/ Language: Русский / Genre:humor_anecdote, humor_prose, sci_transport

Рожденный ползать, освободите взлетную полосу! часть 2.

Неизвестен Автор

 Вторая часть авиационно-юмористического сборника.   От составителя. Юмор в авиации, юмор про авиацию… авиация через прицельную планку юмора… Шутки, анекдоты, рассказы правдивые и «…ну, почти правдивые»,  и БАЙКИ…байки… байки. Авиаторы всегда славились своим чувством юмора, страстью к розыгрышам и умением "травить байки". Данный сборник создан путем перетряхивания большого количества интернет-ресурсов. В том числе и авиационных сайтов и форумов. Наличиствует профессиональная терминология и ненормативная лексика (куда ж без нее в авиации?). Орфография оставлена такой, какая присутствует в оригинале. Авиаторам всех времен и всех народов, «летунам» и наземно-техническому составу, военным и гражданским, тем, кто в небе и тем кто под ним, а так же тем, кто сам не летает и другим не дает (ПВО) …                                     ПОСВЯЩАЕТСЯ!!!   От винта!       Поехали!..

РОЖДЕННЫЙ ПОЛЗАТЬ, ОСВОБОДИТЕ ВЗЛЕТНУЮ ПОЛОСУ!

Часть 2.

Вторая часть авиационно-юмористического сборника.

От составителя.

Юмор в авиации, юмор про авиацию… авиация через прицельную планку юмора… Шутки, анекдоты, рассказы правдивые и «…ну, почти правдивые», и БАЙКИ…байки… байки.

Авиаторы всегда славились своим чувством юмора, страстью к розыгрышам и умением "травить байки".

Данный сборник создан путем перетряхивания большого количества интернет-ресурсов. В том числе и авиационных сайтов и форумов. Наличиствует профессиональная терминология и ненормативная лексика (куда ж без нее в авиации?). Орфография оставлена такой, какая присутствует в оригинале.

Авиаторам всех времен и всех народов, «летунам» и наземно-техническому составу, военным и гражданским, тем, кто в небе и тем кто под ним, а так же тем, кто сам не летает и другим не дает (ПВО) …

ПОСВЯЩАЕТСЯ!!!

От винта!

Поехали!..

Летит из дальних стран Ил-76. Бортрадист где-то прикупил по дороге якорь для своей небольшой яхты, на которой ходил по реке, и вез домой. А что? весит немного, груза почти нет, чего бы и не взять, раз продавался...

По прибытии на базу ребята решили постебаться. Открыли рампу и... выбросили на бетонку якорь, прикрепленный к цепи погрузочной кран-балки.

У приехавших на рейс грузчиков и механиков случилась массовая истерика.

***

Дембельские рассказы или шуточный отчёт о тридцати пяти годах службы в ВВС

Мои самолёты

Название достойно для мемуаров маршала авиации. Но ничего не поделаешь.

"Первым делом, первым делом самолёты... " - поётся в знаменитой песне. Для настоящего лётчика это на самом деле так. Основное - небо и самолёты. И под это основное подстраивается дом, семья, увлечения и т.д. и т.п. Самолёт для лётчика, если не член семьи, то уж точно не железо. Живое существо, умное со своим характером. Равноправный и надёжный товарищ на земле и в небе. Так и идут они по жизни вместе - самолёт и лётчик, и умирают иногда в один день.

В моей лётной биографии их было всего четыре: Л-29, Як-28, Ту-16, Ту-22М. Разные, непохожие друг на друга, но надёжно державшие меня в небе на своих крыльях, великодушно прощавшие ошибки в технике пилотирования. О каждом можно говорить долго и увлечённо, описывать их изящные формы и великолепные лётные характеристики. Но я хочу рассказать по одному эпизоду из нашей совместной жизни с каждым представителем семейства крылатых. По возможности - не очень серьёзно.

На юбилее Рязанского аэроклуба впервые за очень много лет я увидел «живую» «Элочку». Так мы, курсанты – лётчики ласково называли учебный самолёт чехословацкого производства Л-29, с которого для нас началась трудная дорога в небо. «Элочка» была именно живой, а не холодным памятником. Она запустила двигатель, немного погазовала на стоянке и резво порулила к взлётной полосе. С повлажневшими от приступа ностальгии глазами я заворожено смотрел, как маленький самолёт взлетает, набирает высоту, затем раз за разом проходит над ВПП и, наконец, мягко раскрутив колёса, а не по-курсантски с «плюхом», приземляется на бетон. Захотелось подойти и погладить тёплую после полёта обшивку, посидеть в маленькой уютной кабине. Несмотря на то, что после полётов на Л-29 прошло двадцать восемь лет, руки привычно легли на рычаги управления, глаза быстро отыскали нужные приборы и тумблеры. Вспомнились преподаватели и инструкторы Барнаульского училища лётчиков с любовью прочно и на долгие годы, вбивавшие в курсантские головы азы лётной науки.

Мне стыдно, но я не помню свой первый полёт на Л-29. Годы стёрли его в памяти. Поэтому расскажу о том, который запомнился.

Итак, первый полёт и даже первый самостоятельный вылет были уже в недалёком прошлом. Более или менее уверенно я переходил от упражнения к упражнению. В эту смену я должен был лететь в зону на простой пилотаж. Полёты уже подходили к концу, когда сломался наш самолёт. Перед самым моим вылетом. В те славные времена план, в какой бы отрасли его ни брали, в том числе и в лётной подготовке, можно было только выполнять и перевыполнять. Не выполнить – нельзя. Подбежал запыхавшийся лётчик-инструктор:

- Бегом! В первое звено! Есть свободный самолёт. Я договорился.

Я, как преследуемая гепардом антилопа, помчался на другой конец ЦЗТ (центральная заправка топливом), где стоял свободный самолёт братского звена. Короткое техническое пояснение. На самолёте Л-29 лётчик не мог сам регулировать катапультное кресло по росту. Этой относительно трудоёмкой операцией занимались специалисты инженерно-авиационной службы. И, чтобы не двигать кресло постоянно вверх-вниз, экипажи подбирали по росту. Самолёт, к которому я бежал, принадлежал «огнетушителям» - курсантам с ростом 180 сантиметров и более. Для мужчины среднего роста (171 см) - полный «абзац».

- Стой! - голос старшего лётчика первого звена остановил меня за метр до желанного самолёта.

- Ты куда?

- Я... Послали… В зону… Лететь! – пропыхтел я.

- Кто послал?

- Скороваров.

- Где ППК (противоперегрузочный костюм)?

- Э… в казарме.

- Мухой!

Содержательный диалог закончился, и я уже не антилопой, а мухой полетел за ППК. До казармы не добежал, взял на время у друга Вити (член секции «огнетушителей», рост 186 см). И вот в ППК на вырост, с развевающимися тесёмками, я уже не антилопой и не мухой, а лягушкой поскакал на стоянку самолётов. Дополнительную схожесть с земноводным придавал зелёный цвет сваливающегося с меня снаряжения.

Сказать, что я упал - значит, ничего не сказать. Наступив на тесёмку, я навернулся так, что несколько секунд не мог вздохнуть. Частично спасла реакция: успел отвернуть голову и выставить вперёд руки. Лицо осталось целым, а кожа на ладонях не выдержала торможения о бетон и стёрлась, как говорят в авиации, до пятого корда. Несмотря на сотрясение организма и лёгкое обалдение желание лететь не пропало. Быстро оценив обстановку, я отряхнул и поправил свою амуницию, стараясь не заляпать её текущей из ладоней кровью. Осталось решить последний вопрос: куда эти содранные ладони деть? Выход был один. Кое-как вытерев кровь, я надел лётные перчатки, вздохнул и пошёл к самолёту.

- Ну вот, молодец! - у самолёта стояли оба инструктора: мой и первого звена.

- Не спеши, время ещё есть. Прими самолёт и вперёд.

- Понял, - сказал я и двинулся по установленному маршруту. Ушибленные места начали саднить, перчатки стали наполняться влагой, но желание лететь по-прежнему не пропало. Наконец самолёт осмотрен. Лётчик - инструктор, получив мой доклад, одобрительно кивнул и махнул рукой в сторону кабины. Незаметно слизнув красный след на руке, я расписался в журнале подготовки самолёта к полёту. Всё - в кабину. Забравшись в неё, я начал опускаться в кресло и провалился, словно в колодец. Кресло было опущено вниз до упора. Задница раньше головы поняла, что можем не полететь, поэтому, едва коснувшись парашюта, тут же спружинила вверх и высунула голову из кабины. Голова сделала попытку улыбнуться инструктору. Получилось не очень. Хорошо, что тот стоял, отвернувшись от самолёта. Уперевшись спиной и ногами, я зафиксировал тело в верхнем положении. Несколько капель крови из правой перчатки упали на пол. Повезло, что не заметил техник. Не буду описывать подробности одевания парашюта, руления и взлёта. Всё это время хотелось иметь шею как у жирафа. В воздухе стало попроще. Переключившись на пилотирование по приборам, я регулярно накренял самолёт, сверяя карту с пролетаемой местностью, чтобы не заблудиться по дороге в зону и обратно. В общем, полёт прошёл нормально: накренил - посмотрел на землю, слизнул кровь с левой руки; проконтролировал режим полёта, почесал ушибленные места, снова накренил, вытер кровь на запястье правой, опять режим. И так до посадки. И дальше всё закончилось благополучно. Никто о случившемся не узнал, перчатки пришлось выбросить, раны зажили как на собаке - даже следов не осталось. Только с друзьями посмеялись в курилке. Но на долгие годы осталась любовь к этому маленькому самолёту, давшему нам всем путёвку в небо.

Фронтовой бомбардировщик Як-28 - изящный и в то же время мощный самолёт. Строгий, требующий к себе уважительного отношения. Летая на нем, мы начали чувствовать себя настоящими лётчиками. А я убедился на собственном опыте в правильности теории относительности Альберта Эйнштейна. Не пересаживался я со скамейки от любимой девушки на раскалённую сковороду - всё время сидел на парашюте в самолётном кресле, а время в начале вывозной программы полётов и в её конце протекало по-разному.

Взлёт Як-28 походил на старт горизонтально лежащей ракеты. Стремительный разбег, отрыв и рывок в высоту. Каждое движение курсанта множество раз отрабатывалось в кабине с инструктором, но без его помощи в начале ничего не получалось. Привожу для примера краткую стенограмму взлёта:

- Направление…

- Угол… шасси… обороты… закрылки.

- Горизонт! Горизонт!!!

- Пи…дюля.

Последнее слово звучало мягко, по-отечески, и совпадало с переводом мною самолёта в горизонт метров на двести-триста выше заданной высоты полёта. Не покидало ощущение, что между началом разбега и « пи… дюлей» как в песне: есть только миг, и я никогда не смогу за этот миг выполнить множество операций с оборудованием кабины на взлёте. И вдруг через несколько дней время потекло иначе. Был тот же «миг», но его границы словно раздвинулись. Я стал успевать всё: и направление выдержать, и обороты прибрать вовремя, и даже посмотреть на землю, где водители на заправке любовались моим стремительным взлётом. Конечно, теория относительности тут не причём. Это нормальный ход процесса лётного обучения, когда знания и умения превращаются в твёрдые навыки пилотирования самолёта. Умом я это понимал, но в душе тлела искра тщеславия - я победил Время!

Самолёт Ту-16 номер 16 был моим ровесником - обоим по двадцать пять. Но я – молодой командир корабля (в Дальней авиации не самолёты, а корабли), передо мной открыты все дороги, горизонты и перспективы; а он в своей самолётной жизни - уже ветеран, существо почти преклонного возраста. Давным–давно в тревожной, наполненной приключениями молодости, его посадили на ВПП с невыпустившейся передней стойкой шасси. Отремонтировали, и «шестнадцатый» продолжил летать. Но фюзеляж стал кривым в левую сторону. Глазом это было не заметить. Но так говорили старые воины и мы, молодёжь, им верили. Экипаж шесть человек: четверо в передней кабине и двое в задней. В полёте каждый занят своим делом. Но в перерыве между делами всегда есть место шутке.

Маршрутный полёт на большой высоте подходил к концу. Почти все задачи выполнены: на полигоне отработали на «твёрдую» четвёрку, выполнили тактические пуски авиационной управляемой ракеты, виртуально повоевали с ПВО вероятного противника. Оживление в экипаже спало. В наушниках только скупые доклады и голос штурмана, ведущего счисление пути. Надо взбодриться. Тем более что подошло время очередного опроса экипажа.

- Экипаж, доложить о самочувствии!

- Штурман – самочувствие нормальное.

- Радист – самочувствие в норме. И т. д.

- КОУ (командир огневых установок), почему без маски? - строго спрашиваю я.

В ответ недоумённое молчание. Недоумённое - потому, что мы с КОУ сидим в разных кабинах на расстоянии тридцати метров спиной друг к другу. И я при всём желании не могу видеть, что он без кислородной маски на лице.

- КОУ, быстро одень маску!

- Есть, командир. Одел.

Ну, вот и взбодрились. Задняя кабина уже не дремлет, да и до родного аэродрома рукой подать. После посадки подошёл КОУ с вопросом в глазах.

- Игорь, ты забываешь, что самолёт у нас кривой, и я в форточку вижу всё, чем вы занимаетесь в задней кабине. Понял?

- Понял, - ответил КОУ, и губы его начали растягиваться в улыбке.

За спиной послышались смешки экипажа.

Прежде, чем поведать о сверхзвуковом ракетоносце Ту-22М3, расскажу анекдот.

Сбитый во Вьетнаме и попавший к американцам в плен советский лётчик, сумел бежать. После долгих скитаний по джунглям наконец-то добрался до своих. И вот, отмытый, одетый, махнувший стакан спирта он сидит среди боевых товарищей, попыхивая « Казбеком».

- Ну что, как там?

Нервно затянувшись папироской, спасённый лётчик отвечает:

- Учите матчасть, ребята. Ох, и спрашивают!

Вот под таким девизом и проходило наше переучивание на новый самолёт Ту-22М. Учили на занятиях, учили на самоподготовке, после самоподготовки до ужина, после ужина до отхода ко сну.

- Технику надо знать досконально, - говорили нам опытные преподаватели на лекциях.

- Параметры систем, характеристики и размеры оборудования выбраны оптимальные, проверены на стендах и испытаны лётчиками – испытателями, - вторили они на практических занятиях.

Всё по уму. Даже « РИТА» (речевой информатор, извещающий лётчика об отказах авиатехники) специально говорит голосом строгой учительницы, мгновенно заставляя лётчика мобилизоваться.

И вот, техника изучена (как оказалось не досконально), сданы зачёты, начались полёты. Как-то выполняя полёт по маршруту, я почувствовал острую необходимость справить мелкую нужду. Попытка убедить себя отложить это до посадки оказалась не удачной. Ничего страшного. На самолёте у лётчиков и штурманов есть писсуары, расположенные под полом кабины, с приёмниками мелкой нужды, похожими на раструб огнетушителя. Дав команду помощнику пилотировать самолёт, я расстегнул лямки парашюта и постарался придвинуть раструб писсуара к оконечному устройству своего организма. Не хватило пятнадцати сантиметров. Подвинулся, сколько мог – стало не хватать десяти. На вопросительный взгляд помощника я виновато улыбнулся. Перед глазами встал здоровенный розовощёкий испытатель, у которого всё хватало.

- Понаотращивают себе, а потом люди мучайся, - подумал я.

- Командир, до разворота на боевой две минуты, - голос штурмана заставил быстро распихать оконечные устройства по своим местам.

Пилотирование самолёта и работа на боевом пути отвлекли от мысли о нужде до самой посадки. Это была моя первая и последняя попытка использовать бытовое оборудование в полёте. При детальном изучении данного вопроса на земле выяснилось, что испытательский размер вполне соизмерим с моим, а может и меньше. Только надо было отстегнуть ещё два зажима на борту. Вот так. Лозунг «учите матчасть» вечен, а после того, как на боевых самолётах стали устанавливать туалеты, небо перестало быть уделом сильных и мужественных.

Японская поэзия

Читать я полюбил с детства. Ещё ничего не соображал, не знал букв, а уже любил. Самой читаемой книгой бессознательного периода моей жизни была «Приключения бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека. Не особо красочная она привлекла моё внимание и стала на одну ступень с соской. Я гневно отбрасывал от себя разрисованные детские книжки и заставлял маму снова и снова читать о похождениях хитроумного бравого вояки. Чтобы лучше понять содержание я частенько жевал страницы с текстом и мял иллюстрации. Такой горячей любви не выдержит даже камень, и в результате книга была зачитана до дыр. В прямом смысле этого слова. Шли годы, и я научился читать сам, избавив от этой обязанности маму.

Спиртное первый раз я попробовал лет в шесть. На новый год родители ушли в гости к друзьям. И мы с дядей Федей (наша семья снимала комнату у него в доме) под мою гармошку и частушки его портвейном нарезались так, что к возвращению папы и мамы я мог только мычать. А мычал я из погреба, в который дядя Федя меня спрятал, испугавшись ответственности за спаивание малолетних. На следующий день в неопохмелённом состоянии я принял первое в жизни мужское решение – бросил пить. Осознав, что чтение не так пагубно влияет на здоровье как портвейн, я вернулся к своему первому детскому увлечению, отодвинув на задний план гармошку, частушки и дядю Федю. К сожалению, не так далеко, как было бы надо.

В семь лет отец привёл меня в библиотеку воинской части, в которой служил, и записал на свою карточку. Первая сознательно выбранная книга – «Сын полка» Валентина Катаева. За ней пошли другие. Особенно нравились исторические произведения и про войну. Были попытки читать под одеялом с фонариком. Родители эти попытки своевременно и сурово пресекли, чем сберегли меня для Военно-Воздушных Сил, сохранив стопроцентное зрение.

После окончания лётного училища попал я в один из западных гарнизонов Дальней авиации. И… увлёкся востоком. Ума хватило не попроситься туда служить, и увлечение ограничилось прочтением большого количества книг о Японии, Китае и других странах региона. Помимо политики, культуры, природы интересовал и чисто военный аспект. Обстановка была не простой, и кое-кто там на востоке при определённых условиях мог из вероятного противника превратиться в реального. Конечно, и на Западе работы хватало. Но мы же Дальняя. Должны знать, как замочить врага в любом сортире и на любом континенте. А если понадобится - то и вместе с континентом. Вот так понемногу дело дошло до японской поэзии. Почему - не могу сказать. Раньше никогда не читал, изредка попадались четверостишья и то в качестве эпиграфов. Но захотелось почитать - сил нет. Это сейчас без проблем. В книжных магазинах все полки завалены, а если там нет - пожалуйте в интернет. А в восемьдесят втором году прошлого века в районном городе найти японскую поэзию - легче открыть новое месторождение нефти.

Но нашёл. Среди красивых томов библиотеки мировой литературы появился и он – заветный. Двадцать пять рублей – больше, чем два похода в ресторан холостяка–лётчика с компанией себе подобных. Но денег было не жалко. В данный момент их просто не было. До получки оставалось четыре дня – значит через шесть дней, в следующую субботу, я стану счастливым обладателем тома японской поэзии. Вечером после работы сгонял в магазин, поговорил с продавцом. Та успокоила, сказала, что обязательно подержит книгу до субботы. Её добрый взгляд говорил: «Не переживай! Вряд ли найдётся второй придурок, который купит её раньше тебя».

И вот суббота. С полётов пришёл часа в четыре утра, но спать долго не смог. В девять был уже на ногах. Настроение было двойственным: в голове мелькали радостные мысли, а на душе почему - то было неспокойно. Денег по-прежнему было не жалко. Чтобы успокоить душу к остановке решил пойти краем военного городка, выйдя на центральную дорогу к КПП за последним домом. И вот последний дом остался позади. До КПП метров сто.

- Пилот! - знакомый голос за спиной приклеил мои ноги к асфальту.

Ещё не веря в случившееся, я медленно повернул голову. На углу дома весело улыбаясь, стояли мои командир и штурман экипажа.

- Ты куда собрался? – спросил командир, когда я медленно подошёл к ним.

Узнав, что в город, он задал несколько уточняющих вопросов:

- Зачем в город? Почему крадёшься задворками? Почему такой грустный?

Пришлось отвечать (командиру правду и только правду):

- В город за японской поэзией. Крадусь, чтобы вас не встретить. А грустный - потому что встретил.

Выслушав это, командир приложил руку к моему лбу и философски изрёк:

- Пилот то наш заболел, япона мать!

- Будем лечить, - улыбнулся штурман улыбкой смотрителя морга.

Взяв под руки, они повели меня в ближайшую «аптеку». Слабые попытки вырваться ни к чему не привели. В специализированной «аптеке» с вывеской «Вино-водка» оказалось всё необходимое для душевного выздоровления. Не буду описывать сам процесс лечения, проходивший в квартире у командира. Хочу только сказать, что лекарство принимали и «больной», и «медперсонал». Дозы и частота приёма регулировались «главврачом».

Утром я очнулся в общежитии абсолютно душевно «здоровым» и одетым. Глаза открылись с третьей попытки, язык отлип от зубов только после литра холодной воды из крана. Вспомнив, что было вчера, я судорожно обшарил карманы. В ладони оказалась кучка мелочи, и это не была сдача от покупки японской поэзии. На лбу выступил холодный пот.

- Как же так! Ведь я же хотел!

Наскоро приведя себя в порядок и вытащив из тумбочки ещё один четвертной, я помчался в город напрямую через парк. В рекордно короткие сроки добрался до книжного магазина, ещё секунда - и я у заветной полки. Книги нет. Глазами и руками перебрал всё там стоящее. Нет.

- Вчера вечером купили, - узнав меня со спины, сказала продавец и молча добавила:

- Нашёлся-таки второй.

Не поворачивая к ней узкоглазо-опухшее русско-японское лицо, я медленно вышел на свежий воздух. Ноги сами повернули в сторону городского рынка.

- Вот так умирают мечты, - думал я, стоя у ларька и прихлёбывая холодное пиво.

Вновь на саке променял я стремленье к познанью,

Как под мечом самурая утром трещит голова.

И нет никакого мне дела до бабочки,

Севшей на цветущую сакуры ветку.

Юрико Накагава. 19й век.

Перевод Нагаевой Ж.Г.

Водилов

Помимо делений на расы, нации и т.д. и т.п. всё человечество по характеру деятельности в определённые периоды жизни (у кого продолжительные, а у кого-то короткие) делится на такие категории, как ученики и учителя, студенты и преподаватели, обучаемые и наставники, курсанты и инструкторы. Почти одно и то же, только по-разному пишется. В процессе обучения, взросления, исканий происходит перетекание представителей одной категории в другую и наоборот. Закон жизни. Ученики всю жизнь с благодарностью вспоминают любимых учителей. Учителя гордятся своими самыми лучшими и, вздрагивая, думают о тех, кто стал прототипом Вовочки-героя многочисленных анекдотов о школе. Я не знаю, как вспоминают меня: с гордостью или вздрагивая. Если и вспоминают то, наверно, по-разному. Прослужив более тридцати лет в армии, я прочно обосновался в категории учителей, преподавателей, инструкторов. Хотя, если следовать великому завету, то учиться, учиться и ещё не один раз учиться никогда не поздно. Даже если ты и афроамериканец преклонных годов.

В моей жизни было немало прекрасных людей, вбивавших в мозги и тело знания, умения и навыки различными приёмами обучениями, учивших военному делу настоящим образом. Некоторые из них стёрлись в памяти, другие запомнились как яркие личности, третьи - нестандартными поступками, весёлыми эпизодами.

Полковник Черепенин тем, что тонким юмором и талантом педагога превращал лекции по аэродинамике почти что в «пушкинские чтения».

Подполковник Шмонов, преподаватель кафедры боевого применения авиационных средств поражения, тем, что тайно записывал ответы курсантов на магнитофон, и потом всё отделение слушало это блеяние, сопение и мычание. Начальник кафедры защиты от оружия массового поражения подполковник Корниец как-то пожаловался нам, курсантам: «Представляете, товарищи курсанты, принимаю зачёт у одного старшего офицера, спрашиваю, какие он знает газы нервно-паралитического действия?» А он мне отвечает: «Зарин, зоман, портвейн и Корниец». Командир первого звена остался в памяти своей краткой эмоциональной речью перед строем курсантов. Из-за своей краткости она не поддаётся литературной обработке, поэтому приводится дословно с пропуском некоторых букв: «У меня жена! Б…ь! Дочка! Б…ь! А я тут с вами сутками! Б…ь!» Он всего лишь хотел сказать, что пропадая всю неделю на полётах, он из-за нашего раздолбайства должен и в выходные дни торчать в казарме, а ведь у него есть семья. И это слово «б…ь» в тексте играет роль междометия, типа «ах» и «ох». Но на слух всё воспринималось очень двусмысленно.

Начальник кафедры авиационного и радиоэлектронного оборудования самолётов полковник Водилов запомнился всем. Около пятидесяти, подтянутый, делающий на перекладине десятка два подъёмов переворотом, он обладал редкой по импозантности причёской. На почти совершенно лысой голове в месте, где затылок переходит в шею рос пучок волос. Благодаря правильному уходу длина их достигла полуметра, что позволяло делать изумительную уставную военную укладку. Активная (очень активная) жизненная позиция не давала ему спокойно сидеть и гоняла полковника на утреннюю физическую зарядку, на лекции, практические занятия, заседания кафедры и т.д. В каждом перерыве между занятиями она заносила его в туалет, где он моментально ставил в неудобную позу пяток курсантов, объявляя их курящими в неположенном месте (при этом не важно было, куришь ты вообще или нет). Как результат - кафедра обладала самым чистым туалетом в учебно-лётном отделе. За занятиями, которые проводил полковник Водилов, лучше было наблюдать со стороны. В противном случае, находясь в гуще событий, можно было легко схлопотать три-четыре «жирных двойки» (одно из любимых выражений полковника).

Итак, окунёмся же в эту гущу.

- Товарищ полковник! Сто двенадцатое классное отделение на практическое занятие по авиационному оборудованию прибыло. Незаконно отсутствующих нет. Старшина отделения младший сержант Кудряшов.

- Здравствуйте, товарищи курсанты!

- Здравия желаем, товарищ полковник!

После взаимного приветствия следовал традиционный осмотр внешнего вида.

- Товарищ курсант,- взгляд упирался в гимнастёрку сразу погрустневшего воина.

- Курсант Рыбалко.

- Рыбалко, вы самый грязный курсант в отделении.

- Так…- взгляд передвинулся дальше.

- Курсант…

- Товарищ курсант. Вы самый грязный курсант во взводе!

И далее подводились итоги конкурса на звание лучшего грязнули в роте, батальоне, училище. Первое место в Сибирском военном округе занял курсант Трофимов.

- Товарищ сержант, вызовите сюда командира взвода.

Через двадцать минут после начала занятий (всё отделение продолжало стоять) в дверях появился взводный. На его лице не было никаких эмоций. Он привык.

- Товарищ капитан! Посмотрите! Это же самый грязный курсант в училище, а это самый грязный курсант в округе! У меня от стыда покраснело левое яйцо.

Ещё через десять минут разборок все наконец-то рассаживались по своим местам.

- Ну, сколько сегодня пробежали на лыжах?

- Десятку! - закричали те курсанты, для которых зарядка состояла из одной перебежки в состоянии «подняли, а разбудить забыли» в рядом стоящий клуб, чтобы доспать подальше от глаз начальства.

- Молодцы! И я пробежал десять. Бежишь! Прекрасно! Кругом зайчики, белочки!

Это нас всегда поражало. В центральном парке города Барнаула зайчики не попадались ни разу, а чтобы увидеть белочку к забегу нужно было готовиться неделю, попеременно чередуя беленькое и красненькое.

За десять-пятнадцать минут до конца первого часа начиналось основное действо, которому можно присвоить кодовое название «допрос партизана».

- Курсант Гребёнкин.

- Я.

- К доске. Доложите назначение, устройство и принцип действия кислородного прибора.

Чёткий выход к доске, вопрос во всё лицо, лёгкое недоумение во взгляде. Но решимость быстро приходит на смену растерянности, язык начинает жить отдельно от головы и изо рта курсанта льётся несусветная чушь, щедро сдобренная техническими терминами. Отделение сидит, опустив глаза. Реакция преподавателя заставляет Гребёнкина вздрогнуть.

- Хорошо, мой юный друг! (Любимое обращение полковника Водилова). Правильно, продолжайте.

На лице курсанта появляется идиотская улыбка. Он ещё не понимает, как так получилось, но уже начинает верить в то, что говорит. Движения указкой становятся чётче.

- Курсант Гребёнкин ответ закончил.

- Отлично. Мой юный друг. Курсант Позозейко, что мы поставим курсанту Гребёнкину?

- Я думаю, что ему можно поставить четыре.

- Правильно, мой юный друг. Курсант Гребёнкин - четыре, а курсант Позозейко - два.

Немая сцена.

- И запомните, товарищ курсант, что жирная двойка лучше тощей пятёрки.

Далее следует дубль за дублем.

- Курсант…к доске. Доложите…

И через некоторое время:

- Садитесь, мой юный друг. Вам жирная двойка.

Такое чувство, что минутная стрелка прилипла к циферблату. До перерыва успеваем получить ещё несколько двоек. Ура! Звонок!

Проходя мимо стола и заглянув в журнал, курсант Марусов увидел в своей графе ошибочно поставленную двойку. Весь перерыв он жаловался на судьбу, ругал преподавателя, а с началом занятия поднял руку. Выслушав жалобу, Водилов привычно произнёс:

- К доске, мой юный друг.

И через минуту:

- Ну вот, а вы говорите, что я ошибся.

Последней жертвой стал курсант Пешков. Услышав свою фамилию, он растерянно произнёс:

- Товарищ полковник, вы сегодня уже мне поставили двойку.

- Ничего, мой юный друг! Впереди ещё много пустых клеточек.

Непродолжительные мучения, и очередная «жирная» двойка уменьшила количество этих клеточек на одну. Рекордсменом по количеству отрицательных оценок стал мой друг Витя - восемь подряд.

«Напившись» курсантской крови, полковник Водилов начинал ясно и чётко излагать новый материал.

Сейчас, вспоминая эту беззаботную курсантскую жизнь, я понимаю, что полковник по - своему готовил нас к тяжёлому труду военного лётчика. Постоянно держа «под напряжением», заставляя учиться и за страх и за совесть, он прививал нам такие важные качества как выдержка, хладнокровие, умение быстро соображать в любой ситуации, чётко излагать свои мысли.

За всё это спасибо ему, его активной жизненной позиции, а также всем остальным преподавателям и инструкторам.

Бетельгейзе

(звезда, альфа в созвездии Ориона)

- Эх, звездей то сколько!

- Не звездей, дурак, а звездов.

- Так и словов то таких, товарищ командир, нет.

Диалог на аэродроме. Шутка

Тиха украинская ночь. Но если, как советуют, станешь перепрятывать сало, то можешь его потом не найти. Потому что украинская ночь не только тиха, но и темна. Хоть глаз выколи! А ещё она бывает очень звёздной. Звёзд так много, они такие яркие и большие, что протяни руку и, кажется, дотянешься до ближайшей. Когда в такую ночь пролетаешь над тихим Азовским морем, то словно движешься в звёздной сфере. Звёзды и сверху и, отражённые в море, снизу. Недолго и пространственную ориентировку потерять.

С шумом вывалившись из хаты в такую ночь, мы замерли, очарованные тишиной, плотно окутавшей деревню, и нависшими над самыми крышами огромными звёздами. Красотища! Мы – это экипаж самолёта Ту–16: шесть мужиков, разогретых горилкой и в настоящий момент весьма довольных жизнью. А начинался этот день за несколько сотен километров отсюда и не так хорошо, как заканчивался.

- Лейтенанта убивают! – мысль промелькнула после того, как самолёт в третий раз вывалился из низких облаков в стороне от взлетно-посадочной полосы и, натужно взревев двигателями, опять скрылся в их серых внутренностях.

Лейтенант – это я. Четыре месяца назад прибывший в часть после окончания Барнаульского училища лётчиков. Всё было в новинку: Дальняя авиация, большие самолёты, штурвал вместо ручки управления. После переучивания только–только начал летать в своём экипаже. И вот попал как кур в ощип.

Четыре дня назад эскадрилья самолётов–заправщиков по плану итоговой проверки мастерски вышла из–под удара и затихла на оперативных аэродромах вдали от проверяющих. Лёжа на кроватях в профилактории, мы изо всех сил переживали за наших братьев по оружию, оставшихся дома. Крепкий сон и хорошее питание, что ещё надо лётчику? Правильно – обнять небо крепкими руками. Вот и обняли, взлетев на воздушную разведку погоды при метеоминимуме.

- Хорошо прижало! – нарушил тишину в экипаже командир. Все молча согласились. Мы летели по кругу на высоте девятьсот метров и думали, что делать дальше? А на земле это уже знали. Четвёртой попытки сесть нам не дали.

- 506, вам набор 9100, следуйте на Ястреб.

- Я 506, понял 9100, на Ястреб.

Всё стало ясно и понятно. Командир перевёл самолёт в набор и довернул на выданный штурманом курс. Я связался с РЦ и получил добро на набор высоты и отход от аэродрома. Опять тишина в экипаже. Первым не выдержал КОУ.

- Пилот, а нам топлива хватит?

Вопрос адресован мне, так как на моей приборной доске расположены все топливомеры. Вопрос хороший, потому что топлива у нас с гулькин нос. Я уже прикинул остаток и расход. Прикид получился в нашу пользу. Поэтому отвечаю:

- Хватит, но точно скажу, когда наберём высоту.

Ну, вот и 9100. Быстро ещё раз посчитал топливо и, не дожидаясь вопросов, доложил:

- Командир, на посадке будет меньше двух тонн (для Ту–16 – аварийный остаток).

- Командир, надо сходу садиться, - тут же выдал рекомендацию штурман.

- Сходу так сходу, - командир спокоен как съевший антилопу лев. Он был старый, опытный и уже знал, что с ним будет на земле.

Больше ничего интересного не случилось: приземлились нормально, покачиваясь с носа на хвост (признак минимального остатка топлива в баках), срулили с полосы, написали кучу объяснительных на тему: «Почему я сел на запасном аэродроме», получили дюлей (особенно командир), запили их портвейном и, в конце концов, поселились в бараке на аэродроме, именуемом профилакторием. С плаката у входа нам ехидно улыбнулась смерть с косой, когда то давно изображавшая мировой империализм. А сейчас – просто смерть, так как надписи вокруг, исполненные тушью, стёрлись. Командир, уже отстранённый от полётов, показал ей фигу.

Осталось немного времени для отдыха, которое было использовано по назначению. Немного потому, что у штаба полка командир встретил своего бывшего лётчика и, после шумных приветствий и объятий, мы все были приглашены в гости.

Около пяти часов вечера мы двинулись по направлению к деревеньке, расположенной недалеко от аэродрома, в которой пригласивший нас лётчик снимал летнюю кухню. Семья была в отъезде, но на столе было всё. Помогли добрые хозяева. В центре всевозможных закусок стояла трёхлитровая банка украинской горилки. Увидев этот натюрморт, все сразу оживились и, после занятия своих мест, принялись за дело. Уровень жидкости в банке уменьшался, настроение повышалось. Воспоминания, оживлённые разговоры, шутки и смех. Потом мы немного «полетали». После «посадки» можно было и о женщинах поговорить, но не хватило горилки. В общем, все элементы обязательной программы были выполнены, и можно с чистой совестью идти домой, то есть в профилакторий.

И вот, возвращаясь к началу рассказа, мы стоим на улице, любуемся звёздами и слушаем хозяина, объясняющего нам дорогу на аэродром. Простившись, двинулись по тихой деревенской улочке, выведшей нас к тёмной околице. Возник извечный «сусанинский» вопрос: «Куда ж идти?»

Первым начал действовать штурман. Он задрал голову в небо, уставившись мутным взглядом в звёздный океан. Потом, видимо, наведя резкость, увидел то, что ему было надо. Довернув тело на пару румбов вправо, ткнул пальцем в клубок звёзд:

- Вон там Бетельгейзе, смотрите! Надо на неё идти.

Прапорщик Коля, КОУ, хихикнул.

- Что ты ржёшь?! Когда мы сюда шли, она мне в затылок светила!

Я посмотрел на затылок штурмана. Показалось, что от него исходит мягкое голубое сияние. Этот тонкий навигационный инструмент, защищённый крепкой черепной коробкой, такой же чувствительный, как задница лётчика.

Он смог почувствовать излучение далёкой звезды, не смотря на яркий солнечный свет. Ведь в гости мы шли белым днём. Не успев высказать вслух своё удивление и сомнения, я услышал голос командира:

- Пилот, пусть они летят на свою Бетельгейзе, а мы пойдём по этой тропинке.

И он уверенно двинулся в темноту. Я, как Пятачок за Винни-Пухом, засеменил следом. Оба прапорщика последовали за нами. Штурманам надо было держать марку, поэтому они пошли расходящимся курсом, ловя своими «приёмниками» слабые лучи первой звезды созвездия Ориона.

Вскоре тишина, в которой мы размеренно двигались, была нарушена криками с той стороны, куда ушли наши «астронавты».

- Стой! Стой, стрелять буду!

- Не стреляйте! Мы свои!

Вдалеке заработал прожектор, забегали люди. Все признаки того, что караул подняли по команде «В ружьё!»

- Надо спасать штурманов, - сказал командир, и мы двинулись на свет и крики.

Поспели вовремя. Штурман стоял в окружении тревожной группы, а второй лежал в метрах двадцати перед колючей проволокой, только морская фуражка белела из-за кочки (хорошо, что живой). После объяснения с начальником караула, договорились, что инцидент не получит огласки, и освободили из плена нарушителей спокойствия. Нам ещё раз рассказали, как добраться до профилактория. Мы пошли по указанной тропке, весело подшучивая над спасёнными «астронавтами».

Идя за штурманом, я взглянул на его затылок. Голубого сияния уже не было. Подняв голову, попытался найти Бетельгейзе и не смог. Наверно, почувствовав свою, пусть и не существующую, вину, она прикрылась светом более яркой звезды.

- Командир всегда прав, - мысленно подтвердил я первую статью не - писаного устава. И идти надо всегда за ним! Чтобы тебе в затылок не светило.

