/ / Language: Русский / Genre:child_adv, sf_fantasy / Series: Море троллей

Земля Серебряных Яблок

Нэнси Фармер

Почти два года миновало с тех пор, когда Джек, ученик друида по прозвищу Драконий Язык, совершил вместе с Олафом Однобровым плавание в страну великанов. Джеку теперь тринадцать, и, по обычаям жителей Скандинавии, он считается взрослым мужчиной. Ну а если тебе тринадцать и ты уже взрослый мужчина, значит, самое время отправляться в новое путешествие. На этот раз путь лежит в Эльфландию, Землю Серебряных Яблок, единственное место на свете, где время замерло неподвижно. Попасть туда очень трудно, дорога тянется под землей, а коварные подземные обитатели хитроумней и опасней наземных. Но Джек не падает духом, он помнит наставление Олафа, великого воина-берсерка: "Главное — никогда не отчаиваться, даже если падаешь с утеса. До земли путь неблизкий; мало ли что может случиться, пока летишь".

Нэнси Фармер

Земля Серебряных Яблок

Посвящается Рут Фармер

(1916–2006)

Да удержит тебя жизненная сила в горсти своей

Благодарности

Огромное-преогромное спасибо моему мужу Гарольду за то, что разделил со мною приключения на Полой дороге.

Благодарю Ричарда Джексона за его помощь и поддержку, а также доктора Уильяма Ратклиффа за то, что открыл мне доступ к библиотеке Стэнфордского университета.

Хочу также поблагодарить участников нашей писательской группы Маргарет Канн, Антуанетту Мэй, Джеймса Спенсера и Роба Суайгарта. Кому и вытаскивать тебя из логова накера, если вдруг провалишься, как не компании писателей-профессионалов!

Действующие лица

Люди (саксы)

Бард — друид из Ирландии, известный также под прозвищем Драконий Язык.

Брат Айден — монах со Святого острова.

Брут — раб в монастыре при источнике Святого Филиана.

Джек — тринадцать лет; ученик Барда.

Люси — сестра Джека; семь лет.

Мать Джека и Люси — Алдита, ведунья.

Орешинка — ребенок, похищенный хобгоблинами.

Отец Джека и Люси — Джайлз Хромоног.

Отец Север — пленник эльфов.

Отец Суэйн — аббат в монастыре при источнике Святого Филиана.

Пега — девочка-рабыня; четырнадцать лет.

Люди (скандинавы)

Олав Однобровый — прославленный воин, приемный отец Торгиль; ныне покойный.

Руна — скальд.

Скакки — сын Олава; товарищ Торгиль по плаванию.

Торгиль — дочь Олава; в прошлом берсерк; тринадцать лет.

Хейнрик Хищный — племянник короля Ивара Бескостного.

Эрик Безрассудный — товарищ Торгиль по плаванию.

Эрик Красавчик — товарищ Торгиль по плаванию.

Пикты

Брюд — вождь древних.

Хобгоблины

Бука — король хобгоблинов. Мамуся — мать Буки.

Мистер и миссис Опенки — приемные родители Орешинки.

Немезида — правая рука короля.

Эльфы

Гоури — знатный эльф.

Нимуэ — Владычица Озера; водяной эльф.

Партолис — королева Эльфландии.

Партолон — супруг Партолис.

Этне — эльфийская дева; дочь Партолис и неизвестного смертного.

Прочие

Владыка Леса — древнее божество; правитель Зеленого мира.

Изгородь — одна из ипостасей Владыки Леса.

Король Иффи — правитель Дин-Гуарди и Беббанбурга, наполовину келпи.

Накеры — принимают обличье ваших худших кошмаров.

Старик-с-Луны — древнее божество; изгнан на Луну.

Ярткины — также известны как landvaettir, духи земли. Лучше с ними не связываться.

Песня скитальца Энгуса

Жар в голове моей пылал,
Я встал и вышел за порог,
В лесу орешину сломал,
Брусникой наживил крючок.
И в час, когда светлела мгла
И гасли звезды-мотыльки,
Я серебристую форель
Поймал на быстрине реки.
Я положил ее в траву
И стал раскладывать костер,
Как вдруг услышал чей-то смех,
Невнятный тихий разговор.
Мерцала девушка во тьме,
Бела, как яблоневый цвет,
Окликнула — и скрылась прочь,
В прозрачный канула рассвет.
Пускай я стар, пускай устал
От косогоров и холмов,
Но чтоб ее поцеловать,
Я снова мир пройти готов,
И травы мять, и с неба рвать,
Плоды земные разлюбив,
Серебряный налив луны
И солнца золотой налив.[1]

Уильям Батлер Йейтс

Глава 1

Ожерелье

В полночь прокукарекал петух. Много часов назад солнце скрылось в пелене туч над западными холмами. Ветер сотрясал стены дома: должно быть, над Северным морем пронеслась гроза, догадался Джек. В небесах небось черным-черно, как на свинцовом руднике, и даже укрытую снегом землю не разглядеть. Когда взойдет солнце — если взойдет! — оно просто-напросто затеряется в серой хмари.

Петух закукарекал снова. Слышно было, как птица когтями скребет по дну корзинки, словно удивляясь, куда подевалось уютное гнездышко. И куда попрятались теплые соседи. В своем лукошке петух сидел один-одинешенек.

— Потерпи, это ненадолго, — утешил Джек птицу.

Петух буркнул что-то невразумительное и, повозившись, успокоился. Он еще закукарекает — и будет кукарекать снова и снова, пока не выйдет солнце. Петухи — они такие. Всю ночь станут кричать — чтобы уж наверняка сработало.

Джек сбросил с себя покрывала из овечьих шкур. Угли в очаге еще тлели, но вот-вот должны были погаснуть. Сердце у Джека екнуло. Нынче — Малый Йоль, самая длинная ночь года, и Бард загодя велел погасить в деревне все огни. Прошлый год выдался слишком опасным. Из-за моря явились берсерки — и лишь по чистой случайности не вырезали всю деревню.

Незадолго до того викинги уничтожили Святой остров. Кого не утопили, не сожгли и не изрубили на куски, тех увезли в рабство.

Пора начать сначала, сказал Бард. Пусть ни искры огня не останется в небольшом селеньице, что Джек привык считать домом. Новый огонь родится из земли. Бард называл его «огонь бедствия». Без него все зло минувшего перейдет в наступающий год.

Если пламя не вспыхнет, если земля откажет в огне, инеистые великаны поймут: их час пробил. Они сойдут вниз из ледяных крепостей на далеком севере, гигантский зимний волк проглотит солнце, и свет не вернется вовеки.

«Да ладно, это все суеверия старины глубокой», — подумал Джек, натягивая башмаки из телячьей кожи.

Теперь, когда в деревне живет брат Айден, люди знают, что старые поверья должно отринуть. Малорослый монашек сидел перед своей хижиной в форме пчелиного улья и говорил со всеми, кто соглашался слушать. Он мягко поправлял людские заблуждения и толковал селянам о благости Господней. Рассказчик он был отменный — почти не уступал Барду. Люди охотно его слушали.

Однако во тьме самой долгой ночи в году в Господню благость верилось с трудом. Господь не защитил Святой остров. Зимний волк рыщет на воле. Голос его слышен в ветре, и воздух звенит кличами инеистых великанов. Так что разумнее всего — следовать древним обычаям.

Джек вскарабкался по приставной лестнице на чердак.

— Мам, пап! Люси!

— Мы не спим, — откликнулся отец. Он уже закутался потеплее перед долгой дорогой. Мать тоже собралась, а вот Люси упрямо натягивала на себя одеяла.

— Отстаньте от меня все! — захныкала она.

— Сегодня же День святой Луции, — увещевал отец. — Ты будешь самой главной во всей деревне!

— Я и так самая главная.

— Да что ты говоришь! — возмутилась мать. — Главнее Барда, или брата Айдена, или самого вождя? Надо бы тебе поучиться смирению.

— Так ведь она ж похищенная принцесса, — ласково подсказал отец. — Ей так пойдет новое платьице!

— Еще как пойдет! — подтвердила Люси и соизволила наконец встать.

В этом вечном споре мать всегда проигрывала. Она изо всех сил пыталась научить Люси, как себя вести, но отец ставил ей палки в колеса.

Джайлз Хромоног воспринимал дочку как величайшее чудо, случившееся в его жизни. Сам он страдал неизлечимой хромотой. И он, и его жена Алдита, выносливые да крепко сбитые, особой красотой не отличались; от работы в полях лица их потемнели и обветрились. Никто не заподозрил бы в них благородной крови. Джек знал: вырастет он в точности похожим на родителей. Зато у Люси волосы были что полуденное солнышко, а глаза сияли фиалковой синевой вечернего неба. Двигалась она с живой грацией, едва касаясь земли. Джайлз, со своей неуклюжей, косолапой походкой, не мог не восхищаться дочкой.

Джек поворошил в очаге: пусть напоследок пыхнет жаром! Мальчуган поневоле признавал, что за последний год его сестре довелось немало пережить. Она насмотрелась на кровопролития, угодила в рабство в Скандинавии. Сам он, правда, тоже… но ему-то тринадцать, а ей — только семь. Джек был готов закрыть глаза на ее раздражающие замашки. Ну, по большей части.

Он подогрел сидр, а заодно и овсяные лепешки — на камнях у огня. Мать была занята: наряжала Люси и расчесывала ей волосы; та недовольно жаловалась. Отец спустился выпить сидра.

Петух прокукарекал снова. Джек и отец разом замерли. В древние времена говорилось, будто в ветвях Иггдрасиля живет золотой петух. Поет он в самую темную ночь года. Если ему ответит черный петух, который живет под корнями великого древа, значит, наступил Конец света.

Однако ответного крика не последовало: небеса не содрогнулись, и не отозвалась эхом земля. Лишь северный ветер порывами сотрясал стены дома. Отец с сыном успокоились. И снова принялись смаковать свой напиток.

— Почему у нас нет зеркала? — закапризничала Люси. — Отчего бы не купить зеркало у торговцев-пиктов? Джек ведь привез домой целую кучу серебра!

— Это на черный день, — терпеливо объясняла мать.

— Да ну вас! Я хочу, хочу на себя полюбоваться! Я точно знаю, я — красавица!

— С лица воду не пить, — откликнулась мать.

На самом-то деле часть серебра Джек утаил от родителей. Бард посоветовал ему закопать половину под полом древней римской виллы, где старик жил. «Твоя мама — женщина здравомыслящая, но вот у Джайлза Хромонога — ты уж меня прости, парень! — мозгов меньше, чем у совы».

Часть своей доли отец потратил на алтарь для брата Айдена и на ослика для Люси. А остальное приберег на тот счастливый день, когда Люси выйдет замуж за рыцаря или — бери выше! — за самого настоящего принца. Откуда взяться принцу в крохотной деревушке вдали от главных дорог, оставалось неразрешимой загадкой.

Девчушка сошла вниз по лестнице и закружилась на месте, похваляясь пышным нарядом. На ней было длинное белое платьице из тончайшей шерсти. Желтый пояс мать соткала собственными руками и выкрасила его добытой из улья пыльцой. Однако само платье привезли из Эдвинзтауна, с далекого севера. Произвести такую ткань матери не под силу: ее овцы давали шерсть грубую, серую.

Люсины золотые кудри венчала перистая зеленая корона из тисовых ветвей. На взгляд Джека, ничуть не хуже настоящей. Один только он понимал истинный смысл этой короны. Бард рассказывал, будто тис хранит дверь между мирами. В самую долгую ночь года эта дверь стоит открытой. Во время обряда вызывания «огня бедствия» Люси предстоит закрыть ее, и девочке нужна защита от того, что ждет по другую сторону.

— А я знаю, что пойдет к этому платью — мое серебряное ожерелье! — вспомнила Люси.

— На тебе не должно быть никакого металла, — резко оборвала ее мать. — Бард сказал, это запрещено.

— Он язычник. — Люси только что выучила новое слово.

— Он — мудрый человек, не смей отзываться о нем непочтительно!

— Язычник, язычник, язычник! — издевательски запела Люси. — Демоны сцапают его длинными когтями и утащат прямехонько в ад!

— А ну, надевай плащ, дерзкая девчонка! Нам пора.

Люси увернулась от матери и ухватила отца за руку.

— Ты мне разрешишь надеть ожерелье, правда, папочка? Ну пожалуйста! Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Она склонила набок головку, точно озорной воробушек, и сердце у Джека упало. Сестренка такая очаровашка: сплошь улыбки да золотые локоны!

— Ожерелье ты не наденешь, — отрезал Джек.

Уголки губ Люси тут же поползли вниз.

— Оно мое!

— Пока еще нет, — возразил Джек. — Ожерелье отдано мне на хранение. И когда ты его получишь, решать мне.

— Ты вор!

— Люси! — воскликнула мать.

— Алдита, да что в том дурного-то? — впервые вмешался отец. Он обнял девочку одной рукой, а та потерлась щечкой о его куртку. — Брат Айден говорит, сегодня День святой Луции. Разве мы не почтим святую, нарядив ее тезку во все лучшее?

— Джайлз… — начала было мать.

— Уймись. Пусть наденет ожерелье.

— Это опасно, — запротестовал Джек. — Бард говорит, металл может осквернить «огонь бедствия», потому что никогда не знаешь, где он побывал. Если металл использовался в качестве оружия или еще для какой-нибудь злой цели, он отравит жизненную силу.

После возвращения Джека из земли скандинавов Джайлз обращался с мальчиком куда уважительнее, однако еще не хватало, чтобы сын отцу нотации читал!

— Это мой дом. И я здесь хозяин, — отрезал Джайлз Хромоног, направившись прямиком к сундуку со всяким ценным добром.

Люси нетерпеливо приплясывала рядом.

Отец снял с ремешка на шее железный ключ и отпер сундук. Внутри хранилось кое-что из материнского приданого: отрезы ткани, вышивки, несколько украшений. А на самом дне — груда серебряных монет и золотая монета с портретом римского императора, когда-то найденная отцом в саду. Там же, завернутое в тряпку, лежало ожерелье из серебряных листьев.

Странный блеск завораживал, притягивал взор. Джек отлично понимал, почему Люси так мечтает об этой вещице. Украшение, похищенное викингами в одном из набегов, потребовала себе Фрит Полутролльша, а со временем оно вернулось к воительнице Торгиль. Торгиль просто-таки влюбилась в ожерелье, что само по себе было странно: она презирала женские слабости, такие как любовь к блестящим побрякушкам и умыванию. Но потом Торгиль, в глазах которой страдание имело куда большую ценность, нежели серебро, подарила свое ненаглядное сокровище Люси.

С самого начала в том, что касалось ожерелья, девочка повела себя не лучшим образом. Она твердила, будто украшение подарила ей Фрит: королева-де обращалась с ней как с настоящей принцессой. А когда Джек напомнил сестренке о том, как все было на самом деле — злобная полутролльша держала ее в клетке и собиралась принести в жертву, — Люси впала в истерику. Тогда-то Джек и забрал у нее ожерелье на хранение.

— Ооох! — воскликнула Люси, надевая украшение.

— А вот теперь нам действительно пора идти, — объявил отец, запирая сундук.

Он загодя зажег в дорогу два фонаря, а мать уложила в суму несколько своих драгоценных свечей из пчелиного воска.

Джек плеснул водой в очаг; в воздухе заклубились дым и пар. Свет в комнате погас, умалился до двух буроватых точек за стенками роговых фонарей.

— Смотри, чтоб ни искры не осталось, — прошептала мать.

Джек раздробил угли кочергой и плеснул еще воды; теперь над каменными плитами очага ощущалось разве что угасающее тепло.

Отец открыл дверь; в дом ворвался порыв ледяного ветра. В корзинке закряхтел петух; по полу покатилась чашка.

— Сколько можно копаться! — рявкнул отец, как будто это мать с Джеком всех задержали.

Вокруг лежал снег, в тусклом свете фонаря видно было от силы на несколько шагов вперед. Небо затянули облака.

Отец привел для Люси ослицу. Ромашка была скотинкой послушной и терпеливой — брат Айден ее выбрал за добрый нрав, — но в ту ночь ее пришлось силком тащить из загона. Ромашка упиралась до тех пор, пока отец не шлепнул ее в сердцах и не усадил Люси ей на спину. Ослица дрожала всем телом; из ноздрей у нее шел пар.

— Милая, славная Ромашка, — проворковала Люси, обнимая скотинку за шею.

Девочка была закутана в тяжелый шерстяной плащ с капюшоном, и полы его ниспадали по бокам Ромашки. Наверное, ослице стало чуть теплее: она перестала противиться и последовала за отцом.

Джек шел вперед с фонарем. Брели путники медленно: дорога обледенела, местами навалило снега. Джек то и дело пробирался к обочине в поисках вех. Один раз семья сбилась с пути: они поняли, что зашли не туда, только когда Джек налетел на дерево.

Порывами налетал ветер, в воздухе плясали снежинки. Джек прислушался: донесся крик петуха. Нет, это не золотая птица на ветвях Иггдрасиля, а всего-навсего бойцовый петух Джона Стрельника, что не давал спуску всем прохожим. Путники добрались до скопления домов и повернули у жилища кузнеца.

— Огня нет, — прошептала мать.

Джек поежился от холода еще более жуткого, чем мороз зимней ночи. Кузня, где докрасна нагревались железные прутья, была черна, как наковальня под дубом.

Никогда на его памяти в кузне не гас огонь. Это же сердце деревни: сюда люди сходятся поговорить, здесь, после долгого пути, можно отогреть ноги. А теперь огонь погас. Скоро погаснут все огни, в том числе и две буроватые искорки света у них в руках.

Нужно будет призвать новый огонь с помощью дерева, что вобрало в себя силу земли. Ибо для того, чтобы повернулось колесо года, необходим живой огонь, «огонь бедствия». Только тогда инеистые великаны вернутся к себе в горы, и дверь между мирами затворится.

Глава 2

«Огонь бедствия»

Вождь жил в огромном доме, окруженном надворными строениями: тут и хлева для скота, тут и хранилища, тут и маслобойня. К дому примыкал яблоневый сад, в это время года темный и безлистный. С тех пор как Джек стал учеником Барда, ему часто приходилось бывать у вождя. Вечерами люди собирались послушать музыку, и обязанностью мальчугана было носить за стариком арфу. Теперь, к вящей радости Джека, ему отводили почетное место у огня. Прежде-то, когда он был всего-то-навсего мальцом Джайлза Хромонога, мальчугана оттесняли в самый холодный угол.

Джеку подарили собственную маленькую арфу, но играть на ней перед людьми он еще не решался. Пальцы, больше привычные копать брюкву, не обладали наработанной ловкостью его наставника. Бард успокаивал: мол, ничего страшного, с годами мастерство придет, а пока у Джека достаточно хороший голос, чтобы петь без музыки.

Джек постучал посохом в дверь вождя; отец с Люси на руках зашел внутрь. В зале толпились мужчины, которым предстояло участвовать в обряде. Все как на подбор силачи: ритуал был труден и мог занять немало времени. Старики, дети, большинство женщин и те, кто слаб, сидели по домам в темноте, забившись под овчину. Бард и брат Айден устроились рядом у пока еще пылающего очага.

— Можно поставить ослика к тебе в хлев? — спросил отец у вождя.

— Ты, Джайлз, садись отдыхай, — отозвался вождь. — Я-то знаю, что тебе сюда дойти было куда как непросто. Пега! А ну, пошевеливайся, займись скотиной.

Из темного угла выскочила девочка.

Джеку доводилось краем глаза видеть ее прежде. Тихое, бессловесное создание: только глянешь — и она тут же обратится в бегство. Немудрено. Пега была удручающе безобразна. Уши торчали сквозь клочковатые волосы в разные стороны. Тощенькая, как хорек, рот — широкий, как у лягушки. И, что печальнее всего, родимое пятно в пол-лица. Поговаривали, будто ее мать напугалась летучей мыши и это — отметина от крыла.

Вообще-то никто не знал, кто была мать Пеги. Девочку совсем маленькой продали в рабство, и она переходила из деревни в деревню, пока не осела здесь. Она была постарше Джека, но ростом не вышла: выглядела лет на десять. Купили ее коров доить, однако она выполняла любую работу — а приказывали ей все кому не лень.

Пега протолкалась сквозь толпу: ни дать ни взять лягушка ковыляет сквозь высокую траву.

— Я сам поставлю ослицу, — внезапно выпалил Джек. Схватил фонарь и выбежал за дверь прежде, чем его успели остановить.

Он тащил Ромашку сквозь снежные заносы; ветер трепал его плащ. Наконец мальчуган втолкнул животное в хлев, к коровам вождя.

Я — идиот, думал про себя Джек, с трудом пробираясь назад. Он вообще-то надеялся отвести Барда в сторонку и рассказать ему про ожерелье Люси, но при виде маленькой Пеги, которая ковыляла к двери, его словно ударило. Когда-то и он был рабом — и отлично знал, каково быть целиком и полностью во власти других.

Расскажу Барду про ожерелье, когда вернусь, решил Джек. Известно, что огонь должно зажечь без кремня и железа, которыми пользовались обычно. Металл — он на службе у смерти, или, как говорил Бард, Нежити. А сегодня Нежить — на вершине могущества. Если она осквернит новый огонь, обряд ни к чему не приведет.

— Торопись! — крикнул вождь, едва Джек протиснулся в дверь.

В середине зала деревянный брус лежал в пазу второго такого же, образуя гигантский крест. Несколько мужчин удерживали на месте нижний брус, а еще несколько взялись за концы верхнего — чтобы толкать его взад-вперед. Тереть две палочки, чтобы добыть огонь, и то непросто, а тут не палочки, а скорее целые бревна!

Люси уже сняла шерстяной плащ, чтобы похвастаться прелестным белым платьицем и крашенным пыльцою поясом материнской работы. Роскошные золотые волосы сияли в тусклом свете. В руке девочка держала одну из свечей.

Ожерелье Джек не увидел. Слава богу! Должно быть, мать забрала, предположил он, но тут под воротом платья что-то блеснуло. Люси спрятала украшение от чужих глаз.

— Начали! — крикнул Бард.

Кто-то выхватил у Джека фонарь и задул его. Вождь выплеснул в очаг ведро воды. Угли зашипели, затрещали, повалил пар. Джек чувствовал, как тепло уходит, а из-под двери, прямо по ногам, тянет холодом. В зале воцарилась непроглядная тьма.

Надо что-то делать, лихорадочно думал он. Не орать же про ожерелье через весь зал! Отец здорово разозлится, а все, кто здесь есть, рассердятся на отца. Чего доброго, драка завяжется. А свара испортит обряд не хуже металла. Может, серебро — это не страшно? Из серебра оружие не делают, сказал себе Джек, хотя на самом-то деле знал, что неправ. Осквернить металл способно любое зло. Ожерелье некогда носила Фрит Полутролльша, а твари гнуснее в целом свете не сыщешь.

Шух-шух-шух, слышалось в темноте: бревно елозило по бревну. Когда одна команда устанет, ее заменит следующая. Бард сказал, иногда на то, чтобы добыть пламя, уходит не один час. Шуршащий звук не умолкал: брус все ходил и ходил туда-сюда; но вот Джеку послышалось, как кто-то упал.

— Меняйтесь! — приказал Бард.

— Ну наконец-то! — простонал кто-то.

Люди наталкивались друг на друга в темноте; Джон Стрельник громко жаловался, что в ладонях у него больше заноз, чем в бревне. Снова послышалось «шух-шух-шух», и Джек почуял запах смолы. Мальчуган понял: дерево разогревается.

— Быстрее! — взревел вождь.

«Если подобраться к Люси поближе, то можно сдернуть ожерелье, не затевая драки», — подумал Джек.

Но, пробираясь через зал, мальчуган оказался в опасной близости от участников обряда. Чей-то локоть ударил его в живот: у Джека аж дыхание перехватило.

— Извиняй, кто б ты ни был, — буркнул невольный обидчик.

— Ты на моей ноге стоишь, — проворчал кто-то.

Джек, держась за живот, заковылял прочь, сам не зная куда. Правильное направление он потерял.

— Люси! — позвал он.

— Джек? — откликнулась девочка.

Ох, звезды мои! Она в противоположном конце зала! Он все напутал! Джек стал пробираться обратно и снова налетел на участников обряда.

— Прости, — буркнул кто-то.

Кажется, на сей раз Джек заполучил синяк под глазом.

— Меняйтесь! — выкрикнул Бард.

Запахло дымком; мужчины воодушевились — их уже не надо было подгонять. Вспыхнула искра, еще одна, и еще. Дерево тлело; чьи-то руки покрошили сухих грибов, что всеми использовались как трут. Заплясало пламя.

— Ураааа! — возликовали все.

Вождь пригоршнями кидал в огонь солому, по стенам плясали тени. Люси скользнула вперед и зажгла свечу.

— Стой! — взревел Бард.

Люси вздрогнула — и выронила свечу на пол.

— Это еще что такое? — закричал старик.

Бард нечасто являл свою истинную власть, и вот сейчас такой миг настал. Не приходилось удивляться, что скандинавы прозвали его Драконьим Языком и старались с ним не ссориться.

— На тебе металл! — промолвил Бард и рывком вытащил ожерелье на свет.

Люси пронзительно завизжала.

— Не обижай ее! — запротестовал отец.

— А ты, Джайлз, отлично знал про ожерелье, — упрекнул старик.

— Это в честь святой Луции, — оправдывался Джайлз.

— Не болтай ерунды! Она раскапризничалась, а ты ей уступил. Слабак и непроходимый глупец! Не ты ли должен наставлять девочку? Она же еще ребенок. Ты подверг опасности всю деревню!

Джайлз Хромоног отпрянул; сердце Джека сжалось от сочувствия к отцу, пусть тот и неправ. Над толпой мужчин поднялся глухой ропот.

— А мы-то надрывались! — заворчал кузнец.

— У меня все ладони в занозах — и чего ради? — возмутился Джон Стрельник.

Люси расплакалась и уткнулась лицом в материнскую юбку.

— Не надо спорить, — твердо объявил Бард. — Жизненной силе гнев не угоден — ни мой, ни чей бы то ни было. Мы трудились в едином порыве, вложили в обряд всю душу — и возможно, зло не пошло дальше этого ребенка.

Отец потрясенно вскинул глаза. Джек тоже оторопел: он-то думал только о том, что «огонь бедствия», чего доброго, осквернен; ему и в голову не приходило, что пострадает сама Люси.

— Нам нужна другая девочка — чтобы передать пламя всей деревне, — промолвил Бард.

— У пекаря есть дочка, а у вдовы кожевника целых две, — перечислял вождь. — Но за ними еще сходить надо.

— Нужды нет. Найдем и поближе, — мягко проговорил брат Айден. До сих пор монашек не принимал участия в происходящем: в конце концов, обряд-то — языческий. — У нас есть Пега.

— Пега? — удивился вождь. — Она всего-навсего рабыня!

— К несчастью. Она — добрая девочка с любящим сердцем.

— Она такая… такая…

— Уродина, — докончил кузнец, отец двух взрослых красавиц дочерей.

— Снаружи, но не внутри, — тихо промолвил брат Айден.

— Он прав, — кивнул Бард. — Судьба Пеге выпала нелегкая, однако жизненная сила сияет в ней ярким светом. Иди сюда, милая, — позвал он, протягивая руку перепуганной девчушке, которую вытолкнули вперед. — Нынче ночью ты спасешь деревню.

— А как же я? — зарыдала Люси, по-прежнему цепляясь за материнскую юбку. — Это я, я должна быть святой Луцией!

— Тише! — одернула ее мать и попыталась обнять и привлечь к себе.

Люси оттолкнула ее.

— Это я — в деревне самая главная! Я — красавица! Я — не чета какой-то там похожей на лягушку рабыне!

Отец подхватил Люси на руки, снял с дочки корону и золотой пояс и сконфуженно протянул их Барду. Девочка брыкалась и лягалась.

— Мне страшно жаль, — сдавленно выговорил он.

— Па! Не позволяй им! — верещала Люси. — Это я — Луция! Я — похищенная принцесса!

Джайлз унес визжащую протестующую девочку в самый дальний конец зала. Джек слышал, как тот обещает ей всевозможные лакомства, только пусть она замолчит, перестанет плакать и простит его. По лицу матери струились слезы, но она так и не отошла от очага. Даже Джек был потрясен.

— Иди же, дитя, — позвал Бард Пегу.

— А вы меня… не побьете? — отозвалась Пега.

Голос у нее оказался на диво мелодичным. Джек внезапно осознал, что слышит его в первый раз.

— Ну что ты, — покачал головой старик. — Ты ведь несешь свет в новый год.

Он возложил на ее голову тисовую корону и завязал на истрепанном платье девочки пояс цвета солнца, выкрашенный пчелиной пыльцой. Пега подняла глаза и улыбнулась.

«Рот у нее и впрямь как у лягушки, — подумал Джек, — зато глаза какие добрые».

Бард взял свечу — другую, не ту, что Люси выронила на пол, — и вручил ее Пеге.

— Что я должна делать, господин? — спросила девочка.

— Зажги свечу и держи ее, чтобы остальные взяли у тебя огонь.

Пега повиновалась. Один за другим мужчины зажигали свои светильники. И тут же уходили — затеплить собственные очаги или принести огонь тем, кто слишком болен или стар, чтобы участвовать в обряде. Последней зажгла свои два фонаря мать.

— Это для вас, — сказала она Барду и брату Айдену, вручая каждому по четыре драгоценных свечи из пчелиного воска.

Между тем Пега завороженно любовалась своей свечой.

— У меня таких никогда не было… Она такая мягкая, нежная, прямо как сливки. Ничего милее я в жизни не видела.

— Так оставь свечу себе, — разрешила мать. — А пока задуй ее. Она сослужила свою службу. А в час нужды свеча озарит твои ночи.

— Не буду я ее жечь. Я ее сохраню, — объявила Пега. — А когда я умру, пусть меня с ней похоронят.

— Не след говорить о смерти нынче ночью! — оборвал ее Бард. Девочка съежилась от страха, и Бард успокаивающе потрепал ее по плечу. — Да полно, полно, я шучу. Мы оставили смерть позади, и все благодаря тебе. Ныне — время радоваться.

Бард бережно снял с Пеги тисовую корону, развязал желтый пояс и передал его матери. Пега задула свечу. Свет погас, а вместе с ним что-то словно погасло и в самой девочке. В глазах ее вновь появилось прежнее, затравленное выражение, и она уставилась в пол, спрятав лицо.

— А с этой что делать? — Мать подтолкнула ногой брошенную свечку Люси.

— Я сам с ней разберусь, Алдита, — пообещал Бард. — Мы с братом Айденом останемся здесь до утра. Вы с нами не заночуете?

— Мы собирались, но… — Мать кивнула на отца и Люси, что забились в дальний угол, и перевела взгляд на вождя: тот сердито хмурился у двери. — Наверное, сейчас не лучшее время.

Так что Джек взял фонарь и пошел за Ромашкой. Ослица опять заартачилась: ей ох как не хотелось покидать теплое местечко между двумя коровами. Джек шлепнул ее по крупу, потянул за собою и всеми правдами и неправдами дотащил-таки до дверей. Отец вышел из дома вождя вместе с Люси, но девочка пронзительно завизжала и крепче вцепилась в отца.

Последнее, что увидел Джек, прежде чем дверь захлопнулась, — вождь, Бард и брат Айден греют руки над огнем. Пега сунула в пламя кочергу, чтобы приготовить горячий сидр.

Семья пустилась в обратный путь: отец нес Люси, а Джек тащил за веревку упрямицу Ромашку. За низкими снеговыми тучами разгорался свет. Долгая ночь минула, солнце возвращалось. Инеистые великаны отступали. Зимний волк, здоровый да упитанный, с ходом недель отощает.

Люси заворочалась у отца на руках и сонно пробормотала:

— Ты не забудешь, что мне обещал? Я ведь так хорошо себя вела!

Все заспались допоздна. Джек заставил себя выбраться из-под теплой овчины и вернуть петуха в загон. Куры сбились вместе в соломе за загородкой; когда Джек открыл дверь, они даже не закудахтали. Небо заволокли тучи, на ветру снова закружились снежинки. Из уборной Джек с трудом различал очертания дома.

Это был день отдыха, хотя на ферме совсем без работы никак. Отец плел из соломы ульи — весной пригодятся. В верхней части он закреплял поперечные палочки для пчелиных сот и накрывал сапетку плотно прилегающей крышкой. Мать пряла шерсть.

Джек принес сена Ромашке, покормил кур, голубей и гусей. Прежде семья держала только кур, однако благодаря привезенному Джеком серебру отец заметно расширил хозяйство. Овечье стадо выросло с двадцати голов до тридцати. Оно, конечно, прибыток — но и работать теперь приходилось не в пример больше.

Джек с трудом доковылял через заснеженный сад до крохотного, крытого дерном сарайчика. Здесь мать хранила зимние ульи. Большинство пчел по осени приходилось выбраковывать, ведь в холода они не выживут; но мать всегда спасала пять-шесть своих лучших производителей. То были особенные насекомые, непохожие на мелких и темных лесных пчел. Давным-давно их завезли из Рима — в те времена, когда страной правили римские легионы. Легионы ушли; осталась только вилла, где теперь жил Бард, дорога на север через лес да пчелы.

Джек протиснулся в дверцу сарая, приложил ухо к ближайшему улью — и услышал негромкое, сонное гудение. Никакого тревожного стрекота и писка — значит, пчелы не изголодались. От соломы тянуло теплом, словно в сарае спала какая-то животина. Джек улыбнулся. Ему нравилось работать с пчелами. Мальчуган переходил от улья к улью, убеждаясь, что пчелы здоровы. Ближе к весне он подкормит их хлебом, вымоченным в меду и сидре, чтобы те набрались сил для полета.

Люси проснулась только после полудня и спустилась вниз в отвратительном настроении. Мать накормила ее завтраком, отец рассказал сказку, но девочка продолжала дуться. О событиях прошлой ночи никто не упомянул ни словом.

Глава 3

Святки

— А погодка-то славная, — промолвил Джайлз Хромоног, глядя вверх, на ясное синее небо.

Сосульки под крышей искрились в солнечных бликах.

— Лучше не бывает, — согласился Джек, по примеру отца беря березовый прут и кожаный мех с сидром.

Они зашагали в деревню; ледок хрустел под ногами. Вороны катались с горки по заснеженному холмику — ни дать ни взять мальчишки на салазках. Приземлялись — плюх! — взлетали на вершину холма и скатывались снова. Бойцовый петух Джона Стрельника из сил выбивался, гоняясь за вороной, что снова и снова приземлялась на заманчивом расстоянии и тут же вспархивала, стоило разъяренному задире кинуться на нее.

— Просыпайтесь! — окликал Джек обнаженные яблоньки, проходя мимо.

— Да уж ждать недолго, скоро и впрямь проснутся, — откликнулся отец. — И мальчишкам, и деревьям порка только на пользу.

Отец вечно отпускал такого рода шуточки, но Джек запретил себе принимать слова близко к сердцу. Уж больно чист и прозрачен нынче воздух — весь пронизанный светом, так и вибрирует жизнью.

У дома вождя собралась шумная толпа взрослых мужчин и мальчишек, и все — с березовыми прутьями. Кое-кто из ребят затеял шуточный поединок, словно на мечах. Колин, сын кузнеца, вызвал на бой Джека. Они отошли в дальний конец двора и принялись самозабвенно рубиться, осыпая друг друга проклятиями.

— Подлый варвар, не сносить тебе головы! — орал Колин.

— Да я скорее твою над дверным косяком повешу! — не оставался в долгу Джек.

Колин превосходил его весом, но по части драки Джек много чему научился у скандинавов. Очень скоро Колин с визгом «Так нечестно! Так нечестно!» обратился в бегство. Но вот вождь протрубил в охотничий рог — и мальчишки застыли как вкопанные.

Вождь стоял в дверях; рядом с ним — Бард, опираясь на почерневший ясеневый посох. Один только Джек знал, что за сила заключена в этом посохе — и где ее источник. Его собственный посох, поменьше, дорогой ценой добытый в Ётунхейме, хранился в доме Барда. Там Джек мог упражняться с ним, не слыша отцовских упреков: дескать, демоны, они только и ждут, чтобы уволочь злых чародеев в самые бездны ада.

Мальчуган внезапно задохнулся от радости при мысли о том, ради чего сошлись вместе его односельчане. До чего же славно быть частью этой толпы, да в придачу еще светит солнышко и с моря дует свежий ветер.

Бард воздел руку, призывая к тишине.

— Долгая ночь минула, солнце, странствовавшее на юге, повернуло вспять, — возвестил он звенящим голосом. — Оно идет к нам и несет с собою лето, но путь долог и труден. Земля все еще погружена в зимний сон. Надо пробудить сады к новой жизни.

Старик кивнул вождю. Тот широко раскинул руки:

— Вы слышали Барда! Идем же разбудим яблони!

Над толпой поднялся ликующий гул, и все разбежались по саду вождя, нахлестывая стволы березовыми прутьями.

— Waes hael! Waes hael! — кричали и взрослые, и мальчишки по-саксонски. — Доброго здравия! Доброго здравия!

Бард шел следом, щеки его разрумянились от холода, а длинная борода и одежды были белы как снег. После того как каждое дерево получало по удару, он оставлял в развилке ветвей кусочек хлеба, размоченный в сидре, — для птиц-зарянок, которые пением пробудят яблони к жизни.

Селяне переходили от фермы к ферме, наигрывая на деревянных флейтах, и во весь голос горланили песни. Время от времени они останавливались хлебнуть сидра, так что под конец большинство мужчин едва стояли на ногах. Дом Джайлза Хромонога навестили последним: он был далее всех прочих.

— Waes hael! — дружно грянули селяне.

Мать вышла поприветствовать гостей.

— Waes hael! — заорал кузнец, хлестнув (не слишком-то метко) прутом по дереву, затенявшему сарай. И громко, зычно запел:

Яблоня, яблоня,
Дай яблок мешок!
А не то порубим
Под корешок!

— Неразумно бросать вызов силам, которых ты не понимаешь, — заметил Бард, раскладывая пропитанный сидром хлеб по ветвям.

Кузнец громогласно рыгнул и, пошатываясь, побрел прочь.

— Ну, наконец-то все закончилось, — облегченно проговорил старик Джеку. — Казалось бы, я, так долго прожив у скандинавов, должен был притерпеться к пьяницам, так нет, до сих пор раздражают. Кстати, о раздражении: мы с тобой еще не обсудили то, что произошло во время обряда «огня бедствия».

«Ой-ой», — подумал Джек.

Он так надеялся избежать наказания.

— Вижу, ты понимаешь, о чем я. Ты знал не хуже Джайлза, что на Люси надето ожерелье.

— Я пытался остановить ее, господин, правда, пытался, но отец…

— Тебе тринадцать, — сурово напомнил Бард. — В скандинавских землях ты бы считался взрослым.

— Вот только отец так не думает.

— Зато думаю я. Ты сражался плечом к плечу с Олавом Однобровым. Ты побывал во дворце Горной королевы, ты видел норн, ты пил из источника Мимира. Ты одолел Фрит Полутролльшу — совершил то, чего не сумел даже я. Ну и сколько тебе еще расти, скажи на милость?

«Много», — хотелось сказать Джеку, но он знал: не такого ответа ждет от него Бард. Мальчуган оказался, словно между молотом и наковальней, между двумя взрослыми, которым привык повиноваться. А теперь Бард требует от него сделать выбор.

— Я учу тебя мудрости, ради которой люди отдали бы целые сокровищницы, — продолжал между тем Бард. — Таких, как я, в мире немного. И с каждым годом становится меньше. Я выбрал тебя своим преемником. Это высокий жребий.

Джек готов был со стыда сгореть при мысли о том, как подвел старика. Бард поверил в него, дал ему так много.

— Скажу больше, — продолжал между тем Бард, обводя взглядом заснеженные поля и синее небо над ними, — Во время обряда «огня бедствия» случилось нечто такое, отчего колесо года повернуло в новом направлении. Я чувствую это в костях земли. Грядет перемена. Великая перемена.

— Но ведь викинги не вернутся? — Джек, втайне обмиравший от страха, от души надеялся, что голос его не дрожит.

— В сравнении с тем, что надвигается, викинги — это сущие пустяки, — отозвался старик. — Я говорю о перемене, что ниспровергнет богов, а последствия ее будут сказываться на девяти мирах еще не одно столетие.

Джек вытаращился на него во все глаза. Все это — только оттого, что Люси не к месту надела ожерелье?

— Необходимо раз и навсегда отучить тебя от привычки пялиться на собеседника разинув рот, — буркнул Бард. — Она подрывает твой авторитет.

— Но, господин, кто в силах ниспровергнуть бога? — спросил Джек.

Мальчуган, конечно же, знал, что его собственный, христианский Бог — заклятый враг Одина и Тора, да оно и к лучшему! Кому нужны задиры, приказывающие своим почитателям жечь деревни? Куда неприятнее было сознавать, что христиане отвергают те силы, которым подчинены поля и скот и в которые верит мать. А иные так даже и бардов порицают.

В сознании Джека все перемешалось. Он — добрый христианин (ну, или пытается им быть). И однако ж он побывал у подножия Иггдрасиля и видел, как все на свете в каком-то смысле является его частью. Допустим, одна ветвь принадлежит христианам, а другая — скандинавам, что в том дурного-то?

— Это я сказал, не подумав. На самом деле богов никто не ниспровергает, — тихо отозвался Бард. — О них просто забывают — и боги погружаются в сон.

— Так оно и вышло в ходе обряда «огня бедствия»?

— Не совсем. — Бард начертил в снегу концом посоха какой-то знак. Ни дать ни взять солнечные лучи, пробившиеся из-за туч, вот только каждый лучик разветвлялся во все стороны, словно расцветающее деревце. Охранная руна! — В судьбоносный час самое пустячное событие — допустим, ястреб унесет не того цыпленка, а этого, зернышко прорастет там, где не надо, — может обернуться последствиями, провидеть которые не в силах даже мудрые. Когда Люси не справилась с обрядом и ее место заняла Пега, в жизненной силе произошла грандиозная перемена. Перемена, суть которой как-то связана с вами тремя, но как — я пока что не понимаю. Прошу лишь об одном: относись к своим обязанностям со всей серьезностью.

— Я не подведу тебя, господин! — горячо заверил Джек.

— Надеюсь, что так.

Старик нахмурился, задержав взгляд на кузнеце: тот рухнул в снег, а отец склонялся над ним в пьяном раскаянии.

— Ох, почему я не монах? — рыдал Джайлз Хромоног, раскачиваясь на коленях взад-вперед. — Никакой тебе работы на ферме, никаких хлопот. Не жизнь — рай земной!

— Ну полно, полно, не плачь, — сочувственно утешал его кузнец.

— Набрось, что ли, на этих идиотов овчину, пока не замерзли насмерть, — велел Бард.

И зашагал прочь. Его белые одежды мгновенно слились с белизной снега: казалось, он просто исчез.

Глава 4

Рабыня

Мать с Джеком стряпали весь день напролет. Мальчуган загодя вычистил костровую яму у дома, наполнил ее углями, прикрыл угли камнями и влажной соломой. А сверху водрузил глиняный горшок с двумя ощипанными гусями. Под вторым слоем соломы и углей не первый час тушились гуси.

