/ Language: Русский / Genre:sf,

Судьба Драконов В Послевоенной Галактике

Никита Елисеев


Елисеев Никита

Судьба драконов в послевоенной галактике

Никита Елисеев

Судьба драконов в послевоенной галактике

* Часть первая. "Отпетые" *

Глава первая. Скандал в благородном семействе

Стена почти развалилась. Камни превращались в труху, становились землею. Развалины стены заросли травою, кое-где выросли, выстрелили вверх тонкими гибкими стволами кусты и молодые деревья. Летом весело было смотреть на зеленеющую, уже не прямую, волнистую, прерывистую линию стены. Стена стала человечнее, округлее и одновременно природнее. В безжалостности прямой линии, в ее бесконечности есть что-то противное натуре человеческой, хотя прямая линия - создание, измышление человечьего разума, а не природных сил. Человеку страшно на бесконечной прямой так же, как и в замкнутом бесконечном круге...

...Я легко перемахнул через осевшую стену и пошел по пояс в высокой траве, порою срывая травяные метелки или сшибая головки репейников. Потом я выбрался на прогалинку, где трава была не так высока и густа, где было сухо и солнечно, уселся на прогретую солнцем землю и стал ждать.

Мэлори долго не шла. На нее это было похоже, но так она еще не запаздывала ни разу. Я лег на спину и стал смотреть в небо. Мне, распластанному, раскинувшему руки крестообразно, приемлещему в себя тепло лета, отсюда, снизу, были видны пики трав, вонзающиеся в самое небо, и то, как по одному из стеблей туда же, к истаивающему в небе белому плоскому облаку ползет жук.

- Джек, - услышал я голос Мэлори и повернул голову...

-----------------------------------------------------

- А ты не боишься?

- Чего?

- Ну, ты вот ходишь сюда, ну, не боишься?

Голова Мэлори лежала на моей руке, она смотрела на меня широко открытыми, немного удивленными глазами. За этот взгляд я готов был приходить сюда, хотя бы здесь высились настоящие стены, а не эти развалюхи.

- Боюсь, - честно ответил я, - немного боюсь. Но совсем немного...

- Да... Сейчас не так страшно. Воспитательница говорила, что скоро вообще такие заведения отменят...

- Ты верь ей больше... Мне еще отец втюхивал, что, мол, временная мера, а ему...

И тут я осекся. Надо ж было ляпнуть. Про отца и про то, что не отменят эти самые... "инкубаторы".

Искоса я глянул на Мэлори. Но она нимало не испугалась и не обиделась, не расстроилась. Мэлори продолжила:

- А ему дед, да?

Я смешался.

- Дда, - неуверенно выговорил я.

Мэлори прыснула, потом уселась и с удовольствием потянулась.

- Ох, и дурацкий у тебя был вид, когда ты свое "дда" тянул.

Она засмеялась и легонько пихнула меня в бок:

- Кавалер! Рыцарь! Первый пункт устава: "Встречаясь с девушками из орфеанумов, не напоминайте им об их долге. Это может повергнуть их в депрессивное состояние. Беседуя с девушками из орфеанумов, старайтесь избегать упоминаний о семейных отношениях".

Я тоже уселся, зло сказал:

- Гуманисты... Сволочи... Не напоминайте.

Мэлори склонила голову набок и весело спросила:

- Интересно, а что ты предлагаешь: "Встречаясь с девушками из орфеанума, поинтересуйтесь, кто их родители, затем расскажите о своих", так надо написать? Или вот еще: "Беседуя с девушками из орфеанумов, обязательно посетуйте на ожидающую их печальную участь", - так? Да?

Она говорила это без обиды и раздражения. Подкалывала. Я подтянул колени к подбородку, уткнулся в них лицом и пробормотал:

- Я тебя не отдам...

- Что? - изумилась Мэлори. - Что, что? Ой, глядите на него...Ой, "отпетый" из "отпетых". Ну, я помру. Не отдаст.

И Мэлори залилась своим звонким заливистым смехом.

Я недовольно посмотрел на нее.

- Не понимаю, как ты можешь смеяться.

- А что? - Мэлори стерла слезы, выступившие у нее на глазах от смеха. Мы, инкубаторские, в этом выращены, к этому готовимся. Ты же вот знаешь, что когда-нибудь умрешь - и ничего, не ходишь с кислой мордой. Ну? Чего ты? она снова толкнула меня.

Я молчал. С Мэлори всегда было так.

Это я должен был утешать ее, если не мог спасти, ее - черноволосую, худенькую, большегрудую мою Мэлори...

Я замотал головой.

Мэлори вскочила на ноги, воздела руки к небу и замогильным голосом завела:

- Дочери Дракона! Воспитанницы планеты, днем и ночью, бодрствуя и во сне, в играх и занятиях, под открытым небом и под крышей Орфеанума, никогда, никогда, никогда, нигде, нигде, нигде, ни при каких обстоятельствах мы не забудем наш долг перед планетой. Жизнь - этот дар планеты, дар людей...

- Замолчи! - я быстро поднялся и схватил ее за плечи. - Замолчи!

- Фе... - хмыкнула Мэлори, - три раза в день - утром, днем, вечером. И лишний раз не только не возбраняется, но даже рекомендуется... Между прочим, очень помогает, просто спасает. Есть же идиотки, которые бродят целыми днями с горящими глазами и твердят эту молитву. Если кто проскакивает, так только они. Ну, редко, редко. Одна на миллион. Чтобы другим не обидно было. И получается из такой спасшейся зануда-истеричка, вроде нашей Памелы воспиталки. Помело... "Деточки, - передразнила она воспитательницу, - будьте достойны вашего жребия". Я ей однажды врезала: "Что же вы-то, - спрашиваю, оказались недостойны?"

- А она?

- Разревелась. Убежала из классной комнаты. Ревела в сортире белугой. Меня потом к директору вызывали. Помело за меня заступалась. Лопотала: "Я прошу, умоляю, никаких санкций, никаких! Девочка была совершенно права. Совершенно. Я не должна, я не имею права так часто твердить девочкам эту фразу. Я виновата, что проявила несдержанность..." А я и говорю: "Что вы, что вы, Памела Ксеньевна, напротив, это я перед вами виновата... Я готова просить прощения...Это я была несдержанна и груба. Могу только сказать, что толкнула меня на этот шаг зависть, низкая зависть. Я хотела бы, я мечтала бы быть такой, как вы..." Чувиха тут, как бурак, покраснела и заткнулась.

- Ты - жестокая!

- Неа. Я - веселая. Я - сильная.

- А я - грустный и ...слабый!

- Ты? - Мэлори ткнула в меня пальцем. - Ты - слабый? Длинноногий, длиннорукий, ну-ка, догони!

Она бросилась бежать - я кинулся за ней. Она здорово бегала, но ей мешал в беге длинный белый балахон, сковывающий ее движения. Я довольно скоро догнал ее, поднял на руки и понес, прижимая к себе.

- О! - Мэлори ухватила меня за нос. - Слабак! Дохляк! Дохлятина!

- Слушай, - спросил я, а вас что - наказывают?

- А как же, - с гордостью сказала Мэлори, - мы, инкубаторские, такие... Нас нельзя не наказывать.

- И как же вас наказывают?

- Ну как... прогулок лишают, книжки из библиотеки не дают про драки, а только про любовь, в кино не водят, потом это... сладкого лишают.

- Сладкого? - я остановился и воззрился на нее в изумлении.

Она тоже удивилась:

- Ты чего уставился? Ну да, сладкого... пирожного там, шоколада, конфет, компота...

- Ком-пота? - раздельно проговорил я.

- Компота, - подтвердила Мэлори.

Я расхохотался и чуть не уронил Мэлори.

Она обхватила меня за шею и вдруг рассмеялась вместе со мной:

- Ага, компота...

Я поцеловал Мэлори, тихо опустил ее ноги на землю... Мы стояли, обнявшись так, долго-долго...

- Дурак, - оторвалась Мэлори, - задохнуться можно.

- Ну и пусть...

- Подожди, - она отстранилась от моих губ, - погоди... Мы как-то в кантине подрались, стали пирожными швыряться; Жучка на шум прибежала, а ей в лоб заварное - плям! - и в нос - хлысь! Вот смехота была.

- Сладкого лишили?

- А как же! Жучка - баба хорошая, веселая. Говорит: вы пирожными объелись до того, что кремовые обстрелы устраиваете. Будет с вас. Посидите недельку без глюкозы и сахару. Только на пользу.

- Жучка...За что вы ее так?

- За имя - Джульетта.

- Юлия?

- Неа. Джульетта. Джульетта Сидоровна.

- По-моему, смешнее, чем Жучка.

- Конечно, смешнее. Мы ее любим. Она для нас танцы с "отпетыми" выбила.

- Тебе понравилось?

- У... "отпетые" знаешь какие! И танцуют не так, как некоторые... Ноги оттаптывают.

- Настоящие "отпетые"?

- Счас. Курсанты, конечно.

Я сжал Мэлори.

- Вот ты какая - пирожными бросаешься, над воспитательницами смеешься, с курсантами шашни водишь...

- Ох, дурак, пусти, пусти...Ого, вот это раздул ноздри - у тебя сейчас оттуда дым повалит, как у Дракоши...Ого...

Я клонил Мэлори к земле...

-----

- Ты веришь, что он все видит?

- Кто?

- Ну, Дракоша, кто же еще?

- Нет... Как он может все видеть? Может, там, где его глаза установлены, видит?

- У нас на всех четырех стенках орфеанума по огроменному глазу. С окно... О! О- такие. И то краснеют, то бледнеют, то зеленеют...Смехота...

- У нас в квартирах установлены. На улицах - редко...

- У "отпетых" вообще глаз нету. Только в палестрах.

- Мне отец объяснял: если ты глаз не видишь, то и Дракон тебя не видит.

- Дурость. А если ты к глазу спиной - затылком повернулся: ты же глаз не видишь, а он-то твой затылок точно видит.

- Ничего не дурость, - рассердился я, - он лица твоего не видит, если уж так хочешь быть точной. Батя у меня не врет и зря не говорит.

- А затылок, спину видит?

- Ну...

_ Это хорошо. Мы знаешь, как иногда развлекаемся? В дортуаре - "Дочери Дракона" отбарабаним, все воспиталки выйдут - ключиком щелк, по коридорчикам топ-топ - а мы на кровати вскочим: "Э!" - она высунула язык, потом вскочила на ноги, повернулась ко мне спиной и нагнувшись задрала юбку, - приятного аппетита, папочка!

- Может, ему нравится?

- Ну да, нравится. Глаз аж багровеет - во как ему это нравится.

- Мне так нравится, - сказал я и обнял ноги Мэлори, потерся о них щекой, - очень.

- Еще бы тебе не нравилось, - Мэлори несильно подергала меня за волосы, - тебя-то папа с мамой, постанывая от удовольствия, сработали, а надо мной художники, скульпторы, компьютеры, роботы, ученые, институты, лаборатории мозг и мускулы всей планеты трудились.

Я отодвинулся.

- Зачем ты так говоришь?

Мэлори присела на корточки, заглянула мне в лицо:

- Джек, ты чего сегодня такой?

- Какой?

- Нудный... Будешь дундеть - я к тебе больше не приду. Понял?

Я кивнул.

- О, кстати, - она хлопнула меня по плечу, - мне и так-то немного осталось...

- Как? - я бросил Мэлори на землю и вцепился ей в плечи. - Как?

- Пук, - спокойно ответила Мэлори, - Дракоша проголодался. Были смотрины. Конкурс. Я набрала 120 очков. Высший балл... Уникальный случай, между прочим. У Дракоши глаз побелел от восторга, с мраморной стенкой слился. Такое было в истории орфеанумов всей планеты шесть раз. Шесть раз. Я седьмая. Представляешь?

Я отпустил плечи Мэлори. Опустился рядом с ней на землю.

- Представляю. И поздравляю. Ты из-за этого опоздала?

- Ага. Меня девки поздравляли.

- С чем?

- С высшим баллом, с чем! Э, недотепа ты, недотепа...

- Я не понимаю, не понимаю, - я замотал головой, - не могу понять! Они же тебя со смертным приговором поздравляли...

Я осекся и поглядел на Мэлори.

Я боялся, что она снова засмеется.

Или наоборот, напротив - разрыдается.

Мэлори взяла мои руки в свои, чуть склонила голову и, посерьезнев, сказала:

- Да. Ты прав. Это может показаться странным, но я была так счастлива, когда после каждого моего номера мне хлопали, а глаз - тот, что на стене, бледнел и бледнел... Знаешь, многие даже плакали. Жучка меня расцеловала, потом убежала прочь. Ты не поймешь... После такого и умереть не страшно.

- Где уж мне, - буркнул я, - что ты хоть там делала?

- А все! Читала, пела, танцевала, отрывок из пьесы разыграла...

- Сама с собой?

Мэлори преобразилась, она отпустила мои руки; голову и стан стала держать еще прямее - какой-то неуловимый ток прошел по всему ее существу. Передо мной стояла уже не Мэлори... Вернее, Мэлори, но другая, не знаемая мной до сих пор...

- Не мнишь ли ты, что я тебя боюсь? - произнесла она. - Что более поверят польской деве, чем русскому царевичу? Но знай! - она остановилась и продолжала: - Что ни король, ни папа, ни вельможи не думают о правде слов моих. Димитрий я иль нет - что им за дело? Но я предлог раздоров и войны!.. И тебя, мятежница, поверь, молчать заставят! Прощай!

- Здорово, - сказал я.

Мэлори улыбнулась, поморщилась и помахала рукой, дескать, слушай, что дальше будет:

- Постой, царевич, - она вытянула руку вперед, лениво, медленно, наконец, - Мэлори чуть качнула ладонью, - я слышу речь не мальчика, но мужа, с тобою, князь, она меня мирит, невольный твой порыв я забываю...

Мэлори замолчала, положила мне руки на плечи:

- Нравится?

- Кто это? - спросил я.

- Очень древний поэт из чужой галактики. Пушкин...

- Аа, - припомнил я, - точно... у них не было драконов!

- Да нет, - качнула головой Мэлори, - не совсем... Драконы у них были, но какие-то дегенеративные, выродившиеся. Их перебили еще до войны...

- Счастливые, - сказал я.

- Ну, - Мэлори оглянулась, будто ее кто позвал, а потом сказала: - У них свои проблемы... Они, к примеру, разноязыкие.

- Это как? - не понял я.

- Да очень просто, - Мэлори пожала плечами, - не то, что на планетах разные языки - это само собой, а на каждой планете не один язык, а несколько...

- Как же они живут? - пробормотал я.

- Плохо живут... У нас Дракон - и вся забота. А у них каждый для каждого - дракон. Воюют, не понимают друг друга...

- Я тебя тоже не понимаю...

Я смотрел на Мэлори - и не мог взять в толк, не мог поверить в то, что ее не будет, через неделю не будет...

- Слушай, - сказал я, - а может, он там...ну... понимаешь? Может, вы там просто живете? Пляшете, танцуете, развлекаете?

- А он сено ест? - Мэлори махнула рукой. - Нет, Джек, и не надейся. Нам ведь фильм показывали про старичка Дракошу. Никому больше такого фильма на целой планете не показывают. Только нам и "отпетым".

- И... и что там?

Мэлори сгорбилась, закрыла лицо руками.

- Добился своего, - услышал я ее сдавленный голос, - весь день... Добился...

- Мэлори, - я тронул ее за плечо, - прости меня, прости...

Она отняла ладони от лица, встряхнулась и спокойно сказала:

- Это ты меня прости, Джек. Я знаю - инкубаторским запрещено навязывать свои проблемы другим. А я навязываю. Это - правильное запрещение, Джек, верный запрет. Если бы не Дракон, нас бы не было.

Я сжал кулаки:

- Мэлори, - предложил я, - давай убежим?

Мэлори смотрела на меня с изумлением.

- Ты что? А школа? Ты представляешь, скольких он сожрет, если ему не достанется та, которую он хотел? Тут одними инкубаторскими не обойдется. Такая катастрофа всепланетная будет - уу- только держись.

- Так были случаи? - заинтересовался я.

Мэлори кивнула:

- Были. За всю историю школ трижды убегали кандидатки. Двоих поймали, одна явилась сама, но во всех случаях дра-дра не угоманивался даже тогда, когда ему приводили беглянок. Жрал, и жрал, и жрал. Мел все и всех подряд в течение нескольких недель.

- Я его убью, - сказал я.

- Кого? - не поняла Мэлори и снова оглянулась.

- Дракона, - сказал я.

Мэлори прыснула от смеха:

- Ой, я в "отпетые" пойду. Пусть меня научат.

- Я убью дракона, - повторил я.

_____________________________________________________________

- Где ты болтался? - спросил отец.

- Нигде, - буркнул я.

- Ты был в парке орфеанума?

Я промолчал.

Отец поглядел на сереющий в углу комнаты глаз дракона. Он был похож на экран, на зеркало, туго затянутое тканью.

Я тоже поглядел на этот глаз.

- Был, - ответил я, - ну и что?

Отец хотел было что-то сказать, но сдержался.

В прихожую вошла мама, поклонилась драконьему глазу, потом сказала:

- Привет, чего такие мрачные?

- Полюбуйся на этого героя, - сказал отец, - снова шастал у орфеанума.

Мама повесила плащ на вешалку, поправила волосы перед зеркалом:

- Ну что же, может, он в "отпетые" собрался... Джек? Ты часом не собираешься в "отпетые"?

Я повернулся и вошел в свою комнату, плотно притворив за собой дверь.

Я лег на диван, закинул руки за голову, потом приподнялся и харкнул в драконий глаз. Слюна долетела до сероватого экрана и тут же исчезла, словно бы экран глотнул - растворил в себе слюну... Спустя некоторое время экран засветился зеленоватым странным свечением. Я расхохотался, я приподнялся на локтях и харкнул еще и еще раз - свечение усилилось...

- А... гнида, пресмыкающееся, гад, гадина, жаба, жабеныш, долго же до тебя доходит...

- Джек, - закричал за дверью отец, - что ты там делаешь?

Отец распахнул дверь. Он был бледен, как полотно, как стена орфеанума.

- Он там эксперименты ставит, - крикнула из кухни мама, - Джек, я тебе еще совет дам: подкинь кирпич и подставь голову под падающий кирпич дешевле выйдет.

- Рахиль, - заорал отец, - нельзя так шутить.

- О господи, - мама выглянула из кухни, - избавьте меня от ваших комплексов. Я выматываюсь на работе, как... я не знаю что. Прихожу домой - и здрасьте - два неврастеника... Один не знает, куда слюну деть, эксперименты ставит, другой - орет как резаный...

Я вскочил с дивана.

- Так? На работе, да? Планету спасаешь? Материал для орфеанумов готовишь, ну как же - генный инженер высшего разряда, да еще и скульптор, да еще и художник... Ты несчастных плодишь, ты этому зеленому ублюдку, этой гадине жизнь спасаешь! Если бы не такие, как вы, эта жаба хавала бы обывателей планеты, а не безродных "инкубаторских" - и тогда бы ее точно убили... точно бы возненавидели и убили. Ты... ты... вроде дракона... И я плюю, плюю...

Я повернулся и еще раз плюнул.

На этот раз слюна не долетела до глаза дракона, упала на пол, но глаз усилил свечение.

Отец опустился на диван, обхватил голову. Мама села на стул, достала пачку сигарет, закурила.

- Видишь ли, Джек, - сказала она и выпустила дым тонкой струей к потолку, - в чем, кроме всего прочего, опасность тотальной диктатуры? В увеличении самомнения у обывателей... Любой долбак и дурак, если он додумается до того, что нехорошо отдавать на съедение зеленому змею живых девушек (для этого много ума не надо), выйдет, заорет какую-нибудь глупость, вроде "Долой дракона!" - и уже чувствует себя всепланетной знаменитостью. Ну, как же! Он - один! А им и дракон интересуется, и тайная полиция, и "отпетые"... Скромнее надо быть, сыночек. Ладно... пойду переоденусь, а то сразу - с корабля на бал. Из лаборатории - на кухню... от одного дракона - к двум.

Мама поднялась.

- Рахиль, - позвал отец.

- Что, Дженнаро? - мама воткнула недокуренную и до половины сигарету в пепельницу.

- Почему ты не хочешь всерьез поговорить со своим сыном? Почему ты не хочешь рассказать ему, над чем вы сейчас работаете? Джек, я ведь говорил тебе, скоро орфеанумов вовсе не будет. Лаборатории работают над...

- Сеном для дракона, - съязвил я.

Мама пожала плечами:

- Знаешь, Дженнаро, я думаю, что в восемнадцать лет человек сам должен соображать, без серьезных разговоров... Серьезные, откровенные разговоры это для четырнадцати - шестнадцатилетних... В восемнадцать лет уже можно человека знакомить с искусством дипломатии, если он не полный кретин, конечно.

Мама ушла в родительскую комнату одеваться. Мы остались вдвоем с отцом.

- Джек, - отец опустил руки, - что-нибудь случилось?

Я пожал плечами.

- Джек, - отец поморщился и сглотнул, - может, нам попросить для тебя в Комиссии квартиру? Тебе тяжело с нами?

- Мне, - я вдруг понял, что сейчас разревусь, - тяжело со всеми...

Мама вышла из комнаты, запахивая халат:

- Что будем есть? - она затянула пояс халата.

- Мне все равно, - тускло сказал отец.

- Мне тоже.

- И мне, - разозлилась мама, - ну вас всех. Будете жрать яичницу.

Она ушла на кухню, зажгла газ.

Я уселся на стул и тихо сказал отцу:

- Если бы не эта зеленая гадина, у нас во всех домах были бы не вот эти допотопные газовые горелки...

Мама разбила яйца, вылила их на сковородку. Сковородка зашипела, зашкворчала.

- Конечно, - продолжал я, - когда вся планета только и занята тем, чтобы придумать такое, чтобы в хавальник жабе впихнуть, чтобы та живых людей не жрала, - тут не до человеческих кухонь.

- Джек, ты хлеб в распределителе взял?

- Нет, - огрызнулся я, - не взял.

- Пойди и возьми.

- Не пойду.

Отец поднялся:

- Я схожу.

- Что такое? - мама выключила горелку, выглянула из кухни. - Не понимаю, просто не понимаю... Он не выполняет простейших, элементарнейших обязанностей... Ты уроки сделал?

- Нет. Мне 18 лет - и мне надоело делать уроки. Я хочу жить, а не учиться.

Мама всплеснула руками:

- Ба, ба, какой пафос! Я вот до сих пор учусь, живу и учусь, а этот...

- На повара...

Мама покраснела:

- Да... ну что я могу сказать: дурак и хам...

Она вернулась на кухню.

Папа ушел за хлебом.

Я лег на диван и стал смотреть в стенку, в обои.

Я следил за узором обоев, и мне, как в детстве, стало казаться, что из волнистых обойных узоров складываются смешные и страшные рожи, расплюснутые и вытянутые, вытянутые и расплюснутые.

Пальцем я провел по стене. Закрыл глаза.

Я снова увидел Мэлори.

Папа вернулся с хлебом. Мама позвала:

- Идите ужинать.

Я вошел в комнату. На столе шипела яичница из шести яиц с беконом; кроме того, в глубокой глиняной миске лежали грудой пупырчатые небольшого размера твердые огурчики, ломти свежайшего хлеба, квашеная капуста, спирт в запотевшем графинчике и кроваво-красная наливка в фигурной, искусно выдутой бутылке, изображающей дракончика, стоящего на задних лапах.

Мама разделила аппетитно скворчащую, будто беседующую с кем-то на непонятном языке яичницу на три части, брякнула мне на тарелку мою долю, спросила:

- Ты руки-то мыл?

Я промолчал.

- Понятно...Дженнаро, наливай. Ребенку - наливку, нам - спирт...

- Мне тоже...

- Нет, милый, ты и без спирта... плюешься... Разливай. "Не задерживай движенье", - моряку кричит.

- Ты, - я смотрел на то, как папа разливает сначала спирт, потом вино, - спирт из лаборатории принесла?

Мама подняла свою рюмку:

- А как же! С зеленого дракона хоть спирта литр! За дракошу!

Я оглянулся. Глаз дракона, чуть выпуклый, квадратный, серый, похожий на экран неработающего телевизора, висел в углу квартиры, мирно и безразлично.

Малозначащая деталь городского быта - экран, привинченный на стыке стен и потолка.

Мама аппетитно хрумтела огурчиком, вилкой зачерпывала длинно порубленную капусту.

- Не оглядывайся, - усмехнулась она, - ушей у него нет. Были, да потом - отказались. Дракоша нервничает - люди зря гибнут. Всем нехорошо.

- Понятно, - я все еще смотрел в серый экран.

- Ты ешь лучше, понятно ему... Видали, пониматель какой, - мама уцепила вилкой белый кусок яичницы и отправила его в рот.

Папа ел молча, подбирал хлебушком остатки.

- Погодите, - сказал я, - погодите, я тоже дра-дра поприветствую... чтобы понервничал... старичок. Не все дракоше масленица - будет и постный день, такой поговорки у вас нет?

Мама не успела ответить, я вскочил на стул, высунул язык: "Ээ!", потом повернулся к глазу спиной, стянул штаны и показал дракону зад: "Кушай, приятного аппетита!"

Мама сорвалась с места:

- Джек, уймись, прекрати, Джек!

Она грохнулась на пол на колени перед драконовым багровеющим глазом.

Отец вышиб стул из-под моих ног, поймал меня за шиворот, отволок в другую комнату (словно там не было глаза дракона) и с силой врезал по скуле.

- Застегнись, - прикрикнул отец, - застегнись, идиот, подонок...

Багровый свет наполнял всю комнату. Я подтянул штаны, застегнул ширинку.

Из комнаты я услышал мамин крик:

- На колени, Дженнаро, Джек! На колени!

Отец бухнулся на колени.

Я уселся на диван, потрогал рассеченную скулу.

Такого багрового режущего света я не видел ни разу в жизни.

Папа устало поднялся с колен. Почистился. Багровый сумрак стал рассеиваться.

Я услышал мамины всхлипывания.

- Идиот, - тихо сказал отец, - просто идиот. Ты думаешь, ты - храбрец? герой? Нет, ты просто идиот, не умеющий просчитывать результаты своих действий. Цена твоему геройству - грош. Ты вроде ребенка, который без родительского догляду вышел на балкон, протиснулся сквозь балконную решетку и стоит на карнизе над бездной. Он не понимает, с чем играет; у него нет страха высоты. Ему повезло: он еще ни разу не падал из кроватки, поэтому он не боится упасть с небоскреба. О, идиот, идиот! - отец печально покачал головой.

Глава вторая. Маму надо слушаться

С меня сорвали одеяло.

- О! Герой. Вставай, просыпайся... Пора, пора...

Я плохо соображал и сквозь сон слышал голос мамы:

- Я ордер спрашиваю. Меня не интересуют ваши пропуска, вы не на свой объект пришли, а вломились в мою квартиру, поэтому...

- Эй, парень, - голос грохнул над самым ухом, - ты что ли ж... дракону показывал? Ну, собирайся, дококетничался - ты ему понравился.

Голова у меня кружилась, даже и без одеяла я проваливался в мягкий нежный сон.

- Чувиха, не раздражай ребят, что ты мельтешишь в своем капотике? Ребята из подземки - баб уже год не видели, а ты тут...

- Б... да он снова дрыхнет! Мужик! Тебе же сказали: сна больше не будет. П...ц, приехали!

Резкая боль. И я открываю глаза. Вся комната залита ровным умиротворяющим белым светом. Это сияет глаз дракона. Черные тени людей в зеленой форме. Их много. Тени, черные и четкие, мама в халате, накинутом на ночную рубашку. Холод, неприютность. И страх, омерзительный, ледяной страх, подрагивающий в низу живота. Я начинаю одеваться. Я одеваюсь медленно. Стараюсь одеваться как можно спокойнее, не спешить. Ухо и пол-лица горят, из губы сочится кровь.

Мама указывает на стоящего рядом со мной здоровенного детину.

- Как его фамилия?

Человек в кепи, надвинутом на самые глаза, устало усмехается:

- Чувиха, у нас нет книги скарг та пропозиций. Потерпи... тебе же объясняют, что мы из подземки, все... Жили бы как люди, не рыпались бы - и отношение к вам было бы людское, а так...

Здоровенный детина слышит весь этот разговор и, искоса глянув на маму, с силой лупит меня по затылку, швыряет одежду на пол:

- Ты что, к девке на именины? К бабушке на блины? Собирайся!

Дрянь... Жирная дрянь... Ох, как бы я ему врезал... А что мне мешает ему врезать? Видимо, кое-что мешает, потому что едва лишь я занес руку для удара, как тут же полетел в угол, сшибленный тяжеленным кулаком. Из носа у меня полилась кровь.

Очевидно, я отрубился, отвалился на время, на короткое время меня не было в этом мире, стиснутом четырьмя стенками комнаты и залитом ровным белым светом глаза успокоившегося, блаженствующего дракона.

Детина поднял-подтянул меня за руку вверх, встряхнул как следует:

- Ну ты, тля! Ты будешь, мать твою, одеваться или будешь козики строить?

Он толкнул меня другому охраннику, тот дал мне ногой пинка - я откатился к следующему; следующий долбанул меня в грудь кулаком - слезы бессилия и обиды лились у меня из глаз. Я хрипел и даже пытался сопротивляться, но это только смешило и подзадоривало пинающих, бьющих меня.

Мама вошла в комнату.

Человек в кепи, развалясь, сидел на стуле.

- Чувиха, ну ты дозвонилась до самого "своего"? Ага? И он сказал тебе все, что он думает по поводу твоего звонка? И объяснил тебе, что такое тайная полиция? и подземка?

- Я сама знаю, что такое подземка, - огрызнулась мама.

- Ах ты господи, - человек в кепи хмыкнул, - мы причастны к сферам... Какой-нибудь из секторских боссов насладился горячим пышным телом?..

Мама резко и сильно въехала человеку в кепи по щеке, да так, что кепи слетело у него с головы, и я, избиваемый, увидел, что верхняя половина черепа у бедняги снесена начисто, так что можно было видеть студенистую вздрагивающую массу мозга, похожую на грецкий орех.

Меня перестали бить. Охранники смотрели на мою мать. Человек поднялся со стула, поднял кепи, встряхнул и водрузил на прежнее место.

- Ччувиха, - начал он заикаться, - ты чего-то нне дддопоняла... ззато я ппонял, ккак же тты ссына-тто своего ттак воспитнула... Ммужик с ночной смены ввернется - ни сына, нни жжены... Вместо жжены ддогадываешься что? Ты, б..., сейчас узнаешь, что ттакое "тта скудная земная жжалость, чтто дикой страстью тты зовешь..."

Я стер солоноватую кровь, текущую из носа и рта. Я сделал всего один шаг, меня качнуло - и охранники зареготали.

В этот самый момент мы все услышали голос... Откуда он шел? Откуда обрушивался на наши головы?

Охранники вздрогнули. Все - разом. И было в их вздроге что-то, что заставляло вспомнить команду "смирнаа" на плацу лихого полковника.

Голос устало выговаривал:

- Сидоров, что там у тебя за бардак? Докладывай.

Человек в кепи нервно расстегнул зеленый комбинезон, извлек оттуда черный продоговатый ящичек и заговорил чуть искательно, но не теряя достоинства:

- Коллега координатор, выполняем распоряжение, изолируем нарушителя, зверь успокаивается.

- Ты мне дурака не валяй, по уставу он, понимаешь, взялся отбарматывать... Зверя он успокаивает. Успокоитель. Дрессировщик.

Мама села на стул и с удовольствием рассматривала перекошенные лица охранников.

Я стоял, чуть пошатываясь.

Мама подмигнула мне и сделала рукой знак, мол, стой, держись...

Детина поднял с пола мою одежду и протянул мне:

- Парень, - тихо сказал он, - ну давай, это, побыстрее... Мы ж на службе...

- Ваше дело, - продолжал сонно выговаривать голос, - изолировать. Быстро, оперативно, вежливо. Бесшумно, по возможности.

- Не прерывая сна, - видимо, не выдержав, буркнул человек в кепи.

- Сидоров, - голос не взвился в ярости, но как-то по-особенному окреп, - ты что, почитаешь за знак особой милости то, что я запомнил твою фамилию? Ну вот тебе для начала: все отделение лишается увольнительных на год. И никаких выездов! Понимаешь, вламываются, как банда хулиганов... Зверя они успокаивают. Сами и есть звери...

Человек в кепи стоял и часто моргал.

Я одевался. Охранники переминались с ноги на ногу.

Мама подмигнула Сидорову, легко поднялась и выхватила из рук человека в кепи прямоугольный ящичек.

- Коллега координатор, - заговорила она, - во-первых, я прошу прощения, что потревожила тебя среди ночи...

- Ничего, коллега Рахиль, ничего, - умиротворяюще сказал координатор, тебя ведь тоже потревожили среди ночи?

- Но меня по совершенно законному поводу, - разливалась соловьем мама и делала мне жесты рукой, мол, быстрей, быстрей, не рассусоливай, - а тебя... Я ведь позвонила только начальнику куста...

- Не извиняйся, коллега Рахиль, - мне показалось, что невидимый координатор зевнул и, подавив зевок, продолжал, - форма исполнения самого жесткого закона должна быть неизменно корректной, и чем жестче законное решение, тем корректнее форма его исполнения - мы-то с тобой знаем эту диалектику.

Я натянул куртку, мама жестами показала: нет, нет, нужно теплее свитер, там холодно, а в коробку тем временем говорила горячо и убежденно:

- Именно поэтому, коллега координатор, я и спешу сообщить тебе, что действия тайной полиции в целом были корректны, за исключением некоторых эксцессов, в частности, - мама обвела взглядом чуть не в шеренгу выстроившихся охранников и остановилась на здоровенном детине, - поведение коллеги...

- Захарова, - подсказал шепотом небольшого роста кругленький веснушчатый охранник.

- ...Коллеги Захарова, - мама подмигнула кругленькому и потерла пальцами о пальцы, мол, твоя-то фамилия, воин?

- Быкадоров, - с готовностью отозвался кругленький.

- И коллеги Быкадорова, - четко закончила мама.

Кругленький покраснел и часто захлопал ресницами, кажется, даже слезы появились у него на глазах. Мама же чуть выпятила нижнюю губу и развела руками, и снова жест ее прочитывался без слов: извини, брат, но доносчику первый кнут.

Сидоров фыркнул и одобрительно кивнул.

- Быкадоров? Захаров? - удивленно переспросил координатор. - Ах, псы! Они же псы... Ну-ка я сейчас запрошу Барсика, те ли, или я путаю.

Быкадоров и Захаров стояли, втянув головы в плечи, на них было жалко смотреть.

Между тем свечение глаза дракона постепенно сходило на нет, а вскоре глаз и вовсе успокоился, висел обычным серым экраном в темноте ночной комнаты.

Мама щелкнула выключателем. В комнате загорелся свет.

- Те, - даже как-то обрадованно доложил координатор, - ах, псы... В "отпетых" и полугода не пробыли, сразу в тайные и туда же - ну, псы... Из-за вас страдать ребятам... Пять лет - чистый конвой, чистый! Сидоров, слышишь? Чтобы на поверхность - носу не казали!

Мама протянула коробочку Сидорову и одобряюще-ободряюще кивнула. Сидоров понял ее.

- Коллега координатор, - вежливо спросил он, - отмену увольнительных фиксировать в журнале?

- Не надо, - отозвался координатор, - черт с вами - гуляйте. "Псов", Захарова и Быкодорова, отметь, а остальные... пускай гуляют - и давайте живей, швыдче с нарушителем, что вы, в самом деле, телепаетесь...

Координатор замолчал. Сидоров спрятал ящичек в свой комбинезон.

Я стоял одетый, в свитере. Стоял и смотрел на маму.

- Так, - сказала мама, - наденешь желтые ботинки, старые...

Я пошел надевать ботинки.

Мама ткнула пальцем в Сидорова:

- Без меня, я надеюсь, вы не поедете, коллега Сидоров? Я быстро переоденусь.

Сидоров опустил голову:

- Коллега Рахиль, - тихо сказал он, - это не положено... Вы же знаете.

Мама развела руками:

- Коллега? Ну стоит ли из-за небольшого нарушения инструкции так упираться? Для чего это? Зачем этот ненужный административный задор? Вы уже поимели служебные неприятности, - поимеете и еще... Я их вам гарантирую, коли вы уедете без меня. Га-ран-ти-рую.

Сидоров посмотрел на маму, видимо прикидывая, блефует или нет, снова опустил голову и выговорил только: "Мда".

- Хорошо, - кивнула мама, - я иду переодеваться. Джек, надень серое пальто, серое! и носки возьми шерстяные..

_____ ___________________________________________________________

Мы спускались по пустой гулкой лестнице, залитой тоскливым городским светом. Захаров не стал вызывать подъемник.

- Ну его на фиг, - сказал он мне. - Я после подземки в узкую коробку никак войти не могу. Давит, понимаешь, давит.

Двери некоторых квартир были чуть приоткрыты - чуть-чуть - или мне показалось? - как казалось, что за дверьми этих квартир не безразличная, пустая тишина и темнота, а тишина и темнота живые, прислушивающиеся, дышащие и сдерживающие свое дыхание.

- Ты, главное, в похоронщики не попади, - болтал Захаров, - гиблое дело. Тухлое... Через три года выползешь - снова бросаться будешь - уже не на дракона, а на людей, и уже не три года влепят, а поболе. Снова приедем. Мы так к одному примчались, а он уже у подъезда прохаживается, ждет. "Здорово, хлопцы, - говорит, - за мной?" "Ну, садись, поехали..."

Захаров хохотнул. Я остановился на лестничной площадке, взялся за перила и вдруг с внезапной жестокой ясностью понял, что покидаю этот дом, этот нелепый старый дом с четырьмя кариатидами, поддерживающими балкон, навсегда...

...А кариатиды были смешные. В центре - две полуобнаженные женщины ну, это ничего себе, ничего особенного, а по бокам два мускулистых мужика, повернувшихся к женщинам лицами и скорчивших рожи не то от натуги, не то от расположенных рядом таких, понимаете ли, красавиц... - навсегда...

- Эй, - Захаров потряс меня за плечо, - силен мужик, ты чего - спать стоя собрался? Ну, ты не тушуйся - у тебя маманя такая - в обиду не даст. При лаборатории пристроит. Она у тебя кто?

- Начальник лаборатории, - тихо сказал я.

- О... как раз к себе и возьмет, ничо, ничо... только что ночью скверно, а днем будешь видеться... Быкадорову врежут, ох, врежут. Его Сидор спрашивает, к кому напоследок? А этот - к нылы какому-то в"-- 1302. Что за нылы? Ну ладно, Сидор там, я, Карраваджо там, Штауфен не знаем, но этот-то писарчук вонючий должен был все сокращения заучить...Теперь ему в канцелярии не посидеть. Через день на ремень - сдохнет от натуги, падла, в похоронщики запросится. А тебе что...Ты в лабораторию потрюхаешь...

Я посмотрел на Захарова. В последних его словах слышалась зависть, настоящая, неприкрытая.

Я сказал:

- А в "отпетые"...

- В "отпетые"? - Захаров глядел на меня во все глаза. - В "отпетые"? Да ты чо, парень? Да там даже для нарушителей такие испытания...Ты чо? Ну, а попадешь туда, думаешь, легче? Лучше похоронщиком, лучше последним "рассекателем" в десятитысячных лабах работать, чем "отпетым", - Захаров говорил горячо, даже кулаком от волнения по стене пристукивал, - во-первых, на всю жизнь, понял, да? Любой похоронщик, распоследний планетный убийца и подземный нищий на что-то, хоть на что-то надеется, а "отпетым" не на что надеяться - вся жизнь... "пейте кровь дракона! пейте кровь дракона!" - ты только это услышишь, сразу... - мы вышли на улицу. У подъезда стояло две машины. Никогда прежде я не видел таких машин. Вытянутые, сигарообразные, с огромными кабинами и закрытым бронированным кузовом.

- Вроде почету больше, - рассказывал Захаров, - но почет - это так...тьфу, потому что в почете секунду-мгновение, а всю жизнь в драконовой вони... Я-то знаю... Три месяца отслужил - не знал, как вырваться...

Захаров посмотрел на светящееся окно дома, в котором я жил, и, прикинув что-то, посоветовал мне:

- Давай-ка, лезь в кузов... Погоди секунду... Не сбежишь?

Я улыбнулся.

Захаров подошел к кабине водителя, постучал в стекло. Водитель, будто ширму, отодвинул дверь...

- Жак, - попросил Захаров, - приоткрой кошелочку...

Водитель посмотрел назад:

- А, хулигана привели? Что, оказал сопротивление?

- Да, - засмеялсяЗахаров, - было немного по молодости, по дурости...

- Ну, ничего, - водитель медленно задвигал дверь, - сейчас дурость вышибут и вмиг состарят, следи за "грибками"...

Захаров подбежал ко мне, извлек из комбинезона небольшой короткоствольный огнемет, наставил на раскрывающиеся двери? нет, ворота кузова...

Я увидел скопление бледных небритых людей и над ними блеклую, в четверть накала, лампочку. Люди стояли тесно, плотно друг к другу, и я не мог понять, как же я смогу втиснуться.

- Полезай, - прикрикнул на меня Захаров, - живо! Мало я из-за тебя получил?

Я ухватился за борт машины, подтянулся и влез в кузов.

- Банкуй, - заорал Захаров, - и поехали... Нас догонят, - ворота кузова закрывались, я успел увидеть темные приземистые дома и зеленоватое небо, успел услышать крик Захарова: "К "старой пещере", маршрут изме...!" Ворота замкнулись.

Я не услышал, не почувствовал, что машина тронулась, только ровное, едва слышное гудение говорило мне о том, что мы едем.

В пальто мне было душно. Пот заливал лицо. Я задыхался. Меня стиснули так, что мне показалось: сейчас у меня будут переломаны ребра. Меня разминали рядом стоящие тела... Я посмотрел вверх и увидел, что лампочка загорелась ярче и что это вовсе не лампочка, а выпуклый, округлый глаз дракона.

- А ведь меня могут здесь просто раздавить, просто, - внезапно понял я; меня и врямь сжали еще сильнее, я закусил нижнюю губу и еле слышно простонал.

......

Гудение прекратилось.

Ворота кузова медленно растворились.

- Джек Никольс, - крикнули из темноты, - Джек Никольс.

- Я, - крикнул я тонким срывающимся голосом, - я здесь, я...

Мне было все равно, кто выкрикал мое имя, мне хотелось вырваться отсюда - куда угодно, только прочь отсюда.

Меня отпустили.

- На выход, - я узнал голос Сидорова.

- Пошел, - Берды пятерней схватил меня за лицо и резко запрокинул мне голову, - пошел отсюда, золотой петушок... Брысь.

Кто-то дал мне пинка.

Сопровождаемый плевками и тычками, я вывалился из кузова. Ворота за мной так же медленно, как и прежде, затворились.

Я тяжело дышал, старался одернуть пальто, застегнуться.

Я увидел простирающееся, насколько хватало глаз, поле, поросшее мелким, вздрогнувшим каким-то кустарником, а вдали мерцающие, будто жалобно, тихо звенящие огни города.

Передо мной стояли Сидоров, Захаров и моя мама.

За их спинами высилась громада второй машины.

Мама курила.

Захаров старательно пучил глаза.

Сидоров так же старательно ему втолковывал:

- Захаров, ты со своей простотой мне уже, извините, коллега Рахиль, остоп..л. Осто...

- Достаточно, - сказала мама, - коллега Сидоров: и я, и коллега Захаров знаем всю парадигму этого образа.

- Ты, - продолжал Сидоров, - видно, забыл, что я тоже в "отпетых" был, только не три месяца, как некоторые, а десять лет отпахал, а ты меня, нас, извините, коллега Рахиль, обмануть хотел? Ну ты, сынуля, теперь у меня отпашешь. Тебе эти три месяца в "отпетых" курортом покажутся. Через день на ремень. Марш, скотина безрогая... Отомстить он решил, мститель... Марш.

Захаров, все так же пуча глаза, сделал армейский уставной поворот и, печатая шаг, взбивая пыль, направился ко второй машине.

Меня знобило. Я стал застегивать пальто.

- Он в кабине поместится? - спросила мама.

- Поместится, - буркнул Сидоров, - вали... вперед.

Вжав голову в плечи, силясь унять дрожь, я пошел к кабине. Я забрался в просторное, уютное, точно квартира, со стеклом во всю стену, помещение кабины. Я опустился на сидение рядом с шофером. Стало жарко, душно... Я опустил голову в подставленные ладони, вцепился в волосы.

Вскоре в кабину забрались Сидоров и мама.

Я закрыл глаза.

Я услышал биение крови в висках.

Голова делалась широкой, казалось, будто кровь, бьющаяся под кожей, готова разорвать кожу, хлынуть наружу. Весь мир был заполнен, забит биением этой подкожной крови.

Мир был красен и делал мне больно.

Мир был тесен и извне стискивал мне ребра, а изнутри рвался кровью.

Издалека доносились голоса мамы и Сидорова.

- Да, я уж там до утра. Куда на поверхность, если драконовым ходом, то к магистрали, а там на 63-м - очень удобно, до самой моей лаборатории.

- Как вы догадались, что он к драконову ходу рванет?

- О господи, Сидоров, да трудно было не догадаться - куда же ему еще-то? Не по обычному же маршруту?

