/ Language: Русский / Genre:nonf_biography,

Я Был Адъютантом Гитлера

Николаус Белов

Бывший полковник геринговской «люфтваффе», ряд лeт прослуживший военным адъютантом Гитлера по ВВС, принадлежал к узкому окружению нацистского фюрера. Он был в курсе преступных планов и дел военно-политической верхушки Третьего рейха и мог непосредственно наблюдать ее специфические нравы и повадки. Поэтому его воспоминания содержат много любопытных и малоизвестных фактов, которые привлекут внимание читателей, интересующихся историей Второй мировой войны и фашистской агрессии против СССР. Автор является очевидцем многих крупных событий вплоть до разгрома гитлеровской Германии и самоубийства ее главаря в Имперской канцелярии.

ru de Г. Рудой Петр Андриянов Hoaxer hoaxer@mail.ru x999 service@bazarov.net Book Designer 4.0, FB Tools, Fiction Book Designer 16.10.2005 http://militera.lib.ru/memo/german/below/index.html Андриянов Петр (assaur1@ramblerl.ru) 7618DBC2-F2BD-422E-AFCB-770D0D947487 1.0 Белов Н. Я был адъютантом Гитлера Русич Смоленск 2003 v. Below, N. Als Hitlers adjutant: 1937-1945. Mainz: v. Hase und Koehler, 1980. – 446 S. ISBN: 3775809988

Николаус фон Белов 

Я был адъютантом Гитлера

Проект «Военная литература»: http://militera.lib.ru

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Все тексты, находящиеся на сайте, предназначены для бесплатного прочтения всеми, кто того пожелает. Используйте в учебе и в работе, цитируйте, заучивайте… в общем, наслаждайтесь. Захотите, размещайте эти тексты на своих страницах, только выполните в этом случае одну просьбу: сопроводите текст служебной информацией – откуда взят, кто обрабатывал. Не преумножайте хаоса в многострадальном интернете. Информацию по архивам см. в разделе Militera: архивы и другия полезныя диски (militera. lib.ru/cd).

Предисловие

Эта книга, несомненно, привлечет внимание всех тех читателей, которые интересуются историей Второй мировой войны и агрессии, осуществленной против Советского Союза гитлеровской Германией, 55-ю годовщину великой Победы над которой мы отмечаем в наступившем 2000 году. Она охватывает драматический период всемирной истории от подготовки и начала этой войны до самоубийства нацистского фюрера в бункере Имперской канцелярии 30 апреля 1945 г. Несмотря на прогитлеровскую тенденциозность мемуариста, книга эта тем не менее объективно обладает определенной познавательной ценностью. Она знакомит нас с некоторыми неизвестными или малоизвестными фактами и событиями не столь отдаленного прошлого, расширяет и дополняет наши представления о том, что происходило в то время в лагере нашего политического и военного врага. В ней раскрываются побудительные мотивы его действий, показывается механизм принятия Гитлером и высшим командованием вермахта важнейших политических и военных решений нередко всемирно-исторического характера. Поэтому независимо от намерений и взглядов автора воспоминания его носят разоблачительный характер.

Тем не менее следует предупредить даже хорошо осведомленного и начитанного читателя, что даже при очевидной достоверности описываемых автором фактов и событий (запросто игнорировать которые нельзя) к их интерпретации фон Беловым, к его суждениям и выводам необходимо отнестись критически. Не следует упускать из вида, что (хотя и не являясь рьяным национал-социалистом и считая себя стоящим «вне политики» профессионалом-военным, в силу присяги добросовестно исполняющим свой долг) он верой и правдой служил преступному фашистскому режиму и до самого финала оставался убежденным приверженцем Гитлера, правда, в душе порой не одобряя его отдельные действия и поступки. Несомненно и желание автора «очеловечить» и «облагородить» образ этого монстра, преступника № 1 против мира и человечности, на совести которого – десятки миллионов жертв бесчеловечной войны, геноцида (в частности «холокоста») и политических репрессий. Показная корректность, любезность и даже внимательность этого мастера рассчитанных на публику театральных эффектов, скажем, к своим ближайшим сотрудникам и личной обслуге, ничего не меняют в действительном облике кровавого злодея.

Напомним, к примеру, как в ходе настоящей бандитской «разборки» Гитлер «замочил» в «Ночь длинных ножей» 30 июня 1934 года ставших опасными ему своих недавних сообщников-штурмовиков во, главе с закадычным «братком» Эрнстом Ремом, как круто расправлялся он с неугодными или отпавшими от него генералами и офицерами, о его общеизвестной грубости и приступах необузданной ярости по отношению к подчиненным. Все это автор смягчает, рисуя пастельными красками чуть ли не благостный образ фашистского тирана и его «художническую натуру», а также некоторые подробности его личной жизни.

Однако предоставим развернутую аргументированную критику или опровержение ряда суждений и утверждений автора военным историкам и специалистам-германистам, выступающим во всеоружии фактов и положений, твердо установленных Судом народов в Нюрнберге и исторической наукой.

Примечательна и сама личность автора. Полковник авиации Николаус фон Белов получил свою первоначальную летную подготовку в авиационном училище в г. Липецке в СССР, на территории которого (в обход Версальского договора 1919 г., запрещавшего побежденной Германии иметь военную авиацию, танковые войска, военно-морской флот и химическое оружие) в 1920-х – начале 1930-х годов, с согласия советского правительства, при активном содействии командования Красной Армии, было создано несколько секретных военно-учебных центров, которые готовили офицерские кадры для будущего вермахта. Потом находился на командных должностях. Начиная с 1937 г. вплоть до горького для него конца фон Белов изо дня в день непосредственно общался с Гитлером, с которым его на протяжении многих лет связывали не только служебные, но и личные доверительные отношения. Будучи военным адъютантом «фюрера и рейхсканцлера» Третьего рейха по авиации, геринговской «люфтваффе», он имел редкостную, поистине уникальную возможность из первых уст слышать высказывания, мнения и намерения нацистского диктатора, которые тщательно воспроизводит в своих воспоминаниях, а также выполнять его конкретные приказания и поручения. Именно ему продиктовал Гитлер свое обращение к немецкому народу по случаю начала Второй мировой войны.

Аристократу по происхождению, принадлежавшему к прусской элитной военной касте (его дядя еще в Первую мировую войну был генералом от инфантерии), человеку образованному и довольно интеллигентному, ранее – строевому офицеру-летчику, фон Белову довелось быть свидетелем, а отчасти и непосредственным участником крупных исторических событий, в значительной мере определивших лицо первой половины XX века. Ведь по своему служебному положению он принадлежал к самому узкому кругу военных сотрудников и приближенных Гитлера как Верховного главнокомандующего вермахта. Это позволяло ему быть постоянно в курсе замыслов, планов и дел военной верхушки рейха. Он хорошо знал нравы, повадки и амбиции этой среды, в которой чувствовал себя своим среди своих. Ему были знакомы отдельные частные разногласия высшего генералитета (главным образом, сухопутных войск и авиации) с фюрером по некоторым кадровым и оперативно-тактическим вопросам, хотя по вопросам стратегическим и при осуществлении его преступных агрессивных, захватнических планов они в общем и целом действовали в полном согласии с ним.

Будучи по природе своей наблюдательным, способным к анализу и самостоятельным суждениям, обладая цепкой памятью, фон Белов с педантичностью хорошо вышколенного генштабиста и немецкой основательностью, в почти дневниковой, зачастую лаконичной и лишенной эмоций форме, фиксировал все виденное, а также и слышанное им от своего высокого и притом весьма словоохотливого шефа. Более того, он имел возможность не только постоянно общаться, но и беседовать с фюрером в служебной или приватной обстановке, а порой даже возражать ему по специальным вопросам, касавшимся действий авиации или ее вооружения, в которых Гитлер, к слову, неплохо разбирался. Можно с полным основанием полагать, что бывший ефрейтор Первой мировой войны, награжденный офицерским орденом Железного креста I степени, обладал отнюдь не меньшими военными способностями и познаниями, да и соображал в военном деле ничуть не хуже семинариста-недоучки, столь же незаслуженно, как и он сам, претендовавшим на славу «величайшего полководца всех времен и народов».

Автор дает далеко не однозначный, во многом противоречивый и непривычный для нашего читателя образ Гитлера, резко расходящийся с созданным сталинской пропагандой и сталинистской историографией примитивным стереотипом «бесноватого фюрера». Каким бы экспансивным и непредсказуемым «психом», допустим, ни был нацистский главарь, дебилом он никак не являлся, и отказать ему в уме никоим образом нельзя. Даже Молотов, самонадеянно считавший, что в августе 1939 г. они со Сталиным обвели Гитлера вокруг пальца, признал (правда, с «небольшим» запозданием – на несколько десятилетий): «Гитлер не был дураком, очень способный человек!..» (Цит. по сб. «Откровения и признания». М., 1996, с. 10). А Сталин, хорошо знавший толк в культе личности, представлявшем собою сочетание лживой, оглупляющей пропаганды мессианской роли «фюрера», или «вождя» (что в переводе одно и то же), с политическим террором, при подписании в Кремле в ночь на 23 августа 1939 г. германо-советского пакта – видимо, от избытка дружеских чувств или по холодному расчету – даже выпил за здоровье Гитлера, ибо, сказал он, «знает, как сильно любит немецкий народ своего фюрера!» (Там же, с. 64). Сообщить об этом тосте своему народу он все-таки поостерегся.

В данной связи уместно привести разумную, взвешенную и вполне объективную оценку Гитлера как политического и военного противника, данную осенью 1971 г. Г. К. Жуковым. В беседе с Константином Симоновым выдающийся советский полководец сказал:

«Вообще у нас есть неверная тенденция. Читал я тут недавно один роман. Гитлер изображен там в начале войны таким, каким он стал в конце. Как известно, в конце войны, когда все стало расползаться по швам, он действительно стал совсем другим, действительно стал ничтожеством. Но это был враг коварный, сильный… И если брать немцев, то конечно же они к нему не всегда одинаково и не всегда отрицательно относились. Наоборот. На первых порах восхищались им. Успех следовал за успехом. Авторитет у него был большой, и отношение к нему внутри. Германии, и в частности со стороны германского военного командования, было разное на разных этапах. А когда мы его изображаем с самого начала чуть ли не идиотиком, – это уменьшает наши собственные заслуги. Дескать, кого разбили? Такого дурака! А между тем нам пришлось иметь дело с тяжелым, опасным, страшным врагом. Так это и надо изображать…». (Цит. по: Константин Симонов. Сегодня и давно. М., 1980, с. 239. Выделено нами. – Г. Р.).

Примерно такую же эволюцию отношения к Гитлеру, как со стороны германского военного командования, претерпело и отношение к нему (а также к развязанной им войне, которая стала угрожать теперь существованию самого рейха) и со стороны фон Белова, хотя он и продолжал (не без некоторого душевного трепета) восхищаться фанатической «несгибаемостью» фюрера. Сам же Гитлер, по утверждению автора, уже летом 1944 г., после сокрушительного разгрома группы армий «Центр» в Белоруссии, перестал верить в победу: у него произошла «ужасающая потеря чувства реальности», он маниакально продолжал безнадежно проигранную войну, а облик его приобрел «мрачные черты».

Что же касается фон Белова, то он на рубеже 1943-1944 гг., по его словам, «больше не верил в победу, но еще не верил в поражение», будучи убежден, что «Гитлеру все же удастся найти политическое и военное решение». Но еще гораздо раньше, сразу после нападения на Польшу и начала Второй мировой войны, как откровенно пишет он, у него «в мозгу засел некий страх, в котором я как офицер сам себе не хотел сознаться. Ведь 2 августа 1934 г., после смерти фельдмаршала Гинденбурга, я принял присягу на верность Адольфу Гитлеру и чувствовал себя связанным ею». С осени же 1944 г., признается фон Белов, «единственный выход я видел только в смерти Гитлера».

Но осознание необходимости избавиться от Гитлера не привело верного своей ложно понимаемой присяге полковниках активному действию против губителя Германии. А ведь имея прямой доступ к фюреру, он вполне мог ценою своей жизни убрать фюрера выстрелом в упор. Трусость? Нерешительность? Нет, оправдывается он:

«Меня спрашивали, нет ли какого-либо способа отстранить Гитлера от власти, иначе говоря, – убить. Я категорически отрицал. Вот уже шесть лет я служил адъютантом фюрера и замечал, что его доверие ко мне постоянно росло. Я был полон решимости выполнять свою задачу, что бы ни произошло. Пусть поворота добиваются другие, раз считают его неизбежным».

Вот, в сущности, почему прусский дворянин фон Белов не встал в ряды тех своих сотоварищей по офицерскому сословию и социальной принадлежности, которые (как истинный патриот своего народа потерявший в боях в Северной Африке руку и глаз отважный полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг) попытались на краю гибели не допустить падения собственной страны в пропасть национальной катастрофы, куда ее увлекал за собой Гитлер.

20 июля 1944 г. бомба Штауффенберга взорвалась в «Волчьем логове». Гитлер остался жив, а потому заговор потерпел неудачу и его главные участники были безжалостно уничтожены. Сам же фон Белов, присутствовавший в момент взрыва на оперативном совещании у фюрера, получил ранение в голову и оказался на время контужен.

Впрочем, оказывается, не все даже в лагере противников нацистского фюрера по войне хотели его скорейшей гибели. Одним из них был… Сталин, о чем свидетельствует в своих воспоминаниях «Разведка и Кремль» (М., 1996, с. 133) бывший начальник Управления спецопераций НКВД СССР генерал Павел Судоплатов. Еще в 1943 г. Сталин в самый последний момент отказался от уже подготовленного боевиками этой секретной службы (с помощью ее агента – знаменитой в Германии русской киноактрисы и любимицы фюрера Ольги Чеховой) убийства Гитлера, ибо это не отвечало его политическим расчетам: он вдруг испугался, как бы западные союзники не заключили сепаратный мир с новым германским правительством, оставив его с носом. А потому кровопролитная война продолжалась, по-прежнему проливалась кровь. Гитлер же стал возлагать свои надежды на «чудо-оружие» (ракеты «Фау» и первый в мире реактивный истребитель), а также на раскол между союзниками, который спасет его от полного поражения, как когда-то спас его кумира – прусского короля Фридриха II в Семилетней войне (1756-1763).

В своих воспоминаниях автор дословно приводит (в ряде случаев по частично сохранившимся или восстановленным записям) не предназначавшиеся для огласки предельно откровенные высказывания Гитлера, дающие яркое представление об образе и ходе его мыслей и действительных намерениях.

Так, фон Белов подтверждает на основании своих бесед с Гитлером, что основной движущей силой всех внешнеполитических акций нацистского лидера служили его грубо окрашенный в расистские и антисемитские тона махровый антикоммунизм, навязчивая идея борьбы против «еврейского большевизма» как главной угрозы для Германии и Европы. Запугивая Запад «большевистской опасностью» и прикрывая этим свое стремление к мировому господству, Гитлер призывал его к созданию единого фронта против СССР (прежде всего – при активном участии Англии, которая, однако, не пошла на это, боясь нарушения к выгоде рейха традиционно оберегаемого ею «равновесия сил» в Европе и установления германской гегемонии на этом континенте).

Автор приводит и циничные оценки Гитлером германо-советского пакта 1939 г. (с секретным дополнительным протоколом), который тот считал просто выгодным для себя тактическим маневром, «браком не по любви, а по расчету», верность которому он нарушит (впрочем, как и «умный и опасный» Сталин), лишь только это ему потребуется. Из аналогичных высказываний фюрера явствует, что потайным сговором о совместном разделе Восточной Европы его, как тогда говорили, «заклятый друг» – советский диктатор помог ему напасть на Польшу и тем самым развязать Вторую мировую войну. Недаром, по свидетельству постоянного представителя Риббентропа при фюрере посланника Хевеля, узнав о готовности Сталина подписать пакт, Гитлер с ликованием воскликнул: «Ну, теперь весь мир у меня в кармане!» (Цит. по: Откровения и признания, с. 60).

Приводимые в книге высказывания Гитлера и факты объективно опровергают получившую хождение версию о якобы готовившемся нападении СССР на Германию в июле 1941 г., в силу чего фашистская агрессия против нашей страны (как в пропагандистских целях утверждал Гитлер) якобы являлась «превентивной» войной, «упреждающим ударом» с целью отражения именно данного нападения.

Эта версия была выдвинута бывшим советским разведчиком В. Резуном (В. Суворовым) в его нашумевшей книге «Ледокол» и вызвала оживленную полемику. Она, к примеру, поддержана известным телеведущим Е. Киселевым в телефильме о Сталине как человеке, одержимом идеей насильственного осуществления мировой революции методом войны, а также широко обсуждалась, при активном участии самого Резуна, в телесериале «Последний миф». Несмотря на некоторые аргументы в ее пользу, версия эта достаточно убедительных – а главное, документальных – доказательств и подтверждений не имеет. Сторонники ее в своем обличительном пафосе против Сталина (у которого и без того хватает политических преступлений и военно-стратегических просчетов) вольно или невольно (последнее касается добросовестно заблуждающихся), так сказать, дают индульгенцию Гитлеру за его агрессию против Советского Союза. Поэтому большинство авторитетных российских и германских историков эту концепцию отвергает как недостоверную и фактически оправдывающую нападение гитлеровской Германии на СССР летом 1941 г.; она, по сути, повторяет пропагандистское обоснование этого нападения нацистским главарем. Вместе с тем вряд ли приходится сомневаться в том, что Сталин действительно собирался наступательным образом вмешаться в ход Второй мировой войны и, вероятно, нанести удар по гитлеровской Германии в благоприятный для себя момент, однако гораздо позже. Это, по его расчетам, должно было произойти тогда, когда Германия окажется обессиленной войной на Западе, а отнюдь не в пору ее ошеломительных успехов, т. е. вскоре после сокрушительного разгрома Франции и захвата почти всей Европы, между тем как СССР в ходе советско-финской войны 1939-1940 гг. показал низкую боеспособность и неподготовленность своей армии к большой войне. (Полемику по этому вопросу см., в частности: сб. Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера? М., 1995; Д. Волкогонов. Ленин. Политический портрет, кн. 2. М., 1994; А. Мерцалов, Л. Мерцалова. Сталинизм и война. М., 1998; С. Сергеев. Не в свои сани. – Независимая газета, 12.12.1999; Werner Maser. Der Wortbruch. Hitler, Stalin und der Zweite Weltkrieg. Mьnchen, 1994; Г. -А. Якобсен. 1939-1945. Вторая мировая война. Хроника и документы. М., 1998; Л. Гинцберг. Спрос на небылицы. «Ледокол» Виктора Суворова дрейфует на отечественных телеэкранах. – Известия, 11.2.2000; Г. Заславский, В. Анфилов. Дай Бог, чтобы не последний» [миф]. – 12.2.2000 и др.). Между тем автор воспоминаний подчеркивает: войну против Советского Союза с целью его разгрома Гитлер, мнивший себя орудием Провидения и спасителем Германии от большевизма, издавна провозглашал делом всей своей жизни, которое он не желает оставлять своим преемникам.

Фон Белов свидетельствует, что Гитлер конкретно обдумывал нападение на СССР уже с марта 1940 г. Летом-осенью того же года по его приказу началась генштабистская разработка плана «Барбаросса», а 18 декабря 1940 г. он дал известную директиву № 21, предписывавшую вермахту «разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии» (Цит. по: В. И. Дашичев. Банкротство стратегии германского фашизма. М. /1973, т. 2, с. 86).

Вот что пишет автор о подлинных планах Гитлера и о его намерении именно летом 1941 г., в нарушение германо-советского договора, напасть на СССР. Еще в октябре 1940 г.

«Гитлер не раз заводил с Кейтелем и Йодлем разговоры, в которых выражал свою мысль достаточно ясно: в следующем году он должен начать борьбу против России. Свое намерение фюрер подкреплял убеждением, что в 1942 г. Россия будет в состоянии выступить против Германии, а потому он хочет сам напасть на нее в 1941 г. Гитлер придерживался взгляда, что значительная часть России сможет быть „сделана“ за срок с мая до сентября, ибо в 1942 г. он должен быть опять готов к борьбе против Англии. Меня эта ясная и четкая формулировка решения не поразила: в последние недели я не раз слышал его высказывания на эту тему» (с. 309. Здесь и далее выделено нами. – Г.Р.).

Задавая риторический вопрос «Как пришел Гитлер к решению напасть на Россию, еще не победив Англию?», фон Белов констатирует:

«Это, казалось мне, – главный вопрос войны. Он был убежден в том, что Англия ожидает помощи в своей борьбе за Европу и, судя по ходу войны в эти зимние месяцы [1940-41 г. ], видит ее в лице Америки и России. [… ]. Положение же в России Гитлер оценивал так: русские смогут вмешаться в ход войны уже осенью 1942 г. Германо-русский союз он отнюдь не рассматривал как гарантию мира на многие годы. Сталин хочет дождаться того момента, когда германские силы окажутся ослабленными боями на Западе, и тогда без всякой опасности для себя вмешаться в европейские сражения. В любом случае, фюрер хотел русское наступление упредить, ибо знал, что одновременно Германия на все стороны сражаться не может. Поэтому план его состоял в том, чтобы убирать одного противника за другим. – будь то переговорами, будь то войной. [… ] 1941 году предназначалось стать исключительно годом столкновения с Россией. Гитлер построил приготовления к нему так, что был готов напасть примерно в середине мая. Таким образом фюрер намеревался ослабить русских настолько, что они прекратят борьбу и оп сможет сосредоточить все силы для удара по Англии» (с. 317-318). Уже в декабре 1940 года «нападение на Россию было для него делом решенным» (с. 313).

Отсюда следует: агрессия Гитлера против СССР никоим образом не являлась спонтанной и вынужденной упреждающей, превентивной, мерой для предотвращения вполне определенного и конкретного, якобы уже подготовленного нападения СССР на Германию летом 1941 года. Она была издавна запрограммированным, заранее задуманным и тщательно спланированным актом, закономерно вытекавшим из всей военно-политической и стратегической концепции Гитлера, а также из «идейно-теоретических» установок национал-социализма.

Ни о каких сколько-нибудь серьезных признаках будто бы готовившегося тогда Сталиным нападения на Германию в воспоминаниях фон Белова не говорится, а от столь осведомленного, компетентного и внимательного наблюдателя, как он, такие признаки, имейся они в действительности, наверняка не могли бы укрыться.

Более того, фон Белов отмечает, что после визита Молотова в Берлин в ноябре 1940 года СССР действительно готовился к войне с Германией, но к войне оборонительной (с. 344). Таким образом, факт агрессии гитлеровской Германии против СССР, вопреки существовавшему договору о ненападении, остается несомненным.

Победа над гитлеровской Германией в Великой Отечественной войне досталась нам очень дорогой ценой, и об этом мы не смеем забывать, празднуя ее 55-ю годовщину. Мы заплатили за нее (по, предположительно, заниженным официальным данным) 27 миллионами жизней наших соотечественников, и цифра эта минимум в три с половиной (если не в четыре) раза превышает людские потери противника. Это во многом объясняется массовыми довоенными репрессиями (прежде всего против командного состава Красной Армии), а также политическими просчетами и имевшими катастрофические последствия оперативно-стратегическими ошибками Сталина (о чем подробно говорится в недавно вышедшем четырехтомном научном труде российских историков «Великая Отечественная война. 1941-1945. Военно-исторические очерки»).

Вступив в новый век и новую эру, человечество, если оно хочет жить и процветать в условиях мира, демократии, гуманизма и цивилизации, должно усвоить поучительные уроки истории ушедшего XX столетия. Это в первую очередь значит: до конца преодолеть и искоренить одно из самых гнусных и отвратительных явлений недавнего прошлого – гитлеризм, национал-социализм в любой его форме и ипостаси. Фашизм, под каким бы флагом и в каком бы обличье, со свастикой или без оной, ни выступал, какими бы демагогическими лозунгами и ностальгией по «сильной руке» и тому подобным формам диктатуры и тоталитаризма ни маскировал свою коричневую человеконенавистническую суть, больше не имеет права на существование – нигде и никогда. Ради этого отдали свои жизни павшие в Великой Отечественной войне против гитлеровской Германии.

Григорий Рудой, ветеран Великой Отечественной войны.

2000 г.

От автора

Почти восемь лет – с 16 июня 1937 г. до 29 апреля 1945 г. – я в качестве адъютанта от люфтваффе{1} входил в состав «адъютантуры вооруженных сил при фюрере и рейхсканцлере» Адольфе Гитлере и таким образом являлся самым непосредственным очевидцем успехов и падения национал-социалистического господства в Германии. После его краха – сначала офицеры разведок и следователи, а потом и различные историки – зачастую спрашивали меня о пережитом мною и о моих впечатлениях. Я отвечал на их вопросы чистосердечно и в меру своей осведомленности и лишь при допросах после пленения в Бад-Ненндорфе, а также в Нюрнберге сознательно уходил от истины. Представляют ли мои изложенные в книге сведения и взгляды действительно интерес и ценность для исторической науки и для знания этой главы германской истории вообще, пусть судят читатели и специалисты.

Дать самому себе отчет о тех годах, которые изменили мою до той поры нормальную военную карьеру, побудили меня неоднократно повторяющиеся запросы историков, многочисленные беседы в семейном кругу, с родственниками, друзьями, бывшими сослуживцами. Я не просто хочу удостовериться в фактах и датах, но и пытаюсь обрести для себя ясное понимание всего того, чему я оказался тогда свидетелем.

Я начал свою службу в Имперской канцелярии всего лишь 30-летним гауптманом{2} люфтваффе, смысл жизни для которого состоял в том, чтобы летать, и, прямо скажу, был совсем не в восторге от этой перемены в моей судьбе, поскольку тогда, в соответствии с моим предыдущим жизненным путем, мог вполне надеяться на должность командира авиационной группы. Теперь же мне предстояло покинуть войска и занять пост, требовавший больше светских и дипломатических способностей, чем профессиональных военных знаний командира эскадрильи.

Главнокомандующий люфтваффе Геринг{3} был тогда ближайшим доверенным человеком фюрера и рейхсканцлера. Их взаимоотношения возникли еще в годы борьбы национал-социалистического движения [против Веймарской республики и за установление своей диктатуры] и были настолько устойчивы, что выдержали многие испытания военного времени. Мне предстояло не только включиться в эти устоявшиеся взаимосвязи, но и найти свое место внутри адъютантуры рядом с такими яркими личностями, как Хоссбах{4} и Путткамер{5}.

Должности адъютанта часто завидуют, в большинстве случаев не зная о связанных с нею рутинных обязанностях и роли статиста.

Конечно, бывали и такие полковые адъютанты, которые «командовали» за своих командиров. Но подобные исключительные случаи даже отдаленно не могут идти в сравнение с моей деятельностью. Я никогда не поддавался искушению «делать политику» и влезать в дела, скажем, начальника генерального штаба люфтваффе или начальника управления ее личного состава, не говоря уже самого Геринга или же статс-секретаря министерства авиации. Я пытался найти компромиссное решение в трудных ситуациях, мог предостеречь, осторожно подправить и, к сожалению, лишь изредка подбодрить. Однако я всегда без обиняков высказывал свою точку зрения, если, разумеется, меня спрашивали о ней.

Притом мне доводилось глубже, чем это шло на пользу молодому офицеру, заглянуть в процесс рокового развития люфтваффе. Чем дальше, тем безрадостнее становилось собственными глазами видеть развал этого самого молодого вида вооруженных сил, не имея никакой возможности предотвратить его. Для меня никак не было сухой статистикой, когда я читал донесения о том, как мои камерады, с которыми связаны мои безмятежные лейтенантские годы, ведут на фронте бесперспективную борьбу. Не раз я снова пытался вернуться в войска. Но Гитлер меня не отпускал. Когда я в начале войны стал добиваться этого, он дал мне понять, что война и так скоро закончится. Вот тогда можно будет и поговорить об этом. Мои повторные просьбы во время похода на Запад Гитлер воспринимал весьма несдержанно, заявляя, что он сам определит, сколько мне служить при нем лично. Фюрер не любил, чтобы в его окружении появлялись новые лица. До персональных изменений дело доходило только в исключительных случаях. То же самое относилось и к Путткамеру и Шмундту{6}.

В качестве скромной компенсации мне остались редкие полеты. В мирное и в военное время я, не особенно заботясь о разрешении, использовал для этого любую предоставлявшуюся возможность и летал на всех имевшихся у нас типах самолетов – от «Шторьха» до «Ме-262».

Гитлер до самого конца придавал большое значение тому, чтобы я оставался на его стороне. Но внутренне я отошел от него в период моего лечения после 20 июля 1944 г. {7} Мне стало тогда ясно: только его личность – препятствие к окончанию ставшей бессмысленной войны. Но возникшие за многие годы отношения взаимного доверия между нами продолжались; они долгое время делали меня слепым, не давая мне увидеть темные стороны его господства и препятствуя возникновению у меня таких же мыслей, которые обуревали в последние месяцы войны Шпеера{8}.

Написание воспоминаний о временах моего адъютантства поставило меня перед большими трудностями. Дневники мои в конце войны были уничтожены. Часть из них я сжег сам, а о сожжении находившихся на Оберзальцберге{9} позаботился

Путткамер. Мне непонятно, каким образом английский историк Дэвид Ирвинг смог прийти (в предисловии к своей книге «Гитлер и его полководцы», 1975) к утверждению, будто мои дневники «вероятно, находятся в Москве»{10}.

Все остальные материалы моя жена уничтожила, когда английские войска подходили к имению ее родителей. Поэтому в своей рукописи я опирался преимущественно на собственную память.

Я начал свои заметки еще в английском плену, стараясь запечатлеть отдельные события и процессы так, как они сохранились в моих воспоминаниях. Когда в начале 70-х годов я закончил напряженную работу над ними, эти заметки стали важной основой возникавшей с временными перерывами рукописи. Огромную помощь мне оказала отличная память моей жены, с которой я в годы моего адъютантства вел доверительные беседы. Она разделяла мои заботы и тревоги, которыми я не мог столь откровенно поделиться, пожалуй, ни с кем другим. Я благодарен за ценные указания и моему брату. В период его службы в качестве офицера генерального штаба в Управлении боевой подготовки генштаба сухопутных войск у нас вплоть до лета 1942 г. часто бывала возможность подробно поговорить о занимавших и обременявших меня делах. Нередко он после таких встреч делал краткие, отражающие суть наших бесед записи, которые ему удалось сохранить даже в конце войны; они очень помогли мне уточнить некоторые факты.

В своих воспоминаниях я пытался по возможности не поддаваться влиянию других мемуарных свидетельств и воздействию волны той отнюдь не служащей установлению истины литературы о том времени, которая появилась вскоре после окончания войны. Я принял ее к сведению, но это не очень-то побуждало меня самому выступить со своей публикацией. Я имею в виду прежде всего поистине фантастическое изображение всего происходившего в последние недели войны в бункере фюрера в Имперской канцелярии. Разумеется, недели эти были особенно угнетающими. Но я не видел, что здесь царило бы настроение отчаяния и конца света, заглушаемое алкоголем. Конечно, возникали человеческие конфликты и сложности, как это случается всегда, когда люди различных темпераментов и характеров оказываются скученными в небольшом пространстве, да я и не мог заглянуть в любой уголок многочисленных подземных помещений Имперской канцелярии. Но мы всячески стремились поддерживать нормальное несение военной службы. Солдатам наверняка было легче, чем другим, и в тяжелых ситуациях сохранять самообладание и выдержку. Мысль о том, что нашим войскам в эти дни приходится испытывать несравнимо-большие испытания на фронте, так или иначе очень помогала мне держаться. Во всяком случае, в хорошо сработавшемся узком кругу сотрудников Гитлера это уже давно было нормальным поведением. В более широком окружении фюрера кризисные ситуации наверняка возникали чаще. Именно эти картины, вероятно, более отчетливо сохранились в памяти хотя и регулярных, но отнюдь не постоянных посетителей бункера из других военных служб.

Однако я не хотел бы присоединиться к хору тех, кто громогласно проклинает теперь то, чему они прежде поклонялись, и, оказывается, заранее в точности знали, что все произойдет именно так, как оно произошло. К тому же по окончании войны я намеревался найти себе новую профессию и потому был вынужден заглядывать в будущее. После освобождения из плена у меня имелось слишком мало времени для устройства своей новой жизни, чтобы погружаться в прошлое. С другой стороны, эти годы дали мне необходимую дистанцию. Но я отнюдь не претендую на то, чтобы сказать самое последнее слово в описании тех лет, которые запечатлелись в моем сознании за время пребывания вблизи Гитлера. Пожалуй, мои воспоминания все же могут послужить созданию ясной картины тех исторических событий, которые со времени возникновения Первой мировой войны столь радикально изменили облик Европы и всего мира и свидетелем, а отчасти и соучастником которых я был в течение ряда лет.

По своему внутреннему ощущению, в значительной мере сформированному родительским домом и семьей, я никогда не желал быть никем иным, как солдатом. К концу моих школьных лет я стал добиваться зачисления меня кандидатом в офицеры в 12-й пехотный полк (в Хальберштадте). Велико же было мое огорчение, когда меня сначала забраковали из-за небольшой близорукости. Тогда я впервые за всю военную службу воспользовался семейными связями, чтобы осуществить свое намерение. Мой дядя, бывший командующий 14-й (17-й) армией генерал пехоты в отставке Отто фон Белов, вступился за меня. Благодаря ему в апреле 1928 г. я был все-таки зачислен.

Моя карьера началась в какой-то мере необычно, поскольку до направления в полковой учебный батальон меня вместе с 20 другими претендентами на офицерский чин откомандировали в «Германскую школу транспортной авиации» в Шляйсхайме. Это явилось для меня весьма радостным событием: я смог еще до откомандирования в VI военный округ (Мюнетер) пройти психотехническое тестирование. Радость и гордость мои были в те дни велики. За год пребывания в Шляйсхайме у меня проявился определенный талант летчика. Затем меня вместе с моими сослуживцами направили в авиационное училище, готовившее летчиков-истребителей. Оно находилось в Советском Союзе, в городе Липецке{11}, неподалеку от Воронежа в центральной части европейской России. Уже сама по себе поездка через Ригу и Москву по железной дороге дала мне примечательные впечатления о простой жизни в этой стране, которая медленно, но очевидно оправлялась от последствий Первой мировой войны и последовавшей за ней войны Гражданской. Время, проведенное в Липецке, было поучительно и плодотворно не только с точки зрения обучения летному мастерству. Там я познакомился с будущим генералом фон Шенебеком, с которым мне впоследствии приходилось неоднократно соприкасаться по делам службы; наши товарищеские отношения продолжаются и по сей день. Учебные занятия, полностью заполнявшие нашу жизнь, начиналась в 5 часов утра. Хотя мы и носили штатскую одежду, военный характер этого учебного заведения не вызывал никаких сомнений. С русским населением у нас контактов почти не было, они лишь изредка поддерживались с русскими курсантами училища.

1 октября 1929 г. я приступил к своей службе в 12-м пехотном полку, в котором пробыл до весны 1933 г. Нормальная пехотная служба прерывалась лишь курсами для фенрихов{12} в пехотном училище в Дрездене (начальник – генерал-майор Лист, будущий фельдмаршал{13} ). Незабываемым для меня остался тогдашний капитан Эрвин Роммель{14}, обучавший нас пехотному делу.

В это время, вплоть до моего производства в лейтенанты (1 октября 1932 г.), я дважды проходил летные двухнедельные курсы в Рехлине, которыми руководил Вильгельм Биттрих, уже тогда одаренный офицер, а впоследствии командир 2-го танкового корпуса СС и генерал войск СС.

1 июля 1933 г. я официально расстался с сухопутными войсками и перешел во все еще замаскированную люфтваффе. Поначалу я провел две совершенно безрезультатные полетные недели в Италии. Итальянцы не проявили никакой склонности дать нам что-либо полезное. В Липецке я научился куда большему, чем там.

Первоначально меня использовали в качестве летчика-корректировщика целей для сухопутных войск в одной сравнительно небольшой эскадрилье, базировавшейся на аэродроме Штаакен около Берлина. В этом пока еще спокойном году я научился мало чему новому, однако насладился волнующей близостью столицы рейха. Утром, еще до начала служебного дня, я совершал прогулки верхом вместе с тогдашним капитаном из министерства рейхсвера Артуром Шмидтом, в имении которого познакомился со своими будущими тещей и тестем. Мы дружны еще с того времени.

Перевод на должность командира эскадрильи в 132-ю истребительную эскадру в Деберице осенью 1934 г. означал для меня в служебном отношении расставание со спокойной жизнью в Штаакене. Командовал этой эскадрой, будущей 2-й истребительной эскадрой «Рихтхофен»{15}, до марта 1934 г. майор кавалер фон Грайм{16}. Через полгода я получил должность адъютанта истребительной группы, командиром которой являлся будущий генерал фон Деринг. Известными питомцами Деберица стали Кессельринг{17} и Вефер{18}. С обоими генералами у меня возникли товарищеские отношения.

20 февраля 1936 г. подразделения 134-й истребительной эскадры (командир будущий генерал Динорт), в состав 7-й эскадрильи которой я входил, передислоцировались в Липпштадт, где мы получили приказ участвовать 7 марта 1936 г. в занятии германскими войсками дотоле ремилитаризованной Рейнской области. Моя эскадрилья стартовала там, покружилась над Кельном и, разумеется, над его знаменитым собором и приземлилась в районе Дюссельдорфа. Вскоре она была переименована в 5-ю эскадрилью 134-й истребительной эскадры «Хорст Вессель»{19} , из которой потом вышла 132-я истребительная эскадра «Шлагеттер»{20}. Когда я приступил к исполнению моих новых обязанностей начальника Управления личного состава люфтваффе, за моими плечами было нечто большее, чем девять лет службы в качестве «авиационного командира, прошедшего боевую подготовку в пехоте».

Николаус фон Белов

Детмольд, август 1980 г.

Глава I

Июнь 1937 г. – июль 1938 г.

«Время так называемых неожиданностей прошло», – заявил Гитлер в своей речи, произнесенной в рейхстаге 30 января 1937 г. Эта фраза переходила в Германии из уст в уста. Гитлеровские «неожиданности» предыдущих лет (например, 26 февраля 1935 г. – создание люфтваффе как самостоятельной третьей части вооруженных сил наряду с сухопутными войсками и военно-морским флотом; 16 марта 1935 г. – введение всеобщей воинской повинности; 8 марта 1936 г. – вступление германских войск в демилитаризованную Рейнскую область) вызвали у немецкого народа восторг и нашли у него большое одобрение. Все меры, направленные на то, чтобы сбросить оковы Версальского договора, пользовались популярностью. Провозглашение Гитлером намерения не предпринимать в 1937 г. ничего, что могло бы вновь повергнуть мир в состояние удивления и беспокойства, было воспринято с удовлетворением.

Мы, солдаты, тоже приветствовали провозглашенное успокоение и надеялись на известную стабилизацию существующего положения, которая была крайне необходима для боевой подготовки германских вооруженных сил. Со времени занятия нашими войсками Рейнланда я в чине капитана занимал должность командира эскадрильи истребителей, дислоцированной на аэродроме Дюссельдорф-Лохаузен. Строительство авиационной базы и обучение летчиков-истребителей требовали много времени и больших усилий. Отношения между вооруженными силами и партией стояли на втором плане. О возвещавшемся пропагандой равнозначном положении партии и вооруженных сил не могло быть и речи. Мой командир полковник фон Деринг считал так же. Но он верил в то, что в лице главнокомандующего – генерал-полковника Геринга авиация благодаря его положению и влиянию имеет своего заступника и это идет на пользу нам, солдатам. Отношения между партией и вооруженными силами, полагал Деринг, никогда не могут быть лишены напряженности. Здесь преимущественно консервативные идеи солдат сталкиваются с «революционными идеями»{21} национал-социализма. Процесс приспособления потребует много времени.

Весной 1937 г. у меня появились основания предполагать, что будут предприняты персональные перестановки, которые намечал командир истребительной группы «Кондор» в Испании. Предстоявшая мне командировка в эту страну с целью моего генштабистского обучения настраивала на недоверчивый лад. Но Деринг успокоил меня. Ни о каких кадровых заменах ему ничего не известно. И даже моей свадьбе, которая должна состояться вскоре, это никак не угрожает.

Такова была военная и моя личная ситуация, когда 15 июня в имении родителей моей будущей жены в Ниенхагене, вблизи Хальберштадта, я получил по телефону приказание завтра же прибыть в Берлин, чтобы в полдень явиться в министерство авиации к начальнику Управления личного состава. Мне были даны детальные указания, в каком именно мундире я должен предстать перед высоким начальством. Это меня немного обескуражило, и я, естественно, стал задавать вопросы, желая выяснить, чего мне ждать от этого неожиданного вызова. Ответы были уклончивы, что заставило меня призадуматься.

По своему прежнему опыту я знал, что предписанная мне для явки парадная форма обычна только по таким случаям, когда присутствует сам «главнокомандующий всеми вооруженными силами» или же я должен явиться лично к нему. Отличие от обычной для представления формы с портупеей, кортиком, в фуражке и полуботинках состояло в том, что следовало приколоть большую орденскую планку, которая обычно носилась только на парадном мундире или вечернем костюме на «больших» светских приемах.

Из прессы я знал, что капитан Мантиус, адъютант Гитлера по люфтваффе, несколько недель назад разбился во время полета. Мне было не слишком трудно связать свой вызов в министерство авиации с необходимостью замещения вакантной адъютантской должности. Вполне понятно, такая возможность меня очень взволновала. В разговорах и предположениях, какую роль это может сыграть при данных обстоятельствах в моей служебной и личной жизни, и прошел тот вечер. Ночь я почти не спал. Мне было тогда 29 лет.

Вступление в должность

На следующее утро, это была среда, 16 июня 1937 г., я рано поутру выехал в Берлин, чтобы ровно в 9 часов доложить о своем прибытии начальнику Управления личного состава люфтваффе. Им уже несколько недель являлся полковник кавалер фон Грайм, под началом которого я два года назад некоторое время служил в истребительной эскадре «Рихтхофен» в качестве адъютанта штаба группы. Встреча наша была сердечной. Но я зря надеялся что-либо узнать от него. Он сообщил мне только то, что в 10 часов я должен явиться к Герингу, а там уж узнаю все остальное.

Служебная вилла Геринга находилась в садах позади здания министерства авиации, раскинувшихся между бывшими прусскими учрежденческими строениями в треугольнике, образованном площадью Лейпцигерплац и улицами Лейпцигер-штрассе и Принц Альбрехтштрассе{22}. Она почти вплотную примыкала к зданию бывшей прусской палаты депутатов, которое теперь получило название «Дом летчиков» и в котором размещался также «Аэроклуб».

Точно в 10.00 я вошел в эту виллу, и после недолгого ожидания меня провели через обширную приемную в неожиданно огромный кабинет Геринга. Четыре высоких стеклянных двери, ведшие на террасу, говорили о том, что этот кабинет был создан из четырех помещений поменьше. Безвкусно обставленный, он производил впечатление одновременно и представительского, и жилого. Я еще с довольно большого расстояния увидел в центре кабинета самого Геринга, сидевшего за своим большим письменным столом и почти заслоненного высокими фотографиями, стоявшими перед ним. Он попросил меня подойти поближе и встать рядом с письменным столом. Я отдал ему честь вытянутой вперед рукой и доложил о своем прибытии. Он стал внимательно меня разглядывать, а потом задал несколько вопросов, я ведь неженат? Я подтвердил, добавив, что собираюсь жениться в ближайшие дни. С выражением удивления и неудовольствия на лице Геринг дал понять, что об этом ему ничего не известно. Но затем очень быстро перешел к делу и спросил меня, знаю ли я, что мне предстоит. Я с чистой совестью ответил «нет». Тогда он сообщил мне, что я должен стать адъютантом Гитлера по люфтваффе, и тут же задал вопрос, хочу ли и могу ли я принять эту должность. Я даже не успел поразмыслить, так как он продолжал: если я не в состоянии быть преданным Гитлеру душой и телом как его «постоянный спутник», то обязан немедленно сказать об этом. Я должен быть приверженцем фюрера «по внутреннему убеждению». На вопросы Геринга я ответил утвердительно. Я просто не мог себе представить, чтобы это назначение как-то изменило мой офицерский статус. Ведь в 1934 г. я принес присягу на верность Адольфу Гитлеру{23}.

Незабываемым осталось для меня и другое высказывание Геринга. Он сказал мне, что как военный адъютант я подчиняюсь только одному Гитлеру и должен примерно на два года всецело посвятить себя этой задаче. В своей деятельности и при выполнении мною задач, касающихся Главного командования люфтваффе (ОКЛ{24} ), я должен советоваться с его обер-адъютантом полковником Бодешатцем. Тот остается, как и прежде, личным офицером связи Геринга с Гитлером и к моим делам касательства не имеет. Геринг приказал мне отправиться в Имперскую канцелярию, где находится адъютантура вооруженных еил, и явиться там к полковнику Хоссбаху. Он, Геринг, в 13 часов будет у фюрера и лично представит меня ему. Я должен ждать его там.

Я был рад, что этот разговор не застал меня совершенно врасплох. Геринг сообщил мне о поистине не будничном назначении и дал необычную для молодого офицера должность. Правда, подлинное значение некоторых его тогдашних высказываний я в тот момент не уразумел и полностью осознал их закулисные причины только в ближайшие месяцы. Но отправляясь в Имперскую канцелярию, я об этих закулисных причинах ничего не знал и не догадывался. Мне все еще не было ясно, состоялось ли уже мое новое назначение или последнее слово остается за самим Гитлером. Прежде всего мне предстояло явиться к полковнику Хоссбаху. Он для меня совсем неизвестным человеком не был. Я шел к нему с явным предубеждением. В имперском военном министерстве слава у него была неважная. Критические высказывания о нем офицеров генерального штаба сухопутных войск доходили и до моего слуха.

Первым в помещениях «адъютантуры вооруженных сил при фюрере и рейхсканцлере», как именовалось наше учреждение, я встретил адъютанта по военно-морскому флоту корветтен-капитана{25} Карла-Йеско фон Путткамера. Высокого роста, светловолосый, с изысканной внешностью, курящий сигары и скупой на слова. Таково было мое первое впечатление. Немного погодя появился и полковник Хоссбах. Я представился по всей форме, поскольку хорошо знал, какое большое значение он придает таким внешним проявлениям чинопочитания, за что полковник и носил прозвище «Последний пруссак». Он воспринял меня благожелательно и тут же предложил пройти с ним в квартиру фюрера, чтобы я смог лично доложить тому о своем прибытии в его распоряжение. Мне пришлось возразить, что я получил указание от своего главнокомандующего ожидать его, ибо он сам представит меня. Хоссбах принял это к сведению с недовольством, но все же попросил Путткамера в надлежащий момент проводить меня в квартиру фюрера. Затем он удалился. Мое первое впечатление о нем оказалось именно таким, каким я и ожидал. Неконтактный, блюдущий дистанцию между собой и нижестоящими, он буквально смотрел на молодого «галстучника»{26} из люфтваффе сверху вниз.

Через некоторое время мы с Путткамером отправились в путь по длинным коридорам, связывавшим наши служебные помещения с квартирой фюрера в старом здании Имперской канцелярии, которое было построено еще в XVIII в. и в котором со времени образования Германской империи в 1871 г. находилась резиденция первого рейхсканцлера князя Отто фон Бисмарка и всех последующих. Гитлер, став рейхсканцлером, полностью обновил это здание по проекту мюнхенского архитектора профессора Людвига Трооста.

После нашего марша по коридорам мы добрались до малого вестибюля, а оттуда проследовали в большой в главной части пале. Там уже находилось большое число штатских и людей в различной форме, преимущественно из рядов партии, СА и СС{27} . Разумеется, на меня со всех сторон устремились удивленные взгляды, сопровождаемые примерно такими репликами: «Ага, новичок!». Одни подходили поздороваться сами, другим меня представлял Путткамер. Запомнился же мне только личный шеф-адъютант Гитлера обергруппенфюрер СА{28} Вильгельм Брукнер. Он весьма любезно помог мне пройти через этот первый «строй шпицрутенов» в еще чуждом мне окружении. Вокруг царило большое оживление. Мне показалось все это настоящей «биржей новостей».

Прибытие Геринга дало о себе знать уже издалека. С улицы послышались громкие возгласы «Хайль!», затем команды, звуки останавливающихся у портала автомашин и щелканье каблуков эсэсовской охраны. Все присутствующие вытянули руку вперед в знак «германского приветствия». Сам же он (это я потом мог наблюдать часто) отвечал на приветствия со всех сторон довольно развязно, почти никому не подавая руки, будь то даже имперский министр или рейхсляйтер партии. Я доложился ему и получил указание ждать, пока он меня не позовет. Поскольку многое было для меня в новинку, время прошло быстро, а затем служитель пригласил меня следовать за ним. Пройдя через две большие двустворчатые двери, я через несколько шагов оказался в так называемом Малом салоне и очутился прямо лицом к лицу с вошедшим с другой стороны вместе с Герингом Гитлером. Я все-таки успел отдать честь и уже хотел было отрапортовать по уставу о своем прибытии, но тут инициативу перехватил Геринг, представив меня фюреру. Тот подал мне руку и поздоровался со мной без соблюдения принятой формы и совсем не по-военному.

Первые впечатления

Под названием «путч Рема» речь в действительности идет об учиненной Гитлером 30 июня 1934 г. и вошедшей в историю под названием «Ночь длинных ножей» кровавой расправе (руками СС и гестапо под главенством Гиммлера и Геринга) со своими сообщниками по партии и соперниками в борьбе за абсолютную власть. Они отражали настроения мелкобуржуазной массы нацистского движения, требовавшей осуществления демагогических псевдосоциалистических обещаний фюрера («второй национальной революции») создания вместо регулярной армии «народного войска» милиционного типа, основным костяком которой должны были служить СА. Поэтому они представляли определенную опасность для германского монополистического капитала и рейхсвера. Эта кровавая акция Гитлера против своих личных соперников и оппозиционных элементов в собственной партии, совершенная менее чем за полгода до убийства (1 декабря 1934 г.) Кирова и начала массовых репрессий в СССР, получила одобрение Сталина. По свидетельству А. Микояна (приведенному в кн.: В. Бережков. Как я стал переводчиком Сталина. М., 1993, с. 14,), Сталин отозвался о нацистском фюрере так: «Гитлер, о, какой молодец! Вот как надо поступать с политическими противниками!».

До этого я уже дважды встречался с Гитлером. Первый раз летом 1934 г., вскоре после путча Рема{29}. Тогда Бломберг{30} по случаю выступления фюрера перед генералами сухопутных войск в офицерском казино на военном полигоне Цоссен-Ютербог представил ему своего сына Акселя и меня. Вторая встреча произошла в марте 1935 г. в связи с посещением Гитлером истребительной эскадры «Рихтхофен» в Штаакене и Деберице, в которой я тогда служил адъютантом штаба группы. Для меня эта встреча явилась обычным представлением новому начальнику, что по опыту моей военной карьеры было мне знакомо.

Но гораздо больше мысли мои занимало все более ясное осознание того факта, что с этого дня моя карьера и солдатская профессия круто изменились.

Затем, после моего короткого и четкого рапорта, Геринг покинул Имперскую канцелярию. Сняв фуражку и парадный ремень, я вместе с присутствовавшими, а также Брукнером и Путткамером последовал на обед. Из Малого салона через более обширное помещение – курительную комнату (так она называлась еще со времен Бисмарка) – мы прошли в столовую. В этом огромном, почти квадратном зале стоял большой круглый стол с дюжиной стульев, а рядом – еще четыре круглых стола поменьше с шестью стульями около каждого. Гитлер занял место за большим столом спиной к окну. На противоположной стене над большим буфетом висела картина художника Каульбаха «Явление Богини солнца».

Я нашел себе место за одним из боковых столов. Наконец-то можно немного расслабиться. Официальная часть закончена, и теперь я могу наблюдать, задавать вопросы и пытаться воспринять и окружающих, и происходящее. Гитлер сидел несколько вкось от меня, но был мне хорошо виден. Застольный разговор вращался вокруг последних событий в Испании и Москве. От этой первой совместной с Гитлером трапезы мне запомнились несколько его реплик по адресу Англии. Он считал, что Великобритания должна наконец осознать и уразуметь, какую угрозу представляет для Европы большевизм и как жестоко и систематично Сталин добивается своих целей. Ну а если Европа будет держаться заодно, эту угрозу с Востока удастся предотвратить. Как я потом слышал, эти реплики Гитлера были связаны с предстоявшим и обеспокоившим его визитом имперского министра иностранных дел барона фон Нейрата{31} в Лондон.

Обед продлился не очень долго. Примерно через час Гитлер встал из-за стола, ибо на послеобеденное время у него были назначены различные встречи. Мне пришлось поспешить за ним, чтобы выяснить еще вопрос о дате начала моей службы: ведь я собирался через десять дней жениться. Иначе говоря, не успев приступить к выполнению своих должностных обязанностей, я сразу оказался вынужден просить отпуск. Я обрисовал Гитлеру свою ситуацию, и он проявил полное понимание, как мне показалось, даже с некоторой сердечностью дав свое полное согласие.

Я был немного обескуражен тем, что мне в первый же день довелось узнать Гитлера с этой неожиданной стороны. Мое представление о его личности возникло под впечатлением той роли, какую он играл в общественной жизни, а также его качеств как фюрера партии. К партии же я относился с определенной сдержанностью и недоверием. Эти сомнения все больше и больше переносились на самого Гитлера и, в силу его политических решений 1935 и 1936 гг., именно в последнее время невыгодно воздействовали на мое первоначально положительное впечатление о нем.

Первые дни я в своем новом положении отнюдь не чувствовал себя счастливым: никого не знал, не имел контакта с другими офицерами и казался самому себе одиноким и всеми покинутым в огромной людской толпе. Настроенный по отношению к НСДАП{32} весьма скептически, я здесь постоянно имел дело с партайгеноссен{33}. Мой отчий дом тоже был совершенно далек от моего теперешнего окружения. Короче, я не находил точек соприкосновения с теми людьми, вместе с которыми мне теперь доводилось работать. Пришлось переваривать множество новых впечатлений, знакомиться с бесчисленным количеством новых людей и настраиваться на многие абсолютно необычные для меня вещи.

Но прежде всего мне все-таки хотелось узнать, каким именно образом я попал на это видное место. При нашем прощании в Дюссельдорфе Деринг рассказал мне, что адъютант начальника Управления личного состава люфтваффе запросил его, считает ли он меня годным для этой должности при Гитлере. Сам же начальник данного управления и начальник генерального штаба ВВС выбрали меня на основании моих служебных характеристик и хотят предложить мою кандидатуру Герингу. Деринг не скрыл моей скептической политической позиции, но заявил, что как солдата и офицера он, учитывая характер, поведение и образование, считает меня пригодным для этой должности, особенно если моя служебная деятельность будет ограничена военными вопросами. Итак, мое назначение прошло вполне нормальным порядком.

Несмотря на это, я не утаил своих сомнений от моего командира. Едва заглянув в этот новый для меня мир, я сразу ощутил, что здесь мне будет не совсем по себе. Оба других адъютанта – по сухопутным войскам и военно-морскому флоту – показались мне людьми сухими и чужими. Надеяться на человеческие контакты, к которым я привык в общении со старшими офицерами в люфтваффе, не приходилось. Люди, которых я видел вокруг себя и с которыми познакомился в Имперской канцелярии, были мне далеки решительно во всем. Нечего и говорить, что Деринг пытался меня подбодрить, но убедить меня ему не удалось.

К тому же я знал отношение этого офицера к Гитлеру и его политике. Однажды, когда я спросил Деринга насчет его мнения о Гитлере, он в своем уверенном, светском стиле ответил китайской поговоркой: «Великие люди – беда для общества».

В первые же дни моей службы при Гитлере передо мной возникли особые задачи.

Я воспользовался случаем побеседовать с полковником Боденшатцем, личным адъютантом Геринга, чтобы договориться с ним о совместной работе. Он стал мне большой подмогой. Владея искусством жизни, полковник умел держаться в стороне от всяческих интриг. Когда вырисовывалась трудная ситуация, он удалялся, по его выражению, на «ничейную полосу» и оказывался недосягаемым даже по телефону, однако сохраняя при необходимости контакт. Как часто он звонил мне потом с «нейтральной полосы»!

Боденшатц обеспечил себе известную степень самостоятельности и поддерживал добрые отношения с важными лицами государства, вооруженных сил и партии, не переходя притом определенной грани доверительности и подчеркнуто держа дистанцию. Товарищеское отношение офицеров люфтваффе, даже при возрастных различиях, я почувствовал с самого начала также и с его стороны, и это облегчало мне мою работу. Я получал он него ту поддержку, в которой мне отказывал Хоссбах, хотя тот, как пруссак по своему менталитету, был мне ближе, чем баварец Боденшатц. 23 июня меня впервые назначили дежурным адъютантом. Моя обязанность состояла в том, чтобы в течение всего дня быть в квартире фюрера досягаемым для него по военным вопросам: появится ли у Гитлера какое-нибудь желание что-либо выяснить или передать, потребуется ли соединить его с министерством или с одним из главнокомандующих родов войск, за это отвечал я. Хоссбах придавал большое значение тому, чтобы дежурство военных адъютантов ограничивалось тем временем, когда Гитлер осуществляет свои функции рейхсканцлера, главы государства и Верховного главнокомандующего вооруженными силами. Все же партийные дела или частные пожелания (включая посещение концертов и театров) к службе военных адъютантов отношения не имеют, а входят в компетенцию исключительно его личных адъютантов.

В тот день вечером предстояло посещение Гитлером тогдашней «Дойче опер» в Шарлоттенбурге. Там давал гастроли миланский театр «Ла Скала» – исполнялась «Богема» Пуччини, одна из моих любимых опер. Мне удалось дать понять Брукнеру, что я охотно поехал бы туда. Тот с удовольствием согласился, мне даже показалось, он рад, что нашел сопровождающего для Гитлера. Тот тоже сразу согласился, но поразился тому, что офицер из его личного окружения проявляет интерес к музыке. Я узнал, что, оказывается, Хоссбах и Путткамер бывали счастливы, когда им удавалось уклониться от музыкальных мероприятий. Гитлер сразу же спросил меня, а знаю ли я «Богему». Его явно удивило, что я слушал эту оперу не раз в Ганновере, Дрездене и Берлине. А я до тех пор и не подозревал, какая тесная связь у Гитлера с музыкой. В тот вечер он оживленно говорил о Байройте{34} и Вагнере.

В июле, вскоре после моего возвращения из свадебного путешествия, мне снова выпал случай для личного разговора с Гитлером. Я должен был дать ему на подпись представление трех главнокомандующих видов вооруженных сил о производстве их офицеров в очередной чин. Для этого мне пришлось лететь в Байройт, так как Гитлер во время летнего Вагнеровского фестиваля, как обычно, жил у Винифред Вагнер{35} – вдовы сына композитора Зигфрида Вагнера.

Гитлер принял меня перед завтраком в гостиной рядом с большим музыкальным салоном. Здесь он чувствовал себя прекрасно и раскованно, как четыре недели назад в «Дойче опер». Я впервые ощутил, какую собственную энергию он передавал окружающим, заставляя их ощутить живость своего характера, свою склонность к чему-либо, любое свое настроение. У Винифред Вагнер ему жилось как дома. Здесь он наслаждался жизнью частного лица. Ни с какой другой семьей он не поддерживал такой дружбы: тут царило местоимение «ты», на которое Гитлер был скуп. Музыка, как и сам дом Вагнера, была для него прибежищем, особенно в вихре бурных политических событий.

Поставив последнюю подпись под документами, Гитлер предложил мне остаться в Байройте и вместе с ним вечером послушать «Парсифаль». Я попросил разрешения отказаться: «Документы, подписанные Вами, мой фюрер, должны как можно скорее оказаться в Берлине!» – «Все в порядке, но Вы можете вернуться потом. И захватите с собой Вашу жену! А Брукнер пусть позаботится о билетах в театр и квартире!».