Кузнечик

В этот тёплый летний день я впервые близко познакомился с грозой. Познакомился не в качестве стороннего наблюдателя, стоящего на земле, а в виде маленькой песчинки, несущейся по пятому океану и попавшей в её тёмное и одновременно сияющее чрево. Как говорит Петросян: «Незабываемые ощущения!»

Пара воздушных танкеров, отдавших в зоне заправки почти всё топливо летящим на задание дальним самолётам – разведчикам, безрадостно приближалась к аэродрому посадки, расположенному в предгорьях Кавказа. Керосина не было, погоды - тоже. Над аэродромом стояла огромная чёрная туча, в которую руководитель полётов, скупо выдавая условия на посадке, и предлагал нам воткнуться. Предлагал не из вредности, а понимая, что деваться нам не куда. С таким остатком на запасной не уйти, да и нет их поблизости – кругом гроза. Поэтому и про тучу не говорил – знал, что всё мы видим и понимаем. Мы всё видели и понимали. Счётчик дальности неумолимо отсчитывал километры, показывая оставшееся расстояние до аэродрома посадки и, соответственно, до входа в грозу. Первым чернота поглотила впереди летящий самолёт. В эфире ни слова. Тревожное ожидание стало седьмым членом нашего экипажа. Но тут среди треска в эфире раздался голос замкомэски, нашего ведущего, дающего отсчёт высоты на снижении.

- Фу, жить можно, - только успел подумать я, и стало темно. Хорошо, что заранее включили освещение кабины. Самолёт бросило вверх, потом вниз, накренило и в следующий миг сделало всё это сразу одновременно. Или мне так показалось. При общем тёмном фоне внутренности грозовой тучи периодически озарялись. Разряды молний (хорошо, что не слишком близко), блестящие змейки, мелькающие по стёклам кабины, голубые шары, срывающиеся с носа танкера и катящиеся по фюзеляжу. Вся эта иллюминация делала нашу безрадостную в данный момент жизнь ещё более безрадостной. От сильной тряски самолёт скрипел, и, казалось, готов был рассыпаться на куски. Командир и я, оба вцепились в штурвал, пытаясь хоть как-то управлять этим почти что «броу - новским» движением. И это нам удавалось. Мы снижались, а не падали. Казалось, эта свистопляска не кончится никогда и будет продолжаться вечность. Но нет. С креном градусов тридцать и вертикальной скоростью метров двадцать в секунду мы наконец-то выпали из облака. И тут же попали в сильнейший ливень. Но это уже не гроза - просто ливень, плотный боковой ветер и болтанка, вырывающая штурвал из рук. И видимость – километр. Но мы к таким условиям готовы, не зря тренировались в полётах при минимуме погоды. Зашли на посадку по схеме и удачно сели. Спасибо командиру. Он скромно попросил заменить спасибо бутылкой водки. Заменим, когда вернёмся на базу.

А дальше всё как всегда: отчёт, разбор полёта, ужин и – в профилакторий на отдых. Завтра утром снова лететь. Но сон не шёл. Переживали за первую пару (два экипажа во главе с командиром эскадрилии), улетевшую в такую грозу выполнять встречную дозаправку разведчиков. Те уже несколько часов находились в воздухе. Только дозаправка от танкеров позволила бы экипажам

Ту-22р долететь от Каспия до своего аэродрома, на котором с нетерпением ждали результатов разведки. А у наших путь один – опять ткнуться в грозу и, если повезёт, сесть туда, откуда взлетели.

Повезло, всё закончилось благополучно: в небе встретились в заданное время, топлива отдали, сколько требовалось по заданию, да и ураган к посадке поутих. Так что оба экипажа радостно были встречены нами в профилактории. Недолгий обмен впечатлениями и спать.

Утром все проснулись словно в другом мире. Ничто не напоминало о вчерашней грозе, ливне и шквальном ветре. Кругом было спокойствие. Мы стояли на стоянке, смотрели в бездонное голубое небо, на белые вершины гор, окаймляющие линию горизонта. Вчера был шанс врезаться в их крутые склоны. Атмосфера замерла - ни малейшего дуновения. Даже самолёты, уже подготовленные к вылету, не выпадали из картины всеобщего умиротворения. Застыли и мы, любуясь этим антиподом вчерашнего дня.

Единственными существами, нарушающими гармонию, были огромные зелёные кузнечики, похожие на саранчу. Размером с половину ладони они появились внезапно и сразу в большом количестве. Это вывело нас из оцепенения.

- Не кузнечики, а собаки! Сейчас самолёты сожрут!

- Не сожрут, - сказал стрелок - радист Коля и ловким движением поймал зелёного прыгуна.

Дальше разговор пошёл ни о чём.

Выпавший из диалога Николай продолжал держать кузнечика в руке, периодически поднося его к носу. Нюхал, что ли?

- Коля, что нюхаешь? Если нравиться – съешь! – сказал я.

Ещё раз поднеся саранчу к носу, радист спросил:

- Трояк дашь?

- Без проблем, - ответил я, доставая из кармана зелёную бумажку.

В голове прапорщика заработал компьютер. В одной руке он держал зелёного дрыгающегося кузнечика, в другой – такого же цвета бумажку. Глаза прыгали с одного предмета на другой. Наконец дебет с кредитом сошёлся, и купюра из руки перекочевала в карман комбинезона. - За три рубля не съем – сильно разжую. Народ, слышавший наш диалог, начал подтягиваться поближе в предвкушении зрелища.

- Чёрт с тобой – жуй! Кузнечик недоумевал. Люди в лётных комбинезонах не были похожи на австралийских аборигенов, но то, что его съедят, он был уверен на сто процентов. Попытка вырваться из цепких рук прапорщика не увенчалась успехом. В следующее мгновение Колин хлебоприёмник энергично разжевал зелёное тельце. Не попавшие в рот задние лапки ещё некоторое время бились в конвульсиях.

- Журавский, зараза! – прорычал командир отряда и бросился к краю стоянки. Через несколько секунд мы увидели, что он ел в столовой. Народ корчился от смеха.

- А что я? Вы же сами просили, - произнёс Коля, выплёвывая разжёванного кузнечика.

- Я в школе и лягушку варёную ел.

- Поездом домой поедешь, - просипел освободившийся от завтрака командир отряда.

От дальнейших насмешек и разборок Колю спасла команда «по самолётам». Вскоре мы, нарушив общее спокойствие рёвом турбин, взлетели и благополучно вернулись домой. И ещё долго вспоминали Коле его кузнечика.

Здравствуйте, доктор!

Заспорили как-то танкист, ракетчик и лётчик: у кого лучше врачи?

Танкист говорит: «Наши врачи самые лучшие. Недавно одного офицера танк переехал вдоль и поперёк. Два часа его оперировали – сейчас танковой ротой командует». Ракетчик: «Всё это ерунда! У нас военный в ракетную шахту упал. Два часа доставали, четыре – оперировали. Сейчас – командир стартовой батареи». Посмотрел на них лётчик, затянулся сигареткой и сказал: «Мужики, месяца два назад один пилот на сверхзвуке в гору врезался. Двое суток искали – нашли язык и задницу, теперь в первой эскадрилии замполитом».

Я согласен с народным устным творчеством и заявляю, что авиационный доктор самый лучший. Поэтому и хочу рассказать об этом специалисте широкого профиля, сгустке доброты и медицинского юмора, случайно оказавшемся в военной форме. Жизни авиационного врача и лётчика настолько тесно переплетены, что оба могли бы рассказывать друг о друге часами: хорошее и плохое, смешное и не очень. Пока доктор занят - измеряет мне давление перед полётом, я вспомню несколько эпизодов из нашей совместной авиационной жизни.

Эпизод первый

Гарнизон Зябровка. Предполётный медицинский осмотр. В приёмной экипаж самолёта Ту-16: два лётчика, два штурмана, стрелок-радист (ВСР) и командир огневых установок (КОУ). Первыми доктору показались ВСР и КОУ – два здоровенных прапорщика. Беглый осмотр: руки–ноги на месте, по лицу видно, что не пили уже часов десять.

- Всё, здоровы, проходите.

Затем в кресле уверенно расположился командир. Через пару минут, подтвердив записанное в справке давление, он был допущен в небо.

Следующий – штурман, за ним я – второй пилот. И вот настала очередь второго штурмана, Володи. Нужно сказать, что Володя был сказочно худ. Всю свою короткую жизнь он зря переводил продукты. Витамины, белки, жиры и углеводы реактивного пайка не задерживались в его организме. Поэтому уже в 1982 году он был похож на современную модель, только носил на себе не платье от Вячеслава Зайцева, а лётный комбинезон.

И вот, Володя, на ходу заворачивая рукав, приближается к столу, за которым доктор записывает в журнал результаты тестирования моего организма.

- Идите, вы здоровы.

Эти слова доктора остановили Володину задницу на середине траектории движения к стулу. Получив установку, он начинает двигаться в обратную сторону. Раскатывает рукав комбинезона, пытается надеть куртку и тут его клинит. На лице появляется немой вопрос.

- Доктор, почему вы решили, что я здоров?

Оторвавшись от журнала предполётного осмотра и подняв на Володю добрейшие глаза, доктор на полном серьёзе произнёс:

-Такие как вы не болеют. Они сразу умирают.

Эпизод второй

Киев. Окружной военный госпиталь. Утреннее совещание у начальника.

- Товарищ полковник! Сколько это может продолжаться?! Эти лётчики каждый вечер пьют, а пустые бутылки кидают под наши окна.

Лицо начальника отделения интенсивной терапии и реанимации пылало гневом. Ему ненавистны были здоровые с красными мордами лётчики, так разительно отличавшиеся от его больных.

- Что скажете, Александр Иванович?

Взгляд полковника упёрся в начальника отделения врачебно-лётной экспертизы.

-Товарищ полковник! Зато у нас нулевая смертность,- после секундного замешательства последовал бодрый ответ.

Эпизод третий

Рязань. Готовимся к параду над Поклонной горой. У кровати в профилактории стоят двое: командир - полон гнева и плещет эмоциями, доктор – дипломатично воздерживается от оценки сложившейся ситуации. На кровати мирно посапывая (или похрюкивая) лежат сто килограммов тела, принадлежавшего командиру эскадрильи. Вчера, встретив однокашников по училищу, он неосторожно приоткрыл дверь в антимир. И вот лежит перед командиром полка, заполненный алкоголем по самые пробки.

- Доктор, через три часа постановка задачи на полёты. Через два часа он должен стоять на ногах.

Командир умчался как вихрь, а доктор остался стоять над телом, проигрывая в уме варианты выполнения поставленной задачи. Через несколько минут он покинул профилакторий, загадочно улыбаясь.

Задёрганный московскими начальниками командир полка вспомнил о комэске и забежал в профилакторий посмотреть, как выполняется его приказание. Открыв дверь, он остолбенел. На кровати напротив друг друга сидели комэск и доктор, и о чём- то душевно беседовали. Полные бутылки с пивом стояли на тумбочке, пустые - под кроватью.

- Доктор, какого чёрта! Я же сказал, чтобы стоял!

Командир судорожно хватал рукой то место, где в начале прошлого века у офицеров висела шашка. Доктор, у которого пиво легло в желудок тоже не на манную кашу, с трудом сфокусировал взгляд на дверном проёме:

- Товарищ командир! Посмотрите! Прошёл час, а он уже сидит.

Эпизод четвёртый

Госпиталь. Лётчик проходит врачебно–лётную комиссию (ВЛК). Постучав и не получив ответа, он осторожно приоткрыл дверь в кабинет окулиста. Из кабинета слышалось невнятное бормотание:

- Что он понимает... С кем попало пью… Начальник, понимаешь!

И в этот момент взгляд доктора, уже принявшего внутрь грамм сто пятьдесят, остановился на вошедшем:

- Ты кто?

- Я на ВЛК.

- Проходи, садись, давай книжку.

Лётчик протянул медицинскую книжку.

- Так, Алексей Владимирович. Командир эскадрильи, подполковник. Хорошо.

Доктор немного подумал, затем открыл стол и выставил на него початую бутылку водки, два стакана и баночку с витаминами.

- Давай, - сказал он лётчику, наполнив стаканы на треть.

- Доктор, я не могу. Мне к стоматологу, потом на ЭКГ.

Врач небрежным движением закрыл медицинскую книжку.

- Осматривать не буду!

Понимая, что день загублен, лётчик опрокинул содержимое стакана внутрь организма. Когда за осмотренным лётчиком закрылась дверь, доктор взглянул сквозь стену в сторону кабинета начальника и, как человек, чувствующий за собой правоту, произнёс:

- Хм… С кем попало пью. Я с подполковником пью!

Эпизод пятый

Опять госпиталь. Опять лётчик приехал на ВЛК. Предыдущий визит в этот храм здоровья состоялся целых три года назад. Чувствуя за своим организмом небольшие огрехи, а так же в знак уважения, лётчик перед отъездом купил, как и в прошлый раз, бутылку фирменной Новгородской водки. И вот, войдя в кабинет хирурга, после взаимных приветствий поставил её на стол. Убелённый сединами доктор оторвался от изучения лежащих перед ним бумаг и уставился на красивую бутылочную этикетку. В голове его заработал компьютер.

- Левая голень, варикоз, - через тридцать секунд с уверенностью произнёс он.

Всё, предполётный осмотр закончен. Давление - сто двадцать пять на семьдесят, температура – тридцать шесть и шесть. Я на полёты. А доктор – продолжать заботиться о нашем здоровье. И так до дембеля.

Как я писал в газету

Как-то, разбирая после очередного переезда к новому месту службы свои старые бумаги, я обнаружил среди них копию открытого письма Председателю Верховного Совета Эстонской республики Арнольду Рюйтелю и Премьер–министру Эдгару Сависаару за подписью председателей советов офицерских собраний частей, расположенных в прекрасном городе Тарту. Среди фамилий подписавшихся оказалась и моя, как временно исполняющего в то время обязанности председателя. Это письмо, а особенно моя подпись под серьёзным документом, напомнила историю, произошедшую в последние годы нашего пребывания в Эстонии.

Директором военторга у нас был бывший командир авиационно–технической базы, а ныне военный пенсионер. С его назначением получилось, как в русской поговорке: пустили козла в огород. В период всеобщего дефицита, распределения товаров по талонам, военторг, как и любое другое предприятие торговли, являлся «золотым дном». Для своих и людей уважаемых там было всё, или почти всё. А простой гражданин (современный термин, потому, что есть непростые и очень непростые) мог прийти со своим талоном на дефицит и с ним же уйти, так как выделенный ему телевизор (холодильник, ковёр и т. д.) куда-то таинственно исчез. Концов не найти, а с директора, как с гуся вода.

Я в военторг ходил редко, в основном за предметами военного ассортимента. Передвигаясь по должностям из одной эскадрильи в другую, постоянно оказывался в конце очереди. О махинациях знал понаслышке, в основном, из разговоров в курилке и женских пересудов.

Бучу подняли наши соседи и братья по оружию – транспортники. Каплей, переполнившей чашу терпения, стало бесследное исчезновение мебельного гарнитура, выделенного вдове погибшего офицера.

Офицерское собрание в гарнизонном доме офицеров было бурным. Зал забит до отказа, эмоции выплёскивались через край, обвинения в нарушениях и махинациях лились как керосин из трубопровода аварийного слива топлива. Председательствующий из последних сил пытался притушить накал страстей, бушевавших в зале. Виновнику торжества всё происходящее было глубоко безразлично, как той лошадке, идущей вдоль борозды. По его внешнему виду, кратким объяснениям всем стало понятно, с какого высока он плюёт на уважаемое собрание. Эмоции притухли, зал задумался, а затем единогласно принял решение. Офицерское собрание постановило написать письма в три адреса: в управление военторга, в газету Прибалтийского военного округа, и в газету «Красная Звезда».

Вспоминая сейчас эту историю, я никак не могу понять, почему писать письмо поручили нашему полку? Мы не были зачинщиками, в ходе дебатов вели себя не слишком буйно. И вдруг - получите! Но делать не чего. На следующий день проект был отработан и представлен командиру полка, он же – председатель офицерского собрания части.

- Хорошо, очень хорошо. Всё правильно! Только уберите вот это.

И он пальцем показал на строку внизу письма, где были напечатаны его должность, звание, фамилия, и где должна была появиться его подпись.

- Хватит и одной, - подвёл итог командир.

Мне принесли письмо. Я пробежал глазами текст: нарушил, занимался махинациями, требуем разобраться. И в конце – секретарь офицерского собрания майор…

- Ну и что?

- Командир сказал подписать.

- Кроме меня не кому? Я что самый озабоченный делами военторга?

- Тебе тяжело? Подписывай, а то уже отправлять надо.

- Ну, чёрт с вами, - сказал я, подписывая документ.

Через пару дней я забыл и о собрании, и о письме. Служба, полёты, семья - всё вошло в привычную колею.

Прошло уже больше месяца. Я сидел в классе и готовился вместе с экипажем к полётам.

- Товарищ майор, вас какие–то гражданские спрашивают, - сказал вошедший дежурный по учебному корпусу.

В вестибюле трое представительных хорошо одетых джентльменов со скучающим видом рассматривали доску объявлений. При виде меня на их лицах появились дежурные улыбки. После взаимных представлений выяснилось, что джентльмены являются представителями управления окружного военторга, и приехали они именно ко мне, а не к кому- нибудь другому. Цель - проинформировать меня, а в моём лице и весь офицерский состав гарнизона о мерах, принятых к директору нашего военторга. Меры поразили своей суровостью – ему объявили выговор. Я сказал, что так нельзя, что людей надо жалеть, и можно было просто пожурить или, в крайнем случае, ограничиться постановкой на вид. На меня посмотрели как на умалишённого и сказали, что не надо ёрничать, так как директор и без этого очень сильно переживает. Наверно, так же сильно, как обманутые покупатели, подумал я, но ничего не сказал. Выговор, так выговор. Лишняя блоха собаке не помешает. Этого я тоже не произнёс.

Встреча была закончена, говорить больше было не о чём. Мы вежливо раскланялись и расстались, не очень довольные друг другом.

Я доложил командованию о разговоре и опять занялся своими служебными делами.

Недели через две, когда из памяти уже выветрились образы представительных джентльменов, меня вызвал замполит полка. В его кабинете на столе лежала окружная газета, на первой странице которой была напечатана разгромная статья о делах нашего военторга.

- Бери, читай. Хорошо пишешь, - улыбнулся замполит.

Я пробежал глазами текст, в котором ни слова не было сказано об офицерском собрании, его решении отправить письма в различные инстанции. И это было не письмо, а статья, в которой автор с моей фамилией смело критиковал, клеймил позором, рассказывал о махинациях, требовал призвать виновных к ответу.

- Это, что я написал?

- Фамилия твоя – значит ты,- глядя в моё изумлённое лицо, ещё раз улыбнулся замполит.

- Командир читал?- спросил я.

- Похвалил и велел подарить тебе эту газету, как начинающему журналисту. Учись, оттачивай перо.

- Спасибо, пойду оттачивать,- я попрощался и вышел из кабинета.

Пару дней друзья в шутку пытались раскрутить меня на выпивку, в счёт полученного за статью гонорара, советовали не бросать начатую карьеру журналиста, а затем всё само собой утихло. Но как нас учили на лекциях по философии – развитие идёт по спирали. Вот и данная ситуация развивалась в полном соответствии с философским законом, то есть повторилась на более высоком уровне.

Когда уже все напрочь забыли и о собрании, и о проделках директора военторга, в газете «Красная Звезда» появилась небольшая заметка, в которой неугомонный правдоруб, или правдопис (если так можно выразиться) с моей фамилией опять смело критиковал, клеймил позором и т. д. и т. п.

- Молодец, поработал над собой и вышел на новый уровень, - расплылся в улыбке замполит, протягивая мне через стол газету. Мы опять встретились у него в кабинете.

- Вам бы всё шутить, а мне не до веселья. Это когда-нибудь кончится?

- Если ты больше ни куда не писал, то считай, что уже всё,- опять удачно пошутил замполит.

И всё действительно закончилось. Жирной точкой в этой истории стала реакция командира дивизии на мою литературную деятельность. Если командир полка, прочитав заметку в «Красной Звезде», дипломатично промолчал (наверно представил под ней свою подпись), то комдив, строго глядя на стоящее перед ним полковое начальство, спросил:

- Он уймётся когда-нибудь?

Генерал, у которого и так забот хватало, не стал вспоминать, как и почему я стал автором этих статей. Но ни каких мер против меня не было принято. Может, конечно, он что-то ещё сказал в мой адрес. Например, куда мне засунуть своё отточенное журналистское перо. В тот день это место у меня почему-то чесалось. Или, что я должен съесть газету не запивая вместо обеда в лётной столовой. Его предложения и комментарии остались для меня тайной. Но с журналистикой я завязал. Опасная профессия. Лучше быть лётчиком!

Король

Король умирал. Умирал не от раны, полученной в сражении, не от яда, подсыпанного в бокал с бургундским, и даже не от старости. Умирал от обыкновенной желтухи. Болезнь догрызала его не на королевском ложе, а на тесной солдатской койке в модуле, оборудованном под лазарет. Потому что это был не король, а всего лишь пан. И не ясновельможный польский шляхтич, а советский ПАН - передовой авиационный наводчик, гроза и головная боль «духов», посылающий на них смертоносный огонь наших штурмовиков и вертолётов. Король был заслуженным ПАНом, о чём свидетельствовал орден КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ, лежащий в тумбочке и цепляемый к выцветшей афганке в торжественных случаях. Звали его Саня, а прозвище "король" прицепилось к нему с детства из-за фамилии Королёв. Прицепилось так крепко, что он и сам себя иногда величал этим титулом. Как-то в свободное от бегания по горам время (а события происходили во время войны в Афганистане) Александр засиделся с братьями по оружию за рюмкой чая. Дружеская беседа затянулась надолго и ПАН, будучи совсем не богатырского телосложения, немного не рассчитал свои силы. Собрав всю волю в кулак, чтобы не ударить в грязь лицом перед вертолётчиками, он на подкашивающихся ногах добрёл до своего модуля, в котором жил вдвоём с товарищем. И ... ударил лицом в пол! Разбудил Саню дикий сушняк во рту и ворчание соседа, в очередной раз переступающего через распростёртое тело. После очередной претензии в свой адрес Саня с трудом оторвал от пола чугунную голову и, отлепив прилипший к нёбу язык, медленно, но довольно членораздельно с соответствующим позе достоинством произнёс: «Король где хочет, там и лежит!" Вот что значит благородное происхождение!

Итак, король умирал. Его мутный взор тупо уставился в стекло, отделяющее импровизированную палату от рабочего места дежурной медицинской сестры. Тело горело, во рту почему-то стоял привкус грибного супа, так любимого в детстве. Сознание то уходило, то возвращалось. В краткие минуты просветления Король осознавал, что за стеклом творится бардак. Постоянно улыбающийся круглолицый прапор настойчиво приставал к медсестре. Первые этапы ухаживания были уже пройдены, оба находились в лёгком подпитии, кое-что из одежды расстёгнуто. Поцелуи затягивались, ловкие руки прапора опускались всё ниже, градус любви повышался.

И вот, в очередной раз, выпав из темноты, Король стал свидетелем финального акта пьесы. На него не обращали внимания, не стеснялись, посчитав за мебель, а может уже за труп. Стало жалко себя. Так жалко, что выбило из глаз слезу.

- Я тут подыхаю, а они, сволочи, что творят!

С усилием закинув руки за голову, прикусив от напряжения губу, Саня вырвал из-под головы тяжёлую ватную солдатскую подушку и с протяжным стоном метнул её в окно. Звон разбитого стекла, мат прапора - это были последние звуки, которые услышал Король. Свет померк, и наступила тишина.

- Королёв! На процедуры! - громкий голос медсестры (не той, которая была в прошлой жизни, а другой - молоденькой и курносой) поднял Короля с постели. Уже больше недели как он вернулся из царства тьмы и сейчас меньше всего походил на Величество и даже слабо смахивал на «ясновельможного». Сильно похудевший, свалявшийся он медленно, но уверенно возвращался к жизни.

- Саша, я тебе служебный открою, - сказала курносая, ставя оживающему герою солидных размеров клизму.

- Спасибо, радость моя.

Служебный туалет являлся пристройкой к санитарному модулю, запирался на замок и использовался только медперсоналом. Для остальных смертных метрах в шестидесяти от модуля был построен деревянный туалет типа «сортир».

Натянув штаны, Саня зашёл в палату, взял потрёпанную книжку и через минуту встал на пост у дверей служебного туалета. Подкатило почти сразу. Уверенно дёрнув ручку, Александр с ужасом обнаружил, что дверь заперта изнутри.

- Эй, открывай, - неуверенно произнёс он. Тишина.

- Открывай, падла! - прорычал Саня и пнул дверь ногой. Опять тишина.

Поняв, что может случиться непоправимое, он метнулся к выходу, уронив книгу. Впереди его ждал позор, шутки боевых товарищей или мировой рекорд в беге на шестьдесят метров.

Не случилось ни того ни другого. Не добежав до желанного домика метров пятьдесят пять, Король судорожно остановился, мгновение подумал, сшагнул с протоптанной к «сортиру» дорожки, снял штаны и сел. Ещё через мгновение на его лице появилась блаженная улыбка. Так и сидел он, щурясь на солнышко и как-то по-детски улыбаясь проходившим мимо него военным. В ответ они также приветливо улыбались Сане.

Жизнь налаживалась!

Навстречу солнцу

В одном из рассказов я в меру своих скромных литературных способностей описывал летнюю украинскую ночь. Сейчас хочу несколько слов сказать об её полной противоположности - летней ночи на «диком» северо-западе. В июле она там такая короткая, что её просто не замечаешь. А, если ты на полётах, то ночи просто нет. Во-первых, нет для того, чтобы поспать - какой сон, если надо работать. А во-вторых, на земле вроде бы уже и стемнело, а поднялся в небо и на тебе, попал опять в день. Вот оно и солнышко, ещё цепляется за горизонт. Полетел по маршруту на запад - окунулся в темноту, вернулся в район аэродрома - снова посветлело. Приземлился - на земле. И вроде темно. Вот такая круговерть света и тьмы почти до конца полётов, пока окончательно не рассветёт. Но рассказ не об этом.

Командир полка пришёл домой в пятом часу утра. Уже было совсем светло, но все нормальные люди ещё спали. Это только жители «страны дураков», то есть возвращающийся с полётов личный состав, был ещё на ногах и плавно начинал укладываться в кровати. Полковник тихонько прикрыл за собой дверь, но это не помогло. Из спальни вышла жена.

- Как отлетали?

- Всё нормально.

- Поешь?

- Нет, лучше сразу спать.

Он торопился не зря. Частенько часов в восемь-девять утра раздавался телефонный звонок, большой или поменьше начальник очень удивлялся, что командир ещё дома, потом вспоминал про ночные полёты, извинялся, но всё равно озадачивал так, что приходилось собираться и идти на службу. Сну «мандеза», как говорил один известный генерал и президент. Наскоро ополоснувшись холодной водой (горячей в гарнизоне не было), полковник с наслаждением растянулся на белой простыне. Рядом тихо дышала жена.

Сон не шёл. В голове крутились эпизоды прошедших полётов, всплывали в памяти ошибки лётчиков, недостатки в обеспечении. Вставал перед глазами проклятый туман, весь последний час лётной смены грозивший выползти из низин и закрыть аэродром.

- Надо было махнуть полстакана, зря отказался,- с тоской подумал командир.

Через полчаса ворочаний он забылся беспокойным сном, перед этим окончательно записав в памяти всё, что скажет на полном разборе полётов.

После отхода командира ко сну, жизнь в военном городке не прекратилась. А в некоторых местах, совсем недалеко от командирской квартиры, она из ночи перехлестнула в раннее субботнее утро и, несмотря на накопившуюся за неделю усталость, приобрела характер вакханалии. Поэтому проснулся полковник не от телефонного звонка. Вместе с женой они подскочили на кровати от страшного грохота, раздавшегося из подъезда. Такое ощущение, что по лестнице сплавляли доски, сопровождая это барабанным боем.

- Володя, что это? - нервно спросила жена.

- Откуда я знаю! Сейчас увидим, - сказал командир, вставая с кровати.

Пока он поднимался, грохот миновал их площадку третьего этажа и покатился вниз. Открыв дверь из квартиры, полковник ничего не увидел. Начали открываться и соседние двери. В трусах в подъезд не выйдешь, а одеваться не хотелось. Поэтому он направился к балкону. За ним в ночной рубашке трусила жена.

Выйдя на балкон, они услышали, как внизу хлопнула входная дверь. Одновременно посмотрели на землю. Жена охнула. Из-под козырька подъезда показались кончики лыж. Затем появился и сам лыжник, в котором командир узнал штурмана из второй эскадрильи. В руках его, как и положено, были лыжные палки. Осторожно спустившись со ступеней крыльца, он вышел на середину тротуара. Качнувшись, развернулся на девяносто градусов. Затем, гордо расправив плечи и размеренно работая палками, штурман пошёл навстречу восходящему солнцу.

Электроника и молоток

Ту-22М3 номер 43 не хотел лететь. Внешне это никак не проявлялось. Он стоял, твёрдо опираясь на свои ноги-шасси. Стремительный профиль: острый нос, прижатое к фюзеляжу стреловидное крыло, ровное гудение ВСУ (вспомогательная силовая установка) – налицо все признаки готовности взметнуться в небо. Но, что-то в его начинённых электроникой внутренностях творилось такое, чего не могли понять инженеры и техники. Они, подгоняемые старшим техником, сновали по самолёту, открывали лючки, меняли блоки, выполняли проверки систем – всё безрезультатно.

Я, молодой командир эскадрильи, вместе с экипажем стоял у самолёта.

В голове роились грустные мысли. Надо же было так отличиться со знаком «минус». Дело в том, что предстоящие полёты имели ряд особенностей.

Во-первых, в них участвовал недавно назначенный командир дивизии. Он сам вёл боевой порядок полка. Во-вторых, экипажи должны были пролететь по маршруту, условно нанести удар управляемыми ракетами по объектам противника, разбомбить цели на полигоне и выполнить посадку на оперативном аэродроме. Там заправиться топливом и - в обратной последовательности: удар, ещё удар, посадка дома. Сплошной «тактический фон», как на учениях, а тут такой облом. Все в воздухе, а комэск на земле. Настроение – ниже бетона.

Не терял веры в успех только старший техник самолёта, Фёдор Михайлович.

- Щас полетим, командир! - весело прокричал он, в очередной раз, пробегая мимо.

- Ага, сейчас, - оптимизма не прибавилось.

Десять, двадцать, тридцать минут прошло – ничего не изменилось. Люди суетились, самолёт стоял неподвижно, наслаждаясь этой бесполезной суетой

Ещё раз прозвучало бодрое: «Щас полетим!» Полетели, но не мы. Экипажи в заданной последовательности выруливали и взлетали. На аэродроме стоял грохот реактивных турбин. Стоянка моей эскадрильи опустела. Ещё немного и весь полк улетит.

- Командир, готово! – крик стартеха бросил нас к самолёту. Быстро заняли рабочие места, и началась работа. Когда мы подруливали к взлетно-посадочной полосе, боевой порядок полка уже выходил из района аэродрома.

Установил самолёт по оси ВПП, получил разрешение на взлёт от руководителя полётов, включил максимальный форсаж и отпустил тормоза. Тело вдавило в кресло. Стремительный разбег и мы в воздухе. Вперед! В погоню. Дальше не было ничего интересного. Обычный полёт, если к полёту может подойти определение «обычный». Пустили ракету (условно), отбомбились на полигоне (по-настоящему и хорошо) и почти догнали «хвост» полка.

Когда сели на аэродроме в Белоруссии, там уже полным ходом шла подготовка самолётов к повторному вылету на маршрут. Мы опять оказались отстающими. На стоянку подогнали два топливозаправщика, техсостав, прилетевший раньше нас на транспортном самолёте, начал готовить и наш лайнер к полёту. Старший техник, Фёдор Михайлович, руководил процессом и заправлял самолёт керосином, сидя в кабине на месте правого лётчика.

Ту-22М3 сиял включёнными фарами и аэронавигационными огнями. В общем, полнейшая идиллия. Я смотрел на всё это и думал, что человек с его волей и разумом победит любое железо, даже самое умное. Зря думал!

Так как наш «дуэт», экипаж и самолёт, стал слабым звеном в боевом порядке полка, то командир дивизии отправил к нам для контроля инженера и штурмана дивизии.

- Ну как? – вылезая из машины, спросил штурман.

- Осталось заправить пять тонн, и мы готовы, - бодро доложил я.

- Это хорошо… - философски протянул старший начальник.

Некоторое время мы молча смотрели на сверкающую стоянку, в центре которой стоял окружённый спецмашинами «его величество» самолёт. Много лет видимая, но всё равно волнующая душу лётчика картина.

Комдив в своих подозрениях оказался прав. Идиллия закончилась в одно мгновение. Вначале мы услышали, как падают обороты ВСУ, затем погасли самолётные огни, и всё погрузилось во тьму. Вслед за темнотой наступила тишина. Все замерли, не понимая, что происходит. Только старший техник выскочил из кабины и кубарем покатился по стремянке. От последней до первой ступеньки прокатилось недоумённо – укоризненное:

- Ах, ты, б……ь!

Это самолёту. И уже с земли в мою сторону много раз слышанное за этот день:

- Щас, командир!

Что «щас» понимал только Фёдор Михайлович. От его возгласов очнулись водители и осветили стоянку фарами. В их свете мы увидели, как стартех уверенно бежит к контейнеру, в котором хранились инструменты. Назад к самолёту он метнулся, держа в руке огромный молоток. Стоящие на его пути, невольно отодвинулись в разные стороны. Я вместе с представителями штаба дивизии заворожено смотрел на происходящее. Все молчали. Подбежав к фюзеляжу, Фёдор Михайлович нашёл одному ему известную точку на борту, пальцами отмерил нужное расстояние и, что есть силы, долбанул молотком по обшивке. Такой удар свалил бы с ног быка. Мне показалось, что внутри огромного сорокадвухметрового бомбардировщика что-то ёкнуло. Ударная волна прокатилась по его электронным внутренностям от носа до киля, и самолёт ожил. Запустилась и начала набирать обороты ВСУ, загорелись фары и аэронавигационные огни.

- Ничего себе, - произнёс штурман.

- Действительно, ничего, - наконец-то заговорил и инженер.

Тишина на стоянке сменилась гулом. Всех словно расколдовали. Народ задвигался, зашумел. Подготовка самолёта к вылету снова вошла в нужную колею.

Передав молоток в руки технику, Фёдор Михайлович поднялся в кабину дозаправлять самолёт. Я ждал привычного «щас, командир, полетим», но не дождался. И так всё было предельно ясно. Мы действительно полетели.

После разбора полётов на базовом аэродроме, командир дивизии, которому о нас красочно рассказал штурман, пошутил, что русский человек при помощи молотка может исправить любой механизм: будь то швейная машинка или космический корабль. Шутка прозвучала довольно серьёзно.

Как я командовал учениями Северного флота

Нет ни слова правды в этом предложении. Я никогда не командовал учениями флота. Не вышел ростом. Служебным. Да и служил в авиации, поэтому летал в небе, а не бороздил морские просторы. Но эти слова, как вопрос или предположение, прозвучали несколько раз в монологе старшего начальника при разговоре со мной по телефону. Вот и стали названием маленького рассказа. И хотя название – обман, дальше будет только правда.

Как лётчик Дальней авиации я вместе с моими боевыми товарищами почти ежегодно принимал участие в совместных учениях или, как говорят моряки, сборе – походе кораблей Северного флота. Флот собирался в море, авиация поднималась в небо, и все развлекались тем, что воевали с условным противником, а то и друг с другом. Воевали на земле, в небесах и на море, оставляя мирным пока только космос.

Так было и в этот раз. Ступив на бетон одного из аэродромов морской авиации, я с удовольствием подставил себя лучам яркого, уже не заходящего за горизонт северного солнышка. Хочу сказать, что сколько раз я не бывал на Севере, мне всегда везло с погодой. Было тепло, светило солнце. В зависимости от месяца глаз радовали то цветочки, то ягодки и грибочки. Причём последние росли буквально под хвостами самолётов. Даже завидно становилось. Мы там, на северо-западе, плесенью покрываемся от сырости за один оклад, а они тут греются за два. Хотя я понимал, что Север тут не Крайний, а с погодой действительно везёт.

На этих учениях мне не довелось летать. Назначили старшим оперативной группы, а заодно и руководителем полётов от Дальней авиации, так как сюда после выполнения задачи должны были садиться наши экипажи. Несмотря на тогдашний постсоветский дефицит всего (не буду перечислять чего), учения получались очень представительными. Только дальники пускали несколько ракет, а ещё морская ракетоносная, корабли, подводные лодки. Не оставались без дела и истребители, палубные и сухопутные, которые своими ракетами пытались сбить наши. В общем, людей и техники много, керосина мало.

Это только через несколько лет, после того как на этот аэродром приземлится на стратегическом ракетоносце Ту-160 Президент и Верховный Главнокомандующий, армия узнает, что в нашей стране всё ещё добывается нефть. И в больших количествах. Топливо польётся рекой, и всё заездит, залетает, заплавает. А пока считали каждый литр. Вот и для меня одной из задач было держать на контроле, решённый на всех уровнях вопрос о выделении для заправки наших самолётов пятидесяти тонн авиационного керосина. И немедленно докладывать своему командованию, если моряки попытаются хоть «трохи» зажать.

Радостный день вступления нас в учения приближался. Флот уже вышел в море, авиация пока оставалась на земле. Но начальники уже оторвали свои взоры от карт с синими и красными стрелами и обратили их в сторону личного состава. Началось целеустремлённое движение мелких групп в различных направлениях. Вот и наш так называемый профилакторий, а в реальности деревянный барак, отметивший как минимум полувековой юбилей, радостно загудел. К нам добавился прилетевший техсостав, а так же экипаж самолёта Ан-12, на котором наши техники и прилетели. В штабе авиации флота приступила к работе наша самая главная оперативная группа во главе с заместителем командующего. На самый край, на пункт наведения, вертолётом заброшен командир эскадрильи, чтобы руководить экипажами на трассе пуска ракет. Лётный состав и авиационная техника на аэродромах в готовности к немедленному вылету. В общем, до времени «Ч» оставались считанные часы.