Я открыл глаза.

Я глядел на дорогу, льющуюся под колеса автомобиля.

Дорога была гола - или ее раздевал свет фар?

Машина остановилась. Шофер поглядел на Сидорова.

- Начальник, - спросил шофер, - сам пойдешь?

Сидоров пожевал губами, скосил глаза на маму.

- Да, - наконец выговорил он, - пожалуй, надо самому.

- Сходите, конечно, - безмятежно предложила мама, - и заодно, - она нагнулась, чтобы порыться в сумке ("Ага, - безучастно подумал я, - значит, мама взяла рабочую сумку, значит, до вечера будет в лаборатории...Так она же о том и говорила Сидорову... Да, конечно... Постой, царевич, наконец... Постой... постой, маму надо слушаться, маму...") и извлекла трепаную книжечку вместе с новеньким хрустящим пропуском, - наши пропуска - его и мой, если возникнут сложности... Все же "Старая пещера", драконов ход...

Сидоров вздохнул:

- Давайте пропуска.

Он отомкнул дверь, спрыгнул в зябкую темноту ночи, где чуть вздрагивали попавшие в полосу света ветки убогих кустов, и пошел к будочке деревенского, едва ли не сортирного вида, скупо освещенной древним фонарем в железной решетке на деревянном столбе.

Сидоров постучал в дверь будки.

Я смотрел прямо перед собой, туда, где Сидоров втолковывал что-то солдатику, появившемуся на крыльце будки, показывал на машины, тыкал пальцем в наручные часы, в землю, потом развернул какую-то бумагу, потом достал наши пропуска (так, значит, мама сделала мне пропуск в подземные переходы? Об этом, кажется, и отец не знал)...

Я видел, что за будкой дорога начинала подниматься вверх. За будкой круглился небольшой пологий холмик.

Наконец Сидоров вернулся к машине, кинул маме на колени два пропуска, ее и мой, легко взобрался в кабину, затворил-задвинул за собой дверь и, повернувшись к шоферу, сказал:

- Ну, а теперь, Жак, жми! По дороге дракона, к Старой пещере! А там левый поворот и до Площади разводящих.

- К утреннему разводу поспеем, - шофер завел машину.

Я увидел, как земля небольшой возвышенности, перед которой торчала нелепая покосившаяся будка, дрогнула и поехала в сторону медленно, медленно, открывая передо мной тускло освещенный широкий тоннель.

Мама взяла меня за руку - сильно, сильно, как только могла.

Глава третья. "Сынок"

Две машины въехали в тоннель и катили по широкой тоннельной дороге, вдоль стен которой тянулись пыльные черные провода и поблескивали лампочки.

Мама все еще держала меня за руку.

Сидоров, морщась, полез в карман, достал длинный ломкий пласт упаковку таблеток, извлек одну белую таблетку, бросил в рот.

Жак искоса поглядел на него, одной рукой поискал у себя за спиной и вытащил шлем, похожий на шлемы танкистов из войн других галактик.

Жак протянул шлем маме:

- Это - Сидорову, пускай свой студень прикроет... Во как корячится.

Мама отдала шлем Сидорову.

- Спасибо, - Сидоров снял кепку, и я вновь увидел его, поделенный надвое, изрытый бороздами, похожий на грецкий орех, чуть подрагивающий мозг. - Спасибо, а то, действительно, мочи нет...

Он надел шлем.

Мама с жалостью посмотрела на Сидорова.

- Долго в "отпетых"?

- Угу... - Сидоров прикрыл глаза, откинулся назад, - если бы не лапа-лапушка, до сих пор бы с огнеметом бегал.

- Это лапой так? - поразилась мама. - Я думала, что хвостом.

- Уу, - Сидоров отрицательно помотал рукой, - если бы хвостом, вообще бы убил. Чтобы быть точным - не лапой даже, а когтем. Мы называли его хирургом, - Сидоров разлепил глаза, видимо, он пришел в себя, - ну, ничего. От меня он тоже получил подарочек. Ему эта черепушка, косточка эта жизнью вышла.

Сейчас я понял, отчего мама посоветовала мне одеться потепелее. Было холодно. Я передернул плечами.

Тоннель сделался шире; я видел, как от него отходят другие тоннели, поменьше, некоторые из них (я успевал заметить) были ярко освещены и казались высокими бесконечными парадными залами, некоторые были такими же, как и тот, по которому мы ехали, - тусклыми и пыльными, - и были еще провалы в стене, черные и узкие, - проходы во тьму.

Мы обгоняли машины и тяжелые автобусы, странное дело! - порою мы обгоняли пешеходов, бредущих вдоль пыльной стены с черными проводами. Один раз мы оставили за собой колонну солдат в противогазах, бегущих узкой цепью. "Отпетые?"- хотел спросить я, но не решился.

- Слушай, Сидоров, - сказала мама, - а у второй вахты телефон будет?

- Будет, будет, - улыбнулся Сидоров, успеешь, не бойся.

Тоннель стал превращаться в большую площадь, и площадь запруживалась машинами.

- Это что такое? - заволновалась мама. - Большой сбор? Этак мы не успеем...

Сидоров повернулся к шоферу:

- Жак, уважь даму...

Жак кивнул. То газуя, то маневрируя, он довольно быстро подкатил к шлагбауму.

Наша машина удачно вписалась между двумя такими же сигарообразными и толчками - подвигалась вместе со всеми к шлагбауму.

- Так, - мама посмотрела на часы, - коллега Сидоров, телефон на вахте?

Сидоров согласно махнул рукой.

- Я тогда постараюсь...

Сидоров отодвинул дверь кабины, придержал маму за локоть.

Мама легко спрыгнула на землю, пошла между машинами к вахте.

- Хороша, - вздохнул шофер Жак.

- Да уж, - согласился Сидоров, - неплоха.

Мама подошла к вахте. Караульный кивнул, завидя ее.

Телефон черной допотопной лягушкой распластался на стене тоннеля.

Мама разговаривала по телефону, морщилась от гудков машин, втолковывала что-то в телефонную трубку, зажимама одной рукой ухо.

Шофер положил руки на руль. Отдыхал.

- О, - сказал Сидоров, - гляди. Краса планеты. Андромеда.

- Где?

- Да вон, недалеко от вахты, вон...

Я тоже стал вглядываться.

- Вы, - тихо сказал я, - ошибаетесь, не может быть, чтоб так скоро... конкурс был еще вчера...только вчера. Еще неделя, целая неделя.

- Хо, - обрадовался Жак, - слыхал невинного? Все он знает, и про конкурс, и про Андромеду, а про то, как себя вести, не знает.

- Но почему? - недоумевал я. - Почему? Я точно знаю, конкурс в орфеануме был вчера. Вчера была победительница - 120 очков. Еще неделя...

- Парень, - объяснил мне Сидоров, - если ты все знаешь про конкурсы и про Андромед, так как же ты не знаешь, что после конкурса дракона злить нельзя?

- Я... - я вдруг увидел, что мама остановилась у машины с открытым кузовом, - остановилась, заговорила, - я... - горло у меня перехватило, ибо я увидел, с кем разговаривала моя мама, - не знал.

- Ну так узнай, - довольно грубо сказал Сидоров, - зверек, может, и заснул бы, может, и забыл бы за неделю-то подготовки - такое бывало - редко, но бывало, а ты напомнил.

- Мэлори, - заорал я и рванулся в отворенную дверь кабины, - Мэлори!

Мэлори, разговаривающая с моей мамой, повернулась. На ней была шубка, отороченная белым мехом.

Завидев меня, она замахала руками, заулыбалась.

- Джеки, - кричала она, - Джеки! И ты?...Ты чего с "псами"? Джеки! Тебе никто не говорил, какой ты славный! Я лю...

Сидоров швырнул меня обратно на сидение.

Машина с Мэлори медленно проползла под поднятым шлагбаумом.

Мэлори стояла в кузове и махала рукой.

Горло мне раздула безобразная икота, я утирал слезы рукавом, вопил что-то нечленораздельное, глупое.

- Чего это? - с опаской спросил Жак.

- Истерика, - спокойно объяснил Сидоров и добавил: - Вот скажи-ка мне лучше, отчего это хорошие женщины нормальных мужиков не любят, а все какую-то слизь болотную, слабаков, истериков?

- А оттого это, - мама подошла к кабине и протянула руку, Сидоров помог ей влезть и затворил за ней дверь, - спасибо... что в хорошей женщине сильнее материнские черты. А матери что важнее всего? Обогреть да приласкать, накормить, защитить. Для матери в мужчине важна не сила, а слабость.

- Мудро, - буркнул Сидоров.

Мы въезжали под шлагбаум.

- Джек, - обратилась ко мне мама, - во время развода от меня - ни на шаг! На тебя разнарядка - в лабораторию.

- Я хочу в "отпетые", - я перестал плакать, смотрел прямо перед собой, - там должен быть выбор - я пойду в "отпетые".

Мама извлекла из сумки сигареты, предложила Жаку и Сидорову.

Те взяли.

- Командир, - попросил Жак, - покажи фокус!

- Есть, - улыбнулся Сидоров, - для дамы, для коллеги Рахиль - покажу!

Он снял шлем и закурил.

Машина тем временем подкатила к шлагбауму.

- Дверь? - спросила мама.

- Уу, - покивал, затягиваясь сигаретным дымом, Сидоров.

Мама приотворила дверь.

Солдат поднял шлагбаум.

- Сидоров, - крикнул солдат, - что у тебя за толпа в кабине?

Сидоров махнул рукой, мол, не мешай.

Солдат хмыкнул, пожал плечами. Мама протянула ему пропуска.

- Да не надо, - поморщился солдат, - я и так вижу. Валяйте, валяйте, а то на развод не поспеете.

Дверь кабины плотно замкнулась.

Сидоров покраснел, глаза его наполнились слезами, и я увидел, как из извилин его мозга повалил дым.

- Ой! - совершенно неискренно восхитилась мама, - прелесть! прелесть! Как это у вас получается...

- А вот, - самодовольно сказал Сидоров, стряхивая пепел, - срежет у вас дракоша на чужой планете такой скальп - и вы выучитесь дым из ушей пускать. Больно только, - Сидоров поморщился и надел шлем, - а так ничего. И ребятам нравится. У "псов", сами знаете, - должность... и занятия тоскливые - а тут -развлечение.

- Я в "отпетые", - повторил я, словно зазубривая наизусть свое желание.

- Видал, - хмыкнул Жак, - он тоже хочет дым из мозгов пускать.

Мама улыбнулась. Она заговорила очень спокойно, очень рассудительно:

- Видишь ли, Джек, наверное, такой вариант был бы вовсе неплох. Но мы не готовили тебя в "отпетые". У нас были другие планы относительно тебя. Извини. Там, Джек, закавыка не только в твоем желании - хотя это один из важных факторов (вербовки - нет, все "отпетые" - добровольцы) - главное все-таки - испытания. А испытания ты не пройдешь, да я и не хочу, чтобы... мама замолчала.

Мы въезжали на площадь, залитую безжалостным светом прожекторов. Машины останавливались у стен, отворялись кузовы, оттуда спрыгивали люди, площадь быстро заполнялась народом.

Мама выпрыгнула из машины. Следом за ней - я. Мама протянула мне сумку: "Держи и не выпускай".

Сидоров держал в руке разграфленные листки, перелистывал их, шевелил губами.

- Мы пойдем, - сказала мама, - ладно?

Сидоров кивнул, потом оторвался от своих листков и подмигнул маме:

- Удачи... Я наряды сдам, ну а уж если у тебя не выгорит... - Сидоров развел руками.

- Выгорит, - мама заулыбалась, - у меня все выгорит.

Она крепко взяла меня за руку и повела сквозь толпу.

- Александр Петрович! - закричала она. - Саша, - она замахала рукой, Саня! Я здесь...

Люди недовольно оглядывались.

Людей было много, стояли они тесно. За порядком следили конвойные "псы". Они не давали толпе смешаться, делили ее на ровные квадраты, но мама смело пробиралась вперед, тыча конвойным под нос наши пропуска.

- Рая, - чуть удивленно выкрикнул пожилой полный человек, пробирающийся к нам, - ну наконец-то, где он? А...

Человек остановился рядом с нами, тяжело, устало дыша.

- Ну хорошо. Я уж думал... Все, все, Рая. Оформлено, завязано, пошли со мной.

Он вел нас к противоположной стене, окаймляющей площадь; от шума, толкотни, безжалостного света у меня кружилась голова, нестерпимо болели глаза и хотелось спать, спать.

Мы протискивались сквозь толпу, разделенную редкими цепями конвойных. Александр Петрович спешил. Несмотря на пар, вырывающийся у него изо рта, Александр Петрович потел и часто вытирал пот рукой со лба.

- Саш, - окликнула его мама, протискиваясь поближе, - что ты в самом деле?

- Рая, - сказал Александр Петрович, - только ради тебя и Дженнаро, только... Даже не столько твоя работа, хотя и она, конечно, важна, кто спорит... крупнейший специалист по формовке, но, Рая...

- Саша, - мама склонила голову, и я почувствовал, с какой силой она сжала мою руку, - я тебя не понимаю, о чем ты?

- О том, - озлился Александр Петрович, - что из-за тебя, ради тебя я отказался сегодня от великолепного рабочего, мастера золотые руки - он ушел в столовские...

- Александр Петрович, - мама все сильнее сжимала мою руку, - так надо полагать, что мне надо было уйти в труповозы?

- Не тебе! - выкрикнул Александр Петрович.

- А я вас не просил брать меня в лабораторию, - закричал я, - я вас...

Мама развернулась и с силой ударила меня по лицу.

- Замолчи! Сейчас же, немедленно...

Александр Петрович через плечо смерил меня взглядом:

- А вас, юноша, я и в расчет не беру. При чем здесь вы? Мы беседуем вдвоем, и вам лучше в нашу беседу не вмешиваться. Меня ни капельки не волнуют ваши просьбы и желания - понимаете? Ни синь порох, как говорили в старину. Ясно?

После моего крика и резкого ответа Александр Петрович, после того, как мама хлестнула меня по лицу, мы проталкивались сквозь толпу молча. Я не мог сдержать слез; старался сдержать и не мог.

...Мы стояли у небольшого грузовичка, в кузове которого тосковало пятеро парней.

- Полезай в кузов, - приказал мне Александр Петрович.

Я поставил ногу на колесо машины, уцепился за борт, но мне не удалось подтянуться.

Парни, сидящие в кузове, лениво следили за мной.

- У, - сморщился Александр Петрович и попытался подсадить меня, - да что ж ты, как разварная макаронина... Ван! Подай ему руку, не видишь, что ли?

Один из парней поднялся, схватил меня за руку и с силой дернул.

Я перелетел через борт и шлепнулся, больно ударившись, на дно машины. Я стер рукавом слезы, сопнул носом и сказал, глядя на плотно зашнурованные черные ботинки Вана:

- Спасибо, Ван.

- Ван - это для Александра Петровича, а для тебя...Ван-цзи-вей. Вопросы?

Я поднял голову.

Ван-цзи-вей смотрел на меня сверху вниз так, как смотрят на того, кого собираются ударить.

И я испугался.

- Спасибо, Ван-цзи-вей, - покорно ответил я, - спасибо вам большое...

Я поднялся и уселся на скамеечку, тянущуюся вдоль кузова, напротив пятерых парней.

Ван вернулся на свое место.

- Джек, - сказал я, - Джек Никольс.

Парни молчали.

Один из них сплюнул и, глядя мимо меня, ответил на мое обращение:

- Познакомимся в процессе работы. Пока отдыхай...

Я понял, что эти пятеро ненавидят меня, и закрыл глаза.

Грузовик тронулся с места, но я не разлепил глаз. Мне было хорошо сидеть вот так, в полной тьме, проваливаться то в сон, то в явь... Меня знобило. И все равно было хорошо... с закрытыми глазами.

Иногда я слышал, что говорили сидевший напротив меня парни, иногда я слышал что-то другое, например, плеск моря или свист вьюги.

Мне было плевать. Я не прислушивался, и хоть не прислушивался, но слышал. Странное дело, мне было не стыдно слышать все то, что говорили обо мне парни. Видно, я уж чересчур устал и нанервничался.

- ...А Петрович в труповозах...

- Ну так. Это, блин, жизнь такая. В ней ни черта справедливости нет. Я давно понял...

- У, дрыхнет, гляди, как сынок дрыхнет...

- Ничего, пусть отсыпается. Мамочка уйдет - я его к Костроме поставлю. Он у меня ни одной ночки не поспит, ни одной! Все банки, склянки перемоет...

- Да ты на это чудо посмотри...Это же чмо. От такое рыло наел на маминых пирожках. Он же все склянки перебьет, а отвечать Костроме...

- Ничего он не перебьет. Первую чашку кокнет, я его...

- Он Сане настучит...

- Не... я этих сынков знаю - не настучит. Гордость не позволит. Их же мамы с папами учили: ябедничать нехорошо.

Я открыл глаза. Парни смотрели на меня с той смесью недоуменной брезгливости и веселой ненависти, с какой смотрят на мелкую гадину перед тем, как ее раздавить.

Эта ночь... Вчера я ненавидел дракона, а сейчас я начинал ненавидеть людей.

Почему должна гибнуть Мэлори, умная, добрая, веселая Мэлори, а не эти скоты? Пусть бы их жрал дракон, планете было бы лучше.

- Нет, нет, - успокаивал я себя, - так думать нельзя... думать так скверно, стыдно, они такие из-за дракона, из-за него их загоняют в подземелье, в драконовы тоннели, а не помещают в нормальные исправительные или лечебные учреждения. Они же все больные, душевнобольные, они же психи... Разве может нормальный человек с нормальной психикой с таким наслаждением издеваться над себе подобными?.. Их надо жалеть и лечить, а не ненавидеть и проклинать...

- Эй, сынок, приехали... подымайся!

Меня дернули за рукав.

Машина стояла во дворике, вернее сказать, в округлом тупичке.

Стены тупичка были облупившиеся, со многими потеками от сырости, и напоминали стены замшелых подворотен, где стоят бачки с мусором, а веснами сладострастно орут неприкаянные бездомные коты и кошки.

Зато двери в стенах, вернее, в одной округлой стене, были что надо. Их было штук семь, и казалось, что каждая дверь выполнена по индивидуальному проекту.

Здесь были: массивная дубовая дверь с двумя тяжелыми чугунными накладками, и плоская стальная дверь, без выкрутасов, напоминавшая дверцу сейфа, и небольшая замухрышистая дверь с огромным амбарным замком - дверь чулана что ли, и две воротообразные створки будто гигантского шкафа, изукрашенные резьбой, и стеклянная дверь, толщину которой помогал понять врезанный в стекло железный замок (во тьме за стеклом, в падающем из тупичка неровном свете виднелись столы с громоздящимися на них приборами), и дверь, склепанная из толстых металлических брусьев - попросту дверь-решетка, и плоский черный, каменный створ, наподобие железного занавеса в театре, перегораживающий вход в одно из помещений тупичка.

Мы спрыгнули из кузова. Спросонья я прыгнул неудачно и чуть не упал.

Ван, спрыгнувший первым, поддержал меня за руку.

- Устал, мальчик, - подмигнул Ван Александру Петровичу, роющемуся в карманах, - намаялся...

- А? - не слушая, полуспросил Александр Петрович. - Ага.

Он извлек небольшой плоский ключик, подошел к каменной двери, сначала колупнул стену рядом с камнем ногтем, и когда - щелк! - открылся-обнаружился замок, повертел в этом замке ключиком.

Раздалось натужное гудение, словно стон мучимой твари, и дверь медленно, нехотя поползла наверх.

Александр Петрович вошел первым, в темневшей черной дырой комнате он щелкнул тумблером, и я увидел, как перед замученными, усталыми людьми засияла сверкающая мрамором зала.

- Давай, - пихнул меня в спину Ван. - И - быстрее.

Я покорно вошел в залу. Следом за мной устремились пятеро моих спутников. Мама вошла последней. Она зашла так же неспешно, вальяжно, как и Александр Петрович.

Не успела она шагнуть за порог...

- Я сотню раз говорила, - мама посмотрела на рухнувшую за ее спиной плоскую каменную глыбу, - надо сменить пружины. У нас и без того опасная и малоприятная работа, и ни к чему дополнять ее, разнообразить такими, понимаете ли, испытаниями воли.

- Вы тоже не бравируйте, - обиделся Александр Петрович, - что вы шли нога за ногу? Я, между прочим, хотел, чтобы Жакомо к нам зашел...

- Оставьте вы водителя в покое, - сказала мама, - поставит машину в гараж и придет через световой дворик. Ключ у него есть.

- Ладно, - Александр Петрович махнул рукой, - оставлю в покое. Братва! Сегодня поступаете в распоряжение Рахили.

- Формовка, что ли? - недовольно спросил Ван.

- Будет тебе и формовка, и отливка, - весело пообещала мама.

- К Костроме не пойдем? - снова спросил Ван.

- Ты мне прекрати эти клички, - прикрикнул Александр Петрович, - не в столовой работаешь.

- А где? - буркнул Ван.

- Вот отправлю тебя в последний отливочный, - пообещал Александр Петрович, - тогда и узнаешь - где! А покуда хватит болтать! За работу. Так, новенький, - Александр Петрович подозвал меня к себе, - тебе пока спать-отсыпаться, ясно?

- Ого, - выдохнул Ван, - ни черта себе. Мы тоже сверху.

- Да, - сказал я, - я хочу с ребятами.

- Тихо, - поморщился Александр Петрович, - еще накушаешься дерьма с ребятами.

Он отомкнул дверь в стене, включил в комнате свет - я увидел длинный ряд кроватей в коридоре.

- Пятая с краю, - приказал Александр Петрович, - воон с того, ложись и спи, покуда тебя не позвали. Все.

Я вошел в комнату. Александр Петрович закрыл дверь.

Я подошел к пятой кровати.

Я понимал, что здесь меня ненавидят и презирают все.

Я отдернул покрывало с кровати.

Здесь было холодно.

Я снял ботинки, пальто, расстегнул штаны и, не раздеваясь, бухнулся в постель. Я накрылся стеганым одеялом и сразу, будто кто позвал меня ласковым голосом, провалился в сон.

________________________________________________________________

Я проснулся мгновенно, будто и не засыпал.

Я повернул голову. Теперь во всех кроватях лежали люди.

- Эй, сынок, - услышал я, - куда? Куда собрался? Лежать... до подъема!

Я увидел. что в конце коридора сидит на стуле коренастый мужчина в форме.

- Я... - начал я объяснять.

- Тебе сказано - лежать! - мужчина подошел ко мне вплотную. - Что выспался?

- Да, - виновато ответил я. - Я... - я покраснел, - мне...

- А, - догадался мужчина, - пописенькать?

- Да...мне...я...

- Лежи, родимый, терпи до подъема... Лежать! - прикрикнул он на меня.

На соседней кровати приподнялся какой-то человек.

- Винченцио, - сказал человек, - ты...Что ты тут лекции читаешь? Большим начальником стал?

Я увидел, как изменилось лицо у Винченцио. Он не стеснялся своего страха перед говорящим .

- Сережа... - начал он оправдываться.

- Все, - сказал Сережа, - дискуссия окончена. Отводишь cынка в сортир, чтобы он здесь не ныл, а чтобы жизнь медом не казалась, дашь порошок и тряпочки. Пускай краны чистит. Марш отсюда...

- Одевайся, - мрачно сказал мне Винченцио, - пошли.

Я надел ботинки, накинул пальто.

Мы миновали длинный ряд кроватей. Винченцио толкнул дверь в стене, мы вошли в узкий холодный коридор.

Мне показалось, что потянуло легким знобящим ветром.

Винченцио протянул мне надорванную пачку порошка и ворсистую тряпку.

- Значит, так, - сказал Винченцио, - принимайся за работу. Понял?

- Понял, - буркнул я.

- Радости в голосе не слышу, - сказал Винченцио.

Я промолчал.

Винченцио с силой дал мне по заду ногой. Удар был так силен, что я чуть не свалился. Я повернулся к Винченцио. Я сжал кулаки.

- За что? - спросил я, мне было не вытолкнуть это "за что" сквозь подступавшие к горлу рыдания. - За что? - повторил я.

- За то, что ты - сволочь, - охотно и весело объяснил мне Винченцио, из-за тебя Петровича в труповозы отправили, из-за тебя дядя Саша выговор огреб, из-за тебя дракон взбаламутился и Андромеду сожрал... Все из-за тебя... Иди работай и не зли меня.

Я побрел по скудно освещенному коридору, я старался не глядеть на осклизлые холодные стены.

Я знал, что мамина лаборатория совсем близко от дракона. Ближе нельзя. Ближе - "отпетые". А дракон любит холод. Он - горяч и изрыгает пламя. Поэтому ему не нужно тепло, ему нужен холод.

Винченцио толкнул дверь, и мы вошли в огромную комнату, в центре которой впритык стояли умывальники и раковины, образуя длинный ряд.

- Там, - Винченцио указал на другую дверь, - горшочки. Вон тряпки, вон порошок, тряпочку в порошочек - и давай, давай, чтобы блестело, как у кота яйца... Ничего! Нормально. Этим ты не только краны очистишь, ты душу себе очистишь от скверны себялюбия и эгоизма... Вперед!

Винченцио развернулся и вышел.

Я открыл дверь. В полу полутемного коридора были проделаны огромные дыры, в них бурлили, вертелись, будто раскрученные какой-то невидимой мутовкой, нечистоты. Коридор уходил вдаль, в темноту.

Из дыр, где бурлили нечистоты, доносилось странное урчание, бульканье. Неимоверное зловоние стояло здесь. У меня закружилась голова. Я согнулся над бурлящей дырой. Меня вырвало. Дрожащей рукой я вытер подбородок, потом помочился. Я заглянул обратно в умывальню.

И тогда я увидел глаза дракона.

Они были привинчены к четырем верхним углам помещения и излучали ровный, мягкий, умиротворенный свет.

Я представил себе, как, сгорбленный, буду драить краны, чтобы блестели, а эти чуть выпуклые квадратные экраны будут светлеть и светлеть, будут все ярче и ярче освещать мое рабочее место, мою плаху, мой позор.

И тогда я пошел вдоль воняющих дыр по коридору в сгущающуюся темноту.

Я шел и плакал.

В темноте я не заметил дыры под ногами - и чуть было не соскользнул в бурлящие, вскипающие нечистоты, но вовремя остановился.

Опасность успокоила меня. Я пошел теперь вдоль стены, скользя ладонью по ее осклизлой мокрой поверхности.

Я рассчитал так: мой побег, уход - что угодно, как угодно квалифицируй - крутое ЧП - и маме меня не отстоять. Значит, или меня отправят в труповозы, или в "отпетые".

Я шел уже в кромешной, в полной тьме, и глаза мои не могли к ней привыкнуть, я жался все ближе и ближе к холодной сырой стене - и меня пронизывали насквозь ее сырость и холод

Впрочем, иногда попадались сухие и даже горячие участки стены. Я не мог взять в толк, от чего это зависит, но я и не задумывался об этом, а шел все быстрее и быстрее - даже не шел, а словно бы скользил вдоль стены, распластываясь по ней всем телом.

Вдруг стена кончилась. Рука, которой я ощупывал стену, провалилась в пустоту.

Я присел на корточки и похлопал вокруг себя ладонями по полу. То был поворот, боковой коридорчик. Ну что ж, это мне на руку. Чем больше я буду сворачивать, тем дольше меня будут искать, тем несомненнее меня отправят или в труповозы, или на испытания к "отпетым ".

А может, я и сам выйду к "отпетым"?

Я осторожно, осторожно переставлял ноги. В кромешной тьме я не мог себе представить ни ширину, ни высоту коридора.

"А если меня не найдут?"- подумал я внезапно. - Вот так... Не найдут и все? Это же чрево планеты - и ты здесь один-одинешенек. Так-то вот. Ты сдохнешь здесь от голода. Сдохнешь, замерзнешь". Меня била дрожь. Мне показалось, что вся толща планеты над моей головой снижается, сдавливается, готовится обрушиться на меня, на меня одного.

Я шел, уже не касаясь стены, прямо по коридору, хотя зловоние могло бы мне подсказать, что и здесь следует соблюдать осторожность. Мне было все равно. Исчезнувший подо мной пол, провал в бездну. Странно, вместе с испугом, с ужасом меня охватило наслаждение - чувство ныряльщика с самой высокой вышки.

Бултых! Я нахлебался вонючей горечи, забил руками и кое-как выгреб, удержался на поверхности.

Я провалился в одну из зловонных дыр. Здесь было посветлее, чем наверху: над моей головой, на осклизлом своде мерцали зеленые светлячки, как странные звезды этого подземного мира. Я поплыл, и тогда над моей головой зажглась яркая круглая лампа. Мне стал виден берег (если это можно назвать берегом) - каменный пол, выступающий из моря нечистот.

Я поплыл в ту сторону. Я понял, что это за круглая выпуклая лампа. Глаз дракона. Сколько их тут навинчено! И он засияет еще ярче, еще победнее, если я захлебнусь, утону здесь, в этом дерьме.

Мысль об этом придала мне отчаяния и силы. Я заработал руками и очень скоро почувствовал, что ногами могу коснуться дна.

Свет глаза дракона начал меркнуть, тускнеть - и выбрался я на каменный пол уже в полной темноте.

Я прошел несколько шагов и лег на каменный пол. Пол был горяч. Я отворотил лицо, чтобы не обжечься. Я блаженствовал. Мне было хорошо, как коту на печке. Я перевернулся на спину. Тепло, жар пронизало меня, как когда-то пронизывал мокрый осклизлый холод. Я старался не касаться затылком пола. Лежать таким образом было утомительно и неудобно, но я блаженствовал.

Я - выиграл! Впервые с того самого момента, как я учинил весь этот скандал, я выиграл.

Теперь мне хотелось есть. Очень.

Я вспомнил, как мама готовила сардельки. Она их жарила на сковородке, аккуратно надрезала с двух сторон и места надрезов мазала горчицей. После жарки сардельки растопыривались, как невиданные мясные безобразные, но вкусные-вкусные цветы...

Я расхохотался. До меня дошла забавность ситуации.

Ну как же! Победитель! Провалился в сортирную яму и, хоть нахлебался дерьма, но не утонул, нет! - выплыл и после победы лежит, обсыхает и, не обращая внимания на миазмы, мечтает об обильной жратве.

Я поднялся на ноги и, смеясь, побежал по горячему полу прочь от моря нечистот. Я заливался смехом, веселым, счастливым, и только, когда над моей головой зажегся, засиял круглый, выпуклый... я осекся.

Хихик замер у меня в глотке. Я знал: зря глаз дракона сиять не будет. "Мне не выбраться наверх, - сообразил я, - мне никогда не выбраться наверх. Я заблудился, заплутал в здешних подземных переходах".

Пол становился невыносимо горяч. Просто стоять на нем было невозможно.

Я побежал и очень скоро запыхался, перешел на шаг.

"Ничего, - думал я, - куда-нибудь да выбреду. Мама говорила мне, что лабиринты - густо населены".

Я расстегнул пальто. Пот валил с меня градом. Меня мутило от вони, мне хотелось скинуть перемазанную одежду, но я боялся, что снова выйду в ледяной коридор, поэтому брел, обливаясь потом, задыхаясь.

Потом я услышал шум. То был шум какой-то слаженной человеческой работы. Я обрадовался. Люди есть люди: могут дать в морду, но могут дать и хлеба, а есть мне хотелось нестерпимо.

Я поспешил по коридору вперед. И скоро увидел вдали, как коридор, будто река, впадает в широченное пространство, где происходит какое-то копошение.

Я присмотрелся. В ярко освещенном зале копошились люди и подъемные механизмы. Когда же я догадался, что грузили люди и подъемные механизмы, что цепляли на крюки и отправляли на движущуюся ленту эскалатора, то мне захотелось повернуть назад. Но поворачивать было некуда.

Я шел прямым ходом к празднично освещенному залу, над которым висел плакат:

"ЛУЧШЕ СКОРМИТЬ ДРАКОНУ МЕРТВОГО, ЧЕМ ЖИВОГО!"

"Столовая, - понял я, - та самая, которой меня пугали".

Полуголые, мускулистые, лоснящиеся от пота люди, грузившие окостеневшие голые тела других людей, были страшны.

Из бокового коридорчика мне навстречу вышагнул солдат. Это было настолько неожиданно, что я даже не испугался.

- Вонючка, - не то спросил, не то назвал меня солдат, - вонючка, что здесь делаешь? Марш в болото! Марш!

Он скинул с плеча винтовку и легонько ударил меня прикладом в грудь.

- Фу, - солдат сплюнул, - да ты свеженький? Недавно выкупался? Пшел...Что сказал?

Брезгливо морщась, солдат вытирал приклад о стену коридора.

- Эй, - один из полуголых остановился, прекратил работать, сбросил рукавицы, сунул их под мышку, - эй, служба, вонючка, конечно, первый сорт, но на фиг ты его гонишь? Он жрать, наверное, хочет... Погоди!

Полуголый подошел поближе. Он положил руки на нечто невидимое, прозрачное, и я рассмотрел, что коридор перед входом в зал перегорожен невысокой стенкой из прозрачного материала.

- Вонючка, - крикнул мне полуголый, - жрать, жрать хочешь? - он потыкал себе в ром пальцем. - Ам-ам хочешь?

Он обращался со мной, как с глухонемым или сумасшедшим.

Но я и в самом деле чувствовал, что не смогу выговорить ни слова.

Я закивал головой, искательно заулыбался: "Ам-ам", - выдавил.

- Говорящий... сскот, - выругался солдат.

Полуголый вынул из кармана штанов краюху хлеба, разломил ее.

- Вонючка, - крикнул он мне, подбрасывая на ладони краюху, - а ну покажи службе, чем в болоте кормят!

Может быть, эти слова, а может быть, все пережитые унижения, грязь, в которую меня втаптывали, хлестнули меня, словно бичом.

Я ощерился и зарычал. Я шагнул к солдату. Солдат попятился, навел на меня винтовку и щелкнул затвором.

- О! - охнуло за прозрачной стеной - от это охота! Бой быков! Вонючка против службы! Вонючка, вперед! Служба, стой крепко! Граница на замке, крепи оборону!

Полуголые столпились у прозрачной стены, гомонили, смеялись.

- Давайте работать, - неуверенно предложил солдат, не поворачиваясь к гомонящим. - Норму...

- Ты за нашу норму, - весело сказал полуголый, предлагавший мне хлеба, -- не беспокойся: мы свою норму выполним. Ты лучше подумай, как пост сдавать будешь. Уже у тебя - гы - натоптано, а пальнешь сдуру, я тебе никого из столовских не дам. Понял? Сам - убил, сам и закопай... Вонючка, лови! Он бросил мне кусок хлеба.

Я поймал и стал кланяться.

- Эй, - крикнул стоявший рядом с моим благодетелем высокий лысый мужчина, - вонючий, победитель драконов, я тебе еще хлеба дам - поди обними солдатика. Облобызай друга.

Я посмотрел на солдата.

Ужас стоял в его глазах.

- Уходи, - солдат махнул дулом винтовки в сторону, - слышишь? Проваливай... Убью ведь... У меня патрон уже дослан. Ты дурной будешь, еще шаг сделаешь...

Пятясь и кланяясь, я начал отходить.

Я отходил, торжествуя; я жевал кус хлеба. Я второй раз победил, выиграл. "Вонючка" так "вонючка", зато живой и страшный даже для солдата с заряженным ружьем.

Довольно скоро я дошел до "болота" и порадовался тому, что успел съесть хлеб: здесь вонь стояла нестерпимая.

Я шел и твердил про себя строчки, прочитанные наизусть Мэлори: "Постой, Димитрий, наконец... постой, Димитрий, наконец я слышу речь не мальчика, но мужа..." Что они ко мне привязались? "Немальчиканомужа, немальчиканомужа..."

"Ничего, - думал я, - найду "отпетых", скажу, принимайте! Кстати! А где здесь глазыньки, глазыни, глазуньи где?"

Глаза дракона были привинчены вдоль стен, как зеркала, отражающие друг в друге белый свет.

И тут я увидел дракона.

Дракон был невелик ростом. Дракон стоял на мясистых когтистых лапах, а передние лапы дракон сцепил на полном животе.

Дракон был лыс. Дракон улыбался.

Он, наверное, только что пожрал, потому что хвост его мерно поколачивал пол коридора, а в животе у рептилии приятно урчало.

Дракон рыгнул и пошел на меня. Я понял, что он сейчас будет меня бить, что жрать он меня будет потом, когда проголодается.

Я не испытывал ни страха, ни отвращения - я ждал своей участи.

Дракон толкнул меня в грудь. Толкнул не сильно, и я не упал.

Тогда дракон стал на четыре лапы, и я подивился тому, какой же он маленький - размером с теленка, не больше.

Дракон стал пихать меня лысой башкой, и я увидел на затылке дракона остатки седеньких волос. Меня передернуло от отвращения. Что может быть безобразнее человекообразности рептилий и рептильности человека?

Я ударил дракона ногой, как бьют шелудивую приблудную собаку. Дракон счастливо засмеялся и куснул меня за руку. Он укусил меня небольно. "Играется, - подумал я и вдруг представил себе, как эта гадина играется не со мной, а с Мэлори, моей Мэлори - с моим счастьем, моим солнышком, моим... моим...

Ярость захлестнула меня. Я ударил дракона. И дракон удивился. Я тоже удивился, потому что от моего удара лопнула драконова кожа, и дракон хрюкнул от боли. Не помня себя, я бил это зеленое, отвратительное, визжащее от боли тело, под моими ударами превращавшееся в кровоточивое месиво, извивающееся, хрипящее, жаждущее издохнуть, умереть, ибо жизнь для этого месива превратилась в боль.

Я остановился, тяжело дыша. Я не верил своим глазам. Я убил дракона. Передо мной лежала груда исковерканной недвижной плоти, в которой можно было с трудом узнать лысого дракона с человеческими волосками на затылке.

Я отвернулся, пошел вдоль стены, остановился и с маху лег на пол. Засыпая, я успел подумать что больше никогда не смогу быть счастлив. Вот я убил дракона... И что? И что же? Я лежу на полу в коридоре подземелья и готов заплакать. Меня мутит.

Я заснул.

- Вот он, красавец, - раздалось над самым моим ухом, - Мурзика раздавил, а теперь кейфует.

Я открыл глаза.

Передо мной стояли "отпетые". Все, как один, в униформе, затянутые, перетянутые ремнями.

- Джек Никольс? - спросил один из них.

- Да, - ответил я и добавил: - Я убил дракона.

"Отпетые" грохнули.

- Уу, убийца драконов... Уу... Мурзика задавил... Долго боролись? А? Борьба титанов... Мурзик не давался, наверное, да?

- Все, - кончив смеяться, приказал тот, что спрашивал меня, - все. Джек Никольс, встать!

Я поднялся. Я видел в глазах "отпетого" ту же смесь брезгливого недоумения и презрения, что и у Винченцио .

- Жалко Мурзика, - сказал один из "отпетых", - зверушка была добрая...

- И тренажер, между прочим, старейший и опытнейший, - добавил другой.

- Жалко, что на него Сиремус не вышел, - сказал командир.

- Извините, - сказал я, - я перепутал, я... я подумал, что это дракон.

Я сообразил, что мои слова прозвучали комично. Но никто не засмеялся. Только командир попросил:

- Слушай, Джек Никольс, помолчи. Не надо кретина из себя строить...Ты еще в живой уголок в своей гимназии заберись, придуши там хомячка, а потом рассказывай: я-де думал, это - лев. Иди, топай и скажи спасибо, что на тебя Сиремус не вышел.

Глава четвертая. Человек со стеком

Мы подошли к двери, на удивление белой, блестящей.

- Посторонись, - приказал мне "отпетый".

Я встал в сторону. Он постучался. Дверь отперли. На пороге стоял человек в белом халате, в очках.

- Что, - удивленно спросил человек, - уже?

- Спымали, - лениво сказал "отпетый", - принимай, Мэрлин.

Мэрлин выглянул в коридор и увидел меня.

- Ба! - подивился он. - Вот это Аполлон! Из какой помойки вы его достали?

- Он у Круглых Камней ошивался... ты не думай, он - такой, он Мурзика придавил.

- Мурзика? - снова удивился Мэрлин. - Чем ему Мурзик-то помешал?

- У него спросишь. Мы пошли. Привет.

"Отпетые" ушли.

- Заходите, - вежливо сказал мне Мэрлин.

Я вошел. То было комната, выложенная кафелем. У стенки стояла ванна, наполненная дымящейся водой.

- Раздевайтесь, - приказал мне Мэрлин, - и полезайте в ванну.

... Я блаженствовал.

Мэрлин между тем говорил по телефону:

- Алло, диспетчерская? Джек Никольс из 725-ой лаборатории нашелся. Да... Сейчас вымоется, и я его приведу. Да он весь в крови дракона. Где умудрился?... А... Ты еще поинтересуйся, как он на тренажер вышел... Что, что... задавил, конечно, ага, как ястреб мыша. Ну, ясно. Все ему скажу...

Мэрлин влил в воду шампунь, и я лежал в горячей зеленой воде, окруженный ослепительно белыми горами пены.

Мэрлин подошел ко мне, с интересом посмотрел на меня. Потом спросил:

- А пивка холодненького с сушечками не желаете?

Очевидно, жара, истома взяли свое, и я ответил не совсем впопад, не уловив иронии:

- Вы знаете, нет, спасибо. Я ведь пиво не люблю. Вот если бы холодной минералочки...

Мэрлин снял очки и тщательно их протер.

Я понял, что был неправ, и похолодел от ужаса.

- В общем так, - холодно сообщил Мэрлин, - три минуты кайфа вытереться насухо и на выход... Время пошло.

Он поглядел на часы, подошел к тумбочке, вынул оттуда комплект белья и швырнул мне. Плоская пачка хлопнулась на пол у самых ножек ванны. Ножки были отлиты из бронзы и напоминали львиные лапы. Ванна вцеплялась бронзовыми когтями в кафельный пол.

Я с силой тер голову.

- Ну, хлопаются парни с поверхности, - бормотал Мэрлин, - ну, ни в сказке сказать ни пером описать!.. Вся 725-ая, высунув языки, как гончие за зайцем, все облазили, а этот шутник... "Наутилус", понимаешь, капитан Немо... Нырнул и вынырнул. У столовских хлеба выпросил, Мурзика растерзал и после подвигов лег отдохнуть. Геракл! Илья Муромец! Зигфрид! На пол не брызгай! Слышишь? Все, время кончено. Вытирайся...

Я вытерся и стал одеваться. Штаны, и рубашка, и куртка - все зеленого цвета, только вкраплениями, всполохами, искрами - красные точки-точечки.

- Скажите, - спросил я, - а в "отпетые" мне можно рассчитывать?

- Что? - Мэрлин резко повернулся ко мне.

Я испугался этого резкого злого движения и бормотнул:

- Простите, а ботинки, носки?..

- Паланкин? Экипаж? Омнибус? Такси, лимузин? Форд-мустанг? Босиком пойдешь. Быстрее будешь - здоровее станешь.

________________________________________________________________

Я толкнул дверь и вошел в... канцелярию. Обшарпанный стол, четыре стула, желтого цвета сейф, черного - телефон. И человек в форме "отпетого" за столом.

Человек разбирал какие-то бумаги. Ящики письменного стола были чуть выдвинуты, и неясное потрескивание доносилось из них, точно там догорал, дотлевал костер.

- Выйдешь сейчас, потом войдешь, козырнешь как следует, как следует представишься... Пошел.

Я вышел за дверь. Установил дыхание, вошел снова и доложился, как положено.

- Еще раз, - сказал человек, - бодрости и радости не слышу в голосе.

...Когда я в шестой раз вошел в кабинет, рядом с ним сидел подтянутый сухопарый человек со стеком. Входя, я услышал, как он говорил :

- Завтра - киносъемка в 20-й школе, ты бы гаденышей приготовил.

"Это, - понял я, - кто-то из воспитателей "отпетых". Я вышел и вошел вновь, улыбаясь во весь рот:

- Дезертир из 725 лаборатории по вашему приказанию явился.

Человек со стеком взглянул на меня..

- Чему вы так обрадовались, молодой человек? За вашу познавательную экскурсию ребра вам, конечно, не сломают, не в холодный цех, чай, поступите, но тумаков... гм... гм... навешают.

- Отвечаю, как велено, - гаркнул я.

- А... - лениво протянул человек со стеком и вновь обратился к своему собеседнику: - Позвони Мерлину, Ланцелоту, пусть открывают вольеры...

- Можно спросить? - кашлянул я.

- Можно Машку под забором, - веско заметил человек в форме, - и козу на возу... А у нас - разрешите.

- Виталий Степанович, - поморщился человек со стеком, - ну что вы, право, этот казарменный юмор? Для чего? Что вас интересует, молодой человек?

- Разрешите обратиться?

- Разрешаю, разрешаю, - кивнул человек со стеком.

- Могу ли я рассчитывать на то, что меня отправят в "отпетые"?

- Что, что? - переспросил Виталий Степанович. - Ты можешь рассчитывать на то, что тебя отправят головой в унитаз, - вот на это ты можешь рассчитывать.

- Виталий Степанович, - человек хлопнул стеком по столу, - займитесь лучше подготовкой завтрашнего киносеанса. Не вводите в заблуждение юношу...

