/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary,dramaturgy, / Series: Ландскрона. Сборник современной драматургии

Выпуск 1. Петербургские авторы конца тысячеления

Наталия Бортко

Согласно историческим документам, на берегу Финского залива на месте современного Петербурга располагалась шведская крепость с названием Ландскрона. С нее и началась история Петербурга и новая история России. Мы назвали свой сборник «Ландскрона» в надежде на то, что, может быть, с него начнется новый этап в истории петербургской литературы. Руководитель проекта: Андрей Зинчук.

Независимое объединение петербургских авторов «Домик драматургов»

ЛАНДСКРОНА

Сборник современной драматургии

Выпуск 1

ПЕТЕРБУРГСКИЕ АВТОРЫ КОНЦА ТЫСЯЧЕЛЕНИЯ

Предисловие

НА МАЛЕНЬКОМ ПЛОТУ

Современный отечественный театр с непонятным и самоубийственным упорством пытается убедить сам себя в том, что современной драматургии быть не может и не должно.

Современные драматурги ответно утверждают, что никакого театра в России нет. Есть госучреждения, сосущие бюджетные деньги для удовлетворения собственных вожделений, не всегда безопасных для общества.

Истина посередине. Прежде всего, драматургия никуда не пропадала. Она давно перестала «шить на заказ» проблемные пьесы. Она ушла в личностные драмы. Она должна была пройти этап погружения в литературу, чтобы выйти в театр в новом качестве. И сегодня мы наблюдаем как раз момент выхода.

Другим стал и театр. На периферии больших городов возникли в громадном количестве различные студии и тут же большинство из них погибло. Но не напрасно. Те, что выжили, уже сейчас определяют новое лицо отечественного театра. Думается, что государственные монстры очень скоро распадутся на мелкие образования.

Петербургский «Домик драматургов», возникший в мае 1995 года, выпускает книгу «Ландскрона», куда вошли драматические произведения и проза семи петербургских драматургов.

Мы не стали ограничивать сборник одной лишь драматургией, поскольку авторов ограничивать в их творчестве невозможно, да и не нужно. Общеизвестно, что наибольшее разнообразие форм жизни наблюдается на границе двух сред — воды и суши, леса и луга, и, возможно, прозы и драматургии.

Согласно историческим документам на берегу Финского залива, на месте современного Петербурга располагалась маленькая деревушка с названием Ландскрона. С нее и началась история Петербурга и Новая история России.

Мы назвали свой сборник «Ландскрона» в надежде на то, что может быть, с него начнется новый этап петербургской литературы.

Среди участников сборника очень разные люди. В составлении его был применен принцип широкого жанрового и стилистического захвата. Это своеобразный Ноев ковчег, где по морю российской словесности плывут:

• фантасмагория Олега Ернева «Плата за перевоз»;

• интеллектуальная драма Наталии Бортко «Варвара»;

• фарс Игоря Шприца «На донышке»;

• философская драма Станислава Шуляка «Книга Иова»;

• комедия из германской жизни Сергея Носова «Берендей»;

• сказка для повзрослевших детей Андрея 3инчука «31 декабря»;

• фантастическая комедия Александра Образцова «Магнитные поля»;

• миниатюры.

Александр Образцов

Олег Ернев

«ПЛАТА 3А ПЕРЕВОЗ»

Повесть

Уже полдня Х-арн с Лидией ждали переправы на тот берег. Уже более полусотни раз перевозчик сплавал на лодке туда и обратно, перевозя массу людей. И каждый раз на вопрос Х-арна: «А когда же мы?» — он отвечал: «Ждите». Или вообще ничего не отвечал. Лето было в зените своего цветения (если только это было лето). Зной был такой, какой бывает в городах, расположенных в пустыне. Х-арн хорошо знал такие города и не думал, что когда-либо (и где-либо) ему придется снова испытать их эмоциональное воздействие. То, что воздействие эмоциональное, ему пришло в голову только сейчас: слишком уж не соответствовало место, где люди ждали переправы, пустынному зною. Разумеется, атмосферные явления нельзя причислять к эмоциям. Впрочем, почему нет? Хотя сразу возникает вопрос: чьи эмоции, почему эмоции? То есть все то, во что в свое время не верил Х-арн. Теперь же ему казалось, и даже он был убежден, что зной, которым был напитан дрожащий над рекой воздух, содержал в себе чью-то волю, страстную, раскаленную и, скорее всего, враждебную. Судя по лицам людей, ожидавших переправы, они чувствовали то же самое. Нельзя сказать, чтобы лица эти выражали какой-то особый страх, хотя были среди них и такие, но в основном лица эти отличала странная глубокая сосредоточенность. И покорность всему, что бы с ними ни случилось. Будут ли их бить цепями, или рвать крючьями, или сажать на кол, или жарить живьем — они ко всему заранее приготовились. Впрочем, это субъективный взгляд Х-арна, а от долгого пребывания под солнцем… Но надо быть откровенным до конца: не очень-то он и вглядывался в эти лица, ни до автомобильной катастрофы, ни после. Он разволновался. Так ему казалось. На самом деле он нервХничал. То, что вначале было воспринято как краткая заминка, стало длительным болезненным ожиданием. Он понимал, что волноваться глупо. Даже тогда, когда мы знаем свою судьбу (словно мы когда-нибудь ее знаем), когда нами рассчитан до минуты завтрашний день (кто запрещает нам играть в детские игры?). Даже тогда, думал Х-арн, волноваться смешно и глупо, потому что в этом волнении теряется большая часть удовольствий. Но не глупее ли волноваться, когда каждый твой шаг ведет тебя к гибели? Волноваться из-за того, что кто-то шаг этот замедлил, продлил. Да и что влечет нас к гибели — наша природа или отклонение от природы?

Место, где совершался перевоз, было лесистым. Лес покрывал и склоны холмов, откуда спускались к реке люди, и тот берег реки, куда люди переправлялись и где исчезали. И среди этой зелени только дорога белела, как посыпанная мелом. Говорят, что раньше вся дорога была усыпана щебенкой известняка, но босые ноги людей истерли щебень в порошок.

Бессчетные количества людей прошли этой дорогой, дошли до этого места, переехали на ту сторону и спустились дальше. Куда? Этого Х-арн не знал. Он старался не думать об этом. Он лежал на песке, отбиваясь от слепней и мух, и смотрел на воду. Темно-коричневая, с цветом ржавчины по краям, вода слегка отдавала тухлым запахом сероводорода, и, как бы ни хотелось пить, запах этот отвращал от воды. Х-арн не заметил в ней никаких признаков жизни. Похоже, вода была мертвой, как, впрочем, и следовало ожидать. Искупаться бы!..

Лидия словно уловила его мысли.

— Почему нельзя купаться в реке? — спросила она Х-арна.

Тот пожал плечами.

— Откуда я знаю. Ты же слышала, лодочник запретил.

— Если и дальше так будет печь, я пошлю твоего лодочника…

— Лидия…

— И тебя пошлю вместе с ним.

— Это я знаю, — вздохнул Х-арн, — это ты умеешь.

— Это я умею, — подтвердила Лидия, на всякий случай, чтобы Х-арн не сомневался.

Она села на песок и, смачивая слюной палец, стала втирать слюну в трещины на ступнях.

«Словно ничего не произошло, — думал Х-арн, глядя на Лидию, — словно всю жизнь этого и ждала. Я не удивлюсь, если она сейчас запоет». Но Лидия петь была не настроена.

— Не понимаю, — сказала она, закончив процедуру с пораненными ногами, — не понимаю, почему нельзя купаться в реке.

«Это хорошо, что не понимает, — подумал Х-арн, — если бы понимала, обязательно полезла бы либо в воду, либо в драку. Впрочем, предчувствую, что в драку она рано или поздно все равно полезет. Где Лидия, там заварушка». А вслух он сказал:

— У тебя нос есть? Понюхай, чем пахнет вода.

— Смотри-ка, какой ты стал разборчивый. Не поздно ли? Подумаешь, пахнет. Я знала одно подземное озеро с таким же запахом, а там все купались, и вода была такая же точно, как здесь, только другого цвета.

— То было Там, а это Здесь.

— Ладно, не спорю. Ну, и долго мы так будем сидеть?

— Ты же знаешь, что это зависит не от меня. Не пойдем же мы обратно.

— Так сделай что-нибудь. Испугай, пригрози. Нет, лучше я сама…

— Прекрати, пожалуйста, мы не у себя дома. Мы даже не знаем, что нас ожидает.

Снова подъехала лодка. Прошуршав по песку днищем, она стала.

— Эй! — крикнула Лидия лодочнику и приветливо помахала ему рукой. Лодочник даже не взглянул в ее сторону. — Сейчас мы, да?

Лодочник положил весло на дно лодки и оглядел собравшихся на берегу людей.

— Хам! — негромко сказала Лидия, и снова лодочнику: — А купаться можно?

— Я же сказал — нет. Это относится ко всем.

— А я искупаюсь, — шепнула Лидия Х-арну. — Вот увидишь.

— Глупо, — ответил Х-арн и боязливо повел плечами. — Не советую.

— Потому что ты трус. А я искупаюсь. А что мне будет?

— Не знаю, — сказал Х-арн.

— Вот и хорошо. И я не знаю. — И посмотрела на лодочника.

— Хам, — снова сказала она, не отрывая от него взгляда. — Но очень красив. — И спросила задумчиво: — Интересно, здесь все такие или он один?

— Ты про хамство? — сказал Х-арн, чуть подмазав голос ехидством.

— Ты тоже хам, — сказала Лидия и снова улеглась на песок. — Всю жизнь терпела хамов, красивых и некрасивых — один черт. Все вы хамы.

— А вы дуры, — обиделся Х-арн.

— Вот и прекрасно. А никуда от дуры не денешься.

Людей, скопившихся у перевоза, было шестеро: двое мужчин, две пожилые женщины, одна старуха и мальчик. Женщины завистливо поглядывали на обнаженную Лидию, развалившуюся, как ящерица на горячем песке, блаженную и разнеженную, а старуха плюнула себе под ноги (если бы она не боялась, она бы плюнула, конечно, на Лидию) и, отвернувшись, забормотала какие-то проклятия, которые, кроме нее, никто не слышал. Мужчины же, как ни странно, слабо реагировали на представшую их глазам нагую женщину. Они только мельком отметили этот факт (если только отметили, а не скользнули рассеянно взглядом), и оба, тяжело вздыхая, что-то шептали про себя. И в глазах их была тоска, отчаяние и страдание. Один бил себя исхудалыми руками по голове, а другой, не замечая боли, выщипывал из отросшей неопрятной бороды волоски и бросал их на землю. Все люди, как давно уже заметил Х-арн, и те, что ушли вперед, и те, что плетутся сзади, — были одеты в одинаковую одежду. Даже если покрой отличался (впрочем, отличие было незначительно), то сама одежда была сшита из грубой мешковины. Такая же одежда была и у Х-арна с Лидией. Правда, Лидия, когда становилось очень жарко, самовольно сбрасывала с себя этот декоративный холст, весь пропитанный солью и запахом тела. А сегодня и вовсе в него не облачалась. Но, по наблюдению Х-арна, Лидия была единственной среди мужчин и женщин, кто на это отважился. И у Х-арна все время ныло сердце от предчувствия, что Лидины, как он называл, «выкидоны» приведут их к какой-нибудь беде. Но беды с ними пока не случилось, за все время их длительного, тяжелого маршрута, вот только разве эта заминка на перевозе.

Х-арн встал и подошел к лодке.

— Значит, так, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал не слишком робко. — Сейчас наша очередь. — Лодочник посмотрел на него как на какое-то насекомое и ничего не ответил. Это было возмутительно. Даже не верилось, что эта глыба раскрашенного в телесные цвета мрамора умеет говорить человеческим голосом. Но Х-арн сам слышал, своими ушами низкий, хриплый и — да, это надо признать — мужественный голос красивого рослого лодочника. «Ненавижу!» — подумал Х-арн. А вслух сказал: — Но почему?

Лодочник выскочил на берег и пальцем пересчитал столпившихся. Х-арн решил, что торопиться пока не следует, и отошел в сторону. Лидия насмешливо наблюдала за ним. Его взбесил ее изучающий взгляд. «Сучка голая!» — выругал он ее про себя, чтобы только оскорбить. Вслух он этого не скажет. А почему? Почему бы и не сказать? Но пока все нормально. Лодочник на нее не смотрит. А это самое главное для Х-арна. Лодочник — вот в чем загвоздка.

— Вы! — ткнул пальцем лодочник в собравшихся на берегу. — Полезайте в лодку. — Все шестеро, не исключая мальчика, порывшись в карманах, вытащили каждый по железному рублю и приготовились влезать в лодку. Первыми полезли мужчины. Они отдали каждый свою монету и, не переставая тяжело вздыхать, уселись на скамье. Вслед за ними — женщины. Последними — мальчик и старуха. У перевозчика на широком поясном ремне висел кожаный небольшой мешок. Все принятые деньги он ссыпал в этот мешок и взялся за весло. Мешок, видимо, был полон, потому что оттягивал ремень, и лодочник дважды его поправлял.

— А нам, значит, что же? Ожидать? — спросила Лидия лодочника. Он и в этот раз ничего не ответил, но оглядел вопрошавшую уже не ядовитым презрительным взглядом, как вначале, а долгим, внимательным и даже удовлетворительным. Лидии показалось, что он погладил ее взглядом. И ей это понравилось.

— А я все-таки искупаюсь, — весело крикнула она ему.

Лодочник усмехнулся в колечки усов, уперся веслом в берег и легко, как игрушку, стронул с места тяжело нагруженную лодку. Он греб плавными широкими взмахами, почти не оставляя брызг. Искусством гребли он владел в совершенстве. И это тоже понравилось Лидии. И вообще настроение ее переменилось к лучшему, но, видя надутую физиономию Х-арна, она скрыла свою веселость.

Все сидящие в лодке смотрели в ту сторону, куда лежал их путь, только старуха обернулась на Лидию, сделала ненавидящие глаза, чуть было не сплюнула в воду, да вовремя спохватилась.

— Как ты думаешь, я могу еще нравиться мужчинам? — спросила Лидия.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Так. Хочу знать. Как ты считаешь, я понравилась этому типу?

— Какому? — не понял Х-арн.

— Лодочнику.

Х-арн подозрительно посмотрел на Лидию. Начинаются какие-то женские штучки. Опять начинаются эти женские штучки. Он-то думал, что все эти штучки навсегда уже позади, а штучки начинаются опять. Женщины не могут без этих штучек.

— Зачем тебе знать, понравилась ты ему или нет. Ты разве не видишь, что это робот какой-то, а не человек.

— Роботы не бывают такими красивыми, — улыбнулась Лидия.

«Ну конечно же, я прав — начинаются Лидины штучки».

— Мне кажется, что ему уже ничто и никто не может понравиться, — буркнул Х-арн.

— Ты считаешь? А ты видел, как ловко он набивает мешок деньгами? У тебя так никогда не выходило.

— Профессия, — сказал Х-арн. — Ремесло. Я занимался другими делами.

— Это точно, — подтвердила Лидия. — Твоей профессией была я.

«В сущности, она права, — грустно подумал Х-арн. — Иногда она метко шутит. Женщина существо диалектическое, борьба самых немыслимых противоречий слилась в очаровательное единство. Не знаю, прав ли Гегель, но Лидия права: диалектике нас учит женщина».

— Ты права, — сказал он ей. — Ты мое ремесло.

— Которому ты так и не научился, — со смехом добавила Лидия. — Не огорчайся, впереди еще много времени.

— Меня успокаивает одно, что у меня была одна из самых красивых профессий, — мягко сказал Х-арн.

— О! — глубокомысленно оценила Лидия. — Еще не все потеряно.

— Все, — упрямо сказал Х-арн. Мимолетное чувство облегченности покинуло его, и снова им овладела злость. «Упрямая тупица, — подумал он, — откуда такой бравый оптимизм? Неужели она не хочет видеть, что теперь все кончено, все, все, все». Х-арн был в отчаянии. Эта куриная слепота тоже свойственна женщинам. Сколько раз его подводила их куриная слепота, пока окончательно не погубила. И каждый раз он попадался на ее ловко закинутый крючок. Ловко закинутый! Что ты врешь, Х-арн. Просто ты глупый сом, который, обожравшись, все равно ищет чего бы еще пожрать. Тоже мне, нашел профессию, приручать бабу. Доприручался, пока не сообразил, что сам уже давно ею приручен. Все позади. Все рухнуло. Катастрофа. Помпея их жизни, все под пеплом, раздавлено обломками, а она: «Как ты считаешь, Х-арн, я могу еще нравиться мужчинам? Как ты считаешь, Х-арн, понравилась я этому типу? Не огорчайся, милый Х-арн, впереди еще много времени». Конечно, много. Впереди — целая вечность. Подарок богов или бога. Вот вам, дорогие Х-арн и Лидия, от нас подарок в день вашей катастрофы — вечность. Нет, она не желает явно, упорно не желает понимать, она не видит этих смиренных отчаянных людей, идущих бесконечной цепочкой по этой черт знает какой дороге, она не понимает, что само это отчаяние входит в программу этого ритуального предварительного шествия. Куриная слепота: она ничего не боится. «Как ты считаешь, Х-арн, мужчины на меня смотрят? Как ты считаешь, Х-арн, у меня будет что-нибудь с лодочником? Как ты считаешь, Х-арн, мне лучше быть голой или одетой? Как ты считаешь, Х-арн, отдаться ему сразу или попозже? Как ты считаешь, Х-арн… как ты считаешь, Х-арн, как ты считаешь. Х-арн, как ты считаешь, милый Х-арн…»

— Как ты считаешь. Х-арн, — услышал он голос Лидии, — мне выкупаться сейчас или попозже? — Х-арн расхохотался: неожиданное совпадение? Как же — совпадение. Для дураков. Телепатия? Фигулечки вам телепатия. Просто Х-арн — это вторая Лидия. Точнее — просто Лидия. Они одно целое. Вот что я вам скажу. Мы — давно одно целое. Вот почему я не смог бы никогда ее бросить, вот почему даже погибнуть мы могли только вместе, вот почему, даже сейчас, даже потом, никогда Х-арн не есть нечто отдельное от Лидии, а Лидия — не есть нечто отдельное от Х-арна. Они — одно целое. Нечто неделимое. Вот почему у них и детей не могло быть и не будет, чтобы ничто их не разделяло. Потому что они неделимы. И глупость Лидии, и сумасшествие Лидии. Они — одно. Не смешно ли? Смешно. Не глупо ли? Глупо. Как ты считаешь, Х-арн? Сейчас или позже? Тем не менее, как ты считаешь, Х-арн? Правда, мило? Не Х-арн ли ей сказал совсем недавно: не советую. Это не было сказано категорично, но ведь умный человек поймет, что значит слово: не советую. Вы думаете, Лидия об этом помнит? Вы думаете, она слышала это слово? О единство противоречий, единство противоречий! О дорогие противоречия — источник развития… чего? Ах, Лидия, Лидия. Как ты считаешь, Х-арн? А ведь если Х-арн скажет: «Искупайся сейчас», — она лениво ответит: «Лень вставать, после». А скажет Х-арн: «Искупайся потом», она ответит: «Чего ждать, жарко», — и полезет в воду. Вот вам и второй закон диалектики, которую всецело и красноречиво воплощает женское существо: закон отрицания отрицания. Лидии тезис. Х-арн отрицает этот тезис, а Лидия отрицает отрицание Х-арна. Синтезирование по методу Лидии. Синтез налицо: Х-арн промолчал. Мгновенно синтезировав, то есть восприняв молчание как знак согласия и одновременно как одобрение самостоятельности решения, Лидия встала и пошла к воде. У воды она нерешительно остановилась. Ага, побаивается.

— Так, ладно, — сказала Лидия и, тряхнув волосами, вошла по щиколотки в темную, банно-пахучую воду. На этом пока дело кончилось. Лидия снова остановилась и крикнула Х-арну:

— Здесь никакой гадости не водится?

— Не знаю, — рассеянно сказал Х-арн.

— Не водится, не водится, — услышал он чей-то насмешливый голос и, оглянувшись на него, увидел двух вновь подошедших мужчин.

— Вы уверены? — спросил Х-арн, чтобы определить вмешавшегося. Оба с интересом наблюдали за Лидией. Скорей всего — вот этот, веселенький толстячок, очень уж голос был жизнерадостный. Второй мужчина был с впалой грудью и изможденным испитым лицом. Х-арн не ошибся. Жизнерадостный толстячок сказал:

— Поверьте мне, первая гадость, которая здесь заведется, будет женщина.

— Кха! Кха! Кха! — в приступе смеха закашлялся второй мужчина. Х-арн нахмурился. Ему неприятен был взгляд этих дураков, как неприятна была шутка жизнерадостного толстячка. «Кстати, — подумал Х-арн, — как это он сумел остаться таким толстым, когда даже Лидия при всем ее умении потеряла килограммов пятнадцать? Но это ей даже пошло на пользу. Не в меру она растолстела. А теперь вон какая. Не то что я. — Х-арн посмотрел на свое отощавшее, ставшее жилистым (и, наверное, невкусным — почему-то пошутил он) тело. — Ну ничего, — злорадно подумал он про толстяка. — Этого съедят в первую очередь, вон сколько сала». Лидия тем временем, наплевав на запрет, бухнулась в воду и поплыла. Ничего особенного не случилось, кроме того, что Лидия плыла в реке, в которой еще никто никогда не плавал, и, кроме того, что от ее плывущего (она хорошо плавала) тела расходились самые обыкновенные круги. И круги были круглые.

— Во дает, — восхищенно сказал восторженный толстячок. — Прямо африканская лягушка.

— Что значит африканская? — почему-то обиделся Х-арн, словно ему не все равно было, какая Лидия лягушка.

— А похоже, — ответил толстячок. — Ох, щас вон тот веслом ей даст по башке.

Чахоточный снова закхакал и поддержал товарища:

— Ну. И сразу утопнет. Лягуха-то.

Лидия не слышала или делала вид, что не слышала. Х-арну захотелось врезать ей как следует, а заодно и этим двоим.

— Немедленно вылазь! — крикнул он, понимая, что сморозил чушь перед этими двумя.

Отдуваясь, как морж, гребя перед собой, она повернулась к Х-арну и приветливо помахала рукой.

— Послушайте, вы что, женофоб? — взглянув исподлобья на толстяка, спросил его Х-арн.

— Да ну вас, — весело ответил тот. — Что это у вас все выводы какие-то? Стоит поругать бабу, и уже в женофобы записали, правда, Толя? — обратился он к товарищу.

— Ну, — согласился охотно тот.

— Мне кажется, милейший, — продолжал толстячок, — что у вас парадоксальные взгляды на жизнь.

— На жизнь? — злорадно усмехнулся Х-арн, довольный промашкой собеседника. Тот смутился.

— Ну, не знаю, как это назвать… Впрочем, если вы читали Лао-Цзы…

— Читал, читал, — уже охотнее заговорил Х-арн. Ему впервые попадался такой разговорчивый собеседник. — А вы что же, и Лао-Цзы знаете?

— И Лао-Цзы, и Кришнамурти, и Раджнеша почитывали, — потирая от удовольствия руки, почему-то шепотом сказал собеседник.

— Ну, этого я не знаю, — сказал Х-арн.

— Да бросьте вы эти старые замашки, сейчас не те времена, — укоризненно сказал толстячок, но при этом сам невольно зыркнул по сторонам глазами.

— Нет, я в самом деле не читал и не знаю, — искренне ответил Х-арн.

— Совершенно напрасно, дружочек, — он подмигнул Х-арну. — Тантра, знаете ли, забавная вещь. Хитрая такая штучка. Объемная. Правда, Толя? — обратился он к своему спутнику, который, видимо, на все случаи жизни был у него под рукой.

— Ну, — ответил тот.

— Э-э… простите, — снова начал Х-арн, — это тантра вам сказала, что женщина гадость?

— Вы какую женщину имеете в виду? — мило улыбнувшись, начал толстячок, и ямочки на его щеках засияли. — Женщину вообще, как идею, в платоновском смысле слова или конкретно проявленную женщину, скажем, плавающую в водах священной реки? — При этом он повернулся и с долгим любопытством посмотрел на лежащую на спине Лидию. При этом он даже сделал кулаки биноклем, чтобы лучше ее рассмотреть. Х-арн смутился. Он не ожидал увидеть в своем случайном собеседнике философа. Тот с видимым удовольствием пережидал конфузливость Х-арна.

— Ну, я вообще, — замявшись, сказал Х-арн.

— Ну а если вообще, так знайте, что женщину как идею я очень даже люблю и чту и ничего выше женщины в идейном смысле слова не поставлю, даже идея государственности для меня на втором месте после женщины. Но, простите, конкретное проявление женственности в конкретных обстоятельствах… сами понимаете…

— Да, да, конечно, — согласился Х-арн, смутно понимая, с чем он соглашается, и злясь на себя за эту торопливость, в которой он усмотрел свою подчиненность ученому толстячку.

— Так что, какой же я вам женофоб, милейший? Я в свое, знаете ли, время страшно обожал… Особенно вот таких… — Он снова навел на Лидию самодельный бинокль и, помолчав, добавил: — Я вот таких особенно… Это ваша женщина?

— Моя, — осторожно, нейтрально ответил Х-арн, не зная, сказать об этом с гордостью или с сожалением.

— Да, это заметно, — с глубокой задумчивостью в голосе произнес собеседник. И опять было непонятно, порицал он Х-арна или…

— Спорим на что угодно, — продолжал толстячок, — что ее зовут как-нибудь Лидия или Фидия, или Мидия… в общем, что-то в этом роде? Спорим? — улыбнулся он Х-арну. Причем улыбнулся так мило и настойчиво, что Х-арн, которого поразила проницательность толстячка, ответил ему такой же улыбкой.

— Вы угадали. Ее зовут Лидия.

— Почему это угадал, — обиделся толстячок. — Я просто знаю женщин, а этих в особенности, этих Лидий. Вот их-то я и любил больше всего.

— Зачем же вы назвали Лидию гадостью? — съязвил Х-арн.

— А вы считаете женщину чем-то иным? — искренне удивился тот. — Человек вообще так устроен, что обожает всякую гадость. А эту, — он ткнул пальцем в выходившую из воды Лидию, — в особенности. Так вот, как всякий нормальный человек… ничто человеческое мне не чуждо.

— Простите, — возразил ему Х-арн, — мне кажется, что это у вас парадоксальные взгляды…

— А мне наплевать, — равнодушно ответил тот, — как хотите, так и считайте. Впрочем, вы счастливый человек, — и он еще раз с видом знатока оглядел Лидию.

Она только что вышла из воды и, вся золотисто-бронзовая, выкручивала длинные, почти до пояса отросшие волосы.

— Диадема, венец, елочная игрушка! — с форсированным восхищением заключил толстячок. — А, Толя?

Толя покашлял в знак согласия, и черты его плохо очерченного лица, точнее перечеркнутого различного рода и направления морщинами, смялись всмятку. По всей вероятности, Толя улыбнулся. К тому же восхищенный толстячок толкнул его, и он, схватившись за грудь, как китайский болванчик, закивал головой, зайдясь в приступе кашля.

— Нет, нет, вы счастливчик, — окончательно заключил толстячок, и глаза его завистливо сверкнули.

— Вы это серьезно? — скептически ухмыльнулся Х-арн, задетый тем, что в его положении его еще могут считать счастливым.

— Конечно. Расположились как на пляже, загорают себе… голенькие.

— Так в чем же дело, — мрачно сказал Х-арн. — присоединяйтесь. Места много.

— Э нет, голубчик, это вы можете, а мы свое дело знаем. — И он еще раз взглянул на Лидию. — Русалка. Богиня. Эллада.

— Вы, наверное, чего-то недопонимаете, — попытался объяснить ему Х-арн то, чего и сам не понимал, вдруг поймав себя на тоскливой мысли, что ему очень хочется кому-то пожаловаться. — Нас не берут с ней вместе, понимаете?

— А по отдельности? — с любопытством спросил словоохотливый толстячок. И, противно рассмеявшись, тут же добавил: — Впрочем, меня это не касается.

— Вы шутите, — со злой обидой сказал ему Х-арн, — а я-то думал, вы поможете мне выпутаться из положения.

— Смешной человек. Ничего я не шучу. И выпутывайтесь сами как знаете. Устал я с вами. И мухи загрызли. — Толстяк сорвал веточку и яростно стал отбиваться от мух и слепней, потеряв всякий интерес к Х-арну. Х-арн не стал навязываться.

Лидия, распластавшись, лежала рядом, обнаженная, влюбленная в солнце и песок, влюбленная, как всегда, в себя. Она ничего не понимает и не хочет понимать, она не делает никакого различия. Толстячок со своим человекообразным Толей сидели на корточках и с любопытством смотрели, что делается на том берегу. Х-арн был на редкость самолюбив, и это неожиданное равнодушие к нему философствующего толстячка, к которому он даже успел уже привыкнуть и почувствовать какую-то симпатию, больно его ударило. Он тоже перевел глаза на тот берег, с тоской почувствовав, что с толстячком ему больше не видеться и не говорить.

На том берегу лодочник высадил людей, вытащил на песок лодку и, сполоснув в реке руки, вытер их о свою густую шевелюру. Потом отстегнул от пояса кожаный мешок с деньгами. Встряхнув им, он направился к стоящему невдалеке дощатому домику, напоминающему миниатюрную летнюю дачку. Одним пинком ноги он открыл дверь и скрылся.

Люди, которых он высадил, все как один повернулись лицами к реке, прощаясь взглядом с дорогой, которой они пришли к переправе, грустно повздыхали и побрели туда, куда лежал их новый путь. Молчаливая суровость лодочника не предвещала никому из них ничего хорошего.

Лодочник вышел из своей летней дачки (Х-арну почему-то вспомнилась Рига, река Лиелупе, один из ее рукавов, сплошь покрытый малюсенькими дачками, наподобие этой). К поясу лодочника теперь был пристегнут пустой мешок, а в руках он держал какой-то сверток. Лодочник сел в лодку. В свертке оказались бутерброды, на которые он с жадностью набросился.

На этом берегу все замолчало, сраженное зноем. Лидия лениво лежала, отдыхая после купания, собеседник Х-арна сидел в знакомой Х-арну йоговской позе Сиддхасана, и лицо его выражало блаженство. По-видимому, он медитировал. Может быть, он медитировал на своих воспоминаниях о женщинах, которых он ставил превыше государства. Подошедшие новые лица негромко приветствовали сидящих, но, видя, что те не отвечают, тоже уселись ждать, стараясь быть по возможности незаметнее. Постепенно и Х-арн отдался во власть полудреме, полувидениям. По-настоящему задремать Х-арну никогда не удавалось. Но в таком вот состоянии (видимо, это было состояние предельной усталости), когда ему удавалось отключаться от своих переживаний, перед ним вставала смена реалистически виденных картин, а может быть, событий (он не знал, как правильно определить виденное). Вот и сейчас их легковая машина неслась по Загородному проспекту в направлении Силеногорска. Они ехали на свою дачу. Машину вела Лидия. Виноват, конечно, он: нельзя доверять руль раздраженной женщине. Впрочем, он хотел поменяться. Она не согласилась. «За жизнь свою дрожишь? Успокойся. Оставлю я тебе твою жизнь, оставлю». В этот раз они ссорились из-за мебели. Она хотела продать гамбургский гарнитур, резной, черного дерева, и купить венецианский, светлый, для чего нужно было переклеить обои в комнате. Этот гарнитур в единственном экземпляре хранился на мебельном складе для дипломатического корпуса Республики Мали. Но мэр города Бомако, с которым она познакомилась на вечере в Доме ученых, где Лидия работала главным бухгалтером, пообещал похлопотать, и хлопоты его увенчались успехом. Платите и берите. А какой гарнитур? А? Роскошь?

— Анекдот, — сказала Х-арну Лидия в ту же ночь в постели. — Фантастика. Какой-то черножопый эфиоп… одно слово, и гарнитур наш. Скажи, Х-арн?

— Они не эфиопы.

— Какая разница, Х-арн, все равно черножопый.

— Хотел бы я быть таким «черножопым», — со злостью ответил Х-арн и погасил лампу.

Но Х-арна не интересовал венецианский гарнитур. Х-арн сейчас был увлечен машинами и последней маркой видеомагнитофона, который ему привезли из Японии. За видеомагнитофон он еще не выплатил последнего взноса. Отдать надо было русской иконой. И Х-арн колебался. Он боялся продешевить. Он боялся, что икона уйдет за границу. Он боялся криминала. Если бы не эта ссора, он, может быть, что-нибудь заметил, а так он увлекся, раздраженный и злой, потерял бдительность. Вечно они ссорились с Лидией то из-за кооператива, то из-за машины, то из-за дачи, а чаще всего из-за тещи.

Когда они доехали до мраморной скульптуры Силена, они все еще ссорились. Силен держал на коленях по голенькой нимфетке, одна из которых вцепилась ему в бороду, а другая прижимала руку пьяного божества к своей каменной груди. Второй рукой мраморный фавн прикрыл нежный бугорок Венеры одной из нимфеток, отчего на лице ее нарисовалось неописуемое блаженство. Даже сквозь мрамор чувствовалось, как в бугорке этом пульсирует юная, жаркая кровь. Силен улыбался и словно подмигивал Х-арну, как бы говоря: «Бросай старух, приятель, и переходи на школьниц. Коротенькие платьица и крутые ягодицы — вот высшая поэзия чувственного мира». Х-арн завидовал Силену, однако Лидию бросать не собирался.

От Силена, обозначавшего начало Силеногорска, дорога сворачивала влево и вниз к морю. У самого моря располагалась их дача. По дороге к даче и до самой дачи они все еще ругались. И, конечно же, в этой бестолковой ругани он ничего не заметил. Да и что он мог заметить? Эти люди работают так, как вилами на воде пишут: никаких следов. Это, пожалуй, единственный аппарат в государстве, который работает четко и бесшумно, как мотор самой комфортабельной американской марки. Правда, теща потом на свидании давала ему понять, что она якобы делала знаки глазами, и даже руками махала с риском для жизни (она всегда все делала с риском для жизни: мужа отхватила с риском для жизни, кооператив — с риском для жизни, заграничную путевку — ну, это понятно, тут никто не спорит). Но теща врет. Впрочем, черт ее знает, может, и не врет… Хотя теще, знаете, верить. В общем, их взяли с Лидией тут же, на даче, как только они въехали в ворота. Да и в том ли суть, что они не заметили? Какая разница, где бы их взяли: на даче или в кооперативной квартире, или, ну это вряд ли, на вечере в Доме ученых.

Х-арн очнулся. Стук копыт вспугнул его видения, чему Х-арн был очень рад. Видения эти, как кошмарный сон, преследовали его даже здесь. Зной висел в воздухе, и, казалось, он повис навеки. Ничего не изменилось за это время, что Х-арн пребывал в каком-то другом, дурном, как ему теперь казалось, мире, представления о котором он имел теперь смутные, нереальные и болезненные. Он даже совсем хотел бы искоренить память о нем, но знал, что это невозможно и что за все придется предъявлять счет.

Стук копыт, похожий на лошадиный, окончательно вернул Х-арна в реальность. Он увидел возле себя лежащую Лидию, расслабленную, как кошка, и снова мокрую (значит, она успела за это время еще раз выкупаться). К толстячку и его спутнику, все так же задумчиво глядящим на тот берег и утратившим свою веселость, присоединились три женщины, одна из них совсем молодая. Женщины сидели на песке в скорбных позах, обхватив головы руками в ожидании переезда. Стук копыт раздался отчетливее и уже не прекращался. Он доносился с противоположного берега. Потом он стал громче (Х-арн еще не успел подумать изумленно, откуда в таком месте лошади), и на белую, раскаленную зноем дорогу вышел кентавр. Х-арн подумал, что у него галлюцинации и что, может быть, ему и правда не мешает искупаться. Но видение не рассеивалось. Это был настоящий кентавр. Он постоял некоторое время на дороге, как это делают дикие животХные, потом подошел к реке, согнул передние ноги и, подломившись, стал пить прямо из речки, припав к ней ртом.

— Лидия, — воскликнул Х-арн. — Ты погляди! — Лидия привстала и посмотрела в сторону, куда указывал Х-арн. Она увидела кентавра и радостно вскрикнула.

— Ой, Х-арн, какая прелесть! Это же кентавр. Какая прелесть!

«Нет, — подумал Х-арн, — женщину ничем не удивишь. Эту женщину, — поспешил добавить он, зная по собственному опыту, что другие женщины удивляются часто и охотно, особенно если удивление их хорошо оплачено. — Нет, но Лидия, Лидия-то какова. Прелесть. Словно мы в зоопарке».

Кентавр тем временем напился, поплескал в лицо водой и, поднявшись, направился к лодочнику. Лодочник к этому времени уже кончил трапезу и стряхивал с голых колен крошки, которые прилипли к телу. Они с кентавром пожали друг другу руки, после чего лодочник сходил в свою дачку и вышел оттуда через минуту уже с огромным мешком, который он нес как куль муки, на загривке. Мешок, так же, как и маленький поясной, был из кожи и так тяжел, что, когда лодочник взвалил его на кентавра, у того слегка подогнулись передние ноги. Кентавр обхватил мешок руками, сказал что-то лодочнику. Тот кивнул. И кентавр неторопливой гарцующей походкой удалился в лес. Причем если лодочник нес мешок на загривке, как это делают грузчики, то кентавр, у которого мешок лежал на крупе, придерживал его вывернутыми назад руками, что поразило Х-арна из-за неестественности положения. Но потом, когда звучные шаги кентавра растаяли в сухом воздухе, Х-арн понял, что это положение неестественно для людей. А кентавру так, наверное, было удобно.

— А что в мешке, Х-арн? — почему-то заинтригованным шепотом спросила Лидия.

— Не знаю. — Х-арн пожал плечами. — Быть может, деньги.

— Лопатой они прямо гребут. Вот тебе бы, Х-арн.

— И что было бы? — иронично спросил Х-арн.

— Глупый человек. Деньги были бы.

Лодочник столкнул лодку на воду и, лениво помахивая веслом, направился к берегу, где столпились ожидающие. Он греб, стоя в лодке, едва окуная весло в воду, почти не делая никаких усилий для толчка, тем не менее, лодка шла ровно, плавно, без рывков, а весло совсем не оставляло брызг. «Мастер!» — подумал Х-арн. И вдруг ему захотелось вскочить в лодку, взять в руки весло и вот точно так же, как этот… легко, без усилий, плавно, неторопливо. Не боясь зноя, в одной шкуре на голое тело, таким же могучим, красивым, угрюмым, диким. Воспаленными от зноя глазами сквозь едкие от пота слезы смотрел Х-арн на лодочника и по мере приближения того к берегу чувствовал, что этот человек несет ему что-то новое, неожиданное, суровое. Сердце его болезненно сжалось.

На этот раз Х-арн решил быть более настойчивым. Чутье подсказывало ему, что промедление может оказаться для него роковым. Что, собственно, произошло? Он не понравился лодочнику? Или за лодочником стоит какая-то высшая сила и лодочник — только ее орудие? За ними следят? Их действия направляют? Так ли уж необходимо ему, Х-арну, на тот берег? Стремятся туда люди по своей воле или их влечет чужая воля? Все эти вопросы, рождавшиеся в мозгу Х-арна, тут же и умирали, не получив ответа. Главное — переехать, а там уж все пойму, упрямо подумал Х-арн. И, крикнув: «Лидия, пошли», схватил за руку Лидию и растолкал скопившихся.

— Сейчас наша очередь! — с вызовом сказал он. Ему никто не возразил. Лидия вырвала руку. В пылу азарта Х-арн даже не обратил внимания, что она так и осталась обнаженной.

— Дай одежду-то взять, — сказала она и пошла за своей мешковиной. Лодка с приятным шорохом потерлась о песок и остановилась.

— Вот так! — сказал Х-арн лодочнику, стараясь унять разволновавшееся сердце. — Понял? Сейчас наша очередь. Моя и… — он поискал глазами Лидию, которая подходила с мешковиной в руках, — и ее. Понял? Все. Мы едем.

— Деньги! — коротко сказал лодочник, не глядя на Х-арна.

Все стали рыться в карманах. Х-арн тоже. Дрожащими руками он не мог найти монету, его пронзил ужас: неужели потерял?! Наконец монета нашлась.

— Вот! — вытащил ее Х-арн и повертел перед носом у лодочника. Тот отстранил его руку и приказал:

— В лодку!