И вот, началось! Денёк выдался солнечный, облаков почти не было, летай – не хочу. После предполётных указаний в заключительный раз подошёл к командиру местной дивизии. Получив от него и от начальника тыла очередное подтверждение о выделении требуемого количества керосина, со спокойной душой убыл на КДП (командно-диспетчерский пункт), расположенный за взлётно-посадочной полосой. Далее всё пошло по отработанному плану. Стали поступать доклады о взлётах, сборах боевых порядков, выходах в район целей, пусках, выполнении других задач и т. д. Я отслеживал нарезанный мне раздел, совсем не готовясь руководить всеми учениями. В установленное время вернулись на аэродром экипажи морской авиации, а затем приземлились и наши.

Всё, почти победа! Как говорится:

«И врага ненавистного пусть пехота добьёт.

Коль погода нелётная – зачехляй самолёт!»

Авиация свою задачу выполнила. Только не мы. Осталось ещё выбраться отсюда, а по пути домой грохнуть пару целей на полигоне.

В атмосфере всеобщей эйфории я с трудом нашёл транспорт, чтобы добраться до стоянки самолётов. Там тоже сплошное ликование. Всё-таки первые совместные учения в этом году, и так всё удачно прошло! Экипажам, выполнившим пуски на «отлично», вручали жареных поросят, как подводникам за потопленный корабль противника. В этой радостной суматохе наконец-то добрался до своих. Поздравил с успехом.

- Поросят дома есть будете. Обедайте и готовьтесь к вылету.

Топливозаправщиков возле наших самолётов не было, только техники суетились, готовя матчасть к повторному вылету. Чтобы ускорить заправку, нужно отыскать местное руководство. И я, отправив экипажи в столовую, двинулся по стоянке. Повезло – минут через пять столкнулся с комдивом, идущим в сопровождении начальника тыла.

- Ну, дальник, поздравляю с успехом!

- Спасибо, товарищ генерал. Нам бы ещё заправиться и улететь.

- Понимаешь, у нас перерасход, так что могу дать только по десять тонн.

Начальник тыла солидным кивком подтвердил слова командира дивизии. В кармане моего комбинезона возник и начал расти жезл командующего учениями.

- Товарищ генерал, а как от вас на Питер выехать?

- Тебе зачем? – недоумённо спросил комдив.

- С десятью тоннами нам не лететь, а только по шоссе ехать и на АЗС заправляться.

- Шутник?! – комдив посмотрел на начальника тыла.

- Ладно, бери по пятнадцать и всё. А то сейчас начнём своих заправлять.

По пятнадцать – это напрямую без полигона, в обрез. Но деваться не куда. Скоро и этого топлива не будет - польётся в другие баки. Мобильные в наших местностях были ещё не в ходу, простого телефона рядом тоже нет. Посоветоваться не как и не с кем. Кончик жезла начал высовываться из кармана.

- Пусть будет по пятнадцать!

- Вот и хорошо. Давайте команду на заправку, - обернулся генерал к начальнику тыла.

Дело сделано, больше вводных быть не должно. Поймал машину. По дороге на КДП проехал через стоянку наших самолётов. Уже подъехали ТЗ, и началась заправка.

Прошло совсем немного времени после моего прибытия на КДП, как экипажи запросили разрешение, и порули к взлётно-посадочной полосе. В зале управления полётами раздался телефонный звонок. Руководитель полётами протянул трубку мне. Звонил полковник из нашей оперативной группы, находившейся в штабе авиации флота. Надо же, я совсем забыл о них. Наверно, это виноват чёртов жезл.

- Здравствуй, как дела?

- Здравия желаю. Нормально, - решил я не вдаваться в подробности.

Немногословность не проскочила.

- Где наши?

- Один на исполнительном, другой на предварительном старте.

- С заправкой проблемы были?

- Дали в два раза меньше, поэтому полетят напрямую без работы на полигоне.

- Кто так решил?

Я подумал плохими словами, но ничего не сказал. А нельзя было вопрос о заправке задать пару - тройку часов назад морскому начальству, которое находилось от вас на расстоянии вытянутой руки. Глядишь, и нужные двадцать тонн керосина где-нибудь добыли.

- Я решил,- мой голос прервал затянувшуюся паузу, - топлива всё равно больше не будет.

- Подожди, сейчас с тобой будет говорить заместитель командующего.

- Здравия желаю, товарищ генерал.

- Скажите, а кто решил, что экипажи полетят таким маршрутом? - спросил голос со сталинскими интонациями на том конце провода.

Кстати, эти самые экипажи уже дважды запрашивали разрешение на взлёт.

- Пусть ждут,- сказал я руководителю полётами.

- Я решил,- это уже генералу.

- А почему вы так решили?

Чёрт побери! Опять те же интонации! Мне стало казаться, что я не на КДП, а в Ставке ВГК в далёком сорок четвёртом защищаю план летнего наступления.

- Топлива дали только на перелёт!

- Скажите, а это вы командуете учениями Дальней авиации и Северного флота?

Ну вот, настал звёздный час. Хоть не в Ставке и не командующий фронтом, но тоже не плохо. Согнутая спина выпрямилась, плечи расправились, увеличившийся до нужных размеров жезл, уже не помещался в кармане.

- Вам виднее, товарищ генерал.

Ответ оказался неверным. Это показали последовавшие за ним несколько минут разговора по телефону. Причём, без применения ненормативной лексики. Я, так и не успев стать полководцем, в процессе сеанса «сексотерапии» превратился в мультяшного Пятачка, грустящего о лопнувшем зелёном шарике и принявшего в организм чуть ниже поясницы, так некстати высунувшуюся из кармана железяку.

- Товарищ генерал, разрешите зарулить экипажи на стоянку, а то они уже пятнадцать минут стоят на полосе.

Секунд тридцать в трубке не раздавалось ни звука, а потом:

- Пусть взлетают.

Я показал руководителю полётами рукой в небо. Самолёты один за другим оторвались от бетонки и устремились прочь от земных забот. Меня же эти заботы связали телефонным проводом по рукам и ногам.

Получив доклад о взлёте экипажей, заместитель командующего дал очередные указания:

- Товарищ подполковник, взлёт вашей группы ровно в три ноль- ноль.

- Извините, товарищ генерал, но я перенёс вылет Ан-12 на девять утра. Недоумение и удивление прямо так и полилось из мембран телефонной трубки. Воздух на КДП загустел.

- Вам, что мало Северного флота и Дальней авиации? Вы и транспортную под себя подмяли!

Хотя войск в моём подчинении, по словам генерала, и прибыло, я решил пока не трогать уже прижившийся в организме жезл. И правильно сделал. Так как я не сразу нашёлся, что ответить, то был вынужден в течение нескольких минут слушать, кивать головой и изредка вставлять стандартные военные фразы: «Есть!» (готов землю есть, чтобы вновь заслужить ваше доверие), «Так точно!» (да, я дурак, идиот и т. д.), «Никак нет» (но я не совсем пропащий, я исправлюсь). Наконец генерал иссяк, и я, получив приказ выйти с ним на связь вместе с командиром самолёта Ан-12, смог покинуть КДП.

На попутках добрался до городка. У здания штаба столкнулся с группой радостных авиаторов, несущих в руках звякающие пакеты. Один из них бережно держал поднос с жареным поросёнком. Увидев моё озабоченное лицо, добрые морские лётчики предложили мне плюнуть на всё и отметить победу содержимым пакетов, закусывая чудесным жарким. Посмотрев на уткнувшийся в зелень пятачок, вспомнил себя получасовой давности.

- Друзей не ем,- сказал я и решительно вошёл в штаб.

Минут через двадцать явился вызванный мною по телефону командир Ан-12. Вечером он выглядел значительно лучше. Генерал был не прав, я не подминал под себя транспортную авиацию. Она сама, в лице этого, неудачно похмелившегося с утра капитана, легла под меня и, глядя снизу вверх телячьими глазами, умоляла перенести вылет на утро. Хотя глаза у него должны быть лошадиные. Так как вчера, меньше, чем за сутки до начала учений, бравый пилот был замечен в довольно странной компании. Очень нетвёрдой походкой он двигался в сторону профилактория, ведя на поводу лошадь. У них ни как не получалось идти в ногу, и лошадь постоянно тыкалась капитану в спину. Немного позади шёл матрос, внимательно следивший за сладкой парочкой. Эту картину мы наблюдали из окна нашего жилища. Подойдя к входу в здание, капитан и лошадь остановились. Человек повернулся к животному и заговорил с ним. Лошадь слушала, грустно опустив голову. Она не поддалась ни на уговоры, ни на дёрганье уздечки, наотрез отказавшись заходить в профилакторий. Поняв это, лётчик что-то шепнул ей на ухо, наверно попросил подождать, и скрылся в здании. Воспользовавшись этим, матрос тут же оказался рядом. Через мгновенье они ленивой «дембельской» рысцой поскакали туда, откуда пришли. Так коварно покинутый своим четвероногим товарищем, капитан быстро успокоился и лёг спать. А утром сознался, что просто хотел покормить в комнате бедное животное.

- Хорошо, что только покормить. А то и надругаться в таком состоянии могли над лошадью, - сказал я в ответ.

В общем, на момент нашей второй за день встречи капитан был почти что свеж. А так как заместитель командующего не знал о его похождениях и возможной склонности к зоофилии, то наш совместный телефонный разговор закончился вполне мирно. Проинструктированный мною командир Ан-12, только кивал в трубку и использовал те же, что и я, стандартные фразы. Получив последние указания, мы бросились их выполнять.

Моего броска хватило до соседнего кабинета. Там мне налили стакан за победу и дали закусить аппетитной поросятиной. А то с утра маковой росинки во рту не было. Чувствуя, как тепло от питья и еды разливается по телу, я подумал, что даже оттраханный подполковник свинье не товарищ.

Возвращение домой прошло буднично, без приключений. На разборе учений командующий лишь мельком упомянул, что из-за нехватки топлива не удалось отработать на таком-то полигоне. Это была реабилитация и, одновременно, «снятие» меня с должности «руководителя» учениями авиации и флота. Жезл как-то незаметно растворился и без последствий вышел из организма. Но видимо, маленький кусочек, зацепившийся за почку, помог мне дослужиться до полковника.

Здесь я!

Похожая история, можно сказать, её гражданский вариант, звучит в исполнении известного юмориста. Это когда водителя троллейбуса, пытавшегося снаружи закрыть двери, самого заталкивают на заднюю площадку.

Так вот. Произошёл этот случай в те далёкие времена, когда деревья были ещё маленькие, земля тёпленькая, а в вооружённых силах постоянно чего-нибудь не хватало. То есть, в девяностые годы прошлого столетия.

Как-то в один из дней этого богатого на события периода, в армии закончились аккумуляторы. Не то, чтобы они совсем закончились. Они просто стали такими старыми, что не поддавались зарядке и сыпались мгновенно. А на новые у Министерства обороны не было денег. Я видел вертолёт, экипаж которого, приземлившись на площадку у мишенного поля, не выключал двигатели более часа, пока искали остатки ракеты, так как не было уверенности, что аккумуляторных батарей хватит хотя бы на один автономный запуск.

В нашем случае эти дефицитные штуки пришли в негодность на тягаче, закатывающем самолёты на стоянку. Гордость советского автопрома: две кабины: одна впереди, другая сзади, автоматическая коробка передач, лошадей под капотом не сосчитать. Взревев двигателем и, выпустив струю чёрного дыма, он уверенно выехал из парка и через несколько минут прибыл на стоянку самолётов полка. Встав напротив стратегического ракетоносца, водитель заглушил мотор и пошёл к инженеру эскадрилии. Получив указания по перекатке самолёта, боец вернулся к машине, забрался в кабину и нажал кнопку запуска. Фигов тачку. Отзапускались. Но я не зря назвал эту машину гордостью автопрома. Советские конструкторы предвидели данную ситуацию и сделали тягачу дублирующую систему запуска от сжатого воздуха. Солдат выпрыгнул из одной кабины и забрался в другую. Несколько мгновений, и двигатель ровно заурчал. Оказавшись на земле, водитель с удивлением заметил, что не поставленный на стояночный тормоз монстр ползёт на винты стоящего перед ним самолёта.

Это увидели и на стоянке. Все, кто там был, бросились к тягачу и упёрлись в передний бампер.

- Держите его! – крикнул старший техник и метнулся за самолётными колодками, чтобы подложить их под колёса тягача.

Наконец, в трёх - четырёх метрах от воздушных винтов гигант был остановлен. Но люди продолжали упираться в бампер, опасаясь, что тягач перескочит колодки.

- Где этот долбаный водитель?! – проорал старший техник.

И тут из кучи прилипших к бамперу тел раздался тоненький голосок:

- Здесь я!

Руст -2

В год двадцатипятилетия посадки Матиаса Руста в Москве на Красной площади эта история всплыла в памяти и заставила заново пережить, пусть незначительные в масштабе страны, но волнительные события, закончившиеся вполне благополучно и даже, можно сказать, смешно.

В каждой авиационной части есть плакат, на котором изображен лётчик в гермошлёме, самолёт, радар, что-то ещё, и надпись, которая гласит, что мы всегда стоим на страже воздушных рубежей нашей Родины. И это на самом деле так. Только для лётчиков Дальней авиации стояние получается каким-то косвенным. Хотя после полёта Руста был период, когда у нас в полку стрелки дежурили в самолётах в готовности сбить из пушек любую маловысотную цель. Но это продолжалось недолго. Поэтому защитить наши воздушные рубежи мы могли только одним способом - разбомбить все аэродромы в пределах досягаемости, чтобы ни одна зараза не взлетела. Но это уже война. А так мы и сами жили под защитой войск противовоздушной обороны (ПВО), спали спокойно и верили, что очередной воздушный хулиган к нам на аэродром не сядет. Служба у «ПВОшников» напряжённая и ответственная, они и в мирное время на боевом дежурстве. В авиации, богатой на шутки, прибаутки и подколы, ходил такой стишок:

Под берёзой лежит офицер ПВО.

Он не пулей убит, задолбали его.

Краткая и ёмкая характеристика тяжёлой, изнурительной мужской работы.

Я никогда не думал, что целых полдня мне придётся «прослужить» (в кавычках конечно) в ПВО, реально встать на защиту воздушного пространства нашей огромной Родины.

Был прекрасный субботний день. И прекрасным он был не из-за погоды. Погода как погода. Прелесть его заключалась в том, что уже перевалило за полдень, я пришёл со службы, вкусно пообедал и сейчас дремал, растёкшись по дивану. Вечером меня ждала баня, холодное пиво и сто грамм за ужином в уютной семейной обстановке. Что ещё надо командиру, чтобы спокойно встретить дембель. Правильно думаете. Судя по извращённости ваших мыслей, я просто уверен, что вы тоже служили в армии. Ему надо навернуть по голове так, чтобы он не выпал, а выскочил из этой, опасной для обороноспособности страны, «дремонеги». А то мы не только до Москвы отступим, мы и за Уральские горы не зацепимся. Не только враги, но и личный состав, сразу чувствуя такое состояние командира, начинает совершать мелкие служебные и бытовые пакости (употреблять спиртные напитки на дежурстве, ходить в самовольные отлучки, бузить в семье). Поэтому безопасность страны превыше всего. Если для этого надо получить по голове, то я готов.

Телефонный звонок не был неожиданным, он просто был не к месту. На полшага выйдя из нирваны, я поднял телефонную трубку и представился.

- Товарищ полковник, - голос оперативного дежурного вышестоящего командного пункта звучал почти торжественно,- к зоне вашей ответственности приближается самолёт - нарушитель. Приказ - перехватить и посадить у себя на аэродроме.

«Наверно, я ещё сплю», - пронеслось в голове, и от сквозняка этой мысли включились мозги.

- Какой самолёт, откуда? – я попытался быстро прояснить обстановку.

- Самолёт легкомоторный, летит со стороны Москвы, надо перехватить.

Слава Богу, что не со стороны границы и не военный. Скорее всего, просто несогласованность и бардак, хотя всякое может быть. Но на душе стало чуть легче.

- Разрешите поднять пару на перехват?- я задал вопрос в трубку. Несколько секунд трубка молчала, затем раздался голос оперативного:

- Какую пару?

- Какая у меня есть, пару Ту-22м.

- Вы шутите?

Конечно же, я шучу. А что ещё прикажете делать, когда получаешь такие указания?

- А вы? Я его чем перехвачу, он же летит, а не по шоссе едет.

- Ну, попробуйте на связь вызвать.

Поняв, что ничего нового больше не узнаю, я попросил сразу сообщить, если появится свежая информация, и начал действовать. Отдав необходимые распоряжения, помчался на командно- диспетчерский пункт. Все средства связи и радиолокации были включены, отметок от воздушных целей не видно, дежурная смена вызывала нарушителя на различных частотах. Через несколько минут свершилось чудо – нам ответили. Узнав, за кого их принимают, экипаж Як-18т обалдел и согласился со всеми нашими требованиями, хотя ему нужно было пролететь километров на триста дальше.

Стало совсем весело. Действительно - просто несогласованность между гражданским и военным секторами РЦ ЕС УВД (центр системы управления воздушным движением).

Но маховик борьбы с нарушителями и террористами был уже раскручен, да и бороться с ними ограниченным кругом лиц руководящего состава скучно. Хотелось, чтобы как можно больше людей в этот субботний вечер приняли участие в празднике, посвящённом авиационному бардаку.

Поэтому за несколько минут до посадки «нарушителя» все подразделения антитеррора были приведены в высшую степень готовности. Вдоль ВПП залегли автоматчики, на рулёжных дорожках стояли автомобили для блокирования самолёта после посадки, в УАЗике с решительными лицами сидели бойцы группы захвата. Остальное не буду перечислять.

Да, это действительно оказался маленький темно-зеленый Як-18т. Протарахтев над торцом полосы, он мягко коснулся колёсами бетона и после небольшого пробега остановился. В это же мгновенье его с двух сторон блокировали грузовые автомобили, а в кабину стали ломиться вооружённые до зубов люди. Встали в полный рост и автоматчики у взлетно-посадочной полосы, доведя милитаризацию встречи непрошенных гостей, казалось, до верхнего предела. Но это только казалось.

Когда я подъехал к самолёту, активная фаза операции была завершена. Экипаж стоял у своего летательного аппарата в окружении группы захвата. В кабине сидел наш офицер с пистолетом наготове. «Нарушители» были в лёгком шоке, увидев, сколько народа вышло их встречать.

Дальше всё оказалось очень просто. Как я уже говорил - обыкновенный бардак! Экипаж Як-18т, оба бывшие военные лётчики, члены сборной команды страны по авиаралли. Готовились на сборах к чемпионату мира по этому, впервые мной услышанному, виду спорта. Вылетели домой, имея на руках все необходимые документы, с разрешения диспетчера и руководителя полётов. И сразу началось. Если Руста вместо того, чтобы сбить, везде пропускали, то их хотели наоборот.

Отрулив самолёт на стоянку, на всякий случай в сопровождении вооружённой охраны, мы поехали к штабу полка. Когда до дверей оставалось пройти несколько метров гостям пришлось напрячься ещё раз. Вот она верхняя точка. Хотя уже всё было ясно, но маховик милитаризма должен был провернуться до конца. И он провернулся. Из дверей штаба, как черти из табакерки, стали выскакивать бойцы подразделений резерва. В касках, бронежилетах, с автоматами. Настало их время.

- А как вы думали?- сказал я, глядя на испуганно - вопросительные лица гостей, - девиз настоящих мужчин: если любить женщину, то в гамаке и стоя, что в переводе на военный язык означает: тяжело в учении - легко в бою.

Через несколько минут мы все сидели в кабинете у контрразведчиков и намечали план действий по выходу из создавшегося положения. Мирная беседа прерывалась докладами о приведении всех сил и средств в исходное положение.

Следующий телефонный звонок оказался не докладом дежурного по части. В трубке раздался голос старшего начальника.

Небольшое лирическое отступление. В любом деле, начиная от организации пьянки, заканчивая запуском космического корабля, действует похожий алгоритм принятия решения, который включает оценку обстановки, заслушивание предложений (пожеланий) заместителей (коллег, собутыльников) и, собственно, само принятие решения (единолично или коллегиально). Но бывает и наоборот. Начальник оглашает своё, иногда весьма неожиданное решение, потом ты долго доказываешь, что не верблюд. Он его корректирует, но ты всё равно остаёшься верблюдом. Так было и в этот раз.

- Здравия желаю, товарищ генерал!

- Здравствуй. Где эти раздолбаи?

- Все находимся у особистов.

- Значит так. Берешь их и с тихой грустью сажаешь на гауптвахту до утра, а потом разберёмся.

- Товарищ генерал, у нас гауптвахты нет.

- Найдёшь куда посадить.

- Разрешите, чтобы их не мучить и себе сложностей не создавать, я этих нарушителей расстреляю.

В трубке молчание, во взглядах сидящих напротив людей - удивление и немой вопрос. Вроде уже замирили, а тут опять.

- Ты шутишь?- раздалось в трубке.

Да, я уже третий раз за полдня шучу. Не знаю, удачно ли, и каковы будут последствия? Но хватит, шутки в сторону. А то ещё точно придётся отставных пилотов расстреливать.

- Товарищ генерал, - говорю я в телефонную трубку и кратко излагаю суть дела.

Поняв, что погорячился, генерал задумался. Через несколько секунд он решительно произнёс:

- Накормить, разместить на ночлег, подать заявки на завтра и отправить к едрене фене.

Коротко, ясно и понятно.

- Есть, накормить, разместить и отправить, куда вы сказали!

Вот так удачно закончилась моя «служба» в ПВО. Пожертвовав послеобеденным отдыхом, баней, я не пропустил «нарушителей» ни на Красную, ни на Дворцовую площади. И не оказался лежащим под берёзой – на своих ногах пришёл домой. Экипаж Як-18 на следующий день благополучно добрался до своего аэродрома. Какое место они заняли на чемпионате мира по авиаралли после такой встряски, я не знаю.

Признание лётчика - руководителя

По утрам так обидно – до стона, до слёз, до икоты,

Снятся разные сны,

Но ни разу не снились полёты.

Мне б штурвал на себя

И почувствовать с небом ночным единенье.

Я ж во сне провожу совещания и построения.

Спящим я не встречаю рассвет

На бетонке и в гермошлёме.

Проверяю наряд, по объектам хожу

И гоняю солдат на подъёме.

То приснится начальство,

А с ним и семьсот сорок шесть документов.

Про ЧП, дезертирство,

Неплатежи алиментов.

Я от этих напастей во сне

В самолёте любимом спасаюсь.

Закрываю фонарь, но взлететь не могу.

И в холодном поту просыпаюсь.

Мне не снятся полёты…

Автор Полковник Нагаев Ю.В. Барнаульское ВВАУЛ. Выпуск 1981 года.

***

История имела место быть в полку авиации ПВО. Прибалтика. 63-64 год. Середина февраля, ближе к 23-му. Дневные полеты на СУ-9. Непонятно, кто проектировал аэродром, но полоса стого с восхода на закат. Садятся три капитана. Первый заходит, и садится на середину полосы. Тормозной парашют срезает моментально. Машина выкатывается за полосу. Подламывает шасси, падает на брюхо и загорается. Пилот успевает выскочить. Заводят второго. Он уже знает, что первый горит. Садится с запасом и скорости и подхода. Садится до полосы. Скорость большая. Его выносит на полосу. Пилот убирает шасси. Самолет падает на брюхо. Загорается. Летчик успевает выскочить. Третий - слышит, что творится на полосе, спокойно глушит двигатель, выключает все, что надо, отстегивает фонарь и катапультируется. Все. За 20 минут потеряно три машины. На аэродроме паника. А тут еще звонок из колхоза - приезжайте, забирайте самолет с поля. Третий не свалился и не взорвался, а самостоятельно сел с не самыми страшными повреждениями. (Его потом восстановили и машина даже летала, говорят, уникальный случай для СУ-9). Летчик, правда, пытался сказать, что не работала связь. Прямо в поле подключили генератор. Включили. Вся электроника работает штатно. Дело запахло судом. Назавтра прилетел тогдашний Главком Савицкий. День такой же. Солнце в конце полосы. Тут же сам на своем транспортнои ИЛе взлетел и сел. Построил полк. Всем трем капитанам очередное звание - старший лейтенант. Все. Занавес.

***

Мечта...

Мечта это, что то эфемерное, бесхребетное. приземленное..

Но я мечтал, мечтал еще будучи загорелым светловолосым мальчишкой в Забайкалье, мечтал бегая на стрельбище и подбирая латунные гильзы от авиационных пушек, завораживающе пахнующие артиллерийским порохом и смотря на мрачные очертания самолетов в обвалованиях, мечтал когда мотаясь за отцом во время летних каникул, на степной аэродром ,мечтал когда за банку консервированных болгарских овощей производства фирмы Булгарплод отданных бойцу- водителю, вытащенных из семейных запасов,катался на тягаче вытаскивающием из капониров могучие МИГи.

Мечтал я и когда подрос - мы часто ходили с отцом на рыбалку на Чирчик,жили мы уже в Ташкенте, я отлично помню как отец расказыал мне сквозь гул заходящх на посадку ИЛов, что сейчас вот в кабине звенит пронзительным боем "проход" ближнего, а стрелки АРК проворачиваются на 180, я помню Отца...

Я помню его крепкие немного худые но сильные руки , запах табака и летного комбеза. Я помню его когда он прилетал из дальних и неведомых стран привозя диковинные фрукты, чудно пахнущее печенье и заграничные игрушки, помню как я боялся когда к нему приходили друзья, и они молча пили на кухне. Помню когда увидел первый раз Отца когда он плакал, я не понимал почему все заходя в клуб, где всегда было так весело, снимали фуражки, а женщины прижимаясь друг другу всхлипывая тихонько вспоминали Пашу и Андрюшку...

Я мечтал быть таким как мой Отец-сильным. красивым, веселым

Я ждал того времени когда же наконец от меня приходящего с полетов мои дети будут радостно и наперегонки ждать шоколад "Цирк", что бы угадать зверюшку под фольгой...

Мечтал я и в том момент когда в небе у нашего борта отказали генераторы и над океаном в полной темноте без приборов, без авиагоризонта и комплекса о том, что бы мы добрались до дома, я боялся, но равнялся на Отца, и делал свое дело без сбоев и мандража

Мечтаю я и сейчас сидя в собственном кабинете на огромном металлургическом комбинате и смотрю в небо и в глазах у меня глиссада-мечта...

я вижу "маленькие ТУшки" заходящие на посадку, вспоминаю Отца, детсво . молодость , службу

И мне становится немного грустно от того что такой прекрасной мечты как Небо больше нет...

***

ДВЕ ТВЕРДЫНИ

Учреждение по защите государственных тайн в печати размещалось в одном из самых уютных уголков Москвы, на Пречистенке, и занимало особняк, отстроенный после пожара 1812 года по типовому проекту. Особняк на удивление хорошо сохранился, толстые стены глушили уличный шум, паркет под ногами уютно поскрипывал, даже современные электрические светильники не портили картины. Полюбовавшись мраморной лестницей и окном-эркером, я поднялся на второй этаж и, сверившись с пропуском, вошел в кабинет N 28.

Это был странный кабинет. На потолочном плафоне в окружении корзин с фруктами, гирлянд зелени и прочей плодоовощной продукции была нарисована тяжеловесная тетка в хитончике и с чем-то вроде мухобойки в руке. Казалось, она отгоняет от неестественно ярких груш и персиков малышей-путти, которые крутились вокруг нее, как воробьи вокруг торговки семечками. На стенах было изображено тоже что-то вегетарианское, а напротив высоченной двери помещался камин с мраморной доской и зеркалом.

О нелегком ратном труде нынешних хозяев особняка напоминал плакат, чудо отечественной полиграфии, безжалостно приколоченное к стене. На плакате девица в шеломе и глубоко декольтированной кольчуге на голое тело, непринужденно опираясь на меч-двуручник, рекламировала истребители.

Под плакатом за обычным канцелярским столом размещался Боец Невидимого Фронта. Боец был немолод, уныл и лысоват. Если немного повернуть голову, то казалось, что девица упирается острием меча в самый центр его лысины.

Давно привыкший к производимому эффекту, хозяин кабинета спокойно дождался, пока я перестал вертеть головой, надел очки, украдкой почесав дужкой лысину, пошуршал бумагами и сообщил:

- Мы ознакомились с рукописью вашего учебника. О его научной и методической ценности ничего говорить не буду, но в нем упоминаются некоторые изделия, гриф которых неизвестен. Я тут кое-что выписал, ознакомьтесь.

Я ознакомился. Ничего себе! Профессионально дотошный товарищ выудил все изделия, числом 18, которые не только изучались, но даже просто упоминались в нашей рукописи.

- Ваш учебник имеет гриф «несекретно», поэтому попрошу вас подготовить справочку по каждому изделию: кем, когда и каким приказом оно рассекречено. А уж с этой справочкой - ко мне.

- Шеф, все пропало! - проскулил я, ввалившись в кабинет начальника. Они хотят справку о рассекречивании всего железа!

Шеф только что закончил регулировать кого-то из коллег, поэтому не успел утратить остроты административного оргазма.

- Ну, так сделай - меланхолично заметил он, - я, что ли, буду?

- Там восемнадцать позиций!

- Ну, и что? Кстати, срок - неделя.

И я пошел. Я знал, что меня ждет. Ни одной разведке мира эта работа была не по силам. Матерый агент «Моссад», получив такое задание, от отчаяния вступил бы в Союз православных хоругвеносцев; глубоко законспирированный крот из ЦРУ, осознав всю безнадежность миссии, заливаясь слезами раскаяния и осознания, пал бы на колени перед мемориальной доской Андропову на Лубянке.

Советский офицер ничего этого сделать не имел права, поэтому я начал поиски.

Это был период, когда Рода и Виды Вооруженных Сил, подобно амебам на предметном стекле микроскопа, то объединялись, то, наоборот, распадались на части, а штабы и службы бессистемно бродили по Москве, ненадолго задерживаясь в самых неожиданных местах. Помню, одна солидная организация почти полгода прожила на продуктовом складе на Ходынском поле, а другая снимала угол у Института космической медицины. Судя по запаху, это был угол вивария.

Телефонов этих штабов и служб никто не знал, потому что они все время менялись. В некоторых конторах городских телефонов не было вообще и с чиновниками приходилось общаться с помощью полевого телефона на тумбочке дневального.

Как я и предполагал, никто точно не знал, что секретно, а что нет. В результате трансформации Вооруженных Сил СССР в ОВС СНГ, а потом и в ВС РФ часть документов попросту исчезла. Окончательную стройность и законченность картине придало объединение ВВС и ПВО. Однако, все в один голос повторяли, что где-то в одном из высоких штабов есть некто, и этот некто ЗНАЕТ ТОЧНО. Через две недели поисков его удалось найти.

Это тоже был очень странный дом. Чудовищная трехметровая входная дверь, украшенная бронзовым милитаристским инвентарем, казалось, не открывалась лет сорок. Приглядевшись, я обнаружил, что в ней сбоку прорезана дверь обычных, вполне человеческих размеров.

Больше всего это напоминало зал ожидания на железнодорожной станции Конотоп. Какие-то доисторические чугунные лавки, крашенные десятью слоев краски стены, устойчивый запах прокисшего табачного дыма и бойлерной.

Громадное здание было построено по какому-то запутанному, бестолковому плану. Я шел по темным коридорам, которые неожиданно поднимались на полметра и также неожиданно сворачивали в тупик. Я поднимался на лифтах, которые ходили почему-то только с четвертого до седьмого этажа и спускался по коротким, плохо освещенным лестницам. Через некоторое время я полностью потерял ориентировку, потому что окон на набережную мне не попадалось, а спросить было не у кого. В самый разгар рабочего дня здание казалось пустым и заброшенным, во многих коридорах не горел свет, табличек на дверях тоже не было. Наконец, за дверью одного из кабинетов я услышал голоса. В комнате расположилась компания полковников, которые вкусно кушали рыбку под «Очаковское специальное», расстелив на столе какие-то чертежи. О том, что сидят давно и хорошо, свидетельствовало обилие «стреляных гильз», аккуратно составленных под столом. На меня полковники отреагировали вяло, впрочем, один все-таки нашел в себе силы поинтересоваться, «Какого, собственно...» Я объяснил. Полковник надолго задумался, покачиваясь над столом, и разглядывая младшего по званию, нахально оторвавшего его от любимого дела, потом сосредоточился и одним емким жестом показал, куда идти, примерно так, как это делают летчики, поясняющие ход воздушного боя. Я, в свою очередь, напрягся, запоминая дорогу. О том, чтобы переспросить, не могло быть и речи.

Наконец, нужный кабинет обнаружился, за столом в углу сидел какой-то полковник.

- Разрешите?

- Заходи, - приглашающе махнул рукой полковник, - тебе чего?

Я на одном дыхании выдал уже заученную наизусть фразу о рассекречивании.

- Ишь, - удивился полковник, - точно, ко мне. Ну, садись. Повезло тебе, - почему-то добавил он. - Понял?

- Так точно, понял! - механически ответил я.

- Пока еще ты ни хрена не понял, но сейчас поймешь.

Хозяин кабинета, не глядя, протянул руку и выволок из открытого сейфа толстую тетрадь.

- На! Садись, где нравится. Чего будет непонятно, спросишь. Понял?

Видимо, словечко «понял» у полковника было любимым.

Я стал разглядывать тетрадь. Это даже была не тетрадь, а книга, вроде гроссбуха, в потертой обложке «под мрамор». «Рабочая тетрадь инженер-майора... (зачеркнуто)... подполковника... (зачеркнуто)... полковника... Начата в 195.... Записи в книге велись разными почерками, черными и фиолетовыми чернилами, по-моему, кое-где даже химическим карандашом. Но там было все! То есть, в буквальном смысле все авиационные средства, которые когда-либо выпускались в СССР, начиная с допотопной ламповой станции, когда-то стянутой у американцев, и кончая самыми современными изделиями. Даты приема на вооружение, номера приказов, грифы, приказы о рассекречивании, заводы-изготовители, словом, все, о чем можно было только мечтать. В аккуратно разграфленной тетради, четким, канцелярским почерком.

- Ну, теперь-то понял, что тебе повезло? - спросил полковник.

- Теперь понял! - восторженно подтвердил я.

- И опять ты ни хрена не понял, - терпеливо сказал полковник. - У меня вот диабет, жрать ничего нельзя, о водке я вообще молчу. И уколы. А я переслуживал, сидел тут. Потому что квартиру ждал. А вчера ордер получил, так что мне здесь осталась крайняя неделя. Ты вот здесь кого-нибудь, кроме меня, видишь?

- Нет... - удивился я - не вижу.

- Правильно, что не видишь, потому что кроме нас с тобой здесь никого нет и быть не может. Я в отделе остался один, все поувольнялись. Когда я сюда пришел, майором еще, мне эту тетрадь передал полковник, который на дембель уходил, и объяснил, что к чему. А ему - другой полковник. А когда я уйду, знаешь, что будет?

- Ну... - замялся я, - не знаю...

- А вот я - знаю! Все мои рабочие тетради автоматом полетят в печь, кто в них разбираться-то будет?

- Ну да, наверное...

- То-то, что «наверное»! Я вообще крайний, кто ЗНАЕТ! Понял теперь, как тебе повезло?

***

1993 год, Сомали, славный город Могадишо.

Живем на аэродроме в вагончиках, летаем и после захода солнца попиваем спирт. У меня в экипаже командиром самый страшный инспектор (ССИ)из департамента. Туалет представляет собой отдельно стоящий вагончик с душем, умывальниками, и кабинкой с унитазом. Стеночки кабинки до пола не доходят, так что если кто-то сидит, то ноги видно. Всё енто ежедневно вымывается обслугой до стерильности.

ССИ - Пойду однако отмечусь...

- Да ради бога, я уже развёл, так что Вы недолго

- Ага...

через несколько минут по возвращении

- Серега, а что такое "инвизибл мэн" ?

- Человек-невидимка, а что?

- Я почему-то так и подумал...и сам с собой хихикает.

После второй сам рассказал.

Захожу, я это... брезгую, но очень уж чисто, с сандалями забираться, как-то не интелигентно, сымаю сандали, забираюсь босиком и процесс пошёл. Заходят два мериканских воина и падают на пол, валяются с криками "инвизибл мэн,инвизибл мэн !!!".

Его так до сих пор и называют.

***

Про БМП, военные сборы и т.п. (поток сознания)

За@бали нас сборы военные

Но сентябрь пришел наконец

Если сделают нас офицерами

Красной армии станет пи@дец

Дадут две звезды

На новый погон

Мне все до пи@ды

Давали б только жрать вагон

(на мотив "Прощания славянки")

Год одна тысяча девятьсот осемьдесят четвертый. После 4 курса послали студентов Латвийского госуниверситета на военные сборы в г. Гусев Калининградской области (бывший Гумбинен) по специальности "командир взвода на БМП". Это был первый год, когда сборы стали проходить после 4 курса. Но и 5 курс сборы еще не проходил, так что студентов в казарме и на сборах было больше положенного вдвое. А срок сборов одновременно сократили в 2 раза. Несложные вычисления показывают, что бардака должно было стать в 4 раза больше, чем обычно. И что вы думаете? Так и стало.

Ессно, на качестве боевой и политической эти обстоятельства не отразиться не могли. Плюс ко всему с самого начала сборов случилось подозрение на дизентерию среди студентов. Так что часть товарищей, из тех, у которых нетвердый стул констатировали, половину сборов прожили в палатках на пустыре за казармами. В общем, обстановка была подлотворная и веселая. По ночам тов. студенты имели обыкновения играть в карты в Ленинской комнате за многочисленными столами, а саму ленинскую комнату за весь период сборов так и не создали. Вместо этого мой товарищ - Игорь Зубков (привет, товаристч), рисовал в стенгазеты и боевые листки умопомрачительно сюрреалистические рисунки и стихи. Из них запомнилось, например:

"Зажав гранату как ананас

в Ливане захватчик-гроза,

Но мы не дремлем ибо на нас

С надеждой глядят глаза".

Точка тут стоит не случайно, это все произведение. Поначалу славное офицерство военной кафедры пыталось бороться с бесчиcленными проявлениями студенческого рас_дяйства, но потом на это просто махнули рукой. Так, увидев днем (!) после обеда (!) студента, отдыхающего в койке (!)в казарме, полковник Попов только и смог, что попросить того снять сапоги.