Между Берлином и Байройтом ежедневно курсировал «Ю-52». 27 июля мы с женой прилетели в этот город в качестве гостей Гитлера. На следующий день в большой гостевой ложе Гитлера в «Княжеской галерее» мы слушали «Зигфрида». Гостей пригласили на ужин, стиль и тон которого были непринужденными. Брукнер, без всяких предисловий взяв мою жену под руку, представил ее фрау Вагнер и Гитлеру, а тот поцеловал ей руку. С этого часа мы стали считаться принадлежащими к его кругу.

Установление деловых связей

Отсутствие Гитлера в Берлине в июле 1937 г. дало мне возможность вработаться и побывать у ряда руководящих лиц вооруженных сил, государства и партии, с которыми мне по моей новой должности придется соприкасаться чаще всего. Разумеется, начал я с имперского министерства авиации. Тут мне пригодилось то, что почти всех генералов и очень многих офицеров я знал еще со времен создания люфтваффе, с 1933 г., а частично по различным учебным авиационным командам рейхсвера как в рейхе, так и в России. Это очень облегчило мою работу. Большинство встретили меня весьма дружески, а некоторые – даже сердечно: например, тогдашний начальник генерального штаба люфтваффе генерал-лейтенант Штумпф{36} который как раз стал преемником Кессельринга,

Официально и строго в служебных рамках – совсем не так, как я ожидал, – прошла моя встреча со статс-секретарем имперского министерства авиации генералом авиации Мильхом{37}, хотя он и знал меня по различным служебным и светским мероприятиям. Для этого у него имелись две причины.

Первая: за несколько недель до того Геринг провел реорганизацию министерства и Главного командования военно-воздушных сил (ОКЛ), сильно затронувшее интересы Мильха. В период формирования люфтваффе Мильх в качестве статс-секретаря Геринга являлся его постоянным заместителем по ВВС и воздушному транспорту. Полномочия его были необъятны, и в своей неуемной жажде деятельности он умел ими пользоваться. Мильху подчинялись все учреждения имперского министерства авиации, включая Военно-воздушное управление. Теперь это управление из его подчинения было изъято при одновременном переименовании в генеральный штаб люфтваффе, начальник которого по рангу отныне был равнозначен статс-секретарю. Сотрудничество прежнего начальника Военно-воздушного управления генерал-лейтенанта Кессельринга и Мильха сопровождалось многими трудностями личного и делового характера, что шло во вред делу.

К новому начальнику генерального штаба Штумпфу (прежнему начальнику Управления личного состава люфтваффе) Мильх питал доверие гораздо большее. Но насколько эта новая организация способствовала делу, вызывало сомнение не только в министерстве. Функционирование ее зависело от того, какое время Геринг установил себе для решения поставленных задач и проблем, а также от их координации внутри министерства. От всех, кто провел последние годы в ОКЛ, не укрылось, что Геринг с недоверием наблюдал усиление власти Мильха и говорил, что хочет снова взять руководство в свои руки. Заслуги Мильха в становлении люфтваффе были известны. Он руководил ее построением, созданием авиационной промышленности, всесторонней координацией этих мер внутри вооруженных сил, а также со всеми гражданскими учреждениями и партийными инстанциями.

Правой рукой его был генерал Вефер, первый начальник генерального штаба люфтваффе, к несчастью для нее, погибший при полете еще в 1936 г. Я, как уже упоминалось, нередко встречался с ним в связи с осуществлявшимся им обучением летчиков. Между ним, 50-летним генералом, и нами, молодыми лейтенантами, существовали в Штаакене выходившие за служебные рамки отношения доверия и согласия, которые можно было назвать почти сердечными. Как человек и солдат, Вефер был личностью, выделяющейся на общем фоне. Он умел использовать противоречия между Герингом и Мильхом на благо люфтваффе. Гармоничное сотрудничество всех подразделений министерства и командных инстанций в войсках было именно его заслугой. Теперь, в 1937 г., когда Геринг стремился к полной власти и частично отстранил Мильха, его очень не хватало. К тому же эта реорганизация в министерстве сопровождалась персональными перестановками. Поменялись как раз начальники важнейших управлений. За год до того Техническое управление возглавил Эрнст Удет{38}. В лице Удета и Грайма, нового начальника Управления личного состава ВВС, Геринг назначил на ответственные посты в люфтваффе двух летчиков, награжденных орденом «Le Merke»{39}. Хотя первоначально они и подчинялись статс-секретарю Мильху, но как кавалерам этого высокого ордена Геринг был для них более сильным связующим звеном, чем тот.

В лице Штумпфа, Удета и Грайма в июне 1937 г. были найдены генералы безупречного характера и образцовых человеческих качеств. Их повсюду высоко ценили. Но каждый, кто их знал, одновременно сожалел, что они взяли на себя те задачи, для выполнения которых у них не имелось ни какой-либо предварительной учебной подготовки, ни опыта. Тем самым Геринг показал, что при назначении на высокие посты он придает гораздо большее значение натуре, а не деловым качествам. Но, к сожалению, этим он доказал и то, что не придавал должного значения наличию у своих назначенцев необходимой профессиональной квалификации.

Позднее я понял, что Геринг боялся – пусть даже в ограниченной профессиональной области – превосходства своих подчиненных. Это явилось для него основанием ставить на командные посты в люфтваффе только тех генералов, которые были ему хорошо знакомы и о которых он знал, что опасны они ему быть не могут, какова была и причина такого его отношения к Мильху.

Мильх, начиная с 1933 г., когда стала создаваться люфтваффе, находился в свете рампы больше, чем какой-нибудь другой офицер. Еще до 1933 г. он в качестве генерального директора авиакомпании «Люфтганза» проявил себя квалифицированным менеджером, в противоположность кое-каким другим призванным из запаса офицерам. Его выдающийся, но требующий полной отдачи стиль работы в сочетании со здоровым честолюбием постоянно создавал ему все новых и новых завистников, которые подкапывались под него, стараясь очернить в глазах Геринга и Гитлера. Эти завистники преследовали Мильха до самого краха Третьего рейха и даже после его смерти в 1971 г. поливали грязью. Я знал Мильха с 1934 г. как человека наилучших человеческих и профессиональных качеств. К сожалению, мало кто из наших офицеров вел себя так же мужественно, открыто и с сознанием собственной ответственности перед своим главнокомандующим, а после 1945 г. – с таким же достоинством перед американскими судьями и тюремщиками, как фельдмаршал Мильх. К нему относятся слова: «Мужская гордость перед королевским троном». Он до конца остался верен самому себе.

Гибель Вефера в 1936 г. и лишение командной власти Мильха в 1937 г., несомненно, не могли остаться без последствий. Но при нашей встрече он не сказал об этом ни слова. Однако нетрудно было понять, что фактическое понижение в должности Герингом сильно задело его.

Второй причиной холодного тона нашей беседы была моя новая должность. Хоссбах действовал на Мильха, как красная тряпка на быка, и из своей антипатии к тому он не делал никакой тайны. Мильх предупредил меня о враждебной настроенности Хоссбаха в отношении люфтваффе. Хоссбах, мол, генштабист сухопутных войск, решительнейшим образом выступающий против самостоятельности люфтваффе как вида вооруженных сил. По его мнению, с которым в генеральном штабе сухопутных войск весьма считаются, люфтваффе может быть действенным оружием только при ее полном подчинении командованию этих войск. «Поверьте мне, Белов, – саркастически бросил Мильх, – весь генеральный штаб сухопутных войск воображает, что наши самолеты смеют взлетать только после стартового сигнала господина фон Фрича{40}! Армия вообще до сих пор так и не заметила, что происходит в воздухе и что однажды упадет, как снег на голову, на германскую пехоту. Наши предложения по военной промышленности постоянно критикуются сухопутными войсками. Генеральный штаб все еще верит в наши „фоккеры“ времен 1916 г. А в общем, когда наши „Ю-52“ получат для следующей войны по несколько бомб себе под брюхо, вот тогда и можно начинать!»

Мильх резким тоном предупредил меня: ни в коем случае не подпадать под влияние Хоссбаха, а отстаивать интересы люфтваффе. Это – требование не только Геринга, но и Гитлера: превратить люфтваффе в самостоятельную часть вооруженных сил. Он обязал меня немедленно докладывать ему о любых признаках тех соображений или мероприятий, которые могут помешать ее формированию. Я вышел от статс-секретаря, сознавая, что на высшем уровне руководства вооруженными силами проблемы и разногласия принципиального характера приняли значительный размах и приобрели серьезное значение. Но я еще не знал, играют ли здесь главную роль деловые или же личные причины.

Непринужденно и приятно прошли мои встречи в министерстве авиации со Штумпфом и Удетом. Две противоположные по складу своего характера личности. Штумпф – солдат, а Удет – любезный человек и фанатичный летчик, которому выпала задача, до которой он не дорос.

Так сказать, в собственном доме я встретился для знакомства с Ламмерсом{41} , Майсснером{42} и Лутце{43}. Ламмерс являлся тогда статс-секретарем и как начальник Имперской канцелярии был правой рукой Гитлера в решении всех вопросов имперского кабинета. Осенью 1937 г. он был назначен имперским министром, также, как и прежний статс-секретарь и начальник президентской канцелярии Майсснер.

Оба они были типичными представителями прусских чиновников высшего сорта – интеллигентными и светскими людьми (а отнюдь не бюрократами), полностью, во всех деталях владевшими своим ремеслом и имевшими многолетний практический опыт, а потому способными управлять правительственным аппаратом в сфере своей компетенции. Ламмерс к тому же распоряжался особым представительским фондом Гитлера, выплачивавшим регулярные и разовые пособия и дотации чиновникам и офицерам. В компетенцию Майсснера входили щекотливые протокольные дела, вопросы представительства и награждения орденами. Майсснер накопил огромный опыт еще со времен Эберта{44} и Гинденбурга. Его изворотливость и юмор помогали ему преодолевать многие подводные камни. Гитлер его ценил. Когда однажды Майсснер докладывал ему, Гитлер, указывая на один документ, сказал: «Майсснер, эту бумагу мне дал Геббельс! Тут что-то говорится о вашей дружбе с евреями и о ваших отношениях с нашими политическими противниками. Если хотите, взгляните! А я эту бумажку читать не желаю!». Поскольку у нашей адъютантуры было немало общих дел с канцелярией Майсснера, он принял меня особенно сердечно.

Встречи для знакомства с обоими высшими партийными функционерами, кабинеты которых находились в здании Имперской канцелярии, были краткими и деловитыми, хотя с этими двумя рейхсляйтерами{45} мне в дальнейшем приходилось встречаться чаще, чем с другими министрами. Бойлер являлся начальником Канцелярии фюрера НСДАП. Через эту инстанцию в Имперскую канцелярию поступали для принятия мер всякие направленные Гитлеру военнослужащими ходатайства и прошения о помиловании. Поэтому контакт с нею становился все более тесным, чему содействовали весьма симпатичные адъютанты Бойлера. Некоторые из них во время войны стали офицерами авиации и служили в люфтваффе. Лутце же, начальник штаба СА, в Берлин только наезжал, так как штаб его находился в Мюнхене. Для его берлинского бюро были отведены в Имперской канцелярии несколько помещений, что было очень полезно для нашего личного контакта по вопросам сотрудничества между армией и штурмовиками.

Особенно важными для меня явились представления по службе трем главнокомандующим – Бломбергу, Фричу и д-ру honoris causa{46} Редеру{47}. Встречи с Фричем и Редером прошли сухо и носили строго деловой характер; так же они прошли и с их адъютантами. И Фрич, и Редер вместе с их окружением, включая и здания, в которых они жили, показались мне пережитками кайзеровских времен. Беседы с ними, впрочем, оказались малозначительны.

Иначе обстояло дело с Бломбергом. Здесь чувствовалась живость в общении, более свободном и непринужденном по форме. Наличие в адъютантуре представителей трех составных частей вооруженных сил способствовало этому и внешне. Сам я стал относиться к Бломбергу по-иному. Благодаря дружбе с его сыном Акселем во времена нашей общей службы в истребительной эскадре «Рихтхофен» я знал военного министра давно и даже бывал в его доме, моя жена – тоже. На мои отношения с Бломбергом оказали влияние прежде всего две поездки на Север, участвовать в которых он меня пригласил. Фельдмаршал имел обыкновение проводить свой отпуск в морских поездках на каком-нибудь военном корабле. Летом 1935 г. мы на борту такого корабля под названием «Хелла» посетили Копенгаген, Осло и Стокгольм. В октябре 1936 г. на «Грилле» мы вместе плавали по норвежским фьордам и водам от Нарвика до Нордкапа. Среди участников – кроме самого фельдмаршала и обоих его сыновей – находился и будущий начальник штаба оперативного руководства ОКВ тогдашний полковник Йодль{48}, что возымело особенное значение в Норвежской кампании 1940 г.

Хотя в служебном отношении я по своей новой должности с Бломбергом никаких дел не имел, личный контакт с ним и его семьей очень помог мне. С его адъютантом по авиации Бем-Тетгельбахом, которого я знал по службе в люфтваффе, а также по совместному плаванию по северным водам на «Хелле», я продолжал дружить и дальше, что весьма содействовало мне в моих делах. Кстати, Бем-Теттельбах заверил меня, что в моем назначении адъютантом Гитлера по люфтваффе фельдмаршал никакого участия не принимал и к выбору моей кандидатуры был непричастен. Геринг просто, как то было принято, уведомил его об этом по служебной линии через Управление личного состава люфтваффе. Узнать это мне было очень приятно: я убедился, что при моем назначении обошлось без всякой протекции.

В качестве инородного тела в штабе Бломберга я воспринимал тогдашнего генерал-лейтенанта Кейтеля{49}, начальника Управления вооруженных сил министерства рейхсвера. Мое представление ему было кратким и формальным. Он показался мне каким-то неловким.

Стиль жизни Гитлера, его окружение, распорядок дня и методы работы

Первые задания Гитлер дал мне в Берлине. Я увидел теперь, как шла при нем жизнь в Имперской канцелярии и в квартире фюрера. До начала войны никаких существенных изменений в этом отношении не произошло. Штандарты фюрера на крыше Имперской канцелярии, а также приход и уход посетителей были несомненным знаком его присутствия.

Нижние помещения квартиры фюрера представляли собой удачное сочетание репрезентативности и домовитости. Здесь все соответствовало одно другому. Обычно Гитлер принимал посетителей – имперских министров, послов, генералов, деятелей искусства, господ из сферы хозяйства, порой и своих родственников, а также известные и дружественные ему семьи (такие, например, как Вагнеры и фрау Троост) – в музыкальном салоне. Визиты приходились по большей мере на время чаепития и редко когда длились больше часа. Музыкальный салон служил и для просмотра кинофильмов.

В курительной же комнате собирались гости Гитлера, приглашенные на чай, обед или ужин. Он любил заканчивать день сидя после просмотра фильма со своими гостями и сопровождающими его лицами у камина. Из курительной можно было пройти в столовую, а оттуда – в Зимний сад и через него в тот зал, в котором устраивались государственные банкеты.

Зимний сад – примерно 25-30 метров длиной и 8-10 метров шириной с длинным фронтом окон, выходящих в сторону парка, – использовался Гитлером больше, чем остальные помещения. Широкие ковровые дорожки вели от столовой к выходу в парк в конце Зимнего сада. По этим дорожкам Гитлер имел обыкновение прохаживаться взад-вперед со своими собеседниками, чаще всего ими бывали Геринг, Гесс{50} и Геббельс{51}. С Герингам такой разговор мог продолжаться три часа, а то и дольше. Со временем, когда военные проблемы все больше начинали выдвигаться на передний план, военные адъютанты зачастую становились невольными спутниками Гитлера на таких «прогулках».

На верхнем этаже квартиры фюрера можно было через устланную красным велюровым ковром прихожую пройти в личные апартаменты Гитлера. Они состояли из библиотеки, гостиной, спальни и ванной. Рядом с помещением для охраны была оставлена небольшая комната для Евы Браун{52}. Далее располагались комната для слуг и небольшая буфетная. Из прихожей через не очень большой холл путь вел в боковое крыло, где находились помещения для гитлеровских секретарш и машинисток фюрера, а тремя ступенями, ведущими вниз, можно было спуститься к комнатам адъютантов. Здесь имели свои помещения также имперский шеф печати д-р Отто Дитрих{53} и командир эсэсовского полка личной охраны Гитлера обергруппенфюрер СС Зепп Дитрих{54}. Оба они принадлежали к самому узкому кругу тех сотрудников, от которых требовалось быть досягаемыми для Гитлера и днем, и ночью.

По другую сторону верхнего холла перед покоями Гитлера находилась маленькая, предназначенная лишь для личного пользования приватная столовая. Отсюда можно было проследовать в Большой зал заседаний в центральной части пале. В период войны, когда зал был оборудован для обсуждения обстановки на фронтах, Гитлер пользовался этим проходом постоянно. Таковы были помещения, в которых было суждено пройти ближайшим годам моей жизни.

Постепенно я знакомился с теми людьми, с которыми мне потом приходилось иметь дело чаще всего. Шеф-адъютантом и одновременно начальником «Личной адъютантуры фюрера» был обергруппенфюрер СА Вильгельм Брукнер, охотно помогавший мне и ставший для меня дружелюбным советчиком. Он служил офицером еще в Первую мировую войну. У меня установился с ним особенно хороший и дружеский контакт, который распространился и на наших жен, все больше приобретая личный характер. Что касается бригаденфюрера СС Юлиуса Шауба, то он был выдвинут на должность адъютанта из состава сопровождавшей фюрера команды безопасности. Оба они примкнули к Гитлеру еще до 1923 г. и вместе с ним отбывали тюремное заключение в Ландсберге.

Еще один адъютант, гауптман в отставке Фриц Видеман{55}. В Первую мировую войну был начальником ефрейтора-вестового Адольфа Гитлера. После войны он тщетно добивался зачисления в рейхсвер. Услышав, что Видеман ищет себе подходящее занятие, Гитлер, хорошо помнивший его, предложил ему должность своего третьего личного адъютанта.

К тому времени Видеман имел чин бригаденфюрера НСКК{56}. Контакт с ним я установил легко.

Четвертый адъютант, Альберт Борман, доводился младшим братом рейхсляйтеру Мартину Борману{57}, тоже был «старым борцом» и имел теперь высокий чин в том же НСКК. Курьезно, что оба брата друг с другом не разговаривали, хотя часто встречались, сопровождая фюрера, или же сидели за одним столом. Поводом для ссоры, как говорили, служило то, что рейхсляйтер не признавал женитьбы младшего брата. С течением времени мне казалось это тем более удивительным, поскольку послуживший яблоком раздора брак позже распался.

Как шеф личной адыотантуры, Брукнер распределял и контролировал служебные обязанности сотрудников узкого штаба фюрера, но начальником ее он все же не был. Почти все подчинялись непосредственно Гитлеру. В первую очередь это относилось к секретаршам и врачам – профессорам д-ру Карлу Брандту, д-ру Гансу-Карлу фон Хассельбаху, д-ру Хазе и д-ру Тео Мореллю{58}.

Весьма крупную роль как непосредственный подчиненный Гитлера, к тому же необычайно любимый им, играл упомянутый выше обергруппенфюрер СС Зепп Дитрих. Он являлся не только командиром лейб-полка охраны Гитлера, но и начальником команды сопровождения фюрера и таким образом – главным лицом, ответственным за его безопасность. Это был тип рубаки, служившего образцом верности и надежности. Зепп Дитрих без обиняков и, не стесняясь в выражениях, высказывал любому, в том числе и Гитлеру, свое мнение, причем в форме предельно четкой, но не оскорбительной. Был он человек скорее простой, чем образованный, но обладал здравым умом, и все уважали его именно за такой склад характера.

Далее к штабу Гитлера принадлежали «домашний интендант» Каннеберг, пилот самолета фюрера Ганс Баур, его водитель Эрих Кемпка{59} и другие личные шоферы, начальники команд сопровождения Геше и Шедле, а также начальники команды уголовной полиции Раттенхубер и Хегль. Особое положение занимали его камердинеры: Карл Краузе, Гейнц Линге, Ганс Юнге, а позднее дополнительно Бусман и Арндт. Краузе пришел в 1934 г. из военно-морского флота, между тем как другие принадлежали к полку «Адольф Гитлер». Одновременно несли службу два камердинера. С самого пробуждения Гитлера до пожелания ему «спокойной ночи» один из них был обязан постоянно находиться поблизости и явиться по первому же его знаку. Краузе в 1940 г. вернулся во флот, а Юнге погиб после откомандирования в полк личной охраны.

Хочу особо сказать о двух лицах: рейхсляйтере Отто Дитрихе как имперском шефе прессы и о Мартине Бормане. Дитрих, соответственно своей должности, отвечал за непрерывное информирование Гитлера о самых последних сообщениях печати всего мира. Он или его секретарь должны были всегда находиться под рукой. Мартин Борман до 1941 г. являлся связным между Гитлером и Гессом. Позднее он как секретарь Гитлера и начальник Партийной канцелярии был подключен и к вопросам государственного руководства. Оба рейхсляйтера не принадлежали к личному штабу Гитлера, но постоянно находились в его окружении.

Этот круг лиц существовал исключительно для служебного обслуживания Гитлера. Все жили совместной с ним жизнью, будь то в Берлине, Мюнхене, на горе Оберзальцберг, в поездках или позже, во время войны, в Ставке фюрера. Для этого круга, включая военных адъютантов, Гитлер был «шеф». Внешне выглядевший большим, личный состав его штаба для расписанной строго по часам службы был скорее мал. Служебное время каждого в отдельности не ограничивалось 8 часами, для некоторых сотрудников рабочий день длился от 14 до 16 часов. Несмотря на эту перегрузку еще в мирное время, число их до конца войны не изменилось. Этот столь различный по своему составу штаб как в мирное, так и военное время функционировал весьма хорошо и бесперебойно, а методы его работы себя вполне оправдывали. Но опасность параллелизма все же существовала. Каждый чувствовал себя подчиненным одному Гитлеру и ответственным только перед ним самим.

Распорядок дня Гитлера определял и наш. Работа с ним шла почти непринужденно. В обращении со своим штабом он был любезен и корректен. Когда фюрер находился в Берлине, мы собирались около 10 часов утра в нашем бюро в Имперской канцелярии. Обычно Гитлер раньше этого времени из своих апартаментов не выходил. Прежде всего нам, адъютантам, предоставлялась возможность задать вопросы, и Гитлер давал нам свои первые указания или же сам ставил вопросы, которые возникали у него при ночном чтении огромного числа документов, а также сообщений зарубежной прессы. Страдая бессонницей, Гитлер работал особенно много по ночам. Он говорил, что тогда у него есть покой для размышлений. Время до обеда заполнялось различными совещаниями и обсуждениями, они должны были заканчиваться до 14 часов, но чаще затягивались. Соответственно отодвигалось и время обеда, иногда на час-два, а порой и больше.

За едой Гитлер в эти первые дни августа 1937 г. подробно рассказывал о своих впечатлениях от певческого праздника в Бреслау{60} и взволновавших его выступлениях австрийских народных ансамблей.

Они, несомненно, произвели на него неизгладимое впечатление. Однако в таких высказываниях фюрер был осторожен и выбирал выражения, подходящие для данного круга слушателей. Он сознательно и с большой охотой обсуждал какую-либо тему, когда с определенной целью хотел высказать свое мнение одному или нескольким застольным гостям. Порой Гитлер говорил только сам, а бывало, возникала и оживленная дискуссия – например, когда Геббельс в своей циничной манере пытался загнать гостя в угол. Фюрер с интересом прислушивался к спору, радуясь этой словесной схватке и ее исходу.

Беседы за столом{61} бывали иногда весьма интересными и захватывающими, но иногда и очень скучными. Для тех, кто присутствовал на этих трапезах регулярно, кое-что звучало повторением, а кто, может быть, раз в год, – «откровением». Насчет действительного содержания приписываемых Гитлеру высказываний в таких случаях у меня есть собственное мнение. Мне приходилось сталкиваться со многими фальшивыми воспроизведениями высказываний якобы из уст фюрера, но на самом деле являющимися вымыслами кого-нибудь из тех, кто «был при сем», однако остался далек от подлинного содержания беседы.

После обеда следовали дальнейшие назначенные встречи. Если собеседником Гитлера был офицер или генерал, адъютант по соответствующему виду вооруженных сил был обязан находиться поблизости. Для остальных адьютантов рабочий день на этом заканчивался. Только дежурный военный адъютант оставался до тех пор, пока фюрер ночью не уйдет к себе. Гитлер имел также привычку к вечеру тоже на время удаляться в свои апартаменты, чтобы почитать или отдохнуть. При хорошей погоде он охотно совершал прогулку по парку Имперской канцелярии.

Днем Гитлер никогда за письменным столом не работал, если только не приходилось срочно подписывать документы. Но и при этом предпочитал долго не засиживаться. Этот несколько своеобразный стиль, при котором фюрер избегал письменных заявлений о намерениях или указаний, заставлял его окружение, а именно адъютантов, выполнять странную функцию посредников. Мы получали приказы и распоряжения устно, а затем зачастую должны были записывать их, чтобы превратить в указания. Эта «передача приказов» происходила, как правило, без потери времени. Порой такие устные указания бывали плодом его интуиции в данную минуту, незрелыми идеями. Неправильная их интерпретация или передача могла иметь тяжелые последствия. На этой почве в случае недоразумения или утрирования намерений Гитлера и мог почти сам по себе возникать столь типичный для Третьего рейха вопрос: «А фюрер об этом знал?».

В этом заключался имевший решающее значение недостаток всей правительственной системы. Никто не мог потом с уверенностью сказать, чего же Гитлер хотел или что именно он имел в виду, когда давал то или иное устное распоряжение, поскольку его первоначальная «инициатива» прошла через несколько рук. Ужин, если программа не предполагала никакого визита или мероприятия в городе, назначался на 20 часов. Обычно вечерний круг бывал уже, чем обеденный. Зачастую даже не были заняты все места за главным столом в столовой. Адъютанты старались найти таких гостей на вечер, которые были бы достаточно разговорчивы и с которыми Гитлер охот но бы беседовал. К этому кругу принадлежали имперский театральный сценограф Бенно фон Арент, профессор Шпеер или же Генрих Гофман{62} ; обычно бывал и командир самолета фюрера Баур. Регулярно присутствовали личный и военный адъютанты и один из врачей. Трапеза протекала точно так же, как и днем. Вечером разговоры велись больше на общие темы, чем о политических событиях дня.

Предпочтительными темами для Гитлера являлись история, искусство или наука.

В заключение обычно демонстрировался кинофильм. За ужином слуга клал перед Гитлером список фильмов. В этот список Геббельс вставлял хорошие и интересные иностранные фильмы. Что касается немецких, то зачастую они еще не шли в общедоступных кинотеатрах. Если же в списке значился какой-нибудь новый киношлягер, то, бывало, вечером появлялся Геббельс, чтобы узнать мнение фюрера о фильме, а иногда и повлиять на это мнение. Фильмы показывали в музыкальном салоне. На просмотре мог присутствовать весь персонал квартиры фюрера, в том числе слуги, горничные, команда сопровождения и ожидающие своих хозяев шоферы гостей.

После просмотра Гитлер отправлялся в курительную ком нату и вместе с гостями и своим штабом располагался у камина. Подавались напитки, по вкусу каждого – от чая до шампанского. Если вечер длился долго, предлагались также печенье и сдоба разных сортов. Вечерняя беседа велась на самые разные темы и на различных уровнях; кончалась она, по большей части, около двух часов ночи. Секретарши Гитлера на обедах и ужинах в Имперской канцелярии не присутствовали. Иначе было на его вилле «Бергхоф» и позже в Ставке фюрера.

Весьма своеобразным являлось воздействие поведения окружения Гитлера и его посетителей на него самого. Мне рассказывали, что в первые годы после овладения властью он держался гораздо свободнее и непринужденнее. Говорили об изменениях в его характере. У меня же возможностей для сравнения не имелось, но я считал, что контакт с ним установить легко. По натуре своей Гитлер отнюдь не был неконтактным, но все зависело от того, как к нему подходили. Он обладал очень тонким чутьем и даром хорошей наблюдательности, позволявшими ему сразу определять, с какой установ кой относились к нему люди, с которыми он встречался на своем пути. Пример – Шпеер и Хоссбах. Разумеется, в окружении фюрера находились и льстецы, и подхалимы, которые к месту и не к месту заискивающе улыбались, но большого влияния на Гитлера они не оказывали. Сильно влиял на его поведение, по-моему, тот факт, что многие посетители видели его лишь изредка и потому сами держались на удалении от него либо по причине собственной неуверенности или почтительности, либо даже из-за страха перед ним. Многие же старые партайгеноссен еще «времен борьбы»{63} приходили к нему реже, а потому, хотя и будучи с ним хорошо знакомы, все-таки величали его «герр Гитлер». Зато появлялись и новые люди, для которых фюрер был недосягаемо высоко стоящим на незримом пьедестале. Параллельно росла и его внешняя сдержанность, причиной чему служило не отсутствие контактности, а углубленная сосредоточенность Гитлера на новых политических и военных идеях и планах. Тем не менее самонадеянные люди, искавшие контакта с ним и открытые по отношению к нему, этот контакт находили.

Нимб, окружавший Гитлера с тех пор, как он принял на себя выполнение задач главы государства, еще больше подчеркивался обращением к нему «мой фюрер!». Невольно напрашивается сравнение с «Вашим величеством» – формулой, резко очерчивающей дистанцию. Правда, такое подобострастие выражение нашего народного характера. «Гражданский кураж» уже давно потерян. К сожалению, за годы моей службы у Гитлера мне приходилось слишком часто видеть это, особенно у старшего поколения, которое не поняло обеих революций{64}, не говоря уже о том, чтобы воспринять их.

Необходимо было твердо противодействовать «коричневому окружению» Гитлера. Именно по собственной инициативе я мало общался с этими людьми и не искал контактов с ними. Но никаких трудностей у меня из-за этого не возникало. Мы, солдаты, были в гитлеровском окружении аутсайдерами. К нам относились хотя и с уважением, но и с недоверием. Для меня прошло немало времени, пока лед не был сломлен. Как часто меня спрашивали об этом в кругу моих знакомых и друзей! Доверие к Гитлеру было всеобщим, но критика по отношению к так называемому «маленькому Гитлеру» была широко распространенной и небезосновательной.

Пребывание Гитлера в Берлине и Имперской канцелярий определялось его обязанностями рейхсканцлера и главы государства. Насколько это позволяли те времена, он снова уезжал в Мюнхен и Южную Германию. Там он провел и последние дни августа 1937 г. Тогда адъютанты по вооруженным силам еще не сопровождали его в таких поездках. Это имело место лишь от случая к случаю, когда проходили военные совещания, а ездил с Гитлером полковник Хоссбах.

Адъютантура, командование сухопутных войск и вооруженных сил

Я использовал это время для того, чтобы освоиться с Берлином и своей новой должностью. Прежде всего решил выяснить, какие обязанности падали на меня в рамках адъютантуры вооруженных сил. Ответы, которые я получил от Хоссбаха и Путткамера, были весьма неопределенны. Ясным для меня стало только одно: я должен заниматься просьбами и ходатайствами о помиловании, поданными военнослужащими и их родственниками. Эта работа отнимала у меня примерно час в день. Хоссбах был одновременно начальником Центрального отдела генерального штаба сухопутных войск и, ведая персональными вопросами всех его офицеров, пользовался особым доверием начальника этого штаба генерала Бека{65}. Корветтен-капитан фон Путткамер являлся и офицером связи военно-морского флота с генеральным штабом сухопутных войск. Оба они имели служебные кабинеты в здании военного министерства. В отсутствие Гитлера в Берлине бывало и так, что они целыми днями в Имперской канцелярии не появлялись. На мой вопрос, чем занимались мои предшественники, я узнал, что прежде адъютанты от люфтваффе тоже занимали должность при своем командовании, лишь от случая к случаю появляясь на службе у фюрера. Только мой непосредственный предшественник по своей основной должности являлся адъютантом Гитлера по ВВС, не занимая никакой должности в министерстве авиации. Такое же указание насчет моих должностных обязанностях я получил от Геринга. Таким образом, мое должностное положение существенно отличалось от обязанностей Хоссбаха и Путткамера.

Хоссбаху были известны амбициозные притязания Геринга и те указания, которые тот давал моему предшественнику. Вскоре после моего назначения он высказал мне свои соображения насчет нашего должностного положения и обязанностей. При этом Хоссбах подчеркнул свою точку зрения: военные адъютанты фюрера не должны стоять между Гитлером и главнокомандованием вооруженных сил, а также между их составными частями. Они призваны быть органами этих составных частей. По его предложению, в 1934 г. для военных адъютантов Гитлера было введено наименование «адъютант вооруженных сил при фюрере и рейхсканцлере». Сравнивая положение адъютантов кайзера в вильгельмовские времена, он подчеркивал, что аллюры генерал-адъютантов и флигель-адъютантов не должны теперь повторяться. Я спросил Хоссбаха, соответствует ли это мнению Гитлера о положении его военных адъютантов и его указаниям насчет их служебных обязанностей. Хоссбах ответил утвердительно. Хотя я и получил от Геринга другое поручение, мне показалось целесообразным не возражать и выждать; когда и как мне предоставится возможность выяснить эти противоречия.

Сам же Хоссбах полностью разделял воззрения Фрича и Бека. По принципиальным вопросам руководства сухопутными войсками и всеми вооруженными силами ОКХ{66} выступало против Бломберга, то есть против главнокомандования вермахта. Промежуточная позиция Бломберга между Гитлером и ОКХ год от года становилась все более затруднительной. Со стороны Хоссбаха он не находил той помощи, в которой нуждался.

С приходом Гитлера к власти в 1933 г. в лице Бломберга министром рейхсвера был назначен находящийся на действительной службе солдат и ему была номинально передана командная власть над сухопутными войсками, военно-морским флотом и люфтваффе. Как солдат, Бломберг, понятным образом, посвятил себя преимущественно решению военных задач. С 1935 г. – после переименования поста Бломберга в пост «имперского военного министра и главнокомандующего вооруженными силами» и введения всеобщей воинской повинности – Фрич и Бек боролись за непосредственное подчинение сухопутных войск Гитлеру по всем вопросам военного руководства. Они в первую очередь стремились отстранить Бломберга и его штаб вооруженных сил от всех мер по подготовке использования сухопутных сил в возможных военных конфликтах. Оба они требовали в случае мобилизации, чтобы только главнокомандующий сухопутными войсками имел право в качестве верховного главнокомандующего осуществлять командование также над военно-морским флотом и люфтваффе. Разногласия проистекали не только из различия взглядов на вопросы руководства и функций возглавляющих органов. Я убедился, что оправдываются мои прежние выводы насчет того, что Фрич, Бек и многие другие генералы и офицеры генерального штаба сухопутных войск, в том числе и Хоссбах, отвергают Бломберга в качестве пригодного верховного главнокомандующего вооруженными силами потому, что для них он слишком послушен Гитлеру.

Было известно, что командование сухопутных войск, а также большое число генералов и офицеров их генштаба считают Гитлера парвеню. Они хотели маршировать и дальше в старом духе, по пути прусской королевской армии и рейхсвера, вплоть до создания гитлеровского вермахта{67}, не желая ничего знать о новом, национал-социалистическом мировоззрении.

Мои друзья-летчики в штабе Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ{68} ), следили за напряженностью в отношениях между ним и ОКХ с большой тревогой. На мой вопрос, насколько Главное командование люфтваффе, а тем самым и Геринг, в курсе этой борьбы за власть, они отвечали: «Само собою разумеется». Мой же дальнейший вопрос: «А Гитлер?» – они оставляли без ответа. Еще больше, чем эта внутренняя борьба за власть, меня поразило то, что генеральный штаб сухопутных сил, как мне упорно внушал Мильх, все еще не желал считать люфтваффе самостоятельной частью вооруженных сил. Никакой необходимости в существовании генерального штаба люфтваффе, мол, нет, а есть только конкуренция Геринга с генеральным штабом сухопутных войск. Офицеры этого генерального штаба не признавали офицеров генштаба люфтваффе своими равноправными коллегами. При этом даже не принималось во внимание, что многие из генштабистов-летчиков получили соответствующее образование в военной академии генерального штаба сухопутных войск, а уже потом перешли в люфтваффе.

Исключение составляла только точка зрения начальника отдела обороны страны полковника Йодля. Он полностью осознал значение люфтваффе и ее задач в современной войне и стремился содействовать сотрудничеству сухопутных войск с авиацией в решении тактических вопросов. От этого сотрудничества ОКВ ждало некоторых успехов на предстоявших маневрах вермахта. Но офицеры сухопутных войск имели малое представление о взаимодействии танков и авиации на поле боя. Они еще не осознали даже и самого значения самих танковых войск. Мне эти взгляды были совершенно непонятны, ибо еще в 1934 г, то есть тремя годами раньше, я принимал участие в учениях сухопутных войск на военном полигоне Ютербог, проводившихся с целью отработки взаимодействия танков с авиацией. Правда, летали мы тогда еще на небольших спортивных самолетах, а танки были из картона. Но командование все же пришло к ценному выводу о необходимости сотрудничества, который мы у себя в люфтваффе оценили и использовали при обучении летного состава. Сотрудничество это «внизу» было лучше, чем «наверху»!

Особое положение Геринга

Трудности имелись и со стороны Главного командования люфтваффе (ОКЛ). Недавно проведенная Герингом реорганизация министерства авиации вызвала в ОКВ опасения. Особое положение Геринга в государстве и в руководстве вооруженных сил уже тогда затрудняло сотрудничество с ним. Ведь как главнокомандующий люфтваффе он по всем военным вопросам и со всеми своими авиационными частями и учреждениями был подчинен военному министру Бломбсргу. Однако как министр воздушного транспорта он был с ним на одном уровне в качестве члена правительства. Ну а как ближайший друг Гитлера стоял выше Бломберга! Это чрезвычайно затрудняло сотрудничество двух главнокомандующих и отрицательно сказывалось на работе генеральных штабов. Пренебрежительное отношение Геринга к генералам сухопутных войск не являлось тайной для них. А те, в свою очередь, злословили насчет «солдат-любителей» во главе с Герингом и Мильхом. Для узколобости этих генералов характерно, что они отказывали в пригодности этим двум капитанам периода Первой мировой войны в праве, в обход карьерной лестницы, быть генералами и выполнять функции таковых. Хоссбах даже и не скрывал от меня, что Геринг и Мильх в его глазах – дилетанты в военном деле.

Мнение руководства по этому поводу сообщил мне полковник Боденшатц. Картина, которую он пожелал мне нарисовать, была такова: Хоссбах, на взгляд Геринга, – противник Гитлера и его руководства вооруженными силами. Геринг, само собою разумеется, знал о схватках за власть между ОКВ и ОКХ и неоднократно говорил об этом с Гитлером. Для Геринга таких тем, по которым он не мог бы говорить с ним, не существовало. Это шло еще со «времен борьбы». И наоборот, Гитлер обсуждал с Герингом все тревожащие его проблемы, будь то вопросы политики или события внутри вермахта и партии. При этом постоянно большую роль играли вопросы персонального характера. Гитлер всегда прислушивался к мнению Геринга, а мнение фюрера и его любое высказывание служили для того направляющей нитью. В своей критике руководства сухопутных войск оба они придерживались одинаковой точки зрения. Она состояла в следующем. Военно-морской флот и люфтваффе национал-социалистическое государство и его руководящую роль признали. Генералы же сухопутных войск, за редким исключением, воспринимаются как инородное тело, а тех из них, кто все-таки за это государство и его руководящую роль, сами они упрекают в «бесхарактерности».

Имперский «Партийный съезд труда»

6 сентября 1937 г. я встретил Гитлера в аэропорту Нюрнберга и затем сопровождал его в этот город на «Партийный съезд труда». Злые языки болтали, что это название было выбрано для имперского съезда НСДАП именно потому, что специально предназначенная для того территория, на которой проводились его массовые мероприятия (Parteitaggelande), была подобна одной огромной строительной площадке. Гитлер со своей свитой расположился в отеле «Дойчер хоф». Здесь же разместились все рейхсляйтеры и гауляйтеры. Адъютанты по вермахту производили в этом «коричневом окружении» впечатление чужаков. Продолжительная поездка по городу дала почувствовать ту суматоху, в которой нам предстояло постоянно пребывать до 13 сентября.

Последний день партсъезда, понедельник, был объявлен «Днем вермахта». Это был для нас, военных адъютантов, единственный день в Нюрнберге, когда перед нами стояли определенные задачи. В первой половине дня мы с фюрером выехали на Цеппелиново поле{69}, представлявшее собой огромную четырехугольную арену, на которой выстроились солдаты сухопутных войск, военно-морского флота и люфтваффе. Гитлер произнес с трибуны краткое обращение, а затем объявил, что после съезда будет проведена демобилизация первого контингента, отслужившего два года воинской повинности. «Вы отдали Германии два года своей жизни, – обратился он к ним, – и тем способствовали обретению Германским рейхом свободы в своих внешних делах и сохранению мира». Затем состоялась имитация боя с участием пехоты и танков, а после этого – парадное прохождение войск, над которыми проносились эскадрильи истребителей и бомбардировщиков.

Во второй половине дня Гитлер произнес в Зале конгрессов с нетерпением ожидавшуюся речь. В ней он высказал свою точку зрения по казавшимся ему наиболее важным текущим вопросам внутренней и внешней политики. Присутствовали все, кто занимал какое-то заметное положение в государстве, партии и вермахте. Фюрер долго готовился к этой речи, и она прозвучала призывом к западным демократиям, которых он предостерегал насчет «генерального наступления жидовского большевизма на нынешний общественный строй и против всех наших духовных и культурных ценностей». Такого, заявил он, еще не бывало во всем мире со времен появления христианства, победного шествия ислама или эпохи Реформации. «В нынешней Советской России пролетариата евреи занимают 80% всех руководящих постов», – утверждал Гитлер. Указав на «красную революцию» в Испании, против которой выступил с оружием Франко, он заклинал «большую семью европейских народов» осознать «огромность всемирной опасности большевизма». К тому же Гитлер высказал опасение, что большевизм нарушит равновесие сил в Европе.

Как и всегда после своих крупных речей, по возвращении в отель Гитлер сразу же удалился в собственные апартаменты, чтобы принять ванну. Тем временем салоны отеля наполнялись людьми в серой, синей и коричневой форме. Вечером Дня вооруженных сил все находившиеся в Нюрнберге генералы и адмиралы стали гостями Гитлера, в их честь был устроен банкет. По сравнению с руководителями партии, которые привыкли к жизни и обычаям гитлеровской штаб-квартиры в Нюрнберге, они держались скованно и неловко. Нам, адъютантам, то и дело приходилось помогать им хоть как-то почувствовать себя в своей тарелке. Торжественным закрытием партсъезда послужило торжественное прохождение частей вермахта «гусиным шагом» перед порталом отеля. Гитлер принимал этот парад с балкона, окруженный генералами и руководителями партии.

Маневры вермахта

К имперскому партийному съезду примыкало посещение Гитлером маневров в Мекленбурге, в последний день которых ожидался приезд Муссолини.

19 сентября Гитлер своим специальным поездом прибыл в район маневров. Его личный штаб был дополнен всего лишь одним офицером генерального штаба сухопутных войск. Хоссбах, с согласия Гитлера, выбрал для этого своего заместителя по Центральному отделу военного министерства майора генштаба фон Грольмана, которого он намечал сделать собственным преемником, будучи сам намечен фюрером в адъютанты по вермахту. Замена должна была произойти весной 1938 г. К сожалению, дело до этого не дошло, хотя Грольман (впоследствии, в 1958-1961 гг., ставший первым уполномоченным по военным делам бундестага ФРГ) оказался тогда ценным во всех отношениях приобретением нашей адъютантуры.

Спецпоезд Гитлера на время маневров стал его «штаб-квартирой», и он охотно жил в нем. Когда позволяли погода и время, фюрер часто совершал прогулки с господами из своего штаба. Поезд не отличался особенной роскошью, но был оборудован практично. Позади двух локомотивов был прицеплен вагон с машинами и багажом, за ним следовал вагон-салон, в передней трети которого находилось жилое помещение с длинным столом и восемью стульями. Через проход размещались купе. Сначала жилое и спальное купе Гитлера с ванной, а затем – два купе для обоих шеф-адъютантов, еще одно – для двух слуг и служебные (в том числе кухня). Далее следовали вагон для криминальной полиции и команды сопровождения, вагон-ресторан, два вагона для гостей, адъютантов, врачей и секретарш, а также вагон для прессы и замыкающий – еще один с автомашинами.

Внешний вид состава был вполне единообразный, все вагоны одинаковой формы и покрыты одной и той же темно-зеленой краской. Каждый пассажир этого спецпоезда должен был иметь при себе проездной билет первого класса. Мы, принадлежащие к окружению Гитлера, кроме того, имели годичные проездные билеты. Маневры проводились по инициативе Бломберга, готовил их полковник Йодль как начальник Отдела обороны страны Управления вооруженных сил. Гальдер{70} (тогда еще – Второй обер-квартирмейстер»генерального штаба сухопутных войск) являлся начальником руководящего штаба, а сам начальник генерального штаба генерал Бек, казалось, ограничивался ролью наблюдателя.

Подготовка и проведение этих маневров, призванных проверить новую систему организации верховной командной власти в виде ОКВ, а также сотрудничество между ним и Главными командованиями сухопутных войск, военно-морского флота и люфтваффе, с самого начала страдали от спора между ОКВ и ОКХ о структуре высших органов и верховных командных полномочиях. Но все-таки в целом их можно было считать удавшимися, и это – заслуга Йодля. Ему, специально предназначенному начальником генерального штаба сухопутных войск на важный пост в ОКВ, приходилось нелегко.

В частности, ему доставалось множество упреков от ОКХ. Но Йодль неуклонно шел своим путем Ни в его, ни Бломберга или его начальника Кейтеля намерения не входило как-либо урезать ответственность Главных командований и их генеральных штабов. Военно-морской флот и люфтваффе тоже не ощущали их на себе. Это опасение имелось только у сухопутных войск. Поводом для разногласий служили, в частности, темп и объем вооружения. Армия стремилась к медленному и систематичному продвижению в данном направлении, а Гитлер усматривал в этом сопротивление его требованиям. Генеральный штаб сухопутных войск использовал потому во время маневров любую возможность разъяснить и наглядно продемонстрировать Гитлеру правильность и необходимость своих представлений о вооружении.

Хоссбах ежедневно информировал Гитлера о стратегической и тактической обстановке, лежавшей в основе маневров, и прежде чем утром покинуть поезд, докладывал ему программу на предстоящий день. В течение дня Гитлер встречался с целым рядом генералов, сообщавших ему дальнейшие подробности и докладывавших о ходе маневров. Мне вспоминаются, до клады обоих обер-квартирмейстеров: 1-го – Манштейна{71} и 2-го – Гальдера. Они избегали всяких подробностей, ибо не очень-то доверяли пониманию Гитлером стратегических и тактических вопросов.

Самому же мне пришлось убедиться в обратном. В один из дней маневров мы посетили позиции зенитной батареи. Гитлер осмотрел орудия и приборы управления огнем, а потом втянул меня в разговор. Его отнюдь не дилетантские вопросы, хотя и носили общий характер (об организации и структуре зенитных частей и т. п.), свидетельствовали, однако, о знании дела. Ему были хорошо известны тактико-технических данные зенитных орудий, их дальнобойность, а от меня он хотел узнать их скорострельность. Ответ я ему дать не смог и уже хотел подозвать командира батареи, но Гитлер не счел это нужным и двинулся дальше. О зенитной артиллерии я не имел никакого представления, поскольку мы, летчики-истребители, называли это «беллетристикой». На сей раз Гитлер ограничился общей темой противовоздушной обороны: от зенитной артиллерии он ожидал большего эффекта, чем от истребительной авиации. Самолет как боевое оружие и его разнообразное применение были ему тогда еще неизвестны. Я, конечно, вступился за свой род оружия и его значение для противовоздушной обороны. Но он дал мне понять, что главной задачей авиационных соединений считает нападение, то есть придает главное значение бомбардировщикам.

Авиации на этих маневрах можно было видеть мало, хотя было задействовано более 1000 самолетов. Сверх рамок маневров в первый день был произведен учебный воздушный налет на Берлин, чтобы проверить готовность к отражению вражеской авиации, а также взаимодействие гражданской ПВО, полиции, пожарной службы и «Красного Креста» при внезапном нападении с воздуха. Берлин впервые пережил затемнение. На маневрах проверялось также взаимодействие сухопутных войск с бомбардировщиками и штурмовиками в нападении и обороне. Поскольку Гитлер в заключительном обсуждении итогов маневров участия не принимал, о том, дало ли взаимодействие сухопутных войск с люфтваффе ожидаемые результаты, я ничего не слыхал. Но должен констатировать, что офицеры сухопутных войск, с которыми я потом беседовал, сочли применение самолетов интересным оживлением поля боя, но никакого серьезного значения для наземного сражения ему придавать не хотели. Насколько по-иному это оказалось потом на войне!

Особенный аттракцион на маневрах показал Удет. Он впервые совершил полеты на только что созданном самолете «Физелер-Шторьх». В сопровождении Мильха Удет неожиданно садился в расположении какого-либо штаба или части прямо на лугу или выгоне для скота. Тем самым он доказывал превосходные возможности использования этого «шторьхчика» в качестве связного или курьерского самолета.

Государственный визит Муссолини

Дожидаться окончания маневров Гитлер не стал. 25 сентября он принял Муссолини в Мюнхене. Спецпоезд ночным рейсом доставил нас на юг Германии. Фюрер занимался предстоящим визитом еще на маневрах. Во время обедов в вагоне-ресторане он не раз излагал нам свои мысли о Муссолини и Италии. Нет никакого сомнения в том, что свой политический ангажемент в отношении Италии Гитлер предпринял только в силу его симпатии к дуче, никоим образом не находя полного одобрения собственных советников. Со времени их первой встречи в 1934 г. в Венеции на политической сцене кое-что изменилось. Тогда Муссолини опасался – инстинктивно, наверняка, верно – усиления Германии и считал хорошее взаимопонимание с Австрией наилучшей защитой от возможных эксцессов со стороны рейха. В результате своих предпринятых в одиночку действий против Эфиопии (Абиссинии) Муссолини подвергся по решению Лиги Наций санкциям, которые затрудняли его положение. Германия, с октября 1933 г. уже не являвшаяся членом Лиги Наций, воспользовалась случаем поддержать Италию. Братство по оружию обеих стран в Испании привело к признанию Германией итальянской аннексии Эфиопии. Тогда Муссолини и заговорил впервые об «оси Берлин – Рим». Затем последовало признание обоими государствами националистического испанского правительства генерала Франко. Когда федеральный канцлер Шушниг весной 1937 г. во время своего визита в Венецию попросил Муссолини оказать поддержку Австрии против Германии и ее усиливающегося влияния в этой стране, тот повернулся к нему спиной. С тех пор Гитлер прилагал усилия, чтобы вступить с Муссолини в прямой разговор.

Визит Муссолини в Германию начался с Мюнхена. Его прибытие на Главный вокзал было назначено на 10 часов утра 25 сентября. Хозяином встречи в Мюнхене выступала НСДАП. Руководство гау приняло соответствующие меры для организации народного ликования. Улицы и привокзальная площадь почернели от людской толпы. Вокзал и фасады прилегающих зданий были украшены гирляндами и бесчисленными итальянскими флагами, а также полотнищами со свастикой. Спецпоезд подошел к платформе точно в указанное время. Состоялась сердечная встреча. Я стоял всего в двух метрах от фюрера и дуче и мог хорошо разглядеть их лица и жесты. Оба они радовались этой встрече.

Гитлер сопроводил гостя в отель «Принц-Карл-пале», а сам сразу же отправился на свою частную квартиру на втором этаже сдаваемого внаем дома на площади Принцрегентплац, 16. Там Муссолини немного позднее посетил его. В присутствии немецкого переводчика состоялась продолжавшаяся примерно час беседа. Дуче вполне хорошо говорил по-немецки, так что перевода не потребовалось. Он передал гостеприимному хозяину грамоту и атрибуты «почетного члена фашистской милиции» – этот жест был расценен многими по-разному. Но Гитлер при посещении Италии в 1938 г. с государственным визитом надел в честь Муссолини подаренный нарукавный знак и был при кортике.

День в Мюнхене прошел в обычных церемониях, положенных при государственном визите: возложение венков, завтрак, прием и парад. Прохождение лейб-штандарта СС «Адольф Гитлер» и лейб-штандарта СА «Галерея полководцев{72}» настолько импонировали Муссолини, что он даже заговорил о немедленном введении парадного «гусиного шага» в Италии. Примерно в 19 часов фюрер вместе со своим гостем отправился на вокзал. Оба поднялись в свои спецпоезда, чтобы ехать на маневры в Мекленбурге.

Дню 26 сентября предшествовал своеобразный пролог. Собственно говоря, это был последний день маневров, когда ничего впечатляющего и интересного произойти уже не могло. Но Муссолини захотел, по настоянию Гитлера, составить себе впечатление о германском вермахте. Хоссбаху пришлось искать выход. Он нашел его в том, что маневры закончили на день раньше, а Муссолини устроили показуху. На местности был с большой помпой разыгран бой. Кругом гремело, орудия и пулеметы были выдвинуты на боевые позиции, танковые подразделения имитировали атаку, беспрерывно проносились бомбардировщики и штурмовики. Да, тут было что поглядеть! Казалось, все это произвело на гостей впечатление. Муссолини проявил интерес. Полагаю, спектакль этот подействовал на него сильнее, чем планировалось показать в строгом подобии боевой обстановки. Присутствовал и итальянский военный министр, но о наличии у него военной компетентности и речи не могло идти. Констатация этого поразила Гитлера.

Во второй половине дня люфтваффе на полевом полигоне зенитной артиллерии Вустров, что на побережье Балтийского моря, провела весьма впечатляющие боевые стрельбы из тяжелых и легких зенитных орудий по воздушным и наземным целям. Применение зенитных орудий калибра 88 мм для борьбы с танками вызвало у некоторых присутствовавших офицеров сухопутных войск раздражение: они увидели в этом вмешательство люфтваффе в их задачи.

27 сентября государственный визит гармонично продолжился: днем – осмотр заводов Крупна в Эссене, а вечером – прибытие Гитлера и его гостей в Берлин Не в последнюю очередь благодаря ликованию берлинцев и образцовой организации программы эти дни стали для меня незабываемыми.

28 сентября Муссолини по собственному желанию посетил Потсдам и Сан-Суси. Вечером совместная программа продолжилась большим митингом на Олимпийском стадионе. Кульминационным пунктом явились речи Гитлера и Муссолини. Оба государственных деятеля подчеркнули необходимость сохранения мира. Фюрер превозносил Италию как страну, которая в послевоенные годы не участвовала в унижении немецкого народа. Дуче произнес свою речь на немецком языке, и берлинцы наградили его за это особенно сильными аплодисментами. Ось Берлин – Рим, сказал он, служит гарантом непоколебимой решимости стоять плечом к плечу, что бы ни случилось. Берлинцы восприняли эту речь хорошо. Но тут начался небольшой дождь, и они с юмором стали вместо «дуче, дуче!» скандировать: «душе, душе!» [что по-немецки значит «душ»].

После отъезда Муссолини Гитлер показал себя убежденным в том, что в его лице он приобрел честного друга Германии.

Мирные недели

Посетив выставку «Созидающий народ» в Дюссельдорфе 2 октября, приняв назавтра участие в праздновании «Дня благодарения урожаю» и в открытии 5 октября очередной ежегодной кампании «Зимняя помощь», проходившей на сей раз под лозунгом «Народ помогает сам себе!», Гитлер в середине месяца выехал в Южную Германию, чтобы пробыть там в своей личной резиденции «Бергхоф» на горе Оберзальцберг до конца месяца, а потом вернуться в Берлин.

Я провел эти недели в имперском министерстве авиации и на аэродромах в Штаакене и Деберице. Подполковник Ешоннек{73}, начальник оперативного отдела (отдел 1а) генерального штаба люфтваффе, предложил мне наряду с моей службой в Имперской канцелярии посещать занятия в «Высшем училище военно-воздушных сил» в Гатове, которое являлось предварительной ступенью для поступления в академию люфтваффе, а тем самым для получения образования офицера генерального штаба ВВС. Очередной курс начнется 1 сентября и продлится три месяца. Я с воодушевлением принял это предложение…

В народе была тогда распространена надежда на длительный период мира. Массы верили Гитлеру, что он сохранит мир именно потому, что сам провел Первую мировую войну на фронте. К тому же был велик страх перед коммунизмом, с которым мы познакомились после войны и у нас в Германии в связи с волнениями и восстаниями. Популярностью пользовались меры по пересмотру «Версальского диктата», широкое распространение получил антисемитизм. Гитлер считался спасителем, устранившим социальную нужду и осуществившим для «фольксгеноссен» равенство шансов на хорошую жизнь. В результате всех этих достижений многие в Германии были убеждены в том, что они переживают подлинный подъем народа, и видели в Адольфе Гитлере вождя, ведущего их в счастливое будущее. Фюрер стал «идолом» масс. Он мог требовать всего чего угодно, и народ шел за ним. Краткие годы существования экономически и политически слабой Веймарской республики не смогли сделать из монархистов демократов. А отсюда понятно, что Гитлер своими очевидными успехами привлек к себе все слои народа. В этом и состоит непостижимый для нас сегодня факт, что Гитлер почти до самого конца войны имел народ на своей стороне. «Адольф знает, что делать!» или «Адольф сумеет!» – эти слова можно было слышать даже в последние дни, когда враг уже стоял в стране, а война была проиграна. Теневые стороны режима во внимание не принимались.

В конце октября отдохнувший и посвежевший, Гитлер вернулся с Оберзальцберга в Берлин. Имперская канцелярия снова оживилась. Множество любопытствующих устремилось к обеденному столу фюрера. Гитлер очень прямодушно рассказывал о двух посетителях Оберзальцберга. Первым был Ага-хан, председатель Лиги Наций и лидер одной мусульманской секты в Индии. Гитлер, как казалось, откровенно говорил о проблемах, затрагивающих Германию и Англию. Одобрив исторические взгляды Ага-хана на судьбы Европы, он выразил свою симпатию исламу. Вторым визитером явился бывший английский король Эдуард VIII, герцог Виндзорский{74}, со своей супругой. Визит этот соответствовал новым политическим установлениям в Германии, поэтому их сопровождал руководитель «Германского трудового фронта» д-р Роберт Лей{75}. Герцогская супружеская пара произвела на Гитлера глубокое впечатление. Подтвердилось его утверждение, что при Эдуарде VIII германо-английские отношения развивались лучше, чем в настоящее время.

Гражданская война в Испании

Совершенно ясно, что Гитлер (как он охотно делал) использовал обе оказии для того, чтобы неофициальным путем довести свои взгляды по текущим политическим вопросам до правильных адресатов в Англии. Тогдашний германский посол в Лондоне, а позднее имперский министр иностранных дел фон Риббентроп{76} наблюдал эти приватные беседы с экс-королем с опасением, боясь, что это нанесет ущерб его дипломатической деятельности. Напряженность между Англией и Германией объяснялась различием их позиций в отношении Гражданской войны в Испании и затрудняла достижение Гитлером его цели – добиться прочного взаимопонимания с Великобританией. Постоянно заседавший в Лондоне «Комитет по невмешательству», в котором Германию представлял Риббентроп, по его донесениям, больше содействовал отравлению атмосферы в отношениях между Германией и Англией, чем ее разрядке.

С точки зрения политики взаимопонимания с Англией, позиция Гитлера по отношению к испанской Гражданской войне испытывала колебания. Но большевистское вмешательство на стороне красных вновь и вновь побуждало его не ослаблять своих усилий в поддержку Франко. Против этого говорили донесения военных и политических германских органов в Испании о коррупции среди руководящих франкистов. Упущения Франко в военном командовании затягивали все решения и меры каудильо на латиноамериканский манер. Гитлер даже не удивлялся доходившим до него иногда раздраженным вопросам немецких офицеров легиона «Кондор», а правильно ли они вообще делают, что, учитывая все эти безобразия, сражаются на франкистской стороне.