— Лидия! — крикнул Х-арн. От волнения он весь засуетился, словно ловил и никак не мог поймать такси.

— Не кричи, здесь я.

Толпа молча расступилась, пропустив Лидию вперед. Она вошла, так и не накинув свою мешковину, не обращая ни на кого внимания, с загадочной усмешкой на губах. Шла красивая сорокалетняя нерожавшая женщина, в меру похудевшая, сохранившая рост и формы, что выделяло ее среди всех присутствующих особ едва различимого пола. Она шла, аппетитно подергивая половинками круглого загорелого зада, тугие груди вздрагивали при каждом шаге. Лодочник длинным взглядом прошелся по Лидии, но по лицу его нельзя было сказать, какое впечатление произвела на него Лидина красота. Тем не менее, Лидия вглядывалась в его лицо. Ей важно было узнать, увидел ее лодочник или не увидел. Лидия подошла и стала плечом к плечу с Х-арном.

— А, ты здесь, — удовлетворенно сказал Х-арн и приготовился войти в лодку. Легким нажимом руки лодочник оттеснил Х-арна так, что, если бы толстячок, бывший собеседник Х-арна по женскому вопросу, не поддержал его, он упал бы.

— Насилие! — шепотом сказал Х-арн, чувствуя, что губы его покрылись шелухой. Он рванулся из рук толстячка и встретился своим взглядом со взглядом лодочника. В том взгляде не было никакого зла и никакой личной ненависти или неприязни. Была только непреклонная решимость не пускать Х-арна в лодку. Х-арн облизнул растрескавшиеся губы.

— Деньги, — снова сказал лодочник, видимо, не любивший какого бы то ни было рода заминок. Все уже приготовили деньги и, обходя упрямо стоявшего у носа лодки Х-арна, стали взбираться в лодку. Х-арн подавленно стоял, потупив в землю глаза. Он все равно ничего не видел, потому что взгляд его размывали слезы. Лидия стояла рядом, держа в руках свою мешковину, явно не намереваясь ее надевать. Казалось, после купания она стала еще золотистее от загара, стройнее и выше. Она стояла прямо перед лодочником с насмешливой улыбкой. Грубый поступок лодочника только увеличил в ней дерХзость, и она сказала, вызывающе глядя на переводчика:

— Слушай, таксист. А если я не дам тебе рубля, за так провезешь?

— За какой так? — чуть дрогнув губами, спросил лодочник и еще раз лениво и плавно, как греб, обошел взглядом золотистую Лидию.

— За ТАКОЙ, — ответила Лидия, внимательно следя за его взглядом.

— Лидия! — сорвавшимся голосом прошептал Х-арн. — Немедленно перестань, ты нас погубишь.

— Ну так что?

— Поглядим, — сказал тот после недолгого молчания.

— Не нагляделся, что ли? — улыбнувшись, спросила Лидия.

Х-арн смотрел на угрюмое, заросшее черными колечками лицо лодочника, и ноги его мелко дрожали. Эта Лидия его погубит. Или спасет. И вдруг каменное невозмутимое лицо лодочника дрогнуло, словно слова, сказанные Лидией, вошли в его кровь и изменили ее состав. Губы, все время сжатые (казалось, их не разжать даже лезвием ножа), отлепились одна от другой, и черная трещинка меж ними изменила свою линию. Впервые за все время лодочник улыбнулся. Это была самая настоящая улыбка, и сотворена она была Лидией. Что предвещает улыбка этого дикого жреца? Что обещает она Х-арну: успех или?.. Лидия захлопала в ладоши и закружилась на месте в каком-то первобытном танце.

— Тра-та-та! Ля-ля-ля! Оп-ля! Чух чах ча-ча-ча! — кричала она, размахивая руками. — Это сделала я, я добилась своего. Он теперь нас повезет. Х-арн, скажи спасибо мне! — Лодочник довольно внимательно смотрел на пляшущую вакхическую Лидию, а Х-арн смотрел на лодочника, и его распирала злость. Неужели он перевезен будет только благодаря чарам женского тела? Неужели ему снова придется платить Лидией. И снова, в который раз, он будет обязан женщине за право на существование. Женщине. Лидии. Этой, вылизанной удачей самке, только потому, что судьба вылепила ее формы более привлекательными для глаз, нежели у других женщин. Снова быть обязанным ей. Чтобы при каждом удобном случае она, сощурив ехидно глаза, ставшая сразу похожей на тещу, оскорбительно елейным, преувеличенно спокойным голосом повторяла: «Х-арн… милый, не надо спорить. Вспомни…» О, этот садистский тон, когда тобой овладевает бешенство и хочется исхлестать ее по щекам, потому что в этом «помнишь» всегда слышен запах ее тела. Это ревность, Х-арн? Это бессилие перед женщиной, Х-арн? Это любовь, да, Х-арн? Не знаю, не знаю, не знаю, что это — гневно думал (если только в гневе можно думать) Х-арн. Но мне абсолютно наплевать на ее победы. Пусть побеждает как хочет, чем хочет. Пусть побеждает для самой себя. А с меня хватит. Иначе я ее прикончу. Или он (Х-арн посмотрел на лодочника, лодочник смотрел на пляшущую Лидию), да… или он меня прикончит. Или я все-таки перееду на тот берег сам. И катись все к чертовой матери. И, воспользовавшись тем, что внимание лодочника было отвлечено Лидией, он обошел лодочника и сел в лодку.

Лидия кончила свою вакхическую пляску, и теперь сам лодочник похлопал ей в ладоши. И, в третий раз сказав: «В лодку», он сам вступил в нее первым и вдруг увидел сидящего в ней Х-арна. Суровое лицо его нахмурилось. Ни слова не говоря, он взял Х-арна за шиворот и, размахнувшись, перебросил его через головы сидящих в ожидании людей. Х-арн чудом не сломал голову, но больно ударился плечом и носом. Вдобавок что-то хрустнуло в шее, и голова перестала вертеться. Из носа шла кровь, правда, не очень сильно. Х-арн задрал голову кверху. Несколько капель крови упали на песок.

— В следующий раз, — пообещал без всякой злости лодочник, — я отрежу тебе… — и он оглядел Х-арна, словно отыскивая, что бы такое ему отрезать, — уши, чтобы ты лучше слышал слово «нельзя».

— Можно, — сквозь душащие его рыдания шепотом сказал Х-арн. — Можно! Можно! Можно!

Но лодочник уже не слышал ни бесшумного рыдания Х-арна, ни слова, которое он отчаянно вколачивал в себя. Он собрал деньги, побросал их в мешок и отчалил. Он не взял ни Х-арна, ни Лидии, несмотря на то, что места в лодке хватило бы и на них. Правда, перед тем как отчалить, он еще раз улыбнулся Лидии, и в его взгляде было что-то такое, что заставило ее задуматься.

Зной сгущался. Солнце вытапливало сало из всего, чего касались солнечные лучи. Из леса наплывали вязкие смолистые запахи. Тягучий густой воздух стал осязаем. Казалось, его можно сгрести, захватить руками, как горячий гипс, скомкать, размять и слепить из него что-нибудь, например, Лидию, а потом, когда вместо Лидии получится какая-то странная неуклюжая фигурка, снова все скомкать и выбросить комок в речку. Х-арну казалось, что голова его увязла в этом смолисто-липком запахе, как жук в янтаре, и он никогда ее не вытащит. Да и вытаскивать не было охоты. Мысли навеки были запечатаны янтарной смолой, войдя в бессмертный поток молчания. Прошли века, а Х-арн все сидел на раскаленном песке, как Будда под ветвями священного дерева. Загадочная улыбка блуждала на его окрашенных вытекшей из носа кровью губах, и это был не Х-арн и не Будда, это был Рамзес Второй, а может Третий, он потерял счет Рамзесам (то есть, самому себе), он был египетский фараон, и мудрым, слегка подбитым глазом, он созерцал хождение светил. Он видел, как спариваются животные и спариваются люди, и он не отличал одно от другого, и соприкосновение губ не отличалось от гибельного соприкосновения планет. Х-арна, Будду, Рамзеса Первого, Второго, Третьего окружали экскурсанты, и очаровательная девушка-экскурсовод эротично водила по нему указкой, что-то объясняя слушателям. И во время объяснения дети этих скучающих ротозеев выцарапывали на нем непривычные слова и знаки. На груди у сидящего были начертаны слова: «I Love ЛСД» и «А у Ваньки — встанька», на коленях выцарапан значок пацифистов, а на голове фашистский крест. Фашистский крест пытались замарать, но замазка оказалась другого цвета. Какой-то мальчик, сняв штанишки и выгнув тело дугой, с чувством пописал на сидящего Х-арна. А девочка, стоящая рядом, следила за этим процессом с неописуемой завистью. Мальчику влетело от мамы: она в кровь разбила ему нос, шваркнув ладонью по лицу. (В этом месте надмирный буддообразный Х-арн потерял бдительность и пережил мимолетное чувство удовлетворения.) И вдруг… слой янтаря треснул, как скорлупа ореха, и голова Х-арна высвободилась из вечности. Да и песок раскалился так, что сидеть на нем уже было почти невозможно. И вода влекла к себе своими прохладными глубинами, но природная трусость брала верх, и Х-арн не осмеливался нарушить запрета. А лодочник постоянно перевозил прибывавших людей, взимая с них плату — неизменный железный рубль, который у каждого оказывался в кармане, как и у Х-арна с Лидией, и, казалось, не обращал никакого внимания на солнечные лучи, от которых он не был защищен. Он просто делал свое дело, со стоической невозмутимостью, и непонятна была причина этой стоичности: вера, или наказание, или выгода? Что толкает его на такое подвижничество? Х-арн всегда с недоверием относился ко всякого рода подвижникам, считая их шарлатанами. Но плоды этого гигантского труда налицо: перевезенные люди, как правило, оборачивались лицом в ту сторону, откуда прибыли, тяжело вздыхали и исчезали в белой пыли, поднятой босыми ногами. Не видно было, чтобы кто-нибудь из них поблагодарил лодочника, а если бы и попытался, то увидел бы презрительно сжатые губы и равнодушные глаза. Это называется подвижничество? А швырнуть Х-арна в воздух, словно он летательный аппарат — это тоже подвижничество? Дикарь и недоносок. Силы стали возвращаться к Х-арну, их притащила с собой ненависть. А лодочник возил и возил, не обращая внимания на исключенного им из общего потока людей Х-арна. Зато Лидии он с каждым возвращением на этот берег махал приветственно веслом. А Лидия отвечала ему улыбкой и шевелила в воздухе пальчиками поднятой руки. И, что окончательно взбесило Х-арна, стала даже посылать ему воздушные поцелуи. А пыль на той стороне не успевала улечься, как новая партия людей, перевезенных с этого берега, начинала месить ее босыми ногами.

Зной сгущался. Казалось, что жир, вытопленный из земли, разлился в воздухе и воздух уже можно было глотать. Деревья, облака, люди на берегу мелко подрагивали в воздухе, изменяя свои очертания, словно отражаясь в прозрачном потоке. Какие-то серебристые нити длинными косыми паутинками летали по воздуху, похожие на паутинки в бабье лето. Эти паутинки сплошь облепили Х-арна и Лидию. И Х-арн видел, с каким грустным, задумавшимся лицом Лидия снимает их с себя и, подув, пускает по ветру. Ему очень хотелось спросить, о чем она задумалась, но — дурацкий характер — он не смог пересилить себя из-за обиды на нее. Х-арн сделал открытие: он ревновал Лидию. Х-арн сделал открытие: Лидия ему дорога. Он не хотел бы, не мог бы потерять Лидию. Мало того, он вдруг осознал, что потеря эта равна ужасу, пустынному одиночеству, смерти. Ах, все, что угодно, только не это. Ну что же ты, Х-арн, скажи об этом Лидии, каждое откровение должно быть разделено с другим. Скажи ей это. Она поймет. Она, может быть, перестанет кокетничать с лодочником. И снова, в который раз, при упоминании лодочника сердце Х-арна сжалось, да так больно, словно кто-то закрутил его в узел. Нет, это не просто кокетство, и Х-арн это видит, он видит, он чувствует, что с каждым переездом лодочника тот по частичке увозит Лидию с этого берега на тот. С ЭТОГО на ТОТ. И Лидия не противится этому. Она безропотно, и даже с желанием, и, может быть, даже с наслаждением, позволяет отщипывать от себя кусочек за кусочком и увозить навсегда от Х-арна. Скажи же об этом Лидии, Х-арн, скажи, пока не поздно. Скажи, что ты все понял, все видишь. Может быть, она одумается, поймет, пожалеет. Но Х-арн молчал. Х-арн молчал и, туго спеленутый обидой, в тоскливом безмолвии смотрел на реку, в которой Лидия не побоялась искупаться и в которую не решается вступить он, Х-арн.

Неожиданно по земле протянулся длинный холодный сквозняк. И снова стало жарко.

Почему Лидия искупалась и ничего не произошло? — думал Х-арн. — Что будет, если все начнут купаться в этой реке? Но нет, это невозможно. Такого никогда не будет. А потом, кто сказал, что ничего не произошло? Нам подавай только видимые факты. Да ведь и их не хватает. Мы люди грубые. Мы ждем, что после нарушения запрета на нас обрушится небосвод или провалится под нами земля, и удивляемся, что ничего не происходит. Но ведь это неправда. Ничего не может не происходить. Разве не известно это со времен Гераклита Темного. И не потому ли он все еще для нас Темный, что темны — мы сами? — думал Х-арн, сам удивляясь, как это в его голове сумели сохраниться обрывки университетских знаний. Все течет, все изменяется. В одну реку нельзя вступить дважды. Лидия вступила в реку одна, а вышла из реки — другая. Другая Лидия с нетерпением ожидала приезда лодочника и посылала ему воздушные поцелуи. Сколько они с Лидией торчат на этом берегу? Полдня? День? Год? Кто сосчитает время? Она не просто вступила в реку. Вступив, она перешла на тот берег, оставив Х-арна на этом берегу. Если бы и Х-арн мог вступить в эту реку и выйти из нее другим Х-арном. Но он боялся. Он боялся этой реки. Он боялся лодочника, преградившего им путь. Он боялся этого места. И вновь смутное чувство тревоги кольнуло сердце Х-арна. Он уже не сомневался, что остановка эта не случайна. Что-то должно произойти — ужасное или прекрасное. Впрочем, не точнее ли будет сказать «ужасно-прекрасное»? Опыт научил его, что одно похоже на другое, что даже ужасное содержит в себе некий элемент прекрасного, а прекрасное корнями своими произрастает в глубь ужасного. Х-арн втянул голову в плечи, чувствуя, что он вот-вот зарыдает.

Прошедший сквозняк, словно нарочно, продул пространство. Несколько минут оно оставалось ясным, безмятежным, безмолвным. Исчезли куда-то оводы, мухи. Не грызла больше мошкара, от укусов которой Х-арн расчесал себя до крови. В напряженной повисшей тишине раздавались только плеск слабых волн о борт лодки, звук стекающих с весла капель и крик какой-то птицы в лесу.

И вдруг все изменилось. Небо заволокло черными грозовыми тучами. Казалось, что вся эта воздушная громада по какому-то сигналу заспешила к переправе, нагромоздилась над ней в каком-то сюрреалистическом архитектурном сплаве, ожидая только приказа ринуться вниз могучим неистощимым потоком. И вместе с тем, эти величественные, выпуклые формы, налезающие друг на друга, сминающие друг друга и увеличивающие тяжесть небосвода, были похожи на театральный занавес, за которым скрыта готовая к выступлению трагедия. Прошло еще несколько минут в напряженном безмолвии, и тучи, не выдержавшие собственной тяжести, надломились прямо над дорогой, выпустив обойму сверкающих молний, потом небо разорвалось с оглушительным треском прямо над головами, и хлынул ливень. Одна из молний, толщиной с руку, чуть было не попала в лодку, в безмятежно работающего веслом перевозчика, он как раз направлялся за новой партией. Молния ударила метрах в пяти от него и тут же была проглочена зашипевшей на нее водой. Только пар взвился и исчез над тем местом, где она затонула. В одно мгновение все стало мокрым. Х-арн втянул голову в плечи и закрыл ее руками, словно оберегая ее от смертельных небесных штучек. А Лидия, уже одетая, привстав на колени, с восторгом, с чисто женским восхищением смотрела на невозмутимого лодочника. Он помахал ей веслом и улыбнулся, Лидия же в безотчетном порыве протянула навстречу к нему руки. Оглушенный потоками воды, Х-арн зарылся в мешковину и не видел знаков немого поклонения. Он не видел, что река помутнела и разлилась, как ткнулась лодка в берег, как, совершив ритуальную отдачу рубля, люди сели в лодку, как лодочник поманил пальцем Лидию и та, мокрая, босая, послушно подошла к лодке.

Он не видел, как она пошарила в кармане и отдала лодочнику свой железный рубль, а тот, повертев его в руках, посмотрел Лидии в глаза и забросил его далеко в речку. А потом подхватил Лидию и перекинул ее в лодку.

— А Х-арн? — вдруг вспомнив о муже, спросила Лидия. Но лодочник сделал такой гребок, что весло выгнулось дугой, и между лодкой и Х-арном, между Лидией и Х-арном, мгновенно забурлил мутный промежуток. А Х-арн лежал, скорчившись, на мокром песке, в промокшей насквозь мешковине, и дрожал всем телом. Кости ныли, словно в них насверлили дыр, сквозь которые со свистом гулял ветер. Ничего нового не было в этом мире: так же жарко днем и холодно ночью, та же тоска и одиночество, та же измена и то же насилие. Стемнело. Отчаяние овладело Х-арном. В другое время и в другом месте можно было разжечь костер, обогреться, срубить ветки и сделать шалаш, укрывшись в нем от ветра и дождя, найти другую женщину (это сложней) или другого друга (это еще сложней). Здесь обо всем этом нужно забыть. А как забыть, если не забывается? Да, они плохо жили с Лидией, ссорились, не берегли друг друга, каждый день разводились и снова сходились, занимались медленным ежедневным самоубийством, судились, торопились, рисковали. А ведь так живут почти все.

Сколько они тогда получили? Он — семь лет, Лидия — четыре. Отделались без конфискации. Теща, эта старая лиса, выручила. Очень быстро (опять, что ли, теща?) попали под две амнистии и вышли, отсидев в общей сложности он — три, она — полтора года. После этого от тещи не стало житья. Теща была героем дня, только день этот казался бесконечным. Им надоело ссориться с ней, уступать во всем, зависеть от нее, к тому же теща была хозяйкой дачи и не собиралась уступать права на наследство. («Подохну, тогда владейте, пока не подохну — все мое».) Они решили заиметь свою дачу. Нашелся человек, готовый продать им полдачи в Силеногорске. Но юридически это можно было оформить только как передачу дачи жене владельца. Куда в нашей жизни денешься без фиктивного брака? Сам бог создал его для покровительства людей. И Лидия вышла замуж за владельца дачи, разумеется, предварительно разойдясь с Х-арном.

Это ужасно… ужасно… Негодяй лодочник. Это он во всем виноват. Что они сейчас там делают, в своей дачке? В темноте ее почти не видно. Света в окошке нет. Да и зачем свет этому дикарю, похитившему у Х-арна женщину? А разве он не дикарь? Разве порядочные люди так делают? Ладно. Зов предков прокричал в крови Х-арна, и Х-арн его услышал. С ним поступают несправедливо. Ведь и дураку ясно, что Х-арн без Лидии существовать не может. А вы можете представить мужчину, у которого похитили женщину, без которой он не может существовать? А Х-арн был таким мужчиной. И сейчас он мог это доказать любому. Даже лодочнику. Но доказывать было некому. С темнотой ночи утихло дневное шествие людей и нескончаемые переезды. Лодочник был на том берегу, и он был недосягаем. Только он мог перевезти Х-арна. А он был теперь с Лидией, и ему было не до Х-арна. Он сейчас с Лидией, с этой глупой самкой, позволившей себя похитить и оставить Х-арна одного. А зубы-то у нее вставные, хоть и красивые, — почему-то с грустью подумал Х-арн, вспоминая, сколько сил потратила Лидия, чтобы сделать себе такие зубы. Впрочем, какое дело лодочнику до зубов, ему нужна Лидия, эта чужеземка. А зубов у него своих на двоих хватит. Он же дикарь, а Лидия жадна до экзотики, как все глупые женщины. И снова зов предков прокричал в крови Х-арна. И после этого тотального трубного крика Х-арн стал совершенно другим Х-арном. Страстное желание мести согрело немного его продрогшее тело. Убить ее — и все дела. Чертову куклу. Ах, милый Х-арн, как ты считаешь, я могу понравиться лодочнику? Черту лысому ты можешь понравиться, дорогая Лидия, когда до тебя доберется Х-арн. А я доберусь. Я сделаю это… Я сделаю это, как в пьесе, которую я смотрел в БДТ. Тоже так подойду вплотную и скажу, извини, Лидия, такова уж наша с тобой судьба и… Как эта пьеса-то? Кажется, Людмилы Разумовской или Петрушевской. Ну, в общем той, чьи пьесы носят такой скандальный характер. Ну вот и я так сделаю: трагический финал нашей долгой скандальной жизни. Разве я был не прав? Разве я не предупреждал, что купаться в реке опасно? Не выставляйся, не оголяйся, не дразни. Разве это говорил ей не он, не Х-арн? Ладно, запретный плод сладок. Женщины до сладкого падки. Но почему от их падкости страдает Х-арн? Он ел этот плод? Он лез в эту идиотскую реку? Он дразнил лодочника? Он бегал голым по пляжу? Он, Х-арн, хотел понравиться лодочнику? Как ты считаешь, дорогая Лидия, я могу понравиться лодочнику? — это говорил он, Х-арн? Ах, как все это ужасно… ужасно… Заодно убить и лодочника, раздолбать его лодку к чертям собачьим. Теперь уже все равно. А что остается Х-арну, кроме мести? А чем еще жить? Жить! Смешно. Вот и он, Х-арн, попался на удочку, на которую с тайным злорадством зацепил днем толстячка. Да. Но все это, конечно, легче сказать, чем сделать. Да и что сделать? Как бы это к окошечку подползти, подсмотреть, разнюхать. А ведь это уже однажды было. Подполз, понюхал, рассмотрел. Больно было, Х-арн? Больно. Чего ж тебе еще? Еще больнее прежнего хочешь, Х-арн? Хочу. Ну, хоти. Не можешь ты, Х-арн, жить без Лидии, не можешь. Пытался, пробовал, не получилось. Без тела ее не можешь, красивого, сильного, нерожавшего, не можешь без ее деловитости, злобности, доброты, суеты. Без… чего там у нее еще в загашнике? Много всякого добра: жарких объятий, оскорблений, примирений, кулинарного мастерства. А сам он, разве может он жить с ней, не оскорбляя ее, не обвиняя в бесплодности, не грозя почти ежедневно уйти к другой и никогда не решаясь на это? Да. Странная жизнь. Странная любовь. Да и было ли это жизнью, любовью? Любовью? Так он ни разу и не открыл Библию. Так и не прочел Дхаммападу. А ведь и то и другое лежало на полке над кроватью. И марксистов и немарксистов — ничего не читал. Все хлопоты, дачи, кооперативы, дни рождения друзей и недрузей, нужных людей и ненужных людей. Все было, а ощущение такое, словно жизни не было. Не то, что бы не дожил, а словно и не жил вовсе. Нет, в Библию надо хоть одним глазком заглянуть. Дхаммапада ладно, черт с ней, а в эту-то надо было. Вот и свет у них в окошке зажегся. И сюда бы, в окошечко, заглянуть надо. В Библии, говорят, любовь. Вся любовь там, там, в Библии. А что в окошечке этом крохотном, на том берегу? Тоже любовь? А в свое-то, в свое-то сердце как заглянуть? Ну ладно, в свое потом, в свое всегда успеем, а сейчас в окошечко, в окошечко на маленькой чужеземной дачке. Х-арн лежал на мокром песке, стуча зубами. На той стороне по-прежнему горел огонек в окне.

Теща была примечательная женщина. Удивительная женщина. Легендарная женщина. Легендарной она называла себя сама, потому что была замужем (последнее замужество) за легендарным человеком. Легендарного в нем было то, что он был секретарем другого легендарного человека, составившего себе славу своим писательским трудом, в котором и до сих пор не потускнела печать сильного дарования. Тот писатель был государственным человеком, допущенным в самые верхние слои общества, а равным образом и теща причисляла своего мужа к личности государственной, поскольку муж был не только личным секретарем, но и другом покойного писателя.

Родившись где-то в знойных Кизил-Арватских степях, напоенная здоровьем и солнцем, красивая и выносливая, как степная кобылица, теща сделала гигантский скачок от босоногой измазанной липким арбузным соком девчонки до жены легендарного государственного человека. Четверо мужей проскакали на ней короткий срок своей стремительной, но прекрасной жизни. Одного она скинула сама. Второй не удержался и разбился на крутом вираже авантюрной тещиной политики. Третий испугался участи второго, вовремя разглядев не только пучины ее необъятного тела (она весила почти девяносто килограммов), но и не менее головокружительные бездны ее души. И лишь последний муж, скончавшийся вскоре после смерти своего шефа, проскакал самую длинную и самую прекрасную дистанцию. На вопрос, как это ему удалась такая рискованная джигитовка, теща отвечала с загадочной улыбкой на губах и с восторгом, восхищением и преклонением перед этой личностью одной только фразой: «Что не дозволено Юпитеру, то дозволено жиду». И говорилось это так многозначительно, что расспрашивать о чем-то еще после этого было все равно что расписаться в собственной неграмотности.

Жизнь с государственным человеком сделала тещу такой, или она была такая, но эта, теперь уже стодвадцатикилограммовая, туша обладала удивительными способностями вызывать в людях страх, почтение, внушительную симпатию. Одно платье этой государственной вдовы, которое она сшила специально на свадьбу своей племянницы, стоило ей почти целого состояния. Два великих кутюрье Ив Сен-Лоран и Карден объединились, чтобы в творческом экстазе воплотить в жизнь это чудо. Об этом платье, которое она в тот свадебный вечер трагически закапала шпротным маслом, Х-арн мог бы многое порассказать. Да разве только о платье? А о фарфоровых статуэтках (японский, китайский фарфор), а о золотых, серебряных, мельхиоровых вещицах, от которых ломятся тещины шкафы, а о хрустале, а чешское богемское стекло, а золотые кольца, перстни, а бриллианты… а прелестный оригинал «Купальщицы» над тещиной кроватью? Сколько Х-арн ни умолял, так и не вымолил эту картину. А портнихи, приходящие на дом, а молоденькие маникюрщицы и педикюрщицы в белоснежных халатиках? Нет, теща была не простая женщина. Легендарный человек оставил ей легендарное состояние, которое теща, как ни стремилась растратить, так и не смогла. И не скрывала этого. И ничего не боялась. Говорила все, что хотела и про кого хотела, и где хотела. Теща всю свою жизнь была любимой игрушкой в руках Фортуны. Очень вкусно приготовить, очень вкусно поесть, очень вкусно поспать — вот мудрость. Мужчины сладкоежки и любят все вкусное. Вот суть. Все остальное — задуривание голов. Так учила теща Х-арна, своего будущего зятя, которого она ни во что не ставила, и говорила, что ее Лешику Х-арн не достает «по эти самые». При этом она делала такое брезгливое выражение лица, давая понять, что и «этих самых» у Х-арна никогда не было и не будет, и нечего об этом больше говорить. Х-арн и побаивался тещу, и ненавидел, и уважал. Но теперь, когда дело с дачей выгорало, он решил избавиться от давящей опеки и прибавить себе самоуверенности. И вот сейчас они с тещей ругались из-за этой дачи. Х-арн был до предела утомлен всеми дачными хлопотами, скандалами, переживаниями, и сейчас, когда теща приводила очередное доказательство в силу проигрышности всех Х-арновых начинаний, он сидел и, с ненавистью глядя на тещу, думал о том, что самой легкой и желанной для него смертью было бы, если бы кто-нибудь столкнул тещу с балкона ее одиннадцатого этажа и она упала бы на машину, в которой сидел бы Х-арн. Глядя на тещу, которая отмачивала одну ногу в тазике с теплой водой, а вторую уже поставила на низенькую скамеечку, Х-арн думал о том, какой прекрасный свадебный подарок сделала ему Лидия на всю его жизнь… Этому подарку сейчас делали тщательный неторопливый педикюр. Прелестная девушка в белом халатике, изящная и точеная, под стать фарфоровым статуэткам в этой комнате, сидя на коленях возле тещиных ног, занималась отделкой вынутой из тазика распаренной ноги с таким старанием, словно реставрировала ногти статуэтки из гробницы Тутанхамона. Так и казалось, что девушка-оператор и теща должны быть окружены пуленепробиваемыми стеклами, а по их сторонам должны стоять двое милиционеров с автоматическим оружием на бедре. Девушка, близоруко наклонившись к ноге, миниатюрной пилочкой делала легкие быстрые движения, щеточкой сметая ногтевые опилки в ладошку, словно это алмазная пыль, а из ладошки вытряхивала ее в большую сиреневую салфетку, лежащую на сером ковре. Теща, утонувшая в мягком кресле, устало ворчала.

— Идиот, — говорила она, закатывая глаза в неизмеримом страдании. — Дачу свою захотел.

— Это еще не повод, чтобы меня оскорблять, — уязвленно сказал Х-арн, взглянув при этом на девушку. Но та сосредоточенно работала. Х-арну почему-то показалось, что она во всем согласна с тещей. За одну левую тещину ногу она отдала бы, наверное, всего Х-арна. А за правую тещину ногу она пошла бы, наверное, на костер. Если только эта раскрашенная хорошенькая заводная кукла знает, что такое святые убеждения. А почему она должна их знать, если Х-арн сам не знает, что такое святые убеждения? Впрочем, как раз таки они, это поколение, черт бы их побрал, знают. Конечно же, тещина нога, сумочка с инструментами, пятьдесят рублей за сеанс, мальчики в ресторане, шапочка-петушок, тряпки — разве все это не святые убеждения? Да, конечно, я такой же, — поспешил согласиться Х-арн, но у нас что-то помимо этого было еще, другое: что-то такое… — Х-арн пошевелил пальцами в воздухе.

— Чего рукой машешь? Не согласен, что ли? — не унималась теща.

— Господи, — поморщился Х-арн, — может, хватит, Лина Борисовна? Ну с чем я еще должен соглашаться?

— Хрен ты получишь эту дачу. Никакой дачи ты не увидишь.

— Увижу. Успокойтесь. У вас опять разболится печень. Опять но-шпу глотать будете.

— Что хочу, то и буду глотать, не твое дело.

— Как же это не мое дело, когда с вашим отслоением сетчатки мы пять лет промучились. Одних операций три штуки было, а сколько денег угробили.

— Ты моих денег не считай, — закричала теща, повернувшись всем своим грузным телом к Х-арну. При этом нога ее сорвалась со скамеечки и, если бы расторопная девушка не успела ее вовремя подхватить, рухнула бы на пол.

— Спасибо, Светочка, — заметила Липа Борисовна эту внимательность. — Умничка ты моя.

Десяточку сверх нормы прибавит, подумал Х-арн. А вслух сказал:

— Я ваших денег не считаю. Я считаю свое время и свои нервы.

— У, бесстыжий, — в негодовании замахнулась на него теща. — Попомнишь ты мои слова: и дачи тебе никакой не будет, и обдерет он вас как липку, и Лидку твою трахнет, и тебя заодно.

Уютное, обитое болотно-зеленым велюром кресло мягко, как лошадиные губы, сжевало Х-арна. Он обхватил руками голову и съежился, притаившись в темно-зеленых глубинах кресла, как среди водорослей. Не вылазить бы отсюда никогда, поселиться навеки, стать лягушкой и смотреть на мир, не принимая в нем участия: пусть каждый сходит с ума, как ему хочется, пусть все вместе возьмутся за руки и сойдут с ума, а Х-арн — лягушка в болотном кресле, и общее безумие его не коснется. И пусть этими тещами владеют другие, ему, Х-арну, до смерти тошно смотреть на этого с ног до головы отлакированного бегемота, и пусть дачами владеют, и пусть Лидией владеют другие. Тут Х-арн струхнул. Ну уж нет. Дудки! Какие дудки? Почему дудки? Этого Х-арн не знал. Но при мысли о том, что этот негодяй завладеет его Лидией!.. Нервы Х-арна больше не выдержали. Он боялся признаться теще об утреннем разговоре с Лидией. А разговор был не из легких. Чего там врать: не из легких — мучительный был разговор. Человек, за которого Лидия фиктивно вышла замуж, покрутил так, покрутил эдак, рассмотрел Лидию и, наконец, заявил, что все дальнейшее дело будет делаться через постель. Если бы это случилось с другим, Х-арн воспринял бы это как норму. Постель в наше время и есть самая нормальная норма, штамп, матрица, динамический стереотип. Х-арн сразу вспомнил нечаянно подслушанный разговор в телефонной будке. «Анька, привет. Ну, в общем, я нашла. Частник. Делает на дому. Пятьдесят рэ и переспать. До или после? Нет, до. Согласна? Ну, пиши адрес». Анька записала адрес и, конечно же, пошла делать аборт, предварительно переспав с частником. Интересно, знает ли об этом муж? Наверное, не знает. А если бы знал? Аборты все равно делать надо. Желающих делать аборты — миллионы, рабочих рук не хватает. Постель. А для него, Х-арна, лучше самому лечь в постель, чем эта сволочь затащит туда Лидку. Х-арн с ужасом представил свою Лидию в постели с этим негодяем. И он имеет ее, как хочет и сколько хочет. Потому что деваться некуда. Потому что дача уже наклевывается. Потому что теща, эта одноглазая дура, уперши руки-окорока в бока, ехидно щурит глаз с отслоившейся сетчаткой и напевает: хрен тебе, а не дача! Потому что так хочется послать всех к такой-то матери и уехать на лето к себе на дачу, чтобы не видеть этих рож, в том числе и тещину, и отдыхать, отдыхать от всех на природе. Потому что тысячи тысяч людей ведь имеют дачи, да такие, что Х-арну и во сне не снилось. Х-арн еще глубже ушел в кресло и, сжав голову руками, застонал. А куда деваться? А что делать? Столько труда, сил, средств, чтобы в последнюю минуту взять и от всего отказаться? Нет, они согласились. И сейчас Лидия с ним, на той самой даче. И самое страшное, что теща права. Она великий психолог, она мастер по этим делам. Он взаправду может не поХлучить никакой дачи. И не получит. Вот он-то, Х-арн, ее и не получит. А тот получит все, что хочет, и от него, Х-арна, и от Лидии. Теща как в воду глядела. А что, если он понравится Лидии? Он хоть и старше Х-арна, но богат, подлец, богат. Ну вот что! Это насилие! Да! Это явное насилие над ним, над Х-арном. И вдруг в нем все восстало. Х-арн сжался в энергический комок, как зверь перед прыжком. И вдруг ему все стало до фени: дачи, тещи, деньги, иконы, машины, магнитофоны. Все! И осталось только одно желание. И вот его-то Х-арн не откажет себе в удовольствии исполнить! Все — негодяи. Все — обманщики. Х-арн вскочил и, не слушая тещиных изумленных криков, бросился вон из комнаты. Их кооперативы находились по соседству. Забежав домой, Х-арн схватил охотничье ружье и, бросив его на заднее сиденье, завел мотор. Х-арн гнал машину, словно боясь, что решимость его покинет, а на сиденье, рядом с ним, подпрыгивали и звякали патроны в картонной коробочке.

Х-арн в приступе бешенства вскочил с мокрого песка и заметался по берегу реки в облепившей его худое тело, мокрой насквозь мешковине. Ночь была темная, непроницаемая. Непрерывно сквозило. Страшный чужой лес шумел, стонал и скрипел деревьями, а в деревьях спрятанный кто-то хохотал, ухал и кричал воплями, словно его насилуют. Отчаяние Х-арна дошло до предела. Он сбросил с себя пеленавшую его сырую хламиду, от которой кости ныли, и словно освободился от какой-то тяжести. Почувствовав себя голым зверем в дремучей ночи, он даже сам захотел издать какой-то утробный вопль, один из тех, которыми кишел лес. И он издал такой вопль. Это был тотальный вопль. Так иногда кричат звери перед боем, а среди людей — сумасшедшие или самоубийцы. Это был никем и ничем не контролируемый крик, который начисто подмел и вычистил подсознание. Темные глубины Х-арна, в которых, как в древних складах, громоздился уже никому не нужный гниющий хлам, весь этот мусор накоплений, все это изжитое, пережитое, подавленное, втиснутое, исковерканное и непроявленное — все это теперь сплавилось в могучий пронзительный вопль и выбросилось вон, наружу, в черные бездны чужого леса. Вопль повисел немного в воздухе над головой Х-арна и уполз по вздыхающим сучьям снюхиваться с другими ночными криками и стонами. А у Х-арна было ощущение после этого вопля, что прохладный сквозняк прошел и по нему, внутри его, развеяв и унеся прочь настоявшийся в душе вонючий воздух. И Х-арн стал другим человеком. Этот тотальный психо-телесный вопль не просто помог ему выжить в этой ночи, в этом незнакомом месте, брошенным, преданным и одиноким, он изменил его так, что вчерашний Х-арн, встретившийся с сегодняшним Х-арном, даже не подал бы ему руки, как не подают руки не знающие друг друга люди. Х-арн сделал несколько физических упражнений, чтобы согреться. Сердце ответило нездоровым сильным биением: последние годы Х-арн редко занимался спортом. Х-арн решился: либо сейчас, либо он навеки останется на этом берегу. Лучше сейчас. Голый Х-арн подошел к воде. Вода была холодна, как глубокой осенью. Даже не верилось, что еще днем Лидия плескалась здесь, как в городском бассейне. Вода обожгла тело. Даже запах сероводорода почти не ощущался: казалось, что он заморожен. Вода обожгла тело, но это хорошо. Это прекрасно, Х-арн. Это значит, что я в воде и теперь можно плыть. Куда плыть, ты знаешь, а вода уже обожгла тело, и теперь выходить из нее нет смысла. Да и не так уж вода холодна, как кажется вначале. А, Х-арн? Умница Х-арн? Смельчак Х-арн. Счастливчик Х-арн. Это же надо было так сказать про него, Х-арна — счастливчик. Где сейчас этот толстячок со своим харкающим спутником? А холодновато, однако, но плыть можно. Плывем, Х-арн. А? Кто бы мог подумать? Плывем, Х-арн. Плывем. Плывем. Плывем. Не отвлекайся, Х-арн. Не думай ни о чем, кроме своей цели, только тогда ты не утонешь, Х-арн. Удачник Х-арн, счастливчик Х-арн, самоубийца Х-арн. Он плыл, а звезд над его головой не было видно. Их вообще не было в этом месте, звезд. Он плыл не то в воде, не то в черной краске. А звезд так и не было. Он так и не видел. Ну и черт с ними, звездами. И облаков не было. И черт с ними, с облаками. Главное — доплыть, а для этого надо плыть, работать руками и ногами. И он работал. Он плыл. А звезд не было. И облаков не было. И ничего не было, кроме воды, и холода, и черноты, и Х-арна, вымазанного этой чернотой, проглоченного ее мягкой коварной утробой, но все-таки плывущего, задыхающегося и уже готового утонуть. Но утонуть можно всегда. А плыть еще было можно. И Х-арн греб онемевшими руками, изредка глотая горькую, как желчь, воду, которая приводила его в чувство, давая понять, что утонуть совсем не сладко. Ему казалось, что он плывет всю ночь, а ведь днем он совершенно точно видел, что ширина этой реки не больше тридцати, ну пусть полста метров. Уж он-то, Х-арн, на нее насмотрелся. И если бы не огонек впереди, который все-таки, слава богу, приближался, Х-арн подумал бы, что он заблудился, поплыл не в ту сторону, плывет кругами. Но Х-арн плыл правильно, держа на огонек. Он и не знал, что он может так долго держаться на воде. Он плыл, а дело шло к рассвету. О господи, дело шло к рассвету! Потому «о господи», что теперь Х-арн доплывет. Он доплывет. А может, уже доплыл? Х-арн пошарил ногами дно, но провалился с головой в противную черную мглу. Вынырнул, отплевался. А небо уже просветлело, да как-то странно: не одной своей частью, там, где обычно восходит солнце, а все сразу стало нежно-розовое, с золотистыми прожилками. Х-арн плыл всю ночь. И вот он, берег. Х-арн вышел точно у домика лодочника, на том (теперь уже на этом) берегу. О господи! О господи! О господи! О господи — я приплыл. О господи, я, Х-арн, приплыл на этот берег, чтобы совершить возмездие. О господи, я, Х-арн, неизвестный тебе Х-арн, ненавистный тебе Х-арн, приплыл на этот берег, чтобы совершить возмездие во имя справедливости. О господи, я, Х-арн, твой любимчик и твоя рука, господи, стою на этом берегу, голый, мокрый, дрожащий. Я приплыл, господи. Я приплыл, господи, я приплыл, господи. Я приплыл.