Сами нравы в полку, где мы имели удовольствие развлекаться, также отнюдь не отличались пуританством. Картинка из жизни. Послеобеденный зной. Группа студентов (я в том числе) вяло ползет через плац в спортивный городок, чтобы там полежать на траве, т.к. самоподготовка, а в казарме душновато. Также через плац двигаются группа из 2-3 старших офицеров и навстречу им весьма загзагообразно ходящий каптан. Капитуся сильно подшофе, фурага набекрень, китель накинут на плечи, расположение духа - добродушное. Поравнявшись с господами старшими офицерами, кэп вежливейшим жестом приподнимает фурагу над головой и таким образом приветствует двигающихся навстречу. Те приветствуют его таким же образом. Сценка так запала мне в душу, что попав потом на 2 года в объятия военной прокуратуры в КДВО, я таким же манером приветствовал остальных военнослужащих, вызывая при этом недоумение у младших и приступы бессильной злобы у старших.

Да, преамбула затянулась, воспоминания нахлынули, как писал классик "мутной волной". А вот и амбула, навеянная, как всегда свежепрочитанными биглерскими историями. Одним из обязательных упражнений в ходе сборов была стрельба из установленной на БМП-1 пушки "Гром" вместе со спаренным с ней пулеметом. Как минимум, надо было выпустить какое-то количество снарядов и патронов. Ну, управление пушкой и башней в БМП представляло собой, говоря современным языком, джойстик, при вращении которого в горизонтальной плоскости вращалась башня, в вертикальной плоскости - пушка подымалась вверх и вниз, а две кнопочки на ручках джойстика позволяли открыть огонь из пулемета или пушки. Пушка при этом заряжалась в автоматическом режиме, громыхая и звеня справа от меня. Необходимо тут отметить, что конечно БМП нам дали в состоянии то ли прединфарктном, то ли свежепредреанимационном. Т.е., толком на них ничего не работало. Ессно, что студенты об этой технике почти ничего не знали, несмотря на трудолюбивое упорство офицеров с военной кафедры. Стрельбу полагалось вести с коротких остановок, а команду подавать по внутренней связи водителю. Ага. Я как в башню залез, так сразу пошарил бессмысленными глазами свежезажаренного карася по окружающему меня интерьеру, так и не нашел того штекера, в который шлемофон втыкался. Соответственно, команд с "большой земли" не слышал и связи с механиком также был лишен. Механику, как потом стало ясно, на мои команды было начхать, он сам останавливался в положенных местах.

Самая примечательная особенность доставшейся мне БМП была в том, что джойстик вращал башню и пушку только будучи отклоненным максимально и, соответственно, на максимальной же скорости. Пока замороченный военной наукой мозг давал команду остановиться, конструкция пролетала лишние градусов 20-30. Помня напутственные слова о том, что не выстрелив все положенное, мы возвращаться не могли, и, одновременно понимая, что при таком поведении джойстикоуправляемой машины смерти, совладать с ней трудно, я решил, что хрен с ней прицельностью. Я вообще никогда в жизни ни во что не попадал, кроме неприятностей. Поэтому цель - направить ствол в направлении мишени, закрыть глаза, нажать кнопку, будь что будет. Грохот, треск выстрелов, кое-как выбрался из БМП, доложился и стал с остальными дожидаться конца стрельб.

Через пару часов грохот окончился. Взвод построили и проводивший сие мероприятие подполковник стал объявлять оценки. В основном 2 и 3. Мою фамилию он не назвал ваще. Это меня слегка насторожило. В конце он назвал меня и тихо так спросил, куда я стрелял. Недоумевая, я ответил, что мол, это, по мишени, насколько слабеньких наших сил и разумения хватало. На что офицер так же тихо осведомился, какова дальность стрельбы из пушки "Гром", на что я бодро доложил, что 1300 метров, т.к. эту цифру из наставления (одну из немногих) я помнил. Выяснилось, что увлеченный борьбой с джойстиком, я пушку задрал на максимальный угол возвышения. И, как оказалось, дальность полета снаряда у нее при таком положении составляет 4-5 км (и почему нам это никогда раньше не говорили?). Так что аккурат в разгар рабочего дня я нанес артудар по картофельному полю, распугав там всех колхозников. Хорошо хоть снаряды - болванки. Приезжал сильно недовольный председатель колхоза, который по словам офицера высказался в том смысле, что они уж и так до обеда на поле не ездят, так хоть после обеда пусть не стреляют. Во избежание, мне не поставили даже 2, а чтобы я ваще всех не перебил, пересдавать это упражнение тоже решили не давать, посчитав, что безопасней для страны, если мне две звезды дать без умения стрелять из БМП. Да и правду сказать, не припомню в жизни случая, чтобы это умение мне бы пригодилось.

***

СТУДЕНТ СУЧОНОК

Прекрасным июльским днем по главной аллее авиабазы "Иваново" плелся студент Сучонок, переодетый в военную форму. Одним фактом своего существования он бросал дерзкий вызов всем Общевоинским и некоторым Боевым Уставам Вооруженных Сил Российской Федерации. По причине крайней плюгавости Сучонка, нормальную форму ему подобрать так и не удалось, хотя личный состав авиабазы сделал все, что мог. Начвещ ездил к соседям-десантникам в поисках х/б и сапог детских размеров, а командир роты лично выполнил подшивку и подгонку обмундирования. В результате Сучонок был одет в х/б образца 43 года, а ножки-спички болтались в голенищах шнурованных десантных сапог. В качестве архитектурного декора имелся брезентовый ремень с бляхой, покрашенной серой краской, и пилотка с красноармейской звездой. В общем, студент Сучонок безошибочно опознавался на расстоянии 100 - 150 м со спины в темное время суток.

Кстати, фамилия его была, конечно, не Сучонок, но звучала как-то похоже, и все считали, что в документах просто описка, а на самом деле - он настоящий сучонок, а если сумеет подрасти, то станет законченной сукой, потому что стилем его жизни было создавать проблемы для окружающих.

Чудом доучившись до 5 курса и переболев всеми мыслимыми болезнями, Сучонок решил на сборах вести совершенно новую, здоровую, мужественную жизнь. Первым пунктом в его личном плане самосовершенствования стояло обливание холодной водой. Сама жизнь подталкивала его к закаливанию, потому что горячей воды в казарме никогда и не было. Два дня закаливание шло "на ура", а на третий мужественный воин угодил в санчасть с жестокой простудой, в результате чего на стрельбы перед присягой он прибыл на санитарной "мыльнице" в больничном халате. Всклокоченными волосами и диким взглядом он напоминал композитора Мусоргского, умирающего от белой горячки.

Потом будет еще ураганное расстройство желудка и перелом большого пальца на ноге (уронил осциллограф), но пока студент Сучонок пребывал в относительной гармонии с собой и Вселенной. Уклонившись от занятий на раскаленном аэродроме, он проник на территорию гарнизонной чайной, нажрался там бутербродов и пирожных до потери дыхания, набил карманы галифе - защечных мешков солдата - консервами и потихоньку двинулся в обратный путь, к казарме, предвкушая продолжение желудочно-кишечной оргии.

- Товарищ солдат! Стойте!

Сучонок поднял глаза. Перед ним, надуваясь злобой, стоял генерал.

- Почему не приветствуете?!! Что это за внешний вид? Почему расстегнуты?

- Ой, извините, задумался... - пролепетал Сучонок, судорожно дергая крючок на вороте. Потом он вспомнил, что пилотка висит на ремне, нахлобучил ее и, для большего уважения поклонившись, как швейцар, отдал честь.

Генерал подавил стон.

- Можно идти? - вкрадчиво поинтересовался Сучонок, удерживая руку у пилотки.

- Идите!

Сучонок отошел, снял пилотку, засунул ее под ремень и принялся с облегчением расстегивать ворот.

- Товарищ солдат!!!

Оказывается, генерал не ушел, и вид Сучонка с тыла понравился ему еще меньше, чем с фронта. Генерал подбежал к Сучонку и ужасно закричал.

На крик из штаба выскочил дежурный по центру.

- Вот этого! - захлебывался генерал, - посадить! Немедленно! На пять! Нет!! На десять суток!!! Этот вот недостоин, чтобы быть не лицом - жопой ВВС!!! Махновец, бля!

- Товарищ генерал, - осторожно сказал дежурный, - его нельзя посадить...

- Это почему?!!

- Студент, товарищ генерал...

- Бля-а-а-а!!! - снова взвыл генерал, - в кои-то веки собрался бойца посадить, и что же?! Скубэнт! Враг унутренний! Старшего ко мне! Немедленно!

Около штаба собралась небольшая толпа любопытных. Сучонок, как обесточенный Луноход, нелепо застыл на аллее. Генерал, летчик-снайпер, стоял, красный от злости и неловкости. Он уже понял, что проиграл. Посадить на солдатскую губу студента, который на сборах имел статус курсанта, было невозможно, а офицерской гауптвахты в городе не было.

Наконец, на поле брани прибыл начальник сборов, майор Тарасевич. Увидев лучшего из своих подчиненных, в компании чужого генерала и банды штабных, он мысленно проклял Сучонка и генерала, шляющихся по гарнизону, вместо того, чтобы тихо сидеть на положенным им местах, и приступил к улаживанию конфликта, держа при этом голову вполоборота, чтобы скрыть выхлоп напитка "Князь Шуйский".

- У вас плохо организованы занятия! - склочничал генерал - Поэтому бойцы и бродят бесцельно по гарнизону! И не приветствуют старших по званию! В моем учебном центре, например, такое просто немыслимо!

- Товарищ генерал! - просветлел лицом Тарасевич, - у нас на будущий год одной "точки" на сборы не хватает, всего-то человек 150 студентов. Разрешите, мы к вам? Пусть, наконец, ощутят твердый авиационный уставной порядок!

- Что? - поперхнулся генерал, - ко мне? А-а-а... Хорошо... То есть, конечно, не хорошо, а надо подумать, посовещаться... Вы лучше заявку пришлите, а уж тогда мы рассмотрим... Пойдемте, товарищи!

- А как называется ваш центр, товарищ генерал? - в спину ему спросил Тарасевич.

Генерал сделал вид, что не услышал.

***

"А чего их жалеть, басурман?" (с) А.В. Суворов

...Когда пришли официальные данные об ущербе, нанесенном вражеской бронетехнике, я увидел разочарование наших людей. Пропасть между по-юношески горячими сводками с полей сражений и сдержанными официальными отчетами всегда велика. Характерный тому пример - сообщение об атаке на колонну египетской 1-й бригады около Бир-Гафгафы 31 октября. После операции лейтенант Ц.К. написал в рапорте:

Внезапно на центральном направлении мы обнаружили колонну танков и прочей техники. События развивались быстро. Грузовики и танки противника вспыхивали один за другим. Поначалу все напоминало учебные атаки на наземные цели, но когда вокруг стали рваться снаряды и свистеть пули, дела приняли более серьезный оборот. Ветровые стекла у машин капитана Г. и лейтенанта П. были забрызганы горючим, и они спикировали на цель вслепую; остальные тоже постарались не отстать...

Г. и я атаковали скопление танков. Внезапно я увидел, как совсем рядом рвутся снаряды 40-мм зениток. В мгновение я определил местоположение орудия, которое стреляло по нам, и повел машину на него. Расчет попытался направить ствол на меня, но, увидев, что запаздывает, зенитчики бросились на землю и поползли в разные стороны. Им хватило короткой очереди из браунинга калибра 12,7 мм. Другая очередь чуть не привела к катастрофе. Я обстрелял грузовик с боеприпасами, который взорвался. Ударной волной мою машину подбросило, и она чуть не столкнулась с другим самолетом. Все мы, кроме одного, расстреляли боезапасы и повернули домой, а лейтенант С. остался, чтобы опустошить зарядные коробки.

К рапорту прилагался постскриптум, написанный рукой командира эскадрильи: "Должен заметить, что, несмотря на захватывающее описание, потери противника, о которых говорится в первом абзаце составили два танка и два грузовика".

Источник - Моше Даян. Дневник Синайской кампании. М., "Эксмо", 2003 г.

Вот так вот...

***

Летал когда-то в нашем полку на Ан-12 бортовой техник по авиационному и десантному оборудованию, которого звали... А впрочем неважно - назовём АДОшник. И был у него такой «фефект фикции» - не выговаривал бедолага шипящие, Л и Р, да ещё при разговоре торопился и глотал слова. Его речь была похожа на щебет воробьёв, дерущихся за хлебные крошки, если он злился, и на ворчание волнистого попугая, если он находился в добром расположении духа. Экипажи давно привыкли и понимали, что выражение типа: «стабиизатой тист», обозначает отсутствие льда на стабилизаторе при полёте в условиях обледенения, а «ст’емянка уб’яна, двеи зак’йиты» - означало, что входная стремянка убрана, закреплена, а входные двери закрыты и застопорены. Представляете как звучала в его исполнении фраза: «После взлёта в грузовой кабине порядок, груз зашвартован, течи топлива и масла нет»?

Везли как-то какого-то пехотного генерала. Вообще-то, перевозка пехотных генералов - отдельная тема. Достаточно сказать, что раньше все, кто провожал такого ПГ (пехотного генерала), при выруливании самолёта выстраивались вдоль рулёжки по «рангу и жиру», прикладывали руки к головным уборам и поедали глазами ПГ, строго наблюдавшего из иллюминатора, кто как уважает начальство. Сейчас - не то. То ли генералов развелось, то ли страха у народа военного поубавилось...

Так вот, везли куда-то ПГ, а с ним штук пять полковников (не «настоящих полковников», а «эй-полковников» - холуёв из свиты). Погрузились, разместились, запустились под ворчание ПГ о том, что «лицам такого ранга» можно было подать что-нибудь поприличней. Вырулили, взлетели. Лететь предстояло куда-то на восток, т.е. долго. Через час полёта АДОшник начал готовить обед. А так называемая «кухня», если кто не знает, на Ан-12 состоит из одной электроплитки и одной кофеварки, расположенных в кабине сопровождения, где летят пассажиры. Запах разогреваемой тушёнки выдавил слюну из ПГ и свиты. ПГ голодными глазами посмотрел на АДОшника. АДОшник понял и громко, перекрывая двигатели спросил: «ТАВАИСЬ ГЕНЕЯЛ, ПИСЮ ПЬИНИМАТЬ БУДЕМ?» Полковники окаменели. ПГ так обалдел, что преспросил:

«ЧТО, ЧТО?»

На что АДОшник ответил: «ПИСЮ!» ПГ побагровел, а АДОшник продолжил: «ЕСТЬ ТУСЁНКУ С КАЙТОСКОЙ БУДЕТЕ?»

После посадки ПГ первым делом оттрахал своих полковников, после чего уехал, не сказав экипажу даже элементарного «спасибо» ни за то, что доставили в целости и сохранности, ни за "тусёнку с кайтоской". Вот она - генеральская благодарность...

***

В прошлом году Вова Горелик разбился на Ан-28 в Эстонии, ему и посвящается, да и история его. Летал он тогда на Ан-2 в Якутии. Ан-2, летавший на МВЛ, застрял из-за непогоды на неродном для экипажа аэродроме. Соответственно, что остается делать первому пилоту со вторым в аэропортовской гостинице? Водки и женщин - и побольше. Первый, человек немолодой и, следовательно, женатый, второй - только из училища - холостяк. Взяли они первого и второго ингридиента себе в номер. Ну и организм второго, перегруженный алкоголем, не смог должным делом реагировать на прекрасных дам, и он уснул. Командир ероплана - он и в Африке командир. Выпил и занялся процессом совокупления. Дама его уснула через некоторое время. Как говорится, седина в бороду, бес в ребро. Захотелось ему еще, и полез он к даме второго пилота. В этот момент, проснувшаяся пассия при виде такой картины не нашла ничего другого, как укусить его за ягодицу. Это присказка.

Возвращается экипаж домой, коаф пайлот к себе в общагу, чиф домой к жене и детям. На коварный вопрос жены о происхождении гематомы со следами зубов последовал ясный и недвусмысленный ответ - "Да это мы с моим вторым пилотом игрались, он меня и укусил".

Жена, конечно, не поверила и решила проверить полученную информацию, показания второго пилота в точности повторяли версию мужа.

Конечно, не знаю, что думала жена, но верность мужа домашнему очагу была сохранена и сомнениям не подвергалась.

***

Осень 1983 года.

В Афганистане началась операция в Бамианском ущелье.

Моджахеды получили от США современные ПЗРК "Стингер".

А у Сани Билибина был день рождения...

Саня служил в Кабуле в 50-м смешанном полку наземным техником на самолете АН-12. Эти самолеты возили в Афгане все - людей, почту, бомбы, продукты, колючую проволоку, военторг и кирпич. Но иногда самолет менял название, и уже как "Черный тюльпан" вез в Союз, за речку, тех, кому через прочерк писали две даты - рождения и смерти.

К своему дню рождения Саня готовился заранее. Заказал у экипажа привезти из Союза водки. Купил за 30 чеков на складе ГСМ литр спирта. А за три дня до события, зная, что водки не бывает много, замесил из пайкового сахара канистру браги.

Операция в Бамиане проходила успешно. Очень успешно. Об этом уже сообщил по первому каналу неутомимый Михаил Лещинский. А в полку знали - чем успешнее операция, тем больше работы. Значит, скоро какому-то самолету прийдется менять название.

Так и случилось. Загрузив пыльный грузовой салон цинковыми гробами, заколоченными в деревяные ящики, санин самолет улетел на север.

ПЗРК (переносные зенитно-ракетные комплексы) "Стрела" были сконструированны в Союзе и в давние времена подарены дружественному тогда Китаю. Дружба прекратилась, а ракеты остались. ДУхи покупали их у китайцев через третьи страны. И получалось так, что в наши самолеты стреляли нашими-же ракетами.

Правда, "Стрелы" были придуманы давно, летали низко, поэтому потери авиации от них были небольшими. Но теперь американцы, по настоянию Збигнева Бжезинского, продали душманам "Стингеры".

Утром Саня пошел на КП, узнать где самолет.

-Скоро не жди,- сказал ему диспетчер Рома Дзюба - по погоде сидят в Иркутске.

-Носом сюда? - уточнил Саня.

-Носом туда - ответил диспетчер и поднял трубку зазвонившего телефона.

Уже уходя с КП Санек услышал - под Бамианом завалили вертолет из второй эскадрильи. Экипаж погиб. Позже разведка сообщила - сбили новым "Стингером". Политика Бжезинского стала приносить свои плоды.

Поздно вечером в комнату к Сане тихо постучали. Это был знакомый вертолетчик из 2-й эскадры. Войдя и немного замявшись, он глухим голосом попросил у Сани водки.

-На поминки, Санек. Говорят, у тебя есть - он посмотрел Сане в глаза и добавил - Мы потом спиртом отдадим.

Конечно, отдал Саня всю водку. Да и спирт тоже, чего уж там.

И вот он наступил, день рождения - самый лучший день в году.

Один, без экипажа, без водки, да и невесело совсем, когда рядом друзей хоронят... Саня глубоко вздохнул и подумал: "А ведь пропадет брага. Скиснет..." После чего решительно поднялся и пошел по вечернему модулю, созывая всех не на день рождения - просто на бражку.

Понемногу хмель делал свое дело. Разговоры стали оживленнее, лица раскраснелись. Стало жарко. Учитывая то, что Саня не разрешал курить в комнате, решили перейти всем вместе в самое холодное место модуля - умывальник. Так и сделали, захватив с собой уже полупустую канистру с брагой.

Да, еще хочу сказать, что Саня, хоть и был технарем, но имел идеальный музыкальный слух. Он даже гармошку (или баян, не разбираюсь в этом) с собой в Афган взял. И мог на ней сходу сыграть любую мелодию.

С гармошкой он и пришел в умывальник.

Сначала играл и пел русские народные - "Ямщика", "Ой, мороз", "Черный ворон", потом "Темную ночь", "Вот кто-то с горочки спустился", перешел на Высоцкого и Окуджаву. Талант, он играл и пел как артист, с каждой песней все больше и больше завораживая слушателей своей музыкой и голосом.

-А "Дрова у дома" можешь? - с восхищенным недоверием спросил Валерка Новиков, по прозвищу "Хуерга". И Саня тут-же заиграл и запел: "Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе видна..."

-А "Зеленоглазое такси?" - и тот сразу-же эту песню, да с переборами, да голосом Боярского.

-А "Городские цветы?" - продолжал вошедший в азарт Валера.

Без проблем. Казалось, что нет таких песен, которые не смог бы сыграть и спеть Санек.

И тут Хуерга выдал свой последний козырь:

-А "Интернационал" можешь?!

-Ля-я-я-а-а!!! - сыграл первый аккорд Саня, встал и полным голосом запел:

"Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир рабочих и рабов..."

И вслед за ним, подталкиваемые мощной музыкой, хмелем и неведомой силой, поднялись все:

"Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой вести готов..."

Не знаю, как поет "Интернационал" Военный Краснознаменный хор, но тогда мы пели не хуже:

"Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем..."

В открытую дверь заглянул испуганный дежурный по модулю, Лева Бубанов:

"Мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем!"

И уже со всей злости, скорее ревом, а не пением:

"Это есть наш последний и решительный бой!

С интернационалом воспрянет.. род... людской!!!"

Наступила тишина. За открытым окном цыкали сверчки. Где-то далеко рыкал двигатель разворачивающегося БТРа. И чей-то усталый голос негромко сказал: "Всё, ребята, хватит, час ночи уже..."

Командир полка (а это был он, стоявший в голубом комбезе за окном) хотел еще что-то сказать, но передумал, махнул рукой и, развернувшись, ушел в темноту.

Так закончился этот день.

Где ты теперь, Саня, для кого играешь на своей гармошке?

P.S. Все герои и их фамилии настоящие.

Виктор Хорошилов

***

В далеком уже 1988г, тащил я срочную службу в роте охраны одной из авиабаз дальней авиации, в достаточном количестве разбросанных по территории Республики Белоруссии.

Кто служил в охране - знает, служба не сахар. Но приколов за время службы насмотрелся предостаточно. Решился описать один из них.

После прохождения традиционного карантина, начали готовить нас, молодняк к выполнению «боевой» задачи по охране наших аэропланов и прочего многочисленного хозяйства. Стоит отметить, гоняли нас здорово. Вбивание устава караульной службы, жуткие примеры из жизни, чтение телеграмм с уведомлением о нападении на часовых в других частях и округах, сделали свое дело. На посты мы выходили с твердой уверенностью, а, что еще хуже, с неплохими практическими навыками валить все, что посмеет пересечь границы поста.

Торжественный день, а вернее ночь настала в конце июня, мы впервые заступили в караул. По чьей-то трагичной ошибке народ авиабазы не был предупрежден о потенциальной угрозе для размеренного и привычного существования части в лице выпущенных на посты задрюченных салаг, да еще вооруженных АКМами. Последствия были роковыми.

Ночь прошла относительно спокойно, приближалось утро, а с ним и близкое окончание дежурства. Прапора и сержанты-дедушки уже предвкушали скорый отдых, но не тут-то было.

Стоит отметить, что полк у нас был боевым, посему полеты были частыми, а тревоги не столь редкими. Это бедствие постигло базу и в это утро. Командир части решил проверить боеготовность вверенных ему подразделений перед грядущей большой проверкой. Тишину части разорвала сирена тревоги. Народ сорвался с коек, понеслись посыльные, часть наполнилась топотом множества солдатских сапог и офицерских ботинок. Картина потрясала своей масштабностью.

Как всем известно, у каждого подразделения существует определенный норматив по части занятия мест по тревоге.

Естественно, не бывает служивого, который не возжелал бы выполнить данный норматив с наименьшими трудозатратами, а также моральными и душевными потерями для себя, любимого.

Так вот, через склад ГСМ, через ряды колючки и контрольно-следовую полосу была протоптана широченная тропа, ведущая в автопарк. Тропа эта служила верой и правдой многим поколениям авиаторов, помогая срезать немалую часть маршрута к боевым постам.

Так было и в этот раз. Пару рот солдат, кучка офицеров связи и махонька толпа прапоров, традиционно решили срезать путь через ГСМ.

У неуставного прохода в ограждении скопилась приличная толпа. Народец, не торопясь и не толкаясь, привычно и организованно стал преодолевать препятствие.

За данным мероприятием их и застал молодой часовой Гена Мутник, привлеченный воем сирены и шумом, доносящимся вблизи границы поста.

Вежливо поинтересовавшись, а что собственно происходит, Гена получил в ответ дружное послание пойти куда подальше. Уставом караульной службы данные действия, а тем паче столь хамский ответ были не предусмотрены. Вежливость Гены испарилось, в голове четко отпечатался план действий, который был немедля реализован. Традиционные «Стой, хто идеть?» и «Стой, стрелять буду!», произнесенные скороговоркой, должного результата не возымели. Героические авиаторы не привыкли слушать такой бред во время тревоги, а зря. Генка и в мыслях не держал шутки шутить. Какие на фиг шутки при выполнении боевой задачи. Никаких шуток!!! К вою сирены, топоту сапог и ботинок присоединилась длинная автоматная очередь. Внезапно над авиабазой повисла тишина. Звук был явно для базы необычен. Та часть воинов, которая успела преодолеть большую часть следовой полосы, на ней же и залегла, некоторые начали окапываться при помощи рук, остальная часть военных начала спешное и неподготовленное отступление.

Стоит ли описывать реакцию командования части, наблюдающих за результатами тревоги непосредственно на аэродроме? Время идет, людей на месте некомплект. Привычной аэродромной суеты не наблюдается, да вдобавок к этому гимору еще и стрельба идет. Надо немедля разобраться и покарать, немедля.

На свою беду, до поста командование части со своей свитой донеслось раньше начальника караула.

Что было дальше? Правильно. Командование в пылу желания поиметь подчиненных в извращенной форме, без спросу влетело на пост и...... . Картина Репина «Приплыли» часть II.

Гена Мутник, уже офигевший от страха за содеянное, но еще твердо помнящий устав, повторил свои коварные действия. Руководство части залегло с другой стороны поста.

Как потом подсчитали, Гена аргументировано уложил рыльцами на бетон и песочек около 60 челов.

Выполнение нормативов стремительно пролетело в ж@пу. Тревога была сорвана. Офигенных, качественных п@юлей получали абсолютно все в части, много и долго.

Когда все немного улеглось, Генка получил благодарность от командования, честно им заслуженную. В отпуск он не был отправлен, только по причине крайней молодости. Популярность Генки в части была огромной. На удивление Гену никто не тронул, хотя репу ему в то памятное утро из песочка грозились начистить многие.

После этого случая был организован сход дедушек, на котором порешили, дабы не повторять подобные трагические события, уведомлять личный состав части заранее о заступлении молодых беспредельщиков на посты.

Часть снова зажила спокойной размеренной, боевой жизнью. А в авиации

по-другому и не бывает.

***

Андрей Винокуров

думаю, что все мы, служившие и служащие в настоящий момент в военной авиации, знаем массу баек «про спирт», тем более, что в условиях всевозможных дефицитов, если борт имел спиртовую систему ( неважно для чего ), то это было большим подспорьем всему полку вообще и каждой конкретной семье в частности.

Тем более, что таких типов ЛА в нашей авиации немного. Мне эта тема близка потому, что после выпуска в 1989 году, 1-й факультет, курс Тураева-Крюкова, я попал служить на Дальний Восток, гарнизон Николаевка, в/ч 42822, на противолодочные гидросамолеты Бе-12

Вышеуказанный субстрат там был, в количестве 10 литров. Шло это добро, хотя будем выражаться точнее: по замыслу ОКБ Г.М.Бериева должно было идти на обмыв лобовых стекол пилотов при полетах на малой высоте с целью поиска ПЛ. Однако реально, дальше фраз «Командир, вижу соль на стеклах» и «Включить спиртонасос» ( для МС-61 ) дела не шло ( а простите, ну и естественно снижения на малую высоту - порядка 300 метров, ну без этого никак, ведь и бароспидограф есть, да и МСРП тоже ). А если бы и шло, то все равно бы к ничему не привело, так-как спирта в спиртовом бачке отродясь не было ( на моем борту я за 2 года сам заливал всего 2 раза / один раз для очистки совести командира полка и один раз с той же целью для какого-то проверяющего из Москвы, кстати случай с проверяющем будет описан позднее /.

Так вот, это так-сказать преамбула.

Эту байку я слышал от экипажа Ан-26 ( г. Кневичи, совместное базирование в а/п г.Владивостока ), когда мы гоняли свои борта на завод в Евпаторию.

Когда-то их полк был вооружен самолетами Ил-14. Насколько я видел сам, то по-моему последние самолеты уже имели противообледенительную систему винтов электрическую, а вот первые - спиртовую ( кстати «старые крабы» нашего полка утверждали, что первые Бе-12 также её имели - вот говорили спирта то было ).

Так вот, борт шел из Владивостока в Хабаровск, эшелон 3500 и заранее было известно что где-то посредине возможна зона обледенения.

Емкость системы - 40 литров. И вот стоит задача, как это добро сберечь. Как бы сказал М.Задорнов: «Мы великие люди, это бы тупые американцы ничего бы не придумали, а вот наши ...!!!»

Все гениальное оказалось просто. Бортач взял... банку ЦИАТИМа, и натер им лопасти винтов.

Полет прошел нормально и все литры оказались там, где это было необходимо ( т.е. в желудке ).

Честно говоря сам я этому первоначально не поверил. Однако решил проверить. Когда вернулись из Евпатории, сдал борт «владельцу» и на первой же предварительной на своем борту намазал на одной лопасти участок ( причем не тоненько, а так, нормально ). Но отрядному не сказал ( в морской авиации не НТЗ и НТО / в смысле - отряда / ), а предложил отгонять движки. Прогнали оба по программе, а у нас вибромеры стояли. Смотрю, вибрация на всех режимах в норме. После осмотрел лопасть, вся смазка на месте. Ну и выпустил борт в полет. Как раз БС ( боевая служба ) - на 4 часа. Потом, второй вылет, по моему, еще часок по кругам помотались. А на следующий день проверил - ну точно, никуда ничего не делось, ещё и оттирать пришлось ( лопасть то белая ).

Так, что: «Сказка ложь, да в ней намек...»

***

В продолжение темы про службу в роте охраны.

Дело было знойным летом конца восьмидесятых годов, на территории одной из авиабаз Краснознаменного Белорусского Военного Округа. Наш призыв уже отслужил год, потому мы справедливо считали себя достаточно опытными воинами, много повидавшими на тернистом армейском пути.

По причине увольнения старослужащих и традиционной задержки прибытия пополнения на наши мужественные плечи легло тяжелое бремя латания «дыр» в нарядах. Проще говоря, из караулов мы не вылезали. Различные нормы по эксплуатации людей в караулах были нагло попраны, но выбора то у нас не было. Правда, иногда нас подменяли другие подразделения. Не смотря на столь тяжелое положение, мы не уставали искать приключения на свою нижнюю часть спины, дабы хоть как-то скрасить тяготы и лишения армейской службы.

А произошло следующее.

За какой-то надобностью связисты откопали траншею для прокладки кабеля от нашей караулки до своего объекта. При свершении сего действа была сильно попорчена ограда из колючки вокруг караульного помещения. Траншею вырыли и по какой-то не понятной нам причине про нее забыли. Дыру в заборе ессно никто не заделывал, т.к. справедливо полагали, что работы с траншеей будут продолжены, а два раза переделывать одно и тоже авиационная гордость не позволяла.

Был у нас в части нач.штаба майор Черкасный, человек по натуре въедливый, нудный, страстный борец за соблюдением устава и порядка. День заступления данного типа дежурным по части, для всего личного состава был трагедией.

В одно из своих дежурств этот затейник ночью проник через брешь в ограде и отрытую форточку в помещение караулки и до смерти напугал начкара - прапора, подразделения связи, которое нас в этот момент подменяло в карауле. Шалун пристал к мирно спящему человеку с включенным на полную мощность фонарем и поинтересовался, а что, собственно происходит в карауле. После такого пробуждения кусок не сразу сумел восстановить способность слаженно думать и внятно излагать свои мысли. Что и говорить, такого подвоха не ждал никто. Не профессиональные караульные-связисты были застигнуты врасплох и схвачены за самое сокровенное. Шуму было много. Поимели весь состав караула. И начкара, за замечательную организацию процесса и бодрящую смену за то, что проспали появлением злодея в помещении, ну и остальных за компанию, чтобы служба медом не казалась.

По прошествии пары, тройки дней в этот караул заступили мы. На наше «счастье» дежурным по части заступил майор Черкасный. Звезды сошлись. Все загрустили в предвкушении. В наряд мы шли молча и хмуро, предчувствуя маячившую на горизонте проблему в лице Черкасного. Особо хмурился наш начальник караула. Внезапно лицо его озарила счастливая и гаденькая улыбочка. В голове прапора родилась гениальная идея. Профессиональная гордость и солидарность всех прапоров повелевала произвести акт мести по отношению к неспокойному майору. Дырка в заборе все еще существовала, т.к. не был разрешен спор, кто ее будет заделывать, охрана или ее родители-связисты. Вероятность повторения истории с попыткой проникновения майора в караулку была весьма велика. Стрелять в этого придурка никто не хотел, а вот отбить охоту заниматься подобными гадостями в дальнейшем желание было у всех. Была создана бригада по реализации замысла, в составе: начкара-прапора, помначкара (это я) и кандидата в мастера спорта по вольной борьбе разводящего Вовки Перникова. Замысел был следующий, провокационно открыть окно в помещении сушилки, прямо напротив дыры в заборе, выключить свет и притаиться в ожидании явления майора. Почетное удовольствие проучить майора прапорщик доверил себе и Вовчику, мне досталось обязанность дежурить у выключателя и включить свет секунд после 10-15 после начала экзекуции. На том и порешили.

Ждать пришлось долго. Мы уже потеряли всякую надежду и было решили, что майор взялся за ум, как вдруг раздалась возня возле колючки. Дышать мы перестали и постарались раствориться в стенах сушилки. В проеме окна блеснули очки майора. Кряхтя и шепотом матерясь, он начал процесс проникновения в помещение. Дождавшись появления в комнате большей части тельца майора, одновременно с коротким воплем «мочи» на него обрушилось два тела килограмм по сто каждое. В воздухе замелькали ноги и руки. Защитники караулки били майора молча и старательно, он же нашел в себе силы только орать и взывать о помощи. Я, нарушая достигнутую ранее договоренность, увеличил дистанцию включения света раза в два-три. За это время терпящий бедствие нарушитель раз тридцать успел сообщить, свое звание, фамилию, должность, семейное положение и размер носок. Но бравые парни и не думали останавливаться, наоборот они только входили в раж. Нету на свете силы страшнее авиатора, делающего свое дело с упоением. На визги и мычание майора прибежали бодряки и отдыхающая смена. С сожалением я включил свет. Открылась свежая картина боя. «Товарищ майор, а вы то, как тута оказались» - стройным хором запричитали мы. На неудавшегося нарушителя было больно смотреть, на ногах он стоял с трудом, вид у него был, мягко говоря, помятый. Когда он таки пришел в себя ему тут же был дан доклад о том, что, в общем то, все было тихо и справно, да вот произошло досадное недоразумение по попытке проникновения в караулку постороннего, но она была бдительно пресечена, караул потерь не имеет.

Майорский умишко отчетливо понимал, что ему мало того, что причинили телесные повреждения, но и морально поимели в самой извращенной форме, а отвертку кинуть возможности нет никакой, что огорчило его до крайности. Объявив личному составу благодарность, майор понуро отправился восвояси.

Известие о блестяще проведенной операции возмездия облетело авиабазу с быстротой молнии. Восторгу личного состава не было предела. Радовались все, включая командира части, т.к. ненужный и губительный пыл нач.штаба был в значительной степени умерен без его на то участия.

От греха подальше, дыру в заборе заделали в тот же день, а траншею закопали, ничего в нее не заложив.

Часть снова зажила спокойной размеренной, боевой жизнью. А в авиации по другому и не бывает.

***

Военный совет в Кубинке

Военный совет - коллег. орган воен. руководства, предназнач. для обсуждения, а иногда и решения принцип. вопросов воен. стр-ва, орг-ии боевых действий, упр., подготовки и обеспечения войск.

Советская военная энциклопедия

Военный совет есть высшая и последняя стадия воспитательной работы, когда руководство осознает, что боевая подготовка загнивает, воинская дисциплина умирает, а партийно-политический аппарат, ясное дело, является паразитом.

Военный совет в Советской Армии совсем не похож на "коллег. орган воен. руководства" и предназначен он вовсе не для "обсуждения, а иногда и решения принцип.вопросов". Скорее, это такая военно-воздушная групповуха, на которую вызывают специально отобранный личный состав дивизии, округа, а то и - страшно сказать - всего Вида Вооруженных Сил. Политико-воспитательные оргии проводятся обычно в каком-нибудь гарнизоне, где есть большой Дом офицеров. Идеальным местом наши генералы всегда считали авиагарнизон в Кубинке: от Москвы не слишком далеко, но и не слишком близко, при случае, можно будет "наверху" обмолвиться, что побывал "в войсках".

Мероприятие всегда планировалось и проводилось с размахом, чтобы одним воспитательным актом охватить как можно больше народа.

После непродолжительной регистрации воспитуемые уныло тянулись в зал и рассаживались, стараясь занять место как можно дальше от сцены. Задние ряды, однако, были заняты солдатами, отличниками боевой и политической подготовки, присланными на Военный совет в виде поощрения. Они прилетели вместе с офицерами, но, непривычные к ночным перелетам и слегка обалдевшие от суеты большого гарнизона, сидели подобно истуканам с острова Пасхи. Сходство с каменными идолами усиливали характерные стрижки, подчеркивающие все неровности черепа.

Известно, что секретом однообразного внешнего вида военнослужащих владеют только в пехоте, поэтому в зале причудливо смешивались кителя, куртки и даже парадные мундиры офицеров, приехавших получать медали. После перехода на новую, синюю, форму авиационный люд стал одеваться еще наряднее, радуя глаз неожиданными сочетаниями зеленого, голубого, салатного и синего.

Первый номер программы. На трибуну взбирается хмырь из управления боевой подготовки и начинает доводить до личного состава доклад об итогах прошедшего периода обучения и, соответственно, о задачах на новый период. "Доводить до личного состава" - звучит коряво, но ничего поделать нельзя: хмырь не выступает, не зачитывает доклад, а именно доводит. Это такая особая порода штабных, которые всю сознательную жизнь занимаются составлением планов боевой подготовки и отчетов о проведении оных. Весь они год копят справки, донесения, таблицы и выписки, потом, подобно жукам-скарабеям скатывают их в один большой ком и... доводят. Слушать их выступления все равно, что присутствовать на художественном чтении расписания электропоездов Казанского направления за позапрошлый год.