Ко всему прочему Гитлеру пришлось заниматься еще и сварой между обеими высшими германскими инстанциями в Испании. По настоянию Зарубежной организации НСДАП германским послом при Франко был назначен крупный знаток местных условий генерал Вильгельм Фаупель. Он хотел выиграть войну, чтобы самому стать победителем, а потому потребовал срочно перебросить в Испанию две-три германских дивизии, в чем ему, естественно, было отказано Берлином. Тщеславие Фаупеля очень быстро привело к его непреодолимой конфронтации с генералом Шперрле{77}, командиром легиона «Кондор».

Тот поставил вопрос ребром: «Или Фаупель, или я». После тщательного изучения конфликта штабом Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ) и министерством иностранных дел Гитлер решил спор в пользу Шперрле. Фаупеля в августе отозвали.

Я лично знал обоих «боевых петухов» и, как и многие другие, не удивился такому ходу событий. Но он бросал свет на споры из-за компетенции внутри высших органов рейха, которые не умели сами решать пустяковые проблемы, а доводили их до высшей инстанции – до Гитлера. Шперрле, который и дальше шел в Испании напролом, был 1 ноября заменен генералом Фолькманом.

Я с интересом следил за развитием событий не только потому, что знал действующих лиц, но и потому, что в круг моих обязанностей в адъютантуре вооруженных сил входило поддерживать контакт с «Особым штабом „В“ – штабом связи между вермахтом и легионом „Кондор“ в Испании.

С тех пор как Гитлер вернулся в Берлин, он зачастую казался рассеянным. Подолгу общался с Герингом и Гессом. Из его застольных бесед и разговоров по вечерам можно было понять, что его все больше занимали мысли насчет позиции великих держав в отношении Германии. Все чаще кульминацией его высказываний служило желание убедить англичан в опасности противодействующего русского империализма. Коммунистическое мировоззрение, которое в России можно сравнить со своего рода религией, мол, в сочетании с диктаторским режимом недооценивать никак нельзя. Он, Гитлер, кое-что в этом деле понимает, ведь национал-социализм тоже свершил в Германии такое чудо, какого никто не ожидал. Тогда почему же это невозможно в России? Но Англия близоруко все еще держится за «Версаль». Он постоянно испытывает возмущение, когда читает в зарубежной прессе о праве испанцев на самоопределение, а в то же самое время отказывают в этом праве немцам, проживающим в Австрии, Чехословакии, Польше! «И при всем при том Риббентроп постоянно хочет, чтобы я принял английских политиков! Но и Нейрат тоже считает это никчемным. Из этого ничего не выйдет!». Таковы примерно были тирады Гитлера о политике Англии, а мы никак не могли взять их в толк. Пока однажды загадка не разрешилась.

5 октября Рузвельт произнес по случаю освящения моста в Чикаго речь, которая вошла в историю под названием «Карантинная». Гитлер воспринял ее весьма серьезно. Суть высказываний американского президента состояла в требовании международного «карантина» против наций-«агрессоров». Под ними он подразумевал Италию за ее абиссинскую войну, Японию – за ее нападение на Китай, а также Германию – за отказ и впредь считать для себя обязательными условия Версальского договора. Рузвельт сказал, что 90% населения Земли подвергается угрозе со стороны 10%. Эти цифры особенно возмутили Гитлера, ибо данное соотношение служило ясным доказательством того, что русских тот агрессорами не считает. Типичным для позиции Гитлера явилось его намерение определить, какие именно внутриполитические причины вынудили Рузвельта совершить такой поворот в своей политике. При этом он обнаружил ужасающее падение американской экономики и скачкообразный рост безработицы за последние месяцы. Отсюда Гитлер сделал вывод: Рузвельт ищет выход из экономической катастрофы в правительственных военных заказах. Дабы получить согласие конгресса, он должен натравливать американскую общественность на вышеназванные государства во главе с Германией. Геринг энергично поддержал такой ход мыслей фюрера.

5 ноября 1937 года

Усиливающиеся во всем мире антигерманские настроения, как их видел Гитлер, должны были оказать свое влияние на совещание 5 ноября 1937 г. Оно вошло в историю из-за «протокола Хоссбаха», сыгравшего такую большую роль на Нюрнбергском процессе. Бломберг через Хоссбаха попросил фюрера о проведении заседания для обсуждения главнокомандующими составных частей вермахта вопроса о вооружении и сырьевых ресурсах.

К назначенному времени, 16 часам, Бломберг, Геринг, Фрич и Редер приехали в Имперскую канцелярию со своими адъютантами и экспертами по вооружению. В квартире фюрера их встретили и проводили в Зимний сад его военные адъютанты. Сопровождающие остались в курительной комнате. Бросалось в глаза, что по желанию Гитлера был приглашен и имперский министр иностранных дел барон фон Нейрат. Гитлер вошел в Зимний сад в сопровождении Хоссбаха, держа в руках несколько исписанных листков бумаги. Камердинер закрыл стеклянные двери и задернул занавеси. Часы показывали 16 часов 15 минут. Всеобщее гадание, что бы это значило, в курительной комнате. Про себя мы отметили, что Гитлер еще никогда не проводил совещаний верхушки вермахта совместно с имперским министром иностранных дел. Особенно любопытным и обеспокоенным был личный адъютант фюрера Видеман, который как раз готовился к поездке в Соединенные Штаты.

20 часов 50 минут. Двери открываются. Главнокомандующие и Нейрат со своим сопровождением, которое так долго ожидало их, покидают квартиру фюрера. Все мы молча констатируем, что совещание прошло за закрытыми дверями.

Вскоре после этого совещания Гитлер отбывает в Мюнхен на обычные торжества по случаю марша 1923 г. к «Галерее полководцев», затем он отправится в свою личную резиденцию на Оберзальцберге. 14 ноября я выезжаю туда, еще не зная, что явилось причиной моего вызова.

Перед отъездом Хоссбах пригласил меня и Путткамера к себе в кабинет и с серьезным видом сообщил нам, что совещание 5 ноября имеет принципиальное значение и мы должны знать об этом. Он сделал запись совещания, и нам следует ее прочесть. Сначала дал протокол Путткамеру, а потом мне. Запись имела объем примерно 15-20 стандартных страниц и была сделана знакомым мне почерком Хоссбаха, скорее большими, чем маленькими буквами. Мне все еще помнится, как Хоссбах сказал нам, кому именно он даст ее прочесть и где она будет окончательно храниться. Гитлеру он сможет ее показать не ранее конца месяца, ибо тот вернется из своей поездки в Аугсбург 21 или 22 ноября.

Содержание протокола общеизвестно по экземпляру, представленному Международному военному трибуналу в Нюрнберге в 1946 г. Оригинал рукописи Хоссбаха до сих пор не обнаружен. Соответствуют ли и насколько именно оба текста друг другу, с уверенностью поэтому никто определить не может. Сам же я могу сказать, что, насколько мне помнится, текст оригинала был короче, чем нюрнбергский. Предположение, что Хоссбах в силу своего отношения к Гитлеру и его речи сделал запись тенденциозной, я считаю необоснованным.

О содержании же нюрнбергского документа могу сообщить только то, что некоторые пассажи и темы 1937 г. я однозначно узнаю. Остальные части текста кажутся мне новыми. Мое тогдашнее впечатление было таково: Гитлер хотел дать общую оценку европейской политической и военной обстановки во взаимосвязи со своими мыслями и планами относительно будущего Германии. Он желал, при наличии определенных политических предпосылок, присоединить к рейху Австрию и Чехословакию, сделав это не позднее 1943-45 гг. После указанного срока, считал он, можно ожидать изменения соотношения сил в Европе лишь не в нашу пользу. В таком случае он предполагал вражду Франции и Англии с Германией. Но не припоминаю, чтобы в записи назывались Польша, Россия и США. Из речи Гитлера и последовавшего за нею обсуждения, которое нам обрисовал Хоссбах, мне запомнилось только то, что Бломберг, Фрич и Нейрат весьма настойчиво предостерегали насчет враждебности со стороны Англии и Франции в любом случае и в любое время. При насильственном территориальном изменении, осуществляемом Германией, следует считаться с возможностью их вмешательства.

Тот факт, что Хоссбах проинформировал Путткамера и меня о содержании совещания, показало мне: оно имело особенное значение для него самого, а тем самым также для Фрича и Бека. Но я еще слишком недолго принадлежал к гитлеровскому штабу, чтобы оценить это в полной мере. Я считал вполне само собою разумеющимся, что фюрер как ответственный политик и Верховный главнокомандующий провел со своими авторитетными советниками совещание по оценке положения, причем его планы на 1943-45 гг. тогда, в 1937 г., показались мне слишком далекими, а потому и неактуальными. Никакого обсуждения высказываний Гитлера между нами троими не было. Путткамер и я просто приняли эту запись к сведению, а Хоссбах подчеркнул, что она является совершенно секретной. Мне тогда и в голову не приходило, чтобы Гитлер мог готовить планы, выходящие за пределы возможного.

Первое пребывание в «Бергхофе»

С моим первым пребыванием в «Бергхофе» у меня связаны два воспоминания. Здесь я впервые познакомился с Евой Браун, а во-вторых, однажды Гитлер стал меня расспрашивать насчет моей предыдущей военной карьеры. Круг лиц, с которыми он общался на Оберзальцберге, был мне совсем неизвестен. В Берлине мне сказали только, что жизнь Гитлера здесь, в горах, носит весьма приватный характер и, вполне понятно, у него гостят и дамы. Еве Браун в то время было 25 лет, а Гитлеру шел 49-й год. Держалась она скромно и сдержанно, даже во время обеда или ужина. С гостящими дамами Гитлер держался так же, как и с женщинами вообще. Непосвященный едва ли смог бы заметить, что между ним и Евой Браун существуют особые отношения. Она всегда производила впечатление очень ухоженной молодой женщины, в соответствии со своим типом хорошо выглядевшей и жизнерадостной.

Однажды, прогуливаясь по холлу взад-вперед, Гитлер высказал мне свои мысли насчет Италии. Испытываемое им глубокое уважение к Муссолини и сделанному дуче побудило его к завышенной оценке Италии и итальянцев. Я с этим не согласился, сославшись на собственный опыт, приобретенный во время трехмесячного обучения в итальянской авиации в 1933 г. Сказал, что хотя итальянцы и хорошие летчики, но относятся к летному делу, как к спорту. Гитлер слушал молча и никаких вопросов не задавал. Свой ответ он дал мне спустя полгода в Риме.

Мне показалось, фюрер гораздо больше интересуется тем, что я могу рассказать ему о России. Со времени моего пребывания там прошло восемь лет. С тех пор наверняка и в России тоже произошло многое. Но одно представлялось мне достойным упоминания: мы были удивлены сноровкой русских механиков, работавших в мастерских и обслуживавших наши самолеты. На вопрос, что думаю я об этой стране и ее людях, я обрисовал Гитлеру две вещи, которые тогда произвели на меня большое впечатление. Поблизости от Липецка находилась лишь частично огороженная местность для учебного бомбометания, куда почти не допускались жители окрестных деревень. Они пытались пасти там свой скот. Однажды сдетонировала неразорвавшаяся бомба, убившая несколько детей, а также лошадей. Русские предъявили счет на возмещение стоимости лошадей, а о детях никто и слова не промолвил. Людей хватает! Лошади ценились куда выше. Затем я рассказал Гитлеру о раскисавших после дождя дорогах. Летом из-за ливней они становились непроезжими для автомашин. На нашей тогдашней учебной территории, где не все улицы были заасфальтированы, всякое движение транспорта прекращалось. К счастью, летом дороги быстро просыхали, но осенью, уже в сентябре, я сам убедился в том, это была сплошная глина.

Впечатления от пребывания в «Бергхофе» не покидали меня и в Берлине и являлись предметом оживленных бесед в доме Бломберга, где я с женой несколько дней гостил после моего возвращения. Там мы встречались в дружеском кругу с самим фельдмаршалом, его сыном и дочерью. Бломбергу был знаком приватный стиль на вилле фюрера. Слышал он и о Еве Браун, и о ее роли в жизни Гитлера. Бломберг являлся единственным имперским министром, происходившим не из рядов партии. То, что фюрер приблизил его к себе и неоднократно приглашал в «Бергхоф», служило признаком особого доверия. Даже Геринг еще ни разу не сидел за одним столом с Евой Браун!

Несмотря на оживленную беседу, сам хозяин дома в тот вечер был сдержанным и рассеянным. Не хватало его открытости и живых рассказов. Вообще-то Бломберг представлял собой тип «образованного солдата», но в тот вечер это было как-то незаметно. Я спросил моего друга Акселя, что тяготит сегодня его отца, но он о служебных заботах его ничего не знал. Однако одна из реплик Акселя дала мне понять: озабоченность фельдмаршала вызвана какими-то личными проблемами. Только в декабре его дочь Дорле поведала моей жене, что овдовевший отец хочет снова жениться. Она и вся родня, как можно было понять, чувствуют себя из-за его выбора невесты совершенно несчастными.

Посещение «Мессершмитт-АГ»

22 ноября 1937 г. Гитлер после закрытия партсъезда НСДАП посетил в Аугсбурге фирму профессора Мессершмитта «Баварские авиазаводы». К тому времени она была переименована в «Мессершмитт-АГ{78}». Посещение состоялось по совместному желанию Рудольфа Гесса и самого Мессершмитта. Оба они дружили уже много лет. Поводом явились впечатляющие первые успехи «Бф-109» (позже назван «Ме-109»), сконструированного Мессершмиттом и его инженерами. Примерно в то же самое время первые машины этого типа использовались истребительной группой легиона «Кондор» в Испании и показали, что по своим летным качествам они превосходят русский истребитель «И-16», который у нас называли «Рата». Незадолго до этого дня, 11 ноября 1937 г., шеф-пилоту фирмы Мессершмитта удалось на «Бф-109», достигнув скорости 610,95 км в час, установить во славу Германии абсолютный рекорд для самолетов наземного базирования.

Опираясь на эти успехи, Мессершмитт имел все основания принимать Гитлера с гордостью и удовлетворением. Имперское министерство авиации было представлено на осмотре группой офицеров и инженеров Технического управления во главе с Мильхом и Удетом. Присутствовал ли Геринг, сейчас не помню. Между Мильхом и Мессершмиттом существовала известная всем неприязнь еще с тех времен, когда Мильх был генеральным директором акционерной компании «Люфганза». Последствием этой ссоры являлось лишь то, что сотрудничество имперского министерства авиации с Мессершмиттом длительный период шло с помехами и лучший немецкий авиаконструктор не использовался люфтваффе в полную силу.

Еще при осмотре завода мы получили наглядный пример этого. Мессершмитт, войдя вместе с Гитлером в цех, попросил его взглянуть на новую конструкцию. Раскрыли большие ворота в соседний цех, и перед взорами присутствующих предстала модель нового четырехмоторного дальнего бомбардировщика – предшественника сконструированного уже во время войны, но так и не запущенного в серийное производство «Ме-264». Мессершмитт сообщил, что дальность его полета с тонной бомбового груза равна 600 км. Господа из имперского министерства авиации тут же усомнились в этих данных.

Гитлер проявил сдержанность. В области самолетостроения он такими же познаниями, как в области кораблестроения или танкостроения, а также производства танков, не обладал. Но фюрер счел, что все-таки возможно сконструировать такой четырехмоторный бомбардировщик, который сможет уйти от истребителей. Однако если истребители уже обладают скоростью 600 км в час, этот бомбардировщик должен летать с минимальной скоростью 650 км в час. Поэтому следует пренебречь броней и оборонительным оружием такого «скоростного бомбардировщика» ради его скорости. Тем самым можно будет избежать опасности воздушного боя.

Мильх подтвердил, что люфтваффе уже довольно давно дала заказ на самолет с такими летными характеристиками. Мессершмитт стал оспаривать, доказывая, что двухмоторные или четырехмоторные самолеты с такой высокой скоростью в настоящее время производиться в Германии не могут, потому что у нас нет соответствующих моторов. Гитлер же счел правильным отдать приоритет четырехмоторному бомбардировщику. Мильх в ответ заметил, что сырьевая база ограничивает возможности люфтваффе, а потому она намерена считать приоритетным выпуск двухмоторного скоростного бомбардировщика. Никакого решения после этой дискуссии принято не было.

Планы создания бомбардировщиков

В последующие недели я пытался разузнать побольше в Техническом управлении имперского министерства авиации и генеральном штабе люфтваффе насчет закулисных причин разговоров у Мессершмитта. Сообщенные мне в Техническом управлении сведения о запланированных или заказанных новых бомбардировщиках были противоречивы.

В генеральном штабе я обратился к подполковнику Ешоннеку – начальнику оперативного отдела, который высоко котировался там. В противоположность многим офицерам этого штаба, отдававшим люфтваффе сухопутным войскам, Ешоннек еще с Первой мировой войны был офицером-летчиком. В рейхсвере он нес службу как в его генеральном штабе, так и в войсках, а через командования тогдашних тайных авиационных училищ и учебных лагерей поддерживал связь с авиацией. В люфтваффе он тоже побывал на различных должностях и в войсках, и в ее генеральном штабе. Долгое время он был начальником оперативного отдела этого штаба, а также адъютантом Мильха. Геринг, хотя и не скрывавший своей антипатии к бывшим офицерам генерального штаба сухопутных войск пожилого возраста, все больше обращался к Ешоннеку, а не к начальнику генерального штаба люфтваффе генералу Штумпфу. Но это их сотрудничеству не помешало, зато охладило отношения между Мильхом и Ешоннеком. Тут играли роль не только личные, но и другие, не особенно известные причины. Эти неприязненные отношения, шедшие во вред люфтваффе, сохранились до смерти Ешоннека в 1942 г. Я не могу разделять вложенное в уста Бломберга мнение, что «тяжелые условия в имперском министерстве авиации возникли в результате поведения Мильха» – ведь ответственным главой министерства являлся Геринг.

Лично я с самого начала питал к Ешоннеку большое доверие. Через него я поддерживал контакт с Главным командованием люфтваффе и имел возможность знакомиться с работой ее различных инстанций. Благодаря этому мне удавалось также получать всякие материалы и составить себе собственное мнение, чтобы действительно компетентно информировать Гитлера и действовать в соответствии с намерениями руководства люфтваффе.

Ешоннек в ответ на мои вопросы информировал меня о планировании и ходе создания бомбардировщиков. Желание Гитлера строить скоростной бомбардировщик не было новым. Такое требование выдвигал еще Вефер, первый начальник генерального штаба люфтваффе. Военно-воздушные силы имели свои предприятия, в частности фирму «Юнкерс» в Дессау, которая получила соответствующий заказ на конструирование двухмоторного самолета. Его вооружение и оснащение подлежало существенному ограничению ради скорости, значительно превышающей скорость истребителей. Этот самолет, «Ю-88», во время испытательных полетов уже показывал 500-километровую скорость. На мою реплику, а может ли он достигнуть границы 600 км в час, Ешоннек ответил: только что поставленный рекорд скорости стал возможен лишь при «причесанном», то есть форсированном, моторе. Серийную же модель придется использовать с имеющимися в настоящее время моторами и полным оснащением, то есть со всем необходимым вооружением и радиоаппаратурой, а потому летать она сможет со скоростью не более 500 км в час. Такова же, насколько нам известно, и примерная скорость ожидаемых новых английских самолетов. Впрочем, дальнейший план выпуска «Ю-88» предусматривает установку на нем более сильных моторов, но они, как и для «Ме-109», начнут поступать не ранее чем через год. Ешоннек считал, что в виде «Ю-88» люфтваффе получит идеальный бомбардировщик.

Мы говорили и о задачах авиации оперативного назначения, а также о потребности в дальних бомбардировщиках. Здесь тоже надо сконструировать вариант «Ю-88». Начатое еще при Вефере, согласно его стратегической концепции, конструирование четырехмоторных бомбардировщиков Геринг приказал приостановить. Первые машины, «Ю-89» Юнкерса и «До-19» Дорнье, уже год назад свое отлетали и превратились теперь в груду ржавого металла или использовались по другому назначению. «Ю-89» вскоре поднялся в воздух в форме «Ю-90» у компании «Люфтганза». Геринг принял это решение в пользу «Ю-88» также и ввиду напряженного положения с сырьем. Вместо одного четырехмоторного самолета можно было выпустить два двухмоторных с дополнительным эффектом: Геринг рассчитывал на более высокую производительность.

На мой вопрос, по чьему предложению или совету и когда именно Геринг принял это решение, Ешоннек ответить не смог. Наверно, это произошло тогда, когда сам Ешоннек еще командовал эскадрой в Грайфевальде. В остальном же он был убежден, что с проектом выпуска четырехмоторного бомбардировщика «Ме-264» в Аугсбурге ничего не выйдет.

Итак, тогда было принято роковое решение: люфтваффе четырехмоторного бомбардировщика не получит.

Завершение года

Последние недели 1937 г. и первые дни 1938 г. прошли, как мне помнится, без особенных событий.

Однажды во второй половине дня Гитлер поехал на чай к госпоже фон Дирксен – вдове посла{79}, салон которой еще с 1933 г. являлся местом встреч фюрера с консервативными слоями общества.

Фрау фон Дирксен ожидала приезда Гитлера и пригласила 8-10 гостей. Из них я запомнил, в частности, Августа Вильгельма, принца Прусского{80}. Прежде хозяйка дома устраивала свои приемы в отеле «Кайзерхоф», чтобы быть как можно ближе к тогдашней штаб-квартире Гитлера и находиться в курсе дел нацистского движения. Став сторонницей фюрера и его политического движения, она вела в консервативных кругах прогитлеровскую пропаганду. Гитлер пользовался, причем с некоторым успехом, такими встречами для знакомства с этими кругами, чтобы воздействовать на них и привлечь на свою сторону.

Мне было любопытно встретиться с моими «товарищами по сословию», но я, пожалуй, ожидал гораздо большего. Гости на меня никакого особенного внимания не обратили. Гитлер держался умело, но все же скованно и часа через полтора уехал обратно в Имперскую канцелярию. Для меня не явилось неожиданностью услышать от него, что в салоне Дирксен он больше бывать не будет. Собравшиеся там гости – только просто любопытствующие, которые разглядывают его, словно «диковинного зверя», и в сущности никогда не понимали. Да и мне, посчитал он, не может быть по себе в этом кругу монархистов. В тот день Гитлер последний раз встретился с принцем Августом Вильгельмом.

Нет сомнения, что за этим приемом у фрау фон Дирксен скрывалось стремление к восстановлению монархии. И она, и принц Август Вильгельм придерживались взгляда, что влияние на ход событий нельзя приобрести, стоя в стороне от них, а чтобы достигнуть своей цели, надо искать контакта там, где сосредоточена тогдашняя власть. Но Гитлер к тому времени уже полностью отказался от идеи восстановления монархии. Реплика Геббельса той зимой подтвердила это. В узком кругу в Имперской канцелярии министр похвалялся, что он – тот самый человек, который отвратил Гитлера от намерения вернуться к монархии. При этом его просто распирало от гордости, и он тыкал указательным пальцем в свою грудь.

Декабрь проходил в квартире фюрера под знаком подготовки к Рождеству. Адъютанты Гитлера составляли список тех, кто получит от него подарок. Круг этих лиц был довольно широк. Начинался он с жен имперских министров и высших функционеров партии, а кончался домашним персоналом фюрера. Наряду с отдельными лицами Гитлер раздавал подарки и формированиям вермахта, полиции и СС, охранникам Имперской канцелярии и его резиденции на Оберзальцберге.

Гитлеровский домоправитель Каннеберг получил поручение закупить подарки. Эти подарки были разложены на длинных столах в Большом обеденном зале, и Гитлер сам определял, что и кому дарить. Его личный адъютант Шауб помогал ему и в эти дни держался с весьма загадочной миной на лице. За несколько дней до праздника моей жене был вручен пакет с дюжиной кофейных чашечек из майсенского фарфора, а я получил золотые карманные часы, на крышке которых были выгравированы мои имя и фамилия и дата: «Рождество 1937 г.»

Однажды в декабре нас, военных адъютантов, ждал и другой сюрприз. Хоссбах поведал мне и Путткамеру, что Гитлер распорядился выдать нам из своего представительского фонда, возглавляемого д-ром Ламмерсом, по 100 марок каждому в качестве пособия. Хоссбах добавил, что сам он принимает подарочные деньги от Гитлера вопреки своим убеждениям. Я же думал иначе. Мне вовсе не претило получить деньги, ибо я считал, что это моей независимости никак не затрагивает, особенно в финансовой области. К тому же мое жалование капитана гораздо меньше, чем полковника Хоссбаха. Да и в представительских целях мы при нашем служебном положении должны были сильно тратиться на свой гардероб.

После эффектного сентябрьского визита Муссолини приезд главы венгерского правительства, а затем югославского премьер-министра Стояновича в январе 1938 г. оказался спокойнее. Венгры считались друзьями Германии, а потому встреча с ними прошла в сердечной атмосфере. Визит югославского премьера и его супруги длился несколько дней. Стоянович имел здесь хорошую репутацию: будучи сербом, он является поклонником Германии. Это считалось чем-то из ряда вон выходящим, и германские органы во главе с самим Гитлером вовсю старались не разочаровать югославских гостей.

Официальные государственные приемы заканчивались обычно около 23 часов. Но на этих обоих приемах Гитлер после завершения официальной части через адъютантов приглашал узкий круг наиболее известных ему лиц в курительную комнату побеседовать у камина. К их числу в данном случае принадлежали супружеская пара Геббельсов, д-р Брандт с женой, я, тоже с женой, несколько молодых дам и обе дочери крупного кельнского фабриканта Мюленса. А под конец вечера Брукнер забирал из украшавших обеденный стол ваз цветы и дарил букеты дамам.

Смерть Людендорфа

Еще в дни подготовки к рождественским праздникам пришла весть из Мюнхена, что находится при смерти генерал Людендорф{81}. Гитлер посетил умирающего в начале декабря. Отношения между ним и Людендорфом к тому времени серьезно охладились; вину за это частично приписывали второй жене генерала Матильде. Но Гитлер не позабыл, что в 1923 г. Людендорф плечом к плечу шел с ним во время марша к «Галерее полководцев». Верность фюрера своим старым соратникам{82} была той причиной, по которой он так близко к сердцу принял смерть Людендорфа. Генерал скончался 20 декабря 1937 г. Согласно его завещанию и желанию вдовы, местом последнего упокоения Людендорфа должна была стать родная усадьба, а не, как хотел Гитлер, национальный мемориал, подобный воздвигнутому Гинденбургу в Танненберге. Поэтому предусматривалась лишь назначенная на 22 декабря государственная панихида у «Галереи полководцев» в Мюнхене.

21 декабря вечером мы покинули Берлин и целую ночь в жуткий холод и снежную пургу ехали в Мюнхен. Наш поезд прибыл с трехчасовым опозданием. Там тоже царила настоящая зима. Государственная панихида началась в 12 часов у Ворот Победы. За лафетом с гробом шли, отдавая последние почести прославленному генералу, Гитлер и Бломберг вместе с главнокомандующими трех частей вермахта или их личными представителями. Надгробную речь у «Галереи полководцев» произнес Бломберг. Фюрер возложил венок. Прогремел ружейный салют. Но бросалось в глаза, что на этом государственном акте отсутствовали многие ожидавшиеся лица. Например, мы слышали, что должен прибыть из Берлина специальный состав с дипломатами и военными атташе, но он пришел с огромным опозданием, а прибывшие смогли принять участие лишь в траурной процессии к месту захоронения. Венок от кайзера, проживавшего в эмиграции в Голландии, был возложен уже на могиле. Это явилось счастливой случайностью: ведь во время государственной панихиды право возложить венок имел один только Гитлер.

По завершении траурной церемонии Гитлер направился в свою мюнхенскую резиденцию, где его ждала автомашина для поездки на Оберзальцберг. До этого Бломбергу удалось накоротке переговорить с ним. Мы, военные адъютанты, попрощались с фюрером и немедленно выехали в Берлин. Рождественский вечер Гитлер провел в Мюнхене, а следующие дни до начала января – на горе Оберзальцберг.

Новогодний прием

Как и во все времена и во всех странах, официальная жизнь в 1938 году началась в столице рейха новогодним приемом для дипломатического корпуса. Гитлер ввел такой порядок, что этот прием не обязательно должен был проходить, как прежде, точно 1 января, а и позднее, в интересах тех, кто желал использовать первые дни января для новогодних поездок и отпусков. В этом году новогодний прием в «Особняке рейхспрезидента» был назначен на 11 января. Гитлер использовал для него этот старинный дворец, который служил жилой и служебной резиденцией и местом официальных дипломатических приемов как Эберту, так и Гинденбургу.

Гитлер отправился туда пешком из своей квартиры, и путь его пролегал параллельно Вильгельмштрассе через сады министерств. Для этого он велел пробить в смежных стенах двери. Мне пришлось увидеть такую довольно странную для моих тогдашних представлений о фюрере процессию в первый и последний раз. Впереди шествовал сам Адольф Гитлер во фраке, черном пальто, в цилиндре и белых перчатках, а за ним – мы, адъютанты, в парадной форме. Его самого смешила эта процессия. Но еще больше он был недоволен помещениями в «Особняке рейхспрезидента», которые при нынешнем значении рейха были недостаточно репрезентативны для официальных дипломатических приемов. По окончании церемонии мы услышали, как он говорил, что новогодний прием здесь и в такой форме состоялся в последний раз. Мне кажется, я не ошибусь, сказав, что в тот же день он вызвал к себе генерального инспектора по строительству Альберта Шпеера и спросил его, может ли тот до новогоднего приема 1939 г. построить Новую Имперскую канцелярию. После короткого размышления Шпеер это задание принял.

День рождения Геринга

12 января Геринг праздновал свое 45-летие. В числе поздравителей всегда бывал Гитлер. Во время пребывания фюрера в его доме Геринг никаких посетителей не принимал. Гитлер приехал с самым небольшим сопровождением: только личные адъютанты и я. Сам Геринг наслаждался своим днем рождения и радовался множеству ценных подарков. Гитлер знал его слабость к картинам, особенно старых мастеров, среди которых тот предпочитал Лукаса Кранаха. На сей раз фюрер вручил ему картину XIX в.; насколько мне помнится, это была «Соколиная охота» работы Ганса Макарта. Затем Гитлер заговорил о страсти Геринга к охоте.

Атмосфера в доме Геринга по таким праздничным случаям бывала раскованной и непринужденной. Заметно, что хозяйка дома умела придать всему какую-то приватную и семейную ноту. Гитлер обращался с ней особенно галантно. Сам же Геринг в собственных апартаментах, также и в присутствии фюрера чувствовал себя совершенно вольготно и не испытывал никакой скованности, в отличие от своей манеры держаться в Имперской канцелярии. Там он напускал на себя какую-то отчужденность, чуть ли не забывая поздороваться с окружающими, и стремился как можно скорее встретиться с Гитлером.

В тот день мне опять особенно резко бросилось в глаза различие между этими обоими руководящими политиками рейха. За время службы в истребительной эскадре «Рихтхофен» в 1934-35 гг. мне не раз приходилось видеть Геринга по служебным и светским поводам. 10 апреля 1935 г. я был гостем на его свадьбе, а годом позже – приглашен на бал в Государственной опере. И оба раза я видел такую роскошь, какой больше не существовало в Берлине с кайзеровских времен. Появление и поведение Геринга запомнились мне сильнее, чем Гитлера. Мы, летчики, питали к Герингу доверие. Он был один из нас. А Гитлер – далек и недосягаем. С таким ощущением я и поступил на службу к фюреру.

Но теперь, после полугода службы при Гитлере, все стало наоборот. Чем ближе я узнавал Геринга, тем больше у меня появлялось причин для недовольства им. Во всем праздновании дня рождения проявлялась тяга к выставляемой напоказ роскоши, и это очень контрастировало с простотой Гитлера. На этом фоне он казался сдержанным и почти незаметным. Мне эта его скромность импонировала. А помпезность Геринга я находил некрасивой и даже иногда неуместной. Фюрер старался не подавать виду, что сам зачастую думает так же. Он учитывал менталитет Геринга и радовался тому, что его манеры нравятся народу. Связи Геринга с людьми хозяйства и с консервативными кругами стали важны для Гитлера. Однако огромное различие между ними не влияло на их отношения взаимного доверия, возникшие еще во «времена борьбы». Фюрер не принимал ни одного важного политического или военного решения, не посоветовавшись предварительно с Герингом.

Мое внутреннее критическое отношение к Герингу очень угнетало меня в моем служебном положении. Гитлер был моим шефом, а Геринг – моим главнокомандующим. Его верность Гитлеру облегчала мою задачу адъютанта по люфтваффе. После шести месяцев службы в штабе Гитлера мне стало ясно: я подчиняюсь фюреру не только в силу долга военного повиновения, следовать за ним меня заставляют убеждение и доверие к нему. Я и не предполагал тогда, какое тяжкое бремя ляжет на меня вскоре в связи с этим.

Скандал вокруг Бломберга

12 января произошла женитьба имперского военного министра генерал-фельдмаршала фон Бломберга. Накануне телефонный звонок подтвердил мне, что бракосочетание, о котором я услышал еще в начале декабря от его детей, состоится завтра.

Я поделился новостью с Путткамером, а тот проинформировал о ней Хоссбаха. В это самое время в Имперскую канцелярию явился адъютант Бломберга майор Рибель, чтобы передать его категорический приказ: о деталях церемонии венчания следует сообщить не Хоссбаху, а Штаубу.

Для всех офицеров действовало предписание: перед своей свадьбой достигнуть с непосредственным вышестоящим начальником «консенсуса о женитьбе». Именно так и действовал Бломберг; он, как я позже узнал, при подходящем случае сообщил Гитлеру, что его будущая супруга происходит из «простых кругов», и попросил его быть свидетелем при бракосочетании. Из окружения Геринга я слышал, что незадолго до того с аналогичной просьбой Бломберг обратился и к нему.

Миссия Рибеля 11 января в квартире фюрера удивила нас связанной с нею секретностью. Бломберг запретил даже дать сообщение в прессе. Но адъютанты разъяснили фельдмаршалу, что о его женитьбе следует объявить публично. Тот факт, что снова появилась госпожа фон Бломберг, все равно не утаить. Тогда он неохотно согласился на такую огласку в печати: «Имперский военный министр и генерал-фельдмаршал фон Бломберг сочетался 12 января законным браком с фрейляйн Грун. Свидетелями были фюрер и рейхсканцлер, а также генерал-полковник{83} Геринг».

Официальная регистрация брака была произведена в большом зале имперского военного министерства совсем просто, без всякой торжественности. Дети Бломберга не присутствовали. Супруги сразу же отправились в свадебное путешествие.

В этой неожиданной обстановке, еще даже не предчувствуя надвигающихся на нас неприятностей, мы искали объяснение происшедшего. Бломбергу было почти 60, овдовел он в мае 1932 г. Дочери, ведшие все эти годы его дом, собирались выходить замуж. Отец оказался одиноким. Гитлер и Геринг отнеслись к решению Бломберга с полным пониманием. Для фюрера тот был представителем знатных кругов дворянского офицерства, человеком чести, которому он слепо доверял. Он считал Бломберга, 30 января 1933 г. вошедшего в состав его кабинета в качестве имперского министра рейхсвера, персоной грата и гарантом верности своему правительству со стороны консервативных кругов Германии. По моему впечатлению, Гитлер уважал Бломберга как генерала и человека, был ему благодарен и гордился доверительными личными отношениями с ним.

Не успел Бломберг провести со своей женой несколько дней отпуска в отеле «Оберхоф» в Тюрингском лесу, как ему из-за смерти 90-летней матери пришлось срочно вернуться в Берлин. Там он уединенно жил в своей казенной квартире. Дети его с опасением и озабоченностью следили за событиями в отчем доме, но о новой жене ничего не знали. Адъютант Бломберга от люфтваффе Бем-Теттельбах тоже рассказывал мне о каком-то странном поведении фельдмаршала. Он не раз встречался у него дома с новой женой, но тот так и не представил ей своего адъютанта. Мы задавали себе вопрос, почему фельдмаршал избегал «показать» свою жену. Сразу после женитьбы Бломберга Гитлер отбыл на несколько дней в Мюнхен и возвратился в Берлин 24 января. Я нес службу и ожидал его прибытия в Имперской канцелярии, а потому был немало удивлен, когда в квартире фюрера неожиданно появились Хоссбах и Геринг, который держал в руках какую-то папку. Присутствовали Видеман и Боденшатц, оба – с серьезными лицами. Вошел Гитлер, приветствовал всех вытянутой рукой и немедленно уединился с Герингом в своих апартаментах. Как оказалось, новая фрау фон Бломберг будто бы – «дама с прошлым», притом – профессиональным. В городе уже говорят об этом повсюду. Слух этот был сам по себе достаточно неприятен, ибо супруге фельдмаршала фон Бломберга предстояло стать «первой леди». Ведь Гитлер неженат, а Бломберг по рангу стоит после него на втором месте. Я счел все это пустой болтовней и выдумкой. Такая невероятная авантюра никак не вязалась с Бломбергом. Беседа Гитлера с Герингом была очень продолжительной. Лишь только тот покинул квартиру фюрера, Гитлер сразу удалился к себе, даже не попрощавшись и не произнеся ни единого слова. Подавленный, с тяжелыми мыслями, я поехал домой. Мы еще долго говорили с женой о Бломберге. Услышанное мною только что в квартире фюрера подтвердило тревожные высказывания его детей, Дорле и Акселя.

Лишь постепенно я узнал подробности о тех событиях, которые привели к таинственному разговору Гитлера с Герингом вечером 24 января 1938 г. Первой колесо закрутила пресса своими сообщениями о новом браке Бломберга. Один полицейский чиновник из соответствующего отдела берлинского полицей-президиума прочел в газете заметку об этом. Фамилия «Грун» (как мне поведал по телефону Бем-Теттельбах) показалась ему знакомой. Недолго думая, он порылся в картотеке и нашел регистрационную карточку некой «Евы Грун». (Мне, правда, непонятно, почему в «Готском альманахе» за 1939 г. новая жена Бломберга названа Элизабет Грунов). Чтобы не быть обвиненным в служебной халатности, чиновник положил на стол своему непосредственному начальнику карточку вместе с газетной заметкой. Затем эта карточка через несколько дней по служебной лестнице попала к полицей-президенту Берлина графу Гельдорфу{84}. Начальник берлинской полиции связался по телефону с адъютанту-рой Бломберга и попросил о приеме фельдмаршалом или Кейтелем. При этом он придавал особое значение тому, чтобы в служебных помещениях Бломберга его увидело как можно меньше людей. Бем-Теттельбах выполнил желание Гельдорфа. Тот появился в здании министерства с папкой в руках и попросил разрешения поговорить лично с фельдмаршалом. Поскольку Бломберга на месте не оказалось, его, на чем он настоял, провели к Кейтелю. Гельдорф спросил Кейтеля, знает ли тот в лицо новую жену фон Бломберга и может ли опознать ее по фотографии, которую он захватил с собой. Кейтель ответил отрицательно: нет, лично жену Бломберга еще ни разу не видел и пожелал, чтобы Гельдорф оставил ему документ, дабы потом он смог поговорить с Бломбергом по его возвращении. Гельдорф отказался – время не терпит! Тогда Кейтель переадресовал его к Герингу: тот, мол, видел эту женщину при венчании и сможет идентифицировать ее. Штаб Бломберга насчет содержания документа не догадывался и «отфутболивание» Гельдорфа к Герингу у него никаких подозрений не вызвало. Ведь Геринг как прусский премьер-министр и министр внутренних дел так и так являлся для берлинского полицей-президента непосредственным начальником.

Граф Гельдорф, будущий участник движения Сопротивления, вел себя по отношению к Бломбергу столь порядочно, что стремился дать тому первым увидеть документ о своей жене, зато Кейтель – столь же непростительно. Его реакцией и ошибкой было то, что он в отсутствие Бломберга направил Гельдорфа к Герингу. Это явилось той несчастной случайностью, которая послужила началом трагедии. Тот факт, что Гельдорф хотел пройти к Бломбергу незамеченным и неузнанным, говорит о следующем: он предполагал, что фельдмаршал о прошлом своей жены ничего не знает, и желал дать ему шанс на непривлекающий внимания выход из создавшегося положения.

Но так или иначе Гельдорф все же отправился к Герингу и вручил ему документ. По свидетельству Боденшатца, Геринг был совершенно обескуражен и потрясен прочитанным. Позднее Боденшатц отвергал все обвинения в адрес своего шефа, будто бы тот оказал какое-то влияние на фабрикацию этого документа, подтверждая, однако, что Бломберг в декабре 1937 г. побывал у Геринга и попросил его о помощи в устранении своего соперника. Геринг решил проблему, отправив того за границу. Ставший известным, поступок Геринга дал пищу для слуха, будто он помог фельдмаршалу уж слишком охотно, чтобы открыть Бломбергу путь к этому браку и таким образом ввергнуть его в беду. Но никаких доказательств такого утверждения нет. Хотя Геринг, несомненно, и стремился сам занять пост главнокомандующего вооруженными силами, на такую подлость я считаю его не способным. Геринг знал отношение Гитлера к Бломбергу, Фричу и другим руководящим генералам сухопутных войск. Знал он и о признании фюрером приоритета этих войск перед другими составными частями вермахта. Полагать само собою разумеющимся, что в случае ухода Бломберга Геринг стал бы его преемником, никак нельзя.

Но Геринг, с присущей ему способностью приспосабливаться, во время визита Гельдорфа молниеносно сообразил: именно теперь он сможет использовать возникшую ситуацию себе на пользу! Вместо того чтобы прежде всего пойти с документом к самому Бломбергу, Геринг решил в качестве вернейшего паладина Гитлера взять сию преиеприятнейшую миссию на себя. Он знал, что инцидент сильно заденет фюрера, а потому хотел оказать ему поддержку.

Содержание беседы Гитлера и Геринга 24 января так и осталось неизвестным. Можно предположить, что не иначе проходил и разговор Гитлера с Хоссбахом, которого он вызвал в Имперскую канцелярию в 2 часа ночи, но, поскольку тот был в постели, разговор был отложен до утра. Хоссбах уже знал от Боденшатца, что Геринг, получив неприятную новость насчет жены Бломберга, отправился к Гитлеру и делал вид, будто не очень-то и жаждет встревать в это дело. Фюрер же разбираться в личных проблемах Бломберга считал себя неправомочным – такую миссию он охотно предоставил Герингу.

Оба следующих дня Гитлер провел совсем уединенно. Все встречи устраивал только в своих личных апартаментах, чего прежде я за ним не наблюдал. Появлялся лишь за обеденным столом.

Это придавало атмосфере в Имперской канцелярии что-то зловещее. Из-за общей неосведомленности о происходящем все чувствовали себя какими-то скованными, ощущали тревогу и страх. В этот день, 25 января, первый день крупного кризиса, Хоссбах стал важнейшим собеседником Гитлера и непрерывно находился при нем. Мне это казалось само собою разумеющимся и правильным, ибо Хоссбах еще с 1934 г. был советником Гитлера по всем вопросам сухопутных войск и руководства вооруженными силами в целом. Он знал и все события, и всех лиц. Ему были известны все мысли фюрера по военным вопросам. Время от времени посещал Гитлера и Геринг. Мы смотрели на эти визиты с недовольством, ибо его критическое отношение к сухопутным войскам не было для нас тайной, как и его тщеславное желание занять место Бломберга. Но мы знали, что благодаря Хоссбаху представительство сухопутных войск находится в хороших руках. Гитлер нередко следовал его советам и считался с его точкой зрения. День прошел для нас, непосвященных, в большом напряжении. Об обсуждавшемся за закрытыми дверями мы так ничего и не узнали.

Только 26 января нам стало известно о тех роковых событиях, которые вызвала вторичная женитьба Бломберга. Имея такую жену, фельдмаршал никоим образом на своем посту оставаться не мог. Гитлер поручил Герингу поехать к Бломбергу и спросить его, что он сам думает по этому поводу. По сообщениям Геринга, содержание полицейского документа ошеломило фельдмаршала и он уже стал было раздумывать, не расстаться ли с женой. В противном случае, как пояснил Геринг, ему придется отказаться от занимаемой должности. Но Бломберг и от своей отставки, и от развода отказался. С этим известием Геринг вернулся к Гитлеру. Стало ясно: Бломберг должен уйти.

Я был согласен с Акселем Бломбергом и Бем-Теттельбахом, что до бракосочетания фельдмаршал о прошлом своей жены ничего не знал. Иначе на такой брак он никогда бы не решился. Нам было очевидно: эта женщина свое прошлое от него скрыла. Но ошибкой Бломберга было то, что при своей эксклюзивной должности имперского военного министра сам он до женитьбы не разобрался как следует в подробностях прошлой жизни своей будущей супруги.

Главными советчиками Гитлера в деле Бломберга являлись Геринг и Хоссбах, которые были едины в своей позиции против фельдмаршала. Геринг стремился заполучить его пост, а Хоссбах желал, чтобы пост этот занял Фрич. Оба хорошо знали Гитлера и умели на него влиять. Но влияние каждого из них на фюрера было неодинаково.

Само собою разумеется, Гитлер больше прислушивался к Герингу, чем к Хоссбаху. Сам фельдмаршал упрекал обоих в нетоварищеском поведении. Аксель Бломберг сказал мне с большой горечью, что ни тот, ни другой с самого начала не предприняли ни одной попытки вступиться за его отца и помочь ему незаметно исправить свою ошибку. Обвинение же в недостойном поступке могло быть выдвинуто только в том случае, если бы он вступил в этот брак, заранее зная о предыдущей жизни своей новой жены. Но у отца не было возможности проверить данные, содержавшиеся в компрометирующем его документе.

Аксель считал, что Геринг и Главное командование сухопутных войск захотели вынести отцу приговор.

Точку зрения сына по-человечески можно было вполне понять. Но по государственным соображениям Хоссбах имел все основания действовать в истории с Бломбергом именно так. Он знал положительное отношение Гитлера к офицерскому корпусу и должен был сделать все для того, чтобы в моральном отношении ни на одного высокопоставленного офицера не легло бы никакого пятна позора. Но сколь необходимо было попытаться урегулировать все это тактично, показывало дело Фрича.

Кризис из-за Фрича

После того как вопрос об отставке Бломберга был решен, само собой разумеющимся для Хоссбаха являлось то, что его преемником станет Фрич. Поначалу и Гитлер тоже склонялся к такой точке зрения. Но затем он вытащил на свет Божий документ, который имелся еще с давних пор. Этот документ якобы доказывал противозаконные гомосексуальные извращения Фрича. Гитлер аргументировал происходящее так: если Бломберг столь провинился в выборе жены, он, фюрер, должен отсюда сделать вывод, что и выдвинутые против Фрича обвинения тоже верны, а потому видит себя вынужденным провести расследование.

Разговор между Гитлером и Хоссбахом насчет Фрича велся за закрытыми дверями и очень возбудил обоих собеседников. Фюрер приказал Хоссбаху о его содержании никому ничего не рассказывать. Но тот позволил себе возразить: ведь Фрич – его главнокомандующий, а потому он чувствует себя обязанным сообщить ему о выдвинутых против него обвинениях. Вечером 25 января Хоссбах побывал у Фрича и проинформировал его, а 26-го доложил Гитлеру содержание разговора с ним.

Весь день 26 января поначалу казалось, что Хоссбах поступил верно. Мы с облегчением вздохнули, услышав, что ему удалось повлиять на Гитлера в смысле назначения Фрича преемником Бломберга на посту имперского военного министра и главнокомандующего вооруженных сил. Но необычное оживление в Имперской канцелярии давало понять, что битва еще идет. Сначала появился имперский министр юстиции д-р Гюртнер{85}, а затем и «рейхсфюрер СС и начальник германской полиции» Гиммлер{86}. Это было дурным знаком для Фрича. В течение дня становилось все яснее, что враждебное по отношению к руководству сухопутных войск влияние Геринга на фюрера усиливается.

Вечером к Гитлеру явился сам Фрич, а потом вскоре его дважды посетил начальник генерального штаба Бек. Ему пришлось прийти в штатском, чтобы не привлекать внимания к тому, что в Имперскую канцелярию входит и выходит столь много генералов. Как я потом слышал, эти визиты к Гитлеру устроил Хоссбах. Но самым унизительным для Фрича в этот вечер стало то, что ему в присутствии Гитлера (был ли при том Геринг, не знаю, но предполагаю) была устроена очная ставка с названным в документе свидетелем обвинения – каким-то уголовником. Этот недостойный трюк, да еще в личных апартаментах главы государства, подействовал на меня угнетающе. Но поскольку при том опять же присутствовал в качестве советчика Хоссбах, я все-таки решил, что в интересах быстрого решения дела в пользу Фрича без этой очной ставки обойтись было нельзя.

После обеда с прощальным визитом у Гитлера побывал и Бломберг. Он был уже в штатском. Примечательно, что потом его попросили свой уже запланированный отъезд из Берлина отложить. В первой половине 27-го Бломберг еще раз посетил Гитлера. Теперь он производил впечатление человека более раскованного и спокойного. Аудиенция, вопреки ожиданию, длилась долго. Как я узнал позднее, во время этой беседы фюрер обсуждал с ним как личные вопросы самого Бломбер-га, так и Фрича в качестве его преемника.

В ночь с 26 на 27 января и в первой половине 27-го Гитлер, под сильнейшим влиянием Бломберга и Геринга, принял свое решение. Прежде всего ошеломляюще подействовало то, что он, не дожидаясь результатов расследования по делу Фрича, приказал немедленно найти нового главнокомандующего сухопутными войсками. Фюрер захотел воспользоваться случаем, чтобы избавиться от Фрича. Второй обескураживающей неожиданностью стало появление в Имперской канцелярии Кейтеля тоже в штатском. Затем мы с величайшим удивлением услышали, что Гитлер не желает назначать Бломбергу никакого преемника и принимает его функции на себя, а Кейтеля назначает начальником собственного штаба в ранге имперского министра с титулом «начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта» (ОКВ).

Это решение фюрера вызвало в главных командованиях составных частей вермахта оживленную дискуссию. Меня атаковали вопросами и расспросами со всех сторон. Разумеется, в связи с последними событиями в Имперской канцелярии стало возникать множество всяких слухов, и я слышал о многих странных комбинациях. Сильнее всего была распространена точка зрения, что это – удар партии по вермахту, так сказать, месть за удар, нанесенный в свое время по Рему и СА. Гитлер, мол, не упустил случая захватить при этом в свои руки полную власть над вооруженными силами.

Мне же картина представлялась иной. Бломберга теперь упрекали в том, что это именно он навел Гитлера на мысль самому стать Верховным главнокомандующим вермахта; может быть, они даже беседовали вдвоем об этом. Желаемый фюрером разговор с Бломбергом 27 января объяснялся некоторой растерянностью Гитлера. Поэтому он и пригласил еще раз к себе фельдмаршала, который все эти пять лет стоял на его стороне. Что может быть понятней этого? Гитлер знал, что Геринг только и ждет как бы стать преемником Бломберга. Боденшатц дал мне указание походатайствовать перед фюрером за назначение на пост Верховного главнокомандующего вермахта Геринга. Гитлер же в ответ совершенно ясно возразил мне: Геринг для этого не годится. Он ничего не смыслит в военной технике, он далек от элементарных задач руководства вермахтом. У него и без того есть огромное дело – Четырехлетний план{87}, да к тому же он еще и командует люфтваффе. А передачи командования ею кому-нибудь другому, скажем, Мильху, он никогда не допустит.

Такое же предложение насчет Геринга и с таким же отрицательным результатом сделал Гитлеру и Бломберг. Серьезность проблемы его преемника заключалось в том, что не было альтернативы. Не потому, что Гитлер не смог найти в сухопутных войсках генерала, подходящего на пост Верховного главнокомандующего вермахта, а потому, что Геринг дал понять: будучи главнокомандующим люфтваффе, он никакому армейскому генералу как главе всех вооруженных сил подчиняться не станет, фюрер не должен ждать от него этого. Возможно, тем самым Геринг хотел навязать свое назначение преемником Бломберга. Таким образом, Гитлер оказался в весьма трудном положении и должен был радоваться тому, что в беседе с Бломбергом выход все же был найден. Не стремление Гитлера к расширению своих командных полномочий, а требование Геринга о предоставлении ему еще большей власти – вот что было причиной, по которой фюрер принял решение самому стать преемником Бломберга. Имей Гитлер намерение по собственной инициативе устранить Бломберга и Фрича, нашлись бы более элегантные средства и пути осуществить это без скандальных историй.

Было бы неправильно приписывать Гитлеру желание приобрести тем самым всю командную власть над вермахтом. Он и так обладал ею со времени смерти Гинденбурга 2 августа 1934 г., когда стал главой государства и, следовательно, также Верховным главнокомандующим вермахта.

Другие господа из окружения Гитлера разделяют мою личную точку зрения, что он никогда не был так шокирован чьим-либо поведением, как женитьбой Бломберга. За восемь лет моей адъютантской службы мне не доводилось видеть ничего подобного. Даже полет Рудольфа Гесса в Англию в 1941 г. внутренне не затронул фюрера так сильно. С этим же скандалом для него рухнул целый мир. До данного инцидента глубокое уважение Гитлера к генералам было непоколебимым.

Смещение Хоссбаха

Следующую и еще более суровую неожиданность мне и Путткамеру в процессе этого трехдневного кризиса (как мы потом доверительно называли между собой все происшедшее) принесло 28 января. Гитлер высказал Кейтелю свое желание избавиться от Хоссбаха. Мы не находили этому решению оправдания и отказывались понимать его. Как мог фюрер в такой ситуации расстаться с этим офицером, которого он знал и которому доверял более трех лет!? Все мы считали Хоссбаха единственным приемлемым советчиком по всем вопросам руководства сухопутными войсками, включая и очень важное дело замещения высших постов в них. Путткамер дважды попытался вступиться за него перед Гитлером, считая, что увольнять Хоссбаха не следует. Гитлер проявил понимание этого демарша, но сказал, что решение его – необратимо. Реплика фюрера, что при последнем разговоре с Хоссбахом он оценил его как человека, подтвердила мое мнение: отношение Гитлера к нему не носило какого-то предвзятого личного характера. Гитлер воспринял поступок Хоссбаха (вопреки его категорическому приказу, проинформировавшего Фрича о существовании компрометирующего генерала документа) серьезнее, чем поначалу казалось. Только через два дня после разговора фюрер оформил его увольнение через Кейтеля, что глубоко задело Хоссбаха. Эти два дня стали для него роковыми: во-первых – неудачное, но желаемое им самим двойное подчинение начальнику генерального штаба сухопутных войск Беку и одновременно Гитлеру, а во-вторых – враждебность Геринга. Тот факт, что Хоссбах был смещен всего через два дня после своего непослушания Гитлеру, дает право сделать вывод, что и в этом сказалось влияние Геринга на фюрера.

Сам я находил поведение Хоссбаха в отношении Гитлера понятным, а как попытку вступиться за своего главнокомандующего – достойным уважения. Но я не могу не упрекнуть его за то, что он пошел на риск в неподходящий момент, поставив под угрозу и себя, и собственную должность. В своей оценке положения вечером 25 января Хоссбах должен был, безусловно, учесть, что он – единственный из офицеров сухопутных войск, кто пользовался доверием Гитлера. Только он один был в состоянии повлиять на фюрера в их интересах. Эту возможность он сразу же поставил на карту потому, что чувствовал себя не адъютантом фюрера, а доверенным лицом Фрича и Бека. Я и по сей день придерживаюсь точки зрения, что, отреагируй Хоссбах иначе, и, несмотря на все обвинения и интриги против Бломберга и Фрича, можно было все же повлиятъ на принятие фюрером решения в пользу обоих генералов. Однако характер Хоссбаха, его моральные устои, его представление о профессии офицера не позволили ему пойти на компромиссы или же половинчатые действия. Доверить этому бескомпромиссному офицеру выполнение такой задачи, которая требовала наряду с твердостью также и гибкости, было ошибкой генерального штаба сухопутных войск.

Poль Кейтеля

В эти дни у Путткамера произошел разговор с Кейтелем, которого он резко упрекал за его поведение. Кейтель{88}, говорил он, без какой-либо опаски и возражений воспринял точку зрения Гитлера насчет историй с Бломбергом и Фричем. Его же долгом офицера было, особенно в случае с Фричем, прежде чем высказать свою позицию фюреру, самому разобраться в этом деле. Упреки Путткамера не произвели на Кейтеля никакого впечатления.

Насчет поведения Кейтеля следует сказать, что он, в противоположность своему предшественнику Рейхенау{89}, прямого контакта с фюрером не имел, за небольшим исключением в виде служебных встреч. Сам по себе он в качестве начальника штаба Бломберга никаких попыток сближения с Гитлером не предпринимал, хотя для его служебной карьеры это было бы полезно. Хоссбах тоже держал Кейтеля подальше от фюрера, опасаясь как бы он, подобно Рейхенау, не приобрел на него влияния. Таким образом, 27 января Кейтель оказался совершенно не подготовленным к этой ситуации, до которой еще не дорос. Он был хорошим военным организатором и потому переведен на должность, непосредственно подчиненную Бломбергу. Своей репутацией толкового офицера-генштабиста Кейтель был обязан прежде всего собственному неутомимому усердию и солдатской вышколенности. На политическом же и дипломатическом паркете он держался неуклюже.

Современным генералом Кейтеля назвать было нельзя. Для этого он слишком мало понимал в технике. Но мне сразу бросилось в глаза его какое-то утрированное тщеславие, причем относившееся не к собственной персоне, а к своей семье и своей фамилии. Будучи сыном самостоятельного нижнесаксонского землевладельца, он гордился тем, что достиг такого высокого положения. Но гораздо большей ответственности по сравнению со своей прошлой должностью Кейтель еще не осознавал. Поэтому в те кризисные дни он не сумел поддержать тесного контакта с руководящими генералами сухопутных войск, а обсуждал ситуацию только с подчиненным ему полковником Йодлем. Тем самым Кейтель с самого начала подверг себя упреку в том, что захотел отдалиться от армии и ее командования и поддакивал Гитлеру{90}. От этой дурной славы первых дней своего пребывания в новой должности он так и не смог избавиться никогда. В результате потом его зачастую оценивали неверно.

Странный эпилог

Путткамер рассказал мне и такой примечательный эпизод. Последний военно-морской адъютант Бломберга корветтен-капитан фон Вангенхайм, узнав о причине его отставки и переговорив с Редером, пришел к убеждению, что должен вмешаться в это дело. В военно-морском флоте распространилось предположение, что фельдмаршал всей правды о своей жене не знал, ибо тогда действовал бы по-другому. Поэтому Вангенхайм счел своей задачей напомнить Бломбергу об офицерском понятии чести. 29 января он выехал в Рим, где находился фельдмаршал, и потребовал от своего бывшего шефа сделать соответствующие выводы и развестись. Бломберг отказался. Тогда Вангенхайм заявил ему, что он запятнал и свою собственную честь, и честь офицера. Поэтому ему остается только один выход: лишить себя жизни, и положил на стол перед Бломбергом пистолет. От Бем-Теттельбаха я узнал, что произошло дальше. Бломберг позвонил из Рима Герингу, а также написал письмо Кейтелю, в котором сообщил, что обещал Гитлеру не накладывать на себя руки. Фюрер сказал ему: «Германии сейчас мертвый военный министр не нужен».

По возвращении в Берлин Вангенхайм вместе с Боденшатцем был вызван к Герингу. Тот находился в состоянии сильного раздражения и стал упрекать Вангенхайма в том, что его «самодеятельность» могла привести к чрезвычайно серьезным осложнениям. При этом Геринг добавил, что отчасти он шаг Вангенхайма понимает, но его вмешательство следует назвать необдуманным и самонадеянным. В то время как Путткамер поступок Вангенхайма одобрял, я его поездку в Рим считал ненужной и его точку зрения не разделял. Для меня было достаточно знать, что умышленно Бломберг не сделал ничего такого, что могло бы опозорить и его личную честь, и честь офицерского корпуса. История эта показала, сколь легкомысленно обошлись тогда с понятием чести. Впрочем, думаю, фельдмаршал любил свою жену и именно потому не разошелся с ней. Об этом говорит то, что они прожили вместе в Бад-Висзее до самой смерти Бломберга в 1946 г.