Ты приплыл, Х-арн. Ты приехал на машине. Я приехал на машине? Ты приехал на машине, помнишь, Х-арн? Я приехал на машине?! Ты приехал на машине. Ты помнишь, Х-арн? Я помню. Бегай, бегай, чтобы согреться. Бегай, чтобы скорее согреться, чтобы двигались руки и ноги. Бегай, Х-арн. Помнишь, ты приехал на машине? Помнишь, ты выскочил, схватил ружье. Бегай, Х-арн. Наклоны влево, наклоны вправо. Скоро будет тепло, потом будет жарко. Потом будет очень жарко, Х-арн. Потом будет очень, очень, очень жарко, Х-арн. А что будет потом, не знаешь даже ты, Х-арн. Помнишь, как ты засунул патрон в ружье, подкрался к темному окну дачи. Помнишь, как тебя трясло? Помнишь, как ты ехал обратно, мечтал, куда бы врезаться. Ты был рад, что дача оказалась пуста? Ты доволен? Стрелять в пустоту бессмысленно. И словно по уговору, у вас с Лидией — ни одного слова на эту тему. Запретная тема, Х-арн. Но теперь эта тема развивается, милый Х-арн. Как в фуге Баха, она развивается, меняя регистры. Эта тема перед тобой, Х-арн. И дача не окажется пустой. И нужно согреться, чтобы руки и ноги могли двигаться, шевелиться. Прыгай, Х-арн, прыгай. Хорошее дело прыжки. Прыгай. Прыгай. Прыгай. Еще немного, и станет совсем светло. Прыгай, и станет светло. Прыгай. Прыгай. Прыгай.

Х-арн заглянул в невысокое окошко дачи. Собственно, можно было и не заглядывать. Но убедиться! Но схватиться рукой за косяк окна! Но подавить в себе стон! Но пулеметные удары сердца, и сладкая мука в животе, и страх, и ненависть, и желания! Агонизирующая свечка, словно цепляясь за жизнь, освещала небольшое пространство помещения тусклым мерцающим светом. Х-арн смотрел и смотрел, а свечка умирала, хлопая язычком огня, как бабочка крыльями. Она уже умерла, а Х-арн смотрел туда, где было темно после угасшей свечки. Но Х-арну не было темно. Внутренним зрением он видел запечатленную картину. Он видел грубо сколоченный стол без скатерти, весь закапанный свечой. Он видел лежанку и лодочника с Лидией на ней, валяющихся на шкурах. Огромный лук над лежанкой и колчан со стрелами. Лодочник на животе, сидящая на нем верхом Лидия. Лидия делает лодочнику шведский массаж, которому научил ее Х-арн.

Горы, морозное утро, пластиковые французские лыжи. Ослепительно яркий снег и множество людей в ярких лыжных костюмах, как елочные игрушки на белой вате. И эти оранжевые, огненные, голубые, синие, желтые нарядные игрушки носятся сломя голову разноцветными трассирующими снарядами. Да, слалом — это праздник. Да, слалом — это любовь. Это и праздник, и любовь, и гостиница, и ночь. И шведский массаж. Он как раз только научил ее этому. А после любви и слалома и снова любви и шведского массажа — сухое вино и кофе и одну («Нет, Х-арн, две». — «Ну ладно, так и быть, две».) сигаретки. Подумать только, и все это могло быть и сейчас. Какая глупость. Какая нелепость. Подумать только: нелепая случайность, автомобильная катастрофа! Чтобы теперь стоять в тоске, ухватившись рукой за косяк и подавив в себе стон и ярость, смотреть, как твой шведский массаж твоя жена делает твоему ненавистному врагу. Подумать только: они были еще так молоды. Куриный мозг за рулем «Жигуленыша». Два куриных мозга за рулем «Жигуленыша», и один из них — Х-арн. Смешно. Так же смешно, как смешон этот лук над лежанкой и колчан со стрелами. «И натянул он тетиву, и воссела медноострая и тонкая своим оперением». Кто он, лодочник, — разбойник? Или промышляет в лесах диким способом? Античный герой в Геракловой шкуре? Какая разница. Олимпийская стрельба из лука. Да, смешно, но не смешнее, чем два куриных мозга за рулем новеньких «Жигулей». А вон в том углу Х-арн (когда свеча еще горела) увидел какие-то брошенные на полу мешки, наподобие того, что унес на себе кентавр. Для денег — подумал Х-арн. А потом куда? Кому? Когда-нибудь я все узнаю. Сладко и страшно стало Х-арну при этой мысли.

Тем временем рассвело. Замелькали тени на том берегу, откуда недавно прибыл Х-арн. Это подошли первые шествующие. При мысли о том, что к переправе подошли люди, Х-арн вспомнил, что его одежда осталась на том берегу, вместе с единственным рублем в кармане. Но теперь уже поздно думать об этом. Думать надо о том, как вырвать Лидию из лап хищника. Лодочник в десять раз сильней, и ему ничего не стоит ударом кулака размозжить Х-арну голову. Может быть, есть смысл проникнуть в дом, пока он спит, и разбудить Лидию. И убежать с ней. Ведь они теперь на этой стороне. Правда, он перебрался, не заплатив пошлины, как бы контрабандно. Но одним преступлением больше — все равно отвечать за все грехи сразу.

В стоячем безмолвном воздухе, еще одурманенном предутренним сном, раздался вдруг четкий сухой звук копыт. Хрустнул валежник. Ныряющим полетом, выболтав на лету длинную стрекотливую фразу, которую все равно никто не понял, перелетела с дерева на дерево сорока. Х-арн отпрянул от окна и спрятался за ствол большого дерева. Из леса, как и вчера, замерев на минуту и оглядев местность, вышел кентавр. Теперь Х-арн сумел его как следует разглядеть.

Кентавр был невысок крупом, примерно по грудь Х-арну, и, видимо, достаточно пожилой. Наверное, было время, когда он был сильным и красивым кентавром, серой в яблоках масти. Серое стало пыльной, местами вытертой, лысой шерстью, а яблоки, потеряв очертания, остались темными подпалинами. Хвост кентавра был в самом ужасном, жалком состоянии: запачкан, спутан, со свалявшейся шерстью и прижившимися в ней колючками. Как видно, кентавр давно перестал следить за собой, а может быть, перестали следить за ним. Торс его оказался совсем не таким, каким его ожидал увидеть Х-арн. Увидев вчера кентавра с дальнего расстояния, воображение Х-арна представило его крепким, рельефным, мускулистым, с формами, как у культуриста, с мышцами, исполняющими сложный танец при каждом повороте тела. Одна только битва кентавров, о которой он читал где-то в античных мифах, давала обильную пищу для воображения Х-арна. Какое прозаическое разочарование. Может, такие кентавры и водились в здешних местах, но этот не имел с ними ничего общего. Торс его также был покрыт редкой грязной шерстью и был вялым, дряблым, с какой-то нездоровой полнотой, как у человека, страдающего одышкой. Поразили Х-арна глубокие страдающие глаза, в которых светился живой, все понимающий ум, и глубокие морщины лица. Но волосы при этом были коротко подстрижены и торчали ежиком над узким, прорезанным двумя глубокими складками лбом. Тип лица показался Х-арну армянским, и кентавр очень напоминал Х-арну друга его юности, с которым они вместе учились в университете. Друг Х-арна был армянином, и звали его Сурен. Но этот кентавр был оболочкой Сурена. Сурен был самбистом, драчуном, любителем женщин. Сурен был энергическая струя, мощный бросок в жизнь. А кентавр… Что стало с бедным животным? Ах, эти красивые армянские глаза, печальные, умные, с длинными густыми ресХницами. И такие же, как у Сурена, вьющиеся усы и бородка колечками. Женщины любили Сурена. Мужчины не любили Сурена. Интересно, кто любит кентавра? Кто не любит кентавра?

Кентавр подошел к реке, подогнул передние ноги и, зачерпывая руками воду, напился. Пока он пил, взгляд Х-арна скользнул по животу кентавра, и Х-арн увидел, что тот — мерин. И Х-арн понял, откуда эта вялость, одутловатость, нездоровая полнота. Бедное кастрированное животное! Х-арн тихонько свистнул. Испуганный кентавр так стремительно метнулся в сторону, что ноги, не успевшие выпрямиться, зацепились одна за другую, и кентавр чуть не упал.

— Не бойся, — негромко сказал Х-арн, выходя из-за дерева.

Слегка покачиваясь и дрожа крупом, кентавр недоверчиво смотрел на незнакомого обнаженного человека.

— Тс-с, — сказал Х-арн, приложив палец к губам, и подошел к кентавру.

— Испугался? — Он дотронулся до горячего, дрожащего крупа. — Не бойся. Меня зовут Х-арн. Я оттуда. — И он указал пальцем на тот берег. — А иду туда, понятно? — И он указал на белевшую среди зеленых массивов, ведшую неуклонно вниз дорогу.

— Не бойся, я Х-арн.

— Я понял, — согласился кентавр. — Ты — Х-арн. Я понял.

— Да, правильно. Я — Х-арн. Я с того берега.

— Оттуда? — показал рукой кентавр на противоположный берег.

— Да, да. Именно. Оттуда. Ты правильно понял.

— Да, я понял. Ты — Х-арн, и ты — оттуда.

— Верно.

— Я — кентавр.

— Да, я знаю. Догадался.

— Я живу здесь.

— Понятно. Я провел ужасную ночь. Потом приплыл. Сам. Ночью плыл. И вот я здесь.

— Я понял. Ты переплыл реку? Сам.

— Да. А что мне оставалось делать? Он отнял у меня жену.

— Кто? — спросил кентавр и посмотрел на домик лодочника.

— Да, он. Он воспользовался грозой и похитил ее.

— Она и сейчас там?

— Там.

— Это она вчера купалась в реке?

— Конечно. Кто же еще.

— Смелая женщина. Амазонка.

— Не говори, — усмехнулся Х-арн. — Куда там амазонкам. За пояс заткнет твоих амазонок. — Взгляд кентавра сделался диким от ужаса.

— Что с тобой? — спросил Х-арн, не понимая, что могло испугать кентавра.

— Ты с ума сошел, Х-арн, — сдавленным шепотом сказал кентавр. И испуганно огляделся. — Схватят, и я с тобой погибну.

— Кто схватит? — тревожно спросил Х-арн, поняв, что был в чем-то неосторожен.

— Амазонки, — сказал кентавр. И побледнел так, что Х-арну показалось, что он сейчас грохнется в обморок. И он был недалек от истины. Кентавр стоял, пошатываясь. Х-арн нагнулся, зачерпнул воды в горсть и плеснул в лицо кентавру.

— Какие здесь амазонки? — спросил он кентавра. — Ты что, бредишь? Откуда здесь амазонки?

— А откуда кентавры?

— Верно.

— Попадешь им в руки, узнаешь.

— К амазонкам? — удивленно спросил Х-арн.

— К амазонкам.

— А ты что, уже попадал? — предчувствуя, что этим вопросом бьет в самую точку.

— А как ты думаешь? — спросил кентавр.

— Это они тебя так? — спросил Х-арн, глядя в лицо кентавру. Глаза того вспыхнули ненавистью и страхом.

— Они, — сказал он, и по его грязношерстному крупу прошла судорога. — Клещами рвали, суки. — Он осекся, зажав себе рот обеими руками.

— За что? — Х-арн почувствовал, что та же самая судорога, сбежав с крупа кентавра, перешла в него, Х-арна, и прошла по всем его внутренностям.

— Да была там одна, — нехотя ответил кентавр, уклоняясь от ответа. — Слушай, Х-арн, будь другом.

— Буду, — с готовностью ответил Х-арн.

— Ты все шутишь, парень, а я серьезно.

— Я не шучу, — сказал Х-арн.

— Слушай, Х-арн, у лодочника в погребе есть… — кентавр замялся, — мне, понимаешь, не разрешают. А я… — Он запутался, растерялся.

— Говори толком, — сказал Х-арн.

— Вино. В погребе. За мной следят. Я, понимаешь, в погреб залезть не могу, а ты можешь, а, Х-арн? — Лицо кентавра сделалось жалким, умоляющим, руки кентавра тряслись. «Господи, — с тоской подумал Х-арн, — и здесь все то же самое. И вдобавок ко всему амазонки, кастрирующие кентавров».

— Хорошо, — сказал он. — Я достану вино. Где погреб?

— Иди сюда, — кентавр поманил Х-арна пальцем, суетливо задергавшись.

— А если нас увидят? — спросил Х-арн, чувствуя сердХцем, что влезает в такую авантюру, из которой может потом уже и не выпутаться. Это не кооператив, и не иконы, и не фиктивные браки. И тещи здесь не водятся. Но лодочник — заклятый враг, и он объявил врагу войну. И это — малая война. А там будет видно. А начинать всегда нужно с малого.

— Не увидят, — сказал, воровато озираясь, кентавр. — Все еще спят. А этот, — он кивнул в сторону дачки, — он всю ночь с твоей женой… не проснется.

Они обогнули домик лодочника. Кентавр старался не стучать копытами и оттого ступал смешно, как человек, который ходит на цыпочках. Х-арн даже улыбнулся, несмотря на то, что на душе было тревожно. Кентавр был ему очень симпатичен. Он поднял крышку люка, на которую ему указал кентавр. Из погреба, как из всех погребов на свете, пахнуло могильным холодом, мраком и плесенью. «Вот только… не ловушка ли это? — думал Х-арн, спускаясь по приставной лестнице. — Не захлопнется ли крышка над его головой? А может быть, кентавр — раб лодочника?»

— Бочонок, бочонок давай, — услышал он нетерпеливый шепот кентавра.

— Какой бочонок? Где? — Х-арн шарил в темноте, боясь наткнуться руками на какую-нибудь мерзость. Именно так и получилось, что-то мокрое, холодное и липкое скользнуло по его руке. Мгновенно он отбросил прочь эту слякоть, но рука была запачкана. Рефлекторно Х-арн вытер руку о мешковину, забыв, что ее на нем нет, и оставив остатки гадости на теле. Его всего передернуло, и захотелось вон из этой могилы, на свет, на воздух. И тут он обнаружил бочонок. Бочонок был достаточно тяжел. Взяв его, Х-арн стал взбираться по лестнице. Он отдаст бочонок только тогда, когда выйдет наружу.

— Держи, — сказал он кентавру, стоя возле погреба и глотая чистый, уже разогретый воздух. Но тот сам, не дожидаясь, выхватил у него из рук бочонок, каким-то хитрым точным ударом вышиб из него пробку и, запрокинув голову, стал пить прямо из бочонка. А Х-арн побежал к реке и стал смывать с себя зеленую плесень — тайный и жуткий знак могилы. Когда он вернулся, кентавр все еще пил. У Х-арна сложилось впечатление, что он пил, не оторвавшись ни разу от бочонка. А в бочонке было около десяти литров. Х-арн с удивлением и даже восхищением смотрел на кентавра. Вот это мужик! Х-арн знал в свое время одного мужика: он жил по соседству. Тот на спор выпивал двадцать бутылок пива. Купит ящик и пьет. А спорщики вокруг сидят, сделав свои ставки, и смотрят. Но, во-первых, он пил не спеша, а во-вторых, не спеша закусывал. И потом — то пиво, а ведь это — вино. И Х-арн ведь только сбегал на речку и обратно, и на это ушло не больше пяти минут. Ну мужик! — думал Х-арн, всем мужикам мужик! Х-арн забыл, что кентавр уже не мужик, в таком восхищении был от его умения. Вино текло по витым колечкам, усам и бороде кентавра, проливаясь на землю, тут же всасываясь в песок. Темное мокрое пятно образовалось под кентавром. Он допил, потряс пустым бочонком и с минуту стоял обалдевший. Глаза его закатились в блаженном экстазе, сразу увлажнились, струйка слюны вытекла из приоткрытого рта.

— Эй, дядя, — слегка подтолкнул его Х-арн. — Очнись. — Кентавр всхлипнул, как человек со сна, вытер рукою мокрые губы и усы и сказал:

— Хорошо!

— Это я и без тебя понял, — сказал ему Х-арн. — А дальше что?

— Ничего, — убежденно ответил кентавр. — Ничего дальше и не нужно, все. Просто хорошо, и все. — Он отломил от дерева какой-то сучок, вставил его острием в расщелину между дощечками бочонка и, с силой надавив, расширил щель. — Убьет он меня, — сказал он Х-арну. — Убьет. Но пусть докажет, что это я. Вот видишь? Бочонок треснул, и вино пролилось само, верно. Х-арн? — и, забив пробку, он зашвырнул бочонок в разинутую пасть погреба.

— Не знаю, — сказал угрюмо Х-арн, начиная думать, как же быть дальше.

— Ох, драл он меня однажды. — Кентавр начинал пьянеть. — Ты себе представить не можешь, привязал к дереву, словно я ему лошадь какая, и так драл, так драл, всю шкуру спустил.

— Кто? — спросил Х-арн.

— Ну кто, кто? Кто твою жену увел? Пить мне не дает, гад, — жарким ненавистным шепотом сказал кентавр в самое ухо Х-арну. Изо рта его пахнуло при этом ничуть не лучше, чем из винного погреба: тем же смрадом, плесенью, гнилостной утробой. «Он совсем больной, — подумал о кентавре Х-арн. — И куда столько пьет? И он что же, ничем не закусывает?»

— Надрал, надрал, а потом отдал амазонкам, — продолжал кентавр. — Там они меня и… и отрезали. — Умное лицо кентавра утратило свою былую осмысленность, исказилось ненавистью. — Суки эти бабы, Х-арн, ах суки, что со мной сделали.

— Это верно, — подумал Х-арн, вспомнив Лидию.

— Спутался я у них там, понимаешь, с одной бабенкой, тоже амазонка была, а у них, понимаешь, Х-арн, нельзя с кентаврами. Ну а нас поймали. Она ко мне по ночам в сарай приходила. Известное дело, баба. А я, понимаешь, по женской части мастак был. Ну зацепил ее, сам знаешь. Понимает, что губит себя, а любит. Любила она меня, Х-арн. — Его влажные глаза увлажнились еще больше, из них выплыли две огромные слезищи и, подрожав мгновенье, сначала одна, потом другая, растеклись по щекам.

— Ее в гладиаторши отдали, а меня вот… — Кентавр закрыл лицо руками. — И твою, твою бабу он отдаст амазонкам.

— Лидию? — удивился Х-арн.

— Да, Лидию. Отдаст ее в амазонки. Она смелая. Им такие во как нужны. — По всему чувствовалось, что кентавр не врет. Пора было что-то предпринимать, если он не хочет навсегда потерять Лидию. Но что? Как? Х-арн был совершенно растерян. У него была маленькая надежда, что ему может помочь кентавр, но, глядя на его все больше и больше пьянеющее лицо, он теперь сомневался в этом. И как бы в подтверждение этих мыслей кентавр сказал:

— Ну что, пойти будить его, что ли?

— Будить? — не понял Х-арн.

— Будить, — сказал кентавр. — Каждое утро я прихожу будить его на работу.

Х-арн не мог поверить этому. Ему казалось, что после всего того, что он услышал от кентавра, тот должен ворваться в домик лодочника, сбросить его одним ударом на пол и опустить копыто, или лучше два копыта на его голову. И вдруг — будить. Да, кентавр исправно несет свою должность. Кастрированный кентавр — со злостью и ненавистью подумал Х-арн, и должен, обязан исправно нести свою должность. Но он, Х-арн, не лошадь, он не кентавр, и лодочник ему не хозяин.

— Иди, — с тоскою в голосе сказал он кентавру. — Иди, буди своего хозяина. — Х-арн понял, что надеяться он может только на самого себя. Только на самого себя. Только на себя, Х-арна.

В это время кентавр, что-то бормоча с блаженной полуидиотской улыбкой, с силой пустил под себя струю. Это продолжалось довольно долго. Сначала опустошил бочонок, теперь опустошает себя. Струя мочи била в землю, осыпая ее брызгами, несколько из которых попали на ногу Х-арну. Он брезгливо отдернул ногу. Под кентавром вскипела лужа, резко пахнуло аммиаком. Желтоватая ажурная пена нежно перешептывалась сама с собой. Кентавр развернулся и, осторожно обойдя пенистую лужу, подошел к двери домика.

— С богом, — сказал он и застучал задними копытами в дверь.

— Что еще? Кто там? Это ты, Кэсс? — раздался из домика грубый недовольный голос.

— Вставайте, люди ждут. И к вам в гости пришел подарок.

— Вот шут пьяный, — выругался про себя Х-арн, — продал. И зачем я ему дураку бочонок только вынес.

Дверь пинком отворилась, и в новое светлое утро вышел лодочник, рослый, красивый, невыспавшийся, с лепными украшениями бронзовых мышц, в своей шкуре на плечах и с кожаным мешочком на поясе для сбора платы.

— О чем ты бредишь, какой подарок? — спросил он спросонок, не видя Х-арна, и направился к реке. Зайдя по колено, он поплескался, вытер руки о шкуру и, вернувшись, только тогда увидел Х-арна. Внимательно на него посмотрев, он перевел взгляд на кентавра и понял, что тот пьян.

— Твоя работа, Кэсс? — спросил лодочник кентавра, кивнув на Х-арна.

— Наоборот, моя работа! — с вызовом ответил Х-арн.

— Ну что ж, с тобой и поговорим, — сказал Х-арну лодочник, смерив его взглядом, — А ты, Кэсс, собирайся на другую службу. Опять отдам тебя к амазонкам.

Кентавр вздрогнул и театрально схватился за сердце.

— Да что же это такое, Х-арн? — воскликнул он, истерично взвизгнув.

— А ты, Х-арн, выбрал сам свою судьбу. И помни, я тебя предупредил. Ждите меня здесь. Я сейчас перевезу людей и займусь вами.

«Глупый лодочник, — думал Х-арн, — он не понимает, что Х-арн уже переплыл реку, что Х-арн не собирается ждать своей участи. Так он и будет ждать твоего приезда. Так я и буду ждать, когда ты с меня живого шкуру спустишь, или еще чего доброго…» Тут Х-арн увидел Лидию. Со вчерашнего дня, когда он видел ее в последний раз, прошла, казалось, целая вечность. Ощущение было, что он пережил несколько жизней и вот, после очередных трудоемких витков, он встретился, наконец, с той, о которой всегда мечтал. Трудно было поверить, что одна ночь могла так изменить женщину. По лицу ее, по темным кругам под глазами, было видно, что она провела бурную страстную ночь. Она блаженно улыбалась, щурилась на уже ставшее ярким солнце, и весь ее светящийся облик словно говорил: «Вот так-то, милый Х-арн, есть на свете мужчины и есть не-мужчины». Кого она имела в виду как мужчину, ясно было и дураку. Даже пьяный кентавр, который явно относился к отрицательной категории, даже он уставился в восхищении на преображенную женщину. Лидия плавно сошла со ступенек и пошла к тому месту, откуда недавно отгреб лодочник. Это была жена. Библейская жена. Жена Моисея, или жена Давида, или жена Саула. Это была верная жена: Рахиль, Изавель, Сара. Это была жена, которая с утра до вечера будет ждать своего мужа. Это была женщина, которая всю жизнь мечтала быть женщиной, стать женщиной и, наконец, стала женщиной. И, ставши женщиной, она теперь будет сидеть у этой реки и ждать своего мужчину, чтобы до утра проводить с ним ночи в бурных страстных объятих, распахивающие все ее существо, как плуг распахивает поле, чтобы оно принимало семена, рожало урожаи, кормило голодный народ.

«С ума сойти, — думал ошеломленный Х-арн. — Можно подумать, что ей семнадцать лет. Она свихнулась». Но в глубине души его душила зависть. Зависть к этому мерзавцу, не только отнявшему у него жену насильно, физически, но отнявшему, что страшней, у нее веру в него, в Х-арна.

— Лидия! — с таким жарким восхищением шептал кентавр, который как уставился в спину женщины, так больше и не сводил с нее взгляда.

«О господи! — с тоскою подумал Х-арн. — И этот туда же».

О как его душила зависть. Никогда он не видел Лидию такой, за все почти двадцать лет их супружества. Как он мечтал, чтобы хоть однажды у нее было такое же блаженное от любви лицо, излучающее какое-то всеобъемлющее счастье. Но ничего подобного не случалось. Ни роскошные платья, ни вечера с дипломатами, ни новая машина, ни новый кооператив — ничего, ничего, ничего. Ссоры, обиды, слезы. И новой, еще сильнее прежней, ненавистью к лодочнику вспыхнул Х-арн. Ненавистью к тому, кто не только отнял у него любимую женщину, но и обладает тайной сделать ее счастливой. Х-арн любил Лидию. Сейчас, как никогда, она была ему не просто желанна, но необходима до страшного отчаяния. Чаша Х-арна переполнилась. Он дошел до предела. Он пережил ночь в лесу. Он был брошен женщиной. Он переплыл реку. Он снова нашел эту женщину, еще прекрасней той, которой был брошен. Он хочет владеть этой женщиной, и он будет ею владеть. Он переплыл реку. Он перешел Рубикон. Он бросил жребий. Он объявил войну лодочнику. Но если он разрешит ему высадиться на этот берег, он, Х-арн, эту войну проиграет. Есть ли смысл затевать войны, чтобы их проигрывать? Нет, ему не одолеть этого гиганта. И дураку ясно, что с Лидией бесполезно сейчас разговаривать, она его не замечает. Только силой, только силой! Только силой можно увести такую женщину. И, не раздумывая больше, в три прыжка Х-арн подскочил к Лидии, стоявшей на берегу и глядевшей, как лодочник отталкивает с того берега переполненную людьми лодку, и, схватив ее за руку, потащил за собой по дороге, чтобы спрятаться в лесу. Бешенство, и ненависть, и ревность придали ему сил, и, как ни сопротивлялась Лидия, он все же тащил ее довольно быстро. До леса осталось несколько метров. Главное — спрятаться, а там будет видно, что-нибудь придумаем. И вдруг мощный удар в голову бросил Х-арна на землю: перед глазами мелькнули копыта, серая вылинявшая шерсть в подпалинах. Он услышал крик Лидии и, приподнявшись, успел увидеть уже помутневшим взором кентавра, который, перекинув женщину, как мешок с деньгами, за голову, держа ее у загривка, галопом мчался вниз по дороге.

У Х-арна всегда было ощущение, что ему так просто не отделаться: он все время нервно смотрел по сторонам, то и дело одергивая Лидию, чтобы она не гнала так быстро. И почему они все время в машине ссорились? Еще вчера она проклинала свою мать, сегодня, когда это делает он, она ее защищает с глупым упрямством. Тоскливо стало у него на сердце, когда они, наконец, свернули с Загородного проспекта в зону городской черты. Он всегда ей говорил, когда они ругались: «Вот врежемся, когда-нибудь и помириться не успеем». А сейчас было лето, они возвращались с дачи, в открытые окна машины влетал тополиный пух, и Х-арн уже несколько раз снимал его с головы Лидии. Она сегодня утром была у парикмахера и сделала модную короткую стрижку. Прическа эта нравилась Х-арну, и сейчас, снимая с волос Лидии пушинки, он думал о том, что ему очень нравится прическа Лидии и очень не нравится с ней ругаться. Что за бес в нас вселяется в машине? Что за бес вселяется в эту женщину в самые неподходящие, в самые праздничные минуты? Мы едем в Дом ученых на просмотр нового американского фильма, говорят, это классный фильм, много секса и все такое. И ничего этого не вырезали. Главбух Лидии видела этот фильм три года назад в Марокко и говорит, что там три минуты идет чистый стриптиз. Они едут с Лидией смотреть фильм, смотреть секс и прочее, они едут смотреть три минуты чистого стриптиза, он достал сегодня по дешевке пятьдесят литров бензина, она сделала сегодня дорогую и модную прическу. Прическа очень нравится Х-арну и нравится Лидии. Тещи сегодня на кинопросмотре не будет. Ну что еще надо человеку для счастья? Он так и хотел ей это сказать, одурев от жары, от скандалов, от трех кружек ледяного пива. А вместо этого сказал резко, сердито:

— Ну ладно, хватит. Останови. Я сам сяду за руль. — Предчувствие, что ли, у него было. Верьте, верьте своим предчувствиям. Но в Лидию действительно вселился бес. Она озлобилась, хотя он ничего такого особенного не сказал.

— Облезешь! — ответила она и нажала на акселератор. — От тебя пивной бочкой пахнет, за руль он сядет.

— Да куда ты, дура? — заорал Х-арн, хватаясь за руль: он хорошо водит машину, и чутье подсказывало ему, что на зеленый они уже не проскочат.

— Желтый! — крикнула Лидия, ударив его по руке. — Отстань! — И проскочила на желтый, который тут же сменился красным сигналом. С чудовищной скоростью вырулил справа грузовой автомобиль, один из тех, что носятся сломя голову по городу. Он не затормозил перед светофором и помчался на зеленый свет. Х-арн увидел раскрытый рот шофера и услышал звон лопнувших стекол. А потом запели ангелы, о которых все время твердила теща, говоря, что они поют ей во сне. Ангелы пели точь-в-точь, как хор мальчиков и девочек из Центрального Дома пионеров. Х-арну даже показалось, что он увидел стоящего перед микрофоном запевалу, мальчишку в идеально отглаженных темно-синих брючках, в белоснежной рубашке, в идеально отглаженном шелковом пионерском галстуке. И этот мальчик был он, Х-арн, это он пел в Центральном Доме пионеров. Это он был запевалой, и сейчас, подняв руку в строгом, идеально отработанном салюте, он, звонким голосом, перебивавшим звон лопнувших стекол, пел какую-то одну из торжественно-клятвенных песен. И теперь, умирающий в расплющенном автомобиле, раздавленном многотонной массой грузовика, Х-арн понял, что ни он, ни Лидия, ни хор мальчиков и девочек из Центрального Дома пионеров этой клятвы своей не сдержали. А ангелы все пели в треснувшей голове. Ему казалось, что он пролежал вечность. На самом же деле он пролежал на пыльной, уже разогретой лучами солнца дороге всего несколько секунд. Когда он поднялся — хор мальчиков и девочек в идеально отглаженных костюмчиках и галстучках все еще пел свою траурную песнь. Кентавра с Лидией уже не было видно за поднятым облаком пыли. А плывущая к этому берегу лодка была уже на середине реки. И Х-арн понял, что все решают несколько мгновений. Лук и колчан со стрелами. Слегка пошатываясь, он вбежал в дом, сорвал со стены лук. Вытащил дрожащими пальцами из колчана стрелу. Стрела упала на лежанку. Он вытащил вторую, потом суетливо схватил с лежанки первую — на всякий случай — и взял в зубы. Выскочив из домика, он бежал к реке, на ходу стараясь попасть прорезью хвоста в тугую тетиву «И воссела…» Без паники! «И воссела медноострая…» Без паники. Без паники. Наконец он сумел насадить стрелу. Челюсти его сжимали вторую стрелу так, что казалось, она сейчас хрустнет. Стрела сидит на тетиве прочно, стык в стык. Он успел заметить еще, что наконечник стрелы стальной, остро заточен и сверкает, как блесна. Крупными, твердыми шагами, словно его несла какая-то отчаянная сила, Х-арн шел навстречу приближающейся лодке, натянув до предела лук, не спуская глаз с лодочника. Расстояние между ними было не больше двадцати шагов. Лодочник видел, лодочник спешил, он испугался. Он мощно гребнул, чтобы выпрыгнуть из лодки и опередить Х-арна. Может быть, он и опередил бы его: Х-арну хотелось натянуть лук еще сильнее, но тут он наступил ногой на что-то пискнувшее, споткнулся и в падении отпустил тетиву. Лодочник раскрыл рот, чтобы крикнуть, и не успел. Он поднял весло, чтобы защититься, но стрела опередила предохранительный жест. Непостижимо точно, коротко взвизгнув, она хлестко впилась лодочнику в горло. Именно туда, куда метил до того, как споткнуться, Х-арн. Если бы он не попал, лодочник раздробил бы ему веслом голову. Сила ли инстинкта спасла Х-арна, никогда не державшего в руках лука, случайность ли сослепу направила верно руку — трудно сказать. Кто-то из людей в лодке истерично крикнул. Лодочник выронил весло и, посинев лицом, схватился руками за стрелу. Видимо, он хотел ее вырвать, но пальцы его, конвульсивно сжав смертельное жало, лишь сломали оперение. А лодка, продолжавшая по инерции двигаться, наконец, ткнулась носом в берег. Толчок совпал с падением лодочника, который, с измазанной кровью шеей, свалился, перевесившись через край лодки, лицом в воду. Х-арн застыл. Он даже забыл опустить руку с поднятым луком и так и стоял, как реалистический памятник лучнику, убивающему дичь. Как памятник, вызывающий ужас и презрение у вегетарианцев. Наконец Х-арн очнулся. Он увидел, что люди в лодке сидят, не сводя с него боязливых, покорных глаз. Он вдруг сообразил, что по-прежнему держит в зубах запасную стрелу, и это, наверное, пугает сидящих. Все они молчали, боясь пошелохнуться. Только не боялась пошелохнуться вода: она с резвым плеском билась в борта лодки, играя длинными волосами мертвого лодочника. «А что это пискнуло под ногами?» — вдруг сработало дождавшееся свой очереди подсознание Х-арна. Он взглянул вниз. Бедная мышка! Он раздавил лесную мышь. Глупая, ты сама попалась под ноги. Глупая? Отнюдь нет. Может быть, ты спасла меня, о мышь! Может быть, благодаря тебе мой череп не треснул под веслом лодочника. Что бы там ни было, спасибо тебе, мышь. Несколько глубоких минут прошло в напряженном молчании. По-прежнему, боясь пошевельнуться, сидели люди в лодке, не сводя потрясенных взглядов с Х-арна. По-прежнему негромко плескалась вода у лодки. По-прежнему, вытянув лапки, с окровавленной мордочкой лежала у ног Х-арна спасшая ему жизнь мышь. А потом напряжение лопнуло бесшумно, как нарыв. Челюсти Х-арна, все еще сжимающие стрелу, свело судорогой, он бросил ее на землю, растирая энергично лицевые мускулы. Люди зашевелились, завздыхали, заойкали. Х-арн нагнулся и, взяв руками мышь, отнес ее на край дороги, чтобы ее не затоптали.

— Выходите, — сказал людям Х-арн. — Выходите, не бойтесь. Идите своей дорогой: прямо и вниз. — Он махнул рукой. Люди покорно вылезли и, попрощавшись взглядом с противоположным берегом, запылили босыми ногами.

Х-арн остался один. Он бросил лук, сел на землю, перестав видеть окружающий его мир. Бессмысленно набрал он горсть пыли и стал пересыпать ее из горсти в горсть, как это делают дети в песочнице. То, что раньше было щебнем и ранило в кровь живое человеческое мясо, теперь легко и нежно струилось из одной чаши ладоней в другую. Солнце уже стояло над лесом, начиная накаливать воздух, и снова Х-арну почудилось, что он, совсем еще юный, находится в какой-то жаркой стране, где солнХце печет уже с утра, и надо успеть закрыть ставни, чтобы сохранить хоть часть ночной прохлады. О, если бы все это оказалось сном, чудовищным, кошмарным сном, и он проснулся и очутился бы дома, в своей квартире на тринадцатом этаже, откуда открывается чудный вид на березовый лесок внизу, сдавленный и чуть расплющенный гигантскими домами. Ах, этот милый, хрупкий лесок, где по утрам выгуливаются раздобревшие на мясных вырезках, на сосисках, на ливерной колбасе, на мозговых костях, на бараньих косточках, на сливочном масле, на крепком кофе, на молочных коктейлях со сперматической вытяжкой — черные и белые пудели, спаниели и колли, шлюхообразные болонки, с провалившимися носами японские хины, брюхатые овчарки, малюсенькие, карманные, висящие на пальцах, как обручальные кольца «сяо-сяо». Все эти милые, ухоженные, дорогостоящие твари, которых совершенно не касаются излишки человеческой ненависти и недостатки продовольственной программы. И эта трехкомнатная квартира с музейной мебелью, с музейными сервизами, с музейными картинами, с музейной библиотекой в музейном кабинете с музейным резным инкрустированным столом. И всем этим он так толком и не попользовался, как не попользовался и дачей: приобретал, доставал, покупал, бегал, продавал, суетился, боялся, скандалил, умирал от страха, умирал от наслаждения. И Лидия, которую он только теперь разглядел и оценил. Но не было ли все это сном: квартира, Лидия, дача, теща? Его номенклатурная должность, смысла которой он так и не понял, ни смысла, ни характера, ни цели? Не было ли это все сном, а реальность — все это, что происходит с ним сейчас? Что было реальностью? Автомобильная катастрофа? Лидия, с которой он в трущобной хламиде проделал гигантский изнуряющий путь, рука об руку до самой реки? И эта река, и тот лодочник, и его переправа на эту сторону? А если это не реальность, то что это? Вот он, лодочник. Лежит, свесившись через борт лодки, головой в воде, в страшно неудобной позе, и мухи со слепнями уже облепили его мощные загорелые икры. А на том берегу ходят ожидающие своей участи люди, и еще вчера он был одним из них, только меченный невидимым клеймом. Еще вчера.

Х-арн встал и, подойдя к лодке, поглядел на убитого. Острое чувство жалости при виде этого зрелища смешалось с чувством маскарадности всего происшедшего. Но через мгновение эти два чувства сменились глубоким, заставившим Х-арна задохнуться чувством трагичности его судьбы. Но и это чувство, потрясшее всю его душу, сменилось через какое-то время просветленным чувством неизбежности… чего? Сущности? Бытия? Участи? Да, своей участи, своего бытия, своей — жизнью и смертью завоеванной Истины. Это был катарсис, и слезы, как положено при катарсисе, слезы, которые ничем, никакой силой воли не сдержать, текли по лицу Х-арна. Никогда так Х-арн еще не плакал, разве только в детстве, страшно обиженный чем-то, потрясенный вопиющей несправедливостью. Но ведь это было так давно и вдруг оказалось так близко. Х-арн рыдал, упав в воду, ухватившись за борта лодки, а голова убитого лодочника послушно кивала на заходивших волнах, как бы одобряя само это рыдание. И плеск-плеск-плеск — рукоплескали волны этой странной человеческой судьбе.

Х-арн поднялся и перевалил мертвеца за борт лодки, а потом, взяв под мышки, выволок его из воды на сушу. Лодочник лежал на спине, измазанный грязью и кровью, с торчащим в горле обломком стрелы. Россыпь ослепительных бриллиантов запуталась в его усах и бороде. Да. Лодочник был красив, красив как бог. Х-арн изумленно всматривался в это спокойное олимпийское лицо, античную архитектуру тела. Святой Себастьян он, что ли, с этой обломанной стрелой в горле? Но мертвые требуют погребения. Х-арн сходил в домик и нашел там маленькую саперную лопатку. Грунт был рыхлый. Х-арну без труда удалось вырыть яму. Он перетащил к ней мертвого, сняв предварительно ремень с кожаным мешочком. Яма была достаточно глубока, и Х-арну удалось столкнуть в нее лодочника так, что он упал почти ровно, на спину.

Через некоторое время, утоптав землю на могиле, Х-арн рядом с ней вырыл маленькую ямку и похоронил в ней еще одно существо — раздавленную им мышь. Отнес лопату на место, вымыл тщательно в реке руки. Потом надел на себя все снаряжение убитого.

На том берегу уже собралась большая толпа. Но люди, как и все, кто приходил к этой реке, не кричали, не возмущались, не звали лодочника. Молча и покорно ждали они, когда за ними приедут: готовые ко всему, готовые к самому худшему. Все — в одинаковых одеждах из грубой мешковины, зажав в ладонях единственный свой рубль. Пора было приниматься за дело. Х-арн поправил ремень, в точности повторив жест убитого лодочника, оттолкнул лодку, взял в руки весло. Солнце уже напекло голову. Снова косыми серебряными паутинками заволокло воздух, и это мгновение напомнило ему, как еще вчера он бережным движением снимал их с тела Лидии, подув, вновь пускал по ветру. Но только на мгновение. Впереди, на том берегу его ждали люди. И берег приближался, и вставшие навстречу люди с суровыми, покорными, терпеливыми лицами вглядываясь в лицо лодочника, ожидая прочесть на нем знаки грядущей судьбы.