Зал впадает в летаргическое оцепенение, которое внезапно нарушается жутким воплем, усиленным динамиками:

- Эй вы, майор!!!

Все майоры начинают пугливо переглядываться, а капитаны и подполковники облегченно вздыхают: на это раз пронесло, и потихоньку оглядываются, кого накрыло?

- Что вы там головой вертите! Не вы, и не вы! Да, вот ты, который рядом с моряком, встаньте!

В зале находится два офицера в форме морской авиации. Рядом с ними стараются не садиться, потому что они - как черные реперные знаки в сине-зеленом военно-воздушном море.

- Чем это вы там занимаетесь?! - гремит генерал - Книжки читаете?!! Па-а-арнуху?!!

- Никак нет, товарищ командующий, я... это... конспектирую! - Майор храбро показывает раскрытую тетрадь, между страниц которой спрятан журнал "Радио".

- Кон-спек-ти-руете?!! - скандирует, надуваясь злобой генерал, - Та-а-а-к... Ха-ра-шо... А... тогда почему остальные хуи валяют, а?!!

В зале начинается лихорадочное шуршание. Офицеры, сидящие в первых рядах, открывают рабочие тетради. Те, у кого тетрадей нет, рисуют каракули на полях газет и на пачках сигарет, изображая конспектирование и надеясь, что подслеповатый командующий примет их за блокноты.

Постепенно все успокаивается, хмырь продолжает бубнить. Тишину в зале нарушает только кашель, скрип ужасной форменной обуви и шарканье.

- В войсковой части номер ***, - продолжает хмырь - при рулении самолета МиГ-29 было допущено выкатывание, в результате чего была приведена в негодность трубка приемника воздушного давления...

- Где командир н-ского полка?!! - немедленно заводится командующий. При этом он случайно называет истинное, секретное название полка.

Командир полка уныло воздвигается над рядами.

- У тебя в полку, - громогласно объявляет генерал, - не то, что летать - по земле ездить еще не умеют! Это, бля, не летчики, а НУРСы! Поставь на рулежке мента! С дубиной! И пусть он их ездить учит! По разметке! Чтоб ничего не сшибали!

В зале раздаются смешки.

- Смеемся? - командующего явно тянет вразнос, - зря. А надо плакать!

Не выдержав, он выбирается из-за стола и подбегает к трибуне, отодвинув докладчика.

- Смеемся, значит? А у кого в полку самолет разложили? Молчим?! - распаляется генерал - Тогда я скажу!

И он говорит.... Перед притихшей аудиторией разворачивается феерическая картина разгильдяйства и безобразий. В одном Гвардейском полку при разряжании пушки случайно обстреляли эскадрильский домик. Жертв нет, домика - тоже. В другом, не Гвардейском, в близлежащую речушку случайно вылили двадцать тонн керосина, отчего в ней утонули все лягушки, не говоря уже о рыбе; в третьем солдаты угнали аэродромный тягач, поехали в нем на дискотеку и, не справившись с управлением, проделали в лесу неплановую просеку.

Как водится среди генералов, командующий говорит экспромтом, причем по мере того, как его одолевает ораторское вдохновение, его речь становится все менее связной. Беда наших военачальников не в отсутствии идей, а в их обилии. Руководящие мысли не желают выстраиваться в колонну по одному а, отпихивая друг друга, рвутся наружу и поэтому появляются перед аудиторией в произвольном порядке, помятыми и слегка ободранными, как пассажиры переполненной электрички.

Постепенно до командующего начинает доходить, что его выступление не вполне педагогично, но как выкрутиться он не знает, поэтому просто обрывает свою речь и, буркнув докладчику: "Можете продолжать" - возвращается на место в президиуме.

Штабной хмырь, который все это время топтался рядом с трибуной, как привязанный, послушно раскрывает папку, но в зале начинается приглушенный ропот и шарканье. Выясняется, что наступило время обеда. Докладчик испрашивает разрешения завершить доклад после перерыва и, получив его, подает долгожданную команду: "Товарищи офицеры!"

После обеда президиум наполовину пуст. Командующий с особо приближенными лицами, ясное дело, занят в "греческом зале" более приятными делами, поэтому места на сцене засеяны квадратно-гнездовым способом угрюмыми и трезвыми полковниками, которым поручено "обеспечить".

Зал, напротив, светится довольством: офицеры наслаждаются чувством сытости, сменившем свирепое, голодное похмелье. В сонной, теплой тишине надоедливое жужжание докладчика уже не мешает, а воспринимается как жанр военно-воздушной колыбельной. Бойцы на задних рядах откровенно дрыхнут, более закаленные офицеры держатся до последнего. Наконец - команда и первый день военного совета окончен.

Большинство приезжих офицеров на ночлег размещается в казармах. Для этого бойцов "уплотняют", освобождая для командированных целый этаж. Сценарий всегда один и тот же. Дежурный врач в санчасти всю ночь развлекается чтением справочника по токсикологии, периодически приводя в чувство выпавших из реальности штабных, которых усиленные патрули стаскивают к нему со всего гарнизона. Душевая спортвзвода, единственная в гарнизоне, где ночью есть горячая вода, работает с максимальной производительностью. Испуганные бойцы прячутся по казармам от толп офицеров, блуждающих по гарнизону.

В казарме со второго этажа доносятся топот, ржание и бульканье. Коридор наполняется специфическим запахом дешевого кабака. В половине двенадцатого ночи по лестнице сползает хмырь из отдела боевой подготовки. Правой рукой он цепляется за перила, а левой держит за горлышко свежезадушенную коньячную бутылку. Заметив дневального по роте, хмырь бурно и нечленораздельно радуется:

- С-с-с-ынок, чего ты тут с-с-с-тоиш-ш-ш-ь?!! Пойдем, з-з-заебеним!

Причем обращается он к дневальному, а смотрит почему-то на стенд "Обязанности дежурного по роте".

Дневальный-казах, не отчетливо понимающий по-русски, принимает единственно правильное решение: замирает, как варан, кося, однако, глазом на бутылку и часто сглатывая слюну.

По лестнице скатываются еще два офицера, отнимают у хмыря бутылку и, подхватив под руки, волокут наверх. Через некоторое время наверху рушится что-то мягкое.

На следующий день - работа по секциям. Правда, заседают только совсем уж упертые, вроде мобистов и секретчиков, остальные занимаются по личному плану. Личный план включает, как нетрудно догадаться, жесткий опохмел, марш-бросок в Москву за барахлом по утвержденному женами списку а также бесцельное шатание по гарнизону, которое неизбежно приводит к знаменитой "Четырке" - продмагу номер 14, где положено закупать "продукты" на обратную дорогу.

Ближе к вечеру на аэродроме поднимается суета. Басовито и солидно гудят движки транспортных "Антоновых", скандальный визг пускачей сменяется разбойничьим свистом и завыванием турбин реактивных "Ильюшиных" и "Туполевых", машины по очереди взлетают и быстро растворяются в темнеющем небе.

Военный совет окончен. Успехов вам, товарищи, в нелегком ратном труде.

***

В продолжение темы про службу в роте охраны.

Одновременно с выслугой лет и достижением почетного звания «Дедушки-Русской Авиации» на мои плечи упали погоны младшего сержанта. Лычки мне достались благодаря тому, что за время службы я ни разу не залетел, хотя творил то же самое, что и все, просто не попадался. Везло несказанно.

Сержантское звание ощутимо изменило мою жизнь в лучшую сторону. Самое главное, я перестал ходить на посты. В караулы заступал исключительно помначкаром или разводящим.

Пришло молодое пополнение, и мне досталось отделение молодых разгильдяев, согнанных к нам в часть со всех концов нашей необъятной Родины. Войско мое было набором отъявленных панков по жизни и корочников по сути. По началу было проблематично, народец был разношерстный, разноплеменной и жутко дерзкий. Процесс притирки и воспитания шел непросто. Но со временем удалось сколотить из них дружный воинский коллектив. Но на пути к этому пришлось пережить массу приколов и веселых минут.

Опишу один из перлов моих бойцов.

Заступив летом в караул, расставив бойцов по постам, я решил подвергнуть своих подчиненных коварной дедовской проверке. Погода стояла отличная, настроение было еще лучше и я, не заходя в караулку, пошел пешочком проверять посты. На всех постах меня бодро встречали молодыми воплями «стой, кто идет». Я лишь ехидно улыбался.

Дело в том, что по обыкновению крайне редко случаются две проверки подряд в течении одной смены. Расстояния на аэродроме большие, да и лень. Посему частенько, встретив проверку, часовой затем окончательно расслабляется. Вот и взяло меня любопытство поглядеть, как поведут мои войны после первой проверки.

На втором заходе я на первом же посту обнаружил сладко спящего бойца - уральца Шиткова. Сон был настолько крепким, что начни полк полеты, он бы не проснулся. Я призадумался, чего бы такого сотворить. Взял я его АКМ, разобрал и лишил его механизм важнейшей части - затворной рамы. Собрал остатки могучего оружия и прислонил к сладко спящему военному. Раму засунул за голенище сапога и потопал дальше. По все остальным постам замечаний не было, посты молодежь охраняла бдительно, во всяком случае пока.

Я, вернувшись в караулку, планово поднял следующую смену, состоящую целиком из моих одногодков-дедушек. По дороге к машине я вкратце обрисовал ситуевину. У народа остатки сна как рукой сняло, еще бы такое зрелище предстоит во время смены часовых.

Поехали делать смену. Подъезжаем к посту Шиткова, в машине тишина, только из кузова торчит десяток нагло улыбающихся рож, жаждущих зрелища. Шитков, к моему великому удивлению встретил нас абсолютно спокойно. Я уж было подумал, что боец не заметил утраты важной части своей оружия. Выслушав доклад, что все в порядке, дождавшись окончания передачи смены, даю команду разряжаться. И тут у меня глазки то и округлились. Шитков, отстегнув магазин, передергивает РЕАЛЬНЫЙ ЗАТВОР, делает контрольный спуск, ставит на предохранитель и грит, что все готово. Как, откуда ??? Вот кудесник хренов!!! Из кузова от удивления и хохота выпало несколько дедушек. Еле успокоившись, запихав Шиткова в дальний угол кузова и приказав сидеть тихо, мы, сдерживая ржание, продолжили свой путь. Развязка поджидала нас уже на следующем посту, временным хозяином которого был узбек Умаров. Подъехали к нему. Вылезаю, выслушиваю доклад, даю команду разряжаться, и тут наш боец выпадает в осадок. Как вы уже догадались, затворной рамы на его автомате не было. Кузов заходил ходуном от истерики. Узбека привели в чувство, вернули ему его запчасть. Дали обоим бойцам педагогический подзатыльник и стали слушать версии произошедшего.

Хитрый узбек Умаров, видя мой стальной и решительный взгляд во время первой проверки, догадался о вероятности второго захода. Переждав повторную поверку, справедливо решив, что уж на третий заход меня не хватит, решил полчасика поспать под крылом аэроплана. Проснувшись, от звука подъезжающего автомобиля, он сразу поскакал на рулежку изображать бдительность. Во время смены часовых его хитрый умишко посетили две мысли, одна удивительная, другая утвердительная. Мысля первая - затвора нет, мля. Мысля вторая - мая дом турма. Дальше вы знаете.

Шитков же, проснувшись, от укуса комара и решив поменять дислокацию, в отличие от коллеги сразу обнаружил, что что-то не так. Про то, что именно не так, думал он, по его словам минут пять. После внимательного осмотра себя любимого, он приступил к осмотру оружия. Опаньки, только и отметил про себя Шитков, а где мой затвор. Никто не видел? Достоверную картину произошедшего он угадал достаточно верно. Поняв, что его развели, он решил повторить трюк на соседнем узбеке, с которым у него были (по началу) натянутые отношения, что собственно и успешно сотворил.

Случай этот мы до сведения отцов командиров доводить не стали, обошлись своими педагогическими методами. Привели молодое поколение в надлежащий боевой тонус.

Стоит отметить, что после этого случая никто и никогда не видел молодых бойцов, спящими на посту. А уралец и узбек вскоре стали настоящими друганами, но старались на соседние посты не заступать, во избежание соблазна повторить историю.

***

Развод.

Летом то-ли 1980, то-ли 1981 года в авиагарнизон Чойбалсан прилетела очередная комиссия из штаба ВВС ЗабВо для проверки боеготовности и пр., пр., пр. В числе ее членов был полковник "Н", являвшийся начальником отдела боевой подготовки ВВС ЗабВо. И вот вздумалось этому "Н" посетить развод заступающих в караул и суточный наряд.

На одной из дальних аллей гарнизона, построенный в две шеренги, стоял личный состав, заступающий в караул и наряд. В центре, напротив строя, стоял дежурный по полку, ведь именно он являлся самым старшим дежурным офицером в гарнизоне и проводил развод. Неторопливо шел инструктаж заступающих военнослужащих, как вдруг на аллее, в тщательно отглаженной и подогнанной форме, сверкая орденами и медалями появился полковник "Н".

Дежурный по полку немедленно скомандовал: "Караул и внутренний наряд! Равняйсь! Смирно! Равнение на-право!" Затем чеканя шаг подошел к "Н" и звонко отрапортовал: "Товарищ полковник! Караул и внутренний наряд на развод построены. Дежурный по полку ст. лейтенант Иванов". Полковник нахмурился и отчеканил: "Отставить. Неправильно. Давайте по новой". Бедный старлей Иванов, быстро и тщательно обежал глазами застывший строй, выискивая в нем какие-то явные недостатки, упущенные им и замеченные строгим "Н", затем опять подобрался и еще громче закричал: "Караул и внутренний наряд! Равняйсь! Смирно!! Равнение на-право". "Товарищ полковник! Караул и внутренний наряд на развод построены. Дежурный по полку ст. лейтенант Иванов".

Тут "Н" еще более грозно провозгласил:" Вы что, лейтенант, Устава совсем не знаете. Ну, хо-ро-шо! Я не такой гордый, могу и сам скомандовать". После сиих слов полковник "Н" четко вышел и встал напротив центра шеренги, молодцевато выпятил грудь, набрал в легкие побольше воздуха, закатил глаза и скомандовал:

"Караул и внутренний наряд! Равняйсь! Смирно!!!

Для встречи справа, НА-КРА-А-А-У-У-У-Л!

Видимо в закатившихся глазах видение рисовало "Н" четкие щелчки и ровный строй блестящих штыков, взметнувшихся в высь.

Однако, когда он опустил глаза, его взору предстал все тот же строй, точно так же и в таких же позах застывший, как и до выкрикнутой им команды. Мало этого, стоявшие в строю солдаты, прапорщики и офицеры как-то странно на него смотрели. А ведь все дело было в том, что весь личный состав караула был вооружен автоматами АКМ, мало этого, на всей территории МНР, ни в одной воинской части доблестных Советских Вооруженных Сил не было ни одного карабина. Внутренний же наряд был как и положено вооружен штук-ножами, и мог выполнить "На караул", разве что привязав их к каким-нибудь кускам древесины.

Гнев "Н" казалось выплеснется через край. Набычившись, весь побагровев он грозно прошипел: "Вы что же, неумеете делать "На краул"?"

После чего повернулся и пошел по аллее. В ее конце он резко взмахнул рукой и ни к кому не обращаясь прокричал: "Начальникам штабов! Изучить к завтрашнему дню и доложить лично!". После чего повернулся и скрылся в боковой аллее.

Секунд через пять после того как спина "Н" скрылась из вида весь строй разразился гомерическим хохотом. Ржали все, начиная от дежурного по полку ст. лейтенанта Иванова и заканчивая салагой, чуть ли не впервые заступающего в наряд.

"Вот так специалист по боевой подготовке" - громко произнес кто-то и дружный смех зазвучал еще звонче.

***

Лето. Жара. Авиационный полигон. Плановые полеты авиаполка. Отрабатываемое упражнение - бомбометание с пикирования. Его суть в том, что истребитель-бомбардировщик заходит на цель, резко снижаясь. Не отвесно, конечно, не под прямым углом к земле. Но все равно наклон траектории к горизонту где-то градусов 45. Боевой курс проложен так, что сперва самолет проходит над мишенью - грубой имитацией пусковой позиции зенитных ракет - а затем пролетает над полевым командным пунктом, расположенным на небольшой сопке, разворачивается и уходит на аэродром. На командном пункте деловая обстановка: руководитель полетов (РП) майор Валиуллин (хороший штурман и неплохой мужик) руководит полетами. Устроившись в шезлонге и прикрыв от солнца глаза рукой, неторопливо роняет в микрофон реплики типа «Слиток - Борту номер (неразборчиво) вы где?» Услышав в ответ «На боевом. Цель вижу.», находит взглядом в небе изготовившийся к атаке самолет (это необходимо, чтобы убедиться, что летун действительно вышел в нужную точку неба и собирается атаковать действительно учебную цель, а не баню в ближайшей деревне) и милостиво дозволяет «Вижу вас. Атаку разрешаю». Помощник руководителя полетов (ПРП) - целый старший лейтенант - делает пометки в огромной размером с простыню полетной ведомости, расстеленной на подходящих размеров - где-то два пинг-понговых - столе, сколоченном из досок-пятидесяток. Начальник полигона в чине капитана в одних плавках лежит под этим столом и читает книжку. Пара солдатиков отсиживаются вне поля зрения отцов-командиров, но на расстоянии прямой слышимости. Автор этих строк - рядовой ВВС - парится в некогда передвижном пункте управления полетами. Это снятый с машины фургон со стеклянной надстройкой на крыше. Столы в нем расположены так, что у сидящих за ними плечи и голова оказываются в той самой прозрачной пирамидке. Так удобно командовать полетами. Хоть я и сижу за таким столом, полетами не командую. Я слежу за магнитофоном, записывающим переговоры пилотов с РП. По причине жары окошко стеклянной будки открыто, и я выставил в него локоть. Мозги в полуотключке. Солдат почти спит, а служба идет. Одним словом, идиллия, изредка нарушаемая взрывами 250 килограммовых авиабомб. Забыл сказать, что мечут летуны вполне боевые снаряды.

И вот к условленной точке выцветшего летнего неба приближается очередной ас. Лейтенант Прусаков - недавний выпускник Ейского Высшего авиационного училища летчиков имени дважды героя Советского Союза летчика-космонавта СССР В.М.Комарова (ЕВВАУЛ) (фамилия изменена, ведь он вполне еще может оставаться в строю, может, и стал уже асом безо всякой иронии, зачем тогда человеку репутацию портить). Полеты эти - одно из первых боевых применений в карьере молодого летчика. Проходит стандартный обмен репликами

- На боевом, цель вижу!

- Атаку разрешаю!

Отыскиваю маленькую точку в небе. Та начинает маневр. Пока ничто не предвещает беды. Самолетик растет, приближается, и мне кажется, что я замечаю отблеск солнца на фонаре пилотской кабины. Врал бы, прибавил бы, что увидел лицо летчика и его глаза - глаза испуганного мальчишки, впервые стреляющего из боевого оружия. Но я рассказываю чистую правду. Чего не видел, о том не пишу. И тут я понимаю, что самолет уже заканчивает пикировать и его нос начинает задираться вверх, а бомба не сброшена. РП это тоже видит и реагирует мгновенно. Эфир взрывается от его сверхэмоционального вопля:

- Атаку запрещаю!!!!!!!!!!!!!!!!!!! (отмечу, что бОльшая часть вопля майора Валиуллина опущена цензурой)

Этот эмоциональный взрыв практически исказил пространство-время в радиусе метров этак 20. Но не помешал асу Прусакову отпустить четверть тонны отборной взрывчатки в свободный полет. Отпустить на выходе из пике. Далее происходит вот что: сброшенная под ненадлежащим углом и на слишком маленькой высоте бомба не втыкается в землю, а рикошетирует от нее как галька от воды и вновь взмывает в небо. Причем из-за особенностей прокладки курсов в тот день нацеливается она прямиком к нам на сопочку.

- П....Ц!!!!! - записывает мой магнитофон уже не команду РП, а констатацию крайне неблагоприятного развития событий человеком, много повидавшим в этой жизни.

Описать случившееся дальше со мной можно только применяя кинематографические термины. Представьте себе кадр некоего фильма: человек расслабленно сидит на табурете, похожем на барный. Сидит, заложив ногу за ногу и зацепившись каблуком кирзача за весьма хлипкую подножку, присобаченную к единственной ноге табурета. Локоть он выставил в узкую треугольную форточку, находящуюся на уровне чуть ниже его плеча. Мыслей в голове почти никаких. Следующий кадр: он уже летит на бреющем вдоль склона сопки, уходящем от командного пункта вниз, кося мордой черемшу и заклиная всех святых про себя: «Хоть бы до того камушка дотянуть!!! Он от осколков прикроет!!!». А перехода из одного состояния в другое не было.

Я полагаю, что здесь имел место быть случай рядовой телепортации. Впрочем, из предполагаемого эпицентра взрыва исчезли почти все, кто был на КП. Капитан, при телепортации из-под громадного тяжелого стола, едва не опрокинул его. Остальные провели процесс мгновенного перемещения в пространстве с меньшими разрушениями. Но с не меньшим эффектом. Самый близкий субпространственный прыжок имел длину около 20 метров. Но на наше счастье бомба до вершины сопки не долетела. Она врезалась в склон, принявший все осколки. Никто из людей не пострадал, но рощица, зеленевшая на круче, перестала существовать.

Кстати еще одно доказательство телепортации. Пролезть сквозь вышеупомянутую форточку я не мог. Я потом пытался. Застрял намертво.

***

КАРЬЕРА ПРАПОРЩИКА ДАЙНЕКО

Максим Горький писал, что чудаки украшают мир. Возможно, гражданскому без чудаков никак не прожить, они раскрашивают его серый, как казенная простыня, мир в яркие цвета. Повторяю, возможно. Но в армии - совсем другое дело! Чудак военного образца - это мина замедленного действия, механизм которой тикает у вас над ухом. Причем, неизвестно, что хуже, чудак - начальник или чудак - подчиненный.

Казалось, в наш батальон связи каким-то мистическим образом собрались чудаки со всех ВВС, а некоторые даже пробились из других видов Вооруженных Сил. Впрочем, не исключаю, что командование ставило на нас какой-то бесчеловечный эксперимент. Чудаки у нас имелись на любой вкус: в силу врожденной или благоприобретенной (ушибы и контузии головы) глупости, чудаки алкогольные и, напротив, слетевшие с резьбы на почве борьбы за трезвый образ жизни, чудаки летно-подъемные и тыловые. Всякие.

Прапорщик Саша Дайнеко тоже был в своем роде чудаком. К нам его перевели из Польши, где он занимался обслуживанием светотехнического оборудования аэродрома, а, проще сказать, заменял перегоревшие лампочки подсветки полосы. Никто не понимал, как его занесло в радиолокационную группу, и нужно было решить, что с ним теперь делать? Саше очень хотелось стать локаторщиком, так как лампы ему, в общем, приелись, но проблема состояла в образовании прапорщика Дайнеко, точнее, в его отсутствии. В нем мирно уживались дремучее невежество, муравьиная старательность и неестественная для нормального человека любовь к воинской службе во всех ее проявлениях. Наш замполит плакал от счастья, когда прапорщик Дайнеко выступал на партийных собраниях. Ничего более идеологически выдержанного, правильного, изложенного безыскусным языком человека, прочитавшего за всю жизнь 4 книги, три из которых - Общевоинские уставы, а четвертая - "Учебник радиомеханика", и придумать было невозможно.

Ротный расценил появление Дайнеко как вызов своему педагогическому мастерству. ?Учим солдат - как-нибудь научим и прапора!? - отважно заявил он, еще не представляя масштабов постигшего нас бедствия.

Дайнеко было приказано завести тетрадь, в которую следовало записывать всю техническую информацию, полученную от более опытных коллег. Он рьяно взялся за дело, в результате чего мы немедленно почувствовали себя разведчиками-нелегалами во враждебной стране, так каждое наше слово, сказанное в канцелярии, в курилке и чуть ли не в отхожем месте, тщательно протоколировалось и анализировалось.

Как водится в армии, беда пришла, откуда не ждали.

На пятничном совещании было объявлено, что батальону предстоит испытывать новый высотомер, изделие "Дракон". Для этого нужно было освободить позицию, перегнав станцию "Броня" на другую сторону аэродрома. Поскольку о том, чтобы ехать через взлетку не могло быть и речи, совершить марш вокруг аэродрома доверили Дайнеко, придав ему механика-водителя.

Уяснив задачу, Дайнеко преисполнился. Из каптерки немедленно были извлечены два танковых шлема и металлизированные костюмы операторов. Дайнеко неосмотрительно встряхнул один костюм, в результате чего сгнившая ткань отвалилась и в руках у него осталась этакая кольчужка из тонкой проволоки. Шлемы же были так основательно погрызены мышами, что их пришлось отнести обратно.

Сорокотонная машина заревела, выбросила клуб солярового дыма и, лязгая траками, осторожно поползла с насыпи. Чудом ничего не раздавив, она задним ходом выехала на дорогу, развернулась и, высекая искры из асфальта, двинулась вокруг аэродрома.

Сначала все шло хорошо. Дайнеко сидел в крохотной кабине рядом с механиком-водителем, изнывая от грохота и постоянно сверяясь с картой. Встречные машины с похвальной быстротой шарахались по сторонам, так что проблем перестроения или, скажем, обгона не возникало. Гораздо хуже было то, что карта безнадежно устарела. На месте поля вдруг появился какой-то дачный поселок, а дорога вдоль "колючки" вовсе исчезла, Дайнеко постоянно отжимало от аэродрома. Вскоре пошли какие-то совсем незнакомые места: перелески, заброшенная железнодорожная ветка, вросший в землю экскаватор. Местность понижалась, под гусеницами захлюпало, потом показалась какая-то не обозначенная на карте речка. Дайнеко остановился и объявил военный совет открытым. Совещались долго и, закрыв совет, решили ехать дальше, но осторожно. Оказалось, однако, что пока стояли, гусеницы наполовину ушли в грязь. Танковый дизель удивленно взревел, гусеницы дернулись, машина пошла вперед, плюхнулась в речку и села. Побледневший Дайнеко с нечеловеческой силой стащил с кормы станции бревно и бросил под гусеницы. Красиво окрашенное, но гнилое бревно хрустнуло и сломалось.

Машина медленно погружалась. Отослав механца за подмогой, Дайнеко остался охранять изделие. Он сидел на крыше рубки, грустно следя за тем, как вода подбирается к срезу люка аппаратной и откуда-то из-под днища, там, где расположены кабельные коробки, поднимаются большие и красивые пузыри.

К вечеру на "точку" вернулся смертельно усталый, грязный и перепуганный механик. Его рассказ об утонувшей станции был настолько впечатляющим, что возглавить операцию по извлечению из болота секретного бегемота решил лично зампотех. Залезая во флагманский "Кировец", он сообщил провожающим, что, как только доберется до задницы этого лже-челюскинца сделает так, что ее мелкие клочья можно будет найти в любой части аэродрома.

Досмотреть до конца это захватывающее представление мне не удалось, потому что, переводясь в Москву, я заканчивал сдавать дела.

Прошло пять или шесть лет, и я опять приехал в гарнизон, где начинал службу. Оставив кафедральный уазик за КПП, я медленно пошел по аллее, старательно ностальгируя.

Гарнизон был пуст и тих. После грохочущего города и дымного Минского шоссе, тишина казалась волшебной, ласкающей слух, а запахи близкой, по-осеннему холодной реки, вянущих листьев, приправленные едва уловимым ароматом авиационного керосина, кружили голову.

Задумавшись, я не обратил внимания на какого-то старшего прапорщика, шедшего навстречу. Прапорщик, между тем, строго по уставу перешел на строевой шаг и четко откозырял. Я удивился. В мое время в авиации такие штуки были не в заводе. Я глянул в лицо прапорщику и внезапно узнал его:

- Саня, ты?!!

- Так точно, товарищ майор, я! - заулыбался он.

Он мало изменился: бледно-голубые глаза, добродушная улыбка, светлые усы.

- Ого, ты уже старший! - кивнул я на его погоны.

- Да и вы, товарищ майор, выросли... - почтительно ответил он.

- Да брось ты выкать! Как живешь? Не знал, что ты еще здесь служишь. Все у связистов?

- Нет... - он потупился, - оттуда меня тогда сразу же выгнали.... Зато квартиру получил, двухкомнатную! Зайдете?

Он упорно обращался ко мне на "вы".

Из столовой вышел солдат. Завидев нас, он вздрогнул, поправил форму и, проходя мимо, ударил строевым, причем отдавал честь явно не мне, а Дайнеко.

- Да, - самодовольно заметил Дайнеко, провожая взглядом бойца, - у нас порядок. Теперь я перед собой новую задачу поставил, чтобы мне и прапорщики честь отдавали!

- Да кем ты теперь служишь? Начфином, что ли, или в особисты подался?

- Нет, - ответил Саня, - безмятежно глядя мне в глаза. - Я себя в другом нашел. Я теперь - начальник гарнизонной гауптвахты!

***

В продолжение темы про службу в роте охраны.

В одной из моих первых историй, опубликованных на этом замечательном сайте в прошлом месяце, была история про героического часового Генку Мутника.

Продолжу рассказ про данного неординарного война.

Генка за время службы зарекомендовал себя замечательным, компанейским парнем, душой компании. Эти качества его, вне всякого сомнения, красили. Приятно служить с такими ребятами.

Но! Была у Генки еще одна характерная черта. Он был неисправимым залетчиком. Приключения на свою нижнюю часть спины он находил там, где среднестатистический человек не может обнаружить их по определению. Талантлив он в этом деле был, прямо виртуоз. Залеты он собирал с завидным постоянством. Через короткий промежуток времени, услышав про очередной залет, мы, не дожидаясь окончания его описания, знали, что это проделки Мутника.

Особенно у Генки не заладились отношения с автомобильной техникой, коей на вверенных нам постах плодилось в достатке. Нет, автомобили он любил беззаветной, странной любовью, а вот они его ...... . Стоит отметить, что водительский стаж Мутника исчислялся всего двумя-тремя поездками на старом соседском «москвиче» до армии. Но жажда приключений и неспокойный характер, вкупе с наличием вредной уверенности, что ему и море по колено сделали свое дело.

Авто-приключения началась с того, что наш герой, стоя на посту, от скуки, решил себя поразвлечь управлением ЗИЛа техпомощи, нерасчетливо оставленным технарями не далеко от стоянки аэропланов. Генка забрался в кабину, как-то ухитрился завести двигатель и начал движение. Как я уже говорил, Гена был человеком общительным, отзывчивым и компанейским. Он не мог себе позволить развлекаться в одиночестве, тем паче, что на соседнем посту стоял его друган, такой же любитель приключений Леха Булей. Вот и начали они совместное патрулирование обоих постов с комфортом, радуясь своей смекалке и подвернувшейся удачи в виде «бесхозного» автомобиля.

Халява, как это известно, не бывает вечной. А уж про закон подлости так и вообще речи нет, он срабатывает в самый не подходящий момент. А этот самый моментец и подкрался. Да еще где подкрался, в самой дальней точке их владений.

Заслуженное, старое сердце железного коня издало кашляющие звуки, ЗИЛок задергался в конвульсиях и заглох. Все, мля, приехали!!!! Восторг бойцов, как рукой сняло. Короткий тест показал полное отсутствие бензина. Наши горе-водилы, в процессе увлекательной поездки и не думали смотреть на приборы. Проблема была не шутейной. Стоящий по среди рулежки обездвиженный грузовик, сулил много замечательный событий в не далеком будущем бойцов. Каких именно они себя отчетливо представляли во всех красках. Опыт, знаете ли, у обоих уже имелся.

Достать бензин было технически не реально. До точки возврата метров 300-500, а то и более. Вес грузовика, мягко говоря, не мал. Решить самостоятельно, созданную собственными умелыми ручонками проблему нет, ну никакой возможности.

Время смены неукротимо приближалось, а вместе со сменой приближался момент обнаружения лишней части в пейзаже аэродрома. Проблема!!!

Оставалось одно. Бойцы со скоростью хорошего бегуна, обскакали весь аэродром. (кто был на аэродромах, знает, расстояния там не маленькие). На каждом из постов они падали в ноги своим друзьям часовым, умоляя о помощи. Призыв у нас был сплоченный, и отказа в предоставлении помощи они не встретили ни у кого. Бойцы дружно, подбадривая себя обсуждением идей, что они сделают с инициаторами процесса по окончании мероприятия, дотолкали таки мертвую технику до места. Разбежаться по постам успели только перед самой сменой.

Утром технари долго удивлялись, отчего это их боевой конь не подает признаков жизни. Да и стоит как-то не так, как стоял ранее. А следов то, следов, сколько вокруг. Отчего бы это? Начали, было терзать начкара и нехорошо коситься на Генку. Но, не пойман не вор. Машина запаркована не на посту, так что извините. До правды в тот раз докопаться им не удалось. Генку же ротный от души вздрючил, так, на всякий случай. На том и успокоились.

Главный герой после этого случая испугано затих и затаился, всячески изображая примерного воина.

Но не долго длилась спокойная жизнь командования роты. Спокойствие расслабляет, не правда ли? Скучать и спокойно тащить службу???!!! Вот уж хренушки!!!!

Как-то поставили этого перца охранять пост, составляющей которого был гараж (в виде навеса) с автомобилями.

Придя его менять со сменой, сержант долго не мог понять, чего из привычного ему взору не хватает на посту. Чуя не ладное, разводящий не поленился и начал детальный осмотр поста. Та-а-ак!!! Авто - вроде в порядке, прицепы - в порядке, пожарный щит - в порядке, строение гаража - вроде в порядке, груда битого кирпича - в по... . Стоять!!!! Че за фигня!!! А битый кирпич то откуда???!!!! Гена, ершь твое медь, что это???!!!!!

Смущенный Мутник доложил, что его наконец-то отпустило с того раза, а тут паразиты-провокаторы машины - его слабость, на ночь не запирают, не опечатывают, да еще и заводится легко, (что, в общем то не характерно) ну и ... .

Решил Генка от скуки повышать свое водительское мастерство. Осваивал он самый сложный этап, заезд задом в гараж. Тренировка проходила на загляденье. Ррраз туда, ррраз обратно. Освоились заезжать на маленькой скорости? Прибавим!!!! Ррраз туда, ррраз обратно. Красота!!! А еще быстрее??? Легко!!! Ррраз!!! Опаньки!!! Заехал, блин!!! Да как!!!! Колонны как не бывало. Солдат в шоке. Докатался!!!

Находчивый, где не надо, Мутник и здесь решил проскочить. Как-то ухитрился затолкать машину (она почти не пострадала) на место и начал судорожные, бесперспективные попытки ликвидировать следы преступления. Мутник, находясь в состоянии паники, принялся таскать остатки колонны за грузовик. За этим бестолковым занятием его и застала смена.

Скрыть данный факт было не реально. На сей раз, скандал был не шутейный. Факт преступления на лицо. Желающие вздрючить Генку выстроились в длиннющую очередь. Каждый из очередников прилагал все усилия, дабы превзойти в процессе вздрючки виновника торжества, предыдущего товарища. Парень получил сильнейшее впечатление от всего происходящего. Кроме причитающегося за содеянное бонуса в виде отсидки на губе, Геннадий получил замечательную возможность освоить профессию каменщика. В чем изрядно преуспел, так как работу по восстановлению колонны переделывал не раз и не два. Бдительный, злопамятный и справедливый прапорщик лично контролировал качество, проводимых работ и не давал ему спуску.

К постам его не подпускали очень и очень долго, справедливо считая, что дешевле держать Генку на привязи у тумбочки, вечным дневальным. Оно спокойней и надежней, да и боец глазах все время. На тумбочке Генка и «состарился».

Часть снова зажила спокойной размеренной, боевой жизнью. А в авиации по-другому и не бывает.

***

Одной из длинных зимних ночей, когда на построении единственным источником света были уличные фонари, главный герой повествования в полудреме услышал как часы начили "отбивать" очередной час. Машинально посчитав, он с ужасом обнаружил что уже восемь утра. Одевшись с такой сноровкой, которой был бы доволен любой ротный, офицер выскочил на улицу и замер... Беззвучно падал снег, вязкая тишина нарушалась лишь глухо брешушим вдалеке псом, а главное, что в обозримом пространстве не наблюдалось ни одной живой души. Только в этот момент он приподнял рукав шинели и поглядел на наручные часы, которые показывали начало пятого...

Расследование, проведенное по возвращении домой, быстро восстановило картину прошествия: в 4 часа ночи, настенные часы откуковали положенные четыре раза, а попугай, подаренный дочери, повторил. Скорее всего это был не первый подобный опыт говорящей птици, уж очень правдоподобно у нее получилось, но именно в этот момент хозяин не спал.

***

***

Из американского НПП:

"при вынужденной посадке с подбором в темное время суток... на высоте 50 метров включить посадочные фары. Если то, что вы увидели внизу, вас не устраивает - выключить посадочные фары!"

***

Дело было на одном из учебных аэродромов, на котором проходило летную практику (проще говоря, первоначальное обучение) очередное поколение курсантов одного из авиационных училищ. Надо сказать, что процесс обучения курсантов летному делу — процесс творческий, при этом невероятно яркий, изобилующий невероятными приколами, основанными на неимоверной серьезности процесса, с одной стороны, и неисчерпаемым источником анекдотических ситуаций, с другой.

Так вот, даже если курсант на земле подготовлен на "пять", — в воздухе (первое время, естессно) это все равно двоечник, ибо воздушная обстановка диктует свои законы. Задача инструктора — сократить до минимума время, потребное на то, чтобы курсант преодолел "эффект опупения" и начал более-менее внятно в полете соображать.

Короче, история вот какая. Одному (весьма темпераментному) инструктору попался в группу курсантик очень ближнего (по нынешним меркам, зарубежья), весьма тормознуто воспринимающий летную науку. При этом инструктор, недавно пришедший из истребителей и преподававший первый год, сам еще не обвыкся в кабине нового для него самолета (что в принципе, для нормального летуна не проблема, настоящий летчик все равно делает свою работу в конечном итоге правильно — инстинкт, наверно). Так вот, этот день явно был "не его", "тормозящий" курсант явно вывел его из себя, за лексикой он, по обыкновению, не следил, и при этом постоянно путал на штурвале кнопки.