Шмундт

Теперь речь шла о том, чтобы найти преемника Хоссбаху. Гитлер поручил Кейтелю подыскать генштабиста, пользующегося доверием как его самого, так и Кейтеля, а не кого-либо другого. Тем самым фюрер намекал на двойственное положение Хоссбаха. Это указание Гитлера насчет преемника Хоссбаха давало понять его реакцию на события последних дней.

28 января 1938 г. «адъютантом вермахта при фюрере и рейхсканцлере» был назначен офицер генерального штаба майор Рудольф Шмундт. Ему исполнился 41 год, прибыл он из Лигница, где занимал должность начальника оперативного отдела (1а) штаба 18-й дивизии. Предложил его Кейтель, знавший этого офицера. Шмундт вступил в свою новую должность в необычайно трудных условиях. Как офицер генерального штаба, он преклонялся перед генералом Беком, однако тот при официальном представлении принял его сухо и формально. Этот прием горько разочаровал только что прибывшего в Берлин и ничего не знавшего о происходящем здесь Шмундта. Ведь генштаб был для него дом родной, а тут вдруг начальник этого штаба отнесся к нему так холодно. Аналогичным образом принял его и Хоссбах, отказавшийся передавать ему дела и переадресовавший его к Путткамеру, который случайно присутствовал при этой сцене. Более глубокая причина холодного приема Беком и нетоварищеского поведения Хоссбаха лежала в самоубийственном противостоянии ОКВ и ОКХ. С точки зрения Бека и Хоссбаха, Шмундт являлся «отступником», который при помощи приказа Гитлера избавился от подчинения начальнику генерального штаба сухопутных войск. Я был поражен низостью Хоссбаха по отношению к более молодому по стажу службы камераду. Мое уважение к нему уменьшилось даже сильнее, чем в связи с его, как мне виделось, ошибочными оценками во время кризиса Бломберг – Фрич.

Преодолеть трудности начального периода Шмундту помог Путткамер. Они знали друг друга еще по Потсдаму, где тот служил в 9-м пехотном полку, в частности в должности полкового адъютанта. Хорошим другом Шмундта еще с тех времен был полковник Хеннинг фон Тресков{91} – впоследствии принявший руководящее участие в Сопротивлении против Гитлера.

По моему первому впечатлению, Шмундт являлся полной противоположностью своему предшественнику. Если у того всякая сердечная теплота начисто отсутствовала, то Шмундт обладал явной коммуникабельностью, которую должен проявлять офицер в отношениях с сослуживцами и подчиненными. К тому же Шмундт явно умел радоваться. Как и все вышедшие из рейхсвера офицеры, он был только солдат. Теперь же в его новой должности люди и новые задачи ставили перед ним, наряду с чисто военными, проблемы и политические. Ему пришлось сильно перестраиваться, для чего у него, однако, на основе обучения и характера имелись все предпосылки.

Я познакомился со Шмундтом 30 января, когда мы вечером собрались поглядеть на факельное шествие СА. Гитлер с балкона Имперской канцелярии приветствовал марширующие колонны. Государственный министр Майсснер, обычно по поручению фюрера, приглашал по таким случаям в Имперскую канцелярию видных лиц государства и партии, а также гостей вместе с их дамами к застолью Гитлера. В этом году такое светское мероприятие в самые критические дни своеобразно и весьма сильно контрастировало с настроением в окружении фюрера. Сам он желал, чтобы это очередное празднование памятного дня взятия власти{92} прошло так же, как проходило из года в год, дабы слухи о событиях последних дней не получили питательной почвы. Естественно, всех гостей мучило любопытство и они ожидали узнать что-то новое. Я же радовался хоть какой-то возможности отвлечься от своих мыслей.

Пока Гитлер следил за прохождением СА, мы подкреплялись холодными закусками и горячительными напитками. Именно в этом кругу Шмундт впервые и появился официально в Имперской канцелярии. Он был очень рад помощи моей жены, которая незаметно разъяснила ему, кто есть кто. А еще раньше она, увидев наше подавленное состояние, выразилась довольно резко: «У вас такой вид, будто налопались блевотины!» – тем самым очень точно охарактеризовав наше настроение.

Рейхенау – главнокомандующий сухопутных войск?

В числе первых задач Шмундту выпало вместе с Кейтелем быть советчиком Гитлера при выборе нового главнокомандующего сухопутными войсками. Поначалу фюрер имел в виду Рейхенау. Но против этого выступили все генералы, с которыми он разговаривал в те дни, особенно Кейтель и Рундштедт{93}, являвшийся самым старым по выслуге армейским генералом. Они опасались, что назначение Рейхенау на этот пост вызовет кризис в такой форме, что об отставке попросит еще большее число генералов. Рейхенау считался «пронырой» и «наци-офицером», ибо поддерживал постоянный контакт с партией. Кейтель сумел уговорить Гитлера отказаться от этой идеи по той причине, что Рейхенау не обладает необходимыми качествами. У него репутация человека ленивого и поверхностного, интересующегося больше делами политическими, чем военными.

Единодушное отклонение Рейхенау генералами явилось для меня непонятным. В 1934 г. во время кризиса из-за Рема он решительно взял на себя инициативу со стороны вермахта против СА, убедив Бломберга и Гитлера в необходимости пресечь попытки главаря штурмовиков установить их влияние на сухопутные войска. Таким образом, армии следовало быть ему весьма благодарной. Но генералы, во главе с Кейтелем, расценивали деяния Рейхенау иначе. Они опасались его превосходства. Пусть Рейхенау и «наци-офицер», но он генерал современного склада, кое-что смыслящий в военной технике да и не боящийся раскрыть рот, чтобы убедительно высказывать Гитлеру свое мнение и свои взгляды. В отличие от Браухича Рейхенау держался с Гитлером уверенно и самонадеянно.

Кейтель выступал за назначение Браухича{94} и получил от Гитлера поручение обсудить с последним все связанные с этим деловые вопросы. Подробности мне неизвестны. Слышал только, что до назначения Браухича велись беседы еше с несколькими генералами, и делаю отсюда вывод, что достигнуть согласия было трудно. Определенную роль играла здесь и проблема приватного характера. Браухич развелся с женой и собирался жениться вновь. Гитлер выделил на это требующиеся средства из своего личного фонда, которым управлял начальник его личной канцелярии Бойлер. Это послужило неудачным стартом. Удивляюсь, что фюрер пошел на такой выход. Была ли альтернатива Рейхенау – Браухич единственной? Кейтель торопил: он опасался, как бы Гитлер опять не вернулся к кандидатуре Рейхенау. Меня потрясло, что генералы сухопутных войск куда более горячо добивались назначения генерала фон Браухича, чем реабилитации генерал-полковника барона фон Фрича.

Крупные перемены

Я был просто потрясен, когда 4 февраля 1938 г. узнал о масштабе перестановок и отставок. Геринг воспользовался случаем, чтобы избавиться в люфтваффе от тех старых генералов, которые были в 1934-1935 гг. возвращены на военную службу для создания этого вида вооруженных сил после того, как большинство их незадолго до того уволили из рейхсвера по сокращению штатов. Таким образом, их во второй раз отправили на пенсию. Сухопутные войска поступили так же, уволив ряд генералов старшего возраста, которым и так предстоял вскоре уход на пенсию. В генеральном штабе Бек уволил генерал-лейтенанта фон Манштейна, который занимал пост 1-го обер-квартирмейстера, а также являлся его заместителем и предназначался стать его преемником. Его место занял генерал-лейтенант Гальдер. Манштейн стал командиром дивизии в Лигнице: еще на прошлогодних маневрах вермахта Гитлер обратил на него внимание за четкие доклады обстановки.

Второе персональное изменение коснулось начальника Управления личного состава ОКХ. Фюрер потребовал его замены. Прежний начальник управления генерал фон Шведлер имел репутацию слишком консервативного. Снимая его, Гитлер рассчитывал на проведение нового курса в духе национал-социалистического воспитания армии. Преемником Швеллера был назначен младший брат Кейтеля генерал-майор Бодевин Кейтель. От кого исходило это предложение – от Браухича или от «большого» Кейтеля, – не знаю. Во всяком случае, последнему именно в этой напряженной ситуации следовало бы избежать упрека в семейственности. Но для доходившей до него критики он оказался слишком толстокож. Эта толстокожесть помогла ему в дальнейшем сохранить здоровье, а вот его младший брат физически своих обязанностей не выдержал. Путткамер еще тогда без обиняков разъяснил «большому» Кейтелю, что его брат начальником данного управления быть не сможет – вмешательство это оказалось тщетным.

Однако полной неожиданностью явилась для меня замена на посту имперского министра иностранных дел. Нейрату пришлось освободить свое место для Риббентропа. Таково было желание Гитлера. Но его беспокоило, как бы сообщение об этой замене в сочетании с военными перестановками не было воспринято мировой общественностью в качестве признака слабости системы. Сам же он намеревался достигнуть эффекта прямо противоположного. А потому ему показалось целесообразным вместе с персональными перемещениями в вермахте произвести и другие замены в высших имперских органах. Однако у общественности все-таки возникло впечатление, что Гитлер уволил последних консервативных министров, чтобы поставить на их место верных ему национал-социалистов. Это не отвечало действительности. Новые господа в сухопутных войсках придерживались таких же консервативных воззрений, что и их предшественники.

Риббентроп был для партии аутсайдером{95}. Ведь, являясь самостоятельным торговцем, он успешно вел свои коммерческие дела и внутри страны, и за границей и был независим; к тому же свой контакт с Гитлером он установил без содействия партии.

Итак, Риббентроп пришел на пост имперского министра иностранных дел, не имея за плечами многих лет дипломатической службы и не будучи «старым борцом». При вступлении на этот пост он был встречен в Берлине не очень-то дружественно. Новый министр производил впечатление человека высокомерного и неконтактного и не умел снискать себе друзей. Однако Бем-Теттельбах, бегло говоривший по-английски и сопровождавший весной 1937 г. Бломберга в Лондон на коронацию Георга VI, рассказывал мне о корректном поведении супружеской пары Риббентропов на этих торжествах и многих связанных с ними светских мероприятиях. По его словам, Риббентроп произвел в дипломатических кругах весьма хорошее впечатление. Но в Берлине ходили и другие слухи, и распространялись они быстрее, чем положительные{96}.

Гитлер ценил Риббентропа и его советы. На рубеже 1937-38 гг. он передал фюреру памятную записку о германо-английских отношениях, которая, по моим наблюдениям, могла оказать влияние на его решение о замене тогдашнего министра иностранных дел. Во всяком случае, в то время мне не раз доводилось слышать от фюрера, что в вопросе о пересмотре Версальского мирного договора ему приходится рассчитывать на противодействие Англии. Риббентроп тоже подтвердил ему то, что услышал от Мильха и Удета: Англия усиленно вооружается. Мол, она решилась на войну, если ее интересы в Европе окажутся задетыми. Политическое и военное равновесие всегда стоит для Англии в центре ее внешней политики.

Памятную записку Риббентропа в полном объеме я прочел спустя уже многие годы после войны, в 1972 г., и постфактум понял, какую роль для Гитлера ей предназначалось сыграть в начале 1938 г. Риббентроп знал о его симпатии к Англии и своим меморандумом хотел предостеречь фюрера от недооценки английских политиков и их решимости защищать британские интересы в Европе. Гитлер это предостережение понял, но в своем собственном духе.

Сегодня я убежден в том, что выводы Гитлера из памятной записки Риббентропа повлияли на его решения во время кризиса Бломберг – Фрич. Переход от «я могу ждать» к «я не смогу терять времени» произошел именно в те дни – между 24 января и 4 февраля 1938 г.

Активность Геринга – пассивность Гитлера

Угнетающие события конца января – начала февраля дали мне случай наблюдать поведение Гитлера в кризисной ситуации. Я увидел полную противоположность тому, что ожидал. Как и множество людей в Германии, я считал его тогда энергичным, уверенным в себе и стремящимся к решениям фюрером. Ничего подобного я в дни кризиса наблюдать не смог. Женитьба Бломберга вызвала у него настоящий шок, поставила перед неподготовленной ситуацией и потребовала от него решения. Из всего услышанного и увиденного я уяснил себе: Гитлер не знает, что ему делать. Это послужило мне доказательством, что смещения генералов он до кризиса 24 января не желал и не готовил. Имей он после беседы 5 ноября 1937 г. намерение поменять верхушку вермахта, у него было достаточно времени подыскать новых главнокомандующих. Герингу, казалось, была знакома нерешительность Гитлера в непредусмотренных ситуациях, и он знал, какой надо дать тогда совет фюреру и как повлиять на него, за исключением тех случаев, когда тот после долгих размышлений приходил к собственному мнению и затем уже с трудом поддавался или же вообще не поддавался никаким воздействиям.

Мне впервые стало ясно: экспромтом (к чему особенно имел склонность бывший летчик-истребитель Геринг) Гитлер никакого решения принять не может. Я пришел к выводу, что эта противоположная предрасположенность и есть причина их близкой доверительности и сотрудничества еще со «времен борьбы». Гитлер нуждался в Геринге для принятия своих решений. Как часто я слышал от него перед важными решениями: «Об этом я должен сначала переговорить с Герингом» или «А что говорит насчет этого Геринг?»!

Во время кризиса Бломберг – Фрич у нас поэтому часто складывалось впечатлене, словно правит Геринг, а не Гитлер. Геринг с его способностью быстро схватывать и молниеносной реакцией оказывал влияние на его действия. Что при этом Геринг преследовал и свои собственные цели, сомнений нет. Сам по себе, без влияния своих партийных советчиков, Гитлер, по здравому размышлению, возможно, принимал бы решения другие. Этому препятствовал Геринг.

В поисках объяснения недостаточной решительности Гитлера в принятии решений я столкнулся с его натурой художника. По своему темпераменту он любил непринужденную вольную жизнь человека искусства, но ему не удалось систематично посвятить себя одной профессии. Короткое время до войны он с успехом рисовал в Вене и Мюнхене акварели и на это жил. Но после Первой мировой войны и ее несчастливого исхода в нем взяло верх другое желание – его фанатическая любовь к фатерланду. Как Риенци Рихарда Вагнера, он в конце концов уверовал в то, что призван спасти свое отечество. Но от склада характера и качеств художника он избавиться не смог.

Каждый художник живет в мире интуиции и ассоциаций. Они приходят не по команде, нужно время для их созревания. Политик, в котором по-новому проявилась натура Гитлера, в большинстве случаев не может воспринимать эпоху по своей прихоти. А если он воспринимает ее так, то совершает ошибку. Все крупные успешные решения Гитлера в первые годы до 1937 г. и в последующие годы, которые я уже провел при нем, он долго обдумывал и соответственно планировал их. Лично готовил во всех деталях и прежде всего заботился о выборе подходящего момента. До 1941 г. фюрер мог себе это позволить. А дальше уже диктовал враг, вынуждавший его принимать срочные решения. Это противоречило его натуре и вело к катастрофе.

Несостоятельность генералов

Я пришел к горькому выводу о несостоятельности генералов. У них тоже не хватало решительности в действиях. Они имели различные взгляды насчет национал-социализма, а также и насчет собственных задач и обязанностей. Некоторые с презрением говорили о «богемском ефрейторе»{97}, но все-таки оставались на своих постах и подчинялись ему, объясняя это тем, что таким образом уберегают вермахт от худшего. Держали дистанцию, ибо не знали, как вести себя с диктатором. Руководство сухопутных войск не желало замечать национал-социализма, хотя при этом ему было известно, что основная масса армии, а также ее офицерский корпус думали иначе и стояли на стороне Гитлера. Единодушия в ней больше не существовало. Между командованием и войсками возникала брешь даже при том, что оно, в общем и целом, старалось скрыть свое скептическое отношение к Гитлеру и национал-социализму. Зато органы партии хорошо знали об антинацистских воззрениях некоторых ведущих генералов. В результате партийная и государственная верхушка с подозрением относилась к сухопутным войскам и армия лишилась своего издавна неприкасаемого положения. Таким образом, кризис из-за Бломберга и Фрича возымел дурные долгосрочные последствия.

В этой связи в памяти моей остались два события. Однажды на квартире фюрера Геббельс в узком кругу, с особенным оживлением заговорив о происшедшем, сказал (передаю по смыслу): если бы дюжина генералов сама ушла в отставку, фюрер был бы вынужден уступить. Более ясно выразить то, какую битву проиграли сухопутные войска и вооруженные силы в целом, было невозможно.

4 февраля я встретился со своим братом в отеле «Кайзерхоф». Он тогда, будучи капитаном, проходил обучение в военной академии сухопутных войск. В этом кругу молодых офицеров о происшедших событиях знали только по слухам, но тем не менее живо обсуждали. Я рассказал брату все что знал, и он запомнил самое важное: подписание соответствующих документов состоится именно сегодня. По его воспоминаниям, я был особенно взволнован тем, что ни один из руководящих генералов не обратился к Гитлеру с настойчивым требованием реабилитировать генерал-полковника барона фон Фрича.

Насколько я могу судить, главная ошибка Гитлера в эти дни заключалась в том, что по вопросу обвинения Фрича он принял поспешное решение. Но генералы сухопутных войск не использовали этот инцидент для открытой оппозиции ему, на которую имели право и которая являлась их долгом. Они не только не воспрепятствовали Гитлеру, но косвенно содействовали тому, что тот ход развития, который, как они считали, им следует остановить, а именно – политика фюрера в военной области – теперь набирал обороты.

Наибольшую пользу для усиления своих властных позиций извлек из ошибок обеих сторон Геринг. В лице Бломберга пал его последний соперник в борьбе за благорасположение фюрера.

Мои переживания во время этих событий были столь сильны, что ничего подобного за все восемь лет моей адъютантской службы я не переживал. Это, вне всякого сомнения, было связано с разочарованием, вызванным несостоятельностью генералов, к которым я до той поры, само, собою разумеется, питал уважение. Мои взгляды разделяли и другие. Своих единомышленников я находил и в Имперской канцелярии, и в главных командованиях родов войск. Консервативные круги рейха считали эту битву проигранной не только в результате решений Гитлера, но и из-за самого развития событий, а также из-за поведения главных действующих лиц из этих кругов.

Сам же я был глубоко потрясен поведением своих товарищей по сословию, но опасения насчет дальнейшего хода развития таил в себе. Следствием стала неустойчивость моего физического состояния, мучившая меня до самого конца войны. К тому же меня как адъютанта Гитлера по люфтваффе возмущало поведение Геринга. Фюрер ожидал от него совета и помощи в принятии решений в области государственной политики, а тот давал ему эти советы, исходя из собственных интересов. Я все больше отворачивался от Геринга и принимал сторону Гитлера.

В эти годы – 1937-м и 1938-м, – когда оппозиция генералов становилась ему все яснее, Гитлер неоднократно давал понять, что его меры против Бломберга и Фрича были правильны. Я слышал это из его уст неоднократно. И каждый раз с усилием сдерживался от возмущения, вспоминая, какую возможность упустили генералы из-за своего неправильного поведения перед лицом диктатора. Такое же впечатление возникло и у Шмундта, когда он узнал подробности. Все это давило на него, когда ему приходилось находиться между Гитлером и офицерским корпусом сухопутных войск. Но Шмундт смирился со свершившимися фактами и с ошибками своего предшественника.

Уже в 1938 г. я пришел со своими друзьями к единому мнению, что кризис Бломберг – Фрич стал судьбоносным для сухопутных войск. Не злоумышленность, а человеческие недостатки и слабости – вот что оказало свое влияние на ход истории. Если бы Гитлер показал себя к тому времени «злодеем» или «преступником», то, по моему разумению, генералы решились бы действовать иначе. Ведь история с Бломбергом и Фричем фюрером не планировалась, а явилась результатом ошибок всех ее участников. В данной связи я слышал тогда слова о «самоубийстве генералов». К сожалению, сказать, кто первый произнес эти слова, я теперь не могу. Исход кризиса Бломберг – Фрич послужил началом поворота в истории Третьего рейха.

Послеродовые боли

5 февраля Гитлер созвал генералов и объяснил им причины принятых мер. К концу дня собрался имперский кабинет, чтобы заслушать заявление фюрера о происшедших событиях. Лично я ни на одной из этих встреч не присутствовал, а только видел, как министры с озабоченными лицами покидали Имперскую канцелярию. Разумеется, через несколько дней я уже знал все подробности. В обоих случаях председательствовал сам фюрер и говорил он о событиях последних дней в верхушке вооруженных сил и сухопутных войск. Никакое обсуждение места не имело, а поэтому назвать эту последнюю при жизни Гитлера встречу министров его правительства «заседанием» никак нельзя.

О деле Фрича Гитлер сообщил, что учрежденным для того военным судом в связи с предъявленными генералу обвинениями начато следствие. Учитывая эту меру, все, зная законы, полагали, что следует дождаться его окончания. Но так или иначе Фрич был отстранен, а новым главнокомандующим сухопутных сил уже стал Браухич. Многие видели в этом предрешение приговора. Так или иначе, но успокоения в кабинеты главнокомандований вермахта, сухопутных войск, военно-морского флота и люфтваффе это не внесло. Обнародование в прессе обширных кадровых перестановок вызвало новую волну споров, предположений и суждений. Многие офицеры и чиновники министерств, а также главных командований проводили немалую часть своего служебного дня, информируя других или подпитываясь информацией сами. И при этом каждый хвастался, что знает о событиях лучше остальных. Важничанье не знало границ. В тогдашней ситуации это было особенно дурно, потому что подаваемые с помпой россказни только плодили всякие безосновательные слухи.

Из кругов сухопутных войск, в том числе генерального штаба, я постоянно слышал вопрос: почему же Геринг не стал преемником Бломберга? Ведь он пользуется авторитетом и в армии, да к тому же послужил бы, с одной стороны, широкой спиной для сухопутных войск при защите их от партии, а с другой – привил бы им положительное отношение к Гитлеру и новому государству. Решение фюрера не назначать Геринга на место Бломберга долгое время оставалось самым широким кругам неизвестным. В результате получил новую питательную почву слух, будто Гитлер поступил так, чтобы самому непосредственно осуществлять всю верховную командную власть над вермахтом. Я встречался с таким мнением часто, но мне лишь изредка удавалось убедить своих собеседников насчет подлинных, по моему представлению, причин.

Постоянный натиск и вечное стремление Геринга действовать привели к его вмешательству в дела командования вермахта, в организационные проблемы сухопутных войск и проблемы кадровые. Например, снова встал вопрос о структуре командных органов вооруженных сил, причем теперь не только сухопутных войск, но и военно-морского флота. Стали поговаривать даже о создании военно-морского министерства и министерства сухопутных войск. Кейтель ожесточенно боролся за объединенное командование вермахта и не испытывал никаких затруднений в том, чтобы его добиться, поскольку это отвечало намерениям Гитлера.

Не в последнюю очередь благодаря темпераменту Геринга и его поведению в кругу своих сотрудников события минувших недель не смогли сохраниться в тайне, как то было бы желательно. Геринг занимает различные посты, а следовательно, в силу своих многочисленных полномочий и поставленных перед ним задач, имея весьма расширенный круг сотрудников, он открыто говорит о вещах, которые его волнуют, кому попало, независимо от того, что должно оставаться секретным, а что нет. Это приводило к тому, что становились известными многие конфиденциальные дела и взгляды. Поскольку по большей части речь шла о вещах, касавшихся сухопутных войск, откровенность Геринга улучшению отношений между главными командованиями армии и люфтваффе никак не способствовала. Но и в министерстве авиации дело Фрича расценивали так же, как в сухопутных войсках. Надеялись, что производимое по распоряжению Гитлера военно-судебное расследование предъявленных обвинений приведет к полной реабилитации генерал-полковника. Однако Бек по-прежнему оставался мишенью для нападок со стороны люфтваффе за то, что он выступал против признания ее самостоятельным видом вооруженных сил. В высших органах люфтваффе так же сожалели насчет его дальнейшего пребывания на посту начальника генерального штаба сухопутных войск, как и приветствовали позицию Хоссбаха.

Но у имперского министерства авиации имелись и свои заботы. В январе, еще до кризиса Бломберг – Фрич, Геринг ограничил полномочия статс-секретаря генерала Мильха и подчинил непосредственно себе Управление личного состава люфтваффе и Техническое управление. Отношения между Герингом и Мильхом дошли до точки замерзания. Но обособиться друг от друга они не решились. Гитлер придавал значение тому, чтобы Мильх оставался в министерстве, ибо ставил его профессиональные знания и умение в области авиации выше, чем соответствующие качества самого Геринга.

Новое положение Гитлера как Верховного главнокомандующего вермахта придало и большую, чем прежде, роль его военным адъютантам, одновременно поставив перед ними новые задачи. Это прежде всего коснулось Шмундта, но затронуло и нас с Путткамером. Гитлер распорядился, чтобы отныне мы вместе с адъютантом вермахта постоянно сопровождали его, независимо от того, куда он выезжал и где находился. Первая поездка но этому распорядку состоялась в начале февраля с кратким пребыванием в Мюнхене и на Оберзальцберге. «Дорожным чтивом» нам послужили составляемые имперским шефом печати д-ром Дитрихом или его секретарем Гейнцем Лоренцем сводки с откликами зарубежной прессы. Эти «белые листки» от 4-5 февраля, раздаваемые каждые несколько часов, сообщали о поразительных для всего мира кадровых перемещениях. Из сообщений следовало, что принятые меры рассматривались за границей в общем и целом как своего рода правительственные заявления. Английские газеты писали о расширении власти Гитлера.

Гитлер в Мюнхене

Распорядок дня Гитлера в Мюнхене был подобен берлинскому, но имел чисто приватный характер. По нему самому было заметно, что в этом городе он чувствует себя «дома». Однако нити, связывающие его с политикой, не прерывались и здесь. Сопровождение фюрера отвечало за то, чтобы он, где бы ни находился, был в любой момент досягаем и мог созвониться со столицей рейха. Гитлер придавал большое значение тому, чтобы его по телефону, телеграфу или через партийную штаб-квартиру постоянно держали в курсе событий.

Я на сей раз сразу по приезде фюрера прямо с вокзала отправился к себе на частную квартиру на площади Принцрегентплац и уединился в своей комнате с домоправительницей фрау Винтер, которая тут же сообщила ему все домашние новости. Она постоянно поддерживала контакт с Евой Браун и немедленно соединила его с ней по телефону. А пока мы, адъютанты, пили кофе и ожидали, когда нам объявят программу дня. Прежде всего Гитлер вызвал дежурного личного адъютанта и поручил ему выяснить, кто именно из намеченных гостей к обеду находится сейчас в городе. К мюнхенскому окружению фюрера принадлежали (они как раз и приглашались отобедать вместе с ним) фотограф, он же фоторепортер, профессор Гофман, вдова архитектора Трооста, гауляйтер Вагнер, автор проекта задуманной Гитлером перестройки Мюнхена профессор Гизлер, рейхсляйтер Борман, иногда – Шпеер, а также Герман Эссер{98}.

Программа дня началась с посещения мастерской фрау Троост. Оттуда Гитлер поехал обедать в «Остериа Бавариа». Этот ресторанчик фюрер любил еще со «времен борьбы», здесь он чувствовал себя особенно вольготно. Использовать пребывание Гитлера в Мюнхене для того, чтобы пообщаться с ним, всегда умела англичанка Юнити Митфорд, а потому она заблаговременно заняла себе здесь место. Вошедший Гитлер пригласил ее за свой стол. Она приходилась близкой родственницей лидеру английских фашистов сэру Освальду Мосли и была горячей поклонницей Гитлера. Ее политическими связями он пользовался в своих целях. Фюрер предупредительно, но дипломатично побеседовал с нею, поинтересовавшись политической обстановкой в Англии. Сам он тоже высказал свои взгляды на эту страну и ее политику, на германо-английские отношения, предполагая, что она, собеседница, донесет его мысли до своих соотечественников…

Беседы Гитлера в «Остериа» протекали непринужденнее, чем в Берлине или на Оберзальцберге. Объяснялось это тем, что стол был невелик, за ним могли плотно усесться всего человек семь-восемь. Гитлер здесь о политике никогда не говорил. Остальные посетители старались уловить каждое слово – так хотелось услышать, о чем беседуют за столом фюрера! Чаще всего разговор шел об искусстве, городских строительных проектах и связанных с этим вопросах. Мюнхенским гостям фюрера предоставлялся случай высказать ему свои пожелания и жалобы. Поэтому Борман всегда имел при себе толстый блокнот, чтобы записывать указания Гитлера или его высказывания.

После обеда отправлялись в «Дом германского искусства», где Гофман показывал фюреру картины и скульптуры. Если же предстояла очередная ежегодная выставка, Гитлер мог оставаться там даже несколько часов, чтобы до заседания жюри дать свою оценку экспонатам.

Суждения его носили весьма критический характер; мне не раз доводилось слышать, что уровень мюнхенских художественных выставок все еще не отвечает его вкусу{99}. Качество живописи и ваяния, по его мнению, может повыситься только через годы и десятилетия. В живописи Гитлер застрял в XIX веке. Если не говорить об импрессионизме и экспрессионизме, он был за продолжение традиций эпохи сентиментального натурализма. Для искусства это означало регресс, а отнюдь не революцию. Однако Гофману приходилось не однажды выслушивать его упреки, и даже тогда, когда выставлялась хорошая картина художника современного направления, он изголялся над нею. Гофман сразу сориентировался и как член жюри стал отбирать для выставки только то, что нравилось Гитлеру. Он являлся также уполномоченным фюрера по закупке картин.

На чаепитие Гитлер охотно отправлялся в «Чайную Карлтон». Сидя за столом в углу зала, он мог вместе со своими гостями и сопровождением спокойно и почти незаметно для окружающих попивать чай.

Летом его излюбленным местом служило кафе в «Доме германского искусства» с открытой террасой, выходящей в сад.

Во время поездок по городу или окрестностям от взгляда Гитлера не ускользало ничего. Он очень не любил, чтобы его обгоняли даже большие партайфюреры. Однажды на моих глазах его на бешеной скорости подрезала автомашина, в которой сидел рейхсляйтер Франк{100}, будущий генерал-губернатор Польши. Гитлер узнал его и через Бормана строго предупредил.

Шушниг на Оберзальцберге

Одновременно с сообщениями от 4 февраля было объявлено и о созыве рейхстага 20-го числа. Ему предстояло заслушать «Заявление имперского правительства», иначе говоря речь Гитлера. Подготовка ее послужила главной целью пребывания фюрера на Оберзалъцберге. Поэтому вполне понятно, что к нему обратился с просьбой принять его фон Папен{101}, только что в рамках больших перемен снятый с поста германского посла в Вене. Гитлер почувствовал себя обязанным удовлетворить эту просьбу, чтобы, вероятно, помочь ему преодолеть шок от проведенной без всякого предварительного уведомления отставки.

Разговор происходил наедине и длился дольше, чем ожидалось. Было нетрудно догадаться, что речь шла насчет австрийской проблемы и обсуждали они ее подробно. Австрийские национал-социалисты рвались к власти, а это было равнозначно аншлюсу Австрии к рейху. Самостоятельность ее находилась в опасности.

Беседа Гитлера с Папеном закончилась полной гармонией, и прощание было сердечным. Причин фюрер не скрывал. Папен предложил, чтобы Гитлер вскоре пригласил австрийского федерального канцлера Шушнига{102} на Оберзальцберг для беседы о назревших проблемах. Фюрер спонтанно подхватил это предложение, вновь назначил Папена послом в Австрии и поручил ему немедленно связаться с врнским правительством, чтобы договориться о дате встречи. Гитлер еще не говорил ни о вступлении германских войск в Австрию, ни ее аншлюсе. Он намеревался лишь потребовать, чтобы австрийские национал-социалисты были включены в состав правительства. Таким образом, пребывание фюрера в «Бергхофе» приняло другой оборот. Работу над речью в рейхстаге пришлось отложить. Все мысли Гитлера теперь были направлены на встречу с Шушнигом. Она должна была состояться в субботу, 12 февраля. Я получил задание обеспечить присутствие Кейтеля и еще одного-двух генералов сухопутных войск и люфтваффе, производящих особенно воинственное впечатление. Я назвал двух командиров корпусов – генералов Рейхенау и Шперрле. Фюрер с восторгом согласился. Я позвонил обоим в Мюнхен, не раскрывая смысла его приказания явиться.

Гитлер ожидал встречи с Шушнигом с напряжением. Австрия была его родиной, и мы находили понятным, что он надеялся в результате разговора с ним соединить обе страны в один союз, который сорвался в 1918 г. из-за сопротивления стран Антанты.

12 февраля в начале дня прибыли Риббентроп и Кейтель, а потом и оба генерала. Гитлер принял их в большом холле своей виллы «Бергхоф» и объяснил обоим, что вызвал их лишь ради внешнего устрашающего эффекта. Их присутствие должно без всяких слов дать понять австрийским визитерам, что в случае необходимости наготове стоят и солдаты. Кейтель должен привыкнуть к тому, что ему придется замещать его на переговорах, если сам он по какой-либо причине вести их не сможет.

Папен встретил Шушнига и его статс-секретаря по иностранным делам д-ра Гвидо Шмидта, а также сопровождавшего адъютанта на германо-австрийской границе в районе Зальцбурга и доставил их на Оберзальцберг. Гитлер ожидал гостей внизу на ступенях лестницы в виллу. После взаимного представления и обычных в таких случаях фраз Гитлер и Шушниг поднялись на первый этаж в личный кабинет фюрера. Беседа их продолжалась много часов, а тем временем Риббентроп, Папен и Шмидт вели переговоры в холле. К обеду, на котором присутствовал и я, были приглашены Шперрле и Рейхенау. Разговор крутился вокруг самых разных тем. Шперрле рассказал о своих действиях в Испании, чем дал Гитлеру возможность указать на опасность большевизма. Первоначально предусматривалось, что встреча и закончится этим обедом. Как дурной признак для предыдущего хода переговоров мы восприняли тот факт, что они продолжатся и во второй половине дня. Поздно вечером, даже не оставшись на ужин, австрийцы уехали. Ни на одной из бесед я непосредственно не присутствовал, но никаких признаков какого-либо необычного оттенка этих бесед не замечалось.

Гитлер сам рассказал нам о них и поделился своими впечатлениями. Он потребовал от Шушнига прекратить преследовать национал-социалистов в Австрии, а тех из них, кто арестован, выпустить из тюрем и лагерей. Пост австрийского министра внутренних дел должен занять национал-социалист или человек, близкий партии. В качестве такового Гитлер назвал д-ра Зейсс-Инкварта{103}. В подписанном обоими главами правительств протоколе Шушниг дал заверение, что выполнит эти требования, но одновременно сослался на австрийскую конституцию, по которой изменения в составе кабинета может произвести только лишь федеральный президент Австрии. Итогами переговоров Гитлер остался недоволен.

Следующие дни он провел на Оберзальцберге в ожидании ответа Шушнига, который тот обещал дать в течение трех дней. 15 февраля ответ пришел, подтвердив принятие «Берхтесгаденского соглашения» от 12 февраля. 16 февраля было объявлено о переформировании кабинета министров в Вене. Д-р Зейсс-Инкварт стал министром внутренних дел и одновременно министром безопасности Австрии. Вот теперь Гитлер был доволен! Он велел опубликовать в печати сообщение, что оба канцлера 12 февраля решили принять такие меры, в результате которых между обоими государствами должны установиться «тесные дружественные отношения».

За все эти дни, проведенные в его личной резиденции «Бергхоф», Гитлер лишь однажды заговорил со мной о последних изменениях в сухопутных войсках. Очевидно, под впечатлением встречи с Рейхенау он обмолвился, что предпочел бы назначить главнокомандующим сухопутными войсками именно его, но все были против. Фюрер назвал в данной связи фамилии Кейтеля, Бека и Рундштедта. Гитлер расхваливал Рейхенау и Шперрле, считая, что их присутствие возымело свое действие на Шушнига.

Речь в рейхстаге 20 февраля

16 февраля Гитлер выехал в Берлин, 18-го ему предстояло открывать Международную автомобильную выставку, а на 20 февраля было назначено заседание рейхстага. Пришлось одновременно готовить две речи. Для первой он написал конспект собственноручно, а речь в рейхстаге продиктовал. В последние дни и часы перед тем, как она будет произнесена, в квартире фюрера царила непривычная атмосфера. Все встречи отложены. Сам он даже не появлялся регулярно к обеду, а все время находился в личном кабинете. Там поставили пишущую машинку, и Гитлер диктовал прямо на нее двум попеременно сменявшимся секретаршам. Продиктовав несколько страниц, он тут же начинал их править. После этого текст снова перепечатывался и клался ему на стол. Случалось и так, что речь перепечатывалась дважды и даже трижды. Адъютант должен был все время находиться на месте, чтобы немедленно запросить из соответствующих инстанций статистические данные и другие необходимые материалы.

20 февраля я сопровождал Гитлера в «Оперу Кролля», где рейхстаг заседал со времени пожара в его здании в 1933 г. Мы, адъютанты, заняли свои места в первом ряду позади правительства. Геринг, председатель рейхстага, открыв заседание несколькими фразами, предоставил слово фюреру. Это было скорее не заседание, а сборище всех руководящих лиц партии. Речь фюрера напряженно ожидали по всей Германии да и во всех столицах зарубежных государств. Последние события заставили весь мир прислушаться к его словам.

Речь Гитлера давала понять, что он желал представить отчет о сделанном им за пять лет своего пребывания у власти, исполнившиеся 30 января 1938 г. Фюрер, как обычно, размахнулся очень широко и для доказательства подъема Германии с 1933 г. привел массу статистических данных. Когда же он дошел до перемен в верховном командовании вермахта и в главном командовании сухопутных войск, мне показалось досадным, что в качестве повода для прошений Бломберга и Фрича об отставке фюрер сослался на их состояние здоровья, как о том было официально объявлено 4 февраля в сообщениях печати. Среди присутствовавших в «Опере Кролля» не было, пожалуй, никого – ни депутата, ни дипломата, – кто бы не знал уже о закулисных причинах. Гитлер нашел дружественные слова для Польши, саркастические – для английской прессы, которая (как я имел возможность убедиться во время поездок в Мюнхен и на Оберзальцберг) в течение нескольких дней сообщала о кризисе Бломберг – Фрич весьма критически. Фюрер высказался и по австрийскому вопросу, упомянул об угнетении 10 миллионов немцев по ту сторону границ рейха, но поблагодарил Шушнига за его готовность сообща найти путь для смягчения напряженности в отношениях между обеими странами. Не имел ли он при этом в виду, что Шушниг возьмет на себя такую же роль в Австрии, какую в Германии сыграл Папен для прихода Гитлера к власти? Такое сравнение пришло мне на ум еще 12 февраля, когда я увидел Папена и Шушнига вместе в «Бергхофе».

Грандиозная по замыслу речь Гитлера вызвала эхо весьма различное. Основная масса народа отреагировала на нее одобрительно или же нейтрально, небольшая часть консервативного слоя была возмущена или подавлена словами о событиях, связанных с Бломбергом и Фричем. Такие же чувства испытывал и я сам. По сравнению с другими речами Гитлера, до или после, эта речь привычного восторга не вызвала. Вопреки партии и национал-социализму широкие массы народа в основе своей являлись консервативными. Только один лишь фюрер пользовался неограниченным доверием, был почитаем и любим. Но именно в те дни критика в адрес партийных функционеров, этих, как их называли, «маленьких гитлеров», впервые была перенесена и на него самого. Но новые события быстро вновь отвлекли общественное внимание.

Через три дня после речи Гитлера в рейхстаге Шушниг выступил перед австрийским парламентом. Из его слов было легко понять, что он еще отнюдь не убежден в разрядке отношений между Австрией и Германией. Но фюрер воспринял эту речь спокойно, почти не отреагировав на нее.

Мое здоровье за последние недели довольно сильно ухудшилось, врачи четкого диагноза никак поставить не могли и считали, что мне надо просто отдохнуть. Гитлер посоветовал мне обратиться к д-ру Мореллю. Я сделал это с отвращением, но был поражен, узнав его как врача совсем с другой, не известной мне стороны – его непривлекательная внешность меня уже не смущала. Верх взяло доверие к добросовестному и вдохновенному медику. Теперь я лучше смог понять то доверие, какое питал к нему фюрер. Никаких органических заболеваний Морелль у меня не обнаружил, недомогания мои объяснялись неврозами. Чтобы избавиться от них, сделал я вывод из его диагноза, мне следовало бы сменить профессию. Мне были вредны постоянные вечерние и ночные бдения в штабе Гитлера и волнения моей повседневной службы. По совету Морелля мне пришлось отправиться в санаторий.

Аншлюс Австрии

Во время пребывания в горном санатории в Оберсдорфе я как-то от политики отошел и событиями не очень интересовался. Из газет я узнал, что 9 марта Шушниг, находясь в Инсбруке, заявил о предстоящем в воскресенье, 13 марта, народном голосовании в Австрии. Принимать в нем участие имели право только австрийцы, достигшие 24-летнего возраста. Они должны были ответить «да» или «нет» на вопрос о независимости Австрии. Этот избирательный маневр показался мне довольно подозрительным, особенно из-за его срочного проведения. Но причин для беспокойства для себя лично я в этом не увидел.

Посреди ночи на 11 марта я неожиданно был разбужен посыльным из местного почтового отделения: меня срочно вызывали к междугородному телефону. Меня предупредили: звонок – из Имперской канцелярии. У аппарата оказался Путткамер: я должен немедленно вернуться в Берлин! Я принял это невсерьез и ответил: даже не подумаю! Мне были знакомы телефонные розыгрыши со стороны ночных гостей Гитлера, желающих повеселиться. Предполагая, что стал жертвой подобных забав, я отреагировал на слова Путткамера с раздражением. Но тот не отставал. Постепенно я заметил, что он просто в отчаянии от своей неспособности убедить меня. Под конец он заявил: посмотри газеты! Вот тогда я наконец-то понял, что этот ночной звонок связан с событиями в Австрии, и ответил: выезжаю немедленно.

11 марта рано утром я экспрессом выехал из Оберсдорфа в Берлин. Напротив меня в купе сидел статс-секретарь министерства внутренних дел д-р Вильгельм Штуккарт. Он меня не знал, а я с ним не заговаривал. Но тот факт, что он ехал в Берлин, указывал на предстоящие важные события. Во второй половине дня я прибыл в столицу и сразу же поехал в Имперскую канцелярию. Там было полно народа. Я должен был немедленно доложить о своем прибытии фюреру. Он встретил меня со смехом, рассказав присутствующим о ночном разговоре, о котором узнал от Путткамера, и даже отпустил по этому поводу пару шуток, очень мило сказав мне: «Вы должны завтра обязательно присутствовать при этом!».

Да что же такое должно было произойти завтра? В ответ я услышал: «Будет унифицирована Австрия!». Что привело к этому, какие события предшествовали? Со всех сторон я по частям узнавал самые последние новости, пока не сложилась цельная картина. Она была такова. Встреча Гитлера с Шушнигом 12 февраля на Оберзальцберге настолько ободрила национал-социалистов в Австрии, что они стали еще энергичнее добиваться выполнения своих требований. Назначенным плебисцитом Шушниг хотел доказать, что большинство австрийского народа стоит на его стороне, а не на стороне Гитлера. Однако это народное «голосование», как я узнал, должно было пройти в форме народного «опроса». Оказывается, Зейсс-Инкварт, уже ставший в Вене министром внутренних дел, указал на то, что конституция Австрии народного «опроса» в такой форме, в какой его хотел провести Шушниг, не предусматривает. Федеральный канцлер не дал сбить себя с толку и известил о своем намерении Италию, Англию и Францию, а Берлин поставить в известность не счел нужным. Гитлеру пришлось узнать об этой новости из прессы и из сообщений радио. Он сразу же вызвал к себе эмиссара Клаузнера, руководителя австрийских национал-социалистов, и тот 9 марта рассказал ему подробности. Сначала фюрер дошедшим до него из Вены сообщениям верить не хотел, но теперь отреагировал молниеносно. Он почувствовал себя спровоцированным Шушнигом, увидел в его действиях нарушение Берхтесгаденского соглашения и приказал готовить вступление германских войск в Австрию. Вот что мне рассказали в Имперской канцелярии.

Результатом всего этого явилась порядочная неразбериха, ибо и политики, и солдаты были совершенно не подготовлены и оказались перед задачей, для решения которой обычно потребовалось бы гораздо больше времени. Гитлер вновь принял решение не после долгих размышлений, а сразу, ибо причиной этого быстрого решения послужили события в Австрии. Для поддержки он вызвал Геринга. Риббентроп в это время делал прощальные визиты в Лондоне – дополнительный признак того, что инцидент с Австрией на повестке дня не стоял и вовсе не служил (как тогда утверждалось) цели отвлечь внимание от дела Фрича.

Войдя вечером И марта в Имперскую канцелярию, я увидел Геринга активно действующим. Будучи полностью «хозяином положения», он чувствовал себя в своей стихии. Я оказался здесь как раз в тот момент, когда Шушниг заявил о своем уходе в отставку и ожидалось назначение Зейсс-Инкварта на пост федерального канцлера. Геринг непрерывно говорил с Веной по телефону, большинство этих его телефонных переговоров проходило в более или менее большой аудитории. Среди присутствующих я видел Нейрата, Бормана, Гиммлера, Геббельса, Кейтеля, Папена и Браухича.

Я смог понять, что австрийский федеральный президент Миклас все еще медлит с назначением Зейсс-Инкварта. Поэтому обсуждался вопрос, следует ли вермахту вступить в Австрию или же нет. Но поскольку приказ войскам необходимо было (чтобы завтра все прошло как положено) отдать до 19.30, Геринг настаивал на том, чтобы Зейсс-Инкварт продолжал выполнять свои обязанности и прислал в Берлин телеграмму с просьбой к германскому правительству направить в Австрию войска с целью избежать кровопролития. Таким образом, Зейсс-Инкварт оказался вынужденным по настоянию Геринга по телефону запросить введения германских войск. А вскоре Миклас объявил о его назначении федеральным канцлером. Но было слишком поздно. Приказ уже поступил в войска. Акция началась. Люфтваффе было приказано загрузить свои бомбардировщики пропагандистскими материалами, листовками и флагами со свастикой, которые следовало на другой день разбрасывать над Австрией. Незадолго до того Шушниг в своем последнем обращении по радио к народу дал приказ австрийским войскам при возможном вступлении в страну вермахта отходить без сопротивления. Итак, стало ясно: завтрашнее вступление в Австрию сможет произойти в форме мирного занятия ее территории. Я никогда не сомневался, что именно так оно и будет.

Еще до своего отъезда на лечение я слышал, что наша адъютантура должна увеличиться на одного офицера. От кого исходило это требование, не знаю. Но предполагаю, в этом было заинтересовано ОКВ. Хотя Шмундт и был офицером сухопутных войск, Гитлер считал его человеком ОКВ. Однако сухопутные войска желали, как во времена Хоссбаха, иметь прямой доступ к Гитлеру без посредства ОКВ. Фюрер с этим согласился, но потребовал, чтобы это ни в коем случае не был офицер генерального штаба. Как я потом слышал, Шмундт тоже приветствовал усиление адъютантуры офицером сухопутных войск, так как это означало для него лично уменьшение нагрузки. Но в подборе кандидатуры он не участвовал и нового офицера не знал. Я же познакомился с ним впервые в тот бурный вечер. Это был 32-летний капитан Герхард Энгель из 27-го пехотного полка в Ростоке. Теперь нас, адъютантов, было четверо, по одному от каждой составной части вермахта, а также Шмундт в качестве старшего, так сказать, «Primus inter pares»{104}. В течение следующих пяти лет мы работали вместе дружески и без помех в качестве адъютантов нового Верховного главнокомандующего вермахта. Теперь мы стали военными адъютантами Гитлера, а не, как прежде, так называемыми «офицерами связи» фюрера с нашими видами вооруженных сил. Для меня ничего нового в этом не было. Личная адъютантура Гитлера одновременно была усилена и еще двумя молодыми фюрерами СС – Вюнше и Вальсом, которые выполняли обязанности офицеров-ординарцев.

В субботу, 12 марта 1938 г., в 8 часов утра Гитлер вылетел с берлинского аэродрома Темпельхоф в Мюнхен-Обервизенталь. Три «Ю-52» предназначались для многочисленных сопровождающих. Большинство из них не знали ни о цели полета, ни о его местоназначении. Мы приземлились в Мюнхене около 10 часов, нельзя было не считаться с тем, что все это может оказаться акцией военного характера. В самолете Гитлера вместе с ним впервые летел Кейтель. По прибытии офицер командования Мюнхенского военного округа прямо на аэродроме доложил фюреру обстановку. Затем, мы пересели на знакомые нам по прошлогодним маневрам трехосные серые автомашины, и колонна устремилась вперед. Двигаясь с большой скоростью в открытых машинах при ледяной стуже, мы около 12 часов дня прибыли в Мюльдорф-на-Инне. Здесь фюрера встретил генерал фон Бок{105} – командующий 8-й армией (которая в самом спешном порядке была сформирована из дислоцированных в Баварии соединений сухопутных войск; кроме того, ей был придан переброшенный из Берлина полностью моторизованный лейб-штандарт СС «Адольф Гитлер»{106} ). Бок доложил о передвижениях наших войск. Вот уже два часа как германские войска перешли границу Австрии, ликующее население встречает их с цветами. Имперский шеф печати дал обобщенную сводку первых откликов из заграницы.

После короткого разбора обстановки фюрер решил немедленно ехать дальше, в Линц. Никаких политических и военных осложнений он не ждал.

Около 15 часов мы выехали к р. Инн в районе Браунау, на границу между Австрией и Германией. На мосту возникла пробка из военных автомашин и жителей приграничных населенных пунктов. Машина Гитлера с трудом въехала на австрийскую территорию и в город, где он родился. Ликование было неописуемым. Звонили колокола, 120-километровая поездка от Браунау до Линца была подобна триумфальной. Мы продвигались куда медленнее, чем ожидали. Все шоссе были забиты колоннами вступающих войск, а в городах и деревнях мы едва прокладывали себе путь среди ликующих толп.

С наступлением темноты мы наконец прибыли в Линц. Люди уже часами ожидали на улицах появления Гитлера. На Рыночной площади был черно от людей. О продолжении поездки нечего было и думать, фюреру пришлось выйти из машины и пешком проделать путь до ратуши. Там его уже ожидал Зейсс-Инкварт. Они вместе поднялись на балкон. Я стал свидетелем исторического момента, и он произвел на меня глубокое и незабываемое впечатление. Звучал колокольный звон, раздавались нескончаемые выкрики «Хайль!». Зейсс-Инкварту с трудом удалось добиться тишины и произнести слова своего приветствия. В кратком обращении Гитлера к собравшимся чувствовалась его глубокая взволнованность.

Сопровождаемые бесконечными возгласами «Один народ, один рейх, один фюрер! », мы поехали в отель «Вайнцингер». Суматоха в этом отеле, пока все наконец не разобрались, была неописуемой. Гостиничная кухня с трудом выдерживала такой натиск. Позвонить по телефону было совершенно невозможно. Имелась только правительственная связь для главы германского государства.

У гражданского аппарата фюрера дел было полно. Надо было писать законы, поэтому из Берлина затребовали Штуккарта, он прибыл в воскресенье. Уже вечером 12 марта Гитлер в оживленной беседе дал понять, что «никаких полумер» не желает. Сам он то находился под впечатлением невероятного ликования австрийского населения, то давал пищу для сообщений зарубежной прессы. Хотя иностранные газеты критиковали шаг фюрера и во множестве тенденциозных комментариев самым резким образом предупреждали насчет его последствий, но тем не менее признавали присоединение Австрии к рейху свершившимся фактом.

Штуккарт подготовил «Закон о воссоединении Австрии с Германским рейхом», и Гитлер подписал его в тот же день. Тем самым Австрия объявлялась «землей Германского рейха». Закон устанавливал дату проведения народного голосования – 10 апреля. Другое распоряжение провозглашало, что австрийское федеральное войско должно немедленно присягнуть на верность Гитлеру и таким образом стать составной частью германского вермахта. А затем произошло нечто и мне непонятное. Фюрер поручил гауляйтеру гау Саар-Пфальц Йозефу Бюркелю провести реорганизацию нацистской партии в Австрии, а позже назначил его имперским комиссаром по воссоединению Австрии с Германским рейхом, дав ему далеко идущие полномочия. По нашему мнению, тот факт, что Бюркель после плебисцита о присоединении Саарской области к Германии организовал там нацистскую партию, вовсе не означал его пригодности для Австрии. Саарец Бюркель должен был восприниматься людьми в «Остмарке» (как отныне стали именовать Австрию) в качестве инородного тела. Впоследствии выяснилось, что он действительно оказался наиболее непригодным для Австрии, и в 1940 г. Гитлер отправил его обратно в Саар. Но до этого он причинил Вене много зла.

В понедельник, 14 марта, мы выехали в Вену. Ликование и восторг снова сопровождали нас на почти 200-километровом пути. Только во второй половине дня мы достигли бывшей столицы Австрии. В пригородах на нашу колонну особенного внимания еще не обратили. Но чем ближе к центру, тем больше людей стояло вплотную к кромке тротуара, а на фасадах домов можно было увидеть множество флагов со свастикой. Когда мы доехали до «Ринга»{107}, ликование приняло формы, близкие к экстазу. Гитлер остановился в отеле «Империал», в котором еще чувствовалась атмосфера «k. und k.» – «кайзеровско-королевских» времен. Перед отелем собралась огромная толпа, непрерывно выкрикивавшая: «Хотим видеть нашего фюрера!». К вечеру он несколько раз показывался на балконе.

Во вторник на «Площади героев» перед венским Хофбургом был организован большой митинг. Гитлер произнес с балкона большую речь. Он закончил ее ставшей известной фразой: «Как фюрер германской нации и рейхсканцлер я перед лицом истории заявляю о вступлении моей родины в Германский рейх!». Тем временем напротив памятника погибшим в Первую мировую войну, что установлен на «Ринге», соорудили небольшую трибуну, с которой фюрер во второй половине дня принял парад германских войск, уже вступивших в Вену. За немецкими солдатами промаршировал встреченный населением с особенным восторгом полк австрийской армии. В заключение прошел эсэсовский лейб-штандарт Гитлера. А в небе в это время в парадном строю проносились самолеты люфтваффе.

В промежутке между этими двумя торжественными мероприятиями Гитлер покинул отель и с небольшим сопровождением опять направился на кладбище (13 марта он побывал в Леондинге на могиле своих родителей). Поскольку я мало что знал о его прошлой личной жизни, причину этой поездки узнал лишь позже. Он захотел посетить могилу своей племянницы Гели Раубаль{108}, с которой долго жил вместе; в 1931 г. она покончила самоубийством в его квартире. Гитлер подошел к могиле один и оставался там долго. Мы могли только издали наблюдать за ним.

Перед отлетом из Вены Гитлер принял еще кардинала Инницера; встречу устроил Папен, а фюрер охотно согласился. Этим жестом он хотел подчеркнуть данное им Бюркелю указание сохранить независимость католической церкви в Австрии, что он и обещал кардиналу. Сообщение о посещении фюрера кардиналом привлекло особенное внимание прессы и оказало определенное воздействие.

Во время обратного полета в Мюнхен я приводил в порядок свои незабываемые впечатления последних дней. Открыто проявленным ликованием австрийский народ спонтанно выразил свое одобрение аншлюсу к Третьему рейху, а тем самым и приверженность праву наций на самоопределение. Сам Гитлер находился под впечатлением не ожидавшегося в такой форме успеха, он был глубоко тронут очень личными воспоминаниями о своей родине и связи с нею.

Совсем по-другому выглядела та картина, которую мне довелось наблюдать в отеле. Вернейшие сподвижники Гитлера – Борман, Гиммлер, Гейдрих{109} и Бюркель – говорили только об одном – об «унификации» Австрии. Шок, испытанный мною от назначения Бюркеля, усилился. Не приведет ли теперь то угнетение, которому подвергались в последние годы правления Шушпига австрийские национал-социалисты, к соответствующим контрмерам с их стороны? Переданные Бюркелю полномочия казались мне большой опасностью для достойной любви Австрии к рейху. Это было той каплей горечи, которая отравляла мне радость аншлюса.

Для нас, солдат, впечатления, связанные с Гитлером во время «дней аншлюса», были внове. Повсюду, где бы он ни появлялся, немецкие солдаты тоже встречали его с ликованием и приветствовали, но не обычным отданием чести по-военному – приложенной к головному убору рукой, а по-нацистски – рукой, вытянутой вверх. Это побудило Гитлера, Кейтеля и Шмундта 3 мая 1938 г. распоряжением по вооруженным силам ввести порядок, по которому солдаты тоже были обязаны приветствовать фюрера «германским приветствием». Впрочем, долгое время, вплоть до 20 июля 1944 г., все же сохранялось традиционное отдание чести по-военному.

Встреча Гитлера в Мюнхене, а во второй половине дня в Берлине была потрясающей. Ожидавший прибытия фюрера на аэродроме Темпельхоф Геринг обрушил на него целый водопад приветственных фраз. По прибытии в Имперскую канцелярию фюреру снова и снова приходилось выходить к берлинцам на балкон. Опьянение триумфом все еще не ослабло, когда через два дня, вечером 18 марта, Гитлер отправился в рейхстаг держать речь. В ней он обрисовал события, приведшие к вступлению вермахта в Австрию, и изложил причины, побудившие его столь быстро осуществить аншлюс. Он вновь в резких выражениях охарактеризовал позицию Великобритании, причем больше ссылаясь на сообщения английской прессы, чем на официальные заявления.

Основная масса народа, включая все его сословия, видела в аншлюсе логический ход истории. Она не могла забыть несправедливость Версальского мирного договора 1919 г., в котором воссоединение Австрии с рейхом запрещалось Антантой. Слова, что присоединение Австрии к Германии является их «семейным делом», я находил весьма меткими. Казалось, заграница со временем тоже поймет это именно так.

В австрийском законе от 13 марта 1938 г. «О воссоединении Австрии с Германским рейхом» указывалось: все австрийцы – мужчины и женщины старше 20 лет – 10 апреля 1938 г. должны тайным голосованием по вопросу об аншлюсе решить судьбу своей страны. В речи 18 марта Гитлер объявил о роспуске германского рейхстага и назначил выборы нового, тоже на 10 апреля. В ходе совместного голосования немецкий и австрийский народы должны были подтвердить правильность политики фюрера и избрать первый великогерманский рейхстаг.

Предвыборная поездка

Как и в канун каждых выборов, Гитлер и на сей раз отправился в длительную предвыборную поездку. За период с 25 марта по 9 апреля он произнес 14 речей. Сопровождал его в этой поездке по «старому рейху» и «Остмарку» я. Речи его предназначались не только избирателям, ибо фюрер не сомневался в том, что подавляющее большинство обоих народов даст ему свое согласие на воссоединение Германии и Австрии. Слова его в первую очередь адресовались загранице. Красной нитью через все речи Гитлера проходили обвинение держав-победительниц 1918 г. и осуждение заключенного в парижском пригороде Сен-Жермен договора с Австрией, а также протест против Версальского договора с Германией. Провозглашенное президентом США Вудро Вильсоном «самоопределение народов», тоже способствовавшее тому, что германская армия сложила оружие, так и осталось неосуществленным для немецкого народа. Фюрер говорил о «насилии над правом» со стороны государств, победивших в Первой мировой войне, и об отказе ими немецкому народу в праве на самоопределение. Речи свои он обычно произносил без заранее составленного текста, пользуясь лишь немногими записками. Такие речи звучали темпераментнее и захватывали аудиторию сильнее, чем те, которые он зачитывал. Повсюду его встречали с ликованием и воодушевлением.