Человек со стеком устало смотрел на меня, молчал. Наконец он сказал:

- Молодой человек, вы, конечно, правы. Вы можете предложить себя в "отпетые". Закон предоставляет такую возможность любому провинившемуся, но следует пройти довольно сложные, физически очень тяжелые испытания. Вы готовы к этому?

- Да, - сказал я.

Человек со стеком вздохнул и прикрыл глаза.

Он говорил тихо, едва слышно, еле ворочал языком, словно ему было трудно выталкивать слово в мир, поднимать слово языком и выталкивать.

- К тому же... Вы... вряд ли убережетесь... от побоев..."отпетые" вас... тоже искали... как и лаборанты...

Человек со стеком открыл глаза и посмотрел на меня.

- Я не из-за побоев, - сказал я, - я из-за другого.

- Чего же вы хотите? - спросил человек со стеком безучастно.

- Я хочу убить дракона, - произнес я.

Человек со стеком не изумился.

- Дракона - здешнего? Или на другой планете?

В его вопросе не слышалось насмешки, и я твердо ответил:

- Здешнего, до других мне дела нет!

- Боец! - кивнул в мою сторону Виталий Степанович. - Губа не дура.

Человек со стеком с любопытством посмотрел на меня.

Я выдержал его взгляд.

- Лечь, - внезапно приказал он.

Я бросился на пол.

- Встать. Лечь. Встать. Лечь. Встать. Лечь. Встать. Лечь. Встать. Упор лежа. 150 раз отжаться. Зад, - ногой он наступил на меня, - зад не отклячивай. Поехал... И рраз...

В классе я был не самый слабый, но тут стал задыхаться. Руки стали ныть, затекать, они не сгибались и не разгибались, не могли выдернуть тяжесть тела.

- Встать! - приказал человек со стеком. - Сесть. Не на стул, - он рассмеялся, - на корточки.

Виталий Степанович тоже заулыбался.

- Может, прекратишь этот детский сад? Эту утреннюю физзарядку? Не мучай дитю...

- Я просто плохо спал, - выхрипнул я, сидя на корточках.

- Как же ты? - посочувствовал Виталий Степанович. - Надо высыпаться...

- Встать! - приказал человек со стеком.

Я даже привскочил от усердия.

- Встатьсестьвстатьсестьвстатьсестьвстатьсестьвстатьсестьлечьвстать лечь, - я тебе сказал, - лечь, сесть, сесть! Встатьсестьлечь встатьсестьлечьсесть - сесть!

Я часто сбивался, выполнял не те команды. Виталий Степанович говорил по телефону:

- Да, подгони гаденышей - и клетки открой... Ага. Годится. Работай...

- Лечьвстатьсестьлечьвстатьсесть...

Человек со стеком обошел письменный стол, растворил дверь в стене; я увидел длиннющий коридор, похожий на дорогу, стиснутую стенами и потолками; дорогу, казалось, загнали в узкое пространство, она взвыла от боли, и этот вой застыл в конце коридора точкой, в которой слились все линии пола, потолка и стен.

- Гусиным шагом - по коридору, - приказал мне человек со стеком, вперед.

- Ну вы резвитесь, - сказал Виталий Степанович, - я поехал к Митяю. Ты следи все-таки, чтобы жаба не припрыгала... Мне с ее слизью возиться.

Я старался идти быстрее... Ноги болели. Человек со стеком шел рядом со мной и постукивал меня этим самым стеком.

- Ниже, ниже садись... Вот так... И иди швыдче...

В ушах звенело. Иногда я переставал слышать человека со стеком.

А потом я увидел жабу. Она была огромна и расползлась огромной, зеленой, вздрагивающей горлом тушей посреди коридора.

За ее спиной коридор продолжался, тянулся все к той же точке - то был полет пули, застывший, замерший и обставленный сверху и снизу, справа и слева - стенами.

Жаба раззявила рот и вывалила длиннющий язык. Он рухнул на мое плечо, словно липкая дубинка.

- Голову, - гаркнул человек со стеком, - голову спрячь, сгруппируйся... Вот так... Зад, зад ей подставляй.

Я свернулся в комок, закрыл голову руками. Удар...

И рвущая боль. Удар. И соленый вкус во рту. Удар - и...

Человек со стеком выкрикнул нечто гортанное, на непонятном языке. Вслед за тем я услышал резкий свист хлыста, завершившийся постыдным каким-то шмяком.

- Встать, - приказал мне человек со стеком.

Я поднялся.

Жаба сидела на прежнем месте. Выпуклые глаза смотрели в разные стороны. Через зеленый живот багровела бысто исчезающая полоса. Жаба разевала рот.

- Ну что, - спросил человек со стеком, - будешь меня слушаться или сам попробуешь?

- Вас, - еле переводя дыхание, хватая ртом обжигающий воздух, выдавил я, - буду.

- Направо, - прикрикнул в ту же секунду человек со стеком.

Я едва успел отпрыгнуть, как рядом со мной хлопнулся на пол розовый мускулистый жабий язык.

- Не вздумай наступить, - гаркнул (и вовремя гаркнул) человек со стеком: в самом деле, у меня мелькнуло искушение пяткой придавить колотившую меня мерзость.

- Налево, направо, направо, назад, налево, нагнись, налево, направо, назад... Сам попробуешь? Влево.

- Да.

- Ну, валяй.

И в ту же секунду я, уже развеселившийся от бестолково лупящего по стенам и полу жабьего языка, был сшиблен, как хлыстом, как гибкой дубиной.

- Встать, - заорал человек со стеком, - встать и назад - бегом...

На четвереньках, с гудящей головой, ощущая во рту металлический вкус крови, я отбежал, отполз - и вовремя! - пятку мою ожег хлесткий удар. Я почувствовал сотрясение пола от обрушившегося на то место, где еще секунду назад был я, жабьего языка-дубинки.

Вслед за тем я услышал уже знакомые мне свист и шмяк, и еще, и еще. Я стоял на четвереньках, отдыхал, устанавливал дыхание. Мне почему-то казалось, что едва лишь я вновь увижу жабу, как избиение продолжится.

- Вставай, - миролюбиво предложил мне человек со стеком.

Я попытался встать и не смог.

- Что, - голос человек со стеком доносился словно откуда-то издалека, не подняться? - свист-шмяк.

"Не оборачивайся, - подумал я, - и она исчезнет; ее просто не будет... ее нет...Ты ее не видишь - и ее нет". И эти мысли тоже доносились откуда-то издалека, будто чужие слова...

- Ползи тогда, - приказал мне человек со стеком, - и ползи живее, я из-за тебя насмерть засекать лягушку-царевну не намерен.

Что было сил я пополз на четвереньках. Я царапал ладони и колени о пол. Пол был шершавый и холодный.

Человек со стеком схватил меня за шиворот и с силой встряхнул:

- Стоять! Подумаешь, царевна по голове лизнула. Тоже мне контузия... На царственную особу поглядеть не хочешь?

Я не хотел, но сообразил, что это "глядение" тоже входит в программу испытаний, и кивнул:

- Ме-ме-ме-мечтаю. мечтаю.

- Ох ты, - засмеялся человек со стеком, - он еще и шутит! Ну, значит, ничего еще не потеряно - любуйся!

Он развернул меня лицом к жабе.

Она сидела все так же безучастно, лупоглазо глядя вверх, только по учащенному култыханию ее горла да по иссеченному багровыми шрамами животу можно было догадаться, что ей пришлось несладко...

- Пошли, - подтолкнул меня человек со стеком, - каламбурист... Меч он таит, мечтает... ишь...

- Че,че, че, чем вы е? - я задохнулся и наконец выдохнул: - Б?

- Потом скажу, - усмехнулся человек со стеком, - че я е... Пошли.

Мы вернулись в комнату.

У стола стоял Виталий Степанович.

- Ого, - удивился человек со стеком. - Вы уже?

- Да я гляжу, и вы уже, - усмехнулся Виталий Степанович, он кивнул в мою сторону: - Прошел аудиенцию у королевы?

- Не до конца, - лаконично ответил человек со стеком.

В этот момент задребезжал телефон. Человек со стеком снял трубку.

- Да. Алло. Коллега Рахиль, я много слышал о вас и очень рад познакомиться. Начальник школ, - я смотрел во все глаза на человека со стеком, он легонько бил стеком по столу в такт свои словам. - Прекрасно. Да. Но Джек выразил, так сказать, желание, - человек со стеком улыбнулся, поступить в школу. А зачем? Я его проверяю. Да... Какая комиссия? Если есть возможность, то какая комиссия?.. Почему? Нормально проходит испытания. Ну, на крепкую тройку. На пятерку - никто не сдает... А четверочники вовсе не обязательно хорошие бойцы... Никакой закономерности... Ну да, ну да... Видите, вы из своей практики случаи вспомнили. Вот. Я вам скажу, когда я поступал, одни тройки были... чуть двойку не схватил. И ничего... Да нет, вы меня нисколько не обижаете. Нет, почему, ничего хорошего в этой профессии нет. Ничего. И вовсе она не такая же, как и остальные профессии. И вы это прекрасно знаете, поэтому и не хотите... Да, конечно, конечно. Джек, поговори с мамой.

- Спасибо, - сказал я и взял трубку. - Мама, - сказал я в трубку, прости.

- Бог простит, - у слышал я в ответ и удивился маминому тону - не то усталому, не то ироничному, - ну что, в "отпетые" собрался?

- Мама, - снова повторил я, - прости.

- Да ладно тебе, - вздохнула мама. - Не понять, то ли ты дитя малое, неразумное... то ли ты взрослый человек, и тогда... - мама замолчала, я тоже молчал, наконец мама сказала: - "Отпетые" - это не профессия, "отпетые" это жизнь, и жизнь, посвященная войне, резне, убийству, жизнь в подземелье бок о бок с драконом... Я-то хоть вечером на поверхности, в уик-энд дома, а "отпетые"...

- Мама, - сказал я, - я все знаю.

Глава пятая. Карантин

То было светлое помещение с высоченным потолком и нарами в два яруса.

В первый же вечер меня избили.

Сержант интеллигентно поинтересовался у меня:

- Ты Мурзика съел?

- Так точно! - ответил я и улыбнулся.

Вопрос и ответ показались мне комичными.

Сержанту так не показалось. Он сунул мне кулаком в зубы. Я упал. А когда поднялся, то швырнул в сержанта табуреткой. К сожалению, я - попал.

Из санчасти я вернулся через неделю.

...Голос сержанта доносился откуда-то издалека, издалека.

- ...Отлично стреляли Фрасхар, Ванятка, Брлунд - все остальные... провал... кажется, я даже сомкнул глаза и тут же почувствовал толчок Куродо в спину, я очнулся, строй похохатывал, - особенно хочется отметить Джека Никольса. Ну, это - боец со стажем. Тихо, не ржать! Ничего смешного. Джекки, шаг вперед, о тебе говорят.

Я вышел из строя.

- Ну, - сказал сержант, - то, что наш Джекки в боевом задоре чуть не зацепил огнем Эдгара и Хуана, - это не считается, к таким подвигам мы все привыкли, и даже то, что наш Джекки решил покормить Афродиту, - тоже не удивительно: ну, рук много, а клюв один. Джекки пожалел...Я сказал молчать! Вы все, за редким исключением, от него недалеко ушли. Джарвис, что ты лыбишься? Тебе сегодня чудом, чудом Гермес голову не снес... Все... Слушаем про Джекки дальше... Вот уже то, что наш Джекки решил возвращаться в строй на четвереньках, это, я вам скажу, уже ново, уже необычно. Впрочем, Джекки - отличный знаток устава и, вероятно, решил внести в него кое-какие изменения. Подпункты: а) в строй вползать на четвереньках; б) по возможности посылать сержантов и старшин, младших командиров на...; в) старших командиров посылать в... Что? Что тут смешного? Главная комедия будет впереди. Пока еще разминка... Дальше Джекки решил съесть сержанта. Ну просто - съесть. Мурзика съел, а почему бы сержанта?..

Гогот стоял в карантине.

Я глядел прямо перед собой.

- Джекки, - сказал сержант, - ты сегодня помогаешь дневальным. У нас очень грязный клозет. Погляди на этих орлов, Джекки! Они гадят как свиньи. Тебе придется убирать за ними и чисто, чисто вымыть пол, чтобы пол был... как стена спаленки невинной девушки... розовый, душистый... А потом, Джекки, ты как следует изучишь устав, и мы с тобой, Джекки, подумаем, как внести в него предложенные тобой изменения. Да, да, бойцы, воспитанники карантина, ибо не нарушить устав пришел к нам Джекки, но дополнить его.

Сержант подождал, пока смех стихнет, потом сказал:

- Отбой. Всем - отбой. Джекки, за работу. Завтра после беседы об уставе - на рапорт...

...После пола в сортире я взялся отдраивать краны в умывальной.

В умывальную зашел Куродо.

Виски у меня готовы были разломиться от нестерпимой боли, если бы было можно, я упал бы на пол - и заснул... прямо так... на кафельном холодном полу. Сержант уже которую ночь не давал мне спать.

- Ну вот, - сказал Куродо, - на кой ты сержанта заводишь?

Я молчал.

- Нет, ты что думаешь - ты прав, да? А сержант - подлец? Он бы тебя просто мог убить. Просто так. Нападение на сержанта - это же... - Куродо покачал головой.

Я оперся руками о край умывальника.

- Куродо, - я собирал слова, они выскакивали у меня, разбегались, Куродо, я не знаю, для чего ты пришел сюда, я не знаю, как ты попал сюда. Я попал сюда для того, чтобы убить дракона. Меня мешают с дерьмом, меня превращают в паршивого пса, которого может любой пхнуть под зад... Паршивый пес может за... - у меня перехватило дыхание, - загрызть дракона? Дерьмо может рассчитывать на победу?

- Да только паршивый пес и может загрызть... - в умывальную вошел сержант. Он был со сна, позевывал и почесывался. Куродо вздохнул и быстро забормотал:

- Мсье сержант, я пописать...

- Иди, - милостиво махнул рукой сержант.

Куродо нырнул-шмыгнул туда и обратно.

Я не собирался чистить краны при сержанте.

Я цепко держался за край умывальника, ибо пол кренился под моими ногами. Я боялся упасть.

- Я говорю, - повторил сержант, - только паршивый пес и может загрызть дракона.

- У нас, - хрипло сказал я, - это еще никому не удавалось.

- У нас - нет, - подтвердил сержант, - а на других планетах сколько угодно. Видишь, - сержант повернул кран, поглядел на струю воды, бьющую в белое дно умывальника и наконец сказал: - Нужно опаршиветь, особачиться, чтобы жизнь - совсем ни в грош... Озвереть надо... Знаешь, чтобы человека убить, нужно озвереть, а чтобы убить рептилию, ящера - с дом! со скалу! что, думаешь, очеловечиться надо? - сержант покачал головой, - вот уж фиг! Во сколько раз дракон безобразнее и огромнее человека, во столько раз и озвереть надо.

- У вас... - я говорил, старательно разделяя слова, - у вас... странная речь. Так... вы не... говорите... не говорили...

Сержант засмеялся:

- Э, Джекки, наверху я парнем был хоть куда. Статья у меня поганая... В труповозы с такой статьей не суйся. Там блюдут чистоту и высокую нравственность. Убийство - это по-рыцарски, а изнасилование...

- Это, - сказал я, - правильно. Второе - хуже... неизмеримо...

Сержант снова засмеялся:

- Во как формулируешь. Молодец! Я уже Универ кончал, и тут такая неприятность, такой облом. Пошел в "отпетые"... Вот так, мил-дружок.

Я мотнул головой:

- Мсье сержант, позвольте?

- Давай, давай без церемоний, ночью в двух шагах от сортирной ямы устав спит и видит сны о белых стихах...

- После рапорта...меня выгонят?

- Не, - сержант отрицательно помахал рукой, - не... в крайнем случае, пошлют русалок ловить...

- ???

- Опасно. Хоть и на поверхности, а такого насмотришься...Такого нанюхаешься. Ты русалок-то видел?

- Ви...дел.

- В зоопарке?

- Нет, - у меня подкосились ноги, и я сильнее схватился за край раковины, - нет... В зоопарке - больные русалки. Я... знаю... Я видел... на Западном... побережье.

- Тюу, - присвистнул сержант, - кто же тебя на Западный берег пустил?

Я промолчал. На Западное побережье мы ездили с мамой. Это было давно, но и тогда побережье не особо охранялось. В поездах и в машинах пропуска проверяли, а если, как смеялась мама, с котомочкой за плечами и с палочкой в руках, то хрен кто задержит.

Никто особенно на это самое Западное не рвался и не рвется. Купаться и загорать можно и на Юго-Западном, а вот нос к носу столкнуться с русалкой скорее можно на Западном.

Я молчал. Мне не хотелось, чтобы сержант узнал о моей маме. Достаточно того, что о ней знают начальник школ и командиры.

_______________ _________________________________________________

После кантины мы построились перед стеклянными дверьми.

- Фил, - позвал сержант.

- Здесь, - отозвался Фил и вышел из строя.

- Отведешь деток в карантин, дашь им игрушки - пусть разбирают и собирают. Потом выдай по хлыстику - и в спортзал, пока на грушах пусть тренируются. Если я не вернусь до вечера, позвони в дежурку. Вечером у вас, дети, зоосад.

Строй зароптал.

- Что такое? - сержант повысил голос. - Я слышу недовольство? Вы все... все без исключения, пока можете работать только в зоосаде, только... У вас, у всех, ни реакции, ни точности, ни быстроты. Вы - костоломы, а не "отпетые". Зарубите себе на носу, намотайте на ус - первое достоинство "отпетого" - быстрота, второе - легкость, третье - точность, четвертое сила. У вас ничего этого нет. Жуть берет на вас смотреть, как вы работаете в пещерах и коридорах. Значит, придется вам, преодолевая отвращение, возиться в зоосаде... Да, да... Все. Проповедь закончена. Фил, веди деток в детсад. К тебе проповедь тоже имела касательство. Шагом арш!

Ребята ушли. Мы остались вдвоем с сержантом.

- Ну, пойдем, - вздохнул сержант, - боец, супермен. Скверно начинаешь. Санчасть, рапорт - это многих славных путь. - Сержант остановился, похлопал себя по карманам. - Ух, блин! Я же отчет забыл... Джекки, слышь, ты иди себе вперед по коридорчику, чтобы зря не ждать. Я тебя нагоню.

Я тронулся вперед. Сапоги утопали в мягком ворсе ковровой дорожки, и две тени ложились на две стены.

Коридор завершался стенкою. А в стенке была дверь, и над дверью костяным кустом торчали рога. В их переплетеньи горел огромный выпуклый фонарь. Я поначалу даже испугался. Глаз? Нет. Просто фонарь - круглый, матовый.

Я отворил дверь и вошел в зал. Нет, то был не зал, это была зала со сверкающим, гладким, зеркальным полом, со сводами арок.

"Вперед так вперед", - подумал я и пошел себе вперед вдоль арок.

...Пауков я увидел сразу, но я очень хорошо помнил "Наставления". Не обращать внимания на монстров. Заниматься своим делом. Не задевать. Жить рядом с ними, покуда не узнаешь точно, как их убить. Пауки, размером со здорового дога, мелькали в пролетах арок. Их пробеги на косматых изломанных лапах были отвратительны... Но я помнил "Наставления". Отвращение - первый враг "отпетого". Помни: для них ты отвратителен так же, как они для тебя. Отвратителен, страшен и непонятен. Твоя сила - в умении побороть отвращение - наблюдать за ними спокойно, трезко. Отвращение - первый враг "отпетого". Страх - второй. Убивай не трясущимися от отвращения руками, убивай, уважая противника...Только тогда...

Паук легко, словно танцуя, шел на меня. Изредка он приподнимал свои передние лапы, шевелил ими в воздухе, и я видел рот паука на брюхе. И я понимал: этим вот ртом он, разорвав мое х/б, всосет мою плоть, мое единственное, первое и последнее тело... Спокойно, спокойно...Только не поддаваться желанию садануть пауку в брюхо ногой. Он на то и рассчитывает облепит ногу, всосется, вгрызется... Я успел поймать паука за передние лапы и оторвать его тело от зеркального пола. Паук болтал оставшимися свободными лапами.

Пауков становилось все больше.

Я шел, держа на вытянутых руках свой отвратительный груз, и замечал, что пауки сторонятся меня, отбегают подальше.

Это меня порадовало. Руки затекали, и после бессонной ночи мучительно болела голова .

И тут новая напасть: я заметил, что у паука начинают выламываться из тела лапы, за которые я его держал. "Этого только не хватало, - подумал я, тогда уж точно заклюют". Я постарался нести паука пониже. Видимо, выламываемые лапы причиняли ему боль, и он замер, перестал дергаться, перестал сучить остальными лапами.

Я вспомнил, как однажды в детстве я видел оторванную лапу паука, дергающуюся саму по себе, и быстро представил, прикинул, как будут бесноваться в подземелье меж арок вот эти лапки.

Старичка я заметил, лишь только миновал ряд арок и вышел в огромный зал.

Старичок, в бородке и в круглых железных очках, сидел на табурете, а вокруг него сновали пауки.

Приглядевшись и подойдя поближе, я увидел, что старичок поглаживает пауков, а они к нему ластятся, будто собачки. Наконец старичок поймал одного паучка, перевернул его и принялся ковыряться в паучьем брюхе, приговаривая:

- Счас починим, счас... О, ну беги, беги...

Он выпустил паука и собирался было поймать другого, но увидел меня. Он ничуть не удивился, даже обрадовался.

- Ну-ка, ну-ка, - сказал старичок, - храбрый юноша, дайте мне это чудо морское, чудо настенное.

Я двинулся к старичку. Пауки сыпанули от меня в разные стороны.

- Ай, ай, - старичок покачал головой, - вы же ему ножки поломали.

Он принял от меня паучка, ловко каким-то здоровенным пинцетом вправил вывернутые лапы и опустил на пол.

Паук постоял некоторое время не двигаясь, словно утверждался в прочности починенных лап, потом посгибал их и только после этого пустился от нас прочь. Паук скользил легко и бесшумно, и я находил даже приятность и красоту в его стремительном боковом движении.

Старичок вытащил табуретку из-за спины, поставил перед собой и предложил:

- Садитесь, храбрый юноша.

Пауки, освоившись с моим присутствием, снова полезли к старичку. Он приваживал и привечал их и не то лечил, не то чинил своим пинцетом.

- Кто же вы? - поинтересовался старичок, ковыряясь в мохнатой спине очередного многонога. - И что вас привело в мои закрома?

- Да мы с сержантом на рапорт шли. Сержант поотстал, вот я и...

- Что же вы не свернули? - старичок закончил латать спину паучка, покачал головой. - Что же вы не свернули? Если бы не ваша выдержка, таких бы дел натворили. Вас сержант не предупредил, что впереди паучья пещера?

- Нет, - сказал я, подумал и быстро поправился: - Нет, говорил, только я как-то, знаете ли, - я повертел руками в воздухе, - не придал значения.

- А, - протянул старичок, - беспечность, беспечность... Думали путь сократить?

- Да, - кивнул я.

- Эх, молодость, - вздохнул старичок и протянул мне руку, - будем знакомы. Пу-Сун-Лин, иначе Бенедикт.

- Очень приятно, - улыбнулся я, - Джек Никольс.

- Никольс? - насторожился старичок. - Позвольте, а вы кем Рае Никольс доводитесь?

- Сын, - просто ответил я.

- Сын, - старичок так и всплеснул руками, - сын Раи Никольс - вы подумайте... Я ведь ее совсем девчонкой знал. Ай-ай-ай... Вы, юноша, у мамы в лаборатории работаете?

- Нет, - я покачал головой, - я пошел в "отпетые"... Сейчас в карантине.

Старичок снова занялся паучками. Он ковырялся в них с таким тщанием, что пинцет в его руках порою напоминал отвертку.

- Они... живые? - поинтересовался я.

- Сложный вопрос, - вздохнул старичок, - если и живые, то не так, как мы. Они ближе к растению и к механизму, чем мы. Ближе, так сказать, к дурной, не знающей себя вечности неорганического мира.

И старичок лукаво заулыбался.

- Нет, - я другое хотел спросить... Это они сами получились или их вывели, или...

- Браво, браво, юноша, - старичок воздел руки к сводам зала, - недаром вы сын Раи Никольс. Да, вы угадали верно. Перые воспитанники орфеанумов.

Мэлори и эти... монстры?

Я передернулся.

Старичок заметил мое движение и засмеялся:

- Да, представьте, дракон так же отнесся к нашему первому произведению. Очень нервничал и гадил чрезвычайно. Не желал. Здесь, видите ли, неплохая черта - он тянется к прекрасному, к человеческмоу.

Старичок положил пинцет на колени и пошевелил руками в воздухе:

- Ну, кш, кш...монстрики... Бегом, бегом, дайте с юношей побеседовать...

- Мне бы на рапорт, - начал я.

- Не беспокойтесь, - улыбнулся Бенедикт, - успеете. Тут недалеко. Еще раньше сержанта будете.

- А он что, - поразился я, - не этим путем пойдет?

- Да и не сунется! - махнул рукой Пу-сун-лин. - Раздавить паучка для "отпетого" - позор несмываемый, прямой путь в "вонючки".

- Так зачем же их давить? - удивился я.

- А коли нападают и норовят куснуть. Здесь, юноша, такая змеиная изгибчивость нужна, чтобы и не раздавить, и не быть закусанным... вам повезло просто, что лапы не успели выломать. Рванули бы на подмогу другие и...

- Закусали бы?

- Не, - засмеялся Пу-сун-лин. - Вы бы их одолели, потоптали - и это было бы для вас очень неприятно.

- Ах, вот оно что! - сказал я и потом спросил: - А как на рапорт-то пройти?

- На рапорт? - переспросил старичок. - Дело простое... Пойдемте покажу.

Он поднялся и в то же мгновение, видимо от чересчур резкого движения, из спины старика вылезли и заболтались, замкнулись безобразным ломаным кругом пять гигантских мохнатых паучьих лап.

Я отшатнулся невольно, но справился с отвращением.

- А, - понял старичок, - это? Ничего не поделаешь, юноша, жертва науки. Теперь уж и не помню: не то привил себе эту гадость, не то подхватил в процессе, так сказать, эксперимента. Ну, пойдемте, пойдемте.

Я двинулся следом за стариком. Паучьи лапы, торчащие у него из спины, покачивались при ходьбе и напоминали крылья, с которых ощипали перья и выдернули мясо. Я старался не глядеть на старичка.

Старичок знай бубнил себе под нос:

- Такой аврал был, такая горячка - уследишь разве, где тут эксперимент, а где авария; как Рая, матушка ваша, не запачкалась, просто ума не приложу, впрочем, у Раи такая особенность - не пачкаться. В какой бы грязи не копалась - не пачкается, и все тут...

Некое шуршание, тихое, но слитное и согласное, заставило меня оглянуться; пауки ладненько , скоренько ползли за мной и старичком.

Я видел, как паучьи лапы, медленно покачиваясь, всасывались, втягивались обратно в спину старичка. Мне было не оторвать глаз от этого отвратительного зрелища.

Старичок засмеялся:

- Ну, юноша, и взгляд у вас... Вы меня глазами прямо как кулаками в спину толкаете.

- Извините, - покраснел я, - я не нарочно.

Лапы почти исчезли в спине, теперь я видел, что исчезли они не целиком: их острые вершинки торчали ровно по кругу из спины старичка, и их вполне можно было бы не заметить, если бы не видеть минуту-другую тому назад гигантские, мохнатые, распустившиеся безобразным цветком на спине Пу-сун-лина.

- Да-с, - продолжал Пу-сун-лин, - вот потому и нельзя вашему покорному слуге наверх, чистым воздухом подышать. Представляете, зайду я в кондитерскую, остановлюсь над витриной, спрошу у милой девушки чашечку кофе и воон то пирожное - тут у меня из спины лапки и выстрелят... Этакий старичок-паучок. Девоньку может и кондратий хватить, по-старинному выражаясь.

И старичок невесело посмеялся.

- Ничего, - довольно резко сказал я, - ничего. Девоньки у нас крепкие, приученные к неожиданностям. Скорее всего не испугаются, а просто скажут: "Это вы нарочно?" - или в ладоши захлопают и спросят: "Ой, как здорово! Где вы эту штучку достали?"

Старичок мельком поглядел на меня.

- Вы - остроумный молодой человек. Что вас понесло в "отпетые"?

Мне не хотелось говорить старичку, что вот, мол, желаю уничтожить дракона, поэтому я перевел разговор.

- А что, в "отпетые" остроумные не идут?

Старичок остановился, замахал руками на столпившихся неподалеку пауков:

- Да приду я, приду, куда я от вас денусь... Провожу Раиного сына и приду...

Я тоже поглядел на пауков.

Они были разные; больше всего было черных мохнатых пауков. "Бойцовских", - сразу прозвал я их; но были и другие, с огромным, раздутым гладким мешком на толстых согнутых лапах и с таким же мешком, но только меченым черным крестом, и пауки на длинных, тонких, проволочных лапах, с крохотным камушком-тельцем, брошенным ровно посредине этих лап, и разноцветные пауки, будто сбрызнутые из пульверизатора краской, были и одноцветные: песочно-желтые, лазоревые, багровые. И все они, размером с большую собаку, как верные псы, стояли и ждали старичка. А старичок заговорил на сей раз уже не с ними, а со мной:

- Остроумные? Ну что вы, юноша? Остроумие и "отпетость" - две вещи не-со-вместн-ные! В "отпетые" идут или дуроломы, спасители планеты, или преступники. - Юноша, - тон старичка был очень серьезен, - не нужно вам в "отпетые". На рапорте скажите, что это сержант послал вас в пещеру паучков. Кабы вы покрошили монстриков, был бы скандал, а так - никакого скандала... Бросьтесь в ноги, умолите - вас отпустят; поверьте моему опыту: нечего вам среди этих головорезов делать. Хотите, я с вами пойду?

Я помотал головой:

- Спасибо, не хочу. ..

Глава шестая. У русалок

В круглое окно батискафа я видел все.

Человек, обвитый русалкой, хрипел, выгибался, отцеплял от себя русалочьи руки.

- Все, - хмыкнул Петро, - не жилец.

Я повернулся к русалколовам.

Сидор и Петро играли в шахматы. Константин лежал на топ-чане и плевал в потолок. Ванятка сидел на полу, поджав ноги по-турецки, и читал книжку.

- Ну, неужели ничего, ничего нельзя сделать?

Ванятка поправил очки, оторвался от чтения и, взглянув на меня, сказал:

- Слушай, если ты такой гуманист, надевай скафандр, бери гарпун и в бой! Ты здесь, кажется, уже учинил один раз Варфо-ломеевскую ночь.

- Да уж, - Костя перестал плеваться и засмеялся, - напустил кровя, как он ей в бок засадил... А!

Я опустил голову. После этого случая пришлось чистить ак-ваторию. Распоротый полусгнивший труп русалки долго не могли выловить.

Я отошел от задраенного люка.

- Когда шугать будем? - спросил я.

- Когда надо будет, тогда и будем, - ответил Константин и харкнул в потолок.

Ванятка посмотрел наверх и сказал:

- Костя, может ты себе еще какое дело найдешь? Весь пото-лок заплевал.

- Ничего подобного, - возмутился Костя, - я бью тютелька в тютельку. Как волнами по русалкам, так и слюной по потолку. Вот мой квадрат, - Костя обвел пальцем над головой, - и я за его границы не выхожу. Бью в десятку. Во, гляди, - и он плюнул сно-ва.

Ванятка только рукой махнул и уткнулся в книгу.

- Паадумаешь, - обиделся Константин, - какие важные, - я, можно сказать, единственный из вас, кто балду не гоняет, а глазомер тренирует...

Петро, ожидая, когда Сидор сделает ход, повернулся к ок-ну.

- Ух ты, - восхитился он, - гляди, засасывает, засасыва-ет... Поехало. Уух...

Я тоже посмотрел. Русалочье тело распахнулось, будто пальто, и всосало, втянуло в себя застывшего, задохнувшегося человека.

- Переваривает? - поинтересовался Костя в перерыве между плевками.

- Во как крутит, - охнул Петро, - вот это танец живота, я понимаю...

- Я сделал ход, - жалобно сказал Сидор и посмотрел на Пет-ро.

- А, - Петро махнул рукой, - ты такой ход сделал, - вроде того мужичка, которого переваривают.

Русалку корежило. Она будто пережевывала человека всем телом. Так змея, натянувшая себя на птичье яйцо, давит его внутри себя, а после выплевывает скорлупу.

- Посмотришь на это дело, - философски заметил Сидор, - и никакой русалки не захочешь.

Петро повернулся к шахматной доске.

- Ну да, не захочешь, - хмыкнул он, - я тебе сколько раз мат ставил? А ты все равно хочешь. Вилка. Пока - вилка.

- Действительно, - Ванятка поправил очки, - листнул книгу, - сколько фильмов всяких показывали людям, такие там телодвиже-ния, в такую размазню вертящуюся русалки там, покуда жрут, превращаются, что эта, - Ванятка ткнул пальцем в иллюминатор, - просто-таки балет на льду, а не антропофагия без ножа и вилки, - все равно лезут. Хоть кол на голове теши.

Я глядел в иллюминатор. Раздувшаяся, толстенная, ставшая похожей на бревно с неумело нарисованным на нем женским телом, русалка скользнула вниз.

- Поикать пошла, - пояснил Константин и плюнул в самый центр своего квадрата.

- Они специально к иллюминатору подплывают, когда жрут? - спросил я.

- А черт их знает! - Петро пожал плечами, подвинул изящно-го коня и объяснил: - Мат.

- Давай еще сыграем, - попросил Сидор.

- Может, и специально, - Ванятка отложил книгу, закинул ру-ки за голову, - твоя маманя лучше нас их повадки знает. У нее и спроси.

Я покраснел. Русалколовы были осведомлены лучше, чем "отпетые".

- Дразнятся, - объяснил Петро, расставляя шахматы, - я так думаю. Вы, мол, нас волнами, сетями; самые нервные, - Петро хмыкнул, - гарпунами, а мы вас жрали, жрем и будем жрать... Начинай, Капабланка.

Сидор неуверенно двинул вперед на одну клеточку крайнюю пешку.

- Это ты что, - задумчиво спросил Петро, - мат в три хода мне готовишь?

- Ладно издеваться-то, - обиженно буркнул Сидор.

- Неужели русалки столь разумны и столь деятельно нас ненавидят? спросил я.

Ванятка, закинув руки за голову, раскачивался взад-впе-ред, глядел прямо перед собой в пространство, прошиваемое точ-ными, точно по линейке прочерченными плевками Константина.

- Красиво сформулировал, - одобрил Петро.

-Ты, - спросил Константин, - брошюрку прочел?

- Прочел.

- Выучил?

- Выучил.

- Чего спрашиваешь? Там все написано.

- Ничего там не написано, - улыбнулся Ванятка, - не дури ему голову. На самом деле, чему ты изумляешься, Джекки? Ну, ненавидят, ну, достаточно разумны...

- Но ведь рискуют, - сказал я, - ведь наверняка не один я с гарпуном выскакивал?

- Да, - подтвердил Константин, - психов хватает. Помнишь, Петро, Вакулу?

- У, идиот, у , кретин, - замахал руками Петро.

- Что, - испуганно спросил Сидор, - не так походил?

- Ты все время не так ходишь, - сказал Петро, - не о тебе речь. Ведь все посты с акватории поснимали, всех из пещер по-вытаскивали, вонь стояла... даже через скафандр.

- Да, - подтвердил Ванятка, - словно сидишь в прямой кишке во время поноса.

- Да что этот Вакула сделал? - заинтересовался я.

Константин неудачно сглотнул слюну, закашлялся, а прокаш-лявшись, объяснил:

- Он, вроде меня, волновик... Но псих оказался вроде тебя. Только маскировался, прикидывался... шлангом.

- А оказался чайником, - улыбнулся Ванятка, не переставая раскачиваться.

- П... он оказался, - грохнул Петро, - и добавил: - Шах.

- Петя, - нежно заметил Ванятка, - два вечера подряд ты - у плиты и в мойке.

- Но Вакула, в самом деле...

- Чайник, иначе получишь еще два вечера.

Петро недовольно забурчал.

Константин плюнул и продолжил рассказ:

- И вокруг этого чайника на "п" завозились девушки с хвостиками. Он их шугал, как полагается... А один раз они ему закатили пир, той, понимаешь ли, байрам-али - пароход они что ли ломанули? катер? Десять штук, и каждая с клиентом. Ну, а этот, - Константин поглядел на мирно улыбающегося Ванятку, плюнул и сказал, - чайник... забрался в волновую и кэк хрястнул... ну, ровно пулеметной очередью. Сообрази, что тут было? Ты одной бочок вилочкой расковырял - мы неделю фильтры и насосы меняли и два дня трупешник искали, а тут десять штук прямой наводкой плюс кого зацепило. Такой клоаки...

- Даа, - протянул Сидор, - я такого не упомню. Петя, - он радостно поглядел на партнера, - тебе мат через четыре хода.

- Не нервничай, - невозмутимо ответил Петро, - тебе мат че-рез два.

- Ведь пытались их уничтожить, выкурить, - сказал я.

- Пытались, - согласился Ванятка, встал и подошел к окну, - пытались, конечно, но бросили. Во-первых... гм, гм, грязь... да... и неизвестно, как очищать, а очистишь, они снова появят-ся. Ведь непонятно, откуда они, заразы, отпочковываются.

- От тела дракона, - сказал осмелевший Сидор и снял пешку. - Приятного аппетита, - сказал Петро и задумался.

- Во-вторых, - Ванятка постучал пальцем по толстому стеклу иллюминатора, за которым извивалась, плясала, смеялась пре-лестная тоненькая русалка, - не столько они виноваты, сколько мы. Сами же лезем... Если бы никто из мужиков в акватории не бултыхался, не играл бы с ними, они бы давно все передохли. От голода. Или на отмели бы повыбрасывались и там бы сгнили, стухли.

- Или бы лесбиянством между собой занялись, - предположил Петро, передвигая офицера на четыре клетки, - видал руса-лок-лесбиянок? У... жабы такие плывут. От них все врассыпную. А они-то как раз совсем безобидные. Водоросль пожуют и вперед.

- Вроде русалок из зоопарка? - спросил я.

- Уу, - замотал головой Петро, - еще страшнее.

- Да, - Ванятка снова постучал по стеклу, - и как такую красоту уничтожишь? Ты погляди, погляди. А? Это же ручеек ка-кой-то живой, да еще и воплощенный в женские прелестные формы.

- Точно, - Константин харкнул и, недовольный результатом, покачал головой, - стой - любуйся; если в себе уверен, можешь поиграться. А если заиграешься до нашей глубины, то туда тебе и дорога. Естественный отбор, Константин плюнул и удовлетворенно кивнул, - не суйся, если слаб в коленках, а сунулся - пе-няй на себя...

- Мат, - объявил Петро.

Сидор смешал фигуры.

Я смотрел на извивающуюся гибкую русалочку. На мгновение она останавливалась и улыбалась нам. Странными казались эта женская зовущая беззащитная улыбка и раздающиеся за нашими спинами плевки Константина.

Русалка подплыла поближе, постучала в иллюминатор паль-цем, мотнула головой, мол, поплыли! чего там.

Она была прекрасна, ее не портили даже хорошо видные чер-точки жабр на шее и под подбородком.

Петро подошел к нам, поглядел в иллюминатор.

- Вот это акула! - поразился он. - Ты смотри, жабрища ка-кие. Сожрет и скафандр не выплюнет.

- Выплюнет, - заметил Сидор, складывая фигуры в шахматную доску, - они скафандры из себя выдавливают. Тут иногда проплы-вают смятые, вроде металлического блина...

Русалка теперь почти не двигалась в воде, стояла прямо против нас, чуть пошевеливала хвостом, сохраняя равновесие. Чешуя казалась вовсе не рыбьей чешуей, а благородной кольчу-гой, латами, облегающими ее стройное девичье тело, напруженн-ое, напряженное. Смотря на нее, я понял, в чем красота русалок, - в их непрерывном плавном гибком движении, и если движения нет, то в напряженном замершем, как сжатая пружина, покое, вынужденном непрерывно искать себе равновесие. Поэтому так отвратительны толстые распухшие русалки в гигантских аква-риумах зоопарка. Сразу становится заметно, что это монстры. Сразу видишь отстающие красноватые полоски рыбьих жабр на че-ловеческом горле, и чешуйки отстают и шелушатся, так что видно беловатое тело уродливой рыбы. Только глаза. Из этих монстров, рыбо- и женообразных, плещущихся в нечистой воде аквариума, смотрят печальные, не человеческие и не звериные глаза. От этого делается еще страшнее... Здесь же было незаметно, что перед тобой полурыба, полуженщина. Здесь в извивающемся гибком напряжении всего тела раскрывалась русалка...

- А Варфоломей с компанией? - напомнил Константин (плевок-попадание). У них русалки командира схавали, так они стали русалкам хвосты отщипывать. Это все равно что с человека кожу сдирать. Вой стоял, смердеж.

- Где ж такое было? - спросил Сидор.

- В 105-м секторе, - ответил Константин. - Всю компанию - в "вонючие" сразу.

Русалка подняла руки, чтобы поправить волосы. От этого женского жеста у меня захолонуло в груди, и, как видно, не у одного меня.

- Не, ребята, - сказал Ванятка, - я не могу, я пойду попла-ваю.

- Лучше онанизмом займись, - посоветовал Константин, - безопаснее.

Ванятка, не отвечая, надевал акваланг.

Русалка стала отплывать от иллюминатора.

- Эй, - заволновался Ванятка, - Петро, постучи ей, покажи: я сейчас приду.

- Разбежался, - буркнул Петро, - я ей сейчас покажу, сейчас пойду в волновую и тресну, чтобы не вертела своими прелестями.

- Не треснешь, - Константин зевнул (плевок-попадание), - если это акула, то они верткие, ззаразы... Вань, ты не спеши, никуда она не отплывет. Кокетничает, если действительно акула.

- Неизвестно, - Ванятка спешил, - ох как неизвестно. Русалки - существа непредсказуемые.

- Как люди, - тихо сказал я, - но Ванятка меня уже не слы-шал. Он спускался в круглую дыру батискафа.

- Ой, ну на фиг, - сказал Петро, - я на это смотреть не могу.

Ванятка тем временем заплыл за спину русалки и легонько постучал ее по плечу. Так хлопают случайно встреченного зна-комца: "Привет! Не узнал".

Русалка радостно повернулась. Рассмеялась, запрокинула голову и протянула руки затянутому в металл и резину Ванятке.

- Между прочим, - Константин чуть поворочался на топчане, устраиваясь поудобнее, - если Ванятку сожрут, тебе на кухню не надо будет идти. Мы Поликарпу не застучим, честно.

Петро покачал головой:

- Ну, и дурак же ты, Костя.

- А что? - удивился Константин и плюнул .

На этот раз ему не повезло. Квадратный люк, в центр кото-рого он так удачно садил плевок за плевком, отворился. Вниз глянул Поликарп. Со страху Костя плюнул второй раз и тоже по-пал.

- Пполикарп, - Константин поднялся на топчане, - ппрости. Я не хотел... так вышло.

- Да ты, - Поликарп задохнулся от гнева, достал большой бе-лый платок, аккуратно снял слюну Кости с переносицы, - в уме ли?

- Я не хотел, - отчаянно забормотал Константин, - прости.

- Еще б ты хотел, - уже успокоившись, сказал Поликарп и спрыгнул.

Люк так и остался зиять вверху.

Константин быстро вскочил с топчана, встал по стойке "смирно".

Петро и Сидор кусали губы, чтобы не расхохотаться.

Я смотрел в окно. Там русалка и Ванятка кружились в каком-то дивном завораживающем танце, то останавливались, застывали и обнимали друг друга, то выскальзывали из объятий - тогда русалка смеялась и грозила Ванятке пальцем. Порой она шутливо стучала в стеклянную маску Ванятке, показывала ему язык, по-рой, во время объятий, склонялась к его плечу, чуть приоткры-вая рот - тогда-то Ванятка и выскальзывал от нее. А потом все начиналось сызнова. Иной раз, опрокинувшись вниз головами, они штопором ввинчивались в воду, и длинные русалочьи волосы опро-кинутым медленным водопадом, волнующимся лесом застили их го-ловы.

- Пполикарп, - продолжал оправдываться Константин, - я не знал. Ну, ты же не предупредил. Отворил дверь без предупрежде-ния, а я...

- Ты и выстрелил... Это что, Ванятка резвится?

- Так точно, - доложил Петро и тут же добавил: - Он меня на два вечера отправил в мойку и на кухню.

Теперь русалка и Ванятка медленно, точно в бальном танце кружась, поднимались наверх.

- За что? - осведомился Поликарп.

- Я матерился, - вздохнул Петро.

- Ну, - махнул рукой Поликарп, - по сравнению с этим... Вильгельмом Теллем... не велика вина, не страшна беда. Ванятка у нас, конечно, пурист, но... В общем, отработаешь свое, когда Костенька четыре вечера отпашет.

- У меня после мойки, - Константину очень не хотелось идти в мойку, руки будут трястись. Знаете, Поликарп, посылать вол-новика в мойку - все равно что микроскопом забивать гвозди.