Надо сказать, что в самолете на штурвале у летчиков имеется рядом две кнопки: одна для радиосвязи с Руководителем полетов — РП (и со всеми остальными тоже), а вторая — для разговоров внутри экипажа, называется СПУ — самолетное переговорное устройство. Все, что говорится в кабине, — слышно только экипажу, а прочая говорильня типа "разрешите взлет", "к первому 300" и т.д. — слышат все, у кого включена радиостанция и

установлена данная частота. Плюс к этому на стартовой площадке, где, по обыкновению, курят, ожидая своей очереди, курсанты, инструкторы, обслуга и прочий аэродромный народ, установлен громкоговоритель а-ля "в бой идут одни старики", чтобы, так сказать, атмосфера ощущалась, плюс на столе (а также в машине) у командира полка такой же, а также у оперативного дежурного, у диспетчера авиаузла, у начальника связи, у группы объективного контроля, у черта лысого, и т.д. и т.п., не считая тех, кто также в это время на своих бортах бороздит просторы великого и могучего воздушного океана.

Так вот, уж не знаю, чего там у них в полете происходило, но мы, сидящие на стартовой площадке, слышали это так (почти дословно):

Руководитель полетов (РП): — 645-й, заход на посадку разрешаю.

Курсант (К) — 645-й, понял, выполняю.

Инструктор (И) — "твою мать, разворот вправо, а не влево, совсем, что-ли, охренел? Завтра, мля, ты у меня попрыгаешь на разборе".

РП: — 645-й, не путайте кнопки!

И: — Прощенья просим.

К: — 645-й, на четвертом.

РП: — Выполняйте

И: — Ты шасси выпустил, мухтар ты $баный?

РП: — Не путайте кнопки!

И: — Вот бПядь...

К: — 645-й к посадке готов

РП: — Посадку разрешаю

К: — Понял

И: — Кто понял? Это ты понял? Куда ты х#ячишь, $# твою мать, полоса вон где!!! За высотой смотри, мля, убьешь всех к е@#ной матери!!!

РП: 645-й, не путайте кнопки, сколько можно?!

И: — ...

Тут уж или РП отчаялся, наставлять "шефа" на путь истинный, то ли "прочувствовал" кайф ситуации, короче, больше ему не мешает (посадка все-таки), и все мы, млея от восторга, глядя на приземлившийся и рулящий снова на взлет борт, вперемежку с докладами других экипажей слушаем дальше:

И: — Где ты взялся на мою голову, братское твое чувырло, #@ядь! Только попробуй мне, как в тот раз, после взлета вместо уборки шасси движки убрать на малый газ, я тебя кончу, е-кэ-лэ-мэ-нэ!

... Аэродром умирает от смеха...

***

Лучшими годами детства, конечно, была Монголия. С 82 по 88 годы, если не ошибаюсь. В общем, с шести до двенадцати где-то. Маленький гарнизон, затерявшийся в степи, состоявший из двух типично хрущевских пятиэтажек, построенных нашими строителями (а ими, в общем, вся Монголия построена), и стоявших в нескольких сотнях метров от них собственно армейских построек: казармы, боксы, небольшой аэродром, где базировался вертолетный полк. Там, собственно, даже не было всяких бетонных плит, и т.д. - просто слегка ребристые железные пластины в дырках в качестве покрытия. Вертолетам хватало.

Впрочем, отец к полку отношения не имел, поскольку гарнизон весьма интересным образом состоял из двух подразделений, вторым из которых была эскадрилья беспилотных самолетов разведчиков. Вот в ее метеослужбе он и состоял. Забавные такие аппараты, к которым у мальчишек, конечно, особого доступа не было. Так что развлекаться приходилось в основном на основе налаженных контактов с солдатами с соседнего пехотного полигона, у которых за "Гвардию" или "Купол" можно было не то что цинк автоматных трассеров выменять, но и лимонкой, при желании, разжиться. Впрочем, про последнее может и вру, не помню точно, чтобы это кому-то удавалось.

А вот патроны - это да, дома у всех пацанов были целые арсеналы, и на мой очередной день рождения, как-то, была выпущена сотня-другая патронов. Голыми руками, понятно, без всяких автоматов, обходясь исключительно подручными средствами. Это летом, в основном. Зимой, естественно, к общим услугам была сопка, километрах в полутора, высотой метров 400-500, где располагалось подсобное хозяйство гарнизона, и, это главное, на вершине которой находилась водокачка. Трубы там каждую зиму лопались, и... Нет, мало кому из детей достается такой склон для катания на санок, который был каждую зиму у нас.

Впрочем, опять же, не об этом речь. Речь об этих самых самолетах. Как уже сказано, доступа к ним не было, хотя на пуски пару раз брали. Впечатление, конечно, остается то еще, когда из "бочки" вылетает ракета, которой это детище КБ Туполева, фактически, и является, метров через двести от него, кувыркаясь, отлетает серебристая сигара отработанного твердотопливного ускорителя, а сам самолет стремительно скрывается за горизонтом для выполнения поставленной задачи.

Задача программировалась на бортовом компьютере: слетать к цели, сфотографировать, вернуться в нужный район, сесть на парашюте. Дистанционного управления не было, так что полагаться приходилось исключительно на программу. Ну, то, что он у программистов постоянно летал не туда и садился не там - это еще полбеды. Но порой бывали моменты и поинтереснее.

Столица Монголии, Улан-Батор, находится на дне этакой чашки, созданной из склонов окружающих его сопок, поросших чахлым монгольским лесом - лиственницы, в основном. Вот интересно, заросла ли уже просека на склоне одной из этих сопок, оставленная советским самолетом-разведчиком, умудрившимся чуть не не врубиться в столицу дружественного государства?.. Было бы забавно посмотреть на реакцию Великого Хурала. Особенно, если бы тысячекилограммовый привет от их коллег по Политбюро прибыл бы своим ходом на одно из заседаний.

С тех времен, наверное, я компьютерами и заинтересовался :)

***

В далекие восьмедисятые проводили в нашем полку ленинский коммунистический субботник. Очередной повод попить водочки под апрельским солнцем и не отрываясь от сохи.

Для кого-то водочка-селедочка, а часовой, охранявший вертолет МИ-6 (ВЗПУ), решил в это время покончить со своей молодой солдатской жизнью.

Взял, да и пальнул себе в грудь из автомата.

(Как потом выяснилось - от любви несчастной. Он сам и рассказал. Живой остался - пуля навылет прошла, ничего важного не задев.)

Самострел в Советской Армии - дело серьезное. А в день ленинского субботника - у-у-у... А вдруг это политический протест?! Или мелкобуржуазная провокация?! "А потом про энтот случай раструбят по Би-Би-Си..."

Военная прокуратура взялась за расследование с максимальной ответственностью.

В главные свидетели попал наш техник Зенык. Он как раз неподалеку насос менял на своем самолете, когда боец решил себе дырочку в груди сделать. Первым к нему и подбежал.

Вызывают Зеныка на допрос в прокуратуру. И Самый Главный Военный Прокурор округа, поправив партийный билет в кармане, надув щеки и нахмурив брови, строго требует поведать, что было в тот светлый день.

- Ну, чё.. Субботник это был, вся эскадрилья работала на уборке территории, а у меня...

-Товарищ лейтенант! - перебил Зеныка прокурор - Офицеры в Советской армии не работают, а служат! Продолжайте дальше...

-Дальше? - невозмутимо спросил Зенык - У меня насос на третьем движке потек. И инженер послал одного меня на самолет работать...

-Повторяю, товарищ лейтенант, - повысил голос покрасневший прокурор - вы в армии не работаете, а служите!!

Зенык с сожалением взглянул на раздраженного прокурора. И, после секундного раздумия, продолжил:

-Ну вот. Когда выстрел раздался, я как раз служил с насосом на третьем двигателе...

Виктор Хорошилов

***

В продолжение темы про службу в роте охраны.

Засобирался я отдать свой долг Родине. В ожидании армии трудился я на кафедре своего института. В один из дней на соседней кафедре появился мой троюрный брат Антон. Братец мой только-только демобилизовался из рядов славной и непобедимой. Само собой встреча была бурной и радостной. Целых полгода, вплоть до моей отправки в войска брат передавал мне премудрости армейской службы. Большая часть советов оказалось весьма кстати и в разных стремных ситуациях знания нюансов и хитростей службы, поведанных братом меня спасало. Однако на каждую хитрую ж..... .

В общем, применил я братов наказ не самым лучшим образом. Призвали меня служить на одну из авиабаз дальней авиации в роту охраны. В процессе службы гоняли наш студенческий призыв много и качественно. Как-то дошло до нас известие о грядущем забеге в противогазах. Общее уныние охватило молодое воинство. Все понимали, что удовольствие от сего действа мы не получим. Тут мне вспомнился совет брата, которым я поспешил поделиться с друзьями. Хитростей при забеге с резиной на голове существует несколько. Самые прозаичные методы типа откручивание трубы от фильтра или удаление дыхательной мембраны из самой маски, по причине ушлости командования роты и угрозы применения синеглазки были отменены сразу. Остался один «хитрый» метод, который мы и применили. Рота была построена, была дана ненавистная команда «газы» и начались народные забавы под названием скачки. Опытные старослужащие бойцы, словно кони, начали забег резво и мощно. Мы, молодежь, начали отставать и задыхаться. Настал момент применения способа «спасения». Между резиной противогаза и щекой были вставлены спичечные коробки. Приток свежего воздуха придал дополнительных сил, дедушки были быстро настигнуты и рота стала видимым нерушимым монолитом. Командиры нами справедливо гордились, о чем нам сообщали в весьма ветееватых подбадриваниях в виде смеси армейского юмора и русского мата. Но, как оказалось до облома было недалеко. Через какое время стеклышки маски стали запотевать. Еще немного и смотреть можно было только сквозь узенькую полоску нижней кромки стекла. Ну да не беда, финиш близко, а ориентироваться можно и по виду сапог впереди бегущих дедушек. Как потом оказалось, подобное неудобство с обзором испытывал весь взвод. Все ориентировались одинаково, по мелькающим пяткам передних коллег. Видя финиш, головной отряд дедушек резко ускорился. Внезапно из моих смотровых щелочек пропал вид мелькающих каблуков, но звук соприкосновения их с бетоном был где-то рядом и стал громче. Смекнув, что финиш близко мы тоже рванули и....... . Внезапно я на полном ходу налетаю на что-то вертикально стоящее, плоское и очень, очень твердое. Удар был страшной сокрушающей силы. Через доли секунды его сила была многократно увеличена врезающимися в меня сослуживцами.

Возникшую тишину разрезал мощный поток отборных ругательств из образовавшейся кучи бойцов и не менее мощный поток ржания всех кто созерцал эту картину со стороны.

Как потом рассказывали очевидцы, дедушки и салаги ускорились почти одновременно, но дедушки то зряче и красиво вписались в поворот дороги, а молодой призыв со мною во главе не менее красиво пролетел прямо и даже не думая тормозить, со всей дури вошел в бетонный забор, вошел весь, до последнего человека.

Утверждают, что часть так еще никто не веселил. Мы стали первыми клоунами авиабазы. Еще долго нас подкалывали, прелагаю повторить номер на бис. На что мы скромно отмалчивались. От праведного гнева и справедливого возмездия моего призыва, за предоставление замечательного способа спасения, меня спасло только то, что все соплеменники были людьми интеллигентными и с развитым чувством юмора.

Часть снова зажила спокойной размеренной, боевой жизнью. А в авиации по-другому и не бывает.

***

А вместо сердца - пламенный мотор!

Давным-давно, в далёком-далёком военно-строительном отряде, в гарнизоне Верхняя Хуаппа, что в Северной Карелии, попалась мне в библиотеке подшивка журнала «Вестник ПВО» за тыща девятьсот шестьдесят затёртый год. Короче, в том году я роддом своим появлением осчастливил.

И прочитал в этом журнале, неведомо какими путями попавшему в библиотеку стройбатовского гарнизона, статью о том, как наши доблестные авиаторы ПВО сбили таки американский самолёт. Нередкий случай, надо сказать, для горячего неба холодной войны. И не повод для усмешек, тем более.

Но язык этой статьи - господа, я рыдал и плакал! Сам потихоньку балуюсь писательством, но - готов выть от жгучей зависти, рвать на голове остатки волос и кусать локти. Куда мне, жалкому графоману, до того бойца идеологического фронта!

Я вам процитирую, а уж вы сами оцените и восхититесь: каков слог, какие люди под чутким руководством нашего ГлавПУРа ваяли нетленки для армейских многотиражек и журналов! Да, были люди в наше время, не то, что нынешние...

Небольшое дополнение - статью читал давно, более двадцати лет назад, позабыл имена и даты. Но недавно вышла книга «Воздушный щит Страны Советов» Игоря Дроговоза. От себя рекомендовать эту книгу не буду, уж очень она злопыхательская и очернительская: и самолёты наши плохие были, и лётчики наши никуда, и руководство - полные кретины. Вобщем, типичная демперестроечная чернуха. Но этот эпизод, с отрывками из многотиражной армейской газеты, в которой была первоначально помещена эта статья, там приведён, за что Дроговозу, конечно, спасибо.

Итак, цитируем бессмертное произведение оставшегося неизвестным гениального военкора:

«Внимание оператора комсомольца Михаила Фрыкина привлёк чуть заметный всплеск новой отметки на индикаторе РЛС...

- Иностранный пират идёт к нашей священной земле - подумал он...»

Господа! Оцените, каким возвышенным, изящным штилем не то, что разговаривают - думают советские офицеры. Кто там злобно клеветал о грубости и неотёсанности военных? Умрите от стыда, клеветники!

Но, продолжим цитирование шедевра:

«Ещё была надежда, что вражеский экипаж учтёт урок с Пауэрсом.»

Вот так - официально война не объявлена, но экипаж уже вражеский, никак иначе. Ню-ню... Дальше:

«Однако воздушный пират нагло приближался к границам нашей Родины и вскоре вторгся в советское воздушное пространство.

- Приказ на посадку самолёт не выполняет, - докладывает лётчик советского перехватчика.

- Повторить приказ. - радируют с командного пульта. Лётчик капитан Поляков ещё и ещё раз передаёт сигнал. Экипаж пирата прекрасно видит его, но не сворачивает с курса.

Вот только тогда с командного пульта была подана команда на уничтожение стервятника.

В ту же секунду сердце пламенного защитника Родины загорелось неудержимой ненавистью к врагу...»

Браво!!! Класс!!! Шедевр!

Я так и представил себе очень живенько: летит себе наш пилот рядом с американским разведывательным самолётом и безразлично так поглядывает на него: «Ну летит себе и летит, мне глубоко по фигу. Мало ли, чего он летит, может гуляет просто. Заблудился, грибы искал...» Но как только поступила команда с КП, так «в ту же секунду...», «неудержимой ненавистью...». Сбылась давняя мечта политиков и военных - эмоции человека полностью управляются и включаются по команде руководства! Как говорится: а вместо сердца - пламенный мотор. И кстати, «...к врагу». Войны нет, но амера врагом называют. Не политкорректно как-то. Может, он ещё не враг, а только вероятный противник?

Итак, чем же всё закончилось?

«Посланец Пентагона дрогнул и рухнул вниз, в холодные воды Баренцева моря. Так бесславно закончилась шпионская карьера натовского стервятника.»

Финиш!

В этой статье достоверны только два факта: фамилия лётчика и то, что американский самолёт сбит. Всё остальное наврано!

А теперь - «как всё это было».

1 июля 1960 года американский самолёт-разведчик RB-47 приближался к границе СССР, но шёл пока над нейтральными водами. Наши заблаговременно послали на его перехват МИГ-19 капитана Полякова из 174 гвардейского истребительного авиаполка. Тот, не дождавшись волнующего момента, когда амер всё же нарушит границу, сам(!), без приказа с земли, открыл огонь по американскому самолёту. В 16.03 по московскому времени самолёт-разведчик RB-47 55 авиакрыла ВВС США был сбит над нейтральными водами, всего по нему выпущено Поляковым 111 снарядов калибром 30 мм. Из шести членов американского экипажа живыми остались только двое, которых подобрали наши спасательные службы. В том числе штурман, который подтвердил, что американцы не нарушали границу, находились в нейтральных водах.

Командование ПВО долго ломало голову над тем, как доложить о случившемся в Москву. За неспровоцированное сбитие американского самолёта в нейтральных водах могли полететь головы и погоны у многих, начиная с самой верхушки командования ПВО. И тогда в донесении появилась потрясающая формулировка: «Действия капитана Полякова были вызваны личной ненавистью к американским агрессорам». Все думали, что Полякова после этого посадят. Ан нет, в Москве тоже призадумались: если наказать Полякова, то это значит признать себя виновными в глазах мировой общественности.

В результате Полякова наградили орденом Красного Знамени и перевели служить подальше от границы и от греха. Наградили также расчёт РЛС, что наводили его, а также командиров капитана Полякова.

***

Москва, Тушинский аэродром, год не помню (ориентировочно 1991-1993). Проходят соревнования СЛАшников (сверхлегкая авиация, у нас их еще "самоделкиными" называют). Я, в нежном школьном возрасте, сижу на СКП (стартовый командный пункт), дали за наушники подержаться. Взлетает один борт, до-о-олго так разгоняется, кто был на Тушинском, тот помнит тамошние грунтовые ВПП, с грехом пополам перетягивает через забор, через карьер и падает в речку. Руководитель полетов флегматично произносит в эфир следующее: "Борт такой-то, во столько-то взлет, во столько-то КАНУЛА В ПУЧИНУ". Я от смеха слетел со скамейки в зилке, народ в эфире, похоже, выпал в осадок. РП, естественно, впоследствии надавали по ушам, но в курилках всех отрядов и в ТЭЧ долго муссировалась тема, что эта птичка на воде держалась дольше, чем в воздухе.

***

Кожедуб любил приезжать в полки в качестве почётного гостя. Приехал и в наш. А у нас был нач. ВОТП по фамилии Гердт и ком. звена - Миллер (последний - точно немец по национальности).

Ну и вот полк выстроен на ЦЗ, Кожедуб идёт вдоль первой шеренги с ком. полка, здоровается, как обычно, за руку, народ представляется - эти двое стояли недалеко друг от друга..

- подполковник Гердт!

......и немного позже:

- капитан Миллер!

Тут Кожедуб оборачивается на ком.полка: "Во бл-дь! А с кем же я тогда воевал ??"

***

В продолжение темы про службу в роте охраны.

В конце 80-х годов к ведению боевых действий в Афганистане стали привлекать нашу Славную Дальнюю Авиацию.

Работали наши авиаторы по площадям. Боеприпас применялся обычный, т.е. свободно-падающие бомбы разного калибра. Данный вид вооружения собирали по всей стране. Например, закрома нашей авиабазы пожертвовали на благое дело энное количество девятитонных бомб. Мощнейшая, доложу Вам, штука. Рассказывали, что после применения данной бомбы менялись ландшафты ущелий и гор.

Нашим скромным персонам досталось сопровождать данный груз в пункт назначения. Бомбы свозили на авиабазу возле населенного пункта Мары, на территории Туркменистана. Пару раз караулы нашей части сопровождал бомбы до конечного пункта назначения. Мне же довелось прокатиться от Гомеля до Бобруйска. Груз размещался в пяти вагонах с высокими бортами, без крыши. В вагон входило ровно три штуки девятитонок. Вид сверху мог впечатлить кого угодно. Специально для скептиков и критиков - груз ничем не накрывался. Наверное, в дальних поездках это и делали, но в данном конкретном случае везли в наглую. Отвечаю.

Личный состав караула ехал с несколько большими "удобствами", чем сопровождаемый груз, в стандартном грузовом вагоне. На отгороженной брезентом территории оборудовались нары. Посреди вагона стояла печь типа "буржуйка". Топили ее углем, круглосуточно. Сами же питались сухпайком и консервами.

Включили нас в какой-то грузовой состав и поездка началась.

Для тех, кто не имел удовольствия путешествовать грузовым поездом, сообщаю. Манера езды у данного типа транспорта весьма своеобразна. Процесс начала движения и торможения состава может, при определенных условиях, сбить с ног кого угодно. Кроме того, грузовой состав, это Вам не скорый, в течение часа он может раз сто тронуться и остановиться. Словом, комфорта - ну никакого.

Так вот, попался к нам в упряжку этакий машинист-экстремал. С наличием людей в поезде он не считался категорически. Упарил нас дерганием, сил нет.

Ночью бодрящий закемарил у печки. Процесс резкой смены режима движения состава застал его врасплох. Парень отправился в полет. Трасса движения воина прошла через печку. Два тела столкнулись. Грохот страшный!!! Печь на полу!!! Труба на фиг!!! Едкий дым!!! Рассыпанный уголь!!! Вопли "Шо такое?", "Кто здесь?", "К оружию братья?"!!! Словом - кошмарный кошмар!!!

Еще какое-то время весь состав караула вынужден был хвататься за стены, дабы не повторить подвиг товарища. Всем это порядком надоело. Дождавшись очередной остановки, начкар побежал на разборки с водителями паровоза. Мы за этим действом наблюдали со стороны.

В начале диалога славные представители железнодорожного транспорта от всей души глумились над нашим вождем, совершенно не желая вникать в суть вопроса и идти нам на встречу. Исчерпав все "гражданские" доводы начкар прибегнул к "военному" аргументу. Он интеллигентно предложил паровозникам посмотреть, что же они такое везут. Забравшись в вагон, машинист, увидев здоровенные бомбы, кроме удивленного "Ептыть-Опаньки" ничего произнести не смог. Начкар же не останавливался на достигнутом и предложил перемножить кол-во увиденных предметов на кол-во вагонов. Добившись от ошарашенного машиниста нужного результата, он во всех красках объяснил, что будет с окружающей средой, ежели, не дай Бог, все это хозяйство рванет. А рванет оно все непременно, т.к. манера езды уважаемого паровозовода этому способствует в полной мере. Машинист согласно тряс головой, клялся в вечной дружбе и почтении, а также клятвенно обещал изменить стиль вождения. На том и разошлись.

Наш командир, конечно же, лукавил. С девятитонками при транспортировке решительно ничего произойти не могло по определению. Но машинисты-то про эти подробности не ведали. А вот вид у груза был о-о-очень внушительный.

Взобравшись в вагон, довольный собою предводитель изрек: "Учитесь сынки, договориться можно всегда и со всеми, в особенности, если в загашнике имеется мощный аргумент, с которым не поспоришь!".

Словом, благодаря проведенным мероприятиям, плавность хода состава заметно возросла и оставшийся путь мы проделали с относительно возможным комфортом.

Но, после этой короткой поездки, мы, от всей души сочувствовали караулам, которым предстояло путешествие, длительностью, примерно месяц, через всю страну.

***

В продолжение темы про службу в роте охраны.

В столовую мы обычно ходил строем и с песней. Занятие нудное, но деваться не куда. Жрать захочешь, и маршировать будешь и песню орать. Если чего не так, рота возвращается на исходные позиции, и по новой.

Был период, на нашу авиабазу зачастили штабные аэропланы с генералами и прочим народом, мешающим нормальным людям спокойно службу тащить.

Так вот после одной из таких комиссий нам повелели в столовую шастать исключительно под ритм барабана. Мы люди военные, пожали плечами, и не такие закидоны видали.

Выдали ротам соответствующий инвентарь. Стали искать, кто на этой штуке играть может. Выбор пал на Генку Мутника. Так жисть и потекла. Как в столовую, так Генку вперед, барабан к бою и рванули трапезничать.

Ну да такой дурдом не мог закончиться без комедии. Как-то двинулась рота после ужина в расположение. Че-то ротному не понравилось в нашем шаге. Последовала команда: «Рота стой!». Бойцы встали. Все!!! Кроме одного!!! Генка не услышал команды и продолжил движение.

Картина была еще та... . Длинная центральная аллея части, вечер и по этому великолепию марширует одинокий боец, с упоением хреначащий палочками по барабану. Сила!!! Вся база в ауте!!! Несколько сотен человек бьется в истерике!!! Но Генка не слышит. Генка делом занят.

Командир части чуть не подавился, углядев такое. «Б@ять!!! Бардак на базе!!!» - только и произнес командир.

Уж и не знаю, то ли наш командир принял самостоятельное решение, то ли в других частях бойцы так же народ веселили, и это всем в армии надоело, но только вскоре после этого случая барабаны мы сдали на склад, а в столовую стали опять ходить, горланя песни.

Часть снова зажила спокойной размеренной, боевой жизнью. А в авиации по-другому и не бывает

***

РОКИРОВКА В ДЛИННУЮ СТОРОНУ

Ночью в пустыне пронзительно холодно. Если забраться в дежурный БТР и посмотреть в прибор ночного видения, то на экране будут видны две зеленые полосы: сверху, посветлей - небо, снизу, потемней - песок. И все. Змеи, ящерицы, ядовитые насекомые и прочая убогая и злобная живность остывают вместе с песком и ночью впадают в оцепенение. Иначе им нельзя: тот, кто выделяется, в пустыне не выживает.

Зато утром, когда из-за горизонта выкатывается шар цвета расплавленного чугуна, включается гигантская духовка и с тупостью и безжалостностью древнего, могучего механизма начинает извергать миллионы кубометров раскаленного, смешанного с песком воздуха. Камни не выдерживают и распадаются в серый, похожий на наждачный порошок, песок. Из него и состоит пустыня.

Сорок лет назад в пустыню пришли люди и построили аэродром. Я даже боюсь себе представить, чего стоило это строительство, но боевые возможности тогдашних бомбардировщиков не позволили выбрать другое место. Конечно, сначала нашли воду. Глубоко под песками лежит озеро, вода в нем скверная, солоноватая, но это - вода. Без воды в пустыне не прожить ни человеку, ни черепахе, ни даже змее, хотя змеи, вроде бы, не пьют.

Я сижу в пустой квартире и в сотый раз листаю путеводитель по Москве. Я нашел его в заброшенной гарнизонной библиотеке. Названия московских районов и улиц звучат, как нежная струнная музыка: Разгуляй, пруд Ключики, Сокольники, Лосиный остров.... В военном городке, затерянном в пустыне, прозрачная московская осень кажется сном, который утром изо всех сил пытаешься удержать в памяти, а он тает, как льдинка и исчезает.

Городок умирает. Раньше гарнизон утопал в зелени, о деревьях и цветах заботились школьники, у каждой клумбы были свои маленькие хозяева. Теперь цветы засохли, клумбы вытоптаны, а деревья пущены местным населением на дрова. Дома офицерского состава по большей части заброшены, туда вселились аборигены, жарят на паркете мясо, от чего выгорают целые подъезды. На белых стенах издалека видны черные хвосты копоти.

Жилые квартиры можно определить по кондиционерам на окнах. Кондиционер здесь - громадная ценность, его не купить ни за какие деньги. Старенькие "бакинцы" гремят и лязгают, но в комнате с кондиционером все-таки можно спать. Если кондиционера нет, то ночью приходится заворачиваться в мокрую простыню, просыпаясь оттого, что она высохла. Спать нужно на полу, который перед сном обливается водой. Некоторые спят под кроватями, уверяя, что так прохладнее.

Любой офицер, приезжающий в наш гарнизон, проходит три стадии.

Сначала он пытается стойко бороться с жарой, пылью и захолустным существованием, ведь он знал, куда едет, и ему неловко жаловаться. Потом пустыня начинает брать свое. Человек становится вспыльчивым, раздражительным, ему все не так. Начинаются тяжелые пьянки, походы по местным, считанным по пальцам одной руки, разведенкам. Потом обостряются все хронические болячки или появляются новые. У многих, приехавших здоровыми и веселыми людьми, начинает болеть сердце. Это самый тяжелый период. Потом... потом человек или ломается и уезжает или остается... как я.

Я здесь уже четыре года, два срока. На прошлой неделе прибыл мой заменщик, скоро я сдам ему дела и уеду отсюда навсегда. Потом будет госпиталь в Сокольниках и пенсия.

Сегодня - мое последнее дежурство. Нет, неправильно, нельзя говорить - последнее, примета плохая. Крайнее. Командир приказал заступить оперативным дежурным. Вообще-то инженерам оперативными ходить не положено, но людей не хватает, и на утвержденный график нарядов давно уже никто не обращает внимания. Наряд каждый день собирают из тех, кто под руками и более-менее свободен.

Командир сказал: "Заступишь сегодня крайний раз, а я вечером тебя навещу". Интересно, чего ему надо? Впрочем, удивляться жарко. Придет, расскажет. А может, и не придет.

И вот, я сижу на "Вышке" и бесцельно смотрю по сторонам. Впрочем, глаза можно закрыть. Все и так давно знакомо. Справа - выноса РСП, радиостанция и стол метеоролога. Слева - ободранный холодильник "Чинар", пара кресел, снятых с самолета, и столик. На столике - фарфоровый чайник, расписанный подсолнухами, пиалы и коробка с французским шипучим аспирином. Его мы пьем вместо газировки. Линолеум у входа протерт и видны серые доски, дыра аккуратно обита гвоздями, чтобы не рвалось дальше.

Передо мной пульт с громкими связями, телефонный коммутатор и бинокль. Бинокль прикреплен к пульту стальным тросиком, чтобы местные не попятили. Сейчас бинокль не нужен - полетов нет, бетонное покрытие прокалено бешеным солнцем до белизны верблюжьих костей, гудрон в термостыках плит не держится, течет, его заменили какой-то синтетикой. Слева на стоянке тихо плавятся пара транспортников и оранжевый вертолет ПСС, справа - позиция эскадрильи истребителей-перехватчиков. Там тоже пусто, даже часовой куда-то спрятался. А напротив КДП стоят еще четыре самолета с зачехленными кабинами, громадные, серебристые, на высоченных шасси, "стратеги" Ту-95МС. Почему-то их не успели перегнать в Россию, а теперь - поздно, мы на территории чужого государства. Новые хозяева неожиданно заявили, что эти Ту-95 должны заложить фундамент военно-воздушных сил суверенного государства. Россия с этим вяло не соглашается, переговоры, как хронический насморк, то обостряются, то надолго затихают.

Острый приступ военного строительства у новых хозяев, впрочем, закончился довольно быстро. На территории советской авиабазы появился суверенный штабной барак с невразумительным флагом перед входом, с утра в этом штабе кто-то появлялся, но после обеда здание пустело, личный состав убывал в неизвестном направлении, оставляя после себя неистребимую вонь немытых тел и перегара. Штаб оставался под охраной какого-то бушмена, который каждый вечер, обкурившись, выл на Луну свои бушменские песни, обняв автомат и по-хасидски раскачиваясь. Никакими авиационными вопросами эти граждане не интересовались и к самолетам ни разу не подходили.

Вскоре, однако, среди характерных пустынных физиономий замелькала одна вполне европейская. Ее обладатель старался выглядеть как можно более незаметным, но, шляясь по аэродрому, как-то невзначай подбирался к стоянке "стратегов" все ближе и ближе. Особист, заметив англо-саксонского негодяя, почувствовал приближение настоящей оперативной работы, прекратил пить до обеда и поклялся на походном бюстике Дзержинского его извести. Немедленно был составлен план изведения, который помолодевший от возбуждения и трезвости контрик поволок на утверждение командиру.

Вникнув в суть дела, командир, однако, решил по-своему. Он вызвал начальника штаба и приказал взять стоянки под круглосуточную охрану офицерским караулом с участием летных экипажей. Представляя скандал, который по этому поводу учинит летно-подъемный состав, НШ поплелся составлять график нарядов. Пилоты, однако, отнеслись к решению командира с неожиданным энтузиазмом. Зайдя как-то в класс предполетной подготовки, НШ был потрясен редким зрелищем: летные экипажи проверяли друг друга на знание обязанностей часового, заглядывая в книжечки УГ и КС, а штурмана вычерчивали на миллиметровке схемы постов и с нехорошим блеском в глазах прикидывали зоны кинжального огня.

За право заступить в первый караул и, возможно, грохнуть супостата, сражались, как за бесплатную путевку в Сочи. Империалисту, однако, оказался не чужд инстинкт самосохранения, потому что на аэродроме его больше никто не видел.

Солнце валится за капониры, быстро темнеет. Ночной ветерок посвистывает в антеннах, шуршит песком по стеклам. Здание КДП, остывая, потрескивает, поскрипывает, иногда, особенно спросонья, кажется, что по коридору кто-то ходит.

На магистральной рулежке появляется командирский УАЗик. Значит, все-таки решил приехать. Внизу щелкает кодовый замок.

- Товарищ командир, за время моего...

Командир кивает, не дослушав, и усаживается в кресло. Достает из портфеля пакет с бутербродами и термос.

Второй час мы играем в шахматы. Мои таланты ограничиваются умением переставлять фигуры, командир тоже далеко не Ботвинник, но старательно двигает фигуры, делая вид, что зашел на КДП случайно. Я, как положено дисциплинированному офицеру, делаю вид, что в это верю. Моему сопернику нужно делать рокировку, и он старательно обдумывает позицию. Впрочем, подозреваю, что он просто забыл, куда нужно ставить фигуры. Наконец, пытливый ум командира находит решение: как бы невзначай он смотрит на часы (в двенадцатый раз, я считал), отодвигает доску и говорит:

- Позвони связистам, пусть включаются, скажи, ждем гостей.

Кто бы сомневался...

Сонный дежурный связистов повторяет команду и через десять минут аэродром освещается. Командир включает выносные индикаторы РСП и, подтащив кресло, усаживается руководить посадкой. Вскоре на оранжевых индикаторах появляется засечка и медленно ползет вдоль черной линии безопасной глиссады, а еще через пару минут тяжелый Ил-76 аккуратно притирается к бетонке и катится в сторону КДП.

- Я на стоянку, - говорит командир.

Через четверть часа он возвращается в сопровождении троих незнакомых офицеров в летно-техническом обмундировании.

- Этой ночью, - говорит командир, - руководить будут они. А ты сиди рядом, и если что непонятно - поможешь.

Вновь прибывшим моя помощь не требуется. Старший усаживается на место руководителя полетов, а остальные, пошептавшись, уходят. На стоянке начинается какая-то осмысленная суета. Со "стратегов" стаскивают чехлы, что-то делают под фюзеляжами, со стороны автопарка появляются заправщики, "воздушки" и тягачи.

И тут до меня доходит: "Предполетная". Все-таки решили перегнать машины на Большую Землю, вот и славно!

Светает. Я дремлю в кресле, старший - по-прежнему на месте РП. По-моему, он и не вставал ни разу. В комнату входит один из офицеров.

- Товарищ ген... гм... Алексей Петрович, у первого борта готовность "Ч" минус пятнадцать. Остальные - по графику.

- Добро, - спокойно отвечает Алексей Петрович, - взлет самостоятельно, по готовности, в эфир не выходим, - и опять поворачивается к окну.

Через полчаса первая "Тушка", легко разбежавшись, растворяется в розовеющем небе. За ним вторая. И третья.

Проводив глазами последний бомбардировщик, старший оборачивается к нашему командиру, который уже успел вернуться на КДП:

- Ну что, пора и нам... не провожай. Дальше действуешь, как договорились. Вопросы?

- Никак нет, все ясно.

- Добро. И своих сориентируй, что базу будем закрывать. Нечего тут...

Гости быстро грузят оборудование в транспортник, короткое построение - и посадка. Заполошный рев турбин "семьдесят шестого" быстро стихает, на непривычно пустые стоянки вползает тишина.

- Ну, - говорит командир, - с этим разобрались. Теперь вот что. Завтра сюда, конечно, прибежит этот... Табаки, шум поднимет. С ним поступим так...

Шакал Табаки или просто Табаки считается "офицером по связи" с российским командованием, а, на самом деле, просто шпионит за нами. Свою кличку он получил за привычку жевать табак, общую мерзость характера и манеру разговаривать со старшими по званию, слегка приседая и скалясь золотыми зубами. Впрочем, в каком чине был сам Табаки, не мог разобрать даже особист. На его погонах красовались скрещенные сабли почти в натуральную величину, а на камуфляже он носил аксельбант.

Остаток ночи прошел спокойно, а утром мы с громадным удовольствием наблюдали, как Шакал Табаки, размахивая пузом и поливая бетонку потом, нелепой рысью бежит к КДП.

- Г-х-де самолеты?!!! - выдохнул он, едва взобравшись на вышку.

- Улетели, - невозмутимо ответил командир.

- Как улетели?!! - похолодел Табаки, чувствуя, как на его жирной шее затягивается петля ответственности.

Командир, используя жестикуляцию истребителей, показал, как.

- Зач-х-ем?!!

- Учения....

Трясущимися руками Табаки выхватил из кармана рацию и заголосил в нее. Рация в ответ что-то буркнула и смолкла.

- Приказываю самолеты срочно вернуть! - перевел обнаглевший от страха Табаки.

- Хорошо, - ответил командир, - я свяжусь с "Заветным".

- Я буду ждать здесь! - сообщил Шакал и плюхнулся в ближайшее кресло.

- В курилке - поправил я, - у нас сейчас совещание. Секретное.

Табаки прожег меня взглядом поросячьих глазок, но послушно отправился вниз и уселся в беседке.

- Не уйдет он, товарищ командир, - сказал я, выглянув в окно.

- Уйдет, никуда не денется, уже недолго, - взглянул на часы командир, - у тебя почитать ничего нет?

- Нет... разве что наставление по ИАС, настольная книга, можно сказать. Хотите?

- Ты что, инженер, опух? Сам его читай!

Командир подошел к окну, уперся лбом в горячее стекло и с отвращением отдернул голову. На стекле остался мокрый след.

- Достала жара.... Запроси-ка "Заветный", взлетели наши борта?

- Говорят, взлетели... Товарищ командир, а они что же, обратно...?

- Естественно, - холодно ответил командир, - а куда же еще? Обманывать хозяев, можно сказать, воровать у них из-под носа самолеты - некрасиво.

Теперь я уже окончательно перестал что-либо понимать. Может, правда учения?

Через час я уже слышал по радио веселую перебранку между экипажами, каждый из которых норовил сесть раньше других, а через полтора первый бомбардировщик со знакомым бортовым номером катился по рулежке. Однако что-то было не так. Я потянулся за биноклем и поймал на себе внимательный взгляд командира. Наведя бинокль по глазам, я пригляделся и...

- Так ведь это не МС-ки! А бортовые - наши... Странно...