В этой поездке мне довелось наблюдать Гитлера и во время его публичных выступлений, и при его беседах с различными руководящими лицами государства и партии, а также в замкнутой обстановке спецпоезда в кругу хорошо знакомых ему людей. Он не произносил ни одного лишнего слова и говорил только то, что требовалось. Я все больше понимал, почему фюрер приобрел столько приверженцев и снискал себе такую любовь. Это объяснялось не только его успехами в экономической и социально-политической областях, а также в сфере внешней политики. Нет, это было в гораздо большей степени именно доверие к фюреру Адольфу Гитлеру, производившему на людей привлекательное и человечное впечатление, это была его способность понимать заботы и нужды народа. Однако образ Гитлера 1938 г., естественно, в результате последующих событий совершенно изменился, приобретя мрачные черты. Не умолчу, что той весной я вместе с другими целиком восхищался им.

Но два наблюдения все же заставили меня призадуматься. Во время этой предвыборной поездки мне бросилось в глаза, что стоило Гитлеру выйти на трибуну, как он начинал думать лишь о пропагандистском воздействии своего выступления и своих слов на публику. В его же высказываниях и репликах в совсем узком кругу я слышал нечто другое. С момента вступления вермахта 12 марта в Австрию фюрер вот уже почти четыре недели находился под впечатлением окружавшего его всеобщего ликования. Это вызвало у него такое чувство, что своей политикой он выполняет наказ всех немцев и потому обязан не ослаблять усилий, направленных на благо народа и рейха. Дальнейшим следствием явилось убеждение Гитлера: кроме него самого, нет в Германии ни сейчас, ни в ближайшем будущем никого, кто может решить поставленную перед немецким народом задачу. Это породило в нем сознание своей мессианской роли, в результате чего он стал терять реальную почву под ногами.

После своей последней речи в Вене Гитлер в ночь с 9 на 10 апреля выехал в Берлин, чтобы там ожидать результатов голосования. В том, что «за» выскажутся свыше 90%, никто не сомневался. Сомневаться можно было только насчет того, не окажется ли этот итог (как уже случалось на проходивших ранее нацистских выборах) результатом всяческих манипуляций: ведь каждый гауляйтер стремился дать по своей гау самые высокие цифры! Сам же я никаких сомнений не испытывал. Манипуляции с голосами оказались незначительными. Окончательный итог 10 апреля гласил: «за» – 99,08% в «старом рейхе» и 99,75% – в Австрии. По моему мнению, это отвечало тогдашнему отношению народа к правлению Гитлера. Я и сегодня придерживаюсь той точки зрения, что после аншлюса Австрии «против» было в Германии не больше полумиллиона имевших право голоса. Слова фюрера в его речи в рейхстаге 18 марта действовали успокаивающе. «Дайте мне четыре года, – примерно так заявил он, – и я сделаю внешне завершенный аншлюс завершенным и внутренне!». После бурных первых месяцев 1938 г. это звучало весьма понятно. Прежде всего покой нужен был нам, солдатам, для дальнейшего построения вермахта. Мирное вступление в Австрию позволило осознать недостатки организационного и технического рода.

Пасху 1938 г. я провел в качестве дежурного адъютанта в «Бергхофе». Фюрер пригласил туда и мою жену. Приглашение это явилось для нас неожиданным, но объяснялось оно очень просто. Гитлер сказал: в Берлине или во время служебных поездок он с личной жизнью своих адъютантов считаться не может, так пусть пребывание на Оберзальцберге послужит им хоть какой-то компенсацией.

В «Бергхофе» я общался все с тем же кругом лиц, что и с первых дней моей службы при Гитлере. Ева Браун всегда появлялась вместе со своей сестрой Гретль или двумя близкими подругами. Здесь же находились супруги Борманы и Шпееры, а также Брандт и Морелль, шеф печати Дитрих и Генрих Гофман. Дополняли этот круг два личных адъютанта и две секретарши. Четыре дня прошли в непринужденных беседах в приватной атмосфере, без каких-либо особых служебных дел. Фюрер до самой войны носил здесь всегда штатскую одежду. Во время трапез и долгими вечерами он часто беседовал об Австрии. О назначении Бюркеля уполномоченным партии в Вене и «Остмарке» он говорил, что национал-социалистическое мировоззрение последнего ему сейчас важнее, чем учет своеобразия венцев. Кстати, в дальнейшем хозяйничанье Бюркеля вызвало довольно недружественное отношение австрийцев к национал-социализму.

Государственный визит в Италию

По случаю своего дня рождения, 20 апреля, Гитлер выехал в Берлин, но вскоре вернулся на Оберзальцберг, так как перед предстоящим вскоре визитом в Италию хотел провести несколько спокойных дней в «Бергхофе».

Непривычной показалась мне его продолжительная беседа перед отъездом, 21 апреля, с Кейтелем и Шмундтом. Европейские кабинеты с каждой неделей все более критически реагировали на ошеломляюще быстрое германо-австрийское объединение. В такой же мере проявляли свое беспокойство и «фольксдойче{110}» в Чехословакии и Польше.

Австрия служила им наглядным примером, и призыв «Домой в рейх!» все громче раздавался особенно в Судетской области. Германия, в соответствии с провозглашенным после Первой мировой войны союзниками принципом «самоопределения народов», имеет право претендовать на эту область, доказывал Гитлер. Противники же видели в том «угрозу миру» со стороны Германии.

Блестящий государственный визит в Италию 3-10 мая 1938 г. прошел с большой помпой. По желанию Гитлера, он вместе со своим сопровождением должен был посетить не только итальянского короля. Ему было гораздо важнее уже самим подбором сопровождающих его лиц дать ясно понять, что в данном случае речь идет об ответе на визит Муссолини в Германию прошлой осенью. При этом выяснилось, что для подобного государственного визита такое количество сопровождающих фюрера министров и высших чинов чрезмерно велико. Государство и вермахт представляли Риббентроп, Кейтель, Ламмерс и Майсснер, партию – Гесс, Геббельс, Франк, Гиммлер и Бойлер, да притом – все с женами и каждый с собственным штабом. Поскольку ехали и многочисленные представители прессы, потребовалось целых три железнодорожных состава.

Замещать Гитлера в рейхе на время его отсутствия был назначен Геринг. В этом качестве он проводил фюрера хвалебной речью насчет «оси Берлин – Рим». Гитлер выглядел свежим и здоровым. Он радовался этой поездке, однако перед отъездом в первой половине дня написал свое завещание. Во время вступления в Австрию якобы был раскрыт план покушения на него. В вихре этих дней решительный злоумышленник легко мог бы осуществить свой преступный замысел. Это и побудило фюрера объявить Геринга в завещании своим преемником.

В Риме нам была пышно продемонстрирована вся роскошь монархии, подчеркнутая произведшими на нас сильное впечатление старинными памятниками архитектуры. Большую роль сыграл и придворный церемониал. Мне он показался излишним, но был необходим для внешнего и внутреннего престижа королевства.

4 мая вечером король устроил государственный прием во дворце Квиринал.

На следующий день вечером Гитлер, король, кронпринц и Муссолини, а также высшие германские и итальянские сановники отплыли на линкоре «Conte di Cavour» в Неаполь для присутствия на маневрах итальянского военно-морского флота. Сам я находился на борту одного миноносца и был поближе к месту действия. Путткамер похвалил быстро и точно произведенный выход миноносцев из узкой акватории порта. В дальнейшем ходе маневров на нас большое впечатление произвело эффектное одновременное погружение и всплытие 100 подводных лодок, не имевшее, однако, никакого военного значения.

Состоявшийся на третий день визита и с большим нетерпением ожидавшийся Гитлером военный парад принес нам разочарование. Танки и пушки не отвечали новейшему уровню военной техники. Гордость Муссолини «Passo Romano», это подражание прусскому парадному шагу (после поездки в Германию он ввел его для элитных частей вопреки сопротивлению своих советников), производило впечатление слишком скованного и какого-то судорожного, да к тому же и чересчур замедленного. Тем отраднее было видеть прохождение знаменитых итальянских горно-стрелковых частей, так называемых берсальеров.

Во второй половине дня Гитлеру пришлось пережить такой пункт программы, который оказался ему неприятен. Губернатор Рима князь Колонна, человек с внушительным обликом и чертами лица древнего римлянина, пригласил его на прием в Капитолий. Несколько сотен гостей заполнили прекрасные залы. Присутствовал весь королевский двор. После официальной церемонии высокие персоны вместе с немецкими гостями стали танцевать полонез. Танец этот вывел их цепочку в узкий уличный проход, в котором скопились любопытствующие. Во главе процессии шествовал Гитлер под руку с королевой. Эта ситуация показалась фюреру умаляющей его достоинство. Потом он говорил, что публика глазела на него, как на «редкостного зверя».

Воскресенье опять было посвящено демонстрации качества итальянских вооруженных сил. В первой половине дня итальянские ВВС показывали вблизи Чивитавеккья бомбометание по морским целям. После обеда мы наблюдали учения сухопутных войск с боевыми патронами. Тяжелые пехотные орудия, пулеметы и минометы вели обстрел залегших пехотных частей. Оба учения показали опытность и высокий уровень боевой подготовки.

В понедельник, 9 мая, мы поездом отправились во Флоренцию, где нашим хозяином был Муссолини. Этот день доставил Гитлеру, как он часто вспоминал потом, особенное удовольствие. Будучи свободен от застывшего придворного церемониала и ограничений, фюрер полностью наслаждался искусством, восхищался красотой этого города.

Дни, проведенные в Риме, связаны для меня с одним памятным событием. Однажды я остался при Гитлере во дворце Квиринал на обед, который он устроил для самого узкого круга своих сотрудников в специально отведенной столовой. Когда лакей объявил о начале обеда, Гитлер велел мне занять за столом место, обычно предназначавшееся для самого старшего по чину из всех присутствующих. Я был совершенно обескуражен, ибо таких здесь было несколько. Жест Гитлера своей необычностью удивил и их.

Когда все расселись, Гитлер сказал (воспроизвожу по смыслу): «Вот там сидит тот, кто постоянно добавлял горькую каплю вермута в мое восхищение итальянцами». Он намекал на мое весьма отрицательное мнение насчет итальянской авиации, которое я, опираясь на собственное знакомство с ней еще с 1933 г., высказал в ноябре прошлого года в «Бергхофе». Тогда он моим сведениям не поверил: в его сознании никак не укладывалось, чтобы именно такой человек, как Муссолини, создавший фашистскую Италию, имел бы неудовлетворительные вооруженные силы. Теперь же он получил собственное представление и знает, в чем причина. Все дело в том, что итальянские вооруженные силы – не фашистские, а монархистские и Муссолини никакого влияния на дух войск вообще не имеет. Моя тогдашняя оценка итальянской авиации оказалась совершенно правильной.

Дальше разговор вертелся почти исключительно вокруг германо-итальянского союза. Гитлер признал, что союз этот базируется только на его дружбе с Муссолини. Он подчеркнул, сколь важным показал себя этот союз в дни кризиса из-за Австрии. Да, разумеется, он точно знает, что союз с Италией у немецкого народа популярностью не пользуется. Но ему не остается ничего иного, пока англичане упорствуют на своем Версале. Господа в королевском дворце, как выразился фюрер, насквозь пропитаны враждебностью ко всему немецкому. Дело за тем, чтобы усилить позиции Муссолини.

Лестное высказывание фюрера произвело на меня очень сильное впечатление. В свое время он, оказывается, выслушал меня внимательно, не забыл моей оценки и вот теперь, в присутствии многих, признал свою ошибку. Слова Гитлера явились для меня новым подтверждением того, что он своего адъютанта все-таки услышал. Но я все еще задавал себе вопрос: почему же сухопутные войска и германский военный атташе в Риме не давали ему верной картины боеспособности итальянской армии?

Операция «Грюн» {111}

По возвращении из Италии Гитлер недолго пробыл в Берлине, а затем сразу же выехал в Мюнхен и следующие десять дней провел на Оберзальцберге. Шмундт ездил с ним как «дежурный». У меня появилось время посещать занятия в Военно-воздушной академии, позаботиться о своих контактах в министерстве авиации и сделать там соответствующие сообщения. Ешоннек с февраля стал начальником штаба оперативного руководства в генеральном штабе люфтваффе. Ему подчинялись оперативный отдел и отдел «Иностранные военно-воздушные силы», возглавлявшийся майором службы генерального штаба Беппо Шмидтом. С Ешоннеком и Шмидтом я в последующие годы хорошо сработался. С согласия Геринга и Штумпфа, мы взаимно информировали друг друга обо всех делах в командовании люфтваффе. Самое ценное в этих связях для меня заключалось также в том, что Геринг питал к обоим офицерам своего генерального штаба большое доверие и говорил с ними решительно обо всем, что слышал от Гитлера о сухопутных войсках, военно-морском флоте и люфтваффе. Взаимодействие между Герингом и его генеральным штабом развивалось вплоть до момента реорганизации министерства авиации.

С Ешоннеком беседовал и о последних событиях. 21 апреля Гитлер в коротком разговоре с Кейтелем и Шмундтом приказал приступить к генштабистской разработке подготовительных мер для военных действий против Чехословакии. Геринг сообщил о планах Гитлера Ешоннеку. Согласно его информации, фюрер ожидал нового обострения во внешней политике. В штабе Верховного главнокомандования (ОКВ) указание Гитлера о подготовке вооруженной акции против Чехословакии, как подтвердил мне Ешоннек, всерьез не восприняли. Слишком живы еще были в памяти успехи с Австрией и триумфальный визит фюрера в. Италию, чтобы утруждать себя мыслями насчет новых внешнеполитических проблем. В Берлине царило настроение беспечности.

Поэтому мы были немало удивлены неожиданным возвращением Гитлера в Берлин с упреками и обвинениями в адрес британского правительства. Причиной послужили высосанные из пальца сообщения английской и чешской прессы от 20 и 21 мая о сосредоточении германских войск на чехословацкой границе. В ответ на эти сообщения (как предполагал фюрер, источником их являлся Лондон) президент Чехословакии Бенеш объявил частичную мобилизацию. В результате во всех европейских столицах, кроме Берлина, возникло ощущение кризиса.

Но чехословацкая мобилизация всполошила и 5 с половиной миллиона судетских немцев. Напряженность росла. В Эгере застрелили двух судетских немцев. Чехам и англичанам было известно требование Гитлера предоставить судетским немцам автономию. Но Бенеш не желал, чтобы с ним поступили так же, как с Шушнигом. Что именно послужило спусковым крючком для кампании в иностранной прессе и для частичной мобилизации, я так и не узнал. Все дальнейшее вызвало в Берлине реакцию только после того, как иностранная пресса распространила утверждение, будто в результате чешской частичной мобилизации и зарубежных угроз Гитлер отступил. Это явилось для фюрера сигналом действовать. 28 мая он созвал генералов на совещание в Имперской канцелярии. Теперь он был полон решимости принять необходимые меры для нападения на Чехословакию. ОКВ уже провело всю генштабистскую подготовку к нему под кодовым наименованием план «Грюн» – «Зеленый» план.

Это совещание тоже проходило в Зимнем саду квартиры фюрера. Кроме Риббентропа, я запомнил следующих участников: Геринг, Браухич, Кейтель, Бек, Штумпф, Йодль и Боденшатц, а также мы, адъютанты по вермахту, и личный адъютант фюрера Видеман, считавший себя вправе участвовать во всех заседаниях, к которым привлекался министр иностранных дел.

В этом узком кругу Гитлер дал себе волю. Державы-победительницы сами нарушили Версальский договор! За потребованным тогда от Германии разоружением должно было последовать их собственное разоружение. Этого не произошло. Получилась полная противоположность. Он больше не намерен бездеятельно взирать на это. Чехословакия в настоящий момент – самый опасный противник и, как показала объявленная 20 мая мобилизация, – серьезная угроза. К тому же пражское правительство не желает дать судетским немцам автономию в рамках своего федерального государства, между тем как угнетение их достигло уже невыносимого масштаба. Право на самоопределение народов – все еще не для немцев!

В оценке западных держав Гитлер пришел к выводу, что в этом году их вмешательства в конфликт опасаться не приходится. Своей кампанией в печати Англия доказала, что ей еще требуется время на вооружение. Франция же без нее действовать не станет, даже будучи обязаной заключенным с Чехословакией договором о взаимопомощи встать на защиту последней. К тому же он считает сегодняшнюю Францию более слабой, чем в 1914 г. Германия не должна ждать, пока возникнет новая Антанта. В этом же году имеется благоприятная возможность придать конфликту Германии с Чехословакией ограниченный характер.

Затем Гитлер перешел к рассмотрению военных мер. Следует точно изучить возможности прорыва чешской линии укреплений, чтобы затем наметить главные направления наступательных клиньев. Он потребовал свести все танковые части в одно танковое соединение, которое должно будет быстро осуществить глубокий прорыв. Дабы проверить возможность подавления и разрушения чешских долговременных огневых точек, фюрер приказал построить несколько таких же блиндажей и подвергнуть их обстрелу тяжелой артиллерией и 88-миллиметровыми зенитными орудиями. Все приготовления следует закончить к 1 октября. ОКВ было приказано немедленно разработать и направить в войска новую директиву по осуществлению плана «Грюн». Нельзя обойтись также без формирования соответствующих новых соединений, в первую очередь танковых. Но требующее самых крупных расходов решение Гитлер принял, приказав сухопутным войскам тотчас же приступить к возведению Западного вала – сильной оборонительной линии с укреплениями типа дотов; она должна проходить вдоль западной границы Германии от Ахена до Базеля.

Не припомню, чтобы кто-либо из генералов сухопутных войск высказал на этом совещании какие-нибудь серьезные возражения против оценки Гитлером военно-политической обстановки для нападения на Чехословакию. Бек тоже остался нем, хотя все присутствовавшие, включая и самого Гитлера, знали: во многих пунктах его взгляды со взглядами фюрера расходятся. Он просидел все совещание с каменным лицом, точно так же, как и Риббентроп. У меня сложилось впечатление о принципиальном согласии.

Для нас, адъютантов вермахта, этот день, 28 мая 1938 г., стал началом новой эры. Отныне Гитлер все больше и больше захватывал в свои руки непосредственное командование вермахтом, а именно – сухопутными войсками. А мы все чаще оказывались его партнерами в беседах по всем военным вопросам. При этом фюреру было безразлично, к какой именно составной части вермахта принадлежал дежурный военный адъютант. Так получалось, что он обсуждал со мной и дела сухопутных войск, вызывая этим раздражение у Шмундта и Энгеля по отношению ко мне. Нередко он, к примеру, высказывал мне – офицеру авиации – свое мнение о тех или иных руководящих армейских генералах. Люфтваффе в тот период Гитлер занимался мало.

Совещание 28 мая показало, что он не только по названию стал преемником Бломберга в качестве Главнокомандующего вооруженных сил, но и был намерен на деле активно осуществлять верховное главнокомандование ими. Это совещание показало также, что не было ни одного генерала, у которого нашлось бы мужество оспаривать у Гитлера это его положение на вершине военной командной власти, а также проявить себя при том личностью крупного масштаба, будь то в рамках поддержки фюрера или же открытой оппозиции.

Со времени кризиса из-за Фрича в генеральном штабе сухопутных войск возникла тайная оппозиция во главе с генералом Беком. Указанное совещание и планы Гитлера, идя на риск войны, бросить сухопутные войска против Чехословакии, послужили толчком для ее активизации.

Фюрер и его узкий военный штаб ничего об этом не знали. Однако Шмундту было известно недовольство среди офицеров тем, что, с одной стороны, Фрича все еще не реабилитировали, а с другой – дуализм между ОКВ и ОКХ пока не был решен в пользу ОКХ. В этом напряженном состоянии приказ Гитлера разработать план войны оказался подобен динамиту. Шмундт был вынужден обратить внимание фюрера на критическое положение в сухопутных войсках. Геринг тоже прослышал об этом и разговаривал по данному поводу с Гитлером. Шмундт попытался установить между фюрером и Браухичем хотя бы сносные отношения доверия. Это ему не удалось, ибо Браухич находился под слишком большим влиянием Бека.

Шмундт не ослаблял своих усилий и добился того, чтобы Гитлер согласился сказать генералитету сухопутных войск свое последнее слово в деле Фрича. Военный суд под председательством Геринга с заседателями Браухичем и Редером оправдал генерал-полковника. Его защитник граф фон дер Гольц привел доказательства, настолько загнавшие в угол свидетеля обвинения, что тот признался во лжи. Но вопрос, кто же заставил этого свидетеля давать ложные показания, так и остался открытым, а закулисные лица – неизвестными и безнаказанными.

Hа авиационной базе в Барте, 13 июня 1938 г.

На понедельник, 13 июня, было назначено совещание генералов на авиационной базе Барт, около Штральзунда. Уик-энд Гитлер провел на партийном съезде гау Штеттина и в полдень прибыл оттуда в Барт. Его встречал начальник авиабазы капитан Аксель Бломберг, сын фельдмаршала. Фюрер с подчеркнутой серьезностью поздоровался с ним и беседовал на всем пути в офицерское общежитие. Я же был рад случаю снова повидаться и поговорить со своим другом. Речь у нас шла о том, останутся ли генералы довольны заявлением Гитлера. По моему разумению, это – их последний шанс добиться осуществления своих желаний и требований насчет реабилитации Фрича. Аксель же считал, что они не предпримут ровным счетом ничего. Прав оказался он.

В первой половине дня выступил Браухич. Он информировал собравшихся о ходе строительства Западного вала и о планах нападения на Чехословакию, по окончании обеда председатель Имперского военного суда генерал Хайтц зачитал заключение следствия по делу генерал-полковника барона фон Фрича и оправдательный приговор по этому делу. Затем Гитлер выразил свое удовлетворение тем, что невиновность генерала доказана, а самого себя выставил жертвой трагической ошибки. Однако восстановление бывшего главнокомандующего сухопутными войсками на прежнем посту невозможно, ибо он, фюрер, не может ждать теперь от Фрича полного доверия к себе. Он должен считаться с государственными соображениями и не может раскрыть перед нацией и всем миром это заслуживающее сожаления стечение обстоятельств. Фрич будет назначен командиром элитного 12-го артиллерийского полка в Шверине, что служит признаком позаимствованного еще от монархии почета. Гитлер посчитал, что таким образом он Фрича вполне реабилитировал.

О пребывании в Барте у меня и по сей день сохранились недобрые воспоминания. Пока Гитлер говорил, меня не покидала мысль: неужели генералы проглотят и это? Фюреру удалось очень ловко и впечатляюще вызвать у них понимание его позиции. Генералы не знали подробностей, еще менее им были известны те интриги, которые привели к низвержению Фрича. К узкому кругу посвященных принадлежали только те немногие, кто с самого начала занял позицию, противоположную гитлеровской, – такие, как Бек, Гальдер, граф фон Штюльпнагель{112}, фон Вицлебен{113} и Гепнер{114}.

Другая, такая же небольшая, группа целиком и полностью встала на сторону Гитлера; в нее входили Гудериан{115}, Рейхенау, Кейтель и Буш{116}. Наверняка более трети из присутствовавших примерно 40 генералов можно было считать настроенными индифферентно. Мне казалось непонятным, почему ни один из них на задал вопроса, какие же государственно-политические причины мешали подлинной реабилитации – например, производству Фрича в генерал-фельдмаршалы. Никто не спросил, найдены ли виновные в клевете на него и привлечены ли они к ответственности. Имена Гиммлера и Гейдриха не прозвучали. У меня сложилось впечатление, что генералы давно отмахнулись от дела Фрича. Новые планы Гитлера были им куда важнее. И шанс установить доверие между фюрером и его генералами был упущен. Я придерживался убеждения, что Гитлер понял бы генералов, если бы они в приемлемой форме вступились за своего прежнего главнокомандующего. Это дало бы и ему шанс реабилитировать себя. Обе стороны должны были проявить заинтересованность в устранении всех помех между ними. Барт был последней возможностью для этого. Только один Шмундт мужественно и с сознанием своей ответственности постоянно вступался за Фрича, не находя при этом никакой поддержки у генералов.

Вмешательство Геринга в дела сухопутных войск

На следующий день после выступления Гитлера перед генералами в Барте Геринг попросил фюрера принять его для доклада. Я проводил его в Зимний сад, где уже ожидал Гитлер. По дороге Геринг повторял одно и то же: «Фюрер был прав! Фюрер был прав!».

Что же, собственно, произошло? В мае 1938 г. Гитлер осматривал линию укреплений, предназначенных для защиты восточной границы Германии между Одером и Вартой. Его сопровождали Браухич и инспектор инженерно-саперных войск генерал Ферстер. Гитлер провел осмотр весьма тщательно и заинтересованно. Молчание его при обходе объектов действовало удручающе. Все они устарели. Надземные башни блиндажей были вооружены только пулеметами. Этим танки не остановить. Через некоторое время фюрер, несколько удалившись с Браухичем и Ферстером от сопровождающих лиц, резко напустился на них обоих.

Из последующих разговоров с Гитлером выяснилось, что он пришел от увиденного просто в ужас. Веря прежним донесениям Бломберга, фюрер считал, что излучина Одер – Варта представляет собой более или менее современный укрепленный район. В мае 1938 г. он пожелал набраться там опыта и соображений для строительства Западного вала. Поскольку Бломберг в свое время докладывал ему об оборонительных сооружениях на Западе, особенно в районе Верхнего Рейна и Шварцвальда, Гитлер полагал, что на восточной границе дело обстоит так же. Под этим впечатлением он не ожидал иного и на Западе. Но чтобы быть уверенным, фюрер поручил проинспектировать западные укрепления Герингу. Командование сухопутных войск было глубоко задето таким решением и справедливо возмущалось, что сделать это не поручили его собственному уполномоченному. Геринг же чувствовал себя польщенным.

Геринг воспользовался этой возможностью для обвинений по адресу сухопутных войск, хотя ему, как и каждому, было известно, что армейские генералы за постройку укреплений на Западе не отвечали. Он доложил фюреру, что в так называемом «главном укрепрайоне Шварцвальд» не построено ровным счетом ничего. На горе «Истайнский чурбан», господствующей над южным отрогом Шварцвальда перед рейнской равниной, он обнаружил только легкое пехотное оружие. Ни о какой линии укреплений между Ахеном и Базелем вообще нет и речи.

Геринг раздул целый пожар. Результатом явилось то, что Гитлер передал строительство Западного вала д-ру Тодту{117}. Фюрер вызвал к себе Браухича и сообщил ему: саперы должны лишь указывать, какие именно долговременные огневые точки должны быть построены в тех или иных местах, а за само строительство их отвечает только «Организация Тодта». Сам он имеет вполне определенные представления насчет того, каким должен быть Западный вал; свои идеи он изложит в специальной памятной записке, а потом направит ее Главному командованию сухопутных войск и «Организации Тодта». Понятно, Браухич был решением Гитлера шокирован, но еще более его поразило нетоварищеское поведение Геринга. Такое поведение фаворита фюрера оказывало отрицательное влияние на взаимодействие обоих Главных командований – армии и люфтваффе.

Задание Гитлера Герингу и тот способ, каким тот выполнял его, отчетливо характеризовали изменения, произошедшие а Главных командованиях в 1938 г. Геринг сумел выдвинуться в глазах фюрера на первый план в качестве представителя всего вермахта и таким образом сделаться необходимым фюреру. После отставки Бломберга Гитлер просто цеплялся за Геринга, он нуждался в таком доверенном человеке, с которым мог бы беседовать о вермахте, о генералах и своих военных планах. Оба они зачастую вели такие беседы целыми часами, о чем мы судили по их распоряжениям и случайным репликам. При этом Геринг был со своим штабом откровеннее, чем Гитлер с нами. В то же время чем сильнее становилось доверие фюрера к Шмундту, тем интенсивнее он использовал его как советника. Кейтель же функционировал только в качестве исполнителя указаний фюрера. К совещаниям по вопросам вермахта Гитлер его до войны не привлекал.

Новый стиль руководства

К новому стилю руководства вермахтом следовало подходить с совершенно другими масштабами, нежели к традиционному руководству в духе представлений генерального штаба сухопутных войск. Этому штабу новый стиль оказался непонятен. Ему не удалось приспособиться к изменившимся условиям. Результатом явилось то, что пострадавшее из-за кризиса Бломберг – Фрич взаимное доверие между фюрером и сухопутными генералами так и осталось невосстановленным.

Вследствие этого я оказался среди нашей адъютантуры в затруднительном положении. Шмундт и Энгель энергично старались установить доверие между Гитлером и Браухичем. Они с неодобрением наблюдали за поведением Геринга, который осложнял их усилия. Я не мог не присоединиться к их аргументам, но не мог и открыто занять позицию против Геринга: ведь он был моим главнокомандующим. С другой стороны, я считал пассивность армейских генералов со времен кризиса из-за Фрича непригодной для того, чтобы исключить влияние Геринга на дела сухопутных войск. Таким образом, я находился в состоянии раздвоенности, о чем мог поговорить откровенно только с одним Ешоннеком. Мой контакт с ним становился все более тесным и личным.

Я знал, что Ешоннек все сильнее становился самым доверенным советчиком Геринга и его назначение на пост начальника генерального штаба люфтваффе – лишь вопрос времени. Я просил Ешоннека раскрыть Герингу последствия его поведения и разъяснить, что в интересах целого было бы полезно, чтобы он содействовал установлению доверия между Гитлером и Браухичем. Я говорил Ешоннеку: Гитлер прислушивается к Герингу, тот может сказать фюреру все, что хочет, и способен повлиять на него. Ешоннек должен воздействовать на Геринга, внушив и наглядно показав ему необходимость основанного на доверии сотрудничества всех трех главнокомандующих – его самого, Редера и Браухича. Ешоннек полностью разделял мое мнение, но видел огромную трудность в том, что Геринг считал себя стоящим на одной ступени с Гитлером, а отнюдь не со своими коллегами из сухопутных войск и военно-морского флота.

Впрочем, у Ешоннека хватало и собственных забот. Он ожидал своего предстоящего назначения начальником генштаба люфтваффе со смешанными чувствами, ибо знал: сотрудничество с Герингом и его друзьями, летчиками времен Первой мировой войны, будет трудным. Ведь они самые близкие советчики Геринга и принципиально настроены против генштаба, поскольку не желают признавать его претензии на руководство люфтваффе. К сожалению, Ешоннек потерял и доверие Мильха, а потому оказался довольно одиноким перед лицом поставленной Герингом генштабу задачи: удвоить силу люфтваффе, численность летного состава и зенитную артиллерию. Особенные опасения внушал ему приказ Геринга создать позади Западного вала так называемую зону воздушной обороны с оборудованными позициями для зенитной артиллерии и прожекторов. Для осуществления такой огромной программы вооружения не хватало необходимого сырья и подготовленных кадров – это были те узкие места, которые тормозили расширение люфтваффе. Геринг неоднократно обещал при помощи Четырехлетнего плана создать для своей люфтваффе привилегированное положение. Но на практике все это выглядело иначе.

Зона воздушной обороны «Запад»

Приказ Геринга о создании зоны противовоздушной обороны «Запад» явился типичным примером его тесного сотрудничества с Гитлером в тот год. В раздражении фюрера, вызванном сопротивлением сухопутных войск постройке Западного вала, Геринг увидел шанс показаться ему в хорошем свете. Зона воздушной обороны должна была протянуться в качестве второй линии Западного вала вдоль всей западной границы Германии. В качестве ее вооружения предусматривались главным образом 88-миллиметровые зенитные орудия (флак{118} ) для противовоздушной обороны. Позиции их следовало оборудовать так, чтобы их можно было бы эффективно использовать и в наземном бою для отражения танков. Сухопутные войска рассматривали план Геринга как вмешательство в их дела и были этим недовольны.

Запоздалое вооружение люфтваффе?

Ешоннек критиковал решение Геринга как ослабляющее собственные задачи люфтваффе. Требовавшееся для увеличенного выпуска зенитных орудий сырье следовало в этом случае отбирать у производства самолетов и строительства аэродромов, причем в тот самый момент, когда на основе политического развития возможность войны против Англии впервые перешла в область генштабистского планирования. Правда, Геринг уверял своих сотрудников, что Гитлер желает примирения с Англией, а войны не хочет. Тем не менее задача генштаба – быть готовым ко всему. Ешоннек же был твердо убежден в том, что война в 1938 г. еще не грозит. Его основной заботой были выпуск самолетов и их поставка в войска. Он не питал никакого доверия возглавляемому Удетом Техническому управлению и боялся, что требования генштаба люфтваффе в отношении конструирования, производства и поставки бомбардировщиков выполнены не будут. Ешоннек радовался, что «Ме-109» хорошо зарекомендовал себя как истребитель. Истребители были страстью Удета. Что же касается бомбардировщиков, то он отдавал предпочтение пикирующим (они сокращенно именовались «штука»{119} ), которые Ешоннек считал переходным вариантом до тех пор, пока нет хорошо работающих приборов наведения на цель для бомбометания в горизонтальном полете.

Я был успокоен тем, что в генеральном штабе люфтваффе царило ясное представление о вооружении летных частей, но заклинал Ешоннека подействовать на Геринга так, чтобы тот вел себя более трезво с Гитлером, не давал ему ложных обещаний и не допускал приукрашивания действительности. У меня сложилось впечатление, что у Гитлера имеется преувеличенное представление об эффективности действий люфтваффе, чем на самом деле; он целиком полагается в области авиации на Геринга и доверяет данным последнего. Что же касалось тогдашнего начальника генштаба люфтваффе генерала Штумпфа, тот политические отношения с Англией воспринимал серьезнее, чем Ешоннек.

Противоречие между серьезными опасениями и радостной беспечностью – вот что характеризовало настроение руководящих лиц государства, вермахта и партии в 1938 г. Широкие массы народа были счастливы и довольны… Доверие к Адольфу Гитлеру и вера в его стремление к миру захлестывали все опасения.

Глава II

Осень 1938 г. – август 1939 г.

Признаки кризиса

Моя служба снова началась поездкой – на этот раз 31 июля в Бреслау{120} на «Германский праздник гимнастики». Гитлеру захотелось посмотреть его. Особенно привлекали к себе внимание различные группы из заграницы, выступавшие в национальных нарядах. Народные группы судетских немцев проходили перед Гитлером с возгласами «Домой в рейх!». Это было захватывающей, но и внушающей тревогу демонстрацией. Лица выражали нужду и тревогу; Гитлер почувствовал это, сделав для себя вывод: освободить судетских немцев из чешской неволи. Фюрер открыто высказал, что немцы ни в Чехословакии, ни в Польше не имели той защиты, которая была положена им как национальному меньшинству по Версальскому мирному договору.

В Берлине я нашел уже измененную в персональном отношении адъютантуру. Путткамер после трехлетней адъютантской службы вернулся в войска и стал командиром миноносца, оставив здесь только друзей. Редер избрал в качестве его преемника корветтен-капитана Альбрехта и предложил эту кандидатуру Гитлеру.

Шмундт проинформировал меня о военных делах последних недель. Сам он производил впечатление человека подавленного. Строительство Западного вала и подготовка к операции «Грюн» еще более обострили противоречия между Гитлером и Главным командованием сухопутных войск (ОКХ). В связи с выступлением фюрера 28 мая Бек изложил свою точку зрения в нескольких памятных записках и попросил Браухича доложить их Гитлеру. По словам Шмундта, Браухич далеко не все представил фюреру в письменном виде, а изложил взгляды Бека устно. При этом разгорелась оживленная дискуссия и выявилась противоположность точек зрения. Бек сопровождать Браухича и лично высказать фюреру собственные взгляды отказался. Он полагал, что убедит Гитлера своими меморандумами, доказав, что германское нападение на Чехословакию неизбежно вызовет англофранцузское наступление на Западе, из чего в дальнейшем может возникнуть новая мировая война. Гитлер попытался убедить Браухича в обратном. Шмундт находился под сильным впечатлением этих дебатов. Доверие Гитлера к Беку оказалось разрушенным. Фюрер дал Браухичу понять, что намерен «наконец-то» избавиться от Бека. Но (и это Шмундт воспринял трагически) между Гитлером и Браухичем тоже возникло отчуждение. Я увидел, что Шмундту известно гораздо больше, о чем он мне, офицеру люфтваффе, умолчал. Ведь Шмундт был по природе своей довольно недоверчив, а в служебных вопросах – скрытен. Тогда он еще не знал, что я в генштабе люфтваффе уже многое слышал о взглядах ОКХ и что Гитлер и со мной тоже не раз заговаривал о делах сухопутных войск, когда у него не было под рукой армейского собеседника. К моему сожалению, доверительного сотрудничества между мною и Шмундтом долгое время не получалось.

В первые дни августа я как дежурный адъютант поехал с Гитлером на Оберзальцберг. Фюрер занимался исключительно строительством Западного вала и планом операции «Грюн», а также вопросом, как убедить генералитет и высший офицерский корпус сухопутных войск в правильности своих взглядов. Я слышал из его уст множество упреков по их адресу и теперь смог понять причину удрученности Шмундта. Доверие Гитлера к генералам исчезало. Это изменение всего за один год, да еще непосредственно перед возможным началом войны, было достаточным основанием для того, чтобы следить за дальнейшим ходом событий с величайшей озабоченностью.

Отставка Бека

Из Берлина Гитлер (не знаю уж каким именно образом – то ли от Геринга, то ли от Рейхенау) узнал, что Браухич и Бек, докладывая собравшимся высшим генералам сложившуюся обстановку, подвергли его намерения резкой критике. Мол, нападение на Чехословакию с целью быстрого успеха свяжет все наличные германские силы. Западные державы немедленно используют этот момент для своего вооруженного вмешательства. Западный вал – совсем не та преграда, которая может их остановить. Услышав это, Гитлер пришел в ярость и тут же приказал Браухичу немедленно явиться в Берхтесгаден. Разговор состоялся с глазу на глаз в кабинете фюрера на втором этаже виллы «Бергхоф». Окна были открыты настежь, и весь этот возбужденный разговор можно было слышать со всеми подробностями. Он продолжался несколько часов. Голоса звучали все громче, и мы сочли за благо уйти с террасы под гитлеровским кабинетом. Возникла неловкая ситуация, которую я никогда не забуду. Ведь это был единственный за всю мою службу случай, когда Гитлер во время беседы так громко орал на генерала.

10 августа Гитлер приказал прибыть в Берхтесгаден всем ответственным за мобилизацию начальникам штабов армий и соответствующих соединений люфтваффе. В многочасовом выступлении он, дабы убедить их в своей правоте, изложил собственную оценку политической и военной обстановки. Обсуждение показало, что это удалось ему не полностью. Точно такие же опасения, какие имелись у Браухича и Бека, высказали и некоторые другие высшие штабные офицеры, но никаких новых убедительных доводов они не привели.

Итогом этих дней явился явный кризис доверия между Гитлером и генеральным штабом сухопутных войск. Но, как это видно из обсуждения и дальнейших разговоров, среди собравшихся офицеров единства взглядов тоже не было. Критика в адрес Бека усиливалась. Она относилась не столько к его взглядам, сколько к его поведению. Из-за своего пребывания в стороне он упустил возможность повлиять на Гитлера. Никакой личной и притом энергичной инициативы он не проявил перед ним уже в деле Фрича. Начальник генерального штаба должен был не писать, а действовать. Слух о том, что Бек хочет подать в отставку, вызвал реакцию совершенно разную. Одна часть офицеров такой шаг приветствовала, а другая говорила: «Это означает войну».

Я тоже считал, что, действуй Бек поэнергичнее, у него имелся бы шанс на успех. От Гитлера я слышал, что первоначально он относился к Беку положительно. Это шло еще со времен до 1933 г., когда Бек командовал 5-м артиллерийским полком в Ульме. Трое его офицеров оказались подсудимыми на так называемом «рейхсверовском процессе» в Имперском суде в Лейпциге: их обвиняли в незаконной национал-социалистической деятельности в армии, поскольку таковая запрещалась. Гитлер вместе с Беком выступал на этом процессе свидетелем. Он подчеркивал мужественную защиту Беком своих лейтенантов-нацистов, что способствовало более мягкому приговору. Во время кризиса Бломберг – Фрич фюрер предлагал Бека в качестве преемника Фрича. Тот отказался принять этот пост до тех пор, пока Фрич не будет полностью реабилитирован. Это воспринималось тогда как особенно достойный уважения шаг. Теперь же об этом шаге сожалели, полагая, что непосредственное сотрудничество Гитлера и Бека положительно сказалось бы на положении сухопутных войск.

Я же больше склонялся к точке зрения, что Бек поступил так и в силу своей антипатии к Гитлеру, который в его глазах все еще оставался «богемским ефрейтором» и к демагогическим повадкам которого он все еще никак не мог привыкнуть. Ему была ненавистна и сама идея прихода к власти «маленького человека» и «простого солдата». Бек являлся офицером, которому как монархисту было трудно усвоить новый образ мыслей уже в 1918 г., а тем более в 1938 г. В качестве идеала перед его мысленным взором вставал королевско-кайзеровский прусско-германский «Большой генеральный штаб», который со всеми своими правами и обязанностями прямо подчинялся императору Германскому и королю Прусскому, будучи его первым и единственным советником по всем военным вопросам. Общаться же с диктаторами Бек обучен не был и не умел.

В последующие дни пребывания в «Бергхофе» Гитлер не раз вовлекал меня в разговор. У меня сложилось впечатление, что ему не столько хотелось услышать мое мнение по той или иной проблеме, сколько высказать вслух собственные мысли. Он говорил, что Браухич заявлял ему о своем желании расстаться с Беком, чего он, фюрер, уже давно ожидал. Вернувшись из Парижа после встречи с генералом Гомелеем{121} год назад, Бек повсюду распространялся о выдающихся качествах французской армии, которая все еще является сильнейшей в Европе. А ведь он даже и не видел ее войск, ибо ездил как частное лицо в штатском! Если бы он как следует изучил французскую армию, то смог бы лично констатировать, что она вооружена устаревшим оружием и обучена по-старому, а «линия Мажино» больше не. имеет никакого значения. Французская армия почивает на своих весьма сомнительных лаврах 1918 г. и годится для военных действий не более чем прусская армия в 1806 г., когда она потерпела поражение от Наполеона.

Преемником Бека Браухич выбрал Гальдера, который уже несколько лет, будучи первым обер-квартирмейстером, являлся его заместителем. Я спросил Гитлера, согласен ли он с этим. Не могу себе представить, чтобы с приходом Гальдера в генеральном штабе сухопутных войск воцарился новый дух. Ведь сам Бек в конце января освободил эту должность своего заместителя для Гальдера, ибо считал, что сможет положиться на него больше, чем на его предшественника Манштейна. На это Гитлер воскликнул: «А ведь я хотел сделать тогда Манштейна начальником генерального штаба! Но мне сказали, что он слишком молод». На мой вопрос, почему же он не назначает его на этот пост сейчас, фюрер ответил: он должен предоставить решение Браухичу, для которого начальник генерального штаба служит опорой.

Уже спустя долгое время после войны я имел случай рассказать о том разговоре генерал-фельдмаршалу фон Манштейну. Это его совершенно потрясло, ибо он считал, что в феврале 1938 г. был смещен со своего поста в генштабе именно по распоряжению Гитлера. Он избавился от всех сомнений по этому поводу только тогда, когда я напомнил ему, что в феврале 1940 г. его сняли с должности начальника штаба при Рундштедте как раз по инициативе Гальдера.

Другими темами разговоров Гитлера в августовские дни 1938 г. на Оберзальцберге были план операции «Грюн» и строительство Западного вала. Он постоянно подчеркивал, сколь важно сосредоточение всех танковых соединений в сильный наступательный клин, который должен нанести главный удар и при помощи которого следует осуществить ошеломляющий и быстрый прорыв на всю глубину обороны противника. Я впервые услышал мысли фюрера о стратегии наступления, которые он положил в основу планов операций вплоть до 1942 г. и реализации которых он добивался от генерального штаба сухопутных войск уже теперь. Фюрер настойчиво подчеркивал: необходимо, чтобы остальные соединения сухопутных войск никоим образом не вгрызались в укрепления чешской оборонительной линии; надо и здесь использовать бреши для быстрого прорыва в глубину. Уничтожение отдельных дотов – задача дальнейшая. Он с большим нетерпением ожидает результатов пробных стрельб по блиндажам, специально построенных по чешскому образцу на военном полигоне в Ютербоге.

Строительство блиндажей было в то время любимым коньком Гитлера. Присущий ему дар вникать в ведение боевых операций и представлять себе воздействие того или иного вида оружия побуждал его требовать постройки дотов различного типа. Он распорядился, чтобы из амбразур блиндажей вело огонь только тяжелое оружие, т.е. артиллерия, противотанковые орудия (пак{122} ) и станковые пулеметы. Самим же войскам блиндажи должны служить только местом размещения и убежищем. Бой они обязаны вести вне дотов, с заранее подготовленных открытых позиций.

Тем временем Гитлер продиктовал свои соображения насчет строительства Западного вала в майской памятной записке, врученной сухопутным войскам и «Организации Тодта». Такое живое участие фюрера в постройке Западного вала объяснялось не только его интересом к строительному делу и не только его коренной предрасположенностью к этому как архитектора и художника. Нет, оно было страстью изобретателя, вечно толкавшей его все дальше и дальше. Он постоянно набрасывал эскизы новых блиндажей или отдельных их узлов. Его неуемная фантазия подсказывала ему все новые и новые идеи, приводя в отчаяние инженерно-саперные войска, занимавшиеся оборудованием Западного вала.

Едва вернувшись в Берлин, Гитлер 15 августа провел испытательные стрельбы на полигоне Ютербог по смоделированным «чешским блиндажам» и по их окончании выступил перед собранными командирами армейских корпусов. Обстрел тяжелой артиллерией и 88-миллиметровыми зенитными орудиями показал превосходную пробиваемость чешских дотов, особенно зенитками указанного калибра. Придя к выводу, что чешские доты отнюдь не являются непоражаемыми, Гитлер и произнес свою речь перед генералитетом. Он сообщил генералам свое твердое решение: не позднее 1 октября напасть на Чехословакию. Он снова попытался убедить слушателей в правильности своей точки зрения, что война против Чехословакии не приведет к наступлению противника с Запада.

Речь Гитлера послужила для Бека последним толчком к тому, чтобы подать рапорт о своей отставке. Спустя несколько дней фюрер дал согласие. Преемником Бека был назначен Гальдер. Уход Бека отнюдь не произвел впечатления демонстрации, какое он, вероятно, представлял себе. Гитлер и Брау-хич уже довольно давно ожидали этого шага. Браухич даже в последние недели по служебным вопросам имел дело больше с Гальдером, чем с Веком. Поскольку существовала договоренность официально о замене не сообщать, предпринятый Беком шаг не произвел никакого впечатления ни на общественность, ни на сухопутные войска.

Для меня лично Бек стал определенным символом еще с 1933 г. В то время он был начальником Войскового управления рейхсвера (так называлась его тогдашняя должность), и каждый молодой офицер видел в нем образец для себя. Часто общаясь в 1934-1935 гг. преимущественно с начальником генерального штаба люфтваффе генералом Вефером, я не раз слышал, как он с уважением отзывался о Беке. Это произвело на меня большое впечатление. Бек был человеком, который во всех своих действиях и при выполнении всех своих задач руководствовался идейными соображениями, не учитывая, однако, того, что политика – дело грязное. Он хотел оказывать влияние на политику Гитлера, сам методами политики не владея. Все его усилия и памятные записки оказывались безрезультатными. Будь они более решительными и энергичными, они могли бы принести рейху неоценимую пользу. Бек сошел со сцены как трагическая фигура, но при этом остался уважаем как своими приверженцами, так и противниками.

Неудачно сложилось посещение Гитлером учений 2-го армейского корпуса 19-20 августа. Его командиром был генерал Бласковиц{123}, офицер с прекрасной репутацией еще по службе в рейхсвере. Фюрер вернулся в Берлин возмущенный и подверг критике взгляды Бласковица на применение танков. По Гитлеру, тот – точно так же, как французы, – считал танки просто тяжелым оружием пехоты. За этим следовал язвительный намек на Бека, который привез такое суждение из Франции и не понял, что оперативное применение танков обеспечивает размах для продвижения вперед и тем самым дает превосходство над противником. Бласковиц так и остался для Гитлера генералом, не пригодным для командования танковыми соединениями.

Я на этих учениях не присутствовал, потому что как раз в те несколько дней начальник генерального штаба французских военно-воздушных сил посещал наши авиационные базы и самолетостроительные заводы. Я встречался с ним по некоторым официальным поводам и на приемах. Цель этого визита была обговорена Гитлером с Герингом и служила, по замыслу фюрера, его программе запугивания. Сопровождавший гостей Мильх мастерски сумел «подать» люфтваффе как можно эффектнее. На заводах Юнкерса, Хейнкеля и Мессершмитта выпуск самолетов шел полным ходом. Картина была весьма впечатляющей. «Ме-109» и «Хе-111» были продемонстрированы гостям также в полете, произведя на них очень сильное впечатление, ибо французские военно-воздушные соединения были оснащены устаревшими типами самолетов.

Германская люфтваффе могла претендовать на превосходство над французской военной авиацией. То представление о ней, которое смогли увезти с собой во Францию иностранные визитеры в отношении ее достижений, основывалось на фактах. Мильх сблефовал только насчет числа самолетов в соединениях и находящихся в производстве. Я же должен был содействовать тому, чтобы отбить у французов всякий вкус к вмешательству в германо-чешский конфликт. Беседа Гитлера с французским генералом 18 августа в Имперской канцелярии полностью служила этой цели. Геринг выбрал верный момент для его приглашения.

Летом 1938 г. Геринг, полностью осведомленный о планах Гитлера, поддерживал тесный контакт с послами Англии и Франции. Сэр Невилл Гендерсон был настроен прогермански. Франсуа-Понсе со своей очаровательной женой пользовался в Берлине большой любовью. Супруги Геринги старались на личной основе поддерживать через них добрые отношения с этими обеими важными странами. Приватная атмосфера, царившая в их поместье «Каринхалль» в Шорнфельде, примерно в 50 км севернее Берлина, предоставляла для того наилучшие возможности. Приглашение в имение Геринга считалось тогда в Берлине признаком избранности, и никто не упускал случая им воспользоваться.

Инспекционная поездка на Западный вал

Непосредственно после визита венгерского государственного регента адмирала Хорти{124} с 21 до 27 августа (внешним поводом послужило освящение в Киле крейсера «Принц Ойген») Гитлер отправился в инспекционную поездку на еще сооружавшийся Западный вал. В – этой его продолжительной и первой чисто военной поездке приняли участие Кейтель и Йодль. В противоположность предыдущим приятным дням государственного визита, главный груз которого пал на адмирала Альбрехта, поездка по Западному валу была напряженной, сопровождалась многими совещаниями в штабах сухопутных войск, а также осмотром строящихся блиндажей и выбором пунктов для новых.

В первой половине 27 августа мы прибыли на станцию Паленберг, севернее Ахена. Там Гитлера встретили д-р Тодт и командующий войск на западной границе генерал Адам{125}. В помещении для обсуждения обстановки в командном вагоне спецпоезда генерал приступил к своему вводному докладу. Но Гитлер ожидал вовсе не этого, а отчета о достигнутых результатах и о предполагаемом дальнейшем ходе работ. Однако на этих вешах генерал Адам как раз и не остановился. Вместо того чтобы как высший компетентный начальник доложить именно то, что интересовало фюрера, генерал заговорил совсем о другом. Не успел он сказать и нескольких слов, как в воздухе запахло катастрофой. Ведь Адам воспользовался возможностью изложить Гитлеру свое понимание военно-политической обстановки: в случае германского вступления в Чехословакию следует считаться с наступлением французов и англичан на Западе. Требуемое фюрером оборудование Западного вала в этом году в значительной мере осуществлено быть не может. Я ощутил ошибочным не само содержание доклада, а скорее ту высокомерную манеру, в которой он был преподнесен. Нельзя было не почувствовать то презрение, которое Адам питал к Гитлеру, и тот резко оборвал его.

Сцена между Гитлером и Адамом оставила весьма тягостное впечатление. Адам был предшественником Бека на посту начальника генерального штаба сухопутных войск и известен как рьяный противник Гитлера. Он принадлежал к кругу тех генералов, которые уже до 1933 г. считали фюрера «отвратительным парвеню», желающим вместе с функционерами НСДАП осуществить социалистические и антихристианские принципы. Из этой, антипатии к Гитлеру выросла с 1937 г. их враждебность к внешнеполитическим и военным намерениям фюрера. Но в своей оппозиционности к нему они, казалось, упускали из виду, что Гитлер о ней знал как по собственным наблюдениям, так и от Геринга, а также по донесениям партии и гестапо. Для нас, знакомых с внутренней взаимосвязью событий, эта сиена с Адамом означала ужесточение отношения Гитлера к сухопутным войскам, явилась признаком такого хода развития, который мог принести только вред решительно всем. Вот почему поездка на Западный вал стала столь угнетающей.

Как уже сказано, поездка началась с района Ахена, и за четыре дня мы проехали вдоль всей западной границы. Прессе об этой поездке сообщать запретили, чтобы заграница оставалась в неведении насчет состояния строительства крепостных укреплений. Тем не менее следовало предполагать, что зарубежные разведывательные службы знали все в точности. Обширные строительные площадки с огромным количеством людей и автомашин не заметить не мог никто. Размах строительных работ, начатых в мае этого года, производил внушительное впечатление. Повсюду, где Гитлера узнавали, рабочие-строители из «Организации Тодта» и используемой там «Германской трудовой повинности» встречали его с ликованием. Не меньшим был и восторг населения, хотя многим крестьянам и пришлось срочно отдать под строительство свои плодородные поля. Неоднократно доводилось видеть неубранные злаки, поскольку снять урожай было затруднительно.

Закончилась же поездка на возвышенностях Шварцвальда и на берегах Верхнего Рейна, прямо напротив французской «линии Мажино». Гитлер попытался в стереотрубу детально разглядеть ее сооружения и определить методы их строительства. Но увидеть удалось не очень-то много. Фюрер еще раз подверг критике наши оборонительные укрепления бломберговской поры. Своими точными знаниями строительного дела и технической стороны постройки блиндажей он просто приводил в отчаяние офицеров-саперов. Но такое же отчаяние испытывал и он сам от непонятливости этих офицеров.

Создание войск СС

Август принес решение, усложнившее положение вермахта: распоряжением Гитлера от 17 августа 1938 г. уже существующие длительное время военные формирования СС были сведены в эсэсовское войско «особого назначения» и тем самым созданы войска СС. Речь об этом намерении шла, преимущественно в форме слухов, еще в марте, во время вступления в Австрию. Движущими силами являлись Борман и Гиммлер. Если для рейхсфюрера СС главную роль наверняка играли его тщеславие и жажда самоутверждения путем получения под свое командование собственной вооруженной силы, то для Бормана причина лежала в недоверии к «реакционному и враждебному к фюреру командованию сухопутных сил». Сам же Гитлер этим решением нарушил свое данное еще Бломбергу обещание, что вермахт должен быть в Германии «единственным носителем вооруженной силы».

События текущего года выявили противоречия, которые имелись между командованием сухопутных войск и руководством партии и государства. «Армия» больше уже не считалась одним из надежных столпов Третьего рейха. Для обеспечения безопасности партийного руководства и собственной персоны Гитлер пожелал иметь в Своем распоряжении вооруженное войско «особого назначения», которое усилит полк его личной охраны (лейб-штандарт «Адольф Гитлер»), Позже я задавал себе вопрос: не прознали ли тогда Гитлер, Гиммлер и Геринг что-либо о планах Гальдера{126} арестовать или ликвидировать фюрера в тот момент, когда он нападет на Чехословакию? Но я лично в это не верю, а скорее объясняю решение фюрера увеличить и узаконить свою лейб-гвардию его тонким чутьем и его предчувствиями.

Гитлер стал бдительным и уже не чувствовал себя в кругах вермахта так же вольготно, как прежде. Войска СС со всеми их правами и обязанностями превратились в элитную гвардию. Мы, посвященные, с опасением следили за ходом этого развития, ибо поводом для него служило недоверие к командованию сухопутных войск. Браухич как главнокомандующий ими уверенной в себе личностью отнюдь не был и на роль играющего против Гитлера партнера никак не годился. Не являлась ли действительной причиной неуверенного и скованного поведения Браухича и Гальдера их активная деятельность в движении Сопротивления{127}? Я задаю такой вопрос потому, что нахожу в этом объяснение поведения обоих генералов в 1938-1941 гг. Своей неуклюжей оппозицией политическим и военным намерениям Гитлера, ставшим отчетливо видными летом 1938 г., они не добились ровным счетом ничего. Они были генералами, а не политиками и на роль заговорщиков не подходили.

Имперский партийный съезд «Великогермания»

В Нюрнберге, на имперском партийном съезде НСДАП, несмотря на шедшую в гарнизонах подготовку к мобилизации, в возможность войны, полагаю, верили столь же мало, как и в Берлине. Само собою разумеется, много говорили о судет-ских немцах и их желании вернуться «домой в рейх». Это казалось делом таким же простым, как и весной присоединение Австрии. Повсюду только и звучало: «Уж фюрер-то сумеет!». Однако многие поговаривали и о противоречиях между взглядами генералов и Гитлера. Сам же он демонстрировал (особенно перед гауляйтерами и высшими партийными функционерами) свою открытость, не давая никому заметить то, что внутренне беспокоило его.

Партсъезд получил название «Великогермания», тем самым торжественно отмечая факт принадлежности теперешнего «Остмарка» к рейху. Заседание, посвященное достижениям в области искусства и науки, доставило радость всем авиаторам: ежегодная Национальная премия на сей раз была присуждена двум авиаконструкторам – Хейнкелю и Мессершмитту. Сделано это было по предложению Рудольфа Гесса, тесно связанного с Мессершмиттом. Услышав об этом, Геринг и Мильх ходатайствовали перед Гитлером, чтобы он одновременно наградил и Хейнкеля, которому министерство авиации благоволило больше, чем первому. Но к Хейнкелю была не очень-то расположена партия. Еще в 1934 г. Гитлер тоже выступил против него за то, что тот давал на своем заводе работать евреям. Тем временем его гениальные конструкции способствовали международной известности германской авиационной промышленности.

Фюрер уступил желанию Геринга и Мильха. Премия была поделена между обоими выдающимися авиаконструкторами-конкурентами. Две другие премии получили Тодт и автопромышленник Порше. Естественно, бросалось в глаза то, что премии давались не только за крупные технические достижения как таковые, а присуждались пионерам именно в области военной техники.

Поздним. вечерам 9 сентября (перед тем состоялся сбор политических руководителей под куполом, образованным лучами мощных зенитных прожекторов) Гитлер созвал совещание по оперативному плану «Грюн», на которое в Нюрнберг были вызваны Браухич и Гальдер. Кроме них, на совещании присутствовали Кейтель и мы, военные адъютанты. Я был поражен, услышав из его весьма оживленной беседы с обоими генералами, что генеральный штаб сухопутных войск не выполнил указания фюрера о планировании нанесения главного удара танковыми соединениями и моторизованными дивизиями в полосе 10-й армии генерала фон Рейхенау. В последнее время Гитлер неоднократно пытался убедить Браухича в правильности своего представления о ходе операции, а также о группировке войск и выборе армиями направления своего главного удара. Хотя Браухич и согласился с ним, фюрер все еще продолжал бороться за свой план операции, согласно которому моторизованные соединения подлежали распределению между несколькими армиями. Фюрер не раз подкреплял свои аргументы в пользу операции, имеющей целью захват территории в глубине страны сильной танковой армией: по политическим причинам необходим быстрый успех. Обсуждение тянулось свыше пяти часов и закончилось в 3 часа утра. В заключение речь зашла о Западном вале, и Гитлер повторил свои указания по оборудованию выдвинутых вперед позиций в районах Ахена и Саарбрюккена. Это затянувшееся заседание со многими неприятными ситуациями хорошо запомнилось мне.

В то время как тема Чехословакии бурно обсуждалась на партсъезде за закрытыми дверями, общественность только 12 сентября, в «День вооруженных сил», услышала из уст Гитлера, что он полон решимости «так или иначе» вернуть три с половиной миллиона судетских немцев вместе с самой Судетской областью «домой в рейх».