- Ох ты господи, - поразился Поликарп, - микроскоп ты наш. Что же теперь, раз ты - волновик, тебе можно харкать в рожу всем? Плевать, мол, я на всех хотел, так что ли?

Убедившийся в полной несостоятельности своих доводов, Константин смущенно молчал.

- Глядите, - завопил Петро, - Ванятке-то нашему - хана.

Все кинулись к иллюминатору.

Ванятка и русалка слились уж очень экстатически. Русалка уже клонила голову к горлу Ванятке, а он жалобно так сучил ластами.

- А наверное, - предположил Константин, - им противно с та-кими лягушатами обниматься?

- Поликарп, - спросил Петро, - почему все волновики такие болваны?

- Им ум ни к чему, - объяснил Поликарп, - твердая рука и меткий глаз редко сочетаются с умом.

- Все! - выдохнул Сидор. - Сейчас прокусит.

- Ванятка выскользнет, - твердо сказал Поликарп, - он от таких касаток вырывался!

И действительно! Ванятка, чудом каким-то вновь обретя гибкость движений, скользнул вниз и понесся подныривать под батискаф.

Русалка было рванула за ним, но вовремя остановилась. Лицо ее исказила презрительная гримаса, она провела по встрепавшимся волосам рукой.

- Ух ты, - восхитился Петро, - молодец какая. Гордая.

Он подмигнул русалке и, сжав кулак, показал ей выставлен-ный вверх большой палец, дескать, здорово! первый сорт!

Русалка высунула язык и повертела пальцем у виска. За нашими спинами мы услышали шум и обернулись. Опершись обеими руками о пол, Ванятка пытался влезть в батискаф из люка - и не мог.

Мы бросились ему помогать. Петро и Сидор втащили его под руки в батискаф, положили на пол и стали стаскивать скафандр. Петро покачал головой.

Ванятка лежал мертвенно-бледный с широко открытыми, будто невидящими или видящими то, чего мы не видим, глазами. Он тяжело дышал.

Русалка прильнула к стеклу иллюминатора, жадно следила за тем, что происходит в батискафе.

Ванятка изогнулся и вдруг захрипел, забился на полу, сползая к люку.

Поликарп крикнул:

- Костя, быстро в волновую, Джекки, скидывай куртку, Сидор - руки. Петро - ноги.

Константин подпрыгнул, уцепился за край люка, подтянулся и влез в волновую.

Я снял куртку и бросил Поликарпу. Сидор и Петро держали Ванятку за руки и за ноги. Поликарп подсунул ему под голову куртку, старался перехватить бьющегося, выгибающегося Ванятку.

- Ну же, ну же, успокойся, все, все... Костя, ну что ты там телепаешься? Сади!

- Поликарп Францевич, - вежливо ответил Костя, - она жмется близенько, - я могу так садануть, что и нас скрючит, а нам такое харакири... ни к чему.

Я стоял совершенно без дела, взглядывая то на русалку, с жестоким удовольствием наблюдавшую за сценой в батискафе, то на хрипящего на полу Ванятку. Поэтому в тот момент, когда Сидор не удержал Ваняткину ногу, я кинулся вперед перехватить, помочь, и в ту же секунду получил удар в живот, захлебнулся от боли, пролетел несколько шагов и рухнул в люк.

- Петро, - успел я услышать крик Поликарпа, - вытаскивай карантинного, мы с Сидором удержим.

Я постарался восстановить дыхание, изо всех сил забил по воде руками; краем глаза я увидел русалку, сквозь зыбящуюся воду русалка становилась еще прекраснее. "Мэлори, - вспомнил я, - Мэлори, Мэлори..."

Склонившись над люком, Петро ухватил меня за шиворот и выхватил из воды - легко, как опытный кутила выбивает пробку из бутылки.

В иллюминатор я видел, как, выгибаясь под ударами невидимых волн, вздрагивая, дрожа всем телом, мчится прочь от батискафа русалка.

- Молоток, Костя, - крикнул вверх Поликарп, - дело свое знаешь!

- Стараюсь, - раздался сверху короткий смешок.

Ванятка лежал ничком, тяжело дыша.

- Извините, ребята, - сказал он наконец хрипло.

...Я переоделся во все сухое и пошел выжимать мокрую одежду над люком. Я слышал, как Поликарп говорит: - Звонил Исаак. Они своих уже отловили.

- Сколько? - заинтересовался Константин.

- Пять.

- Ого.

- Ага. Так Исаак с компанией балду не гонят. Взялись - делают!

- Нам бы хоть одну поймать и в песок не шмякнуть, - сказал Петро.

- Повезло тебе, новенький, - обратился ко мне Сидор, - на ловлю попал!

- Русалки шли на нерест, на нерест шли русалки, - тихонько запел Константин.

_______________________________________________________________

Грузовик привез нас на побережье в тихий предвечерний час. Я стоял и не мог надышаться воздухом, просто воздухом.

- Эй, Джекки, - крикнул Сидор, - помоги мне сеть вытащить!

Шофер опустил борт грузовика, Сидор, Поликарп, Петро и Константин стаскивали огромный рулон сети, обернутый полиэтиленом. Я бросился помогать. В кузове стояла ванна, и в ванне плескалась вода.

- Ты... - пыхтя, говорил шоферу Петро, - как нас вез? Ты... нехороший человек, нас всех обрызгал...

Шофер сплюнул и довольно беззаботно произнес:

- А чего? Дороги такие...

- Ничего, - Петро потянул сеть, и мы потопали вслед за ним к нежно мерцавшему морю, - русалку вези осторожно...

- Я что, - шофер пожал плечами, - дороги... О, вон ваш топает.

По мелководью навстречу нам шел Ванятка.

- Ну, как? - крикнул ему Поликарп.

- Нормааально! - закричал Ванятка и замахал над головой руками. - Две полусгнившие валяются, не вляпайтесь.

- Живые? - осведомился Константин.

Ванятка подошел поближе:

- Не очень. Ну, дышат, конечно, хрипят.

- Как полагается, - тихо сказал Поликарп.

- Именно. Но зато такая краля выплывает!

- Э, - махнул рукой Петро, - в зверинце все равно распухнет.

- Не наша забота, - сказал почти весело Константин. - Шоферюга, завопил он, - тащь, мать... - он остановился, осекся и продолжил, - честная, ножик, будем сеть вскрывать.

Шофер полез в кабину, достал длинный, похожий на стилет, нож.

- Веселый вы народ, русалколовы, - хмыкнул он, - все с прибаутками.

- У нас работа веселая, - сказал Поликарп и спросил у Ванятки: - Что, крупная особь?

- Особь! - хмыкнул Ванятка. - Да это царь-рыба, а не особь! Ты как увидишь ее лица необщее выражение и женскую стать, так разом свою особь и проглотишь...

Шофер аккуратно проколол в нескольких местах полиэтилен и надорвал его, потом потянул его на себя, содрал с сети. Полиэтилен больно скользнул мне по щеке.

- Так, - сказал Поликарп, обращаясь к шоферу, - свернешь как следует, нечего берег засорять.

Мы вошли в воду, аккуратно неся сеть. Ванятка шел впереди нас и рассказывал:

- Мы с ней уже и игрались - тут, неподалеку. Славная.

- Девушка со стажем, - непонятно сказал Константин.

- Да, - сходу понял намек Ванятка, - судя по поведению, не из простых. Ну, до полсотни не дотянула, но двадцать мужичков на ее боевом счету имеется.

- Снайпер, - гоготнул Петро.

- Осторожно, - предупредил Сидор.

Мы обогнули еще живущую, дышащую, догнивающую кучу мяса.

- Интересно. - спросил Константин, - кто эту девоньку так неудачно шмякнул, кто не удержал сей груз любви, сей груз печали?

- Что, - Поликарп подобрал сеть, - хочешь рапортичку состряпать?

Я уже знал: выловленную русалку ни в коем случае нельзя было выпускать обратно в воду, ронять. Выдернутая, спеленутая в сеть русалка должна была быть доволочена до ванны - а там - в зверинец, в аквариум...

Мы увидели Ванятку и русалку. Они прыгали в воде, приближаясь к нам; кажется, я слышал их смех.

- Петро, - приказал Поликарп, - занеси-ка сеточку справа... Вот так. Сильно не загибай. Джекки, выше держи, вот так... Костя, на месте... Тихонько расправляйте. Тихонько.

- Чего тихонько? - громко спросил Петро. - Счас хоть из пушек пали - им не слышно, видали, как плещутся?

Тем временем Ванятка и русалка допрыгали, доскакали до самого нашего полукруга.

Они резвились уже в самом центре полукружья, образованного сетью.

- Сидор, Петро, - тихо сказал Поликарп, - сдвигайте ряды. Хоп.

Ванятка на секунду остановился; русалка замерла тоже, и я успел ее рассмотреть.

Вода ручьями стекала с Ванятки и взблескивала на солнце.

При слове "хоп" Ванятка, согнувшись в три погибели, разбрызгивая вокруг себя воду, пробежал, прошмыгнул под сетью между мной и Константином - мы в ту же секунду опустили сеть.

Русалка метнулась было за Ваняткой, но была накрыта прочными капроновыми веревками и выдернута из воды. Спеленутая, она отчаянно билась, вырывала из рук сеть.

- Порядок, - завопил Константин, - здесь хрен порвешь! Ниточки первый сорт! Танк выдерживают.

- Не ори, - пыхтел Петро, - держи как следует.

Ванятка стоял в стороне, тяжело дышал.

- Волоките, - хрипло сказал он, - Джекки, только не гляди, что там в сетке трепыхается. Несешь и неси.

Мы потащили русалку к грузовику.

- От дура, - орал Константин, - ну ты гляди, как выгибается, норовит обратно в родную стихию... Ведь разъест ее всю в родной стихии-то. Мы же ее теперь, можно сказать, спасаем.

Русалка выгнулась и поглядела на говорящего Константина. Она замерла, вцепилась глазами в Костю, а пальцами в ячейки сети.

- О! - радостно-дурашливо заблажил Константин. - Ну ты гляди, как уставилась, как воззрилась, ну прямо - фрр!

- Что, - пыхтя, спросил Петро, - глазами, кажется, хотел бы всех он съесть?

- Не, - Константин помотал головой, - на волю птичку-рыбку выпускаю!

- Братцы, - взмолился Сидор, - кончай трепаться, лучше держите крепче. Уроним ведь.

Он споткнулся и чуть не брякнулся в воду.

- Держать, - прикрикнул на него Петро, - держать Капабланка... е... ехайды, Карпов с Корчным... понимаешь...

- А кто такие Карпов с Корчным? - поинтересовался Сидор.

- Эх, Сидор, - вздохнул Константин, - не знаешь ты истории далеких галактик.

Русалка билась, кидалась от одного к другому. Нести сеть было неимоверно трудно. Слезы выступили у меня из глаз.

- Я не могу, - прошептал я, - я выпущу сеть.

- Дам кулаком в лицо и выбью зубы, - пообещал Петро.

В это время за нашей спиной раздался шумный плеск. Ванятка хлопнулся в воду седьмой раз.

- Как бы он не захлебнулся на мелководье-то? - заволновался Сидор.

- А что, - бодро доложился неунывающий Константин, - такие случаи бывали. Поехали мы с Вальтером Первым. Все - спеленали, как положено, несем, он сзади плетется, тоже так - бултых, бултых, бултых , хлюп - и все... Ну, нам некогда оборачиваться, эта... белуга сетку рвет, колотится. Еле до ванны доволокли. Хлопнули в родную хлорированную, тут мне Рыжик - Поликарп знает Рыжика, помнишь, да? - и говорит: пойди сбегай, что там с Валькой стряслось. Я почухал по мелководью, а Вальтер уже все - посинел и не дышит.

- Заткнись, - попросил Петро.

Русалка застыла на миг, вскинула вверх голову (я увидел четко обозначившиеся, раздувшиеся полоски жабр; я увидел, как ячейки сети вонзаются в ее лицо) - и взвыла.

Русалочий вой был тонок, как лезкие стилета.

- Ух ты, - поразился Поликарп, - какого соловья отловили.

- Плохой знак, - мрачно сказал Петро.

- Петя... - мы услышали задыхающийся голос Ванятки, - Петя, - Ванятка сглотнул и продолжал, - четыре, четыре дня в мойке. Итого - шесть!

- За что? - изумился Петро.

- За мат... - Ванятка тяжело дышал, - и суеверия.

- Во Ванятка, - поразился Константин, - во дает. Я чего только ни видал: и воющих русалок сколько угодно, и как мужик русалку схавал, а потом, бедолагу, раздуло, и как шеф на мелководье захлебнулся , но чтобы шеф после акции за порядком следил? Чтобы подпруг не ослобонял?

- Иди, - тихо сказал Ванятка, - не ослобонял.

И тогда я увидел глаза русалки.

Русалка смотрела на меня с мольбой. Нет, это нельзя назвать мольбой, это был немой крик: "Выпусти, ну выпусти меня". Я был не в силах отвернуться от этого взгляда. Я еле переставлял ноги, сильнее, крепче сжимал сеть, но в какой-то момент русалочий взгляд заглушил все звуки мира, я уже не слышал ни нашего шлепания по воде, не трепотни Константина, ни мрачного отругивания Петро, ни успокаивающегося голоса Ванятки, - я слышал только взгляд русалки "Выпусти, ну выпусти же меня! Я знаю все, что будет со мной после, - я согласна! Молю тебя - выпусти!"

И я разжал руки.

Мы шли уже недалеко от берега - там, где вода едва досягала щиколоток.

Я успел увидеть счастье, озарившее лицо русалки.

- Ат! - выкрикнул Поликарп. - Петро! Перехватывай!

Русалка выскользнула из сетей и грянулась в песок, чуть прикрытый морской соленой водой.

- Фиу, - присвистнул Константин, - ну, устроил ты русалочке аутодафе, парень.

Я инстинктивно протянул руки, чтобы стереть с тела русалочки налипающий песок.

Русалочка заскакала прочь, в своем движении выказывая всю неизбывную, жгущую, жрущую ее изнутри боль. Ее словно подкидывало вверх, словно она хотела сбросить со своего безногого хвостатого тела груз медленного огня гниения. На моих глазах русалочка превращалась в огромный кусок гниющего живого мяса. Я видел, как отстают и шелушатся чешуйки на рыбьем хвосте русалки, как они отскакивают со странным пробочным звуком, как лопается белая женская кожа русалки...

Петр развернулся и дал мне по уху. Моя голова мотнулась. Поликарп добавил снизу - в подбородок. Рот наполнился солоноватой кровью. Я сплюнул. Шагнул назад, согнулся, покорно подставляя под град ожидаемых ударов спину и бока, пряча голову, закрывая ее руками.

- Да уж, - покачал головой Сидор, - ты погляди, что ты с ней учинил.

Я оглянулся и увидел за спиной Ванятки ком... еще дышащий, еще кое-как плямкающий по воде.

- Ее же теперь ни убить, ни пристрелить, - скаазл Ванятка, - что же ты? А?

Я опустил голову и разрыдался.

Я захлебывался от рыданий; сел в воду и заорал, завопил, заколотил по воде, по песку руками.

- Убью, - орал я, всаживая кулак в твердый, выглаженный, вылизанный водой песок, - убью! Все это... все! Я не хотел, не хотел. Мэлори. Мэлори!

- Петро, - попросил Поликарп, - вмажь ему ногой по рылу, это подействует лучше нюхательной соли. Лучшее средство от истерики - ногой в рыло. Рекомендую.

- Я не дерусь ногами, - сухо сообщил Петро.

Глава седьмая. Возвращение

...В карантин вошел сержант.

- Вольно, - махнул он рукой, - Куродо, почему не работаешь? Балду гоняешь?

- Никак нет, - Куродо вытянулся, - встретился с товарищем, коллега сержант, не мог не поделиться накопившимися за время его отсутствия воспоминаниями и размышлениями.

Честно говоря, я не ожидал от Куродо такой прыти.

Сержант тоже пришел в некоторую оторопь, но вскоре овладел собой.

- Куродо, - сказал сержант, - я не знал, что ты такой... стилист. Это хорошо. Сразу видно, что ты недаром провел время в карантине, но если ты и дальше будешь оттачивать свои стилистические способности, то Джекки станет для тебя не просто товарищем, а товарищем по несчастью: отправлю на рапорт потом к русалкам. Оттуда не все возвращаются. Понял? Не придется тебе тогда делиться былым и думами. Понял?

- Так точно!

- Вопросы?

- Никак нет!

- Марш в места общего пользования - драить до умопомрачения... Жук, понимаешь ли. Марш! Джекки, в канцелярию.

- Одеваться?

Сержант посмотрел на меня.

- Не надо, - он криво усмехнулся, - давай уж... по-семейному.

Я достал из рюкзака диплом, пошел вслед за сержантом.

Сержант остановился у огромной, окованной железными скобами двери, достал ключ, отпер дверь и предложил:

- Заходи!

Я вступил в кромешный мрак.

Сержант зашел следом, запер дверь и включил свет.

Я стоял в небольшой уютной комнатке, на стенах были нарисованы окна, а за окнами искусный художник изобразил остановившееся движение листвы деревьев. В комнате стояли два стола буквой Т, сейф и несколько стульев.

Сержант подошел к сейфу, бросил мне:

- Садись, чего ты?

Я уселся. Сержант открыл сейф, достал бутылку и два стакана.

Я протянул сержанту диплом.

- Нравится? - сержант кивнул на окна. - У некоторых голография всякая сделана, а я сказал - ну ее на фиг, еще пойдешь окно открывать, - сержант засмеялся, - хорошо придумал? Да?

Я согласно кивнул.

- Будешь? - сержант указал на бутылку и стаканы.

- Никак нет, - я поднялся, - коллега сержант, я вообще не пью, мне делается от этого... нехорошо...

Сержант поставил бутылку и стаканы в сейф.

- Гордость, - сказал он, - это хорошо.

Сержант взял мой диплом, встряхнул его:

- Ты что, держишь на меня сердце?

- Как и вы, - ответил я.

Сержант усмехнулся:

- Ну, ну. Ух ты, - кажется, он был искренно поражен, - семь штук! Да ты же - чемпион! рекордсмен!

Я молчал.

Сержант вынул из сейфа пачку фотографий, протянул мне:

- Полюбуйся.

- Что это? - спросил я.

Сначала я не увидел, не понял, что передо мной изображение живого существа, а когда увидел и понял, то не удивился, отчего сержант не отвечает на мой вопрос.

Огромная звериная лысая голова апатично смотрела на меня со всех этих открыток. Голова напоминала обломок скалы, на котором появились глаза, тонкие губы, раздутые ноздри.

- Похож? - сержант развалился на стуле.

- Спасибо, - я положил фотографии на стол, - честно говоря, я его представлял себе другим.

Сержант нагнулся над столом, легко прихватил фотографии.

- Не... Он на Мурзика похож, которого ты...

Я вспомнил лысоголового Мурзика и согласился:

- Да. Похож...

- Джекки, - сержант сцепил руки замком, выставил их перед собой. Скоро пойдете все по гарнизонам... Я не хочу, чтобы ты держал на меня сердце. Всякое было...

Я сказал:

- Если вы думаете, что я злюсь на вас за паучью пещеру, то вы ошибаетесь. Я вам даже благодарен. Это был чудесный тренажер.

- Врагу своему не пожелаю такого тренажера, - раздельно и четко проговорил сержант.

Он все так же глядел на меня через плечо, и я довольно скоро сообразил, что раз так, то я, выходит, не враг его.

...Бывают мысли... бывают отношения между людьми, когда эти мысли становятся понятны одновременно двоим.

Это - нехорошие мгновения.

Сержант подошел ко мне, уселся на стул, так что его сапоги касались моих колен, и спокойно выговорил:

- Ты - не враг. Ты - "вонючий". Враги - дракон здесь, драконы на других планетах, а ты - "вонючий", - он ткнул в меня пальцем, и лицо его исказила брезгливая гримаса.

- У тебя же на лбу написано: "вонючий"! Вот гляди, гляди, - он сунул мне фотографию головы дракона, - видишь? видишь?

Я старался сидеть прямо. Кровь отливала у меня от щек .

"Может, встать по стойке "смирно"? - подумал я и тут же усомнился. - Да нет. Не стоит. Решит, что издеваюсь".

- Знаешь, как получаются "вонючие"? - сержант нагнулся ко мне, прихватил меня за гимнастерку. - Знаешь? "Вонючий" всегда из идейных или из "борзых", из наглых. Я, мол, самый, самый - и сигнал координатору... сержант говорил горячо, наклонялся, приближал свое лицо к моему ближе и ближе. Я слышал запах у него изо рта - и запах этот был неприятен. ...Потом, - рассказывал сержант, - героя снаряжают и он топает в пещеру... В Сверхпещеру. Там холодно и зябко. Обратно героя выволакивают уже с полными штанами дерьма. Это, между прочим, мудро устроено. Раненый, даже избитый, искалеченный человек может быть героем. Человек обгаженный, обделавшийся какой же герой? Он - "вонючий", от него смердит за километр. Какова обида? сержант засмеялся, вскочил со стула. - Может, поэтому "вонючие" и не говорят? Мы-мыкают, экают. Ничего не соображают. Звери, хуже зверей... Только что, совсем недавно был он лучшим из "отпетых", добился такой чести угробить "чудище обло, озорно...", координатор согласен, чудище не прочь - и вдруг из "первых", из героев - в самые распоследние, в клинические трусы с ослабевшей прямой кишкой.

- Благодарю, - тихо выговорил я, - благодарю за совет и за науку.

- Не за что, - сержант хлопнулся на стул, - не за что. Я тебя почему просвещаю, - сержант положил руки на стол, сжал кулаки, - чтобы ты знал, какая участь тебя ждет. Я здесь уже давно, много карантинов готовил...

- Вы, - вежливо спросил я, - следите за всеми своими выпусками, коллега сержант?

Сержант поглядел на меня, ничего не ответил. Мы молчали.

Сержант барабанил по столу, насвистывал, наконец он сказал:

- Так вот, у меня было шесть, как ты изволил выразиться, выпусков немало. Двух "вонючих" я помню.

- Что, - спросил я, - похож?

- Очень, - сержант заулыбался, - очень. Вам будут фильмы показывать про то, как делаются "вонючими", а ты, Джекки, запомни, что я тебе сказал.

- Запомню, - кивнул я. - Меня об этом и русалколовы предупреждали.

- Во, - сержант ткнул пальцем в потолок, - во как! И там знающие люди... - сержант внимательно поглядел на меня, потом сказал: - Иди... Не хочешь пить - дружить с сержантом - иди... топай... Огнемет почисти. Сегодня к прыгунам идем.

Я повернулся, чтобы идти.

- Стой, - лениво окликнул меня сержант.

Я остановился, повернулся к сержанту, недоумевая: вроде поворот был выполнен правильно.

Я дернулся невольно, но успел подавить вскрик ужаса или омерзения: за канцелярским столом, наклонившись вперед, хищно, словно перед броском, сидел - корявые когтистые лапы в стол, раздвоенное жало часто-часто вымелькивает из пасти - прыгун.

- Коллега сержант, - вежливо спросил я, - чем могу? В чем провинность?

Прыгун осклабился, потом встряхнулся всем телом, словно сбрасывая с себя сон, наваждение - и передо мной вновь сидел сержант Джонни собственной персоной. "Померещилось", - решил я.

- Ну как? - поинтересовался Джонни, будто стараясь развеять мое успокоительное "померещилось".

- Нормально, - ответил я и уточнил: - Это вы нарочно или случайно?

- Случайно, конечно, - Джонни потер шею лап... нет, нет, рукой, конечно рукой, потом повертел головою, - случайно, мил-друг Джекки, вот такое тут дело... Задержишься, заработаешься, надышишься миазамами - и ты уже не человек, не "отпетый" - прыгун или царевна... Вот какое дело...

- Да, - оторопело сказал я и повторил: - Дааа.

- Вот тебе и "дааа", - сержант посмотрел на меня, потом достал из сейфа фотографии.

- Хочешь Афродит покажу... голеньких?

- Спасибо, - ответил я, - я онанизмом не занимаюсь.

Я боялся увидеть Мэлори.

Сержант вздохнул, сложил стопку фотографий.

- Ну как хочешь, - он глядел на меня теперь жалобно-виновато, - видишь, куда ты попал, а? Всюду - провал... всюду - гибель: если не искалечат на планетах драконы, тогда или в "вонючие", или...

- Коллега сержант, - сказал я, - я заверяю вас: никому и слова не скажу о том, что я видел...

- Что я видел... - усмехнулся Джонни.

- Разрешите вопрос?

- Валяй...

- Все тренажеры... ну... из бывших "отпетых"?

- Нне обязательно, - покачал голвой Джонни, - я точно не знаю, ты деликатно у Наташки спроси.

- Почему деликатно?

- Во-первых, потому что это дело тебе не должно быть известно, а во-вторых, потому что муж у нее ...хм...хм...

__________________________________________________________ ______

Мы наконец остановились в седьмой пещере.

Первого прыгуна я хлестнул удачно, он шлепнулся на камни и отполз в сторонку.

Здесь главное - не пережать, не резануть слишком сильно; убийство прыгуна - дело опасное, дело наказуемое. Но и недожать, хлестнуть слабовато тоже хреново. Прыгуны - убийцы. Эти тренировки часто со смертельным исходом.

- Куродо, - гаркнул я, увидев зависшего над моим приятелем прыгуна, Куродо!

Покуда Куродо поворачивался, я успел шлепнуть по лапе ящерки. И шлепнул не слишком удачно: струя огнемета перерезала сухожилье, лапа надломилась, повисла бессильно, жалобно, по-человечьи.

Прыгун грянулся оземь, но (мне повезло) поднялся, воя, откатился в дальний угол пещеры.

- Джек! - заорал сержант, - Я тебя, блин, из карцера не выпущу! Еще искалечишь ящерку, на рапорт, к гнидам отправлю! Золотой фонд разбазаривать!..

Я смолчал.

Куродо шепнул мне: "Джекки, спасибо".

Я сшиб еще одного прыгуна и сделал это аккуратно - чуть резнул по вытянутой зеленоватой морде. Прыгун кувырнулся и кубарем откатился прочь.

Куродо опустил огнемет.

- Ты что? - шепнул я ему и хлестнул по подобравшемуся для прыжка мускулистому, вздернувшему костяной перепончатый гребень над хребтом прыгуну.

- Ничего, - виновато произнес Куродо, - у меня бензин кончился.

Если бы не долгая ссылка к русалкам, я бы выматерился, но, вспомнив школу Ванятки, я сказал только:

- Куродо, ты не прав... Одного прыгуна мы точно теперь раздавим. Где тут уследишь?

И тут мы услышали резкий и сильный хлопок, словно лопнул гигантский воздушный шар.

Прыгуны сползались к звуку хлопка, а вскоре мы услышали вопль Тараса:

- Твари зеленые! Жабы, жабы! Гниды!

Бац, бац, карантинные бежали к Тарасу, лупящему без разбору.

- Кто подойдет из человеков, - орал Тарас, - разрежу вместе с гнидой.

Он отступил в глубь пещеры и садил по извивающимся от боли, лопающимся в воздухе прыгунам, выливающим на каменный пол пещеры зеленую слизь вместе со своей единственной жизнью

- Сарданапал! - с каким-то взвизгом выхрипнул-выкрикнул сержант. навуходоносор! Бензин кончится, ты у меня языком всю грязь соберешь с пола. Я тебя здесь похороню, Нимврода-урода...

- Что, - засмеялся Тарас, - я тебе норму перевыполнил по убою скота?

- Ох, кончится бензин, - только и смог выговорить сержант, - ох, кончится...

- Ох, нескоро он кончится, - шепнул мне Куродо, - ох, нескоро. Он нас с Сапегой в чайную сводил, шесть полосок и пять бутылок лимонада купил - мы ему из наших огнеметов отлили. Видал, какая у него приставка?

- Куродо, - поинтересовался я, - и ты ничего? Не описался?

- Не, - простодушно ответил Куродо, - обошлось...

- Тарас, - крикнул я, - еще два лопнувших - и тебя растерзают. Смотри, уже сползаются. Нас бросили...

- Так помогите, братки, - крикнул Тарас и жахнул по зависшему над ним прыгуну, но тот успел увернуться и просто обжег себе хвост.

- Не вздумайте, - предупредил уже спокойнее сержант, - я из вас живо сестриц сделаю. Тарас, - в наступившей тишине было слышно посапывание прыгунов, удары их падающих тел, жиканье струй огнемета и усталый голос сержанта, - Тарас, одумайся!

Бац!

Струя огнемета будто ножом вспорола зеленое брюхо прыгуна, и опасные когтистые лапы обвисли жалобно и беспомощно.

- Куродо! - гаркнул я, почти не отдавая себе отчета. - В ноги!

Я никогда еще так не орал. Куродо, не прекословя, нырнул под ноги Тарасу, а я, вспомнив уроки Петро и Ванятки, бросился на Тараса. Тарас резко повернулся, держа огнемет прямо перед собой, споткнулся о Куродо, хлопнулся вниз, и огненная струя, предназначавшаяся мне, прошла по стене и потолку, оплавляя камень, сыпля штукатурку. Я выломал руки Тарасу, поднял его. Следом поднялся Куродо со своим и тарасовским огнеметом. Куродо был перемазан в зеленой жижи, вытекшей вместе с жизнью из прыгунов.

К нам подошел сержант. Я понял, что сейчас он ударит Тараса - и отпустил его. Тарас еще не остыл от убийства прыгунов и стоял, тяжело дыша, широко расставив ноги.

Сержант посмотрел на свой кулак, на скучившихся в дальнем углу пещеры прыгунов, попискивающих да посапывающих, подумал, подумал и наконец сказал:

- Тарасик, ты остаешься здесь... со зверушками. Ты будешь прибирать сегодня клетки в живом уголке. Видишь, как ты напачкал?

Сержант обвел рукой пространство, залитое внутренностями прыгунов. Кое-где валялись и вздернутые, оскаленные в предсмертной муке головы, они высовывались из зеленоватой жижи ослепшими твердыми островками.

- Ведро - в кладовке, - объяснил сержант.

- Мне нужен совок, - хрипло сказал Тарас.

- А вот уж нет, - нежно вымолвил сержант. - Я же вас предупреждал, сеньор, будете вылизывать... языком... А вы из себя Чака Норриса изображали.

- Строишь из себя, - губа у Тараса дернулась, - корчишь из себя...

Я заметил метнувшуюся тень прыгуна, повернулся и подшиб его аккуратно и сильно.

- Строиться, - коротко приказал сержант.

Карантинные выстроились в колонну. Я не двинулся с места.

- Коллега сержант, - обратился я к сержанту, - разрешите, я останусь посторожить? Я у русалколовов совсем от огнемета отвык.

- Не разрешаю, - сказал сержант, - становись в строй.

- А кто останется?

Сержант улыбнулся:

- Никто, - и повторил со значением: - Никто, кроме Тарасика, который набрызгал в живом уголке и будет живой уголок убирать.

- Это - не по уставу.

- Наверное, - спокойно согласился сержант, - наверное, не по уставу...Но мы обсудим мое нарушение, мой проступок в казарме. Ты даже можешь подать рапорт. Твое право! А пока - изволь выполнять мои приказы. Их нарушение - тоже нарушение устава. В строй! В строй, скотина безрогая!

Я посмотрел на прыгунов, на Тараса и сказал:

- Я, пожалуй, проявлю недисциплинированность.

- Так, - сержант немного подумал и принял решение, - за нарушение дисциплины я тебя, пожалуй, накажу... Давай-ка сюда огнемет...

- Коллега сержант, - заметил я, - это бесчеловечно.

- Ни хрена здесь человеков нет, - начал сержант и осекся, но быстро пришел в себя, - здесь одни только "отпетые" - будущие трупы, или "псы", или "вонючие". Невыполнение приказа - это уже трибунал, а не рапорт.

Я снял огнемет и швырнул сержанту под ноги.

- Жри.

- Куродо, - позвал сержант, - понесешь огнемет своего друга.

Куродо подошел, поднял огнемет и, выпрямляясь, тихо сказал:

- Если бы до трибунала дошло, я бы в потолок стрелял, честно...

- Это утешает меня, а тебя прекрасно характеризует, - так же тихо ответил я.

- Ребятки, - посоветовал сержант, - давайте, давайте, может, еще успеете до того, как прыгуны расчухают, что мы вас бгосили, - издевательски картавя, произнес сержант. - Бе-гом, - приказал он, и они убежали.

Я опустился на колени в пузырящуюся массу, принялся собирать ее и вваливать в ведро.

Тарас стоял неподвижно.

Прыгуны ползали, посвистывали где-то в дальнем конце пещеры, по-видимому, они и впрямь не могли поверить в то, что нас оставили здесь одних.

Поняв это, я стал убирать гниющие останки прыгунов как можно быстрее. Дважды меня стошнило.

- Эй, - брезгливо спросил Тарас, - ты что - из деревни, да?

- Почему из деревни? - я удивленно посмотрел на него через плечо. - С чего ты взял? Я из Хербурга -2...

- Как же ты, городской, и жабье г... подбираешь? - Тарас презрительно сплюнул.

- Тара, - сказал я, - не дури. Заплюют же...

Однажды мы видели страшное существо, безгубое, мутноглазое (причем студень глаза сидел в костяной глазнице), изъязвленное, на теле у существа были какие-то шишки, наросты, рога... "О, - сказал нам тогда сержант Джонни, - будете плохо себя вести - отдам прыгунам на заплевание, станете, как этот красавчик. Прыгуны оплюют так, что никакая лаборатория не очистит. Чудодейственная слюна!"

- Ничего, - говорил Тарас, - ничего. Если вернусь в казарму, если не заплюют уроды, сбегу сюда с огнеметом и устрою шухер. Все в их шишках будет. Слышишь?

Вдруг от общей толпы прыгунов отделился один и направился ко мне. Он ковылял на трех лапах, четвертая свешивалась жалобно, почти просяще, почти по-человечьи.

"Это тот самый, - подумал я, - который чуть Куродо, которому я..."

Для начала прыгун опрокинул ведро. Я поставил ведро на место и укоризненно произнес:

- Ну, зачем вы?

Прыгун радостно залаял и наподдал по ведру так, что оно, жалобно звеня, покатилось, разбрызгивая зеленоватую слизь.

Один из прыгунов вдруг взвизгнул как-то вовсе по-человечески, вскинул свое грузное уродливое тело на нижние лапы и пошел, тяжело вихляя мясистым хвостом, переставляя с видимым трудом корявые лапы - не то в самом деле не привыкший ходить вот так - вертикально, не то издеваясь.

Он шел навстречу Тарасу, и тот, еще храбрясь, еще посмеиваясь, выкрикнул:

- Иди ко мне, лапонька, иди ко мне, ванечка-встанечка. Харкай, харкай, родимый! Урода хочешь слепить? Лепи! Я к вам приползать буду, грызть вас буду. Рвать! зубами этими... без губ! Костями - понял?

Тарас оскалился и постучал ногтем по своим длинным белым зубам.

Волоча ведро, я подошел к Тарасу. Я помнил заповеданное мне Костей-Константином, волновиком в"--1 среди русалколовов: "Если можешь выдернуть чувака - выдергивай. Не можешь - не рыпайся..."

- Тара, - сказал я и тронул его за руку, - Тара, не зли их. Скажи спасибо, что сразу не заплевали. Может, обойдется? Тара. Вычистим все - и уйдем...

- Пшел, - Тарас оттолкнул меня и заорал прыгуну,стоявшему перед нами: че ты боишься? Ты?..Харкнуть хочешь? Да? Не знаешь, как это делается? Гляди! И делай, как я!

Тарас набрал полный рот слюны и...

Нет, прыгун не стал отвечать тем же.

Когтями он вцепился в свое мягкое зеленоватое, ненавистное и омерзительное ему тело и рванул так, как подгулявшие мужики рвут на себе ворот душащей их рубахи.

Тело, кожа и плоть разлезлись легко, словно были на молнии-застежке. И мы увидели удары чужого сердца, и пленочные легкие, и стиснутые, уложенные...

Тарас заорал и попятился назад:

- Нет! Нет! Миленький, не надо! Не надо! Я шутил. Шутил!

Горло прыгуна, открытое нам, беззащитно вздрагивало, будто приглашало протянуть руку и прекратить, прервать эту отвратительную, непереносимую для нас жизнь, но не было сил спокойно глядеть на это переплетение уродства подплоти, на эту подкожную жизнь.

Прыгун задрал морду, осклабился, нарочно, видимо повторяя оскаленные морды своих убитых товарищей, только что растаявшие в грязи, облепившей его когти.

Тарас орал что-то нечленораздельное, его колотила дрожь, он часто приседал, вскакивал, махал руками.

- Тара, Тара, - утихомиривал я его, - ну что ты? Это - машина... Ну? Ты у машины работающей открыл капот - так же все подрагивает и такие же точно проводочки, шланги... ну?

- Пошел ты, - плачущим голосом сказал Тарас, - я теперь на машины и на двигатели спокойно смотреть не смогу...

Он снова попятился, поскользнулся, и я не успел его поддержать, поскольку прыгун с силой подсек Тараса по ногам хвостом.

Тарас грянулся оземь.

Прыгун упал на него и прижался к нему всем своим разорванным, разверстым телом.

Прыгун стоял на всех четырех, широко расставив лапы, с отвисшим огромным животом. Живот чуть колыхался - то поднимался, то опадал. И тогда прыгун с ненавистью залаял, оттолкнулся от пола пещеры всеми четырьмя лапами и запрыгал, словно резиновый мячик. разбрызгивая слизь и жижу. "Летающий крокодил, объевшийся малиновым вареньем", - уныло подумал я и ужаснулся верности сравнения и его неуместности. Прыгун лупил животом о камни с тою же ненавистью, с какой он распахнул перед нами свое тело, будто теперь он хотел убить, выбить из себя омерзительное, страшное, как тогда он хотел это омерзительное разорвать.

Прыгун остановился, отдыхая. Теперь он непомерно распух. Он стал огромен. Маленькие его глазки почти исчезли, стали щелочками.

Давясь, он распахнул пасть и принялся выталкивать из себя нечто мешающее ему, не дающее продохнуть, вставшее поперек горла.

Этим "нечто" оказался перемазанный в зеленой слизи Тарас, брямкнувшийся на пол.

- Как заново родился, - прохрипел он.

- Тара, - я нагнулся к нему и попытался помочь подняться, - ну их, Тара... Пошли отсюда. Свалим...

Я не договорил. Трехлапый легонько поднес мне, и я лег на загаженный пол.

"Все, - понял я, глядя в беленый, кое-где с оплывами от струй огнеметов высоченный потолок пещеры, - пр(говор или пригов(р - как хочешь."

- Гули, гули, гули, - услышали мы женский голос.

Глава восьмая. Наталья Алексеевна и ее квартира

Прыгуны зашевелились, отвернулись от нас.

- Гули, гули, гули, - по проходу шла Наталья Алексеевна и волокла целую корзину чего-то съестного.

Прыгуны дернули в ее сторону.

- Она бы еще сказала, - выхрипнул Тарас, - ципа, ципа, ципа.

- Тара, - я приподнялся, - у тебя юмор появился, прежде за тобой этого я не примечал. На пользу пошло?

- Конец, - грустно сказал Тарас, он так и стоял на четверьках, не пытаясь подняться, - конец мне, Джекки. Помнишь, ты как-то болтанул, что в какой-то инопланетной книжке древней вычитал стихотворение "Как чешутся лопатки! Кажется, у меня прорезаются крылья!"? Мы еще ржали над тобой.

- Ну, помню, - ответил я, поглядывая на Наталью Алексеевну.

Она все сыпала и сыпала корм из корзины прыгунам, и те чинно-благородно, не суетясь и не налезая друг на друга, как голуби или свиньи, хряпали каждый свое, забыв и думать о нас.

- Вот, - печально сказал Тарас, - а у меня зад чешется, хвост прорезывается. Этот прыгун меня, кажется, заново родил.

Я вспомнил сержантово превращение и испугался.

Я прихватил Тараса за плечо и с ужасом убедился, что зеленая слизь, облепившая беднягу, твердеет и костенеет

- Брось ты, - пробормотал я, - вставай и пошли. Убирать не будем. Лучше на рапорт отправиться, а потом хоть к русалкам, хоть к паукам...

- Это ты брось, - равнодушно сказал Тарас, - брось и руку вымой. Кто его знает: может, заразная. Будешь ходить с лягушачьей лапой - вот смеху-то будет...

Наталья Алексеевна тем временем окончила раздавать хряпало и ходила промеж прыгунов, нежно поглаживая их по хребтинам.

Прыгуны урчали и посвистывали.

На Наталье Алексеевне был обычный черный брючный костюм, только сапоги у нее были сегодня повыше, чем обычно.

- Привет, - продолжал гнуть свою линию Тарас, - мне Джарвис рассказывал: "отпетый" или "карантинный" может не только в "вонючие" залететь, из него и жаба может вылепиться...

- Перестань, - попытался я успокоить Тараса, - Джарвису-то откуда это знать? Нашел тоже ветерана. Ему Натали выше тройки на анатомии никогда не ставила. Вставай! - я потянул Тараса.

- А вот увидишь, - обреченно сказал Тарас, - вот увидишь.

Наталья Алексеевна закончила свой обход интеллигентно хряпающих, с наслаждением посвистывающих прыгунов, погладила искалеченного мной трехлапого, чья лапа свисала уже не жалостно, а как-то издевательски-иронически, и направилась мимо нас в сторону кладовки.

У отпертой двери кладовки она позамешкалась, потерла стенку, шершавую, шелушащуюся. С громогласным щелком в стене отворился квадратный лючок, а в нем туго свернутой резиновой змеей покоился шланг с металлическим удлиненным наконечником.

Я был так потрясен этим зрелищем, а главное - внезапно открывшимся пониманием того, как близко было наше избавление от унизительной, неподъемной работы, что даже не двинулся с места, чтобы помочь хрупкой Наталье Алексеевне разматывать тяжелый длинный шланг.

Я застыл наподобие костенеющего в прыгуна Тараса; до слуха моего дотекло бессловесное, но тем более страстное, звучное, слитное пение: это прыгуны, нахряпавшиеся всласть, прижмурив и без того крохотные глазенки, вытянув в одну сторону морды, - запели? завыли? заныли! - мелодично и страстно, не то благодаря Наташу за хорошее угощение, не то скорбя об утраченной молодости, не то радуясь внезапно наступившей, блаженной, теплой, как наспанная подушка, сытости.

Наталья Алексеевна оставила шланг змеиться на искорябанном неровном полу пещеры, сама же подошла к нам поближе, нагнулась и, порывшись у самых-самых наших ног с дивным, ванным, домашним звуком выдернула из пола пещеры невидимую нам затычку.

Жижа начала засасываться, уходить вглубь, проваливаться в небольшое гулкое отверстие.

Затем Наталья Алексеевна пустила воду и для начала окатила нас с Тарасом, а уж вслед за этим принялась смывать следы побоища, учиненного Тарасом.

Я затрясся от холода.

Тарас же, напротив, бодренько вскочил на ноги и рванул помогать Наталье Алексеевне.

Тугая струя холодной воды сшибла, снесла с него уже почти застывшую зеленую коросту, вымыла тело и вымыла душу, смыла из сознания страх превратиться в нечто отвратительное, ужасающее, от чего хочется бежать, а как убежишь от себя, как выпрыгнешь из себя? - что хочется сорвать, сбросить, - а как сорвешь, сбросишь собственное тело?

Тарас, мокрый, сиящий, суетился воокруг Натальи Алексеевны .

- Наталья Алексеевна, Наталья Алексеевна, - захлебывался он, - дайте я шланг подержу... а? Вам удобней будет, легче? А? Дайте подержу?..

Струя лупила в пол, я видел, как пол пещеры освобождался от слизи, гонимой в отверстие у самых моих ног.

Прыгуны тем временем, чуть поодаль, занялись какой-то незатейливой веселой игрой, напоминающей человеческую лапту; только три прыгуна: толстый, трехлапый и тот, что разрывал на себе тело, грустно стояли в стороне от общего тихого и какого-то воспитанного веселья.

Они смотрели на останки своих друзей, смываемые Тарасом и Натальей Алексеевной.

Наталья Алексеевна направляла струю, а Тарас сзади держал и подбирал шланг.

Прыгун, разрывавший на себе тело, вздернул морду вверх и отчаянно залаял.

В задранной его, скалящейся морде вновь промелькнуло сходство с неизбывной болью тех, кому Тарас огнем пропарывал брюхо.

- Феденька, Феденька, - укоризненно произнесла Наталья Алексеевна, нельзя же так убиваться...

- Как вы их не боитесь? - радостно-льстиво спросил Тарас.

Наталья Алексеевна оглядела чисто вымытый пол, блиставший, как только что залитый и тут же застывший каток, положила извергающий воду шланг и пошла к кладовке. Она сунула руку в квадратное отверстие для шланга, пошуровала там немножко, щелкнула чем-то, и шланг, вздрогнув, захлебнулся.

Тарас принялся сворачивать его и впихивать в отверстие.

Это получалось у него ловко и ладно.

"Как бы не простудиться, - подумал я, стуча зубами, - однако с простудой в санчасть не возьмут."

Наталья Алексеевна подошла ко мне.

- Джек Никольс! - строго спросила она. - Как вы себя чувствуете?

Я хотел было ответить: "Спасибо, хреново", но вовремя спохватился и сказал:

- Наталья Алексеевна. Вы спасли нас от смерти.