Наталья Бортко

«ВАРВАРА»

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Варвара

Марина

Антон

Нина

Режиссер (со свитой)

Старуха

2-е мужчин

Публика в ресторане

Мама

Папа

Бабушка

Действие первое

Комната студенческого общежития. Раннее зимнее утро. Две девушки спят на разных кроватях. Одна из них поднимается, подходит к другой, пристально на нее смотрит, наклоняется, прислушивается. Спящая неожиданно вскакивает с криком. Та, что прислушивалась, — Варвара, миловидная, высокая, — отпрянула от неожиданности. Та, что спала, растрепанная, с опухшим лицом — Марина — лишь потом постепенно приобретает более или менее приятный внешний вид. Варваре двадцать три года, Марина немного младше и меньше ростом.

МАРИНА. Ты что?!

ВАРВАРА. Слава богу! Я всю ночь вставала и подходила к тебе. Иногда мне казалось, что ты не дышишь. Я хотела кричать, но это, кажется, бесполезно. Здесь никого нет. Почему в этом общежитии никого нет?

МАРИНА. Разъехались на каникулы.

ВАРВАРА. А ты здесь что делаешь? Господи, какой холод!

МАРИНА. А ты здесь что делаешь?

ВАРВАРА. Вижу, ты мне не рада. Но именно я принесла тебя сюда, в столь милое твоему сердцу место. Других желающих тебя транспортировать не нашлось. Послушай, ты что, пьешь?

МАРИНА. Выпиваю.

ВАРВАРА. Послушай, как тебя зовут?

МАРИНА. Марина.

ВАРВАРА. Марина, а ты что изучаешь в университете?

МАРИНА. Что изучаю? Сейчас… Я только чайник поставлю. Очень хочется пить, голова раскалывается. (Встает, ставит чайник на электроплитку, растерянно смотрит по сторонам.)

ВАРВАРА (следит за ее взглядом). Если я задала бестактный вопрос, можешь не отвечать.

МАРИНА. Что изучаю… Что изучаю… (Ищет что-то, находит брюки и джемпер, одевается.) Русский язык.

ВАРВАРА. Понятно.

Марина принюхивается к джемперу, обнаруживает на нем пятно, снимает, ищет другой.

ВАРВАРА. Да, тебя вчера так рвало, что хозяин дружеской встречи даже расплакался от обиды. Он целый день рубил это чахохбили, выпотрошил стаю птиц, но благодаря тебе эти птицы оказались, в конце концов, на плечах у гостей.

МАРИНА (не может сдержать нервный смех). Какой ужас!

ВАРВАРА. Да. Поэтому тебя никто не хотел вести сюда, в эту камеру. Обиделись. Как ты туда попала?

МАРИНА (наливает в чашки чай, затем смотрит на Варвару нерешительно). Ты ведь не уйдешь сейчас?

ВАРВАРА. Сейчас? Сейчас — нет. Марина, как ты туда попала?

МАРИНА (садится).

Пьют чай.

Я никого там не знаю. Меня пригласила медсестра из студенческой поликлиники. Она мне цистит лечила… Чтоб я развеялась. Здесь так холодно, что я заработала цистит. Но потом эта медсестра куда-то делась. (Отставила чашку в сторону, на лице гримаса отвращения.)

ВАРВАРА. Ты приляг, приляг…

МАРИНА. Будет еще хуже.

ВАРВАРА. Марина, послушай, а что ты здесь делаешь одна?

Пауза.

Нет, ты можешь не отвечать, если не хочешь. Но здесь, по-моему, не безопасно.

МАРИНА. Куда же я поеду? У меня через две недели свадьба.

ВАРВАРА. Свадьба? Тогда конечно. А жених… Он где-то здесь?

МАРИНА. Неподалеку.

ВАРВАРА. А его там не было вчера на этой попойке?

МАРИНА. Нет. Я пошла туда напиться. Ты не понимаешь.

ВАРВАРА. Нет, я понимаю. Еще как!

МАРИНА. Понимаешь…

ВАРВАРА. Варя. Меня зовут Варя.

МАРИНА. Понимаешь, он сегодня придет, а я не знаю, что ему сказать.

ВАРВАРА. Сюда придет?

МАРИНА. Ну а куда же? Вообще-то надо было напиться не вчера, а сегодня. Но сегодня негде.

ВАРВАРА. Ну это не проблема.

МАРИНА. Второй день подряд я не выдержу.

ВАРВАРА. Ерунда. Надо пробить. А может, выгнать этого жениха? Пусть лучше он пьет.

МАРИНА. Я не могу его выгнать. Бабушка пошила мне свадебное платье. Мама с папой оформили отпуск, купили билеты и собираются сюда из Самары. А главное — они купили нам подарок и везут его сюда. Вот этого подарка я боюсь больше всего.

ВАРВАРА. А жениха, его что, нельзя показывать?

Пауза.

Ну бывает такое…

МАРИНА. Его можно показывать. Если он захочет показаться.

ВАРВАРА. Прости меня. Кто он?

МАРИНА. С французской филологии.

ВАРВАРА. Почему же возникла такая… такая трагическая ситуация?

МАРИНА. Когда мы решили пожениться, я переехала к нему — он снимает квартиру. Но когда я переехала, он пропал.

ВАРВАРА. Пропал?

МАРИНА. Да, его не было несколько дней, и я вернулась сюда.

ВАРВАРА. Ты заявляла в милицию?

МАРИНА. Нет, он не так пропал.

ВАРВАРА. А как?

МАРИНА. Завеялся.

ВАРВАРА. Понимаю.

МАРИНА. Ну и я поняла. А вчера утром он позвонил сюда, как ни в чем не бывало, и сказал, что сегодня придет. Уже прошла неделя, и я не знаю, что ему говорить. Не буду же я спрашивать, где он был… А что спрашивать?

ВАРВАРА. Пусть он сам думает, что говорить. Это не твоя проблема.

МАРИНА. Ему будет трудно, а мне больно на это смотреть.

ВАРВАРА. Ты хочешь его видеть?

МАРИНА. Я боюсь. (Плачет.) И мне бабушку жалко. И родителей. Они не понимают, как можно от меня уйти.

ВАРВАРА. Я тоже не понимаю.

МАРИНА. Ты шутишь…

ВАРВАРА. К сожалению, я не умею. Если бы я умела шутить… Ах, если бы я умела…

МАРИНА. Где ты учишься?

ВАРВАРА. Где придется.

МАРИНА (смотрит на нее недоверчиво). Ты тоже приезжая?

ВАРВАРА. Наверное, я неблагодарная, но мне не хочется говорить о себе.

МАРИНА. Можно спросить, как ты попала на ту попойку?

ВАРВАРА. С чахохбили из несчастных птиц? Нам не переварить сегодня еще одну жизненную историю. (Вздыхает.) Слишком много горя. Мы запутаемся.

МАРИНА. Где ты живешь?

ВАРВАРА. Ты боишься, что твоему филологу трудно отвечать на вопросы. А если мне тоже трудно? Ладно. Я пошла.

МАРИНА. Не уходи. Прошу тебя.

ВАРВАРА. Тебе надо привести себя в порядок. Принять душ.

МАРИНА. Там ледяная вода.

ВАРВАРА. Как раз то, что тебе сейчас нужно.

МАРИНА. В таком состоянии, как я сейчас, мне лучше с ним не встречаться.

ВАРВАРА. Это может оказаться непоправимой ошибкой.

МАРИНА. Черт с ним. Это моя судьба. (Плачет.) Поговори ты с ним.

ВАРВАРА. Я?

МАРИНА. Тебе он скажет правду.

ВАРВАРА. Зачем тебе та правда, которую он скажет мне?

МАРИНА. Я подумаю, что мне дальше делать. У меня будет время. Не могу же я сидеть перед ним, молчать и думать. Спрашивается, зачем я пошла к нему жить? По-моему, я его напугала.

ВАРВАРА. Понятно. Он тоже всего боится. Тогда ему точно не надо говорить со мной.

МАРИНА. Он любит говорить. А я — нет. С ним я все время попадаю впросак.

ВАРВАРА. Ничего. Ты ведь только учишься. На каком ты курсе?

МАРИНА. На третьем.

ВАРВАРА. Еще научишься.

МАРИНА. Но жениться-то мы решили сейчас.

ВАРВАРА. Почему он на тебе женится?

МАРИНА. Вот это. Именно это я хочу узнать.

ВАРВАРА. У тебя много денег?

МАРИНА. Да нет. Откуда? Папа врач в поликлинике. Боже мой, они уже купили подарок.

ВАРВАРА. Ну, раз купили подарок, значит, надо жениться.

МАРИНА. Я пойду проветрюсь. А ты поговори с ним. Он тебе все расскажет. (Одевается.)

ВАРВАРА. А он не сумасшедший?

МАРИНА. Не знаю. Со стороны виднее. Ты сразу все поймешь. А то я читала, что четкой грани в этом деле нет, и я ничего не понимаю. (Уходит.)

Варвара накидывает на плечи пальто, ежится от холода, ее клонит в сон, она ложится на кровать и засыпает. В комнату входит молодой человек, замечает Варвару, подходит, приподнимает пальто, удивленно на нее смотрит.

ВАРВАРА (открывает глаза). Вы меня разбудили.

АНТОН. Вижу.

ВАРВАРА. Здесь очень холодно.

АНТОН. Чувствуется.

ВАРВАРА. Вы меня смутили.

АНТОН. Чем?

ВАРВАРА. Так пристально на меня смотрите…

АНТОН. Где Марина?

ВАРВАРА. Пошла подышать свежим воздухом и сделать кое-какие покупки.

АНТОН (садится). Не говорила, когда вернется?

ВАРВАРА. У молодых девушек свои часы. Особенные.

АНТОН. Ты… откуда?

ВАРВАРА. Не знаете, откуда я, а говорите мне ты.

АНТОН. Что-то я не видел тебя в универе.

ВАРВАРА. Естественно не видели. Я здесь не учусь. (Поднимается, поправляет волосы с видом, полным достоинства.)

Антон смотрит на нее с интересом.

ВАРВАРА (протягивает руку). Варвара.

АНТОН (подходит к ней, жмет руку). Антон. (Не отпуская руки.) Вы здесь живете?

ВАРВАРА. Приехала погостить. Средства не позволяют жить в гостинице. Марина приютила. Я ее сестра.

АНТОН (отпускает ее руку). Она не говорила, что у нее есть сестра.

ВАРВАРА. У нас сложные отношения. Мы не всегда понимаем друг друга.

Пауза.

АНТОН. Оказывается, в Самаре тоже непростая жизнь.

ВАРВАРА. Я живу в Екатеринбурге.

АНТОН. Учитесь там?

ВАРВАРА. И да и нет.

АНТОН. Интересно.

ВАРВАРА. Не так уж интересно. Поэтому иногда надо отвлечься. Поменять все. Хоть на время. Марина этого не понимает. Она недовольна, что я приехала.

АНТОН. У вас семья?

ВАРВАРА. Марина говорила, что вы не очень любопытны.

АНТОН. Что еще она говорила?

ВАРВАРА. Что у вас скоро свадьба.

АНТОН. Нелюбопытные не женятся.

ВАРВАРА. Вы женитесь из любопытства?

АНТОН. Я не знаю, зачем я женюсь.

ВАРВАРА. Не такой уж оригинальный ответ.

АНТОН. Хотели услышать что-то оригинальное?

ВАРВАРА. Всегда хочется услышать что-то оригинальное. Разве не это заставляет нас передвигаться?

АНТОН. Передвигаться заставляет надежда.

ВАРВАРА. Надежда? Да, конечно, вы правы, надежда. И на что это мы так надеемся?

АНТОН. Понять свою судьбу.

ВАРВАРА. Как здорово, что мы с вами встретились. Теперь я знаю, что приехала сюда, чтобы понять свою судьбу. Хрен ее поймешь, сидя на одном месте. (Пауза.) Простите…

АНТОН. Елена…

ВАРВАРА. Меня зовут Варвара.

АНТОН. Давайте сходим в музей. Я расскажу вам много интересного. Бьюсь об заклад, вы собирались в музей.

ВАРВАРА. Вы хорошо знаете живопись?

АНТОН. Там сейчас замечательная выставка. Рисунки Ван Гога. Вы любите Ван Гога?

ВАРВАРА. Нет. Я люблю передвижников.

АНТОН. Обещаю вам, вы полюбите Ван Гога, если пойдете в музей со мной.

ВАРВАРА. Мои вкусы уже устоялись. По-моему, вам следует готовиться к свадьбе.

АНТОН. Я именно это и делаю. Хочется еще раз взглянуть на «Поцелуй» Родена.

ВАРВАРА. Сходите с Мариной.

АНТОН. Невесте не следует смотреть такие вещи до свадьбы.

ВАРВАРА. А пребывать во хмелю невесте можно?

АНТОН (переменился, вполне серьезно). Где она?

ВАРВАРА. Она напилась до бесчувственного состояния, пока вы искали взаимопонимания с судьбой.

АНТОН. Где она?

ВАРВАРА. Ждите. Сейчас придет. Пойду освежу в памяти передвижников. (Уходит.)

Антон кутается в куртку, закуривает. Входит Марина, у нее в руках длинный батон белого хлеба.

АНТОН. Замечательная покупка. Долго выбирала?

Марина достает из сумки бутылку пива, ставит на стол.

АНТОН. Да ты, я смотрю, раскошелилась сегодня.

МАРИНА. А где Варвара?

АНТОН. Пошла в музей.

МАРИНА. В музей?

АНТОН. Ты не говорила, что у тебя есть сестра.

МАРИНА. Сестра? Ну, у меня есть не только сестра. Брат еще есть. Два брата близнецы.

АНТОН. Почему ты ушла?

МАРИНА. Потому что ушел ты.

АНТОН. Я могу уйти, но ты должна ждать.

МАРИНА. Сколько?

АНТОН. Столько, сколько нужно. Все жены ждут.

МАРИНА. Я еще не жена.

АНТОН. Но собираешься ею стать. Где ты набралась?

МАРИНА (откусывает батон). Антон, что мы делаем?

АНТОН. Я не знаю, что ты делаешь. Почему ты здесь торчишь? Я был у Сергея. Он поможет снять зал для свадьбы. Есть масса вещей, которые мы с ним должны обсудить.

МАРИНА. Ты пойдешь к нему опять?

АНТОН. Ну и что, если я пойду к нему опять?

МАРИНА (открывает пиво, пьет из горлышка, еле сдерживая слезы). Где твоя дубленка?

АНТОН. Отдал в чистку. На это тоже нужно время. Дела, понимаешь?

МАРИНА. У тебя нет денег.

АНТОН. Я нашел работу. Переводчиком в одной фирме. Что еще тебя беспокоит? Ну давай. Ну придумай.

МАРИНА. Я видела ночью сон. Я играю на пианино с кем-то в четыре руки. Такую красивую мелодию. Я чувствую, что это твои руки рядом, но боюсь посмотреть на того, кто играет со мной, боюсь, что это окажешься не ты…

АНТОН. Напрасно. Это был я.

МАРИНА. Я забыла мелодию и не могу ее вспомнить.

АНТОН. Может быть, вы переберетесь ко мне?

МАРИНА. Ты говоришь мне вы?

АНТОН. Вы с сестрой.

МАРИНА. С сестрой?

АНТОН. Ну да. Здесь холодно. Не оставим же мы ее здесь одну.

МАРИНА. Я не знаю, вернется ли она сегодня.

АНТОН. А куда она денется?

МАРИНА. Она странная.

АНТОН. Да, она странная. Ладно, пойдем. Оставь ей записку, где нас найти, на всякий случай.

МАРИНА. Антон… Мне нужно здесь кое-что сделать. Я приду вечером.

АНТОН (обнимает ее). Я так соскучился… Я не могу ждать до вечера. (Целует ее.)

День. Та же комната пуста. Входит Варвара, оглядывается кругом, перебирает на столе книги, тетрадки, листы бумаги. За ее спиной появляется Антон. Варвара оборачивается, вздрагивает, смотрят друг на друга.

АНТОН. Я превратился в частного сыщика. Караулю вас здесь уже третий день. Знаете, сколько платят за такую работу?

ВАРВАРА. Мне не приходилось пользоваться услугами частных сыскных агентств.

АНТОН. У вас с сестрой действительно непростые отношения. Она ни разу не вспомнила о вас, даже записку оставить забыла. А я не признался ей, что думаю о вас.

ВАРВАРА. Напрасно. У двух любящих сердец должен быть общий мир, иначе совместная жизнь становится безнадежной.

АНТОН. Позвольте спросить, где вы обитаете?

ВАРВАРА. Не позволю.

АНТОН. Мне не составит труда узнать это.

ВАРВАРА. Попробуйте. Но я не стану оплачивать ваш труд. Может, Марина оплатит…

АНТОН. Что между вами происходит?

ВАРВАРА. А что между вами происходит?

АНТОН. Чувствую, что придется ответить. Иначе разговор зайдет в тупик. Марина — мой основной капитал. Она не умеет лгать.

ВАРВАРА. Но кроме капитала нужны еще оборотные средства. Правильно я вас поняла? (Пауза.) Должна вас разочаровать. Я тоже не умею лгать. Мне нужно ее увидеть.

АНТОН. Зачем? Она не вспоминает о вас. В отличие от меня.

ВАРВАРА. У меня есть для нее известие от родных. Мне она очень нужна.

АНТОН. Не могу же я вас к ней привести. Она абсолютно счастлива.

ВАРВАРА. Я оставлю ей здесь записку. Постарайтесь как-нибудь сделать так, чтобы она сюда зашла. (Берет листок бумаги, пишет.) Ну вот. Мы обязательно сходим с вами в музей. Но сейчас мне надо идти.

АНТОН. Я вас не выпущу отсюда.

ВАРВАРА. Чего вы хотите?

АНТОН. Немногого. Узнать, кто вы.

ВАРВАРА. Я сестра. Приехала сюда по делам фирмы, в которой служу.

АНТОН. Фирма не обеспечила вас гостиницей?

ВАРВАРА. Мой заработок зависит от того, насколько успешно я справлюсь с делом, которое мне поручили.

АНТОН. Я могу быть вам полезен.

ВАРВАРА. Я не имею права вовлекать вас в свои дела. Оставьте свой телефон. Я найду вас сама.

АНТОН. Ваше дело, оно опасно?

ВАРВАРА. Что вы называете опасностью?

АНТОН. Угрозу жизни.

ВАРВАРА. Угрозу жизни. Порой невыполнимое желание может представлять угрозу жизни.

АНТОН. Я хочу помочь вам.

ВАРВАРА. Сегодня мне нужна моя сестра.

АНТОН. Варя…

ВАРВАРА. Да?

АНТОН. Где вы познакомились с Мариной?

ВАРВАРА (без тени замешательства). В церкви. Когда ей исполнилось пять лет, родители решили ее крестить. Был летний яркий день. Старая церквушка на окраине города, вся в зелени и цветах жасмина. Бабушка, наша общая бабушка, была ее крестной. Она жила тогда со мной. Она взяла меня на крестины. Марина была в белом платье, в золотых кудряшках — как ангел. Она ничего не понимала, но чувствовала, что происходит. Она никогда ничего не понимала, но чувствовала больше, чем другие. Она стояла в прохладной темной церкви. Там было много детей, но батюшка обращался только к ней. Она громче всех повторяла «Аминь», и слезы текли у нее по щекам… Обещайте мне сделать так, чтобы она прочла мою записку. Она мне очень нужна.

АНТОН. Постараюсь.

ВАРВАРА (кладет записку на стол на видное место). Если будешь следить за мной, не увидишь меня больше. (Уходит.)

Комната Антона. Он лежит на кровати. Марина сидит рядом с бутылкой вина и время от времени прикладывается к ней.

МАРИНА. Мне кажется, что ты — как ангел. Летаешь где-то и время от времени спускаешься ко мне на землю.

АНТОН. В кровать.

МАРИНА (смеется). Когда мне случается набраться, я становлюсь такой легкой, что тебе не удается меня покинуть. Я улетаю за тобой. Я тоже становлюсь ангелом.

АНТОН. Я не ангел. Я военный летчик. Вожу тяжелую машину. Когда я поднимаюсь в воздух, мне открывается беспредельность.

МАРИНА. А сейчас ты где?

АНТОН. Снижаюсь. Лечу на малой высоте.

МАРИНА. То-то я чувствую, что ты где-то близко.

АНТОН. Совсем близко. Кончай пить. Сопьешься.

МАРИНА. Нет. Когда человека кто-то любит, с ним ничего не может случиться. Абсолютно ничего. Он защищен. Знаешь, почему?

АНТОН. Почему?

МАРИНА. Он бережет себя, чтобы не причинить зла тому, кто его любит, чтобы не заставлять его страдать. Пока ты меня любишь, я могу пить. А если ты перестанешь меня любить, придется бросить, а то могу спиться.

АНТОН. Интересное умозаключение. Послушай, а твоя сестра не замерзла там, в общежитии? Ты бы поинтересовалась. Может, она там уже превратилась в ледышку.

МАРИНА. В айсберг. Она не пропадет. У нее здесь масса знакомых.

АНТОН. Да? Ты их знаешь?

МАРИНА. Они меня не интересуют.

АНТОН. Чем она тут занимается?

МАРИНА. Если тебя это так волнует, пойди к ней и выясни.

АНТОН. Марина…

МАРИНА. Ау?

АНТОН. Ты крещеная?

МАРИНА. Чего это ты вдруг?

АНТОН. Должен же я знать, крещеная ли моя невеста.

МАРИНА. Ты же видел крестик. (Показывает ему крестик, который висит у нее на груди.)

АНТОН. Кресты носят и просто так. Ты помнишь, как тебя крестили?

МАРИНА. Смутно. Мне было лет пять. Заброшенная церковь на окраине города… Яркий летний день. Бабушка пошила мне красивое белое платье. Я зацепилась кружевом за какой-то гвоздь в старом заборе и порвала платье. Я стояла в церкви с другими детьми и так плакала… Но у меня всегда было чувство долга, и я очень аккуратно повторяла за батюшкой «Аминь». Наверное, ему было жаль меня, а может, он оценил мое чувство долга, но он обращался только ко мне. И я знала, что не должна разочаровать его… «Аминь», — повторяла я громче всех.

АНТОН (гладит ее по лицу). Мариша, мне надо уйти надолго. В фирму приехал какой-то хмырь. Я должен пойти с ним в музей, а вечером на банкет. Обещай мне, что не будешь пить.

МАРИНА. Обещаю. Что я должна делать?

АНТОН. Мариша, ты ничего не должна. Делай, что хочешь. Пройдись по магазинам, присмотри себе что-нибудь. Приготовь пельмени. Ладно?

МАРИНА. Ладно. Я сделаю пельмени. Не беспокойся. Все будет нормально.

АНТОН. А как еще может быть? (Целует ее.)

Общежитие. На кровати сидит Варвара. Входит Антон.

ВАРВАРА. Я жду Марину.

АНТОН. Не всегда приходит тот, кого мы ждем. Чаще всего бывает наоборот. Но дело обстоит еще сложнее. Мы не всегда точно знаем, кого мы ждем.

ВАРВАРА. Я всегда все знаю точно. Вы не выполнили того, о чем я вас просила.

АНТОН. Задание было не из простых, согласитесь. Но я честно старался его выполнить. Результат оказался неожиданным. Чем больше я уговаривал ее прийти сюда, тем больше мне хотелось вас увидеть, а ваша сестра была неумолима.

ВАРВАРА. Я больше не буду полагаться на вас.

АНТОН. Надеюсь, вы переменитесь. Как долго вы намереваетесь еще пробыть у нас?

ВАРВАРА. Я рассчитываю побывать на свадьбе. Уже приобрела подарок.

АНТОН. Оставим пока эту тему.

ВАРВАРА. Почему?

АНТОН. Потому что я очень хотел вас видеть.

ВАРВАРА. Может быть, вам это кажется.

АНТОН. Если кажется, то очень сильно.

ВАРВАРА. Я вас разочарую.

АНТОН. Всегда есть риск, и в этом вся прелесть.

ВАРВАРА. Мне будет неприятно. Я многих разочаровывала. Вас разочаровывать не хочу.

АНТОН. Пока вы очаровываете.

ВАРВАРА. Пусть так и останется пока.

На пороге появляется Марина, молча смотрит на них.

ВАРВАРА. Наконец-то! Я жду тебя здесь уже несколько дней. (Марина смотрит на Антона.) Я встретила его в музее. Ты нужна мне, и мы тебя искали… Ты очень мне нужна. Надо поговорить.

АНТОН. (Марине). Я подожду тебя. (Хочет выйти.)

ВАРВАРА. Нет. У нас очень длинный разговор.

АНТОН (удивленно). Длинный? А какой он длины?

ВАРВАРА. Не понимаю, что тебя так взволновало.

АНТОН. Еда. Я надеялся пообедать дома.

ВАРВАРА. Я об этом не подумала.

АНТОН. А о чем ты думала? Интересно…

ВАРВАРА. Я подумала, что у вас вся жизнь впереди. Сестра нужна мне только на один день. У меня возникла проблема.

АНТОН. Мне она тоже нужна. И именно сегодня, а то и у меня может возникнуть проблема. И еще какая!

ВАРВАРА. Это так странно. Марина, ты не можешь уделить мне немного времени? Я не так часто приезжаю.

АНТОН. Немного времени она может тебе уделить. Совсем немного. Но потом она пойдет со мной.

ВАРВАРА. Может быть, ты не понимаешь… Это моя сестра. И мне нужна ее помощь сегодня. Очень нужна.

АНТОН. Мне тоже нужна ее помощь. И именно сегодня. Такое вот совпадение. (Марине.) Я подожду тебя в коридоре.

ВАРВАРА. Идите, ребята. Простите, что я вам помешала. Мне трудно представить, что чувствуют жених и невеста. Вам, наверное, тяжело расставаться…

МАРИНА. Антон, тебе трудно расстаться со мной на один день?

АНТОН. А тебе разве нет?

МАРИНА. Все-таки ко мне приехала сестра…

АНТОН. Чем занимается твоя сестра?

МАРИНА. Как — чем?

АНТОН. Какая у нее профессия?

МАРИНА. Какое это имеет значение?

ВАРВАРА. Если дело дошло до профессии — идите. Я не хотела вас поссорить. Не хочу себя хвалить, но я не затеваю дискуссий, если кому-то нужна моя помощь. Желаю счастья.

МАРИНА. Я останусь, если могу тебе чем-то помочь.

АНТОН. Ты хорошо подумала?

МАРИНА (наивно). Ты мне угрожаешь?

АНТОН. Нет конечно. Но я сейчас уйду, ты, как всегда, пожалеешь, но я буду уже далеко.

МАРИНА. Как далеко?

АНТОН. Кто знает…

МАРИНА. Не навсегда же ты уйдешь…

АНТОН. Нет, милая, я боюсь, что ты можешь уйти навсегда.

МАРИНА. Зачем ты меня пугаешь?

АНТОН. Чтобы ты была осмотрительной.

ВАРВАРА (Марине). В этом городе много замечательных мужчин, но ты выбрала лучшего. Он так напоминает мне Персея.

Марина пожимает плечами.

АНТОН. Она не знает, кто такой Персей.

ВАРВАРА. Прекрасно знает. Правда, Марина?

МАРИНА. Где-то плавал и совершил много подвигов.

ВАРВАРА. Очень много. Он ведь был сыном Зевса. Кстати, твой отец приедет на свадьбу? Интересно было бы с ним познакомиться.

АНТОН (Марине). Ты идешь?

ВАРВАРА. Не знаю, как тебя, но меня он напугал до смерти. Я жалею, что появилась здесь. Мне надо ехать. Я сегодня уеду.

АНТОН (по его лицу пробежала тень испуга. Заставляет себя улыбнуться). Оставайтесь, девочки. Надеюсь, вы не замышляете теракт. А то мне придется взять ответственность на себя. (Уходит.)

Марина с тоской смотрит ему вслед.

ВАРВАРА. Не надо грустить. Жизнь прекрасна.

МАРИНА. Ты помогла мне когда-то. Я это помню.

ВАРВАРА. Не когда-то, а совсем недавно. Время летит быстро.

МАРИНА. Ты что-то хотела мне сказать?

ВАРВАРА. Я выполнила твое задание.

МАРИНА (пытается шутить). Ну доложи.

ВАРВАРА. Доложу. Только скажи сперва, зачем он тебе нужен?

МАРИНА. Зачем он мне нужен? (Пожимает плечами.)

ВАРВАРА. Чтобы бабушку не огорчить со свадебным платьем?

МАРИНА. Мне не нравится, как ты говоришь.

ВАРВАРА. Извини… Ты любишь его?

МАРИНА. Мне не нравится все, что ты говоришь.

ВАРВАРА. Знаешь… В жизни бывает только одна награда.

МАРИНА. Какая?

ВАРВАРА. Называется «За отвагу».

МАРИНА. Возможно. К чему это?

ВАРВАРА. Ты должна уйти от него и жить здесь.

МАРИНА (дрожащим голосом). Он сказал, что я не нужна ему?

ВАРВАРА. Напротив. Ты очень ему нужна. Он слетает куда-то, ничего там не найдет, потому что ничего нигде нет, ну и возвращается к тебе. Он не может без ничего. Пусть хоть что-то реальное. А реальное — это ты.

МАРИНА. Если реальное — это я, все не так уж мрачно.

ВАРВАРА. Ты должна знать: те, кто летает в беспредельность, когда-нибудь не возвращаются.

МАРИНА. Почему?

ВАРВАРА. У него внутри пусто. Он легкий, как воздушный шарик. Кто знает, как долго ты еще сможешь притягивать его. Когда-нибудь он не сможет спуститься на землю и будет летать там вечно, как искусственный спутник Земли.

МАРИНА (пытается улыбнуться). Тогда я тоже полечу, и где-нибудь там мы встретимся.

ВАРВАРА. Нет. Ты не сможешь подняться. Ты ведь любишь его. А любовь очень тяжелая вещь.

МАРИНА. Чего ты хочешь?

ВАРВАРА. Ты должна уйти от него.

МАРИНА. Как — уйти?

ВАРВАРА. Поверь мне.

МАРИНА. Почему я должна тебе верить?

ВАРВАРА. Потому что ты мне нужна.

МАРИНА. Зачем?

ВАРВАРА. Мне нужно помочь тебе получить то, что ты хочешь. Я не альтруистка, мне это нужно.

МАРИНА. Тебе он нужен.

ВАРВАРА. По-твоему, я хожу и подбираю то, что плохо лежит?

МАРИНА. По-моему, именно этим ты занимаешься. Ты хочешь, чтобы я с ним рассталась. Зачем? Откуда ты взялась? Кто ты?

ВАРВАРА. Ты нужна мне именно потому, что ты не знаешь, кто я. Мне надоело объяснять, кто я. У меня аллергия на жалость. Когда я вижу сострадание, у меня начинается приступ смеха, со стороны это очень похоже на приступ астмы. Поэтому я не могу рассказывать о себе. Лучше я буду вас жалеть. Мне жаль вас до слез.

МАРИНА. Жалей. И что дальше?

ВАРВАРА. Отдай его мне на время.

МАРИНА. Послушай, за то, что ты притащила меня сюда, я тоже могу тебя отволочь туда, где тебя давно уже, по-моему, ищут. Напрасно ты так боишься туда вернуться. Тебя там поставят на ноги, у них есть опыт. Сейчас тебе нужна совсем не я.

ВАРВАРА. Ты испугалась. Ты боишься, что я сумасшедшая. Хорошо, я уйду сейчас, и больше ни ты, ни он меня никогда не увидите. Ты боишься потерять возлюбленного, которого у тебя нет. Ты боишься поверить, что в жизни есть только одна награда. Называется «За отвагу». Ты всего боишься. (Хочет уйти.)

МАРИНА. Если ты пришла меня просить, значит, что-то у меня есть. Это у тебя нет ничего.

ВАРВАРА. У меня нет своей жизни. Мне приглянулась твоя. Она меня вдохновляет. Ты не можешь взлететь, а он не может опуститься на землю. Он каждый раз приземляется в пустыне. Смешно на это смотреть. Я помогу вам встретиться.

МАРИНА. Но ты же не святая. Неужели ты не хочешь любить сама?

ВАРВАРА. Любовь — это чудо. А я не святая. Я просто очень любопытная девица. Я чувствую, что могу увидеть чудо, если чуть-чуть постараюсь. А это такая редкость. Вдруг это изменит всю мою жизнь? Я потом буду ходить и всем рассказывать, что видела чудо. Кто-то посмеется, кто-то поплачет, а кто-то поверит, что на свете бывают чудеса.

МАРИНА. Ты предлагаешь нечестную игру. Я ничего о тебе не знаю, а ты знаешь обо мне все.

ВАРВАРА. Сделай так, чтобы я не знала.

МАРИНА. Я не умею играть в такие игры. Я все испорчу.

ВАРВАРА. Тот, кто играет в первый раз, всегда выигрывает.

МАРИНА. Тогда мне будет жаль проигравших.

ВАРВАРА. Если не получится чуда, все останется как есть. И только.

МАРИНА. Чудеса творим не мы. Они происходят не по нашей воле. Чудо — это то, чего никто не ожидает. А мы с тобой две обыкновенные дуры и можем только дров наломать.

ВАРВАРА. Жозефина отпустила своего Наполеона, но это не значит, что она была дурой.

Пауза.

МАРИНА. Мне снились такие яркие сны. Я так любила засыпать все это время. (Смотрит на Варвару пристально и спокойно. Варвара не отводит взгляд.) Что я должна делать?

ВАРВАРА. Жить здесь и ничего не бояться.

МАРИНА (внезапно, как будто опомнившись). Ты с ним тоже о чем-то договорилась?

ВАРВАРА. Я твоя сестра. О чем я могу с ним договориться?

МАРИНА. Ну что ж, от сестры не отказываются. Сестра — это дар божий.

Лестничная площадка. Антон стоит перед дверью, звонит. Ему никто не открывает. Он садится на широкий подоконник, ждет. По лестнице поднимается Старуха, подходит к той двери, куда звонил Антон.

АНТОН (подходит к ней). Варвара здесь живет?

Старуха ничего не отвечает, роется в сумке, отыскивая ключи.

АНТОН. Простите, Варвара здесь живет?

Старуха поворачивается к нему, молчит, смотрит вопросительно.

АНТОН (кричит). Варвара здесь живет?

Старуха пожимает плечами, бессмысленно смотрит на него, испугавшись, закрывает сумку и прячет ее за спину.

АНТОН. Я ее друг. Мы с ней договорились!

Старуха испуганно пятится.

АНТОН. Черт, не слышит… (Растерянно смотрит на нее, пытается улыбнуться.)

В это время сзади на него набрасываются двое мужчин, бьют его и спускают с лестницы. Он лежит лицом вниз. Двое исчезают. Старуха открывает дверь и исчезает в квартире. Антон с трудом поднимается, его лицо в крови и в ссадинах. Он садится на подоконник, сидит, обхватив голову руками. По лестнице поднимается Варвара. Увидев Антона, останавливается, как вкопанная. Подходит к нему, садится рядом, поворачивает к себе его лицо.

ВАРВАРА. Боже, что с тобой? (Вытирает ему платком лицо.)

АНТОН. На меня напали. Наверное, твои дружки.

ВАРВАРА. Какие дружки? Пойдем! (Помогает ему подняться, подводит к той двери, куда он звонил, достает ключи, пытается открыть дверь, у нее ничего не получается.)

АНТОН. Дай сюда! (Варвара дает ему ключ, он пытается открыть дверь, у него ничего не получается.) Этот ключ сюда не подходит.

ВАРВАРА. Как это не подходит?! (Берет ключ, борется с замком.) Эта чертова ведьма могла заменить замок.

Антон звонит в дверь.

ВАРВАРА. Бесполезно. Она ничего не слышит.

АНТОН. Зачем ей менять замок, если ты здесь живешь?

ВАРВАРА. Я не знаю, что у нее на уме. Она глухонемая.

Антон пытается вышибить дверь плечом. Дверь не поддается.

ВАРВАРА. Черт! (В отчаянии пытается опять открыть дверь ключом. Ничего не выходит. Она стучит в дверь кулаком. Смотрит на Антона.) Пойдем в поликлинику.

АНТОН. Я пришел к тебе. Куда ты теперь пойдешь?

ВАРВАРА. К подруге.

АНТОН. Какие у тебя здесь подруги?

ВАРВАРА. Не подруги, а подруга.

АНТОН. Послушай, может, это твои сутенеры?

ВАРВАРА (поражена). Кто?

АНТОН. Сутенеры. Ты не знаешь такого слова?

ВАРВАРА. Почему же? Знаю. (Ледяным тоном.) Если тебе такое приходит в голову, лучше не ходи за мной. Я сняла здесь комнату и никого не знаю, кроме этой старухи.

АНТОН. Почему она тебя не впускает?

ВАРВАРА. Я заплатила вперед, чтобы оставить квартиру за собой, когда буду приезжать. Зачем я это сделала? До меня только сейчас дошло. Меня надули… Там остались мои вещи.

АНТОН. Пойдем в милицию.

ВАРВАРА (отрицательно качает головой). Я без прописки. И потом я боюсь, они тут все повязаны.

АНТОН. Куда же мы с тобой пойдем?

ВАРВАРА. К врачу.

АНТОН. Я ждал тебя здесь три часа. Ты уверена, что нам надо к врачу?

ВАРВАРА (достает зеркальце, протягивает ему). Посмотри на себя.

АНТОН (смотрит в зеркало). Ну что ж, даже забавно. Нет?

ВАРВАРА. У тебя скоро свадьба. Я не знаю… Так ли уж это забавно? Надо привести себя в порядок.

АНТОН. Тебе это мешает?

ВАРВАРА. Мне? У тебя свадьба с моей сестрой.

АНТОН. Я женюсь на тебе.

ВАРВАРА. Я еще могу согласиться, что мы с тобой пара. Но никак не супружеская.

АНТОН. Почему?

ВАРВАРА. У меня нет пристанища. И я не знаю такого места, которое могло бы им стать.

АНТОН. Пристанище — любовь.

ВАРВАРА. Я подозреваю, что есть вещи гораздо более интересные, чем любовь.

АНТОН. Какие?

ВАРВАРА. Не знаю. Я их ищу.

АНТОН. Возьми меня с собой сегодня.

ВАРВАРА. Возьму. Но не сегодня.

АНТОН. Почему?

ВАРВАРА. Ты мне не безразличен почему-то. Не хочу тебя разочаровывать. Возьму тогда, когда смогу предложить что-нибудь интересное. Сейчас я пойду к подруге, а у нее строгая мама и больше ничего.

АНТОН. Так или иначе, я не вернусь сегодня домой.

ВАРВАРА. Если ты будешь следить за мной, мне придется уехать.

АНТОН. Хорошо. А тебе не интересно, куда пойду я?

ВАРВАРА. Я знаю, куда пойдешь ты.

АНТОН. Нет.

ВАРВАРА. В таком виде не путешествуют даже пилигримы.

АНТОН. Ты права. В таком виде путешествуют разбойники.

ВАРВАРА. Ты ведь не хочешь, чтобы твое путешествие закончилось сегодня. Ступай домой и приведи себя в порядок.

АНТОН. Терпеть не могу порядок.

ВАРВАРА. Бог мой, что же мы будем делать?! Вынуждена признаться тебе, я ищу порядок. Отсутствие порядка на свете убивает меня. Люди обезумели и поставили все с ног на голову.

АНТОН. Я не отпущу тебя.

ВАРВАРА. Будем сидеть на этом подоконнике, как голубки. Пока они не придут и не прикончат нас обоих.

АНТОН. Я не могу сегодня вернуться туда, где меня ждут.

ВАРВАРА. Тебя никто не ждет.

АНТОН. Ты уверена?

ВАРВАРА. Я не уверена. Я знаю.

АНТОН. Ты это сделала?

ВАРВАРА. Я? Зачем?

АНТОН. Она уехала?

ВАРВАРА. Разве ты этого не хотел?

АНТОН. Она не могла уехать без твоей помощи.

ВАРВАРА. Что мы будем гадать! Это легко проверить. (Спускается вниз по лестнице.)

АНТОН. Я пойду один.

ВАРВАРА (останавливается). Разумеется.

Антон выходит на улицу, останавливается, долго смотрит на окно третьего этажа. Наконец там загорается свет и появляется женский силуэт. Затем задергиваются шторы.