Перед тем как произнести во второй половине дня на заключительном заседании партсъезда свою с нетерпением ожидавшуюся речь, Гитлер, в кругу партийных фюреров и сотрудников, вел себя в отеле совсем по-домашнему и совершенно непринужденно.

В своей заключительной речи Гитлер обратился к чехословацкому государству и западным политическим деятелям. Он говорил о Версальском «несправедливом мире» 1919 г., о «лжи» лондонской прессы во время майского кризиса этого года как причине нынешней политической напряженности в Европе. Но особенно обескуражили меня те пассажи его речи, которые прямо или косвенно адресовались генералам. Если до обеда он выражал полное доверие к ним, то теперь его недоверия к генералам не услышать было невозможно. Он обвинял их в малодушии и ставил им в пример верность и повиновение простого «мушкетера». Прибывшие в Нюрнберг на празднование «Дня вооруженных сил» генералы слушали его с каменными лицами. Многие из них вообще упреков фюрера не поняли, ибо не знали закулисных причин. То были весьма угнетающие часы, проведенные в присутствии собравшегося здесь партийного фюрерства. Поэтому традиционный гала-банкет в отеле Гитлера прошел в холодной атмосфере. После прохождения войск парадным шагом «День вооруженных сил», а вместе с ним и партсъезд закончился. Никому и в голову не пришло, что это был последний съезд НСДАП.

Визит Чемберлена на Оберзальцберг

15 сентября 1938 г. Гитлер выехал в Берлин. На сей раз его сопровождали два адъютанта от вермахта – Шмундт и я. Это вскоре оказалось полезным. Гитлер хотел использовать день пребывания в Мюнхене для своих приватных дел, но тут пришла ошеломляющая телеграмма Чемберлена{128}. В ней он выражал свою готовность немедленно прибыть в Германию, чтобы найти мирное решение для выхода из критического положения. Предложение это произвело на Гитлера большое впечатление. Он приказал немедленно соединить его с Риббентропом, коротко обсудил с ним ситуацию и затем сообщил Чемберлену, что охотно готов принять его на Оберзальцберге. Сначала фюрер даже подумывал, не выехать ли навстречу западному государственному деятелю, но быстро от этой мысли отказался. Зная любовь англичан к жизни на природе, Гитлер счел желательным принять британского премьер-министра на фоне альпийского ландшафта.

Весть о встрече Гитлера и Чемберлена оказалась равнозначна сенсации. Вечером накануне этой встречи в «Бергхофе» фюрер был возбужден и словоохотлив. В долгой беседе со Шмундтом и со мной он заявил: подготовка к осуществлению плана «Грюн» должна быть продолжена. Из неожиданного решения Чемберлена Гитлер сделал такой вывод: премьер-министром движет не германо-чешская напряженность, а страх перед Германией. Этот страх всегда служил для Англии поводом для вмешательства. Желание Чемберлена фюрер истолковал как доказательство того, что британская политика союзов пока не дала окончательных результатов, а вооружение Англии еще не завершено, и это не позволяет ей вмешаться сейчас в европейский конфликт. Для Гитлера то был сигнал к действию.

В первой половине 15 сентября Чемберлен вылетел самолетом в Мюнхен, а оттуда отправился дальше спецпоездом Гитлера. Из Берлина на Оберзальцберг прибыл Кейтель. Фюрер захотел, чтобы он находился под рукой. Риббентроп, его статс-секретарь Вайцзеккер и личный переводчик Шмидт появились здесь незадолго до прибытия Чемберлена, который захватил с собой своего ближайшего советника сэра Горация Вильсона, а также Вильяма Стрэнга – одного из чиновников «форин оффис» и английского посла в Берлине сэра Невилла Гендерсона.

Гитлер встретил своего гостя у наружной лестницы «Бергхофа» и проводил его в большой холл. Он предоставил самому премьер-министру определить, кто из сопровождающих его лиц будет присутствовать на беседе. Бросалось в глаза, что Чемберлен прибыл без своего министра иностранных дел{129}. Наше министерство иностранных дел интерпретировало это так, что он хотел вести разговор с Гитлером без Риббентропа. Чемберлен отказался при этом и от собственного переводчика. Причины сего остались неизвестны.

После чая Гитлер, Чемберлен и Шмидт удалились в рабочие помещения. Обсуждение длилось несколько часов, никто из ожидавших вызова лиц к нему привлечен не был. После беседы Чемберлен сразу же распрощался, чтобы ехать в Берхтес-гаден, где ему были приготовлены ужин и апартаменты для ночевки в отеле. Ходом переговоров Гитлер остался доволен, но такого соглашения, которого он желал, достигнуто все же не было. Правда, Чемберлен согласился с требованием фюрера об осуществлении судетскими немцами их права на самоопределение. Но он должен посоветоваться со своим кабинетом, чтобы найти путь для реализации этого права на практике, а потом снова прибыть в Германию для переговоров. Однако британский премьер попросил Гитлера дать заверение, что до тех пор никаких насильственных действий против Чехословакии предпринято не будет.

На следующий день мы услышали от Гитлера некоторые подробности, но прежде всего – его мысли о беседе с Чемберленом и его соображения по судетскому вопросу. В принципе фюрер остался при своем намерении вступить в Прагу. Лишь весьма неохотно – только если, учитывая общеевропейское положение, этого избежать не удастся, – он соглашался принять английское предложение. Но все дальнейшее должно быть урегулировано политическим путем непосредственно с Чехословакией без всякого вмешательства англичан. Впрочем, править этим смешением народов в Чехословакии очень трудно. Остальные меньшинства – поляки, венгры, а особенно словаки – тоже покоя не дадут.

Гитлер говорил о Чемберлене с признательностью. Беседа с ним заставила его призадуматься. Если британский премьер-министр в своей политике умиротворения, пожалуй, все же честен и взаимопонимание между Германией и Англией – осязаемо близко, то для него, Гитлера, любой путь хорош. Фюрер отметил, что главнейшая трудность – это парламентская система в Англии. Если с Чемберленом наблюдается теперь сближение, то никак нельзя знать, что скажут на сей счет правительство и парламент в Лондоне. Премьер-министр проявил некоторую неуверенность и не осмелился решать самолично. Казалось, Гитлер разрывается между надеждой и разочарованием. Он высказал это при случае примерно такими словами: Германию и Англию разделяют статьи Версальского договора. Казалось также, что и фюрер тоже приветствует мирное решение чешской проблемы. Не только весь немецкий народ, но и личное и служебное окружение Гитлера в «Бергхофе» вздохнули с облегчением.

«Чайный домик»

Тем временем Борман позаботился об одном аттракционе на Оберзальцберге. На вершине Кельштайн, метров 800 над «Бергхофом», за несколько месяцев был построен «Чайный домик». Гитлер отнесся к этой затее не очень одобрительно, ворчливо заметив, что Борман не успокоится до тех пор, пока не перекопает весь Оберзальцберг. Но, если говорить серьезно, фюрер считал, что пользоваться этим «Чайным домиком», находящимся на высоте почти 2000 метров над уровнем моря, ему не придется, ибо такая высота и слишком разреженный воздух плохо отражаются на его и без того высоком артериальном давлении. Он уже убедился, что стоящий на высоте почти 1000 метров над уровнем моря «Бергхоф» – самое подходящее для него место. Тем не менее Борман продолжал строить и оборудовать этот домик.

Поскольку домик уже стоял, Борману удалось на другой день после визита Чемберлена уговорить Гитлера и его гостей совершить поездку на Келыитайн. Уже сама езда по специально проложенной к домику горной дороге доставила большое удовольствие. У подножия горы были сооружены гранитные ворота, обитые медью. Их впервые открыли при нашем приезде. Мы увидели перед собой длинный искусно освещенный туннель, в конце которого находилась дверь к лифту; он поднял нас еще на 80 метров выше, и мы очутились прямо в «Чайном домике». Через вестибюль прошли в длинную столовую, а из нее – в круглый холл в центре. Каменные стены были оставлены в натуральном виде, и это придавало помещению какой-то средневековый вид. Множество окон открывало прекрасный вид на горный пейзаж. В обрамленном мрамором камине пылал огонь. Примерно дюжина глубоких кресел со столиками была установлена большим кругом. Все это произвело на Гитлера впечатление. Борман удостоился большой похвалы и теперь купался в лучах благосклонности фюрера. Гитлер сразу заявил, что здесь можно принимать посетителей, чтобы оказать им особую честь или же поразить их.

Бад-Годесберг

А политика тем временем шла своим чередом. Чешское правительство уступило нажиму Англии и Франции и объявило себя готовым отдать Германии приграничные районы Судет с немецким населением. Чемберлен, зная об установленном Гитлером сроке – 1 октября, захотел немедленно обсудить с ним все формальности, для чего встретиться 22 сентября. Чтобы Чемберлену лететь поближе, фюрер предложил местом встречи курортный город Бад-Годесберг.

В полдень английский премьер-министр прибыл в отель «Петерсберг», что выше Кенигсвинтера на правом берегу Рейна, напротив отеля «Дреезен». В послеполуденные часы он отправился на первое заседание в Годесберг. Гитлер встретил его перед отелем «Дреезен» и проводил в конференц-зал на первом этаже. За ними на сей раз проследовали два переводчика – Пауль Шмидт и Айвон Киркпатрик (последний позднее был английским «верховным комиссаром» в Федеративной Республике Германии).

Беседа вновь состоялась за закрытыми дверями и без министров иностранных дел. Пока Гитлер и Чемберлен таким образом вели переговоры несколько часов, в бельэтаже отеля царило оживление. Огромный штаб сотрудников Риббентропа из министерства иностранных дел создавал своим важничанием неприятную атмосферу.

Дипломаты были единственными, кто следил за переговорами не с оптимизмом, а с недоверием. Они оказались правы, когда около 19 часов Гитлер и Чемберлен спустились вниз с непроницаемыми лицами, а британский премьер вскоре отбыл в «Петерсберг». Фюрер сразу же уединился с Риббентропом. Все атаковали Шмидта, добиваясь, чтобы он хоть что-нибудь сказал о ходе переговоров. Суета вокруг Гитлера и Риббентропа не прекращалась до поздней ночи. Стало известно: конференция не закончена, а противоречия обострились.

Следующий полдень принес новые головоломки. Вместо Чемберлена прибыло его письмо Гитлеру. Фюрер, Риббентроп и Кейтель принялись совещаться. Фюрер продиктовал ответное письмо. Вскоре после полудня Шмидт поехал с этим письмом в «Петерсберг». О содержании обоих писем стало известно только то, что ничего нового и конкретного для успешного хода переговоров они не содержат. Все прямо-таки рвали из рук шефа печати д-ра Дитриха информационные «белые листки», чтобы узнать интересные новости из заграницы. Но вычитать в них было можно только одно: весь мир смотрит на Годесберг с большой опаской.

Очень скоро, во второй половине дня, Гендерсон и сопровождающий Чемберлена Вильсон отправились к Риббентропу. Представитель имперского министра иностранных дел при фюрере посланник Вальтер Хевель{130}, с которым мне в те дни часто доводилось говорить откровенно, произнес насчет этой встречи всего одно слово: «Наконец!» Он подразумевал полезным привлечь к переговорам Риббентропа. По его словам, Гитлер не являлся искусным партнером по переговорам. Дебатировать и дискутировать вообще было ему не по нраву. Для него существовало лишь два вида разговора. Если собеседник давал что-то новое, он слушал его внимательно. Если же тот ничего нового не привносил, проявлял нетерпение и обрывал его. Если у фюрера имелся собственный твердый план, сбить себя с толку он не позволял, говорил долго и бывал невежлив. Так называемой дипломатической ловкостью, необходимой для переговоров, Гитлер не обладал. Из того факта, что Чемберлен для продолжения переговоров послал теперь к Риббентропу господ из своего сопровождения, по мнению Хевеля, следовало, что премьер-министр хочет найти мирное решение и дальнейшие переговоры с одним только Гитлером ни к какому продвижению по этому пути не приведут. Когда я спросил, кому же пришла в голову мысль с самого начала отстранить министров иностранных дел от переговоров, он пожал плечами.

Поздним вечером переговоры были продолжены в более широком кругу. С германской стороны в них участвовали Риббентроп, его статс-секретарь Вайцзеккер, Шмидт и главный юрист имперского министерства иностранных дел д-р Гауе, а с британской – Гендерсон и Киркпатрик. Двери конференц-зала закрылись. В холле отеля образовались рьяно дискутирующие группы. Многие чиновники министерства иностранных дел, весьма не любившие своего министра, критиковали Риббентропа за то, что ему все-таки удалось проникнуть на переговоры. Но мне бросилось в глаза, что все они, начиная со статс-секретарей, когда на сцене появлялся сам министр, производили впечатление подобострастных и раболепных. То, что раскол во мнениях германских чиновников стал заметен и для присутствовавших английских дипломатов, я счел недостойным.

Переговоры продолжались почти до 2 часов утра. Шли они, как уже отмечалось, за закрытыми дверями. Заглянуть за эти двери и бросить взгляд в зал переговоров можно было лишь случайно, когда кто-нибудь выходил или вносили новые сообщения. В одном из них говорилось, что Бенеш распорядился объявить всеобщую мобилизацию. Мы посчитали это отнюдь не добрым знаком для мирного решения. Стрелка барометра настроения упала вниз. Когда вскоре Гитлер и Чемберлен распрощались друг с другом внешне сердечно, она стала подниматься. И все-таки позитивный результат переговоров предсказать было никак нельзя. Я понял это из разговора фюрера с Кейтелем, в котором участвовали и мы, военные адъютанты.

Мы узнали, что запланированное на 28 сентября занятие германскими войсками Судетской области, по желанию Чем-берлена, перенесено на 1 октября. Гитлер отозвался о премьер-министре и его усилиях положительно и нашел слова признательности за его личные действия ради мирного решения. Однако сам он в то, что чехи подчинятся британским и германским соображениям, не верит. Поэтому следует придерживаться мобилизационного плана по операции «Грюн» и в таком случае захватить всю Чехословакию; все остается по-прежнему. Из слов фюрера в этом военном кругу можно было заключить, что это решение было бы для него наилучшим. Из бесед с Чемберленом он сделал подкреплявший его соображения вывод: Англия и Франция сейчас наступать на Германию не смогут.

В результате Годесберга фронты не изменились. Гитлер настаивал на своих требованиях. Что именно скрывалось за позицией Чемберлена, мы не знали. Не хочет заставить чехов уступить или не может? Фюрер склонялся к первой точке зрения. По возвращении в Берлин он приказал доложить ему о ходе военных приготовлений и дал понять, что с возможностью мобилизации все еще следует считаться.

26 сентября Гитлер принял в Имперской канцелярии сэра Горация Вильсона, прибывшего с письмом от Чемберлена. В письме сообщалось: переданный ему 23 сентября меморандум Гитлера с предложением, чтобы чехи очистили Судетскую область, для Чехословакии неприемлем. Одновременно английский премьер рекомендовал прямые германо-чешские переговоры. Фюрер был этим очень взвинчен, поскольку само британское правительство своей политикой в прошедшие месяцы не только не содействовало таким переговорам, но и препятствовало им.

В этом возбужденном состоянии фюрер отправился вечером в «Спортпаласт»{131} , где Геббельс организовал массовый митинг. Он приветствовал Гитлера словами: «Фюрер, приказывай, мы следуем за тобой!». Это подогрело аудиторию, и Гитлер произнес чисто пропагандистскую речь по адресу Англии, Франции и Чехословакии. В ней прозвучали известные слова: «Это – последние территориальные требования, которые я ставлю перед Европой!» А в другом месте речи он выразился так: «И я заверил его [Чемберлена] в том, что в тот самый момент, когда Чехословакия разрешит свои проблемы, а это значит: разберется со своими другими меньшинствами, причем мирно, а не путем угнетения, я потеряю к чешскому государству всякий интерес. И это ему гарантируется!». Этим словам было суждено приобрести значение спустя полгода.

Кризис стремительно приближался к своей высшей точке. Автоматизм подготовки к мобилизации все сильнее толкал Гитлера к военным решениям. Вечером 27 сентября моторизованная дивизия совершила марш через Берлин. По указанию фюрера она должна была проследовать через правительственный квартал и Вильгельмштрассе. Этот «пропагандистский марш» имел целью не подкрепить воинственное настроение берлинцев, а предназначался для иностранных дипломатов и журналистов: пусть они сообщат всему миру о готовности германского вермахта к войне. Геббельс, замешавшийся в «народ», чтобы услышать, о чем тот говорит, вынужден был констатировать: население на эту демонстрацию силы внимания почти не обратило. Действительная цель этого вечернего марша осталась для человека с улицы неизвестной. Движутся солдаты на маневры или возвращаются с них? О серьезном деле, на которое отправляются войска, никто на улицах Берлина и не думал. Будь этот марш нужен в таких целях, Геббельс с легкостью поднял бы на ноги куда больше людей и организовал народное ликование. Тогда солдаты маршировали бы не через правительственный центр города, а через жилые кварталы, где проживали чтящие оружие берлинцы. Народ расценивал напряженность вокруг Чехословакии точно так же, как и в истории с Австрией. Угрозы англичан и французов ему известны не были.

Мюнхен

28 сентября у Гитлера появился французский просол Франсуа-Понсе. Он умел обращаться с фюрером должным образом и считал, что расхождения между английской и германской точками зрения настолько незначительны, что никакой войны из-за этого вести не стоит. Прибыл с письмом от Чемберлена Гендер-сон, но письмо это теперь никакой роли уже не играло, ибо тем временем Имперскую канцелярию «штурмовал» итальянский посол Аттолико. Он устно передал фюреру сообщение Муссолини: Чемберлен через английского посла в Риме просит дуче о посредничестве. Решения следовали одно за другим.

В итоге Гитлер пригласил глав правительств Англии, Франции и Италии в Мюнхен на конференцию, назначенную на 29 сентября 1938 г. Запланированная на тот же день мобилизация была отсрочена на 24 часа.

По моим воспоминаниям, вся серьезность положения была осознана только тогда, когда опасность уже миновала. Не припоминаю, чтобы хоть на миг у меня сложилось впечатление, будто Судетский кризис может перерасти в войну. Я знал военные боевые силы англичан, французов и чехов – для войны они были недостаточны. Политика союза этих государств еще не приобрела необходимой для войны твердой формы. Ни один народ, кроме чехов, не был подготовлен к ее возможности. Все поведение Чемберлена на предшествовавших переговорах доказало это. Для немецкого же народа гарантом мира был Гитлер.

Непредвиденная и неожиданная Конференция четырех изменила настроение и деятельность всех соучастников как в Имперской канцелярии, так и в министерстве иностранных дел. Только в штабе Верховного главнокомандования (ОКВ) все осталось по-старому. Гитлер производил впечатление человека довольного, хотя и не мог полностью скрыть свое недоверие, ибо толчок к созыву этой конференции был дан Лондоном. Все это сборище людей, постоянно пребывавшее в Имперской канцелярии (оно состояло главным образом из министров, партийных фюреров и генералов с их офицерами), видело в предстоящей конференции перспективный шанс окончания кризиса.

Под этим впечатлением я и выехал вечером в спецпоезде фюрера в Мюнхен, а оттуда в Куфштайн. Там Гитлер встретил Муссолини и вместе с ним отправился в Мюнхен. Чемберлен и премьер-министр Франции Даладье прибыли на самолетах; во время поездки с аэродрома в город население сердечно приветствовало их.

Конференция началась вскоре после обеда в рабочем кабинете Гитлера в «Фюрерском корпусе» на площади Кенигсплац. Это здание отлично подходило для нее. Здесь имелось достаточно помещений для сепаратных разговоров, обширных холлов и лестничных площадок для ожидающих лиц из сопровождения. Конференция длилась, с несколькими перерывами, до поздней ночи. Было выработано соглашение, специалисты по международному праву апробировали его, затем его перевели на разные языки и участники конференции подписали документ. В нем было определено: занятие Судетской области должно начаться 1 октября и закончиться в четыре этапа до 10 октября. Для районов со смешанным населением предусматривалось народное голосование. Дополнительные соглашения содержали подробности насчет обращения с польским и венгерским меньшинствами. Гарантии новой Чехословакии следовало дать после выполнения ею ряда предварительных условий.

День этой решающей конференции позволил сделать ряд интересных наблюдений. Гитлер отличался от остальных ее участников спокойствием и вежливостью. Снова его главным партнером являлся Чемберлен. Муссолини же и Даладье казались лишь побочными фигурами. Дуче, соответственно, демонстрировал свою незаинтересованность, а Даладье выглядел несчастным человеком, заслуживающим сожаления. Ведь Франция была особо связана пактом о взаимопомощи с Чехословакией – страной, над которой здесь вершился суд. Территориальные изменения без участия самой Чехословакии затрагивали его более всего. Чемберлена, казалось, чешский вопрос волнует уже мало и для него с делом этим покончено. Французская делегация произвела на меня впечатление солидное благодаря спокойному поведению Даладье{132}. Он вел себя, скорее, словно добросовестный адвокат, которому надо доверять. Иным было мое впечатление от англичан: они выглядели отчужденными, непроницаемыми и высокомерными.

Сильнее всего радовало Гитлера то, что немецкое население Судет отныне принадлежит к рейху и дискриминации со стороны чехов положен конец. Он с интересом следил за корреспонденциями германской и иностранной прессы. Позитивные отклики всех газет фюрер тоже расценивал как свой успех. Но особенную радость вызывали у него те сообщения, которые он частично получал от очевидцев о митингах, где мюнхенское население выражало свои симпатии Чемберлену и Даладье.

Германская пресса подчеркивала заслуги Чемберлена и Даладье в удаче с соглашением. Гитлера же превозносили как выигравшего это дело. «Фюрер опять сумел!» – этот клич небывалой волной радости и благодарности прокатился по всему рейху с невиданной силой. Даже закоренелые маловеры и скептики казались обращенными в общую веру. Далеко не все осознавали, что на переговорах с Чемберленом дело шло о войне и мире. Многим не было известно и то, что Гитлер был готов бросить вермахт на Чехословакию и, таким образом, применить силу. Одним из тех, кто знал это и оказался совершенно сломленным, когда приготовления к мобилизации были отменены, явился начальник генерального штаба сухопутных войск Гальдер. Энгель рассказывал мне в эти дни, что, когда стало известно о предстоящей встрече в Мюнхене, он застал генерала совершенно поникшим за письменным столом. Мне показалось это невероятным, ибо именно Гальдер вновь и вновь выступал против мобилизации сухопутных войск. Поведение начальника генштаба так и осталось загадкой, объяснение которой нашлось только после войны благодаря публикации документов о движении Сопротивления. Мюнхенское соглашение выбило у этого движения почву из-под ног{133}.

В октябре Гитлер посетил отдельные районы Судетской области, или, как она теперь именовалась, Судетенланда. Во время поездки 3-5 октября его встречали не просто с ликованием, как в Австрии, но и со слезами радости на глазах, а также со словами благодарности. Во время последующих поездок фюрер с интересом осматривал чешские оборонительные линии и фортификационные сооружения, и это подтвердило правильность его взглядов. Он счел, что они были удачно размещены на местности и преодоление их в случае военных действий стоило бы много крови.

В дальнейшем Гитлер снова совершал продолжительные поездки; я, как обычно, участвовал в них. Прежде всего он осмотрел укрепления чехов вдоль границы с Силезией, а потом, через всю Германию, приехал в Саарбрюккен на парт-съезд Саарской гау. Здесь он, по своему обыкновению, произнес речь, привлекшую к себе на сей раз особенное внимание. Мы были обескуражены и разочарованы его агрессивными высказываниями в адрес Англии. Если выступая в берлинском «Спортпаласте» 5 октября, он говорил в примирительном тоне, то саарбрюккенская речь 9 октября явно свидетельствовала об изменении его позиции в отношении Англии.

Что же произошло? По пути в Саарбрюккен Гитлер получил несколько сообщений из Лондона. Хотя англичане и встретили своего возвратившегося из Мюнхена премьер-министра как «вестника мира», его противники из палаты общин (к их числу принадлежали оппозиционная лейбористская партия и ультраконсерваторы) громогласно выступали против проводимой им «политики умиротворения». То, чего Гитлер боялся, наступило гораздо быстрее, чем он ожидал. Вот потому-то фюрер и обрушил свой гнев на праворадикальных британских «поджигателей войны» – Черчилля, Идена, Даффа Купера и других, подчеркивая при этом миротворческие усилия Чемберлена. Во – всем мире речь Гитлера поняли так, что, на его взгляд, вести переговоры с англичанами не имело никакого смысла. Я точно помню, сколь угнетающе подействовала на нас в Берлине эта речь фюрера. Радость от Мюнхенской конференции перешла в глубокое разочарование.

Усилия по вооружению

Впритык к этому гау-партсъезду Гитлер снова посетил стройку Западного вала, а затем через Майнц и Годесберг отправился в Эссен. 11 октября я на автомашине выехал с женой туда, чтобы подготовить его приезд. Гитлер прибыл в Эссен в первой половине 13 октября и сразу же побывал на заводах Крупна, совершив длительный обход цехов. Во время этого обхода он подчеркнул прежде всего необходимость производства бронебойного оружия для противотанковой обороны и установки такого оружия на самих танках. При этом фюрер указал на значение длинноствольных орудий калибра 75 и 88 миллиметров, поскольку их снаряды обладают большой начальной скоростью, а следовательно, и большой пробивной способностью, что важно для борьбы с танками. Требование Гитлера заменить короткоствольные пушки на танках длинноствольными натолкнулось на скептицизм и даже на противодействие. Прошло много времени, пока понимание необходимости этого одержало верх.

Во второй половине дня Гитлер был гостем Густава и Берты Крупп фон Болен-унд-Гальбах{134} на их вилле «Хюгель», а потом на крупповском приватном вокзале сел в свой спецпоезд, чтобы выехать в Мюнхен. Я же вернулся в Берлин, где смог восстановить свой контакт с имперским министерством авиации.

Вторую половину октября Гитлер провел на Оберзалъцберге и занимался там почти исключительно вопросами вооружения. Он дважды выезжал в новые приграничные районы, чтобы осматривать чешские укрепления. В «Бергхофе» фюрер принял Браухича и Кейтеля и изложил им свои взгляды насчет ближайших политических планов. Надо подготовиться к возможным волнениям в Чехословакии. Вот теперь-то дадут себя знать стремления к независимости также и словацкой части этого государства. Он хочет использовать этот случай, чтобы занять оставшуюся часть Чехии. Вермахт должен быть готов к этому в любое время и в самый кратчайший срок. Кроме того, он намерен вновь включить Мемельскую{135} область в состав рейха. Фюрер распорядился принять соответствующие меры в Восточной Пруссии.

В своей директиве Гитлер категорически подчеркнул необходимость защиты от внезапных воздушных налетов. В Главном командовании люфтваффе (ОКЛ) удивились: ни одна авиация в Европе сколько-нибудь значительными силами вести в то время воздушную войну не могла. Зная о недоверии фюрера к существовавшим у Геринга и в самой люфтваффе взглядам насчет мер противовоздушной обороны, я воспользовался оказией поговорить на эту тему с Ешоннеком. Люфтваффе была вынуждена соразмерять свою программу вооружения с запасами сырья и их распределением. Зенитная артиллерия и постройка бомбоубежищ по срочности мер стояли у Геринга на втором месте по сравнению с самолетостроением. Но Гитлер требовал, чтобы они занимали такое же, хотя Геринг постоянно старался убедить его, что истребители – это наилучшая оборона от налетов вражеской авиации. Когда в 1943-1945 гг. германская противовоздушная оборона оказалась несостоятельной, фюрер, указывая на свои директивы еще 1938 г., бросал Герингу и люфтваффе тяжкие обвинения. Он предвидел то, что отрицали специалисты. Взгляды Гитлера по вопросу строительства бомбоубежищ тоже находились в противоречии со взглядами министерства авиации. Поводом для острой контроверзы явилось данное фюрером распоряжение о постройке крупного бомбоубежища под новым зданием Имперской канцелярии. Он потребовал, чтобы для крыши была предусмотрена бетонная плита толщиной минимум 3 метра, а для стен – 2,5 метра. Однако руководители постройки придерживались указаний соответствующих управлений министерства авиации, которое имело на этот счет другие взгляды, а именно распространенные среди специалистов. Поэтому оно вело строительство по другим масштабам, не соответствовавшим требованиям Гитлера. Что же касалось министра вооружения Шпеера, то он был заинтересован в таком проекте, который позволял сэкономить время, и, ничего не подозревая, просил фюрера решить этот вопрос. Тот возмутился устаревшими представлениями геринговского министерства и обрушился на него с тяжкими упреками, однако тогда еще не на самого Геринга. Объектом гнева фюрера стал начальник одного из управлений министерства. Его фамилию и этот инцидент Гитлер не позабыл до конца войны и часто вспоминал, когда набрасывался на люфтваффе.

Осенью 1938 г. Геринг и помыслить не мог, что когда-либо найдется воздушный флот, превосходящий германский. Да и сама война лежала для него за пределами вероятного. Хотя он и принял всерьез указание Гитлера увеличить люфтваффе в пять раз и давал управлениям своего министерства и авиационной промышленности соответствующие приказы, возможность осуществления данного указания вызывала доминирующее сомнение.

Я спросил Ешоннека, за какой срок можно осуществить эту программу. Он, как и прежде, рассчитывал примерно на два года. Обеспечение горючим и подготовка летных кадров – вот что было двумя главными заботами генерального штаба люфтваффе. Но Ешоннек поддерживал выпуск уже производимых типов бомбардировщиков. Стандартом бомбардировщика должен был оставаться «Ю-88». По данным же Удета, более многообещающим являлся «Хе-177». На основе требований Гитлера Геринг хотел теперь дать заказ на выпуск большой серии «Ю-88» фирме «Юнкерс». Ешоннек же, как и некоторые специалисты в Техническом управлении, знал, что далеко не все «детские болезни» этого типа самолетов уже преодолены. Однако генеральный директор фирмы «Юнкерс» Генрих Коппенберг не пожалел сил, чтобы в целях производства крупной серии этих бомбардировщиков устранить все претензии испытательных органов люфтваффе. Удет полностью доверял ему, а Геринг и Ешоннек – Удету. Один только Мильх оставался недоверчив. Конструирование «Хе-177» было подобно уравнению с несколькими неизвестными, особенно из-за четырех тандемно установленных по двое моторов. Первый образец должен был взлететь летом 1938 г., но на серийное производство можно было рассчитывать не ранее 1940 г.

У меня сложилось впечатление, что Ешоннек хочет своей информацией развеять мое сомнение насчет осуществимости программы вооружения люфтваффе. Но мне было ясно: выполнить программу выпуска истребителей можно, только производя уже зарекомендовавший себя «Ме-110». Попытку осуществить программу за счет выпуска в первую очередь «Ю-88» и «Хе-177» я считал трагической ошибкой и не скрывал от Ешоннека своего намерения обрисовать фюреру ситуацию такой, какой она, по моему мнению, являлась в действительности. Это, казалось мне, больше отвечало смыслу указания Гитлера и интересам люфтваффе.

Генштабистские предварительные проработки и анализ на основе военной игры показали неготовность люфтваффе в данный момент к воздушной войне против Англии. В первую очередь, у нас не имелось бомбардировщиков с качествами, необходимыми для дальнего подлета через море, с достаточной глубиной вторжения и соразмерным бомбовым грузом. Геринг об этом и слышать не хотел, заставляя генеральный штаб люфтваффе как можно быстрее осуществить приказанное Гитлером пятикратное ее увеличение. Я уговаривал Ешоннека действовать на Геринга таким образом, чтобы он не поддакивал фюреру, а представил ему реальные данные о мощности люфтваффе. При этом я указывал на то, что Гитлер занимается также и вопросами ее вооружения. Он неоднократно спрашивал меня о числе и силе летных соединений, а также о боеспособности зенитной артиллерии. Мне приходилось постоянно иметь под рукой данные о наличии бомб и боеприпасов, а также о количественных показателях выпуска других видов авиационного вооружения. Я вносил самые последние сведения в свой блокнот, и фюреру об этом было известно. Однажды он спросил меня: «А ваша толковая записная книжечка при вас?». Он хотел получить какую-то справку, и я смог ее дать. По опыту я знал, что вовсе не обязательно держать в голове все цифры и данные, которые могли ему понадобиться. Ему было важно одно: чтобы они были верными. Поэтому, как я убедился гораздо позже, уже во время войны, фюрер доверял моим записям больше, чем тем данным, которые Геринг называл ему по памяти.

3 ноября Гитлер ненадолго приехал в Берлин, а оттуда на следующий день дал старт новой поездке, в которой я сопровождал его как дежурный адъютант. Первую остановку сделали в «Каринхалле» по случаю крещения дочки Геринга Эдды, родившейся 30 мая того года. Фюрер был крестным отцом, а Геринг с женой – любезными хозяевами, но в этот день его присутствие вносило какую-то нервозность. Поэтому он оставался здесь недолго.

9 ноября 1938 г.

Ночью мы доехали поездом до Веймара, где Гитлер хотел 5 и 6 ноября присутствовать на партсъезде НСДАП гау Тюрингия. Центральным событием этого съезда явилась его речь. Как и двумя неделями ранее в Саарбрюккене, Гитлер выступал в качестве фюрера партии, а не главы государства, хотя, оценивая ту или иную его речь, никто этого различия усмотреть не мог. Говорил он исключительно о своих внешнеполитических взглядах, а потому ее воспринимали с гораздо большим вниманием, чем в предыдущие годы. У нас сложилось впечатление, что Гитлер снова применил собственный старый метод «времен борьбы»{136}, а именно: убедить своих внешнеполитических противников, которых теперь видел в лице Англии, в существовании угрозы большевизма, как пытался это делать до 1933 г. для запугивания противников внутриполитических. Точно так же, как он пришел к власти без революции, он хотел достигнуть и своих внешнеполитических целей без кровопролития. Эта идея настолько владела Гитлером, и он настолько верил в ее правильность, что даже считал, будто она отвечает интересам Британской империи. Но пропагандистская речь была средством, не пригодным для того, чтобы привлечь на его сторону консервативные правительства и народы.

Во время этой поездки Гитлер находился почти исключительно в кругу своих «старых борцов». К «старой гвардии» принадлежали и те деятели культуры, с которыми он встречался. С этими людьми фюрер говорил откровенно и свободно, однако не упоминая о своих внешнеполитических или военных планах и намерениях. В Веймаре мы пробыли всего 48 часов. Каждая его речь длилась не больше двух часов. Все остальное время он провел среди представителей культурной жизни и видных партайгеноссен этой гау во главе с гауляйтером Фрицем Заукелем{137}. Гитлер посетил несколько строительных площадок и архитектурных мастерских, ознакомился с планами и макетами новостроек, дал задание профессору Герману Гизлеру по реконструкции Веймара. Центром города должна была стать площадь Адольф-Гитлерплац, на ее проекте он задержался дольше, обсудив многие детали. Особенно благожелательное отношение фюрер проявил к веймарскому Национальному театру, где прослушал оперу Верди «Аида».

Пребывание в Веймаре явно пришлось Гитлеру по душе. Ему был приятен круг местных партайгеноссен, которые провели с ним в холле отеля «Элефант» два оживленных и интересных вечера. Неудивительно, что эта аудитория принимала его с восхищением. Из речи своего фюрера они узнали о его политических взглядах и твердо верили в его стремление к миру. Насколько серьезно было это стремление, они судили по разговорам с ним, в которых он рассказывал о своих строительных планах, а также о культурной и социальной программах. Они даже и представить себе не могли, чтобы человек, намеренный осуществить такие планы, думал о войне.

Из Веймара мы на следующий день приехали в Нюрнберг и, как обычно в дни партсъездов, расположились в отеле «Дойчер хоф». Частые поездки Гитлера в Нюрнберг в том году объяснялись строительством предназначенной для массовых мероприятий «территории партсъездов», которое было поручено Альберту Шпееру.

В Нюрнберге до нас дошло известие о покушении на советника германского посольства в Париже Эрнста Эдуарда фон Рата. Он был тяжело ранен револьверными выстрелами, и жизнь его находилась в опасности. Покушение совершил молодой польский еврей Гершель Гринзцпан. Гитлер немедленно послал в Париж на своем личном самолете сопровождавшего его д-ра Брандта, чтобы сделать все возможное для спасения дипломата, получившего ранение на службе Германии. О мотивах покушения именно на этого никому не известного советника посольства пока подробно не сообщалось.

8 ноября, в день памяти неудавшегося гитлеровского путча 1923 г., который отмечался накануне очередной годовщины этого события торжественным партийным собранием в пивном зале «Бюргербройкеллер», мы прибыли в Мюнхен. Из года в год Гитлер произносил в одном и том же месте речь перед кавалерами «Ордена крови» – участниками марша к «Галерее полководцев» 9 ноября 1923 г. В этот вечер фюрер быстро установил контакт с аудиторией. Лица почти всех тесно окруживших его людей были ему знакомы. Начав свою речь издалека, еще с Версаля и путча 1923 г., он перешел затем к событиям нынешнего года и заговорил почти только об отношениях Германии с Англией. Слова его опять звучали весьма пропагандистски и скорее предназначались как раз для партийного собрания, нежели для изложения программных внешнеполитических проблем. Сама по себе речь его явилась всплеском раздражения по поводу несбывшейся надежды на германо-английское сближение. Кстати, в те дни прозвучало меткое выражение по этому поводу: «отвергнутый любовник». О покушении в Париже Гитлер не обмолвился ни звуком. А затем фюрер отправился в кафе «Хек», где подсел к своим «старым соратникам». Это застолье тоже стало традицией вместе с воспоминаниями о годах, предшествовавших взятию власти. Но дистанция между фюрером и ними все же становилась все больше, что вызывало немало упреков с их стороны.

9 ноября, которое считалось высшим праздником партии, постоянно повторялся марш к «Галерее полководцев», и Гитлер самолично возлагал венки на 16 саркофагов «погибших за [нацистское] движение».

Вторую половину дня Гитлер провел в беседах на военные темы у себя на квартире. Здесь он получил сообщение, что советник посольства фон Рат умер от полученных ранений. Но я не услышал из его уст никаких заслуживающих внимания реплик, и у меня сложилось впечатление, что покушение не имело политического мотива.

Вечером фюрер в сопровождении только личного адъютанта поехал на товарищескую встречу высшего партийного руководства в большом зале Старой ратуши. Я же остался дома, так как он собирался скоро вернуться. На полночь предусматривалось принятие присяги рекрутов СС перед «Галереей полководцев», куда я должен был сопровождать его. По возвращении мы еще некоторое время не расходились, ожидая, не последуют ли от Гитлера, как обычно, какие-либо приказания. Вдруг раздался телефонный звонок из соседнего отеля «Четыре времени года»: я должен немедленно покинуть помещение, ибо рядом горит синагога и летящие искры могут вызвать пожар. Я передал это предупреждение остальным, но такая опасность не очень обеспокоила меня и никаких подозрений не вызвала. Однако когда стали звонить снова и сообщать о разрушении еврейских лавок и магазинов, мы всерьез прислушались к этим известиям и доложили о происходящем фюреру.

Гитлер немедленно вызвал полицей-президента Мюнхена обергруппенфюрера СС барона фон Эберштайна. Тот ничего о происходящем не знал. Фюрер приказал принять все меры против поджигателей и мародеров, чтобы прекратить это «безумие». Чем больше раздавалось звонков о разрушениях еврейских торговых заведений и синагог также из других городов, тем сильнее возбуждался он и приходил в ярость. Я не сомневался, что Гитлер не изображает неожиданность. Он так же не знал об этом, как и полицей-президент и СС, которые были обескуражены тем, что происходит. Той же ночью Гитлер соединился с Геббельсом, телефонный разговор был долгим, и вел он его наедине из своей комнаты. После этого фюрер не показывался. Мы продолжали обсуждать события. Из намеков Шауба мы поняли, что Геббельс как-то приложил руку к этому делу, спонтанно и необдуманно, дабы придать парижскому покушению политическую почву. Нежелание Гитлера появляться на людях говорило о его раздражении произошедшим, о котором он ничего не знал. Поджоги синагог и разрушение еврейских лавок он резко осудил.

Насчет виновников поначалу ничего известно не было. В результате поджигателем стали называть самого Гитлера, и он знал это. Однако он все же покрыл виновников, когда вскоре выяснилось, что инициатором был сам Геббельс. Примечательно, что фюрер вел себя подобно тому, как это было во время кризиса Вломберг – Фрич. Акции против синагог и еврейских торговых заведений проводились у всех на глазах, и затушевать их оказалось невозможно. Ночь с 9 на 10 ноября 1938 г. навечно вошла в историю как «Имперская Хрустальная ночь»{138} , и этот погром отныне компрометировал Гитлера. Верность своим старым боевым соратникам оказалась для него важнее, чем собственная репутация. Геринг охарактеризовал эти события как тяжелый политический и экономический удар для Германии. Хотя он и был вынужден вместе с Гитлером определить требуемую евреями и подлежащую выплате «контрибуцию» в один миллиард рейхсмарок, но осудил эту акцию как «свинство», ибо боялся отрицательных внешнеполитических последствий. Кроме того, ему предстояло в качестве уполномоченного по осуществлению Четырехлетнего плана найти и получить из заграницы валюту для оплаты новых, взамен разбитых, витрин. В последующие годы мне ни разу не приходилось слышать от Гитлера о «Хрустальной ночи» ни единого слова. Эксцессы вызывали скорее симпатии к евреям, нежели способствовали антисемитизму.

В результате этих событий Рузвельт отозвал посла Соединенных Штатов из Берлина. Соответственно, Гитлер приказал вернуться из Вашингтона германскому послу Дикхофу. Квота выезжающих из Германии евреев стремительно возросла, хотя в течение 1938 г. различные государства их больше не принимали. В Польше даже был введен закон, запрещавший въезд евреев из Германии по политическим мотивам. Летом по инициативе Рузвельта в Эвиане состоялась международная конференция по вопросам беженцев, в которой участвовали 52 государства. Было известно, что она – без ощутимых результатов – обсудила в первую очередь проблему приема евреев во всех частях земного шара. Когда Риббентроп в начале декабря вел в Париже переговоры с французским правительством, он по возвращении сообщил о намерении последнего предоставить остров Мадагаскар в качестве возможного места для размещения еврейских беженцев из Германии.

Проблемы вооружения люфтваффе

Следующие недели были богаты встречами и поездками. После короткого пребывания на Оберзальцберге, в Мюнхене и Нюрнберге мы 15 ноября прибыли в Берлин, а затем 17-го отправились в Дюссельдорф на государственные похороны убитого советника Рата. 19 ноября через Годесберг, Аугсбург, Мюнхен вернулись на Оберзальцберг. Здесь мне представился случай поговорить с Гитлером о проблемах люфтваффе. Моя озабоченность тем, не основываются ли его планы на неверных данных о состоянии ее вооружения, частично подтвердились. Но в принципе фюрер был в курсе дела.

О бомбардировщиках «Ю-88» и «Хе-177» Гитлер имел ясное представление, но считал, что «Ю-88» уже достаточно опробован и потому полностью применим. Мои же опасения он принимал к сведению молча. В разговоре о запланированном «Хе-177» фюрер снова проявил свое инстинктивное предпочтение простых технических решений. Он сомневался в том, является ли тандемная форма расположения моторов, новая конструкция, наилучшим из возможных решением для четырехмоторного бомбардировщика. Геринг же внушал своим сотрудникам из министерства авиации, что Гитлер, мол, в вооружении сухопутных войск и военно-морских сил разбирается подробно, а вот насчет самолетов ему лучше помолчать. Постепенно до меня «дошло», что Геринг сознательно хочет распространить такое представление о технических интересах и знаниях фюрера. Однажды и сам Геринг не проявил таких знаний, но Гитлер, по-видимому, этого не заметил. К тому же Геринг не желал, чтобы фюрер вникал в авиационные вопросы детально, и поправлял его. Гитлер же, со своей стороны, тогда неограниченно доверял Герингу и был успокоен тем, что ему лично не надо заботиться об этом. Но со временем я констатировал, что он думал о вооружении авиации больше, чем предполагал Геринг. Считая вообще в вопросах вооружения воздействие оружия первостепенным фактором, Гитлер сознавал важность оснащения самолетов бортовым оружием соответствующего калибра, объема их бомбового груза во взаимосвязи с соответствующей дальностью полета, не говоря уже о том, что одним из его приоритетов была зенитная артиллерия.

Из бесед с Гитлером мне стало ясно, в какой мере он считал Мюнхенское соглашение не успехом, а – по мере увеличения временной дистанции – скорее неудачей. Для сравнения он цитировал высказывание Бисмарка о Берлинском конгрессе 1878 г. {139}, что конгресс этот был величайшей политической глупостью всей его политической жизни. Хотя распределение ролей на нем и было иным, чем в Мюнхене, речь шла о том же – о сохранении мира в Европе.

Поведение и слова британских политиков уничтожили надежду Гитлера на более тесный контакт с Англией и усилили его стремление возобновить старый курс, а это значило: не терять времени. Он упрекал себя за то, что не начал действовать сразу же после Годесберга и не захватил всю Чехословакию. Тогда бы его исходное положение для переговоров с Польшей насчет Данцига, а также железнодорожной и шоссейной связи с Восточной Пруссией через «коридор» было гораздо благоприятнее. Фюрер оценивал теперешнюю обстановку в Европе как более серьезную, чем перед Мюнхенским соглашением, и высказал эту мысль в своей неопубликованной речи перед немецкими журналистами в Мюнхене 10 ноября. Спокойная и деловая беседа с ним в «Бергхофе» послужила мне подтверждением. Английская политика и ее усилия по вооружению заставили Гитлера, по его словам, наверстывать упущенное время.

Я еще раз обратил его внимание на то, что люфтваффе в 1939 г. еще не будет в состоянии выдержать войну с Англией. Словами «Насчет этого не беспокойтесь!», которые мне не раз доводилось слышать из его уст, фюрер пытался успокоить меня. Тем не менее я просил, чтобы ему доложили снова о состоянии и планировании вооружения люфтваффе. На это он отвечал, что свои военные действия против чехов и поляков сможет предпринять только до тех пор, пока Англия еще не вооружилась. Вот почему эта спешка и вот отчего его раздражение из-за потери времени в результате «Мюнхена»! Но он больше не позволит ничего себе навязывать! Лживые сообщения прессы от 21 мая текущего года о якобы сосредоточении германских войск на чешской границе так же сильно подействовали на чувствительность Гитлера, как и лицемерные, по его мнению, мирные усилия англичан в Мюнхене. Но действовать он начнет только тогда, когда сможет в результате внезапности добиться преимущества и конфликт удастся локализовать. Он должен быть всегда готов использовать любой представившийся ему случай. В его словах звучал принцип: не оказаться застигнутым врасплох и не очутиться неподготовленным перед лицом новой ситуации. В Годесберге и Мюнхене Чемберлену удалось одержать успех потому, что тот, сам того не сознавая, разрушил его, Гитлера, план построения «европейского здания», то, что фюрер создавал в качестве своего «шедевра» многомесячным трудом.

В остальном же жизнь в «Бергхофе» протекала под знаком архитектуры. Гитлер предпочитал сидеть вместе со Шпеером над строительными планами Берлина и Нюрнберга, а не блюсти график протокольных встреч – их осенью 1938 г. хватало. Встречи с дипломатами, ранее проходившие в Берлине, из-за перестройки Имперской канцелярии теперь переносились в «Бергхоф»; впрочем, они ехали в Берхтесгаден охотно. Гитлеровская резиденция все еще считалась притягательным местом, где стоило побывать. Нанес свой прощальный визит многолетний французский посол Франсуа-Понсе. Он стал первым иностранным гостем, посетившим гитлеровский «Чайный домик». Его преемник посол Кулондр спустя некоторое время вручил фюреру в большом холле «Бергхофа» свои верительные грамоты.

Из разговоров на военные темы в те дни в памяти моей остался один из них, касавшийся как военно-морского флота, так и люфтваффе. В Киле готовился спуск на воду первого германского авианосца; ни ВМФ, ни люфтваффе никакого опыта в использовании таких судов не имели, не говоря уже о чисто авиационной стороне дела. К этому добавлялось плохое взаимодействие между обеими составными частями вооруженных сил. Геринг требовал права на свое руководящее участие, ибо это были «его» летчики. ВМФ справедливо претендовал на такое же право для себя, ибо на военном корабле должны командовать только моряки. Сам фюрер был большим приверженцем авианосцев, но отдавал предпочтение постройке таких кораблей средней величины, а не крупных.

8 декабря Гитлер присутствовал в Киле на освящении спуска авианосца со стапелей. Он дал ему имя «Граф Цеппелин». Проблемы, связанные с введением этого авианосца в строй, решились в дальнейшем сами собой. После начала войны фюрер постройку авианосцев приостановил.

Под Рождество я посетил в Париже международную авиационную выставку. Меня принимал наш авиационный атташе полковник Ханнессе, которого я знал по Берлину. Заслуживающими внимания были английские истребители «Спитфайр» и «Харрикейн», но поскольку они были еще не полностью оснащены, можно было составить себе лишь внешнее представление: оба очень походили на «Ме-109». Зная летные качества последних по собственному опыту, я пришел к выводу, что они, видимо, равноценны нашему «Ме-109». Их эффективность зависела от моторов, которые еще предстояло установить и насчет которых пока можно было строить лишь предположения.

Гитлер выслушал мой отчет о выставке внимательно. Я не скрывал, что мы должны принимать в расчет превосходство английских истребителей, поскольку Англия вот уже несколько лет опережает нас в моторостроении. Изменить это положение в нашу пользу можно только за счет более высоких летных качеств «Ме-109». Об этом можно будет судить только тогда, когда оба английские-самолета пройдут испытания в воздухе. Из моего доклада Гитлер снова сделал вывод: он не может больше терять время!

Я изложил свои парижские впечатления в министерстве авиации полковнику Ешоннеку, рассказав, как их воспринял фюрер. Геринг моим отчетом пренебрег и его не запросил. Я предположил, что все важное он и без того узнал от Уд ста, однако позже установил: он ничего об этом не знал. Я впервые задумался над присущей Герингу недооценкой вооружения противника. По его представлениям, в это время ни одно государство в мире просто-напросто не могло превзойти потенциал Германии в области вооружения. А если ему докладывали иное, он этому не верил, и докладывающему даже приходилось опасаться, как бы не получить клеймо пораженца.

Другое дело Гитлер. Он особенно внимательно выслушивал сообщения об иностранном оружии и мощностях его производства. Иногда бывало неясно, что думает об этом он сам. По складу своего характера Гитлер был предрасположен к скепсису и в то же время к любознательности, но притом производил впечатление человека в данном отношении солидного. Любое зарубежное специальное издание, попадавшее ему в руки, фюрер изучал с живым интересом. Его глаз был приучен к этому страстью к архитектуре и живописи. Он выискивал в изображении каждую мелочь, а текст от случая к случаю приказывал перевести. Благодаря такому изучению предмета фюрер превосходил в познаниях не одного специалиста.

Итог 1938 года

Предрождественские дни Гитлер, как и в прошлом году, посвятил своим архитектурным интересам и строительным замыслам. Он принял живое участие в Германской архитектурной выставке в Мюнхене, свою поездку в Нюрнберг использовал для посещения строительной площадки Здания имперских партийных съездов, а в Берлине с большим нетерпением ожидал завершения постройки Новой Имперской канцелярии.

25 декабря фюрер перед отъездом попрощался со своими сотрудниками, по обыкновению лично вручив каждому рождественский подарок. Я получил на этот раз самопишущую ручку с золотым пером, а моя жена – тяжелую серебряную чашу, и все это – с выгравированными фамилиями и датой «Рождество 1938». Праздничные дни Гитлер, как всегда, провел в Мюнхене, а потом сразу поехал на Оберзальцберг. Там он и встретил Новый год вместе со своим обычным окружением, а также Евой Браун, ее родней и знакомыми. Из нашей военной адъютантуры при нем на сей раз находился Шмундт с женой.

Геббельс в своем новогоднем обращении назвал уходящий год самым успешным для национал-социалистического режима, который навечно войдет в германскую историю. О концентрационных лагерях широкая общественность знала мало. События «Имперской Хрустальной ночи» расценивались как своего рода «производственная авария». Я тоже считал политическое положение на исходе года позитивным и вступал в новый год с уверенностью, поскольку мне была обещана к концу его другая должность в люфтваффе. Я по-прежнему оставался приверженцем Гитлера как в силу воинского повиновения, так и убеждения, хотя и осуждал его за поведение во время кризиса Бломберг – Фрич и «Имперской Хрустальной ночи». Фюрер прикрыл своих партийцев и тем самым отяготил себя виной. Угнетающим оставался ретроспективный взгляд на отношение Гитлера к сухопутным войскам, а также и на их отношение к нему самому. Все усилия Шмундта и Энгеля улучшить эти взаимоотношения результата не дали.

В течение этого года мне все яснее становилось, что оценка Рейхенау его сослуживцами была не верна. Усилия этого генерала приобрести крупное положение в партии истолковывались как тщеславие, и его называли «наци-генералом». В данной связи мне вспоминается один мой разговор с ним на Оберзальцберге во время кризиса с Шушнигом. Я считал тогда, что он разозлен тем, что его не сделали преемником Фрича. Но раздражение генерала имело другие причины. По смыслу, он сказал так: «Вы еще дождетесь, что влияние партии на фюрера возрастет и в военной области тоже, а генералы и пикнуть не смогут! В 1934 г. Бломберг и я смогли сломить СА потому, что мы имели на Гитлера влияние большее, чем его однопартийны. За это меня объявили нацистским генералом. А сейчас дело идет к тому, чтобы в зародыше удушить растущее влияние СС и партии на Гитлера в вопросах сухопутных войск.

Только в том случае, если это удастся, сможет произойти реабилитация Фрича. Но новые господа не знают партии и ее фюреров и не умеют с ними обращаться». К концу 1938 г. я осознал, что Рейхенау был прав.

Новая Имперская канцелярия

8 января 1939 г. Гитлер прибыл в Берлин. У портала старой Имперской канцелярии его встречал Шпеер. За день до назначенного фюрером срока он с гордостью отрапортовал о готовности Новой Имперской канцелярии. Гитлер со словами сердечной благодарности пожал руку своему зодчему, и оба отправились во вновь построенное здание, а я с любопытством последовал за ними. Описать мое впечатление нелегко. Пришлось бы употреблять сплошь превосходные степени. Со времен Гогенцоллернов таких роскошных строений ни в Берлине, ни в Потсдаме не возводилось. Оно было сооружено в своеобразном стиле гитлеровских зданий в Мюнхене и Нюрнберге. Мне лично понравилось. Украшенный мозаикой зал, мраморная галерея, рабочий кабинет Гитлера – все это, по моему мнению, было шедевром Шпеера. Мозаичный зал окон не имел, а освещался естественным или искусственным верхним светом. Стены были выложены художественной мозаикой. Огромные мраморные плиты пола тоже имели мозаичные полосы. Никакой мебели здесь не стояло. Через несколько выше расположенный небольшой круглый, куполообразный зал можно было пройти в мраморную галерею с пятью дверями, а также множеством огромных обрамленных розоватым мрамором окон на противоположной стороне. Оконные ниши имели глубину 2,35 м. Гобелены и мебель светлых тонов хорошо контрастировали с тяжелым материалом стен и пола. Латунные светильники давали приятный свет. Галерея постоянно использовалась в служебных целях, так как соединяла бюро президиальной канцелярии с военной адъютантурой в восточной части нового здания с помещениями Имперской канцелярии – в западной.

Центральная дверь галереи вела в рабочий кабинет Гитлера; она днем и ночью охранялась двумя эсэсовцами с винтовками на караул. Пять высоких дверей оконного типа открывали вид на колоннаду и ведущую в сад и к оранжерее террасу. Кабинет был выдержан в темных тонах, предпочитавшихся фюрером. К красному мрамору хорошо подходило коричневое палисандровое дерево потолка. Пол покрывал единственный красный ковер. Я находил все это красивым и отнюдь не показушным, а, пожалуй, слишком уж аскетичным. Однако не обошлось и без некоторых живых черточек. Гитлер имел определенную склонность к этому, но проявлял ее только при обстановке своих жилых помещений. Меблировка же кабинета была подчинена пространственному эффекту. Над камином висел портрет Бисмарка работы Ленбаха{140}. Письменный стол у противоположной стороны и огромный мраморный стол перед окнами были выполнены по проектам Шпеера. Весной 1945 г. именно на этой мраморной плите из монолита размером 5 на 1,6м были разложены карты генштаба с нанесенной на них для доклада фюреру оперативной обстановкой последних дней рейха.

К кабинету примыкал большой, «временный», как его называли, зал приемов. Во время поездки в Италию в мае прошлого года Гитлер повидал великолепные дворцы периода Возрождения. Поэтому он пожелал иметь для различных церемониалов торжественное и репрезентативное помещение и приказал Шпееру максимально увеличить запланированный зал приемов, а позднее построить его еще большим. Кстати, план реконструкции Берлина предусматривал, что в теперешнюю Имперскую канцелярию будет впоследствии встроено Партийное министерство, а окончательное здание Имперской канцелярии и фюрерский корпус будут возведены на площади «Оперы Кролля» напротив сгоревшего рейхстага.

9 января в «Спортпаласте» в присутствии строительных рабочих состоялась официальная передача здания Новой Имперской канцелярии. В своем обращении Гитлер сказал то, что в ближайшие месяцы нам часто доводилось слышать из его уст: Великогерманский рейх получил теперь такие представительские возможности, которые соответствуют его значению. Похвалы фюрера Шпееру не имели предела.

12 января началось с новогоднего приема – первого и последнего в новом здании Имперской канцелярии. Это был ряд тех официальных процедур, в первую очередь для которых Гитлер и велел соорудить его. На новогоднем собрании рейхсляйтеров и гауляйтеров в новом здании фюрер изложил им задачи в наступившем году.

Отношения между Гитлером и сухопутными войсками

В эти месяцы Гитлер, общаясь с генералами, неоднократно превозносил руководящие качества своих гауляйтеров. Он рассчитывал, что обнаружит в офицерском корпусе и у генералитета именно то, что преподал своим партийным фюрерам за долгие годы «времен борьбы». За минувший год допущенная им ошибка стала ему ясна. Прежде всего ему не хватало безоговорочной верности высшего офицерства. Нам, адъютантам, а прежде всего Шмундту, было тяжело выслушивать его упреки, особенно тогда, когда он в качестве образца выставлял партию и СС.

Шмундт и Энгель целеустремленно продолжали прилагать все усилия к тому, чтобы улучшить отношение Гитлера к сухопутным войскам.

Пусть он осознает, что и в офицерском корпусе этих войск тоже есть его восторженные приверженцы. Фюрер соглашался с предложениями Шмундта о проведении различных мероприятий в больших и малых аудиториях с целью взаимного лучшего ознакомления друг с другом. Начало этим мероприятиям было положено 18 января, в «День образования рейха», обращением Гитлера к только что произведенным в чин лейтенантам с последующим ужином в новом здании Имперской канцелярии.

Молодые лейтенанты выстроились в Мозаичном зале, предварительно получив необычное для солдат разъяснение, которое дало им понять, что Гитлер – не только Верховный главнокомандующий, но и верховный политик. Как таковой фюрер был встречен со своей речью аплодисментами. Он неоднократно заявлял, что для него тяжело выступать перед офицерами и солдатами, ибо они сидят перед ним молча и ему трудно установить с ними контакт. Шмундт по этому поводу сказал, что речи фюрера только тогда вызовут у них такое же эхо, как у широкой публики, когда будет разрушена невидимая стена между оратором и слушателями. Поэтому лейтенантам было приказано после выступления фюрера хлопать. Гитлер весьма одобрительно отнесся к этому распоряжению. В привычной ему манере он повел речь издалека, начав на сей раз с событий прусской военной истории, с верности и любви к фатерланду, с повиновения и мужества, что за многие столетия и сделало сначала Пруссию, а затем Германскую империю великими. Обладая этими качествами, офицерский корпус может обеспечить Великогерманскому рейху предназначенное ему место среди народов. Гитлер упомянул об успехах своей политики в прошедшем году, однако избегал говорить о своих планах на год начинающийся.