Наталья Алексеевна покачала головой:

- Прыгуны не убивают безоружных. В крайнем случае, заплевали бы.

Наталья Алексеевна нагнулась и заколотила пробку в полу.

- Наталья Алексеевна, - завопил все еще не пришедший в себя от восторга вновь обретенной жизни Тарас, - Наталья Алексеевна! Я шланг сложил, как дверцу закрыть?

Прыгун прекратил лаять, сглотнул что-то и прямым ходом направлялся к обрадованному Тарасу.

Тарас попятился, готовый дать стречка.

- Тарас, - так же строго прикрикнула на него Наталья Алексеевна, - ни с места! Забыли уроки? Прыгуны безоружных не убивают, а убегающих бьют ...

Тарас застыл. И если есть где-нибудь на планете памятник под названием "В ожидании разноса начальства", то этот памятник должен был бы быть похож на замершего Тараса.

- Федя, Федя, Федя, - нежно позвала Наталья Алексеевна , - Феденька...

Прыгун поворотил к ней морду.

Несмотря на холод, пронизывающий меня, я поразился тому, что бывает иногда и у рептилий осмысленное, почти человеческое выражение... "В чем дело, шеф?"- читалось на морде прыгуна.

- Туда, туда, - Наталья Алексеевна замахала рукой в дальний угол пещеры, где уже резвились друзья-приятели прыгуна, - туда, - настойчиво повторяла Наталья.

Прыгун мотнул головой резко, решительно, и коротко свистнул.

Жест и свсит были недвусмысленны, они могли означать только одно: "Заделаю вон тому мокрому козу-дерезу и пойду играть в лапту".

- Федя, - уже с заметной угрозой выговорила Наташа, - нельзя. Не-льзя. Не-льзя.

Она четко отделяла "не" от "льзя" - и прыгун понял ее.

Он развернулся, поджался, сгруппировался и прыгнул "вревх". Так называется этот сложный затяжной прыжок, совершенно бесполезный, ибо дает возможность спокойно прицелиться в распростертое, распяленное над тобой тело, - но исполненный особой отвратительной красоты.

Все так же дрожа, я задрал голову, чтобы проследить длительное парение прыгуна.

- Полетели на юг крокодилы, - запел издали вконец обнаглевший Тарас.

- Похоже, - засмеялась Наталья, подошла к Тарасу и защелкнула отверстие шлангохранилища.

Прыгун мягко приземлился на все четыре лапы, и прочие прыгуны заколотилив пол хвостами, выражая свое восхищение классным "вревхом".

- Мальчики, - сказала Наталья Алексеевна, - пойдемте... Вам надо помыться и согреться. Х/б здесь оставьте. Я на склад позвоню. Пришлют.

Мы пошли следом за Натальей Алексеевной.

Я старался идти быстрее, чтобы согреться. Тарас болтал без умолку, в его тарахтении было что-то не совсем нормальное, что-то пугающее, будто он хотел удостовериться в том, что вот же я, вот! - живой и здоровый: треплюсь, говорю, слова складываю. Я. Я! И звук моего голоса, не лай, не свист, не урчание.. .

Наталья Алексеевна остановилась у запертой двери, поискала ключ, открыла дверь.

- Заходите.

Я увидел мирный, комнатный коридорчик, стены в цветастых обоях, деревянную лестницу, ведущую наверх.

- Ох, - задохнулся от восторга Тарас, - я тащусь...

Мы вошли в коридорчик, и Наталья Алексеевна затворила дверь.

- Ребята, - сказала она, - вы сходите помойтесь, вам обязательно надо вымыться, с мылом, под душем... Струей шланга мало что смоешь, знаете ли...

- Что, - заволновался Тарас, - можем запаршиветь? То-то я чувствую...

- Чешется? - заинтересованно спросила Наталья Алексеевна.

- Ууужасно, - протянул Тарас.

- Немедленно под душ, - скомандовала Наталья, и в тоне ее команды слышался испуг.

Она чуть не бегом домчала до следующей двери, распахнула ее, щелкнула выключателем.

- Быстрей, быстрей, - она замахала рукой, - и воду, воду погорячей. Белье я принесу...

Второго приглашения не понадобилось. Мы опрометью кинулись в душ. Должно быть, оба одновременно вспомнили безгубое оскалившееся существо, заросшее уродливыми наростами.

Мы втиснулись в душевую. Три аккуратные кабинки, на полу - деревянные решетки, кафель...

- Мать честна, - охнул Тарас, - гляди! И мыло есть!

Зеленые куски мыла лежали в коробочках из жести, приделанных к душу.

Я снял нательную рубашку и кальсоны, бросил их на пол, пустил воду, встал под душ.

Я закрыл глаза, я блаженствовал.

Очень скоро я услышал покряхтывание Тараса и представил себе: вот я открываю глаза, а передо мной уже не Тарас, а...

Я открыл глаза. Тарас мылся в кабинке напротив, с удовольствием отскабливая свое тело. Вокруг него валялось множество маленьких, похожих на коготки кошки, зеленых наростов.

- Ты гляди, - он поднял какой покрупнее, - какая гадость на мне произрастала уже!

- Дда, - горячая вода обминала, обнимала тело - в нашей карантинной душевой текла только тепленькая водичка, - ты все отскоблил?

Я принялся намыливать голову.

- Вроде все. Вот на спине только погляди: ничего не торчит?

Тарас повернулся ко мне спиной. Из самого хребта, из позвонков вырастал, загибался здоровенный зеленый рог.

Мыло стекало у меня с волос и ело глаза; я подошел к Тарасу и сказал:

- Торчит.

- А... То-то я чувствую, чешется, падла; ты его мыльцем потри и пошатай...

Я стал намыливать рог. Он был мягок на ощупь и проминался под моими руками.

Я покачал рог - он подался, словно молочный зуб.

Тарас закусил губу:

- У, блин, садистюга, садирует. Рви его, быстро!

Я с силой рванул.

Тарас заорал. Я вздрогнул: вместе с наростом я оторвал большой кусок кожи и видел теперь сочащуюся кровью плоть Тараса.

Впрочем, рана зарастала довольно быстро. Уже поняв, в чем дело, я стоял наготове с мылом, и едва лишь на поверхности кожи стали появляться зеленые пупырышки, чешуйки, я кинулся затирать их мылом.

Тарас вопил. Я прекратил мыльные процедуры, когда кожа стала гладкой, белой.

- Падла, - отдувался Тарас, - массажист экстракласс...

- Спасибо надо сказать, - я вернулся под свой душ и с наслаждением вытянул руки вверх, - гляди, я какого панта у тебя оторвал.

Тарас поднял с пола зеленый рог.

- Фиу, - присвистнул он, - вот это забодай меня козел, ну это спасибо... Я с собой возьму.

- Уу, - я смывал мыло, теребил волосы пальцами, - над кроватью повесь. Трофей...

Тарас бросил рог на пол.

Некоторое время мы блаженствовали молча. Наконец Тарас сказал:

- А Наташка на тебя глаз положила.

Я молчал.

- Слышь?

- Слышу, - недовольно сказал я.

Дверь в душевую приоткрылась, и мы услышали голос Натальи Алексеевны:

- Мальчики, я вам белье положила на стулья. Когда кончите мыться, поднимитесь наверх по лестнице и направо. Моя первая дверь.

- Наталья Алексеевна - позвал Тарас, - что вы говорите, мы не слышим из-за шума воды... Подождите, сейчас подойдем...

Он подмигнул мне, и я громко сказал:

- Наталья Алексеевна, спасибо большое. Я все услышал. Все передам Тарасу.

- А что такое, - Наталья Алексеевна открыла дверь пошире, - у Тараса что-то со слухом?

- Нет, - в сердцах сказал я, - у него с головой, по-моему, нелады. Не заходите, - повторил я, - не надо, - и, посмотрев на Тараса, добавил: - Мы стесняемся.

Наталья Алексеевна прикрыла дверь.

...Мы оделись и вышли в коридор. Одна из дверей приоткрылась, и оттуда донеслось:

- Вы Наташины гости?

Тарас кашлянул:

- Ну, не совсем...

Тотчас заскрипела лестница, и мы услышали:

- Мальчики, вы готовы? Оделись?

- Ташенька! - из-за двери раздался елейный голосок - такой, что даже Тараса скривило. - Это к тебе пришли?

- Закрой дверь, Зоинька, - с металлом в голосе отвечала Наталья Алексеевна, - и не вмешивайся не в свои дела...

Дверь захлопнулась. Тарас стал одеваться.

- Наталья Алексеевна, - крикнул он наверх, - мы сейчас, сейчас.

Лестница заскрипела. Наталья Алексеевна ушла.

- Слышь, - заговорил он, - Жека, давай договоримся: ты, черт с тобой, обламывай Ташеньку, а я к Зоиньке пойду. Годится?

- Слушай, - я тебе так скажу: я не воспитатель и не сержант, делай ты, что хочешь! Иди ты хоть к прыгунам, хоть к царевнам, если такой эротоман.

Тарас махнул кулаком, и я увернулся.

- Тара, - я поднялся со стула, - ты очень уж нервный. Я ведь тоже могу. Да?

- А чего ты стебаешься? Врото... Врото... Как ты сказал?

- Научный термин, - я отступал по натертому коридорному паркету мимо дверей - одна, две, три... - коридор был невелик, здесь жили семьями, и даже в преддверии драки сердце радостно сжималось у меня от милой скученности этого уюта... - Научный термин, - повторил я, - обозначает человека, который думает только об одном - о женщине.

- А, - Тарас разжал кулак, - ну это другое дело. Это точно! Как меня в карантин запихнули, так я только об этом и думаю... А как мы наверху жили! Какие у нас с Джарвисом телки были! Мы одну в ванне из шампанского купали... Уу... Не то, что эта - моль белая. Тьфу! - Тарас плюнул и ткнул пальцем вверх. - Нет, у Зоиньки голосок ничего... ничего себе...

- Первая дверь направо, - сказал я, - так тут две двери. Одна и другая - напротив.

- Постучимся в обе, - махнул рукой Тарас, - ох, и обслуги у них!

Я подошел к одной из дверей и постучал.

Из-за двери раздалось грубое:

- Занят. А дежурит - Стас. Он мусорку не вынес.

- Извините, - сказал я и подошел к двери напротив.

- Все бабы , - заметил Тарас, - шкуры. Кроме мамы. Моей.

- И моей, - сказал я насмешливо.

- Хорошо, - согласился Тарас, - и твоей.

- И Джарвиса.

На сей раз Тарасов кулак врезался в дверь.

- Мальчики, - раздалось за дверью, - кто же так стучится? Вы же дверь с петель сорвете. Сейчас открою. ..

Наталья Алексеевна некоторое время возилась с замком. Тарас, потряхивая ушибленной рукой, выстонал сквозь зубы:

- Ты Джарвиса не трогай.

- Господи, - вздохнул я, - да кто его трогает? Тоже мне братство по оружию, телок они вместе в портвейне купали...

Дверь распахнулась. На пороге стояла Наталья Алексеевна, одетая просто и мило.

За ее спиной был виден накрытый стол.

В центре стола лежал шмат буженины, запеченной в тесте. Он громоздился аппетитно пахнущей бугристой горой. Он коричневел хрусткой даже на вид корочкой, а вокруг него была разложена зелень. Рядом стояла миска мелко нарубленной редиски с луком, залитой сметаной. Из черной латки показывала свой бок утка, набитая печеными яблоками. Гора свежайшего хлеба и графинчик водки, запотевший, чуть подтекающий по стенкам.

- Проходите же, - позвала Наталья Алексеевна, - проходите... Что же вы стоите?

Мы вошли в комнату. Наталья закрыла за нами дверь и заперла ее на ключ.

- Гы, - засмеялся Тарас, - соседи жрать сбегутся...

- Да нет, - улыбнулась Наталья Алексеевна, - соседи у меня другое едят.

Мы сели. Тарас, не обинуясь, сразу налил себе полную рюмку всклянь, протянул графин мне. Я помотал головой.

Наталья Алексеевна уселась тоже, подвинула стул поближе к столу.

- Вы сами будете накладывать?

Я поглядел на голую смуглую шею Натальи Алексеевны, на полуоткрытую грудь и тихо сказал:

- Вам очень идет... это платье...

Тарас меж тем лихо взрезывал буженину, почти не встряхивая стол, так что водка в рюмке была неколебима.

- Сами, - чуть не пропел он, - самисамисами, Наталья Алексеевна, а я домашнее задание не выполнил и уже, как видно, не выполню. Я ни... черта не разобрался, где там у этой лягвы что расположено.

Тарас бухнул себе на тарелку кусок сочащейся буженины с вдавленными в мягкое мясо белыми чесночинками, зачерпнул салат.

- Двойку поставлю, - улыбнулась Наталья Алексеевна, рассматривая скатерть.

Она держала бахрому скатерти на ладонях и перебирала ее чуть-чуть, едва-едва тонкими длинными пальцами.

- Наталья Алексеевна, - Тарас поднял рюмку, - Наталья Алексеевна, Тарас протянул дурашливо-обиженно, - ну не ставьте, а, двойки не ставьте! А то что получится? От прыгунов спасли, а двойку поставили?

Наталья Алексеевна засмеялась. И я поразился, услышав ее смех. Это был клекочущий, захлебывающийся, астматический какой-то "хихикс", нимало не соответствующий облику этой милой печальной женщины в платье с белыми отворотами, с глубоким вырезом, с ниткою бус на смуглой обнаженной шее.

- Вот это, Тарас Спиридонович, - сказала наконец она, отсмеявшись, - и есть жизнь, ее непреходящая сложность: спасти от прыгунов и поставить двойку за незнание анатомии царевен. А вы как бы хотели?

Наталья Алексеевна плеснула себе и протянула графин мне.

- Нет, нет, - я чуть приподнялся, - нет.Я... нет... Я... ну не надо... И вообще.

- Как хотите.

- Наталья Алексеевна, - провозгласил Тарас, - я пью за то, чтобы вы нас завтра не спросили. Алаверды.

Он ахнул рюмку в отверстый рот. Шумно вздохнул и некоторое время посидел молча, похлопал глазами.

- Это не водка, - сказал он наконец, - это - расплавленное солнце. Наталья Алексеевна, вы - ангел.

Наталья Алексеевна медленно высосала рюмку, утерлась платочком и сказала:

- А я пью за то, чтобы вы хорошо знали анатомию драконов и их соотчичей. Обязательно, обязательно вас завтра спрошу.

Она шутливо постучала пальцем по краю стола.

- Ну, Наталья Алексеевна, - Тарас широко, но аккуратно махнул рукой, будто отсекая ненужное, лишнее, - не будем о грустном. Позвольте, я за вами поухаживаю.

- Да уж поухаживайте, - с чуть заметной насмешкой проговорила Наталья Алексеевна.

Я во все глаза глядел на Тараса. Куда делся матерщинник и хам, не умеющий связать двух слов и не знающий элементарных правил общежития? передо мной сидел чуть раскрасневшийся, чуть-чуть пьяный ресторанный завсегдатай, ловелас, ухажер.

- Вы уж извините, - Тарас ловко накладывал в тарелку Натальи салат, - я тут отстал, одичал, забыл, как у людей... Пришел и первым делом - хлоп... Мясца? Птички?

- Буженины...

- Да, да... Вот, вот... Водочки?

- Ни в коем случае. И вам не советую.

- Двойку поставите?

Тарас протянул Наталье тарелку, налил ей водки на донышко, себе налил снова полную, установил графин на прежнее место.

- А что вы не едите? - обратилась ко мне Наталья Алексеевна и чуть тронула пальцами мою руку. - Вы стесняетесь? Ешьте. Давайте я вам салатику положу?

- Да нет, - я смутился, - нет, что вы...

"Мэлори, - вспомнил я, - Мэлори, Мэлори".

_______________________________________________________________

- Сейчас - спать! Через шесть часов бужу - и марш в карантин! Вы, - она указала на Тараса, - спите в одной комнате, вы - в другой, - она указала на меня.

- А вы, - нежно поинтересовался Тарас, - в третьей?

Наталья Алексеевна подошла к занавеске и приподняла ее. Мы увидели тесную кухоньку с древним водогреем, раковиной, старым сервантом, длинным сундуком, на котором была постлана войлочная подкладка... В стене рядом с умывальником было две двери, обшарпанные, скверно окрашенные.

Наталья Алексеевна отомкнула одну из них.

- Прошу! - сказала она Тарасу.

Тарас заглянул в дверь и присвистнул.

- Не, Наталья Алексеевна, так не годится. Здесь жить нельзя. Это - не для жизни, это - для разврата.

- Иди, - засмеялась Наталья Алексеевна, - и не вздумай шарить по стенам... санузел здесь же... Упаси тебя боже в коридор вышмыгнуть и по квартирам шастать.

- Что так? - невинно спросил Тарас, нагло глядя на Наталью Алексеевну.

- Не-льзя, - четко, вразбивку, как прыгуну в пещере, сказала Наталья Алексеевна.

- Иэх! - Тарас махнул рукой и вошел в комнату.

Наталья Алексеевна закрыла за ним дверь.

- А мне туда? - я показал на соседнюю дверь.

- Как хочешь, - тихо сказала Наталья Алексеевна, и я поразился ее просящему виноватому взгляду.

Я смешался. Дотронулся до второй двери. Пальцы мои ощупывали засохшую потрескавшуюся краску.

Наталья Алексеевна улыбнулась:

- Тебе не нравится здесь?

Рукой она провела по горлу.

- Нет, почему, очень нравится... Очень, очень нравится...

Наталья Алексеевна, все так же виновато, отстегнула верхнюю пуговицу на платье.

- Жека, - тихо сказала она. - Что мне сделать еще, чтобы ты меня понял? Жека, я ведь из-за тебя к прыгунам пошла - черта ли мне в этом... - она поморщилась, - хаме...

Она быстрее и быстрее расстегивала платье.

И тут мы услышали резкий, хлюпающий звук.

- Вот гад, - засмеялась Наталья Алексеевна, - выполз в коридор... Ну, туда ему и дорога...

Наталья Алексеевна засмеялась все тем же клекочущим смехом.

Мне стало не по себе.

- Может, крикнуть его? Выйти в коридор? - лепетнул я.

- Пошел он, - разозлилась Наталья Алексеевна, - нужно слушать старших. Чему быть - тому не миновать. Он еще в пещере нарывался.

Она сбросила платье на пол.

- Жека, - она положила руку мне на плечо, - ты что? Жекочка? У тебя что, еще никого не было?

- Почему не было, - сказал я и притянул к себе Наталью Алексеевну, была.

"Мэлори, Мэлори, Мэлори", - заколотило в висках.

Я поцеловал Наталью.

- Жека, - она прижалась ко мне, - Жека... Хороший мой, милый... Не нужны тебе отпетые... Ты там погибнешь, слышишь, погибнешь. Я устрою тебя. Будешь преподавать. Слышишь? У меня есть возможность...

Я гладил ее по спине, обнимал, удивляясь тому, как быстро женщина становится голой.

Вдруг раздался оглушительный вопль.

Я отшатнулся от Натальи.

- Вот сволочь, - просто сказала она, - я же его предупреждала. Не шастай по коридору.

- Ну, ему, - тупо произнес я, - наверно, обидно стало... Мне можно, а ему...

Вопль повторился. Наталья надела платье на голое тело, застегивая пуговицы, поинтересовалась:

- Ты что, готов был поделиться с товарищем?

- Нет, - я покраснел, - что вы? Как вы могли? Нет... Я другое хотел сказать...

- Ааа, - орал, надрывался внизу Тарас, - ааа, не хочу...

- Ну пойдем, - сказала Наталья Алексеевна, - полюбуемся.

Она подошла к сундуку, достала из-под войлочной подкладки хлыст.

Мы вышли в коридор. Спустились по деревянной лестнице вниз.

Я вздрогнул и едва не бросился бежать обратно. Все двери были распахнуты, и коридор был полон жильцами - уродливыми рептилиями, неудавшимися драконами, драконами-недоделками. Над распростертым, перемазанным бледноватой прозрачной слизью Тарасом нависало жабообразное, огромноротое, похожее на глазастую квашню существо.

Тарас вопил. И было отчего: сладостно постанывая, существо поливало его своей слюной...

- Зоинька, - прикрикнула Наталья, - на место. У меня - хлыстик.

- Поздно, Ташенька, - нежно проворковало существо, - я его уже обработала.

- Обсмердила как надо, - пророкотал кряжистый, с раздувающимся горлом варан.

Глаза у Зоиньки затянулись сладострастной поволокой, схожей со слюной, лившейся у Зоиньки изо рта.

- Стас, - позвала Наталья. - Ты-то что смотришь?

- А Стас, - сказал варан, и я узнал голос, раздавшийся из-за двери с час тому назад, - вообще оборзел. Мусорку не вынес.

"Стас, - вспомнил я сержанта, - "борец"... Да это же ее бывший..."

Среди рептилий началось неясное движение. Двери хлопали. Жильцы расходились по комнатам. Я увидел Стаса, двуногого ящера с рыжей проплешиной на боку. Он деловито расталкивал обитателей Натальиного дома, и они покорно расходились по комнатам.

Один варан заартачился.

- Ну ты, - сказал он, - тварь бессловесная. Еще пихается.

Стас ощерился и зарычал.

Варан отскочил в сторону.

- Вот именно, - кивнула Наталья.

Стас с силой ударил лапой по хребту варана, тот взвизгнул и пустился бежать со всех лап вверх по лестнице; сверху он крикнул: "Тварюга. Гад. Гадина", - и хлопнул дверью. Стас посмотрел наверх и только лапой махнул. Потом он уставился на меня, и мне стало не по себе от этого взгляда. Сколько раз мы виделись с ним в спортзале, и я уже умел преодолевать отвращение, когда видел его, или когда боролся с ним, умелым и сильным, но отвратительным...Странная, покорная ненависть читалась сейчас в его взгляде .

- Аа, - вскрикнул в последний раз облитый жабьей слюной человек.

Инстинктивно я схватился за руку Натальи Алексеевны. Стас зашипел. Наталья мягко высвободила руку. Зоинька всосала свисавшую прозрачной бахромой слюну в свой широкогубый рот.

Вместо Тараса перед нами стояло шестиногое клешнятое желеобразное существо, напоминающее полурасплавленного, но живого краба.

Из невидящих буркал существа текли слезы. Клешни чуть подрагивали.

- Зоинька, - попросила Наталья, - ушла бы ты вообще, ладно?

Она не успела договорить, потому что Тарас подпрыгнул и клешнями вцепился в подрагивающий горловой мешок Зоиньки.

- Тарас, - крикнула Наталья Алексеевна, - нельзя! Брось! Нельзя...

Она резко жахнула по телу Тараса хлыстом .

Тарас жалобно заверещал, брямкнулся на пол и боком-боком отбежал к другой двери.

Стас отвернулся и пошел прочь по коридору. В его походке вдруг увиделось нечто медвежковато-человеческое. Пришибленное.

Зоинька, на горловом мешке которой багровели два глубоких шрама, пискнула что-то испуганное, передними лапами схватилась за горло и ускакала в свою комнату.

Тарас трясся от рыданий, его темные, невидящие крабьи буркалы светлели, точно промывались слезами - и в них я начинал замечать неясные, искаженные, точно в зеркале "Комнаты смеха", отражения - мое и Натальино.

Наталья подошла к Тарасу, погладила по вздрагивающему желе его тела.

- Ну, ну, ну, мальчик, хороший, добрый, отдохни, отдохни...

Тарас всхлипнул, пошевелил клешнями и пообещал:

- Заклюю, заплюю, закусаю...

- Ничего, ничего, - принялась уговаривать его Наталья Алексеевна, зато теперь ты - бессмертнее всех бессмертных. Тебя никто не сможет ни расплескать, ни раздавить - вмиг соединишься, слепишься еще прочнее, чем прежде.

- Это хорошо, - вздохнул краб, - сержанту горло перерву, тебя обмажу так, как меня обмазали...

- И зря, - нежно вымолвила Наталья , - зря... Иммунитет. Лучше примирись со своим нынешним состоянием. Найди в нем свои приятные стороны. Ты - жив, а это - главное. Разве не так? Любая жизнь лучше холодного, безразличного, мгновенного и вечного небытия. Верно, Джекки?

- Тара, - совершенно по-идиотски сказал я, - ты... ты не расстраивайся, я тебя навещать буду...

Тарас харкнул. Я еле успел отскочить. Белый комок слюны трассирующей пулей пролетел по коридору и шлепнулся со странным шмякающим звуком на пол.

- Эй, - закричал сверху, с лестничной площадки варан, - новенький! Еще плюнешь - и дежурный - ты! Мы не поглядим, что у тебя - трагедия. У нас у всех тут... Тряпку в клешню - и вперед.

__ _____________________________________________________________

- Я пойду? - тихо спросил я.

- Погодите, - вздохнула Наталья , - я вам не советую топать пещерой. Выведу на улицу, сядете на троллейбус - он прямо напротив двери останавливается - и проедете одну остановку. Там увидите: "казармы" - так остановка и называется.

- А если... - начал было я.

- Что если? - переспросила Наталья. - Ну, столкнетесь с кем-нибудь из начальства - под козырек, учить вас? Скажете: от Натальи. Препарат отвозили! Ну, не от Натальи, от Натальи Алексеевны. У вас талоны есть?

- Нет... Ннет.

- Ну, пойдемте: талоны дам, на улицу выведу.

Мы поднялись по лестнице, скрипучей, деревянной, уютной домашней лестнице, похожей на дачное бездельное детство.

В коридоре на крашеном полу лежала чуть выпуклая студенистая лужа слизи с неровными краями.

Я аккуратно обогнул лужу, и очень правильно сделал, ибо из самой ее глубины, колебля поверхность, раздалось:

- Наталья Алексеевна, вы когда-нибудь прекратите это блядство? Попрут ведь из учительниц - ей-ей, попрут!

Раздавшиеся слова вочеловечили лужу. С первыми звуками я увидел то, чего прежде не замечал.

Легкий полурастворившийся, полурастаявший очерк лица во вздрагивающем в такт словам студне, расплеснутом на крашеном полу. Еле намеченные глаза, в коих зыбко, дрожливо отражались прозрачными абрикосами Наталья и я, рот, чуть двигающий почти расплывшимися губами, исчезающими в полупрозрачной массе того, что оказалось живым говорящим телом.

Странно, но это лицо показалось мне даже красивым.

- Лера, - Наталья Алексеевна отпирала дверь, - ты что? полиция нравов? Попрут и попрут. Твоя какая печаль?

- Тебя жалко, - и я увидел вздох Леры.

- Главное, Лера, - Наталья стояла у открытой двери, поигрывая ключом, своя фатерка, своя квартирка, свой уголок. А там - будь ты хоть царевной, хоть борцом, хоть прыгуном, хоть дразнильщиком - была бы своя раковина, дом, приросший к телу, куда можно спрятаться от гнусности мира, ну и от собственной гнусности. Джекки, входи. Чего уставился? Лера у нас - такой...

- Ну, - Лера задвигался, пополз по коридору, и странным было это перемещение студня с отпечатанным в нем человечьим лицом, - если что стрясется, милости прошу к нашему шалашу!

- А я и так у вашего шалаша! - засмеялась Наталья .

- Наташа, Наташа, мудрый и давний друг мой, - Лера завздыхал пуще обычного, - славная, несчастная Наташа с хлыстом-хлыстиком, зачем говорить неправду? Для самой себя - неправду? Ты же не у нашего шалаша - и ты это прекрасно знаешь! Ты в будке надсмотрщиков - с хлыстом-хлыстиком в руках. И в зеркало на тебя глядит не ненавистная, отвратительная медуза, а человеческое лицо, твое лицо, Наташа, которое хочется целовать...

- Джекки, - резко обратилась ко мне Наталья , - ну что ты застыл? Заходи! Хватит. Наслушался под завязку. Что, интересно?

- Интересно, - не подумав, брякнул я.

Студенистое тело Леры задрожало в такт его серебристому ч(дному и чудн(му для такого полурасплывшегося лужеобразного существа смеху.

Наталья Алексеевна сперва открыла рот от удивления, а потом рассмеялась сама.

Ее хриплое булькающее клокотание совпало с серебряным колокольцем смеха Леры.

- Лера, - отсмеявшись, отклокотав, сказала она, - правда, Джекки прелесть?

Лера попрыгал на месте, отплеснув от своего тела пару-другую жидких капель, зашипев, те исчезли, полопались на стенах коридора.

Я понял, что это Лера кивнул.

- Да, - подтвердил он, - хороший парень. Не жилец.

- Я его хочу в учителя определить.

- Ты его лучше сразу лабораторным реактивом опрыскай...Такие и в учителях долго не ходят. Ейн-цвей - и пополз, попрыгал, поскакал в квартирку - или тренажеры обучать, или в лаборатории препаратом работать.

Лера подполз к двери, пихнул ее - и я увидел, как студенистая масса его тела мускулисто напружинилась, натянулась, стала литой, упругой, зеркальной - не лужа слизи, но застывший кусок водопада, сохранивший силу всего потока, но еще не израсходовавший ее.

- Так что делать? - поинтересовалась Наталья .

- Не соваться, - Лера, обдрябнув лужей, переполз через порог, - гибель для таких - лучшее. Пускай его лучше на другой планете размозжит, чем здесь в подземелье, в болоте...

Лера захлопнул дверь.

- Аа, - я почесал в затылке, - как же он дверь открывает?

- Лера? - Наталья, видимо, задумалась над словами Леры. - ну как... Ползет по двери, виснет на ручке, вытягивается до пола макарониной и дергает... Малоаппетитное зрелище.

Глава девятая. Снова - человек со стеком. Кинематограф.

В кафе тихохонько наигрывала музыка, фырчала кофеварка, продавщица в белом халате морщилась, управляясь с чашками, с капающей через сито, набитое мелко намолотым кофе, жидкостью. В очереди тихо переговаривались.

- Плохо идет, - оправдываясь, сказала продавщица.

- Совсем не фурычит? - посочувствовал кто-то из очереди.

У меня захолонуло в груди. Да, здесь был мой дом. Я будто воротился туда, откуда уехал давным-давно, в очередь за кофейком и пирожным. Я снова в городе, в Херрбурге, в кофеюшне на углу улицы Террористов и Венского.

Продавщица оторвалась на миг от кофейного аппарата, увидела меня и заулыбалась. Мне стало не по себе. Продавщица улыбалась не мне, а форме "отпетых". Очередь как-то подалась, съежилась. Я не скажу, что встала по стойке "смирно" - кто-то, напротив, заговорил нарочито громко и беззаботно, дескать, что мы? "отпетых" не видели? Подумаешь...

Женщина, стоящая у самого прилавка, позвала меня:

- Солдатик, иди, становись сюда...

- Да я... - начал было я.

- Иди, иди, - настаивала женщина, - не бойся. Тебе спешить надо.

Я встал перед женщиной.

- У меня сын такой вот, как ты, - рассказывала женщина, - в "отпетых".

Я медленно заливался краской.

- Я еще не в "отпетых", - сказал я, - я в карантине.

- Стой, стой, - успокаивала меня женщина, - сейчас в карантине, а потом... Бедненькие... Бери пирожные - полакомься.

Я разозлился. Мне захотелось сказать женщине какую-нибудь резкость про "бедненьких", про их жестокость, тупость, захотелось спросить у женщины: как же ваш сынуля в "отпетые" загремел? ведь поди не доброволец? палку кому кинул или ларек взял? Как же вы сыночку-то своего так воспитнули, что из него бедненький с огнеметом вылепился?

Но я ничего не сказал, ничего не спросил, тихо встал в очередь. Мне было не по себе. Я вернулся домой, а меня приняли за кого-то другого.

- Девушка, - попросил я и протянул ей талоны, - мне маленький двойной и эклер.

- Да ладно, - девушка улыбнулась, бери свои талоны, угощу, так и быть...

Я встал у самого дальнего столика, отпил кофе, откусил пирожное и поперхнулся.

Прямо передо мной стоял человек со стеком. Я не знал, как поступать в этом случае. Отдавать честь в магазинах, кафе, кондитерских было не принято, потому что "отпетым" не разрешалось посещать эти заведения.

Я проглотил кусок пирожного и лепетнул "здравствуйте".

Человек со стеком был в гражданском, стек лежал на столе, перечеркивал окружность стола рядом с чашкой кофе и эклером.

- Любите пирожные? - к моему удивлению, улыбнулся человек со стеком.

- Нет, - честно признался я, - я очень люблю кофе.

- А, - человек со стеком поднял свою чашку, - я тоже, знаете, с гражданки никак не могу отвыкнуть. Даже на нарушение устава иду...

- Я, - я так и не решался начать пить кофе, - случайно зашел... Просто вот, взял и зашел.

Человек со стеком усмехнулся:

- Бывает. Как у вас... в карантине? Скоро кино повезут смотреть?

- Ккажется, скоро, - я в два жевка заглонул пирожное и, обжигаясь, принялся заталкивать в себя кофе.

- Да не спешите, - человек со стеком положил свою руку на мою, - куда вы так торопитесь? Поговорим.

- А вы, - я поставил чашку, - меня помните?

- А как же? - человек со стеком покачал головой. - Вас приняли против всяких правил. Это я вам не к тому, чтобы вы ну, комплексовали по этому поводу. А для того, - человек со стеком постучал пальцем по краю стола, чтобы вы знали: я крепко на вас надеюсь, крепко.

- Я, - я почувствовал, что краснею, - на рапорте был...

- Что такое? - человек со стеком встревожился деланно, иронически.

- С сержантом повздорил.

- Ничего, - улыбнулся человек со стеком, - с другими нельзя, с вами можно. Сержант в карантине вроде "пса" арестантских машин. Особо уважать его не следует.

- Но вы, - я набрался наглости, - тоже ведь вроде сержанта? Вы же начальник школ? Самый главный сержант? Стало быть, и...и... вас уважать особо не следует?

Человек со стеком весело расхохотался, да так, что стоящие за соседними столиками обернулись и поглядели на нас.

- Ну что же, - отсмеявшись, сказал он, - я ведь особого уважения к себе и не требую. Я-то ведь получше тебя знаю, что уважать меня особенно не за что, как, впрочем, и всех, живущих на этой планете.

Я отметил про себя, что он перешел на "ты", и решил побыстрее допить кофе.

- Погоди, - сказал человек со стеком, - вместе выйдем.

Не спеша, он допил свой кофе, забрал стек и предложил:

- Пошли.

Мы вышли на улицу.

- Пройдемся? - предложил человек со стеком.

- Конечно. Только мне остановка "Казармы".

- Я знаю.

Некоторое время мы шли молча. Я глазел. Витрины магазинов сменялись серыми стенами, испещренными надписями.

- Да, да, - заговорил человек со стеком так, точно он совсем недавно прервал разговор и вот сейчас после короткого перерыва продолжает досказывать, доводить до логического конца ранее сказанное, - здесь некого уважать, за исключением одного...

Он замолчал, и я спросил его, хотя догадывался, что он может ответить:

- Кого же?

- Дракона.

Я кивнул:

- Я думал об этом. Но что-то во мне, - я пощелкал пальцами, - не мирится...

- Что, - усмехнулся человек со стеком, - отвратительная лысая рептилия-людоед, только что гигантская? А много ли мы ее лучше?

- Признание того, что мы не лучше рептилии, - может быть причина для того, чтобы презирать нас, но вовсе не причина для того, чтобы уважать рептилию.

Человек со стеком махнул рукой в такт моим последним словам, точно отсекая или подчеркивая их, и сказал:

- И все-таки врага следует уважать. Смертельного врага следует уважать тем более. Врага, который определяет вашу жизнь, - тем более, тем более, тем более...

- Не знаю, - мне нравилось говорить, я давно не разговаривал с такими людьми, - мне кажется, вы - усложняете... Все - проще. Раздавить гадину - и вся недолга.

- Ее тыщи лет, а то и больше раздавить не могут.

- Да мало ли чего не могли тыщи лет! Вон даже девушек искусственных не отличишь от настоящих - научились изготовлять на съеденье жабе, а раздавить жабу за эти же тыщи лет не сподобились.

Я вспомнил Мэлори и говорил быстро, горячась, захлебываясь.

Человек со стеком поглядел на меня и спросил:

- Вы что же, уже были на киносеансе?

- Нет, - ответил я, - не был. А почему вы...

Мимо шли люди, и я поразился тому, что в подземелье, оказывается, немало людей и тому, что среди этого немалого количества людей много женщин и мало мужчин. Ну да, ведь мужчины не шастали по магазинам на центральных улицах подземки - они шуровали по боковым пещеркам, работали в "столовых" или тренировались в лагерях "отпетых".

- Показалось, - усмехнулся человек со стеком, - очень уж вы горячо о девушках-Андромедах говорили... Вы вот на жабу жалуетесь - вы на людей поглядите, много ли лучше? Или вы, как Джорджи со-товарищи, полагаете: убьете жабу - и наступит мир и во человецах благоволение?

- А кто такой Джорджи?

Начальник школ удивленно вскинул брови:

- А... вы ведь гимназию не кончили? Так, так. Ага. Ну, конечно. А в карантине только анатомия. Раньше и история была, потом решили подсократить. На кой "отпетому" история? Он сам - история. Вчера - родился, завтра помрет. Если в казармах будет хороший воспитатель, может, и расскажет про Джорджи...

Витрины магазинов, ларьки кончились, справа и слева тянулись глухие стены с проложенными вдоль них пыльными проводами. На самом верху поблескивали, освещали нам путь плоские прямоугольные глаза дракона.

Теперь ничто не могло помешать назвать этот туннель туннелем. Безлюдным туннелем, суживающимся в одну точку. Наши шаги были гулки.

Нас обогнал троллейбус, и, глядя ему вслед, я понял, до чего же я устал и до чего же хочу спать. Спаать.

Начальник школ помахивал стеком.

- Ладно, так и быть. Расскажу я тебе про Джорджи, Джекки, хотя рассказывать-то особенно нечего. Ну, жил да был парень-парнишка в седой, как говорится, древности, в те баснословные времена, когда старичок прихворнул и перестал ширять по поднебесью, заполз в норку и стал хулиганить из норки. Джорджи в пасть к старику не полез. Он стал формировать отряды, стал обучать их в пещерах...Он руководил истреблением царевен, борцов, прыгунов на поверхности, он их загонял в норы...

- Так он, - догадался я, - создатель "отпетых"?

- Ну да... В общем, да. Он упорядочил отношения со стариком. Старик при нем перестал хавать все подряд, а согласился на мертвечину регулярно и красивую женщину по большим праздникам.

- Джорджи, - спросил я, - хотел убить дракона?

- Дда, - человек со стеком почесал в затылке, - пожалуй, да. Поначалу точно хотел. Потом, я сужу по сохранившимся документам, отношения с драконом у него усложнились. Скорее уж он... - человек со стеком снова почесал в затылке и замолчал.

- Хотел найти общий язык с драконом? - подсказал я.

- Да. Это ближе. То есть мысль об уничтожении не исчезла, но присутствовала рядом с мыслью о необходимости найти общий язык.

- С тем, кого хочешь уничтожить?

- Ну да, - кивнул человек со стеком, - хочешь уничтожить, но пока не можешь это сделать, приходится жить, сосуществовать, подыскивать разные средства для сосуществования и для уничтожения. А там глядишь... - начальник школ рассмеялся, - и уничтожать не придется. Стерпится, слюбится...

Глухие стены туннеля, изредка - двери. Меня удивляло разнообразие дверей в подземелье - от плоских железных, наглухо законопачивающих вход, до изукрашенных резьбой и финтифлюшками, от дверей, похожих на двери сейфа, до дверей, похожих на двери шкафа - все было в подземелье.

- Джорджи был худой? - решил я проверить свое впечатление методом от противного.

- Да нет, - покачал головой человек со стеком, - судя по гравюрам и картинам - ни худой, ни толстый. Такой, - человек со стеком чуть прищурил глаз, подбирая слова, - типичный чиновничек без особых примет. Его одежда, костюм, сюртучок, то да се, галстучек и аккуратненькие штиблеты, даже на портретах поблескивающие, больше говорят о нем, чем его внешность, - человек со стеком говорил медленно, раздумчиво, словно описывал преступника въедливому сыщику, - бороды нет, усов нет, аккуратная стрижечка...Только, ну, скорее уж для солидности, чем в самом деле, пузан. Ни толст, ни тонок, ни красавец, ни урод. Серединка на половинку, чистенький, прилизанный... Вроде бы нравился женщинам.

- Он стал первым координатором?

- Ннет... Хотя то, что он делал, можно назвать некоторым прообразом координации на нашей планете. Он сделал попытку перекрыть Юго-западное побережье и вычистить море от гниющих русалок. Кстати, он подсовывал дракону и живых распухших русалок, и гниющие останки.

- Подкармливал чем мог, - тихо сказал я.

Человек со стеком услышал и улыбнулся.

- Да. Но вышло себе дороже. Старина бесился после такой кормежки, уничтожал города и веси...

- Джорджи, - меня начинал интересовать этот человек, - стал "вонючим"?

- Ни в коем случае, - махнул на меня рукой человек со стеком, - чтобы Джорджи полез в пещеру? в Нору? У него и домик стоял на взгорке, пригорке, обдуваемый ветерком. Джорджи начал загонять в пещеры других. Это он основал первые "столовые".

- Они сохранились? - спросил я.

- Ну что вы! - махнул стеком начальник школ. - Какое там сохранились! Они же были неподалеку от драконьей пасти. Там смертность была - уух... Из тех "столовых" не возвращались.

- Скажите, - мимо нас прокатил троллейбус, теперь уже в другую сторону - а дракон перестал летать до Джорджи, а не после?

В этот момент вспыхнул ярко-белым ослепительным светом глаз дракона так, что стало больно смотреть.

- Не то "досвиданькается", - улыбнулся человек со стеком, - не то возмущается, не то соглашается, не то предупреждает...

Я поднял голову. Плоские экраноподобные глаза дракона более не глядели на нас, распластанные на потолке; на голых шнурках болтались электролампочки, одна за другой в даль туннеля-коридора. Начинались казармы и карантины "отпетых".

- Вообще, - сказал человек со стеком, - вопрос ваш верен и выдает (как пишут в старинных книгах) ум дельный и основательный. В общем, принято считать, что дракон перестал летать еще до Джорджи, но есть некоторые основания полагать, что полеты прекратились при Джорджи...

- Мертвечиной обкормил, - пробормотал я.

- Да, не исключено... Отяжелел... Некоторые историки впрямую увязывают прекращение полетов старика с переходом его на несвежую пищу. Зато теперь он сделался разборчив в свежих продуктах. Только личный выбор. Только. Пару раз Джорджи подсовывал ему дурочек, проституток... - такое начиналось! Такие землетрясения и вулканы...

- Ага, - сообразил я, - значит, Джорджи - основатель орфеанумов?

- Да. Это вы угадали верно. Орфеанумы из сирот и брошенных девочек основывал он. Он же пытался что-то делать в... ну, мастерских, отдаленно напоминающих наши лаборатории. Историки называют Джорджи первым историческим деятелем планеты, до Джорджи были все же баснословные времена с летающим драконом и шастающей по земле нечистью. До Джорджи и русалки заплывали не только на юго-запад, и царевны могли прискакать в города, и прыгуны резвиться на полях...

- Великий человек, - сказал я иронически.

И человек со стеком заметил эту иронию.

- Сложный человек, - сказал он, - кто-то называет его великим, а кто-то добавляет: мистификатор, жулик. Джорджи уничтожил все хроники дракона.

Я остановился:

- Для чего?

- Уу, - человек со стеком остановился тоже, - неизвестно. И причин может быть названо сколько угодно. Может быть, Джорджи хотел подчеркнуть, что теперь начинается новая эпоха, то, что было до этой эры, - мрак, баснословие, мифы и бесписьменность, кромешный сказочный ужас с драконом в небе, жабами размером в лошадь на улицах и площадях городов, русалками в городских реках, - а ныне начинается нормальная, обычная жизнь... Если не будешь безобразить или если сам не захочешь, ни за что не узнаешь, что есть такие - драконы, царевны, русалки... Не нарывайся - и никто тебя в подземелье не впихнет...

- Может быть, - предположил я, - и до Джорджи было то же самое?

- Пойдемте, пойдемте, - позвал меня начальник школ. - Знаете, такие предположения тоже высказывались.

Мы пошли далее. Туннель становился шире. Я узнавал "родные" места. Здесь стояли шведские стенки, валялись маты. На одном из матов лежал, мирно посапывая, "борец". Я вспомнил Стаса и отвернулся.

- Мне кажется, - сказал я, - этот ваш Джорджи был большим мерзавцем.

- Во-первых, - усмехнулся человек со стеком, - почему "ваш"? Он такой же "ваш", как и "наш"... Во-вторых, прямо и мерзавец!

- Конечно, мерзавец, - твердо сказал я, - он умер в своей постели, а других посылал на смерть...

- Да, - посерьезнел начальник школ, - серьезный упрек, если бы Джорджи действительно умер в своей постели...

- Но вы же сказали, - удивился я, - что он в подземелье не совался и "вонючим" не стал?

- Не стал, - кивнул человек со стеком, - это точно. Просто-запросто совершенно неизвестно, что с ним в конце концов стало. Куда он делся?

- Как сквозь землю провалился, - усмехнулся я.

- Именно.

Мы подходили к троллейбусной остановке напротив нашей казармы.