~

Комната общежития. Марина спит, укутавшись в пальто. Входит Антон.

МАРИНА (поднимается, смотрит на него). О, Боже! Что это?

АНТОН. Дай чего-нибудь выпить.

МАРИНА. У меня нет.

АНТОН. Все выпила.

МАРИНА. Я не пью.

АНТОН (садится). Почему ты ушла?

МАРИНА (подходит к нему, присев на корточки, рассматривает его лицо). Кто это?.. (Приносит холодную воду, аккуратно, бережно прикладывает к его лицу платок, смоченный водой.) Слава Богу, что вода холодная, а не горячая. А то ведь бывает наоборот. Где ты был?

АНТОН. Нашел работу. Обучаю французскому жену одного толстопузого. Они собираются во Францию.

МАРИНА. Это она тебя так отделала?

АНТОН. У нее двое детей дебилов.

МАРИНА. Ты с ними подрался?

АНТОН. Мы учили диалог.

МАРИНА. Надеюсь, теперь ты хоть сможешь выкупить дубленку…

АНТОН. Почему ты ушла?

МАРИНА. Я не ушла, Антон, нет. Я вышла пройтись и вдруг жутко захотела спать. Зашла прилечь. А ты не хочешь прилечь отдохнуть?

АНТОН. Прости меня, я сегодня никудышный любовник.

МАРИНА (смутившись). Что ты… Знаешь, я хотела бы быть твоей сестрой…

АНТОН. Сестрой? Зачем?

МАРИНА. От сестры не уходят. Зачем?

АНТОН. Я от тебя не ушел.

МАРИНА. Ты не ушел, но ты уходишь. Ты хочешь уйти. (Закрывает ему рот рукой.) Не говори ничего. Я не хочу вынуждать тебя врать.

АНТОН (отводит ее руку). Я не от тебя хочу уйти. Мне просто всегда хочется уйти. Не выношу дверей. Дома должны быть без дверей.

МАРИНА. Антон… Ты знаешь… Я думаю, мы погорячились с этой свадьбой… Давай отложим ее до лета. Окна по ночам будут открыты, и ты сможешь летать куда угодно и возвращаться, когда захочешь… А сейчас давай сходим в поликлинику.

АНТОН. Марина… можно я останусь у тебя сегодня?

МАРИНА (после паузы). А ты знаешь, сколько длится ночь?

АНТОН. Она длится ровно столько, сколько я потом буду ее вспоминать.

Марина ничего не отвечает, стелет постель, помогает Антону раздеться, укладывает его. Сама ложится на другую кровать и выключает свет.

АНТОН. Господи, как тихо!

МАРИНА. Может, почитать тебе что-нибудь вслух?

АНТОН. Я не смогу отблагодарить тебя.

МАРИНА. Без аплодисментов я выступать не буду.

Тишина.

Конец первого действия

Действие второе

Утро. В комнате уже светло. Марина и Антон спят на разных кроватях. Входит Варвара, у нее в руках кулек, полный продуктов.

ВАРВАРА. Ну и сон у вас! Вы знаете, который час?

Марина поднимается и смотрит на нее обреченно.

ВАРВАРА (Антону). Одевайся, я не смотрю. Хорошо, когда в городе есть близкие люди. Есть с кем отметить событие. (Выкладывает на стол закуски, ставит бутылку вина.) Почему вы молчите?

МАРИНА. Тебе виднее.

ВАРВАРА (смотрит на Антона, он уже оделся). Господи, что с тобой? Марина, ты его била?

МАРИНА. Да.

ВАРВАРА. Напрасно. Раньше он выглядел лучше. Ну ничего, что сделано, то сделано. Так тоже неплохо. (Подходит к нему, дотрагивается до его лица.) Больно?

АНТОН. Нет, уже все в порядке. (Умывается.) У тебя праздник?

ВАРВАРА. Не то чтобы праздник. Всегда найдется что отметить, если хочется побыть вместе. (Наливает вино.)

МАРИНА. Ты сказала, у тебя событие…

ВАРВАРА. Я промолчу о нем пока. Я тебе завидую. Ты любишь человека, который ищет. И то, что он найдет, будет принадлежать не только вам обоим, а духовной жизни всего человечества. Твой жених, Марина, работает на человечество.

МАРИНА. Хочешь, мы и тебе найдем такого?

ВАРВАРА. Ты зря улыбаешься, это большая редкость. Любовь и поиск — это живительная связь, она никогда не умирает.

МАРИНА. Я не знаю, что он ищет.

ВАРВАРА. Ты и не должна этого знать. Это тайна.

МАРИНА. Мне почему-то кажется, что ты знаешь эту тайну.

АНТОН (садится, пьет. Пауза.) Девоньки, с вами славно пьется. Ты мало принесла, сестричка.

ВАРВАРА. Это только тебе. Я пьянею от разговора.

АНТОН. А Марина?

ВАРВАРА. Невеста должна быть трезвой.

АНТОН. Это еще не свадьба.

МАРИНА. Боюсь, я сегодня в последний раз выступаю в качестве невесты. Я завтра уезжаю домой.

ВАРВАРА. Нет, Марина, завтра уезжаю я. Поскольку я не смогу быть на вашей свадьбе и не увижу тебя в восхитительном белом платье, я пришла сегодня. А подарок забыла…

МАРИНА. Что ты заладила: «Свадьба, свадьба…» Ты же пришла отметить что-то свое. Так отмечай.

ВАРВАРА. Да, я забыла. Вы помогли мне забыть. (Искренне.) Я так хотела увидеть двух счастливых людей, которые мне рады. Я много раз видела счастье, но никогда не видела человека, который хотел бы им поделиться. Каждый хватает свое счастье, держит его за шкирку и демонстрирует всем в этом несчастном запуганном виде. Глядите, вот мое счастье, и только попробуйте посягнуть на него… Я просто хотела увидеть счастливых людей, которые мне рады.

АНТОН. Кто тебя обидел?

ВАРВАРА. Я забыла, что такое обида.

АНТОН. Что же с тобой произошло?

ВАРВАРА. Я могу рассказать это только моей сестре.

АНТОН. Я опять должен уйти?

ВАРВАРА. Нет, просто мы сейчас не будем говорить об этом.

АНТОН. А о чем мы будем говорить?

ВАРВАРА. Обо всякой ерунде.

МАРИНА. Неужели мало?

ВАРВАРА. Вы хотите, чтобы я ушла?

АНТОН. Нет.

МАРИНА. Он хочет, чтобы ушла я.

АНТОН. Мариша, выпей.

МАРИНА. Я не пью, ты знаешь. (Одевается.)

ВАРВАРА. Не уходи, прошу тебя. Я пришла к тебе.

МАРИНА. И что же мы будем с тобой делать? (Садится, смотрит на нее.)

ВАРВАРА. Мы придумаем.

АНТОН. Девоньки, вам вредно думать. Это уже очевидно. Варенька, расскажи мне, что тебя мучает. Пойдем пройдемся, и ты мне все расскажешь. Идем! Расскажешь мне, куда ты идешь, а я объясню тебе, как туда добраться.

ВАРВАРА. Я пришла к сестре.

МАРИНА. Ты мне не сестра. Уходите отсюда оба! Вам ведь хочется уйти вместе! Зачем эта комедия?! Уходите!

ВАРВАРА. Мне некуда идти сегодня.

МАРИНА. Ничего, он найдет.

АНТОН. Марина, выпей.

МАРИНА. Я выпью только когда ты уйдешь. И запомни, я больше не жду тебя. Иди полетай, но знай, тебе больше некуда приземлиться.

Антон встает, вопросительно глядя на Варвару.

ВАРВАРА. (Марине). Мы выпьем вместе. Я останусь с тобой.

МАРИНА. Мне надоела ложь. У меня от нее звенит в ушах. Я скоро оглохну. Я хочу оглохнуть, чтобы не слышать больше вранья. (Закрывает уши руками, опускает голову.)

Антон смотрит на Варвару.

ВАРВАРА. (спокойно глядя на него). Иди.

АНТОН. Когда ты уезжаешь?

ВАРВАРА (твердо). Иди.

Антон уходит.

МАРИНА. Чего ты еще от меня хочешь?

Варвара подходит к умывальнику, открывает кран и подставляет голову под холодную воду. Марина опускает руки, удивленно смотрит на нее. Варвара поворачивается к ней, ее лицо в слезах.

МАРИНА (обреченно). Ты любишь его…

ВАРВАРА. Я похожа на нашу современницу?

МАРИНА (удивленно). На кого?

ВАРВАРА. После института я два года бегаю по городу, как собака, которую выгнали на улицу. Я хочу получить какую-нибудь роль. Я хочу играть. Ты первая доверила мне роль. Мне никто не решается доверить роль, ни один режиссер, ни в одном поганом фильме. Сегодня я пробовалась опять. Но когда я увидела своих конкуренток, я поняла, что это опять завал. Ты знаешь, какие они? Они голодные. Если накормить их до отвала и дать им мужчину, они все равно голодные. Сунуть им под нос розу дивной красоты? Они все равно голодные. А если показать им живого младенца Христа, знаешь, что они сделают? Они съедят его и будут плакать. И слезы их понятны и естественны, потому что чувство голода никогда не оставляет их. А мои слезы фальшивы. Мне ничего не надо, у меня есть все. И я так люблю себя! Я не похожа на нашу современницу. Только ты признала меня. Ты единственная в этом дурацком городе доверила мне роль.

МАРИНА. Ты прекрасно с ней справляешься. Что за олухи эти режиссеры!

ВАРВАРА. Почему ты мне поверила?

МАРИНА. Ты заставила меня.

ВАРВАРА. Я поборола твой страх потерять Антона?

МАРИНА. Ты убедила меня, что я должна отдать его тебе, потому что у меня нет другого выхода.

ВАРВАРА. Я поборола твой страх?

МАРИНА. Нет, ты его усилила.

ВАРВАРА. Значит, ты не поверила, что я твоя сестра?

МАРИНА. Я решила, что именно такой должна быть моя сестра… раз уж у меня такой жених…

ВАРВАРА. Ты не поверила, что я твоя настоящая сестра, что я не хочу у тебя ничего отнимать?.. Они правы, я очень плохая артистка.

МАРИНА. Не отчаивайся. Ты только начала играть.

ВАРВАРА. Ты мне не веришь, так же, как они.

МАРИНА. Очень трудно поверить. Но у меня нет другого выхода.

ВАРВАРА. Я пробовалась не только на роли современниц. Я боролась за роль горбуньи из прошлого века. Я так к ней готовилась, с такой любовью растила свой горб, что когда пришла на пробу, я почувствовала, что он уже вырос, и очень им гордилась. Мне было так любопытно, что чувствуют, чего хотят те, кто без горба. А режиссер сказал, что я должна их всех ненавидеть за то, что у них нет горба. Ничего себе задача! Я, у которой есть, должна ненавидеть тех, у кого нет. Марина, я не могу почувствовать простые человеческие чувства. Голод… Ненависть… Я плохая артистка.

МАРИНА. Ты хочешь, чтобы земля завертелась в другую сторону и все свалились с ног с пеной у рта, потому что у тебя есть горб. Пусть валятся, я с тобой заодно, потому что мне тоже крышка, у меня ничего больше нет.

ВАРВАРА. Иногда мне становится страшно. Может быть, кому-то там, наверху, хорошо известно, что я обречена, я ничего не смогу изменить в своей жизни, и он подает мне какие-то знаки, а я их не вижу, не понимаю…

МАРИНА. Пусть подает. Приятно сознавать, что не только наши усилия напрасны… У меня есть деньги, давай поделим их пополам.

ВАРВАРА. Зачем? У меня навалом денег.

МАРИНА. У тебя богатые родители?

ВАРВАРА. Да нет. Я сама зарабатываю.

МАРИНА. А-а…

ВАРВАРА. Показываю стриптиз в одном кабаке.

МАРИНА. Что показываешь?

ВАРВАРА. Стриптиз. Не ради денег, нет. Я не знаю, что с ними делать, как и с чувствами. Мне нравится дурачить их всех. Они не знают, кто я, принимают меня за другую, значит, я хорошо играю. (Подумав.) Или, может быть, там и есть я? Или меня нет нигде?

МАРИНА. Я подозреваю, что им один хрен, кто ты. Играй для Антона, ему не один хрен. И для меня. Мне тоже интересно. Только будь добра, сделай так, чтобы его не били больше. Если жених на свадьбе будет с побитой мордой, как тогда должна выглядеть невеста?

ВАРВАРА. Мы все рискуем. Ты можешь еще отказаться. Еще не поздно.

МАРИНА. У меня такое ощущение, что уже поздно. У тебя есть власть над ним, и в этом моя надежда.

Утро. Марина лежит в постели. Она одна в комнате общежития. Входит Антон, он одет, в кепке. Марина поднимается, садится в кровати, она в ночной рубашке.

АНТОН. Ты одна?

МАРИНА. Она пошла за покупками. Будет в два часа.

АНТОН (садится, смотрит на Марину). Оденься. Замерзнешь.

Марина не двигается, молча, вопросительно смотрит на него.

АНТОН. Я уезжаю, Марина.

МАРИНА. Раньше ты не предупреждал меня.

АНТОН. Раньше я знал, что вернусь к тебе. Я думал, ты сможешь вылечить меня.

МАРИНА. Не смогу?

АНТОН. Если бы ты смогла… Знаешь, о чем я думаю?

МАРИНА (вздыхает). Ну давай…

АНТОН. Почему я это я? Кто это решил? Почему раз и навсегда? И почему я с этим смирился?

МАРИНА. Интересно.

АНТОН. В детстве я жил с бабушкой, я тебе рассказывал. Родители развелись, жили с другими семьями в разных городах. Я часто убегал из дома. Мечтал сесть в Одессе на корабль и уплыть в Марсель. Бабушка сообщала отцу, у них была четко налажена связь на этот случай. Он появлялся где-то по дороге с милицией, и меня возвращали обратно бабушке. Я любил ее и очень страдал от того, что не хочу с ней жить. По ночам я повторял вслух свое имя, и оно казалось мне чужим, неизвестно почему мне присвоенным. Ведь есть масса других имен. Почему именно это, одно единственное, мое навсегда? Что бы я ни сделал, я буду Антоном. Это не имя, это мое название, это моя жизнь. Почему именно такая? Когда я закончил школу, опять появился мой спасатель-отец, привез меня сюда и помог поступить в университет. Первое время мне казалось, что все изменилось, и я излечился, но иногда я чувствовал смутную тревогу. Я начал бояться, что возвращается моя болезнь, и не ошибся — она вернулась, преображенная, сильная, очень окрепшая и повзрослевшая. Явилась во всей свой красе. Я начал чувствовать с огромной силой, что где-то у меня есть дом, или это не дом, а открытое пространство, или лес… я не знаю… или водоем…

МАРИНА. С крокодилами… Прости… Мне, как и твоей бабушке, трудно понять. Но папу с милицией я вызывать не буду. Тем более, что лес и водоем — это… похоже на мою сестру. А ты знаешь, кто она?

АНТОН. Меня это не интересует. Я должен ехать туда, где будет она.

МАРИНА. Жаль… Она думает, что тебя это интересует. (Смеется.) Моя идиотская любовь выросла в этой комнате с умывальником, и для того, чтоб она засохла, мне не надо ехать в жаркие страны. Я справлюсь с ней сама. Кстати, могу вырастить и другую любовь, большую-большую, роковую страсть, ужасную, как кактус. И климат менять для этого не нужно, и никто особенный мне для этого не нужен. Я не очень разборчива. (Одевается.)

АНТОН. Куда ты собралась?

МАРИНА. А ты как думаешь?

АНТОН. Ты очень расстроилась?

МАРИНА. Так сильно, что захотела в туалет.

АНТОН. А куртка и сапоги зачем?

МАРИНА. Ты же сказал, чтобы я оделась. (Уходит.)

АНТОН (сидит какое-то время, ждет, выбегает в коридор, кричит). Марина! Марина! (Возвращается, подходит к окну, смотрит, как она уходит, садится.)

Входит Варвара, стоит, смотрит на него.

АНТОН. Я сказал ей все.

ВАРВАРА. Правильно сделал. Она должна была сделать это сама, но не решалась. Ты помог ей… Ты ведь не любил ее…

АНТОН. Я ее любил.

ВАРВАРА. Ты никогда не любил ее как женщину, и она это знала.

АНТОН. Не надо там стоять. Мне кажется, что ты опять уйдешь.

ВАРВАРА. Я не уйду без тебя.

АНТОН (подходит к ней, берет за руку, долго и как-то удивленно рассматривает ее руку). Я искал тебя всю жизнь.

ВАРВАРА. Я тоже искала, но не знала, что это будешь ты. Ты меня совсем не знаешь. Я немного боюсь. Я часто разочаровывала…

АНТОН. Это хорошо. Они знали, что ты нужна только мне. Больше всего на свете. (Расстегивает ее пальто, снимает его, начинает расстегивать блузку на ней. Она отводит его руку.) Я хочу тебя увидеть.

ВАРВАРА. Не здесь. Она моя сестра. Антон, мне очень тяжело сейчас. То, что случится с нами сегодня, может разлучить нас.

АНТОН. Почему?

ВАРВАРА. У тебя и раньше были женщины. Ты любил их, но вы расставались. То же может произойти и со мной. Потом ничего говорить не нужно. Нужно все сказать сейчас, пока мы слышим друг друга.

АНТОН. Ты не собираешься убить меня?

ВАРВАРА. Почему тебе такое приходит в голову? Я люблю тебя и хочу, чтобы ты жил долго и счастливо. И знал, что жизнь — это не только то, что мы делаем и говорим. То, чего мы не можем сделать и сказать — тоже жизнь. Настоящая, правдивая и очень важная, потому что именно там находится любовь, по которой мы тоскуем.

Антон целует ее.

ВАРВАРА (берет его за руку). Пойдем.

Зал ресторана. Приглушенный свет. Пустая сцена. Варвара и Антон садятся за один из столиков.

ВАРВАРА. Закажи что-нибудь выпить. Я скоро вернусь.

АНТОН. Куда ты?

Варвара на ходу улыбается и шлет ему воздушный поцелуй. К столику подходят двое мужчин, садятся рядом.

АНТОН. Здесь занято.

1-й мужчина. Это наши места. (Показывает билеты.)

В зале вспыхивает яркий свет. Публика начинает возбужденно, громко переговариваться. На сцену выходят пятнадцать девушек в коротких черных платьицах, черных чулочках и туфельках на каблучках и пятеро мужчин в классических костюмах, двое из них — негры. Играет музыка. Вся команда начинает танцевать. Сначала они двигаются по сцене плавно и целомудренно, но постепенно танец становится все более фривольным и смелым. Танцоры начинают раздеваться. На них остается все меньше и меньше одежды. Наконец они остаются в нижнем белье. Одна из стриптизерш — Варвара. Публика все больше возбуждается. Танцоры брызгают на белье своих партнерш шампанским, и те остаются абсолютно обнаженными. Стриптизерши бросают в зал светящиеся презервативы, женщины в зале визжат. Варвара еще в нижнем белье, она бегает по залу, за ней гоняется танцор с шампанским, наконец, он брызгает на нее из бутылки, и она остается обнаженной. Мужчины за столиками стонут, к ним подходят обнаженные девицы, заигрывают, дарят им презервативы.

ВАРВАРА (подходит к Антону). Я могу сделать тебе подарок. (Разворачивает перед ним кусок мыла, который тут же превращается в горку мыльных пузырей.) Правда, чудо? Ты тоже можешь сделать мне подарок. Но я не имею права давать тебе свой адрес и номер телефона. В этом вся беда. Ничего не поделаешь. Условия контракта. Не огорчайся. Здесь я могу быть с тобой столько, сколько мы захотим. Но только здесь. Таковы правила. Тебе здесь нравится?.. Ты рад, что мы наконец вместе?

Антон встает и уходит, расталкивая визжащую публику, голых девиц и негров.

~

В своей комнате в общежитии сидит Марина. Перед ней на столе бутылка вина и чашка. Она курит. Входит Варвара, садится рядом с Мариной, явно желая ей что-то сказать.

МАРИНА. Молчи.

ВАРВАРА. Как долго?

МАРИНА. Сколько сможешь.

ВАРВАРА. Сколько угодно. Пойди к нему. Ему плохо. Ты ему нужна.

МАРИНА. Я ему нужна. Но он мне больше не нужен.

ВАРВАРА. Прости, я не понимаю.

МАРИНА. Я говорю: он мне больше не нужен.

ВАРВАРА. Значит, я все это делала напрасно?

Марина разводит руками.

ВАРВАРА. Напрасно появился еще один человек, который меня презирает?

МАРИНА. Презирает? За что?

ВАРВАРА. Я водила его на стриптиз, и теперь ему плохо.

МАРИНА. Я не знала, что от стриптиза мужчинам становится плохо.

ВАРВАРА. Он думал, что я поведу его в беспредельность, а я показала ему предел.

МАРИНА. Здорово! Если бы я могла так поразить его стриптизом! Наповал. (Пьет.)

ВАРВАРА. Да прекрати ты пить! (Выливает вино в раковину умывальника.) Хватит упиваться своей несчастной любовью! Почему он должен любить тебя, если ты не приходишь, когда ему плохо?

МАРИНА. Разве я причинила ему зло?

ВАРВАРА. Ты хотела причинить ему зло, но не могла даже этого. Ты не можешь причинить ему ни добра, ни зла. Ты хотела, чтобы это сделала я. Разве ты не для этого отдала его мне? Ты хотела причинить ему зло! Ты в состоянии хотя бы признаться в этом?

МАРИНА. Я не хотела победить его. Пусть лучше я буду побежденной.

ВАРВАРА. Значит, я все это делала напрасно?

МАРИНА. Нет. Теперь я тоже хочу в стриптиз. Как ты думаешь, меня возьмут? Я тоже хочу ходить по городу и морочить людям голову, как ты.

ВАРВАРА. Чтобы морочить людям голову, нужен талант.

МАРИНА. Кто тебе сказал, что он у тебя есть?

Пауза.

ВАРВАРА (садится). У меня его нет. Завтра я со всем этим покончу. Нет больше сил.

МАРИНА. Сил у тебя хватит на десятерых.

ВАРВАРА. Нет больше вдохновения.

МАРИНА. Что ты еще придумала, сестра? На что тебе вдохновение?

ВАРВАРА. Завтра меня смотрит режиссер столичного театра. Он не возьмет меня, но я упросила его посмотреть меня. А вдохновения нет. Что ему почитать? Басню? Монолог короля из «Гамлета»?«…кто погряз в грехе…» Или стриптиз?

МАРИНА. Что он понимает в стриптизе? Стоит ли тратить на него душевные силы? Ты же видишь, они не способны оценить. Теперь уже понятно, что твою игру могу оценить только я. Но ты не доиграла свою роль.

ВАРВАРА. Что еще я могу для тебя сделать?

МАРИНА. Я потеряла любимого и должна плакать. А мне скучно. Ведь я действительно любила его, но не испытываю ничего, кроме тоски. Сделай так, чтобы я заплакала. Прочти завтра что-нибудь про меня, а я приду послушать. Моя любовь умерла и похоронена в общей могиле. О ней не останется никакой памяти. Раньше, когда я была влюблена, у меня было столько чувств, которые неуместны в этой жизни. Здесь уместно только то, что нелепо. Над всем этим можно только смеяться. Расскажи, что я чувствовала, только ты сможешь сделать это так, чтобы не было смешно. Я не могла жить так, как чувствовала, но я хочу над этим поплакать. Надо оплакать покойника по всем правилам.

ВАРВАРА. Ты надеешься на воскресение…

МАРИНА. Я хочу жить на земле, а не на небесах.

ВАРВАРА. Слушай, пойди завтра вместо меня и прочти все, что захочешь. На сцене можно все. Выскажешь все и поплачешь всласть.

МАРИНА. Между моей душой и устами пропасть глубиной в каменноугольную шахту. Я могла только целовать его, но поцелуй не может длиться бесконечно. Когда он кончался, все замирало, и мой любимый опять убегал. Все хотят жить, и он не исключение.

ВАРВАРА. А вдруг этот режиссер так растрогается, что возьмет меня? Я не уверена, что хочу этого. На что я тогда буду надеяться?

МАРИНА. Не-а, не возьмет. Ведь это буду говорить я, а не ты. Мы опять обведем их вокруг пальца.

Комната Антона. Он лежит на кровати, свернувшись калачиком. Входит Марина, садится.

АНТОН (смотрит на нее умоляюще). Молчи.

МАРИНА. Что случилось? Тебе ампутировали чувство юмора? Подумаешь, моя сестра тебя не туда завела. У меня есть и другие родственники, в Псковской области, крестьяне. Добрые, порядочные люди. Можешь поехать к ним.

АНТОН. Я не могу выйти из этой комнаты.

МАРИНА. Почему?

АНТОН. Страх.

МАРИНА. Чего ты боишься?

АНТОН. Ничего. Этому страху нет до меня дела.

МАРИНА. Но он же появился в тебе. Откуда?

АНТОН. Люди. Я не знаю, как их употреблять.

МАРИНА. Какое тебе до них дело?

АНТОН. Они зачем-то существуют. С ними что-то надо делать, а я не знаю что.

МАРИНА. С ними ничего не надо делать, Антон. Они для красоты.

АНТОН. Я думал об этом. Они не для красоты. Для красоты природа. Она ничего не хочет. А люди чего-то хотят. Когда я думаю, чего они хотят, меня начинает тошнить.

МАРИНА. А ты сам чего хочешь?

АНТОН. Я хочу лжи.

МАРИНА. Ну уж этого добра, по-моему, навалом.

АНТОН. Что это за ложь, Марина?

МАРИНА. Нормальная ложь…

АНТОН. Она так мелка, что в ней можно только слегка замочить ступни. Она едва прикрывает правду. А правда такова, что лучше никогда ее не знать. Они знают это и лгут изо всех сил, кто во что горазд. Но что они могут, бедняги? Даже океан не в силах скрыть свой убогий песчаный берег… Марина, я не могу больше никуда ходить. Они не умеют лгать, а правда совершенно неудобоварима. Как научиться потреблять ее, чтобы не умереть?

МАРИНА. Это не так уж трагично, что ты завязал со своими путешествиями. Будешь теперь смотреть только на себя. Ты ведь не такой, как другие. Ты многое можешь.

АНТОН. Я могу говорить на чужом языке. Сам с собой.

МАРИНА. Можешь обучать других. Кто знает, если ты не будешь ждать от них ничего, а будешь давать что-то сам, мир для тебя изменится.

АНТОН. Думаешь, когда они говорят на чужом языке, их ложь становится более совершенной?

МАРИНА. Никогда не думала, что другие люди так много для тебя значат. Давай поговорим о тебе.

АНТОН. У меня было прекрасное сговорчивое тело. Мы с ним жили душа в душу. Я говорил ему: «Пойдем?», и оно с радостью откликалось на мой призыв. Где мы только с ним не бродили! Оно больше не хочет. Я отравил его. Я тащу его силой, а оно упирается всеми четырьмя лапами. Я больше не могу никуда идти.

МАРИНА. Ты никогда не путешествовал со мной. Может, попробуем?

АНТОН. Хорошая моя, правдивая девочка… Я обманул тебя так же подло и бездарно, как другие. Я часть этой безмозглой братии, и от этого меня тошнит еще больше.

МАРИНА. Я хочу попробовать… Новичкам везет. (Берет его одежду.)

АНТОН. Ты поведешь меня под венец?

МАРИНА. Нет, с этим покончено.

АНТОН. Я сегодня ничего не могу. Приходи завтра.

МАРИНА. Завтра нет. Говорить о том, что будет завтра, все равно, что обсуждать ребенка, который еще не зачат. (Начинает одевать его.)

АНТОН. Если я не смогу идти, тебе придется бросить меня на дороге. Или столкнуть в водоем. Лучше оставь меня здесь.

МАРИНА. Водоемы замерзли. Мы сядем под деревом и передохнем.

АНТОН. На мерзлую землю?

МАРИНА. Перестань задавать дурацкие вопросы, а то я действительно подумаю, что ты заболел. Мы расстелим одеяло и разведем костер.

АНТОН. Марина, ты сошла с ума? Это я тебя довел.

МАРИНА. Просто хочу немного попутешествовать… Мир посмотреть. Свадебное путешествие… Разве я не заслужила?

Антон встает пошатываясь. Марина берет его под руку и медленно ведет по сцене.

~

Театральный зрительный зал. Входят Антон и Марина. Они садятся в последнем ряду.

МАРИНА. Вот видишь, мы прекрасно добрались, правда?

АНТОН. Теперь я буду ходить только с тобой. (Берет ее за руку.) У тебя дрожат руки.

МАРИНА. Я забыла. Надо было чего-нибудь выпить. Ты совсем заморочил мне голову.

АНТОН. Что будут давать?

МАРИНА. Не знаю. Ты хотел подлинной лжи. В театре это иногда случается. Во всяком случае, есть надежда.

АНТОН. А публика где?

МАРИНА. Сейчас подвалит.

Входит Режиссер, экстравагантный моложавый человек. Он никого не замечает вокруг. За ним идут еще трое. Они садятся в третьем ряду.

РЕЖИССЕР. У меня только пятнадцать минут.

Один из сопровождающих выходит.

МАРИНА. Вот и все. Сейчас начнется.

На сцену выходит Варвара, она одета так же, как и перед стриптизом: в скромном черном платье и черных туфельках. Смотрит в пол. Антон с грохотом вскакивает. Варвара резко поднимает голову.

РЕЖИССЕР (оборачивается). Что там такое?

Марина берет Антона за руку и усаживает на место.

ВАРВАРА (обращается к Режиссеру). Слушай, Гемон!

РЕЖИССЕР. Я слушаю.

ВАРВАРА. Не смейся. Будь сегодня серьезным.

РЕЖИССЕР. Я серьезен.

ВАРВАРА. И обними меня. Обними так крепко, как никогда еще не обнимал. Чтоб вся твоя сила перелилась в меня.

РЕЖИССЕР (улыбается). Изо всех своих сил!

ВАРВАРА (вздохнув). Как хорошо. (Обнимает себя руками, тихо.) Послушай, Гемон!

РЕЖИССЕР. Да.

ВАРВАРА. Я хотела сказать тебе сегодня утром… Мальчик, который родился бы у нас с тобой…

РЕЖИССЕР. Да.

ВАРВАРА. Знаешь, я сумела бы защитить его от всего на свете.

РЕЖИССЕР. Да, Антигона.

ВАРВАРА. О, я так крепко обнимала бы его, что ему никогда не было бы страшно, клянусь тебе! Он не боялся бы ни наступающего вечера, ни палящих лучей полуденного солнца, ни теней… Наш мальчик, Гемон! Мать у него была бы такая маленькая, плохо причесанная, но самая надежная, самая настоящая из всех матерей на свете, даже тех, у кого пышная грудь и большие передники. Ты веришь в это, правда?

РЕЖИССЕР (вздыхает). Да, любовь моя.

ВАРВАРА. И ты веришь, что у тебя была бы настоящая жена?

РЕЖИССЕР. У меня настоящая жена.

ВАРВАРА. Так ты любил меня, Гемон? Ты любил меня в тот вечер? Ты уверен в этом?

РЕЖИССЕР. В какой вечер?

ВАРВАРА. Уверен ли ты, что тогда, на балу, когда отыскал меня в углу, ты не ошибся, тебе нужна была именно такая девушка? Уверен ли ты, что ни разу с тех пор не пожалел о своем выборе? Ни разу даже втайне не подумал, что лучше было бы сделать предложение Исмене?

РЕЖИССЕР. Дурочка!

ВАРВАРА. Ты меня любишь, правда? Любишь как женщину? Твои руки, сжимающие меня, не лгут? Меня не обманывают запах и тепло твоего тела и беспредельное доверие, которое я испытываю, когда склоняю голову к тебе на плечо?

РЕЖИССЕР. Да, я люблю тебя как женщину, Антигона.

ВАРВАРА. Но ведь я худа и смугла, а Исмена — точно золотисто-розовый плод… Я сгораю от стыда. Но сегодня мне нужно знать. Скажи правду, прошу тебя! Когда ты думаешь о том, что я стану твоей, чувствуешь ли ты, что у тебя внутри, будто пропасть разверзается, будто что-то в тебе умирает?

РЕЖИССЕР. Да, Антигона.

ВАРВАРА (вздохнув, после паузы). И я тоже чувствую это. Я хотела сказать тебе, что была бы горда стать твоей женой, настоящей женой, на которую всегда можно опереться не задумываясь, как на ручку кресла, где отдыхаешь по вечерам, как на вещь, целиком принадлежащую тебе. (Другим тоном.) Ну вот. А теперь я хочу сказать тебе еще кое-что. И когда я все скажу, ты немедленно уйдешь, ни о чем не расспрашивая. Даже если мои слова покажутся тебе странными, даже если они причинят тебе боль. Поклянись мне!

РЕЖИССЕР. Что еще ты хочешь мне сказать?

ВАРВАРА. Сперва поклянись, что уйдешь молча, даже не взглянув на меня. Если ты меня любишь — поклянись мне, Гемон! (Лицо у нее потерянное, несчастное.) Ну поклянись мне, пожалуйста, я очень прошу тебя, Гемон… Это мое последнее сумасбродство, и ты должен мне его простить.

РЕЖИССЕР. Клянусь.

ВАРВАРА. Спасибо. Так вот, сначала о вчерашнем. Ты сейчас спросил, почему я пришла в платье Исмены, надушенная, с накрашенными губами. Я была глупой. И была не очень уверена, что ты действительно хочешь меня, поэтому я нарядилась, чтобы быть похожей на других девушек и зажечь в тебе желание.

РЕЖИССЕР. Так вот для чего?

ВАРВАРА. Да. А ты стал смеяться надо мной, мы повздорили, я не смогла побороть свой скверный характер и убежала… (Тише.) Но я приходила для того, чтобы быть твоей, чтобы уже стать твоей женой. (Кричит.) Ты поклялся не спрашивать почему! Ты поклялся мне, Гемон! (Тише.) Умоляю тебя… (Твердым голосом.) Впрочем, я скажу тебе. Я хотела стать твоей женой, несмотря ни на что, потому что люблю тебя, очень люблю, и потому что — прости меня, любимый, если я причиняю тебе боль! — потому что я никогда, никогда не смогу быть твоей женой! (Кричит.) Уйди! Сейчас же уйди, не сказав ни слова. Если ты заговоришь, если сделаешь шаг ко мне, я выброшусь из окна. Клянусь тебе, Гемон! Клянусь нашим мальчиком, о котором мы мечтали, мальчиком, которого у нас никогда не будет. Уходи же, уходи скорей! Завтра ты все узнаешь. Ты узнаешь все очень скоро! (С отчаянием.) Пожалуйста, уйди, Гемон! Это все, что ты еще можешь для меня сделать, если любишь!

Режиссер и свита уходят.

ВАРВАРА. Ну вот, Антигона, и с Гемоном покончено.

Антон поворачивается к Марине. Ее место пусто. Ни он, ни зрители не заметили, когда она ушла. Антон смотрит на сцену, сцена также пуста — Варвара исчезла. Он поднимается, быстро идет на сцену, пробирается за кулисы, идет в темноте, натыкаясь на какие-то предметы. Впереди свет, там стоят Варвара и Режиссер. Антон стоит, прислонившись к стене, смотрит на них. Переговорив с Варварой, Режиссер уходит. Она стоит неподвижно, смотрит на Антона. Он тоже не двигается с места.

ВАРВАРА. Где Марина?

АНТОН. Не знаю. Она куда-то исчезла.

ВАРВАРА. Жаль, мне нужно было ей сказать… Передай ей…

АНТОН. Я вряд ли смогу ей передать.

ВАРВАРА. Почему?

АНТОН (резко подходит к ней, берет за плечи. Твердо.) Потому что не увижу ее больше.

ВАРВАРА. Она должна знать, что наш план не удался. Ничего нельзя планировать, потому что можно наткнуться на сумасшедшего, и все планы летят к черту.

АНТОН (трясет ее). О каких планах ты говоришь?

ВАРВАРА. Я не хотела, чтобы этот режиссер взял меня, но он оказался сумасшедшим. Он взял меня в свой театр. Я уезжаю в Москву, Антон.

АНТОН (обнимает ее, прижимает к себе). Да уезжай ты куда хочешь. Какая разница!

ВАРВАРА. Прощай! (Высвобождается из его объятий.)

АНТОН. Я пришел поздороваться, а не попрощаться. Ты любишь меня?

ВАРВАРА. Разве ты не понял, куда тебя привела Марина?

АНТОН. Твоя сестра привела меня к тебе.

ВАРВАРА. Марина мне не сестра.

АНТОН. Мне надоела эта игра. Я больше не играю! Я не хочу больше играть.

ВАРВАРА. Это не игра. У меня нет сестер. Я встретила Марину на какой-то попойке. У меня не было ничего. Я погибала. Я была как капля воды, которая вот-вот превратится в ледышку. И знаешь, что она сделала? Она подарила мне самое дорогое, что у нее было, единственное свое сокровище — тебя. Она хотела меня спасти и подарила мне то, что не имеет цены — мумию египетского фараона. Какой бесценный подарок для знатока, для того, кто может оценить, верно? В один миг я стала безумно богатой. Но что мне было делать с таким подарком? С ним нужно уметь обращаться, хранить его. Чтобы черпать вдохновение из мумии фараона, чтобы извлечь из нее что-нибудь для этой жизни, надо ее любить. Ей и в голову не могло прийти, что любить — это очень трудно. Ей невозможно это объяснить. Для нее любовь — это так естественно… Она думала, что ее бесценный подарок сделает меня счастливой. Но я в этой области абсолютно бездарна. Я не знаю, что мне делать с мумией Тутанхамона, зачем доставать ее из пирамиды на свет божий и как извлекать из нее радость. Такой курьез получился с этим бесценным подарком. Но она все равно спасла меня, спасла так, как и сама не ожидала. Меня никто не признавал как актрису. Я все время играла себя, играла свою дистонию. А что еще можно играть в этом мире, где каждый сам за себя? А тут я впервые встретила девочку, которая не тоскует, а любит. Сегодня я сыграла ее, и меня приняли в театр. Я не хотела ее играть, она меня очень долго просила.

Пауза. Антон отталкивает Варвару с силой, она летит к стене и ударяется об нее. Антон в испуге.

ВАРВАРА (смеется). Чтобы сдвинуться с места, не надо сниматься с якоря.

Антон поворачивается и уходит.

ВАРВАРА (гладит рукой свое плечо). Господи, как больно… Как больно… (Сдерживает слезы.)

Комната общежития. Темно. Резко появляется Антон, включает свет. Кровать Марины пуста. На другой кровати спит какая-то девушка. Когда загорается свет, она садится на кровати. Это крупная девица в простой нелепой ночной сорочке. Она бессмысленно смотрит на Антона, щурясь от яркого света.

АНТОН. Откуда ты взялась?

Девушка берет с тумбочки очки, надевает, опять смотрит на Антона, потом берет с тумбочки часы, смотрит, который час.

НИНА. Час ночи. Что ты здесь делаешь?

АНТОН. Марина не приходила?

НИНА. Я приехала два часа назад. Она еще, наверно, не приехала. Занятия только послезавтра.

АНТОН. Она не уезжала.

НИНА. А где она?

АНТОН. Пошла прогуляться.

НИНА. Давно?

АНТОН. Не знаю. В десять ее здесь не было.

НИНА. А откуда ты знаешь, куда она ушла?

АНТОН. А куда она могла уйти?

НИНА. Мало ли… Может, где-то заночевала. Утром появится.

Антон садится.

НИНА. Ты что, будешь ее ждать?

АНТОН. Да.

НИНА. Антуан, ты пьян?

АНТОН. Абсолютно трезвый. Она пропала.

НИНА. Надо заявить в полицию.

АНТОН. Я заявил. В милицию.

НИНА. Пардон… Когда ты пришел, мне снился полиХцейский-негр.

АНТОН. Господи…

НИНА. Такой шикарный. Ты прервал на самом интересном месте. Он зашел в буфет на вокзале в Апатитах, весь в снегу, в валенках, а на боку у него вместо кобуры висели ботинки с фигурными коньками. Я еще подумала, что явно не его размера. Ты же знаешь, что наши победили на чемпионате мира.

АНТОН. Нинка, ты привезла чего-нибудь пожрать?

НИНА. А как же! (Встает с кровати. Ее ночная сорочка больше похожа на смирительную рубашку. Открывает форточку, достает из-за окна авоську с продуктами.)

АНТОН. А что, холодильник не работает?