После речи офицерам был устроен банкет в Мозаичном зале. Гитлер еще некоторое время оставался среди них, подсаживался за столики и беседовал с молодыми офицерами, но вскоре удалился к себе. Алкоголь помог закончить этот вечер побыстрее, чем намечалось. Кое-кто из молодых офицеров, не зная, где находится туалет, воспользовался вместо унитаза углами зала. Фюрер, которому мы потом с досадой рассказали о таком продолжении вечера, отнесся к поведению лейтенантов снисходительно. Это никак не поколебало его впечатления, что встреча удалась.

Прием лейтенантов, разумеется, стал предметом обсуждения во всех гарнизонах вермахта, большинство офицеров его приветствовало, и это явилось подтверждением правильности намерений Шмундта. Немногие ставшие известными контраргументы нас не обескуражили. Они высказывались заведомыми «реакционными» офицерами и известными противниками нацистского режима, которые отзывались с отвращением не только о Гитлере, но и о самой этой встрече. Мы же считали, что таким офицерам следует подать в отставку, раз командование вермахта настолько отталкивает их.

Нас интересовало также, какой отклик нашло это событие в офицерских собраниях. Я констатировал, что присутствовавшие на приеме высказывались о нем корректно, но некоторые рассказывали неверно; шло ли это от неосведомленности или от тенденциозности, различить сложно. Тогда среди офицерского корпуса, но еще более в консервативных и церковных кругах распространились всякие не соответствовавшие действительности слухи о Гитлере, о его поступках, планах и намерениях. Но им верили. Зачастую мне бывало трудно убедить собеседников в правде. Иногда мне с оттенком сострадания говорили, что я как адъютант фюрера априори вынужден говорить в его пользу, а это достаточная причина, чтобы мне не верить. Слухи касались чаще всего приступов ярости у Гитлера и его «вульгарных» манер. Некоторые даже не понимали, как это я, будучи офицером-дворянином, мог все это выносить. Очень распространенной была точка зрения, будто беседовать с Гитлером невозможно. Он, мол, говорит без умолку и перебить его никак не удается, а если ему противоречат, даже орет. Когда же я рассказывал, что моя служба при фюрере проходит так же, как в любом высоком военном штабе, это вызывало недоверчивый смешок.

Фюрер умел узнавать из различных источников о своих сотрудниках гораздо больше, чем давал заметить. Для всех нас явилось полной неожиданностью, когда однажды он без всякой причины уволил своего личного адъютанта Видемана и перевел его на дипломатическую службу в качестве генерального консула в Сан-Франциско. Я был рад, что мне больше не придется встречаться с ним, ибо Видеман производил впечатление человека замкнутого, а к его бросавшимся в глаза постоянным связям с иностранными дипломатами и политиками я всегда относился с недоверием.

Германия – Польша

В политическом отношении в эти январские дни на первый план вышел польский вопрос. 5 января Риббентроп имел продолжительную беседу с польским министром иностранных дел Беком{141}. Они вместе посетили Гитлера на Оберзальцберге. Уже в конце февраля Риббентроп нанес ответный визит в Варшаву. Это привлекло к себе всеобщее внимание. Причина столь быстрого ответного визита заключалась, однако, в том, что он пришелся на пятую годовщину германо-польского пакта о ненападении. Гитлер надеялся, что его министр иностранных дел найдет в атмосфере праздничного акта путь к новым плодотворным переговорам.

Риббентроп был крайне озабочен дальнейшим развитием отношений с Польшей. Он знал требования Гитлера насчет установления германской транспортной связи с Данцигом через польский коридор в Восточную Пруссию, а также включения этого города в рейх, против чего возражала Польша. Честолюбивым желанием Риббентропа было найти решение посредством нового двустороннего соглашения. Из Варшавы он вернулся в угнетенном состоянии. Переговоры с места не сдвинулись ни на шаг. По сему поводу Гитлер сказал, что соглашения с Пилсудским{142} можно было бы достигнуть. Риббентроп же боялся теперь, что Англии удастся перетянуть Польшу на свою сторону. Поэтому он пришел к выводу: необходимо искать контакта с Москвой, чтобы оградить от английского влияния и Россию. Однако фюрер пока не дал понять, каковы его собственные взгляды и каким путем он желает идти. Германская общественность много говорила о «коридорном вопросе». Даже оппозиционные силы в рейхе симпатизировали той политике, которая имела целью уничтожение польского коридора. В данном отношении понимания было больше, чем насчет чешского вопроса.

Речь в рейхстаге 30 января

Весьма важное значение имела речь Гитлера в Германском рейхстаге вечером 30 января. Центр тяжести ее лежал в подведении итогов 1938 г. Фюрер открыто говорил о своем выводе из политических событий минувшего года и о том, какие последствия из сего предвидит. Неприкрыто звучала его похвала Муссолини, которого он безмерно превозносил, между тем как Чемберлену и Даладье всего лишь высказал признательность за их роль в удаче Мюнхенского соглашения. И тут же подверг критике англичан и евреев.

Англичан Гитлер обвинял в» том, что они вмешались в дело, которое их совсем не касалось. Версальский мирный договор нарушен западными демократиями, поскольку сами они не разоружились, а Германии преградили путь к государству, обладающему правом на самоопределение, и потому он себя связанным этим договором больше не чувствует. Отсюда можно было без труда уловить намек на его будущие замыслы. Евреев же фюрер пожелал предостеречь: пусть не ввергают народы снова в мировую войну. А далее он произнес свою ставшую быстро широко известной и многократно обсуждавшуюся угрозу: «Результатом будет не большевизация всего земного шара и, таким образом, не победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе».

Из круга соратников фюрера его похвалы удостоились только Геринг и Риббентроп. Перейдя к внутренней политике, он предостерег церковь, а также упрекнул консервативные буржуазию и аристократию. «Остряки-елабаки» пусть знают: «Мужество, храбрость, оптимизм и жизнерадостное стремление к принятию решений – вот те предпосылки, которые необходимы для того, чтобы занимать любой публичный пост в национал-социалистическом государстве».

Едва ли какая-либо иная речь Гитлера вызвала повсюду такое обсуждение, как эта. Самая резкая оценка ее гласила: «Вся речь – одно сплошное объявление войны». Что касается внешней политики, подобные опасения я разделял. Из его предупреждений и предостережений англичанам и евреям нетрудно было заключить, что сам он стоит перед принятием новых, далеко идущих решений. Его угрозы церкви и «реакционерам» внутри рейха, а также требование создания нового руководящего слоя следовало понимать только во взаимосвязи с новыми планами фюрера. Удручающе действовало и то, что после успешного 1938 г. от Гитлера ожидали в рейхстаге торжества по случаю победы, а получили «объявление войны». Особенно угнетали меня внешнеполитические пассажи речи.

Однако обвинения по адресу «малодушных» – моих сотоварищей по военному сословию – я, напротив, считал оправданными. В словах Гитлера однозначно звучало раздражение по поводу его конфликтов с генералами сухопутных войск.

В связи со звучавшей в те месяцы критикой в адрес фюрера мне вспоминается один спор с моими сослуживцами, которых я знал еще по пребыванию в сухопутных войсках. Мы учили в школе и в вермахте, что Фридрих Великий, являвшийся примером для Гитлера, унаследовал от своего отца, «Солдатского короля» Фридриха I, образцовую армию с первоклассным в профессиональном и волевом отношении офицерским корпусом, которая стала основой для его победоносных походов. Наполеон был обязан своими крупными успехами созданной им армии с безоговорочно преданными ему маршалами. Рискнет ли Гитлер, спрашивали мы сами себя, начать войну, имея такие сухопутные войска, о которых ему заранее известно, что командование их ему не доверяет? Мы исключали это и делали отсюда вывод: прежде чем пойти на внешнеполитический риск, фюрер создаст надежные, боеспособные сухопутные войска.

Новая структура люфтваффе

Значительное внимание привлекли к себе организационные изменения в люфтваффе, произошедшие к 1 февраля 1939 г. Геринг приказал создать командования воздушных флотов: 1-й воздушный флот (командующий «Восток» – генерал Кессельринг), 2-й воздушный флот (командующий «Север» – генерал Фельми) и 3-й воздушный флот (командующий «Запад» – генерал Шперрле). Эта структура просуществовала почти всю войну. Иначе обстояло дело с реорганизацией имперского министерства авиации. Удет, возглавлявший с 8 июня 1936 г. его Техническое управление, теперь был назначен «генералмейстером самолетостроения». К его прежним задачам (конструирование и испытание авиационной техники и вооружения) Геринг добавил теперь снабжение и обеспечение. Удет, человек скорее творческий, чем канцелярист, стал, таким образом, начальником важнейшей отрасли люфтваффе, не имея для такой трудной должности необходимых качеств. Хотя безусловно подходящим для нее являлся Мильх, он назначен не был: Геринг не терпел возможных конкурентов ни рядом с собой, ни под собой. К тому же Мильха он просто не выносил. Собственные симпатии и антипатии Геринг ставил выше интересов дела. К тому же это были разные по своей сути и характеру люди.

Вторая примечательная перестановка в имперском министерстве авиации коснулась начальника генерального штаба люфтваффе. Как и давно ожидалось, Геринг доверил этот пост полковнику Ешоннеку, которому еще не исполнилось и 40 лет. Назначение это привлекло к себе внимание всего вермахта его «молодежным» возрастом. В генеральном штабе сухопутных войск чуть ли не с насмешкой о Ешоннеке говорили как о «Гитлерюгенд-фюрере» на таком ответственном посту. Герингу же нравился этот всегда подтянутый, бодрый и решительный офицер. Одним из побудительных мотивов для него при назначении Ешоннска служило то, что тот был, в отличие от прежних начальников генштаба люфтваффе, не старше, а на шесть лет моложе его самого. Другим соображением явился общеизвестный факт: плохие отношения между Мильхом и Ешоннеком. Значит, Герингу не приходилось бояться, что в его же собственной вотчине за его спиной будут действовать против него. Гитлер же в решения Геринга не вмешивался и принял изменения и реорганизацию в люфтваффе к сведению.

С назначением Ешоннека произошла перемена и в моей судьбе. В последнее время мне лишь весьма нерегулярно удавалось посещать занятия в Военно-воздушной академии в Гатове. Слишком много времени отнимали поездки туда и обратно. Поэтому Ешоннек предложил, чтобы я теперь числился непосредственно в его штабе, так сказать, «практикантом», а следовательно, принимал участие во всех совещаниях и был в курсе важнейших событий. Это улучшило мое личное и служебное положение, а также способствовало моему дальнейшему совершенствованию в военной области, что я очень ценил.

Оценивая положение в свете политического развития, Ешоннек считался с возможностью войны с Англией. Однако Геринг, могу подтвердить это, вновь и вновь заявлял ему: Гитлер войны с Англией не желает. На это Ешоннек отвечал своей любимой поговоркой: «Черт строит из себя белочку с хвостиком!». То, что он еще в 1938 г. считал невозможным, новый начальник генштаба люфтваффе положил теперь в основу своих военных соображений. Оперативные разработки стали вестись интенсивнее. Наибольшую тревогу Ешоннеку доставляло отсутствие пригодных бомбардировщиков среднего радиуса действия. Выпуск «Ю-88» все еще не был налажен как следует. Ешоннек полностью сознавал значение техники для оперативного руководства. Он жаловался на то, что Геринг этого не понимает, а со времени смерти Вефера первостепенное значение техники недооценивается.

Спуск на воду «Бисмарка»

Спуск со стапелей «Бисмарка», крупнейшего построенного до той поры в Германии линейного корабля, был назначен на 14 февраля 1939 г. на верфи судостроительной компании «Блом унд Фосс» в Гамбурге. Гитлер сам выбрал линкору это имя. В своих застольных беседах тех дней фюрер не раз давал нам в связи с Бисмарком{143} «уроки истории», обосновывая это решение. Он характеризовал Бисмарка как государственного деятеля, проложившего путь к созданию германского военно-морского флота. Без приобретения Шлезвиг-Гольштейна в 1864 г. {144} обеспечить германское могущество на морях, тем самым положив начало всемирной торговле Германии как важному фактору силы в международном масштабе, было бы невозможно. Имя Бисмарка, вопреки всеобщему препятствованию этому, придает немецкому народу мировое значение и вызывает глубокое уважение.

Во время своей проездки на спуск линкора Гитлер посетил «Фридерикус мавзолеум» и возложил венок на гробницу Бисмарка, а также побывал в его родовом замке. Спуск со стапелей должен был явиться государственным актом. Это было большим днем для Гамбурга и для военно-морского флота. В своей речи фюрер воздал должное основателю рейха, имя которого с гордостью будет носить корабль. Главнокомандующий военно-морскими силами генерал-адмирал Редер ответил краткой речью, а фрау фон Левенфельд, внучка Бисмарка, освятила корабль.

После государственного акта Гитлер поднялся на борт военного корабля «Грилле», где состоялся завтрак с адмиралами и высшими морскими офицерами. Фюрер охотно посещал военно-морской флот, хотя, как выразился Путткамер, «море всегда казалось ему зловещим» Он был подвержен морской болезни и склонности к морским поездкам не имел.

Но что завораживало Гитлера в «кригсмарине»{145}, так это техника. Он знал крупные военные корабли всего мира не только по названиям, но и по таким их данным, как величина, скорость, броня и вооружение. На эти темы, а особенно о вооружении, Гитлер мог говорить с морскими офицерами часами. Для «Бисмарка» было предусмотрено оснащение 8 орудиями калибра 381 мм и 12 орудиями калибра 150 мм. Все остальные вопросы он предоставил решать Редеру, а тот, со своей стороны, старался не допускать вмешательства фюрера в эти дела. Между ними царили отношения взаимного доверия при точном разграничении и уважении компетенции каждого. В основных же вопросах строительства флота они были едины. Оба выступали за постройку крупных кораблей: Редер – по традиции, а Гитлер – по политическим причинам: тяжелые корабли содействовали демонстрации мощи рейха.

Перед своим отъездом из Мюнхена 12 марта, сразу же после государственного акта по случаю «Дня поминовения героев», Гитлер 10 марта принял германских атташе, аккредитованных в различных странах, а на следующий день – офицеров военных академий, т.е. будущих генштабистов. Шмундт получил от фюрера согласие на проведение таких встреч каждый год в этот самый день. Мы, адъютанты от вермахта, удивлялись тому, с какой откровенностью Гитлер при любой возможности говорил о своих политических планах. Вот и теперь он в своем выступлении упомянул «остаточную Чехию», Данциг, польский коридор и Мемель{146}. Это были те самые планы и намерения, о которых он прежде говорил только в узком кругу, да и то лишь намеками. Однако вопрос о том, какими способами он собирается решить эти проблемы, фюрер оставил открытым. Тем не менее из его высказываний было нетрудно догадаться: он рассчитывал и на использование вермахта.

Овладение «остатком Чехии»

О том, в какой мере мы находимся накануне пробы сил в политической и, вероятно, военной области, Гитлер не сказал ничего. 10 марта из Братиславы{147} , столицы Словакии, поступило известие о том, что дружественный Германии парламент этой части Чехословакии во главе с д-ром Тисо{148} отпал от ее центрального правительства в Праге. Одновременно сообщалось, что в Братиславе и некоторых других городах Словакии пражским правительством введено военно-полевое право. Причиной послужили волнения в Закарпатской Украине – составной части страны. Гитлер отреагировал на эти вести весьма спокойно, поскольку он уже вскоре после Мюнхенской конференции предвидел возможные беспорядки в этом многонациональном государстве. Фюрер с удовлетворением следил за сообщениями из Лондона и Парижа, отчетливо дававшими понять, что запланированная еще со времени Мюнхена гарантия Чехословакии ввиду ясного осознания ее распада Англией и Францией не дана и по сей день. Активность Гитлера росла. В квартире фюрера снова распространилось уже привычное «кризисное настроение». Число посетителей увеличивалось с каждым часом. Гитлер опять оказался окруженным любопытствующими слушателями, которым он открыто рассказывал о самых последних событиях, сообщениях и переговорах. Не говорил фюрер только о своих указаниях и приказах вермахту. Их он давал Кейтелю или адъютантам.

Меры, принимавшиеся пражским правительством по отношению Словакии, были Гитлеру весьма на руку. Он пригласил премьер-министра Словакии д-ра Тисо в Берлин. Лидеру словацких нацистов д-ру Туке, с которым фюрер имел беседу еще в феврале, уже была обещана германская помощь. Вечером 13 марта Тисо посетил Гитлера, а в первой половине 14-го парламент в Братиславе провозгласил независимость Словакии. Еще 12 марта фюрер дал указание немецкой печати заклеймить поведение чешского правительства в отношении национальных меньшинств, проживающих в этом государственном образовании, и «подогреть» настроение против Праги.

В тот же день, 12-го, вермахт получил приказ на вступление в Чехословакию утром 15 марта. Жребий был брошен. 10-го я спросил фюрера, желает ли он проинформировать о таком ходе событий отсутствующего Геринга. Но Гитлер не пожелал беспокоить его: ведь тот только что отправился отдыхать за границу. Он добавил, что присутствие Геринга в Сан-Ремо сможет способствовать успокоению возбужденных умов в Италии и других странах. Лишь 13-го фюрер сообщил мне о своем согласии отозвать Геринга из отпуска; тот вернулся в Берлин 14 марта.

Я очень живо вспоминаю прибытие в Берлин чешского президента д-ра Гахи{149} 14 марта. В полдень из Праги сообщили о его желании переговорить с Гитлером. Фюрер сразу дал согласие, но тут же сказал нам, военным: свой приказ на наступление утром 15-го он «в любом случае оставляет в силе». Теперь он больше не хотел выпускать из собственных рук благоприятную возможность. В этот день Гитлер вел себя очень спокойно. После обеда пришло известие из Праги, что Гаха прибудет в Берлин поздним вечером и готов сразу же начать разговор с ним.

Во второй половине дня только что приехавший с вокзала Геринг имел до этой встречи, а также и после нее короткие беседы с фюрером.

В нашей адъютаитуре вермахта дела развивались довольно бурно. Гитлер распорядился подготовить все для его поездки в Чехословакию. На сей раз ответственность за проведение этой акции несли мы, военные. На основе опыта с Австрией, а также поездок по Западному валу и в Судетскую область была образована «Ставка фюрера». Комендантом ее Шмундт предложил сделать Роммеля, и под его началом были созданы первые подразделения «штаб-квартиры фюрера» – два батальона сопровождения. 14 марта во второй половине дня в нашей адъютантуре состоялось оперативное совещание, и мы договорились, что Гитлер отправится поездом до Бемиш-Лейпы – населенного пункта в Судетской области, прилегающего к чешской границе, а оттуда еще тем же вечером выступят моторизованные подразделения. Фюрер с нашим предложением согласился, но заметил, что дальнейшие решения будут зависеть от хода событий, а потому он примет их только в Лейпе. Спецпоезд должен с 0 часов быть готов немедленно отправиться с Ангальтского вокзала.

Тем временем жизнь в апартаментах фюрера шла обычным чередом. Вечером Гитлер даже посмотрел кинофильм. Никогда еще ни при одной военной акции мне не доводилось видеть его таким спокойным. К концу вечера появился Кейтель. Около 23 часов сообщили о прибытии Гахи. Риббентроп договорился с ним о начале переговоров в 0 часов 15 марта. В назначенное время мы сопроводили Гитлера в Новую Имперскую канцелярию. Он был уверен, что Гаха уступит. Ведь чехи были покинуты своими бывшими союзниками. Второго Мюнхена на сей раз быть не должно. Фюрер с настроем на успех приветствовал Геринга, Риббентропа и его статс-секретаря Вайцзеккера. Своего гостя он ожидал у въезда в Почетный двор. Бросалось в глаза, что участвовать в беседе был вызван большой круг лиц. Я увидел здесь Геринга, Кейтеля, Риббентропа, Майсснера, шефа печати д-ра Дитриха и Хевеля, который вел протокол встречи. Гаха захватил с собой чешского министра иностранных дел Хвалковского и начальника кабинета. Двери закрылись, для нас настало обычное время ожидания.

По сравнению с конференциями в Годесберге и Мюнхене в эту ночь все проходило непринужденнее. Мы были свидетелями беспрестанного хождения: в кабинет Гитлера то входили, то выходили, и каждый раз удавалось узнать что-нибудь о ходе переговоров. Мы испытывали невольное сострадание к старому господину. Неожиданно появился со своим докторским саквояжем и скрылся в конференц-зале профессор Морелль. Через какое-то время он вернулся и сообщил: у Гахи – сердечный приступ, но после укола ему полегчало. Около 2 часов ночи конференция была прервана. Гаха вместе со своим министром и начальником кабинета удалился, чтобы переговорить с Прагой по телефону.

Мы увидели Гитлера в том же уверенном настроении стоящим в своем кабинете в кругу немецких участников переговоров. Из его слов мы поняли, что он наглядно обрисовал Гахе безнадежную для Чехии ситуацию и сказал ему: приказ о наступлении уже отдан. От него, Гахи, самого зависит, будет ли открыт огонь или нет и в какой именно форме Чехия будет включена в рейх. Ни один из советников фюрера ничего не возразил на этот ультиматум, а также не порекомендовал ему какое-либо более гуманное решение, ведущее к той же цели.

Примерно через час Гаха получил из Праги согласие своего правительства. Итак, в результате конференции больше сомневаться не приходилось. Я тут же велел отвезти себя на Ангальтский вокзал и занял полку в своем купе. С одной стороны, я очень устал от этого долгого и утомительного дня, а с другой – не хотел больше ни видеть, ни слышать, как закончился этот диктат.

Когда я проснулся, поезд уже шел. День был почти весенний, но лежал плотный туман. Я прежде всего подумал: из-за плохой погоды люфтваффе сегодня действовать не сможет. Мне пришлось признать, что, несмотря на некрасивые сопутствующие обстоятельства, Гитлер в своей оценке политической обстановки снова оказался прав. За завтраком в вагоне-ресторане я узнал некоторые подробности. Вермахт перешел границу и продвигался по всем направлениям вперед, не встречая никакого сопротивления. Чешская армия получила приказ оставаться в казармах и передать там свое оружие вермахту. Горькая участь для неразбитой в бою армии!

Из Лондона пришло подтверждение, что английское правительство не проявило к этим событиям никакого интереса, ибо предпринятые Германией шаги Мюнхенского соглашения не нарушили. Позднее, вечером, я услышал о протесте французов. Но это было пустой формальностью.

Вступление в Прагу

Гораздо любопытнее мне было узнать, куда теперь направится Гитлер. Некоторые из нас, в том числе и я, слышали, что он хотел уже вечером быть в Праге. Шмундт энергично возразил против такого плана: он отвечал за безопасность фюрера. Сам же Гитлер совершенно ясно высказал желание ехать до Праги в автомашине. Шмундту с трудом удалось уговорить его, чтобы свое окончательное решение он принял только в Лейпе. Я не сомневался, что шеф прикажет выезжать сейчас же. Так оно и случилось. Когда мы прибыли в Лейпу – между 14 и 15 часами, – фюрера встретили генерал Гепнер и генерал Роммель. Гепнер кратко доложил в командном вагоне поезда обстановку. Вступление германских войск произведено вполне мирным образом. Чешской армии нигде не видно, население ведет себя безучастно. Оно еще не пришло в себя от шока.

К ужасу Шмундта, Гитлер приказал немедленно ехать в Прагу. До нее было меньше 110 километров, всего каких-то часа два езды. Роммель организовал маршевую колонну и придал ей для охраны и сопровождения подразделения ставки фюрера. Шмундт велел мне возглавить рекогносцировочную команду и выехать заранее, чтобы подготовить размещение в пражских Градчанах. Я упросил его дать мне хотя бы два часа форы. На двух машинах, с несколькими офицерами и солдатами, я немедленно отправился в путь. Мы испытали все трудности, какие только могут встретиться автомобилистам зимой на незнакомой дороге – пронизывающий до костей холод, туман, снегопад, гололедица, заносы – и побывали на грани аварии. Иногда нам даже приходилось делать объезды по покрытым ледяной коркой полям. Но умение водителей и высокая проходимость автомашин все же помогли нам. целыми и невредимыми добраться до Праги. С наступлением темноты мы въехали в Градчаны. Городская картина с ее неразберихой и пестротой невольно напомнила мне лагерь Валленштейна{150} далеких времен. Разумеется, как я и предполагал, Гитлер прибыл раньше нас, и ничего к его приезду подготовлено не было. Кое-как я освободил какие-то помещения для него самого. А Гаха вернулся в свою резиденцию еще несколькими часами позже, чем он.

Гитлер производил впечатление счастливого человека. Мне показалось, на лице его написана гордость. Над Градчанами развевался штандарт фюрера. Здесь он издал указ об образовании протектората Богемия и Моравия. Преамбулу Гитлер продиктовал сам, в первой же фразе обосновав свои меры: «богемско-моравские земли целое тысячелетие принадлежали к жизненному пространству германского народа». Этой формулировкой Гитлер снова показал себя насквозь австрийцем, ибо в качестве названия создаваемого протектората он избрал прежнее, австрийское, наименование этих земель. Я же, будучи пруссаком, никакого отношения к данной стране не имел, и, как и многим северо-германцам, мне казалось ошибочным ради этого идти на политический риск. Лично мне как своему адъютанту по люфтваффе фюрер с удовлетворением сказал: теперь русские, англичане и французы больше уже не смогут использовать Чехословакию в качестве своего «авианосца». В военно-политическом отношении я должен был признать его правоту, хотя никакой острой опасности этого я и не видел.

Гитлер не пробыл в Праге и суток. Я сопровождал фюрера на прощальный прием у президента Гахи в его официальной резиденции в Градчанах. Перед глазами у меня все еще стояла ночная сцена в Имперской канцелярии. Теперь Гаха выглядел немного получше. Атмосфера была внешне непринужденной, но в целом прием носил вежливый, преднамеренно отчужденный оттенок. Большего ожидать было нельзя.

Затем автоколонна отправилась назад в Бемиш-Лейпу к спецпоезду. На следующий день он доставил нас через Оломуц в Брно, главный город Моравии, а оттуда – в Вену. На обратном пути в Берлин мы 18 марта сделали промежуточную остановку в Линце и 19-го прибыли в столицу рейха. При встрече фюрера Геринг произнес одну из своих самых пламенных речей; она произвела на меня особенно досадное впечатление.

Русский вопрос

Во время железнодорожной поездки через Моравию между Гитлером и мною произошел примечательный разговор. Он умиротворенно взирал на ландшафт за окном и, казалось, устремился своими мыслями куда-то вдаль – ситуация, которую мне доводилось нередко наблюдать и раньше. Я выжидал, пока он заговорит, мне было любопытно услышать, что именно занимало его теперь, после завершения истории с Чехословакией. В своих ожиданиях я не ошибся.

Фюрер заговорил об экономическом и сельскохозяйственном приросте рейха; прирост этот значителен и избавляет его от многих забот. Вооружение и оснащение чешской армии дают ему возможность сформировать новые дивизии. Мы должны позаботиться теперь о том, чтобы чешский народ был доволен и чувствовал себя под защитой Великогермаыского рейха хорошо. Нейрат – вот кто пригоден на пост имперского протектора Богемии и Моравии. Он быстро приобретет доверие чехов. Задача – установить там спокойствие и порядок, иначе он, фюрер, не знает, что принесут ближайшие недели. Изолировать поляков стало делом трудным. Они упрямо стоят против соглашения по Данцигу и транспортной связи с Восточной Пруссией и ищут защиту у англичан.

Но заклятым врагом Польши является не Германия, а Россия. И нам тоже однажды грозит огромная опасность с ее стороны. Однако почему послезавтрашний враг не может стать завтрашним другом? И Гитлер продолжил свою мысль: этот вопрос следует продумать весьма основательно. Главная задача – найти сейчас новый путь для новых переговоров с Польшей. Сначала он желает добиться возвращения Мемельской области, а затем на продолжительное время удалиться на Оберзальцберг. Там он сможет спокойно поразмыслить.

Как я установил потом, о России Гитлер до тех пор говорил только с Риббентропом, поскольку ни от кого, включая и военных, я ничего на эту тему не слышал, сам же он о ней ни с кем не разговаривал. Казалось даже, что фюрер от этих планов отказался, ибо только летом я впервые снова услышал кое-что о новой торговой политике и о России.

Когда мы прибыли в Берлин, в Имперской канцелярии опять кишмя кишело любопытствующими. Возникшая ситуация давала достаточный повод для того. Во время поездки д-р Дитрих раздавал свои «белые листки», кроме того, шеф печати поддерживал связь с министерством иностранных дел и получил оттуда сообщение о речи Чемберлена, произнесенной в Бирмингеме 17 марта. В противоположность своей речи 15 марта в палате общин (в которой заявил о незаинтересованности Англии в делах между Берлином и Прагой), британский премьер-министр теперь обличал Гитлера за нарушение договоров и вероломство. Он охарактеризовал предпринятый фюрером шаг как попытку силой добиться мирового господства. Фюрер увидел в этой речи еще одно подтверждение своего предположения. Теперь уже не Чемберлен, а другие люди и другие силы определяли в Англии политику. К ним принадлежал круг тех политических деятелей, в центре которого стояли Черчилль, Идеи и Дафф Купер. Англия и Франция в знак протеста направили Берлину соответствующие ноты, а затем отозвали своих послов. Гитлер ответил такой же контрмерой. Я не забыл одного предположения, которое услышал в те дни. Среди сопровождавших Риббентропа лиц говорили о том, что Чемберлен проводил свою тактику незаинтересованности в Чехии со злонамеренным умыслом. Он хотел поощрить Гитлера на этот шаг, чтобы тем самым заполучить в свои руки средство создать у английского народа антигерманское настроение. Знал ли, и насколько полно, фюрер об этой идее, мне неизвестно.

Гитлеровский шаг против «остатка Чехословакии» популярным среди немецкого народа не стал. Большинство людей, с которыми я говорил, так отзывались о нем: «А было ли это необходимо?». Приходилось часто слышать и ссылку на формулировку фюрера в его речи в «Спортпаласте» 26 сентября 1938 г. в связи с Судетами: это – «его последнее территориальное требование». Гитлера обвиняли в нарушении слова. Это недовольство не осталось незамеченным и им самим. В застольных беседах, в разговорах с партийными чинами, а также в рамках военных совещаний он постоянно возвращался к данной теме, обвиняя англичан в извращении фактов. Мол, «последнее территориальное требование» распространялось на всю Чехословакию, а не только на Судетскую область, и его следовало понимать лишь во взаимосвязи с мирным решением всех проблем национальных меньшинств в данной стране. Чехи же с этими проблемами не справились, а что касается англичан и французов, то в предложенном ими же самими дополнении к Мюнхенскому соглашению никакой гарантии границ Чехословакии они не давали.

В осуществлении своих планов Гитлер сбить себя с намеченного пути не позволил. Только действуя быстро, мог он достигнуть собственных целей без войны – так аргументировал фюрер предпринятые им шаги. Поэтому мы были ошеломлены, когда он дал указание Риббентропу начать политические переговоры с Литвой о возвращении Мемельской области. Кейтелю было поручено принять соответствующие подготовительные меры военного характера. Никаких трудностей не предвиделось. А потому Гитлер, даже не дождавшись результата переговоров, решил выйти в море вместе с военным флотом. 22 марта он отправился в Свинемюнде{151} на борту броненосца «Дойчланд». 23 марта мы на мемельском рейде перешли на торпедный катер и прибыли в Мемель на заранее подготовленное в порту празднование его освобождения. Все шло обычным порядком. Ликование было не очень-то велико, но все же впечатляло. Люди казались уверенными в себе и сердечными. Гитлер держался на удивление спокойно.

Польша

А тем временем в Берлине внешняя политика поднимала новую большую волну. В январе Риббентроп возобновил переговоры с Польшей и у него состоялся обстоятельный разговор с польским послом Липским по оставшимся висеть в воздухе вопросам. Поляк все еще находился в шоке от последних событий в Праге и Мемеле и лишь против своей воли выехал в Варшаву с предложениями Риббентропа. Из Лондона дошли известия о том, что поляки стараются получить от англичан заверения насчет более тесного контакта между обеими странами. Подробнее никто ничего об этом не знал, было известно только то, что в палате общин Чемберлен загадочно обмолвился о каких-то переговорах. По поведению Гитлера и Риббентропа можно было заметить: что-то шло не так, как им хотелось. Мы были удивлены тем, что, несмотря на это, Гитлер уехал на несколько дней в Мюнхен и Берхтесгаден: он захотел присутствовать на похоронах имперского фюрера медицины Вагнера.

Но до того состоялся разговор Гитлера с Браухичем. Инициатива исходила от последнего. Фюрер согласился с желанием командования сухопутных войск передислоцировать их части из Чехословакии в свои прежние гарнизоны. Гитлер переговорил с Браухичем и о политической обстановке. С Польшей надо выждать. Он не хочет решать вопрос о Данциге и коридоре с применением силы. Это только бросило бы поляков в объятия англичан.

30 марта Гитлер вернулся в Берлин и сразу же возобновил беседы с Риббентропом. В воздухе чувствовалась какая-то напряженность. Но обострения ситуации не ожидалось, ибо Геринг не был отозван из Сан-Ремо, где он безмятежно проводил свой отпуск. Это служило хорошим градусником политической погоды.

Спуск на воду «Тирпица»

Вечером 31 марта мы снова сели в спецпоезд, чтобы выехать в Вильгельмсхафен на спуск на воду второго крупного линкора. В пути Гитлер постоянно получал сведения о речи, произнесенной Чемберленом в этот день в палате общин. Ситуация была похожа на ту, что возникла полгода назад во время поездки фюрера в Саарбрюккен. Только теперь он не был так обескуражен ходом политического развития, как тогда. Риббентроп проинформировал его о том, что поляки наотрез отказались вести дальнейшие переговоры о возвращении Данцига в рейх и об экстерриториальной транспортной связи с Восточной Пруссией. Отсюда фюрер сделал вывод: поляки смогли занять такую упорную позицию, только получив твердое заверение англичан о проведении последними политики союза с ними. Речь Чемберлена подтвердила ему, что англичане явно дали полякам далеко идущие гарантии взаимопомощи. От запланированной речи Гитлера в Вильгельмсхафене мы не ждали теперь ничего хорошего.

Но поначалу программа шла, как было намечено: прибытие в военно-морской порт, присвоение линкору имени кайзеровского гросс-адмирала фон Тирпица{152} его дочерью фрау Хассель и спуск корабля со стапелей. В заключение Гитлер поднялся на борт линкора «Шарнгорст», где в присутствии всех адмиралов произвел Редера в гросс-адмиралы и вручил ему гросс-адмиральский жезл. После завтрака, данного в кают-компании «Шарнгорста» в кругу адмиралов, фюрер направился к городской ратуше, где экспромтом произнес прямо на площади темпераментную речь, почти полностью адресованную Англии. Он повторил свое притязание самому решать вопросы в собственном германском жизненном пространстве, не спрашивая на то разрешения где-либо и кого-либо. Свое предостережение насчет мировой опасности большевизма он связал с Испанией. После долгих боев, сказал фюрер, Франко удалось захватить Мадрид и спасти Испанию от «красных».

Ошеломленные открытым взрывом гнева Гитлера против Англии, мы сопроводили его на принадлежащий обществу «Сила благодаря радости»{153} туристический корабль «Роберт Лей». Гитлер принял приглашение руководителя «Германского трудового фронта» д-ра Лея совершить на нем трехдневную морскую прогулку. Никаких добрых воспоминаний у меня о ней не сохранилось. Настроение наше было испорчено виль-гельмсхафенской речью фюрера. Его привычка делать внешнюю политику своими внутриполитическими пропагандистскими речами достигла на сей раз высшей точки.

Гитлер получил от этого плавания много радости. Он непринужденно разговаривал с туристами. В открытом море была устроена встреча с линкором «Шарнгорст», который после орудийного салюта проследовал с выстроившейся на палубе командой мимо «Роберта Лея». Посещение острова Гельголанд на второй день послужило еще одним развлечением. Поскольку морское путешествие всем очень понравилось, фюрер велел продлить его еще на день. Для отпускников оно стало большим событием, о чем можно было слышать повсюду. Оценивая заслуги д-ра Лея, Гитлер отметил, что «Германский трудовой фронт» является для немецких рабочих гораздо большим социальным делом, чем это имеет место в какой-либо другой стране земного шара.

Впечатления от этого организованного «Силой благодаря радости» морского путешествия показали мне, в какой мере были осуществлены социальные представления Гитлера и насколько рабочие были ему за это признательны. В их высказываниях преобладали доверие к фюреру и вера в его руководство.

Впечатления Гитлера от этого путешествия повлияли и на ход его мыслей. Во время железнодорожной поездки из Гамбурга в Берлин 4 апреля он говорил, что именно от таких людей черпает силу и мужество для руководства немецким народом и нет для него задачи более прекрасной, чем трудиться во имя народного блага. Как и многие другие, я думал тогда, что в данном случае можно было говорить о демократическом образе мыслей: от имени народа и во имя народа. Но Гитлер ограничивал действующие при демократии принципы «равенства и свободы» для всех граждан, распространяя их лишь на тех людей, которым благоволил», а именно – на приверженцев своих национал-социалистических идей. При его режиме они, естественно, чувствовали себя в своих свободах ничем не стесненными.

Затем Гитлер отправился отдыхать на Оберзальцберг. По пути туда он на несколько дней остановился в Берлине, чтобы обговорить с Кейтелем и Шмундтом дальнейшие военные задачи. Действовавшая до сих пор «Директива об обороне страны» была выполнена, и, как обычно, генштабу надлежало сформулировать свои меры заново.

Операция «Вайс»

К 11 апреля новая «Директива о единой подготовке вермахта к войне на 1939-40 г.» была уже готова. Она отражала самые последние выводы из позиции Польши. Соответственно, целый раздел в ней посвящался плану «Вайс{154}» – таково было кодовое наименование подготовки операции против Польши. Этот раздел привлек к себе внимание не больше, чем год назад план «Грюн», который отнюдь не привел (как того боялся генеральный штаб сухопутных войск) к войне. Прочитав новую директиву, Гитлер не счел намеченные в нем меры какими-то из ряда вон выходящими. Датой завершения всех оперативных приготовлений по указанному плану фюрер установил день 1 сентября. Эта директива не вызвала ни внезапного удивления, ни беспокойства.

50-летие Гитлера

20 апреля 1939 г., день 50-летия Гитлера, предназначалось стать для него днем триумфального почета. В этом празднестве участвовал весь немецкий народ. Пресса и радио восхваляли фюрера длинными передовыми статьями, сериями передач и комментариями. В квартире фюрера поток поздравителей и само торжество начались еще накануне. В Имперской канцелярии появлялось необозримое множество людей с подарками, которые выкладывались на длинных столах в огромном обеденном зале. В канун своего юбилея Гитлер глядел на них спокойно. Здесь лежали мельчайшие и скромнейшие вещи наряду с ценными полотнами, коврами и старинными произведениями искусства.

Главным событием предшествующего юбилею дня стало освящение берлинской транспортной «оси» Восток – Запад. Мы выехали к Бранденбургским воротам. В начале большого прекрасного проспекта фюрера встретил генеральный строительный инспектор столицы рейха Альберт Шпеер. Он доложил о готовности этой транспортной магистрали и произнес речь, состоявшую всего из семи слов: «Пусть это творение говорит само за себя!». Гитлер и Шпеер, стоя в открытом автомобиле, проехали семь километров по этому роскошному проспекту, сопровождаемые еще 50 автомашинами. Пылали факелы, развевались знамена и флаги. По обе стороны магистрали 30-метровой ширины плотными рядами стояли берлинцы, с восторгом встречавшие фюрера.

По возвращении в Имперскую канцелярию Гитлер с балкона приветствовал факельное шествие представителей всех партийных гау. Площадь Вильгельмплац чернела от толпы. Ликованию и выкрикам «Хайль!», казалось, в этот вечер не будет конца. В апартаментах фюрера тем временем собрались все ближайшие его сотрудники, личные и военные адъютанты, секретарши, врачи, слуги, экипажи персональных самолетов Гитлера, начальники его охранных команд, криминальной полиции (крипо) и бригады водителей, а также мажордом с домашним персоналом и ординарцами. Кроме них, здесь находились Зепп Дитрих, а также профессора Шпеер, Гофман. Вместе с ними были допущены только Борман, Бойлер и д-р Отто Дитрих. Ровно в полночь торжественная процедура началась с поздравлений и всяческих пожеланий его секретарш. Затем последовал длинный ряд других поздравителей. Шеф-пилот фюрера Баур вручил ему модель нового четырехмоторного самолета «Фокке-Вульф-200» (названного «Кондор»), который должен был войти в строй летом. Затем я преподнес Гитлеру подарок от люфтваффе: на большой платформе были размещены модели всех самолетов, числившихся тогда в ее соединениях, с приложением инструкции, которая явно заинтересовала его.

Особенно сильное впечатление произвела на Гитлера модель предназначенной для возведения в Берлине Триумфальной арки. Шпеер велел изготовить эту модель по эскизам самого фюрера, относящимся еще к 1933 г. По такому случаю Гитлер заговорил о своих строительных планах и сказал: эти сооружения должны стать свидетелями нашего великого времени. Возведение их – отнюдь не какое-то тщеславие, заключающееся в том, чтобы поставить все на карту в результате какого-нибудь военного эксперимента.

Официальное торжество началось 20 апреля в 8 часов утра серенадой, которую исполнила музыкантская команда полка личной охраны фюрера. В 9 часов прибыли папский нунций и дуайен дипломатического корпуса. За ними последовали президент Чехии д-р Гаха и президент Словакии д-р Тисо, а также члены имперского кабинета и главнокомандующие трех составных частей вермахта.

В 11 часов состоялся большой военный парад. Гитлер с малочисленным сопровождением медленно объехал парадный строй войск, замерших на новой магистрали. Их подготовкой к торжественному маршу целыми неделями занимался специальный штаб. Парад, продолжавшийся целых пять часов, открылся прохождением знаменного батальона всех составных частей вермахта, который потом замер перед трибуной лицом к фюреру. По команде выехавшего на белом коне командующего парадом знаменосцы склонили знамена. Но тут произошло неожиданное: конь вдруг вспрянул, и всадник лишь с большим трудом смог удержаться в седле и произнести в микрофон следующие команды, сам же парад был впечатляющим. По приказу фюрера были показаны самые новейшие образцы вооружения, прежде всего – новые танки и орудия. В параде участвовали все рода и виды войск: пехота, кавалерия, артиллерия, саперы, связисты, летчики, зенитные части и подразделения военных моряков. Наибольшее место на параде заняли моторизованные войска. Люфтваффе показала свои новейшие истребители и бомбардировщики, которые образцово пролетели в боевом строю поэскадрильно. Гитлер продемонстрировал именно то, чего он достиг к своему 50-летию: в этот день весь мир должен был осознать военную мощь рейха.

Речь в рейхстаге 28 апреля

Гитлер велел созвать 28 апреля рейхстаг, чтобы выступить на его заседании с правительственным заявлением. Актуальным поводом явилось письмо Рузвельта, которое еще до отправки его в Берлин было опубликовано в Вашингтоне. Тем самым американский президент избрал не только необычный для международной дипломатической практики, но и вполне определенный тактический способ. Фюрер получил это письмо совершенно неожиданно и с раздражением высказался насчет такого бесцеремонного обращения с ним. Мнимое намерение Рузвельта содействовать данным письмом делу мира опровергалось его формой и тоном. Он требовал от Гитлера заверения, что тот не нападет ни на одну европейскую страну. Перечислялось примерно 30 таких стран. Далее президент США предлагал переговоры по вопросу о разоружении, таким образом задев самое чувствительное для фюрера место. Со времени Версальского мирного договора 1919 г. этот вопрос служил для него наиболее привлекательным лозунгом в его политической борьбе. Лига Наций, мол, создана державами-победительницами лишь для того, чтобы надзирать за разоружением Германии и не допускать ее нового вооружения. Однако все остальные государства не только не разоружились, но, наоборот, вооружились. Гитлер обвинял западные демократии в том, что они на вечные времена хотят обречь немецкий народ быть парией. Особенно клеймил он Рузвельта за его «лживую политику». С одной стороны, американский президент осуждает государства с тоталитарными режимами, а с другой – ищет более тесных отношений с Россией.

Речь Гитлера в рейхстаге 28 апреля 1939 г. была подобна взрыву политической бомбы. По выражению чиновников имперского министерства иностранных дел, фюрер «лягнул» всех, кого следовало; сам же фюрер воспринял это как похвалу. В Германии широко распространилось мнение, что речь эта – одна из его самых лучших. На меня лично произвело впечатление искусство Гитлера высказывать свои мысли просто, понятно и убедительно. За сарказм, с каким он дал по 21 пункту ответ американскому президенту, фюрер был вознагражден бурными аплодисментами всего рейхстага. Касаясь актуальной внешней политики, он заявил: своими последними соглашениями с Англией Польша нарушила германо-польский договор 1934 г., а потому для рейха этот договор больше не существует{155}. Что же касается Англии, из ее переговоров с Польшей он сделал вывод: британское правительство приступило к новой политике окружения Германии, а тем самым уничтожило предпосылки германо-английского соглашения о военно-морских флотах 1935 г. Это соглашение тоже потеряло теперь силу.

В узком кругу в Имперской канцелярии Гитлер высказался серьезно и озлобленно. Теперь ему ясно: враждебность западных демократий направлена не только против национал-социалистического правительства Германии, но и против всего немецкого народа. Поэтому он чувствует себя лично задетым. В день своего рождения, подчеркнул фюрер, он снова ощутил любовь всего немецкого народа, и это дает ему силу не ослаблять усилий во имя Германии. И действительно, ликование 20 апреля не было организовано. Оно скорее явилось выражением подлинной любви и уважения народа.

Я понимал реакцию Гитлера на послание Рузвельта, пришедшее в самый неблагоприятный для этого момент. Уже в речи фюрера перед рабочими в берлинском парке Люстгартен 1 мая можно было услышать его ожесточение. Как часто во время своих речей, ему в тот день удалось установить контакт с аудиторией! Восторг был нужен ему точно также, как актеру – аплодисменты. Одну из типичных для него мыслей фюрер сформулировал так: «Ни один вождь не может иметь силы большей, чем та, которую дают ему его приверженцы». Однако дальше следовали такие слова: сам он «вооружается всеми средствами», а возводимый немецкими рабочими Западный вал – «куда больший гарант нашей свободы, чем любое заявление Лиги Наций». Денонсация договоров с Польшей и Англией тревожно подействовала на широкие народа и на окружение Гитлера.

Поездка на Западный вал

Целью следующей поездки Гитлера явился Западный вал. Если его инспектирование в августе прошлого года держалось в тайне, то теперь фюрера в поездке с 15 до 19 мая сопровождала большая свита с участием прессы. Пусть весь мир узнает, что немецкий народ создал за такое короткое время! В узком кругу Гитлер добавлял: «Чтобы никому здесь, на Западе, и в голову не смогла прийти мысль ударить нам в спину, пока мы связаны на Востоке». На сей раз хозяином тут был новый главнокомандующий войск «Запад» генерал фон Вицлебен. Он относился к фюреру так же, как и его предшественник генерал Адам, но внешне этого не проявлял.

Особое внимание Гитлер уделил созданию зоны противовоздушной обороны. Замещая Геринга, в этой инспекции участвовал Мильх, с ноября 1938 г. – генерал-полковник. Командующий зоной генерал-лейтенант Китцингер удостоился особой похвалы фюрера за удачную компоновку огневых позиций зенитной артиллерии для стрельбы как по воздушным, так и наземным целям. Как и все принимавшие участие в поездке, я находился под сильным впечатлением от таких крупных строительных успехов за столь короткое время. Крепостные сооружения давали уверенность и достаточную защиту против той артиллерии и тех танков, которыми была вооружена тогда французская армия. К тому же Западный вал должен был устрашать ее. Этой цели, как показалось нам, он уже служил и сейчас, хотя готовы были только две трети его укреплений.

Совещание 23 мая

Совершенно неожиданно через несколько дней после возвращения из этой поездки, 23 мая 1939 г., Гитлер провел в Имперской канцелярии совещание главнокомандующих составных частей вермахта вместе с начальниками их генеральных штабов. Присутствовали: Геринг, Редер, Браухич, Кейтель, Мильх, Боденшатц, Шнивинд, Ешоннек и Варлимонт{156}, а также мы – четыре адъютанта вермахта. Всем присутствующим были известны директивы от 4, а также 11 апреля{157}. Все мы предполагали, что Гитлер обсудит дальнейшие детали, особенно касающиеся плана «Вайс» – нападения на Польшу. Но никакого обсуждения не состоялось. Просто фюрер опять дал, как 5 ноября 1937 г. и 28 мая 1938 г., «tour d'hopizon»{158} политического положения.

При этом он впервые недвусмысленно высказал две идеи: Польша всегда будет стоять на стороне наших противников, а Англия – это мотор, движущий ее против Германии. Выразив сомнение насчет возможности мирного взаимопонимания с Великобританией, Гитлер считал важнейшей задачей сначала изолировать Польшу, а затем при первом же наилучшем случае напасть на нее. Нельзя рассчитывать на то, что конфликт с поляками можно решить подобно тому, как это было сделано с чехами. Но нельзя вступать и в одновременный конфликт с Англией и Францией. Об Америке фюрер не сказал ни слова. Россию же он непосредственно в число возможных в данный момент врагов не включил. Однако долго говорил о ведении войны против Англии, о необходимости ошеломляюще неожиданных действий и предпосылках для них, а также о сохранении в тайне всех его намерений и планов. ОКВ должно создать исследовательский штаб из самых квалифицированных офицеров всех составных частей вермахта, который возьмет на себя генштабистскую подготовку мер и операций против Англии.

Высказывания и указания Гитлера позволяли сделать вывод: крупный конфликт с Западом он считал возможным лишь в 1943 или 1944 г. Таким образом, фюрер назвал те же самые годы, что и 5 ноября 1937 г. Все присутствующие находились под впечатлением, что в нынешнем году фюрер хочет навязать полякам свою волю, как ранее – австрийцам и чехам. Никто не сомневался в его словах, что при этом он ни на какой риск идти не намерен.

Во время заседания Шмундт непрерывно вел записи, которые в последующие дни оформил в виде протокола. Вместе с другими своими заметками он положил его в сейф. В дальнейшем Шмундта заменил в должности «уполномоченного по историографии» генерал Шерф. В его архиве сразу после войны союзники и обнаружили тот «Отчет о заседании 23 мая 1939 г.», который фигурировал в 1946 г. на Нюрнбергском процессе в качестве ключевого обвинительного документа под названием «Малый Шмундт». Вполне понятно, что ряд обвиняемых пытался поставить под сомнение подлинность этого документа, а отдельные данные изобразить ложными.

Сам я, будучи свидетелем на процессе в Нюрнберге, тогда осторожно высказался в таком же духе. Но сегодня, когда я пишу эти мемуары, никакой причины утаивать подлинность записей Шмундта больше нет. Все названные в нем лица, в том числе Геринг и тогдашний полковник Варлимонт, на совещании действительно присутствовали. Совершенно исключено предположение, будто свой протокол Шмундт написал только гораздо позже – скажем, в 1940 г. или 1941 г. Я знал его привычку оформлять такие записи возможно быстрее прямо после соответствующих событий. Шмундт как офицер генерального штаба был достаточно добросовестен и сознавал свою ответственность, чтобы правильно понимать историческое значение таких записей. Свидетельствую, что содержание данной записи полностью отвечало мыслям Гитлера в то время, известным мне не только по совещанию 23 мая, но и из отдельных других высказываний фюрера в кругу военных.

22 мая, то есть за день до этого секретного совещания, в зале приемов Новой Имперской канцелярии состоялось торжественное подписание германо-итальянского договора о дружбе и союзе. Имперское министерство иностранных дел нажало на все регистры этой крупной церемонии. В основном же дело в нем шло о взаимопомощи в военной и экономической областях. В обиходе он получил наименование «Стальной пакт». За кулисами помпезной процедуры его подписания поговаривали, что соглашение это означает весьма одностороннюю помощь Италии. Геринг, который в первую очередь испытывал опасения насчет возможных экономических последствий, открыто выражал свое недовольство Риббентропом, считавшимся инициатором пакта, и не скупился на отравленные шпильки в его адрес. Его злобствование усилилось, когда он узнал, что Риббентроп награжден высоким итальянским орденом, которого у него самого не было, обладатели этого ордена считались «кузенами» итальянского короля.

Югославский государственный визит

Вскоре после этого примечательного события, 1-4 июня 1939 г., в Берлин из Югославии с государственным визитом прибыла приглашенная Гитлером знатная пара: принц-регент Павел со своей супругой Ольгой. Урожденная принцесса Греческая и Датская, она приходилась сестрой герцогине Марии Кентской, близкой родственнице британского короля Георга VI. Это родство сыграло определенную роль в приглашении. К тому же впервые член царствующей династии нанес визит фюреру национал-социалистического государства. Визит этот по его помпезности затмевал даже приезд в свое время Муссолини. Фюрер заранее приказал перестроить и переоборудовать под резиденцию для почетных гостей имперского правительства дворец Бельвю в Тиргартене.

Гитлер дважды пожелал остаться с гостями наедине. На второй день он устроил в своей квартире обед в их честь, а на третий – чаепитие в новой оранжерее Имперской канцелярии. Он считал, что во время бесед в узком кругу есть больше возможностей оказать влияние на гостей. Фюрер сильно рассчитывал на то, что содержание его бесед с ними на предварительно выбранные темы будет передано англичанам, хотя и не знал еще, что принц-регент и его супруга прямо из Берлина отправятся в Лондон, чтобы повидаться со своими родственниками при британском дворе.

В программе визита стояла и вагнеровская опера «Нюрнбергские мастера пения» в Государственной опере на Унтер-ден-Линден; дирижировать должен был Герберт фон Кароян. Мне тогда впервые удалось услышать этого ныне знаменитого маэстро, который еще лишь начинал свою музыкальную карьеру. Геринг, который в качестве прусского министра-президента являлся хозяином берлинской Государственной оперы, стоял за Карояна, между тем как Геббельс, не имевший никакого влияния на это прусское государственное учреждение (не знаю, по каким именно причинам – личным или художественным), Карояна терпеть не мог. Гитлер спектаклем этим оказался разочарован. Я слышал, будто он был недоволен неточными вступлениями оркестра, а также считал дерзким для молодого музыканта дирижировать великим творением без партитуры. Мол, даже сам знаменитый Вильгельм Фуртвенглер себе этого не позволял.

Чем пышнее были внешние рамки этого визита, тем большее неудовлетворение его результатами испытывал Гитлер, ибо никак не мог найти контакта со своими гостями. Мое первое впечатление от их встречи на Лертском вокзале меня не обмануло. Эти люди пришлись фюреру не по душе.

Через несколько дней всему миру пришлось принять к сведению успехи Гитлера в испанской Гражданской войне – 6 июня летчики легиона «Кондор» с цветами прибыли в Берлин как победители. Парад их возглавлял последний командир этого легиона генерал барон фон Рихтхофен. Оба его предшественника, генералы Шперрле и Фолькман, стояли позади фюрера на почетной трибуне. Среди примерно 1800 солдат находились и около 500 летчиков, всего несколько дней назад вернувшихся из Испании. На фоне транспарантов с именами погибших, которые держали примерно 300 членов «Гитлерюгенд», Геринг и Гитлер приветствовали легионеров. Фюрер еще раз кратко изложил причины и ход Гражданской войны в Испании, как он их видел. При этом Гитлер нападал на западные демократии, обвиняя их в «лживом» освещении германского участия в военных действиях на стороне Франко, и почтил память погибших за фатер-ланд камерадов. Только немногие заметили, что он сумел ловко избежать даже малейшего упоминания о России и большевизме.

Летние поездки

Теперь календарь Гитлера оказался свободен от официальных или военных мероприятий. Шмундт воспользовался этим, чтобы уехать в отпуск, а Альбрехт решил жениться. Поэтому оставшуюся часть месяца службу пришлось нести Энгелю и мне; мы решили этот срок поделить, я взял на себя его первую половину.

Целью первой поездки явилось посещение 7 июня 1939 г. еще строившегося автомобильного завода «Фольксваген» в Фаллерслебене. Камень в его фундамент Гитлер заложил еще примерно год назад. Туда же были вызваны Лей, д-р Фридрих Порше и Якоб Берлин. Лей финансировал это строительство, Порше был конструктором «Фольксвагена», а Берлин – советником фюрера по автомобильным вопросам и его собеседник по делам моторизации.

Я познакомился с Берлином еще осенью 1937 г. на Оберзальцберге. Оказалось, он, являясь директором филиала «Мерседес-Бенц» в Мюнхене, был знаком с фюрером еще с 1923 г. и поставлял ему автомобили. Уже вскоре после своего прихода к власти Гитлер попытался через Берлина сделать идею выпуска «народного автомобиля» привлекательной для автопромышленности. Но из-за тогдашних трудных экономических условий автофабриканты не решились приступить к производству новой конструкции, успех которой казался им неясным. Однако Берлину удалось заинтересовать проектом конструктора Порше, ранее работавшего в фирме «Мерседес», и связать его с Гитлером. Узнав об этом плане, Лей увлекся им и предложил финансировать строительство за счет «Банка германского труда» – домашнего банка своей организации, в котором лежали деньги ее членов{159}. На строительство завода в районе Вольфсбурга Лей отводил год, и первый «фольксваген» должен был, как он считал, сойти с конвейера в конце 1940 г. Мне хорошо помнится многоголосая критика в адрес «одержимого манией величия» Лея, утопические планы которого считались нерентабельными и неосуществимыми, а сама идея производства «народного авто» – ложной. Однако фюрер всячески поддерживал Лея и эту идею. Оба они возлагали большие надежды на эту маленькую автомашину, которая должна была стоить всего 1000 рейхсмарок. Вермахт же тогда этой автомашиной не интересовался, считая ее непригодной в военном отношении.

Следующая поездка была в Вену на «Имперскую театральную неделю». Гитлер любил культуру, искусство и исторические традиции этого города. Но вот самих венцев он не любил и не скрывал этого. А потому, будучи на сей раз не обременен государственно-политическими обязанностями, говорил здесь только о культуре и искусстве. По большей части он рассказывал о событиях своей венской молодости, о том, какие оперы слышал, какие спектакли в Бургтеатре видел, какими художниками восхищался. В архитектуре и живописи фюрер отдавал предпочтение XIX столетию. Особенно восторгался он такими творениями готики, как собор святого Стефана, а также зданиями в стиле барокко, которыми так богата Вена. Но искусство XIX в. было ему ближе, ибо оно моложе и, на его взгляд, все еще не завершено в своем развитии. Примыкая к этому искусству, современные живопись и архитектура должны, однако, выходить за рамки той эпохи и искать новые пути. В своей живописи Гитлер и сам пытался продолжать это направление в искусстве. Стилистическим образцом для него, даже в выборе сюжетов и мотивов, служил Рудольф фон Альт, которому он подражал.

Последний день в Вене начался с посещения Гитлером могилы его племянницы Гели Раубаль на Центральном кладбище. Затем мы вылетели в Линц. К этому городу у фюрера было отношение иное, чем к Вене. Здесь он чувствовал себя вольготно. Но, по его мнению, Линцу не хватало зримых культурных ценностей, и теперь Гитлер желал этот пробел восполнить{160}. На обратном пути он посетил еще некоторые места, связанные с его детством и юностью.

В «Бергхоф» Гитлер вернулся бодрым и возбужденным поездкой. Однако уже в первый вечер я заметил, что мысли его опять блуждают где-то далеко. Никогда еще мне не бросался так в глаза контраст между его приватным любимым занятием – строительством и постоянным размышлением о путях осуществления своих политических замыслов, как в эти дни на Оберзальцберге. Его собеседниками были попеременно Шпеер и я.