Отец закрепил над дверью ветки остролиста. Как христианин, он, конечно же, в древнюю религию не верил, однако ж остролист — штука полезная: отгоняет незваных богов, эльфов, демонов и прочих тварей, что рыщут по земле в Великий Йоль. Кое-кто из поселян вешал и омелу, но отец говорил, это опасно: омела посвящена Фрейе, богине любви.

— Мне скучно, — ныла Люси, тыкая в костровую яму палочкой.

— Займись чем-нибудь полезным. Вон вымой репу.

Люси неохотно принялась за работу, оставив столько грязи, что Джеку пришлось заново перемывать овощи.

— Расскажи сказку! — упрашивала она отца, дергая его за рукав.

— Позже, принцесса — пообещал Джайлз. — Мне еще нужно остролист развесить вокруг дымовых отверстий. Мало ли что может пробраться сквозь них в дом — в нынешнее-то время года!

— Давай я все сделаю, — вызвался Джек.

Отцу, с его хромотой, взбираться по приставной лестнице было непросто, и, хотя тот любил приносить свою боль в дар Господу, порою он с превеликим облегчением перепоручал ту или иную работу сыну.

— Ладно. Нечего тебе сидеть сложа руки. — Отец сел и подхватил дочку на колени.

«Ну и пожалуйста», — подумал Джек.

Когда-то он не на шутку обижался на такое обращение, однако теперь научился лучше понимать отца. Джайлз Хромоног на самом деле не был человеком жестоким; он просто-напросто отчаялся и разочаровался в жизни. В детстве он натерпелся с лихвой и полагал, что Джек более счастливой участи не заслуживает.

«Зато о семье отец заботится ревностнее любого другого», — преданно подумал мальчик.

Джек вскарабкался к дымовому отверстию с одной стороны крыши. Поглядев через весь потолок, он видел и противоположную дыру. Мышь, негодующе пискнув, зарылась в соломенную кровлю. Джек закрепил остролистовые ветки и спустился вниз.

Мать пекла в золе очага особые йольские лепешки. Из самой лучшей овсяной муки, смягченной медом и вкусным гусиным жиром. Края лепешек вытягивались наподобие лучей солнца, а в середине у каждой проделывалось отверстие. Получался амулет против троллей, которые в это время года, сами понимаете, кишмя кишат. Вообще-то своими глазами троллей видели только Бард да Джек, и то далеко за морем, но мать говорила, что лишняя предосторожность не помешает.

К тому времени, как солнце опустилось за западные холмы, вся семья собралась на пиршество в честь Великого Йоля. Отец нагрузил Ромашку корзинами с тушеным гусем, лепешками и репой. Люси семенила впереди, а Джек брел следом, нагруженный мехами с сидром. Длинные синие тени путников скользили по заснеженным полям. Над дорогой витал дым дюжины кухонных костров. В животе у Джека забурчало. За весь день у него маковой росинки во рту не было: чтобы побольше места осталось для праздничного угощения.

И оно того стоило. Столы на козлах, повсюду расставленные в доме вождя, просто-таки ломились от снеди. Тут и пирожки с крольчатиной и с куропатками, и расстегаи с голубятиной, и жаворонки в тесте. Тут и копченая пикша, и солонина. Несколько видов сыра и ячменные лепешки, щедро намазанные топленым салом. А на десерт — целые корзины чуть сморщенных, но по-прежнему вкусных яблок. Семьи приносили с собой, кто что может, а те, у кого нет ничего, — как, скажем, вдова кожевника с детьми, — угощались чем и сколько хотели.

Каждый дом потчевал односельчан своим особым печевом: пампушками из ячменной муки с тмином, мушмулой в соли, хлебцами с привкусом золы, в которой и выпекались. А лучшим лакомством все считали мамины лепешки благодаря подмешанному в них меду.

Самое внушительное блюдо поставлял вождь: овечью голову, расколотую надвое, так, что можно было угоститься и мозгом, и языком. Подавалась голова на огромном деревянном подносе, со всех сторон обложенная ломтями баранины. Поднос обрамлял декоративный узор из вареных яиц, репы и лука, и в каждом углу красовалось по овечьей ноге.

Селяне ели до отвала — пока щеки не залоснились от жира. Один за другим дети помладше засыпали; их переносили в соседний дом. Приглядывать за ними поставили Пегу; она же поддерживала там слабый огонь в очаге. Джек порадовался про себя, заметив, что и Пегу не обделили. Жена вождя подарила ей новое платье. Поношенное, конечно, но из хорошей шерсти и не слишком замызганное.

А до того Пеге позволили положить себе на поднос всяческой снеди. Сгорбившись, девочка проворно набивала рот, как будто боялась, что еду у нее отнимут. У Джека снова заныло сердце, как тогда, во время обряда Малого Йоля. Каково это — всю жизнь быть рабыней? Он прожил в рабстве всего-то несколько месяцев, но и это было ужасно.

А ведь Пега — не единственная рабыня в деревне. Огонь в кузнице поддерживают двое дюжих, молчаливых здоровяков. Весь день рубят дрова, а на ночлег устраиваются в хлеву, вместе со скотиной. Их отец, родом из Беббанбурга, продал сыновей на север: они-де соображали туго.

А сами они что на этот счет думают? — гадал Джек, глядя, как эти двое поглощают пищу в темном углу зала. Они ни с кем не разговаривали, даже друг с другом. Может, немые? Каково это — быть проданным в рабство собственным отцом?

Когда гости наелись до отвала, брат Айден рассказал историю про младенца Иисуса. Ужас до чего интересно, аж дух захватывает: тут тебе и ангелы, и пастухи, и животные, согревавшие божественного малыша своим дыханием. Джек попытался вообразить себе огромную звезду, что указывала путь царям с Востока. Какое, должно быть, чудесное зрелище!

Потом монах завел на латыни «Слышим ангелов с небес», приглашая остальных подпевать. Однако никто из поселян латыни не знал: они могли только подтягивать ему нестройным гулом. Зато позже все воздали должное святочным песням. Кузнец зычно ревел «Остролист и плющ», а его хорошенькие дочки в паре со своими ухажерами отплясывали между столами.

Бард, устроившись в тени, слушал. Арфу он не принес. Малый Йоль и святочные обряды принадлежали ему, а вот Великий Йоль он любезно уступил брату Айдену. Джек надивиться не мог, как сдружились эти двое. Монахи в большинстве своем осуждали и порицали древние обычаи, но брат Айден был не из таких.

Когда, после гибели Святого острова, брат Айден доковылял до деревни, он себя не помнил от горя. В ту пору Барда тоже почитали сумасшедшим; на самом же деле дух старика путешествовал в обличье птицы. Когда Бард вновь воссоединился со своим телом, он принял монаха к себе.

«Это самое меньшее, что я могу сделать, после того как доставил всем столько хлопот», — объяснял он.

Джек подобного великодушия не разделял, потому что кому, как не ему, поручили заботиться о брате Айдене. Ему полагалось приглядывать за тем, чтобы монах был накормлен и время от времени выходил из дома поразмяться. Джек прогуливался с ним по взморью и вынужден был слушать его вечное нытье. Ну да, товарищей брата Айдена постигла страшная участь, однако ж никто из скандинавов не унизил бы себя бесконечными жалобами на судьбу.

Каждую ночь Бард играл на арфе, Джек пел, а брат Айден с остекленевшим взглядом сидел у очага.

«Музыка несет в себе исцеление, — объяснял старик. — Тебе кажется, будто Айден не вслушивается, но это не так. Дух его заперт, словно в ловушке, в объятой пламенем библиотеке Святого острова. Мы поможем ему спастись».

Постепенно кошмары оставили монашка, и тот снова обрел способность самостоятельно о себе заботиться. Селяне построили ему небольшую хижину в форме улья, и он переселился туда.

Брат Айден был трогательно благодарен Барду и никогда ни словом не порицал проклятых язычников.

Пир в честь Великого Йоля постепенно сходил на нет. Жены паковали с собой остатки еды и расталкивали блаженно задремавших мужей. Кузнеца понесли домой рабы; кое-кого из фермеров пришлось бесцеремонно вытолкнуть за порог. Наконец зал опустел.

— Не пора ли нам? — спросила мать.

Она уже закутала Люси в шерстяной плащ.

— Еще нет, — возразил отец. — У меня тут одно дельце есть. Подождем, пока Бард не уйдет.

Бард тотчас насторожился, и от внимания Джека это не укрылось. Впрочем, у старика всегда ушки на макушке.

— Разговор, чего доброго, затянется, — объяснил отец. — Не хочу тебя задерживать: ты небось не чаешь поскорее до постели дойти.

— Я совершенно не тороплюсь, — заверил Бард.

— Да дело-то скучное…

— Я — не заскучаю, — сердечно откликнулся старик.

Отец нахмурился, но тут же деловито обернулся к вождю.

— Я насчет Пеги.

— Девчонка никак что-то натворила? — полюбопытствовал вождь, откидываясь на скамье назад и вытягивая ноги.

— Нет-нет, я о другом. А скажи, как там у нее со здоровьем?

Странный вопрос, удивился Джек.

— Да как у всех детей. Ну, простужается иногда, бывает.

— Работница хорошая?

— А! — Вождь внезапно оживился: сонливости как не бывало. — Работница отменная, таких еще поискать! От горшка два вершка, а вкалывает — просто диву даешься!

— Джайлз, ты чего такое задумал? — встрепенулся Бард.

Люси — сна ни в одном глазу! — нетерпеливо подталкивала отца.

— Это дела хозяйственные, — отмахнулся отец.

— К тебе каждый день мальчишки приходят помогать, — напомнил Бард. — Чего еще тебе понадобилось?

— Да вот надумал прикупить несколько коров, чтоб масло да сыр делать.

Об этих планах Джек слышал впервые. У отца и так хлопот полон рот, дополнительной работы он уже не потянет, даже с помощью деревенских ребят. Такую договоренность придумал Бард, чтобы освободить Джека и заполучить его в ученики. Отец держал кур, голубей, гусей, тридцать овец, а мать хозяйничала на пасеке и в огороде, где росли целебные травы. Летом сажали овес, бобы и репу. Куда тут еще и коровы-то?

— Пега — очень ценная рабыня, — изрек вождь.

— Пега — та еще уродина, да и ростом не вышла. Удивляюсь, как это в ее руках молоко не скисает.

— А вот и не скисает — напротив, превращается в отменные желтые сыры, — ухмыльнулся вождь.

Они еще и торгуются, как будто речь идет об овце!.. Джек был в таком возмущении, что даже язык прикусил, опасаясь наговорить лишнего. Мальчуган поднял взгляд: Бард пристально наблюдал за ним.

— И на вид — сущий заморыш. Будь я коровой, я б пинком выкинул ее из стойла, — хмыкнул Джайлз Хромоног.

— Она их одним взглядом унимает, так же как и пастушьих собак, — отвечал вождь.

— Джайлз, у нас нет места для коров, — напомнила мать.

Значит, мама об этой затее тоже ничего не знает, понял Джек.

— Молчи, — отмахнулся отец. — Даю тебе за девчонку пять серебряных пенни.

— Пять! — вознегодовал вождь. — Да умелые руки Пеги стоят по меньшей мере пятьдесят.

— Пятьдесят — за хворую малявку? Скажешь тоже!

— А ты рожу ее видел? Она же вся в оспинах! Ей теперь великий недуг не страшен. Давай я ее позову — своими глазами убедишься!

— Отец… — робко произнес Джек.

— Молчи. У доильщиц обычно с легкими неладно. Однако, поскольку мы с тобой друзья, я дам тебе десять пенни, — предложил Джайлз Хромоног.

— Отец, покупать рабов — дурно, — проговорил Джек.

В зале повисла гробовая тишина. Все глаза обратились на мальчика.

— Прошу прощения?… — холодно процедил отец.

— Он сказал: «покупать рабов — дурно», — повторила мать.

Джайлз Хромоног вскочил на ноги.

— Как ты смеешь мне прекословить?

— Ну, тихо, тихо, — поспешно вмешался вождь. — Тут у нас есть человек знающий, он нам сейчас все доподлинно обскажет, что хорошо, а что дурно. Брат Айден, ты как считаешь?

«Он же столуется в доме вождя, — подумал Джек. — Он не посмеет перечить хозяину».

Сердце мальчика неистово колотилось в груди, лицо горело. Никогда еще он не бросал вызов отцу открыто, да еще при людях. Джеку отчаянно не хотелось этого делать. Но мальчуган знал, как это ужасно: быть проданным за деньги будто кухонный горшок, чтобы тебя со временем выкинули за ненужностью.

— Рабство — зло, — произнес брат Айден мягко. — Законом рабство не запрещается, как ты сам знаешь, но ты спросил меня, что хорошо, а что дурно. Моих собратьев со Святого острова, тех, что не изрубили на куски, продали в неволю. Да твоих же собственных детей, Джайлз, забрали в рабство, и вернулись они к тебе лишь чудом. И как после этого ты хочешь владеть другим человеком?

Потрескивал огонь в очаге, ветер трепал соломенную кровлю. Отец пристыженно потупился.

— Наверное… наверное, уже не хочу, — буркнул он.

— Па, ты же обещал! — внезапно заверещала Люси. — Ты сказал, что купишь мне Пегу, если я буду хорошей девочкой! А я — была!

— Ах вот в чем, значит, дело, — обронил Бард.

— Джайлз! — охнула мать.

— Мне вправду хотелось завести сыроварню, — оправдывался отец.

— Ты обещал! — рыдала Люси.

— Тише, — промолвила мать, пытаясь оторвать дочку от отца.

Но та с громким плачем вцепилась в него. Джек видел: отцовская решимость тает с каждым мгновением.

— Я же слово дал, — промолвил он, обнимая свою любимицу.

— Вот что я тебе скажу. Я скину цену до сорока серебряных монет, — предложил вождь. Рассуждения брата Айдена его сильно удивили, однако, по всей видимости, ничуть не расстроили. Брат Айден вечно журит людей за какой-нибудь грех — монах, что с него взять!

— Тридцать, — машинально отозвался отец.

— Джайлз, это же приданое Люси! — запротестовала мать.

— Она удачно выйдет замуж без всякого приданого.

— По рукам! — воскликнул вождь.

«Кто-нибудь, вмешайтесь, пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь», — мысленно молил Джек. Он переводил взгляд с брата Айдена на Барда, а те смотрели на него. Внимательно, не отрываясь. Дескать, его дело, не чье-нибудь. Перед мысленным взором Джека возникла картина: Люси закатила истерику во время обряда «огня бедствия», а Пега взяла свечу в свои руки. И мальчуган вдруг понял, какова его роль.

— Я покупаю Пегу за тридцать один пенни, — объявил Джек. — Чтобы дать ей свободу.

Бард и брат Айден заметно расслабились.

— Что? — взревел отец. — Откуда у тебя такие деньги?

— От викингов. Я закопал монеты под полом римской виллы.

— Ты солгал мне? Ты припрятал деньги для своих собственных корыстных целей?… Ты мне не сын больше, бессовестный щенок!

— Я тебе не лгал, — устало проговорил Джек. — Но ты мне все равно не поверишь.

Мальчик весь дрожал от нервного напряжения. Голос его срывался, сердце замирало, однако отступать он не собирался.

— Сей же миг вон из моего дома! — в ярости заорал Джайлз Хромоног. — И чтоб больше не возвращался!

— Па, ты же обещал! — заревела Люси. — А я-то так хорошо себя вела!

Глава 5

Заклинание прозрения

Древняя римская вилла сотрясалась под порывами ветра с Северного моря. Тропа к дому покрылась тонкой ледяной коркой, из всех щелей в стенах тянуло холодом. Не в первый раз Джек посетовал про себя, что Бард обосновался именно здесь. Но старик уверял, будто на утесе — мощный источник жизненной силы.

«Так всегда бывает на границе двух миров, — объяснял он. — Море пытается захватить землю, земля ему противится. А между землей и морем бьет ключом великая сила. Прямо-таки молодым себя чувствую».

«А я чувствую себя совсем старым», — с горечью подумал Джек.

Холод и тьма вгоняли в тоску, сердце ныло при мысли о том, что родной отец знать его не желает! Не проходило дня, чтобы Джек не пожалел о своем опрометчивом поступке на пиру в честь праздника Йоль. Он потерял семью и дом — и ради чего? Ради докучливой девчонки, что ходит за ним по пятам как голодная мяукающая кошка.

А глядя правде в глаза, что еще Пеге остается? Когда Джек торжественно выложил на стол тридцать одну серебряную монету и брат Айден как должно составил акт об освобождении Пеги, вождь облегченно выдохнул: «Ну вот, одним ртом меньше».

И Джек впервые осознал, что он натворил. Отнял у тщедушной некрасивой девочки единственные доступные ей средства к жизни. Никто не наймет Пегу в служанки. Собственно, никто на порог-то такую уродину не пустит. А то, чего доброго, дети родятся похожими на нее или овцы заболеют копытной гнилью. Бог весть какого вредного воздействия ждать от этого жуткого родимого пятна на ее физиономии! Даже отец платить ей не стал бы; да теперь Джек и попросить о том не дерзнет.

— Я буду служить тебе до конца жизни, — объявила Пега. — Ты подарил мне свободу, и я этого не забуду.

Так что, когда Джек пошел на римскую виллу, Пега увязалась за ним следом. Мальчуган понятия не имел, что делать. Подумал, не отогнать ли ее камнями, и тотчас же устыдился этой мысли. Он надеялся, что Бард отошлет девчонку прочь, но старик ей искренне обрадовался.

Теперь Пега, устроившись в противоположном конце комнаты, плела травяные циновки и пела-заливалась как птичка, а Бард, улыбаясь, перебирал струны арфы. Голос у Пеги замечательный. Бард был совершенно очарован девочкой; и Джек, как ни пытался он совладать с этим чувством, жестоко ревновал.

— Ты за дровами не сходишь? — окликнул его Бард. — Держу пари, инеистые великаны уже к самой двери подбираются.

«Ну да, конечно, — подумал Джек. — Тяжелая работа — это все мне. А Пега пусть себе нежится у огня, словно принцесса какая».

Впрочем, мальчуган знал, что несправедлив. Пега трудилась не покладая рук с рассвета до глубокой ночи. Она бралась за любую порученную ей работу, даже ту, что ей едва ли по силам. По правде сказать, работала она как рабыня. Но сама уверяла: это-де совсем другое, нежели быть рабыней на самом деле. Если работаешь по доброй воле, так любое дело — в радость.

Джек особой разницы не видел и считал, что девчонка глупа как пробка.

Он притащил плавника из сарая за домом и аккуратно разложил куски дерева среди углей. В очаге заплясали зеленые и синие языки пламени.

— Цвета моря, — промолвил Бард.

— Это потому, что дерево добыто из воды? — спросила Пега.

«А то, дуреха ты этакая!» — подумал Джек.

— Ах ты умница моя, — просиял Бард. — Дерево, что побывало в море, само стало частью моря. Доводилось мне видеть деревья, что, долго пролежав в земле, превратились в камень.

— Правда? — охнула Пега.

Глаза ее сияли.

— На вид — совсем как живые, но твердые — топор сломаешь.

— Скукотища, — буркнул Джек.

Бард резко вскинул глаза, и мальчишка тут же пожалел о своих словах. Отец всегда говорил, что лучшее лекарство от скуки — тяжкий труд. Так что Джек уже мысленно приготовился к какому-нибудь особенно неприятному поручению. Вот, например, в отхожем месте давно пора лед оббить.

Но Бард отложил арфу и проговорил:

— Настало время для урока.

Пега, не дожидаясь приказа, принесла кочергу и положила ее на уголья разогреваться.

— Нынче — канун Дня Бригитты, — начал старик.

— Святой Бригитты? — уточнил Джек.

Он много слышал о ней от отца. Бригитта, не желая выходить замуж, помолилась о том, чтобы стать уродиной. А после того как нареченный жених от нее отказался, сделалась святой монахиней. А еще она совершала много забавных и полезных чудес. Ее коровы, например, доились трижды в день, а однажды, когда в гости нежданно-негаданно нагрянули несколько священников, Бригитта превратила в пиво воду, оставшуюся от омовения.

— Наша Бригитта жила задолго до всяких там святых, — отмахнулся Бард. — Она из числа древних богов Ирландии и обучала искусству пения первых бардов.

Пега погрузила горячую кочергу в чаши с сидром, и комната наполнилась благоуханием лета.

— А еще она подарила нам искусство прозрения, — продолжал Бард.

Джек разом позабыл и о буре, что ревела снаружи, и о холоде, и о скуке; его даже Пега не раздражала — Пега, что устроилась у очага, словно у себя дома. Бард ведь о магии рассказывает! А магии Джек жаждал больше всего на свете.

— Прозрение — это вопрос внимания, — объяснял старик. — Нужно смотреть, сосредоточившись на своей цели, убирая преграды между собою и тем, что ты хочешь узнать. Не в моих силах рассказать тебе, как это делается. Я могу лишь описать последовательность шагов. Если способности у тебя есть (а я думаю, что так), ты сам найдешь путь. Но остерегись. Гнев и зависть сокроют тропу от глаз, точно так же, как туман застилает болото. Тогда ты забредешь во тьму и уже не вернешься.

Бард заглянул в глаза Джека. Мальчуган ни минуты не сомневался: старик видит самые потаенные уголки его сердца. И понимает, как злит Джека присутствие Пеги. И предостерегает ученика против опасности: ведь иначе он, чего доброго, никогда не станет бардом. Хорошо же! Если надо, он заставит себя полюбить настырную девчонку.

— Замечательно! — похвалил старик, смакуя сидр. — Напиток из рук твоей матери; вкуснее в целом свете не сыщешь!

Они посидели немного молча, следя за сине-зелеными проблесками в желтом пламени. Пега убрала чашки. Джек и Пега пили из дешевой, непрочной посуды работы местного горшечника. А вот у Барда была чаша, покрытая бледно-зеленой глазурью; ее привезли откуда-то с юга, и она напоминала Джеку море в пасмурную погоду.

— А мне можно тоже поучиться прозрению? — чирикнула Пега.

Джек едва не позабыл о своем твердом намерении перестать ненавидеть девочку.

— Тебе это не нужно, — мягко проговорил Бард, и Джек воспрял духом. — У тебя есть свой собственный талант — ты сама не сознаешь, насколько великий; но тропа барда опасна и одинока. А твой дух жаждет семьи и тепла.

— Мне их никогда не видать, — отозвалась Пега.

— Я думаю иначе.

— Нет, никогда! — вскричала девочка. Голос ее зазвенел гневом; Джек думать не думал, что Пега способна так рассердиться.

— За всю свою долгую жизнь я запомнил одно: никогда не говорить «никогда», — укорил Бард.

— Простите, — тотчас же извинилась Пега. — Я кажусь неблагодарной, но это не так. Я буду счастлива остаться здесь — и работать не покладая рук — незаметная, как муха на стене.

— Ты заслуживаешь гораздо большего. — Бард потрепал девочку по клочковатым волосам. Пега улыбнулась; в глазах ее стояли слезы. — А теперь мне предстоит поучить Джека кое-чему важному. Твоя задача — сидеть тихо-тихо, как мышка. Как думаешь, справишься?

— О да, господин! Как скажете!

И Пега устроилась на груде соломы в своем углу: ни дать ни взять лягушка на кочке.

— Сложи пальцы вот так, Джек, — чтобы получилась так называемая смотрящая трубка. — И Бард показал, как именно, сложив пальцы колечком вокруг глаз. — Это поможет тебе сосредоточить зрение. А теперь иди посолонь вокруг огня, повторяя про себя:

Я смотрю вдаль,
За горные кряжи,
За девять морских валов,
За круговерть ветров.
Я смотрю вдаль,
За поворот лабиринта,
За развязанный узел,
За открытую дверь.
Я — свет, я — тьма,
Я — оба в одном,
Явись, что ищу!

— Повторяй заклинание снова и снова, пока не обойдешь огонь трижды по три раза. Затем остановись, сосредоточься на огне. Вдохни поглубже и начинай сначала.

И Бард опустил руки.

— Только-то? — спросил Джек.

— Это труднее, чем ты думаешь.

— И сколько же раз мне это проделать?

— Не знаю, — отвечал старик. — Сегодня у тебя не получится; а может, не получится вообще никогда. Но если ты будешь терпелив и если ты наделен даром, то однажды дверь перед тобою откроется.

Джек очень хотел бы знать больше, но именно так учил его Бард. На протяжении месяцев он посылал Джека за холмы наблюдать за птицами и облаками и ни словом не объяснял почему. И все это время мальчуган узнавал много нового о жизненной силе.

Бард повторял заклинание до тех пор, пока Джек не запомнил его от слова до слова: ведь ошибка может обернуться настоящей катастрофой! Кому, как не Джеку, об этом знать! Он отлично помнил, что произошло, когда он попытался спеть хвалебную песню для королевы Фрит. У той все волосы выпали.

Пега, очень серьезная, сидела на своей «кочке». Тихо-тихо, не производя ни звука. Крепко сжатые губы превратились в тонкую черточку, уши словно бы оттопырились больше обычного. Из-за родимого пятна в пол-лица казалось, будто она полускрыта в тени.

— А чего мне высматривать, господин? — спросил Джек.

— Твоему взору откроется то, в чем твоя наибольшая нужда. Позже ты научишься направлять взор по своей воле. — И Бард отошел к своей низенькой кровати и улегся на нее спиной к огню.

«А в чем моя наибольшая нужда?» — спросил себя Джек.

Увидеть маму. Отец запретил ей навещать сына. Мальчуган страшно скучал по ней и остро переживал обиду. Отцу не следовало даже думать о том, чтобы покупать себе рабов, — после всего того, что Джек рассказал ему о своей жизни в плену среди викингов. Похоже, к словам сына Джайлз вообще не прислушивается, в то время как самый пустячный каприз Люси — дело жизненной важности.

Мальчуган сложил из пальцев «смотрящие трубки», поднес их к глазам. Да это магия, не иначе: сквозь них картина видна цельная, более того — стала отчего-то яснее и глубже. Джек завороженно любовался на древние изображения на стенах римской виллы. Вот нарисована пташка на камышинке; к палочке привязан розовый куст. Странно: как это он раньше не замечал, что это роза? Вот — тонюсенькие шипы, а вот — длинный блик света играет на камышинке. Откуда, интересно, этот свет падает?

Джек отвернулся, прошелся вокруг очага, глядя прямо перед собою и ощущая справа теплое дыхание огня. Обзор сместился — от птицы к полке с пучками сухих трав, затем к дальнему углу комнаты, погруженному в полумрак. Но даже тут было интересно. Прямо над кроватью Барда в стене обнаружился ряд мелких дырочек, где когда-то что-то крепилось. Раньше Джек их не замечал.

«А заклинание кто повторять будет?» — отчитал себя мальчик.

И принялся размеренно читать про себя. Трудно было отслеживать, сколько кругов он описал: Джек умел считать только то, что видел перед глазами. От непрерывно меняющегося перед глазами вида голова слегка кружилась. Один раз он даже случайно ступил в угли и обжег ногу. Обойдя очаг трижды три раза (хотелось бы надеяться, что так!), Джек остановился и уставился в огонь.

Зелено-голубые языки пламени почти все погасли. Теперь огонь горел самый обычный, желтый. Вот и все.

Джек вдохнул поглубже и начал все сначала. Он совершал обряд до тех пор, пока глаза у него не начали слипаться и он не сбился со счета. Кроме того, кажется, в последний раз его угораздило вместо «за девять морских валов» сказать «за девять морских коров». Мальчуган притушил очаг и отправился спать.

А Пега все глядела на угли своими маленькими яркими глазками; уши ее оттопыривались, как будто сторожко улавливая какой-то далекий звук.

«Небось летучих мышей слушает», — подумал Джек, уже засыпая.

Глава 6

Свет издалека

Настала пора окота, но в этом году Джека искать новорожденных ягнят не посылали. В помощь отцу приставили других деревенских мальчишек. Джек то и дело видел, как бедолаги уворачиваются от злобных черномордых овец, которые так и норовят наподдать лбом. Сам он по этой работе нисколечко не скучал — зато с тоской вспоминал, как приятно бывало прийти домой к маминому супу из ракушек и пресным лепешкам. Люси выбежала бы навстречу, повисла бы у него на шее. Он бы сел на свое любимое место, а мама негромко рассказывала бы, что натворили куры и какое растеньице развернуло первый лист.

Джек утер глаза рукавом. А ему — плевать! Он — взрослый человек, ученик барда, у него важные обязанности. Затверживать наизусть поэзию, заучивать заклинания, призывать туман. Домашней работой по большей части занималась Пега. Она таскала со взморья бревна, прыгала по скалам в поисках моллюсков, выбирала из овса долгоносиков.

При каждой возможности Джек упражнялся в заклинании прозрения. Порою ему казалось, будто огонь меркнет. Порою воздух словно покрывался рябью, как пруд под первыми каплями дождя. Но перед глазами тотчас же прояснялось, и приходилось все начинать сначала. Мальчугану не давало покоя, откуда все-таки падает свет на нарисованную камышинку. Бард его об успехах не спрашивал, а сам Джек ничего не рассказывал.

Зима ушла. Холмы оделись в зеленую дымку, облака сменили цвет с серого на белый. Застрекотали сверчки, с юга подул теплый ветер, над цветами закружились первые пчелы. Пчелы напомнили Джеку о маме, и мальчуган опять погрустнел.

Из Беббанбурга, ведя в поводу осликов, пришли пикты-коробейники и возвестили о своем прибытии звуком рога.

— У них все на свете есть! — закричал Колин, сын кузнеца, явившись с ежедневным подношением хлеба. — И горшки, и ножи, и трехзубые остроги на угря, и даже швейные иголки! А мне велено подглядеть, как они иголки делают. А то они отцу не рассказывают.

— А что еще они привезли? — поинтересовался Бард.

— Да всякую скучную ерунду, пергамент например.

Все, что не из железа, Колина совершенно не занимало.

— Пергамент? — оживился Бард.

— Целую кучу! Брат Айден как раз пытался выторговать кусок.

Колин вручил корзину с хлебом Пеге и убежал по своим делам.

— Пергамент бы и мне пригодился, — задумчиво протянул старик. — Брат Айден знает секретный рецепт для чернил, которые не выцветают с годами. Знаете что? А давайте завернем еды в дорогу и устроим себе выходной.

Но Джеку идти не хотелось. Там будет отец, и самая мысль о том, чтобы столкнуться с ним лицом к лицу, казалась невыносимой.

— Рано или поздно тебе придется с ним встретиться. Ты же не можешь провести здесь безвылазно остаток жизни, — промолвил Бард.

— А вот я Джайлза Хромонога не боюсь, — объявила Пега, приплясывая на месте. — Я — свободная, он меня и пальцем тронуть не может.

— Заткнись уже, — буркнул Джек.

Бард надел белый плащ. Пега украсилась венком из цветов («Что ее внешность нимало не улучшило», — подумал Джек) и уложила в корзинку хлеб и сыр.

— Ты точно не с нами? — переспросил старик уже от двери. — А то бы, может, поиграл в «Быка в хлеву». Тебе бы это куда как на пользу пошло.

Джек любил игру «Бык в хлеву». Одного из мальчишек выбирали «быком», он усаживался в центр, остальные вставали в круг. «Бык» по очереди спрашивал каждого: «Где ключи от хлева?» — и каждый отвечал: «Не знаю. Спроси соседа». И так до тех пор, пока кто-нибудь внезапно не крикнет: «Где вошел, там и вышел!» По этому сигналу бык пытался прорваться сквозь ограду сплетенных рук. Игра была шумная, буйная и заканчивалась обычно тем, что кто-нибудь убегал домой, громко плача. Джек охотно бы присоединился к ребятам — да только опасался встречи с отцом.

— Нет, я лучше останусь, — отозвался он.

— Ну, как знаешь. — Бард весело попрощался с ним, и Пега вприпрыжку выбежала за дверь, размахивая корзинкой с едой.

Джек слышал, как она распевает, спускаясь по тропке.

Денек выдался погожий, солнечный, но по контрасту внутри римской виллы царил полумрак. И настроение у Джека было под стать. Сперва родной отец выгнал его из дома, а теперь вот и Бард его бросил на произвол судьбы. Джек взялся за свою учебную арфу и сыграл несколько печальных мелодий, чтобы еще больше растравить себе душу. Может, сбежать в Беббанбург? Бард с Пегой вернутся, а его и нет — то-то они пожалеют! Но тут в голову закралась другая мысль: словно струйка холодной воды потекла вниз по спине. А что, если они даже скучать по мне не станут?

Спустя какое-то время Джек вышел поработать в огороде.

«Надо бы замочить бобы на ужин», — подумал он.

Но он так привык к тому, что всей стряпней занимается Пега. Пега потрясающе готовила тушеных угрей с ячменем, луком-пореем, укропом и капелькой уксуса. Джек в жизни не ел такой вкуснятины. Пегу столько раз продавали от одного хозяина к другому вдоль всего побережья, что у нее в запасе накопилось немало рецептов. При мысли об угрях Джек вспомнил про остроги, о которых с таким восторгом рассказывал Колин.

Надо было попросить Барда купить ему одну такую, посетовал мальчик. Несколько серебряных монет у него еще осталось. Очень немного, спасибо Пеге. Ну, по крайней мере, девчонка стряпает и даже еду в дом приносит. Форель, например, умеет ловить — да как! Ложится на живот у ручья и шевелит пальцем в воде, как будто это такой толстый червяк. Рано или поздно подплывает рыба, Пега щекочет ее под подбородком — а у форели вообще есть подбородок? — а как только та подпадет под ее чары, Пега ее хвать — и в мешок.

Мысли Джека снова и снова возвращались к Пеге. Эта пронырливая девчонка везде поспела, точно мышь в пору урожая. Чтобы отвлечься, Джек вздул пламя в очаге. Он поупражняется в прозрении: в том единственном, к чему Пега не причастна.

Пламя пронизывали зелено-голубые проблески, оно шумело, словно ветер в парусах. Джек начал повторять заклинание:

Я смотрю вдаль,
За горные кряжи,
За девять морских валов…

Он отчетливо различал нарисованную пташку на камышинке. Под розовым кустом белели крохотные маргаритки, позади вились ажурные виноградные лозы. Листья терялись в зеленой тьме, и на их фоне ярко сияла пташка. На грудке топорщатся кремового оттенка перышки, а крылья — ярко-коричневые. Наверное, крапивник.

Джек обошел очаг трижды три раза, помедлил немного и начал все сначала. Нахлынула скука: кажется, он по этому кругу уже не первый год ходит. Мальчуган утратил всякое ощущение движения, видел лишь, как медленно сменяются образы перед «смотрящими трубками». Комната словно померкла, и вдруг…

Джек резко остановился. Пташка сидела на камышинке, крепко вцепившись в нее коготочками. А в клюве у нее трепыхался кузнечик!

Никакого кузнечика там раньше не было, Джек точно помнил. Разве он мог упустить такую деталь? На камышинке играл длинный блик. Мальчуган обернулся посмотреть, откуда падает свет, и заметил на песчаной полосе крохотный костерок. А дальше простиралось море. Двое мальчишек сошлись в яростной схватке. У одного был в кровь разбит нос, и он выкрикивал что-то — наверняка проклятия. Вот только Джек ничего не слышал.

Второй мальчишка, похоже, побеждал. Вот он опрокинул первого на песок и наступил ему на горло.

Подбежал какой-то мужчина. Сердце Джека застыло в груди. Да это же Эрик Красавчик! Его ни с кем не спутаешь: кто еще так страшно обезображен боевыми шрамами?

Эрик Красавчик растащил драчунов, точно повздоривших щенят, и расшвырял в разные стороны. Мальчишка с разбитым носом вскочил на ноги и разревелся. Второй так и покатился со смеху.

«Обернись, ну обернись же!» — молча заклинал Джек мальчишку, который скакал на месте и дразнил противника.

И вот наконец победитель обернулся — явив взгляду торжествующую, не слишком чистую физиономию.

«Торгиль», — подумал Джек.

Джек скучал по ней — ох, боже, как же он по ней соскучился! — и однако ж осознал это только сейчас. За спиною у Торгиль простиралось серо-зеленое море, ветер ерошил ее коротко остриженные волосы. Разом вспомнилось морское путешествие на север, сердце дрогнуло от волнующего предвкушения. Мальчуган чувствовал, как под ногами у него ходуном ходит палуба, слышал, как скрипят шпангоуты. Где-то вдали от складчатой ледяной горы под ветром отломилась льдина.

— Джек! — Кто-то потянул его за рукав.

Видение разбилось вдребезги, он снова был на римской вилле. А рядом — Пега, дергает его за руку, бормочет чего-то: лягушачий рот открывается и закрывается.

В глазах у Джека потемнело от ярости. Он наконец-то добился цели — а ему все испортили, отняли его победу! Он в бешенстве ударил Пегу по губам, та отлетела в сторону. Плюхнулась на четвереньки и отбежала подальше.

— Джек! — раздался другой голос. Мальчуган резко обернулся.

— Мама? — прошептал он.

— Дурно это, очень дурно! — воскликнул Бард, кинувшись мимо гостьи к Пеге и помогая ей подняться. — Ох, бедняжка ты моя!

С подбородка девочки капала кровь. Она не плакала, просто глядела на Джека расширенными от испуга глазами.

— Мама, — повторил Джек, потрясенный только что содеянным.

— Я пришла отвести тебя домой, — проговорила мать. — Люси сошла с ума.

Глава 7

Тайна Джайлза

Джек брел по тропке следом за матерью. Его бил озноб, точно в лихорадке. Он отчетливо помнил, как рука его ударила Пегу по губам и как девочка отлетела в сторону. Ладонь ныла, напоминая, сколько силы он вложил в этот удар.

— Зачем ты это сделал? — тихо спросила мать.

Джек сам не знал, откуда взялась эта слепая ярость.

Просто было так здорово снова увидеть Торгиль. Он-то думал, этого никогда не случится, ни в этой жизни, ни на Небесах. Такие девочки, как Торгиль, на Небеса не попадают — их даже близко не подпустят. И тут Пега все испортила, встала между ним и его видением.

— Наверное, я завидую, — признался Джек.

— Пеге? — потрясенно откликнулась мать.

Она хотела позаботиться о пострадавшей, но Бард только отмахнулся. «Пега поправится куда быстрее этого мальчишки», — заверил он.

Джек внутренне сжался.

— Я знаю, что завидовать дурно, — объяснил он. — Но она так чудесно поет, и Барду она по душе. Нет, я не жалею, что освободил ее, — поспешно заверил Джек, — но я думал… думал, она куда-нибудь денется.

— Пега тебя обожает, — проговорила мать. — Всем рассказывает, какой ты замечательный.

— Ну, теперь уже не будет.

Они пошли дальше молча. Тропа уводила с утеса на луга, утопающие в цветах — в калужницах, ноготках и маргаритках. Джек с матерью перешли вброд заросший папоротниками ручей. Высоко в небе перекликались жаворонки.

Не доходя до фермы, мать остановилась.

— Дай я объясню тебе, в чем дело. Со времен обряда «огня бедствия» Люси словно умом тронулась. Нет, с другими людьми она ведет себя вполне нормально. Сама ест, разговаривает; но… она всерьез поверила, будто она — настоящая принцесса.

— В Скандинавии с ней так же было, — напомнил Джек.

Мать задержала взгляд на ферме. Из отверстия в крыше поднималась струйка дыма.

— Люси всегда была с причудами. И Джайлз тоже.

Джек видел, как непросто ей порицать мужа.

— Но Джайлз осознает разницу между правдой и выдумкой, — продолжала мать. — А Люси — нет. Она помыкает нами, точно своими слугами. Не позволяет отцу до нее дотрагиваться, говорит, он грубый крестьянин. Ему от этого больно.

— Я его обидел, — откликнулся Джек. — С чего ты взяла, что он опять не вышвырнет меня за порог?

— Твой отец сожалеет о сделанном. Он в этом не признается, но если ты попросишь прощения, он его даст.

— Только сперва выпорет.

— Пожалуй, что и так, — вздохнула мать. И не без ехидства добавила: — Ну да ты всегда сможешь принести свою боль Господу.

Джек даже опешил. Отец вечно твердил о том, сколь душеполезны страдания: дескать, должно приносить Господу свою боль. И мать никогда ни словом ему не возразила. Похоже, у нее свои мысли на этот счет.

«И почему я вечно оказываюсь виноват?» — сетовал про себя Джек, шагая дальше.

Но в глубине души он знал: он заслужил хорошую порку за то, что ударил Пегу. Да что на него такое нашло?

Вот уже много месяцев Джек не был дома, и теперь его до глубины души потрясла перемена, происшедшая с отцом. Джайлз ссутулился, словно на плечи его легло тяжкое бремя. Лицо его потемнело. Скорчившись на табуретке у очага, он выстругивал что-то из дерева. В это время дня отцу дома быть не полагалось. Весной на ферме в четырех стенах рассиживаться некогда.

— Дрянь какая! — вознегодовала Люси, швыряя неумело вырезанную фигурку в огонь. — Олаву Однобровому ты в подметки не годишься. Не годишься, не годишься, не годишься! Вот он мне красивые игрушки делал.

Девочка была по-прежнему одета в белое йольское платье, все изгвазданное в саже, а на шее у нее сверкало ожерелье из серебряных листьев.

— Отец? — окликнул Джек, сглотнув. Джайлз Хромоног поднял глаза. — Отец, я пришел попросить прощения.

— Давно пора, — отозвался тот.

Джек сдержал порыв гнева.

— С моей стороны было дурно спрятать деньги: нечестно и бессовестно. Я приму от твоей руки любое наказание.

— И ты его заслужил.

Джайлз пошарил в куче растопки и вытащил длинную березовую розгу. Джек призвал на помощь всю свою храбрость. Бил отец от души и считал, что меньше шести ударов — это пустяки, детские игрушки.

— Ты гадко себя вел, — самодовольно объявила Люси, вытирая руки о запачканное йольское платьице. — С удовольствием полюбуюсь, как тебя побьют.

Джек мысленно дал себе зарок отобрать серебряное ожерелье, как только останется с сестренкой наедине. Отец ухватил Джека за волосы и занес розгу. Мальчуган сжал зубы.

Но вместо того чтобы нанести первый удар, Джайлз Хромоног отшвырнул розгу прочь и рухнул на колени.

— Не могу! Не могу! — вскричал он и залился слезами.

Джек пришел в ужас. Он в жизни не видел отца в таком состоянии.

— Да ладно, пап, все в порядке, — неуверенно проговорил он.

— Я не должен был лгать, — плакал отец. — Во всем виноват я. Люси — это моя вина. Это все грех гордыни.

— Ты приляг, Джайлз, — увещевала мать, опустившись на колени рядом с ним. — Кажется, у тебя жар… да-да, я уж вижу. Ступай на чердак. Я сделаю тебе целебное питье.

Джек с матерью довели отца до приставной лестницы. Он медленно, с трудом поднялся наверх; Джек поддерживал его сзади, чтобы Джайлз не сорвался. Больной, все еще рыдая, рухнул на постель, и мать сварила ему снотворного из латука и ивовой коры. Очень скоро отец погрузился в сон — одному Господу ведомо какой.

Джек присел у огня, слишком потрясенный увиденным, чтобы вступать в разговоры. О чем таком солгал отец? Что за грех он совершил?