НИНА. Черт его знает! У нас в Апатитах ничего не работает. Я по привычке. (Раскладывает на столе продукты, нарезает мясо, достает посуду.)

АНТОН. Нинка, она раньше так уходила?

НИНА. Антуан, это ваши дела. Я в этом ни хрена не смыслю и лезть не буду, понял?

Едят.

АНТОН. Ну, как там в Апатитах? Жить можно?

НИНА. Еще как! У нас там какие-то такие трубы интересные. Когда по ним что-то начинает течь, они сразу лопаются, как мыльные пузыри. По всему городу канавы вырыты, пар прет, как в парилке. Попрыгаешь день через эти канавы, домой приходишь, разденешься — как в ледяную прорубь. Бодрит жутко.

АНТОН. Ты бы оделась.

НИНА. Да ты что! Здесь у вас жарко.

АНТОН. Нинка, у тебя когда-нибудь был какой-нибудь юноша?

НИНА. Кто?

АНТОН. Юноша, говорю, был у тебя?

НИНА. Какой еще юноша? Юноша — это кто?

АНТОН. Юноша — это некто мужского пола.

НИНА. Нет, такого не знаю. Любовь была. Это как положено. Это было.

АНТОН. В Апатитах?

НИНА. Антуан, прошу тебя… (Смеется, подавилась, кашляет.) Стукни по спине.

Антон бьет ее слегка по спине, тоже начинает смеяться.

НИНА. Слушай, аппетит разыгрался. Зачем ты меня рассмешил?

АНТОН. Тащи, что там у тебя еще есть.

НИНА (достает из сумки трехлитровую банку с огурцами и палку колбасы.) Если мы с тобой будем так всю ночь хомячить в два жала, мы лопнем. Тут продуктов на месяц. Знаешь, как я это все доперла! (Открывает банку с огурцами, нарезает колбасу.)

АНТОН (помрачнел). Почему всю ночь?

НИНА (смотрит на него растерянно). Конечно… Может, она и раньше придет…

АНТОН. Ну так как там про любовь?

НИНА (смеется). Антуан, прошу тебя… Я опять подавлюсь.

АНТОН. Нинель, расскажи, умоляю.

НИНА. Про любовь, говоришь? У нас в Апатитах есть бард.

АНТОН. Кто?

НИНА. Ну бард, бард. От слова бардак. Сокращенно бард. Ну с гитарой такой, знаешь? В каждом городе такой есть, но я тогда не знала. Когда я его увидела, я отпала. Я еще в школе училась и из родного города никуда не выезжала. Так вот, смотрела я на этого барда и плакала. Я думала: конечно, это не для меня. Наверно, суждено мне в девках помереть. А он возьми да подвали ко мне. И началась любовь. Да какая! Он говорит: «У меня есть семь любовниц. Будешь восьмой?»

АНТОН. И ты согласилась?

НИНА. Ну ты странный… А что мне было делать? Я знала, что такого нигде нет и больше никогда не будет. Представляешь, весь в черном, все время поддатый и без копейки денег. Я чувствовала себя, как на Монпарнасе.

АНТОН. Что это за бард без денег?

НИНА. Так он все деньги жене отдавал.

АНТОН. У него и жена была?

НИНА. Как положено. Матка. Когда он любви преХдавался, она гитару чистила. Хотя восемь плюс еще одна — это, кажется, больше даже, чем Коран позволяет.

АНТОН. Он что, мусульманин был?

НИНА. Почему был? Он и сейчас есть. Не мусульманин, а грек. Дионисий.

АНТОН (смеется). Как это грек в Апатиты попал?

НИНА. Вот спрашивается. И как я могла от такого отказаться? Это мне сейчас смешно, а тогда, Антуан, мне было совсем не смешно. Ты бы видел нас всех тогда! Еще та компания. Если бы эти семеро сейчас сюда завалили, ты бы со стула упал. Ну вот, страдала я отчаянно. Думала, как же я смогу без него жить? А когда сюда приехала и в универ поступила, поняла, что меня кто-то крепко надул. Здесь таких бардов на каждом шагу по двадцать копеек за пучок в базарный день. А ты, Антуан, по сравнению с этим бардом, просто Гийом Аполлинер.

АНТОН. Грустная история.

НИНА. А главное — поучительная.

АНТОН. Ну и как теперь с любовью?

НИНА. Антуан, мне этого Дионисия поддатого хватит надолго. Сейчас мне главное — чтоб в аспирантуре остаться. Диссертацию буду писать.

АНТОН. Тему уже выбрала?

НИНА. А как же! (Достает из сумки трехлитровую банку с помидорами и палку колбасы. Едят.) Про Евтушенко буду писать.

АНТОН. Тема классная, что и говорить.

НИНА. Другую мне не поднять пока. Этот чертов бард так меня шибанул, что у меня до сих пор мозги набекрень. Мне главное — защититься. А уж потом…

АНТОН. Заведешь себе восьмерых.

НИНА. Скажешь тоже…

АНТОН. Что, восьмерых не потянешь?

НИНА. Запросто. Ты посмотри на меня. (Расправляет плечи.) Только где ж их столько набрать? Антуан, я не переборчива. Мне лишь бы глаза были и чтоб не грек Боже упаси. Но такого, сам знаешь, где взять! Хочу пушкиниста найти. Но это в будущем. Это все мечты, Антуан, девические.

АНТОН. Интересно ты рассказываешь. (Смотрит на часы.)

НИНА. Будешь еще есть?

АНТОН. Ложись, Нинель.

НИНА. А ты? Что, всю ночь будешь так сидеть?

АНТОН. Угу.

НИНА. Я еще поем. Совсем спать не хочется. Ни в одном глазу.

АНТОН. Ложись, Нинель, ложись. И свет можешь погасить. Я не буду тебе мешать.

НИНА. Мешать? Что ты! Провести ночь с влюбленным мужчиной — подарок судьбы. Грех проспать такую ночь. Ты закусывай, а я буду рассказывать. Люблю смотреть, как едят счастливые люди. Ты знаешь, счастливые люди едят совсем не так, как несчастные. Ко мне бабушка приезжала из Франции. Она ела так, как будто наряжалась на бал. Одно удовольствие было смотреть. А в троллейбус заходила и кричала: «Водитель, включите эйр кондишн!»

АНТОН. У тебя бабушка во Франции?

НИНА. Была.

АНТОН. А чего ж ты-то не во Франции?

НИНА. Ее с дедом немцы во время войны угнали из Киева, а папаша маленький был, в детский дом попал в Апатиты. Бабушка во Францию потом попала. У них с дедом там магазинчик был. А когда дед умер, она нас разыскала и хотела к себе забрать, ей там трудно одной было.

АНТОН. Ну и что?

НИНА. Понимаешь, отец мой был парикмахером, но ему все время казалось, что он — как Есенин. Почему именно Есенин, Бог его знает. Но он время от времени куда-то исчезал — на неделю, а то и на две. Потом появлялся просветленный, такой нежный, заботливый. Время шло, он начинал смуреть, смурел все больше и, наконец, исчезал опять. Мамаша терпела, терпела, а потом ушла к врачу, к психиатру. Он ей помогал, помогал и помог совсем. Папаша вернулся просветленный, а ее нет, и след простыл. Она у психиатра значит. Он запил по-черному, стал исчезать, да еще и пить, а я сидела ждала. Сидишь ночью, ждешь, делать нечего, я стала книжки читать. Читала ночи напролет. А тут бабка нас и разыскала, пишет: приеду, заберу вас к себе. Папаша пить бросил, помолодел, повеселел, мы квартиру продали. Ну и тут появляется бабушка. Заходит, смотрит на сыночка своего и… падает в обморок. Потом приходит в себя и говорит: «Неужели это мой сын такой старый?» В общем, смотрела она на него, смотрела и решила, что не годится он для Франции, Есенин-то наш. Его она брать не захотела, а меня одобрила, хотела забрать. Но в сложившейся ситуации это было невозможно, сам понимаешь. Бабуся укатила ни с чем, вернее, ни с кем. Ну и нам пора было съезжать — квартиру-то мы продали. Папочка запил по черному, все, как положено, и пропал. Прихожу я однажды из школы домой и чувствую, что он дома, где-то здесь, совсем рядом, я даже уже знала, где именно. Открыла ванную комнату, ну он там и висит на трубе. Как Есенин. Думаю, надо мамочке позвонить, я ведь маленькая еще, чтобы папочку с трубы снимать. Мамочка прибежала, стала охать, ахать. «Допрыгался, — говорит, — Есенин. А ты бесчувственная, — это она мне говорит». Ну раз я бесчувственная, я ее и вытолкала за дверь. Сняла папочку, помыла, привела в божеский вид, нарядила, ну а тогда уже и позвала всю эту братию: милицию, врачей. Они хай подняли, что нельзя было, дескать, его трогать. Только я на них на всех положила. Я тогда уже сама решала, кого мне трогать, а кого не трогать.

АНТОН. Ну после этого ты уже могла уехать к бабушке.

НИНА. Могла. Только бабушка из окошка выбросилась чуть ли не в тот же день, что и папочка. Так что не зря он себя Есениным чувствовал.

АНТОН. К кому же ты ездишь?

НИНА. А на могилку езжу два раза в год. Новые хозяева моей квартиры люди душевные. Когда я приезжаю, они мне комнату сдают за валюту. Мне бабушка наследство оставила во Франции. Гроши, конечно, для нормальных людей, а для меня целое состояние, если здесь жить.

Антон смотрит на часы.

НИНА (закрывает рукой часы на его руке). Она придет, когда рассветет. Поверь мне. Я знаю, когда приходят. Есть время еще ровно на одну историю. (Снимает очки.)

АНТОН (надевает ей очки). Не надо показывать глаза, даже пушкинисту. Ты даешь чужому человеку в руки оружие… Мне надо идти в милицию. Я не могу на них положить, как ты. (Встает, гладит ее по голове и выходит.)

Нина сидит в прострации, смотрит в одну точку, начинает напевать какую-то дурацкую песенку.

~

Антон выходит в коридор, спускается по лестнице. Внизу, у выхода, сидит Марина.

АНТОН (ошеломленно). Почему ты здесь?

МАРИНА. Я ждала, когда ты уйдешь.

Антон с силой бьет ее по лицу. Она вскакивает и бежит вверх по лестнице. Антон бросается за ней. Они вбегают в комнату. Нина сидит за столом в той же позе, в какой ее оставил Антон. Антон и Марина не обращают на нее никакого внимания.

АНТОН (хватает Марину за рукав, поворачивает к себе). Ты врала мне. Ты дрянь. Она не сестра тебе!

МАРИНА. Она моя сестра. Самая настоящая родная сестра.

АНТОН. Зачем ты врешь? Зачем? Ты придумала это все, чтобы удержать меня!

Их диалог происходит очень быстро, на высоких тонах. Они кричат друг на друга.

МАРИНА. Мне незачем врать. Я хочу, чтобы ты убрался! (Вырывается. Он не отпускает ее.)

АНТОН. Ты не можешь этого хотеть! Я ждал тебя здесь всю ночь.

МАРИНА. Ждал, потому что тебе было плохо!

АНТОН. Мне было очень хорошо, так хорошо, как никогда! Но я ждал тебя каждую минуту.

МАРИНА. Я не хочу больше быть твоим аэродромом!

АНТОН. А чего ты хочешь?

МАРИНА. Я хочу быть всем или ничем!

АНТОН. Ты никогда не будешь для меня всем! (Толкает ее, она летит в другой конец комнаты и падает у стены.) Но я не могу без тебя жить! Ты способна это понять?

МАРИНА. Нет! Мне нравится невозможность жить без тебя. Я хочу пребывать в ней! Я хочу, чтобы ты убрался!

АНТОН. Но делаешь все, чтобы я не уходил. Ты опять врешь.

МАРИНА. Что мне сделать для того, чтобы ты убрался?

АНТОН. Ну придумай! Раз ты так этого хочешь… Придумай! Ты же умеешь сочинять!

МАРИНА (поднимается, подходит к нему, толкает его в грудь). Уходи!

АНТОН (не двигаясь). У тебя не хватит сил, чтобы так меня прогнать.

МАРИНА. Тогда я сама уйду. (Бьется об него руками и головой.) Зачем ты стоишь у меня на пути?!

Антон крепко берет ее за плечи, целует. Их поцелуй больше похож на борьбу. Они падают на кровать Нины.

В это время в дверном проеме появляются Мать, Отец и Бабушка Марины. Бабушка бережно держит белое свадебное платье на плечиках. У Папы в руках Подарок.

НИНА (после паузы, разглядывая их). Доброе утро!

За окном светает.

Занавес

Макс Биттер-младший

«НА ДОНЫШКЕ»

Комедия[1]

Посвящаю Кириллу Игоревичу Филинову

Действующие лица

ИВАН МИХАЙЛОВИЧ КОСТЫЛЕВ, 54 лет, ответственный квартиросъемщик

ВАСИЛИСА КАРПОВНА, его жена, 26 лет

НАТАША, ее сестра, 18 лет

МЕДВЕДЕВ, милиционер, 40 лет

ВАСЬКА ПЕПЕЛ, 28 лет

КЛЕЩ АНДРЕЙ, слесарь, 40 лет

АННА, его жена, 35 лет

НАСТЯ, девица, 24 лет

КВАШНЯ, торговка пельменями, под 40 лет

БУБНОВ, без определенных занятий, 45 лет

ИДИОТ, 45 лет

САТИН и АКТЕР, приблизительно одного возраста, лет под 40

ЛУКА, бомж, 60 лет

АЛЕШКА, сын Идиота, 17 лет

ТАТАРИН и КРИВОЙ ЗОБ, мелкие бизнесмены

БАРОН, скелет без возраста

Действие первое

Общая кухня в коммунальной квартире дома дореволюционной постройки, переделанная, по всей видимости, из большой залы-библиотеки. Внизу собственно кухня с ванной комнатой и туалетом, на антресолях несколько маленьких каморок, по бокам лестницы. На стенах переплетение водопроводных, фановых и газовых труб, электрических и телефонных проводов. По стенам развешены велосипеды, оцинкованные ванны для младенцев, тазы для варенья, несколько персональных счетчиков электричества. Стоят газовые плиты с кастрюлями, раковина для мытья посуды, столы, буфеты, холодильник. На стене у туалета висит сиденье-стульчак, там же телефон.

У плиты хлопочет Квашня, Бубнов в раковине моет пустые бутылки, Идиот осматривает тощего цыпленка. Настя сидит у стола и читает газету, Клещ сидит и курит. В ванной комнате, невидимая зрителю, страдает Анна. К дверям квартиры подходит Сатин, изучает фамилии жильцов под многочисленными звонками. Пепел стоит на антресолях и курит, стряхивая пепел вниз.

ИДИОТ. А дальше?

КВАШНЯ. Не-ет, говорю, милый, с этим ты от меня пойди прочь. Я это, говорю, уже испытала… Как издох мой милый муженек, ни дна ему, ни покрышки, — так я целый день от радости одна просидела. Сижу и все не верю счастью своему. И теперь уж ни за какие коврижки — под венец не пойду! Да будь он хоть принц арабсХкий — и не подумаю замуж за него идти.

КЛЕЩ. Врешь! Обвенчаешься с Абрамычем.

ИДИОТ (заглядывает в Настину газету). Настя, ну как Вы можете читать такую ересь!

НАСТЯ. Не лезь! Не твое дело.

КВАШНЯ (Клещу). Ты, пидор македонский. Туда же — врешь! Я никогда не врала…

ИДИОТ (гладя Настю по голове). Какая Вы глупая, Настя… Что с народом сделали…

НАСТЯ. Какая есть, не обратно лезть…

Сатин жмет на все звонки по очереди, играя при этом довольно осмысленную мелодию с перезвонами. Входит в кухню. Все смотрят в его сторону. Сатин рычит.

БУБНОВ (Сатину). Ты чего рычишь?!

САТИН (обнимает и целует Бубнова). Эврика! Эврика!! (Обходит кухню с жестом триумфатора.) Я нашел ее! Я пришел к тебе!! (Бубнову.) Ты… БУБНОВ?! (Клещу.) А ты… Клещ!! Где твоя жена Анна?!

Анна выползает из ванной, ей плохо.

САТИН. Анна! Тебе плохо?!

АННА. Помираю, должно быть… Дайте же подлечиться, люди добрые…

КВАШНЯ (Сатину). Ты кто такой, а?! Ты чего вылез как прыщ на жопе? Чего раззвонился, как у себя в доме?

САТИН. Милая моя Квашня. Моя любимая Квашня. (Обнимает Квашню.)

КВАШНЯ (вырываясь). Да ты что?! Охренел мужик! Что вы все на меня полезли вдруг, как блохи на собаку?

КЛЕЩ (Сатину). Ты из третьего цеха! Митрич! Ну?!

САТИН. Нет.

КЛЕЩ. С гаража! Колька — артист!

САТИН. Нет!

КЛЕЩ. Тогда ставь со знакомством!

ИДИОТ. Вы нас шокируете своим амикошонством. Извольте объясниться! Здесь живут приличные люди!

САТИН. Барон, вылитый Барон. (Обходит Идиота со всех сторон.)

КЛЕЩ. Он у нас идиот вылитый.

ИДИОТ. Мышкин. Лев Николаевич. Кандидат технических наук.

САТИН. Чудесно. Просто восхитительно! Идеальное воплощение! Князь. Он же Идиот, он же Барон! Ну хоть сейчас вы все что-нибудь поняли?! Люди! Вы не понимаете своей ценности! Непреходящей!

ПЕПЕЛ. Мы все уже поняли.

САТИН (замечает Пепла). Ты — Пепел?! (Пепел молчит и стряхивает пепел.)

АННА. Андрюша, достань хоть что-нибудь, все шумят, а я просто помираю…

БУБНОВ. Шум смерти не помеха.

САТИН. (Бубнову). Божественно. Ты гениален! Еще раз, но больше изнутри. Чувствуешь? Давай.

БУБНОВ. Шум смерти не помеха.

САТИН. Фиксируем! Я сейчас. Всем оставаться на своих местах! (Убегает.)

ПЕПЕЛ. Воровать я еще не пробовал, но придется. (Уходит в свою каморку.)

КВАШНЯ (Бубнову). Твой, что ли, дружбан?

БУБНОВ. Выходит, мой.

АННА. Помираю, Андрюша…

КЛЕЩ. А-а, иди ты… (Уходит.)

КВАШНЯ (Анне). Поешь пельменей, на, горячее мягчит. Чумовой какой-то.

АННА. Не есть мне, видать уж, пельменей…

НАСТЯ. Кончайте выть, дайте почитать. Во, еще один нашелся придурок — где ты, моя Асоль? От пятидесяти и дальше! Куда уж дальше-то?

КВАШНЯ. Размер или возраст?

НАСТЯ. И то, и другое. Господи, сколько мудаков по свету ходит…

ИДИОТ. И все-таки в этом незнакомце есть что-то неуловимо интеллигентное. Жаль, что он ушел. (Осматривает курицу.) Что бы такое из нее сотворить?

КВАШНЯ (Идиоту). Пойдем на рынок, поможешь донести.

ИДИОТ. Неудобно, коллеги могут увидеть.

КВАШНЯ. Твоим коллегам на рынке делать нечего. Жрать каждый день, небось, удобно?

Входят Сатин и Актер.

КВАШНЯ. Приперся, ирод царя небесного. Да их двое. Паши нету на них.

САТИН (Актеру). Давай.

АКТЕР (Сатину). Однажды тебя совсем убьют до смерти.

САТИН. А ты болван!

АКТЕР. Почему?

САТИН. Потому что дважды убить нельзя! А? Каково?

АКТЕР (оглядываясь). Да, брат, дивная фактура. А это, небось, Квашня? Что, небось, горячее мягчит?

КВАШНЯ. Ох, нет на вас моего Пашеньки!

АКТЕР. А на нет и суда нет!

АННА. У вас есть чем полечиться, ребятки?

САТИН. Анюта! Милая моя! Лекарства будут! Шампанское будет! Во фраках гулять будем!

АКТЕР. Будем!! Будем-будем-буду-ду! Ду-душеньки-ду-ду! (Приплясывают и поют с Сатиным.) Господа! Если к правде святой мир дорогу найти не сумеет, честь беХзумцу. Честь безумцу! (Указывает на Сатина.) Честь беХзумцу, который навеет человечеству сон золотой! (Падает на колени перед Сатиным.)

САТИН (вбегая по лестнице). Смотри, как здесь все ловко устроено!

ИДИОТ. Надсон.

КВАШНЯ. Сумасшедшие. Кто их провел?!

Входит Костылев. За ним плетется Клещ.

БУБНОВ. Здороваться надо, господин хороший.

КОСТЫЛЕВ. Перетопчешься. Много чести. Где Василиса?

КВАШНЯ. Здорово, Костылев. Чего мрачны? (Идиоту.) Бери корзину, она полегче.

ИДИОТ (Насте). Бросьте читать дрянь всякую!

НАСТЯ. Идешь — иди! (Идиот и Квашня уходят.)

КОСТЫЛЕВ (Клещу). Где Василиса?

КЛЕЩ. Где, где? В гнезде! (Курит.)

КОСТЫЛЕВ. Ты у меня поматюгайся! Поедешь на сто первый в двадцать четыре часа!

КЛЕЩ. Обсерешься, пенек!

КОСТЫЛЕВ. Завалил дерьмом всю квартиру! Жену довел! Тьфу! Пустое место — вот ты кто!

КЛЕЩ. Я — рабочий! Я гордость народа. А ты говно!

НАСТЯ. Кончайте лаяться. Козлы. Дайте почитать спокойно.

БУБНОВ. Всему хорошему во мне я обязан газетам.

КОСТЫЛЕВ (Бубнову). Где Василиса? Ну народ… (Пьет воду из-под крана.) Была здесь?

БУБНОВ. Крутилась.

КОСТЫЛЕВ. А это кто такие? (Указывает на Сатина и Актера.)

САТИН. Костылев?

КОСТЫЛЕВ. Ну.

САТИН. Михаил Иваныч?

КОСТЫЛЕВ. Иван Михалыч.

САТИН. С чем и поздравляю. Идите сюда, дело есть.

КОСТЫЛЕВ (забираясь наверх). Кто такие?

САТИН. Нас направили. Из отдела культуры. Горкома. Понимаете?

КОСТЫЛЕВ. Ну я ответственный. Вот пустая комната. (Заходят в каморку.)

БУБНОВ (Клещу). Анна-то помереть может. Дай что-нибудь.

КЛЕЩ. Я не давалка — всем давать. Сам и дай. По глазам вижу, что есть. Жмот ты, Бубнов. До последнего, сука, тянешь.

БУБНОВ. Каждый раз, как последний. (Достает бутылку.) Анна в ванне, выходи, вдова командора!

Анна выходит из ванной. Топология этой квартиры настолько причудлива, что человек, вышедший в одну дверь, очень просто может выйти из противоположной, например, из туалета. Или из ванной сразу несколько человек, туда не входивших. Здесь все возможно.

АННА (смеется). Бутылочка. Бог тебя вознаградит.

БУБНОВ. Если вспомнит при встрече.

КЛЕЩ. Молчал, гад. Пошли, у нас макароны были.

Анна, Бубнов и Клещ уходят.

Из каморки выходят Костылев, Сатин и Актер.

КОСТЫЛЕВ. Боремся за звание «Квартира образцового быта». Есть отдельные достижения, так и передайте.

САТИН. Всенепременно!

АКТЕР. Я земной шар чуть не весь обошел. Но в нашей буче лучше!

КОСТЫЛЕВ. Матрацы я вам дам! Не беспокойтесь.

САТИН. Иван Михалыч, вы просто чудо, так и передам в отделе культуры.

Сатин и Актер заходят в свою каморку.

КОСТЫЛЕВ (благодушно). Настька!

НАСТЯ. Чего тебе?

КОСТЫЛЕВ. Чего ты у нас такая толстая?

НАСТЯ. Греблей занималась.

КОСТЫЛЕВ. Это полезно, это хорошо. Василису видела?

НАСТЯ. Была тут.

КОСТЫЛЕВ. А Васька, небось, дома? (Стучит.) Василий, ты дома?

АКТЕР (высовываясь, в публику). Он отворяет, а она там!

КОСТЫЛЕВ. Кто там? Ты чего это? А?! Ты чего это говоришь?! Василий, а ну открой! Кому говорят!

ПЕПЕЛ (выходит из каморки). Чего тебе?

КОСТЫЛЕВ. Да вот, видишь, ты…

ПЕПЕЛ. Деньги принес?

КОСТЫЛЕВ. Какие деньги?

ПЕПЕЛ. Часы брал?

АКТЕР (в публику). Краденые!

КОСТЫЛЕВ. Так они краденые? Нет, такого не берем. Ты что, Василий? А? Крадешь, что ли?

ПЕПЕЛ. Ты видел?

КОСТЫЛЕВ. Нет.

ПЕПЕЛ. Тогда деньги гони! (Уходит к себе.)

КОСТЫЛЕВ (Актеру и Сатину). Видали? Во народец! Мне б его на плац! Да строевой! Он бы у меня с радостью б повесился. От люди. От твари.

Входят Василиса и Наталья.

КОСТЫЛЕВ. Вы где шляетесь? Придешь голодный, как волк, а эти… барыни подколодные! Василиса, ты где шлялась?! (Спускается по лестнице.)

ВАСИЛИСА. Отстань. Сумки возьми! Руки отваливаются! (Замечает Сатина и Актера.) А это что за морды? Кого пустил? Деньги взял?

АКТЕР. Ку-ка-ре-ку!

ВАСИЛИСА. Только засрите мне комнату, быстро отсюда полетите! Наташка, домой!

НАТАША (подымаются по лестнице). Здравствуйте!

САТИН. Здравствуй, Наташенька.

КОСТЫЛЕВ (Василисе). Чего ты так нервничаешь? Пошли в комнату.

НАТАША. Дай с людьми поговорить.

ВАСИЛИСА. Знаю я твои разговоры! (Костылеву.) Чего стоишь? (Уходят.)

Уходят.

Навстречу им выходят Клещ с Бубновым.

КЛЕЩ. Милости прошу, барыня-хозяюшка! Какие вы сегодня!

ВАСИЛИСА. Иди, козел рыжий! (Уходит.)

КЛЕЩ. Не в духе. Амбрэ. Бывает. Ты чего у нас такая толстая, Настя?

НАСТЯ (читая). Греблей занималась.

КЛЕЩ. Это хорошо. Гребля — это хорошо. (Закуривает.)

НАТАША (Сатину). Вы надолго?

САТИН. Как карты лягут. Позвольте вам представить — редкостный органон! Актер. Сарданапал!

АКТЕР (Сатину). Организм! Девушка, мой организм отравлен ядом алкоголя и на яд любви уже — увы! — не реагирует. Позвольте ручку.

НАТАША. Ну что вы, как можно.

САТИН. Он у нас ручной, не откусит. Вас ждут! (Стучит в дверь к Пеплу.)

НАТАША. Вася, к тебе можно? (Заходит.)

САТИН. Нужно. (Актеру.) Парадный выход из «Венецианского купца». Три-четыре! Пам-парам-пам-пам! (Торжественно спускаются по лестнице.)

КЛЕЩ. Новенькие, стало быть. Со знакомством бы хорошо бы, а?

БУБНОВ. Добавить бы не мешало. Хорошо пошла.

КЛЕЩ. Да, блядь.

САТИН. Господа, потерпите малость. Сейчас все будет, а чуть позже будет еще больше.

АКТЕР. Хороша фактура. (Оглядывает интерьер.) Душа горит. Славы просит! (Сатину.) Чего же ты ждешь, человече?!

БУБНОВ. А Луки-то нет. Ниточки-то гнилые!

САТИН. Без Луки никак. (Актеру.) Пошли на вокзал! Луку ловить. (Уходят.)

КЛЕЩ. Луку им не хватает. А я вот редисочкой уважаю. А по осени грибком белым.

БУБНОВ. Бывало и это. Все бывало! Истинное блаженство…

Входит Костылев.

КОСТЫЛЕВ (Клещу). Ты долг когда отдавать будешь?

КЛЕЩ. Ну, бля, ты и кайфолом!

БУБНОВ. Уникум.

КЛЕЩ. Охренел, Михалыч? Где я тебе сейчас возьму? Жена болеет, все на лекарства уходит.

КОСТЫЛЕВ. Знаю я твои лекарства! Споил жену!

КЛЕЩ. Я и виноват! Во, блин, она пьет, а я виноват.

БУБНОВ. У сильного всегда бессильный виноват.

КОСТЫЛЕВ (Бубнову). А тебя не спрашивают!

БУБНОВ. Р-р-ррр-рр!

КОСТЫЛЕВ (Клещу). В последний раз! Слышишь? В последний!

БУБНОВ. От Советского Информбюро! В последний раз!

КЛЕЩ. Ну что я тебе, рожу их? Дадут получку — отдам! Куда я денусь, у меня династия на заводе!

БУБНОВ. А я — шалишь, брат. Свою династию — фьють! Я лучше всю жизнь в говне на коленях проживу, чем умру стоя у станка.

НАСТЯ. А я бы за любовь умерла. Полюбила бы, поплакала бы и умерла.

БУБНОВ. Плакать-то зачем?

НАСТЯ. Какая же любовь без слез?

КЛЕЩ. Писаю и плачу.

КОСТЫЛЕВ. Знаю я ваши любови. Как у суки с кобелем.

НАСТЯ. Ты своей суке морали читай.

БУБНОВ. Не бей его по больному.

КОСТЫЛЕВ. Вы что, а? Что знаете? А? Ну-ка, быстро! Как на духу!! Ну?

КЛЕЩ. Не нукай, а следи за своей сукой.

Все, кроме Костылева, смеются.

БУБНОВ. Есенин!

КОСТЫЛЕВ. Я вам посмеюсь! Василиса! Васка, стерва!! Я ей сейчас!

Костылев убегает, слышны звуки его скандала с женой.

БУБНОВ. Пошла писать губерния. (Насте.) Вот где любовь! Вот где страсть. От одной спички, как сучок у пионера! А ты… И чего ты у нас такая ленивая на это дело?

НАСТЯ. Скотство это, а не любовь.

КЛЕЩ. Слова-то какие знает — скотство!

БУБНОВ. Скоты, они же звери, много чище нас будут. В будущей жизни обязательно скотом буду.

КЛЕЩ. Ну вот кем ты, к примеру, хочешь стать?

БУБНОВ. Китом буду. Синий кит. Блювал.

КЛЕЩ. Это нам известно — блювал и неоднократно. А знаешь, Настя, какой у кита хер? Два метра! Мужик в цеху рассказывал. Ей-богу!

БУБНОВ. Как живая атомная лодка из моря выныривает, весь в пене! Лопастью ударит — и под воду. И фонтаны по горизонту.

КЛЕЩ. Скучно под водой. Тина плавает.

БУБНОВ. Нет, брат. Это здесь скучно. Здесь тина. А там — жизнь! Ох, как я люблю жизнь. Чувствую, как по каплям уходит.

Вбегает Василиса.

БУБНОВ (указывает на Василису). А это, брат, не жизнь…

ВАСИЛИСА. Ты мне не тычь, я те не Иван Кузьмич! Нажрались и довольны? Только бы мужа с женой ссорить! Чего наболтали?!

НАСТЯ. Ревнует — значит любит!

БУБНОВ. Бешено ревнует — бешено любит!

ВАСИЛИСА. Не суйте нос не в свои дела. Где Наташка?

БУБНОВ. Я ж говорил.

КЛЕЩ. Т-с-с… Не мешай им… (Показывает наверх.)

ВАСИЛИСА. Вот сука! Всю семью позорит! (Подымается по лестнице.) Наташка! (Стучит в дверь.) Наташка, кому сказано — открой!

Дверь открывается. На пороге Пепел.

ПЕПЕЛ. Что вас тревожит, Василиса Карповна?

КЛЕЩ. Во стелет.

ВАСИЛИСА. Наталья у тебя?

ПЕПЕЛ. Девушка в надежных руках.

НАТАША (выходит из комнаты). Чего пристала? Мы английским занимаемся.

ВАСИЛИСА. Знаю я твой английский! Марш домой! Почему в училище не была?

НАТАША (спускаясь вниз по лестнице). Санитарный день сегодня.

ПЕПЕЛ. Чашечку чая, дражайшая Василиса.

ВАСИЛИСА. Вообще-то я попила. Ну, разве что маленькую. (Наташе.) Я проверю! (Заходит с Пеплом в его комнату.)

КЛЕЩ. Английский. Ай ду ю пиво эври дэй.

НАТАША (Клещу). Шел бы ты по лесу, жевал бы ты веник! (Уходит в туалет.)

БУБНОВ. Молодая, глупая, ой глупая! Настя!

НАСТЯ (читая). А?

КЛЕЩ. Хрен на! (Смеется.)

НАСТЯ. Иди к черту.

БУБНОВ. Настя, Настя что такое счастье?

НАСТЯ. Это когда тебя любят.

КЛЕЩ. Во-во! У нас уборщицу грузчики в аванс всей бригадой полюбили — вот была счастливая! Всю раздевалку им помыла два раза!

НАСТЯ. Тошнит меня от вас. Нажрутся и лезут, лезут с разговорами.

КЛЕЩ. Культурно отдыхаем. За жизнь… тово… (Настя уходит.) Чего она, обиделась за уборщицу? Я ж не вру. Бригада-то маленькая, человека четыре. Коммунистического труда была. Уборщица довольна, бригада довольна, в раздевалке чисто. А Настя обиделась. Все чин-чином было.

БУБНОВ. Сама не знает, чего хочет.

Вбегает Костылев.

БУБНОВ. Не топочи, как слон. Голубков спугнешь (Показывает наверх.)

КОСТЫЛЕВ. Все шутишь, шутник! Василиса! Ты где, а? (Стучит в туалет.) Ты чего молчишь? А ну, отзовись!

НАТАША (из туалета). Да что такое, поссать спокойно не дадут!

КОСТЫЛЕВ. Ты это, вот чего! Отвечай, когда спрашивают! Где сестра?

НАТАША (выходит из туалета). У Васьки осталась, чай пить. Вот люди, блин! (Уходит.)

КЛЕЩ. У нас кладовщицу одну тоже с мастером муж застукал — с голой жопой чайком баловались. Как впаял ему фрезой по копчику, так производственная травма. И премия тю-тю! Цех подвел.

БУБНОВ. Васька тоже в своем деле мастер.

КОСТЫЛЕВ. Я тебе дам — мастер!

КЛЕЩ. Давать — это Василисино дело.

КОСТЫЛЕВ. Вы что, а?! Вы чего меня заводите?! Я ведь и участкового могу! Он вас быстро! Василиса! Вылазь! Вылазь, кому говорю!

БУБНОВ…из-под Васьки.

КОСТЫЛЕВ (грозится). У-ууу!! (Лезет по лестнице.)

А из дверей каморки появляется Василиса, поправляя прическу.

ВАСИЛИСА. Ну. Чего разорался?

КОСТЫЛЕВ. Где сахар в доме лежит?! Почему порядка нету! Горбатишься на вас! Наташка, та еще сучка! Дерзит!

ВАСИЛИСА. Не ори, давление подымется.

КОСТЫЛЕВ. Не ори, не ори. Нервы у меня!

Спускаются по лестнице.

БУБНОВ. А ты ее рогами!

КОСТЫЛЕВ (Бубнову). Цыц. Говорил — ложьте сахар на место!

Василиса и Костылев уходят к себе. На балкон выходит Пепел, закуривает.

КЛЕЩ. Вась, а Вась…

ПЕПЕЛ. Чего тебе?

КЛЕЩ. Василиса далась? (Пепел молчит.)

БУБНОВ (Пеплу). Чего они от тебя хочут?

КЛЕЩ. Хрена лысого.

ПЕПЕЛ. В женщине душа должна быть.

БУБНОВ. А у них нет?

ПЕПЕЛ. У Наташки есть, но еще маленькая.

БУБНОВ. В нашем климате души растут медленно-медленно.

КЛЕЩ. Добавить бы.

Входит Анна.

БУБНОВ. Отпустило?

АННА. Дай закурить. (Клещу.) Андрюшенька, давай телевизор снова купим.

КЛЕЩ. Ха! Купим! А ты снова загонишь! Где денег столько взять?

БУБНОВ (Анне). 3ачем тебе эта хряпа?

АННА. Говорят, сейчас интересно стало.

БУБНОВ. Говорят! Вот! (Показывает кругом.) Вот тебе цветной, стерео, звук и запах! Триста шестьдесят пять серий в году.

Из туалета с газетой выходит Настя. С улицы входят Медведев с корзиной в руках, за ним Квашня и Идиот.

КЛЕЩ с Бубновым. Здравия желаем, товарищ старший сержант!

МЕДВЕДЕВ. Уже нажрались?

КЛЕЩ с Бубновым. Служим Советскому Союзу!

БУБНОВ. С базара спекулянтов поймали?

КВАШНЯ. Я тебе дам — спекулянтов. Пашенька, чайку хочешь?

МЕДВЕДЕВ. Это можно. (Садится.)

БУБНОВ (достает шахматы). А партеечку под чаек?

МЕДВЕДЕВ. Это можно.

БУБНОВ. Твои белые.

КВАШНЯ. Паша, тебе с чем бутерброд — с сыром или колбасой?

МЕДВЕДЕВ. Хлеба побольше.

Анна и Идиот наблюдают за игрой.

АННА. Лошадью ходи.

ИДИОТ. Двое, что приходили, старичка ловили на базаре. Юркий такой. Наверно, они сотрудники милиции.

МЕДВЕДЕВ (не отрываясь от игры). Что еще за двое? Какие еще сотрудники там? А мы вот так! А?

БУБНОВ. А ниточки-то гнилые. Шах. Переходи, я сегодня добрый.

КЛЕЩ. Ты, добрый, а этот бугай Пимена с заготовительного на два месяца на больничный посадил. Весь цех из-за тебя стоит, Пашенька.

МЕДВЕДЕВ. А не перечь мне, я этого ужас как не люблю. И еще замахивался — каратэ! каратэ!

АННА. Лошадью его, лошадью.

КВАШНЯ. Паша, тебе сколько ложек сахару? Три или четыре?

ПЕПЕЛ. Ты его пельменями своими угости.

МЕДВЕДЕВ (Пеплу). Пошути у меня.

КВАШНЯ. С Василисой шути да с блядьми своими.

БУБНОВ. Шах.

МЕДВЕДЕВ. Так нечестно. Я перехожу.

ИДИОТ (Насте). Там в наперстки играли, а потом драка началась. Я занимался теорией игр, там драки не входили элементами игры.

БУБНОВ. В теориях никогда драки не закладываются, но жизнь богаче всяких фантазий. (Медведеву.) Ферзь под боем.

ИДИОТ (Насте). Бросьте, Настя, всякую ерунду читать. Почитали бы Чехова, Горького, что ли.

НАСТЯ. Иди ты в жопу со своим Горьким.

МЕДВЕДЕВ (отвлекаясь от игры). Чтоб я этих выражений при женщинах не слышал!

КВАШНЯ. Вот именно! Расжопалась тут. Сладу никакого нет. Целый день только и слышишь: блядь да блядь, да жопа с ручкой!

НАСТЯ (Квашне). Ты ж первая у нас — как начнешь с утра!

КВАШНЯ. Так я и постарше тебя буду! После войны росла, народ озверелый. (Ставит чай и бутерброды перед Медведевым.) Ешь на здоровье, Пашенька.

БУБНОВ. А мне?

КВАШНЯ. Нос в говне.

НАСТЯ. Во! А сама-то!

БУБНОВ. Шах.

КЛЕЩ. Врежь ему за Пимена.

АННА. Лошадью, лошадью!

ИДИОТ (Квашне). Что вы мне посоветуете с курицей?

КВАШНЯ. Положи в морозилку, запах снять.

БУБНОВ. Мат. (Берет Пашин бутерброд.) Будет хлеб, будет и песня!

МЕДВЕДЕВ. Где?!

КЛЕЩ. В гнезде! За Пимена тебе — а?

АННА (смеется дребезжащим смехом). Выиграл. Выиграл.

НАСТЯ. Нет, это не жизнь. (Уходит.)

МЕДВЕДЕВ. Сучий потрох, все настроение на дежурство спортил!

Входят Сатин с Актером, ведут за обе руки Луку без штанов. 3а ними идет Костылев.

МЕДВЕДЕВ (встает, грозно оправляет форму). Кто такие? Почему без штанов?

ПЕПЕЛ. Сексуальные меньшинства Крайнего Севера.