Целыми часами вышагивая по большому холлу, Гитлер давал свободу собственным мыслям. В словах его звучало желание как можно быстрее создать базу для манящего мирного труда, а базой этой должен был служить именно Великогерманский рейх, не оспариваемый и признанный народами Европы и всего земного шара. Мне казалось, что главную роль здесь играло для него даже не территориальное расширение рейха, хотя он и делал утрированно звучащие намеки насчет такого расширения на Восток. В сущности, для него дело преимущественно заключалось в уничтожении «еврейского большевизма» как величайшей опасности для Германии и Европы. Под этой угрозой немецкий народ не может жить мирной жизнью и выполнять предписанную ему историей задачу: оберегать те культурные ценности, которыми он обладает, и создавать новые – так аргументировал свою политику Гитлер. Сознаюсь, эти идеи производили на меня впечатление. Кажущаяся ясной оценка положения убеждала меня в правильности его планов.

Но прежде всего я верил его словам, что предпосылкой конфликта с Россией и Польшей должна быть единая Европа. Он не сомневался, что кампания против Польши будет короткой и победоносной – это для него было бесспорно. Но он бы предпочел получить Данциг и часть коридора без применения вооруженной силы и установить с Польшей новые прочные отношения. Он не может себе представить, чтобы шовинизм поляков зашел столь далеко, что они недооценивают силу германского вермахта и переоценивают возможность помощи со стороны Англии. Такая ложная оценка может означать конец Польши. Гитлер не верил в активное вмешательство Англии, ибо исходил из того, что англичанам требуются еще минимум два года, пока они вооружатся для войны. Вот это время он и хочет использовать, ибо подобный случай решением польской проблемы создать базу для неизбежной вооруженной борьбы против России снова не представится.

Во время одного такого вечернего хождения по холлу я спросил Гитлера, верит ли он в то, что англичане признают гегемонию Германии в Европе. Фюрер ответил: им не останется ничего другого, если они хотят сохранить свою мировую империю. С Польшей они еще до конца не определились. Осторожные англичане пока выжидают. Они наверняка станут совсем тихими, когда он осуществит союз с Россией. Тогда, несомненно, полякам придется перестать задаваться, ибо русских они боятся сильнее, чем нас{161}.

Германо-русское сближение

Тем временем определенные знаки из Москвы позволили сделать вывод о заинтересованности Сталина в изменении советской политики в отношении Германии. Министр иностранных дел Литвинов, еврей, пользовавшийся особенным авторитетом у западных держав, в мае 1939 г. был заменен Молотовым. В ответ на мой вопрос, какой интерес у Сталина вступать с нами в связь, Гитлер указал на испытываемые Россией экономические трудности. Потом добавил: «эта хитрая лиса Сталин» таким образом хочет ликвидировать фактор отсутствия безопасности из-за Польши. В наших же интересах достигнуть взаимопонимания и договоренности с Россией, ибо так мы сможем изолировать Польшу и одновременно отпугнуть Англию. Его главной задачей остается: избежать войны с Англией. Германия тоже не готова, с точки зрения своего вооружения, к такой борьбе не на жизнь, а на смерть. Гитлер надеялся после заключения германо-русского союза возобновить переговоры с Польшей и отстранить от них Англию.

Инцидент с Альбрехтом

Какими вещами Гитлеру приходилось заниматься помимо большой политики, показывает одно пустяковое, но типичное для того времени событие. Гросс-адмирал Редер попросил встречи с фюрером. Начальник штаба ОКМ капитан 1 ранга Шульте-Ментинг не согласовал дату со мной как с дежурным военным адъютантом, что было довольно странно, хотя у моряков имелись свои привычки. Редер прибыл в «Бергхоф», поговорил с фюрером часа два за закрытыми дверями и уехал. Разумеется, я узнал от Гитлера, о чем шла речь. Оказывается, Альбрехт{162} женился на одной женщине, известной в кругу морских офицеров своим «легкомысленным» образом жизни; по понятиям гросс-адмирала, она для офицерского корпуса никак не подходила. За это Редер потребовал уволить Альбрехта из военно-морского флота. Гитлеру были известны устарелые взгляды гросс-адмирала в подобных вопросах, и, как он сам мне сказал, он решил не принимать решения, не поговорив предварительно с Альбрехтом. По указанию фюрера я вызвал его. Тот приехал, доложил все как есть Гитлеру и уехал; я только и успел сказать ему «здравствуй» и «до свидания». В последующие дни мне довелось услышать возбужденный разговор Гитлера с Редером, после которого фюрер вызвал к себе жену Альбрехта. В результате Альбрехт был из флота уволен, но Гитлер взял его к себе личным адъютантом.

В этом «инциденте» заслуживает внимания то, что Редеру все-таки удалось добиться своего. Он был уверен в собственном положении и чувствовал моральную ответственность перед офицерским корпусом ВМФ, а потому и не уступил Гитлеру. Но он знал и то, что фюрер не мог обойтись тогда без него и никакого нового скандала с военной верхушкой не хотел. Вот почему поведение Редера было беспрецедентным. История с Альбрехтом доказала, что главнокомандующий одной из составных частей вермахта хотя и смог успешно отстоять свои взгляды перед Верховным главнокомандующим, все же не обладал требующейся психологической искусностью в общении с ним.

Обострение ситуации

Радость от рождения нашего сына Дирка 22 июня была омрачена обеспокоившей меня информацией с Оберзальцберга. Я услышал оттуда, что после бесед Гитлера с Браухичем и Кейтелем военные меры, принятые на основе указаний от начала апреля, вступили в такую стадию, когда их сохранение в тайне становится все более трудным. Фюрер весьма заботился о том, ибо сухопутным войскам и военно-морскому флоту было нелегко маскировать эти становящиеся все более обширными меры. Следовало призвать резервистов, что в данный момент было необычным, поскольку маневры как правило проводились не раньше сентября.

Сельское хозяйство приступило к сбору урожая и, как и промышленность, нуждалось в каждом человеке, чтобы выдержать сроки поставок готовой продукции по возросшим заказам. В связи с этим не удалось избежать в деревне разговоров о предстоящих военных событиях. Нетрудно было разгадать и цель этих мер после ранее предпринятых акций. Гитлер хочет вернуть Данциг и «польский коридор» в собственность рейха! Оставалось только узнать, когда и как. Настроение в народе пока царило оптимистическое. Войну считали исключенной: «Уж Адольф-то сумеет ее не допустить!».

Да я и сам не мог полностью поверить в возможность военного конфликта. Разговоры с Гитлером на Оберзальцбер-ге и перспектива союза с Россией, собственно, успокоили меня. И все-таки мне становилось все труднее отвечать на вопросы атаковавших меня друзей. Будет война или нет? Можем мы уезжать в отпуск?

Хорошо помню мои тогдашние размышления, поскольку мне пришлось подолгу беседовать с кузеном, который, будучи офицером в Первую мировую войну, теперь был призван в люфтваффе. Я старался успокоить его сильную тревогу из-за новой войны, не упоминая притом о планах Гитлера насчет России. В тот момент я действительно еще думал, что расчет фюрера на мирное решение оправдается. Но уже совсем скоро все выглядело по-иному.

Когда в первые июльские дни мы с женой намечали день крещения нашего младенца, график плана «Вайс» уже играл для вермахта важную роль. Я знал: 12 августа Гитлер должен принять решение, следует ли проводить сосредоточение войск против Польши, дабы 26 августа начать назначенное нападение. Поэтому я считал 12 августа – то была суббота – последним возможным днем для крещения сына. Итак, в начале июля ход политического развития уже привел меня к выводу: война с Польшей все же может произойти.

Рехлин, 3 июля 1939 г.

После двух недель, проведенных в кругу семьи, я явился к Гитлеру в Гамбург, где он находился по случаю похорон умершего командующего армейского корпуса генерала Кнохенхауэра, чтобы затем выехать на испытательный аэродром люфтваффе Рехлин на озере Мюртцзее в Мекленбурге. В последние июньские дни Удет и Ешоннек проинформировали меня в Берлине о том, как будет проходить посещение фюрером Рехлина. 5 июля около 10 часов мы прибыли на аэродром, где его ожидали Геринг, Мильх, Удет и Ешоннек с большим штабом офицеров и технических специалистов. Кроме личных и военных адъютантов, присутствовали только Кейтель и Борман. Идея демонстрации новых самолетов, оружия и авиационной техники исходила от Мильха, обеспокоенного тем, как бы из-за нехватки сырья не пострадало выполнение программы выпуска самолетов и производства авиационного оборудования. 6 то время как Мильх всегда старался показать Гитлеру истинное положение дел в самолетостроительной промышленности, Геринг стремился создать у фюрера впечатление, что отданное им приказание об увеличении люфтваффе в любом случае будет выполнено. Поэтому он принял предложение Удета обратить внимание Гитлера на совсем другие вещи.

Удет был в Рехлине, так сказать, принимающим гостей «хозяином дома». Соответственно, он разработал в своих службах, а также согласовал с Герингом и программу показа. Сам Геринг понимал в авиационной технике мало, а потому его было легко ослепить всяческими эффектами, произведя желательное впечатление. Своим подчиненным он дал понять, что Гитлер имеет о самолетах представление слабое, но проявляет большой интерес к технике, а особенно к действию оружия. Вот почему демонстрацию Геринг и Удет поручили экспериментальной службе. Их побочной целю было отвлечь Гитлера от вопросов оснащения летных соединений на данный момент.

Интересная и многосторонняя демонстрация произвела на всех присутствовавших значительное впечатление. Правда, Мильх старался объяснить Гитлеру, что показанные самолеты, оружие и оборудование еще находятся в процессе испытаний. Но никто не сказал фюреру, что по прохождении всесторонних испытаний все это сможет поступить в войска не ранее чем через два-три года. Стоило Гитлеру проявить повышенный интерес к тому или иному объекту или дать понять, что данную конструкцию он считает особенно важной, как Геринг тут же заверял, что немедленно позаботится о внедрении этого в войска.

Наиболее впечатляющим, несомненно, был полет «Хе-176» – первого в мире реактивного самолета. Хотя этот экспериментальный самолет и продержался в воздухе всего несколько минут, он достиг своей проектной скорости почти 1000 км в час, что явилось для того времени феноменальным достижением. Истребители «Ме-109» и «Хе-100» казались рядом с ним устаревшими машинами, хотя речь при этом шла о вполне современных конструкциях. Казалось, «Хе-100» по своим летным качествам превосходит «Ме-109», но Геринг и Удет заранее решили, что следует продолжать выпуск только «Ме-109». С одной стороны, этот самолет выпускался уже более длительное время, а с другой – завод Хейнкеля подлежал специализации на бомбардировщиках.

Тогдашний стандартный самолет «Хе-111» был продемонстрирован при-сильной перегрузке: снабженный двумя дополнительными вспомогательными стартовыми ракетами, он поднялся в воздух без всякого труда. Учитывая недостаточную пригодность «Хе-111», это означало компромисс. Для использования в качестве стандартного бомбардировщика эту машину приходилось перегружать или же, для увеличения радиуса полета, оборудовать дополнительными баками с горючим, или для усиления атакующего эффекта снабжать большим количеством бомб.

Наряду с навигационными приборами и радиоаппаратурой особое внимание Гитлера привлекли к себе образцы бортового оружия истребителей. Двухмоторный истребитель «Ме-110» был вооружен вновь сконструированной 30-миллиметровой бортовой пушкой. Это особенно понравилось фюреру. Он указал на необходимость повышения скорострельности бортового оружия при увеличении его калибров, прежде всего для истребителей.

Геринг, Мильх и Удет рассчитывали, в свете предыдущих высказываний Гитлера, на то, что военный конфликт произойдет никак не ранее 1943 г. С этим сроком и согласовывалась данная демонстрация авиационной техники. Тем не менее на обратном пути в Берлин я воспользовался случаем еще раз обратить внимание фюрера на то, что все увиденное им, – это «музыка будущего». Он сказал, что понял это и еще раз подробно переговорит обо всем с Герингом. Когда я предложил привлечь к разговору о вооружении люфтваффе специалистов, лучше всего Мильха, фюрер охотно согласился. Но этот столь необходимый разговор ввиду политических событий не состоялся. Гитлер так и остался при внушенных ему в Рехлине совершенно ложных взглядах, а потом люфтваффе получала от него совершенно не заслуженные ею упреки. Узким местом люфтваффе было и осталось снабжение сырьем, но об этом не говорилось. Непростительно, что Геринг и его сотрудники не сделали из данной беседы никаких выводов. Первые победоносные кампании 1939 и 1940 гг. помешали разглядеть действительность. Только двумя годами позже, после первого кризиса в походе на Россию, эту роковую ошибку наконец распознали.

Затем – насыщенные работой дни. Я сообщил Ешоннеку и его штабу, а кроме того ОКВ (Управление обороны страны) – офицеру генерального штаба моему другу майору Шпеку фон Штернбургу – о своем разговоре с Гитлером насчет уровня вооружения люфтваффе. Ешоннек хотя и приветствовал мою интерпелляцию у фюрера, но находился под влиянием Геринга, который считал возможным лишь нападение на Польшу, но никак не войну с Англией. Штернбург видел ход политического развития иначе. Мне казалось, он испытывает влияние своего начальника полковника Варлимонта. Тот был интеллигентным офицером генерального штаба, хотя и не очень влиятельным, и принадлежал к тем, кто не высказывал своего мнения, благодаря чему производил впечатление человека скрытного. Штернбург же, напротив, в выражениях не стеснялся. Он придерживался взгляда, что Англия и Франция в случае германского нападения сразу придут на помощь Польше, и, соответственно, с озабоченностью глядел в будущее. Я к его точке зрения присоединиться не смог, хотя высказанные им аргументы и подействовали на меня.

Последние недели перед войной

Итак, отныне мне предстояло одно: включиться в подготовку операции «Вайс», поскольку я снова должен был сопровождать Гитлера в его очередной поездке как дежурный адъютант. На основе общей директивы ОКВ, составные части вермахта были обязаны издать собственные оперативные приказы. Штабы и войска работали в условиях наивозможнейшего сохранения тайны. Но отделаться от впечатления, что готовится что-то из ряда вон выходящее, все-таки было нельзя. Я находил удивительным, что между фюрером и командованием сухопутных войск неожиданно воцарились мирные отношения. Год назад, когда опасность большой войны была минимальной, главнокомандующий и начальник генерального штаба этих войск пытались убедить Гитлера отказаться от его плана нападения на Чехословакию. Правда, тогда, в 1938 г., начальником генштаба был еще Бек, но негативное в принципе отношение к фюреру со стороны Браухича как главнокомандующего и Гальдера как преемника Бека с тех пор не изменилось. Теперь же, когда после оккупации Чехословакии напряженное политическое положение не разрядилось и нападение на Польшу могло вызвать европейскую войну, командование сухопутных войск, казалось, никаких опасений больше не испытывало. Эта позиция внушала мне неуверенность и одновременно недоверчивость, ибо в генеральном штабе люфтваффе тоже были озабочены и оптимизма Геринга в оценке обстановки не разделяли.

6 июля Гитлер впервые полетел в Мюнхен на новом самолете «Фокке-Вульф-200», получившем наименование «Кондор». Фюрер пришел в восхищение от этой машины, она казалась ему в воздухе более спокойной и менее шумной. Несколько скептически оценил он только убирающееся шасси – нечто новое, чего еще не видел. Но вскоре привык. В самолете имелось на 6-8 мест больше, чем в прежнем «Ю-52», и летел он почти на 150 км в час быстрее. Это означало солидное сокращение времени полета из Берлина в Мюнхен.

В тот же вечер Гитлер выехал на автомашине на Обер-зальцберг и оставался там целую неделю, которая для меня опять полностью прошла под знаком вооружения. Насколько подробно фюрер занимался деталями, показывает следующий эпизод. Однажды он обратил внимание на то, что военно-морской флот держит предназначенные для линкоров «Шарнгорст» и «Гнейзенау» 380-миллиметровые орудия в арсенале. Мне пришлось тут же передать Кейтелю его указание изготовить железнодорожные лафеты и смонтировать орудия на них. В другой раз дело касалось производства снарядов для зенитных орудий. Незадолго до того Кейтель, информируя фюрера о требовании люфтваффе увеличить выпуск боеприпасов для зенитной артиллерии, высказался против этого, сославшись на нехватку сырья. Гитлер согласился и определил объем ежемесячного производства в 100000 выстрелов снарядов калибра 88 мм. И соответствующего количества для других калибров. Я попытался доказать фюреру, что при нынешнем наличии у зенитной артиллерии 2500 орудий калибра 88 мм снарядов для них следует производить из расчета 40 на каждое орудие в месяц. Но он не уступал, аргументируя тем, что склады и так переполнены боеприпасами, а потому приоритет должно иметь производство не снарядов, а зенитных орудий.

Гитлер тщательно занимался оперативным планом сухопутных войск для похода на Польшу. Браухич и Гальдер обсуждали с ним подробности и получали его одобрение. Продолжалась и подготовка Имперского партийного съезда, а также празднования в конце августа 25-летия битвы под Танненбергом. Фюрер лично принял участие в «Дне германского искусства» в Мюнхене и посетил Байройтский фестиваль (25 июля – 2 августа), сделав небольшой перерыв для военных бесед в Берлине и на Западном валу в районе Саарбрюккена. Прием в честь музыкантов 1 августа в «Зигфрид-Вагнерхаузе» заставил его на какое-то время позабыть о военных планах. Пребывание Гитлера в Байройте завершилось 2 августа оперой «Гибель богов». Это был тот самый день, когда 25 лет назад началась Первая мировая война. Но об этой годовщине говорили мало. Гораздо большую роль играли в эти дни служебный юбилей Шмундта, а также поступление Гитлера в свое время добровольцем на военную службу в пехотный полк «Лист». Фюрер получил множество поздравлений, а большое число поздравителей собралось в «Бергхофе».

Своего шеф-адъютанта Шмундта Гитлер произвел в полковники, что служило знаком признания и доверия. Однако в кругу высших офицеров генштаба сухопутных войск это было воспринято иначе. Встреченный ими с недоверием уже просто как преемник Хоссбаха, Шмундт к тому же все эти годы часто подвергался с их стороны критике. Истинной же причиной было противоречие между ОКВ и ОКХ. Последнее не хотело и не могло примириться с тем, что ОКВ в качестве военного штаба Гитлера выполняло задачи в масштабе всего вермахта, т.е. и за сухопутные войска – все равно, касалось ли это командных вопросов или же экономики и вооружения. Офицеры генерального штаба сухопутных войск видели в Шмундте человека ОКВ, а не первого адъютанта и военного советника своего Верховного главнокомандующего. Они отказывали ему в том признании, которым вознаграждали Хоссбаха, хотя оба эти офицера по своей пригодности к данной деятельности стояли на равном уровне. Разница была лишь в их задачах. Хоссбах, по поручению начальника генерального штаба генерала Бека, был обязан следить за тем, чтобы Гитлер не вмешивался в дела сухопутных войск. Шмундт же имел от фюрера поручение, будучи его военным адъютантом, нести ответственность только перед ним лично. Теперь он вот уже полтора года находился в тяжелом положении, дискриминировавшем генштаб сухопутных войск. После всего того, что довелось пережить Шмундту с тех пор, перед ним мог стоять только один вопрос: pro или contra Гитлера?

Он решил быть за фюрера, между тем как его лучший друг со времен службы в 9-м пехотном полку Хеннинг фон Тресков принял решение быть против. Оба являлись солдатами, оба имели тогда одинаковое мировоззрение и оба верили в то, что, выполняя свои задачи, совершают наивысшее благо для собственного отечества. Шмундту было трудно выполнять свою задачу, и решение это далось ему нелегко. Он рассматривал свою должность как чисто военное дело. Особенно важным Шмундт считал хорошие отношения между Гитлером и руководством сухопутных сил. Ему постоянно приходилось бороться с влиянием на фюрера партии и СС. Усилия эти принесли лишь частичный успех, а несколько друзей – сослуживцев по генштабу даже называли его «чистейшей воды глупцом». Нет, в оценке своего шефа Шмундт «глупцом» не был. Он очень хорошо умел разглядеть события и лица и приходил в отчаяние от дистанцированной в отношении Гитлера позиции генералов. Однажды в разговоре со Шмундтом на эту тему я упрекнул его в том, что он мог бы оказывать большее влияние на персональное замещение должностей в штабах сухопутных войск, добиться чего ему удалось бы только через Гитлера. Но Шмундт был слишком порядочным человеком: в его глазах это было интриганством против своих генералов. Сам же он получил от них в ответ только неблагодарность и высокомерное сочувствие.

Итак, Гитлеру предстояло решить, предпринимать ли сосредоточение и развертывание сухопутных войск для назначенного на 26 августа нападения на Польшу. К середине месяца становилось все яснее: Польша окажет вступающим германским войскам сопротивление. В эти дни мне удалось переговорить с двумя нашими посетителями: Бем-Теттельбахом и Карлом Ханке. Последний был до недавнего времени статс-секретарем геббельсовского министерства пропаганды и имел мобилизационное предписание в танковые войска. Оба они в то, что при германском нападении на Польшу Англия останется нейтральной, не верили и считали, что это будет означать и одновременное военное столкновение с Францией. Ханке полагал, что германо-русский союз не произведет на британцев никакого впечатления. Это отвечало и моим представлениям, но я все-таки никак не мог поверить в то, что Польша рискнет пойти на сопротивление двум превосходящим ее по мощи державам – Германии и России. Пожалуй, это все же было бы последним шансом на новые переговоры с нею.

Я ценил Ханке, мы подружились и часто беседовали между собой. Мне были известны его умные и глубоко серьезные взгляды на многие вопросы политики и жизни. В последнее время его имя часто связывалось с любовными похождениями Геббельса с чешской кинодивой Лидой Бааровой. Во время Байройтского фестиваля Гитлер, мягко применив силу, снова воссоединил супружескую пару Геббельсов. Но этому предшествовали бурные недели. Поначалу Магда Геббельс обратилась за советом и помощью к Ханке в надежде на то, что он подействует на ее мужа и уговорит того прекратить свои любовные эскапады. И она, и Ханке знали, что этого желает и Гитлер. Тщетно пытался Ханке урезонить Геббельса, и это привело лишь к отчуждению между Ханке и Магдой. Тогда она решилась на развод с Геббельсом. Узнав об этом, фюрер вмешался, и Магда приняла его «судебный приговор». Мы же, однако, были убеждены в том, что на самом деле большой любовью Магды был не кто иной, как сам Адольф Гитлер, и, пусть даже эпизодически, она пользовалась его взаимностью. Брак с Геббельсом явился для нее выходом, дав возможность жить в близком общении с Гитлером. Иначе объяснить замужество этой необычайно привлекательной женщины с хромоножкой Геббельсом мы никак не могли.

Германо-русское соглашение

Тем временем на Оберзальцберге продолжалась обычная жизнь. Внешне не было заметно, чтобы политики и военные занимались какими-то исключительными делами. Шмундт и Хевель информировали меня после моего приезда о последних событиях.

Как и ожидалось, 12 августа Гитлер дал приказ о сосредоточении и развертывании вермахта против Польши и назначил «день X» (день нападения) на субботу, 26 августа. 14-го в «Бергхофе» побывали Браухич и Гальдер, имевшие продолжительный разговор с фюрером. Шмундт полагал, что он вызвал их, дабы еще разочек «всадить им здоровенный шприц в одно место». По мнению Гитлера, Польша совершенно изолирована и через недели две после нападения рухнет. За этот срок Англия и Франция никакой ощутимой помощи ей оказать не смогут. А если Англия все-таки вмешается, тем самым она поставит на карту существование своей мировой империи.

В этом случае Гитлер хотел напасть на Польшу, несмотря ни на что. Россия будет держаться нейтрально. Ее интересуют только Прибалтийские государства и Бессарабия. Хевель подтвердил, что Риббентроп форсирует кажущиеся благоприятными переговоры с русскими о торговом соглашении. Недоверие вызывает лишь поведение итальянцев. Довольно продолжительный визит итальянского министра иностранных дел графа Чиано{163} в конце прошлой недели имел целью удержать Гитлера от войны против Польши из-за опасения вмешательства Англии. У Хевеля сложилось впечатление, что фюреру не удалось убедить Чиано в необоснованности его опасения насчет большой войны.

Тем не менее Гитлер продолжал доверять Муссолини. По мнению Хевеля, итальянцы весьма точно знали не только германские намерения против Польши, но и английскую точку зрения. Фюрер очень откровенно высказал Чиано свои идеи и планы насчет Польши, но, как и обычно в своих беседах с итальянцами, многое изобразил утрированно, а это отчасти не соответствовало его мыслям. На сей раз ему гораздо важнее, чем когда-либо, были цель и воздействие его слов. Ему необходимо привлечь итальянцев на сторону своих планов против Польши и, будучи уверенным в том, что все, сказанное им, через Рим дойдет и до Лондона, он считает возможным таким образом внушить англичанам представление о своей военной мощи и решимости.

Пресса почти ежедневно сообщала об учащающихся эксцессах поляков против немецкого меньшинства в бывших германских областях Восточной Пруссии и Верхней Силезии. Поступавшие в «Бергхоф» донесения нашего посольства в Варшаве и германских консульств в Польше выглядели не только пропагандистскими, но и носящими серьезный характер, становясь день ото дня все тревожнее. Гитлер также и в кругу своих приватных гостей много говорил о «невыносимых» условиях для немцев в Польше и о большом числе беженцев. Поток немцев, бегущих из Польши, но данным наших органов, уже превысил 70 тыс. человек. «Заграничная организация НСДАП», которая в Австрии и Судетской области действовала в качестве «agent provocateur», в Польше была запрещена. Поведение польских властей и населения было подобно террору против немцев, совершенно независимо от их политических взглядов и вероисповедания. Все это не могло не оказывать воздействия на Гитлера. Как и в июне, из последовательно антинемецкой позиции польских официальных органов он сделал вывод о готовности поляков вступить в борьбу. Мол, объяснить это можно только польским шовинизмом. Ведь Польша – изолирована. Теперь дело только за нашими быстрыми успехами в первые же дни наступления.

Все это служило причиной многих тактических соображений, которые во всех подробностях занимали Гитлера в те дни. Особенное значение он придавал овладению неразрушенными мостами через Вислу, прежде всего в районе Грауденца{164}, а также внезапности действий в верхнесилезской промышленной области, чтобы не допустить возможных разрушений поляками. Он утвердил использование формирований СС и ударных групп, действующих в польской военной форме.

Эти первые впечатления в «Бергхофе» позволили мне ясно понять: Гитлер больше уступать не желает. Но тут произошло еще одно чудо, начало которому было, как казалось, положено 19 августа. Германо-русское торговое соглашение было уже подписано. Однако переговоры снова и снова затягивались, ибо фюрер не хотел пойти навстречу советскому желанию насчет политических договоренностей. Только после визита Чиано и осознания в его результате того обстоятельства, что в нападении Гитлера на Польшу Англия усмотрит для себя casus belli{165}, Риббентропу удалось переубедить фюрера. Гитлер позволил Риббентропу убедить себя в том, что заключение с русскими пакта о ненападении – последний шанс в случае германо-польского конфликта не допустить вмешательства в это столкновение Англии. Вот тогда-то фюрер и предложил Сталину как можно скорее принять Риббентропа. Согласие Сталина принять Риббентропа 23 августа было получено в «Бергхофе» 21-го вечером. Гитлер знал, что уже довольно продолжительное время англо-французская военная миссия ведет в Москве переговоры с высшим командованием Красной Армии. В этот вечер он долго совещался со своим министром иностранных дел и дал ему последние указания для бесед со Сталиным. Риббентроп видел себя уже у цели своих многомесячных усилий стоящим у истоков новой мирной эры в Европе.

Считая разрядку политической напряженности достигнутой, Гитлер 22 августа в 12 часов дня выступил перед собравшимися в большом холле его резиденции генералами и адмиралами{166} (о чем ему доложил Геринг), чтобы проинформировать их о ходе событий на данный момент. По указанию фюрера на совещание были вызваны главнокомандующие трех составных частей вермахта со своими начальниками генеральных штабов и важнейших управлений, а также предусматривавшиеся на случай мобилизации командующие групп армий и армий (тоже с их начальниками штабов), соответствующие командующие люфтваффе и военно-морского флота. Явились они в штатском и прибыли по. разработанным нами точным планам различными путями и в разное время.

Гитлер говорил почти два часа по написанному им самим краткому конспекту-памятке. Главная цель его речи состояла в том, чтобы заручиться доверием генералов к его решению напасть на Польшу. Он с большой убедительностью дал свою оценку положения с учетом всех политических, военных и экономических факторов отдельных европейских государств. Величайшее удивление вызвало его сообщение о том, что Риббентроп уже находится на пути в Москву с целью заключить со Сталиным пакт о ненападении; все были ошеломлены. После этого заявления объявили перерыв на обед. Союз с Россией был встречен высшими офицерами вермахта (все они знали Красную Армию по сотрудничеству с нею во времена рейхсвера) с пониманием и симпатией. Чувствовались своего рода разрядка и облегчение.

Во второй половине дня Гитлер говорил о некоторых тактических и оперативных подробностях. Он потребовал от командного состава войск суровых действий и гибкой тактики, подчеркнув свою веру в германского солдата и быструю победу в Польше. Пусть весь мир возымеет уважение к боевой силе германского вермахта, ибо огромное столкновение позднее – неизбежно!

Хотя я знал, что некоторые генералы настроены против Гитлера и его политики войны, а отдельные пункты в его оценке обстановки так и остались открытыми (например, насчет возможного влияния США на различные правительства в Европе), никаких вопросов или контраргументов не последовало. Несомненно, союз с Россией заткнул рот некоторым скептикам.

Заключительное слово произнес Геринг. От имени всех собравшихся генералов и офицеров он поклялся фюреру в верности, повиновении и безоговорочном следовании за ним.

После отъезда приглашенных Гитлер еще какое-то время беседовал с Герингом, а когда удалился и тот, – со Шмундтом, который вышел от него с озабоченным лицом. Причина у него имелась: сказанное ему фюрером о командовании сухопутных сил звучало угнетающе. Он не остановился и перед обвинениями по адресу генерал-полковника Секта{167}, который, будучи с марта 1920 г. до октября 1926 г. фактическим командующим вооруженных сил, сформулировал понятие «стоящего вне политики рейхсвера». Вновь вернувшись к напряженным событиям предыдущего года, фюрер сказал, что Сект разрушил самосознание офицерского корпуса и увольнял из армии сильные личности. В действительности же генералы рейхсвера занимались политикой куда больше, чем своим исконным ремеслом. А Бек плыл тем же фарватером. Он, Гитлер, знает со времен Хоссбаха, что генералы хотели держать его вдали от всех командных вопросов и задач сухопутных войск, чтобы оставить все по-старому. Вот почему, дабы убедить генералов, ему приходится выражаться резче и определеннее, чем хотелось бы. Он вынужден считаться с тем, что лишь часть сказанного им генералы понимают и делают. Гитлер бичевал «малодушие» командования сухопутных сил.

Я мог понять отчаяние Шмундта, ибо по своим взглядам и образу мыслей он происходил из того круга офицеров, которые резко критиковали Гитлера. Мы стояли перед фактом, что через несколько дней Германия окажется в войне, которую фюрер считал неизбежной и которой он хотел, не имея притом доверия к генералам, поскольку те видели в ней несчастье. Тем не менее ничего против Гитлера они не предпринимали.

Когда Гитлер на следующий день, 23 августа, утром, ранее обычного появился на террасе «Бергхофа», где его ожидал личный штаб, он прежде всего задал Хевелю вопрос, есть ли известия от Риббентропа. Хевель смог доложить только то, что министр иностранных дел находится в пути из Кенигсберга в Москву. Первое сообщение из Москвы он рассчитывал получить лишь во второй половине дня.

День прошел во множестве разговоров на военную и политическую темы. Перед обедом Гитлер принял английского посла Гендерсона, передавшего ему письмо Чемберлена. В присутствии Хевеля состоялась продолжительная беседа с послом. Во второй половине дня фюрер продиктовал ответное письмо и лично вручил его Гендерсону.

Шмундт получил решение Гитлера о дне нападения. Оно было назначено на 26 августа в 4 часа 30 минут. Германское посольство в Москве сообщило о прибытии Риббентропа в советскую столицу. Встреча в Кремле начнется в 18 часов. Настроение у Гитлера в тот день менялось в зависимости от того, с кем он разговаривал или какие донесения получал из министерства иностранных дел, а также от сообщений прессы. Особенно взвинтила его беседа с Гендерсоном. Он обвинил англичан в том, что уже в апреле они дали Польше карт-бланш на сопротивление его правомерному требованию отдать рейху Данциг и предоставить коммуникацию через коридор. С этого момента и стали усиливаться эксцессы против фольксдойче в Польше. Поляки не сделали бы этого без одобрения англичан. Сами же англичане предпочитают начать новую войну против Германии, но не согласиться на пересмотр Версальского договора, между тем как он, Гитлер, ничего во вред Англии не предпринимал. У нас создалось впечатление, что в эти дни фюрер был особенно резко настроен именно против Англии.

К вечеру напряжение усилилось. Гитлер всеми помыслами был вместе с Риббентропом в Москве и час от часу становился все беспокойнее. Около 20 часов он приказал запросить посольство в Москве, но получил лишь лаконичный ответ: переговоры идут. На Оберзальцберге подходил к концу великолепный теплый летний день. Двери на террасу были широко распахнуты, а фюрер со своей свитой проводил много времени на воздухе. Чтобы скоротать ожидание, он, разговаривая с собеседниками (в частности и со мной), то появлялся на террасе, то уходил. Поводом для памятного мне разговора с фюрером послужил, казалось бы, его безобидный вопрос о силе и вооружении польской авиации: в состоянии ли она совершать воздушные налеты на Берлин? Ведь в конечном счете расстояние от польской границы до столицы рейха не составляет и 150 км. Я считал невозможным, чтобы польские авиационные соединения после неожиданных германских атак в день нападения были бы еще в состоянии предпринимать налеты на германские города. На это Гитлер ответил: наши первые удары в воздухе и на земле должны быть эффективны и поразить весь мир.

Затем Гитлер перешел к теме дня: после обнародования германо-русского пакта о ненападении весь мир затаит дыхание. Я сказал фюреру, что отношусь к готовности Сталина пойти на это соглашение только с недоверием. Могу себе представить, какие у него при этом недобрые задние мысли! На это Гитлер ответил: он считает договор своего рода браком по расчету. Разумеется, со Сталиным надо всегда быть начеку, но в данный момент он в пакте с последним видит шанс устранить Англию из конфликта с Польшей.

Пока мы вышагивали по террасе взад-вперед, вся северная часть неба за горой окрасилась сначала в цвет топаза, затем стала фиолетовой, а потом внушающей мистический ужас багрово-красной. Первоначально мы подумали, что где-то вспыхнул огромный пожар. Но когда все небо на севере озарил красный свет, мы поняли, что имеем дело с весьма редким для Южной Германии природным явлением. Я сказал Гитлеру: это – предзнаменование кровавой войны. В ответ он произнес: если это так, то пусть она наступит скорее! Чем больше теряется времени, тем больше будет крови. Альберт Шпеер, которому я рассказал этот эпизод в 1967 г., после его освобождения из тюрьмы Шпандау, воспроизвел его в своих воспоминаниях неточно, вложив мои слова в уста Гитлера.

Вскоре после этого разговора Гитлера позвали к телефону. Риббентроп сообщил о позитивном ходе переговоров и задал конкретный вопрос насчет разграничения сфер обоюдных интересов. Сталин претендует на Прибалтийские государства – Литву, Эстонию и Латвию. Гитлер бросил взгляд на быстро поданную ему карту и уполномочил Риббентропа принять советскую точку зрения. Прошло еще несколько часов, прежде чем Риббентроп в новом телефонном разговоре, состоявшемся в 2 часа утра 24 августа, не сообщил о подписании пакта о ненападении{168}.

Гитлер поздравил своего министра иностранных дел и сказал нам, окружавшим его: «Эта весть разорвется, как бомба!»{169}.

Так оно и произошло. Ошеломление, удивление, ужас, недоверие и осуждение – так отреагировала общественность в Германии и во всем мире. Гитлер велел постоянно докладывать ему об откликах, пытаясь составить себе представление о том, какое именно действие произвело это соглашение на Англию, Францию и Польшу.

Во второй половине дня 24 августа Гитлер вылетел в Берлин, где ожидал в Имперской канцелярии возвращения Риббентропа из Москвы. Сразу же по приземлении Риббентроп явился к нему. Он шагал как триумфатор, и Гитлер сердечно приветствовал и поздравил его. Затем фюрер вместе с ним и Герингом удалился к себе для продолжительной беседы, Риббентроп рассказал о Москве и положил подписанный им договор на стол Гитлеру. Вырисовался новый раздел Польши.

В течение вечера я слышал много всяких мнений насчет возникшего положения. Риббентроп был твердо убежден в том, что германо-русский договор создал новую базу для успешных переговоров с Польшей. Но в первую очередь он воспринимал подписанный сроком на 10 лет пакт о ненападении с Россией совершенно всерьез. Риббентроп находился под большим впечатлением от Сталина и переговоров с ним. По его описаниям, Сталин был личностью более крупной, чем «чванливые» британские политики. Германия должна искать вновь стык своей политики там, где нашел его Бисмарк, когда его политика в отношении Англии застряла на мертвой точке. Из сообщений Риббентропа о его переговорах в Кремле мне бросилось в глаза то, что здесь проявилась совершенно другая сторона его личности. Рассказывал он обо всем непринужденно, свежо, просто и естественно. А стоило ему заговорить об англичанах, как лицо его становилось холодным и непроницаемым.

Последние дни перед войной

Внешнеполитические взгляды Гитлера не изменились. Несмотря на трудности с англичанами и кое-какие резкие слова против «тупых» британских политиков, фюрер все еще испытывал симпатию к этому «народу господ». Он лишь остро критиковал их за присущее им непонимание большевистской опасности, грозившей европейским государствам. Но позиция Англии, как и прежде, определялась ее островным положением. Будучи островной метрополией, она никогда не испытывала непосредственной угрозы со стороны какого-либо европейского государства. Она и сейчас чувствовала себя за Ла-Маншем в безопасности. Используя свое географическое положение и строя исходя из этого свою политику, Англия вот уже многие столетия, к счастью своему, имела такой объем безопасности и суверенитета, какому можно было просто позавидовать. Гитлер испытывал по отношению к англичанам уважение и зависть, а по отношению к русским – отвращение и страх. Эйфорию Риббентропа насчет договора о союзе с русскими он не разделял. Этот договор служил фюреру только тактическим маневром в рамках его политики; он надеялся, что и для Сталина – тоже. Если Гитлер в те дни не высказывал этого открыто, то по его репликам все же можно было отчетливо понять: вся его внешняя политика и дальше служит только одной цели – разгромить большевизм. В данном пункте он и тогда, и потом выступал против воззрений Риббентропа.

Своеобразную, но типичную для него позицию занимал Геринг. Успех Риббентропа в Москве он воспринял с ревностью и упрекал его в том, что тот недостаточно энергично добивался германо-английского взаимопонимания. Как я узнал от Боденшатца, Геринг много говорил с Гитлером об Англии. Фюрер усвоил точку зрения Риббентропа, что в суровой политической борьбе Англия пойдет на уступки лишь до определенного предела. По его мнению, этот предел был достигнут еще в марте, потому дальнейшие планы Гитлера могли успешно осуществляться впредь с учетом новой расстановки сил в Европе. Вот почему Риббентроп искал и нашел контакт с Россией. Поскольку фюрер от своей политической концепции отказываться не желал, он, хотя и очень поздно, все же присоединился к плану Риббентропа. Герингу же Гитлера переубедить не удалось. Конечно, Геринг соглашение с Россией приветствовал, но боялся новой опасности, а именно что влияние Риббентропа на фюрера снова усилилось. Геринг и Риббентроп, утверждал Боденшатц, друг друга просто терпеть не могли.

Я был свидетелем того, сколь роковое влияние личные симпатии и антипатии между «великими людьми рейха» оказывали на подход к важнейшим политическим событиям, а также на сам их ход и исход. Особенно отрицательную роль играл при этом Геринг. Пока речь шла о внутренних делах вермахта, средства и пути для компромисса на других уровнях все-таки еще находились. Но теперь вопрос стоял по-иному: мир или война. И мне казалось, что все ответственные лица должны руководствоваться только германскими интересами, отбросив личные амбиции. Но как из штаба Геринга, так и из окружения Риббентропа я слышал, что оба они оценку своим шефом Гитлером политического положения и базирующихся на ней его решений не разделяют. Я не сомневался в том, что каждый из них отстаивал перед фюрером свои взгляды, но добиться успеха в том не мог. Только совместный прорыв этих обоих вот уже полтора года главных внешнеполитических советников фюрера имел бы перспективу оказать на него действенное влияние. В тогдашней ситуации следовало бы посредством доверительного единства между Герингом и Риббентропом побудить Гитлера отказаться от действий вермахта против Польши и расчистить путь к новым переговорам с нею. Но каждый из них жаждал славы только для себя и только сам хотел быть ближайшим и лучшим советником фюрера.

Как один из офицеров узкого штаба Гитлера я знал, что вечером 24 августа от нападения на Польшу нас еще отделяют всего 36 часов. После беседы с Гендерсоном накануне фюрер уже не был полностью убежден, что Англия останется нейтральной. К моменту этой беседы английский посол хотя и знал о поездке Риббентропа в Москву, результат ее ему известен еще не был. Гитлер все же полагал, что из слов Гендер-сона он может заключить, что британское правительство находится под впечатлением нового поворота событий. Поэтому настроение посвященных лиц вечером 24 августа все более склонялось к пессимистическому. Сам фюрер видел теперь единственный выход из политического тупика лишь в быстротечной кампании против Польши, в успехе которой был абсолютно уверен.

Однако ужин вместе с Гитлером прошел еще полностью под знаком мира. Московский договор оценивался всеми как новая ошеломляющая неожиданность в его политике, а Геббельс с помощью прессы способствовал истолкованию этого шага как нового доказательства гениальности фюрера. Он сидел за большим круглым столом напротив Гитлера и всячески подначивал вернувшихся из Москвы командира самолета Баура и Генриха Гофмана поделиться своими впечатлениями и подробно поведать обо всем виденном. Оба они стали «героями» вечера. Оказалось, Гитлер отправил Гофмана, по его просьбе, сопровождать Риббентропа против воли министра. Более того, фюрер даже поручил своему лейб-фотографу передать Сталину привет от себя лично. Гофман обрисовал интересный облик русского диктатора, а также атмосферу в его окружении. Рассказы всех участников поездки звучали положительно, как будто они старались повлиять на изменение представления Гитлера о большевизме в лучшую сторону. Фюрер слушал внимательно, но повлиять на себя не дал. Геббельс же воспользовался случаем, как это часто бывало, атаковать Гофмана со свойственным ему цинизмом: мол, тот нашел в «папаше» Сталине хорошего собутыльника!

Весьма знаменательно, в смысле момента изменения курса Гитлера по отношению к Сталину, прозвучала для меня одна реплика Риббентропа. Тот, вне всякого сомнения, хотел подчеркнуть ею, сколь правильно он разглядел еще весной политические намерения Сталина. Из всего лишь одной фразы Сталина, произнесенной 10 марта 1939 г. на [XVIII] съезде партии, Риббентроп заключил, что советский диктатор заинтересован поставить свою политику в отношении Третьего рейха на дружественную базу. Теперь же Сталин подтвердил ему: именно в этом и состояло его намерение. Эта реплика Риббентропа объяснила мне те намеки Гитлера насчет его новой установки в отношении России, которые я услышал от него 16 марта при возвращении из Праги. Очевидно, Риббентроп уже тогда переговорил с фюрером и заручился его согласием на новый курс. Однако недоверие, которое питал Гитлер к планам Риббентропа и к поведению Кремля, у него осталось и не покидало его на протяжении всего существования союза с Россией, с 1939 до 1941 г.

В первой половине 25 августа я прежде всего поинтересовался в генштабе люфтваффе состоянием мобилизационных приготовлений и получил от него данные об окончательном числе готовых к боевым действиям авиационных соединений и их заданиях на первый день нападения. Затем я со своими камерадами по адъютантуре отправился на совещание относительно организации и ближайших задач Ставки фюрера. Там я услышал обрадовавшее меня известие, что Путткамер, по предложению Шмундта, снова возвращается к нам в качестве военно-морского адъютанта. Гитлер и весь его штаб восприняли это сообщение с радостью.

В последний момент Гитлер все же сподобился на неприятное для него дело: сообщил Муссолини письмом о нападении на Польшу в ближайшие дни и о Московском договоре. Нам казалось, что сделать это самое время, ибо итальянцы уже не раз выражали свое раздражение по поводу того, что Гитлер всегда информирует своих союзников постфактум. Но фюрер считал это недовольство меньшим злом по сравнению с тем вредом, который могла ему причинить, как он выражался, «итальянская болтливость». Японцы тоже были поставлены в известность о переговорах Риббентропа с русскими только по их окончании и высказали свое раздражение имперскому министерству иностранных дел. Но японцы и сами были мастерами утаивания.

В полдень Гитлер снова пригласил английского посла. У него имелся к тому неотложный повод. Накануне вечером Чемберлен в палате общин и британский министр иностранных дел Галифакс в палате лордов произнесли речи, о которых с большой шумихой сообщила в утренних выпусках английская пресса. В центре их выступлений стояли резкие обвинения по адресу Гитлера: он хочет завоевать весь мир. В своей беседе с Гендерсоном фюрер опровергал это, но без обиняков заявил, что желает решить германо-польскую проблему, а затем будет готов на далеко идущие соглашения с Англией. Хевелю этот состоявшийся, по его словам, в хорошей атмосфере разговор пришелся по душе, и он был настроен на оптимистический лад.

В первые послеполуденные часы Гитлер дал окончательный приказ о нападении на Польшу утром следующего дня. Жребий, казалось, брошен. Фюрер провел еще одну встречу с французским послом Кулондром, чтобы затем принять Риббентропа. Эта встреча означала вступление событий в новую стадию. Об отдельных фазах последовавших драматических часов мы постепенно узнавали в течение всего вечера.

Из сообщений прессы и от министерства иностранных дел стало известно заявление о ратификации британо-польского пакта о взаимопомощи от 6 апреля 1939 г. Одновременно, примерно ранним вечером 25 августа, итальянский посол Аттолико передал ответ Муссолини: Италия к войне еще не готова. На это Риббентроп предложил Гитлеру отдать приказ о нападении на Польшу следующим утром, чтобы выиграть время и заново обдумать положение. Вызвали Кейтеля. Фюрер спросил его, может ли приказ об отмене дойти до самых передовых частей до момента начала наступления. Кейтель запросил командование сухопутных войск и относительно быстро получил ответ: может, если приказ об отмене прежнего будет дан немедленно. Гитлер принял решение запретить всякое передвижение войск, что вызвало в генеральном штабе сухопутных войск настоящий шок. Геринг и Браухич ввиду столь сенсационного поворота в ситуации срочно направились в Имперскую канцелярию. Браухич тоже считал, что приказ о приостановке нападения дойдет до авангарда наступающих войск своевременно. Тем не менее ближайшее часы были очень напряженными. Гитлер приказал до глубокой ночи докладывать ему, доведен ли приказ до самых передовых частей, уже изготовившихся к атаке. Несмотря на все зловещее карканье и на всю критику насчет «порядка» и «беспорядка», неразберихи сумели избежать. Казавшееся почти невозможным удалось осуществить. Правда, одно или два подразделения все-таки предупредить не успели{170}, но это не дало противнику повода что-то заподозрить.

День закончился триумфом Риббентропа, которому все же удалось с успехом повлиять на Гитлера. Браухич был горд тем, что войсковая связь при передаче «стоп-приказа» сработала так хорошо. Геринг счел, что теперь настал его час, как это уже случалось во многих критических ситуациях, вызволить фюрера из казавшегося безвыходным положения. Гитлер попрощался с ним, бросив реплику, что хочет заново обдумать обстановку. Настроение множества собравшихся в квартире фюрера было различным. Некоторые верили, что война, благодаря искусности Гитлера, снова предотвращена. Другие полагали: ничего не изменилось и противостояние углубилось настолько, что никакого выхода, кроме войны, нет. К числу последних принадлежал и я.

События 25 августа, без сомнения, повергли Гитлера в шоковое состояние. Его план был разрушен внешними обстоятельствами, никакого влияния на которые он оказать не мог. Но он быстро овладел собой. Когда в следующий полдень фюрер вышел в нижние помещения своей квартиры, он уже прочел все сообщения иностранной прессы и казался успокоенным тем, что на германско-польской границе действительно ничего не произошло. Оба события вчерашнего дня Гитлер теперь видел в тесной взаимосвязи. Отказ Муссолини – результат влияния Лондона. Итальянский посол в Лондоне граф Гранди, хотя и является членом фашистского Большого совета в Риме, – насквозь англофильский монархист, к тому же близкий друг Чиано. По убеждению Гитлера, он сыграл в этом деле решающую роль, побудив Муссолини написать ему такое письмо. Гранди, мол, был информирован англичанами о ратификации британо-польского пакта о взаимопомощи и предостерег Рим. Однако фюрер не исключал, что Рим, пожалуй, и сам решил остаться в стороне от войны. В пользу такой версии говорила реплика Чиано во время последнего визита в «Бергхоф»: Италия к войне еще не готова, она уже при заключении «Стального пакта» давала понять, что ее участие в военном конфликте станет возможным не ранее 1942 г. или 1943 г. Но Гитлеру было безразлично, кто именно сказал тут первое слово, для него главное значение имел сам факт тесного обмена информацией между Римом и Лондоном.

Хотя Гитлер и не подвергал сомнению верность Муссолини, на резкие слова по адресу своего итальянского союзника он не поскупился. Но всю вину фюрер возложил на монархические круги итальянской армии и итальянских дипломатов, в руках которых сходились при дворе антигерманские и проанглийские нити. Началось гадание, какие выводы из этой ситуации он сделает. Даже в самой Имперской канцелярии сотрудники Риббентропа высказывались за итальянскую политику в надежде на то, что она сможет удержать Гитлера от его похода на Польшу.

Однако из разговоров Гитлера на военную тему явствовало: от своего плана нападения на Польшу он определенно уже не откажется. Конечно, фюрер все еще не расстался с надеждой политическими шагами размягчить твердую позицию Польши, а потому предпринимал соответствующие политические и военные меры. Но прежде всего он распорядился приостановить подготовку к празднованию 27 августа 25-летия сражения при Танненберге и к имперскому съезду партии, который должен был проходить со 2 до 10 сентября. Кейтель получил указание продолжать подготовку мобилизации. «Стоп-приказ» ни в коем случае не должен рассматриваться как признак слабости. Предложение Риббентропа в первую очередь имело цель попытаться вступить в контакт с Польшей. Сам Гитлер возлагал известные надежды на Францию: ведь эта страна вынесла на себе основную тяжесть [Первой] мировой войны. Он не мог себе представить, чтобы Франция стала таскать для Англии каштаны из огня. Однако в письме ее премьер-министра Даладье подчеркивались французские обязательства, данные Польше. В своем ответе на это письмо Гитлер ссылался на несправедливость Версальского договора, пересмотр которого ему властно диктует чувство чести немца. Попытки же мирного урегулирования с Польшей всех спорных вопросов путем двусторонних переговоров сознательно сорваны вмешательством британского и французского правительств.

Когда содержание этой переписки стало известно, стрелка барометра настроения в Имперской канцелярии опять упала вниз. Этому содействовало и новое письмо от Муссолини. Оно содержало длинный перечень желаемых поставок различного сырья для итальянской промышленности и вооруженных сил. Гитлер принял это письмо к сведению как новое доказательство того, что Италия всеми средствами старается остаться вне войны.

Геринг же действовал другим путем. С начала августа 1939 г. он через шведского индустриального магната Биргера Далеруса установил связь с влиятельными английскими промышленниками, имевшими контакт с правительственными кругами. Теперь Геринг пригласил его к себе и спросил, готов ли он предоставить в его распоряжение свои международные связи для сохранения мира в Европе. Далерус был готов и в ближайшие дни совершил несколько поездок между Берлином и Лондоном, а 28 августа имел беседу с Гитлером в присутствии Геринга. Посредническая миссия, казалось, осуществлялась благоприятным образом. В тот же вечер фюрер получил от британского посла меморандум, к которому отнесся позитивно; в документе этом сообщалось о готовности польского правительства вступить в прямые переговоры с германским. В ответном послании от 29 августа Гитлер принял предложение о посредничестве и попросил прислать польского уполномоченного 30 августа. Гендерсон воспринял это как ультиматум и пришел в такое возбуждение, что пришлось вмешаться Риббентропу, ибо Гитлер явно пытался встречу с послом прекратить. Но сейчас этого допустить было никак нельзя. Риббентроп увидел новый шанс вступить с поляками в двусторонние переговоры. Он знал: фюрер все еще готов к разговору с ними, но без участия англичан.

Краткий срок для присылки польского уполномоченного имел чисто военные причины. Генералы посоветовали Гитлеру из-за метеоусловий не откладывать далее день нападения. Основным условием быстротечных операций было применение люфтваффе. Поэтому сухопутные войска назвали в качестве последней даты начала боевых действий в этом году 2 сентября. Итак, фюреру оставалось еще всего четыре дня. Вот почему польские переговорщики обязаны были прибыть немедленно.

Из своих бесед с английским послом Гитлер тайны не делал. Последний обмен нотами казался ему открывающим путь к переговорам с поляками. Он вновь оценивал ход событий позитивно и вновь подчеркивал, что речь идет только о Данциге и коммуникациях через коридор с Восточной Пруссией, а также о прекращении эксцессов в отношении немецких народных групп в Польше. Вплоть до 29 августа все мы, кто с 25 августа находился в гуще оживленных событий в Имперской канцелярии, были под впечатлением, что опасность войны устранена. Этому весьма способствовало то, что Гитлер 27 августа, произнеся краткую речь в Зале приемов Новой Имперской канцелярии, отправил по домам депутатов рейхстага, вызванных в Берлин на 26-е. Это казалось нам знаком того, что, отдавая 25 августа свой «стоп-приказ», он верил в новую возможность разрядки напряженности. Данную точку зрения Гитлер высказал и в речи перед депутатами: его самое заветное желание – решить стоящие проблемы без кровопролития. Однако он снова заявил о своей готовности воевать, если Англия и впредь будет оспаривать право немецкого народа на ревизию Версальского договора.

30 августа началось относительно спокойно. В Имперской канцелярии часто появлялись для совещаний Риббентроп и Геринг. Речь на них шла о том, как сформулировать германские предложения для разговора с польским уполномоченным. Гитлер сам продиктовал меморандум и изложил свои предложения в 16 пунктах, которые показались нам учитывающими тогдашнее положение и никоим образом не чрезмерными. Новым было только предложение о народном голосовании в «польском коридоре». Город Данциг подлежал возвращению Германскому рейху, между тем как Гдыня должна была остаться польской. Гитлер предложил, в зависимости от результатов голосования, провести экстерриториальные железную дорогу и автомобильное шоссе между рейхом и Восточной Пруссией или между Польшей и Гдыней. Фюрер весьма скептически относился к возможности появления польского уполномоченного на переговорах, Геринг же был настроен оптимистически. Он поручил Далеру-су передать в Лондон, что 16 пунктов Гитлера – это честная и приемлемая база для переговоров. Но вместо польского уполномоченного пришло известие о польской мобилизации. Гитлер приказал Кейтелю и Браухичу явиться к нему и во второй половине дня 30 августа назначил дату начала нападения: пятница, 1 сентября, 4 часа 45 минут.

Наступил вечер 30 августа, но до 24 часов ни о позиции Польши, ни о польском уполномоченном все еще ничего слышно не было. Однако незадолго до 24 часов Гендерсон связался с Риббентропом. С нашей стороны было отмечено, что англичане возобновили контакт только по окончании этого дня. Гендерсон вручил Риббентропу новый меморандум своего правительства и сделал устное заявление. Его правительство уведомляло, что оно не в состоянии рекомендовать польскому правительству согласиться с германским предложением о присылке польского представителя. Пусть Риббентроп пригласит к себе польского посла и передаст ему выработанные германские предложения, чтобы тем самым дать ход диалогу с Польшей. Риббентроп посчитал это бессмысленным. Он вынужден предположить, что польский посол Липский не имеет на то никаких полномочий, иначе явился бы по собственной инициативе. Он, Риббентроп, может передать предложения только уполномоченному польским правительством переговор-шику. Гендерсон попросил копию предложений для своего правительства. Но Риббентроп отказал и в этом, поскольку вручение данного документа англичанам, согласно вчерашнему меморандуму, никак не может увязываться с прибытием польского переговорщика. Риббентроп все же прочел хорошо понимавшему немецкий язык английскому послу предложения имперского правительства, попутно давая кое-какие собственные разъяснения.

Вот так развивались события к тому моменту, когда Риббентроп после разговора с Гендерсоном появился в Имперской канцелярии, где его с нетерпением ожидали Гитлер и Геринг. Тем временем уже наступило 31 августа. Предстояли драматические часы. Геринг выступал за то, чтобы вручить «16 пунктов» Гитлера англичанам или Липскому, даже если тот и не имеет полномочий. Фюрер возражал. Весь вечер он был замкнут, серьезен, а порой и безучастен. Казалось, он уже окончательно принял для себя решение. А сейчас, ночью, фюрер разразился целым потоком резких обвинений в адрес Англии. Он ведь уже счел ратификацию британо-польского соглашения от 25 августа доказательством того, что Англия хочет вызвать войну на всем континенте. А утверждение британского меморандума от 28 августа, что Лондон имеет согласие польского правительства на переговоры с германским правительством и готов к ним, он сразу же поставил под сомнение. События 30 августа для него – доказательство, что заявление англичан – ложь. Поэтому проведение этих переговоров можно понимать только как затягивание, ибо поляки ни к какому разговору готовы не были или вообще его вести не собирались. По этим причинам Гитлер счел бесперспективным вести и дальше какие бы то ни было переговоры как с англичанами, так и с поляками. Тем не менее Геринг еще раз заявил о желании через своего шведского посредника вновь попытаться вступить в разговор с англичанами. Гитлер же не придавал посредничеству Далеруса никакого значения. К его точке зрения присоединился Риббентроп. Английская политика имеет такие же признаки, как и в 1914 г., – таков был аргумент фюрера. Все британские ноты служат только одной цели – в случае войны свалить вину Лондона на других.

Затем произошла незабываемая сцена. Вокруг Гитлера собралось довольно много народа, среди окруживших его были и Геринг с Риббентропом. Геринг сказал, что все еще не может поверить в возможность объявления англичанами войны Германии. Гитлер похлопал его по плечу и произнес: «Дорогой мой Геринг, если англичане однажды ратифицируют соглашение, они не рвут его через сутки!». Ему было ясно: британцы от своего пакта с поляками о взаимопомощи не отступят. Многовековая политика Англии – в том, чтобы в Европе все шло по британскому желанию и согласно их представлениям, но под покровом свободы и прав человека. Польскую позицию фюрер критиковал с издевкой. При нынешней расстановке сил в Европе у поляков только один выбор: с Германией и не против Германии. От России им ничего хорошего ждать не приходится, это им известно. А Англия далеко. Его предложение полякам было честным, ибо его задача – Россия. Все остальные военные действия служат только одной цели – прикрыть себя с тыла для вооруженного столкновения с большевизмом. А в этом должна быть заинтересована вся Европа, и особенно Англия, которая иначе потеряла бы свою мировую империю.

31 августа серую военную форму можно было видеть в Имперской канцелярии гораздо чаще, чем в предыдущие дни. О том, что нападение назначено на 1 сентября, было пока известно только военным. На коротком совещании с Браухичем и Кейтелем в первой половине дня Гитлер подписал совершенно секретную «Директиву №1 на ведение войны»{171}, в которой эта дата была зафиксирована в письменной форме. Нападение на Польшу должно быть произведено в соответствии с приготовлениями, сделанными по плану «Ва