Еще издали я заметил стоящего у остановки сержанта. Рядом с ним была пожилая полная женщина.

Мы подошли поближе, и я увидел две набитые доверху сумки, стоящие у ее ног. Пожилая женщина и сержант смотрели друг на друга и не заметили нас.

- Сержант! - окликнул Джонни начальник школ, - здравия желаю! Впрочем, не буду вам мешать.

Сержант обернулся, увидел начальника школ, покраснел и взял под козырек.

- Вольно, - махнул стеком начальник школ.

- Виноват, - забормотал сержант, - виноват, коллега начальник школ. Вот - мама приехала. Вот...

- А? - человек со стеком повернулся к пожилой женщине. - Так это ваша матушка? Скажите пожалуйста. Так вам поди и увольнительную нужно? - человек со стеком галантно поцеловал руку у пожилой женщины. - У вас - чудесный, чудесный сын. Вы знаете, из лучших наших сержантов. Прекрасно чувствует воспитанников, солдат...

Сержант переминался с ноги на ногу. Мама сержанта смущенно улыбалась.

Кто-то словно толкнул меня в бок, и я брякнул:

- Коллега сержант, воспитанник Тарас превратился в краба.

- Ой, - воскликнула мама сержанта и прикрыла рот руками.

Я увидел, как на лбу у сержанта выступил пот.

Человек со стеком искоса посмотрел на меня и укоризненно заметил:

- Воспитанник Джек, это формулируется несколько иначе, не так ли, коллега Джон?

- Так точно, - хриплым голосом доложился сержант, - воспитанник Тарас перешел на работу тренажером в особо опасном ярусе. Встречи и собеседования нежелательны.

- О, - одобрительно кивнул я, - стандартная, не лишенная романтической мужественности и канцелярской монументальности формулировка.

- Как это... крабом? - выговорила мама сержанта. - Что это... крабом?

- Позвольте, - изящно беря ее за локоток, сказал начальник школ, - я вам постараюсь объяснить, но для начала вопрос, небольшой вопросец: что для вас милее, любезнее, важнее - душа или тело?

- Душа! - не подумав, бухнула мама сержанта.

Сержант закусил нижнюю губу.

Я довольно громко сказал:

- Коллега сержант, разрешите пройти в карантин? Коллега начальник школ, разрешите заметить: ваш вопрос некорректен. Если отвлечься от этики, даже с логической стороны он требует уточнений... Например, что называть душой, а что телом? Можно ли речь считать душой? Можно ли физический образ человека, появляющийся в вашем сознании, в поле вашего зрения, считать телом?

Сержант крякнул от удивления.

Начальник школ усмехнулся.

Мама сержанта неуверенно спросила у сына:

- Что-то он глупость какую-то смолол, Джончик?

- Вовсе не глупость, - ответил за Джона человек со стеком, - и вы сейчас убедитесь, что это вовсе не глупость. Если вам важна душа, а не тело, жалкое вместилище души, то значит, вам все равно будет, кто стоит перед вами - красивый стройный парень или гигантский полупрозрачный краб...

________________________________________________________________

В карантине никого не было.

Светили лампочки и стоял дневальный у тумбочки.

- Смирно! - крикнул Диего и улыбнулся. Он сегодня был дневальным.

- Вольно! - ответил я. - Отдыхай... Где все?

Диего уселся на тумбочку и объяснил ситуацию.

- К сержанту маманя приехала, он раздал всем хлыстики, старшим поставил Саньку и отправил к царевнам. А ты как? Тарас где?

- Попрощайся с Тарасом, - сказал я, - Тарас теперь клешнями щелкает.

- Что, - подивился Диего, - правда, что ли?

- Правда, правда.

- Елки-палки, - Диего покачал головой, - я думал, врут.

Я подошел к своей кровати, стал раздеваться.

- Сержант, - сказал я, - мне по дороге встретился и просил передать: не будить Джекки Никольса ни под каким видом...

- Джекки, - Диего покачал головой, - так Тарас - точно?

- Точно, точно, - я зевнул и стал укладываться.

- Тут такое дело, - объяснил Диего, - Куродо две пайки принес: твою и Тарасову...

- Мою тоже съешь, - я положил голову на подушку, - за мое здоровье...

Диего открыл мою тумбочку, достал оттуда здоровенный шмат белого хлеба с твердым круглым куском желтого масла и двумя кусками сахара.

- Не, - сказал Диего, - я Тарасову съем, а твою не буду. Неловко как-то...

Я открыл глаза, сел в постели.

- Ну, ладно, давай, если ты такой... интеллигент.

Хлеб был мягк и пахуч. Я не стал раздавливать кругляшок масла. Проглотил так. Грыз сахар и заедал его хлебом.

- Мы уж думали - все... Ни Тараса, ни тебя... А на вечерней поверке сержант нам объявил, мол, возвращаетесь.

- Порадовал, - усмехнулся я, - сука. Боялся рапорта.

- Да никто бы не стал писать, - махнул рукой Диего, - у нас таких головастых, как ты, нету...

- Ничего, - я доел свою пайку, - теперь появились. Такой рапорт закачу. Будет помнить.

Я бухнулся на подушку и тотчас провалился в сон.

____________________________________________________ ____________

Я написал рапорт и отправил его через Наталью Алексеевну в штаб "отпетых".

Наталья Алексеевна оставила меня после урока и попыталась отсоветовать мне "закладывать" сержанта.

- Он же тебя схавает, а то, что останется, в такой гарнизон выплюнет. ..

- Схавает, - согласился я, - уже хавает.

Мы сидели в классе, где по стенам были развешаны плакаты, изображающие прыгунов, царевен, борцов со вскрытыми телами. Безобразные чудища напоказ выставляли безобразное сплетение своих внутренностей. Кроме того, в классе стояли чучела тех же рептилий. Скалящиеся, вываливающие свои языки, готовящиеся к прыжку, напрягшие свои мускулы - казалось, они застыли лишь на миг, замерли, чтобы наброситься друг на друга? На нас с Натальей?

- Так что же ты? - спросила учительница.

- Ничего. Я как вспомню Тараса...

- А что - Тарас? - Наталья Алексеевна пожала плечами. - Денек порасстраивался и знаешь как прижился? У! Жрет за двоих, скандалит за пятерых, работает за... - Наталья Алексеевна улыбнулась, - одного.

- А где он работает? - с некоторым усилием спросил я.

- Прыгунов тренирует... Ничего... Сносно. Цапает их как надо. Учит реактивности.

- А вы говорите, работает за одного, - усмехнулся я.

- Сначала работал за двоих, а теперь разленился, - Наталья Алексеевна зевнула, - если так дальше дело пойдет, отправлю в лабораторию на недельку-другую. Как у него полклешни отщипнут проверять на регенерацию узнает, как лениться. Давай сюда свой рапорт. А на меня рапорт написать не хочешь?

- На вас - нет, - просто ответил я.

_____________ ___________________________________________________

А потом нас повезли смотреть фильм. Мы ехали в грузовике. Кроме нас, везли ребят и из других карантинов.

Я сидел рядом с Куродо, глядел на скользящий над нами серый высокий потолок подземелья, равномерно поделенный не слепящими, мягкими фонарями. Фонари напоминали гигантские груши. Они были ввинчены в потолок и набухали светом.

Машина затормозила. Из кабины выглянул сержант.

Он стоял на подножке, полуоткрыв дверь, и заглядывал в кузов.

- Так, - сказал он с непонятной веселостью, - стало быть, в последний раз вас вижу, воспитаннички, - он притворно всхлипнул, - сколько вас у меня было, - он покачал головой, - а сколько будет! Ну, - сержант вздохнул, - что было , то было - не поминайте лихом - Джона Сидорчука... Хороший я был сержант?

- Хороший, хороший, - загалдели в кузове.

Я молчал и глядел назад, на другие останавливающиеся машины.

- А, - радостно сказал сержант, - значит, мало я вас, скотов, гонял...

В кузове стало тихо.

Я увидел, как изумленно вытянулось лицо у Орландо и невольно рассмеялся.

Следом за мной прыснул Куродо.

Потом загоготали Санек, Орландо, Диего... Скоро хохотал весь наш карантин.

Сержант тоже захихикал странным щекотным смехом. Потом забрался обратно в кабину. Хлопнул дверцей.

Машины стояли. Впереди и сзади стояли машины.

- Чего стоим? - поинтересовался Диего.

- А ты, - сказал Санек, - у Джонни спроси: видишь, он в настроении. Шутит даже.

- И чего, - Диего поправил ремень, - ты что думаешь - не спрошу? Да мне теперь на него... Я теперь все - "отпетый"! Фильм погляжу - и в гарнизон! Я теперь таких, как Джончик, - на члену вертел, на челне катал и в гробу видал...

- Вали, вали, - посмеялся Орландо, - герой голубого экрана.

- Орландо, - сказал Куродо. - ну че ты его подначиваешь? Он же такой дурак - пойдет и спросит...

Диего поднялся, прошел до кабины, небрежно, легко - действительно. ни дать ни взять - киногерой.

Я хотел было остановить его, но потом подумал: "А ну его... а ну их..."

Диего забарабанил в крышу кабины.

Из окна высунулся изумленный сержант.

- В чем дело? - спросил он.

- Шеф, - развязно спросил Диего, - почему стоим?

Сержант, выпучив глаза, смотрел на Диего.

- Я спрашиваю, - повторил Диего, выдержав сержантский взгляд, - почему стоим, шеф?

- Коллега Диего, - вежливо спросил сержант, - вы плохо спали?

- Нет, - не осознав надвигающейся угрозы, ответил Диего.

- У вас - повышенная температура?

- Да нет, - Диего несколько струхнул и сдал назад.

- Давление? Гипо- или гипертония? Сердце не пошаливает?

- Нет, - смутившись окончательно, отвечал Диего, - все нормально, я здоров.

- Здоровы? - засомневался сержант. - И желудок? Желудок? Аппетит? Нормальный? Изжога? Металлический привкус во рту?

- Нету, нету у меня ничего такого, - Диего в ужасе хлопал глазами.

- И с головой все в порядке?

В кузове засмеялись.

- Галлюцинации? Видения? Вещие сны? Голоса?

- Да нет, - на лбу у Диего выступили капельки пота, - никаких видений.

- Значит, - сержант печально оглядел Диего с головы до ног, - вы просто оборзели?

- Нет, - брякнул Диего.

- Ну как же нет, когда да? - развел руками сержант. - Налицо явные признаки борзоты и оборзения, но это - излечимо. Это - лечится.

Диего стоял красный как рак.

- Вы, юноша, были у меня под вопросом, в какой вас гарнизон отправлять. Теперь вопрос решен - пойдете в северный городок, вместе с Джекки.

Сержант исчез в кабине.

Диего, расстроенный, уселся обратно на свое место. Воспитанники дружно реготали. Грузовик дернулся, поехал.

- О, - крикнул Санек, - гляди, ребята, шеф сказал - и мы поехали!

- Распорядился! - сквозь смех сказал Орландо.

Диего, насупившись, молчал, а потом бросил через весь кузов мне:

- Это все ты, пидор, виноват!

Я уже привык к несправедливости в подземелье и, наверное, промолчал бы и на этот раз, но оскорбление "пидор" для подземельных было не просто оскорблением, поэтому я быстро поднялся со скамьи и, прежде чем Диего успел заслониться, дважды съездил ему по физиономии.

Диего было рванулся, но его удержал Орландо.

- Тихо, потом разберетесь. Будет время. В один гарнизон идете.

- Молодец, - одобрил Санек. - правильно, что за наглость, что за оборзение?

- А он решил, - подал голос Порфирий, что раз сержант его испугался и послушался, то он может всех посылать.

Диего сопел и ненавидяще глядел на меня.

Мне сделалось не по себе. Куродо посылали в южный, а мне было бы лучше одному, чем с этаким... однокорытником.

...Мы услышали нарастающий гул.

Туннель постепенно расширялся и становился похож на площадь, накрытую потолком.

Площадь белую-белую, освещенную неистовыми, яркими театральными софитами.

Грузовики притормаживали, останавливались. Я осматривался.

- Куродо, - спросил я, - это же развод?

- Неа, - сказал Куродо, - непохоже.

- Джекки, - Порфирий выскочил из грузовика, отворил дверцу и подал руку выходящему из машины сержанту, - это точно не развод. Другая площадь.

Сержант встряхнулся, оглядел нас и приказал:

- Ну, орлы... Давай на землю.

Мы спрыгивали с грузовика.

Диего постарался поставить мне подножку, и я едва не расшибся о бетонный пол.

Рядом с нами строились, вытягивались в длинную цепь другие карантины.

Подземная площадь была широка. Прямо перед нами тянулась белая стена со множеством дверей.

Из одной двери вышел человек со стеком и несколько "отпетых". Один из них нес микрофон на блестящей железной стойке, другой - провод.

Микрофон установили в центре площади. "Отпетый" пощелкал по микрофону; над площадью раздалось сухое пощелкиванье и легкий гуд. "Отпетый" подкрутил что-то и сказал:

- Раз, раз...раз...

Отошел в сторону и показал этак рукой начальнику школ, дескать, все в порядке...

Начальник школ кивнул и подошел к микрофону.

- Это что, - тихо спросил Куродо, - концерт? Петь будет, да?

Санек пихнул его, и Куродо замолчал.

Сержант чуть скосил глаза и укоризненно покачал головой.

К моему удивлению, человек со стеком действительно запел. Он пел горлом, широко раскрыв рот.

В белый потолок потоком лились клокочущие взрывающиеся звонкие звуки.

- Галория, галория и гоп... - и снова: - Галория, галория...

Воспитанники стояли навытяжку, сержанты тоже.

- Ну вот, - зашептал Куродо, - я же говорил - концерт...

- Это - начальник школ, - так же тихо объяснил я ему.

- Воспитанники, - спокойно сказал начальник школ, прервав пение, - вы слышали эту песню? У нее нет смысла, но звуки ее чисты. Ваша душа, начальник школ покашлял, прочищая горло, - ваши души, - поправился он, должны быть чисты, как эти звуки, они должны так же опасно переливаться, стремиться вверх, ввысь! - начальник школ стеком указал на потолок, - но они должны быть наполнены высоким смыслом, отяжелены, утяжелены благородной целью. Вы - убийцы, - человек со стеком сделал паузу, выждал и продолжил: мы - убийцы. Нас учат убивать, и мы учим убивать. Так будем же тем более, тем паче чисты и нравственны, безукоризненны и честны, раз мы знаем, для какого дела нас готовят и мы готовим... В кинозале рассаживаться по номерам карантинов, - человек со стеком повернулся и громко сказал: Отпирайте двери.

Вся компания повернулась и пошла к белой многодверной стене. начальник школ и его свита остановились перед одной дверью. Она медленно отворилась, я увидел мельком ложу, словно в театре, бархатные кресла и все такое прочее.

Человек со стеком вошел первым, следом за ним другие. Дверь захлопнулась.

И только после этого отворились двери для нас.

Двери открывались куда-то в белую сияющую пустоту. И мне стало как-то не по себе...

"В яму нас впихивать собрались, что ли?"- подумал я.

Мы шли через площадь к открытым для нас дверям молча.

Нам было не по себе от этих нечеловеческих бессмысленных песнопений, от этих фальшивых увещеваний. И почему-то сразу же нам вспомнилась, какая толща земли над нами, и мы физически ощутили всю эту нависшую глыбину планеты над нашими головами.

Мы входили в кинозал. Он был утоплен, наподобие цирка. Экран находился глубоко внизу, кресла располагались амфитеатром. Сержанты останавливались каждый у своего сектора и подзывали карантинных.

Кресла были ярко-алые. Они вопили своей алостью среди белых стен. Воспитанники двигались молча, почти не разговаривая. Было слышно только шарканье ног.

Мы рассаживались.

Сержант оказался рядом со мной. Он поглядел назад, прищурившись, и, вздохнув, сказал:

- Ну, кажется, все уселись...

И только он это сказал, как разом воспитанники и сержанты загалдели, зашумели, точно все вместе, не сговариваясь. решили: чего уж так волноваться? Кинозал и кинозал, только что очень большой.

Я посмотрел наверх - туда, где быть должна была, по моим расчетам, ложа начальника школ.

Ложа была обита красным бархатом и казалась совсем неуместной в этом, без каких-либо украшений, конструктивистском белом кинозале, заполненном серой солдатней.

Я смотрел на начальника школ. Он сидел, глубоко откинувшись в кресле; руки у него были заведены за голову, пальцы, по всей видимости, сцеплены в замок. Стек, зажатый в руке, торчал немного вбок и вверх, словно тонкий рог или прочная антенна.

Свита начальника школ сидела не так вальяжно.

Свет погас. Экран зажил, зашевелился. И сразу сделалось тихо.

На нас смотрел дракон.

Он был лыс. Его голова занимала все пространство экрана.

Голова жевала, медленно, старательно, вдумчиво.

Сначала кое-где вспыхнул надменной искрой хохоток, потом притух, стало видно, кого (или что?) и как жевала и жует, жует вот сейчас, в эту самую минуту голова.

Дракон лопал непрерывно двигающуюся, мертвую, замороженную, замершую, замерзшую груду человеческих тел.

И от понимания того, что и тебе, пусть ничего не чувствующему, предстоит быть сжеванным гигантской гологоловой рептилией, делалось не просто жутко...

Голова глядела на всех нас равнодушно, отстраненно. Меня поразили длинные, девичьи какие-то ресницы дракона. Он не часто моргал. Но движение его век было подобно издевательскому землетрясению.

Я привстал, потому что увидел Мэлори.

- Сядь, - сержант потянул меня за рукав, - сядь... ты задним мешаешь смотреть.

Я отшиб его руку, но уселся, постарался успокоиться.

- Андромеда, - тихо сказал сержант. - видал, какая краля? Королева! Да?

Дракон перестал жевать и глядел на Мэлори.

Мэлори шла навстречу этой жабье пасти, этой ящериной человекообразной башке.

Из пасти дракона вышмыгнул, выстрелил напряженный и длинный, мгновенный, словно полет, раздвоенный язык.

Жало? Нет, он был слишком мускулист и огромен для жала.

Тут уж поднялся с места не один я.

Дракон остановивишимимся, широко распахнутыми глазами смотрел на обвитую, пронзенную его языком, вопящую от боли Мэлори, уже перестающую быть, из женщины раздавливаемую в...

Вопль какого-то воспитанника быстро захлебнулся.

Дракон смотрел и на нас.

Он нас мерил, раздевал своим взглядом. Он убивал на наших глазах, хотел бы и убивал еще чаще, еще злее, еще отвратительнее.

- Пейте кровь дракона! - грянуло сверху.

Зажегся свет, потом распахнулись двери из кинозала на площадь.

И мы услышали шипение и шкворчание, словно на площади перед кинозалом жарилось сразу сорок тысяч яичниц.

Мы выходили из дверей кинозала и замирали у стен, потому что на площади шипели и шкворчали, лаяли и постанывали, извивались и скалились, выстреливали узкими жалами - сорок? больше? меньше? тысяч драконов. Маленьких. В наш рост. Бей - не хочу. Дави. Уничтожай. Рви.

Вот они - не успевшие вырасти до нужных кондиций, маааленькие... крохотные, но дай им волю, оставь им дыхание - и из каждого вылупится такой же, такой же, такой же, какого мы видели только что, недавно, на белом экране в глубине кинозала.

Давиии!

Как получилось? Как вышло, что разом, не сговариваясь, не оглядываясь друг на друга, мы пошли от стен кинозала на гадов, гаденышей, жаб, на змей, у которых выросли лапы?

Как получилось, что мы забыли о том, что у нас нет ни огнеметов, ни хлыстов, забыли все то, чему нас учили, все те удары, ожоги, которые получили сами в пещерах и коридорах, норах и туннелях?

Как вышло, что мы забыли элементарную брезгливость, каковая долгодолго мешала нам нормально работать с самыми мудрыми и расположенными к нам тренажерами - с "борцами"?

Как случилось, что ненависть и чувство нашего единства - мы - люди, а они - нет, оказались сильнее благоразумия, брезгливости, осторожности?

И как получилось, что, когда наши руки коснулись их горл, все то, чему нас учили, проснулось, пробудилось в нас, протолокалось сквозь застящую глаза пелену ненависти, и вело, упасало нас от ядовитой слюны, пронзительного жала, раздирающих кожу когтей?

Их было много. И они были сильнее. И мы были для них столь же отвратительны и столь же опасны, как и мы для них, но их ничему не учили. Их кормили лучше, чем нас, и не воспитывали на тренажерах.

Вот почему мы с легкостью рвали их тела, а они не могли дотянуться до наших...

Очень скоро я почувствовал странное отвращение, все равно как если бы я оказался среди сонмища лягушек и давил бы их, как лягушки давят виноград.

Я оглянулся и увидел Диего.

Я едва успел отскочить. Диего кольнул небольшим изогнутым ножиком в пустоту. Но в этой пустоте полагалось быть моему телу.

- Диего, - я покачал головой, - так не годится. Честно, не годится.

Я не успел сказать ничего более, поскольку надо было дернуться в сторону - на этот раз от удара когтистой лапы.

Я шел в сторону, вбок, старательно и уже не так отчаянно убивая, душа, давя. Я помнил о маленьком остром ножике, вместо меня проколовшем пустоту, и косил глазом, прикидывал, где может появиться Диего.

- Куродо! - выкрикнул я.

Куродо был не похож на самого себя. Гимнастерку он разорвал - или ему разорвали. Руки были по локоть в черной слизи. Он скалился.

- Я их зубами, зубами грызть буду! - орал Куродо.

Молодняка стало поменьше, зато пол сделался осклизлым от полураздавленных растоптанных тел.

- Куродо, - попросил я, - я не знаю, почему, но Диего решил проверить мои почки - посторожи мою спину, а я поработаю за двоих.

- Согласен, - крикнул Куродо.

Все кончилось быстро. Очень быстро. Прожектора уже не сияли так ярко. Тяжело дыша, мы стояли у грузовика. Перемазанные, выпачканные в смрадной слизи, мы топтались сапогами в вытекшей, уничтоженной нами жизни.

Кого-то тошнило.

Сержанты стояли у машин. Покуривали.

Я поискал глазами Диего.

Он стоял, втянув голову в плечи, недалеко от меня.

Я подошел к нему.

- Отдай ножик, - попросил я.

Диего молча протянул ножик.

Я повернулся и подошел к сержантам.

Джонни беседовал с двумя другими сержантами.

- Коллега сержант, - сказал я, протягивая ему нож, - кажется, ваш?

Джонни улыбнулся и, ни слова не говоря, взял нож.

Глава десятая. Северный городок

Северный городок помещался сразу за переездом. Меня удивил шлагбаум и пронесшийся в пересечении туннелей поезд.

- Товарняк, - сказал сопровождающий нас "отпетый", - к диким пещерам попер. Там всякой гадости, нечисти...

Диего, привалившийся в углу грузовика, молчал. После своих неудач со мной он как-то обмяк, расстроился.

Да тут еще сержантово превращение...

Честно говоря, даже меня, внутренне готового к подобному развороту событий, оно напугало.

Даже не оно, а то, что за ним последовало.

По проходу между кроватей в карантине бежал, хрипя и скалясь, неумело, истерично порываясь хоть кого-нибудь зацепить, цапнуть опасной когтистой лапой, прыгун.

Спина его была содрана до крови, он вихлял всем телом, стараясь уберечься от ударов, сыпавшихся на него со всех сторон.

Я смотрел на радостно визжащих, выстроившихся в проходе воспитанников, бивших чем ни попадя того, кто недавно был их мучителем, властелином, а нынче в жалком нечеловеческом образе удирал по проходу.

- Братцы, - вопил Порфирий, - я его табуретом, табуретом по харе... прыгнет, паскуда, кого-нибудь точно подомнет...

Диего старательно лупил прыгуна, норовя попасть ему в зеленый лягушачий живот ногой.

- Диего, ублюдок, - заорал Санек, возившийся с ключами у оружейной комнаты, - я с твоей мамой знаком, что ты его споднизу мочишь? Сверху, сверху мочи, чтобы не скакнул, к полу прижимай.

Санек возился с ключами так долго оттого, наверное, что волновался.

Руки у него тряслись от радостного возбуждения.

- Счас, счас, - покрикивал он, - счас, ребята, достану огнемет, шарахнем по родимому, выпустим кишки, операция без наркоза - она словно роза.

Куродо протолкался из толпы, сел напротив меня на табурет.

- Ты чего, Джекки?

- Ничего, Куродо. Иди - бей.

- Да надоело... Доволен?

Я поглядел на тяжело дышащего, шмыгающего носом Куродо.

- Чем?

- Ну как... - Куродо почесал в затылке, - как этот... Джонни над тобой измывался.

- Надо мной измывался этот... Джонни, а не этот... прыгун, - тихо сказал я.

- Идиот! - гаркнул Порфирий. - Куда ты в оружейку полез? Ты представляешь, что здесь будет, если ты огнеметом шарахнешь? Тебя что ли не учили? Псих... Мы же все изжаримся на костре из собственных кроватей.

Я усмехнулся:

- А Порфишка прав...

Прыгун ворвался в туннель, уводящий прочь из карантина, по пути он успел садануть хвостом Саню поддых, и тот лег на пол, тихонько постанывая.

Прыгун опрометью убегал по туннелю, исчезал из глаз, истаивал вдали...

Ночью я решил: никгода больше не подавать рапортов. Никогда. Ну их...

- Джекки, - сказала мне Наталья, - тебя засунули в паршивую дыру. Северный - поганое место, там даже вылетов раз-два и обчелся. Там "чистильщики" - шугают по диким пещерам, кого-то отлавливают, кого-то ничтожат, - Наталья чуть улыбнулась, произнося старинное слово, - на другие планеты выпускают только для того, чтобы совсем в подземельях не задохнулись... чтобы работы у других чистильщиков не прибавилось. Там такие монстры вылупляются - куда там твой Джонни или Тарасик...

- Я больше не буду посылать рапорты, - сказал я.

- Это - верно, - одобрила Наталья, - это ты, Джекки, правильный вывод сделал из всего происшедшего... И главное, писать рапорты среди "чистильщиков" все равно что гадить себе на голову... У них там - нравы...

- Побьют?

- Ну... и это... Главное - из графиков вылетов будут вымарывать... Сгниешь в подземелье. Ни в "псы" не вырвешься, ни в сержанты. Уползешь на четырех лапах, шипя и выстреливая жалом, в пещеру.

- Понял, - сказал я, - понял.

Наталья дотронулась до моей руки, и я удивился холоду и твердости ее пальцев.

- Джекки, - она говорила грудным, странно-тихим голосом, говорила так, что мне казалось, будто она целует меня в губы, - Джекки, мальчик мой... если уж ты загремел сюда по дурости, по мальчишеству, Джекки, хочешь я сделаю так, чтобы тебя перевели в лабораторию?

Я сжал пальцы Натальи.

- Я хочу его убить. Хочу - убить.

Наталья выдернула руку:

- Хорошо, но только учти: без вылетов - к нашему - ни-ни...

- Не пустят?

- Сам не возьмет. Старик не любит "чистильщиков".

- Понял, - сказал я, - учту...

Шлагбаум медленно поднялся. Полз вверх, подрагивая, поскрипывая, будто и не в подземелье вовсе, а вверху, на шоссейке, пересекающей железнодорожное полотно.

- Да, - сказал "отпетый", он оказался на редкость разговорчив, - ну и занесло вас, парни. Двоечники.

Он непонятно произнес "двоечники", не то утверждая, не то спрашивая, и я почел за лучшее ответить:

- Мы - не двоечники...

- Гы, - ухмыльнулся "отпетый", - значит, дебоширы, прогульщики, скандалисты.

- Мы - не скандалисты, - твердо сказал я, - у нас просто не сложились отношения с сержантом.

- Бла рива. - удивился "отпетый", - а кто же вы, если у вас отношения с сержантом не сложились? Скандалисты и есть...

Я глядел на тронутые сыростью, облупленные стены подземелья и молчал.

- Слышь, - спросил раззадоренный, как видно не на шутку, "отпетый", кто же вы, как не скандалситы? Ангелы, что ли? С сержантом не поладили... Рожей не вышли! Хы, - "отпетый" покачал головой, - чего вас сюда выслали, раз вы такие хорошие?

- В характеристике и препроводительных документах, - с видимым усилием. чтобы "отпетому" стало ясно, что разговор кончается, сказал я, - дана обоснованная мотивировка причин перевода в Северный городок.

- Ббте... - "отпетый" разинул рот, - ты, парень, стихи, что ли, пишешь? Или в писаря навострился? Ты что же, думаешь, что я буду твою препроводиловку читать? У меня времени нет, чтобы фантастику почитать, а ты мне поганую бумажку подсовываешь - читай, мол, там про меня написано... Я подтерся уже давно твоей характеристикой.

- Очевидно, - вежливо сказал я, - вы наклали в штаны и подтерлись, не снимая штанов...

"Отпетый" махнул кулаком, и я не смог отбить удар, поскольку Диего схватил меня за руки.

Вслед за тем "отпетый" ахнул по челюсти Диего.

- Вы что? - изумился Диего, - хватаясь за скулу.

- Ничего, - буркнул "отпетый", - нашелся союзничек. Помогать мне кинулся. В следующий раз вообще мозги вышибу.

Оставшуюся часть пути ехали молча.

Стены туннеля были испещрены надписями и незамысловатыми рисунками, трактующими вечную тему борьбы и дружбы двух полов.

Грузовик притормозил у огромных ворот в стене, обрубающей, оканчивающей туннель.

Ворота поехали в разные стороны, открывая вид на Северный городок.

Перед нами был плац. На плацу стояли кадки с пальмами.

Пальмы поливал из лейки какой-то "отпетый". Вместе с ним бродила кошка.

У стены сидел на стульчике другой "отпетый" в расстегнутом кителе.

Грузовик въехал на плац. "Отпетый" тронул некий рычаг, и ворота, скрипя, закрылись.

"Отпетый"-драчун спрыгнул из кузова на бетонный пол.

- Ден, - крикнул драчун поливальщику, - сколько я тебе говорил, чтобы ты эту дрянь с собой не таскал?

Ден, не поднимая головы, не прерывая своего занятия, спокойно ответил:

- Валь, чего ты вяжешься? Сходи к полковнику - с ним и разбирайся. Он Аграфену приволок.

Кошка замурлыкала и принялась тереться о ногу Дена.

- Его любили кошки, женщины и дети, - провозгласил сидящий у стены на стуле "отпетый", - ибо он был силен, жесток и тверд, как настоящий мужчина. Валек, здорово! Наши все - в малахитовой. Монстров ловят...

- Ловят, - буркнул недовольно Валек, - я знаю, как они ловят! Надрались небось - и спят под сталактитами. Ты бы хоть застегнулся, Пауль.

"Отпетый", сидящий на стуле, почесал грудь, зевнул и дружелюбно спросил:

- Валечка, тебя что - в звании повысили, пока ты за "младенцами" ездил? Или стаж прибавился? нашивочки? Ты иди и "младенцев" муштруй, а от "годков" отлипни.

Диего выглянул из кузова и робко спросил:

- Разрешите выйти?

- Выходи! - крикнул Пауль.

- Сидеть! - прикрикнул Валя.

Диего остался сидеть.

- Я ни хрена не понял, - Пауль пристукнул кулаком по колену, - что за орлов ты привез? Они что, недавно после киносеанса? Победа над жутким зверьем так вскружила им головы, что они не слушаются взрослых? Выходи!

Диего дернулся.

- Сидеть! - расхохотавшись, заорал Пауль.

Диего застыл с задранной ногой на борту грузовика.

По лицу его бродила глуповатая испуганная улыбка, он понимал, что над ним смеются, и не хотел, чтобы его побили.

Ден прекратил поливать, поставил лейку на край кадки, ухмыльнулся:

- Во цирк. Ребята, сидите. Пока полковник не пришел, сидите спокойно.

- Ты вот там поливаешь, - обозлился Валя, - ну и поливай. Тебе пальмы доверили, ну и не суйся... Вылезай, - заорал он Диего.

Диего спрыгнул на бетонный пол. Я остался сидеть. Сидел и смотрел на высоченный потолок, к которому были привинчены мощные лампочки.

- Слушай, - обиделся Ден, - ты тово, - ты действительно умом хряснулся? Ты чего - поливаешь, ну и поливай? Ты зачем так сказал? Ты нехорошо сказал.

- А он забыл, - лениво напомнил Пауль, - как его первый год в унитаз головой макали и как он к полковнику стучать бегал.

- Точно, - обрадованно воскликнул Ден, - было такое. Стукач. Сука...

И Ден, удовлетворившись этим воспоминанием, продолжал полив.

Валя покраснел.

Пауль подошел к Диего.

- Погоди, погоди, - он потрогал скулу Диего, - это у тебя что за вздутие... Это тебя коллега Валя так приласкал? А? Воспитатель! Тут я прибегнул к методу, который в принципе отвергал, но который спасал меня в невыносимых ситуациях. Коллега Валя дал тебе по морде?

- Пауль, - начал Валя, несколько смутившись, - ты чего?

- Помолчите, коллега, - поморщился Пауль, - дайте на второго орла поглядеть, он что, прячется?

Пауль встал на колесо грузовика, заглянул в кузов. Он был рыжеволос и веснушчат.

- О, - воскликнул он, - здорово. Интеллигентное лицо - и фонарь под глазом. Я вижу, тут была массовая порка восставших крестьян.

- Никак нет, - равнодушно ответил я, - грузовик трясло, и мы несколько раз ударились о борт.

- Вот хорошо, - одобрительно кивнул Пауль, - правильно воспитанный молодой человек. Слово "аборт" знает.

Он спрыгнул на бетонный пол, побил ладонь о ладонь.

- Только, дорогие мои, - радостно продолжил он, - дорогие мои новички, новобранцы, запомните раз и навсегда! Рукоприкладство среди "отпетых" за-пре-ще-но! И строго преследуется! Устав есть устав.

- О, лепит, - восхитился Ден, - тебя в "комнату Джорджи" вместо "старшего друга" - от бы там заливал!

Ден потряс лейкой. Из лейки нехотя выпало несколько капель. Ден вздохнул и пошел вглубь площади.

Кошка Аграфена легко, чуть пританцовывая, направилась за ним.

- Эй, - крикнул Валя, - наглец! Тебя что - не касается? Вылезай на фиг.

Я выпрыгнул из машины и не успел уклониться от подножки Вали.

Я довольно сильно ударился о бетонный пол и поднялся нескоро, перемогая боль.

- Очень плохая реакция, - равнодушно сказал Пауль, - и совсем скверно держит удары. В первой же пещере "стрелочник" выжжет "младенцу" глаз.

И пальцем он ткнул в мое лицо.

Палец Пауля остановился в миллиметре от радужной оболочки глаза, и я увидел огромную дубину, застившую весь мир справа, готовую выдавить, выколоть, превратить в слизь...

- Ничего, - одобрительно сказал Пауль и убрал палец, - бледнеет и зеленеет, но не дергается и не прудит в штаны - тоже достижение. Кто тебе синяк поставил под глаз, воин?

- Я уже ответил на ваш вопрос, Пауль, - вежливо сказал я, - и хотел бы, чтобы и вы обращались ко мне на "вы". Меня зовут Джек Никольс.

Пауль переглянулся с Валей.

- Валя, - спросил Пауль, - на какой помойке ты его подобрал?

Между тем Ден вернулся с лейкой, наполненной водой. На сей раз кошка сидела у него на плече и лизала ему ухо.

Ден завершал полив.

- Я же и говорю - ужасно наглый народ. За двумя "младенцами" - целый грузовик.

- Да, да, - закивал Пауль, - целый грузовик и одного идиота - это слишком. Пешком бы дошел по карте, азимуту и компасу.

- Пауль, - всерьез обиделся Валя, - что ты надо мной при "младенцах" стебаешься? То насчет унитаза... Теперь "идиот" говоришь.

- А че, - крикнул Ден, аккуратно нагибая лейку, - не было че ли этого? Пауль, помнишь, как он орал: "Ой, не могу, ой, не буду!" Веселые были ребята, - вздохнув, окончил Ден.

- Да, - согласился Пауль, - и где они теперь? Иных уж нет, а тех долечат... Кого растерзали безжалостные когти, кого пронзили язвящие жала, кого растоптали тяжелые слоновьи лапы... А кого... кого, - Пауль поднял руку, словно задумавшись, словно припоминая что-то, и будто вспомнив, сообразив, легко вспрыгнул на подножку грузовика и крикнул в полуоткрытое окно кабины: - Витек, покажись новичкам.

Дверь кабины распахнулась.

Кошка зашипела и вцепилась в Деново плечо.

- Аграшка, дура, - сморщился Ден, поставил лейку и принялся отцеплять кошкины когти, - ты что, "превращенцев" не видела?

Я -то помнил по квартире Натальи Алексеевны подобных существ, а Диего отчаянно закричал, что, по-моему, говорило только в его пользу.

Перед нами стоял, раздувая отвратительное мешковидное горло, длиннорылый печальноглазый монстр.

- Дитя, - изумился Пауль, - что ко мне ты так страстно прильнул? Ты что, "борцов" не видел?

- Таких - нет, - ответил я за Диего.

- Хорошо отвечает, - одобрил Пауль.

Лапа Вити дернулась конвульсивно резко, я не успел сообразить, что происходит, а рептилия уже деловито и ловко мяла мое лицо.

- Витек, Витек, - позвал Пауль, - довольно ласк, довольно... Он понял. Понял. Ну, что сказано! Кнут! - гаркнул Пауль. - Хлыст!

Витек отдернул лапу, точно ожегшись, испуганно пискнув. Я подивился тому, какой у него тоненький, тоненький жалобный писк.

- Все, - сказал Пауль, - все! Массаж лица окончен. Марш в кабину.

Витек ловко впрыгнул в кабину на водительское сидение и захлопнул дверцу.

Я украдкой потрогал саднящее лицо.

- Что, малыш, - усмехнулся Пауль, - проверяешь, не произошли ли необратимые изменения? Да нет, покуда не произошли... Смирно! - заорал вдруг Пауль, застегиваясь.

Мы вытянулись. Из кабины выскочил Витек и застыл рядом с нами.

Пауль успел застегнуться до того, как попал в поле зрения полковника.

Одна кошка нагло мяучила и лизала ухо нервно помаргивающего, вытянувшегося Дена.

У Витька нервно опадал и раздувался зоб.

Диего стоял серовато-белый, как нависший над нами потолок, и сглатывал подступающую к горлу тошноту.

Я обратил внимание, что его кадык дергался в такт вздувающемуся и опадающему зобу рептилии.

"Как мы на них похожи", - подумал я.

Полковник, заложив руки за спину, шел на нас. Он был низенький, толстенький. На нем был гражданский штатский сюртук и брюки с потертыми, вытершимися от времени лампасами.

- Бб-те, - сказал полковник, - вольно, вольно. Денушка, еб-те, прекрати скотоложество, пусти Аграньку погулять... Ат... царапается, царапается, Грунечка, Грунечка, кисонька, кыс-кыс, иди, иди сюда... Ат... еб-те, не идет... Виктор Петрович, в кабинку, в кабинку, неча эстетику портить... Павлик, не выпячивай грудь, я в окно видел: расселся на стуле, ноги расставил, расстегнулся, декольте с волосами навыпуск, еб-те, борода и бакенбарды, плавно переходящие в волосы на груди... Иди садись. Валентин Аскерханович, привезли? - полковник подошел поближе к кадкам, сунул палец в землю, - еб-те, Денушка, я те что сказал: полить, а ты что сделал? Ай-я-яй, еб-те двадцать, ты же их залил, за-лил. Ну, смотри, лужи вокруг кадок... А? Что за болото развел. Ну, напецкал так напецкал.

Ден стоял понурившись и шмыгал носом.

- Коллега полковник, - начал он.

- Бб-те, - махнул рукой полковник, - ну тя к монстру в бриллиантовой, ну, гляди, какую сырость развел... Грунечка, Грунечка, кыса, кыса...

Кошка зашипела, выгнула спину и попятилась за Денову ногу.

- Вот, еб-те, дилемма... понимаешь, закавыка, загадка... Я Груню люблю, а она меня нет, еб-те, шипит, а она меня, еб-те, кусает.

- Чем меньше женщину мы любим, - подал голос от вахты Пауль, - тем легче нравимся мы ей. А кошка - женщина, коллега полковник.

- Ббте, - изумился полковник, - Павлик, ты че влез? зачем? для чего? какая твоя цель?.. - полковник смерил Пауля взглядом. - Ну, Валентин Аскерханович, покажи новичков. У, какие, у, еб-те...

Полковник похлопал меня по плечу...

- Молодец, молодец, еб-те... Назовись, еб-те,.

- Джек Никольс, - выкрикнул я и как-то само собой у меня вырвалось: Ббте.

Пауль фыркнул. Валя разинул рот. Диего встал по стойке смирно. Ден выронил лейку.

Потом сделалось тихо, и в наступившей тишине стало слышно умильное мурлыкание кошки Аграфены, трущейся о ногу Дена.

- Ббте, - сказал наконец справившийся с волнением полковник, - да ты, я гляжу, артист-пародист... Для артистов, еб-те, у нас есть третья рота. Павлик оттуда, Валентин Аскерханович...Ты что, еб-те, думаешь, ты семь русалок, еб-те, и уже можешь, еб-те, полковника, еб-те...

Полковник всерьез разволновался, он вынул из кармана большой клетчатый платок и вытер шею и затылок.

У меня тоже вспотели шея и затылок.

Я сглотнул и выдавил:

- Виноват, коллега полковник, обмолвился. Сорвалось.

- Ббте, - полковник сунул в карман клетчатый платок, - Виктор Петрович тебе коллега, а не Гордей Гордеич... Нашел себе коллегу... Виктор Петрович, сиди, сиди, не скалься...

И тут я заметил, что рептилия высунулась из кабины и глядит на меня с живейшим, хищным каким-то интересом.

- Брысь, сказал, еб-те, зубы повыдергаю, брысь! - не то разозлился, не то испугался полковник.

Витек хлопнул дверцей машины.

- Ббте, - поуспокоившись, сказал полковник, - ну а тебя как звать?

- Диего Хальцедонов, - отрапортовал Диего.

- Молодец, еб-те, - одобрил полковник, - умница, золотко...

Диего старательно тянулся, ел глазами полковника.

- Ббте, - вздохнул полковник, - жалеешь, небось, что к "чистильщикам" попал?

- Никак нет! - бодро гаркнул Диего. - Не жалею! Рад...

- Ббте, - нахмурился полковник, - Бриллиантов, как тебя, Аметистов... полковник пощелкал пальцами, - этот Альфонсо Аметистов...

- Дие... - робко начал Диего.

- Я сказал: Альфонсо Аметистов, - рявкнул полковник, - ебте, - добавил он поспокойнее, - я не чаю, как отсюда выбраться, этот... мне выкаблучивает... рад... ну, я покажу тебе рад, еб-те, я тебе покажу рад, он погрозил пальцем и, покачав головой, громко приказал Вале, - Валентин Аскерханович, этого весельчака тоже в третью роту... Прислали, еб-те, один артист-пародист, другой - коверный, еб-те, рот до ушей, хоть завязочки пришей... Весь вечер на манеже... В третью их, в третью...

- Лезь в машину, - коротко приказал Валя, - разрешите? - обратился он к полковнику.

- Давай, давай, - полковник замахал руками, - вези их, еб-те, с глаз долой - из сердца вон.

Я плюхнулся на твердую скамью, рядом расположился Диего.

Следом в кузов нырнул, хищно и ловко, Валя.

Он не успел постучать в крышу кабины, как в кузов заглянул сияющий Пауль.

- Ну, - Пауль был в восторге, - ну, пародист, Пиздей Пиздеич тебя верно назвал. Не, парень, - Пауль был вне себя от переполняющих его чувств, - не жить тебе с людьми, - и не дожидаясь моего вопроса "почему"?, сразу ответил: - Уж больно талантлив. Пиздей Пиздеича аж в пот бросило...

- Просто наглец, - сухо заметил Валентин Аскерханович.

Пауль покачал головой:

- Не, ты его не ругай, не ругай, он тебя еще может в пещере пополам перекусить, а будешь себя с ним хорошо вести - и он тебе поможет.

- Кончай глумиться и стебаться, - рассердился Валя, - сойди с колеса, дай отсюда уехать.

- Да катитесь вы отсюда колбасой, - немного обиделся Пауль и спрыгнул вниз.

Валентин Аскерханович постучал в крышу кабины, дескать, поехали.

И мы покатили вдоль кадок с пальмами.

Впрочем, я еще успел услышать, как Ден радостно вопит, размахивая лейкой:

- Ббте! Кликуха есть! Пародист будет "Ббте".

- Засветился, - с удивившей меня печалью выдохнул Валентин Аскерханович.

- Как это, - сказал я, - полковник быстро и тихо ушел.

- Пиздей-то? - переспросил Валя. - Да, он у нас мастак по уходам-приходам, херак - и нету его, херак - и тут он. Бегунок, - и Валя, усмехнувшись, добавил:- Ббте...бегунок.

Дружелюбный тон Валентина Аскерхановича меня нимало не обрадовал, скорее насторожил. Но Валя, казалось, в самом деле помягчел к нам после скандала с полковником.

- Слышь, - обратился он ко мне. - Ббте, пародист, это правда, что ты семь русалок выловил?