- Ясное дело не МС-ки, - усмехнулся командир, - это "К", им, должно быть, уж лет по тридцать. Когда их в строй вводили, все помойки ограбили, запчасти искали. Боялись, не долетят. Но все по-честному. Четыре ушло, четыре пришло!

- А вдруг, заметят?

- Кто, Табаки, или эти, обкуренные? - командир кивнул в сторону суверенного барака. - Вот ты, инженер полка, и то не сразу подмену заметил, и никому об этом не скажешь, верно? И никто не скажет. Кстати, я тебе еще не говорил? Ты сегодня сдаешь дела, а завтра в ночь улетаешь на Большую землю, будет борт. Документы готовы, заберешь в строевом. Собраться успеешь?

Я киваю. Собирать мне почти нечего...

***

Девятнадцатая площадка

Ну вот, опять праздничный наряд - мой. Дослужился до капитана, но так и остался самым молодым - ко всем бочкам затычкой. Нет, молодые лейтенанты периодически в отделе появлялись, но нынешнему лейтенанту и оружие доверять как-то боязно...

Один, помнится, без крестного знамения никакого дела не начинал. На стрельбище зарядит пистолет, перекрестится и докладывает: "Лейтенант Трюмов к стрельбе готов!". Начальника штаба это очень впечатлило.

У другого руки были навсегда заточены под стандартную клавиатуру, а мозги - под объектно-ориентированное программирование. Такому не то что ПМ - вилку страшно в руки давать. Да что там вилку, этот клоун на обмыве очередного звания начальника отдела умудрился стакан с водкой выронить!

В общем, надолго молодежь в отделе не задерживалась.

Старшие и более опытные товарищи меня ободрили: "Для семейного офицера наряд с седьмого на восьмое марта - это не наказание, а поощрение! Да еще на девятнадцатую площадку." Наставники, блин!

Мой напарник - майор Павлюченко. Вот уж кому действительно поощрение. Две недели назад, 23 февраля, он явился на торжественное построение с лиловым фонарем под глазом. У Павлючихи рука тяжелая. Обычно Павлюченко после гаражей старается на глаза ей не попадаться, но в то утро домой пришлось все-таки зайти - надо было переодеться в парадную форму.

От Управления до площадки пятнадцать километров. Шишига ритмично подскакивает на бетонных плитах, вокруг - только раскисшая степь от горизонта до горизонта. Однообразие нарушает уазик, ушедший в грязь по самый фюзеляж. Вокруг копошатся серые фигурки. Неужели милиция? Да, где только не встретишь наших братьев по оружию!

Бетонная дорога на полигон всего одна, и выходит она с территории аэродрома. Объехать аэродром можно по грунтовке вдоль колючей проволоки, но в марте сюда не всякий тракторист сунется. Все-таки УАЗ - замечательная машина, всего-то метров сто до бетонки не дотянул!

- Слышьте, орлы, вы это как здесь?

- Да, бля, стол уже почти накрыли, только за водкой съездили, да начальник явился. Ему чабан знакомый со стойбища позвонил - говорит, нашел, кто у него баранов ворует. Просил срочно бригаду выслать - вроде там у него есть какие-то улики.

- А что же вас так много?

- Ну так, чтобы быстрее было! Один чабана допрашивает, другой место осматривает, третий на камеру снимает. Хочется же пораньше вернуться, девчонок в отделении поздравить! Подсобите, мужики! Мы уже пожарку по рации вызвали, но пока она доедет...

Еще один комплимент УАЗу! Стальной трос лопнул, как бумажная веревочка, а машине - хоть бы что! Стоит, как памятник. Ладно, коллеги, некогда нам здесь с вами возиться, там наши давно уже смены дожидаются. Удачи вам в вашей опасной и трудной службе!

Сменились. Телевизор показывает только одну программу и только в зеленом цвете, но все равно для полигона это немыслимая роскошь. Наша площадка - самая ближняя, до остальных точек сигнал с телевышки не добивает.

Распаковываем сумки. Павлюченко издает удивленный возглас. В руках у него бутылка водки, на лице - искреннее изумление:

- А это еще откуда? Видно, жена перед выходом сунула!

После первого глотка "Лотоса" чеченского разлива я начинаю сомневаться: а может, и правда жена сунула. Решила избавиться от Павлюченки окончательно. Ставлю стакан на стол:

- Знаешь, Вить, я пойду все-таки печати на объектах проверю. Ветер неделю уже не стихает - может, сорвало какую.

- Иди, - с готовностью соглашается напарник. А я тут пока журнал дежурства заполню, чтобы на завтра не откладывать.

Перед выходом на всякий случай передвигаю кобуру вперед. Этой зимой на площадке дежурный застрелил волка.

За площадкой - привычный пейзаж. Мокрая степь, уазик на брюхе, серые фигурки... дежавю? Или "Лотос" начинает действовать? Нет, не дежавю. Появился новый элемент: одна из фигурок пытается оторвать единственную доску, чудом сохранившуюся на нашей мишени. Непорядок, иду устранять.

- Мужики, вы тут поосторожнее. Мы здесь пушки авиационные испытываем, вокруг снарядов неразорвавшихся валяется - тьма.

Все четверо машинально смотрят под ноги. Опер бросает доску и решительно направляется к уазику:

- Ну на хер, мы тогда лучше из машины вообще выходить не будем.

- Может, к нам зайдете, погреетесь?

- Мы и здесь погреемся. Водку-то мы не успели выгрузить.

Павлюченко смотрит телевизор. Точнее, сосредоточенно разглядывает зеленую настроечную таблицу. На столе лежит раскрытый журнал сдачи дежурства, на новой странице каллиграфически выведено одно слово: "Рапорт".

Идиллию прерывает истошный вой сирены. Мы оба с идиотским восторгом смотрим на мигающую лампочку "нарушение периметра". Надо же, эта штука все-таки работает!

Через минуту раздается стук в дверь. На пороге - серая фигура. На лице сержанта милиции - вселенская скорбь. Все ясно без слов: милицейская рация здесь молчит, злые опера не налили водителю водки, а отправили его искать телефон.

- Телефон у нас, конечно, есть, - радостно сообщает Павлюченко. - Даже два. Только зачем он тебе?

- Ну как это... Позвонить, тягач вызвать.

- Позвонить - это ты приходи в мае, - вздыхает напарник. - Когда степь просохнет. Есть, правда, еще рация для экстренной связи с дежурным по Управлению...

На лице сержанта появляется отблеск надежды.

- ...но она у нас работает только на прием! - заканчивает жестокий Павлюченко и наливает сержанту "Лотоса".

Сержант делает глоток. Отдышавшись, хрипло спрашивает:

- А где тут ближайший телефон, который работает?

- Это тебе на радиополигон нужно идти. Километров пять всего. Ну что, на дорожку?

- Нет, нет! - отшатывается сержант, - Я пойду. Хоть бы до ночи домой попасть...

Перед сном выхожу "посмотреть на звезды". Кобура расстегнута. И зря: волки сегодня не придут. Над степью разносится вечное:

- На речке, на речке, на том бережочке...

Сегодня будем спать спокойно. Моя милиция меня бережет и здесь, на девятнадцатой площадке.

***

Старый кот:

Про стакан спирта вспомнился случай в Тоцком.

Летит инструктор, капитан, на Миг-23МЛД. Загорается "Перегрев двигателя", растёт температура.

А парнишка флегмат по жизни. Такой же РП сидит на вышке. Потом радиообмен слушали,обоссались.

Пилот докладывает нудным голосом:

- На маршруте, высота..., скорость..., горит Перегрев двигателя, тепмература выше нормы, растёт.

Минуту тишина. РП:

- И чё сильно растёт?

Ещё минута тишины. Пилот засыпающим голосом:

- Да вот уже 900 (цифру точно не помню)

Ещё минута тишины.РП:

-А обороты у тебя какие? Пилот:

-85. Опять тишина. Через минуту РП:

-А ну-ка выведи 100. Пилот:

- Вывел. РП:

- Ну и чего? Пилот:

- Загорелась лампа "Пожар" РП:

- Ну, катапультируйся. Пилот:

-Катапультируюсь.

За точность фараз не ручаюсь, было это в 87 году, но смысл и интонации примерно такие.

Вылетает ПСС, подбирают пилота. Молодой лейтенантик-врач суёт ему под нос стакан спирта. Пилот, ясное дело, выпивает, кто ж откажется от такого подарка да ещё во время антиалкогольной борьбы? Тут в полк прилетает начальник центра из Б-Б. Говорит, приведите мне пилота я с ним поговорить хочу. Тут доктор влазит: "Товарищ полковник, не можем позвать, он пьяный спит."

- Как пьяный? Почему пьяный?

- Я ему стакан спирта дал...

- Ну-ка товарищ лейтенант покажите мне руководящий документ в котором написано, что пилоту после катапультирования положено давать стакан спирта!

И понеслось... Весь полк ржал неделю.

***

Очкарик и Небо

17 Марта 2004 года. День Святого Патрика. Вечер. Веселые позеленелые граждане пьют в барах пиво с зеленым консервантом. Не для меня. В кабине 150-ой "Сессны" мне гораздо веселее, чем в ?Ирландском Демократе?. Недетский порывистый ветер поперек полосы крутит аппарат, как бычок в унитазе, и впрыснуть нездоровой зелени в репу себе и инструктору я могу простым щелчком моего клюва на посадке. Уже пробовал. Лучше не надо. Чад божится выпустить меня сегодня соло, если не будет в.у. щелчков клювом, брэйнфартинга и прочих крупых и мелких просеров. Мое первое соло. О-х-е-р-е-т-ь. Я постараюсь.

Все это время он, не жалея сил и рискуя животом, ставил меня на крыло. Мы летали в туман и шторм и в дебильный кроссвинд, когда все остальные сидели на земле и радиоэфир был пуст, как холостяцкая квартира. Время - деньги. Час в неделю для 150-ой и Чада. Час в неделю для неба. Все, что я мог найти между работой, женой, герлфрендами, митингами, битингами и командировками. Чад не отменял уроки. Не та порода. Если был шанс взлететь и не разбиться, я парковал свой джип на флайтлайн, фальшивил префлайт чек-лист, и мы взлетали. Иногда даже садились. Спасибо тебе, братан. Не подведу.

Не довелось в 1988. Аэроклубовскую медкомиссию я не прошел по зрению - не годен. Все годы свои пацанячьи хотел летать, но вот не сложилось. Кто прошел через это, тот знает, как царапает душу облом. Время и лечит и калечит, не знаю, что больше. Не все обломы проходят и не все косяки забываются. Лечусь, как могу. Один летный час в неделю. Это совсем другая страна и совсем другая жизнь. После пяти лет здесь все равно чужая. Мне насрать. Я не сдаюсь. Варяг, рожденый брать, давать не должен. Я беру все, до чего дотягиваюсь, и не жалею ни о чем.

Вчера вышел из офиса, грея медсертификат в кармане. Прокатило. Док сам пилотяга. Док все понял без базара. Вот только полет вчера обломался. Подтаявший снег на полосе не давал разогнаться до отрыва. Брызги льда из-под колес облепили плоскости и стабилизатор. Самолет стал на пару центнеров тяжелее. То добже, что не оторвались. Был бы новый файл на сайте NTSB. ... Последняя радиограмма экипажа - .... Oh... Shit...

Это было вчера. Сегодня только лужи на бетонке.

Прохожу pattern и сажусь трижды, без косяков. Остаюсь один - Чад выпрыгивает на ран-апе и грозит мне кулачищем - не дури. Почему-то не идет в диспетчерскую, стоит, ежится на ветру. Переживает братан. На аэродроме только мы и тетка диспетчер. Полоса только одна - 300 на 8 метров и никто больше сегодня не летает - кроссвинд. Все, гитлер капут. Я и небо и некому сказать - take over, can?t handle it. Хорошая штука - самостоятельность.

... Cessna one-thirty-two departing runway one-seven... Объявляю взлет. Запрашивать ничего не надо. Небо класса G. Официальной башни в порту нет. Никому ничего не обязан - только будь любезен. Держу ось бетонки педалями, как могу прижимая элеронами правое крыло. Инструктор с воза - кобыле легче. "Сессна" бежит пружинистее, чем обычно. Легко отрывается на 50 узлах. Придерживаю ее раддером чуток, а потом разрешаю крабом повернуть нос в ветер. Набираем 80 в зоне граунд-эффекта, а потом я ее выдергиваю на не по-сессновски крутой набор высоты, почти задевая макушки деревьев. Улыбаюсь, представляя, как матюгается видя это Чадилкин. А не х... учить этому было. Мне просто классно.

В небе все все просто логично и объяснимо. Лажанулся пилотяга или технарь - бум, и файл на сайте NTSB раскажет, кто, как и почему. Людям свойственно ошибаться - Богу свойственно прощать. Стихии воздушной ни то ни другое не свойственно. Поэтому в небе порядок, а бардак на земле. Может, поэтому я и летаю, или может тот влюбленный в небо пацан жив еще где-то? Какая в ж.. разница.

Полет кайф - посадка работа. Особенно в такую погоду и на таком самолете. Cessna one-thirty-two downwind for runway one-seven. Это опять я давлю тангенту и кричу всем гусям, скунсам, кугуарам и прочим бомжам и борцам за независимость валить с моей полосы на три буквы. Знаю, что я один на этой частоте, но порядок есть порядок. Теперь бы ничего не забыть, а то на той неделе такое с закрылками скосячил... Траверз полосы - обогрев карбюратора. Рубик на 9 o?clock, rpm 1700, закрылки 10. Рубик на семь тридцать, поворот на базу. На базе rpm 1500 закрылки 20 и держать 70 IAS. Теперь осталось только to fly the plane. Плавно кручу на файнл. Ложу правое крыло под ветер и левой педалью ловлю бетонку в прицел. Опа, порывы ветра. Добавляю элерона и чуть убираю газ. Перепрыгиваю через хайвей, столбы с проводами. Болтает, как таракана в пылесосе. Граунд биилиат (русское бл...ь по Чадилкину) эффект где же ты. Вот он. Не даю самолету упасть - задирая нос, гашу скорость. Мелькает внизу край бетонки, и мы с "Сессной" плюхаемся прямо на заветные номера. Катимся через лужи поднимая тучи брызг. Носовая стойка еще не коснулась полосы, а тетка диспетчер уже кричит - awesome landing. Ага. Неплохо. Неплохо. Вижу, как лыбится Чад. Yeah I?ve done it. Наши победили.

Я понял, почему я летаю. Не для того, чтобы впечатлять баб (Хмм.. может... самую малость). Не за право носить часы с опупенным циферблатом. Не для хобби - машинки разноцветные для хобби собирают. Глупости все это. В кабине мое место, со штурвалом я дома. Земля не может не вращаться, пилот не может не летать. Дай бог, не в последний раз.

***

Подлинная отписка одного аэроклуба на требование начальника РОСТО "прочитать, обсудить и доложить"

По-понятным причинам город заменен на N-ск.

Итак:

«О проделанной работе по статье из журнала

«Российская федерация сегодня» N - 11 июнь 2003 г.»

N-ским Аэроклубом РОСТО по статье из журнала «Российская федерация сегодня» N - 11 июнь 2003 г. проделана огромная следующая работа:

1. Статья доведена до всех работников N-АК, находящихся на базе методом политинформации, проведенной заместителем начальника Аэроклуба по летной подготовке.

2. До работников, находящихся в отрыве от базы, статья доведена посредством факсимильной связи, с указанием об обязательном изучении и обсуждении статьи как с личным составом, так и с работниками других дружественных организаций, а также местного населения.

3. В N-АК статья после тщательнейшего изучения была обсуждена посредством ярких, запоминающихся дискуссий. Каждого члена трудового коллектива она (статья) затронула за живое, не было ни одного равнодушного члена.

4. Личный состав с удовлетворением узнал, что «Минобороны последние два года финансируется неплохо». Слезы умиления вызвал факт, что «интерес к военной службе сегодня растет... и даже среди богатых!». Положительно отмечен юмор Президента РАН в отношении Бюджетного кодекса. Несколько разочаровал подход Л.Балыбердина: «...попросить - едва ли...», «...пытаться увеличить долю - бесперспективно...», «прописать нужды отдельной строкой - ничего не даст». Просто возмутительно! Мы верим, что попросить, попытаться и прописать и все дадут, и все будет.

5. Очень поддерживаем положительную перспективу РОСТО, которую в цифрах представил Председатель Центрального Совета РОСТО. Жаль, конечно, что на один аэроклуб в год приходится полтора подготовленных летчика. Ну тут признаем, виноваты. Непременно положим всех себя на исправление ситуации, чтобы не портить положительный рывок вперед всего РОСТО.

6. Считаем, что не совсем прав Р.Гостев в отношении «голого энтузиазма». Не такой уж он и голый. Нужно просто стараться, где-то подрезать, где-то подштопать, пока и иголки-то не отобрали.

7. Дополнительно заявляем, что полностью не согласны с мнением А.Стародубца. Мы не считаем нормативы ГТО «отрыжкой времени», а напротив даже считаем «свежим глотком».

8. Коллективом N-АК признано, что статья является революционным скачком и без того стремительного движения РОСТО вперед, в светлое будущее.

9. Коллективом N-АК принято решение о внесении статьи в аналы истории Аэроклуба.

Подпись начальника, число.

***

Научиться падать.

- СЕГОДНЯ МЫ БУДЕМ УЧИТЬСЯ ПАДАТЬ, ПРИМЕРНО... ВОТ ТАК...

сказал Чадилкин и злостно свалил Сессну в штопор. Етрысь твою... Самолет прямо из-под под жопы украли. Внутри екнуло, волосы встали дыбом в самых неожиданных местах. Сразу захотелось обратно на терра фирма, желательно в дышашем и неиспорченном состоянии.

- ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ СРЫВ В ЧИСТОЙ КОНФИГУРАЦИИ.

нудно гудел в наушниках иструктор. Сессна с шорохом резала крутой серпантин в сером холодном воздухе стеремительно сближаясь с очень крупным небесным объектом - землей. Ты, мудак, руби лекцию, выводи, был бы я Карлсон, врезал бы тебе да и за дверь.

- САМОЕ ГЛАВНОЕ В ЭТОЙ СИТУАЦИИ - НЕ ПАНИКОВАТЬ.

Не пани-что? Я те щас в репу стукну, а потом посмотрим кто первый запаникует

- ВРАЩЕНИЕ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ РУЛЕМ ПОВОРОТА. ВОТ ТАК.

Самолет продолжал с воем и энтузиазмом падать, как барсик с третьего этажа, на каком-то совершенно идиотском угле атаки, но крутиться перестал.

-ОТДАЧЕЙ ШТУРВАЛА ОТ СЕБЯ ОПУСКАЕМ НОС И НАБИРАЕМ СКОРОСТЬ.

Штопор превратился в почти отвесное пике. Стало слышно как потрескивает под нагрузкой крыло и просится выйти подышать мой завтрак.

-А ПОТОМ ПЛАВНО-ПЛАВНО ВЫТЯГИВАЕМ ШТУРВАЛ НА СЕБЯ И ПЕРЕХОДИМ В НОРМАЛЬНЫЙ РЕЖИМ ПОЛЕТА.

Наконец-то. Супер. Давай быстренько приземлимся и я плавно-плавно поеду домой, пока приборную доску не заблевал. Да, и в самолет я больше ни ни...

-НО ЕСЛИ ПОТЯНУТЬ РЕЗКО, ТО МОЖНО СВАЛИТЬСЯ ВО ВТОРИЧНЫЙ ШТОПОР, КОТОРЫЙ НАМНОГО ОПАСНЕЕ ПЕРВИЧНОГО. ВОТ СМОТРИ, КАКОЙ ОН ВТОРИЧНЫЙ...

...а-а-а... нет, А-А-А ... и...я убъю тебя, лодочник...

Мой третий вылет с Чадом. Первые два, если и было местами некомфортно, то новизна ощущений и адреналин глушил ворчание инстинкта самосохранения. Учился поворачивать куда надо, набирать и терять высоту. Привык к болтанке и уже знал где найти гирокомпас. В этот раз все было серъезней. Не знаю как в других школах, но здесь была простая и эффективная. политика - кинуть скубента в нештатные ситуации в самом начале курса, чтобы потом, ежели где скосячил, знал как выкручиваться, или, на крайняк, не мешал инструктору. Напомнило тренировки по дзюдо в детстве. Там тоже сначала учили падать. И понеслось. В каждом вылете я как минимум дважды выковыривал Сессну из ‘заказного’ штопора или у меня ‘останавливался’ двигатель, заставляя имитировать вынужденную посадку в самых неожиданных местах. (Самолет над светофором никто остановить не пробовал?) Постепенно pushing the envelope стало второй натурой и очередная подстроенная инструктором пакость-нештатка не вызывала ничего кроме злобной ухмылки и готовности принять вызов. Летать надо уверенно и падать красиво - в реальности же все, что летает, когда-нибудь да куда-нибудь падает. И самое главное - не паниковать.

***

После каждого полета летчики компании Qantas заполняют специальный бланк, так называемый лист жалоб, в котором описывают неполадки, возникшие во время полета и требующие устранения. Инженеры читают лист жалоб и устраняют неполадки, после чего внизу листа пишут, какие меры были приняты, чтобы пилот мог об этом осведомиться перед следующим полетом.

Ниже приведены несколько реально зарегистрированных жалоб от пилотов компании Qantas и соответствующих отчетов инженеров о принятых мерах. Cтоит отметить, что Qantas — это единственная авиакомпания среди многих, у которой не случилось еще ни одной авиакатастрофы.

(П — проблема, описанная пилотом)

(Р — решение, принятое инженерами)

___________________

П: Основное внутреннее левое колесо почти требует замены.

Р: Основное внутреннее левое колесо почти заменено.

П: Пробный полет нормальный, за исключением слишком жесткой автоматической посадки.

Р: В данной модели не предусмотрена система автоматической посадки.

П: Что-то в кабине разболтано.

Р: Что-то в кабине подтянуто.

П: Автопилот в режиме поддержания высоты дает снижение 200 фунтов в минуту.

Р: Невозможно воспроизвести проблему на земле.

П: Я подозреваю, что в стекле образовалась трещина.

Р: Я подозреваю, что ты прав.

П: Показатели ДО слишком высокие.

Р: Показатели ДО установлены на более правдоподобный уровень.

П: Фрикционные колодки задевают ручки газа.

Р: Именно для этого они там и установлены.

П: Не работает радиолокационная система.

Р: Радиолокационная система никогда не работает в положении OFF.

П: Признаки износа в основном правом шасси.

Р: Признаки устранены.

П: Не хватает третьего двигателя.

Р: Третий двигатель найден под правым крылом после непродолжительных поисков.

П: Самолет странно ведет себя.

Р: Самолет предупрежден, что нужно быть послушным, лететь нормально и не шалить.

П: Ворчит радар.

Р: Радар перепрограммирован на другие звуки.

П: Мышь в кабине.

Р: В кабину запущена кошка.

П: Дохлые жуки на лобовом стекле.

Р: Мы уже заказали свежих.

П: В наушниках невероятные шумы!

Р: Шумы доведены до более вероятных.

П: Стук в кокпите, как будто человечек молоточком.

Р: Молоточек у человечка отняли.

П: Много мух в салоне.

Р: Мухи пересчитаны — количество соответствует.

П: Кокпит грязный — для свиней не годится!

Р: Кокпит вымыт — для свиней годится.

П: Hа приборной доске замечены три таракана.

Р: Один убит, один ранен, одному удалось уйти.

***

В середине 70-х, Качинское ВВАУЛ. Первый самостоятельный полет, курсант обалдел совсем, все позабывал и позывной КДП, и свой позывной. На предварительном: "Домик в шашечку, я Хабибулин- кто я?" РП: "Хабибулин- ты 70-й, а вообще то ты му..ак!"

Все думали, что это байка но на юбилее училища собралось очень много именитых выпускников. Все по очереди представлялись, регалии, заслуги, звания и тут один встает и говорит: "Я Хабибулин". Все под столом.

***

Дальний Восток. Сопки. Вертолет геологоразведки, три человека внутри, и аппаратуры на стоимость вертолета. Вдруг отказывает компас. Сопки сверху все одинаковые, облачность дикая, где север-юг и, тем более, база, непонятно. Летят. Вдруг внизу мужик аборигенского вида с винтовкой. Вертолет подлетает, зависает над ним. Мужику кричат, мол, где какая сторона. Мужик не слышит, так как винт шумит. Спускаются чуть ниже - мужик не слышит. Скидывают веревочную лестницу и делают знак залезть наверх. Мужик залезает и уже заносит ногу, чтобы вскарабкаться в салон, как один из геологов видит, что тяжелый кирзовый сапог готовится раздавить какой-то супердорогой и необходимый прибор. На вопли даже с близкого расстояния мужик не отреагировал, тогда было принято командирское решение и геолог дал мужику в морду, отчего тот свалился на мох с высоты метров 15.

Вертолет поднял лестницу и быстро смылся - не звать же этого мужика обратно.

Не знаю, каким образом добрался вертолет на базу, но вот интересно, каковы были чувства охотника...

***

В ХВВАУЛе, в Чугуеве (в 70-х) на МиГ-17 по кругу летит курсант-грузин и докладывает: "Курсант Чиладзе на третьем, шасси выпустил!"

РП: "А почему Чиладзе?"

- Па-азывной забыл!

РП: "Ну заходи, дарагой, заходи!"

***

Одно из самых первых совместных учений Россия – НАТО.

Ставится задача: Обнаружена огневая точка террористов, прикрываемая переносным зенитным ракетным комплексом (ПЗРК). Точку необходимо уничтожить, используя для этого один вертолет. Все.

Участники выполняют задачу по очереди, по сумме полученных баллов определяют победителя. За прямое попадание в цель начисляют 100 очков, за отклонение очки сокращают. То есть, чем дальше от цели попал боеприпас, тем меньше баллов получает участник. Но еще большее количество баллов снимают за вход в зону поражения ПЗРК. В данном случае это 3 км. И чем глубже в эту зону входишь и чем дольше там находишься, тем больше очков теряется.

От НАТО выступали американцы, на специально предназначенном для таких целей ударном вертолете «Апач». Подвесили на него управляемые ракеты

воздух-земля и вперед. Подлетели к 3-километровой зоне, но точка террористов оказалась слишком мелкой (окопчик на 3-х человек) для обнаружения ее с этой дистанции. Подлетели еще на 0,5км, засекли, пульнули ракету, и пока оператор наводил ее на цель, отстреливали тепловые ловушки. А это уменьшает сумму снимаемых баллов за влет в зону поражения. Ракета угодила в 7 метрах от цели. Результат отличный.

Настал черед России. Специализированные ударные вертолеты тогда еще только планировали принять на вооружение. Все, что было у наших – это Ми-8 десантно-пассажирской версии с прикрученными по бокам блоками с

неуправляемыми ракетами. Это, по сути, единственное, чем он отличался от себя в гражданской версии, которая катала многие годы народ по всей стране. Накрыть цель из этих мини-Катюш, можно было только в упор, проскочив над самой целью и при этом не факт, что удастся попасть так же

близко, как американцам. Так что этот вариант, для победы, не годился. Но стрелять больше было нечем. И тогда...

Но давайте сначала перенесемся чуть-чуть вперед.

Штаб всего этого мероприятия находился километрах в 50-ти от полигона. Генералы, естественно, были там и ждали результатов. Результаты, по сути, были не секретом, потому как все были в курсе, у кого какая техника на руках. Хотя наши все же надеялись, что каким-то чудом удастся

обосраться не очень сильно. Натовцев же интересовали цифры: насколько русская техника 40-летней давности проигрывает современным высокоточными системами.

И тут пришли данные. Натовцы набрали 85 балов из 100. Россия – 100 баллов из 100. Все в ауте. Один американский полковник, год проработавший атташе в России, даже произнес «Акуеть, твой мать».

Как же было. Командир покумекал, покумекал над заданием. И отдал приказ: «Десантная группа с сапером на борт!»

Вертолет вылетел, сел возле 3-километровой зоны. Десантники совершили марш-бросок. Заминировали и взорвали условный «окопчик». А затем вернулись. И вышло, что в зону поражения вертушка не входила, попадание

в цель – стопроцентное. И при этом не нарушено ни одно условие поставленной задачи.

***

МИФ О ДЕДАЛЕ И ИКАРЕ

Обычная средняя школа. По каким-то причинам длительное время будет отсутствовать учитель истории. Чтобы не срывать учебный процесс, принято решение о том, что вести его уроки будут другие преподаватели. Первому провести урок истории выпало преподавателю начальной военной подготовки, полковнику запаса, в прошлом военному лётчику и специалисту по расследованию авиационных происшествий.

— При входе старшего по званию в помещение подаётся команда «смирно»!

— Вот так, теперь нормально, вольно. Садитесь.

— Ваш преподаватель отсутствует по объективным причинам и сегодняшний урок истории проведу я. Тема нашего занятия…

Полковник спешно пролистывает журнал с планами занятий.

— Ага, мифология древней Греции… Прекрасно!

— Ну, кто нас просветит по этому вопросу…

Полковник надел очки, пять минут изучает классный журнал. Затем со вздохом отодвигает его в сторону и принимается изучать класс. Расплывается в улыбке, заметив ученика, тянущего руку.

— Вот вы, молодой человек, что вы хотите донести до нашего сведенья?

Ученик пытается начать отвечать, но полковник с досадой обрывает его.

— Военно…, курса…, простите, учащийся, прежде чем давать ответ, должен назвать свою фамилию.

Ученик вскакивает, замирает по команде смирно, называет свою фамилию и чётким, строевым шагом выходит к доске.

— Ведь можете, когда захотите, — удовлетворённо произнёс полковник, — Слушаю вас.

Тем же чётким, внятным голосом, ученик пересказывает миф о Дедале и Икаре. Полковник слушает с неподдельным интересом.

— Как, и это всё? — по окончанию ответа ученика воскликнул он.

— Что значит, это всё что было в учебнике, ну-ка, дайте мне его сюда!

Открыв учебник на нужной странице, полковник сначала бегло её прочитывает, затем, хмыкнув, принимается изучать более внимательно, заглядывает на следующие страницы, перечитывает оглавление, и потратив на это дело четверть урока, с досадой отодвигает от себя учебник.

— Ну что взять с этих историков! Тяжелейшее авиационное происшествие с гибелью лётного состава и всего пару строчек! Гуманитарии, одним словом.

— Ах да, вы садитесь, пять, — полковник вспомнил о стоящем у доски ученике, -Материал вы знаете на «хорошо», но за строевую выправку увеличиваю балл.

— А мы с вами, — обратился он к классу, — сейчас подробно разберём этот случай, ликвидируем, так сказать, пробелы в вашем образовании.

Полковник расхаживал взад вперёд вдоль доски. Он явно был сейчас в своей тарелке.

— Итак, что нам известно? Во время перелёта по маршруту остров Крит, и по непроверенным данным, остров Сицилия, — полковник нарисовал на доске два кружочка и прочертил между ними линию, — Произошло авиационное происшествие, по степени тяжести именуемое катастрофой.

— Суть в следующем: ведомый Икар проявил акт воздушного хулиганства, самовольно изменил режим и профиль полёта. В результате чего термическое воздействие на летательный аппарат превысило установленные ограничения, что стало причиной ослабевания его конструкции, ну и далее разрушения. Разрушенный аппарат столкнулся с водной поверхностью, пилот Икар погиб.

— Ведущий Дедал дальнейший полёт по заданному маршруту прекратил и произвёл вынужденную посадку на первую подходящую площадку, то бишь остров, название которого история не сохранила.

— Но, — полковник вновь обратился к классу, — Нас интересует, были ещё какие нарушения лётной работы, прямо, или косвенно способствовавшие развитию аварийной ситуации?

— Если вы вдумчиво прочитаете документ, — полковник кивнул на учебник, — то найдёте немало.

— Первое, — полковник загнул палец, — Вылет не был санкционирован царём Миносом, а это уже само по себе преступление.

— Второе, подготовка Икара была явно недостаточной и велась с нарушениями. Дедал сосредоточился исключительно на лётной практике и упустил теоретическую подготовку.

— Третье, не отрабатывались действия в особых случаях.

— Четвёртое, я не нашёл упоминаний об статических испытаниях летательного аппарата Дедала, не говоря уже о его сертификации по нормам лётной годности ИКАО.

— Пятое, полёт осуществлялся при отсутствии на борту спасательных средств.

— Шестое, руководство группой в ходе перелёта было неудовлетворительным. По сути, ведущий Дедал от своих обязанностей самоустранился и только пассивно наблюдал за эволюциями ведомого Икара.

— Вы что-то хотите сказать, молодой человек? — полковник заметил ученика, отчаянного тянувшего руку.

— Что вы говорите? Перегрев — ошибочная версия? Да-да, с поднятием на высоту температура падает…

— А вы умеете видеть и думать, юноша, — одобрительно сказал полковник, — Я этот факт упустил, похоже, здесь мы имеем дело с сокрытием реальных обстоятельств катастрофы…

— Как ваша фамилия? Ставлю вам твёрдую пять! — полковник наклонился над журналом.

— А двойка у вас за что?

— За то, что вы сказали про восстание Спартака? Что оно проходило под предводительством Романцева? Гм, а под чьим предводительством мог ещё выступать Спартак?

— Кстати, как они вчера сыграли? Два-ноль выиграли? Хорошая новость.

— Ладно, ставлю вам ещё одну пять. Закроем двойку. Негоже такой светлой голове показатели портить. Я надеюсь, что вы, молодой человек, скажете своё слово в истории расследования авиационных происшествий.

Звонок сообщил об окончании урока.

— Одну минуту, — сказал полковник, — Пару слов.

— В целом класс мне понравился, глубокие познания, умение мыслить. Только вот следующий урок будет замещать преподаватель информатики. Что там у него по плану?

Полковник заглянул в тетрадь.

— Ага, падение Трои, как яркий пример того, к чему может привести инсталляция внешне привлекательных, но непроверенных элементов.

— Дерзайте!

***

1944г. Авиашкола в Петропавловске. Из воспоминаний дяди Пети:

Или вот еще одна небольшая история. Был у нас веселый и озорной старшина инструктор Вараксин. Ему ничего не стоило проходя мимо официантки шлепнуть мимоходом ее по заднему месту, и все это он проделывал так, что на него не обижались, а старались отплатить ему какой-либо язвительной шуткой. И вот к этому Вараксину подсадили однажды в кабину сравнительно уже немолодую медсестру украинку. Она захотела полетать и командир уважил ее просьбу. (Во время полетов у нас на старте обязательно стояла санитарная машина с дежурной медсестрой). Вараксину было наказано сделать один круг и на посадку. Казалось все так и шло, они взлетели, сделали круг. Далее Вараксин убрал газ и пошел на посадку, но вдруг перед приземлением резко дал газ и ушел на второй круг. Это повторилось и раз, и два, и три. Руководитель полетов, как у нас выражались, стал

«метать икру», т. е. разволновался и нервно расхаживал по старту не зная что предпринять, а между тем самолет уже ушел на седьмой круг. И вот наконец на седьмом круге видим, Вараксин убрал газ, отстегнул ремни, высунулся по пояс из кабины и тряся матюгальником кроет медсестру на чем свет стоит и грозится ее прибить, если она еще хоть пальцем тронет ручку управления. Наконец они сели, насмерть перепуганная бледная медсестра, злой Вараксин, и к ним устремился не менее злой руководитель полетов.

Вначале разговор шел на высоких тонах, а потом вдруг все разразились хохотом, да таким, что скрючившись схватились за животы. Все объяснилось просто. Самолет учебный с двойным управлением, и при посадке ручка управления довольно плотно ложится между ног. Медсестра решила, что Вараксин озорует и со словами «Та не балуй, я вже стара» отталкивает ручку от себя, а в этих случаях есть только один способ избежать аварии при посадке: давать газ и уходить на второй круг. Под конец она даже очень рассердилась, и только угроза расправы с помощью матюгальника помогла ей понять, что это не шутка.

***

Cлужил я в одна тысяча надцатом году двухгодичником, охранял на северо-западе воздушные рубежи нашей тогда еще большой Родины. Служил техником самолета. И вот какая байка ходила в полку про моего предшественика, тоже двухгодилу (Назовем его для краткости Лехой). Летчики, как известно, люди очень суеверные: не произносят слово "последний", обходят черных кошек и т.д.

Ритуал отправления боевой машины в полет выглядел обычно так: после выполнения всех технических работ, осмотров, оформления всех бумаг, летчик забирался по стремянке в кабину, усаживался в кресло. Техник, стоявший к этому моменту наверху стремянки, помагал ему занять свое место,пристегнуться к креслу, подключиться ко всем системам. Затем контролировал, как летчик включает последовательно тьму тумблеров, рычагов и ручек.Короче, бдительно и нервно смотрел, чтобы доблестный авиатор не запорол ему движок и вообще не попортил мат.часть. Дальнейшие действия обоих, в общем, малоинтересны, а главное, не имеют к байке отношения.

А само проишествие случилось прямо перед Лехиным дембелем. Это был летный день. Кадровик полка, добрейший души капитан, помогавший мне не раз мудрыми советами в противоборстве с местным военным руководством, получил приказ о Лехином дембеле. И, как потом оказалось, сдуру рассказал по телефону кому-то из руководителей полетов об этом. Тот еще кому-то. Короче, радостная весть долетела до Лехи. Первый вылет на его самолете был запланирован за командиром полка. Дальше представьте себе эту живописную картину маслом. Достаточно молодой ком.полка с гордой осанкой медлено подходит к самолету. Леха подлетает к нему и, вытянувшись по струнке, докладывает о готовности к вылету. Командир, не торопясь, расписывается в бумагах и вальяжно забирается по стремянке в кабину. Леха помогает ему. Командир уже пристегнут и медленно начинает процесс запуска двигателя.

И тут Леху захлестывают эмоции. Он осознает, что никогда больше не бегать ему по бетонке, не разгребать сугробы в человеческий рост, чтобы открыть створки укрытия, не закусывать технический спирт снегом, не отправлять в небо свою ласточку. По его шеке катится скупая мужская слеза. И падает прямо на командира. Тот поднимает глаза на Леху: Ты чего? - крайне удивленно вопрошает он подчиненного, естественно, абсолютно не в курсе дембеля и связанных с ним эмоций. И тут Леха выдает фразу, ставшую крылатой и притчей во языцах на долгие годы: "Прощайте, товарищ полковник!!!" Глаза летчика округляюся. Дальше следует немая сцена. О мыслях, промелькнувших в голове тов. полковника, можно только догадываться. После непродолжительного раздумья он выключает двигатель, отстегивается, вылезает из кабины и, провожаемый удивленным Лехиным взглядом, быстро идет к руководителю полетов. Полеты в тот день к великой радости тех. состава забили. То есть весь полк отдыхал. А Леху после долгих и обильных проводов отправили домой на дембель.

***

От лееров!

Коллеги посоветовали из обсуждений вставить в текущий, что и, правда со значительным опозданием, предварительно подгладив и подмазав, вставляю.

Самое начало знойного июльского вечера. Пятница. Крым. Саки. Испытательная платформа, имитирующая посадочную палубу корабля (для испытаний и обучений при посадке и взлете вертолетов и самолетов-вертикальщиков). Группа испытателей из Владимировки в форме ВВС (зеленой с голубыми "вкраплениями") вместе с представителями промышленности проводят испытания. Испытания идут успешно, впереди, по окончании оных, участников с обеих сторон ждут неплохие премии. По негласной договоренности между военными и промышленностью ход испытаний по возможности не форсируется. Рядом ласково плещется теплое море, лепота... Скоро «утомленное солнце будет нежно с морем прощаться...» Впереди два выходных дня (МАП-овцы - члены профсоюза и ущемлять их законные права на еженедельный отдых нельзя, а без них служивые испытаний не проведут).

Ощущение предчувствия того, что на три вечера, два дня и три ночи можно будет снять с себя жаркую военную форму и слиться с толпами безмятежных отдыхающих, среди которых большинство составляют молодые и среднего возраста женщины всех типов красоты, бесстыдно оголившие свои посмуглевшие прелести, наполняют души офицеров, от молодых лейтенантов до седеющих подполковников, тихим, почти первобытным, восторгом радости бытия. Группа, большинство которой составляют офицеры, отошла перекурить перед концом рабочего дня к краю платформы. В это время раздается голос из «матюгальника»: "От лееров!". Народ продолжает мечтательно курить. Настойчивый голос повторяет: "От лееров!". Народ курит дальше. Все расслабленны предвкушением выходных, не разговаривают, а молча затягиваются и выпускают дым. Странные они эти моряки! Вечно у них на стоянке, т.е. как они там ее называют, в акватории, какие-то свои заморочки, свои словечки, ... камбузы, гальюны, склянки... Команда повторяется еще раз. Господи! Ну что они так громко кричат! Сбивается лирический настрой, начинают приходить мысли, что все в этом мире когда-то и неизбежно кончается, что еще несколько дней и самолет унесет тебя от всей этой идиллии в удушающую жару астраханских степей, где не считаясь с личным временем и забыв про выходные, придется денно и нощно оформлять отчеты об испытаниях ...Ну леера какие-то и хрен бы с ними, орут понимаешь, докурить и понаслаждаться видом моря мешают...

Следующая «морская» команда, после непродолжительной паузы и легкого покашливания была такая: "Эй, вы, зеленые, отойдите от забора!"

***

Страх.

Давным-давно, в далёких ныне 70-х годах прошлого века, в мифическом полулегендарном государстве СССР, я жил в Крыму, а учился в школе N12 города Керчи. Наш класс образовывал пионерский отряд им. Героя Советского Союза ... э-э-э... совсем одолел, склероз проклятый... Кажется, Логунов была его фамилия, но не уверен, в и-нете не нашёл данные на такого ГСС. Но пусть он так и будет в рассказе под этим именем. Этот герой-лётчик проживал там же в Керчи, мы приглашали его на торжественные пионерские сборы, повязывали ему красный пионерский галстук, а он нам прочувствованно рассказывал о героических военных свершениях.

А через много лет, уже после армии, я работал в той же Керчи водителем железно-рудного комбината. А Логунов, как оказалось, будучи уже пенсионером, работал в том же гараже автомехаником. И вот, как-то вечером, после смены, сидели мы с ним в компании в гараже, выпивали, натурально. Поддав с устатку, он часто вспоминал войну. Хорошо понимаю его. Именно там, на войне, остались его самые насыщенные и наполненные дни.

И вот как-то, где-то уже по кило домашнего вина мы в себя влили, и послали самого молодого ещё у бабки банку трёхлитровую прикупить, кто-то из водил спросил его:

- А скажи честно, бывало страшно на войне?

Механик ответил не сразу, хмыкнул с видом: «Ну ты и спросишь!», размял беломорину, прикурил неспешно и начал свой рассказ. Уж сколько лет прошло, а всё мне душу бередит его история.

Зима 1942 года, Ленинградский фронт.

- Вы не поверите, - начал он, - но в бою лётчик пугается редко. Пока летишь - всё внимание сосредоточено на управлении. Если кто думает, что управлять устаревшим тогда И-16 легче, чем более современным ЯК-1, то он очень глубоко заблуждается. «Ишачок» создавался Поликарповым для манёвренного воздушного боя. А значит - с очень небольшим запасом продольной и поперечной устойчивости. Приходилось «держать самолёт на ручке». То есть очень плотно удерживать ручку управления и педали, в готовности мгновенным точным движением скомпенсировать рыскание по крену, курсу и тангажу. Иначе ровный горизонтальный полёт превращался в беспорядочное кувыркание с разрушением планера. Так что не расслабишься в полёте. Это уж позже допёрли конструкторы, что для лучшей управляемости можно просто увеличить площадь рулей, скомпенсировав нагрузку на них аэродинамически. Легкий в управлении ЯК - лучший тому пример, любили его лётчики.

К тому же, у «ишачка» был открытый фонарь, ледяной зимний ветер нещадно треплет пилота в кабине. Ремешок от шлемофона потоком ветра бьёт по лицу, как не запихиваешь его, не перекручиваешь, всё равно размотает и стегает по щеке и подбородку, аж застрелиться хочется. Красиво сидит форма на лётчиках, девушки восхищённо заглядываются, да мало кто знает, что пневмония, гайморит и радикулит были постоянными спутниками пилотов. Да и на более современных ЯКах старались летать, не закрывая фонарь. Оно, конечно, теряется скорость из-за этого, да только не заклинит его, когда понадобится с парашютом покидать сбитый самолёт.

А уж когда воздушный бой начался - только успевай крутить головой по сторонам, некогда переживать. Да и потом озлобление в бою появляется. Когда видишь падающий горящий немецкий самолёт - испытываешь искреннюю радость - так тебе, суке, и надо. А ещё злость испытываешь, когда видишь падающие наши самолёты, как гибнут твои товарищи. Так что - нет, не боялись мы ни черта, когда дрались в воздухе.

Но вот однажды случилось так, что испугался я так, как никогда в жизни, не забуду, как тряслись тогда коленки и дрожали губы.

Тогда нас, истребителей, защищавших небо блокадного Ленинграда, срочно подняли по тревоге. С поста ВНОС сообщили, что на колонну машин, идущих с Большой Земли в блокадный Ленинград с продовольствием, немцы начали авианалёт. С бреющего полёта двухмоторные Ме-110 расстреливали грузовики очередями авиапушек. А на выходе из атаки хвостовые стрелки ещё добавляли свои пулемётные очереди. Сверху их прикрывали лёгкие 109-е «Мессера», или, как мы их называли - «худые».

И вот приблизились мы к Дороге Жизни, как называли ледовую трассу по Ладожскому озеру. 110-е утюжат колонну полуторок и ЗИСов, по ним отстреливаются девчонки-зенитчицы из счетверённых «Максимов». Да только против самолётов это слабенькое оружие, и калибром, и дальностью огня. Захожу на своём ястребке в хвост последнего 110-го. Он моментально огрызнулся очередью хвостового пулемёта. Видать, у стрелка нервы слабенькие. С такой дистанции не попасть, надо было подождать, пока подойду поближе, и влепить очередь в упор. Правда, и « ястребок» может всадить в упор своими 20-милиметровыми пушками ШВАК, так что тут уж - у кого нервы крепче окажутся. А бороться с такими вот отпугивающими очередями слабонервных стрелков я уже давно научился. Надо зайти повыше и спикировать на цель покруче. Угол обстрела вверх у хвостового пулемёта MG15 ограничен, да и на больших углах возвышения пули сильно сносит воздушным потоком назад, попасть в атакующий «ястребок» нереально. Захожу на этого мародёра, а боковым зрением вижу, как сзади-сбоку пара «худых» на меня заходит. А мне-то побоку: вот собью «стодесятого», а уж там буду крутыми виражами уворачиваться от «худых». Такая у нас была установка тогда по жизни: сбить вражину, а уж потом о себе думать. О своей шкуре мало заботились, только о том, как прикрыть машины с помощью для осаждённого Ленинграда. Эх, нынешние хапуги-начальники с нашего автопарка против тех ребят и гроша ломанного не стоят! Да только вот те замечательные ребята сгинули бесследно, их косточки с обломками машин гниют в Синявинских болотах под Ленинградом. Как говорится: кто работал и трудился, тот давно пиздой накрылся, а кто прятался-скрывался, тот и жив потом остался.

Ну так вот, «Мессера-стодевятые» - шустрые машины, нагнали они меня, и срезали одной очередью. Хорошо ещё, пушки у них только в крыльях стояли, а через винт стреляли только два пулемёта винтовочного калибра. (Судя по описанию - это истребитель модификации Bf-109E. К тому времени на Восточном фронте их практически не осталось, возможно, пилот просто заблуждается. - Автор.)

Так вот, бронеспинка выдержала попадания мелкокалиберных пулемётных пуль, только по спине словно кувалдой прошлись. А уж от плоскостей и оперения вовсе ничего не осталось, одни лохмотья фанерно-полотняные. Одно слово - «рус фанера». А фрицы, сволочи, на цельнодюралевых машинах летают. И рухнул я своим ястребком прямо брюхом на хвостовое оперение «стодесятого», аккурат перед изумлённо выпученным взором его хвостового стрелка. Решил видно, что озверевший русский Иван совершил героический таран, очень такие вещи им на нервы действовали. Не страшились немцы воздушных схваток, и вояки они толковые. Но вот тарана боялись панически.

Как я не убился при столкновении с фрицем - это чудо просто какое-то. Видно есть бог на небе. Ну да жить захочешь, во что хочешь поверишь, кому угодно помолишься: и богу и аллаху и чёрту, и Ленину с его бородатыми подельниками. Но пора и о себе позаботиться, спасаться с парашютом. Непросто выбраться из кабины бешено кувыркающейся подбитой машины. Земная поверхность, такая огромная и незыблемая, вдруг взбесилась, встала на дыбы и норовила всей своей махиной шлёпнуть меня по башке.

Отстегнул я ремни и - кости за борт. Только остатки оперения мимо лица просвистели, могло бы и убить. И тихо так спускаюсь под куполом, прикидываю, куда меня ветер сносит: к нашим, или к немцам. Мы ведь в горячке боя уже не над озером, над сухопутьем дрались. Немцы парой пронеслись мимо меня, но добивать не стали - торопились, видать. А может, не совсем ещё совесть потеряли. А внизу два костра догорают: моего самолёта и немецкого.

Отнесло меня к нашему берегу, а там уже бойцы бегут, орут чего-то. Я аж всплакнул: «Живой! Не убили меня фрицы, уцелел. Так что повоем ещё.» Да только первый же подбежавший боец-ополченец саданул мне прикладом трёхлинейки в живот, больно так. Я вскрикнул, так он кулаком мне добавил. Я ему:

- Что ж ты делаешь, товарищ? Я ж свой, советский! За вас воюю!

А он мне:

- Твои в серых шкурах по лесу бегают. И не товарищ ты мне, сволочь фашистская!

Да ещё мне в морду. Прикончил бы меня ей богу, да только остальные бойцы прибежали, скрутили меня, к своему командиру волокут.

И что интересно - никто не верит, что я красный лётчик. Ни форма моя, ни документы, ничто их не убедило. Среди бойцов Красной Армии ходили упорные слухи, что все фашистские лётчики поголовно летают в нашей форме и с нашими поддельными документами, и даже язык наш выучили, чтобы, оказавшись на нашей территории, спастись от расправы красноармейцев и внедриться в Красную Армию со шпионским заданием. Разубеждать бойцов, что это нереально, было бесполезно. Доставили к ихнему комиссару, бывшему инспектору по режиму завода «Большевик», как потом оказалось. Ну, вы знаете режимщиков. Они и маме родной не поверят, не то, что сбитому лётчику. Посмотрел он мои документы, прищурившись, а потом сказал двум бойцам своим:

- А ну-ка, ребятки, отведите этого погорелого летуна в штаб полка, в Особый отдел. Там разберутся, что это за птица.

- А может шлёпнуть его, и вся недолга? - спросил один из этих назначенных в конвой бойцов. - Чего его, фашиста, жалеть?

- Не надо, - строго одёрнул его комиссар, - даже если он шпион, то может много чего знать, что нашим контрикам интересно. А уж там сумеют ему язык развязать.

И вот повели меня в ночь, в зимнюю стужу. А холодно, чёрт возьми. Это в горячке боя я весь мокрый был, хоть бельё выжимай, а тут остыл, тот же пот замерзать на мне стал. А идти далеко, километров семь, темно, да ещё пурга поднялась. И тут среди бойцов какой-то нехороший разговор начался. Один из них, тот что давеча шлёпнуть меня предложил, опять начал канючить:

- Слушай, - говорит он своему товарищу, - пока мы в штаб доберёмся, пока там сдадим этого фрица, пока обратно - обед давно закончится, и кашу и щи придётся холодными жрать (Горячее им в полевой кухне раз в сутки привозили, по темноте, чтоб не обстреливали.). Ты как хочешь, но вот без горячих щей мне свет белый не мил, на этом холоде. Да кто он такой, этот фашист, чтобы героический защитник Ленинграда из-за него околевал от холода и голода.

- Ясное дело, шлёпнуть гада. - согласился второй. - Доложим потом: убит при попытке к бегству. За фашиста нам ничего не будет.

- Ну, за убитых фашистов пока ещё не наказывают, слава богу, только награждают.

Тут они оба рассмеялись и сняли винтовки с плеча, передёргивая затворы.

Вот тут-то я и испугался, как никогда в жизни. Бухнулся на колени перед ними и взмолился к ним таким проникновенным голосом, как никто в жизни, поди, богу не молился.

- Да вы что, ребятки! Да я ж свой, советский! У меня отец ещё на Путиловском до революции работать начал, ныне Кировском, а сам я на Васильевском жил, в Гавани. Да я ж на каждую первомайскую и ноябрьскую демонстрацию ходил! Да летать ещё в Осовавиахиме начал. Свой я, ребятки, советский насквозь, лётчик, коммунист! Вы ж партбилет сами видели, все взносы уплачены.

- А чо ж ты тогда за жизнь свою скулишь, если советский, да ещё партейный?

- Оттого и страшно, братцы, что не в воздушном бою погибну, как герой, защитник Ленинграда, а как фашистскую собаку пристрелят. Нет хуже доли для лётчика, поверьте. Да как я до свого аэродрома доберусь, я вам по литру спирта каждому потом проставлюсь, клянусь вам.

Много чего ещё им тогда пообещал, даже вспоминать совестно. Вобщем, я и спел им «Катюшу» и «Эх, хорошо в стране советской жить...», и сплясал им. Поверили, вроде, оттаяли. Да и весело им, что ваньку валяю перед ними, всё развлечение во фронтовой жизни.

- Ну ты, прям, массовик-затейник, - сказал один из них.

И они закинули винтовки за плечо. И дальше пошли уже рядом, вроде как не под конвоем я уже, а приятели мы просто. Скоро и до штаба полка дошли. И первого, кого я увидел, был мой комэск.

- Живой! - вскричал он. -А мы-то уж обыскались тебя, обзвонились. Хотели за тобой посылать к ополченцам, да те позвонили, что уж навстречу тебя отправили.

- Вот, товарищи, - сказал комэск моим конвоирам, показывая на меня рукой, -познакомьтесь. Герой-лётчик, таранивший сегодня фашистский самолёт. Спасибо, что привели его к нам.

Я не стал говорить комэску, что вовсе не собирался таранить немца, просто врезался в него, когда меня сбили.

И комэск энергично стал трясти руки бойцам. А потом сказал мне:

- Ну, садись в полуторку, к нашим поедем. Комполка уж на тебя представление к Герою написал.

- Погоди, - говорю. - С бойцами попрощаюсь.

Вышли мы на крыльцо и я тихо попросил их:

- Вот что, ребята. Вы того... Не говорите никому, как я вас умолял не расстреливать меня. А то если наши узнают, то мне только и останется, что самому застрелиться.

- Да вы сами, того, не проболтайтесь. Вы ж слыхали - искали вас уже. Если б мы вас не довели, нас бы самих расстреляли.

- Закурить не желаете? - спросил второй, чтоб перебить нехороший осадок.

Я кивнул, и бойцы быстро скрутили самокрутки себе и мне. Задымили. Да видно от переживаний курево мне впрок не пошло, закашлялся. Дым кислый какой-то, и затхлым отдаёт.

- Не понравилось? - спросил один из них.

- Чего-то, не распробовал... странный какой-то табачок.

Они оба рассмеялись.

- Да нет уж у нас давно табачка. Опавшие листья под снегом собираем, высушиваем на печке, измельчаем и курим.

И так мне вдруг вспомнилось ясно, как мы, лётчики, пижонски дымили «Казбеком» перед техническим составом, что аж плохо мне стало. Конечно, летунам никто из них не завидовал. Мы - смертники, а они ничем на земле не рисковали, разве что денатуратом отравиться. И всё ж таки, некрасиво как-то.

Вот так-то, ребята, - закончил свой рассказ бывший лётчик-истребитель, а ныне механик автоколонны.

- А к ребятам тем ты заехал? - спросил водитель водовозки. - Ты ж обещал проставиться.

- Заехал как-то, погода была нелётная. Да только не было уже их в живых, весь тот батальон народного ополчения погиб.

***

Десятая ракета

Памяти В. М. Б.

- Когда-нибудь все кончается, - подумал полковник и усмехнулся про себя. - Можно было бы написать роман... нет, роман - это ты, пожалуй, хватил. Роман тебе не осилить. Повесть. И начать ее словами "Когда-нибудь все кончается"...

- И почему это графоманов вечно тянет на безличные предложения? Туманная многозначительность, закаченные глаза и все такое...

- А читатель любит многозначительность.

- Это - смотря, какой читатель...

- Фу, чепуха какая, прямо раздвоение личности, уже сам с собой литературные диспуты веду... "Здравствуй, милая психушка, вот и я, привет тебе, привет..."

Он сильно потер лицо, массируя пальцами опущенные веки. Перед глазами замелькали светлые точки, скачками сдвигаясь к переносице; под веками саднило.

- Устал.... Он осторожно повернулся вместе с вертящимся креслом, старясь, чтобы шерстяные форменные брюки не липли к ногам.

На КДП авиабазы "Владимировка" было душно и полутемно. Справа склонился над своим пультом оператор летающей мишени, а слева офицер боевого управления что-то бормотал в микрофон, одновременно рисуя синим стеклографом на экране ИКО. Был шестой час вечера, но знойный, безветренный августовский день, заполненный до отказа грохотом турбин, треском помех в эфире и раздраженными разговорами все никак не заканчивался, и пыльное солнце, казалось, прикипело к небу. Раз за разом с бетонки, размытой струящимся воздухом, взлетал истребитель и уходил в дальнюю зону, где должен был найти и расстрелять ракетами маленький самолетик, летающую мишень Ла-17. Раз за разом опытный летчик-испытатель выполнял перехват цели в заднюю и переднюю полусферы, шел в атаку под разными ракурсами, но пущенные ракеты неизменно уходили в сторону, обозначая промах бледной дорожкой трассера.

Пилот не удивлялся промахам, он знал, что на мишени установлена серийная помеховая станция, переделанная по разработкам того высокого, лысоватого полковника, который ставил ему задачу на предполетных указаниях. И сейчас новая помеха, придуманная этим полковником, проходит испытания.

По плану испытаний по мишени нужно было сделать десять пусков ракет с радиолокационной головкой самонаведения. Восемь пусков окончились промахом, оставался один заход, две ракеты.

Полковник с утра сидел в зале управления, машинально прислушиваясь к четким командам ОБУ и искаженным помехами ответам пилота.

- Еще один заход - и всё, - подумал он, - скорей бы. Окончится этот невыносимо длинный день, и окончатся испытания, которых ты ждал два года, а теперь подгоняешь время. Наверное, будет успех... собственно, успех уже есть, из восьми пусков - восемь промахов. А по-другому и не могло быть, потому что все проверено и перепроверено десятки раз, но, все-таки войсковые испытания - это войсковые испытания, нужно досидеть до конца.

Потом, когда все кончится, можно будет поехать в гостиницу.

Он представил себе, как в своем маленьком "генеральском" номере, в котором прохладно, потому что он утром не выключил кондиционер, будет, не торопясь, снимать форму и промокшее насквозь белье, как будет стоять под душем, смывая с себя пот, усталость и паутину взглядов чужих, неприветливых людей, а потом, прошлепав босыми ногами по прохладному, дощатому полу, ляжет в постель и будет просто лежать и ждать, когда отпустит сердце.

Впервые сердце дало о себе знать в первой загранкомандировке. Это был Ближний Восток. Тогда он ехал читать курс РЭБ в академии и в дороге все волновался, как он будет работать с переводчиком, поймут ли его слушатели? Но в академию он не попал. Сразу по прибытию его вызвал Главный военный советник и сказал, что есть дело поважнее лекций: потери авиации дружественной страны недопустимо высоки, и надо разобраться, в чем дело. Вместо двух месяцев он тогда пробыл в командировке полгода, мотаясь из полка в полк.

Потом были и другие командировки.

Однажды, лежа в придорожном кювете и пережидая бомбежку, он вдруг почувствовал, как будто невидимая рука мягко легла на сердце и начала играть им, сжимая и отпуская, растягивая утончающиеся алые трубочки.... Почему-то ему представлялась узкая ладонь с неестественно длинными, гибкими пальцами; такие ладошки он видел в Алжире у обезьян, которые попрошайничали, ловко обшаривая карманы смеющихся людей. Одно неверное движение, слабый рывок, беззвучно лопающийся сосуд и - темнота... Между лопаток скользнула струйка холодного пота.

Полковник достал из кармана лекарство, положил таблетку под язык. Но во рту было сухо и таблетку пришлось проглотить. Он осторожно откинулся на спинку кресла, потирая правой рукой немеющую левую.

- "Вышка", я Ноль первый. Цель наблюдаю.

- Ноль первый, "Вышка". Работайте.

- Понял, "Вышка", выполняю.... Есть высокое... есть захват... пуск! Первая - пошла. Промах. Есть захват... Пуск! Вторая пошла! Есть! Поражение! Наблюдаю поражение, пошла вниз мишень, вниз пошла, падает, как поняли?

Полковник резко повернулся в сторону ОБУ. Внезапно оператор мишени выкрикнул:

- Управление нарушено! Снижение... пикирование... Нет управления!

В зале управления наступила тишина, все молча смотрели на полковника.

Со своего места поднялся председатель комиссии, пожилой генерал, и подошел к полковнику:

- Ну что ж, поздравляю вас, испытания окончены. Успех, несомненный успех. Я думаю, у комиссии не может быть двух мнений, на всех станциях будем делать вашу доработку, девять промахов из десяти - это замечательно!

- Не может быть, - невпопад ответил полковник.

- Простите, чего не может быть? - удивился генерал.

- Поражения.

- Ну-у-у... еще как может! - отмахнулся генерал. - Ведь мы все-таки имеем дело с вероятностями, не жадничайте, и так эффективность вашей помехи убедительно доказана.

- Извините, товарищ генерал, - упрямо повторил полковник, - поражения быть не могло. Надо найти ракету. Она практическая, следовательно, полностью не разрушена. Надо ее найти. Пусть дадут людей, я объясню, что искать. Если вы не согласны, давайте звонить в Москву, пусть они дадут команду на поиски, я должен понять, в чем дело.

Генерал взглянул в лицо полковника, и, вероятно, что-то заметив, встревожено спросил:

- Вы хорошо себя чувствуете? Может, вызвать врача?

- Спасибо, нормально. Все-таки как решим с поиском?

Генерал поморщился, махнул рукой и потянулся за телефоном.

Полковник сидел на КДП. Расчет боевого управления, выключив аппаратуру, давно ушел, уехали члены комиссии, спустился вниз председатель. В зале управления было тихо, только в углу, стараясь не шуметь, возился дежурный солдат-телефонист, испуганно поглядывая на странного офицера.

Полковник застывшим взглядом смотрел на блестящую, изогнутую ручку телефонного коммутатора, но видел не ее, а страницы расчетов, схем и временных диаграмм. Ошибки не было, ракета не могла попасть в мишень. Но она попала! И мишень, потерявшую управление, пришлось подорвать. Почему? Почему? Почему...

В висках звенело. Рваные остатки мыслей кружились беззвучным, бессмысленным водоворотом, а в голове назойливо звучала детская дразнилка:

Тили-тили, трали-вали,

Ты дурак, а мы не знали!

Парам-пам-пам! Парам-пам-пам!

И от этого бессмысленного "Парам-пам-пам!", которое, как испорченная пластинка крутилась и крутилась на одном месте, подступала дурнота, сердце сжимало все сильнее и сильнее, боль раскаленным шилом входила под лопатку.

- Это ничего, - думал он, - это от нервов, усталости и жары. Когда я успокоюсь, все пройдет, так уже было много раз...

Парам-пам-пам!

Парам-пам-пам!

Через три часа поисков внизу под тяжелыми шагами загудела лестница, грубо сваренная из котельного железа. В зал управления поднялся председатель комиссии и зам начальника полигона, у которого, вероятно после генеральского нагоняя, лицо шло красными пятнами.

Генерал бросил фуражку на стол, долго вытирал лоб и шею платком и, не глядя на полковника, сказал:

- Нашли мы все-таки вашу ракету ... ну, то есть конечно то, что осталось от ракеты... И мишень тоже нашли, она почти рядом упала. Так вот, оказывается, на последней ракете стояла инфракрасная головка... Идиотская случайность... мы, конечно, разберемся, как это могло произойти... номера мы сверили, так что теперь ошибки нет. Ракета, очевидно, попала прямо в сопло двигателя мишени, поэтому она и потеряла управление, а помеха действовать на нее не могла. Скажите, как вы догадались?! Ведь вы были так уверены...

Парам-пам-пам!

Парам-пам-пам!

Полковник, не поднимаясь с кресла, посмотрел на генерала и равнодушно пожал плечами. Потом положил руку на левую сторону груди и прислушался к себе, ожидая, что боль утихнет.

Боль не утихала...

***

Хроника последнего «тряпочного».

Зима 1942 года, блокадный Ленинград.

(Рассказываю со слов автомеханика, ветерана войны, бывшего лётчика).

Наш полк стоял тогда на Комендантском аэродроме, на севере Ленинграда. Аккурат за Чёрной Речкой, где Пушкин на дуэли стрелялся с Дантесом. Эх, бедолага Александр Сергееич, на войну б его, тут бы вволю настрелялся, отпала бы охота дуэлировать.

На вооружении у нас всё больше старые самолёты были. Все новые, вроде МИГ-3, ЯК-1 и ЛАГГ-3, как известно, перед войной на приграничных аэродромах собрали. Там их и пожгли в основном, прямо на стоянках. А нам остались «тряпочные» - И-153, И-16, И15бис и прочее старьё. Не, и на них можно воевать. Горизонтальная манёвренность у них очень уж хорошая была. Бывало, зайдёт немец в хвост, а ты - рраз - на месте круто разворачиваешься и почти в лоб его расстреливаешь. Да только перевелись скоро такие дураки среди немцев. Атаковали они сверху, а после тут же свечой взмывали снова вверх, и хрен ты его там достанешь. Пока на чахлом ишачке поднимешься к нему, он тебя ещё десяток раз сбить успеет. Вобщем, воевать на «тряпочном» можно было только, если немец сам на тебя полезет. А если не захочет - то ничего ты с ним не сделаешь. Уж очень большое у немецких мессеров было превосходство в горизонтальной скорости и скороподъёмности, на чём и выигрывали. Единственное - их бомберы мы могли догнать и сбить, да и то не всегда, и не всякие. Опять же - из дюраля у них машины. А у нас - «тряпочные».

Поясню, что это значит. Главная силовая ферма самолёта варилась из стали, остальной каркас и нервюры крыла - из дерева. И всё это обшивалось фанерой и перкалью: полотном, покрытом тканью. Со временем лак пооблетал, ткань растрёпывалась, При полёте за самолётом развевались лохмотья. Техсостав тщательно наклеивал новые куски ткани взамен растрепавшихся, заново лачил их, да только со временем это опять становилось лохмотьями. Даже неудобно было перед врагом, честное слово. Не будет враг уважать противника в лохмотьях.

Но тыл потихоньку налаживался, заводы наращивали выпуск новых машин. К нам стали приходить ЯКи, ЛАГГи, Да ещё союзники подкидывали свои «Харрикейны» и «Томогавки». Ничего машины, но наши Яки всё ж лучше были. А старые машины куда? Да никуда, кто ж позволит списывать исправные боевые машины, пусть и устаревшие, перед лицом превосходящих сил противника. Летали эти «ястребки», пока не собьют. Наконец, осталась из старичков лишь одна «Чайка», И-153. Пилот, тяжело раненый в бою, убыл в госпиталь, и встал вопрос - кому отдать бесхозную машину? Посадить лётчика на старую машину, в то время когда все на новых летают - значит смертельно обидеть его. И тогда на «Чайку» сел командир нашей авиадивизии, генерал, у которого Золотая Звезда ещё не то за Халхин-Гол, не то за Финскую войну была. «Пусть», - сказал он, - «молодёжь учится: неважно, на чём ты летаешь, важно как. Всё от пилота зависит». И продолжал сражаться с фрицами также геройски, как до этого на «Харрикейне».

А был тогда у наших врагов, немцев, один очень заслуженный враг. О нём легенды по обе стороны фронта рассказывали. На своём пикирующем Ju-87 он атаковал зенитные прожектора! Не верите? И наши лётчики не верили тоже, когда им зенитчики об этом рассказывали. Если ночью самолёт попадёт в столб прожекторного света, то лётчик ощущал просто физический удар по глазам. После этого не то, что вести самолёт - соображать трудно. А тут - рассказывают, «Юнкерс» пикирует прямо в луче света на прожектор и сбрасывает бомбу на него. Да ещё вторым заходом может пулемётами по нему же полоснуть, если промахнулся бомбой. Не верили наши лётчики, но расстрелянные прожектора говорили сами за себя. И вот на партсобрании наш комдив, когда вспомнили об этом «прожектористе», встал, поправил ордена и дал всем присутствующим честное слово офицера и коммуниста, что собьёт этого сумасшедшего «прожекториста». Все завозражали: «Да тебя ж самого ослепит», но генерал стоял на своём.

И вот как-то ночью начался очередной налёт. Все блокадники хорошо помнят сухое щелканье метронома по городской радиосети. Если он защёлкал вдвое быстрее обычного - значит началась бомбёжка, всем в бомбоубежища. А если щёлкает редко, один удар в секунду - всё, граждане, отбой воздушной тревоги.

По тревоге сел генерал в свою двукрылую «Чайку», подъехавшая машина-автостартёр раскрутила через кардан его винт, и мотор, почихав, завёлся.

Взлетев, направились было к Кировскому заводу, в последнее время немцы его повадились бомбить. Ан нет, в этот раз они летели к центру, к Дворцовой площади. Неясно, что они там разнести хотели: Эрмитаж или, скорее, штаб Ленинградского военного округа, что напротив Зимнего Дворца.

И вот, видит генерал, один из вражеских самолётов отделился от строя, и камнем падает на прожектор, что в скверике возле Адмиралтейства. И только тут генерал спустил на лоб свои лётные очки с закопчёнными стёклами. Понял он секрет, почему немец так бесстрашно летит на прожектор, не ослепляясь, и сам также сделал. А прожектор что, он ведь отстреливаться сам не может, беззащитен. Подбил комдив немца, не до конца, правда, тот, задымив, потянул к своим. Ну, генерал, ясное дело, за ним в погоню. И как раз возле Исаакиевского собора по нему стали шарахать наши зенитчики. Один из неопровержимых законов войны гласит, что по своим зенитчики бьют гораздо успешнее, о промахиваются реже. Законов Мерфи тогда ещё не написали, но они и тогда уже работали, потому как это законы самой жизни, а Мэрфи лишь сформулировал их. Осколками 85-миллиметрового зенитного снаряда тряхнуло машину так, что она, застонав предсмертно, стала разваливаться в воздухе.

Вобщем, приземлился генерал на куполе парашюта на Исаакиевскую площадь, аккурат перед Мариинским дворцом, сбросил его, отстегнув подвеску, и сразу бегом - к зенитчикам.

- Где командир зенитной батареи?! - заорал он зенитному расчёту.

И невзначай как бы так кожаный реглан на груди распахнул, чтоб эти недоделки его Золотую Звезду Героя на груди увидали. Чтоб поняли, с кем имеют дело, засранцы. Невинное такое фронтовое кокетство. Потому как на реглане погон нет, пусть хоть награды его заценят.

Вышел один старлей, бледный, трясется весь, как бы не пристрелил его генерал сгоряча.

- Ты сбил меня? - строго так ему генерал.

- Я, товарищ... э-э-э... командир.

Генерал горячо схватил его ладонь двумя руками, потряс, и произнёс радостно:

- Молодец! Хвалю! Последний тряпочный сгорел. А то боялся, что до конца войны мне на старье летать.

***

В продолжение темы про службу в роте охраны.

С самого начала службы на авиабазе наш призыв активно привлекали к различным хоз.работам. Молоды мы были, на посты еще не хаживали, че с нас взять.

Служил с нами во взводе львовский студент Вася Рымик. Спокойный такой интеллигентный хлопец, в очках.

В те, уже давние времена командование нашей ротой было помешано на улучшении интерьера помещений караулок. Ремонтно-строительные работы прекращались исключительно на время проверок.

Так вот, как-то раз Васю отправили на помощь двум дедушкам, которые выстилали плиткой пол одного из помещений караулки. Дедушки использовали Васю по полной. Один разок показали, как это делается и вперед. Вася пашет, дедушки балдеют. К концу работ Вася, в общих чертах вник в особенности технологии плиточного дела. Когда командиры приняли решение «облагородить» еще одну комнату, дальновидный Вася сам предложил свои услуги, причем вызвался все сотворить собственноручно, без привлечения посторонней помощи. С тех пор и повелось. Мы на посты, а Васятка плиточку кладет. Очень скоро караулки превратились в подобие общественных бань или больниц. Без плитки остался лишь потолок и незначительная часть стен. Надо отдать Ваське должное, плитку он класть поднаторел здорово, мастером стал в этом деле первостатейным. Слава о Василии прокатилась по всей авиабазе. К ротному потянулись базовские ходоки. Васька стал нужен всем. Через год Василий перестал откликаться на окрик: «Рядовой Рымик, ко мне!». Слабо реагировал он лишь на обращение Василий Александрович. Постепенно, на базе не осталось ни одного помещения, к которому бы Вася не приложил бы свои руки. Что такое наряд или караул, из его памяти было стерто на прочь. Сама идея поставить Василия на пост казалась командирам кощунством. Васятка стал местной валютой, золотым запасом. Мы тихо балдели, когда офицеры соседних подразделений помогали Васеньке натягивать рабочий халат. Рейтинг Василия был неимоверно высок. Молодые войны сглатывали завистливую слюну, глядя на то, как устроил жисть Рымик.

Когда вышел знаменитый приказ об увольнении, Ваську демобелизовали первым, торжественно перед строем вручив документы.

Сильна пословица «свято место пусто не бывает».

Не успел еще остыть Васькины следы, а к ротному на перегонки ломанулось пять человек хитрой молодежи с предложением достойно и в полном объеме заменить ушедшего в запас мастера.

***

История рассказана моим очень хорошим знакомым, так что оснований для сомнений, как говорится, нет. Повествую от первого лица.

Дальний восток. Забытый богом аэродром. Приезжаю я в командировку в летную часть - для набора летных часов в особых метеоусловиях. Ну все как всегда: полеты разборы и проч и проч - летная рутина. Вечером, после окончания полетов собираемся топать в общагу. Выйдя на улицу замечаю, что у будки техницкой (кирпичный сарай, где техники держат всякий хлам) какое-то оживление. Подойдя ближе замечаю очередь, которая движется и возбужденно гудит. Оказывается, все, ЖЕЛАЮЩИЕ, после полетов, в порядке живой очереди подходят к кранику в стене, подставляют заранее

припасенную кружку и получают глоток живительной влаги (смесь спирта с водой). Но далее самое интересное: поскольку закуси нет - один из находчивых натер зубком чеснока кирпич. И каждый принявший дозу занюхивает кирпичом, т.е. закусывает со смаком втягивая приятный аромат.

Выпил - занюхал - передай другу!

В этом вся мощь и несокрушимость нашей родины!

***

Взято с fido7.ru.aviation, автор Алексей Платонов

.............................................

Я всегда предполагал, что большой бизнес в России несовместим с умением

мыслить хоть сколь нибудь технически (Ходорковский это никогда не

прочитает, а все остальные IMXO именно такие), но то, что до такой

степени.....

Это преамбула....

А амбула началась недели две назад, когда к нам приехала молодая

бизнес-леди и представилась представителем фирмы, продвигающей на

российский рынок новые престижные модели концерна Ауди и доложила, что

ее фирма задумала провести презентацию новой бизнес-модели Ауди А8 у нас

на аэродроме, благо, что площади большие, да и территория огорожена и

охраняется, соответственно, возможно провести большой бизнес-фуршет на

природе прямо, так сказать, без отрыва от Ауди.....

До этого места мы слушали спокойно, только никак не могли понять, каким

образом грядущее мероприятие относится к нам, разве только они задумали

подарить каждому летчику по новому бизнес-кару, чтобы....так сказать...

российскую авиацию... престиж страны....в лице летчиков ЛИИ.

Но оказалось, все проще и в качестве апофеоза мероприятия и, так

сказать, последнего подталкивания потенциальных покупателей в

распростертые объятия продавца задумано не много не мало, а состязания

новейшей Ауди А8 с 6 литровым 12 цилиндровым движком с МиГ-29. Причем,

"МиГ-29 должен проиграть" - голосом полным утвердительных интонаций