САТИН. Мир этому дому. Прошу любить и не обижать — божий странник Лука! (Выталкивает Луку вперед.) Смотрите, какая фактура! А штаны — дело наживное.

МЕДВЕДЕВ (Костылеву). Что за бардак во вверенной тебе квартире? Кто такие? Бомжи? Документы.

САТИН. Мы — представители славной творческой интеллигенции. Я режиссер, заслуженный деятель Ханты-Мансийского национального округа, основатель нового направления в русском театре. Мой соратник и друг — Актер, этого же направления, участник съемок во многих отечественных и зарубежных фильмах.

АКТЕР. В Польше.

МЕДВЕДЕВ. А этот кто? (Указывает на Луку.) Ты кто? Почему без штанов?

ЛУКА. Человек.

МЕДВЕДЕВ. А по-моему, ты бомж! Пошли со мной.

САТИН. Стойте! Не делайте этого! (Взбегают с Актером на лестницу, Настя выходит из туалета). Люди! Сегодняшний день будет запечатлен в анналах театра так же, как и историческая встреча Станиславского и Немировича-Данченко!

АКТЕР. Офелия, о, помяни меня в своих молитвах!

САТИН. Здесь, в этих исторических стенах, мы с вами сыграем первый бесконечный спектакль вселенского Реального театра!

ПЕПЕЛ. Где-то это было.

САТИН. Общество насыщено идеями, как воздух перед грозой электричеством, но молнией центром кристаллизации станет наше с вами детище, наш Реальный Театр!

АКТЕР.

Если б завтра земли нашей путь
Осветить наше солнце забыло,
Завтра ж целый бы мир осветила
Мысль безумца какого-нибудь.

ИДИОТ. Пастернак.

КВАШНЯ. Точно сумасшедшие. А этот (показывает на Луку.) небось и вшивый.

САТИН. Вошь тоже реалия наших дней. Растворяясь душой в таких вот реалиях, мы с вами превратимся в демиургов!

КЛЕЩ. Во, бля!

САТИН. В творцов театральных алмазов. Наши с вами имена будут занесены в нетленные скрижали вселенского Театра. Именно здесь, в сладостных творческих муках родится бесконечная во времени и ограниченная в пространстве этой божественной декорацией пьеса буревестника революции Максима Горького «На дне». Кто читал Горького? (Идиот поднимает руку.)

КЛЕЩ. Во гад.

САТИН. Забудьте обо всем! Вам не нужны тексты! Вы их знаете! Сама жизнь вложила их в ваши уста! Ваша жизнь — вот ваш текст, ваша сверхзадача, ваш спектакль. Сотни, тысячи театралов со всех концов света будут ночами стоять за билетами на наш спектакль. Критики, эти гиены пера, ломиться в эти двери. Гастроли! Поклонницы! Поклонники! Париж — у ваших ног. Вы не можете себе же сказать «Нет»! Это ваш шанс! Эта грязь, эти лица, эта кухня, воздух которой можно резать ножом как холодец, так он плотен и вкусен! Мы приготовим это блюдо и насытим жаждущих духом, ибо Человек — выше сытости! Мы покажем всем правду жизни. Ложь — религия рабов и хозяев. Правда — бог свободного человека!

АКТЕР. Безумству храбрых поем мы песню! Безумство храбрых — вот мудрость жизни! Я славно пожил! Я знаю счастье! Я храбро бился! Я видел небо!!

Все аплодируют. Слышны крики дерущихся Василисы и Наташи. Костылев убегает их разнимать.

МЕДВЕДЕВ. Никак скандал?

КВАШНЯ. Пойти посмотреть?

КОСТЫЛЕВ (вбегает). Абрамыч! Беда! Василиса… Наташку убивает… иди!

САТИН. Вперед, орлы!

Все дружной гурьбой бегут разнимать. Остаются Пепел на балконе, Анна и Лука. Лука сразу начинает рыскать по кухне.

АННА. О Господи… Наташенька бедная…

ЛУКА. Кто дерется там?

АННА. Сестры.

ЛУКА. Чего делят?

АННА (указывает на Пепла). Сытые обе… здоровые…

ЛУКА (гладит Анну). Тебя как звать-то?

АННА. Анной. Гляжу я на тебя… на отца ты похож моего… такой же ласковый… мягкий…

ЛУКА. Мяли много, оттого и мягкий… (Смеется дребезжащим смехом.)

Конец первого действия

Действие второе

Та же обстановка. Вечер. На антресолях Сатин, Идиот, Татарин и Кривой 3об играют в карты. Клещ и Актер наблюдают за игрой. Внизу на кухне Бубнов и Медведев играют в шахматы. Лука с Анной сидят в сторонке.

ТАТАРИН. Еще раз играю — больше не играю!

САТИН. Бубнов, пой!

БУБНОВ (запевает). Солнце всходит и заходит…

ЗОБ (подхватывает). А в тюрьме моей темно…

ТАТАРИН (Сатину). Давай мешай карты! Чего поешь? Играть надо. Два дела сразу даже Бог не делал.

ИДИОТ. Ахматова говорила, что в день можно делать хорошо только одно дело.

ТАТАРИН. Умная женщина. Вижу — горянка.

САТИН. Твой ход, Татарин.

ТАТАРИН (бросает карты). Ты чего меня злишь? А? Какой я тебе такой татарин? Я тат. Понял? Тат!

ИДИОТ. Тат или татарин — какая разница? Ислам.

ТАТАРИН. Совсем ослиная башка! Я ветеринарный диплом купил, про ишаков все знаю: они умнее тебя! Таты — это горские евреи!

БУБНОВ (поет). Горные евреи спят во тьме ночной…

МЕДВЕДЕВ. В школе сержантов учили — есть такая кавказская национальность.

БУБНОВ. Тихие долины полны свежей мглой…

ТАТАРИН. Вот, из милиции, совсем тупой, а знает! Доктор Илизаров руки из ног делал, татом был! Все умные люди — таты.

ЗОБ. Не кипятись, Асаф.

ТАТАРИН. Не могу я с этих русских! Мы три тысячи лет от фараона убежали, Нас Бог избрал. А вы — триста лет как из лесу вышли с царем Петром — и что? И где ваша Тора? Где ваш Божий закон?!

САТИН. Правда — вот бог свободного человека.

КЛЕЩ. У нас на цех до сих пор только «Правду» и выписывают.

АКТЕР. Ложь — религия рабов и хозяев.

ТАТАРИН (грозит Сатину). 3ачем карту прячешь? Э! ты…

АННА. Что-то трясет меня, холодно, дедушка.

ЛУКА. А согреться бы не мешало. Осталось еще?

АННА. Пустая. Андрюшенька!

КЛЕЩ. Иди спать.

ЛУКА (Анне). Пошли, придумаем что-нибудь. Жизнь, Анна, она полна неожиданностей.

АННА. Вот и батюшка мой так говорил. (Уходят.)

АКТЕР (Сатину). Вечерняя репетиция будет?

САТИН. Что там по расписанию?

АКТЕР. Убийство Костылева.

САТИН. Как придет, так сразу и прогоним эпизод. Пепел готов?

Актер стучит в дверь Пепла. Тот выходит. Зоб и Бубнов поют.

АКТЕР. Костылева убивать будешь. Готов?

ПЕПЕЛ. Этого всегда готов.

БУБНОВ (Медведеву). Руки вверх, граждане бандиты. Сопротивление бесполезно. Шах!

МЕДВЕДЕВ. Где?

КЛЕЩ. В гнезде! (Анне.) Куда?

Анна и Лука что-то проносят в узле через кухню на выход.

АННА. Погуляем с дедушкой перед сном.

КЛЕЩ. Чего?

ЛУКА. Ей воздух нужен свежий.

КЛЕЩ. А мне пиво свежее. Смотри, дед, я ужас какой ревнивый. Пиво принесите!

Анна и Лука уходят.

ТАТАРИН. (Сатину). Куда карту в рукав прячешь? Честным надо быть!

САТИН. Кто сказал?

ТАТАРИН. Бог сказал!

САТИН. А вдруг Бога нет?

ТАТАРИН. Верблюда по горбам, а дурака по словам видно.

МЕДВЕДЕВ. Верблюд — он без ушей, он ноздрей слышит. Сдаюсь.

ЗОБ. Кончай, Асаф, пошли товар готовить.

Уходят к себе.

~

Входит Алешка. Сатин и Актер играют в карты вдвоем.

ИДИОТ. Алеша, мальчик мой, что так поздно?

АЛЕШКА. Отстань.

ИДИОТ (спускается по лестнице). Не говори со мной таким тоном. О, как ты потом будешь стыдиться своего поведения. От тебя табаком пахнет! Ты куришь? Нет, скажи мне честно — ты куришь?

АЛЕШКА. Батя, отстань. Жрать давай.

ИДИОТ. Как успехи в училище?

АЛЕШКА. Жрать давай, будут и успехи.

МЕДВЕДЕВ. Ты как с родителем разговариваешь, щенок?

АЛЕШКА. Как щенок. (Уходит с Идиотом.)

Входит Квашня.

КВАШНЯ. Намаялась. Руки-ноги отваливаются.

МЕДВЕДЕВ. Ну, я пошел.

БУБНОВ (ехидно). А сахарку с чайком? А партеечку?

МЕДВЕДЕВ. Ну, разве что еще одну.

БУБНОВ. Без тебя там только спокойнее будет.

КЛЕЩ (спускаясь по лестнице). У нас сегодня в цеху мужик на спор за три секунды пол-литра пил. Мировой рекорд ставил.

БУБНОВ. Ну и как?

КЛЕЩ. Утром тренировался — все было о’кей. А тут закашлялся и тп-р. Две секунды проиграл. Аж заплакал от досады.

КВАШНЯ. Бог плачет от досады, на нас сверху глядючи. Работнички. Паша, тебе с чем бутерброд?

БУБНОВ. Мне с сыром.

КВАШНЯ. Перетопчешься.

БУБНОВ. Вот не буду с твоим Пашей играть, он к тебе ходить перестанет.

МЕДВЕДЕВ (жует бутерброд). Вкусная колбаса.

Входят КОСТЫЛЕВ, Василиса и Наташа.

КОСТЫЛЕВ. Вечер добрый.

МЕДВЕДЕВ. Здорово.

ВАСИЛИСА. Такую жуть смотрели, я аж вся вспотела от страха. Чур, я первая. (Уходит в туалет.)

КЛЕЩ. Щас репетиция будет.

КОСТЫЛЕВ. Доведет он нас своими репетициями. Наташка, иди домой.

НАТАША. Сейчас. (Подымается по лестнице.)

АКТЕР (стучит во все двери). Пришли. Все на репетицию!

САТИН (выходит из комнаты). Собирай народ.

Актер бегает с колокольчиком и кричит «На репетицию». Все обитатели квартиры, кроме Луки, Анны и Насти потихоньку собираются на кухне и на антресолях.

САТИН. Тишина. Мною отмечено брожение умов. Дескать, чего стараться, полюби нас черненькими, а беленькими нас всяк полюбит. Все запущено в ход, уже назначен день премьеры, но! свобода слова, движения, жеста сама не придет. Мы приступаем к заключительной фазе нашего действа — фазе драматических импровизаций! Я задаю тему — естественно, классическую — далее семя, вложенное мною в вас, должно прорасти естеством мысли, слова и действия. Вопросы будут?

ТАТАРИН. Дорогой, как брата прошу — скажи нам, что делать — мы сделаем.

САТИН. Сегодня вы должны убить Костылева.

КОСТЫЛЕВ (жене). Васка, ты слышишь? Паша, да что ж это за спектакль такой?

КЛЕЩ. Чего бздишь? Это ж только понарошку!

САТИН. Вы должны убить его — дракона вашей квартиры, но только в своей душе. Желание должно быть величественнее действия.

КЛЕЩ. Бей драконов!

КОСТЫЛЕВ. Паша! Ну скажи ты им всем!

МЕДВЕДЕВ (жуя бутерброд). При мне не посмеют убить. Не боись, отмахивайся.

САТИН. На афише — большими буквами — консультант по рукопашному бою Медведев Павел!

МЕДВЕДЕВ. Начинай.

КОСТЫЛЕВ. Стой! За что меня мучить? Что я вам плохого сделал?!

ЗОБ. Да не будем мы тебя мучить — чик! И ты уже на небесах.

КЛЕЩ. Ты, блин горелый, всем жизнь заедаешь! Да нельзя, сюда нельзя! Да кто ты такой?

КОСТЫЛЕВ. Я ответственный квартиросъемщик!

ПЕПЕЛ. Вот за это и убьем.

КОСТЫЛЕВ. Василиса! А? Твой-то хахаль?! А?

ВАСИЛИСА. Какой он мне хахаль?! Ты чего меня при людях позоришь?

КВАШНЯ. Я блядства в квартире не потерплю!

ВАСИЛИСА. Ты кому это кричишь?!

КВАШНЯ. Я женщина честная, а на воре и шапка горит.

ВАСИЛИСА (Костылеву). Чего молчишь, когда жену твою позорят?!

КОСТЫЛЕВ. Тебя Васька позорит.

ПЕПЕЛ. А кому-то сейчас в зубы за Ваську!

НАТАША. Вася, не надо!

ПЕПЕЛ. Нет, надо! (Сбегает вниз по лестнице.)

САТИН (Пеплу). Медленнее иди! Засучивай рукава! (Костылеву.) А ты бойся! Больше бойся! (Всем.) На две группы! Галдим! Одна за Пепла! Вторая за него!

ПЕПЕЛ. Держите меня! Я его убью! (Его хватают.) Сундук! Макарон! Я таких душил в армии!

КОСТЫЛЕВ. Паша, он убьет меня!

МЕДВЕДЕВ. При мне не посмеет.

ИДИОТ (Пеплу). Нельзя так! Вы же интеллигентный человек!

ПЕПЕЛ (Идиоту). Пшел вон, идиот! (Дает ему пощечину.)

ИДИОТ. О, как вы будете потом стыдиться этого поступка!

АЛЕШКА. Не смей бить папу! (Бросается на Пепла.)

ТАТАРИН. (Костылеву). Ты, мужик, дай ему.

КОСТЫЛЕВ. А-а-а-аа! (Бросается на Пепла, которого держат за руки, и неумело месит его кулаками.)

ПЕПЕЛ. Пустите меня!!

САТИН. Быстрее! Еще быстрее! Все двигаются!

Пепел вырывается из рук и схватывается с Костылевым врукопашную. Все мешают или помогают им по мере сил.

МЕДВЕДЕВ (жуя бутерброд). Плохо дерутся.

ЗОБ. Давай-давай!

ТАТАРИН. Куча мала!

САТИН. Об стенку его!

Пепел с разбегу втыкает Костылева головой в стенку. Тот стенку проламывает и застывает неподвижно. Наружу торчит только его зад.

САТИН. Отлично!

Медведев свистит в свисток. Все замирают.

ВАСИЛИСА. Убили! Убили! (Обращаясь к заднице.) Ваня, ты мертвый? Скажи хоть слово! (Кидается на Пепла.) Убил! Убил мужа! Теперь на мне женишься, скотина! Не уйдешь от ответа!

НАТАША (Кидается на Василису.) Твой первый начал! Не женись на ней, Вася!

МЕДВЕДЕВ (свистит). Тихо! Всем отойти от трупа тела! (Трогает Костылева.) Еще теплый. (Василиса начинает выть.)

КВАШНЯ. Может, скорую?

МЕДВЕДЕВ. Поздно, уже остывает. Доигрались, сукины дети. Несчастный случай.

Костылев сучит ногами.

О, судороги пошли.

КОСТЫЛЕВ. Помогите! Помогите!!

ВАСИЛИСА. Живой! Его голос!!

Пепел и Клещ вытаскивают Костылева. У него в руках серебряный сервиз, сложенный в большую старинную серебряную чашу.

ВАСИЛИСА. Что это? А ну, дай сюда!

КОСТЫЛЕВ (крепко вцепившись в чашу). Мое! Я первый нашел! Не трогай!

ЗОБ (быстро осматривает пролом). Пусто.

КВАШНЯ. Это барина клад! Бабка всю жизнь говорила — барин ночью прятал все, что было! Два клада сделал! И исчез!

ТАТАРИН (быстро). Говори, где второй?!

КВАШНЯ. А мы и в первый не верили!

КОСТЫЛЕВ. Мое. Все мое! Я первый нашел, я ответственный здесь! Сдам государству, танк подарю родной части.

КЛЕЩ. Я те дам танк! Это общая квартира!

ИДИОТ. Мы все сдадим!

ВАСИЛИСА. Кто это все?! А это видели? (Показывает всем кукиши.) Марш в комнату! (Костылеву.) Чего стоишь, дурак! Наташка, домой!

ТАТАРИН. Какой такой домой? Все его убивали — все делить будем! Закон такой есть! (Медведеву.) Начальник, скажи им! (Сует Медведеву пачку денег.)

КОСТЫЛЕВ. Государству надо сдать.

МЕДВЕДЕВ. Государство — это я! (Сует кулак под нос Костылеву.) Видал? Давай сюда! Сейчас как врежу! Без репетиций!

ВАСИЛИСА. Паша, ты чего?

КВАШНЯ. Цыц, потаскуха!

ВАСИЛИСА. Ваня, да что же это? Мы нашли, а нас пугают?

БУБНОВ. Приперло.

САТИН. Помреж!

АКТЕР. Я!

САТИН. Почему беспорядок на сцене?

АКТЕР. Кончайте базар.

САТИН. Вы чувствуете глубину моего замысла? Вы видите Божью благодать во всех наших начинаниях?! Вы все грешники! Вы дно! И в худшую годину вашего бытия Он (Указывает наверх.) протягивает вам руку помощи. Он нас испытывает и благословляет! Это не просто клад! Это рука Божья, дарующая нам милость! Это знак свыше! Вот он (Указывает на Костылева.) Он избран орудием божьим — пробить брешь в стене людской неблагодарности.

ПЕПЕЛ. Я же им бил!

САТИН. По наущению свыше. Я сказал тебе: «Бей!» Ты ударил! Он проломил! И мы спасены. Видите цепь событий?

БУБНОВ. А мы?

САТИН. А вы вдохновляли: «Вася, бей! Бей его!»

КЛЕЩ. Чего тогда стоим? Где второй клад? Возьмем его (указывает на Костылева) и раздолбаем башкой все квартиру к гребаной матери! Михалыч, как голова? Не болит? Обмотаем полотенцем и ба-бах!!

КОСТЫЛЕВ. Нет! Он мой! (Обнимает чашу.)

САТИН. Твой. И наш. Всем хватит.

КЛЕЩ. Взять да поделить. Прямо щас.

ЗОБ. На общак долю надо — зону греть.

БУБНОВ. Тут все надо хорошенько взвесить.

ТАТАРИН. Зоб, весы! (Зоб убегает за весами.) Почем серебро сегодня?

АЛЕШКА. Доллар — грамм. Тысяча рублей.

ТАТАРИН. Покупаю.

Зоб возвращается с весами.

Хорошо смотрите. (Костылеву.) Дай сюда!

КОСТЫЛЕВ. А-аа!

ВАСИЛИСА (мужу). Дурак!

ТАТАРИН. Два с половиной кило.

ЗОБ (считает на калькуляторе). Два с половиной лимона. На каждого по сто пятьдесят тысяч и двести на общак.

КВАШНЯ. Сто пятьдесят? (Падает в обморок.) А-ах.

Входят Настя, Лука и Анна.

КЛЕЩ. Пиво принесли?

АННА. Кончилось. Дедушка кончил.

МЕДВЕДЕВ. Клади ее на стол! Делаю искусственное дыхание!

НАСТЯ. Что случилось? Чего он ее тискает?

ЛУКА. Квашню убили. Доквакалась. Пошли, Аннушка, от греха подальше.

КВАШНЯ. Я тебе дам — «тискает»! Паша, еще немножко.

ТАТАРИН (Зобу). Раздай всем деньги.

КВАШНЯ. И этому мудаку?! (Показывает на Луку.) Я не согласная.

САТИН. У него центральная роль. Москвин! На фактуру взгляните!

ЛУКА (Анне). А пиво вкусное было. Чего вы все уставились?

ТАТАРИН. От меня даю ему долю! Что вы за народ, русские! Старики у вас хуже собак живут. Сами стариками будете, куда пойдете?!

ВСЕ. Браво, молодец, а говорят — жиды жадные. Так это горные жиды, они не такие! Жид — он везде жид, хоть на горе, хоть под горой!

Зоб раздает всем деньги. Легкое столпотворение, как и у всякой кассы.

САТИН. Репетиция закончена. Объявляю благодарность Костылеву. Берите с него пример!

КЛЕЩ. Костылев, ты голова! Завтра в цехе ребятам расскажу.

МЕДВЕДЕВ. Эй, все! Ежели кто пикнет только про клад — будет со мной дело иметь! (Клещу.) Понял, ты, придурок?!

КЛЕЩ. А я что? Как все, так и я! Эх! Однова живем! Бубнов, что с деньгами делать?

БУБНОВ. На хрен они мне? Жил спокойно, теперь думать надо, куда пристроить. Алешка, чего купишь?

АЛЕШКА. Кроссовки.

КЛЕЩ. Мне, что ль, кроссовки купить? Во, мля, ребята ржать будут. Не пойдет.

ЛУКА. Рваненькая!

Зоб меняет ему купюру.

АННА. Андрюша, давай еще раз телевизор купим.

КЛЕЩ. Можем позволить. Только обмыть надо, чтоб не горел.

ТАТАРИН. Эй, мужики! Зоб, дай им всем вино! хачапури! зелень! Столы готовьте — удачу отмечать надо! Женщины, не стойте, как статуи! Закуску несите! Лобио! А? Сатин, скажи всем!

САТИН. Алеша! Давай музыку!

Все готовят столы, несут закуску. Алешка приносит баян и играет подходящую к случаю мелодию.

КЛЕЩ (Квашне). Эй, поди сюда. (Отходят на авансцену.) Чего тебе бабка перед смертью говорила? Ну там, про второй клад. Намекала старая, а?

КВАШНЯ. Так паралич у нее был восемь лет. Она мычала и все! (Показывает.)

КЛЕЩ. Может, рукой куда показывала?

КВАШНЯ. Показывала. Целый день показывала.

КЛЕЩ. Куда?!

КВАШНЯ. На судно показывала. Намекала.

КЛЕЩ. Какое судно? Где?

КВАШНЯ. Поджопное. В ванне лежит.

Клещ уходит в ванную.

ИДИОТ. Настя, что вы с деньгами будете делать?

НАСТЯ. А тебе что? На сберкнижку положу.

ИДИОТ. Приоделись бы. Вы такая симпатичная, а читаете черт знает что.

НАСТЯ. Чего лезешь?

ТАТАРИН. Жениться хочет. Глаза вижу, он жену ищет. Такие глаза.

ИДИОТ. Алеше нужна мать. Мальчик портится на глазах.

САТИН. Прошу всех к столу! (Из ванной выходит, Клещ с судном в руках.) Видите? (Указывает на Клеща.) Человек уже в образе. Он уже живет законами сцены! Берите с него пример. Ваня, поцелуй Василия, по-актерски, помиритесь! (Костылев осторожно целует Пепла.) Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть по одиночке! Ну, мои любимые органоны, вдарим по макробиотике и энергополям! За удачу! За нас с вами!

БУБНОВ (указывает на зрительный зал). И хрен с ними.

САТИН. Барона нет до сих пор. Без Барона не пьеса. (Идиоту.) Может, все-таки передумаешь?

ИДИОТ. Я родился Идиотом, Идиотом и помру!

АЛЕШКА. Меня тоже в училище Идиотом зовут.

ИДИОТ. Это у нас семейное. Сын мой! Идиот! Пошли, тебе спать пора.

Идиот и Алешка уходят.

ТАТАРИН. Дорогие мои! Хочу за вас всех выпить! Летом всех в горы приглашаю! Воздух — мед! Девушки — персики! Мужчины — орлы!

КОСТЫЛЕВ. Стреляют у вас.

ТАТАРИН. А у вас нет, да? И мы постреляем! У меня пулемет дома! За вас, дорогие мои! Лехаим!

ВСЕ. Спасибо! Алаверды! Лехаим! Пей до дна!

ТАТАРИН. Зоб, пошли! Дела не хрен, стоять не должны! (Уходят.)

КОСТЫЛЕВ. Голова тяжелая. Пойду, прилягу.

ВАСИЛИСА. Наташка, проводи.

НАТАША. Сам дойдет.

МЕДВЕДЕВ. Пора мне, дежурство кончается.

БУБНОВ. А на посошок, Пашенька?

МЕДВЕДЕВ. Ну, разве что на посошок. (Выпивает стакан.)

КВАШНЯ (провожает Медведева). Береги себя.

МЕДВЕДЕВ. Не дурак. (Уходят.)

Через кухню проходит Клещ с кувалдой и ломиком. Он заболел кладоискательством. Возвращается Идиот.

КВАШНЯ (возвращается). Он там весь коридор разбомбил, засранец!

САТИН. Так надо. Формируется среда обитания.

АКТЕР. Предлагаю традиционный тост за наших дам!

ЛУКА. Вот где скрыты истинные клады! Анна, за тебя!

ВАСИЛИСА (Пеплу). А ты, герой, чего молчишь?

ПЕПЕЛ. Думаю. Отчего это вы все такие придурки?

ВАСИЛИСА. Ой, ой, не дурней тебя.

САТИН. Наивен ты не по годам, брат Василий. Думаешь, еще есть умные люди?

АКТЕР. Наивного трудно играть. Вот, помню, дали мне идиота…

ИДИОТ. Меня?

АКТЕР. Настоящего. Конечно, не Смоктуновский, но цветы были…

НАСТЯ (читает газету). О, послушайте. Тоже придурок. «Интеллигентная девушка тридцати пяти лет познакомится с интеллигентным славянином без вредных привычек». Девушка! Вот курва наглая!

БУБНОВ. Такого славянина нет в природе по определению.

САТИН. Я вот, друг Василий, в жизненных боях, отступая на заранее подготовленные позиции, все свои иллюзии расстрелял. Без иллюзий, брат, жить стало намного легче. Оставил себе только последнюю — как пулю в стволе — Бога! А вы, я вижу, все еще с иллюзиями пытаетесь. Бросьте все лишнее, идти же трудно.

БУБНОВ. Без них нельзя. Вот загробная или иная там жизнь — я знаю? Отними надежду — и все! Петлю намыливай.

АКТЕР. А-а, все можно и возможно. Вот мой несчастный организм — пропитан алкоголем по самые невыразимые. Даже в ногтях спирт нашли! Доктора в изумлении студентам показывали — пример невозможного, можно сказать, человек будущего!

ИДИОТ. Так не бывает — в ногтях спирт.

АКТЕР. Хочешь лизнуть?

КВАШНЯ. Кончайте гадости за столом.

ПЕПЕЛ. Ну что вы за придурки такие?

БУБНОВ. Дуракам счастье, ваше сиятельство.

ИДИОТ. Я заметил, дуракам везет больше, чем идиотам.

АННА (Луке). Дедушка, идем, я тебе альбом со школьными фотографиями покажу. (Уходит с Лукой.)

САТИН. Блаженны нищие духом. Для них в рай постоянный пропуск на вахте лежит.

ИДИОТ. Вы же не верите в иллюзии.

САТИН. Рад бы — да не могу, натура такая. Был маленький — думал, есть такие чудесные правильные школы, такие правильные пионерские отряды, где мальчики не занимаются рукоблудием. Потом думал, есть театры — храмы! актеры — титаны! режиссеры — боги! Ан нет — все блудят! Везде дерьмо. Тут единственное остается — сажать в это дерьмо семена, говорить волшебное крекс-фекс-пекс и ждать, если дождешься — вдруг прорастет цветок, проклюнется росточек.

БУБНОВ. Попал в дерьмо — сиди и не чирикай.

ПЕПЕЛ. А если чирикается?

БУБНОВ. Чирикай. Но негромко.

НАТАША. Вася, а ты кем хотел стать?

ПЕПЕЛ. Дура ты, Наташка.

ВАСИЛИСА. Нашел дуру. Иди спать, кому говорю. Не такая уж она и дура!

НАТАША. Сама иди. (Василиса уходит.)

Появляется Клещ.

БУБНОВ (Клещу). Ну?

КЛЕЩ. Гадом буду — найду. (Уходит.)

САТИН. Я в него верю. Он выше сытости! Кто ищет, тот всегда найдет! Он человек.

БУБНОВ. У меня отчим был, в энкаведэ служил, тоже, заглотит стакан за ужином — «Кто ищет, тот всегда найдет!» — и спать. Тоже человеком работал.

Проходит Клещ с ломом, подымается по лестнице, заходит в одну из каморок. Некоторое время спустя слышны звуки долбания стены.

КВАШНЯ. Лучше бы за Анной смотрел. Иду — а они в коридоре обжимаются! Дедушка да дедушка! Тьфу, чистый срам. Он ей в отцы годится!

САТИН. Не судите, и судимы не будете. Где ж Барона нам найти?

БУБНОВ. Вымерли бароны.

НАСТЯ. А этот еще, сморчок какой-то. Шестьдесят три года, а туда же! Бабу ему подавай, да не старше тридцати. Вот сволочь!

КВАШНЯ. Сексуальный маньяк! (Стук в стену становится все громче и громче.) Да что он, идиот? Посреди ночи!

ПЕПЕЛ. Интересно, эти деньги к счастью?

САТИН. Деньги никого счастливым не делали.

АКТЕР. Вот, помню, подхалтурили изрядно на Новый год. Елочка, зажгись! Тогда еще деньги в цене были. Ну, натурально, накрыли стол, сели… Очнулся я, а уже восьмое марта.

БУБНОВ. С праздничком, дорогие женщины!

Стена трясется, с нее падают вещи.

КВАШНЯ. Остановите его! Что ж это делается, люди добрые? Он всю квартиру разнесет! Содома и Гоморра!

Слышны вопли Клеща, вошедшего в раж.

САТИН. Вот оно, действо! Давайте за Клеща! (Пьют.)

АКТЕР. Последний день Помпеи! Старик! Сюда, мой верный Кент!

САТИН. Миклухо-Маклай идет — х-хо!

КВАШНЯ. Милиция! Пашенька! Милицию сюда!!

Кусок стены обрушивается. В проеме возникает скелет Барона, одетого в парадный мундир золотого шитья, с орденами и орденскими лентами. Несет его торжествующий Клещ.

КВАШНЯ. Барин вернулся!! (Падает в обморок.)

НАТАША. Вася! (Бросается к Пеплу.)

АКТЕР. Бедный Йорик! Мертвец! «Наши сети притащили мертвеца…», стихотворение Беранжера!

САТИН (взбегает по лестнице, обнимается со скелетом). Вот он — Барон!! Мертвецы не слышат! Мертвецы не чувствуют… Кричи… реви… мертвецы не слышат!..

В двери появляется Лука с бюстгалтером в руках.

Конец второго действия

Действие третье

Интерьер усилиями Клеща-кладоискателя изменился к лучшему. В стенах появились рваные дыры, часть вещей, висевших по стенам, стоит на полу. Стало заметно теснее, грязнее и беспорядочнее. Скелет Барона в парадном одеянии стоит на антресолях, с удовлетворением озирая свои владения. Сатин выходит из каморки, разглядывает Барона. Внизу Актер с Бубновым с утра пораньше похмеляются водкой. Идиот готовит обед из курицы. Наташа сидит у стола и грызет семечки.

САТИН (спускается вниз по лестнице). Кто это бил меня вчера?

БУБНОВ. А тебе не все равно?

САТИН. Положим так… За что били? Мерзавцы…

АКТЕР. Реалии вперемешку с замыслом… Никто тебя не бил. Мыслимо ли поднять руку на главного режиссера? Крамола… Армагеддон!! Пей. Так и до безбожия можно дойти!

САТИН. Что ж тогда все болит? С Богом. (Выпивает.) О! (Показывает на Барона.) Скелетон органона Барона. Он сейчас живее всех живых. Надо ему глаза вставить.

БУБНОВ. И так хорош. Я ночью пошел в туалет, темно. Глянул на него, чуть на месте все не сделал.

НАТАША. Он очень попсовый. В училище хотят даже к нам экскурсию по литературе сделать.

САТИН. О, как я угадал. Боги, боги! (Смотрит на бутылку.) Никак все?

БУБНОВ. И концом радости бывает печаль.

АКТЕР. Вот. Последний доллар. Какой сегодня курс?

БУБНОВ. Быстро мы наследство тово. Барон всю жизнь копил, а мы — фук. Так и надо.

САТИН. На бутылку хватит. Доллар всегда бутылка и еще чуть-чуть. Иди. Я пока над сценой подумаю. Что там сегодня?

АКТЕР. Буревестник — живая картина. Девушка и Смерть — картина мертвая.

САТИН. Кто у нас Смерть?

АКТЕР. В первом составе Аннушка, во втором Кривой Зоб.

НАТАША. Я — девушка, а Вася — Парень. Он у меня на коленях уже спать репетировал.

Актер уходит за водкой.

БУБНОВ. Пустили козла в огород.

САТИН (Наташе). Обнаженной играть сможешь?

НАТАША. Васка побьет. Пойду слова учить. (Уходит.)

САТИН. Деньги, Бубнов, кончились. Вся надежда на Клеща.

Входит Клещ с миноискателем, меряет им по кухне.

БУБНОВ. Где взял?

КЛЕЩ. С соседнего завода за пол-литра вынесли. Пищит, сука, все время. На любую железяку.

ИДИОТ. Ложную информацию выдает. Надо понять логику Барона.

КЛЕЩ. Логика у Бобика! Долбать надо, вот и вся логика! (Долбает.)

Входит плачущая Анна, с косой в руках, за ней Актер с водкой.

САТИН (Анне). Чего ревешь? Слова выучила?

АННА (сквозь слезы). Беспощадною рукой люди ближнего убьют и хоронят. И поют: «Со святыми упокой!» Не пойму я ничего!

САТИН (Актеру, выпив). Нет, Йоська все-таки был не прав. «Фауст» Гете, пожалуй, посильнее этой штуки будет. Плачущая Смерть — это хорошо, эта находка многого стоит. Фиксируем.

АННА (плачет). Лука. Лука. Бросил дедушка. Ушел.

САТИН. Что значит «ушел»? К кому?

АННА. Мы с ним хотели в мавзолей съездить, посмотреть, пока лежит еще. За билетами, говорит, схожу. Деньги взял и ушел.

САТИН. Когда?

АННА. Вчера. Думала, вернется. А говорил, люблю. Целовал. Господи, ну почему я такая несчастная?

БУБНОВ. А кто тебе сказал, что ты должна быть счастливой?

САТИН. Не реви. Мы тебе нового поймаем.

АКТЕР. Допьем вот и поймаем. Хорошо бы безногого, чтоб не убежал.

БУБНОВ. Лучше без хрена, а то Клещ сатанеет.

САТИН. Идея хороша. (Актеру.) Ну не тяни резину, допивай и пошли!

Сатин и Актер уходят. Клещ долбит стену.

БУБНОВ (Клещу). Чего ты ломиком? Попробуй рогами, пока крепкие.

КЛЕЩ (Анне). Изменишь еще раз — убью и тебя, и себя. Я тебе ни разу не изменил, даже в санатории. Ребята в раздевалке смеются — давай рога, полотенца вешать будем! А я тебе верил. Эх!! (Остервенело стучит в стену.)

АННА. Давай попробуем жить сначала.

КЛЕЩ. Я рабочий человек. Я не позволю себя рогатить. Мне так который год не даешь!

АННА. Так ты и не просил который год.

КЛЕЩ. У меня гордость тоже есть. С протянутым хреном ходить не собираюсь.

АННА. Андрюшенька! Прости меня. Я теперь до конца жизни буду только тебе верна! Пошли, начнем жить сначала.

КЛЕЩ. Сначала, сначала! Нет тебе веры.

АННА. А ты верь мне, Андрюшенька. Верь мне, милый. (Уводит Клеща.)

БУБНОВ. Пахнет сексуальной революцией. Верхи не могут, а низы не хотят.

ИДИОТ. Это от курицы такой запах. И когда она успела, не пойму.

БУБНОВ. Лев Николаевич, а ты чего телишься? Бери Настю за зебры и дуй до горы.

ИДИОТ. Вы думаете, я могу рассчитывать на взаимность?

БУБНОВ. Мысль в таком деле только вредит действию. Если бы, к примеру, я был бабой, ты бы у меня ходил холостым не дольше этого цыпленка.

ИДИОТ. Вообще-то Алеше нужна мать, мальчик портится на глазах…

БУБНОВ. Как эта курица.

ИДИОТ. Боюсь я второй раз испытать личную трагедию. Алешина мать, хоть она и бросила нас, была неХобыкновенной женщиной.

БУБНОВ. Необыкновенной? Что-нибудь поперек?

ИДИОТ. О, не говорите так, вы же в душе своей очень чистый человек.

БУБНОВ. Надеюсь. А вот и предмет разговора.

Входит сияющая Настя. В руке у нее газета.

БУБНОВ (Насте). Чего лыбишься? Лев Николаевич, гни свое.

ИДИОТ. Настя! Вы сегодня такая красивая!

БУБНОВ. М-да, малость перегнул, князь.

НАСТЯ. Вот вам всем! (Бросает газету на стол.) Что с вами, босяками, говорить.

Входит Квашня.

КВАШНЯ. Грязь всякую с моего стола-то убери. Тут тебе не изба-читальня. Развелось интеллигентов. Навоняли тут своими курицами паршивыми. Газетами расшвырялись.

БУБНОВ (Насте). Чего такая радостная? Изнасиловали по ошибке?

НАСТЯ. Дождешься от вас. На вот, читай! Обведено где.

БУБНОВ (читает). «Молодая, привлекательная, интеллигентная девушка с незаконченным высшим образованием…» Знал я одну образованную… Ох, и образованная была!

НАСТЯ. Читай, читай!

БУБНОВ.«…с хорошей фигурой сто шестьдесят пять, восемьдесят, пятьдесят четыре…» Телефон, что ли?

НАСТЯ. Рост, вес и размер.

БУБНОВ. Маленькая танкетка. «Ответит да…» Ну эта ответит, так ответит!«…ответит да одинокому интеллигентному мужчине без вэпэ…» Без чего у него?

НАСТЯ. Без вредных привычек!

БУБНОВ. «Пьющих просят не беспокоиться». А я спокоен. «Жильем и продуктами обеспечена. Увлечения: театр, кино, библиотеки, выставки, книги, газеты, журналы, открытки, животные, путешествия, астрология, гребля». Кайф. Ну?

НАСТЯ. Чего «ну»?

БУБНОВ. Ну прочитал.

КВАШНЯ. Гребля! Знаем мы вашу греблю — вверх ногами! Вот наглые девки пошли, буковку прибавят, и нате вам — гребитесь, люди добрые! Срам! (Идиоту.) Ну и вонища от твоей заразы.

ИДИОТ. Интересно бы взглянуть на эту особу.

НАСТЯ. Это я.

БУБНОВ. Ни х..! (Смеется.) Настя, это вот ты?!

НАСТЯ. Отдай! (Отбирает газету.) Не лапай, чмо необразованное!

КВАШНЯ (Насте). Ты, что ль, написала?

НАСТЯ. Ну я.

БУБНОВ. Откуда у тебя незаконченное высшее?

НАСТЯ. Так я ж ничего и не кончала.

ИДИОТ. В этом определенно есть логика!

БУБНОВ. Ой, умру! А интеллигентная ты откуда?

КВАШНЯ. От верблюда! Во, невеста из кислого теста. Настя, я тебе вот что скажу: выкинь эту дурь из головы. Мужики — все сволочи. Как один. Кроме этого. (Показывает на Идиота.) Этот не сволочь, потому что идиот!

ИДИОТ. О, как вы будете потом стыдиться этих слов! Настасья Филипповна, не слушайте вы их. Вы все правильно написали. Эта интеллигентность у вас врожденная, из души идет. Вы достойны большой любви. Только не надо этих объявлений — могут ведь и нехорошие люди попасться.

КВАШНЯ. Подлецы — все, как один! Уж я-то знаю! Вам только одно от нас и нужно!

БУБНОВ. А как же Пашенька? Ангел?

КВАШНЯ. Паша не мужик, а страж порядка!

ИДИОТ. Настя, я давно хотел… Алешка вот, отбивается… курица тоже вот… Я ведь еще не стар. У меня нет вредных привычек!

КВАШНЯ. А кто свет за собой в сортире не гасит?

БУБНОВ. Назвалась груздем — вот и грибничок! Дура, он тебе предложение делает.