— Я не давала ему разрешения идти спать, — надула розовые губки Люси, накручивая на пальчик локон. — Я велю моим рыцарям его выпороть.

Холодея от ужаса, Джек глядел на сестру. Люси сошла с ума, и отец, по всей видимости, тоже. А после того как он, Джек, нынче утром повел себя с Пегой, впору усомниться, не утратил ли рассудок и он заодно с прочими.

День выдался долгим и унылым. Прибежал мальчишка с соседней фермы, помочь по хозяйству. Черномордых овец почти всех выгнали на пастбище, осталась лишь пара молочных овцематок. Они все пытались прорваться сквозь ограду (мальчики как раз ее чинили) к бобам и гороху. А когда затея не удалась, они по чистой злобности принялись гоняться за бедной Ромашкой, пока та не рухнула наземь от усталости. Джеку пришлось запереть ее в хлеву.

Овцы могут запрыгнуть на каменную стену выше человеческого роста, грациозно замереть наверху, сдвинув все четыре ноги вместе, и приземлиться по другую сторону. А вот забор для них — надежная преграда; он слишком узок, чтобы удержать равновесие. Джек удовлетворенно наблюдал, как овцы пытались перескочить его — и раз за разом терпели неудачу.

Настойчивые попытки Люси ему приказывать Джек оставлял без внимания. Он не верил, что девочка действительно лишилась рассудка. Она же не Полоумный Том, отец мельника, которого приходится к дереву привязывать, чтобы он не повредил себе ненароком. Люси просто-напросто скрылась, спряталась, как прежде, когда королева Фрит держала ее в плену. Джек надеялся, что терпением и настойчивостью ее удастся призвать назад.

«Можно попробовать прозрение, — думал он. — Я же нашел Торгиль. Что, если попытаться отыскать Люси?»

Но это же совсем другое. Торгиль жила в том же самом мире, что и он. А в каких нездешних пределах заплутала Люси?

Незадолго до заката на ферму явился Бард вместе с Пегой.

— Сейчас мы разберемся, в чем дело, — заверил Бард мать.

Он, нахмурившись, оглядел Люси в ее замызганном платьице и отца, что, сгорбившись, сидел у огня.

— Джек, хватит пялиться, — буркнул старик. — Пега решила простить тебя.

Джек в ужасе осознал, что рот у девочки распух, а на губе — царапина.

— Я… я не хотел тебя ударить. Мне страшно стыдно, — пробормотал он.

— Да ладно, меня куда сильнее били. Десятки раз, — похвасталась Пега.

— Ну, это… — Джек не нашелся с ответом. — Чего ж в том хорошего-то.

— Однако ж я вовсе не уверен, что тебя прощаю, — продолжал между тем Бард. — Гадко и недостойно бить того, кто тебе до плеча не доходит.

Джек покаянно промолчал. А что тут скажешь?

— Но я весь день размышлял о вашей семье. Похоже, что со времен обряда добывания огня у вас все идет наперекосяк.

В комнате повисло напряженное молчание. Последние долгие лучи солнца, перечеркнувшие порог, постепенно угасали и меркли, а огонь в очаге, напротив, разгорался все ярче. Стоял погожий, безветренный весенний вечер. В ветвях яблони у сарая пел-заливался соловей.

— Той ночью на воле разгуливали темные силы, — промолвил Бард. — Дверь между жизнью и Смертью оставалась открытой; было очень важно, чтобы пламя перешло в руки невинного дитя. К сожалению, Люси оказалась запятнана виной. — Бард пристально воззрился на девочку. Та безмятежно выдержала его взгляд; участливая забота Барда оставляла ее совершенно равнодушной. — Поначалу я подумал, что от проникшего в мир зла пострадала только Люси, но похоже, что она передала заразу дальше. Мне следовало догадаться, когда Джайлз попытался купить Пегу.

— Это я во всем виноват! Это все грех гордыни! — простонал отец, раскачиваясь взад и вперед.

Бард ожег его негодующим взглядом.

— О тебе, Алдита, я тоже тревожился, — промолвил старик. — Муж запретил тебе видеться с Джеком, но любящая мать улучила бы случай послать ему весточку-другую. А ты словно бы замкнула на замок свое сердце.

— Нет же, клянусь, что нет! — воскликнула мать. — Просто в доме времена настали трудные.

— Жестокость тебе чужда, — продолжал Бард, — однако ты позвала Джека назад, зная, что Джайлз, скорее всего, его выпорет. Нынче утром, когда я увидел, что Джек сделал с Пегой, я был готов превратить его в жабу — если не во что-нибудь похуже. О чем ты вообще думал, парень? Ты же мог ей челюсть сломать!

— Я… я вообще не думал, — отозвался Джек.

Ему отчаянно хотелось заползти под какой-нибудь камень и никогда больше не показываться на свет божий.

— Я уже занес было посох, но Пега поймала меня за руку. «Это на него непохоже, — запротестовала девочка. — Он сам не знает, что делает». И я осознал, что Пега права. Если бы не она, парень, ты бы сейчас по болоту шлепал.

— Спасибо тебе, Пега, — пристыженно вымолвил Джек.

— Это самое меньшее, что я могу сделать для человека, который вернул мне свободу, — объявила Пега. — Притом меня бивали мастера не чета тебе. Тебе до них еще расти и расти.

Джек так и не понял, оскорбление это было или комплимент.

— В ходе обряда Люси коснулось зло. Зло распространилось на Джайлза, а потом на Алдиту. И последним затронуло Джека, — объяснил Бард. — Это все равно что лихорадка, подтачивающая жизненную силу. Чего доброго, теперь заразится вся деревня.

Снаружи уже совсем стемнело, с западных холмов повеял знобкий ветерок. Мать встала закрыть дверь. Заплясали блики от огня, все тени удлинились, гигантскими фигурами легли на пол и задвигались по стенам.

— А почему мне ужинать не несут? — возмутилась Люси.

На серебряных листьях ожерелья холодно мерцали отсветы. В очаге пылало теплое желтое пламя, а вот синеватый блеск украшения наводил на мысль о ледниках и замерзших озерах.

— Мы поедим попозже, — отозвалась мать.

— А я хочу сейчас! — завопила Люси. — Я — принцесса, мне не пристало ждать! Пусть эта лягушка-рабыня пошевеливается!

Пега вскочила с места, сжав кулачки.

— А ну, возьми назад свои слова! Я не рабыня!

— Лягушка, лягушка, лягушка! — дразнилась Люси.

Пега кинулась было на нее, но Бард преградил ей путь.

— Вот так оно и начинается! — воскликнул старик, воздевая посох.

Горячая волна обдала Джеку лицо, Пега рухнула на пол. В воздухе зашумело, как будто что-то пролетело над домом на гигантских крыльях. Бард опустил посох — и ощущение развеялось.

— Вот так зараза и распространяется, — объяснил старик. — Сперва бросает в жар, затем накатывает ярость. Необходимо изгнать ее, прежде чем недуг сожрет нас всех. И первым делом следует избавиться от этого ожерелья.

— Нет! — завизжала Люси. — Оно мое! Мое! Мне его подарила моя настоящая мать! Никто из вас его и пальцем не тронет, понятно?

Тут с девочкой приключилась самая настоящая истерика, и отец поспешно встал между нею и остальными.

— Я не позволю ее обижать, — заявил он.

— Джайлз, дурень ты непроходимый, мы же ей помочь пытаемся! — возразил Бард. — В ходе обряда «огня бедствия» Люси оказалась уязвима именно из-за ожерелья. Его необходимо снять.

Мать, Джек и Пега встали рядом со стариком. Джек чувствовал, что и сам вот-вот впадет в истерику. Чего доброго, им придется силой обуздывать отца, а исход такой борьбы отнюдь не предрешен. Джайлз, конечно, хром, но долгие годы тяжкой работы на ферме закалили и укрепили его мускулы. Он же несгибаем и крепок, как старый дуб, и притом упрямее черномордого барана.

— Это не Люси, это я во всем виноват, — промолвил Джайлз Хромоног. — Все потому, что много лет назад я солгал — да, я знал, что поступаю дурно, но меня одолел грех гордыни. Я поддался искушению, я не выдержал испытания. А теперь пришла пора расплачиваться за грехи.

Бард опустился на скамью и протер глаза.

— Какую-то бессмыслицу ты несешь — прямо даже хуже, чем обычно. Держу пари, у половины деревни головы болят именно из-за тебя.

Пугающее напряжение постепенно развеивалось. Джек с Пегой устроились у ног Барда, и Джек мысленно возблагодарил судьбу, что до драки дела не дошло.

— Ну давай, Джайлз, выкладывай, что там была за ложь, — велел старик, потирая лоб. — Учитывая, что о своих грехах ты нам все уши прожужжал, этот должен быть просто-таки из ряда вон.

Глава 8

Потерянное дитя

— Люси было только два дня от роду, — начал отец, — и Алдита слегла с молочной лихорадкой. И малютку кормить не могла. По счастью, жена кожевника только что разрешилась от бремени. Я уложил Люси в корзинку и понес ее на сыромятню, что за ореховой рощицей.

Джек знал, где это, — а кто не знал? Кожевник умер два года назад, а до того вонь с его двора можно было учуять, сыромятни еще не видя. Люди приносили ему шкуры; мастер вымачивал их в огромном зольном чане. Когда же вся шерсть выпадала, он выскребал кожи, погружал их в отвар из коры, чтобы они побурели, втирал в них кашицу из гнилых плодов, любых, какие только удавалось выпросить у фермеров, и, наконец, обмазывал свиным и куриным пометом. Сказать, что во дворе разило как на задворках ада, — значит не сказать ничего.

Но Джек понимал: отнести туда Люси было вопросом жизни и смерти. Он смутно припоминал, что малышка и впрямь на время куда-то делась. В ту пору он гораздо больше волновался из-за болезни матери.

— Жена кожевника, благослови ее Господь, кормила Люси до тех пор, пока Алдита не поправилась, — продолжал между тем Джайлз. — И вот я пошел забрать дитя домой, а по пути назад вижу, что вся земля в рощице усыпана спелыми орехами. Такую удачу грех упустить. В это время года дикие свиньи обычно подъедают их все подчистую. Так вот, укрепил я корзинку с Люси в ветвях бузины на опушке леса. Надежно спрятал, стало быть. А она и спит себе, как ангелочек. Помню, я еще подумал, дочурка-то вся в меня удалась — ну прямо как две капли воды.

Джек, Бард и мать разом выпрямились. Пега, незнакомая с семьей настолько близко, завороженно слушала отца. Остальные-то хорошо знали, что Люси на Джайлза Хромонога нисколечки не похожа. Чудо, да и только! Девочка уродилась золотокудрой и синеглазой — хорошенькая, точно солнечный лучик в темной чаще.

— Я думал, ей ничего не угрожает, — простонал отец. — Думал, никто до нее не доберется. Набрал мешок орехов, возвращаюсь — а в бузине что-то как зашуршит. Я мешок бросил и бегом к корзинке. Тут раздался пронзительный вопль, аж уши заложило — хуже волчьего воя. И из бузины отовсюду повыпрыгивали… не знаю, как и назвать — твари какие-то.

С виду — люди не люди, этакие малорослые уродцы, все пятнистые да крапчатые, точно травяной ковер в лесу. Шныряют вокруг, в глазах так и зарябило: то покажутся, то сольются с листьями, то снова появятся. Разбегаются во все стороны, как пауки, и друг другу из рук в руки передают какой-то сверток… смотрю — а это Люси!

Отец сложился вдвое, едва не уткнувшись лицом в колени.

«Тошнит его, что ли?» — подумал Джек.

Мальчугана и самого едва не замутило при мысли о том, как крохотного младенца швыряют вверх-вниз. Мать побелела как полотно.

— И что же было дальше? — осведомился Бард.

Джайлз Хромоног выпрямился, лицо его исказилось от боли.

— Я кинулся вдогонку за этими тварями, а они петляют туда-сюда, перебрасывая малютку друг другу. Улепетывают во всю прыть между деревьев к холмам, прочь от деревни. Ныряют под ветви настолько низкие, что мне и не продраться, протискиваются сквозь щели настолько узкие, что мне оставалось только идти в обход. Я проклинал свою хромоту. Куда мне, с моей ногой, за ними угнаться-то! Очень скоро я безнадежно отстал, а твари убегали все дальше и дальше, вот уже только смутным пятнышком вдали маячат, а вот и совсем исчезли. А я все гнался за ними да гнался, обещал им что угодно, лишь бы они вернули мне мое дитя. Но ответа мне не было. А в лесу следов — без счету, и не счесть ручейков и долин. Я обшаривал их одну за другой, пока не сгустились сумерки. И наконец вернулся к бузине. Рухнул на колени и принялся молить Господа о милости если не ко мне, то хотя бы к Алдите. И вот молюсь я и слышу чудесный, заливистый звук — будто счастливое дитя воркует. Залез я на дерево, к корзинке, и что же? — лежит там, завернутая в одеяльце, девочка, краше которой я в жизни не видывал. Я сразу понял: мне ее сам Господь послал, — закончил Джайлз Хромоног.

Глаза его сияли от счастья. Но по мере того как шли мгновения, а тишины никто не нарушил, упоение схлынуло, и лицо его вытянулось.

— Ну, то есть я надеюсь, что Господь, — неуверенно пробормотал Джайлз.

Чары разом развеялись.

— Ты хочешь сказать, что Люси — не моя дочь? — охнула мать.

— А я тебе что говорила! — довольно подтвердила Люси. Из всех присутствующих она одна нимало не ужаснулась. Девочка по-кошачьи потянулась и изящно зевнула. — Папа всегда уверял, что я принцесса.

— Почему ты не сказал мне правды? — пронзительно закричала мать. — Я бы растила эту твою Люси как родную дочь, но я обыскала бы лес и нашла свою детку. Вся деревня мне бы помогла.

— Ну, ох, тебе ж нездоровилось… Ты много дней вообще не в себе была.

— К тому времени я уже пришла в себя! Мне уже тогда померещилось, что дитя выглядит совсем иначе, да только я ж малютку видела совсем недолго. Ох, Джайлз, как ты мог?

— Я поддался искушению, я не выдержал испытания, — глухо проговорил отец. — Я впал в грех. Думаешь, я не бичевал себя за эту слабость?

— Будь так добр, перестань уже приносить свою боль Господу, сколько можно-то! — устало промолвил Бард. — У нас тут серьезная беда, и твой обман усугубил ее еще более.

Бард подошел к Люси и заглянул девочке в глаза. Мать, не дыша, опустилась на скамью. Джеку казалось, будто он в страшном сне. То есть Люси теперь ему не сестра? Как так может быть? Но приходилось признать, что она порою и впрямь ведет себя странно.

— Кто же она такая, господин? — спросил мальчик Барда.

— В высшей степени интересный вопрос, — отозвался старик. — Мне доводилось видеть подменышей, — (Отец застонал; мать затаила дыхание.) — Но таких — никогда. Подменыши, бедняжки, в нашем мире чувствуют себя неуютно.

— А вдруг подменыш — это я? — внезапно спросила Пега. Джек вскинул глаза: лицо девочки исказилось от муки. Половину этого лица затемняло родимое пятно, а вторая половина побледнела от страха. — Мне порою кажется, что так и есть. У жены вождя хранится зеркало из полированной бронзы, и я в него однажды заглянула.

— Нет, милая, — мягко отвечал Бард. — Подменышам до смерти страшно, потому что их силой выдернули из их родного мира. Они впадают в слепую ярость и пронзительно визжат, сводя с ума тех, кто рядом. Однако ж подменыши сами не знают, что делают, потому что чужих переживаний им не понять. Ты, дитя мое, не такова.

Пега выдохнула с таким явным облегчением, что у Джека даже сердце защемило.

— А вот Люси вроде бы способна любить, — неуверенно предположил Бард, — и однако ж ее чувства непостоянны, как солнечный блик на поверхности ручья.

— Она любит меня, — решительно объявил Джайлз.

— Когда ей это удобно.

— Ну, словом, Люси — не подменыш, и дело с концом. Ее все просто обожают, — подвел итог отец.

— А это потому, что я принцесса, — подтвердила Люси, играя со своими прелестными золотыми локонами.

— Мне нужно хорошенько все обдумать, — промолвил Бард, не обращая внимания на очаровательную улыбку Люси. — Жалко портить такой чудесный весенний вечер напрасными тревогами.

И старик извлек из котомки промасленный сверток, внутри которого обнаружились четыре превосходные копченые форели, некогда пойманные Пегой. Мать загодя испекла ячменные лепешки и сготовила целый горшок пюре из пастернака с маслом.

Пега помогла накрыть на стол. Она взялась за работу так же непринужденно и весело, как и в доме Барда. Мать тепло поблагодарила гостью.

«Я ж тоже помогал, — подумал Джек. — Я весь день чинил ограды и гонялся за черномордыми овцами. Но до меня никому дела нет и не было. Господи милосердный, да я разнылся точно плаксивый трехлетка. Небось это все та самая зараза, о которой говорил Бард, дает о себе знать».

И мальчуган заставил себя глядеть на мир приветливее.

Бард поразвлек слушателей историей про ледяной остров, на котором он некогда прожил целую неделю. Он выдержал настоящую битву с тролльим медведем — хищник обосновался на том же плавучем острове — и сбросил зверюгу в море.

Мысли Джека то и дело возвращались к Люси. Она всегда была непохожа на них всех, эта златокудрая красавица. И дело не только во внешности. Она двигалась так, что поневоле залюбуешься. Улыбнется — и тотчас забываешь, как эта негодница себя вела за минуту до того. Даже Джек, отнюдь не разделяющий слепое обожание отца, обнаруживал, что смеется без всякого повода, глядя на Люси в те моменты, когда та мила и ласкова.

Бард с Пегой остались на ночь, за что Джек был им бесконечно признателен. Под одной крышей с отцом мальчуган чувствовал себя до крайности неуютно. Постелей на всех не хватило, так что Барду, разумеется, досталось самое лучшее. А Джеку с Пегой пришлось довольствоваться тощей охапкой соломы. Люси, как то и подобает потерявшейся принцессе, изволила почивать на ворохе мягких овчин.

Джек проснулся еще до рассвета, замерзший и злой. Бард уже сидел у огня. Он поманил ученика к себе, как если бы накануне ровным счетом ничего не произошло.

— Я вот все размышляю о твоей сестре, — проговорил старик, вороша угли посохом.

— Выходит, она мне и не сестра вовсе, — вздохнул Джек.

В каком-то смысле Люси для него умерла, хотя на самом-то деле девочка мирно спала себе на чердаке.

— Кровные узы тут ни при чем, парень. Всю свою жизнь ты о ней заботился и ее любил, так что в твоем сердце она все равно остается тебе сестрой. Но меня занимает другое: что она сама чувствует.

Утренний хор птиц набирал силу — посвист зарянок, воркотня вьюрков, заливистые трели дроздов. А громче всего в садах и лесах перекликались вороны, словно убеждаясь, что товарки благополучно пережили ночь. Вот Торгиль поняла бы, о чем они толкуют. Впрочем, их пустопорожняя болтовня девочку только раздражала.

— Я видел Торгиль, господин, — выпалил Джек. — Когда упражнялся в прозрении.

— У тебя получилось? Молодчина!

На душе у Джека потеплело от похвалы. Он рассказал, как разглядывал пташку на камышинке и как внезапно оказалось, что в клюве у нее кузнечик.

— Так бывает, когда видение оживает, — объяснил Бард. — Ты увидел птицу такой, какой ее когда-то нарисовал художник-римлянин.

— А еще на камышинке блик играл, я обернулся посмотреть, откуда это свет падает, и увидел костер на взморье. Торгиль дралась с каким-то незнакомым мальчишкой.

— Знакомая картина, — кивнул Бард. — А скажи мне, море лежало от них к востоку или к западу?

Джека внезапно захлестнула тоска, видение обрело четкость. Он снова смотрел на серо-зеленое море, раскинувшееся позади костра. Над водой до самого горизонта клубилась пелена тумана, и над ней вставало солнце. А значит… значит…

— Море лежит к востоку!

Бард кивнул. И Джек сразу все понял. Викинги снова переплыли море. Что они затевают? Неужели в эту самую минуту Торгиль плывет вдоль берега с отрядом берсерков?

— Мы поговорим об этом позже. — Бард предостерегающе поднес палец к губам.

С чердака послышался капризный голос Люси; отец смиренно оправдывался. Пега резко села; из ее клочковатых волос во все стороны полетела солома. Девочка тут же принялась за дело: собрала постели, расставила чашки, положила кочергу в огонь — согреть сидр. Джек ценил ее трудолюбие, но порою неиссякаемая энергия Пеги начинала его утомлять. Перед самым приходом матери Пега поставила на огонь железный котелок, купленный на серебро Джека, и уже кипятила воду для овсянки. Отец с Люси на руках неуклюже спустился по приставной лестнице.

— Где мой сидр? — потребовала девочка. — Умираю, пить хочу. И чтоб в овсянку побольше меда добавили!

— Я тебе помогу, — поспешно предложил Джек, прежде чем Пега стукнет Люси кочергой по лбу.

Мальчуган достал кожаный мех и наполнил чашки. А мать принялась за стряпню.

— Мне нужно повидать брата Айдена, — объявила она, не поднимая глаз от работы.

— Конечно, — кротко согласился отец.

— Отличная мысль! — поддержал Бард. — У меня к нему тоже вопрос-другой есть. Я почти уверен, что знаю, кто такие эти существа из ореховой рощицы, но хотелось бы услышать, что думает на этот счет брат Айден.

— Я хочу выяснить, где они живут. — Мать мешала овсянку, по-прежнему не поднимая глаз. — Я хочу, чтобы ты отыскал их, Джайлз, и вернул нашу дочь домой. Сейчас же, немедленно, — и даже не думай завернуть по пути выпить элю с кузнецом. Ты меня слышишь?

Все потрясенно уставились на мать: так нечасто случалось ей отдавать приказы. Люди даже и не вспоминали, что она — ведунья, владеет разной мелкой магией и способна управлять животными с помощью одного только голоса. А сейчас вот именно таким голосом мать и заговорила. Никто не дерзнул ей возразить, даже Бард словно язык прикусил. Джек чувствовал, как воздух неуловимо вибрирует.

— Джайлз, ты меня слышишь? — повторила мать.

— Да, родная, — отозвался отец.

Вибрация разом стихла. Все облегченно выдохнули и вновь взялись за дела.

Глава 9

Брат Айден

Над полями и лугами еще клубились струйки тумана, когда все наконец пустились в путь к хижине брата Айдена. Люси пожелала ехать на Ромашке, хотя Джеку казалось, пешая прогулка пошла бы ей больше на пользу.

Брат Айден сидел у порога, запрокинув голову, и глядел, как в небе кружит стайка ласточек. В лице его читалась такая радость, что Джек тоже посмотрел вверх: уж не пропустил ли он чего важного? Да нет, самые обычные птицы, носятся туда-сюда, щебечут… и от хижины далеко не улетают.

— Они славят Господа, — проговорил монашек, возвращаясь, так сказать, с небес на землю, и поприветствовал гостей. И как только брат Айден перестал смотреть вверх, ласточки упорхнули к ореховой рощице.

Внутри похожей на улей хижины было темно и тесно. Там стоял крохотный алтарь с небольшим оловянным крестом. Отец смастерил для брата Айдена табуретку и рабочий стол. Когда все это помещалось внутри, то для самого монаха места едва хватало. Потому Джайлз соорудил ему еще и отдельный сарайчик для стряпни. Рядом с этим аккуратно огороженным участочком раскинулся огородик, где росли лекарственные травы и овощи.

В хорошую погоду брат Айден вытаскивал стол наружу и работал, переписывая священную книгу. Именно этим он занимался и сейчас; бутылочки с чернилами выстроились рядом с гусиными перьями и кисточками из куньего меха. У монаха было всего-то-навсего три куска пергамента, но он работал так медленно, что количество значения не имело. Пергамент был покрыт прихотливыми завитушками и причудливыми рисунками вроде виноградных лоз, змей или глаз.

— Неужели птицы и вправду славят Творца? — благоговейно переспросил отец, проводив взглядом улетающих ласточек.

— Творца славит всякая тварь, — отвечал брат Айден. — Когда святой Кутберт предавался благочестивым размышлениям по шею в холодной морской воде, выдры резвились у его ног, обтирая их досуха, когда тот выходил на берег.

Джек уже собирался спросить, как это мокрая выдра способна что бы то ни было обтереть досуха, но суровый взгляд Барда заставил его прикусить язык.

— Мы пришли к тебе с вопросами, — промолвил старик.

— Помогу чем смогу, только вы ведь знаете, я человек неученый.

— Ты для нас в самый раз, — улыбнулся Бард. — Вот Джайлз только что признался, что Люси — не его дочка.

И старик пересказал историю про бузинное дерево и ораву маленьких человечков.

— Любопытно, — проговорил брат Айден. — Похоже, это пэки.

— Пэки? — переспросил Джек.

Это слово он слышал в первый раз.

— Они же хобгоблины, — кивнул Бард. — У них много имен. Я про них сразу подумал.

— И эти… эти твари забрали мое дитя! — всхлипнула мать. — Жива ли она, моя девочка?

— Бедняжка Алдита! — Брат Айден завладел ее руками. — Мы — два непроходимых дурня, разговариваем о твоей дочери так, как будто речь идет всего-навсего о занятной задачке. Я думаю, дочь твоя, скорее всего, жива. Пэки не злы, просто поозорничать любят. Иногда они заставляют молоко скиснуть или пробивают дыры в ведрах. И ничего серьезнее.

— Но зачем им понадобилась моя малютка?

Брат Айден и Бард переглянулись.

— Это единственное слабое место в нашей теории, — признался Бард. — Мы в жизни не слыхивали, чтобы пэки похищали детей.

— А если и похитили, я уверен, пэки позаботились о ней как должно, — проговорил брат Айден.

Мать осела на пол, закрыв лицо руками, и отец нерешительно, словно ожидая отпора, опустился на колени рядом с ней.

— Я их найду. И предложу им выкуп, — пообещал он.

— Ты понятия не имеешь, где они живут, — глухо возразила мать.

— А вот здесь пригожусь я, — вмешался Бард. — В их страну есть пути — если знать, где искать. А уж я-то знаю. Пэки живут в пещерах под землей; в молодости я частенько к ним в гости захаживал. Они любят темные чащи и горы со стремительными ручьями. Ближайшее такое место — это Лорнский лес.

«Лорнский лес», — повторил про себя Джек.

Что за чудесное название! Даже звучит завораживающе. Мальчуган словно наяву видел скалистые ущелья, заросшие папоротниками.

— А где это, господин? — нетерпеливо спросил он.

— В нескольких днях пути от Беббанбурга.

— Если эти существа живут так далеко, тогда что они тут позабыли? — вмешался отец.

— Ты просто не знаешь пэков, — объяснил Бард. — Они тридцать миль пробегут без устали, чтобы набрать орехов и успеть домой к ужину. Они на орехах просто помешаны.

— Если бы я только не задержался в этой рощице, — простонал отец.

— Увы, ты задержался — и это подводит нас ко второму вопросу, — отозвался Бард. — Где они раздобыли Люси?

Все глаза обратились к девочке. А та собирала себе цветы в садике брата Айдена как самый обычный ребенок. Но вот она швырнула букет Пеге и злобно потребовала:

— А ну, сплети мне из них корону, ты, лягушка!

— Плети сама, клопиха, — парировала Пега.

«Клопиха» в устах Пеги было самым страшным оскорблением. Она до дрожи ненавидела кровососущих тварей: один из ее прежних владельцев как-то раз запер рабыню в хижине, что кишмя кишела клопами.

Бард рассказал, как изменилось поведение Люси после обряда «огня бедствия» и как ярость подчинила себе сперва Джайлза, а потом Алдиту с Джеком.

— Возможно, она одержима, — заметил брат Айден. — Общеизвестно, что демонов привлекают дети, которых разбаловали родители. Души детей, изведавших лишения и нужду, для демонических зубов — слишком крепкий орешек. Демоны охотятся за ягнятками понежнее.

— Не говори так! — взмолился отец.

— Мне очень жаль. Но так уж устроен свет, — развел руками монашек. — Экзорцизм может пойти Люси на пользу.

— Люси не одержима!

— Назови это безумием, или одержимостью, или чем угодно, но во время обряда что-то произошло, отрицать не приходится, — доказывал Бард.

— Ох, прекратите, пожалуйста, — вмешалась мать, и Джек вдруг осознал, насколько усталый у нее вид. Мальчуган впервые разглядел, что волосы ее посеребрила седина, а у губ пролегли морщины. Наверное, раньше он их просто не замечал. — С каждым днем Люси все больше от нас отдаляется. Поначалу она всего лишь утверждала, что не наша дочка — вот уж я не думала, не гадала, что она окажется права! — а теперь еще и беседует с кем-то, кого я не вижу, и повторяет разговоры, которых я не слышу.

Джек оглянулся: его сестренка и впрямь разговаривала с кем-то в эту самую минуту. Сидела себе на траве, рассыпав вокруг себя собранные цветы, и неотрывно смотрела в некую точку над грядкой с пряными травами в огороде брата Айдена. Лицо ее сияло радостью; девочка восторженно прижала руки к груди, точно залюбовавшись восхитительным представлением.

— Прежде ты об этом не упоминала, Алдита, — упрекнул отец.

— Как я могла — если ты денно и нощно твердил про демонов?

А на грядке между тем не было ровным счетом ничего, кроме розмарина, и мяты, и шалфея, да еще над цветами вились две-три пчелы.

— Люси, — мягко позвал Бард. — Что ты такое видишь?

Девочка резко развернулась, лицо ее исказилось от гнева.

— Оставь нас! — рявкнула она. — Дозволения заговорить тебе никто не давал.

— Тогда я прошу о таком дозволении, — отозвался старик, и Джек подивился его терпению.

На мгновение Люси смешалась. Девочка растерянно переводила взгляд с огорода на Барда и обратно.

— Можешь говорить, — наконец разрешила она.

— Боюсь, я не вижу твоих друзей.

— Это потому, что ты — простолюдин, — фыркнула девочка.

— Люси! — воскликнула мать.

— Ничего, все в порядке. Люси, я был бы весьма признателен, если бы ты передала от меня своим друзьям привет и поклон.

Девочка вновь обернулась к грядке и взволнованно заговорила. Ее губы двигались, но совершенно беззвучно. Бард подошел ближе и внимательно оглядел садик.

— Они сказали, ты старый дурак, и из ушей у тебя волосы растут, — наконец отозвалась Люси.

Мать запротестовала было, но Бард примирительно поднял руку.

— Все правда, кроме разве «дурака», — промолвил он. — А скажи-ка мне, имена у твоих друзей есть?

— Они не любят называть свои имена.

— А что они сейчас делают?

— Танцуют… ох!

Ибо Бард ловко набросил свой плащ поверх грядки с пряными травами и наступил на него ногой.

— Джек, быстро! Хватай за другой конец! — закричал он, но не успел Джек стронуться с места, как внезапно яростный порыв ветра отшвырнул плащ назад и набросил его старику на голову. Ткань плотно прилегла к лицу. — Сними его с меня! — сдавленно потребовал Бард.

Джеку стоило немалого труда справиться со злосчастным плащом — он вдруг словно зажил своей жизнью! — а в следующее мгновение вдруг обвис и соскользнул в траву.

— А ведь я их почти поймал! — пропыхтел Бард.

— Ты их спугнул! — завизжала Люси.

Девочка бросилась наземь и принялась кататься с боку на бок, скрежеща зубами. Отец попытался ее поднять; она замолотила по нему кулаками.

— Это и впрямь были демоны! — простонал Джайлз.

— Мы в этом отнюдь не уверены, — проговорил Бард, разглаживая встрепанную бороду. — Лично я считаю, что под словом «демон» подразумевается публика самая разношерстная. Тут тебе и духи, и боггарты, и блуждающие огни, и пикси, и спригганы, и брауни, не говоря уже о ярткинах — словом, существа на любой вкус. Называть их демонами всех без разбора — все равно что именовать всех крылатых созданий птицами.

Брат Айден опустился на колени рядом с Люси и положил руку ей на голову. Монах не произнес ни слова, но каким-то непостижимым образом его прикосновение успокоило девочку — так добрый пастырь одним касанием руки успокаивает перепуганного ягненка.

— Она одержима? — спросил отец.

— Я не уверен, — отозвался монашек. — В Беббанбурге есть один аббат, он в таких вещах сведущ.

— Если хотите услышать мое мнение — и только попробуйте не захотеть, — вмешался Бард, — в Люсиной беде аббат ровным счетом ничего не смыслит.

— Но что дурного в экзорцизме? — гнул свое брат Айден.

— Экзорцизм — это все равно что валуном комара пытаться прихлопнуть. — Бард в задумчивости прошелся туда-сюда по садику. — И чего доброго, он причинит Люси столько же вреда, сколько и комару.

— Но нельзя же ее так оставить.

Монашек погладил Люси по голове; она ответила растерянным, невидящим взглядом.

— Беббанбург стоит недалеко от Святого острова, — пробормотал отец.

В глазах его появилось отсутствующее, нездешнее выражение. Джек знал: отец вспоминает свою давнюю поездку на Святой остров, когда добрые монахи попытались вылечить ему ногу.

— На Святом острове никого не осталось, — напомнил ему брат Айден. — Аббат, отец Суэйн, живет в монастыре Святого Филиана. Источник Святого Филиана славится своими чудесными исцелениями.

— Может, я и ногу там вылечу? — предположил отец.

— Милостью Господа возможно все, но источник известен скорее исцелениями душевных недугов. Как раз то, что нужно для Люси.

— Это все равно как в паломничество отправиться, — промолвил отец все с тем же отсутствующим выражением в глазах.

— В паломничество? — переспросил брат Айден.

— Мы могли бы доехать до Лорнского леса, — подхватил Джек.

Все это время в душе его нарастало и разворачивалось странное чувство — так саженец тянется к солнцу. Мальчугану грезился корабль под холодным ветром в серо-зеленом море. По берегам темнела громада леса. Давно пора бы затвердить урок, думал он, но будоражащее предвкушение приключения все набирало силу. Когда так случилось в прошлый раз, я чуть не угодил дракону в брюхо! Однако с чувством этим поди справься…

Невзирая на всю свою радость от возвращения домой из Скандинавии, Джек находил, что жизнь в деревне скучновата. Не то чтобы ему понравилось иметь дело с троллями или попадать в плен к гигантским паукам, но задним числом его путешествие казалось куда отраднее, нежели на самом деле.

«Такова природа приключений, — мудро подумал Джек. — Они неприятны, когда сталкиваешься с ними лицом к лицу, а вот впоследствии вспоминать о них забавно и весело».

— Может, тебе удастся отыскать мою потерянную дочурку, — прошептала мать.

— Ну ладно, ладно, — согласился Бард. — Пожалуй, я даже согласен прогуляться в Лорнский лес. Много лет минуло с тех пор, как я в последний раз беседовал с пэками.

В глазах у него появилось мечтательное выражение.

Все в себя не могли прийти от изумления. Еще несколько часов назад их беды казались неодолимыми. А сейчас, в ярком солнечном свете, когда в небе снуют и щебечут ласточки, внезапно стало ясно, что делать. Джайлз был в восторге; и Джек вдруг осознал, что отец никогда и никуда не ездил, если не считать того единственного путешествия на Святой остров. Бард чему-то улыбался про себя — Джеку оставалось только гадать, о чем учитель думает; а сам Джек живо представлял себе, как идет через волшебный лес, а вокруг кишмя кишат маленькие человечки.

— Если мы все едем, надо бы вещи в дорогу собрать, — практично заметила Пега, развеяв грезу.

Джек вскинул глаза. А ее-то кто, спрашивается, звал?

— Мне придется остаться и приглядеть за фермой, — промолвила мать. — Я попрошу вдову кожевника и ее двух дочек помочь мне, пока вас нет. Они только порадуются возможности перебраться из своей жалкой хижины к нам.

— Лучше бы ты поехала с нами, — проговорил Джек.

Ему было жаль бросать мать на хозяйство.

— Я — ведунья, — напомнила мать. — Мое место — в поле, со скотиной, с пчелами, а не в монастыре. Кроме того, славно будет в кои-то веки потолковать всласть о своем, о женском. Вы только смотрите надолго не задерживайтесь!

— Значит, договорились, — подвел итог Бард. — Я прихвачу с собой запас травяных снадобий, чтобы расплачиваться за жилье. Джайлз может взять свечи, а вот Айден — свои драгоценные чернила. Айден, ты ведь поедешь с нами?

— В паломничество? В монастырь Святого Филиана? — воскликнул монашек. — Да я такой возможности ни за что не упущу!

Глава 10

Паломничество

Джек взвалил на плечи ловушку для угрей, Пега запаслась мешком, и дети побрели к реке. Они устроились на травянистом берегу, где дно было глубоким, а течение — быстрым. Джек наживил ловушку моллюсками и установил ее в темной протоке — именно в таких местах обычно прячутся угри. И друзья уселись в тени зарослей ольхи — теперь им оставалось только ждать.

— Мне правда стыдно, что я тебя ударил, — проговорил Джек, виновато глядя на рассеченную губу девочки.

— Ты на время обезумел, — объяснила Пега. — Один из моих хозяев, бывало, сходил с ума раз в месяц при полной луне.

— Ну, со мной все не настолько плохо, — уязвленно возразил Джек.

— Да ладно, все в порядке. Можешь колотить меня сколько влезет. Ты вернул мне свободу, так что вполне имеешь право побить меня.

— Не нужно мне такое право! Ты странная, право слово, — промолвил Джек.

— И вполовину не такая странная, как эта твоя сестрица. Просто ей все сходит с рук, потому что она красивая.

Джек изумленно вскинул глаза на Пегу: в голосе девочки прозвучала спокойная обреченность. Блики солнечного света испещрили ее лицо узорами света и тени, сглаживая впечатление от родимого пятна. А с другой стороны покрыли ее крапинами с ног до головы. Девочка сидела на корточках — что дела нисколько не улучшало. Того и гляди квакнет — и языком поймает муху.

— А тебе неприятно… что она красивая? — промолвил он.

— Ты хочешь спросить, завидую ли я? Когда-то, наверное, завидовала. Когда-то, когда я была помладше, я, бывало, все умывалась росой в день первого мая. Люди говорят, от этого хорошеешь, да только на меня средство не подействовало.

Речушка с шумом неслась по камням, на дне мелькнула темная тень — и свернула в протоку.

— Я, конечно, уродина, но это вовсе не значит, что я ненавижу все красивое. А в ловушку угорь заплыл, — проговорила Пега.

Джек с Пегой проворно подняли ловушку со дна, пока угорь не нашел выхода, — щедро окатив водой одежду и ноги. Угорь оказался здоровущий, трех футов в длину; он вырывался и бился что есть мочи. Пега оттяпала ему голову ножом для рыбы и запихнула еще извивающуюся тушку в мешок.

— Ловко ты его, — промолвил Джек.

Смерть угря на миг всколыхнула воздух.

— Я однажды целых шесть штук за раз поймала, — похвасталась Пега.

Дети вновь закинули ловушку в воду. Добыв четырех угрей, Пега принялась их чистить: подцепляла шкурку вокруг среза и резким, сильным рывком сдергивала ее вниз — как перчатку. А потом вспарывала угрю брюхо и хорошенько выполаскивала его в реке.

Вернувшись домой, Пега подвесила угрей хвостами вниз в бочке над тлеющими углями.

— Я этому научилась от одного из своих хозяев в Эдвинзтауне, — пояснила девочка.

Трое суток угри висели себе над огнем, сочась рыбьим жиром, так что все вокруг пропитывалось этим запахом. А на четвертое утро начинали аппетитно благоухать и долго сохранялись свежими.

Всякий раз, как Пега беззаботно рассуждала «об одном из своих хозяев», Джек чувствовал себя крайне неуютно. Девочку, похоже, перепродавали из одних рук в другие вдоль всего побережья бессчетное число раз, точно безобразного пса. Эдвинзтаун, он ведь так далеко на севере, что там даже по-саксонски-то не говорят.

Когда маленький отряд выступил наконец в путь, погода стояла — лучше и желать нечего. В полях и в ветвях — повсюду распевали птицы. Брат Айден сообщал всем встречным, что они едут в паломничество; люди улыбались и желали им удачи. Паломничества ценились высоко — чем более долгие, тем выше. Можно было съездить в Кентербери, или в Рим, или даже в Иерусалим, изведав при этом увлекательные приключения. Паломника все уважали, а если по дороге и примешь мученическую смерть, так ведь отправишься прямиком в рай.

Джайлз Хромоног брел вперевалку вперед: такого воодушевления в нем давно не замечалось.

— Вот она, жизнь! — восклицал он. — Надо было мне стать странствующим монахом!

Люси восседала верхом на Ромашке, нагруженной товарами на продажу; на ней же ехала и походная арфа Барда. Бард и Джек с посохами шагали по обе стороны от ослицы. В глазах прохожих то были самые обычные палки, но с помощью своего посоха Бард, например, мог вызвать ветер, способный сбить врага с ног или усыпить медведя. Он пообещал научить Джека этому искусству, как только они доберутся до Лорнского леса. Замыкали шествие брат Айден с Пегой.

Поднявшись на вершину холма, откуда можно было в последний раз увидеть деревню, все обернулись. Глазам открылась мирная, отрадная картина. Над десятком хижин поднимались струйки дыма, а над угольной ямой, в которой кузнец пережигал древесину, дым стоял столбом.

— Налагаю заклинание защиты на эту деревню, — промолвил Бард.

И пропел заговор на неведомом Джеку языке. Брат Айден благословил деревню на латыни.

Джек, сощурившись, высматривал свой дом в противоположном конце долины. Вот же он — слегка мерцает в теплом мареве, разлитом над полями. И над крышей тоже дымок курится. Мама овсяные лепешки печет. Свобода увлекательного паломничества — это не для нее. Надо кормить кур и гусей, полоть сорняки, поливать грядки. Кто-то должен приглядывать за мальчишками, что приходят помогать по хозяйству. Жаль оставлять маму одну-одинешеньку, но то-то она порадуется, если Джек вернется с пропавшей сестренкой.

— Не хотелось бы оставлять деревню без присмотра надолго, — проговорил Бард и, затенив глаза рукой, посмотрел в сторону моря. — Говорят, драккары опять появились.

— Грязные пираты, — буркнул отец.

— Да застелет им глаза темная пелена. Да изорвут шторма в клочья их паруса. Да сядут они на мель посреди бескрайнего моря, и да не останется у них иной еды, кроме ветра, — воззвал брат Айден. Прозвучало это подозрительно похоже на Бардовы проклятия, а вовсе не на обычные распевные молитвы монаха.

Джек молчал. Он знал, что где-то там — Торгиль; небось жжет и грабит в свое удовольствие. Он уже пытался снова отыскать девочку при помощи прозрения, но видение ускользало.

— А это правда, что берсерки умеют превращаться в волков? — спросила Пега.

Джек тут же вспомнил, как Олав Однобровый, тяжело и часто дыша, стоял на обрыве над усадьбой Гицура Пальцедробителя.

— Да, — кивнул мальчик.

— Пора в путь, — позвал Бард.