- Меня зовут Джек Никольс, - твердо сказал я.

- Ббте, - покачал головой Валентин Аскерханович, - Пауль прав. Ты очень борзой. Тебе здесь не прожить. Слышь, Ббте? Ты не в карантине, это в карантине можно было даже сержанта жизни обучать, а в Северном, - Валя шмыгнул носом, - я вот тоже гордый был, уставник был.

- Я не гордый, - сказал я, - я просто - Джек Никольс.

Грузовик миновал кадки с пальмами, возле одной из которых сидела рыжая собачонка с лихо торчащим одним ухом и горестно повисшим другим, так что вместе они напоминали знаки восклицательный и вопросительный в конце гневного восклицания - и понесся вдоль стены с множеством разнокалиберных дверей.

Потолок здесь был так высок, что не диво было увидеть под ним птиц и в какое-то мгновенье забыть, что ты в подземелье.

Птицы, и в самом деле, метались вверху.

Валентин Аскерханович проследил мой взгляд и кивнул:

- Тут дыры неба - неподалеку.

Пару раз в карантине я видел длиннющие, уходящие вверх, суживающиеся вверху сияющей иголкой, звездой туннели - "дыры неба".

- Ну, - продолжил Валентин Аскерханович, - еще из пещер поналетели, там такие летающие крокодилы с бегемотами водятся, - Валя хмыкнул, - Пиздей Пиздеич кадок с пальмами наставил, вот они и поналетели, позасрали здесь все.

- Он, я вижу, - осторожно спросил Диего, - у вас вообще живность любит?

- Юннат, - скривился Валентин Аскерханович, - юный натуралист. У него в штабе, в кабинете, хомяк живет и попугай. Попугай дурной такой, ни хрена слов не знает. Пиздей Пиздеич его учил-учил: и "попка-дурак", и "Антоша хороший" - скорее бы хомяка выучил разговаривать, тупой, блин, попугай оказался, как бревно...

Грузовик остановился. Валентин Аскерханович заколотил в крышу кабины:

- Дальше, дальше, Витек. Этих раздолбаев в к нам определили.

Грузовик фыркнул и поехал.

- Эт, - Валя покачал головой, - совсем Витек мышей у нас не ловит. Видел же, что Пиздей Пиздеич недоволен, а тормозит у первой... Слышь, Ббте, Ббте, оглох? Ты не обижайся, у нас у всех кликухи. Вон даже Гордей Гордеича Пиздей-Пиздеичем прозвали.

- Валентин Аскерханович, - вежливо поинтересовался я, - у вас какая кликуха: п...бол или мудозвон?

На сей раз Диего не стал вмешиваться, и мне удалось отбить удар.

- Блин, - в бешенстве заговорил Валентин Аскерханович, - блин, да ты еще и драться умеешь? Ббте... пародист... К нему по-человечески, а он... драться умеет... он, - Валентин Аскерханович покрылся от волнения пятнами, ругается. С ним нормально разговаривают, а он - оскорбляет. Ты сам п...бол. Вот!

Грузовик остановился как раз, когда Валентин Аскерханович произносил "вот". Это вышло настолько забавно, что я рассмеялся.

Валя еще раз махнул кулаком, я ответил.

- Брэк! - услышали мы резкий, не слишком приятный высокий голос.

В кузов заглядывал здоровенный мужик с тоненькими, аккуратно пробритыми усиками.

- Мишель, - морщась от боли, сказал Валя, - вот пополнение привез. Ты за дежурного?

Мишель помолчал, потом спросил:

- Это они что же, всю дорогу тебя так мудохают?

- Нет, - начал объяснять Валентин Аскерханович.

- Понятно, - перебил его Мишель, - делают перерывы, чтобы отдохнуть... Ну, капитан ты, самый здоровый, подь, капитан, сюда...

Мишель спрыгнул с колеса и ждал меня внизу.

- Это такая борзота, - пожаловался Валентин Аскерханович, - он и полковника на хер послал.

- Правильно сделал, - кивнул Мишель, - туда ему и дорога... Знаешь. что он сегодня сделал?

- Ну?

- "Летающего воробья" выпустил... Здоровый, - крикнул мне снизу Мишель, - быстро вниз прыгай, сейчас меня будешь посылать.

- Как же это он, - искренно ужаснулся Валя.

- Мудак, - объяснил Мишель, - на волю птичку выпускаю...

Я спрыгнул вниз - и тут же получил в живот, в грудь, в скулу - удар за ударом.

Я упал и скорчился, стараясь не стонать от боли, закрываясь руками от возможных ударов.

На какое-то мгновение боль застила все мое существо, и я не расслышал, что говорил Мишель. Потом услышал:

-...Привезли, все нормально, а этот мудак открывает клетку, я, говорит, думал, это - птичка...

- А, - догадался Валя, - так это за "летающим" все сорвались?

- Сорвались, сорвались, - подтвердил Мишель и тронул меня за плечо, вставай, приехали.

Я поднялся. Диего стоял руки по швам, навытяжку.

Мишель деловито въехал мне пару раз по скуле, потом развернул меня и с силой дал под зад ногой.

- Таким вот путем, - объяснил Мишель, - чтобы руки не распускал. Марш в расположение! Живо! Что ты стоишь?

Лицо у меня горело. Нет ничего страшнее и унизительнее, чем идти с битой рожей и битым задом. Кто хоть раз испытал это - не забудет никогда.

Если хоть раз вам въехали в морду, а вы не смогли защититься, то чувство бессилия и унижения выжгут в вашей душе славный чудесный след, траншейку, и долго, долго на вашем небе вместо доброго солнца над вами будет нависать насмешливый кулак.

Но тут и неба не было, но здесь и удар кулаком по морде был не самое ей-же-ей - страшное. Подумаешь.

Вон Валентина Аскерхановича головой в унитаз окунули, а он - ничего. Жив и здоров, силен и весел.

Все дело в дивной способности человека забывать. Ведь если бы унижение, испытанное Валентином Аскерхановичем тогда, было бы живо в нем до сих пор, как бы он жил? Как бы он мог бы жить?

Он загремел бы в "вонючие" - и не вылезал бы из болота.

Валентин Аскерханович распахнул перед нами двери, тяжелые, кованые.

Казарма как казарма.

Двое "отпетых", голых по пояс, натирали пол.

- Хуан, Федя, - окликнул их Мишель, - кончай работы. Прибыло молодое пополнение...

- У, - подивился Хуан, - молодое пополнение уже получило в морду? Так скоро? Это, наверное, очень лихое молодое пополнение.

- Так, - сказал Мишель и ткнул в меня пальцем, - южный наглец. Докладывай.

- Джек Никольс. Бывший воспитанник седьмого карантина прибыл в третью роту "отпетых" Северного городка.

Валентин Аскерханович прошел к совей кровати, уселся на табурет и сказал:

- Он - пародист, блин, такие штуки отмачивает. Полковнику представляется: "Джек, ебте, Никольс, ебте. Прошу любить и жаловать, ебте. Пиздея чуть удар не хватил.

"Отпетые" и Мишель расхохотались. Диего заулыбался, я усмехнулся и тут же получил тычок в зубы.

- Рукоприкладство у "отпетых", - сказал я и потрогал расшибленную губу, - запрещено.

Мишель сунул мне кулаком в ухо.

Я шатнулся, схватил табурет, стоящий рядом, - и целый град ударов посыпался на меня.

Я свалился на пол, табурет брякнулся рядом со мной.

Боль, соленый вкус крови, бессилие и тяжесть собственного тела, ставшего просто мешком из боли и тяжести, придавили меня к полу.

- Ну, - спросил Мишель, подождав, пока я восстановлю дыхание, - что кряхтишь, как старый дед? Встал и пошел драить унитазы и медные ручки в умывальнях... Давай, давай, очень медленно, страх как медленно...

Я поднялся, морщась от боли, поставил на место табуретку, взялся за спинку кровати и пообещал:

- Я тебя убью.

- Убьешь, убьешь. - презрительно хмыкнул Мишель, - вон Валентин Аскерханович, когда его только, только привезли, тоже бегал по расположению - орал: убью, зарежу - растопчу - не помилую. Я нервный и у меня воо такой нож есть! Помнишь, Валек, - Мишель подмигнул Валентину Аскерхановичу, - как ты тут всех воо таким ножом стращал?

- Помню, а как же? - заулыбался едва ли не радостно Валентин Аскерханович, - а нож у меня, кстати, был.

- Нож, - сказал один из "отпетых", что натирал пол, а ныне наблюдал за воспитательной сценой, - это не главное! Зарезать можно и ногтем - было бы старание, умение и желание.

- И любовь к однажды выбранному делу, - шмыгнув носом, сказал второй "отпетый".

- Что стоишь? - поинтересовался Мишель. - Что скрипишь зубами? Пыхтишь, сопишь? В чем дело? Ты плакать собрался? Нет? Вон там каптерка. Хуан пойдет с тобой, выдаст рабочую робу и кальсоны. Вопросы? Чего ты ждешь? О чем думаешь?

- Я... думаю... как... тебя... убить, - раздельно выговорил я.

- Ох, - вздохнул один из "отпетых", по всей видимости, Хуан, - да ты и в самом деле пародист. Так нельзя.

Кулаки Мишеля утюжили мое лицо, превращая его в морду, в физиономию, в побитое рыло, в которое чем дальше, тем больше хочется бить, бить и бить.

Мишель бил и приговаривал:

- Раз навсегда запомни: не пугай, не пугай! Не хами. Знай свое место... Самое главное - знай свое место.

Наконец Мишель утомился и перестал бить. А еще говорят, что душа не связана с телом! За пять минут из уверенного в себе выпускника карантина я вновь превратился в жалкого неуча, в дурня, в побитого пса, каким меня приволокли в карантин под начало к сержанту Джонни.

- Но если я, - сказал я, сел шевеля разбитыми губами, - буду знать свое место, как же я убью Его?

- Что, что? - не понял Мишель и , не поняв, заинтересовался.

Я подождал, приводя в порядок мысли, разбросанные кулаком Мишеля по закоулкам сознания, и наконец сказал:

- "Отпетый", по-моему, как раз и не знает своего места, раз его конечная цель - убить... - я сглотнул боль, мешавшую говорить, - зверя... то есть главная задача "отпетого" - не знать своего места, потому-то он и может оказаться в "вонючих".

- Ах ты падла, - всерьез рассердился Мишель, - так ты еще и философ!

- Он еще и поет, - рассмеялся Хуан.

Я получил удар в ухо и вновь полетел на пол.

...Я поднялся и побрел к каптерке получать робу, по пути получив пинок от Мишеля.

Валентин Аскерханович хмыкнул:

- Из карантина теперь такие наглые выползают, только что крыльев и когтей нет, а так все при всем.

- Ничего, - сказал Хуан, двинувшийся следом за мной с ключами от каптерки, - ничего страшного: здесь мы мигом крылья выдернем, а когти острижем.

- До тех пор, - подсказал Федя, - покуда новые не отрастут - крепче, надежнее.

_____________________________________________________________

Эта неделя слилась для нас с Диего в одну нескончаемую, освещенную лампами дневного света, бессонную ночь. Кажется, не было уголка в казарме, которого мы не вычистили, не вылизали, не отодрали.

В долго тянущиеся часы бодрствования за мелкой унизительной или тяжелой работой я порой с внезапной ясностью понимал: я - один. Совершенно, абсолютно один, надо мной гигантская толща почвы и камня, и я запихнут в самый темный и самый грязный закуток.

Мне вспомнились слова, слышанные мной уже очень давно: "Всякому человеку есть что терять. И чем меньше человек имеет, тем больше он может потерять, тем с большей жалостью он вцепляется в то, что имеет". Это было правдой. Сон - вот что оставалось у меня, и я жадно припадал к часу, часику, полу-, четверь часику выкраденного, выцыганенного сна.

Несколько раз я заснул на занятиях. Незнакомый капитан растолковывал нам про самого для нас опасного зверя - про "птичку - черную точку" на горизонте, серую пичужку в клетке - на воле, едва лишь встретится с противником, моментально расползающуюся жгучим уничтожающим студнем с множеством присосок, шевелящихся мохнатых лапок, - про "летающего воробья".

Такого и среди тренажеров в карантине не было: как его приручишь? Как приучишь "тренажерствовать" безжалостный расплескивающийся студень, в секунду обращающий тебя в ничто, в прах и пепел, и от восторга уничтожения еще и шевелящий своими лапками, щупальцами, чмокающий присосками, еще бы кого, еще бы что...

С таким чудищем можно работать только на экране, нажимая кнопочки, подергивая рычажки.

- ...Не совсем понятно, - лениво тянул капитан, он даже не представился нам, когда пришел на занятия, - можно ли назвать "летающего воробья" живым существом в полном смысле этого слова? Кажется, что это некая межеумочная, срединная организация материи. В лабораториях...

Я с силой надавил кнопку и снова опоздал: на голубом экране белесой кляксой расплылась моя очередная неудача.

Капитан сделал пометку в журнале и сказал:

- Джек Никольс.

Я стал подниматься.

- Сидите, юноша, сидите, - недовольно замахал рукой капитан, - что вы, в самом деле? Я буду запускать вам помедленнее, но вообще... вообще-то, капитан покачал головой, - если вы на вольном воздухе так будете телепаться. ..

На экране зачернелась точечка. Я хлопнул по кнопке. Точка вспыхнула ослепительно-белым.

- Да что вы по кнопкам-то колотите? - поморщился капитан, - вы бы еще кулаком бы саданули.

В классе засмеялись.

- Молчать, - не повышая голоса, сказал капитан и сделал в журнале сразу несколько пометок, - будете много веселиться, я вам так экраны запорошу замаетесь кнопочки нажимать.

Я еле поспевал за появляющимися на экранах точками. Откуда-то издалека, сквозь гудущую, гудящую вату усталости, головной боли, разламывающихся висков, доносились слова, обрывки фраз:

- ...И здесь главное - успеть... Или отойти... Вообще не щекотать... Не-попадание в "летающего воробья" - все равно что попадание лично в вас... Лучше пальнуть из огнемета в себя, чем пальнуть из огнемета в "летающего воробья"... и не попасть.

Я увидел перед собой множество деревянных застекленных строений. В синем небе чернели опасной сыпью точки и точечки. Они напоминали черные звезды, черные снежинки, застрявшие в небе по пути к земле.

В одном из застекленных бараков? павильонов? крепких прозрачных клеток? я увидел огромную лоснящуюся черную пантеру. Бока у пантеры тяжело ходили в такт пережитому ею недавно унижению. Пантера походила на избитого униженного сильного человека, которого поставили не на колени - на четвереньки.

Я почувствовал резкий удар в лицо и с удивлением отметил, что ударивший меня кулак? лапа? проминается, вдавливается, оставаясь, однако же, твердым и жестким, безжалостным и жестоким.

Рык и рев наполнили мои уши. Пантера раззявила красную пасть и гоготала по-человечьи, из ее глаз текли прозрачные слезы.

- Джек Никольс! - услышал я. - Джек Никольс! - и еще, и еще раз.

- Вы что, глиссандо решили сыграть? Башкой по всем кнопкам? Чтобы точно никто не ушел?

Я разлепил глаза. Я поднял голову. По экрану метались оранжевые, желтые полосы.

"Отпетые" веселились.

- От это бац, - охал Федя, - рожей по всем кнопкам - брр мм, бррмм.

- Виртуоз, - всхлипывал от смеха Пауль, - Ференц Лист на приеме у князя Бюлова.

Я встал и проговорил, изумляясь хрипоте своего голоса:

- Виноват, коллега капитан.

Капитан подошел ко мне.

- Вам что, - спросил он, - не хватает времени для сна?

- Никак нет, - ответил я, - хватает.

Капитан встал на корточки перед экраном, покрутил какие-то ручки, оранжевые и желтые полосы исчезли.

- Бриганд? - позвал капитан, поднимаясь.

- Я, - отозвался Мишель.

- Оставьте Диего Хальцедонова и Джека Никольса здесь... Для беседы.

- Есть, - бодро выкрикнул Мишель.

Занятия кончились. Мишель построил роту, пару раз матернулся и увел "отпетых".

Капитан подождал, пока из туннеля, напоминающего школьный коридор, "отпетые" вышагнут в туннель, напоминающий пещеру, и повторил вопрос:

- Диего Хальцедонов, Джек Никольс, вам что, не хватает времени для сна?

Мы оба вскочили почти одновременно и отрапортовали хором :

- Никак нет! Хватает!

Капитан сидел молча, постукивал костяшками пальцев по столу.

- Вас бьют? - наконец поинтересовался он. - Вас загружают работой? Вам не дают спать?

- Никак нет! - так же хором ответили мы.

Выглядело это, наверно, комично, но капитан не засмеялся.

- Черт-те, - как бы про себя сказал он, - что вы за люди такие? К драконам в пасть - всегда пожалуйста, а хулиганов ротных боитесь?..

- Вы хотели сказать, - заметил я, - что мы за люди такие?

Капитан внимательно посмотрел на меня, потом сказал:

- Нет, так я сказать не хотел, но благодарю за поправку, капитан улыбнулся, - благодарю за уточнение.

- Разрешите идти? - Диего даже каблуком пристукнул.

- Идите, - махнул рукой капитан.

Мы пошли. Это было наслаждением - идти без строя. Просто идти себе и идти. Руки в карманы. Или вести рукой по странно теплой стене подземелья тоже хорошо, тоже прекрасно.

- Слышь, - сказал Диего, - Джекки, а может, скажем? А? Сейчас вернемся - и скажем. Ведь забьют же на фиг. Мы же им всю казарму вылизали, а нам еще и еще наваливают. Я еле на ногах стою. А ну как в пещеры с огнеметом топать? Я уже забыл, где там спусковой крючок. Я со шваброй лучше управлюсь.

- Возьми швабру, - посоветовал я.

- От, блин, ты шутишь... Ну, чего тут шутить. Задавят в пещерах и кишки по сталактитам размажут. Давай стукнем. Ну сил же нет... Что, очень хочется слетать-полетать? Да мы с тобой до вылетов сдохнем здесь. Обнявши унитаз.

Я молчал, почти не обращая внимания на слова Диего. О себе-то я уже решил. Знал, как себя вести.

- Вон погляди, - говорил Диего, - Пауль и Ден стукнули раз-два. И ничего! Один пальмы поливает, другой на воротах сидит. Если в пещеру идти сумку через плечо. Медбрат, санинструктор. Не служба - лафа.

- Как хочешь, - сказал я.

- Я хочу, - помолчав, продолжил Диего, - я очень хочу жить и спать. Ты извини, брат, но я к Пиздею уже ходил.

Я остановился, пораженный.

- Как же ты успел?

- Успел, - усмехнулся Диего, - выкрал время. И, заметь, нас поменьше кантовать стали.

- Что-то я не заметил, - вздохнул я..

Глава одиннадцатая. Пещеры

Мишель ходил вдоль стоя.

- Значит, так, - он погрозил пальцем, - говорю еще раз, специально для "младенцев", прочим тоже полезно послушать: если, блин, встретились с "квашней" и не уверены, что попадете, - Мишель задрал голову и пихнул себе под подбородок пальцем, - лучше уходите или вызывайте второго, третьего все равно кого. Мне трупы в пещерах ни к чему. Выволакивать вас... Режьте себе на равные части "червячков", глушите "царевен", но не нарывайтесь, не геройствуйте. Вопросы?

Строй молчал.

- Ну, - вздохнул Мишель, - потопали. "Младенцы"! Чтоб через каждые полчаса мне пипикали. Ясно?

- Так точно! - гаркнули мы.

- Не слышу ни хера!

- Так точно! - заорали мы изо всех сил.

- А, - кивнул Мишель, - приблизительно.

- Заботливый "дедушка", - донесся из строя голос Пауля.

Он специально гнусавил, получилось смешно.

В строю засмеялись.

Мишель улыбнулся:

- Павлуша, кончай стебаться. Ты же видишь, какое чмо из карантина нам присылают. Пошли.

Мы не в лад затопали по туннелю.

У пещер, темнеющих разверстыми ртами, уже стояли "чистильщики" и прохаживался Гордей Гордеевич.

- Ага, - язвительно сказал он, - третья рота, ебте, тянется последней и как школьники на прогулку... Вы еще за руки возьмитесь. Вы,ебте, должны так топать, чтобы дома над вами подскакивали!

- Строиться, - угрюмо приказал Мишель.

Мы построились.

- Ббте, - распалялся полковник, - а песня строевая где? Какая песня?

- Непобедимы, как орлы, - буркнул Мишель, опустив голову.

- Ббте, - разозлился полковник, - да по мне хоть "обосраны, как голуби", мне интересно, почему вы эту песню не поете? Скрываете, что ли? Стесняетесь, ебте?

- Мы не успели разучить, - Мишель еще ниже опустил голову.

- Ббте, - полковник развел руками, - это же гимназия на пленэре - не успели выучить! Вы уже три года этих своих "непобедимых орлов" учите. Первая, - полковник загнул палец один, потом другой, - поет - со стен штукатурка отваливается, вторая поет, третья - ни гу-гу... ебте.

- Мы выучим, коллега полковник, - печально пообещал Мишель.

- Выучите, - кивнул Гордей Гордеевич, - еще бы вы не выучили, ебте. В строй, бриганд Мишель.

Мишель отдал честь и пошел, чеканя шаг, к нам.

- Блин, - тихо, но с тем большей ненавистью произнес он, останавливаясь проив нашего строя, - обезьяны! Вернемся из пещер - всем листки с песней раздам... Чтоб выучили, блин, чурки, обезьяны?

Нам выдали целую гроздь ламп, и мы двинулись раздавать лампы "чистильщикам". Они вешали лампы на грудь.

- Зря батарейки, - предупреждал Мишель, - не жечь. Понятно? "Младенцы"? "Коверный", Ббте, в светлую пещеру вперлись - сразу назад.

Мы включили лампу и вошли в холодную пещеру.

После бессонных ночей у меня неистово болела голова, и я боялся только одного, что вот сейчас я грянусь о склизкие, какими-то водорослями облепленные камни - и засну.

- Братья, - громко провозгласил Пауль и отвалил от стены здоровенный камень, - вот моя норка-каморка.

За камнем оказалась аккуратная учрежденческая дверь, обитая дерматином. Пауль щелкнул ключом, растворил дверь, и я увидел сухое выметенное помещеньице с топчаном и полочками на стене. Из помещения потянуло теплом, уютом, покоем, и я остро позавидовал Паулю. Я понял, что сейчас он завалится на топчан, закроет дверь и...

- Иди, иди, - беззлобно сказал Валентин Аскерханович, - дрыхни...

- Звоните 01, - весело закончил Пауль, - вызывайте "скорую", - и продекламировал:

- Сладко, когда на просторах морских разыграются ветры,

С твердой земли наблюдать за бедою, постигшей другого,

Не потому, что для нас будут чьи-либо муки приятны,

Но потому, что себя вне опасности чувствовать сладко.

- Закрой дверь, - уже несколько раздраженно посоветовал Валентин Аскерханович.

Пауль моментально скрылся в помещении.

- Ббте, - сказал Валентин Аскерханович, - ты к стенке не жмись, со стенки всякая дрянь отлипает и падает. Ты иди по центру. По центру вроде страшнее, а на самом деле безопаснее. Иди, иди.

Я безропотно пошел вглубь пещеры.

Никогда мне не было так страшно. Я был измочален, устал, и я боялся, что не успею нажать на спусковой крючок, промажу.

Первый вынырнувший, выползший в круг света от моей лампы белесоватый гигантский червяк с опасно причмокивающими розовыми присосками на извивающемся, клубящемся теле, возвратил мне способность действовать. Я разрезал его так же быстро и равнодушно, как разрезает лопатой гусеницу огородник. Я шел как во сне и нажимал спусковой крючок огнемета, едва лишь свет лампы выхватывал нечто ворочающееся, выползающее, извивающееся. Пару раз я выкликал по ящичку, висевшему на груди рядом с лампой, Мишеля.

- Ага, - говорил Мишель, - ходи, ходи... Далеко не забредай... Тут, поблизости.

Порой я выходил на кого-нибудь из наших. Набрел на Федю, деловито ножиком открамсывающего ор разрезанного "червяка" куски и отправляющего их в рот.

- У, - сказал Федя, - "младенец"? Хошь попробовать? Ты чего? "Кровь дракона" лакаешь, а почти сваренным, спеченным червячком брезгуешь? Эт ты зря, - Федя почмокал языком и добавил: - Такой ростбиф окровавленный получается - мое почтение!

Я помнил рассказы Натальи о тех, кто жрет "поверженных врагов". "Вкусно, но опасно", - предупреждала меня Наталья. Я пошел прочь от Феди.

Иногда мне казалось, что клубящиеся существа, которых я рассекал огнем, не живут сами по себе, а вырастают из пещеры, наподобие оживших сталактитов или движущихся хищных растений.

Глаза у меня заболели от непрерывного вглядывания в неярко освещенную лампой местность, потому я обрадовался, когда увидел свет. Я помнил, как Мишель предупреждал нас: "В освещенные пещеры не суйтесь. Что вы там не видели?" - "У, - засмеялся тогда Пауль, - как раз многое они там не видели. И если увидят, то многое запомнят, если, конечно, смогут выбраться..."

Мне было все равно. Светящаяся пещера - это не то, что человек, жующий сварившуюся плоть агонизирующей рептилии. Светящиеся пещеры - это опасно, но красиво. И Наталья мне ничего о них не говорила. Наталье я больше доверял, чем Мишелю.

Я поправил лампу, покрепче сжал огнемет и пошел на свет. "Червяков" становилось все меньше и меньше, а когда засияли мягким светом острые режущие купы прозрачных сталактитов, "червяки" и вовсе исчезли. Здесь было сухо, остро и светло. Я потушил лампу и вошел в пещеру. Ее крастота резала глаз. "Тише, - сказал я сам себе, - тише, Джекки, держи душу за копыта. Вспомни русалок".

Я вовремя предостерег себя. За купами каменных светящихся цветов мелькнула узкая зеленая линия, ожившая тугая стрела. Я еле успел навести огнемет и нажать спусковой крючок.

"Стрекозел" лопнул, разорванный струей пламени, и его коричнавая спекшаяся кровь забрызгала светящиеся прозрачные острые камни, за которыми хоронился он, вжатый в крошечную расселинку, вылетающий, расправляющий все свое тугое умное тело, едва лишь...

Я нажал на кнопку черного ящичка.

- Бриганд Мишель, - отрапортовал я, - я в светящейся. Разорвал "стрекозла".

Я думал, что в ответ польются ругательства или, наоборот, поздравления с несомненным успехом.

Ответом было молчание и потрескивание ящичка. Наконец оттуда донеслось:

- Козлодрач. Ну, иди уже, если зашел. Я к тебе сейчас кого-нибудь пошлю. .. Пародист.

Я шел не торопясь. Я старался не останавливаться, старался вглядываться в каждый камень, каждый выступ.

Здесь почти не было монстров и рептилий, и я замер, увидев зеленую бесформенную, ровно дышащую кучу.

"Уходи, - сказал я себе, - уходи прочь, не гляди".

Но, как во сне, ноги сделались ватными, и я глядел, не отрываясь, не двигаясь с места, на мерно дышащее кучеобразное существо.

Я вызвал Мишеля.

- Бриганд Мишель, - сказал я, - "квашня".

В этот момент верхушка кучи зашевелилась, дрогнула, и я разглядел некое подобие сомкнутых ресниц, рта... вдавленного носа.

- Уходи, - тихо посоветовал Мишель, - поворачивайся и уходи... Может, успеешь.

И тогда я увидел распахнутый глаз "квашни". Глаз был насмешлив. И мне захотелось, чтобы меня ударил Мишель, чтобы меня оскорбил и унизил Пауль, только бы не видеть этот насмешливый победительный взгляд "другого".

"Квашня" глядела на меня, будто втягивала меня в жадно хлюпающую кучу, бесформенную, мягкую, живую, но живую "другой", нимало не похожей на мою, жизнью .

И я понимал, что я ненавистен и отвратителен ей всем своим видом, строением всего своего тела - как и она мне...

Я чувствовал, что так же, как мне, ей хочется прихлопнуть, уничтожить ненавистное, "другое" существование.

Я видел, как издевательски улыбался человеческий, совершенно человеческий глаз, будто для издевки вставленный, ввинченный в расплывшуюся, подрагивающую зеленую кучу.

"Квашня" знала, что убьет меня, и глаз ее усмехался, огромный, он вбирал меня целиком, всего. В его зрачке, как в кривом зеркале, я видел собственное нелепо изогнутое отражение.

- Сука! - заорал я, скинул огнемет и, не целясь, выпустил в "квашню" струю огня.

Тело "квашни" как-то булькнуло, зашипело, проглатывая огонь.

Глаз ехидно сощурился, довольный результатами опыта; лопающиеся пузыри запенились на куче. И тотчас, точно по сигналу, из центра "квашни", раздирая мягкую пузырящуюся плоть, вырвалась, будто выстрелила, выброшенная неведомой силой, может быть - болью от огня, огромная, сухая и костистая рука человека? - нет, не человека, - иссохшего, изголодавшегося великана.

Я не мог отвести взгляд от длинных острых пальцев, тянущихся к моему лицу.

Один из пальцев загнулся наподобие рыболовного крючка и...

Глаз, глаз!.. Аа! Мне показалось, что вместе с глазом "квашня" выдирает у меня и мозг. Я оглох от боли и от собственного крика. Только боль и зрение. Моя боль видела подрагивающую от удовольствия, чуть не растекающуюся от блаженства "квашню", и веселый издевательский глаз, и прямую, как остановившийся выстрел, руку, тянущуюся, втыкающуюся в булькающую отвратительную плоть.

Боль не прекратилась, но я увидел, как сноп огня вырвался из вершины "квашни", как погас и слился с зеленой кучей глаз, как рука обмякла и обдрябла, отвалилась от моего недоисковерканного лица, как "квашня" растеклась зеленой иссыхающей лужей.

Боль не прекратилась, но я стал различать звуки.

Валентин Аскерханович подхватил меня под плечи:

- Ббте, Пародист, - испуганно бормотал он, - Ббте, живой?

Я коснулся пальцем выжженного глаза, пустой кровоточащей глазницы и ответил:

- Меня зовут Джек Никольс.

- У, - обрадовался Валя, - живой. Счас, счас, погоди, Пауля вызову... Погоди, Ббте, счас Пауль придет, эмульсией промоет, - Валя бесперывно нажимал кнопочку в своем черном ящичке, - Ббте, - он усадил меня возле каменного сверкающего куста, - если совсем худо - ори... Ори, матерись... Счас санинструктор придет, счас. О! Мишель бежит. Ми...

На секунду я потерял сознание. А может быть, мне показалось, что прошла всего секунда, так бывает после беспробудного сна, когда тебе становится ясно, что милосердные боги, сжав несколько часов в секунду небытия, показали тебе, что такое смерть, от которой ты на время избавлен. Я увидел руку Мишеля, закатанный до локтя рукав гимнастерки; я увидел ножевой разрез на руке Мишеля, из которого хлестала кровь. Валя мочил в крови бинт и протирал мне глазницу.

- Гляди, - сказал он Мишелю, - Пародист очухался.

- Все равно, - буркнул Мишель, - лей не жалей. Помнишь, как Леньку Ричард вылечил?

- У, - не прекращая своего занятия, - сказал Валентин Аскерханович, еще бы не помнить. Ленечка был весь в кровищи.

- Встать сможешь? - угрюмо обратился ко мне Мишель.

Я кивнул.

- Ну, попробуй.

Я оперся о камень рукой и поднялся. Пол уходил у меня из-под ног, кренился. Меня вырвало.

- Молодец, - похвалил Валентин Аскерханович, - первое дело - поблевка после того, как "квашня" поцеловала.

- Заблевал бы мундир, - объяснил Мишель, - я бы тебе второй глаз выбил.

Говорил он вполне беззлобно, пока Валя перевязывал ему руку.

- Идти сам сможешь?

Я не мог ответить. Я пытался сохранить равновесие. Мир, пещера кружились вокруг меня.

- Сможешь? - повторил свой вопрос Мишель.

- Не... знаю... не уверен, - выдавил я.

- Ббте, Пародист, - дружелюбно сказал Валя, - надо идти... Хочешь, я твой огнемет понесу? По "светящейся" надо идти... Нам следить надо, понимаешь? И так здесь торчим. Дойдем до темных, я тебя на закорках понесу. А тут надо идти... Мишель - впереди. Я - сзади... Ты - посередке. Пародист, понял?

- Я - Джек... - начал было я.

- Я ему точно сейчас глаз выбью, - буркнул Мишель, - давай огнемет Вальке и топай... Вызывай Пауля, - обратился он к Вале.

- Я все время вызываю, - виновато сказал Валентин Аскерханович, - да он не отвечает...

- Да что, - голова у меня перестала кружиться, такого залпа отборной ругани я не слышал даже здесь, в пещерах.

Из-за камня метнулся "стрекозел", и Валентин Аскерханович едва успел подсечь его струей из огнемета.

- Спекся, - добродушно сказал он. - тебя послушать приходил...

- Все! - выдохнул Мишель. - Хватит! Пошли!

Мы пошли. Впереди себя я видел только спину Мишеля и время от времени тугие полосы белесого огня, которым "отпетые" рассекали пещерных хищников.

Несколько раз я падал и терял сознание. Валя поднимал меня.

Глава двенадцатая. Санчасть

Я смотрел на огромную дверь санчасти в беленой стене.

Дверь напоминала ворота, а изукрашена была, будто дверца буфета. Особенно меня заинтересовало одно украшение: всадник на коне, прокалывающий копьем извивающегося от муки огромного крылатого змея.

- А змейка, - сказал Хуан, проследив мой взгляд, - между прочим, змейка - тоже человек, тоже есть хочет, и косточки у нее так же болят...

Хуан оставил скрюченного в три погибели Пауля - (Мишель ему поднес все же слишком сильно, не насмерть, конечно, но где-то близко) - подошел к двери и подергал за завиток прямо под копытом коня, топчущего змея. Завиток должен был изображать то ли траву, то ли цветок, то ли обрывки неба, слипшиеся в тучу, поскольку совершенно непонятно было, где происходит убийство, изображенное на двери, - на земле, на небе или под землей.

За дверью раздался мелодичный приятный звон.

Дверь растворилась, и в образовавшийся проем высунулась востроносенькая кудлатая седая головенка.

- Какими судьбами! - перед нами стоял небольшого росточка, худенький, подвижный человечек. - Какими судьбами! Ба, ба, ба. Пауль, что с вами, дитя мое?

- Что Пауль, Фарамунд Иванович, - сказал Хуан, - вы поглядите, что с новеньким сделалось!

- Ай-я-яй, - запричитал Фарамунд Иванович так, точно он только сейчас меня увидел, - беда, беда, вот беда.

Он подскочил ко мне, оставив полуотворенной дверь; в ее проеме я увидел длинный, блистающий белизной коридор.

Фарамунд Иванович холодным пальцем провел по моей обожженной глазнице и присвистнул:

- Ого. Это ж на какой сучок вы так напоролись, юноша?

Валентин Аскерханович бодро доложил за меня:

- Ему "квашня" дырку проковыряла.

Фарамунд Иванович покачал головой:

- Да я вижу, что "квашня". Как зовут тебя, воин?

- Джек Никольс, - отрапортовал я, - рядовой третьей роты.

- Даа, - протянул Фарамунд Иванович, - ну, счастлив твой бог, Джек Никольс. Сейчас животных позову. Лежи и не рыпайся. Если от "квашни" вырвался, то животных стерпишь.

Фарамунд Иванович растворил двери пошире, и я увидел черный старомодный телефон на небольшой канцелярского вида тумбочке.

- Фарамунд Иванович, - тихо позвал Пауль, - а вы меня не осмотрите, боль, понимаете, зверская. У меня копчик, надо полагать, сломан...

Фарамунд Иванович поморщился недовольно и махнул рукой, мол, не мешай, сейчас разберемся.

- Алло, - сказал он в трубку, - Катенька. Очень хорошо. Пошлите к пятому подъезду Степу и Колю с носилками. Да... И Степа должен вылизать. Как язык сухой? Катенька, вы меня изумляете. Ну, дайте ему выпить что-нибудь. Ну, Катерина Сергеевна, ну, как можно? Нет. Не пива. Пива ни в коем случае. Вот... "Ркацители". Да... "Ркацители" - хорошо. В меру... Ждем.

Фарамунд Иванович положил трубку, оглядел всех нас.

- Так, - сказал он, - Пауль, ты сам до пятой палаты дойдешь?

Пауль отрицательно покачал головой.

Фарамунд Иванович вздохнул:

- Ох, ну прямо беда с вами. Хорошо, пускай тебя... - Фарамунд Иванович пощелкал пальцами, припоминая.

- Хуан, - подсказал Хуан.

- Да, - с облегчением сказал Фарамунд Иванович, - пускай тебя Хуан отведет. Ты ему объяснишь, как, какими коридорами идти. Тэкс. А вы, - он обратился к Вале, - юноша, можете идти.

Валентин Аскерханович отдал честь и сказал:

- Фарамунд Иванович, к вам в коридор ворон упал.

Фарамунд Иванович развел руками:

- А я что могу поделать? Это, юноша, еще не самое страшное. А вот когда "квашня" вылупилась у четвертого подъезда - вот это было...

- Ага, - обрадовался Валентин Аскерханович, - я помню, помню... Всех подняли по тревоге - и вперед...

- Юноша, - поморщился Фарамунд Иванович, - вы своими боевыми воспоминаниями потом поделитесь с самозабвенно внимающими вам слушателями, сейчас ступайте, ступайте, нечего вам на Степу с Колей любоваться. Только одноглазого к стеночке прислоните, чтоб не сполз - и до видзення, до видзення...

Валя подтащил меня к стене и аккуратно прислонил.

- Стой, не падай, - объявил он мне, легонько постукал по плечу, будто хотел удостовериться - не шлепнусь ли я в самом деле , и удалился .

Степа с Колей появились довольно скоро.

Это оказались два двуногих, одетых в белые халаты, длинномордых ящера. Они тащили носилки, при этом один из ящеров, по-видимому Степа, гундел и напевал что-то веселое, но непонятное.

- Так, - Фарамунд Иванович потер руки, - Степинька с Коленькой хорошие носилки притаранили? прочные?

Степинька и Коленька почти одновременно развели лапы, мол, какие могут быть сомнения? А Коленька, тот даже продундел-прогундосил, не разжимая пасти, - и страшно было видеть, как человечьи слова бьются в горловом отвислом мешке рептилии.

- Фарамунд Иванович, прочнее некуда.

- Ладно, ладно, - проворчал Фарамунд Иванович, - знаю вас, чертей, некуда! Не "некуда", а "некогда". Схватили, небось, первые попавшиеся. Ставьте на песок.

Степа с Колей опустили носилки.

- Попробуем ваше "некуда", - пробормотал Фарамунд Иванович, и улегся на носилки, - поднимай! - прказал он.

Степа с Колей медлили. Фарамунд Иванович поднял голову и поглядел на двух санитаров-ящеров в недоумении:

- Я не понял? В чем заминка? Вира...

- Кажется, - забулькал, захрипел горлом Коля, это называется "майна".

- Какая разница, - рассердился Фарамунд Иванович, - майнавира, я не грузчик какой-нибудь, не такелажник портовый, я - врач! Представитель самой гуманной!.. Словом, поднимайте!

Степа и Коля разом взялись за ручки носилок и рванули вверх.

Раздался треск. Полотняное дно носилок не разорвалось - оно взорвалось под тяжестью Фарамунда Ивановича.

К моему удивлению, он не особенно рассердился.

- Ах вы остолопы, - нежно произнес он, - очутившись на песке, - ну совсем от рук отбились. На всю санчасть один серьезно покалеченный - и с тем справиться не можете. Мышей не ловите!

Степа загундосил нечто нечленораздельно-оправдательное, а Коля только лапами развел , мол, и на старуху бывает проруха.

- А ну, марш за новыми! Стооп! - закричал на дернувшихся было с места ящеров Фарамунд Иванович. - Стоп. Парню совсем хреново. Эвон как по стенке ползет. Действуй, Степа. Авось дождется носилок.

Меня тошнило. Пол уходил из-под ног. Я словно бы падал, падал и не мог упасть.

Я понимал, что конец падения, дно будет означать попросту смерть, и почти не боялся этого. Мне было все равно.

Степа положил лапы мне на плечи и встряхнул меня, прижал к стене. На мгновение я перестал видеть, а потом увидел все с внезапной жестокой ясностью: отвратительное чудовище, стоящее прямо передо мной, остромордое, вислогорлое, и за его спиной - ярко освещенная площадка, коридор со свисающими гроздьями люстр...

Пасть Степы чуть разжалась, и в тоненькое отверстие, похожее на трубочку для свиста, выскользнуло тугое безжалостное жало. Оно воткнулось, вонзилось в выжженную глазницу. Я завопил от боли и омерзения. Нечто разрывало, раздергивало мне глазницу. Сквозь шум боли я услышал, во-первых, крик Фарамунда Ивановича: "Молодец, молодец, так и смотри, не жмурься! Умница. Терпи!" (а я и не жмурился. Я смотрел, я не мог не видеть вздрагивающее, глотающее горло рептилии. Я не мог заставить себя не смотреть на это горло...), и во-вторых: "Колька! Рысью за носилками! Рысью..." Я видел ненависть и омерзение, стоящие в глазах Степы, и понимал, что это мои ненависть и омерзение. Я понимал, что он высасывает из меня яд "квашни", но не мог почувствовать к этому существу ничего, кроме отвращения. И будто подтверждая мое отвращение, Степа, резко убрав, выдернув жало из моей глазницы, с силой врезал мне лапой по лицу. Я упал, ткнулся в утоптанный песок.

- Эт-то что за номера? - услышал я голос Фарамунда Ивановича. - Что за истерики? Прекратить! Что сказано? Хороший, хороший... Суп... Супчику дам...

Я с трудом поднялся и увидел, что Фарамунд Иванович оттаскивает за лапу трясущегося Степу.

- Иы, иы, - выл Степа, - иы.

Из глаз у него катились слезы. Все вместе напоминало вполне человечью истерику.

- Все, все, - Фарамунд Иванович гладил Степу по вытянутой крокодильей морде, - сейчас отнесешь больного, будешь играть, супчику, супу. О! Вот и носилки прибыли.

Коля брякнул носилки на песок у самых моих ног.

- Помочь? - обратился ко мне Фарамунд Иванович.

Я помотал головой, мол, не надо - и шмякнулся лицом вниз на носилки.

Щеке под глазницей стало сначала тепло, а после я почувствовал влажный, текучий холод.

Степа и Коля подхватили носилки и рванули с места в карьер. Я видел только мелькающие половицы, чистые, до блеска натертые, в коридорах санчасти.

Следом за нами бежал Фарамунд Иванович. Я слышал его ласковые понукания:

- Давай, давай, ребятки, жми... жми - вовсю!

Меня внесли в помещение с беломраморным полом, отполированным до блеска - так отполированным, что я увидел собственное обезображенное лицо, рассмотрел вытекающую из глазницы желтую жижу.

- Вертай - кидай на постель! - хрипло приказал Фарамунд Иванович.

- Ийэх, - Степа и Коля ловко перевернули меня на постель.

И тут я увидел прямо над собой раззявленную пасть дракона. В нарисованную пасть был вбит крюк. На крюке висела люстра.

- Степинька, Коленька, - нежно сказал, потирая руки, Фарамунд Иванович, - свободны, свободны... Давайте, давайте...

Коля, подхватив носилки, вышел.

Степа остался стоять, выжидательно глядя на Фарамунда.

- А, - догадался Фарамунд, - супчик?

Он похлопал Степу по вытянутой крокодильей морде.

- Конечно, конечно, ну, пойдем, пойдем, молодчага.

И они вышли.

Я смотрел в раззявленую пасть. Дракон будто высунул светящийся стеклянный язык. Люстра свешивалась сияющим коконом, застывшим водопадом света и стекла; казалось, тронь ее - и она зашуршит, зазвенит неведомой прекрасной музыкой.

Но раззявленная пасть, хайло того, что не должно существовать рядом со мной, с моей мамой, с Мэлори. Пасть всесильного убийцы, пасть убийства, мрази, гниды, рептилии.

В палату вернулся Фарамунд Иванович.

- Нутес? - он нагнулся и платочком аккуратно вытер мне щеки. Состояние?

- Хреновое, - ответил я и указал на драконовую пасть, намалеванную на потолке, пасть, изрыгнувшую хрустальную люстру, - а это зачем? Для поднятия тонуса?

- Нет, юноша, - засмеялся Фарамунд Иванович, - нет. Какой же тут тонус? Это - чтобы дракона не забывали.

- Я и так его помню, - быстро ответил я.

- Лежите, лежите, - замахал руками Фарамунд Иванович, - вам нельзя волноваться.

Я скосил глаз и увидел, что лежу в обширнейшем зале, где, кроме моей, еще четыре кровати, но пустые, аккуратно застланные...

Фарамунд Иванович подтянул к моей кровати стул, уселся, упер руки в колени и попросил:

- Согните ногу.

Я попытался - и не смог.

- Прекрасно. Теперь постарайтесь приподняться.

Я уперся локтями в кровать и не смог выпрямиться, не смог сесть.

- Чудно! - с непонятным восторгом провозгласил Фарамунд Иванович. Великолепно! Завтра приведу студентов. Есть не хотите?