НАСТЯ. Вот этот вот? (Указывает на Идиота.)

ИДИОТ. Я, в общем-то, словом, ну… Я…

НАСТЯ. Ха! Видите? Это первый! А сколько сейчас по всему городу письма пишут?

КВАШНЯ. Блин, еще та парочка.

НАСТЯ. Да ну вас всех! Что у меня — нет гордости девичьей? — на первого кидаться! Да может, завтра здесь очередь будет!

БУБНОВ. В очередь, в очередь, сукины дети!

НАСТЯ. Дай мне хоть раз в жизни счастьем понаслаждаться.

БУБНОВ. Процесс важнее результата.

ИДИОТ. Настасья Филипповна, подумайте, прошу вас. Если мы будем бедны, я работать буду, Настасья Филипповна!

НАСТЯ. Кому ты нужен!

ИДИОТ. Я все-таки кандидат наук. Я преподавать могу. У меня шестнадцать печатных работ было.

НАСТЯ. Врешь! Не было этого!

ИДИОТ. В журналах! На конференциях выступал!

НАСТЯ. Не было этого! Не было!

ИДИОТ. Вы меня просто убиваете.

БУБНОВ (Идиоту). Не унижайся! Им всем бы только поиздеваться на халяву, а потом сами на десять лет дольше живут. С умильной мордой на могилку походить.

КВАШНЯ (Бубнову). Помолчал бы, педерас! А кто ни одной бабы ни разу не привел? Хоть бы для смеху.

БУБНОВ. Всему свое время. Время обнимать и время уклоняться от объятий.

Сатин и Актер вводят нового Луку. Новый Лука внешне мало отличается от старого, но несколько бойчее его.

САТИН. Где Анна? Смотрите, какого Луку мы ей поймали.

БУБНОВ. В нее Клещ впился!

САТИН (уходит). Анна! Анна…

Все настороженно осматривают Луку. Лука тоже осматривает всех. Наибольший интерес у него вызывает Настя.

ЛУКА (Насте). Как звать?

НАСТЯ. Анастасия.

ЛУКА. Настя, значит. Одинокая?

БУБНОВ. Эй, мужик, в очередь, в очередь. За Идиотом.

ИДИОТ. Мышкин, Лев Николаевич…

ЛУКА. Лукич. А это что за кикимора? (Указывает на Квашню.)

КВАШНЯ (Идиоту). Дай-ка сюда. (Берет курицу и бьет Луку по морде курицей.) Это тебе за кикимору. У меня муж — участковый!

ЛУКА. Все понял. Позвольте ручку! (Целует Квашне руку.) Дайте пожрать, люди добрые.

КВАШНЯ. Разбежался! (Дает Луке пирожок.)

Входят Анна и Сатин.

АННА. Обманываешь, небось. Где он?

САТИН. Самого чистого отобрали.

АННА. Дедушка! (Бросается к Луке.) Не он это!

ЛУКА. Я не я, и баба не моя.

НАСТЯ. Он в моей очереди вторым, вот за этим. (Показывает на Идиота.)

БУБНОВ. От заду.

НАСТЯ (Бубнову). Чмо!

Входит Клещ.

САТИН. Ну, вот и познакомились. Все. Приступаем к таинству репетиции. (Актеру.) Давай сюда Алешку с музыкой.

Актер уходит.

Так, теперь Лука. Понял свою роль? Давай что-нибудь для затравки.

ЛУКА (поет).

Ты подружка дорогая,
Зря такая робкая:
Лично я, хотя худая,
но ужасно…

САТИН. Стоп! Стоп! Не пойдет. Смысл жизни — вот вокруг чего ты должен виться! Вечные истины давай.

ЛУКА. Так нет в жизни никакого смысла.

БУБНОВ. О!! Се человек! (Целует Луку.)

НАСТЯ. Как это нету? Я вот объявление дала.

ЛУКА. Верьте мне, люди. Уж я-то знаю!

КЛЕЩ. Тоже мне — Пушкин!

ЛУКА. Дубье вы все. Я инструктором обкома был. Все суета сует и томление духа. (Щиплет Анну.)

АННА. Хи-хи. Не щипайтесь.

ИДИОТ. Смысл в том, что надо что-то делать.

ЛУКА. Ничего не делай. Просто — обременяй землю!

САТИН (Луке). Стоп. Это мои слова. Ты про смысл копай глубже, с гуманистских позиций. Дескать, добро всесильно там… Или, еще, толстовство присобачь. Не мне тебя учить. С таким прошлым у тебя такое будущее.

Входит Алешка с баяном. На антресолях появляется Пепел и Наташка.

САТИН. Смерть!

АННА. Я!

САТИН. С косой наверх, к этим голубкам! Двигайтесь. Импровизируйте. Привыкайте друг к другу. Слова повторите!

ПЕПЕЛ. У меня слов нет.

САТИН. У тебя руки есть? Мне, что, тебя учить с девушкой работать? Алеша, друг мой, изобрази им танго смерти.

Алешка играет негромко, Пепел и Наташа танцуют, Анна с косой трется рядом.

САТИН. Песня о Буревестнике! Где Буревестник? «Над седой равниной моря…», где он?

Входит Актер в черном трико, с красными ластами на ногах.

АКТЕР. Ну как?

САТИН. Хорош! Пристегивайте его! Осторожнее. Выдержит?

КЛЕЩ. Вся бригада по очереди на крану каталась.

Клещ, Бубнов и Идиот подымают Актера на лонже к потолку.

АКТЕР. Ну как?

САТИН. Великолепно! Подвигай крыльями. Клешни вытяни. Ты в полете! Ты паришь! Девушка и Смерть! Уходите к Ваське. Мешаете. Алеша, что-нибудь под бурю такое… старинное…

Анна, Наташа и Пепел уходят в комнату.

Текст. Давай по тексту. Над седой. Между тучами. Он кричит! Ну?! (Актер кричит.) Не слышу радость в гордом! гордом крике птицы! А ты как гусак перед случкой! (Актер кричит.) Жажда бури! Сила гнева! Пламя страсти! Страсть! Дай мне страсть. Вот так. Фиксируем. Дальше. Чайки… И гагары тоже… Вот вы (Насте и Квашне.) Стоните перед бурей. Как только он начинает летать, вы стоните, вы боитесь, вам недоступно наслажденье битвой жизни.

АННА (выходит). Меня Васька выгнал. У меня, говорит, руки падают, когда тебя вижу.

Актер закуривает.

САТИН. Вниз, чайкой будешь. Чайка с косой. Хорошо. Стоните и мечитесь. Алеша, больше ужаса!

Анна, Настя и Квашня довольно толково изображают чаек.

Мне нравится. (Заглядывает в текст.) Что там у нас? Глупый пингвин…

Входит Костылев с повязкой на голове.

САТИН (Костылеву). Ты пингвин раз, Лука — два. Идиот — пингвин три. Построились в шеренгу. Напра-во! Видели, как пингвины ходят? Алеша, пингвиний марш! Три-четыре! Оп-па. Оп-па! Хором текст!

ПИНГВИНЫ (маршируют).

Глупый пингвин робко прячет
тело жирное в утесах.

Повторяют два раза.

АКТЕР. Сверху — просто чистый Мейерхольд!

БУБНОВ (бросает лонжу). Да кто так ходит?

Анна, перед этим сменившая Клеща, ушедшего в туалет, взмывает к потолку. Актер же приземляется. Никого это не удивляет.

АННА (тихо). Ой, упаду. Ой, упаду. (Повторяет все время.)

БУБНОВ (исступленно). Так адельки ходят! Суетливые! А вы императоры! Как митрополиты! В золоте! Стройные! Как будто они что-то важное знают! Они… они… ну поймите… Снег… безмолвие… и императоры чередой!

КОСТЫЛЕВ. Глупый пингвин… с жирным телом… Классика!

БУБНОВ. Это ты глупый! Это ты с жирным телом! Да их там миллионы! Ты там за двадцать минут голым сдохнешь! Они мудрее всех нас! Они не знают страха. Они часть мира. Это они живут! Они! Это ты прячешь тело жирное на службе!

Из туалета выходит Клещ.

КОСТЫЛЕВ. Они яйца на лапах носят.

БУБНОВ. Идите вы к черту со своими яйцами! (Убегает.)

АКТЕР. Что это с ним?!

КЛЕЩ. У нас в цеху у одного яйца тоже, как у пингвина, почти до лап достают. Когда сидит.

САТИН. Вот она — сила искусства! Человек проснулся! Все свободны. Всем спасибо!

Все расходятся. На сцене остаются Клещ, Актер, Сатин и Анна.

АННА. Андрюша! Сними меня отсюда!

КЛЕЩ. Ты чего меня опять позоришь, а? С голыми ногами, а?

САТИН. Здорово! Синяя птица! Метерлинк!

АКТЕР (вместе с Сатиным). Мы дружной вереницей идем за синей птицей!

Осторожно снимают Анну.

КЛЕЩ. Пошли домой! Ишь, примадонна нашлась! (Уводит Анну.)

Входит Василиса.

ВАСИЛИСА. Где эта дрянь? Где Наташка?

САТИН. Они с Пеплом «Девушку и смерть» репетируют. Она девушку играет.

ВАСИЛИСА (вбегает по лестнице). Знаю я, в какую девушку они играют! (Стучит в дверь.) Наташка, тварь, выходи! Выходи, кому говорят! Васька, открой, сволочь!

САТИН. Они взрослые люди. Отстань ты от них.

ВАСИЛИСА. Заткнись! Режиссер хренов!

Дверь открывается, на пороге стоит Пепел.

Где эта потаскушка?!

Пепел отвешивает Василисе пощечину и закрывает дверь.

АКТЕР. Ну что ты за стерва, Василиса. Все неймется тебе, все должно быть по-твоему.

Василиса медленно сходит по лестнице, плачет.

САТИН (Актеру). Перестань. Поплачь, Васка. Громче можешь.

Василиса плачет на плече у Сатина.

Принеси ей выпить. Там у меня за занавеской припрятано.

Актер идет за бутылкой.

Ну что ты, легче стало?

ВАСИЛИСА. Почему меня никто не любит?

САТИН. Ну кто тебе это сказал?!

Входят Бубнов и Лука.

ЛУКА. Когда баба плачет, значит, до предела дошла.

БУБНОВ. Бабьи слезы — легкие слезы. Знаю я ихнее племя.

Приходит Актер с бутылкой, разливает по стаканам.

ЛУКА. Дело хорошее. Правильно у нас хозяйство налажено.

САТИН. Выпей, Васка, червь и рассосется. Ну, други мои, в воздухе пахнет премьерой, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! В отделе культуры сказали: придем. С иностранцами. Не подведите, говорят.

Входит Клещ с фомкой.

САТИН. Эй, золотарь, помоги нам.

КЛЕЩ. И Василиса с вами?

САТИН (Клещу). Помолчи. Ну, за успех нашего безнадежного предприятия!

БУБНОВ. Жалко, только одна. (Василиса молча выходит.)

КЛЕЩ (Василисе вслед). Куда? А поговорить?

БУБНОВ. Отстань от бабы, видишь — не в себе. Чего тут было?

АКТЕР. Васька с Наташкой. Она туда. Васька ей как! Истерика.

САТИН. Страдание облагораживает.

ЛУКА. Враки это. Сказки братьев Гримм.

БУБНОВ. А ты страдал?

ЛУКА. Никогда. Я был идиотски счастливым человеком, есть и буду счастлив. Человек рожден для счастья, как птица для полета. Вывод: родился, значит счастлив. Помер — не повезло!

БУБНОВ. А я пингвин по гороскопу, летать не умею.

КЛЕЩ. А вот когда он ныряет, он яйца на снегу ложит?

БУБНОВ. Они парами на всю оставшуюся жизнь. Бабе оставляет.

КЛЕЩ. Как я с Анной?

БУБНОВ. Только не пьющие.

САТИН (глядя на бутылку). Мало!

АКТЕР. Что делать, Фауст!

Входит Василиса, за ней плетется Костылев. В руках у Василисы литровая бутыль шведской водки «Абсолют» и тарелка с закуской. Ставит все это на стол перед пьющими. Немая сцена.

САТИН. Прошу Вас, Василиса Карповна! (Усаживает Василису.)

КОСТЫЛЕВ. Васка. Ты что? С ума сошла? А? Все это вот им?

ВАСИЛИСА (мужу). Пшел вон. На место. (Костылев, пошатываясь, уходит.)

ЛУКА. Чего вы все оборзели, «Абсолют» не пили, что ли? А мы так в обкоме завсегда его, походя. Это у вас низкопоклонство перед западом играет. Водка как водка. (Разливает по стаканам.)

КЛЕЩ. Стой! Вот это вот «Абсолют»?

ЛУКА. Пей, пока дают.

КЛЕЩ. Оставь мне в бутылке.

БУБНОВ. Ну, Василиса, мила ты мне теперь. Что хочешь проси. Прости меня за все мои грехи.

ВАСИЛИСА. И ты меня прости, Бубнов.

Целуются.

САТИН. Хорошо. Я люблю, когда хорошо.

АКТЕР. Любо! Любо! Я передумал лечиться. Я буду пить дальше! До полной победы алкоголизма в одной, отдельно взятой личности! Ура, товарищи!

ВСЕ. Ура! Ура! Ура! (Выпивают.)

САТИН. Актер должен пить. Это его крест, и нести его надо с достоинством.

БУБНОВ. Нектар. И гонят шведы его из красивых, душистых цветов, собранных ранним утром в лесах под Стокгольмом. Ау-уу!

ЛУКА. Они тебе из дерьма будут гнать — оближешься! Зря мы их тогда побили.

КЛЕЩ. Когда?

БУБНОВ. Под Полтавой. А ты чего не пьешь?

КЛЕЩ. Сменщик мой, Митька, помирает он. Все мечтает «Абсолюту» перед смертью попробовать. Завтра в переменок отнесу ему.

САТИН. Жалко человека.

КЛЕЩ. Седьмой год пошел, как помирает. Ишиас у него. А денег не накопить на бутылку. Умру, говорит, и не попробую. Во обрадуется.

БУБНОВ. Может, он за мечту только и держится. Попробует — и помрет.

ЛУКА. И хорошо. Вот я за светлое будущее держусь двумя руками и не помираю.

БУБНОВ. Только не говори «Отчего это прежние дни были лучше нынешних?»

ЛУКА. «Ибо не от мудрости ты спрашиваешь об этом». (Целуется с Бубновым.)

Василиса запевает «Солнце всходит и заходит». Все подпевают ей.

Конец третьего действия

Действие четвертое

Сцена пуста, но все обитатели квартиры дома. На сегодня назначена премьера. На сцену выходит Сатин — на нем парадная одежда, собранная со всей квартиры. На антресолях недвижно стоит Барон.

САТИН (Барону). Ну что, Барон, настал наш час. Если ты там, наверху или внизу, уж не знаю куда угодил, что-то можешь сделать, помоги нам. Обещаю, как все закончится — похороним по-христиански. Помоги. (Становится на колени, крестится.)

Входят сильно выпившие по случаю премьеры Актер, Идиот, Лука и Бубнов.

ЛУКА (Бубнову). Какого хрена ты меня учить будешь?! Я инструктором обкома был! Обкома! Не баран начихал!

АКТЕР. Старик Хэм! Обком звонит в колокол! (Увидев Сатина, становится на колени рядом с ним.)

БУБНОВ. Они разные были! Ты из какого обкома?

ЛУКА. Не помню. (Сатину и Актеру.) Мощам поклоняетесь? Не сотвори себе кумира.

БУБНОВ. Не мешай людям, гнида обкомовская.

ИДИОТ. Господа, не надо так! О, как вы будете потом стыдиться этих слов!

ЛУКА. А я ничуть не обижен! Я счастлив! (Бубнову.) Ты не прав, ибо участь сынов человеческих и участь насекомых — участь одна. И нет у человека преимущества перед насекомым…

БУБНОВ. Ибо все суета и томление (Хором с Лукой.) духа! (Обнимаются с Лукой и целуются.)

ИДИОТ. Судари мои. Я счастлив. (Кричит.) Я счастливый человек! Я горд этим! У меня есть будущее! И оно предсказуемо!

БУБНОВ. Вошь — это звучит гордо! Интересно, о чем может мечтать молоденькая, полненькая самочка вши?

ЛУКА (Бубнову). Антропоцентрист! Сейчас поймаем и спросим! (Ловит вшу.)

БУБНОВ (обнимает Идиота). У тебя тяжелый случай аутоспермотоксикоза. Тут только капли датского короля…

ИДИОТ…пейте, кавалеры!

ЛУКА. С утра выпил — весь день свободен.

ИДИОТ. Я свободен! Господа! (Сатину и Актеру.) Встаньте с колен. Прошу разделить с нами наше же счастье. (Разливает водку по стаканам.)

САТИН. Ну, братцы… За нас с вами.

БУБНОВ. И хрен с ними. Никак утро?

САТИН. Ждут.

ЛУКА. Зернышко кофе. Испытано.

ИДИОТ. А у нас на кафедре лавровым листиком все после обеда пахли. Какое было время, господа! (Плачет.) Господи, как я был тогда счастлив! О-ооо….

АКТЕР (Сатину.) Все! От нас уже ничего не зависит. Где-то, в полуверсте от края света стоит лечебница для глупых-глупых органонов.

САТИН. Организмов, дурак. Ты помнишь, что тебе сегодня вешаться?

АКТЕР. Мне ль бояться? С двумя суицидами в творческой биографии…

САТИН. Бог троицу любит.

АКТЕР. Типун тебе на язык. Ну, ни пуха, ни пера!

САТИН. К черту! (Уходит.)

ИДИОТ (рассматривает курицу). Свобода от чего бы то ни было — вот истинное счастье. Мне бы от этой птицы уйти куда-нибудь…

ЛУКА. Женись!

БУБНОВ. Се мудрец! (Целует Луку.)

Выходят Татарин и нарядно одетая Настя.

Татарин… все, что хочешь! Царица Тамара у меня будешь. Слушай, ну постой немного, красавиц!

НАСТЯ. Отстань. Вас много, а я одна.

ЛУКА. Грядет голубица!

БУБНОВ. Идиот! Давай! (Поет и пляшет.) Эври дей, ты посмотри, какая женщина…

ЛУКА (подхватывает). Эври дэй! Не пей воды из унитаза! О, эври дэй, к тебе пристанет там зараза!

ТАТАРИН. Эй, старик, зачем пьешь, когда не можешь?

АКТЕР. Куда это вы, Настасья Филипповна?

НАСТЯ. Так вам все и скажи. На свидание иду!

ИДИОТ. Зачем же вы так, Настасья Филипповна? А? Я ведь и умереть могу. О, как вы потом будете стыдиться за такие слова!

АКТЕР. Как счастье красит женщину!

ЛУКА. А горе только рака красит. Счастье, ты где?

БУБНОВ. Счастье в труде!

Появляется Клещ, трезвый и в мелу.

КЛЕЩ. Блин, к соседям попал. Они пельмени жрут, Только рты раскрыли, а тут я из стенки: «Приятного аппетита! Наши не пробегали?»

АКТЕР. Зримо. А они?

КЛЕЩ. Только головами мотают: нет, пельменей хочешь? (Уходит.)

ИДИОТ (Насте). Кто он?

НАСТЯ. Мужчина.

БУБНОВ (указывает на Идиота). А это что? Дерьмо на палочке? Ведь доктор наук!

ИДИОТ. Кандидат.

ТАТАРИН. Самец это. Мужчина — это когда с деньгами. Вот придешь туда — а там самец стоит!

АКТЕР. Дайте женщине шанс!

БУБНОВ. Как узнаешь?

НАСТЯ (мечтательно). Газета в правой руке, часы на левой, усы, берет, без очков, на груди татуировка.

БУБНОВ. И хрен меж кривых ножек. Пусть главное сразу покажет.

НАСТЯ. Вам бы все жрать да жрать! Как вы надоели!

ИДИОТ. Настя! Я не с ними! Вот, курица…

НАСТЯ. Иди ты в жопу со своей курицей! (Уходит.)

БУБНОВ (Луке). Я не ослышался? Так он не с нами? (Идиоту.) С кем вы, мастера культуры?

ЛУКА. Мы для них неподходящая компания, мы защититься не успели. Мы быдло-с! Парвеню!

ИДИОТ. Братцы! Я не хотел вас обидеть! Вырвалось!

АКТЕР. Нет, брат, первая реакция самая верная!

ТАТАРИН. Я тоже заметил, давно, вижу, не уважает! Ой, как я это не люблю! Вот. (Входит Зоб.) Зоб! Ты меня?

ЗОБ. Уважаю.

ИДИОТ. Братцы! О, как вы потом будете стыдиться этого поступка! Оттолкнуть счастливого человека! (Падает на колени.) Простите счастливого человека! Простите человека! Простите! (Плачет.)

ЛУКА. Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

АКТЕР. Аминь. Прощен. Встань, сын мой. Причастись. (Наливает Идиоту.)

ИДИОТ. Уважаю! (Выпивает.)

БУБНОВ. Где божий человек? Алешка!

Входит Алешка с баяном.

БУБНОВ. Давай мою! (Алешка играет, Бубнов поет.)

Уходит рыбак в свой опасный путь.
«Прощай» — говорит он жене…

Все подхватывают припев:

Лучше лежать на дне, в синей, прохладной мгле,
чем мучаться на суровой, жестокой, проклятой земле…

ИДИОТ. Сын мой! Я горд за тебя! О, какой талант…

АЛЕШКА. Не пей, батя. Козлом станешь. (Уходит.)

Входит Медведев в майке и тренировочных штанах.

МЕДВЕДЕВ (вслед Алешке). Не сметь дерзить! О-ой, голова… Ну, долго мне лекарства ждать?

БУБНОВ. Извольте для поправки, господин околоточный! (Подносит стакан Медведеву.)

МЕДВЕДЕВ. Моей не видно? (Быстро выпивает и закусывает.)

Голос КВАШНИ. Паша! Ты где? А ну, домой!

МЕДВЕДЕВ. Иду-иду! (Убегает.)

ТАТАРИН. Типичный поведение самца.

ИДИОТ. Он счастливый человек.

БУБНОВ. А я?

ИДИОТ. И вы счастливый человек. Вы все счастливы — уже тем, что появились на этот свет. Это ведь такая ничтожная случайность, вы даже представить себе не можете, как вам повезло!

ЛУКА (свирепеет). Мне повезло? Сволочь! (Хватает Идиота за грудки.) Мне повезло! А им? Им повезло еще больше?! Я нищий! Больной! У меня геморрой во всю жопу! Меня девушки не любят! Повезло! Как дам в твою идиотскую харю!! Ненавижу.

ИДИОТ (не вырываясь). Повезло. Убивай — но не отступлюсь. И пока рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность!

ТАТАРИН. Грех это — судьбу хулить. У всех своя дорога. У всех свой смысл в жизни.

БУБНОВ. Нет в этой жизни никакого смысла. Нас было несколько миллионов, а реализовался лишь я один. Повезло, прав Идиот.

ЛУКА. Кого это — вас?

БУБНОВ. Сперматозоидов.

ТАТАРИН. Слушай, красиво говоришь. Вижу, ветеринарный кончил?

ЛУКА. И кому ты нужен, такой реализованный?

БУБНОВ. Никому. Даже себе. Но в этом-то и есть смысл, что нет никакого смысла в моем существовании!

ИДИОТ. Вот! Он понимает!

БУБНОВ (Луке). Ты можешь жить без смысла в жизни?

ЛУКА. Не могу! Пробовал. Не могу!

БУБНОВ. Эрго — тогда не живи!

АКТЕР. Это трудно — не жить! Я два раза пробовал — не получается.

БУБНОВ (торжествующе). Вот — не можете не жить! Сами нашли ответ! Не можешь — не живи. Не получается! Не можете не жить. Вот он — смысл: жить надо! Надо!! Надо!!! (Бьет Луку, тот падает.) Теперь понял?!

ЛУКА (лежа). Понял. Теперь понял. Дальше объяснять будешь?

БУБНОВ (помогает Луке встать). Извини, сорвалось… Вижу — не доходит… Ну, вдарь меня… По левой… (Лука бьет.) А теперь по правой… Спасибо, брат…

ТАТАРИН. Сразу вижу, христиане. Ваш Новый Завет. Вот у нас — око за око, зубы за зубы.

ЛУКА. То-то вы все в глазниках да в стоматологах.

АКТЕР. Выпьем за обретенный смысл жизни без всякого смысла!

БУБНОВ. И только так!

Все выпивают. Входит Клещ.

КЛЕЩ. Без меня, суки, пьете? (Уходит.)

ИДИОТ. Вот, Клещ, обрел некий смысл и сразу стал несчастным. Барон, спускайтесь к нам!

АКТЕР. Барон, стойте! Ваше здоровье, Барон!

Дергает за веревочку, Барон приветственно машет рукой.

ТАТАРИН (Барону). Отдай клад, старый! Поминки сделаем!

ЗОБ. Хоть бы намекнул, педерас, куда деньги спрятал.

БУБНОВ. Он ждет. Богатство, сберегаемое владетелем его, во вред ему.

ТАТАРИН. Если вы все тут такие умные, почему тогда все такие бедные?

АКТЕР (ревет). Лучше лежать на дне…

БУБНОВ (Татарину). А ты чего тогда здесь?

ТАТАРИН. Мине тут интересно.

ЛУКА. А мы тут живем.

ИДИОТ. Это формальной подход, но он и есть единственно правильный. Содержания, то бишь смысла, действительно никакого нет. Но форма есть. Она лишь и реальна! Я существую в виде идиота, вы — в виде татарина…

ТАТАРИН. Тат я! Тат. Разница есть!

БУБНОВ. Есть разница — один гребет, другой дразнится.

ЛУКА. А бутылка существует в виде бутылки! А водка — в виде водки! И у любой бутылки есть дно! (Стучит бутылкой по столу.) И у общества есть дно! Вот оно! (Стучит бутылкой.) И не бывает бутылки без дна, а общества без бутылки!

ИДИОТ. Я счастлив! Господи, как все реже приходят эти минуты. Барон! Господа! Он тоже, по-моему, счастлив!

Барон приветливо машет рукой. Входит Настя, она в истерике. Настя начинает крушить мебель в кухне. Все оторопело смотрят на нее. Зоб кидается к Насте, обхватывает ее сзади и держит.

НАСТЯ. (Зобу). Отпусти! Ну, дрянь! Отпусти! Кому…

БУБНОВ. Отпусти ее.

Зоб отпускает Настю. Бубнов гладит ее по лицу.

Ну что ты? Успокойся. Все прошло.

Настя с плачем бросается на грудь Бубнову.

Все будет прекрасно.

ИДИОТ. Настя! Что случилось?! Где этот мерзавец? Я набью ему морду!!

БУБНОВ. Не будь идиотом, Идиот! Дай успокоиться. Выпей, Настя. (Поит Настю водкой.)

ЛУКА. Выпьем за любовь, дьяволы. «Чем возлюбленный твой лучше других возлюбленных, прекраснейшая из женщин?»

АКТЕР. Странная эта штука. Веришь в нее — ее нет и не будет. А не веришь — как врежет из-за угла!

ЛУКА. Вроде радикулита — щелк! И ты уже прямой, как столбик.

ТАТАРИН (Насте). Дашь потом телефон Зобу. Зоб разберется.

ЗОБ. Ну.

ИДИОТ. Настенька. Как вы прекрасны. Только не плачьте. Я не могу видеть женские слезы. Ведь ничего же не было? Скажите честно, что у вас с ним было?!

БУБНОВ. Отстань.

НАСТЯ. Уе… какое-то, а не мужик. Вы бы его только видели. Дебил. А рубашка какая. А запах от него, что от этой курицы. И сразу тереться стал. При всех.

БУБНОВ. Бывает. Истосковался по женской ласке. Выпей, пройдет.

НАСТЯ. Давайте, мальчики, за вас выпьем. Вы у меня самые лучшие. Такие родные. Я вас всех люблю. Извините, если что не так говорила. Извините меня, Лев Николаевич! (Целует Идиота.) Дадите мне потом ваши работы почитать?

ИДИОТ. А-аа…

БУБНОВ (Идиоту). А ты боялся! Пиши докторскую, идиот!

ИДИОТ. Ведь я уже с утра был счастлив, не догадываясь, почему! Господи… (Плачет от полноты чувств.)

Вбегает Сатин.

САТИН (ходит). О. О-о! Ну-ка! (Выхватывает стакан у Актера, вливает в себя водку.) Уф. Все здесь? Всех сюда. Всех сюда! Уже идут! Идут уже! Человек двадцать. Пять французов, два немца и один этот, ну как его? Ну?

ИДИОТ. Англичанин?

САТИН. Да нет же! Ну эти там еще прыгают! (Показывает.)

БУБНОВ. Кенгуру?

САТИН. Точно! Австралиец. Господи! Идут. Все готовы? (Выхватывает стакан у Луки, выпивает.) Дайте куснуть что-нибудь! Ну даст мне хоть кто-нибудь закусить?!

Настя протягивает ему хлеб.

АКТЕР. Успокойся! Не в первый раз… Ну идут…

САТИН. Так. Барон здесь. Интерьер — все хорошо. Настя, оденься похуже.

ИДИОТ. Лука. Эти двое. Где Клещ? Где Анна? Всех сюда! Алешка! Алешка! Твою мать!

Все на несколько секунд разбежались за остальными, затем собираются на кухне, за исключением Пепла и Наташки.

АКТЕР. Все.

САТИН. Где Пепел? Где девушка? Так, Барон здесь, молодец.

АННА. Они репетируют. Сейчас сбегаю! (Бежит наверх и начинает стучать.)

САТИН. Через двадцать минут — премьера! Господи, пронеси. Все готовы?

ВСЕ. Готовы.

САТИН. Алешка. Песню.

Алешка играет начальные такты «Солнце всходит».

Отлично. Главное всем — побольше импровизации. Вы здесь живете. Здесь ваша родина. Здесь вам покойно и хорошо. Ничего лучшего вы не знаете и не хотите знать. Каждый берет на себя по человеку, лучше по два, и общаетесь с ними на троих. Закусываете. Татарин, водки хватит?

ТАТАРИН. Обижаешь, дорогой. Здоровья бы хватило.

САТИН. Клещ, перестань долбать! Успокойся. Потом найдем. Так, у нас есть десять минут. Быстро пройдем финал. Актер вешается. Где Актер? Где Актер, мать вашу?!

Прячущегося Актера выталкивают на середину.

САТИН. Начинай. Ну? Кому сказал?!

АКТЕР. Может, не надо?

САТИН. Что я слышу? Театр начинается с вешалки! Вешайся, сволочь! Все. Да ты что? Боишься? Трус! Не задерживай! Водка стынет!

АКТЕР (падает на колени). Братцы! Боюсь! Чувствую, что Бог троицу любит!

КЛЕЩ. Да не бзди ты! Смотри, какая страховка! Я в цеху на спор весь обед провисел. Табельщица в обморок гребнулась, когда меня увидела. С босыми ногами.

САТИН. Помогите ему. Человек нервничает. Подставьте табуретку.

Медведев, Зоб и Идиот хлопочут вокруг Актера, помогают Клещу одеть ему страховку, опускают лонжу, одевают петлю.

АКТЕР. Туговато, братцы.

КЛЕЩ. Вовсе не туго. Не бзди горохом. Поехали.

САТИН. Только сам. Ну! Шаг вперед! Кому сказал!

АКТЕР. Боюсь.

КВАШНЯ. Трус! Паша, помоги ему!

Медведев, крякнув, выбивает табуретку из-под ног Актера. Клещ и Идиот быстро добирают лонжу. Актер повисает высоко в воздухе и, судя по всему, вешается по-настоящему. Лицо его багровеет, а руки цепляются за петлю.

САТИН. Вот теперь верю! Спускайте его.

КЛЕЩ. Заело!

ИДИОТ. Страховка лопнула! Умрет же!

КВАШНЯ. А-а-а-а! Убили! Убили!

Женщины начинают визжать. Барон рукой указывает на крюк от люстры, на котором и повешен Актер.

САТИН. За ноги держи его! Держите за ноги!!!

Мужики беспорядочно хватают Актера за ноги, виснут у него на ногах, раскачивая веревку. Актер отбивается от реальной смерти, хрипит из последних сил. Женщины визжат, Анна колотит косой в дверь к Пеплу.

Лепнина вокруг крюка трещит и вместе с Актером и крюком валится вниз. Из образовавшейся дыры выпадает по частям второй клад Барона, летит пыль и куски штукатурки. Падают вниз кокошники с жемчугами, какие-то предметы, драгоценности. Все разбирают клад. Идиот одевает себе на голову корону, женщины кокошники. Татарин и Зоб находят себе кинжалы, очень идущие к их парадным черкесам с газырями. Актер, пошатываясь, стоит с петлей на шее. Из прихожей раздаются первые аплодисменты.

САТИН. Алешка, музыку!!

Алешка играет, все поют «Солнце всходит и заходит…»

Татарин и Зоб танцуют лезгинку, на балконе полуобнаженные Пепел и Наташа танцуют танго смерти, за ними неотступно притопывает Анна с косой. Аплодисменты, вспышки фотоаппаратов.

Барон (хрипло). Эй, вы! Иди… идите сюда! На пустыре… там… Актер удавился!

Молчание. Все смотрят на Барона, тихо передвигаются. Наверху стоят две пары — Барон со смертью и Пепел с Наташей. Внизу Идиот с короной на голове и двуглавой курицей в руках, рядом Настя в кокошнике. Они в центре немой картины.

САТИН (громко и радостно). Эх… испортил песню… дурак…!!!

Аплодисменты, возгласы «Браво!», «Вундербар!!», «Вэри найс!», вспышки фотоаппаратов, на кухню из прихожей летят цветы.

Занавес

Станислав Шуляк

«КНИГА ИОВА»

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Кудесов

Соавтор

Первый актер

Второй актер

Третий актер

Травести

Продюсер Кон

Охранники Кона

Шарковский

Действие первое

Картина первая. Дом

Двое, Кудесов и Соавтор, стоят спиной к зрителям, стоят долго и неподвижно. Гонг.

КУДЕСОВ. Итак, мы начинаем.

Следует пантомима: Кудесов и Соавтор удят рыбу. Оба насаживают невидимых червей на невидимые крючки, взмахивают невидимыми удилищами, забрасывают крючки в воду. Наконец Кудесов вытаскивает рыбину, Соавтор завистливо смотрит на него, помогает снять ее с крючка.

СОАВТОР. Я далек от мысли тебе подражать.

КУДЕСОВ. Причиной моих прежних неудач было, по-видимому, то, что я никак не мог прибиться ни к какой вере, ни к какой этической системе или философии.

СОАВТОР. Тебе нечего было сказать, ты и не хотел. Модная болезнь… Оттого твои бесчисленные парадоксы, ты просто прятался за них.

КУДЕСОВ. Напротив. Я пытался сказать слишком много.

СОАВТОР. Тебе почти удалось приучить всех к своей нарочитой бессвязности, но теперь ты, кажется, хочешь оставить и ее.

КУДЕСОВ. Ты всего только мой соавтор…

СОАВТОР. И потому задача моя — твое возмущение.

КУДЕСОВ. Я полагал, что сегодня ты придешь с готовой фабулой. Хотя бы подскажешь какие-то новые решения.

СОАВТОР. И тогда тебе уже не нужно будет ничего делать. Только присвоить себе мою историю. Обработать ее, возможно, в том духе, в каком ты умеешь.

КУДЕСОВ. Негодяй. Это же львиная доля работы.

СОАВТОР. А что ты станешь делать со своей рыбой?

КУДЕСОВ. Выпущу и стану ловить новую.

СОАВТОР. Ну, я так и думал.

Пантомима: Кудесов выпускает рыбу. Оба следят за тем, как ее сносит течением.

КУДЕСОВ. Горечи теперь во мне никакой нет.

СОАВТОР. Смотри-смотри, она слишком обессилела, чтобы плыть. Она не мертва, но не может и плыть. Она уже вдохнула порцию смерти, теперь уже никогда не сможет поверить своей беззаботности. Ни своим сородичам, ни своей жизни.

КУДЕСОВ. Перестань.

СОАВТОР. Это твоя рыба.

КУДЕСОВ. Уже нет.

СОАВТОР. Ты так же — был пойман, потом отпущен…

КУДЕСОВ. Аминь.

СОАВТОР. Да нет же, еще нет.

КУДЕСОВ (кричит). Зачем ты здесь, если опустошен?

СОАВТОР. Я испытываю тебя. Я испытываю нас обоих.

КУДЕСОВ. Мы не сдвинулись ни на шаг. Я уже который месяц бьюсь над твоим дурацким праведником.

СОАВТОР. Раньше ты полагал, что он стоит того.

КУДЕСОВ. Я поддался на твои уговоры.

СОАВТОР. Ты не хочешь посмотреть образцы?

КУДЕСОВ. Напомни мне текст.

СОАВТОР. Ну, разумеется. Я у тебя только для этого.

КУДЕСОВ. Делай, что тебе говорят.

СОАВТОР. Когда-то я взбунтуюсь, когда-то пойду вразнос, и ты останешься с собой один на один… (Кудесов молчит.) Ну хорошо, хорошо!.. «Был человек в земле Уц, имя его Иов, и был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен, и удалялся от зла. И родились у него семь сыновей и три дочери. Имения у него было: семь тысяч мелкого скота, три тысячи верблюдов, пятьсот пар волов и пятьсот ослиц, и весьма много прислуги; и был человек этот знаменитее всех сынов востока».

КУДЕСОВ. Сколько было верблюдов?

СОАВТОР. Три тысячи.

КУДЕСОВ. А мелкого скота?

СОАВТОР. Семь.

КУДЕСОВ. Это много?

СОАВТОР. Немало.

КУДЕСОВ. Так, и что дальше?

СОАВТОР. Ты не хочешь взглянуть на образцы?

КУДЕСОВ. Черт с тобой, показывай.

Соавтор делает движение рукой, вспыхнувший свет выхватывает из темноты лица четверых, совершенно безмолвно стоящих на сцене.

СОАВТОР. Неплохие экземпляры, не правда ли? Ты можешь выбрать. Как, например, этот?

КУДЕСОВ. Слишком худ.

СОАВТОР. Тебе надо толстого?

КУДЕСОВ. Молод и гладколиц.

СОАВТОР. Ну, не так уж и молод.

КУДЕСОВ. Безобразие проказы должно быть отчетливым. Должно ошеломлять.

СОАВТОР. Слишком забегаешь вперед.

КУДЕСОВ. Не твое дело.

СОАВТОР. Значит — нет?

КУДЕСОВ. Я же сказал — нет.

СОАВТОР. Этот? (Показывает Кудесову другого. Кудесов молчит.) Так и видится благообразный старик, с бородой, расчесанной надвое, с тонкими пейсами до плеч. Памятлив, скрупулезен в ритуалах. Возносит всесожжения по числу пиршественных дней в домах сыновей его. «Быть может, сыновья мои согрешили, — говорит он, — и похулили Бога в сердце своем».

КУДЕСОВ. Сколько у него детей?

СОАВТОР. Двое. Две дочери. Старшая институт заканчивает.

КУДЕСОВ. Не у него. У Иова?

СОАВТОР. Семь сыновей.

КУДЕСОВ. Да, помню, и три дочери, и множество прислуги.

СОАВТОР. Так.

КУДЕСОВ. Не то.

СОАВТОР. Но почему?

КУДЕСОВ. Слишком серьезен.

СОАВТОР. Ты посмотри на него еще, он очень способный.

КУДЕСОВ. Мне нужен дебил.

СОАВТОР. Это что-то странное. Хорошо ли ты все продумал?

КУДЕСОВ. Я вышвырну тебя вместе с ними.

СОАВТОР. Ну ладно, взгляни на остальных. (Кудесов нехотя продолжает осмотр.)

КУДЕСОВ (возмущенно). Что? Это женщина? Зачем здесь женщина? Ты сошел с ума?

СОАВТОР. Это травести.

КУДЕСОВ. Убери их всех сейчас же.

СОАВТОР. Она может изображать и детей, и зверей, и стариков. Ну ладно, я пошутил. Взгляни на последнего.

КУДЕСОВ. Я сказал, пусть убираются.

СОАВТОР. Ну что ж… (Четверке.) Проваливайте. (Те исчезают.)

КУДЕСОВ. Ты меня сбиваешь, когда я работаю. Почему я должен был их всех смотреть? Второго верни.

Соавтор идет вслед за ушедшими, стоя в кулисах, призывно машет рукой.