Он повел маленький отряд вниз по противоположному склону холма, и очень скоро все следы человеческого жилья исчезли. Джек разом воодушевился. Он давно уже облазил все окрестности деревни, а здешние места ему были внове — и мальчуган тому радовался. Никаких тебе полей, никаких домов и зловредных овец. Куда ни глянь — вереск и утесник, да в долинах темнеет густой лес. Изрытую колеями дорогу тут и там пересекали ручьи. А кое-где она и вовсе исчезала. Предполагалось, что король поддерживает ее в хорошем состоянии, но до деревушки Джека никому дела не было, и никто не позаботился упрочить ее связь с окружающим миром.

«Подумать только! А ведь я, пожалуй, своими глазами увижу самого настоящего короля!» — возликовал Джек.

Беббанбург славился громадной древней великолепной крепостью Дин-Гуарди — равной ей во всей стране не было. Там обосновался королевский двор. Рыцари разъезжали туда-сюда на конях ничуть не хуже лошади Джона Флетчера, а порою устраивали турниры, дабы позабавить местных жителей.

«Вообще-то живого короля я уже видел, — вспомнил Джек. — Ну хорошо, пусть конунга, Ивара Бескостного. И жалким же он оказался человечишкой. Уж верно, саксонский владыка поблагороднее будет».

Двигался отряд медленно. Джайлзу Хромоногу, невзирая на весь его энтузиазм, то и дело требовался отдых, да и Бард быстро уставал. Люси требовала постоянного внимания. Она раздражалась на свою практичную дорожную одежду: достаточно свободную и притом неопределенно-бурого цвета, чтобы грязь не была так заметна.

— Тебе же нужно прятаться от врага, — объяснил отец.

Это послужило началом для длинной, запутанной истории с участием великана по имени Громила, который спал и видел, как бы обратить в рабство какую-нибудь принцессу, чтобы та стирала его одежду. Всякий раз, останавливаясь, отец указывал на какой-нибудь здоровенный валун, якобы брошенный Громилой, или на бревно, которое тот использовал как зубочистку.

Против медлительности Джек ничуть не возражал. Чем дольше продлится путешествие, тем больше впитает он новых видов и запахов. Вот путники миновали воронье гнездовье: птицы слетались на ночлег со всех сторон, по одной, по две, по три, пока не облепили гигантский дуб так густо, что листвы не стало видно. В воздухе стоял оглушительный шум: карканье, трели, грай и клекот. Бард внимательно вслушивался, хотя что ему удалось узнать, так и не рассказал.

Паломники расположились на привал под ясенем и подкрепились луком, копченым угрем и дорожными хлебцами. Хлебцы готовились необычно: Пега замесила тесто из пшеничной муки грубого помола, масла и соли. Раскатала его на ровном камне и отбила деревянным молоточком. Била и сворачивала, сворачивала и била до тех пор, пока тесто не запузырилось и не приобрело этакий шелковистый блеск. Хлебцы выпекались на сковороде с ручкой; Пега уверяла, что они не зачерствеют и не заплесневеют в течение многих недель.

Сейчас, под деревом, у весело потрескивающего костра, под мигающими звездами, дорожные хлебцы казались вкуснее йольских пирогов. Даже Люси осталась довольна. Пили сидр, а потом брат Айден достал мех с домашним элем. Джеку с Пегой тоже дали попробовать.

— Такого вы нигде больше не найдете, — заверил Бард. — Сварен по секретному рецепту. Ты, девочка, ни за что не догадаешься, что в него входит.

— А вот и догадаюсь, — улыбнулась Пега. Пригубила — и брови ее удивленно поползли вверх.

Для того чтобы описать вкус, у Джека просто не нашлось слов. Это же как ветер с вересковых пустошей, как лунный блик на поверхности озера, как развернувшийся по весне лист.

— Потрясающе, — охнул он.

Брат Айден приосанился.

— Одного из моих предков захватил в плен шотландский король. Пообещал ему жизнь, принцессу в жены и мешок золота, если тот расскажет рецепт. Мой предок предпочел умереть.

— Вот это я называю повар! — одобрительно отозвалась Пега.

— Песня из груди рвется, — возвестил отец и нежданно-негаданно запел гимн:

Ныне восславословим всевластного небодержца,
Господа всемогущество, благое премудромыслие
И созданье славоподателя, как он, государь предвечный,
Всякому чуду дал начало.
Кровлю упрочил для земнородных высокую,
Небосвод поставил святой создатель,
Мир серединный сделал всеславный народодержец.[2]

Джек был потрясен. Отец никогда не пел! За всю свою жизнь мальчуган не мог припомнить ничего подобного, и однако ж у Джайлза обнаружился звучный, выразительный голос — голос настоящего барда!

— Этот гимн в стародавние времена написал брат Кэдмон. Ты превосходно его спел, — похвалил брат Айден.

Отец покраснел как ребенок.

— Это я на Святом острове выучил. Лучшее место на свете!

— Верно, лучшее, — кивнул монашек. — Спой еще что-нибудь.

И отец спел о Сотворении мира, и о том, как Адам давал имена животным, и о Ноевом ковчеге. Оказывается, он помнил наизусть десятки гимнов. Просто удивительно, как это они все сохранились в памяти Джайлза столь долго в ожидании этой ночи.

— Ты изумляешь меня, Джайлз, — промолвил Бард. — А я-то считал, будто способности к музыке Джек унаследовал от матери.

— Я затвердил гимны Кэдмона, потому что они написаны по-саксонски и я понимаю, о чем они, — объяснил отец. — А еще потому, что сам Кэдмон был деревенским сопляком вроде меня.

— Кэдмон, помнится, все время убегал с шумных сборищ, боялся, что его спеть попросят, — рассказал брат Айден. — Спал в хлеву со скотиной. И вот однажды ночью к нему во сне явился ангел и подсказал ему этот, самый первый гимн. Вот если б нам всем так повезло!

Отец, в свою очередь, поведал, как его возили на Святой остров еще ребенком, чтобы монахи излечили его увечную ногу. Увы, монахам это оказалось не под силу, но они явили взору мальчика отблеск того мира, в котором царят порядок и красота. Джек впервые слышал, чтобы отец говорил без тени жалости к самому себе. Он был просто счастлив, заново переживая самый значимый эпизод своей жизни.

Бард ударил по струнам и завел всем известную балладу: про лукавого эльфийского рыцаря и смышленую красавицу поселянку. Бард пел за рыцаря, а Пега — за девушку. Потом пели все, кроме Люси: та задремала в сторонке. Со временем все остальные тоже устроились на покой среди корней ясеня. Звезды просвечивали сквозь ветви точно плоды на гигантском древе Иггдрасиль.

В ту ночь Джеку снилась музыка, да такая дивная, что просто сердце разрывалось. Но, проснувшись с рассветом, мальчуган понял, что ровным счетом ничего не помнит.

Глава 11

Владычица источника

Беббанбург с лихвой оправдал ожидания Джека. На рыночной площади толпились торговцы и скот. Плетельщики веревок, кожевники и кузнецы выставляли свой товар. Площадь обрамляли прилавки с шерстяными тканями, пряжками для поясов, ножами, железными сковородками и глиняной посудой, и тут же — клетки с вьюрками, зябликами, голубями и горлицами, предназначенными кому-то на ужин.

— Украшения под стать самой королеве, — зазывал ювелир, демонстрируя усеянную гранатами брошь.

Проезжая мимо на Ромашке, Люси одарила мастера улыбкой.

— Клянусь Владычицей, девчушка прехорошенькая — глаз не оторвать! — заметил ювелир помощнику, и оба проводили девочку восхищенным взглядом.

Пега брела следом, понурив голову, чтобы скрыть родимое пятно, но тощую, костлявую фигурку никуда не спрячешь. Ювелиры отвернулись; один даже сплюнул через плечо, чтобы отвести сглаз. На поросшей травою лужайке торговец варил лук в железном котле, вылавливая готовое лакомство щипцами и раскладывая рядком на столе. Бард купил целую дюжину, и паломники с аппетитом набросились на горячие, дымящиеся луковицы с солью.

— Восхитительно, — проговорил отец, облизывая пальцы. — Кто бы мог подумать, что лук такой вкусный?

— Это все весенний воздух, — промолвил Бард.

— И толпы народу, — подхватил брат Айден. — Обожаю, когда вокруг люди. А посмотрите вон туда! Видите очертания Святого острова?

Джек, сощурившись, вгляделся вдаль и различил на темно-серой глади моря смутную тень. Это там Олав, и Руна, и Свен Мстительный, и Эрик Красавчик — и да, Торгиль тоже — перебили ни в чем не повинных монахов. Трудно поверить, что его друзья совершили подобное зверство, однако ж это так. И он никогда им этого не забудет.

— Как можно прощать людей, которые творят зло? — проговорил мальчик вслух.

Если брата Айдена и удивила смена темы, он ничем этого не выказал.

— Нам должно прощать врагов наших. Если кто нас ударит, должно подставить ему другую щеку. В итоге итогов Господня благость восторжествует.

Ладно, кабы речь шла только о пощечинах, размышлял про себя Джек. Но ведь викинги не просто оплеухи отвешивают, они ж заодно и головы отрубают.

— Лучше вообще не позволять себя бить, — посоветовал Бард. — А теперь надо бы найти ночлег. Ты, Айден, толпу, может, и любишь, да только воры и карманники здесь с тобою солидарны.

— К вечеру мы доберемся до гостиницы при монастыре Святого Филиана, — отвечал монашек.

— Для вас — в самый раз, — отозвался Бард. — Но таким, как я, святые отцы обычно не рады. Я заночую в Дин-Гуарди. Там меня тоже терпеть не могут, зато боятся.

Чем дальше шли паломники, тем более жалко выглядели окрестные дома: низкие, приземистые, с просевшими соломенными крышами. За обветшалыми оградами ютились крохотные садики. Справа возделанные поля сменялись полосой песка, а еще дальше, на скалистом уступе, далеко вдающемся в море, высилась громадная крепость.

Ее башни, сложенные из темного, неровного камня, расползлись по солнечному побережью точно лоскут ночи. Особенно внушительно выглядела изгородь из древних тисовых деревьев, что воздвиглась между паломниками и крепостью. Деревья росли плотным строем — ни дать ни взять стена. У Джека по спине пробежал неуютный холодок — бог весть почему.

Бард нахмурился: похоже, этот вид ему тоже не пришелся по сердцу.

— Вот она — крепость Дин-Гуарди, — проговорил старик. — Стоит тут с незапамятных времен. Говорят, ее построил кто-то из древних богов.

— Что за древние боги? — переспросил Джек.

— Хранители полей, земли и деревьев. Те, что были здесь еще до прихода людей. Ныне они по большей части уснули, и это к лучшему.

— А кто там живет сейчас, господин? — полюбопытствовал Джек.

— Король Иффи.

— Настоящий король? — воскликнул Джек.

Воображение тут же нарисовало ему пышный двор, и рыцарей, и гордых скакунов, и стяги…

— Иффи — человек жестокий и грубый. В Дин-Гуарди детям не место, так что тебе и впрямь лучше остаться в монастыре. — Бард рассмеялся. — Зато стол у Иффи преотменный, а пощекотать королю нервы всегда приятно.

Спустя какое-то время дорога свернула в сторону от побережья на цветущий луг и пролегла вдоль быстрого ручья. Отряд сделал небольшой привал, чтобы Ромашка отдохнула, и Люси с Пегой зашли по колено в воду, смыть дорожную пыль.

— Здесь мы расстанемся, — объявил Бард. — Я буду ждать вас здесь поутру третьего дня. На изгнание демона у отца Суэйна времени вполне достанет. И, Джек…

Мальчуган вскинул глаза: в словах старика послышались непривычно строгие ноты.

— Только не натвори глупостей. Помни, откуда твой посох, и… ну, в общем, ты и сам знаешь, о чем я толкую.

Джек отлично все понял, хотя ему и казалось, что поводов для беспокойства у Барда нет. Джеков посох, точное подобие более могущественного посоха Барда, некогда призвал огонь из самого сердца Ётунхейма. Он по сей день пульсировал волшебной силой — еле уловимо, что правда, то правда, и все же осязаемо. Джек пытался проделывать с помощью посоха всякие интересные вещи: ну там камень в небо закинуть или изменить течение реки, — но удалось ему разве что выгнать мышей из закромов для зерна.

— Надо бы пойти с ним, — промолвила Пега, глядя вслед уходящему Барду.

— Он способен сам о себе позаботиться, — возразил Джек, досадуя, что не ему первому пришла в голову эта мысль. — Он сражался с Фрит Полутролльшей, а ведь она была куда опаснее этого Иффи.

— Гадюка меньше волка, а ужалит — помрешь, — парировала девочка.

— Вот он — монастырь Святого Филиала! — воскликнул брат Айден, указывая на светлый проблеск позади сосновой рощицы на холме.

За темно-зелеными ветвями сияла ослепительно белая стена. У Джека дыхание перехватило от восторга. А подойдя еще ближе, он разглядел, что на самом-то деле это целое скопление зданий и все сияют белизной.

— Красота какая! — охнул мальчик.

— Верно, красота, — довольно заулыбался брат Айден. — Братья все стены известкой выбелили.

А Джек между тем завороженно разглядывал монастырские строения. Обитель так и бурлила жизнью. Целые семьи дожидались у входа, пока их впустят; монахи бегали с распоряжениями туда-сюда, рабы таскали дрова.

«Рабы? — потрясение осознал Джек. — Здесь? Но как можно?!!»

Очень скоро брат Айден договорился о месте в гостинице: это помещение было поделено на комнатки с помощью передвижных перегородок. Кто-то из монастырских рабов позаботился о постелях для гостей: принес охапку сухого вереска.

При всей красоте внешних стен, внутри стояла вонь — надо думать, потому что отхожее место находилось как раз в дальнем конце здания. В помещении было сыро и холодно; свет проникал внутрь только через открытую дверь.

— Вот уж не знал, что монахам разрешается иметь рабов, — промолвил Джек.

— Только тех, что утратили свободу в наказание за какое-то преступление, — возразил брат Айден. — Служение церкви идет на пользу их душам.

Джек оглянулся; ощущение было такое, словно в монастыре не так давно закончилась великая битва. Все рабы несли на себе отметины прежних наказаний: кто весь покрыт шрамами от ударов плетью, у кого уши отрезаны, у кого ноздри вырваны. У двоих отсохли руки — из-за испытания огнем, как объяснил брат Айден.

— Им нужно было пронести брусок раскаленного железа на расстояние девяти шагов или погрузить руки в кипяток и достать со дна камень, — растолковал монах. — Потом рану перевязывают. Если она не загноится за три дня, человека объявляют невиновным. По всей видимости, это не их случай.

Джек посмотрел на изувеченные руки рабов, и мальчика затошнило.

— Это милосердная кара, — объяснил монашек. — Куда чаще воров предают смерти.

— Ничего милосердного тут нет, — буркнула Пега себе под нос.

Паломники встали в очередь у комнаты аббата, чтобы назначить время для экзорцизма Люси. За столом сидел молодой монах: он записывал имена, жалобы и предполагаемый способ оплаты. Недужных обычно сопровождали все домашние: кого-то — утешения и поддержки ради, а кого-то приходилось усмирять. Один все выкрикивал непристойности; дабы больной не повредил никому, его закутали в одеяло.

Чтобы Люси не испугалась буйнопомешанных, отец взял девочку на руки. Когда очередь наконец дошла до них, писец за столом заметил:

— Понимаю, зачем вы эту привели. Она ж страшна как смертный грех.

— Дело не в ней, — возразил брат Айден, заслоняя собою Пегу. — Дело в малышке. Мы опасаемся, что она одержима демоном.

Писец, улыбнувшись, погладил Люси по волосам.

— С трудом в такое верится.

— Она видит то, чего нет, и вбила себе в голову, будто она — принцесса.

— Конечно, принцесса, — надула губки Люси.

— По мне, так причуда вполне безобидная, — усмехнулся писец, — но я вас запишу на через полчаса после заутрени. А чем вы заплатите за лечение?

Брат Айден вытащил небольшой мешочек и извлек на свет тонкие кисточки из куньего меха и флаконы с яркими красками.

— Я был мастером-художником на Святом острове.

— О! Но это значит, что… Ох, неужели? Отец Суэйн будет в восторге! Это ведь секретные рецепты.

— Именно.

Джек с любопытством разглядывал брата Айдена. Мальчуган впервые слышал о том, что монах — персона настолько прославленная.

— Вас сейчас же примут — сей же миг, безотлагательно! — суетился юнец. — Вы, все! Уходите прочь! Позже вернетесь, — велел он ожидающим в очереди.

Двое монастырских рабов отошли от стены и угрожающе двинулись к недужным и их родственникам.

— Заходите же! — позвал писец, отпирая дверь.

Брат Айден, Джек, Джайлз, Люси и Пега оказались в живописном внутреннем дворике в окружении высоких белых стен и розовых кустов. В центре дворика бил фонтан; вода с шумом изливалась в каменную чашу. А уже оттуда переливалась в специальный желоб и утекала прочь через дыру в стене.

— Вот это — настоящий источник Святого Филиана, — объяснил молодой монах. — Но чтобы исцелять толпы страждущих, его недостаточно. Мы отвели воду в купель пообширнее. Во времена наибольшего наплыва паломников мы можем лечить сотни и сотни людей.

И, пригласив гостей присаживаться и полюбоваться розами, писец исчез в одной из дверей.

Отец спустил Люси с рук, и она тут же побежала к бурлящему источнику. Джайлз поспешно подхватил ее снова.

— Нельзя играть с фонтаном, родная. Фонтан принадлежит святому Филиану, — пожурил отец.

— Еще чего! Это вот ее фонтан. — И Люси указала на некую точку близ каменной чаши.

— Тише, ягненочек мой, не надо злить святого.

Люси, уютно устроившись на руках у отца, не сводила глаз с выбранной точки. Джек пожалел, что рядом нет Барда: с помощью его плаща они бы непременно словили загадочное существо. В том, что Люси действительно что-то видит, мальчуган не сомневался.

Джек осторожно подошел к источнику. Ничего; вот только вдоль края благоухают алиссум и лаванда. Над двориком разливалось густое благоухание; над цветами роились пчелы. И однако ж было там что-то еще. Джек чувствовал, как подрагивает воздух, ощущал присутствие некоего существа, проблеск, мелькнувший слишком быстро для человеческого взора.

Посох загудел в руке Джека. А еще слух его уловил не то журчание, не то бормотание — совсем тихое, слов не разобрать; но оно то нарастало, то замирало, словно человеческая речь.

— Явись, — прошептал мальчик. — Покажись, дух этого места. Оставь тень позади, выйди в свет дня. Заклинаю тебя деревом, водою и камнем.

Позади фонтана воздух словно затрепетал и поблек: так теряют четкость луга, когда с моря накатывает туман. И впрямь — сгустилось что-то вроде туманного марева, но только на небольшом пространстве. Вихревая дымка лениво плыла по кругу, понемногу обретая отчетливость, — и вот наконец Джек разглядел в ее середине смутную фигуру.

То была дама в белом платье, воплощение нездешней, утонченной красоты; ступала она легко и невесомо, не приминая цветов. Волосы — что бледное золото, кожа — светлее лунного света. Вот она шагнула к спутникам Джека, поманила их рукой. Отец даму не видел, равно как и Пега. Брат Айден неспокойно переминался на месте. Люси не сводила с дамы глаз.

Дама обернулась, увидела Джека. Резко взмахнула рукой — и грудь Джека пронзила внезапная боль, точно стрелой ударило. Посох выпал из его руки. Небо выгнулось дугой — и мальчуган рухнул навзничь.

Глава 12

Голова святого Освальда

— Парень страдает припадками? — спросил кто-то рядом.

Джек открыл глаза: прямо над ним нависали деревянные балки низкого потолка. Тут и там сохли пучки лекарственных трав.

— Нет-нет, ничего подобного, — заверил отец. — Может, лихорадку подхватил?

— Да он совсем холодный, если уж на то пошло. Вы и его собирались в купель окунуть?

— Нет, только младшенькую дочку.

— Надо думать, ему горячая пища пойдет на пользу. Я велю рабу принести супа.

Джек приподнял голову. Спину тут же скрутила боль. Какой-то монах в коричневой рясе вышел за дверь.

— А, ты очнулся! Как чувствуешь? — спросил отец.

— Как будто по мне пробежалось целое стадо овец. — Джек осознал, что любая попытка пошевелиться оборачивается невыносимой мукой. — Где мы?

— В монастырской больнице. Все к нам так добры! Из той вонючей гостиницы нас перевели в лучшие гостевые комнаты. Мы приглашены на ужин к самому аббату!

Джайлза, похоже, их новый статус занимал куда больше, нежели здоровье сына.

«Я несправедлив, — тут же упрекнул себя мальчик. — Пусть отец хоть раз в жизни почувствует себя важной персоной и порадуется».

— А почему нас так привечают? — полюбопытствовал мальчик.

— Да это все из-за чернил да красок, что брат Айден привез. Их изготавливают по секретным рецептам, известным только монахам Святого острова; они на вес золота ценятся.

Монастырский раб принес горшок с чечевичной похлебкой.

— Мне велели покормить паренька; или, может, ты сам справишься? — с надеждой спросил он у Джайлза.

Но отцу не терпелось уйти. Полюбоваться на витражное окно в часовне, объяснил он, а потом еще на стадо белых овец. А на коре старого дуба в саду молния выжгла лик святого Филиана. А еще гостям покажут пивной погреб. Вы только вообразите себе — в монастыре столько пива, что для его хранения целый погреб построили! А вечером устроят самый настоящий пир. Жаль, что Джек пойти не сможет.

— Значит, так, придурок, — объявил раб, как только за отцом захлопнулась дверь. — Знать не знаю, на чем ты там помешался, но если только попробуешь меня укусить, то на сладкое отведаешь моего кулака.

— Я не сумасшедший, — запротестовал Джек.

— Все так говорят. — Раб влил ложку супа в рот больному и зачерпнул следующую, даже не задумываясь, проглотил Джек первую порцию или нет.

— Погоди! Да погоди же! — поперхнулся Джек, уворачиваясь от ложки.

В спине вновь взорвалась боль. Мальчуган застыл неподвижно, опасаясь пошевелиться.

— А что с тобой случилось-то? Выпороли небось? — полюбопытствовал раб. — Говорят, хорошая порка — лучшее лекарство от всего на свете. Семейная жизнь не задалась? Поучи жену кулаком. Сын родился идиотом? Так вбей в него разум. Отец Суэйн уверяет, это средство всякий раз срабатывает.

— Неужели ты веришь в эту чушь? — фыркнул Джек.

— А кто я такой, чтобы судить своих хозяев? Через пять — десять лет они, чего доброго, и в меня толику добродетели вколотят, хотя лично я в этом сомневаюсь. Ну что, как насчет съесть еще ложку-другую?

— Только если не станешь в меня еду силком запихивать!

На сей раз раб был куда более осторожен. Джек осознал, что, невзирая на боль, он изрядно проголодался. Варево оказалось отменным: густая похлебка из чечевицы, лука и обрезков баранины. Вот уже несколько дней мальчугану не доводилось поесть так сытно.

— Тебя как зовут? — спросил он у раба.

— По большей части «Эй ты!», — отвечал он. — Мать называла меня Брутом.

— Брутом? Но разве это саксонское имя?

— Нет, римское. Да-да, — раб выпрямился в полный рост, — в моих жилах течет кровь победителей. Я — из рода Ланселота; но ты сам видишь, сколь низко я пал в сравнении со славными предками. Отец Суэйн уверяет, мне место в свинарнике.

Джек гадал про себя, за какое такое преступление Брут стал рабом при монастыре. Его руки до самых плеч были испещрены шрамами от плетей, нос сломан. Но в его широком умном лице и серых глазах угадывалось нечто наводящее на мысль о благородном происхождении.

— Один давний знакомый как-то сказал мне: главное — никогда не отчаиваться, даже если падаешь с утеса. До земли путь неблизкий; мало ли что может случиться, пока летишь.

Брут громко рассмеялся. Это неожиданный ликующий смех преобразил его до неузнаваемости. Джек уже не замечал ни шрамов, ни переломанного носа.

— Хотел бы я познакомиться с этим человеком! Такой образ мыслей достоин настоящего рыцаря!

— При жизни он тебе бы, пожалуй, не понравился, — возразил Джек, вспоминая, что Олав Однобровый имел пренеприятную привычку сперва наносить удар, а уже потом задавать вопросы.

— При жизни? То есть он умер? — уточнил Брут.

— Он погиб в битве с гигантским тролльим медведем. Но медведя он все-таки убил, — добавил Джек.

Брут пристально воззрился на мальчика.

— А ты не так прост, как кажешься на первый взгляд, придурок.

— Я не придурок, — запротестовал Джек, вызвав очередной взрыв смеха.

Кормление продолжалось к обоюдному удовольствию, если не считать того, что всякий раз, неудачно пошевелившись, Джек морщился от боли. Брут молол языком не переставая: возвращаться к рутинной работе он явно не торопился.

— А как с тобой эта болезнь приключилась? — полюбопытствовал он наконец.

Джек рассказал рабу о прекрасной даме, что возникла из тумана.

— Она замахнулась на меня рукой — и я рухнул без чувств и пришел в себя уже здесь, — докончил мальчуган. — Я не сумасшедший. Я вправду ее видел.

Раб застыл неподвижно, словно к чему-то прислушиваясь. Снаружи просачивались звуки монастырской жизни: удары топора о дерево, громогласные распоряжения, топот ног. Наконец Брут встряхнулся — и вернулся в настоящее.

— Тебе это все не приснилось. Это была «эльфийская стрела».

Дверь распахнулась, и вошел тот самый монах, что пытался лечить Джека.

— Ах ты, свинья ленивая! — заорал монах. — Повар дров уже заждался. Ты заслуживаешь двойной порки!

На глазах у Джека Брут преобразился до неузнаваемости. Он ссутулился; на лице его застыла придурковатая гримаса.

— Прощения прошу, добрый господин, — заныл он. — Не сердись на беднягу Брута! Что взять с жалкого человечишки?

— Ох, да убирайся уже! — в сердцах рявкнул монах.

Раб выбежал за дверь.

А монах между тем суетился вокруг Джека: принес потрепанное одеяло и хорошенько укутал мальчика.

— Я все ждал, когда ты проснешься, чтобы дать тебе лекарство. Тебе повезло. У меня на полке, по счастью, есть немного земли с могилы святого Освальда. Ну, с одной из его могил.

И монах гордо продемонстрировал Джеку горшок, доверху полный чернозема — такого, казалось бы, везде полно.

— Эта земля с того места, где зарыли голову святого Освальда. Язычники предали его мученической смерти, а затем расчленили тело и закопали по частям в разных местах. Голову захоронили на Святом острове, так что она дважды благословенна. Я всегда говорил: та земля, что с примесью головы, — самая лучшая.

Монах вскипятил воду, добавил в нее лекарственных трав, отщипнув по листку-другому с пучков, подвешенных к стропилам. И наконец, бросил в чашу щепотку земли.

— Вот! Если это снадобье тебя не исцелит, то пиши пропало!

Монах поднес чашу к губам Джека. В ромашковом настое ощущался странный минеральный привкус. Голова Освальда, не иначе.

— А как Брут угодил в рабство? — полюбопытствовал Джек, с трудом проглотив последние крупинки песчаной взвеси.

— А он тебе никак голову забивал байками о своем благородном происхождении? — изогнул брови монах. — Мамаша его была мерзкой ведьмой. Умирая от лихорадки, она велела сыну прогнать священника, закидав его камнями. Отказалась от отпевания, вот оно как. Брут положил ее тело в ладью и пустил по воле вод, надеясь, что ладья увезет умершую на Острова блаженных. Он был осужден за колдовство.

— За то, что исполнил предсмертное желание матери? — еле слышно выдохнул Джек.

Мальчугану казалось, что люди имеют полное право сами выбрать себе посмертие. Не всякий годится для рая — вот взять, например, Торгиль! — да и Бард всегда уверял, что отправится прямиком на Острова блаженных.

— Нет-нет. На свете немало глупцов, что верят в Острова блаженных. Брута осудили за то, что он наводил чары на женщин. Женщины в его руках — что воск: все до единой, молодые, старые, замужние и девицы; да за ним даже овцы по пятам бегают. Мы много лет пытались выбить из него магию, но он неисправим.

Монах ушел, а Джек еще долго лежал не смыкая глаз и размышлял про себя. Комнату освещал только неверный отблеск угольев в очаге, а пучки трав, подвешенные на стропилах, напоминали летучих мышей. В дальнем конце комнаты, в полумраке, Джек различил свой посох. Мальчуган отлично представлял себе, как вознегодовал бы монах, узнай он, сколько магии заключено в этой палке.

«Надо бы поосторожнее, — подумал Джек. — Вот уж неудивительно, что Бард предпочел остановиться у короля Иффи».

В животе у больного забурчало. Наверное, голове Освальда неуютно в его кишках. Очень скоро мальчуган осознал, что ему придется встать с постели — или его стошнит прямо на одеяло.

В спине взорвалась боль; мальчик скатился с кровати на пол. Двинуться он не мог.

«Чтоб ей провалиться, этой белой даме, — подумал он. — Какое она право имеет околачиваться у источника? И я-то ей чего сделал?»

Может, она — эльф? Бледно-золотые волосы, кожа — что лунный свет. Глаза — как незабудки в темной чаще. Мир вокруг нее казался приглушенно-неярким; наверное, потому, что даму одевала пелена тумана.

Когда боль затихла, Джек осторожно, дюйм за дюймом, пополз к посоху: он сам не знал зачем, просто посох — это своего рода связь с Бардом. А сейчас бедняга так нуждался в дружеской поддержке. Пучки трав под потолком выглядели зловеще: того и гляди сорвутся со стропил и взовьются в воздух. В животе неспокойно бурчала голова Освальда.

Наконец Джек добрался до стены и схватился за посох. Какой теплый — словно не в темноте стоял, а под ярким солнцем!

— Ut, lytel spere, gif her inne sy, — прошептал мальчуган на саксонском. — Выйди, копьецо, если застряло внутри. — Он все знал об «эльфийских стрелках»: мать научила Джека особому заговору. — Gif her inne sy, hit sceal gemyltan. Если оно внутри, пусть растает.

Джек повторил заговор еще раз; постепенно тепло посоха передалось руке, хлынуло вверх и растеклось по телу. Боль ушла; осталось лишь слабое, мерцающее эхо. А затем угасло и оно; и Джек уснул мертвым сном — прямо на холодном полу, без одеяла.

— Ох, благословенные святители, он мертв!

Пронзительный вопль вторгся в мирный сон Джека.

Мальчуган вскочил на ноги и, заморгав, уставился на смятенного монаха. Монах отпрянул назад.

— Восславим Господа и Его ангелов! Мальчик жив! Прости мне, святой Освальд, что я усомнился в твоем чуде!

— В каком таком чуде? — недовольно буркнул Джек.

Его бессовестно разбудили — а ведь так сладко он не спал с самого начала паломничества!

— Чудо свершилось с тобой! — воскликнул монах. — На колени, мальчик. Должно поблагодарить Небеса.

Он рывком дернул Джека на пол, и оба вознесли молитвы. Джек охотно произносил слова благодарности: уж кто бы там ему ни помог, но боль-то ушла! В окно струился солнечный свет. Сквозь дверной проем тянулся аппетитный аромат: на огне жарилась ветчина. До чего же славно жить на свете!

— Посмотрим, что аббат на это скажет, — довольно проговорил монах, поднимаясь на ноги. — А то он вечно твердит, что святой Филиан-де посильнее святого Освальда будет.

Тараторя без умолку, он провел Джека по коридору и отпер одну из комнат. Внутри пахло затхлостью, стены были из серого камня, а в дальнем конце обозначилась слабо подсвеченная ниша. Джек явственно ощутил чье-то незримое присутствие — как тогда, у источника. Казалось, сам воздух дышал враждебностью.

«Ох, только не это, — подумал мальчуган. — Хватит с меня эльфийских стрел».

Он покрепче ухватился за посох и мысленно повелел невидимому существу держаться на расстоянии.

— Тут ведь нет привидений, я надеюсь?

— Разумеется, нет! Мы здешнего демона экзорцировали давным-давно, — заверил монах, увлекая Джека дальше. — Простецам к святым мощам допуск закрыт, но раз уж святой Освальд явил тебе милость, думаю, он возражать не будет, если ты посмотришь на его собственные.

«Что еще за мощи такие?» — недоумевал Джек.

Ниша была доверху заставлена ларцами, покрытыми резными узорами. На одном какой-то человек боролся с двумя змеями, а те грозили откусить ему голову. На другом была изображена женщина с чешуйчатыми ногами и плавниками вместо ступней.

В нише обнаружилось маленькое оконце. Осколки цветного стекла — алого, яблочно-зеленого и желтого — скреплялись свинцовыми полосками. Утреннее солнце подсвечивало их сзади, и мозаика вспыхивала огненными искрами.

— Ох! — восхищенно выдохнул Джек.

— Мило, — кивнул монах. — Это — все, что нам удалось спасти со Святого острова. Окно в часовне больше, но цвета не такие яркие. Второго такого витража, как был на Святом острове, уже не создать. А вот здесь, — гордо произнес монах, постучав по одному из резных ларцов, — сандалии святого Чеда. Отправляясь в паломничество, он отказывался ехать верхом и предпочитал идти пешим, как смиренный простолюдин.

— Может, просто лошадей боялся, — предположил Джек.

— Чушь. Святые ничего не боятся. А вот — прядь волос святого Кутберта. У одного из наших монахов на глазу была чудовищная опухоль, размером с куриное яйцо, никак не меньше. Брат приложил волосы Кутберта к веку, и с этой самой минуты опухоль пошла на спад.

Монах демонстрировал одну реликвию за другой, рассказывая про их чудесные свойства. Джек сказал бы, «магические свойства», да только магию в монастыре не жаловали. Наконец очередь дошла до ларца из китового уса. Крышка была заляпана чем-то темным.

«Кровь, что ли?» — брезгливо подумал мальчуган, рассматривая резное изображение.

На ложе из листьев, раскинув руки, лежал человек. Вьющиеся лозы оплели его, как змеи; растения словно пожирали свою жертву: еще немного — и поглотят совсем.

— А вот здесь, — благоговейно промолвил монах, — хранятся кисти святого Освальда.

— Он был живописцем? — простодушно спросил Джек.

— Нет, что ты. Кисти рук, в смысле. Когда язычники изрубили его на куски, ручной ворон святого унес кисти рук и спрятал их в кроне дерева. Это было одно из первых чудес святого Освальда.

— Вы храните здесь останки мертвого тела?

— Святые мощи, мальчик мой, — поправил монах. — Святые мощи. Короли приезжают к нам издалека, чтобы поклониться им, — и платят чистым золотом.

— Как мило, — отозвался Джек.

Думая про себя: пожалуйста, ну пожалуйста, только не надо открывать ларец!

— Я отнесу мощи в часовню; позже мы зажжем свечу, дабы поблагодарить святого Освальда за чудесное исцеление.

По пути монах оставил Джека в небольшой трапезной. Отец, брат Айден, Пега и Люси сидели за столом, который просто-таки ломился от овсяных лепешек и всяких вкусностей.

— Ты поправился! — закричала Пега и кинулась обнимать мальчика.

— Я так рад, — промолвил брат Айден.

И подвинулся, освобождая Джеку место.

— Жаль, тебя здесь вчера не было, — подхватил отец, явно забывая, что на тот момент Джек был обездвижен. — Нас угощали бараньими отбивными и курятиной.

— И медовыми лепешками, — добавила Люси.

— Они приправляют мясо пряностями, о которых я прежде даже не слыхивал, — восторженно рассказывал отец. — У них есть такой черный порошок, «перец» называется; и коричневый порошок, под названием «корица», — их из-за моря привозят.

— Да уж, кормят в монастыре отменно, — заметил Джек, поддевая ножом ломоть ветчины.

«По крайней мере, в трапезной отца Суэйна», — мысленно добавил он.

Интересно, а что достается простым паломникам? Или рабам, если на то пошло?

Монахи приходили и уходили. Все — куда более рослые и упитанные, нежели брат Айден, и куда лучше одеты; в своей истрепанной рясе тот смахивал на невзрачного воробьишку. Монастырская братия с верхом накладывала на тарелки ломти ветчины, грудинки, устрицы и сардины и окунала в подливку ломти отменного белого хлеба с толстым слоем масла.

— А на Святом острове ели так же вкусно? — полюбопытствовал мальчуган.

— О нет, — отозвался брат Айден. — Мы принимали обет бедности. Жили простой жизнью. Таскали воду, рубили дрова, возделывали поля. В свободное время молились. Я заведовал библиотекой. Боюсь, здесь библиотека в небрежении: рукописи свалены на пол, чернильницы пусты. Не хотелось бы мне, чтобы мои чернила высохли за ненадобностью.

Джек подумал, что чернила, скорее всего, продадут, чтобы купить еще ветчины, сала, устриц и сардин. Но вслух этого не сказал.

— А рабы у вас были?

— Нет, конечно, — заверил монашек. — Наш аббат считал, что рабство — это зло; и я с ним согласен. Но отец Суэйн радеет о спасении душ тех несчастных, которых иначе казнили бы. Я не могу его осуждать.

Вдалеке звякнул колокол. Все монахи разом встали от стола — кое-кто поспешно запихивал в рот последнюю устрицу или кусок лепешки — и толпой хлынули за дверь. Кухонные рабы принялись убирать со столов.

— Сдается мне, пора на экзорцизм, — промолвил брат Айден.

Глава 13

Одержимость мелким бесом

Отец суетливо приглаживал Люсины волосы. На девочке было ее белое йольское платьице, выстиранное и вычищенное, а на шейке сияло серебряное ожерелье.

— Может быть, ожерелье лучше снять? — предположил Джек.

— Не прикасайся к нему! — завизжала девочка. — Ты просто хочешь его украсть!

— Дитя мое, это же твой брат, — увещевал брат Айден.

— Он вор!

Отец пожал плечами, подобрал плащ и подхватил Люси на руки.

— Я могу сдернуть с нее ожерелье — она и оглянуться не успеет, — прошептала Пега Джеку. — Один из моих хозяев учил меня карманы обшаривать.

— Бесполезно; она только раскричится, — возразил Джек.

Все побрели за братом Айденом через монастырские владения. Перед дверью в монастырской стене уже змеилась очередь. Джеку в первый раз представилась возможность поближе рассмотреть тех, кто пришел к святому Филиану за благословением.

Один мальчишка безудержно пускал слюни — аж рубашка промокла; другой судорожно подергивался, как будто по его рукам и ногам стаей ползали муравьи. Изможденная женщина с испуганным лицом тихо плакала, а муж поглаживал ее по плечу и бормотал: «Ну полно, полно». Внезапно кто-то пронзительно завопил, и вся очередь словно очнулась — со всех сторон послышались стоны и крики. Родные невозмутимо успокаивали либо силой унимали недужных — смотря что требовалось в каждом случае.

Люси прижалась к отцу.

— Мне не нравятся эти люди!

— Тебя будут лечить не с ними, — заверил отец. — Аббат обещал принять нас отдельно от всех.

Очередь медленно продвигалась, один за другим люди проходили в дверь. У входа стоял монах со списком.

— «Джоселин. Ночные страхи. Способ оплаты: пара кроликов. Уплачено».

И монах поставил напротив имени аккуратную галочку.

Джоселин взвизгивала всякий раз, когда кто-нибудь оказывался от нее слишком близко; мать твердо держала ее за плечи.

— «Эркберт. Падучая болезнь и одержимость мелким бесом. Способ оплаты: две курицы-несушки. Уплачено».

Эркберт кротко прошел мимо писца, в сопровождении столь же кроткой жены.

— «Гутлак. Одержимость крупным бесом. Способ оплаты: одна молочная корова. Уплачено».

Гутлака — который и сам был человеком дюжим, не говоря уж о бесе, — втащили внутрь отец и братья.

— Я хочу домой, — заплакала Люси.

— Как только тебя полечат, так мы сей же миг домой и поедем, — заверил отец.

— А как именно изгоняют бесов? — вдруг забеспокоился Джек.

— Кропят недужных святой водой, надо думать, — отозвался брат Айден. — На Святом острове мы так и делали.

К этому времени они уже приблизились к двери.

— «Люси. Предположительно одержимость мелким бесом. Способ оплаты: пять флаконов чернил со Святого острова». А! Это ты! — воскликнул писец, улыбаясь брату Айдену. И подал знак дюжему рабу, что ждал, прислонившись к стене. — Будь добр, проводи нашего почтенного гостя в хранилище святых мощей. Там в вашу честь устраивают небольшой прием.

— Но я хотел своими глазами посмотреть, как из девочки изгонят беса!

— Аббат сам распорядился насчет торжества. Не каждый день мы принимаем в гостях высокоученого библиотекаря со Святого острова! Если ты останешься в монастыре, аббат будет просто счастлив, поверь!

— Но… — запротестовал брат Айден, однако его твердой рукой направили прочь от двери.

Джек проводил его тоскливым взглядом. Он не доверял монахам, а Айден, при всем его смирении и невысоком росте, был какая-никакая, а защита.

— Так, о чем это я? — вернулся к делам насущным писец, — «Способ оплаты: пять флаконов чернил со Святого острова. Уплачено». Проходите.

По другую сторону двери уже теснилась целая толпа; тут и там слышались стоны. Чуть дальше разверзся глубокий колодец; в черной бездне смутно поблескивала вода. Вниз уводила приставная лестница. Сторожили яму два головореза вида самого что ни на есть разбойничьего: таких Джек даже среди викингов не видел.

— Нас должны принять в частном порядке, — запротестовал отец.

Он повернулся к двери, но дверь уже закрылась. Перед нею выстроились несколько рабов.

— А ну марш назад к остальным полудуркам! — рявкнул один из них.

— Это не место для ребенка! — закричал отец, прижимая Люси к груди.

— Уйдем отсюда! — заплакала девочка.

— У тебя есть выбор, дядя, — проговорил предводитель рабов. — Либо ты тихо-мирно встаешь в очередь вместе с другими чокнутыми, либо отведаешь моего особого лекарства от головной боли.

И он многозначительно взвесил в мясистой руке дубинку.

Отец пробрался сквозь толпу; Джек с Пегой не отставали ни на шаг. В дальнем углу двора у самой стены росла ива. Некогда дерево обрубили, и теперь вокруг основного ствола буйно разросся целый лес тонких молодых побегов. А внутри образовалось дупло — в самый раз для Люси.

— Помнишь, как мы прятались от викингов? — прошептал Джек, когда девочка втиснулась внутрь. — Нужно сидеть тихо-тихо, как мышка.

Девочка кивнула, стараясь стать как можно более незаметной. Да, она отлично помнила, как ее ухватили за волосы и приставили к горлу нож.

— Можешь влезть на дерево? — спросил отец у Джека.

— Я?

— Лезь на самый верх, а я передам тебе Люси.

Ивовые ветви были усыпаны пушистыми желтыми сережками; пыльца полетела прямо в лицо Джеку. Мальчуган чихнул.

— Тише, — шепнул отец.

Джек сглотнул; в носу неудержимо защекотало. Надо перетерпеть! Мальчуган кое-как пробирался между ивой и стеной, тщетно высматривая, куда бы поставить ногу. Но все щели между камнями зашпаклевали штукатуркой. Ветки прогибались под его весом и, выпрямляясь со свистом, поднимали в воздух облако пыльцы. Того и гляди кто-нибудь из рабов заметит неладное. На полпути вверх Джек задержался, чтобы отдышаться.

— Да быстрее же, — подгонял отец.

Наконец мальчуган преодолел последний отрезок стены и с облегчением убедился: наверху вполне хватит места, чтобы улечься ничком. Сквозь завесу сережек он видел: приближается еще одна группа рабов. Отец с Пегой затаились между деревом и стеной, а Люси свернулась клубочком в дупле. Рабы прошли мимо, по направлению к лестнице при колодце. Вот они по очереди спустились вниз. Раздался плеск, кто-то громко закашлялся; видимо, в заводи было глубже, нежели показалось на первый взгляд.

— Возьми. Бард говорил, тебе нужно всегда иметь его при себе, — прошептала Пега.

И осторожно подала мальчугану сквозь ветви ясеневый посох.

— Да он дрожит мелкой дрожью! — охнула девочка, едва Джек ухватился за другой конец.

И действительно так! От удивления мальчуган едва не выронил посох. Столь мощного ощущения силы он не испытывал с тех пор, как покинул Ётунхейм. Внезапно появились несколько монахов — и уселись на траву под ивой.

Вот ведь незадача! Теперь поднять Люси наверх не удастся.

«Уходите», — мысленно приказывал Джек.

Но монахи явно расположились здесь надолго.

Джек лежал на стене и ломал голову, пытаясь измыслить хоть какой-нибудь план. По другую сторону он различал настоящий источник Святого Филиана, в окружении розовых кустов и аккуратных цветочных клумб. По счастью, никакой дамы в белом там не было.

«Наверняка она эльф», — подумал Джек, вспоминая слова Брута касательно «эльфийской стрелы».

Джек был наслышан об эльфах, об их красоте и сверхъестественном могуществе. Христианам в них верить не полагалось, но ведь и в троллей христиане не верили, а вот Джек видел троллей собственными глазами. Жаль, что здесь нет Барда! Старик уверял, что ничто так не завораживает, как эльфийская песнь в сумерках. Ни одному барду не дано ее превзойти!

Источник Святого Филиана бил ключом из-под земли — и вода по трубе через дыру в стене отводилась к черной яме по другую сторону. Изначально, как предполагал Джек, ручеек тек через поля. Или, может, впадал в озеро.

«По нраву ли эльфийской госпоже, что монахи воруют ее воду? — думал Джек. — Наверное, поэтому она и не в духе?»

Рабы между тем согнали недужных к краю ямы, а семьи выдворили за дверь.

«Если бы мы только подождали, — посетовал про себя Джек. — Мы могли бы увести Люси с собой».

Но, чего доброго, рабы задержали бы ее силой, и осталась бы она одна-одинешенька в толпе безумцев, без всякой защиты.

Монахи между тем пустили по кругу мех с вином.

— Отменный напиток, — похвалил один.

— Испанское, — откликнулся другой. — От того самого графа, который просил святого Освальда помочь ему ограбить соседа.

— И что, помог?

— А как же! Сосед-то был язычником!

К вящему удивлению Джека, больным завязывали глаза. Все покорно подчинялись, кроме Гутлака, одержимого крупным бесом. Его пришлось повалить на землю и связать веревкой. Он извивался, ревел, клацал зубами, но рабы быстро с ним совладали — скрутили как гусеницу в коконе. А сторожем приставили к нему Брута.

Уж этот Брут… Для Джека он по-прежнему представлял неразрешимую загадку. Мальчуган не мог не восхищаться Брутом за то, что тот свято исполнил последнюю волю матери. С другой стороны, он хнычет и пресмыкается как жалкий червяк. Как например сейчас, перед статным монахом в безупречно белой рясе.

— Недужные! — воззвал монах, и во дворе разом воцарилась тишина. — Исцеление близко! Святой Филиан осенит вас благодатью и изгонит прочь бесов, что терзают ваш разум. Бесы просто так не уйдут. Они станут визжать вам в уши и царапать вас своими мерзкими когтями, дабы завладеть вашей душой. Но укрепитесь в вере. Мы одержим победу. Брут, сядь-ка вот на этого, — добавил монах, понизив голос. — Готов поклясться, тут угнездился сам Вельзевул.

— Да, возлюбленный господин, — отозвался Брут, усаживаясь на грудь Гутлака.

«Это, видать, сам аббат, отец Суэйн», — подумал Джек.

К краю колодца рабы подвели Джоселин, девочку, что мучилась ночными страхами. Она жалобно постанывала. Ее поставили спиной к воде.

— Нет, нет, нет, нет, — причитала она.

— Это бес в ней говорит, — заверил отец Суэйн прочих страдальцев.

Глаза у всех были завязаны, и люди не видели, что происходит.

— Пожалуйста, не надо, ну пожалуйста, — молила девочка.

Раб грубо толкнул ее, и Джоселин с визгом опрокинулась в яму. Джек вскочил на ноги. Крик девочки потонул в громком плеске, и сей же миг снизу послышались громкие вопли и завывания. Казалось, все дьяволы ада восстали из бездн и теперь пытались отбить бедняжку.

С высоты Джек отчетливо видел, что происходит в воде. Рабы швыряли Джоселин туда-сюда, как мешок с тряпьем. Окунали ее в воду, щипали, дергали за волосы, хлестали по лицу. Джек покрепче вцепился в ясеневый посох. Он ничем не мог помочь девочке.

— Не обращайте внимания, — нараспев увещевал аббат. — Сатана упрям, но святой Филиан одержит верх.

Должно быть, Джоселин потеряла сознание: крики смолкли. Насквозь мокрую девочку подняли вверх по лестнице и уложили на траву. Некоторое время она лежала как мертвая, но вот по телу ее прошла судорога и бедняжку вырвало прямо на землю.

— Отнесите ее в сад и привяжите к дереву, — распорядился аббат Суэйн. — Мать заберет ее утром.

В голосе святого отца не слышалось ни тени жалости — как будто речь шла о шелудивой собаке!

Глава 14

Землетрясение

Одного за другим недужных ставили спиной к колодцу и сталкивали вниз, на потеху мучителям-рабам. Джек ненавидел их лютой ненавистью, но, однако ж, сознавал, что эти люди — приговоренные преступники, милосердию чуждые. Другое дело — монахи. Они то и дело разражались одобрительными возгласами, словно при игре в мяч, и заключали пари, кто из больных продержится дольше прочих, не теряя сознания. Джеку они внушали глубокое омерзение.

Последним был Гутлак в веревочном коконе. Глаза ему не завязывали: никто не хотел оказаться в опасной близости от лязгающих челюстей. Двое рабов отволокли его к яме и спихнули вниз.

— Byyyyуyyx! — ревел Гутлак, точно разъяренный медведь, летя вниз.

Боевого задора он отнюдь не растерял. К вящему удовольствию Джека, он вонзил зубы в первого же раба, что протянул к нему руку.

А затем случилось страшное. Рабы погрузили его в воду и, не давая бедняге подняться на поверхность, продолжали демонически завывать и вопить как ни в чем не бывало. Джек похолодел от ужаса. На его глазах хладнокровно убивали человека! Даже монахи и те возмутились.

— Отец Суэйн! Он слишком долго пробыл под водой! — крикнул один.

Аббат неспешно подошел к краю колодца. Посмотрел вниз, поразмыслил над тем, что видит.

— Вытащите его, — наконец приказал он.

Рабы послушно расступились. Гутлак всплыл на поверхность, как дохлый тюлень. Лестница не выдержала бы такую тушу, поэтому наверх его втянули с помощью веревки. Брут наклонился развязать его путы.

— Нет нужды, — остановил его отец Суэйн.

— Господин, он умирает, — промолвил Брут, продолжая свое дело. — Я могу спасти его, если выкачаю из него воду.

— Отойди.

— Нет, господин, — возразил Брут. Перевернул Гутлака на живот и принялся размеренно давить на ребра.

— Отойди, я сказал. — Аббат дал знак другим рабам, и те оттащили Брута в сторону. — С крупными бесами так иногда случается: только смерть и способна их изгнать. Зато мы спасли бессмертную душу этого человека.

Брут, как прежде, в больнице, в мгновение ока преобразился из героя в шута.

— Прощения просим, возлюбленный господин. Брут — он же полоумный, уж таким уродился. Навоза от росинки и то не отличит.

— Именно, — кивнул отец Суэйн.

А раб между тем чуть ли на животе перед ним не ползал — что за отвратительное зрелище!

У Джека даже голова закружилась от ярости. Эти монахи — такие же, как викинги. Да нет, хуже, потому что не знают понятия «честь». Они грабят тех, кто верит в их праведность, и живут по-королевски, набивая животы жареными устрицами и запивая испанским вином.

— А кто это там на стене стоит? — поинтересовался аббат.

Джек слишком поздно осознал свою оплошность. Пытаясь заглянуть на дно ямы, он неосторожно привстал — и его заметили.

— Это ж тот самый паренек, которого исцелил святой Освальд! — закричал монах, ходивший за недужным в больнице. — Отец, ты зришь перед собою чудо. Вчера вечером он пошевелиться не мог. А я всегда говорил, сколь святой Освальд велик и могуч…

— Уймись, — оборвал его отец Суэйн. — Помнится, у него еще сестренка была. Одержимая мелким бесом, или что-то в этом роде. Я ее еще не видел.

— Она ушла вместе с семьями недужных. Отец передумал, — соврал Джек.

— Ты лжешь, — нахмурился аббат. — Вон он, твой отец: прячется за ивой.

Джайлз Хромоног вышел на свет.

— Да, я передумал, — объявил он. — Можете оставить чернила со Святого острова себе. Я забираю Люси домой.

— Нет-нет-нет, ни в коем случае, — возразил отец Суэйн, улыбаясь, но в глазах его читалась угроза. — Нельзя же допустить, чтобы среди нас рыскал бес, пусть даже совсем мелкий и такой хорошенький.

— Прошу прощения, но ваше лечение маленькому ребенку не подходит.

— Еще как подходит, — заверил аббат. Его тонкие губы изогнулись в улыбке. — Как только из нее изгонят гадкого бесенка, девочка почувствует себя куда лучше.

— Простите, но я не допущу этого.

Отец Суэйн дал знак рабам. Отец решительно встал у них на дороге. Хромоног там или нет, но от битвы за правое дело он не отступится, неважно, сколько уж там противников ему противостоит. Джек в жизни так не гордился отцом, как сейчас.

— И я этого не допущу! — закричал Джек, выпрямляясь во весь рост и сжимая в руке ясеневый посох. Рабы грубо захохотали, и даже отец Суэйн позволил себе улыбнуться.

Из дупла выпрыгнула Пега, таща за собою Люси.

— Джек, я подам ее тебе. Хватай ее за руки.

Но Люси, неисправимая упрямица, завопила в голос:

— А ну, не трогай меня, лягушка! Ненавижу, когда ко мне рабы прикасаются!

Пега тут же выпустила девочку.

— Пега… — взмолился Джек.

Но помощь пришла оттуда, откуда никто не ждал.

В числе тех, кого послали усмирять отца, был и Брут. Едва завидев Люси, он потрясенно застыл на месте.

— Назад! Назад! — приказал он остальным. — Она — из дивного народа.

— Дивный народ — проклятые демоны! — взревел аббат. — Повинуйся мне, или я отдам тебя королю Иффи!

Брут встал плечом к плечу с отцом.

— Я и на дюйм с места не стронусь! — воскликнул он, вновь преображаясь из шута в героя. — Моя мать служила дивному народу, и я иду ее стопами!

Рабы уставились на него, открыв рты.

— Шевелитесь, подонки, а не то я велю вас сжечь заживо! — завопил отец Суэйн.

Рабы ринулись вперед, и завязалась драка.

Джек знал: отец и Брут против столь многих долго не выстоят. А со дна ямы по приставной лестнице уже карабкались новые рабы. От подлости аббата мальчугана просто в дрожь бросило.

«Явись, — мысленно приказал он, сжимая посох так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Сокруши стены. Очисти от скверны это гнусное место».

Джек сам не знал, что за силы призывает, чувствовал лишь, что зов его раскатился в глубинных недрах, эхом отозвался в обширных подземных пещерах, которые вовеки не видели солнца. Посох завибрировал в его руке. От волос полетели искры.

Прогрохотал гром. Под ногами у Джека застонали камни, земля содрогнулась; все, кто был во дворе, зашатались, а Джек рухнул на колени. При втором толчке обрушились камни; осыпалась штукатурка, в воздух поднялось облако белой пыли. На глазах у Джека источник Святого Филиана раскололся надвое. Мощной струей забила вода — и ударила в стену. Джека отшвырнуло к иве. Падая, мальчуган отчаянно цеплялся за ветви.

Джек приподнялся с земли и сел. Сквозь пролом в стене, бурля и пенясь, потоком хлынула река. Рабы визжали от ужаса. Мальчуган видел, как открываются и закрываются их рты. Вода водопадом устремилась на дно ямы, не заполняя ее, но уходя в разверзшуюся на дне брешь. Могучий поток подхватил беднягу Гутлака и унес его прочь. Струя воды стрельнула в сторону и подцепила отца Суэйна, точно и аккуратно, — вот так лягушка выхватывает одну-единственную муху из целой стаи. Миг — и вопящего аббата тоже уволокло неведомо куда. А потом, неведомо почему, поток слегка поутих, и бурлящая пена превратилась в хрустальную водяную арку. В проломе стены стояла эльфийская леди — прямо на водяной дуге, словно весу в ней не было вовсе. Брут бросился на колени. Люси ликующе захлопала в ладошки.

Леди протянула руки; Люси побежала к ней. Джек попытался перехватить сестру, а вслед за ним и отец, да только бедняга и на ногах еле стоял, так сильно ему досталось в драке. Эльфийская леди подхватила Люси на руки и с торжествующим криком прыгнула в воду. Убегающий поток скользнул за край, точно змеиный хвост, и исчез.

Джек подбежал к яме и заглянул внутрь. В черной бездонной пустоте не просматривалось ни признака жизни. А еще — там было абсолютно сухо.

— Она погибла. Утонула. Она мертва. Бедная моя деточка, — стонал отец, лежа на земле.

У края колодца столпилось несколько монахов и рабов; двоих невольников спустили на веревках вниз, осмотреть место. Все прочие либо сильно пострадали во время землетрясения, либо неприкаянно бродили туда-сюда среди развалин, словно не в себе. От стен внутреннего двора мало что осталось. А за ними Джек различал сорванные крыши и клубы дыма тут и там.

— Чего стоит твоя потеря в сравнении с нашей? — прорыдал один из монахов. — Мы аббата потеряли! Что нам теперь делать? Он был нам путеводным светом!

— Черт бы побрал отца Суэйна, — буркнул Джайлз Хромоног сквозь зубы.

— Точно, Джайлз, — подхватила Пега. — Этот их аббат любому ворюге дал бы сто очков вперед.

— Где же брат-целитель? — закричал Джек.

Мальчуган беспокоился за отца: рабы жестоко избили беднягу, а его искривленная нога согнулась под непривычным углом. Должно быть, отец мучается сильнейшей болью.

— Кто-нибудь кости вправлять умеет? — воззвал Джек.

Но вокруг царил самый настоящий хаос. Снаружи и внутри двора повсюду слышались стоны и проклятия.

— Я могу попробовать, — вызвалась Пега. — Один из моих бывших хозяев…

— Дайте мне, — велел Брут. Он отломал несколько ивовых ветвей и присел на корточки рядом с отцом. — Будет больно, господин.

— Мне все равно. Она мертва. Бедная, бедная моя деточка! — бушевал отец.

— Господин, я не думаю, что она погибла. Я своими глазами видел: ее забрала Владычица.

— Люси утонула. Нужно молиться за ее душу. Поставь меня на колени.

— Да ты не в том состоянии, чтобы на колени вставать. А ну, подержите его, — приказал Брут двоим рабам, что волею судеб остались целы и невредимы.

К вящему удивлению Джека, они послушались. Было в Бруте нечто такое, что заставляло беспрекословно ему подчиняться, — в те моменты, когда сам он не лебезил перед сильными мира сего. Джек, стиснув зубы, наблюдал за происходящим. Если бы он только перенял у Барда целительные заклинания, вместо умения призывать неведомо что! Брут вправил кость на место; отец пронзительно вскрикнул.

— Тут бы маковый сок не помешал, — пробурчал раб. — Да времени нет.

— Боль — благо! Я заслужил ее! Это все моя вина! — прокричал отец и рухнул без сознания.

А Брут, похоже, прекрасно знал свое дело. Нога Джайлза сделалась прямее и выглядела куда лучше, нежели когда-либо. Брут надежно примотал веревкой шину из веток.

— Ну вот, готово, — промолвил он, выпрямляясь. — Прости, что причинил ему боль.

— А он… а он выздоровеет? — спросил Джек.

— Я надеюсь.

— Ты отлично справился, — похвалила Пега, разглядывая шину. — Где ты этому научился?

— От матери, — отвечал Брут.

— Хей, там! — позвали рабы со дна ямы. Их тут же подняли на поверхность.

— Внизу темно, как в брюхе у Сатаны, — сообщил один из них. — Дальше уже не пройдешь — факел нужен. Много факелов.

— А провал уходит прямо вниз? — уточнил монах.

— Нет, сворачивает в сторону, — рассказал раб. — Здоровенный такой: целая армия пройти сможет.

— Там совсем сухо, — добавил второй.

Воцарилось долгое молчание. От мысли о проломе настолько широком, что сквозь него целая армия пройдет, всем сделалось неуютно.

«Почему там сухо — после такого-то наводнения?» — гадал Джек.

— Ох, нет! Здесь люди пострадали еще сильнее! — Пробираясь через завалы щебня, к месту событий спешил брат Айден. А за ним — брат-целитель из больницы с несколькими помощниками. — Перенесите раненых в поле, — распорядился монашек. — Сегодня ночью никто не должен спать под крышей. Землетрясение может повториться. Джайлз! — Брат Айден нагнулся и пощупал у пострадавшего пульс. — Хвала Небесам, он жив. А кость-то как умело вправлена!

— Это Брут постарался, — промолвил Джек.

— Правда? Твоя помощь, юноша, придется весьма кстати. Тут всяк и каждый страждет с переломами. Кто-нибудь погиб?

— Вода забрала Люси, отца Суэйна и того недужного, что был уже мертв, — сообщила Пега.

— Люси? Ох, нет! — закричал брат Айден. — Про аббата я уже слышал, а про бедную девочку знать не знал. Что за страшная участь!

Пострадавших между тем укладывали на широкие доски и уносили прочь. Джек стоял на страже рядом с отцом, приглядывая, чтобы с ним обошлись как можно осторожнее.

— Люси не утонула, — промолвил Брут.

— Ну, заладил одно и то же! Я видела, как ее унесла вода, и, поверь, живым из такого потока никто не выберется, — возразила Пега. — И вот что странно, брат Айден! Люси сама побежала к воде!

— Ее позвала Владычица, — объяснил Брут. — И Владычица забрала ее.

— Я тоже это видел, — подтвердил Джек.

Не успел брат Айден что-либо на это ответить, как раздался грохот копыт и во внутренний двор галопом влетели всадники.

— Отряд, стой! — гаркнул предводитель в шлеме. Кони застыли как вкопанные; гривы развевались по ветру, бока блестели от пота. — Дин-Гуарди тряхнуло точно крысу в зубах у пса, но замок выстоял. Мы заметили, что над монастырем клубится дым. Где отец Суэйн? Господи милосердный! Должно быть, очаг землетрясения был именно здесь.

— Аббат мертв, — промолвил брат Айден. Рядом с дюжими воинами он еще больше походил на крохотного бурого воробышка. — Я — мастер-художник со Святого острова.

— Ах, вот как! — отозвался предводитель отряда. Услышанное явно произвело на него впечатление. — Повезло, что ты здесь и сможешь заступить место аббата. А что же вызвало эту катавасию? Уж не демоны ли?

— Вот он, он вызвал! — завопил брат-целитель, указывая пальцем на Джека. — Рабы видели, как он бормотал какие-то заклятия да размахивал магическим посохом, а в следующий момент земля содрогнулась. И подумать только, что я потратил на тебя останки головы святого Освальда, — посетовал монах, грозя кулаком Джеку.

Глава 15

Дин-Гуарди

— Могло выйти и хуже, — изрек Бард, откидываясь в кресле, что король Иффи заботливо велел поставить в его комнате.

Старик вытянул ноги к полной углей жаровне под узким окном в нише. Снаружи бушевала весенняя гроза. Внутрь то и дело залетали брызги дождя и шипели на угольях.

— Нет, не то чтобы сильно хуже, но — хуже.

Старик задумчиво прихлебывал ромашковый чай, заваренный Пегой.

— Я не виноват, — запротестовал Джек.

Прошлую ночь и почти весь день он провел в темнице короля Иффи. Выпустили его лишь по просьбе брата Айдена. Темная, страшная камера, куда бросили Джека, была вырублена в скале. Откуда-то доносились завывания неведомых тварей, и где-то совсем рядом рокотал прибой.

— Не я ли предупреждал тебя перед уходом: только не натвори глупостей?

— Да, господин, именно так ты и сказал. Я все помню, — подхватила Пега.

— Ох, да заткнись ты, — с досадой оборвал ее Джек.

— Никогда не используй гнев, чтобы дотянуться до жизненной силы, парень, — отчитал его Бард. — Результат обратится против тебя же самого, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Джек готов был сквозь землю провалиться от стыда. Это его вина, что источник Святого Филиана разрушен и десятки людей серьезно пострадали. Пройдет не один месяц, прежде чем отец вновь встанет на ноги. А в придачу бедняга обезумел от горя. И как рассказать матери о Люси?

— Король Иффи подумывал зажарить тебя на медленном огне — монастырь Святого Филиана щедро платит ему за покровительство и защиту, — но я угрозами заставил его передумать.

Бард как ни в чем не бывало попивал себе чай. Солнце село, длинное прямоугольное окно поблекло от серебряного до свинцового блеска. В узкий проем протиснулась ласточка и устроилась на камне — сушить крылышки. Старик заулыбался.

— Спасибо, господин, — пробормотал Джек.

То, что король передумал его жарить, еще не значит, что провинившегося не ждет участь еще более кошмарная. У дверей дежурила стража: чтобы никто ненароком не отлучился в неизвестном направлении.

— Иффи предстоит принять непростое решение, — обронил Бард. — Хотя, сдается мне, сам король об этом еще не знает.

«Не иначе, будет решать, какие пытки я способен выдержать», — поежился про себя мальчик.

Хлопотливая Пега уже накрыла небольшой столик, расставив хлеб и тушеное мясо из замковой кухни. Джек заметил, что деревянных подносов — четыре, и теперь гадал про себя, кто еще ожидается к ужину. Отца разместили в больнице при Дин-Гуарди; Бард сказал, его напоили маковым соком, чтобы бедолага успокоился хоть немного.

— На поправку Джайлзу идти ох долго, — вздохнул старик. — Боюсь, нога — это самая ничтожная из его проблем.

— А почему тебя принимают так радушно, господин, если король Иффи — христианин? — спросил Джек, отмечая, как богато обставлена комната. — Я думал, они ненавидят язычников.

— Иффи — он что стена, покрытая свежим слоем штукатурки, — объяснил Бард. — Он изображает из себя христианина, поскольку это приносит доход. Но изнутри он — тот же самый грубый дикарь, который убил законного правителя Дин-Гуарди и поработил его жену и сына. Большинство живых созданий отзываются на доброту, но иногда встречаются такие, как Иффи: они признают только страх. По счастью, с этим у меня недостатка нет.

— Но… — пробормотал Джек, пытаясь привести в порядок мысли. — Я думал, он король.

Во всех сказках короли с рождения блистали благородством.

— Ну ты прям словно вчера родился или с неба упал, — громко рассмеялась Пега. — Короли — это ж просто-напросто удачливые ворюги.

— Неправда! — возмутился Джек.

— Ну полно вам, полно, — покачал головой Бард. — Не все правители насквозь порочны, Пега, пусть твой опыт и свидетельствует об обратном. А! Вот и Айден. Теперь можно и к столу.

Монашек кутался в отсыревший плащ; в тепле комнаты от волглой ткани шел пар.

— Ну и денек! Я попросил монахов Святого Филиана расчистить каменные завалы, а они мне: «Это рабья работа». Похоже, тут все — «рабья работа». Чем эти люди вообще занимаются целые дни напролет? Явно не в библиотеке над книгами корпят! Я заглянул в часовню, так и там — ни души!

Брат Айден сбросил с себя плащ, разом превратившись из откормленной куропатки в тощенького воробышка. Пега повесила плащ над угольями — на просушку.

Монашек вручил Джеку ясеневый посох.

— Сдается мне, паренек, скоро он тебе понадобится. — Брат Айден многозначительно переглянулся с Бардом. — Королевские стражники тебя арестовали, а к посоху побоялись притрагиваться. Горячая чечевичная похлебка! Пега, ты просто чудо! — воскликнул он, прежде чем Джек успел спросить, зачем ему посох.

Все приступили к трапезе. Суп был приправлен луком и новой пряностью, что, по словам отца, называлась «перец». Вкуснющая штука! Джек был готов есть перец каждый день, а по воскресеньям — двойную порцию. Бард приберег ломтик хлеба для ласточки у окна. Птичка не выказывала ни малейшего страха: она запрыгала к Барду и принялась клевать у него из рук.

Когда все было съедено, Пега поставила на стол особое угощение, приготовленное ею собственноручно в замковой кухне: омлет, подслащенный медом.

— Ах, будь тут отец Север, — мечтательно проговорил брат Айден, когда все расселись вокруг жаровни, наслаждаясь теплом, — он бы этих лентяев в рясах заставил задницы от скамеек оторвать! Отец Север мог даже волка застращать так, чтобы тот за молитвы принялся!

— Кто такой отец Север? — полюбопытствовал Джек.

— Человек, который спас мне жизнь, — отвечал монашек. — Ребенком я заблудился в Лорнском лесу и чуть не умер от голода. Помню, кору глодал…

— А я тоже ела кору, — бодро заявила Пега. — Один из моих прежних хозяев…

— Пусть брат Айден рассказывает, — оборвал ее Джек, которому не терпелось послушать про Лорнский лес.

— Мои воспоминания довольно смутны, но, сдается мне, я от кого-то прятался. Соорудил себе гнездо в кроне дерева, как птица. А отца Севера послали в лес исполнять епитимию, и он обнаружил мое укрытие. Поначалу я его боялся. Да я в ту пору всего боялся! Но отец Север стал оставлять пищу у подножия моего дерева. Постепенно я научился доверять ему.

— Твои родители умерли? — спросила Пега.

Брат Айден, нахмурившись, откинулся назад.

— Не помню. Но я по сей день могу говорить на их языке.

И он произнес что-то свистящим шепотом: этот говор походил скорее на гул ветра в лесу, нежели на человеческую речь.

У Джека волосы встали дыбом.

— Это же пиктское наречие! — воскликнул он.

Слов он не понял, но шелестящие, шипящие звуки пробудили к жизни недобрые воспоминания. Джек слышал их на невольничьем рынке, когда викинги пытались сбыть его с рук. Мальчуган отлично помнил низкорослых раскрашенных воинов, что внезапно появились из ниоткуда в сумерках. Их кожа словно оживала в отблесках костра. Изображения на теле — волк с человечьей головой в зубах, олень, пожирающий змею, человек, смятый под копытами быка, — все они говорили о боли и муке.

«А ведь именно такие картинки брат Айден рисовал на пергаментах!»

— Да ты пикт! — охнул Джек, внезапно осознав, отчего монах такого маленького роста.

— Ну да, — подтвердил брат Айден.

— Но как же так? Они же дикари! Они людей едят!

— Ты закончил? — поинтересовался Бард.

— Кажется, да, — убито кивнул Джек.

— Тогда я вынужден сказать, что ты — несносный грубиян. Ты ровным счетом ничего не знаешь о народе Айдена, однако ж готов поверить самому худшему.

— Я их видел, господин. Викинги меняли рабов на оружие, а пикты ощупывали пленников, точно проверяя, жирны ли они. Они и меня чуть не забрали! Ужас просто!

— А жестокая резня, учиненная викингами среди монахов, — не ужас? — Глаза Барда вспыхнули гневом.

— Ужас, конечно, — согласился Джек, отчаянно пытаясь заставить старика понять. — Да только пикты еще хуже. Они… противоестественны. Их даже Олав Однобровый ненавидел.

— Список тех, кого ненавидел Олав Однобровый и кто, в свою очередь, ненавидел его, протянется отсюда и до соседней деревни.

— Я ничуть не обиделся. — Нежданно-негаданно на помощь Джеку пришел сам брат Айден. — Очень многим древние внушают ужас. Современные пикты — они ничем не отличаются от других народов. Носят одежду, живут в домах. Говорят на том же языке, что их односельчане, сочетаются браком с их сыновьями и дочерьми. А вот древние…

Голос брата Айдена прервался.

— Живут так, как жили их предки тысячу лет назад, — докончил Бард. — Ходят нагишом, расписывают тело цветными орнаментами, прячутся от чужих глаз, выходят только ночью. Люди говорят, на свету они теряют силу.

— Они так долго прожили в темноте, что привыкли бояться солнца, — согласился брат Айден.

— Пикты, которых видел я, были с ног до головы покрыты разными изображениями, — промолвил Джек.

— Парой-тройкой и я могу похвастаться.

Брат Айден обнажил грудь, открыв взглядам витиевато разукрашенный полумесяц, пронзенный сломанной стрелой. Под ним шла синяя линия, перечеркнутая под прямым углом пятью короткими штрихами.

— Да не бойся ты меня, Джек. Я давным-давно никого не ел!

— Я… прошу прощения, — пробормотал Джек.

Кроткий монах ну никак не отождествлялся с дикарями, памятными мальчику по невольничьему рынку.

— Вот по этому рисунку я и получил свое имя.

Брат Айден указал на синюю черту.

— Это руна, — объяснил Бард. — Она означает «айден», или «тис» по-пиктски. Монахи Святого острова решили, что для имени — в самый раз.

— А теперь мне должно предаться молитвам, — объявил брат Айден. И шагнул к окну попрощаться с ласточкой. — Я часто гадал про себя, а куда они деваются зимой. Иные верят, будто ласточки улетают в рай, — проговорил он, погладив птичку по голове.

— А зачем отец Север отбывал епитимью? — полюбопытствовала Пега, подавая брату Айдену просохший плащ.

— После злополучной истории с русалкой — впрочем, не хочу распространять пустые сплетни, — отозвался брат Айден. — Завтра — тяжелый день. Надо бы всем как следует выспаться.

«А что не так с пустыми сплетнями? Или ему больше нравятся полные?» — негодовала Пега, взбивая постель.

Барду как почетному гостю досталась перина из гусиного пуха, но на Джека с Пегой подобная любезность не распространялась. Жалкие охапки соломы жесткости каменного пола почти не умаляли.

— Держу пари, этот отец Север влюбился в русалку, — размышляла Пега. — Говорят, морской народ сочетается браком со смертными, чтобы заполучить душу.

— Бард рассказывал, морские девы пахнут водорослями, — отозвался Джек.

— А отец Север небось пах старыми башмаками.

— Неужто в тебе ни капли уважения ни к кому нет?

— Неправда! — запротестовала Пега. — Я просто не покупаюсь на жульничество. Короли, знать, аббаты — они, дескать, все такие святые праведники, фу-ты ну-ты, сядут в болото — так даже грязь к заднице не прилипнет! Но достойными людьми я восхищаюсь — правда, всей душой! — как вот Бард, или брат Айден… или ты, например, — тихо добавила девочка.

— Ох, да спи ты наконец, — буркнул Джек, немало смущенный столь резкой сменой тона.

Мальчуган зарылся поглубже в солому, повернувшись к Пеге спиной. Снаружи грохотала гроза. В узкое окно то и дело задувал ветер, насквозь пробирая холодом. Где бы взять еще соломы? Или овчину? Пега, похоже, совсем не зябла, ну да она-то к дурному обращению привыкла.

Спустя какое-то время Джек встал. Ласточка темным пятнышком смутно виднелась в уголке окна. Сквозь узкий проем не протиснется и ребенок. Насколько Джек мог различить сквозь узкую щель, до земли — довольно высоко. Мальчуган подошел к двери. Стражники, свернувшись клубком, задремали на пороге, точно пара волкодавов.

Джек вытащил жаровню на середину комнаты. Раз уж не спится, чего времени-то пропадать?

Я смотрю вдаль,
За горные кряжи,
За девять морских валов,
За круговерть ветров…

Он размеренно повторял про себя слова заклинания, обходя жаровню кругом. Может, удастся увидеть Люси, если, конечно, она еще жива. Еще один круг, и еще… пока наконец шум грозы не утих и угли не разгорелись ярким светом. Крепость дрогнула и завибрировала.

— Не делай этого, — резко проговорил Бард.

И он, и Пега разом сели прямо. Где-то в отдалении послышались крики.

— Силы, что ты призвал вчера, все еще рыщут на воле. Еще не хватало обрушить крепость прямо нам на головы. — Бард встал, положил кочергу на угли. — Пега, мятный чай пришелся бы весьма кстати.

Пега тут же принялась за дело: принесла из ниши еще угля, развела огонь, наполнила чашки из деревянной бадьи, положила в каждую листьев мяты.

— У меня нет меда, господин, — посетовала девочка.

— У тебя отлично получается, — заверил старик. — Более всего нам сейчас нужно тепло. Звезды мои! Поневоле подумаешь, что на дворе декабрь.

Очень скоро все уже сидели вокруг жаровни, а перед глазами их туманом клубился пахнущий мятой пар.

— А что я такое призвал, господин? — спросил Джек.

— Землетрясение, — отвечал Бард.

— А что такое землетрясение?

— Очень хороший вопрос. Пикты верят, что это Великий червь и его девять червячат роют в земле ходы. А вот я всегда считал, что это — нарушение равновесия в жизненной силе. А еще стоит спросить, почему землетрясение тебя послушалось. О чем ты думал, когда призывал его, а, мальчик мой?

— В первый раз я разозлился на отца Суэйна. Я себя не помнил от ярости, — признался Джек. — Я так крепко сжал посох, что сам не знаю, как это он не сломался. Посох просто-таки вибрировал в моих руках.

— Я тоже это почувствовала, — вмешалась Пега.

— В самом деле? — задумчиво оглядел ее Бард.

— Я призывал… сам не знаю что, — рассказывал Джек. — Велел этому чему-то сокрушить стены. И очистить здешнее место. На краткий миг я даже увидел земные недра. Там — пещеры, огромные, словно чертоги, и в них царит тьма кромешная…

— А во второй раз? — тихо спросил Бард.

— Я прибег к заклинанию прозрения. Мне просто хотелось видеть Люси.

У Джека похолодело в груди. Где же его сестренка? Ей, должно быть, страшно в темных подземных чертогах? А может, она в плену у какого-нибудь чудовища?

— Давным-давно, — промолвил Бард, обнимая ладонями чашу, — источник Святого Филиана был не родником, а самым настоящим озером. В нем правила могущественная госпожа из Эльфландии — та самая Владычица, о которой упоминал Брут, — и ее нимфы. Они жили под защитой и покровительством правителя Дин-Гуарди.

— Неужто короля Иффи? — удивился Джек.

— Нет, другого. Иффи убил законного короля и призвал сюда ораву отщепенцев-монахов. Они запрудили ручей, питавший озеро, и с помощью христианской магии заперли Владычицу в ловушке. На протяжении многих лет этот их милый маленький промысел процветал. Аббат Святого острова обращался к королю с жалобами, но ничего не делалось. А потом викинги уничтожили остров. Лучше бы Олав со своим отрядом тупых недоумков высадился здесь, а не там.

— То есть Владычица была несчастна? — переспросил Джек.

— В тесном дворике? Где нет ни птичьих стай, ни туманов, ни тростников, ни диких цветов, столь милых ее сердцу? Конечно, она была несчастна, и еще как! Хуже того: она старела. Эльфы подолгу живут в нашем мире, но они продлевают себе жизнь, возвращаясь в Эльфландию, где время не движется.

— Наверное, поэтому она и бросила в меня стрелой, — вздохнул Джек.

— Она, должно быть, вот уже много лет пребывала в печали и гневе. А когда ты сокрушил камень и образовался пролом… клянусь бровями Одина! Вот в чем дело-то! Как же я раньше не додумался?

— Что такое, господин? Что ты делаешь?

Бард отставил чашку, подошел к окну и выставил наружу руку. Ласточка недовольно чирикнула.

— Не беспокойся, друг мой. Я просто проверяю погоду, — промолвил старик. — Ха!

— Что такое? — хором воскликнули Джек и Пега.

— Снаружи совершенно сухо. Так я и думал. Это была не простая гроза.

— Но ведь раньше шел дождь, — напомнила Пега.

— Вода хлынула из заводи прямо в созданный тобою провал, Джек, причем и в яме, и в проломе впоследствии было совершенно сухо.

Бард выжидательно смотрел на Джека и Пегу.

— Но при чем тут… — начал было Джек.

— Подумай хорошенько! Всю прошлую ночь напролет и сегодня днем шел проливной дождь. А теперь весь вылился до капли! — Старик скрестил руки на груди, явно очень собою довольный.

Джек с Пегой недоуменно глядели на него во все глаза.

— Да избавит меня судьба от разинь-учеников! Владычица Озера опорожнила небо. И забрала с собою всю воду, — объяснил Бард. — Не удивлюсь, если окажется, что в округе пересохли все колодцы. А уж когда об этом прознает король Иффи, его рев в самом Ётунхейме услышат!

Глава 16

Король Иффи

Ласточка запела на заре. Она щебетала, посвистывала, пускала трели — словно вела беседу. Джек заткнул уши — не помогло. Холод пробирал до костей, охапка соломы расплющилась до тоненькой подстилки. Мальчуган сел.

— Да неужто? — пробормотал Бард.

— Чив-чив-чирик-чик-чик, — чирикала ласточка.

Пега тоже села и внимательно наблюдала за происходящим.

— Целый горный склон обрушился. Вот это землетрясение!

— Чив-чив-трррр-кууу.

— Твою пещеру не затронуло. Ну, хоть здесь повезло. Ладно, увидимся в Лорнском лесу, нам нужно еще многое обсудить.

Старик откинулся назад, ласточка запрыгала к краю окна. Распушила перышки в серебряном свете и, зашумев крылышками, взмыла в воздух.

— Доброе утро, — проговорил Бард, вставая и разглаживая одежду. — Сдается мне, день будет погожий да солнечный.

— Ты правда говорил с птичкой? — спросила Пега.

— Вообще-то это она со мной говорила. Побережье сильно пострадало от землетрясения; ласточке хотелось знать, не грядет ли новое. Я сказал, нет.

— Я знать не знала, что ласточки такие умные, — промолвила Пега. Бард молча поулыбался.

Джек знал: вопросы задавать бесполезно. Бард пересказывает только то, что считает нужным. Джек часто видел, как старик беседует с лисами, с ястребами, с воронами и барсуками — но полученными сведениями он делился крайне редко.

Позавтракали хлебом, оставшимся с ужина, обмакивая его в сидр, чтобы жевать было легче. Едва трапеза подошла к концу, явились стражники короля Иффи.

— Посох свой не забудь, — напомнил Бард Джеку.

Спускаться пришлось вниз по лестнице, что вилась спиралью вокруг центральной колонны. Значит, они ночевали в башне, догадался Джек. Вчера, когда мальчугана приволокли из темницы, он мало что соображал. Стражники тяжело шагали впереди и позади, и в глазах их не читалось ни тени дружелюбия.

Воздух в переходах стоял спертый, пол обжигал ледяным холодом. Казалось, сюда весна от века не заглядывает. Да тут даже в разгар лета наверняка и зябко, и уныло. На морозе бывает и весело, и радостно — как тогда, когда селяне будили яблони; а тут царит безысходное отчаяние. Чутко прислушиваясь, Джек различал где-то вдали отголосок рыданий. Или это воображение чересчур разыгралось?

Зал короля Иффи, просторный, пышно обставленный, оказался не менее мрачным. Даже бессчетные факелы вдоль стен не могли оживить атмосферу тоскливой подавленности, что царила в покое. Сам король сидел, развалясь, на золоченом троне, по обе стороны которого пылали жаровни. Дюжий здоровяк, он был выше и шире в плечах, чем любой из его людей. Что странно, одет он был с ног до головы в черное, а руки прятал в кожаных перчатках. Видны были только глаза, глубоко посаженные на лице, точно два камушка в тарелке с овсянкой.

Перед троном стоял на коленях какой-то человек. Джек узнал Брута — несмотря на то, что глаз у раба был подбит, а губа распухла. Надо думать, бедняге здорово досталось за то, что вступился за Люси.

— Брут сам знает, какое он жалкое ничтожество, благородный господин, — причитал раб, ударяясь головой в пол. — Мозгов-то у него — меньше, чем у мартовского зайца. Он вовсе не хотел напасть на добрых, славных монахов — как можно! — Брут их любит всем сердцем. Но Брута околдовал могущественный чародей…

«Какой еще чародей?» — удивился Джек.

И тут же все понял. Брут сваливает вину на него, Джека!

— Вот свинья! — в сердцах пробормотал мальчуган.

— Терпение, — посоветовал Бард. — Есть в мире вещи и похуже, чем сойти за могущественного врага.

— Аййййй! — взвыл Брут, падая ничком на пол. — Он здесь! Он здесь! Пожалуйста, господин чародей, не надо обрушивать крепость! Не надо давить беднягу Брута под камнями!

Он подполз ближе и поцеловал Джеку ногу. Джек не задержался с ответом.

— Уйййй! — заверещал раб. — Он меня пнул! Все видели, как он меня пнул? Он вложил в меня злую магию. Брут сейчас запачкает штаны!

И он принялся шумно пускать газы.

— Уберите его! — взревел король Иффи.

Стражники оттащили Брута в дальний угол. И только тогда Джек заметил, что в зале помимо раба присутствуют и еще посторонние. Позади трона стояли несколько монахов, в том числе и брат Айден.

Над залом повисла тишина, лишь сухо потрескивали факелы да поскуливал Брут.

— Чародеи, — произнес наконец король Иффи, переводя взгляд с Барда на Джека. По Пеге он едва скользнул взглядом, словно девочка и не существовала вовсе. — Что я такого сделал, что ко мне заявились чародеи?

— Что-нибудь хорошее, надо думать, — предположил Бард.

— Да с тех пор, как вы появились, несчастья валятся на нас одно за другим, — проворчал король. — Сперва землетрясение. Затем пересохли колодцы. Мои солдаты говорят, засуха распространилась по округе лишь в пределах одной-двух миль от Беббанбурга, но привозить нужное количество воды мы просто не сможем. А все из-за чародеев. — Иффи так и буравил глазами Джека. — Надо бы сжечь тебя заживо.

— Ну что, мальчик мой? — сердечно заулыбался Бард. — Не обрушить ли нам колонну-другую, чтоб знали, кто есть кто?

— Не-е-е-ет! — взвыл из своего угла Брут. — Не заваливайте беднягу Брута камнями!

— Пожалуй, стоит подумать об иных возможностях. — Иффи украдкой оглядел потолок над головой.

— Например, о том, как вернуть воду, — подсказал Бард.

— Именно, — кивнул король.

Они с Бардом скрестили взгляды — и Джек разом приободрился, отметив, что первым глаза опустил Иффи.

— Отлично! — подвел итог старик. — Вот что мне известно: вашу воду унесла Владычица Озера. (Вообще-то она считает, что это ее вода, но не будем играть словами). А еще она взяла в плен отца Суэйна и сестру вот этого мальчика. Я советую отыскать Владычицу и пообещать ей восстановить озеро. Я уверен, она пойдет вам навстречу — если сочтет условия выгодными.

— А где ж ее искать-то? — воскликнул кто-то из монахов. — Она ж сбежала вниз в этот грязный черный провал, что образовался на месте источника.

— Я туда точно не полезу, и не ждите! — пробурчал себе под нос один из стражников.

— Монахи говорят, это разверзлась пасть ада, — пробормотал второй.

— Пойдете, если я прикажу! — взревел король Иффи. Все аж подскочили от неожиданности. — Клянусь заплесневелыми кистями святого Освальда, мое королевство обезвожено! Если понадобится, я пошлю туда, вниз, целую армию. Я в цепях притащу эту ведьму обратно!

— Ох, боже ты мой, — послышался кроткий голос брата Айдена, — боюсь, это не сработает. Владычица Озера — водяной эльф. Ты же не можешь заковать в цепи воду.

— Да мне плевать, как это сделать! — бушевал король. — Пустите в ход цепи! Или ведро! Да посадите ее в кувшин, в конце-то концов! Но пусть вернется и займется делом! — Иффи неласково зыркнул на Джека. — Негодный чародей! Надо бы скормить тебя моим ручным крабам — я вот уж несколько недель не бросал им лакомого кусочка! — но у меня есть идея получше. Вот ты и спустишься в провал. Ты заставишь родники забить снова! А если нет, я велю запихнуть твоего отца в мешок с камнями и утопить его в море!

Джек содрогнулся от ужаса. Он-то думал, что короли — саксонские короли, по крайней мере, — благородством превосходят простых смертных. Не они ли — блюстители справедливости? Разве станут они мстить беспомощному бедолаге? Но Иффи отнюдь не благороден. Он — злобный пират, захвативший королевство с помощью жестокого убийства. Как говорит Пега, «короли — это просто-напросто удачливые ворюги».

— Я пойду с ним, — объявила Пега.

— Это слишком опасно, — возразил Джек.

Пега повернулась к нему. Ее серьезное лицо дышало достоинством, и Джек поневоле прикусил язык.

— Я — свободная девочка. Я иду туда, куда хочу.

— А вот я — несвободный, так что меня вы не заберете! — завопил Брут, ползая туда-сюда на четвереньках. — О нет-нет-нет! Брута вы с собою не заманите! Брут боится темноты. Он помрет от ужаса!

И раб бросился к ногам короля Иффи, осыпая их шумными поцелуями.

— Прекрати! — заорал король. И вскочил так резко, что врезался в одного из стражников. — В жизни не встречал такой омерзительной твари! Ты отправишься вниз, в пролом, даже и не сомневайся, и от души надеюсь, что повстречаешь на дне какое-нибудь чудовище!

Брут, свернувшись в клубок, обреченно завыл.

— Заберите их, — приказал король. — И пусть отправляются под землю еще до ночи… и выставьте у края ямы стражу, чтобы они тайком не прокрались обратно!

— Все прошло просто отлично, — похвалил Бард, пока неумолимые стражники вели гостей по коридорам.

Люди Иффи шагали след в след за братом Айденом, Пегой и Брутом, а вот Барда с Джеком предусмотрительно пропустили вперед. Рядом с чародеями солдаты явно чувствовали себя неуютно.

«Да ну? — размышлял про себя Джек. — Я бы сказал, что все прошло хуже некуда».

Их того и гляди швырнут в разверстую пасть ада. А если они не отыщут воду, отца утопят в море.

«А еще нам навязали вот это ничтожество».

Джек оглянулся на Брута: тот монотонно постанывал.

«Если там, внизу, таится какое-нибудь чудовище, нам ни за что не прокрасться мимо него незамеченными».

— Не так уж все плохо, паренек, — заметил старик, когда стражники заперли за ними двери бардовских покоев. — Брут не столь прост, как кажется на первый взгляд.

Джек пожал плечами. Вообще-то Брут и на первый взгляд так гадок, что второй раз смотреть уже и не захочется.

Как только стражники ушли, раб разом перестал стонать.

— Славный старина Иффи, — объявил он, в мгновение ока превращаясь из жалкого червяка в человека. — Предсказуем, как солнечные часы. Этот ни за что не упустит возможности помучить человека.

— Такие существа живут, чтобы умножать в мире страдания, — согласился Бард. — Но в конце концов страдания обратятся против них же.

— А вы видели, как я пускал слюни у его ног? Здорово получилось! Иффи ненавидит слюни.

— Да ты просто мастер своего дела, — отметил Джек.

— Раболепие помогало мне сохранять голову на плечах все эти годы, — весело подмигнул Брут. — Подумать только! Мы отправляемся в поход! Нас ждут приключения! Если повезет, то, глядишь, и драконов встретим.

— Вообще-то я встречал драконов, — буркнул Джек, которому Брут не нравился ни в какой его ипостаси: ни как червяк, ни как человек. — Заламывание рук на драконов впечатления не производит.

— Так я не стану заламывать руки! — вскричал Брут, выпрямляясь в полный рост. — Я убью дракона, как подобает доблестному рыцарю. Да и принцессу не откажусь спасти, признаться.

Джек ушам своим не верил. И этот человек еще недавно пресмыкался на полу точно побитый пес!

— Необходимо было заставить короля Иффи послать с вами Брута. Вам с Пегой понадобится защита, — проговорил Бард.

Джека словно окатило ледяной водой.

— А ты разве не пойдешь с нами?

— Увы, нет, мальчик. Я уже не тот, что шестьдесят лет назад. Лазать по подземным пещерам как-то разучился. Кроме того, я нужен здесь. Викинги выступили в поход — они еще далеко, а там кто их знает! Колодцы пересохли; надо научить поселян, где найти воду. Да и за отцом твоим необходимо приглядеть. Он сильно пострадал; если я не займусь его ногой, он, чего доброго, уже не сможет ходить.

Джек обернулся к брату Айдену.

— Ох, страшно жаль тебя разочаровывать, — промолвил брат Айден, понурив голову. — Но я заступаю на место отца Суэйна. Монахи Святого Филиана бродят неприкаянно, как заблудшие агнцы. Я им нужен: необходимо насадить здесь дисциплину и приставить братию к полезному делу.

У Джека было свое мнение насчет сходства здешних монахов с кроткими агнцами, но мальчуган придержал язык. Бедняга совсем пал духом. Итак, из помощников при нем — только тощая пигалица да трусоватый раб.

— Выше нос, паренек! — ободрил его Бард. — Ты, конечно, юн, порывист, недоучен, неопытен, а в каких-то вещах так и вовсе невежествен, — но я в тебя верю.

— Наверное, я должен сказать «спасибо», — пробурчал Джек.

Явились стражники: они принесли еду и прочие припасы.

— Поешьте, а что останется, возьмете с собой, — проворчал предводитель отряда. — Мы вернемся с наступлением ночи. Будет темно, да уж всяко не так, как внизу, куда вы идете! — ухмыльнулся он, открывая взгляду неровный ряд зубов.

Угощение состояло из холодной овсянки, вчерашних овсяных лепешек, прокисшей овсяной мешанки и овсяного пудинга (с нутряным салом).

— Могли бы и долгоносиков выбрать, — посетовала Пега, ковыряя пальцем вязкую студенистую массу.

Никто больше жаловаться не стал.

— Так вот, — промолвил Бард, когда все уселись вокруг жаровни, а Пега уложила остатки еды по мешкам. — Можете не тревожиться: туннель этот — никакая не адова пасть.

— Ты уверен? — уточнил брат Айден.

— Абсолютно! В свое время я неплохо изучил подземные дороги и тропы. Те, что помельче, проложили брауни, спригганы и ярткины.

«Это еще кто такие?» — подумал Джек.

Несмотря ни на что, мальчугана завораживала сама мысль о крохотных волшебных созданиях, что роют коридоры в земле под его ногами.

— Крупные туннели по большей части проложены эльфами. Владычица Озера близко дружна с королевой Эльфландии; думаю, там-то она и укрылась.

— А ты там бывал, господин? — спросил Джек.

— О да, — кивнул старик с довольно-таки несчастным видом. — Какой бард не захочет послушать тамошнюю музыку? Но…

Он замолчал. Джек себя не помнил от удивления. Это Бард-то, которому обычно самоуверенности не занимать! Он же управляет ветрами и вызывает огонь с помощью всего-навсего слов! За это скандинавы и почтили его прозвищем Драконий Язык.

— А эльфы на самом деле такие дивные, как в сказках?

— Разумеется, — раздраженно подтвердил Бард. — Они ж эльфы. Только…

— Только сердца у них нет. В них причудливо сочетаются добро и зло, так что эльфы не принадлежат ни к той стороне, ни к другой, — подхватил брат Айден.

— Они опасно прекрасны, так что даже самые мудрые с легкостью примут их красоту за благо. — Старик тяжко вздохнул. — Ради эльфийской красавицы мужчина способен бросить семью и отправиться в глушь на голодную смерть.

— Сдается мне, это вина мужчин, — фыркнула Пега. — Вот я бы ни за что не побежала за эльфийским рыцарем, сколько бы он ни щелкал пальцами.

— Ты еще дитя. Тебе не понять, — отозвался Бард.

— Сдается мне, Владычица Озера забрала Люси в Эльфландию, — предположил Джек. Странное, волнующее ощущение щекотало ему нервы. — Наверное, туда нам и надо.

— Ага, — подтвердил Бард без всякого энтузиазма.

— Уррраа! — завопил Брут. — Нас ждет удивительное, потрясающее, небывалое приключение!

Лицо его, сияющее радостью, преобразилось до неузнаваемости. И куда только подевался бесхребетный раб?

— Да, это в самом деле великий поход. — Джек вздохнул. В памяти его воскресла картина: корабль плывет на север по вскипающему пеной морю, а веселые берсерки поют: «Слава — бессмертна!» Такие подробности, как вонючие башмаки и хлюпающая на дне вода, он отмел как маловажные. В походе такие вещи — не главное.

— Прошу прощения, господин, — перебила Пега. — Ты сказал, что крупные туннели по большей части проложены эльфами. А кто же прорыл остальные?

Бард опустил взгляд на свои руки.

— Драконы.

— Драконы! — воскликнул Брут. — Я убью их и освобожу принцессу!

— Ох, да заткнись ты, — вздохнул Джек.

— Но здесь вы драконов вряд ли встретите, — твердо заверил старик. — Владычица Озера не бежала бы по туннелю, населенному драконами. Вода и огонь не смешиваются. А теперь давайте-ка собираться. Времени мало, а мне еще надо объяснить вам основные правила общения с эльфами.

Глава 17

Полупадшие ангелы

— Для начала, эльфов еще необходимо найти, — начал Бард, открывая громадный, украшенный прихотливой резьбой сундук, что стоял в углу.

До сих пор Джек не обращал на него внимания: в конце концов, сундуки есть во всех домах. Даже в самой жалкой хижине, где нет ни стульев, ни столов, есть место для хранения разного добра. Мальчуган предположил, что внутри этого сундука лежат постельные принадлежности, посуда и прочие необходимые в хозяйстве вещи.

— Эльфы гостей не жалуют — кроме как в канун летнего солнцестояния.

— И лучше вам в тот день держаться от эльфов подальше, — подтвердил брат Айден.

— Но почему? Что тогда случится-то? — спросил Джек, но вопрос его остался без ответа.

— Я научил тебя искать воду с помощью «волшебной лозы» — и ты прилежно упражнялся.

Бард достал из сундука раздвоенный на конце прут и вручил его мальчику. Тот кивнул. На самом деле искать воду в окрестностях деревни было куда как несложно. Всякий раз, как он брал в руки «волшебную лозу», прут заводил его в болото или к бочаге. Однажды, любопытства ради, он направил прут на море — и мальчишку сорвало с утеса.

— Если ты умеешь искать воду, то ты отыщешь Владычицу Озера по следам. Эльфийские туннели, кстати, просто-таки замусорены древесиной. Эльфы любят носить при себе лиственные ветки. А еще строят на ночь навесы, а поутру ничего не убирают. Все это можно использовать для костра, только не вздумайте разводить огонь рядом с такими черными комьями.

— Почему? И что это за комья? — полюбопытствовал Джек.

— Драконьи какашки. Они легко воспламеняются.

— Эльфы страшно неопрятны, — заметил брат Айден. — Думаю, потому, что медовухой злоупотребляют.

— А еще ветки и сучья можно использовать в качества факелов, — посоветовал бард. — Не забывайте проверить, в какую сторону идет дым. И никогда не ходите в туннель, где воздух неподвижен.

— Там либо тупик, либо логово накера, — пояснил брат Айден. — Если земля начинает тебя засасывать, это дурной знак.

— А что такое накер? И как земля может засосать? — воскликнул Джек.

Ему снова не ответили. Бард рылся под овчинами и запасными плащами: по-видимому, он по приходе в крепость спрятал туда что-то ценное.

«Очень на старика похоже», — подумал Джек.

Где бы тот ни оказался, он вечно собирает травы, какие-то камушки, палки и зелья. На взгляд кого другого — никчемный мусор, но в руках Барда это все вибрировало сокрытой силой. Джек пытался перенять у учителя его умение, но пока не слишком-то преуспел.

Пега между тем упаковывала овсяные лепешки и мехи с сидром в дорожные мешки. У нее самой был плетеный кошель с разными полезными сокровищами, например свечой, что мать отдала ей на обряде добывания огня. Пега не расставалась со своим добром ни днем ни ночью.

Интересно, а догадывается ли мать, что с ними происходит, размышлял Джек. Он знал: Алдита умеет узнавать о событиях, всматриваясь в миску с водой. Бард называл это искусство «ясновидением», но с его помощью якобы можно уловить разве что намеки да отголоски. Когда Джек был в Ётунхейме, мать увидела мальчика в окружении пчелиного роя. Однако место и время оставались неясны. Скажем, Хейде открылось, как Олав Однобровый умирает в темном лесу, хотя погибнуть ему суждено было в безлесной долине, в битве с тролльим медведем.

Мешки казались удручающе огромными, но Джек полагал, что в туннеле они придутся куда как кстати. От Брута помощи никакой не было. Раб мурлыкал себе под нос веселую песенку да отбивал ритм пальцами на коленях. Джек мысленно взял на заметку позже нагрузить его мешками под самую завязку.

— Думается, вы достаточно юны, чтобы не поддаться очарованию эльфов. — Бард нахмурился. — Занятно, но в этой единственной области дети сильнее взрослых. Они не так легко подпадают под власть иллюзий, а эльфы, превыше всего прочего, мастера иллюзии. Вот почему они никогда не выходят в свет дня. Тени, туман, лунный свет… вот их естественная стихия.

— Ты словно бы их недолюбливаешь, — заметил Джек.

— Отчего ж… люблю, — возразил старик.

Взгляд его блуждал где-то далеко, словно Бард вглядывался за пределы серых стен крепости в иные пределы, о которых оставалось только гадать.

— Тогда что с ними не так? Кто вообще такие эльфы?

Джек полагал, что и этот его вопрос останется без ответа, но, как ни странно, на сей раз отозвался брат Айден.

— Давным-давно, — начал он, устраиваясь поудобнее, как всегда, когда собирался рассказать длинную, увлекательную историю, — давным-давно эльфы были ангелами.

Пега резко выдохнула. Джеку же вдруг показалось, что мир пошатнулся. Эльфы были ангелами? Отец всегда причислял их к демонам — созданиям, внушающим ненависть и страх.

— Это случилось в начале мира, — рассказывал монашек. — Адама и Еву изгнали из рая за то, что они вкусили от древа познания. Тяжкая участь выпала им, бедным грешникам. Если прежде стоило лишь протянуть руку и они снимали с древес медовые соты, то теперь они трудились от зари до темна. Их мучили зимние холода и летний зной. Ветра-суховеи иссушали их урожаи, дожди поражали скотину болезнями. А самое страшное — один из их сыновей убил другого.

— Это были Каин и Авель, — сообщила Пега.

Девочка никогда не упускала возможности послушать брата Айдена.

— Да, милая, — подтвердил монах. — Однако ж Господь не вовсе позабыл Своих детей. Он давал им добрые советы и внимал их молитвам. К несчастью, у Него началась смута в собственном доме.

— На Небесах то есть, — довольно подсказала Пега.

— Помолчала бы ты: пусть брат Айден рассказывает, — одернул ее Джек.

— Самым прекрасным и славным среди ангелов был Люцифер. Его снедала зависть: он хотел единолично царить в Небесах — и восстал против Бога.

— Вот уж не думал, что такое возможно, — промолвил Джек.

— Разумеется, невозможно, — подтвердил брат Айден. — Любому дураку известно, что Господь всемогущ; ну так Люцифер был полным идиотом. Он набрал себе армию таких же идиотов и попытался захватить власть.

История совершенно заворожила Джека: мальчуган слышал ее впервые. Да эти ангелы — все равно что орда викингов. Только, конечно же, Господь — совсем не то что Один.

— И что же было дальше? — нетерпеливо спросил он.

— Битва закончилась очень быстро, — продолжал брат Айден. — Люцифера и его сторонников навечно низвергли в ад, и, полагаю, добрые ангелы закатили пир по случаю победы. Порядок был восстановлен; осталось лишь одно маленькое затрудненьице.

Пега внимательно слушала, а сама между тем упаковывала всякую всячину для путешествия. Укроп, шалфей и тимьян рядками уложила в сверточек, вместе с обломком каменной соли. А корзинку наполнила рыбой и сушеной морской капустой.

— Я в деревне как раз эту историю и записывал, — промолвил брат Айден. — Дай мне Боже вернуться и ее закончить. Так вот: были злые ангелы, последовавшие за Люцифером, и мудрые ангелы, что остались верны Господу. Но была еще и третья группа: ангелы, не примкнувшие ни к той ни к другой стороне. «Мы лучше выждем и посмотрим, чем дело закончится, — говорили они. — Мы же ангелы, мы — выше таких пустяков, как война». Они не сознавали, что прямой долг ангелов — примкнуть к стороне добра. Приспособленцам в Небесах не место.

В узкое оконце длинной алой полосой струился закатный свет. Солнце садилось. Все обернулись посмотреть. А Джеку не давала покоя мысль о провале, разверзшемся на месте источника Святого Филиана.

«Внизу темно, как в брюхе у Сатаны, — сказали те, кто осмотрел место. — Там целая армия пройти сможет».

Интересно, суждено ли им снова увидеть солнышко…

— Когда же война закончилась, — продолжал между тем брат Айден, — Господь призвал эту третью группу к Своему трону. «Прочь с Небес, вы, теплохладные трусы, — рек Он. — Через свою нерешительность вы утратили души. Однако ж, поскольку вы не восстали противу Меня с оружием, Я явлю вам милость. Вы станете жить среди Моих детей на земле и не будете низвергнуты в ад. Жизнь ваша будет долгой и великим — могущество, но ваша дорога в Небеса окажется трудна и терниста. У Моих смертных детей души есть, а вот вам придется самим создать себе душу через страдания и добрые дела». На том теплохладных ангелов сбросили вниз, и полетели они к земле, кружась, точно осенние листья. И упали они на луга, и в грязь и слякоть, и в реки. И лишились они своего пышного убранства. И крыльев у них не стало. И хотя по-прежнему были они прекраснее рассвета, они ощущали себя безобразными уродцами — в сравнении с прежним своим обликом. Скорбя и горюя, укрылись они в полых холмах, подальше от людских глаз, и там отстроили себе чертоги.

— Значит, вот откуда взялись эльфы, — промолвила Пега. Она уже покончила со сборами, но ее руки к праздности не привыкли: она деловито собирала разбросанную с ночи солому в одну аккуратную кучу. — Но ведь даже полупадшие эльфы наверняка счастливы.

— Не то чтобы, — возразил монашек. — Эльфы живут долго, предаваясь бессчетным наслаждениям, но истинная радость им недоступна. В конце концов они истаивают, как радуга с приходом ночи, и не попадают ни на Небеса, ни в ад.

— Равно как и жизненная сила не принимает их в себя, чтобы в один прекрасный день они возродились заново, — добавил Бард. — Мы, барды, знаем немало историй про эльфов, но все они утверждают, будто эльфы давным-давно вышли из животворящего потока. Они — только тени, прекрасные тени. Головокружительно прекрасные…

Старик вздохнул.

— Чтобы обрести душу, эльфам нужно испытать на себе страдания человеческие: голод, недуг, боль и смерть, — продолжал между тем брат Айден. — Причем такой выбор можно сделать не иначе как добровольно. Принудить эльфов никто не может. Но даже тогда эльф, скорее всего, потерпит неудачу: ведь ему еще следует совершать добрые дела. А доброта эльфам чужда от природы. Эльф пройдет мимо тонущего ребенка и даже не подумает подать ему руки.

— Минутку, — промолвил Джек: ему в голову только что пришла нежданная мысль. — Брут сказал, что Люси — из дивного народа. То есть это значит…

— Боюсь, что да, — кивнул брат Айден. — Я давно это подозревал. Когда я видел, как она танцует на лужайке, когда я сравнивал ее с другими деревенскими детьми, я понимал, что с происхождением ее не все так просто. А теперь я вполне уверен. Владычица Озера не забрала бы с собой смертное дитя.

Внезапно все встало на свои места. Люсино себялюбие, нежелание считаться с чувствами других, даже безумные фантазии — все это вполне объяснимо, если Люси эльф, а не человек.

— Вот, значит, почему она такая несносная, — размышляла вслух Пега.

— А как мне заставить Владычицу Озера отпустить Люси? — спросил Джек, живо представляя себе, как мать горюет на ферме одна-одинешенька. Ее родная дочь потерялась, приемное дитя ее знать не желает. А если Джек не отыщет Владычицу Озера, так и отец, чего доброго, домой не вернется.

— Здесь тебе поможет Брут, — пообещал Бард, словно читая мысли мальчика. — Он обладает редкими талантами.

— Это точно! Умеет кататься по земле и пускать газы.

— Ну полно, полно. У него просто не было возможности показать, на что он способен.

Джек с отвращением оглядел Брута: тот сидел на корточках, точно огромная, неопрятная псина. Раб просто-таки задыхался от восторга: его берут в поход!

«Если нам и впрямь повстречается дракон, надеюсь, Брут ему придется в самый раз, чтобы червячка заморить», — с неприязнью подумал мальчик.

— Что до оружия, Бруту пригодится вот это, — промолвил Бард.

Старик пошарил в сундуке с постелями и вытащил на свет длинный, перевязанный веревкой сверток. В нос Джеку ударила волна кисловатой вони. Брат Айден и Пега отшатнулись.

— Клянусь Владычицей, как тебе удалось его отыскать?

— Да порылся тут и там, вот и нашел. Не разворачивай до поры, — предостерег старик. — Иффи искал его все эти годы: стены простукивал, проверяя, нет ли где тайников, и все такое. Королева, твоя мать, была мудрой женщиной. Она знала: о свинарнике Иффи ни за что не подумает.

— Что это? — недовольно буркнул Джек.

Бард обращался к рабу с явным уважением, что мальчика несказанно злило.

— Тсс! Еще не хватало привлечь внимание стражников!

Действительно, в этот самый момент и подоспела стража. Солдаты, топоча, ворвались в комнату и грубо приказали Джеку, Пеге и Бруту выходить.

— Не обижайте их, — взмолился брат Айден.

Стражники недобро усмехнулись и бесцеремонно подтолкнули пленников к двери. Бард воздел посох — солома, служившая подстилкой, разлетелась во все стороны и закружилась в воздухе над головами солдат. Те разом перестали ухмыляться: ведь всем известно, что барды способны свести людей с ума, просто-напросто подув на пучок соломы.

— Поедешь со мной верхом, — проворчал предводитель стражи, дойдя до ворот.

Джек нахмурился. Мальчуган хорошо помнил, как ему связали руки и заставили бежать бегом за лошадьми всю дорогу до крепости. Но что толку таить обиду! По крайней мере, благодаря угрозе Барда с пленниками станут обходиться терпимо по пути до источника Святого Филиана.

Глава 18

Полая дорога

Тьма быстро сгущалась. Не приглушенные сумерки приморского вечера, нет: ведь в воздухе не висело мягкой туманной дымки. Последние лучи солнца не запутывались в высоких перистых облаках: облаков не было. Ночь обрушилась на мир как удар топора. К тому времени, как маленький отряд добрался до плотного строя тисовых деревьев между крепостью и внешним миром, воцарился непроглядный мрак.

Непролазная живая стена деревьев протянулась в обе стороны. Сквозь эту преграду пройти можно было лишь через единственные железные ворота, что открывались в протяженный лиственный коридор. По дороге в Дин-Гуарди Джек был слишком потрясен, чтобы обращать внимание на окрестности. Кроме того, стоял белый день. А теперь единственным источником света служили тусклые фонари в руках у королевских стражников, и туннель казался бесконечным.

«Назад, а ну, назад!» — мысленно приказывал Джек смыкающимся ветвям.

Неподвижный, душный воздух застревал в горле. Более того, от скопления деревьев исходила явная враждебность.

«Думаете, вы тут главные, да, непоседы? — словно говорили деревья. — Мы тут были задолго до вас».

Ветка хлестнула Джека по лицу.

— А ну, прочь! — крикнул мальчик.

— Молчать! — приказал предводитель отряда.

А в следующее мгновение они вырвались на чистый ночной воздух. В безлунном небе переливались и мерцали тысячи звезд. Солдаты вполголоса заговорили друг с другом. По лицу Джека, там, где его ударило дерево, текла кровь.

— Что, не нравится, маленький чародей? — усмехнулся предводитель.

— Что это было? — спросил Джек, стараясь, чтобы зубы не стучали так громко.

— Изгородь. Лучше любой стены.

— Она защищает крепость? — продолжал Джек. Что угодно, лишь бы не молчать!

— Уж и не знаю, защищает ли. — Предводитель хрипло расхохотался. — Она держится на почтительном расстоянии от нас, а мы — от нее. Так было с незапамятных времен.

— Она выросла, когда Владыка Леса взял в осаду Старика-с-Луны, — донесся из темноты голос Брута.

— А тебе-то откуда знать, недоносок сопливый? — рявкнул предводитель.

— Ниоткуда, благородный господин, — заныл раб. — У Брута ж не больше мозгов, чем в свином дерьме!

— Ну смотри, что ты наделал! Опять он завел свою волынку! — пожаловался один из солдат.

Всю оставшуюся часть пути Брут стонал и причитал — какая он-де отвратительная, жалкая тварь и как ему ужасно, невероятно, невыразимо стыдно. Нытье это крайне раздражало; не раз и не два Джек слышал звук пощечины: раба пытались заставить заткнуться, но ничего не помогало.

Наконец пылающие факелы высветили черный разверстый провал на месте источника Святого Филиана. Под надзором перепуганных монахов рабы возводили вокруг ограду. Джек заметил, что братья принесли с собою ларец с мощами святого Освальда — защиты ради.

«Защиты от чего?» — недоумевал мальчик.

Однако ж и он тоже ощутил неизъяснимый ужас. Если святой отгонит тех, что поджидают внизу, — так спасибо ему большое!

— Кто это? — спросила Пега, разглядывая резное изображение на заляпанной крышке из китового уса.

— Славный старина Освальд, — отозвался Брут. — Его всегда на белый свет вытаскивают, когда туго приходится. — Святой распростерся на ложе из листьев. Вьющиеся лозы оплели его, как змеи. — Здесь изображена его битва с Владыкой Леса. Похоже, что Владыка Леса побеждает.

— Замолчи, язычник! — взревел один из монахов, в сердцах замахиваясь на раба.

И тот, разумеется, снова принялся пресмыкаться и унижаться.

В яму змеей сползла длинная веревка с узлами — и исчезла в темноте.

— И долго нам там сидеть? — осведомился Джек.

— Ты слышал, что приказал король. Пока не отыщете воду, — напомнил предводитель стражи.

Джек, как любой деревенский мальчишка, отлично умел лазать по деревьям и скалам. И на высоте чувствовал себя лучше некуда. Но вот под землю Джек в жизни не спускался — и при одной этой мысли голова у него начинала кружиться. Наверное, беда в том, что там, внизу, ты заперт со всех сторон. Все равно как если бы тебя проглотили живьем.

— Я… э-э-э… я… — Джек нервно сглотнул.

— Давай помогу, — предложил Брут.

Он проворно скинул вниз все дорожные мешки. А затем перебросил мальчишку через плечо вместе с посохом и стал спускаться по раскачивающейся веревочной лестнице. Все произошло так быстро, что Джек едва сдержал крик и вцепился в плечо раба, точно кошка, которая пытается удержаться на дереве и не дать себя сдернуть. Спустившись до конца веревки, Брут разжал мальчику пальцы и стряхнул его с себя.

От неожиданности Джек завопил во весь голос. И тут же шлепнулся на мягкий песок — и почувствовал себя полным дураком. Он поглядел наверх, туда, где высвечивалось кольцо факелов. Брут уже снова спускался в яму, с Пегой на руках.

— Если мехи с сидром лопнули, в жизни тебе не прощу, — грозилась она.

— Не бойся, девонька. Там, внизу, мягко, словно на вересковой пустоши.

Брут соскочил вниз, под его ногами сухо захрустел песок — и стражники втянули веревочную лестницу наверх.

— Эй! — закричала Пега. — А как мы отсюда вылезем?

— Выплывете, когда вода потечет снова!

Пега выкрикнула что-то обидное; предводитель стражи и его солдаты грубо загоготали.

— Не обращайте внимания, — посоветовал Брут, собирая припасы. — Пусть себе сидят, точно головастики в пересохшем пруду. Скоро помрут от жажды, и только их и видели.

— А мы как же? Мы же тоже умрем от жажды, — пожаловалась Пега.

Брут чиркнул кремнем по железу и зажег факел. Смола с шипением вспыхнула, замерцало ровное красноватое пламя.

— Это правда, поход наш опасен, и мы все можем погибнуть; но в том, что мы делаем, — больше чести, нежели просто сидеть сложа руки и ждать своей участи.

Красноватый отблеск играл на его лице, высвечивая резко очерченные скулы. Куда только подевался плаксивый раб? На его место заступил суровый муж — да, чем-то похожий на косматого пса, но не лишенный своеобразного благородства.

«По крайней мере, до тех пор, пока чего-нибудь не испугается», — подумал Джек.

— Ладно, пошли, — скомандовал мальчик.

До чего же трудно заставить себя войти в протяженный черный туннель! Наверное, это был самый храбрый поступок Джека за всю его жизнь. Каждый нерв, каждая клеточка требовали бежать обратно, туда, где над ямой обозначился круг факелов, а еще выше раскинулся звездный купол. Но он ни за что не уступит в храбрости Бруту! Ну можно ли допустить, чтобы его переплюнул жалкий плакса, который хнычет да жалуется, если его мошка крылом заденет?

Так что Джек бодро зашагал вперед, как будто на душе у него было легко и весело. Ага, как же! Туннель уводил под землю все глубже, а толща камня над головой становилась все плотнее, все массивнее. Чего доброго, в любой момент обрушится и раздавит их всех как блох. А почему бы, собственно, и нет?

Маленький отряд устало брел вдоль стен из тусклого известняка, оставляя позади милю за милей. Факелы погасли, Брут зажег новые. Под ногами валялся всякий мусор: не только ветки и сучья, но битые черепки, огрызки яблок, рыбьи кости и ракушки мидий. Эльфы, надо думать, ходили по туннелю годами и, судя по запаху, закапывали отходы в песке как кошки. Страшно неопрятный народ, прав был брат Айден.

Со временем Джек со спутниками дошли до места, где туннель разветвлялся надвое. Один коридор уводил налево, второй, точно такой же по величине, — направо. Из обоих слабо тянуло сквозняком, так что Джек оказался в замешательстве, который из них выбрать. Однако же впервые на стенах появилось нечто новое. В правом туннеле из известняка выступали вкрапления какого-то блестящего черного вещества.

— Что это? — спросил Джек и сам поразился тому, как громко прозвучал его голос после молчания столь долгого.

— Агат, как говорят некоторые, — объяснил Брут. — Римляне делали из него украшения.

Джек выломал из стены один из камней. На ощупь он оказался до странности теплым и легким.

— А что, у него есть и другое название?

— Моя мать называла его «драконье дерьмо».

Джек поспешно бросил камень и отряхнул руки.

— То есть в правый туннель нам не надо, — заметила Пега.

Джек достал из мешка раздвоенный прут, врученный ему Бардом, и вытянул его перед собою. Ощутил, как дерево слабо дрогнуло, завибрировало, и, словно отзываясь, в ладонях запульсировала сила. Вода — там, далеко, в правом туннеле.

— И кто б удивился? — проворчал Джек.

— По моим прикидкам, прошла уже четвертая часть ночи, а мы все на ногах, — промолвил Брут. — Ты и я можем идти еще долго, а вот девонька-то приустала.

Джек был так поглощен собственными заботами, что даже не заметил, как измучена Пега.

— Ох! Пега, ну что ж ты молчала-то? Конечно, мы можем расположиться здесь на ночь.

— Я сильная, — запротестовала девочка, но идти дальше не предложила.

Брут собрал веток на растопку, и вскоре в темноте заплясало веселое пламя — насколько возможно ожидать веселья от костра в темном туннеле, испещренном «драконьим дерьмом». Всем досталось по куску овсяного пудинга.

— Пейте как можно меньше, — предупредил раб, доставая мех с сидром. — Как знать, скоро ли мы найдем воду?

— Сдается мне, вода вон там, — проговорил Джек, указывая на правый туннель. — Но не понимаю, с какой стати. Бард сказал, дракон ни за что не полезет в туннель, где есть вода.

— Это как посмотреть, — пробурчал Брут с набитым ртом.

— А ты никак знаешь о таких вещах больше Барда?

— Может, и так, — отозвался раб с невыносимым самодовольством.

— Один из моих хозяев своими глазами видел, как дракон плавал в озере, — вмешалась Пега.

Она выбирала из пудинга долгоносиков и швыряла ими в стенку.

— Не удивлюсь, если и так, — кивнул Брут. — Туннели прокладывают только огненные драконы, но, видишь ли, воспользоваться туннелями могут и другие: виверны, гиппогрифы, мантикоры, василиски, гидры, кракены и, конечно же, пиктские звери — они-то любят воду больше всего на свете. — Брут по-мальчишески усмехнулся: тема явно была ему близка. — Это вроде как барсучья нора. Барсук ее вырыл, но стоит законному владельцу переселиться куда-то еще, как норой охотно воспользуются лисы, кролики и мыши.

— То есть насчет огненных драконов нам можно не беспокоиться, — подвел итог Джек. — Нам грозят разве что виверны, гиппогрифы, мантикоры, василиски, гидры, кракены и… и… как их там?

— Пиктские звери, — охотно подсказал раб. — Мать нашла одного такого и принесла домой: приручить хотела. Он был не больше огурца: только что вылупился. Но рос не по дням, а по часам. Когда начал скотину жрать, пришлось от него избавиться.

Подземный мир, похоже, был куда более густонаселен, нежели подозревал Джек. Он понятия не имел, что такое «пиктский зверь», но — если судить по пиктам — наверняка что-то крайне неприятное.

— Надеюсь, я тебя не слишком обескуражил, — покаялся Брут. — Я-то приключениям только порадуюсь… звезды мои! Самое главное-то и позабыл!

Он бросился к своему дорожному узлу и вытащил на свет врученный Бардом сверток. Неприятный запах усилился. А Джек-то полагал, это разит от эльфийского мусора!

— Я-то думал, он навсегда утрачен, — промолвил Брут, разворачивая вонючий сверток.

Пега поспешно отодвинулась от костра подальше и прикрыла рот ладошкой.

— Извини, девонька, я и позабыл, что люди, в большинстве своем, не выносят запаха свиного навоза. — Брут прошел чуть выше по туннелю и закопал обертку в песке. — А я, вдохнув его, словно бы в детство возвращаюсь. До чего ж я любил возиться в грязи со свиньями, почесывать их щетинистые уши, кататься на скотинках верхом. Само собою, свиньи мать просто обожали. Я, понятное дело, тоже. И подумать только, вот это пролежало в свинарнике столько лет.

Брут достал загадочный предмет из ножен; в глаза Джеку полыхнул свет. Это был меч: великолепный клинок, сиявший, как закатное солнце. Ножны переливались и искрились, инкрустированные драгоценными каменьями: рубинами, изумрудами, аметистами; перевязь была из ярко-зеленой кожи.

— Обычный меч проржавел бы насквозь, но не этот, — похвалился Брут.

Действительно, на чудесном клинке не осталось ни крупицы грязи и ни пятнышка ржавчины. Что еще удивительнее, гнусная вонь к нему тоже не липла. Раб с размаху опустил меч вниз — и рассек костер надвое. В воздух слепящим облаком взвились искры.

— Се Анредден! — воскликнул он. — Его сделала Владычица Озера для Ланселота. Меч призван служить ей, как и я!

Искры переливались на земле повсюду вокруг; тень Брута воздвиглась выше и величественнее, нежели сам человек. Он сел, положил меч на колени. Тень разом уменьшилась до обычных размеров.

— Прошу прощения. Недостойно похваляться прежде, чем стяжаешь себе славу. Но… до чего же приятно!

Джек и Пега, открыв рты, глядели на раба.

— Кто же ты такой? — спросил наконец мальчик.

— Я — истинный правитель Дин-Гуарди, лишенный законного наследия предателем Иффи. Лорды Дин-Гуарди служили Владычице Озера с незапамятных времен, а Владычица покровительствовала им. Но Иффи подло втерся в замок, и отец поверил его лживым россказням. Бедный отец! Мать всегда сетовала на его простодушие.

— Иффи убил твоего отца? — догадалась Пега.

— Иффи пришел один и взмолился об убежище. Отец радушно принял гостя под своим кровом, не ведая, что предатель замышляет погубить его. Армия Иффи не могла напасть на замок с земли. В Изгороди проход только в одном месте, и такой узкий, что иначе, как по одному, гуськом, не проберешься. Да и безоговорочно доверять Изгороди не стоит. Случается, что какой-нибудь воин войдет в проход с одного конца, а с другого и не выйдет.

Джек машинально потрогал ссадины, оставленные на его лице тисовой веткой.

— Отец, разумеется, позаботился о том, чтобы замок охранялся с моря, но в Дин-Гуарди был и третий путь. Глубоко под скалой пролегает подземный ход — жуткое место, признаться. Там гнездятся кракены и рыщут келпи. И еще на этом туннеле лежит проклятие. Мало кому удалось выжить на этом пути.

— А твой папа разве не знал про подземный ход?

— Знал, конечно. Он думал, никто не отважится там пройти, но он недооценивал Иффи. Ты видел его перчатки?

Джек вспомнил массивные черные перчатки и черные одежды короля. Собственно, видны были только его глаза — и неестественно белая кожа вокруг.

— Иффи — наполовину келпи, — объяснил Брут.

— Крошки-лепешки! Вот уж не удивляюсь! — Съежившись, Пега опасливо оглянулась на темные туннели, уводящие прочь от света костра. — Мне он сразу не понравился.

— Вот отцу бы твою догадливость! — вздохнул Брут. — Понятия не имею, что за кошмарная история связана с рождением Иффи. Келпи с людьми в браки не вступают. Они людей просто жрут.

— У меня прямо мурашки по спине забегали, — пожаловалась Пега. — А что вообще такое келпи?

— Оборотень. Иногда он появляется в обличье великолепного коня, но стоит сесть на него верхом, и конь ныряет под воду и топит всадника. А иногда принимает вид огромной выдры — или красавца юноши. Говорят, келпи способен переломать женщине все кости, просто-напросто заключив ее в объятия.

— Понимаю, почему женщины их не любят, — хмыкнула Пега.

— Словом, так или иначе, но Иффи появился на свет, однако селяне бросили младенца в море. Иффи не утонул. Он, как дельфины, умел плавать с рождения. Некоторое время он жил как келпи: подстерегал в засаде добычу и уволакивал ее на дно. Он уродился заметно мельче своих соплеменников, и, полагаю, те изводили его нещадно. Матери не удалось ничего толком выяснить о детстве Иффи. Узнала она лишь то, что он имел обыкновение прокрадываться к домам людей после наступления темноты и наблюдать за хозяевами, сидящими у очага. Так Иффи перенял людские привычки и обычаи и научился носить одежду (украденную, разумеется).

Джек поневоле посочувствовал Иффи-ребенку. Он же не просил родиться чудовищем! Должно быть, это просто ужасно: смотреть на приветливый огонь очага издали и знать, что никогда не станешь в доме желанным гостем. А потом возвращаться под воду, где ты тоже никому не нужен.

— Постепенно Иффи научился быть человеком, — продолжал между тем Брут. — Ему пришлось прикрыть волосы — они у него как шерсть у выдры — и перепончатые когтистые пальцы. Зубы с прозеленью — не проблема. У многих рыцарей такие же.

Брут помолчал и подбросил еще дров в костер.

— Не то чтобы я ждал гостей, но осторожность никогда не помешает.

Пега достала свой ножик для свежевания угрей и положила его рядом.

— Короче говоря, Иффи украл челнок и сделался пиратом. Очень скоро он стал предводителем шайки, ведь даже келпи-полукровка в три раза сильнее обычного человека. Но все это время ему хотелось жить на земле — и чтобы его принимали и любили как своего.

— Любили… — прошептала Пега.

В голосе ее звучала неизбывная печаль. Джек украдкой глянул на девочку: а ведь она тоже — человек словно бы только наполовину, с ее-то пятнистым лицом, тщедушным тельцем и клочковатыми волосами! И однако ж Бард твердо объявил, что никакая она не фэйри.

— Странно, — размышлял вслух Брут. — Думаю, Иффи в самом деле хотел подружиться с отцом, но натура келпи алкала крови. В ночь вторжения он подплыл к гнезду кракенов и рассказал им, что к северу от замка якобы затонул корабль. Кракены тут же устремились туда. А люди Иффи прошли по туннелю к подземным темницам. И заполонили замок, убивая всех на своем пути. Отца зарубили прежде, чем он успел дотянуться до меча.

— Но вы с матерью выжили, — проговорил Джек.

— Иффи хотел, чтобы новые подданные его полюбили. Потому он всего лишь изгнал нас в свиной хлев. Он построил монастырь Святого Филиана, хотя на самом-то деле христианства он не понимал. Монахи-отщепенцы основали обитель ради прибыли: а чего еще ждать от пирата? Мы с матерью жили в непрестанном страхе смерти. Иффи постоянно грозился скормить меня своим ручным крабам. А теперь, пожалуй, спать пора. Возможно, завтра путь предстоит длинный.

— После этаких рассказов я ни за что не усну, — пожаловалась Пега.

— Герои обычно поют развеселые песни, чтобы укрепиться духом в походе, — напомнил Брут.

— Я слишком устала, — вздохнула Пега. И подложила под щеку свечу, подаренную матерью Джека, — словно защитный амулет.

Так что петь выпало Бруту. Он исполнил балладу о рыцаре, который гонится за людоедом по зачарованному лесу. Баллада изобиловала всяческими «хэй!», «хо!» и «тра-ля-ля-ля», по-видимому, весьма воодушевляющими, однако ж на Джека песня нагоняла тоску. Особенно когда «хэй!» и «хо!» эхом прокатывались по длинным темным туннелям.

Глава 19

Логово накера

Когда Джек проснулся, Брут заверил его, что уже утро. Раб уже хлопотал над костром, разогревая на палочках овсяные лепешки. Пега, приподнявшись, прислонилась к стене — и вид у нее был далеко не цветущий.

— Начать день с теплых лепешек — что может быть лучше? — возвестил раб.

Джеку разрешили запить их несколькими глоточками сидра.

— Мне всю ночь келпи снились, — пожаловалась Пега. — Сколько раз ни просыпалась, все Иффи в темноте мерещился.

— Мать, бывало, говорила, что дурные сны предвещают что-то хорошее, — отозвался Брут.

— Ага, например, вместо того чтобы умереть голодной смертью, мы достанемся на обед дракону.

Пега встала явно не в духе, но Джек ее не винил. Он и сам был зол на весь мир. Стены словно смыкались вокруг него, в спертом воздухе мальчуган просто-таки физически ощущал тяжесть каменных сводов над головой.

— Чем больше съедим, тем меньше нести, — оптимистично заметил Брут. — Мать всегда говорила: во всем есть светлая сторона, если только взять на себя труд поискать.

Раздражающе мурлыкая себе под нос, Брут соорудил новые факелы и сложил припасы в мешки. И в завершение застегнул на себе зеленую перевязь с мечом Анредденом.

Когда все наконец собрались, Джек повел маленький отряд в правый туннель. Пусть там полным-полно «драконьего дерьма», зато есть надежда на воду. Чем дальше путники шли, тем чаще встречались агатовые вкрапления; а спустя несколько часов уже приходилось обходить кругом целые глыбы.

— Да вы только гляньте! — восторгался Брут. — Тут на десяток драконов хватит.

— Помолчи, пожалуйста, — взмолилась Пега. — У меня голова трещит.

Так что Брут прикусил язык — и принялся насвистывать. Немелодичный, с придыханием, мотивчик действовал Джеку на нервы.

— Да заткнись ты! — наконец не выдержал мальчуган. — Ты вообще понимаешь, что такое «скрытность»? Ты что, об осторожности напрочь позабыл? Если в пределах десяти миль рыщет дракон, так он на твои дурацкие неумолчные звуки как раз прибежит!

— Кто-то не выспался, — отозвался Брут, ничуть не обидевшись. — Давайте-ка сделаем привал и поуспокоимся малость.

Джек устало привалился к глыбе «драконьего дерьма» и предался мечтам о том, как сломает посох о голову раба. Брут пустил по кругу куль с прокисшей овсяной мешанкой. Пролежав в мешке столько времени, она свежее не стала. Пега уверяла, что на вкус мешанка — ни дать ни взять крысиные какашки, однако ж путники не могли позволить себе выбрасывать еду. Джеку отчаянно хотелось пить. Услужливое воображение рисовало ему водопады и бурные реки, да так живо, что шум воды слышался чуть ли не наяву. Но стоило ему сосредоточиться, и становилось ясно: это всего лишь легкий сквозняк. Да еще, конечно, Брут.

— Придумал! Я буду загадывать загадки! — воскликнул раб. — Игра в загадки — что может быть веселее?

С волной и ветром воюю я рьяно.
В пучине покоюсь, побратимы мне — камни.
Сидя — силен я. А сдвинусь — безволен.
Скажи мое имя!

Брут выжидательно глядел на спутников, точно пес, в надежде, что ему кинут палку.

— Мне без разницы! У меня голова болит, — пожаловалась Пега.

— Погоди-ка. Кажется, я догадался, — промолвил Джек. — Ветер и волны — значит, тут же и корабли есть. А то, что лежит на дне моря, это… якорь!

— Молодец, — похвалил Брут. — Вот тебе еще загадка:

Люб я людям; лечу издалече.
С полей принесен, на полянах собран.
Под кров укромный на крыльях доставлен.
Скажи мое имя!

— Да это проще простого. Мед! — тут же ответил Джек. О пчеловодстве он знал все — благодаря матери.

— Тогда вот тебе потруднее:

Молчу как мертвая — в мятежном чертоге.
Пока я в покое, подвижен дом мой.
Вечно внутри я: выйду — погибну.
Скажи мое имя!

Джек призадумался.

— Улитка, конечно, молчит, но и в раковине у нее тихо. Может, черепаха? Или цыпленок в яйце?

— Это рыба, — вдруг объявила Пега. — Рыба в чудесном, бурлящем, звенящем, полном воды ручейке — ох, клопы клятые! Мы все здесь умрем. Н-нам н-никогда больше не увидеть руч-чейка!..

Девочка расплакалась.

Мальчуган оторопел. Он никогда не видел Пегу плачущей: даже когда он ее ударил, девочка не пролила ни слезинки. А он, Джек, настолько упивался собственными невзгодами, что даже не заметил, как Пега впала в отчаяние. Что ж теперь делать-то?

Но Брут знал, что делать.

— Ну полно, полно, девонька, — промолвил он, обнимая ее и укачивая, словно ребенка. — В середине похода всегда тяжелее всего приходится, но герои, они всегда побеждают. А мы — герои! О нас еще сложат песни, как о короле Артуре и моем предке Ланселоте. А еще в тех песнях говорилось о благородных дамах, о Фее Моргане и о Нимуэ, Владычице Озера. Кстати, это та самая Владычица Озера и есть: ее род живет долго. А остальные давно уже на Островах блаженных, где вечное лето и где не знают печали и горя. Моя мать тоже там: она ведь была госпожой Дин-Гуарди и к тому же ведуньей.

— А я — христианка. Я надеюсь попасть на Небо. — Пега уткнулась заплаканным лицом ему в грудь.

— Так там тоже здорово, девонька. Смысл в том, чтобы жить отважно и храбро — и в итоге итогов обрести заслуженную награду. Надежда всегда есть, даже в смерти.

— Мне нравится, когда ты называешь меня «девонькой», — прошептала Пега, прижимаясь к заступнику теснее.

— Тогда я стану делать это почаще. А теперь попей сидра. У тебя ж давно в горле пересохло. Надо идти вперед, но если устанешь, ты скажи мне! — В этот миг Брут выглядел благородно как никогда: истинным королем, а не хнычущим ничтожеством!

Джек мысленно дал зарок обращать больше внимания на Пегу. Он знал: девочка способна идти до тех пор на чистом упрямстве, пока не рухнет замертво. А его долг — предупреждать Брута, что Пега устала.

Маленький отряд шел все вперед и вперед. «Драконьего дерьма» заметно прибавилось: здесь агат образовывал колонны от пола до потолка. Их приходилось обходить, точно деревья в лесу. Время от времени Джек пускал в ход раздвоенный прут. Вода была по-прежнему впереди, но уже ближе (во всяком случае, хотелось бы на это надеяться). Путники часто отдыхали, однако ж Пеге этих кратких привалов не хватало: она брела, с трудом передвигая ноги. Даже посвист Брута стих; теперь раб разве что тихо шипел сквозь зубы. Джек молчал как рыба — и думал о мехах с сидром. Если всем суждено умереть, не лучше ли напоследок напиться досыта, и сесть, и ждать неизбежного?

— Я что-то слышу, — сказала вдруг Пега.

Джека так завораживало сухое похрустывание под ногами и шипящий посвист Брута, что никаких иных звуков он и не улавливал. Все остановились и насторожили уши.

Ииии, иии, иии, — звучало откуда-то сверху.

— Это мышь? — прошептал Джек.

Ииии, иии, иии, иии.

Звук нарастал, распространялся вдаль и вширь. Брут выхватил меч. Джек покрепче перехватил посох. Все опасливо двинулись вперед. Туннель вывел в просторную пещеру: этакий каменный пузырь под землей. Дальний ее конец тонул во мраке, а своды были так высоки, что и не разглядишь толком. Брут поднял факел над головой. Джек подумал было, что раб рассматривает какие-то скальные образования, но тут один из «камней» расправил крыло. Да это же летучие мыши!

Тысячи и тысячи мышей!

Мыши цеплялись за агатовые выступы, пихались, толкались, недовольно пищали, оказавшись в кругу света. Брут рассмеялся: в пустом чертоге смех этот прозвучал неожиданно жутко.

— Клянусь Владычицей, да это ж нетопыри! Эй! Нетопыри! А у вас гости.

Раб замахал факелом, мыши недовольно зашебуршились, вниз дождем что-то посыпалось.

— Ой, фуууу! Вши! — взвизгнула Пега.

— Не пугай их, — предостерег Джек, хватая Брута за руку.

— Ты прав, паренек. Я веду себя неучтиво. Это их дом, в конце концов!

Раб опустил факел и поклонился.

— Добрые создания, мы — всего лишь безобидные прохожие. Дозвольте нам встать здесь лагерем на одну только ночь. Утром мы уйдем своим путем.

— Встать лагерем? — с надеждой переспросила Пега.

— Солнце уже у горизонта, девонька.

— А ты откуда знаешь? — раздраженно буркнул Джек, вычесывая мышиных вшей из собственных волос.

— Знаю — и все, — отозвался Брут.

Все осмотрелись в поисках удобного места. Пол пещеры, по большей части песчаный, обширная колония мышей обильно замусорила отбросами: пометом и мелкими косточками. На потолке, куда ни глянь, везде лепились мыши.

— А кто, по-твоему, прочертил вот эти отметины? — спросил Джек.

Через песок пролегал извилистый след — от центральной глубокой борозды, шириной примерно в рост Джека, отходили волнообразные лучи. Мальчуган попытался представить себе, что за существо оставит такой отпечаток. Вырисовывалось этакое бесформенное тело со змеистыми щупальцами. Не самый приятный образ, чего уж там.

— Что бы это ни было, надеюсь, оно к нам не сунется, — промолвила Пега. — А грязищи-то вокруг сколько!

В дальнем конце пещеры в разные стороны расходились еще туннели, как две капли воды похожие друг на друга.

— Тьфу ты! — воскликнул Джек, скидывая наземь дорожные узлы. — И как нам понять, который из них правильный?

— Лично я думаю, что это добрый знак. Пещера явно служит местом важных сборов, — отозвался Брут.

— Сборов? И кто же здесь собирается? Уж не драконы ли?

— Смотрите! — вскрикнула Пега.

С сухим шорохом летучие мыши оторвались от потолка. Крылатый рой заполонил пещеру: мыши метались туда-сюда, однако, как ни странно, не сталкивались.

— Ох! Ой! Если летучая мышь трижды облетит вокруг твоей головы, ты непременно умрешь, примета такая! — застонала девочка, сжавшись в комочек.

— А ты ложись на землю, тогда мышь не сможет тебя облететь, — посоветовал Джек: он тоже знал это поверье.

Дети растянулись на песке, вжались в него как можно глубже. Косточки захрустели под их весом, застарелая вонь от помета защекотала ноздри. Брут расхохотался.

— Летучие мыши частенько навещали мою мать, и ни одна из них не убила никого серьезнее мошки. Солнце село, вот они и вылетели навстречу ночи. А вы посмотрите, куда они держат путь!

Джек опасливо приподнял голову. Нетопырей в воздухе поубавилось. А те, что еще остались, постепенно скрывались в туннеле по правую руку.

— Они же летят наружу! — осенило Джека.

— Я выказал им учтивость, и они показали нам дорогу, — отозвался Брут.

Но ведет ли эта дорога в Эльфландию? Как знать? Разумеется, надо бы осмотреть все туннели, но как противиться искушению поскорее оказаться снаружи? Скорее туда, на свободу, за пределы гнетущих каменных стен! А там, глядишь, и вода отыщется.

— Пега, вставай! Мыши улетели, — окликнул девочку Джек.

Он уже принял решение.

— Улетели, а всех вшей нам оставили, — проворчала Пега, вычесывая волосы.

Брут предложил разбить лагерь в туннеле. В пещере было слишком грязно, а идея заснуть в зловещем месте, откуда во все стороны ответвляются подземные ходы, не прельщала даже наследника Ланселота. На входе в коридор в лица путникам повеяло свежим ветром.

— Ух, здорово! — воскликнул Джек. — А почему бы нам не пойти дальше?

— Девоньке необходим отдых, — напомнил Брут. — Но я могу пройти вперед и поглядеть, далеко ли до выхода.

— Я не устала, — запротестовала Пега.

— Да ты же с ног валишься. — Джек заставил девочку сесть рядом.

Брут, сжимая в руке обнаженный меч, зашагал в темноту. Дети вслушивались: тяжелая поступь постепенно затихала. С уходом раба в туннеле внезапно стало как-то непривычно пусто.

— Тут ни одной ветки на земле не валяется, — заметила Пега, подавляя зевок.

Джек поднял факел повыше. А ведь девочка права!

— Если до выхода недалеко, то разводить здесь костер нам и не понадобится.

— Я не об этом. Нет мусора — значит, нет и эльфов. Это неверный путь. Ох… — Пега снова зевнула и потянулась.

— Может, ты и права, — отозвался Джек.

Ему отчаянно не хотелось отказываться от надежды выйти наружу. А какая, в сущности, разница? Как только они отыщут воду, в пещеры можно будет вернуться.

Пега, пошатываясь, поднялась на ноги.

— Мне нужно двигаться. Если я прилягу, то уже не встану. — Девочка споткнулась — и схватилась рукой за агатовую колонну. — Ух ты! Там, сзади, еще туннель.

Джек встрепенулся. Позади колонны и впрямь зиял темный проем. Мальчик посветил факелом. Пламя не дрогнуло.

— Воздух здесь неподвижен. Наверное, это пещера.

— Неплохое место для ночлега.

— Если она пуста.

— Надо бы туда заглянуть, — гнула свое Пега. — Я засну куда крепче, если не придется тревожиться, что того и гляди подкрадутся какие-нибудь чудища. Тут и земля мягкая… и… Ой! Вязкая! Я не могу ноги вытащить!

— Сейчас же уходи оттуда! — заорал Джек.

Он вдруг вспомнил, как Бард с братом Айденом предостерегали: «Никогда не ходите в туннель, где воздух неподвижен. Там либо тупик, либо логово накера».

— Не могу! Не получается! Я застряла!

Джек отложил факел и схватил девочку за пояс. Потянул изо всех сил, но Пега даже с места не сдвинулась. А в глубине пещеры послышалось какое-то сторожкое движение, чавкающий звук, как будто что-то живое вылезало из глубокой грязи.

— Тащи, ну тащи же! — завизжала Пега.

— Теперь и я увяз! — откликнулся Джек.

Мальчуган нашарил на земле факел и принялся яростно размахивать им у входа. Что-то зашипело — и отступило. Джек не мог видеть ясно, что происходит, но сгусток тьмы в дальнем конце пещеры словно бы стек вниз по стене.

— Брут! На помощь! Вернись! — кричала Пега.

— Тварь не любит огня, — выдохнул Джек, пытаясь выпрямиться во весь рост.

Пега отчаянно цеплялась за него. Мальчик лихорадочно огляделся в поисках веток или сучьев — и взгляд его упал на ясеневый посох. Джек выронил факел. А до посоха не дотянуться…

— Не бросай меня! — рыдала Пега, цепляясь за Джека.

Джеку пришлось силой разжать ее пальцы. Он упал вперед, одной рукой оперся о землю, другой — схватился за посох. Развернулся и направил посох на пещеру.

В гаснущем свете Джек видел, как по полу, извиваясь, ползет темная полоса. Нет, несколько темных полос.

— Огонь, приди! — позвал мальчик. Времени сосредоточиться и успокоить мысли, как учил Бард, у него не было. А были — лишь острая нужда и ужас. — Приди, приди, приди!

Он потянулся разумом через толщу камня, ожидая слабого отклика, как всегда, когда он вызывал огонь в деревне. Но здесь магия таилась совсем близко к поверхности земли и нетерпеливо рвалась на зов. Жаркая волна захлестнула Джека.

— Беги, — задыхаясь, приказал он.

— Не могу, — плакала Пега.

Конец посоха изверг струю пламени. Алые языки облизнули пещеру, и на краткий миг Джек отчетливо разглядел гигантскую округлую тушу — ни дать ни взять гигантский клещ, насосавшийся крови. Со всех сторон туши извивались лапы-щупальца: одни цеплялись за камни, другие шарили по полу, залитому слизью. Щупальца уже подобрались к самым ногам Пеги, когда их поглотило пламя.

Джек рывком вытащил девочку из пузырящейся слизи и, пошатываясь, отвел назад. В испепеляющем жару он боялся даже дышать.

— Потолок! — завопила Пега.

Джек поднял глаза. В десятках мест вкрапления агата вспыхнули огнем. Они горели яростно, неуемно — словно раскаленные звезды в ночном небе. Колонна перед входом в пещеру полыхнула по всей длине — пш-ш-ш-ш! От слепящего света Джек аж зажмурился. Пега настойчиво тянула его за руку. Весь туннель был объят пламенем.

Джек с Пегой бросились бежать со всех ног. Песок лип к ногам Джека, перемазанным слизью, и замедлял его поступь. В боку закололо. Колени подгибались, и все-таки он бежал и бежал вперед, волоча за собою Пегу. Когда оба наконец рухнули на землю, кашляя и задыхаясь, Джек услышал, как ревет позади пламя. На стенах мерцали зловещие отблески.

— Огонь надвигается? — в страхе спросила Пега.

Джек собрался с силами для нового рывка, но мгновения шли, а свет отнюдь не разгорался ярче, да и рев звучал ничуть не громче прежнего.

— Ветер дует навстречу пожару, — догадался мальчик.

И действительно, ток воздуха был так силен, что по коридору со стоном гулял настоящий ураган. Издали донесся грохот: что-то обрушилось.

— Здесь оставаться нельзя. Ты идти можешь?

— Еще час назад я бы сказала «нет», — призналась Пега. — Поразительно, какие чудеса свершает смертельный ужас.

Джек понимающе кивнул. И они побрели дальше — медленно, увязая ногами в песке. Свет померк, а потом и вовсе погас. Теперь детям приходилось пробираться вперед на ощупь, держась за стену.

— Еды ни крошки не осталось, — промолвила Пега.

— И сидра ни капли, — отозвался Джек.

— Я пытаюсь об этом не думать.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, но я продрог, — заметил Джек. Леденящий ветер пробирал до костей. Плащ мальчика остался там же, где и дорожные вьюки, и ныне превратился в золу. — Если мы найдем какую-никакую древесину, я бы зажег огонь.

— Даже думать забудь!

Дети снова пустились в путь, хватаясь руками за стену. Джек опасливо прощупывал посохом землю впереди. Ноги ему опалило, Пеге, наверное, тоже. Интересно, а что станут делать летучие мыши, когда попытаются вернуться обратно в пещеру? С другой стороны (что радует), огонь наверняка очистил подземные туннели от вивернов, гиппогрифов, мантикор, василисков, гидр и кракенов. И накеров.

Особенно накеров.

— Как ты думаешь, куда Брут подевался? — спросила Пега.

— Уж и не знаю, — буркнул Джек.

Все его недобрые подозрения насчет раба воскресли с новой силой.

Глава 20

Зачарованный лес

— Мне бы свечу зажечь, — прошептала Пега, лежа на песке.

— Какую такую свечу? — откликнулся Джек; он растянулся рядом.

Изнеможение и жажда брали свое. Джек полагал, что сам он еще поборолся бы, но у Пеги силы явно закончились.

— Ту, что мне твоя мама подарила.

— Она все еще с тобой? — удивился Джек.

— Ну конечно. Мне же ее подарили в преддверии самого счастливого дня моей жизни. Того самого дня, когда ты вернул мне свободу.

Джек знал, что девочка носит свечу в плетеном кошеле на поясе. Но полагал, что кошель потерялся вместе со всеми прочими вещами.

— Твоя мама сказала: «В час нужды свеча озарит твои ночи». А я ответила: «Когда я умру, пусть меня с ней похоронят». Так и будет.

У Джека защипало глаза. Но слезы не шли: воды-то в теле почти не осталось.

— И как она только пережила пожар…

— Вот и я дивлюсь. Она разве что чуть-чуть расплющилась — и все.

Пега завозилась в темноте, а в следующий миг что-то коснулось его лица. Повеяло медово-сладким ароматом воска.

— Ну разве не чудо? — вздохнула девочка. — Прямо как снаружи, на воле…

Джек вспомнил, как мать разговаривала с пчелами, рассказывая им обо всем, что происходит в деревне. Пчелы такие любопытные, говаривала мать. Мальчугану впервые пришло в голову: а что, если мать, в свою очередь, слушала пчел? Когда собиралась гроза, мать, бывало, пела, чтобы пчелы не роились: «Sitte ge, sigewif. Sigaр to eorюan. Жены-воительницы, сажайтесь наземь».

Так она творила свою малую магию. Не такую эффектную, конечно, как великая магия Барда, — Бард умел призывать бури и сводить людей с ума, — но оттого ничуть не менее важную. Раньше Джеку это не приходило в голову. А ведь свеча Пеги, заботливо созданная маленькими тружениками полей и лугов, обладает собственной потаенной силой. И она тоже почерпнула огонь из недр земли.

Джек озадаченно заморгал. В некотором отдалении маячил бледно-голубой огонек. На руках Джека дыбом поднялись волоски. Мальчуган потянулся к посоху.

— Это призрак? — прошептала Пега.

Голубой огонек не приближался и не отдалялся. Он просто ждал.

«Неужто Брут погиб? И дух его вернулся преследовать нас?» — в ужасе думал Джек.

Но нет, будь это призрак Брута, он бы хныкал да плакался. При этой мысли мальчуган не сдержал улыбки. Огонек между тем не двигался — но разгорался все ярче. И вдруг Джека осенило, что это.

— Да это же луна! Ну не дурак ли я?

— Что? — сонно откликнулась Пега.

— Мы дошли! Это выход. Пега, пойдем! Тут всего-то несколько шагов осталось!

Джек рывком поднял девочку с земли и не то повел, не то поволок по туннелю. Приблизившись к огоньку, Джек обнаружил, что свет падает сквозь отверстие в верхней части каменного завала. Вот почему дети не видели его раньше. Луна должна была оказаться на нужной высоте, чтобы луч проник внутрь.

— Ступай один. Расскажешь мне, хорошо ли там, снаружи. — И Пега рухнула на песок.

— Еще как хорошо. Ну, пойдем!

— Сил нет, — вздохнула девочка.

Джек знал: на руках он ее не дотащит.

— Не могу же я бросить тебя тут на съедение накеру.

— Накеру?

— Ну, той твари из пещеры.

— Это был гигантский клоп, — отозвалась Пега, слегка оживляясь.

— Скорее, клещ, — возразил Джек.

Мальчуган ненавидел клещей.

— Нет, клоп. Клоп, говорю тебе! Я их тысячи и тысячи перевидала, только не таких… громадных. — В голосе Пеги звенела паника. Джек на мгновение задумался.

— Там их небось сотни.

— Ты все выдумываешь! — Пега ухватила Джека за руку.

— Послушай, ну понятно же, что он там не один. Всякой твари всегда бывает по паре, а некоторые существа производят на свет сразу целый выводок детенышей.

Пега с трудом поднялась на ноги.

— Тебе придется мне помочь, — с натугой выговорила она. — Не знаю, вскарабкаюсь ли я туда, но лучше я упаду и шею сверну, чем…

Девочка не докончила фразы, но Джек отлично ее понял.

Каменный завал устойчивостью не отличался. Не раз и не два из-под ног выскользал камень, увлекая за собою каскад грязи и гравия. Не раз и не два Джек с Пегой цеплялись за стену, выжидая, не обрушится ли под ними шаткая груда.

Но наконец дети выбрались наружу, на крутой склон холма. И рухнули наземь, тяжело дыша, в остолбенении, под звездным небом. Над головами висела полная луна, омывая камни чарующим голубым сиянием. Снизу, оттуда, где гигантские деревья раскинули ветви над невидимыми в темноте полянами и лугами, лилась журчащая музыка ручья.

Ветерок оказался неожиданно зябким, хотя свежесть его с лихвой искупала холод. Джек дышал спертым запахом мышиного помета так долго, что уже и позабыл, какое это блаженство: полной грудью вдыхать чистый воздух. Хотя воды он, конечно, не заменит.

— Уже совсем недалеко, — шепнул мальчуган Пеге.

Дети выбрались на поверхность как раз на середине оползня. Здесь обвалилась целая ската, и лавина мелких камушков и грязи докатилась до самой опушки густого леса. Джек с Пегой съехали вниз по сыпучему гравию, то и дело останавливаясь передохнуть у громадных валунов, что торчали из оползня, как сливы в пудинге. Спускаться, ясное дело, было куда проще, чем карабкаться вверх. В мерцающем лунном зареве все вокруг обретало нездешние, фантастические очертания, точно во сне, а склон холма отсвечивал ярким лучистым блеском.

Внизу, у самого леса, протянулась узкая полоса луга.

— Оххх, — выдохнула Пега, погружая обожженные ноги в прохладную траву.

Тут и там куртинками росли лютики, и нивяник, и примулы, хотя в серебристом лунном свете краски их меркли. Впереди нависала стена кромешной тьмы; в этой-то тьме и пела вода.

— Как думаешь, там волки есть? — прошептала девочка, прижимаясь к Джеку.

— Какая разница! Все равно надо идти, — отозвался тот.

Дети опасливо двинулись сквозь траву; Джек шел впереди, держа посох наготове. Никаких других звуков, кроме журчания воды, он не слышал, но в воздухе отчетливо разливалась некая настороженность.

«Жаль, ножа нет», — посетовал мальчик. Увы, нож погиб в огне вместе с прочими припасами.

— Тут так темно, — пожаловалась Пега.

Джек подумал, не покричать ли Бруту — он наверняка вышел тем же путем. Но сторожкая опасливость взяла верх.

Далее опушки леса проникал лишь тусклый отсвет лунного сияния. Вокруг мшистых кочек змеились корни, неуклюже сплетались ветви. Джеку мерещилось, что они до поры застыли на весу, а как только незваный гость отвернется, зашевелятся снова. Мальчуган пытался уловить привычные ночные звуки: кваканье лягушек, стрекотание сверчков или бормотание совы, вылетевшей на охоту. Но нет: в тишине слышалось лишь журчание воды.

— Ну что, потопали! — позвал Джек.

Джек осторожно продвигался вперед, Пега цеплялась за его руку.

— Если мы потеряем друг друга, то уже никогда не найдем, — прошептала девочка.

«Потеряем, как же», — подумал Джек.

Пега вцепилась в него мертвой хваткой; наверняка к утру синяк будет. Лунный отблеск окончательно померк; детям приходилось пробираться ощупью, на шум воды. Мальчуган споткнулся о корень, и оба полетели в заросли жгучей крапивы.

— Ой! — вскрикнул Джек, едва не падая вперед.

Цепкая хватка Пеги удержала его на месте. Ноги разъезжались в мокрой грязи.

— Здесь должна быть вода, — простонала Пега.

Джек пополз вперед на коленях. Прямо перед ним замерцал свет — и мальчуган решительно раздвинул зеленые плети вьюнов.

— Ох, слава всем святым, — благоговейно промолвила Пега.

Деревья расступились — и глазам открылась бурная речушка, тут и там испещренная лунными бликами. Она с шумом бежала по камням — и вливалась в широкое русло, что темной полосой рассекло лес надвое.

Джек с Пегой проворно скатились по береговому склону вниз и оказались по пояс в воде. Поток обжег их ледяным холодом. Но Джеку было не до того. Он пил, и пил, и пил, пока не заболела голова и не свело живот, зато боль в ногах прошла.

Наконец дети кое-как вскарабкались по илистому берегу и устроились на ночь в дупле старого дерева, свернувшись клубочком, как лисы. Они промокли, иззябли и до смерти проголодались, но шум воды усыпил их так же быстро, как потрескивание огня в очаге на вилле у Барда. Они проспали как убитые всю ночь напролет, и рассвет тоже. Когда наконец они проснулись, утро уже клонилось к полудню, а лес снаружи был насквозь пронизан солнечными лучами.

— Где мы? — спросила Пега, затеняя глаза.

— Здесь. Где бы это «здесь» ни находилось, — ответил, зевая, Джек.

Воздух подрагивал, словно живой: в свете солнца танцевали мошки. Рядом бурлила и пенилась речушка, а вокруг полого дерева расстилался ковер земляники.

— Еда! — завопил Джек. Дети жадно накинулись на ягоды.

— Ммм! Вкуснотища! Еще! Еще!

Ягодный сок стекал по Пегиному подбородку и капал на платье.

— А знаешь, — проговорил Джек, откидываясь назад, едва первые восторги насыщения поутихли, — для земляники-то еще слишком рано.

— Подумаешь, — фыркнула Пега, вытирая губы рукой.

— Еще даже не первое мая. Землянике только цвести полагается.

— Значит, нам повезло, — объявила Пега. — Брат Айден назвал бы это чудом.

И девочка снова принялась собирать ягоды.

Джек чувствовал себя крайне неуютно. Беспокоило его многое. Например, когда там, в туннеле, он призвал пламя — вспыхнуло оно мгновенно. Не то чтобы Джек тому не обрадовался. Мальчугану совсем не хотелось выяснять, что накеры едят на ужин, когда летучую мышку добыть не удастся. Но дома, в деревне, вызывать огонь было непросто. Требовалось сперва очистить разум и обратиться к жизненной силе. А не просто щелкнуть пальцами.

Опять же, и лунное сияние было какое-то странное. Вчера вечером Джек слишком устал, чтобы об этом задуматься, а вот сейчас — вспомнил. Все вокруг словно бы светилось изнутри. А теперь вот — земляника. Ягоды — как на подбор, ни одной зеленой, с червоточиной или перезрелой.

— Здесь все равно как в Ётунхейме, — промолвил мальчик.

— Судя по тому, что ты мне рассказывал, тут куда приятнее, чем в Ётунхейме.

— В Ётунхейме всякое бывало. И разные ужасы, и… — Голос Джека прервался. Как рассказать о чуде Иггдрасиля тому, кто его не видел? — Как бы то ни было, я вообще-то о магии. Здесь она лежит близко к поверхности — и очень опасна.

— Опасна?

— Ну вот, например, когда я вызвал огонь, я уже не смог погасить его.

Пега огляделась по сторонам. Деревья покрывал густой мох: ни дать ни взять овцы после холодной зимы! Под ногами кустились куртинки колокольчиков. Повсюду вокруг расстилался ковер земляники. Ближе к речушке тянулась полоса желтых ирисов.

— Ладно, согласна. Тут все как-то самую малость чересчур замечательно. И что, к нам теперь сбегутся тролли, требуя нашей крови?

— Сюда — вряд ли. Для троллей тут слишком тепло. Но что… — Джек опасливо понизил голос. — Что, если это и есть Эльфландия?

Глаза Пеги широко раскрылись.

— Крошки-лепешки! Тут и впрямь очень красиво.

«И достаточно мокро, — подумал Джек. — Владычице Озера здесь точно понравилось бы».

Вслух же сказал:

— Наверняка Брут где-то поблизости. Хотел бы я знать, отчего он нас не зовет.

— Так ведь и мы его не позвали.

— Это точно, — кивнул Джек. И с новой силой ощутил исходящую от деревьев настороженность. Она то отступала дальше, сосредоточившись на чем-то ином, а то давала о себе знать совсем рядом, в двух шагах. — Я никаких его следов не нашел, хотя он наверняка где-то здесь. Разве что он погиб. Тогда нам не позавидуешь.

— Не позавидуешь скорее ему, — уточнила Пега.

— Я не то чтобы бессердечен. Конечно, если с Брутом что-то случилось, мне будет страшно жаль, но мы же на него рассчитывали! Боюсь, он какой-нибудь дурацкий фокус выкинул, скажем бросил вызов дракону — тут-то его и сожрали.

— Как опрометчиво с его стороны.

— Ну что, как насчет облазить окрестности? — предложил Джек, пропуская ее сарказм мимо ушей. — Правда, тут неделями бродить можно. Или не спуститься ли нам обратно под землю и не выбрать ли другой туннель? Пожар, надо думать, уже погас.

— Спуститься под землю? — Пега побледнела как полотно; на мертвенно-белом лице чернильной кляксой выделялось родимое пятно. — Что угодно, лишь бы не повстречаться снова с одним из этих… ну, ты знаешь.

— Согласен.

— Ну вот.

Дети вернулись на луг. В дневном свете было видно: склон холма пострадал куда сильнее, нежели казалось в темноте. От скалы отвалилась здоровенная глыба; на ее месте теперь зиял гигантский шрам. Оползень дошел до середины склона и заканчивался непреодолимым завалом.

— Похоже, осыпь недавняя, — проговорил Джек, затеняя глаза. — Уж не землетрясение ли тому виной?

Они прошли по краю луга, перебираясь вброд через ручейки, что стекали с гор, — так, чтобы трава оставалась слева, а скалы — справа. Олени сосредоточенно следили за ними из-под деревьев; рыжие белки провожали чужаков глазами — яркими и черными, словно бусинки. Кроты, сони и землеройки копошились среди цветов, нимало не пугаясь чужаков. Даже ежи кормились себе как ни в чем не бывало.

— И снова магия как есть, — указал Джек. — Чтобы ежи да разгуливали при дневном свете!

— Хочешь — поймаю? — предложила Пега. — Если обмазать их глиной и зажарить на костре, иголки сами отвалятся.

— В местах средоточения магии охотиться нельзя, — решительно отозвался Джек.

— Но поесть-то надо! От земляники только воспоминание и осталось — с тех пор не один час прошел!

Со временем Пега отыскала заросли земляных каштанов. Она повыдергала растения и собрала круглые клубеньки.

— Я ими, бывало, все питалась, когда хозяева меня не кормили, — объяснила девочка.

Джек счел, что земляные каштаны не так уж и плохи: все равно что политые грязью орехи. Кроме того, ничего другого-то нет!

Солнце между тем опустилось за горы. По лесу расползлись синие тени; резко похолодало. Дети поспешно кинулись собирать топливо для костра, но, как ни странно, нашли разве что несколько прутиков да влажных листьев. Старые деревья явно не желали расстаться ни с одной сучковатой веткой.

— Тут что, ничего вообще не умирает? — с досадой воскликнула Пега.

— Если здесь и впрямь Эльфландия, то нет, — предположил Джек.

Быстро темнело; от холода у него зуб на зуб не попадал. Надо отыскать хоть какое-никакое пристанище, а не то они замерзнут насмерть. Наконец на пути повстречалось кольцо деревьев: стволы смыкались так тесно, что образовалось нечто вроде комнатки.

— А ты не можешь зажечь огонь с помощью посоха? — спросила Пега, притопывая на месте и растирая руки, чтобы хоть немного согреться.

— Даже магическое пламя нуждается в топливе. А мне отчего-то кажется, что жечь эти деревья небезопасно.

После долгого пути дети смертельно устали, однако сон не приходил. От земли тянуло знобким холодом; но ни Джека, ни Пегу не тянуло угнездиться поближе к корням. Джек ощущал исходящую от деревьев неприязнь, хотя описать словами это чувство вряд ли бы смог. Деревья словно решали промеж себя, что делать с незваными гостями.

— С меня хватит. — Пега резко села. — Уж эти мне шорохи да перешептывания: сколько можно-то!

— Что еще за перешептывания? — буркнул Джек.

И без того неуютно, а тут еще Пега с ее жалобами!

— Ну, подлые такие звуки. Неужто ты ничего не слышишь? Не знаю, о чем деревья болтают, да только мне их разговоры не по душе. Что там Брут нам советовал сделать, если вдруг падем духом? Спеть что-нибудь бодрое!

— Ты про его балладу — насчет рыцаря, который гонялся за людоедом в зачарованном лесу? Или не помнишь, чем она закончилась?

— Нет уж, еще чего не хватало, — отозвалась Пега. — Я про ту, что пел твой отец по дороге в Беббанбург.

И девочка запела гимн брата Кэдмона, подсказанный ему во сне ангелом:

Ныне восславословим всевластного небодержца,
Господа всемогущество, благое премудромыслие…

Отличный выбор, что и говорить, вынужден был признать Джек. Во-первых, взмывающая к небесам песнь заключала в себе такую силу, что шептуны-деревья разом примолкли. Джек, конечно, не слышал, что они там про себя говорили, зато Пега наверняка все уловила. Во-вторых, голос у девочки был и впрямь волшебный. Под кровом у Барда Джек, помнится, ей завидовал, но даже тогда понимал, что несправедлив. Пела Пега не то чтобы громко, но мелодия разливалась в ночи, заполняя собою мир. В темноте вполне можно было поверить, будто внемлешь эльфийской деве.

Потом Джек с Пегой улеглись рядышком, как накануне, в дупле старого дерева. Никакие кошмары не тревожили их снов, а проснувшись, дети обнаружили, что укрыты одеялом из тончайшей шерсти.

Глава 21

Девочка во мху

Лощинка тонула в смутном зеленом свете. На расстоянии проблескивали солнечные лучи, но здесь ветви сплетались плотной завесой. В воздухе стоял густой аромат липового цвета, а в вышине, над головами, гудел незримый рой пчел. На мгновение Джеку подумалось, что они с Пегой каким-то образом попали в долину Иггдрасиля. Но в пчелином жужжании не ощущалось яростной одержимости, как там. Пчелы просто-напросто занимались привычными трудами.

— Откуда взялось одеяло? — прошептала Пега.

— Может, эльфы? — предположил Джек.

— Брат Айден говорил, эльфы не думают ни о ком, кроме себя. Это кто-то другой нам помог; но что за существа такие подкрадываются к тебе под покровом ночи?

— Может, это Брут отыскал деревню и одолжил нужные вещи? — с сомнением проговорил Джек. — Я бы покричал ему, но…

— Но это небезопасно, — докончила Пега.

— Ну где-то же он должен быть? Может, спустился к реке наполнить пустые мехи из-под сидра? — рассуждал Джек. — Он бы непременно вернулся к нам, если только…

«Если только выбрался из пещер живым», — докончил мальчик про себя.

Но нет, случись с Брутом что-нибудь дурное, они бы услышали крики. Раб — не из тех, кто тихо-мирно провалится в логово накера.

Деревья казались не такими уж и пугающими, как накануне ночью, но Джек все равно чувствовал себя неуютно.

— Странный тут лес, — промолвил он, ощупывая тонкую, мягкую ткань. — Посмотришь с нижней стороны — все видно, а расстелишь на траве — и глядь, она исчезла!

— Это магия, — подвела итог Пега. — Я слышала про плащи-невидимки: про них в сказках говорится. Надо бы с ним поосторожнее, а то того и гляди потеряется.

Девочка аккуратно свернула одеяло и положила его на камень, на видное место.

— Ой, смотри! — вдруг закричала она. Между корнями торчал здоровенный гриб: к нему-то Пега и бросилась. Шляпка откинулась; над лощинкой поплыл восхитительный аромат. — Да это же горшочек такой, а в нем полно хлеба, и хлеб еще теплый!

Джек тут же оказался рядом.

— Смотри, а вот еще! — изумленно воскликнул он.

В прочих горшочках в форме грибов обнаружились золотистые ломтики сыра, масло и мед. Добрые невидимки даже деревянные лопаточки для масла положить не забыли.

— Ох, спасибо вам, спасибо, кто бы вы ни были! — закричала Пега. — Клянусь, я сделаю вам что-нибудь хорошее, только скажите…

— Тсс! — зажал ей рот Джек.

Из сказок он знал: опасно обещать что-то существам, которых ты не видишь.

— Мы оба бесконечно вам признательны, — промолвил мальчик церемонно, кланяясь деревьям. — Мы были бы счастливы разделить эту трапезу с вами.

Но лес молчал: лишь легкий ветерок шелестел в кронах, да повсюду вокруг гудели пчелы. Где-то вдалеке выводила трели неведомая птица.

Пега разломила хлеб, густо намазала его маслом и медом, передала половину Джеку.

— Как думаешь, эта еда не заколдована? — спросил он, не решаясь протянуть руку.

— А мне плевать! — Пега жадно вгрызлась в свой ломоть и с полным ртом добавила: — А ты подожди да посмотри, не превращусь ли я в кузнечика. По крайней мере, это будет сытый кузнечик.

Не в силах устоять перед ароматом тающего масла, Джек набросился на теплый хлеб — еще более вкусный, чем обещал восхитительный запах. Мед благоухал как клеверное поле, сыр оказался пряным на вкус и на диво сытным. Пару ломтей Джек затолкал в карманы — на потом.

Покончив с трапезой, дети откинулись назад в блаженной отрешенности, слишком довольные, чтобы заговорить или пошевелиться.

— Надо бы вымыть руки и умыться, — со временем напомнила Пега.

— Хмм, — протянул Джек.

Дети посидели так еще немного, пока журчание бурной речушки не пробудило их к действительности.

— Пить хочется, — пробормотал Джек.

— Вот и мне тоже, — поддержала Пега.

А время между тем все шло да шло.

— Надо бы встать, — проговорил Джек, заставляя себя подняться на ноги.

Зеленая неподвижность лощинки разливалась по всему телу неодолимой тяжестью, вынуждала снова прилечь.

«Что за уютная постель — земля, — нашептывал голос в сознании Джека. — Укройся мхом да засыпай на сто лет».

— А ну, вставай! — вскричал Джек, внезапно встревожившись.

Он рывком поднял Пегу на ноги и едва ли не силой заставил пройтись туда-сюда. Едва выйдя из лощинки, Джек затоптался на месте, разминая затекшие ноги. Пега похлопала себя по рукам.

— Что это было? — спросила она.

Глаза ее в страхе расширились.

— Не знаю. Может, деревья. Мне они сразу не понравились.

Дети дошли до речушки, умылись и сполоснули руки. Холодная вода разом их оживила.

— Нам никак нельзя расслабляться, — промолвил Джек. — Когда я был в долине Иггдрасиля, я всякий счет времени потерял. — Он остановился, припомнив дремотную зачарованность того места. Джек застрял бы там до сего дня, если бы не Торгиль. — Нельзя забывать о нашей цели. Все зависит от нас. Надо отыскать Владычицу Озера и вернуть в Беббанбург воду. Король Иффи не станет ждать до бесконечности.

— Занятно. Про Иффи я напрочь позабыла. — Пега поводила рукой у самого лица, точно стряхивая паутину.

— Это все магия. Необходимо постоянно напоминать себе, зачем мы здесь, и повторять имена тех, кого мы знаем. Если я забуду, ты мне подскажи.

Пега достала плетеный кошель и извлекла на свет подаренную свечу.

— Нюхай! — приказала девочка.

Джек послушался — и в голове тотчас же прояснилось. Вспомнилась деревня, ее поля и домики. Он живо представил себе, как кузнец мастерит на наковальне какой-нибудь полезный инструмент, пекарь достает хлеб из печи, мать сидит за ткацким станком.

— Понимаешь, — объяснила Пега, в свой черед нюхая ароматный воск, — через эту свечу к нам пришел «огонь бедствия». Она осветит нам путь домой.

— Ты постигла больше, чем я думал, — серьезно похвалил Джек.

— Так я ж внимательно слушаю. Рабы, они такие.

Дети вернулись к лощинке, чтобы забрать одеяло, но одеяло исчезло, а с ним и горшочки.

— Наверное, хозяева забрали, — предположила Пега. — Дело понятное. А что будем делать теперь?

Джек уставился в землю, пытаясь измыслить хоть какой-нибудь план.

— Знать бы, куда мы попали, — посетовал он. — Может, Владычица Озера здесь, а может, и нет. Не удивлюсь, если Брут ее отыскал — или, наоборот, угодил в пасть дракону. Одно понятно: возвращаться обратно в туннель ни в коем случае нельзя.

В конце концов Джек с Пегой зашагали дальше: деревья оставались у них по левую руку, а горы — по правую. Позади остались призрачные березы, осины с подрагивающими на ветру листьями, чудовищные тисы и гигантские дубы, обросшие мхом, что свешивался со стволов будто волосы. Луг, по которому дети шли, просто-таки кишел мелкими зверушками. Рысь следила за чужаками круглыми желтыми глазищами; а над ручейком, берега которого густо заросли валерианой, порхали зеленые бабочки.

Эти потрясающе красивые земли в конечном счете разочаровывали. Джек с Пегой так и не нашли никаких следов, не увидели ни домика, ни даже струйки дыма, что поднимался бы над печной трубой.

— Где же люди? — удивлялась Пега.

Ближе к вечеру дети добрались до просвета между деревьями, где от горы отходил каменный отрог, и прошли поверху.

— Неплохое место для ночевки, — заметил Джек.

— Тут слишком холодно, — возразила Пега. — На открытом месте ветер пробирает до костей.

— Все лучше, чем спать в лесу.

После утренних приключений Джек проникся к деревьям глубокой неприязнью. Корни, змеясь, подползали к самому краю скалы, словно пытаясь вскарабкаться вверх по камню. Тут и там бугрился мох, наводя на мысль о могилах, хотя наверняка под ним покоились всего-навсего те же корни. Внезапно среди мха блеснуло что-то белое.

— Смотри-ка! — воскликнул он.

— Что такое? — Пега, сощурившись, вгляделась в темную тень леса.

— Это заяц или кот: ишь свернулся клубком. Нет, ничуть не бывало! Это лицо! — И Джек поспешно заскользил по крутому каменному склону вниз.

— Подожди меня! — задохнулась Пега, кубарем скатываясь следом. — Это человек! Кто-то уснул в лесу, и его затянуло мхом. Ох, ужас какой!

Джек заметил следы борьбы: тут и там дерн был рассечен и взрыт. Кто бы ни был этот незнакомец, сопротивлялся он изо всех сил. Мальчуган подошел поближе и оборвал сплетения вьюнов, что исподтишка затягивали мох. И потрясенно воскликнул:

— Торгиль! Ох ты, господи! Торгиль! Просыпайся! Я спасу тебя!

Мох полностью поглотил тело девочки, но лицо и шея еще просматривались. Джек попытался содрать мох руками, но с такой густой и упрямой растительностью он в жизни не сталкивался. Пальцы не причиняли мху ровным счетом никакого ущерба: как если бы мальчуган камень процарапать пытался.

— Чем бы этот мох раскопать-то! — простонала Пега, тщетно дергая корни и нагибая ветки. — Они все равно что железные — никак не ломаются!

— Я могу попробовать применить магию, — промолвил Джек, — но это может быть опасным. Пега, отойди. Я сам не вполне уверен, чего ждать.

Пега отступила к краю отрога. Мальчик уперся посохом в мох и попытался успокоить мысли.

«Чего бы попросить? Что сказать-то?» — в отчаянии размышлял он.

Огонь вызвать — страшно. Чего доброго, пламя вырвется из-под контроля и испепелит их всех. Пока Джек ломал голову, на его глазах мох тихонько пополз вверх к шее Торгиль — и отпрянул!

Не просто отпрянул — скрутился спиралью; легкий ветерок подхватил и развеял чешуйки пепла. Глаза воительницы были закрыты, по лицу разливалась смертельная бледность, однако же мох на груди слегка колебался. Девочка еще дышала. Между нею и лесом стояла некая сила.

«Охранная руна!» — вспомнил Джек.

Руна была незрима — она становилась видимой только на краткий миг, переходя из рук в руки, — но мальчуган ощущал ее присутствие. Руну имел на себе Бард, когда проходил через Долину Безумцев. Джек носил ее в Ётунхейме и отдал только затем, чтобы удержать Торгиль от самоубийства. В руне воплотилась сама жизненная сила.

Джеку отчаянно хотелось прикоснуться к руне. Но он не смел. Руну можно передать только добровольно. Того, кто попытается отнять ее силой, руна обжигает — как опалила мох, помешав ему подступиться к лицу Торгиль.

Джек тщетно ломал голову в поисках решения. Он знал, как вызвать туман и ветер, как отыскать воду, как зажечь пламя и как устроить землетрясение (ну, по крайней мере, один-то раз ему это удалось!). Ничего из этого сейчас ему не пригодится.

«Если бы я только мог разбудить ее, — думал Джек. — Тогда руна придала бы ей новых сил».

Мальчуган погладил ее лоб, позвал по имени, но Торгиль спала.

— Я могу тебе чем-то помочь? — спросила Пега от каменного отрога.

— Ты же магией не владеешь, — нетерпеливо оборвал ее Джек. Как тут прикажете сосредоточиться, когда тебя отвлекают?

— Я спеть могу.

Джек резко поднял голову. Спеть! Ну конечно же! Что скорее всего приведет Торгиль в чувство? Не вдаваясь в объяснения, мальчуган затянул:

Гибнут стада, родня умирает,[3]
Дворы сгорают дотла,
Но знаю одно, что вечно бессмертно:
Храброго воина слава.

— Как можно петь такое человеку на пороге смерти? — промолвила Пега.

— Заткнись! — цыкнул на нее Джек. И продолжил:

Гибнет корабль в пучине морской,
В прах обращаются царства,
Но знаю одно, что вечно бессмертно:
Храброго воина слава.

Слава бессмертна!
Слава бессмертна!
Слава бессмертна!

Джек пел, и в душе его оживали воспоминания о викингах. Вот — корабль Олава Однобрового; полосатый ало-кремовый парус полощется по ветру. Морские разбойники жили бурной, полной приключений жизнью, эти головорезы худшего толка — грязные, полусумасшедшие, тупые, и все же… им было присуще своеобразное благородство.

Мальчуган снова затянул ту же песню, и на сей раз Пега принялась подпевать — она быстро уловила мелодию, с ее-то музыкальным слухом! «Слава бессмертна! Слава бессмертна! Слава бессмертна!» Лицо Торгиль утратило смертельную бледность, губы дрогнули — словно и она пыталась подхватить напев. Глаза распахнулись.

— Джек? — прошептала она.

— Ты непременно выживешь!

Джек с трудом сдерживал переполняющую его радость. А глаза Торгиль вновь помутнели и сами собою начали закрываться.

— Да что ты за малодушная клятвопреступница! — заорал мальчуган. — Разве это достойная смерть? Уснуть на мягкой постельке, под стать последней рабыне! Пфа! Ты заслуживаешь того, чтобы попасть в Хель!

— Джек! — возмущенно вскрикнула Пега.

— Молчи. Я знаю, что делаю. Торгиль Мокрая Курица — вот как тебя станут звать! — объявил он воительнице. — Торгиль Brjуstabarn! Сосунок, вот ты кто!

— Я не Brjуstabarn! — прорычала Торгиль.

Щеки ее ярко заалели, по телу прошла крупная дрожь.

— Тогда живи, жалкая ты падаль!

Губы воительницы задергались, как если бы на ум ей пришло столько гнусных ругательств сразу, что одновременно и не выговоришь. Мох на ее груди побурел и стал отслаиваться. Вдоль ее рук и ног во мху зазмеились трещины. Девочка рывком поднялась на ноги и пошарила вокруг в поисках ножа. Но тут вновь накатила слабость, и она рухнула на колени, дрожа всем телом.

— Так-то лучше, — похвалил Джек.

— Дай я помогу тебе, — воскликнула Пега, кидаясь к Торгиль.

— Никакая… — Измученная воительница хватала ртом воздух. — Никакая… помощь… мне… не нужна.

— Да ты посмотри на себя. Ты даже говоришь с трудом. Конечно, ты нуждаешься в помощи.

Пега попыталась приподнять ее; Торгиль слабо ударила девочку по руке.

— Оставь ее, — посоветовал Джек. — Торгиль Brjуstabarn может ползти на четвереньках, раз ходить разучилась.

— Ненавижу… тебя, — тяжело дыша, проговорила Торгиль.

Джек отошел к скале и присел на камень. На душе сделалось легко-легко: так невесомый солнечный луч дрожит в воздухе.

— На твоем месте я бы убрался с этого мха. Выбор за тобой, конечно.

Пега в ужасе глядела на него.

— Понимаю, Пега, в твоих глазах я выгляжу сущим чудовищем. Но манеру эту я перенял у самих викингов. У них без десятка оскорблений да хотя бы одной смертельной угрозы день, считай, даром прожит.

Получив еще несколько ударов — совсем, впрочем, слабеньких, — Пега наконец-то отошла к скале и уселась рядом с Джеком.

Вместе они смотрели, как воительница с трудом отползает от мха на четвереньках. Несмотря на все резкие слова, сердце Джека ныло при виде того, как мучается Торгиль; но мальчуган хорошо знал: вмешиваться бесполезно. Торгиль должна спасти себя сама. Иначе она станет считать себя униженной — и сделается совершенно невыносимой. Но вот наконец воительница вскарабкалась на нижний скальный уровень, за пределы досягаемости алчных древесных корней.

— Я… выбралась, — прохрипела она. — Сама, без вас.

Джек тут же подсел к ней поближе.

— Тебе нужно попить, — заметил он. — Подожди здесь.

Он сбегал к ручейку, что стекал с горы неподалеку, и набрал в горсть воды. Часть ее просочилась сквозь пальцы по пути, но Джеку удалось-таки влить немного в рот Торгиль. Они с Пегой сходили туда-сюда не один раз, но вот наконец воительница вздохнула и покачала головой.

— Довольно, — проговорила она.

Джек достал из кармана ломтик сыра, и изголодавшаяся Торгиль от нетерпения едва не укусила протянутую руку.

— Откусывай понемножку, — посоветовал Джек. — После долгого истощения есть надо с осторожностью.

Торгиль пропустила его слова мимо ушей. Доев сыр, она откинулась к скале и закрыла глаза.

— Она опять сознание теряет? — прошептала Пега.

— Думаю, ей нужно время, чтобы прийти в себя, — отозвался Джек. — Не знаю, сколько она тут пролежала.

Мальчуган отметил про себя, что одежда Торгиль была вся в темно-зеленых пятнах, а башмаки приобрели оттенок древесной коры. Казалось, воительница постепенно становилась частью леса. Возможно, так оно и было.

— Один из моих хозяев три недели не кормил меня за то, что я испортила ему рубаху, — заметила Пега. Девочка съежилась в углублении между камнями, обхватив колени руками, чтобы согреться. Солнце уже село за горы, и в воздухе резко похолодало. — Я ела то, что находила в мусорной куче. Ты просто не поверишь, как вкусны рыбьи головы после того, как три недели поголодаешь.

Торгиль открыла глаза и уставилась на девочку.

— Ты — трэль,[4]

— проговорила она.

— Что такое «трэль»? — не поняла Пега.

Джек выругался сквозь зубы.

— Не обращай внимания. Скандинавы обожают задираться — больше, чем медведи любят мед. Даже их боги оскорбляют друг друга.

— «Трэль» означает «раб», — произнесла Торгиль на чистом саксонском языке.

— Я не рабыня! Джек освободил меня!

— Я тоже когда-то был рабом, — проговорил Джек. — И не стыжусь этого.

— А зря, — по-волчьи ухмыльнулась Торгиль.

«Ты тоже была рабыней», — подумал Джек, но вслух этого не сказал.

Дразнить Торгиль следовало с большой осторожностью.

— Не поискать ли нам места для ночлега? — предложил мальчуган. — Кто-нибудь не прочь устроиться на мягком мху?

— Нет! — воскликнула Торгиль.

И Джек осознал, насколько та напугана. Воительница не привыкла сознаваться, что ей страшно.

— Ничего не понимаю. Мы провели в лесу целых две ночи, и ровным счетом ничего с нами не происходило вплоть до сегодняшнего утра, — проговорила Пега. — Как будто деревья взяли и разом проснулись.

— Или мы повстречали неправильные деревья, — предположил Джек. — Наверное, среди деревьев тоже есть добрые и злые, точно так же, как у людей. Как бы то ни было, надо бы нам найти укрытие, пока окончательно не стемнело. Я тут заметил в скалах подходящую расселину.

Глава 22

Сага Торгиль

Расселина, как оказалось, выходила в крохотную лощинку, спрятанную в склоне горы. По одну сторону ручейка поднимался каменный уступ, достаточно широкий, чтобы там можно было расположиться на ночь. В верхнем его конце росла старая яблоня, так плотно затянутая лишайником, что казалась почти серебряной. Белые цветы, густо усыпавшие ветки, еще больше усиливали призрачное ощущение. И, о чудо, на тех же ветвях в изобилии покачивались бледно-желтые плоды. По крайней мере, Джеку показалось, что яблоки — желтые. Темнело быстро, а во мраке поди разбери.

— Думаешь, их можно есть? — прошептала Пега.

Джек вскарабкался к подножию дерева. В воздухе вокруг разливалась будоражащая сладость, ничуть не похожая на аромат липового цвета накануне ночью. Липовый цвет убаюкивал, а от этого благоухания перехватывало дух, словно вот-вот случится что-то увлекательное.

— Думаю, это дерево — доброе, — предположил Джек.

Пега подобрала с земли несколько упавших яблок.

— Покорно благодарю, — произнесла она, кланяясь дереву.

Торгиль фыркнула. Небось считает, что сказать «спасибо» дереву — это ниже ее достоинства, догадался Джек. Развести костер, как и прежде, было не из чего, но ветра в крохотной лощинке не было, и никто особенно не мерз. На ужин пошли яблоки и оставшийся ломтик сыра; вода из ручья утолила жажду. Пега спела песенку про лисицу и курицу, которая ловко одурачила хищника и не позволила себя съесть. Куплетов было много; а Джек с Торгиль дружно подхватывали припев.

— Мне ее мама пела, когда я была совсем маленькой, — объяснила Торгиль.

— И мне тоже, — отозвался Джек, до глубины души растроганный. Торгиль почитай что никогда не упоминала о матери, которую принесли в жертву в земле скандинавов.

— Наверное, и моя тоже — только я ее не помню, — отозвалась Пега.

Дети устроились поудобнее, прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, и уснули как убитые, несмотря на жесткое ложе. В ночи Джек пробудился: полная луна заливала сиянием узкую лощинку. Яблоня сияла по-нездешнему ярко и казалась в самом деле серебряной.

«Вот странно, — подумал Джек, снова укладываясь рядом с Пегой и Торгиль. — Я мог бы поклясться, что полнолуние было две ночи назад».

Джек с Пегой проснулись от крика Торгиль. Они вскочили на ноги: воительница, обнажив нож, не сводила глаз с яблони.

— Здесь кто-то был, — сообщила она. — Существо какое-то. Я его увидела, чуть открыла глаза, а в следующее мгновение оно исчезло.

Вдвоем с Джеком они осмотрели окрестности.

— А как оно выглядело?

— Сложно сказать. Уж больно шустрое. В зелено-бурую крапинку, пониже человека, но с человеческим лицом.

— С человеческим лицом?

Торгиль улыбнулась, как всегда, когда собиралась сказать какую-нибудь гадость.

— С виду — вроде жабы или тритона: широкая физиономия, плоские ноздри, безгубый рот. И я забыла уточнить, что это существо склонялось над Пегой.

— Клопы клятые! — взвизгнула девочка.

— А еще оно гладило тебя по волосам.

— Перестань ее пугать, — оборвал рассказчицу Джек.

Он вскарабкался по скале к яблоне и осмотрел все вокруг. Никаких следов. Спуститься по камню труда не составляло: позади дерева взгляд различал тут и там удобные точки опоры. Загадочный гость, кем бы он ни был, наверняка давным-давно сбежал.

— Я клянусь Одином, что видела это существо своими глазами, — настаивала Торгиль.

Джек ни на минуту не усомнился в ее правоте. Воительница находила злобное удовольствие в том, чтобы испугать кого-нибудь до полусмерти, что правда, то правда, но лгать она не лгала. На самом деле мальчуган даже порадовался, что Торгиль кого-то увидела. Даже гигантская жаба лучше, чем то, что Джек себе навоображал.

— Существо принесло нам еще горшочков, — сообщил мальчик, опускаясь на колени рядом с гигантскими грибами, что словно бы выросли за ночь у подножия дерева.

Пега и Торгиль поспешили к нему. Как и прежде, в горшочках обнаружился теплый хлеб, масло, мед и сыр.

— Это чудо, — промолвила Торгиль, жадно вдыхая аппетитный аромат хлеба, от которого просто-таки слюнки текли. — Что за магия доставила все это сюда?

— Наверное, это наш гость оставил, — предположила Пега.

— Я слышала, что есть на свете существа, которые наводят такие особые чары, чтобы грязь выглядела точно еда, — небрежно заметила воительница. — Вот только в желудке снедь снова превращается в грязь.

— А ты только гадости говорить и умеешь! — рявкнул Джек.

Торгиль усмехнулась в ответ.

Дети забрали еду, спустились на каменный уступ у ручья и с удовольствием позавтракали. Яблоки послужили отличным десертом.

— А теперь расскажи, как ты здесь оказалась и как застряла во мху, точно в ловушке, — обратился Джек к Торгиль. — Вчера я не стал тебя расспрашивать — ты выглядела такой… усталой.

Вообще-то он собирался сказать «напуганной», но вовремя удержался: ему совсем не хотелось злить воительницу!

— Мы отправились в поход, — начала Торгиль.

— Мы — это кто? — уточнил Джек.

— Ну, Скакки, Свен Мстительный, Эрик Безрассудный — словом, все наши.

— И еще какой-то незнакомый мне мальчишка.

Потрясенная Торгиль резко выпрямилась.

— А ты откуда знаешь?

— Ну так я же скальд, — небрежно обронил Джек. — Мне полагается знать такие вещи.

— Тогда ты и все остальное без труда вычислишь, — не осталась в долгу Торгиль.

— А я как же? Я-то ничего не смыслю, — вмешалась Пега. — А мне бы так хотелось узнать, что привело прославленную воительницу на наше побережье.

Джек мысленно поздравил Пегу: девочка совершенно случайно нашла ту единственную похвалу, от которой Торгиль сразу сделалась сговорчивее.

— Мы, как водится, собирали урожай с трусливых саксонских деревень, — продолжила воительница. И помолчала, давая собеседникам возможность осмыслить оскорбление. Джек героически молчал. — Однако ж нам случилось прознать про тайный путь в Эльфландию. Руна случайно услышал про него на невольничьем рынке — тебе, Джек, это место должно быть памятно.

— Продолжай, — стиснув зубы, велел Джек.

— Скакки торговался с пиктами, а у тех не хватило оружия, чтобы обменять его на наш товар. Так что они предложили принести недостающее на пустынный берег. Само собою, такие обещания стоят не больше, чем горсть грязи. Но не успел Скакки сказать «нет», как Руна отвел его в сторонку. Сам-то он помалкивал да слушал, как пикты спорят промеж себя. Они очень не хотели показывать нужное место на берегу, потому что там якобы находится пещера, через которую можно попасть в Эльфландию. Услышав про такое, Скакки решил попытать счастья.

— А зачем вам в Эльфландию? — спросила Пега.

— Как это зачем? Пограбить, конечно! У эльфов полным-полно серебра и драгоценностей, и кони у них отличные. Словом, высадились мы на берег в нужном месте, и, хочешь — верь, хочешь — нет, оружие лежало там, поджидая нас. Мы обыскали окрестности, и Эрик Красавчик нашел-таки пещеру…

— Эрик Красавчик? — переспросила Пега.

— Это викингская шутка такая, — объяснил Джек. — Лицо его обезображено ужасными боевыми шрамами. А ногу чуть тролль не оттяпал.

Глаза Пеги изумленно расширились.

— Но Руна кое-что знал про Эльфландию. По всей видимости, для взрослых забрести туда небезопасно, а вот дети могут свободно ходить туда-сюда, — продолжала между тем воительница.

Джек тут же вспомнил, что нечто похожее слышал от Барда.

«Думается, вы достаточно юны, чтобы не поддаться очарованию эльфов, — говаривал старик. — Занятно, но в этой единственной области дети сильнее взрослых. Они не так легко подпадают под власть иллюзий, а эльфы, превыше всего прочего, мастера иллюзии».

— Так что в пещеру отправили нас с Хейнриком.

— Это и есть незнакомый мне мальчишка, — догадался Джек.

— Он приходился племянником Ивару Бескостному, — пояснила Торгиль. — Ему только-только исполнилось двенадцать, и Ивар настоял, чтобы мы взяли его с собой. Ну, знаешь, как один человек способен испортить другим развеселую прогулку? Мамочка избаловала Хейнрика так, что мало не покажется. Он все время ныл и капризничал. Стоило нам причалить к берегу в расчете пограбить, и он требовал, чтобы его пустили первым. Он набивал брюхо восковником и хватал себе лучшую добычу. А еще велел, чтобы мы называли его «Хейнрик Хищный». Причем такого прозвища ни разу не заслуживал. Чего в нем хищного-то? Не больше чем в любом другом двенадцатилетке, несмотря на то, что он своими руками пытал трэлей…

— Ну довольно, — оборвал ее Джек. Слушать, как пытают рабов, да тем более в присутствии Пеги, ему совсем не улыбалось. Девочка глядела на Торгиль с неприкрытым ужасом. — Ты лучше про поход рассказывай.

— Хейнрик, как всегда, настоял, чтобы идти первым — оружием похвастаться хотел. Представляете? Взял с собой меч, копье, щит, и в придачу еще запасной щит — собираясь, в сущности, лезть под землю! Вот дурак-то! Как бы то ни было, на второй день Хейнрику втемяшилось в голову осмотреть отходящий в сторону коридор. «Ты что, не помнишь, что сказал Руна? — возмутилась я. — Никаких ответвлений!» Хейнрик обозвал меня трусихой и свернул в сторону.

Торгиль сглотнула и перевела дух. Джек уже заподозрил страшную правду.

— Он… он крикнул мне, что застрял, — рассказывала воительница. — Я слегка отстала: я же тащила на себе все припасы. Слышу: Хейнрик вопит как резаный. Я подняла факел повыше, гляжу и вижу…

Голос Торгиль прервался.

Джек и Пега терпеливо ждали. Воительнице явно стоило немалого труда облечь в слова, что именно она видела. Солнце наконец-то проникло в тесную лощинку и разбудило семейство выдр. Звери проплыли вниз по ручью, как по команде нырнули — и вынырнули снова с серебристыми рыбешками в лапах. Люди на берегу не внушали им ни малейшего страха.

— Когда я была совсем маленькой, — давясь слезами, выговорила Торгиль, — я однажды выкапывала в лесу дикий чеснок и наткнулась на змеиное гнездо. Змеи там кишмя кишели: свивались в клубок, шипели, скалили клыки. Я побежала домой и получила хорошую взбучку за то, что не принесла чеснока. Вот что-то такое я в пещере и видела, только это гнездо было куда громаднее. Там извивались сотни и сотни змей, а в самой середине был Хейнрик. Змеи оплетали его руки и ноги, а одна прямо у меня на глазах обвилась вокруг шеи. Но не успела я ничего предпринять, как земля задрожала! Я в жизни ни с чем подобным не сталкивалась. Стены начали обваливаться, я не устояла на ногах. И тут что-то ударило меня сзади. Когда я пришла в себя, туннель, по которому мы пришли, обрушился, а в своде сверху зиял проем.

— А как же Хейнрик? — спросила Пега.

— Он погиб. Погребен под завалом камней. — Торгиль не поднимала головы.

— Он провалился в логово накера, — объяснил Джек. — Мы тоже чуть не угодили в ту же ловушку. Эта тварь похожа на гигантского клеща.

— Да нет же, на клопа! — настаивала Пега.

— Одином клянусь, это было змеиное гнездо, — уверяла Торгиль.

— Возможно, что все мы правы. Думается, накер принимает обличье наших худших кошмаров, — догадался Джек.

Глава 23

Бука

К тому времени солнце уже затопило лощинку. Рассказ Торгиль оставил по себе тягостное впечатление; Джек даже предложил дослушать окончание как-нибудь потом. Он загодя разложил по карманам недоеденный сыр и был прав: горшочки в форме грибов исчезли, словно их и не было.

— Как подумаю о том, что какое-то существо рыщет вокруг, а мы его и не видим, — так прямо мурашки по коже, — передернулась Пега.

— Но оно, похоже, вполне дружелюбно, — возразил Джек.

— Да, но на глаза-то оно не показывается! И как тут прикажете уснуть, если к тебе подкрадывается кто-то чужой? И с какой стати оно меня-то выбрало?

— Наверное, ты на вид самая вкусная, — предположила Торгиль.

— Перестань, — оборвал ее Джек.

Ему отчаянно не хотелось покидать уютную горную расселину. Она казалась такой безопасной — после шепчущихся деревьев и мха, едва не поглотившего Торгиль. Но выбора у детей не было.

Они двинулись дальше по длинной, узкой луговине между скалами и лесом. Никто не произнес ни слова. Никто, собственно, и не решал, идти ли дальше. Просто ничего другого в голову не приходило.

Позади остались тополевые, березовые, ольховые и ясеневые рощицы, где тут и там возвышались сучковатые, покрытые лишайником дубы да липы роняли жутковатую зеленую тень. Со временем Джек заметил, что солнце находится уже не позади, а с левой стороны. Они дошли до конца долины и теперь огибали горы с другой стороны. Никакого выхода по-прежнему не обнаружилось, а отвесные скалы казались непреодолимыми.

— Сдается мне, мы идем назад, — заметила Торгиль. — Я-то надеялась вернуться на корабль, вот только подземный коридор завалило.

Дети отдохнули немного у быстрого ручейка, и Джек поделил между всеми запасы сыра. С тех пор как он расстался с викингами, произошло немало всего интересного, так что он рассказал Торгиль и о своем возвращении в деревню, и о странствиях Барда в теле ворона по имени Отважное Сердце.

— Ах, Отважное Сердце? — воскликнула воительница. — Вздорная птица уверяла меня, что она на самом деле — Бард, но я подумала, она врет. Птицы вечно всякую чепуху болтают.

— А ты понимаешь птичью речь? — удивилась Пега.

Воительница коротко кивнула. Джек тут же вспомнил, что это умение Торгиль отнюдь не радует. Она, бывало, говорила, что птицы напоминают ей ораву пьяных викингов: ни на минуту не затыкаются.

— А вот он что говорит? — спросила Пега, указывая на зяблика, что пел-заливался в кустах бузины.

Торгиль прислушалась.

— «Все зудит. Все зудит. Все зудит». А вот тот отвечает: «И у меня, у меня, у меня». А тот, что на березе, высвистывает: «Птичьи вши, птичьи вши, у всех птичьи вши».

— И впрямь, если знать, о чем это они, так оно и не интересно ничуть, — фыркнула Пега.

Дети побрели дальше. Джек рассказал Торгиль о том, как Люси сошла с ума, о том, как был уничтожен монастырь Святого Филиана и как исчез Брут.

— Так это ты вызвал землетрясение? — потрясенно вскричала Торгиль.

— Я нечаянно. Я разозлился. А Бард учил меня: никогда не твори магию в гневе.

— Это же потрясающее умение! — восхитилась Торгиль. — Ты можешь обрушить на врагов лавину! Можешь играючи стереть с лица земли целую деревню!

— Да ну тебя! — буркнул Джек.

Он напрочь позабыл, как кровожадна юная воительница. Но в общем и целом день прошел вполне приятно: они с Торгиль по очереди рассказывали истории да вспоминали свои приключения в Ётунхейме. Лишь ближе к вечеру Джек заметил, что Пега давным-давно не участвует в разговоре.

Мальчуган огляделся в поисках подходящего для ночлега места, но на сей раз никакой уютной долинки поблизости не случилось. Значит, придется разбить лагерь прямо на скалах или укрыться под деревьями.

— Не пойду под деревья, — объявила Торгиль.

— Что, испугалась? — ядовито поддела ее Пега.

— Боятся только рабы, — прошипела воительница.

— Какая удача, что рабов здесь нет, — парировала Пега. — Я, например, пойду подыщу себе славную мягкую постельку среди мха. А тебе небось милее мерзнуть на камнях.

— Пега! — вскричал Джек, до глубины души пораженный.

Как это на нее непохоже: девочка никогда не задиралась первая!

Но Торгиль лишь фыркнула:

— Я сама выбираю себе битву. Не хочу проснуться и обнаружить, что надо мной склоняется невесть какое чудовище.

Пега демонстративно отошла к деревьям, хотя, как заметил Джек, расположилась не то чтобы у самых корней. Торгиль отыскала себе ровный каменный уступ.

— Слушай, ну это же просто глупо, — увещевал ее Джек. — Нам надо держаться вместе.

— Вот пусть она и идет сюда, — отрезала воительница.

— С места не сдвинусь, — тут же откликнулась Пега.

Джек переводил взгляд с одной на другую, отчаянно пытаясь придумать, как бы свести девчонок вместе. Он, хоть убей, не понимал, что послужило поводом к ссоре.

— Ну, по крайней мере, давайте истории рассказывать. У меня еще сна ни в одном глазу.

Девочки неохотно сошлись на полпути между выбранными стоянками. Место было не из лучших, сырое и топкое, ну да спасибо и на том. Да что за муха их обеих укусила? — недоумевал про себя Джек. Торгиль, конечно, язва та еще — вот когда она ни с того ни с сего мила и любезна, тогда и впрямь есть повод забеспокоиться, — но Пега-то, казалось бы, всегда кротка и услужлива!

— Я, например, вот о чем не прочь послушать, — объявила между тем Пега. — Мне бы очень хотелось узнать, как так вышло, что прославленная воительница едва не стала добычей мха.

— Хороший вопрос, — кивнула Торгиль. — И я, пожалуй, отвечу на него прежде, чем стемнеет.

Как выяснилось, после землетрясения воительница выбралась наружу сквозь пролом в своде пещеры. Оказавшись на вольном воздухе, она испытала такое облегчение, что решила сперва пойти поискать воды и только потом уже возвращаться. Торгиль нашла ручей — и задумалась о том, где бы раздобыть поесть.

— Все мои припасы, кроме одного только ножа, погибли при обвале. Я ждала, что охотиться будет непросто, но зверье оказалось на диво ручным. Прямо-таки бестолковым. Они едва ли не к руке подходили, упрашивая: ну убей меня!

— Ох, Торгиль, — вздохнул Джек. — Уже по одному этому признаку ты могла бы и понять, что оказалась в волшебном месте. Ты разве позабыла долину Иггдрасиля? Убивать этих животных не дозволено.

— Я была голодна, — не без раздражения возразила Торгиль. — По мне, так олененок, который садится рядом с изголодавшимся викингом, уже совершает самоубийство.

— Но ты ведь не… — ужаснулась Пега.

— Не нет, а да, — возразила воительница. — Но я не смогла найти дров для костра, чтобы зажарить тушу. Я попыталась отломить ветку-другую, но здешние деревья, они, должно быть, из железа сделаны. Все, что мне удалось, — это отсечь несколько жалких прутиков. Когда же я вернулась на прежнее место, олененок исчез. А мне померещилось, будто за мной наблюдают.

— Крошки-лепешки! — охнула Пега, обнимая колени.

— Не знаю, что это было: не человек, не животное, не тролль; ни с чем подобным я прежде не сталкивалась. Что-то холодное. Вроде дерева. Я ощущала его мысли. Оно не злилось. Оно просто хотело избавиться от меня: вот так же неспешно и терпеливо они каплют живицей на докучное насекомое.

Джек поежился. Он отлично помнил, как небрежно, словно играючи, Изгородь вокруг Дин-Гуарди вытянула ветку — и оцарапала ему лицо.

— Мне вдруг неодолимо захотелось прилечь. Я знала, знала, что если останусь на месте, то не найду в себе сил сопротивляться, — рассказывала Торгиль внезапно охрипшим голосом. — И я побежала. Или, если совсем уж точно, я словно обезумела.

— Как берсерк? — отозвался Джек.

— Ох, если бы! Берсеркствовать так весело — резать, рубить, грабить, что может быть лучше?… Ах, да что уж там… — Торгиль вздохнула. — Мною владела паника, а не боевое безумие.

Джек кивнул. Он знал: Торгиль утратила способность становиться берсерком после того, как выпила воды из источника Мимира.

— Я бежала… и бежала… и бежала. А когда останавливалась перевести дух, деревья смыкались вокруг меня, и я мчалась дальше, пока у меня не подкосились ноги. Я полосовала мох ножом и кричала: прочь от меня, прочь! Но оно никуда не торопилось. Наконец я уже не могла больше сражаться и рухнула наземь. Я чувствовала, как меня оплетают корни, как мох наползает на мои руки и ноги. Я слышала его мысли — похожие на лиственный перегной. Брр!

Торгиль задрожала всем телом. Джек обнял ее за плечи, ожидая хорошей оплеухи: Торгиль терпеть не могла жалости. Но воительница не противилась: видно, ей было по-настоящему плохо. Спустя какое-то время она оттолкнула его руку — и губы воительницы изогнулись в подобии свирепой улыбки.

К тому времени над долиной сгустился мрак. В бездонном темно-синем небе проглянули первые звезды, от луга потянуло влажной прохладой.

— Ну, что выберем? — спросил Джек. — Деревья или камни?

Пега сидела сгорбившись: ни дать ни взять громадная лягушка в пруду.

— После этой истории я к деревьям близко не подойду, — проговорила она, — но я подыщу себе отдельный камень.

— В толк не могу взять, что за муха тебя укусила, — резко бросил Джек. Рассказ Торгиль расстроил его куда сильнее, нежели мальчик хотел показать. — Ты хочешь побыть одна? Отлично. Вот и ищи себе отдельный камень в собственную собственность. А мы остаемся тут.

Джека слегка мучила совесть — наверное, не стоило отпускать Пегу одну, — но мальчик изрядно устал и ему меньше всего хотелось провести полночи за препирательствами. Торгиль нашла защищенную от ветра впадинку между двух валунов. Там друзья и свернулись калачиком, поболтали еще немного о Ётунхейме, а потом воительница заснула, но Джек лежал, глядя на полоску неба между камнями и пытаясь измыслить хоть какой-нибудь план. Неподалеку тихо всхлипывала Пега.

«Ох, клопы клятые, — выругался про себя Джек любимым Пегиным проклятием. — Надо бы пойти утешить ее, что ли».

Но тут вдруг послышался новый звук. Поначалу это был глухой ропот, вроде как шум реки вдалеке, но постепенно он нарастал. Сердце у Джека замерло в груди. Ропот распался на голоса — почти, хотя и не вполне, отчетливые. Пега безмолвствовала: даже рыдания стихли.

Джек опасливо поднялся на ноги. Полная луна заливала нездешним светом склон холма. Неподалеку сидела Пега, а повсюду вокруг нее между камней мельтешили тени, как если бы какие-то существа бегали туда-сюда.

— Прекрасная госпожа, — пели голоса. — Красавица из красавиц! Не плачь более, ибо мы с тобою. Мы восхищаемся твоей прелестью. Мы любим тебя.

— Джек? — хрипло позвала Пега.

Девочка была так перепугана, что голос отказывал.

— Торгиль, — прошептал Джек.

Он знал: помощь воительницы лишней не будет. Та мгновенно вскочила и выхватила нож.

— Вот что-то такое я утром и видела, только сейчас их вон сколько.

— Пега, мы уже идем! — крикнул Джек, беря посох на изготовку.

— Мы не замышляем зла, — шептали голоса. — Госпожа плачет, вот мы и пришли. Красавица из красавиц. Мы тебя любим.

— Они меня ощупывают, — пискнула Пега.

— Вы ее пугаете, — упрекнул Джек.

— Ты обидел ее, — обвиняюще зашуршали голоса. — Ты прогнал ее, и она плакала.

— Я ее не прогонял. Ей хотелось побыть одной.

— Не хотелось. Не хотелось! Ее одиночество взывало к нам. Жестокий грязевик!

— Джек, пусть они ко мне не лезут! — пожаловалась Пега.

— Вы слышали, что она сказала, — подхватил Джек. — Что бы вы там ни делали, прекратите немедленно!

— Нападем прямо сейчас? — шепнула Торгиль.

— Нет, пока не надо. Эй, послушайте, вы же в самом деле ее пугаете! — закричал Джек. — Выходите на открытое место и покажитесь нам!

— Такова твоя воля, о прелестнейшая?

Голоса звучали как шум ветра в кронах.

— Да! И перестаньте тянуть ко мне руки, — отрезала Пега.

И загадочные существа — сотни и сотни! — тут же послушно вышли из-за камней: так разом успокаивается вода и становится видно дно. Они окружили Пегу плотным кругом, но, по счастью, держались от девочки на некотором расстоянии. Джек понятия не имел, что ему делать. Ну как, ради всего святого, заставить этих созданий убраться восвояси?

То были совсем маленькие человечки; их одежды сливались с камнями, а кожа пестрела пятнами. Глаза были огромные и сонные, носы — две прорези над широкими безгубыми ртами, а волосы — точнее, жалкое их подобие — липли к влажным лбам. А еще у этих существ были длинные, приплюснутые на концах пальцы.

— Кобольды, — прошептала Торгиль.

— Тебе доводилось их видеть прежде? — тихо уточнил мальчик.

— Они заполонили корабль Олава, когда тот плавал вверх по Рейну. Пришлось даже позвать ведунью, чтобы от них избавиться.

— А они опасны?

— Нет, — помотала головой Торгиль. — Они горазды разве что на разные проказы да шалости и еще на руку нечисты.

— Нечисты на руку! — раздался возмущенный голос позади них.

Джек с Торгиль даже подпрыгнули от неожиданности. Одно из странных созданий подобралось пугающе близко.

— Нечисты на руку! Мне это нравится! И это — после всего, что мы для вас сделали: угощали вас всякими вкусностями да отвлекали Владыку Лесов в противоположном конце долины.

— А еще Олав рассказывал, они ужасно обидчивы, — добавила Торгиль.

— Я прошу прощения, — учтиво поклонился Джек. — Мы не хотели задеть ваши чувства. Мы бесконечно благодарны вам за помощь.

— Хмф! — фыркнуло существо.

— А вы не могли бы попросить своих спутников отпустить нашу подругу? Она в самом деле очень напугана.

— Мы ее не обижаем. Это вы заставили ее почувствовать себя лишней и ненужной.

— И нам очень стыдно, поверьте. Пустите нас к ней! — попросил Джек.

— Никто вас не держит, — насмешливо отвечало существо.

Джек с Торгиль подошли к тесному кругу кобольдов. Кольцо разомкнулось, пропуская их внутрь, и сомкнулось снова. Джек ощущал на себе взгляды сотен пар жабьих глаз. Бессчетные руки порхали по нему — он точно оказался в облаке мошек.

— Понимаю, почему Пега расстроилась, — буркнула Торгиль, тыкая локтем в чей-то живот.

— Ох, Джек, Джек! — зарыдала Пега, крепко обнимая мальчика, едва он наконец пробился к ней. — Зачем они все здесь? Зачем они за мной следят? Кто они вообще такие?

— Торгиль говорит, это кобольды.

— Не совсем так.

Рядом с Пегой внезапно возникло существо более крупное, в яркую крапинку. Девочка взвизгнула от неожиданности.

— Кобольдами нас называют в Германии. А здесь мы зовемся хобгоблины. Кое-кто именует нас брауни, или финодири, или просто буки — что лично мне особенно по душе.

— Так ты — бука? — еле слышно переспросила Пега.

— Возлюбленная госпожа, я не просто бука, я — самый главный Бука, правитель этого места.

— А я — его Немезида, — сообщил хобгоблин, что беседовал с Джеком и Торгиль до того.

— Да здравствует Бука и его Немезида! — закричали все прочие и закружились в ликующем танце — то появляясь, то исчезая.

— А что такое немезида? — проворчала Торгиль.

Неистребимое любопытство кобольдов воительницу отнюдь не радовало. Крохотные ручки пытались пощупать ее одежду, волосы, кожу. Торгиль в сердцах хлопала по шаловливым пальцам, но толку от шлепков не было. Маленькие существа только хихикали да снова брались за свое.

— При каждом короле непременно бывает немезида, — сообщил хобгоблин, гордо выпячивая грудь. — А кто еще скажет королю, что он неправ, или ведет себя глупо, или ленится. В противном случае король возомнит о себе невесть что. А у вас немезид разве нет?

— Боюсь, наши короли не любят, когда их порицают, — отозвался Джек.

— Разумеется, не любят! Порицания должны задевать за живое — иначе что в них толку-то?

— Наши короли убивают тех, кому случилось рассердить их, — пояснил Джек.

Над толпой повисло потрясенное молчание.

— Мне не послышалось — он правда сказал «убивают»? — прошептал кто-то из хобгоблинов.

— Мы этого не одобряем, но ничего поделать не можем, — вздохнул Джек.

— Отвратительно, просто отвратительно, — поморщился Немезида, ероша волосы длинными пальцами. — Но, надо признаться, я не удивлен. Все грязевики — дикари в лучшем случае.

— Ну полно, полно. Гостям грубить не следует, — запротестовал Бука. — Мы ужасно рады, что к нам кто-то зашел. В долине почти ничего не происходит, особенно со времен того чудовищного оползня. Вы непременно должны побывать в наших чертогах на празднике. У нас каждую ночь веселье!

— Ишь, подлизывается, — проворчал Немезида. Но вместе с прочими повел Джека, Торгиль и Пегу вдоль скал в ярком лунном свете.

Глава 24

Брачное предложение

Дети шли и шли в окружении толпы хобгоблинов: на побег надежды не оставалось. Они жались друг к другу, пытаясь согреться; дыхание срывалось с губ туманным облачком. Но вот наконец под ногами появилась тропа, вымощенная округлыми прозрачными камешками. В каждом из них играл лунный блик, так что казалось, будто в ночи мерцает дорога из дождевых капель.

— Что это за магия? — полюбопытствовала Торгиль, резко останавливаясь.

Несколько хобгоблинов от неожиданности врезались в нее.

— Это не магия, это лунные камни, — объяснил Бука.

Воительница тут же опустилась на колени и зачерпнула их горстью. Но камни растаяли в ее руках, превратившись в воду.

Джек пытался вспомнить все, что когда-либо слышал о хобгоблинах. Вот, кажется, у гоблинов (а гоблины и хобгоблины наверняка близкие родственники!) прескверная репутация в том, что касается детей.

— Вообще-то нам давно пора в путь, — убеждал мальчуган Буку. — Мы бесконечно признательны вам за любезное приглашение, но на нас возложено важное поручение, нам по гостям ходить некогда.

— Чепуха. Времени у вас сколько угодно, — возразил король хобгоблинов.

— Боюсь, что нет. Моего отца бросили в тюрьму. Если мы не вернемся в срок, его убьют.

— Посмотри на луну, — велел Бука.

Луна стояла полная и очень яркая.