- Какое, - постарался улыбнуться я, - пить хочу...

Язык у меня был как камень, брошенный в высохший до дна колодец в пустыне.

- Пить, - развел руками Фарамунд Иванович, - покуда нельзя. Покуда терпите... - он подошел к стене и поубавил света в люстре, - так хорошо?

В палате стало полутемно. Чуть посверкивали стекляшки в люстре, и драконья пасть рисовалась далеким нестрашным очерком, прочерком.

- Хорошо, - сказал я.

- Отлично, - кивнул Фарамунд Иванович, - сейчас пришлю Колю с Катей, переоденут вас. Вообще-то это даже полезно. Вроде массажа. Орать не рекомендую. Еще больше раззадорите. Ждите.

И он вышел в коридор.

Минут через пять в коридоре раздалась дробная стукотня лап, и уже знакомый мне голос пробулькал:

- Будьте спокойны, Фар-Иваныч. И в пижамку оденем, и бельишко сменим.

В ответ я услышал испуганное захлебывающееся (по всей видимости, от бега):

- Ах, батюшки, вы нежнее, нежнее только, ребятки!

Дверь распахнулась от сильного удара. В палату ворвались Коля, незнакомое мне бородавчатое омерзительное существо - не то жаба размером с человека, не то двуглазая "квашня", и Фарамунд Иванович. Для начала Коля поскользнулся на мраморе и грянулся оземь. Бородавчатое существо врубило свет на полную, что называется, катушку. Фарамунд Иванович бросился поднимать Колю.

- Коленька, Коленька, - испуганно бормотал он, - что же вы? Так же и разбиться можно? Ну, куда так спешить?.. Катенька, - поставив на ноги Колю, кинулся к бородавчатому чудищу Фарамунд , - сюда, сюда - пижамку и штаны... Ага... Умница.

- Фарамунд Иванович, - спросил я, - но они пьяны?

- В стельку, - спокойно констатировал Фарамунд и тут же бросился все так же суматошливо-нервно хлопотать вокруг двух пьяных рептилий, - Катенька, Коленька - вот больной, вот...

- Не хлопай крыльями, - неожиданным глубоким контральто пророкотала Катенька, - где больной?

- Вот! - Фарамунд Иванович указал на мою постель. - Ах, ах, - замахал руками, и в самом деле, как крыльями захлопал, Фарамунд Иванович, - легче, легче, милые, нежнее, нежнее.

Из пасти Катеньки вылетел липкий красный язык ("Царевна, - устало подумал я, - переквалифицировавшаяся в санитарки") - блямс, разбрызгивая вонючую белую слюну, язык проехался по моему лицу и влип, вцепился в гимнастерку х/б. Хрысь! Катенька разодрала гимнастерку, тем временем ко мне подскочил Коля и сорвал с меня штаны вместе с сапогами.

- Ой-е-ей, - запричитал Фарамунд Иванович, - помилосердствуйте, ребятушки, ведь убьете болящего.

- Вы что, - в сердцах выкрикнул я, - издеваетесь? Они же меня, гады ваши, в самом деле убивают!

Щелк! Одним щелчком Катенька сбросила меня на блестящий мрамор и взгромоздилась мне на спину.

- Не бось, - рокотала она, будто действительно желая меня ободрить, не бось, ни хрена не убьем - только косточки разомнем.

Липкими холодными лапами она вдавливала меня в мрамор. Она деловито топталась по мне.

- Катиш, Катюнчик. - услышал я бодрое булькание Коли, - дай-ка я его, родимого, хвостиком по хребтине поглажу...

- Не надо, - выпела жабообразная Катенька, чуть ли не казачка выплясывающая на моей спине, - нельзя бить маленьких...

- Ну, по попе, по попе-то можно?

- Ребятки, - взывал к разошедшимся не на шутку санитарам Фарамунд Иванович, - не сломайте бойца!

- И-йех! - выдохнул Коленька, и острая секущая боль заставила меня вскрикнуть.

Я с трудом вывернул голову из-под жирного бородавчатого зада жабы и выхрипнул Фарамунду:

- Это что же, массаж, по-вашему? Это - пытка, издевательство и избиение...

- А что же, - спросила Катенька, нехотя сползая с меня, - по-твоему, массаж, как не смягченные, ослабленные пытки, издевательства и избиения?

- Весь вопрос в степени! - в каком-то дурном восторге заорал Коля, разевая пасть, в коей я успел увидеть кипение красноватой слюны и дрожащее раздвоенное жало.

- Никак не в степени, - Катенька схватила меня за плечи и легко вздернула над полом, так что я смог увидеть всю ее бородавчатую неровно дышащую тушу, - никак не в степени, - повторила Катенька, и я увидел свое отражение в выпуклом безразличном глазе жабы, - а в отношении к происходящему!.. Если он себя уверит, что происходящее - пытка, так он и у массажиста от ужаса скончается, а если он себя уверит, что - массаж, так он и на дыбе от удовольствия покряхтывать будет. Суй его в штаны, раба божьего.

Растянув штаны, елико возможно, Коля подставил их под мои ноги, словно распахнутый мешок, куда вот-вот должны засыпать картошку.

- Только, - захихикал Коля, - ты его аккуратней, а то помнишь, в прошлый раз мы того чмошника одевали, в одну штанину обе ноги засунули - во смеху было!

- Ноги растопырь, чудо, - прикрикнула на меня Катенька, - не слышишь разве, что бывает?

С трудом я попытался раздвинуть ноги и выговорил:

- Вам... что же... доводилось бывать на... дыбе?

- Ах ты дрянь! - поразилась Катенька, впихивая меня в пижамные штаны, да у меня вся жизнь! - как на дыбе. Держи его, сквернавца, за плечи, разевая пасть, оглушительно гаркнула она Коле, - счас пижаму надевать будем!

Видимо, я здорово рассердил Катеньку, раз сам Фарамунд Иванович схватился за голову, полуприсел и в этом полуприседе заканючил:

- Ой, ой, ой, как неудачно! Ой, зачем так сказали? Ой, лучше кричать и ругаться, чем так!..

- Сквернавец, - шипела, выпуская розоватую слюну на пол, Катенька, ссквернавец, мммастодонт, шыкым, айшыкым. Рруку держи, руку!

Катенька довольно умело натягивала на меня пижаму, выламывала руки с явным, нескрываемым удвоольствием.

- Все! - снова (как видно, успокоившись) пропела она, обдернув на мне пижаму. - Уу, - Катенька швырнула меня на кровать, а потом с силой надавила зеленой огромной лапой. Лапа легла на мое лицо, и я едва не задохнулся.

- Сетку не порвите! - в ужасе заверещал Фарамунд Иванович.

- Ладно, - с явным сожалением вздохнула Катенька, - пойдем, Коля...

Я слышал, как хлопнула дверь и из коридора донеслось густое пение Катеньки:

- Расцветали яблони и груши...

- Пааплыли туманы над рекой, - дребезжащим тенорком подхватил Коля.

- Выходила на берег Катюша, - тенорок Коли и контральто Кати затихали вдали, - на высокий на берег, крутой...

* Часть вторая. Драконы *

Глава первая. Бриганд Мишель

Неделю мы отдыхали на поверхности. Привыкали. Обживались. Жарились на солнышке. Купались в речке...

Мишель объяснял нам:

- Там - Длинношеий. Притом - слоновый Длинношеий. Такие обычно жрут травку и бананы, а этот наладился хряпать мясо...

- Так его живым? - заинтересовался Федька.

- Угу, - кивнул Мишель, - нас, конечно, на Длинношеего бросают, но этого убивать - ни-ни.

- Вот пускай, - разозлился Валька, - этим "южане" занимаются.

- Ты оборзел, Валя, - деловито и солидно сказал Мишель, - ты просто оборзел: вместо того, чтобы радоваться тому, что тебе досталась творческая интересная работа - не резать, а ловить! - ты воротишь рыло. Пиздей тебя не слышит, вот бы порадовался. Там, кстати, есть один из "южан". Он и трезвонит.

- А, - зевнул Федька, - мне-то все равно.

..."Южанин" встретил нас неприветливо. Одет он был так, как все здесь одевались: звериные шкуры и еще какая-то шерстистая гадость.

- А, Мишка, - поприветствовал он Мишеля, - Федька с тобой, Валя... А это что - новенький?

- Тиша, - порадовался Мишель, - ну, тебя не узнать. Нам тоже так?

Тиша только рукой махнул:

- Аа... Хрен с ним. Будете посланцами Неба... Верховный жрец завтра камлает - вот вы и въедете.

- На машинке? - сразу заинтересовался Мишель.

- Можно и на машинке, - тускло как-то согласился "южанин", - а вообще...

Это была жаркая влажная планета. Я глядел во все глаза на лопающееся душное великолепие плодов и ветвей, на сплетение зеленого, красного, синего, покачивающееся под ветром. Мои уши, привыкшие к тишине и гулкости подземелья, где каждый звук на особицу, отдельно, впивали, жадно вливали все это слитное цмоканье, чвирканье, свиристение, шелест, шуршание, гортанные крики птиц, шипение.

- Вы так грохнулись, - задумчиво заметил Тиша, - что жрец камлание на завтра назначил.

Я щекой прислонился к косматому стволу. Я трогал черные жесткие волосы ствола пальмы рукой. Я был счастлив. Я пил воздух.

- Ты здорово по-здешнему балакаешь? - спросил Валька.

- Ничего, - скромно заметил Тиша и вдруг залопотал нечто переливчатое, гортанное - не то песня, не то клекот, - как Тихон Андреевич разговаривает? - с гордостью спросил он.

Федька, ни слова не говоря, показал большой палец.

- Аа, - довольно протянул Тихон, - то-то вот! Что это у вас боец такой зелененький? Совсем заманали беднягу?

Диего, в самом деле, едва держался на ногах. Тяжело дышал, переводил взгляд с дерева на дерево, с лианы на лиану.

- Ничо, - хмыкнул Мишель, - оклемается.

- Хорошо, - кивнул Тихон, - пойдем пещерку покажу.

Мы шли по лесу, сплетающемуся над нами и под нами, по лесу звучащему и дышащему, по лесу, прогибающемуся под нашими ногами...

- А вот и он, - Тихон указал на флегматичного черного ящера, с наслаждением чмокающего яблоки с огромной яблони.

- Вот зараза, - подивился Мишель, - чик по шее - и фонтан в небо, а вот...

- Низя, - погрозил ему шутливо пальцем Тихон.

Мы миновали ящера, осторожно обогнули его, и я поразился его слоновым лапам, плотно и прочно воткнутым в землю леса.

- Так он ничего, - объяснял Тиша, - а как его какая муха укусит, глаз у него точно лопнет! Расширится, чуть только из орбиты не вылетит - и пошло-поехало. Хвостом метет, так что треск стоит, лапами рвы пробивает - и шипит, гад, паскуда, шипит, головенкой на шее крутит, брымс, брымс. Тьфу, и Тиша плюнул.

Мы увидели вход в пещеру.

Собственно, то была и не пещера вовсе - в том смысле, в каком мы, "отпетые", понимали пещеры.

Так, небольшая белая отлогость в горе, углубленьице, ямка.

Рядом бил светлый искрящийся ручеек. Он напоминал струящееся, брезжущее, оплотневшее дыхание горы.

Я нагнулся к ручейку - и омочил пересохшие губы. Вода была сладкой. Или мне показалось?

- Дрыхните, - великодушно сказал Тихон, - а я пойду к верховному жрецу сообщу, мол, так и так - бумкнулись Посланцы Неба. Принимай гостей.

Диего как стоял, так и рухнул сразу, словно подкошенный. Федька сидел на земле, сняв обувь, и блаженно жмурился. Большие пальцы его ног шевелились - вверх-вниз.

- Ккайф, - выговорил он, - вот меня кто спросит: "Федор Евлампиевич, для чего ты "отпетым" сделался? Для чего в Северный определился?" А я отвечу, а для того, блин, чтобы почуять, что такое настоящее счастье! А настоящее счастье - это, блин, когда чего-то нет, нет и нет! И вдруг фигакс! Вот оно - солнышко, песочек... а не лампочки в коридорах...

- Осторожно, - прокомментировал его лирический монолог Тихон, - тут змеи ползают.

- И что ты нам, приятель, вкручиваешь, - сказал, растягиваясь на песке, Мишель, - будто ты еще выбирал: идти в "отпетые", а коли идти, то куда - в Северный или в Южный... Взяли и послали.

Мимо нас царственно-неспешно прошел ящер. Его голова на узкой змеиной шее возносилась высоко над телом, грузным, почти слоновьим. Я представил себе, как змеиная шея выкручивается, изгибается - мне стало противно, и я отвернулся.

- Груши жрать пошел, - сказал, проводив его взглядом, Тихон, - потом спать завалится. Спит чутко - даром, что храпит...

- Он что, - спросил Мишель, положив голову на скрещенные руки, - один на планету?

- Да какую планету, - Тихон презрительно поморщился, а потом обвел в воздухе нечто округлое, ровное, - секторок - тьфу! И если бы не единственность его, у-ни-каль-ность, - Тихон выговорил это слово чуть насмешливо, выпячивая губы, - я бы это чудо сам бы приговорил... Но ты же видишь, - он обратился к Мишелю, - такого строения ящерки людоедами не бывают. А этот жрет; ржет, игогокает - и жрет.

Я вспомнил Мэлори, Мэлори в белой накидке и огромную лысую голову, выстреливающую из пасти длинным змеиным жалом. Почти не сдерживаясь, почти не помня себя, я с силой вломил по бьющей из горы тугой сверкающей струе - и окровавил кулак о камень.

Тихон удивился:

- Что это он у тебя?

Мишель чуть приподнял голову:

- Одноглазый, - сказал он, - ты и впрямь развоевался. Ложись отдохни.. Завтра нам... Эгей, - он обратился к Тихону, - а ты у этих... в секторе тоже за жреца?

- Не... - заулыбался Тихон, - я у них как бы тоже - Посланец Неба. Я бы, ей-ей, сам бы управился, но такой экземпляр...

- Видим, - хмыкнул Мишель, - хороший экземплярчик - ничего не скажешь.

Я улегся на песок рядом с "отпетыми", свернулся калачиком, смежил глаза и постарался заснуть, сквозь теплую, прогретую солнцем дрему, сквозь розоватый солнечный сон до меня доносилась беседа Тихона и Мишеля.

- А чего из Южного не вызвал? своих?

- Да я вызывал...

- Аа, понятно, - Длинношеим брезгуют, пускай вонючки-северяне на этом...

Провал... Плыву в голубой теплой, теплой реке, и меня мерно покачи-пока-чи-покачивает на волнах, вверх-вниз, вверх-вниз... Вот рядом со мной останавливает в струящейся воде свое незыблемое тело сжатая с боков, плоская и острая, как нож, лупоглазая рыба. Рыба шевелит вывернутыми губами - и я слышу голос Тихона.

- Жрец тут - главный. Он к Длинношеему девушек водит. Смелый мужик вот увидишь.

Провал... Это не река вовсе, это - небо, оно - неподвижное и теплое. Оно - голубое. Сверкающее, сияющее. И я медленно, медленно плыву по небу. Вернее, не плыву даже, поскольку, подумав, решаю просто идти по небу... Иду - и не проваливаюсь в пустоту меж мной и планетой. Стало быть, я не иду, а лечу! И навстречу мне - птица. Остроклювая, кругологоловая, черно-белая, с плоскими, острыми, словно ножи, крыльями. Она славно режет воздух крыльями. Она раздувает горло, чтобы звуки песни, свиристение птичье вытолкнуть в мир. И я слышу голос бриганда Мишеля:

- Тиша, ты хрен чего, он что же у тебя, и серебряные украшения ест?

- Да нет, нет, - ласточка вьется вокруг меня, делает петлю за петлей, словно накидывает на меня эти петли, раздувает горло, чтобы освободиться от взрывающих ее маленькое тельце звуков, и снова я слышу человеческий голос, голос Тихона, - это - мзда. Плата за страх. Его бы тоже надо к нам притаранить, исследовать в лаборатории, - короткий смешок, - бесстрашный мужик... Идет прямо на беснующегося зверя - волочит за собой девку... Ну ладно, ящерка на девку кидается, а ну как...

Провал, провал - не река, не море, детская кроватка с сеткой. Я маленький. слабый, больной, мама склоняется надо мной, гладит по голове. Я сплю и не сплю, я мечтаю или это, действительно, тепло маминой руки?

- Одноглазый, - меня трясут за плечо, - вставай, вставай, а то ишь! разоспался.

Я разлепил глаза. На этой планете и ночь была тепла, мягка и легка, как одеяло в детстве.

Тело ломило от сна в одежде. "Отпетые" стояли поодаль, едва-едва выделяясь из окружающей тьмы.

Я поднялся и пару раз присел. Согнул ноги, встряхнулся... Тьма была проколота звездами, а звезды были прикрыты огромными листами пальм.

Листы шуршали. Ночь перекатывалась, словно гулкая бочка. Откуда-то издалека, издалека доносилось бухание барабанов. Там было зарево. Бледное, чуть заметное в сгустившейся тьме.

- Одноглазый, - сказал Мишель, - отдохнули - и будя! Пошли... Вон Тиша удивляется, отчего ты такой борзый, борзой.

Мы шли по тропочке следом за Тишей, отгибая с дороги ветви кустов и деревьев, мешающие нам идти...

Мелкая неясная живность шмыгала мимо нас и даже пересекала порой тропинку, проносилась мимо нас, задевая наши тела.

Эта планета, казалось, перенаселена, она была переполнена звуками, и приближающееся бамбакание барабана вписывалось, вплеталось в звуки этой ночи.

Нам стало слышно захлебывающееся завывание.

- Ау, ау, ау, ааа, - выл кто-то в такт грохоту барабана.

Но ни это завывание, ни сам грохот нимало не заглушали ближних звуков. Пищание, трещание, хлюпание, странное трепыхание и стон, стоон, точно кто-то кого-то ел или кто-то кого-то любил.

Ночь, несмотря на столпившиеся, стеснившиеся к самой-самой тропке деревья, была распахнута вширь.

Ночь и планета были все - настежь.

Впрочем, наступил наконец такой момент, когда грохот барабана и завывание шамана заполонили-заполнили собой все.

И тогда мы увидели огромную поляну, освещенную столбом огня, теряющегося где-то в далеких темных небесах, где, трепеща, гасли искры и где недвижно-холодно, пронзительно-остро горели звезды.

В центре поляны, совсем близко от уходящего, от текущего ввысь столба пламени, - кружился, бил в бубен и завывал небольшой обнаженный человек. Или он казался небольшим по сравнению с огромным, чуть зыблемым, желтым столбом огня? Или он казался маленьким из-за обступившей, обставшей поляну, колотящей в барабаны, подхватывающей его завывания толпы?

Обнаженный человек, извивающийся, лупящий в бубен, взывающий, взвывающий, казался точкой, мускулистой точкой, которая стягивала вокруг себя шевелящуюся ночь, столб пламени, подвывающих, неясно видных в толпе людей.

- Нуте-с, - сказал Тихон, - он, кажется, в порядке. Давайте-ка в небо из огнеметов.

Что мы и сделали.

Четыре огненные реки рванулись, протекли в черное небо и, надломившись, попадали вниз, шурша искрами и поджигая лес.

Я ожидал, что начнется паника, но жрец остановился и выкрикнул нечто гортанно-клекочущее.

Вмиг от замершей, застывшей в ужасе толпы отделились несколько неясных, но очень поворотливых теней и кинулись к деревьям, на которых уже распускались огненные опасные цветы.

- Молодец, - похвалил Тихон, - сначал насчет пожара распорядиться, а уж потом с Посланцами Неба побеседовать. Вот это мистик так мистик.

Жрец приложил рупором ладони ко рту и вывел в импровизированную таким образом трубу эдакую "галорию", эдакую переливчатую руладу, что я моментально вспомнил киносеанс и начальника школ.

Тиша ответил так же, но значительно хуже. Несколько раз срывался на фальцет и дал "петуха".

Федька даже поморщился и затряс мизинцем в ухе.

- Тоже мне - меломан, - недовольно буркнул Тиша.

- Как ты языкам скоро выучиваешься, - с откровенной завистью произнес Мишель.

- Пошли, - не обратив на комплимент никакого внимания, сказал Тиша, зовут, елки-палки, ебте, как говорит ваш Гордей, Посланцев Неба.

И мы сделали шаг к поляне, один-другой.

Жрец выкрикнул что-то пронзительное, разрывающее ночь - и мы услышали согласный, словно на раз-два, шорох-шарахание вправо-влево людей, невидных нам, но дающих нам проход.

- Ох ты, - восхитился Федька, - как у них дисциплинка поставлена! Как на параде!

- У них, - лениво объяснил Тихон, - вся жизнь как на параде. Этого не тронь, туда не сунься, это не ешь, того не пей.

- Тюу, - огорченно протянул Мишель, - сколько я к вот таким ни летал, все думал: ну, раз голые и в шкурах, то, блин, свобода!.. А, блин, ни хера нигде свободы нет.

- Вот чем хорош иностранный язык, - задумчиво заметил Тихон, - любую глупость лепи, все думают: нивесть что мудрое рассказываешь.

- Не скажи, - обиделся Мишель, - здесь наоборот. Тебе что-то мудрое втолковывают, а ты думаешь, глупость лепят.

Жрец ждал нас, широко расставив ноги. Тяжело дышал.

В наступившей тишине был слышен только треск костра. И откуда-то издали донесся пронзительный крик птицы.

Словно отвечая ей, гортанно выкрикнул нечто повелительное жрец.

- Чего? - поинтересовался Мишель. - Останавливаться?

- Да нет, - Тиша махнул рукой, - это он своим.

Мы услышали слитный шорох.

- На колени брякаются, - вслух пояснил Валентин Аскерханович.

Жрец выставил перед собой ладонь. Мол, стоп, машина! Тпрр, каурка.

Тихон, прижав руки к груди, что-то объяснял жрецу, так и не опустившему руку, словно бы ладонью обороняющемуся от нас.

Тиша обернулся к нам:

- Сейчас вам танцы показывать будут.

- Что он еще сказал? - спросил Мишель.

- Что слонозмей, - вздохнул Тихон, - очень волнуется... Завтра, вероятнее всего, - припадок. Вовремя прилетели, завтра полюбуетесь... Так... фрукты, ягоды, напитки и прочее - не жрать, не хлебать, не лакать. У нас все есть. У "отпетых" собственная гордость...

Мы сидели, отделенные от людей этого леса костром. И они так же зыбко, ненадежно видели нас, как и мы их...

Зато мы увидели очень хорошо, яснее ясного, нечто косматое, змееобразное, похожее на гигатскую мохнатую гусеницу, вползающую меж нами и костром. Ее движения были вальяжны и победны. Отвратительное сытое сладострастие изгибало каждое сочленение ее тела.

Диего заорал и стал стаскивать огнемет.

- Сидеть! - прикрикнул на него Тихон. - Сказано тебе - танцы! Сидеть не рыпаться, не позорься. Что он у вас такой нервный? - обратился он к Мишелю.

- По сортиру соскучился, - угрюмо буркнул Мишель.

Диего стер пот ладонью со лба.

- Извините, бормотнул он, - я думал, это - оно.

Не тушуйся, - посмеялся Тихон, - это не оно, а они... Видишь, воон там - ножки-ноженьки?.. Вот... Оно ты уже видел. И завтра еще увидишь, как оно их кушать будет.

"Гусеница" заизвивалась у самого костра, казалось, перед нами клубится мохнатый, выползший из глубокой расщелины, одетый во многие шубы червяк. Теперь-то было заметно, что кожа этого червяка, этого гиганта сшита из множества шкур зверей. Я распознавал шкуры медведя, волка, кабана... В извивах, в извитиях червеобразного тела внезапно мелькала, будто вспыхивала искаженная последней предсмертной мукой морда зверя - медведя, вепря или кого-то вовсе странного с распяленной пастью, с безобидными ныне, чуть не бутафорскими клыками...

"Гусеница" внезапно застыла в каком-то жестком изгибе-изломе. Тут и я заметил множество голых женских ног, прикрытых до лодыжек крепко сшитыми шкурами. Теперь даже стали заметны грубые швы, которыми были сшиты шкуры.

Тело "гусеницы" дрогнуло и легко-легко заколебалось, словно бы "гусеница" проглотила море - и море вспучивает, колеблет ее тело изнутри...

Диего сглотнул и уперся руками в землю.

- Маленький, - издевательски обратился к нему Тихон, - гляди, сейчас голые дяди выскочат с копьями - и ведь ни капельки не боятся. А ты одетый и с огнеметом - и боишься. Как же тебе не ай-я-яй?

Диего молчал. Вокруг "гусеницы" заплясали воины, потрясая копьями, тыкая в косматую шерсть неопасным оружием.

"Гусеница" заколебалась волнообразно, океанически. Очевидно, надо было показать, что чудище ранено.

Сочленения "гусеницы" то припадали к земле, то взмывали вверх. Косматая, бурая, хищная волна билась меж нами и костром. Вверх-вниз, вниз-вверх.

- Агония? - догадался я.

- Грамотно излагает, - удовлетворенно кивнул Тихон.

Вдруг "гусеница" застыла снова. На этот раз ее "вздрог", ее остановка были каменны, монументальны. "Гусеница" еще выше поднялась над землей, нам теперь стали очень хорошо видны женские ноги, закрытые шкурами до половины икр.

- На вытянутых, что ли, держат? - поинтересовался Валентин Аскерханович.

Тихон кивнул.

- Сейчас, - сказал он, - самое интересное начнется. Держите нервного.

"Гусеница" была будто вздернута на дыбы; в ее застылости, недвижности читалась злая боль, готовая опрокинуться на других и тем избыть себя.

"Воины" вокруг "гусеницы" тоже замерли, словно напуганные той болью, той вздернутостью-на-дыбу-на-дыбы, каковые сами и вызвали.

Легкая дрожь пробежала по косматому телу "гусеницы". Она медленно-медленно стала поворачиваться к нам. Безглазая, будто обрубленная топором морда придвигалась к нам все ближе и ближе...

Мы увидели распахивающуюся пасть, черную, кожаную. Пасть то распахивалась, то захлопывалась... Беззубая, глотающая, засасывающая пасть безглазого чудища с множеством женских ног.

- Интересно, - заметил Валентин Аскерханович, - они этого "шелкопряда" где-нибудь видели или так выдумали?

Я был благодарен Вале за этот вопрос.

- Ну как... выдумали, - охотно принялся объяснять Тихон, - как... выдумали... Это у них как его... тотем... таких мохнатых гусениц им есть нельзя.

- Тоже мне запрет, - фыркнул Валя, - да мне хоть всю эту змейку в марципан запеки, - я ее все равно есть не стану.

- Не скажи. - покачал головой Тихон, - эти друзья из пустыни... А там, если даже такая прелесть приползет - и то радость.

- Слушай, - Мишель чуть отодвинулся от совсем нависшей над ним пастью, - а жевать она нас не будет?

В ту же секунду, будто услышав его вопрос, к "гусенице" кинулись воины, вцепились в шкуры, рванули - и сшитые шкуры тяжело повалились на землю, и перед нами стояли смуглые обнаженные девушки, тяжело дышащие, запыхавшиеся...

- О, - обрадовался Федька, - это все нам?

И стал подниматься.

- Сидеть, - прикрикнул на него Тихон, - тебе же было сказано: никаких фруктов... Посланец же Неба, понимать надо, а вскакиваешь, как все равно... - Тихон покачал головой, - ну и поднабралась у вас команда в Северном истерики да бабники, психопаты вместе с невротиками.

- На южан погляди, - обиделся Мишель, - в цирк ходить не надо, взглянешь и обомлеешь...

Воины и девушки двинулись тем временем навстречу друг другу, медленно поднимая руки...

- А, - сказал Федька, - так тут представление продолжается! Так бы и сказал. Предупредил бы, а то я бы кайф сломал.

- Сейчас, - заметил Тихон, - ничего интересного... Просто групповуха.

- Ага, - догадался Мишель, - торжественная часть кончилась. Начались танцы.

Зарокотали барабаны. Тихо, чуть ли не шепотом. И как-то вовремя зарокотали, в тот именно момент, когда воины и девушки, тесно сцепившись, повалились на шкуры.

- Нет, - решительно сказал Федька, - я этого безобразия никак терпеть не могу. Тиша, можно мы дальше представление смотреть не будем?

Тихон кивнул:

- Разумеется. Сейчас пойдем отдохнем, а завтра со Слонозмеем потолкуем.

- Слышь, - спросил Валентин Аскерханович, - а какая-нибудь кличка у Длинношеего есть?

- Ну уж и кличка! - усмехнулся Тихон, - Не кличка, а имя. Уважительнейшее обозначение - Нахтигаль.

- Этто еще что за нежности? - изумился Мишель.

- Именно нежности , - подтвердил Тихон, - "Соловьиная трель" вот что это за нежности. Вернее сказать, - "Ночная трель".

Обратно пошли не к пещере, а к ракете. Надо было посмотреть сетку, в которую завтра заворачивать Нахтигаля.

...Мы развернули кусок опасно поблескивающей, переливчатой мелкой сети.

- Нормально, - сказал Тихон, - только бы швырнуть как следует. Подъемник как? Исправен?

Сеть не просто поблескивала. Она будто дышала. Поднималась и опускалась, точно под ней было невидимое море или будто она была частью моря.

Мишель не успел ответить.

- А это что? - Диего протянул руку и коснулся двух то вспыхивающих, то гаснущих ячеек сети.

Они и впрямь вспыхивали и гасли слишком резко, нервически, отчаянно.

Мишель принагнулся и выругался.

- Мать! - только и смог выговорить он. - Мать!.. Я этого хрена со склада наследства лишу...

- В чем дело? - спросил Тихон.

- Полюбуйся, - Мишель ткнул пальцем в две нервические ячейки, - если бы не "младенец", были бы мы завтра красавцами.

- Что же вы, - сухо заметил Тихон, - когда со склада продукцию брали не проверили?

Я спросил:

- Может, рискнуть?

Я спросил так и тотчас испугался. Такие вопросы "младенцу" не полагались, но Мишель ответил:

- Нет, Одноглазый, - сеточку надо штопать. Порвет и еще как порвет-то. А кинувших, накинувших на фиг потопчет, если они его, конечно, огнеметами не окоротят.

- А они его, - веско заметил Тихон, - не окоротят, потому что он нужен живым.

Валентин Аскерханович подсек правой рукой левую в локте и покачал на сгибе:

- Вот, - объяснил он свой жест, - я в жертвы науки идти не собираюсь. Если эта туша на меня попрет, я разрежу ее пополам. Мне моя жизнь дороже.

- Чести "отпетого", - добавил Тихон.

- Вот именно, - согласился Валентин Аскерханович, - лучше быть нечестным, но живым, чем честным, но мертвым.

Я глядел на репродукцию любимой картины Федьки, приколотой к стеночке: обнаженная пышнотелая женщина чуть придерживает на плечах огромную медвежью шубу, так что кажется, будто огромный опасный мохнатый зверь навалился на эту даму - и тут же размяк, раздобрел, расплылся и превратился в удобную теплую шубу. А может, и не то, может, художник хотел сказать сочетанием меха могучего зверя и беззащитного тела женщины нечто другое? Что, мол, она опасна, как этот медведь, убитый ради нее, для нее?

- Ты это, - равнодушно ответил Тихон, - какому-нибудь "вонючему" скажи или "превращенному". Не выполнишь задание - вообще не будешь из пещер вылезать - знаешь, где окажешься? знаешь, кем окажешься?

Валентин Аскерханович промолчал.

Тяжела жизнь "превращенных" - это он знал.

- Штопать, - вслух прикинул Мишель, - денек-другой. На представлении обязательно быть?

Тихон подумал:

- Да лучше бы, конечно, посмотреть... Все же Посланцы Неба. Могли и не поверить тому, что жрец наболтал, самолично убедились... И - вперед.

Диего попросил:

- Коллега бриганд, можно я буду сетку чинить, а представление...

- Ладно, - зевнул Мишель, - сиди в ракете, востроглазый, штопай, а мы потопаем, поедем.

- Зачем? - поморщился Тихон. - Ну, для чего подъемник-то выгонять зря? Для чего дикарей мучить? Не хватит им психологических нагрузок - Слонозмей, Посланцы Неба, а тут еще одно чудище. Починим сетку - и хоть танк выгоняйте.

- Гуманист, - фыркнул Мишель.

_____________________________________________ ________________

Растерзанный труп Федьки мы нашли под утро на Поляне Священнодействий.

- Б... - только и выговорил Мишель.

Два черных кострища, влажное прохладное утро. Солнце еще не жаркое. Мириады бусинок влаги, усеявшие листья, травы, цветы, ветви. И все это сияет, блестит, посверкивает, все это ворочается со сна, пробует голоса, разминает мускулы, прокашливается, прочищает горло... "Цивить!"- щебетнула совсем рядом, чуть не над моей головой невидимая птица.

- Ох, блин, - помотал головой Мишель, - ох... Вот, одноглазый, гляди, что борзота с человеком делает... Оборзеешь - таким же будешь. Вали к ракете. Мешок заберешь.

- Ну, - заметил Тихон и пальцем ноги почертил что-то непонятное на песке, - девочек тоже понять можно. Их завтра кушать будут - должны же они удовлетвориться в полной мере? А тут Посланец Неба спрыгнул. У! Это не наши парни с болота. Повышенные требования к...

Я шагал к ракете. С Федькой мы почти не сталкивались в казарме. То есть он почти не обижал меня. И вот поэтому я был к нему абсолютно равнодушен. "А если бы так растерзали Хуана?" Я подумал и признался сам себе с неприятным, противным чувством, что был бы только , только доволен, только рад.

И тогда я понял, что на меня кто-то смотрит. Мне было тяжело от этого взгляда. Словно холодное узкое дуло уперлось мне в ямочку меж шеей и затылком.

Я повернулся. "Не оглядывайся", - сказал я себе и оглянулся.

На тропе позади меня стоял жрец и смотрел. Я понял, что купился, обмишулился, ошибся. Жрец давно уже бесшумно шел за мной, не глядя мне в затылок, а когда поглядел, когда безмолвно, немо приказал мне: "Гляди!", когда вдавился в мой затылок всей ненавистью своих глаз - вот тогда я и обернулся, тогда и посмотрел. Я, "Посланец Неба"!

Жрец смотрел на меня, не удивляясь и ненавидя.

Я поклонился ему, прижав руки к груди.

Жрец заулыбался во весь рот и тоже поклонился, а потом стал пятиться, пятиться, кланяясь и улыбаясь.

В этом его торопливом, придворном уходе по тропинке, бугристой от камней и корней, читалось столько неволького или вольного издевательства, столько было откровенной неприязни, что мне захотелось полоснуть по наглецу огненной струей, чтобы он запрыгал воющим живым ужасным факелом. Но я сдержался. В конце концов, надо уважать смелость. В конце концов, я мог и не узнать, как относится к нам жрец. А теперь - узнал...

Его тоже можно понять. Жил себе и жил со своим змееслоном. Опасно, но интересно. Имел долю в деле. И вдруг - на тебе! Весь размеренный порядок жизни рушится. Откуда-то сверху валится компания Посланцев Неба. Здрасьте... Прежде все было понятно, периодично, систематично, а теперь... К лучшему ли их? наше? прибытие? Кто мы? Может, дьяволы, похуже Нахтигаля? Откуда ему знать нас? С Нахтигалем он кое-как договорился, кое-что в нем понял... Новая напасть... Как ему в нас-то разобраться?

Размышляя обо всем этом, я вышел к выжженному пространству, в центре которого торчала наша ракета.

Глава вторая. Нахтигаль

Маленькая головка с будто разодранным, кровяным, ничего не видящим глазом, распахнутая, раздернутая, кровоточащая пасть, откуда вместе с шипением вылетают ошметья розовой слюны; видно, что небо ободрано м кроваво, Нахтигаль давится предстоящим ему убийством, словно бы изнутри некто или нечто, столь же ненавистное ему, как и то, что стоит перед ним, что обречено уничтожению, растаптыванию, поеданию, гонит его и нудит: убей, убей, рас-топчи. Узкая длинная шея вывернута, заверчена штопором, и хрип, шипение идут по этой заверченной шее, мучительно раздувают горло слонозмея. Хррмы ошметок слюны? пены? крови? хлопается у ног жреца, кланяющегося, с мольбой тянущего руки к Нахтигалю.

Хррллы, трр, дрр - слоновьи лапы? ноги? живые столбы, обтянутые ящериной кожей? раскорячены и время от времени лупят в планету, ых, ых... Нахтигаля корежит, гонит к новой боли и к новому наслаждению - страсть, без которой он жил бы и жил себе спокойно, жевал бы груши, чмакал бы траву с земли и листья с кустов.

- Ааа! - тонко, почти по-человечьи вопит Нахтигаль и приближает свое сморщенное, ящериное, искаженное мукой лицо к лицу жреца.

Я пересчитываю девушек .

- Семь, - говорю я, - их семь. И все такие красивые. Он что же, их всех?..

- Нет, - морщится Тихон, - слопает одну, и ту с трудом - видишь, как не по себе мальчику?

- Вот наркот, - просто говорит Мишель, - дать бы по тебе из огнемета. Прервать неземные муки и неземное блаженство.

Я с удивлением посмотрел на Мишеля.

- Одну, - объяснил Тихон, - слопает Нахтигаль, других берет жрец - кого в жены себе, кого в жены сыновьям... Большой человек.

Нахтигаль давился, плевал, хрипел совсем близко от жреца.

- Батюшки, - по-простому изумился Валентин Аскерханович, - да он уже жреца с ног до головы обхаркал. Можно есть.

- Можно, - спокойно согласился Тихон, - тем более, что у жреца взрослый сын. Обучен всем фокусам...

С удивившей меня грацией танцора, плясуна, с торжественной медлительностью жрец, обрызганный слюной и кровью из пасти Нахтигаля, двумя руками взял его голову и, держа ее, точно изысканное блюдо, повел, понес прочь от себя к стоящим за его спиной девушкам.

Само движение жреца завораживало, успокаивало - и, казалось, давящийся, хрипящий слонозмей должен был успокоиться, утихнуть, пасть на землю, смочить растерзанное горло свежей влагой травы...

Голова Нахтигаля останавливалась то у одной девушки, то у другой.

- Ничего, - как бы утешая непонятно кого, - сказал Тихон, - может, и к лучшему... За Феденьку надо было их наказать? Надо... Вот теперь пускай Длинношеий наказывает. По всему видать - он денька на два зарядился, если не на всю недельку...

- Полнолуние? - поинтересовался Мишель.

- Не обязательно, - вздохнул Тихон, - в лаборатории разберутся. Он, когда луна на ущербе, тоже...

Слитный крик: вопль заживо съедаемого тела и крик ужаса...

Я отвернулся.

- Вот это напрасно, - спокойно заметил Тихон, - отворачиваться нельзя. Ни в коем случае нельзя отворачиваться ни "отпетому", ни "Посланцу Неба". "Отпетому" , в особенности, нельзя отворачиваться. Смотрите, смотрите во весь свой единственный глаз - и помните: что бы ни делали с вами люди, они все же люди...

Неистовство Нахтигаля длилось недолго. Мы видели, как набухало его горло, в которое вталкивалась, впихивалась кровавая пища.

Нахтигаль остановился, тяжело дыша, повернулся и побрел прочь, мотая хвостом, качаясь из стороны в сторону.

- А он немного сожрал, - деловито заметил Мишель, - больше нагадил и потоптал.

Три девушки, оставшиеся в живых, широко распахнутыми глазами глядели на истоптанную, окровавленную землю.

Тихон гортанно выкрикнул что-то жрецу.

Тот, как был с распростертыми крестообразно, раскинутыми, как для полета, руками, так и опустился на колени и склонил голову.

Следом за ним опустились на колени и девушки.

- Что ты им сказал? - спросил Мишель.

- Что мы, - лениво ответил Тихон, - знаем убийц Посланца Неба, но нам не важно их наказать. Грех убийства ложится на все племя. Пусть теперь постонут и поохают, поплачут и постенают, покуда их Нахтигаль поучит...

- Филоз(ф, - с непонятной интонацией сказал Валентин Аскерханович.

_______________________________________________________________

- Идиот! - орал не своим голосом Мишель. - Это ты столько сделал? Я тебя спрашиваю: это ты столько сделал? За целый день?.. Чем ты здесь занимался?.. У, - Мишель зафырчал, словно наевшийся Нахтигаль, и поднес к носу Диего внушительный кулак, - ты здесь балду гонял, лоботрясничал, не знаю чем занимался... За день - заклепать одну ячейку! За день...

- Мишель, - миролюбиво скаазл Тихон, он развалился в кресле и с удовольствием потягивал апельсиновый сок, - ты "младенца" совсем задолбал. Дай ты ему отдохнуть, набраться сил. Еще завтра целый день...

- Это я его задолбал, - возмутился Мишель, - это он меня задолбал! Еще там - в подземельях... А здесь? Я ему что сказал? Если нервы слабые, сиди работай, а он...

- Мишель, - Валентин Аскерханович резал на раскладном столике хлеб и бекон, - вот ты тоже неправ. Тут дело такое. У "младенца" тоже отходняк должен быть. На хрена тебе, чтобы у него руки тряслись? Подъемник подъемником, но сеточку мы должны бросать; был бы Федька, - без вопросов, кантуй, сколько душе влезет, - Валентин Аскерханович положил пласт бекона на хлебный ломоть и продолжил жуя, - а так нас пятеро осталось. Сам понимаешь...

Мишель несколько поостыл.

- Вот так, - он убрал кулак, - скажи спасибо погибшему Федьке. Иди жри, подкрепляйся. Хрен с тобой - ночью дрыхни, но утром чтоб, чтоб... - Мишель помотал головой, - ячеечка была заделана.

- Ешь, - предложил Валентин Аскерханович, - Мишель, ты так развоевался, охолони маленько. Пожуй. Одноглазый, ты тоже...

- Смотрю я на вас, "северян", - заметил Тихон, - ни хрена у вас порядка нет. Сетку со склада принимаете без контроля и проверки, одного "младенца" кантуете, с другим - нянчитесь...

Тихон с силой подсек мою ногу, пока я проходил мимо него, но я успел перескочить через его "подсечку".

- Ловкий, - иронически сказал Тихон.

Я взял один бутерброд себе, другой протянул Тихону:

- Не хотите?

- Ловкий, - повторил Тихон, - и наглый. Борзый. Ты на своей борзоте глаз потерял, точно? Гляди, еще и не то потеряешь...

- Простите, - вежливо сказал я, - мы, кажется, были на "вы"...

- Вы, - Тихон сделал издевательское ударение на этом слове, прилетели к Нахтигалю и решили, что все - дозволено? что вы вырвались из казармы? Ничего подобного, любезный! Покуда десяти вылетов не наберется, вы в казарме, понятно? и в крутой казарме... А то воздуха свободы он глотнул... Видали. Учит, распоряжается.. .

Мишель доел бутерброд и миролюбиво сказал:

- Тиша, ты вроде соловья... Заслушаешься. Все правильно говоришь. Молодец. Одноглазый! Сегодня ночью будешь прибирать в ракете. Главное дело чтобы места общего пользования. Как обычно... А мы в пещерке подрыхнем.

Я оценил поступок Мишеля. Ничего особенного прибирать в ракете было не нужно. Положительно - Мишель мне протежировал.

...Я погасил свет в центральном холле, так что стало еще заметнее мерцание разложенной на полу сети.

Я отскоблил раковины и унитаз, протер пыль и подмел все помещения. Потом уселся в кресло и стал смотреть на мерцающую, то взблескивающую, то притухающую сеть.

Было хорошо сидеть так просто: так просто смотреть. Казалось, что вокруг тебя теплая темная ночь и тлеющий костер - рядом. У самых твоих ног.

Я смотрел, смотрел на сеть, да и заснул.

Мне приснился Коля и его массаж.

Во сне я не стеснялся кричать, но крик не шел из моей, точно набитой ватой глотки. Крик умирал в легких, вырывался наружу отчаянным хрипом.

Меня разбудил Валентин Аскерханович.

Я был так замаян и так перепуган своим сном, что сперва не обратил внимания на Валю.

Вытер вспотевший, взмокший от ужаса затылок, сходил умылся и, утираясь полотенцем, спросил:

- Валентин Аскерханович, что-нибудь стряслось?

- Стряслось, - кивнул он, - Диего прикололи.

- Как прикололи, когда? - я чуть полотенце не выронил.

- Да вот, понимаешь ли, - принялся рассказывать Валентин Аскерханович, - ночью, блин, покуда мы дрыхли, - ну, не посты же нам выставлять, честное слово? - теперь-то, конечно, придется выставлять, раз так... Да, пока спали, какой-то хрен подволокся и приколол Диего... Пригвоздил к песочку кремневым ножиком. И аккуратно так все сделал, мерзавец, не нарушая сна, мягко, нежно... Я, ты понимаешь, Одноглазый, как увидел Диего приколотого, ну, да? - так я первым делом что подумал, вот ведь подлец человек, а? Я ведь подумал, елки-палки, он ведь нас всех мог так же нежно, мягко поприкалывать, а?.. Мишель тоже перепугался. Не орет. Тихо, тихо так сказал: а я его так кантовал...Тихон орет: такого никогда не было, чтобы Посланцев Неба прикалывали...

Я повесил полотенце и спросил: