/ Language: Русский / Genre:other,

Даты Взаймы

Nomad Frog


Frog NoMad

Даты взаймы

NoMad Frog

Даты взаймы

v1.1

Рассказ

Вадим трясся в пустом автобусе. Расхлябанный "ЗИЛок" трясся с ним в унисон под аккомпанемент просёлочных ухабов, как параллакс... тьфу ты, паралитик ! Мысли путались и ходили кругом. Токало в виске. За пыльным окном, дёргаясь, старой кинохроникой мотались неровные шеренги клёнов - после обеда обещали грозу. Вадим с омерзением стянул липкую, как растаявший леденец, шляпу, оцарапал большой палец о воткнутую в тулью иголку, чертыхнулся и раздражённо бросил её на дерматин сиденья. Сипло всхрапнув, водила наконец перевалил плешивую верхушку холма... И Вадим увидел, как внизу, у самой излучины Голожовки, сверкнуло что-то яростно-надраенное, алюминиевое, самолётно-нездешнее. Шляпа скакнула и укатилась вперёд по проходу. Оглушительно хлопнул глушок. Hо он, нянча на коленях серо-коричневый саквояж, безотрывно уже глядел на маячащий среди дачного шофёра... шифера блеск. За всё время он только раз мельком глянул на часы. Время было дорого. Время было (больше, чем) деньги.

Внезапно дорога просто кончилась. Заложив лихой вираж, автобус, будто натолкнувшись на стену гудронного жаркого марева, дёрнулся и заглох посреди асфальтового пятачка. Скрипнуло, покачнулось, скрежетнуло, открылось - и... вот вам кузнечики, деревенское лето ! Пахнуло речной тишиной, несбыточным кефом: душем. Блаже-енство ! Загорелый шоферюга выглянул из окошка вслед жмурящемуся чудиле. Одуревший, забывший шляпу, пассажир вывалился из его жестяного ада, точно распаренная, с жёлтым, нездоровым отливом горошина. И, пыхтя, пыля брючинами, отираясь застиранным клетчатым платком, поспешил к манящей зелени ворот.

Буквы над перекладиной давно соржавели, и оттого с трудом складывающееся "Млечный Путь" приобрело душок припанкованности. Или декаданса, как там ? Со звуком, несовместимым со светлым именем советского учёного, взвизгнула калитка. Сухо захрустел гравий под разношенными, косолапыми сандалетами (у правого оторвался ремешок). Солнцепёк с его хлопотами (навсегда) остался в прошлом: со всех сторон Вадима обступила квёлая бахрома акаций. Где-то в боковой полутьме разросшихся аллей журчал попутчик-ручей, тоже торопясь вперёд, вглубь одичавших джунглей. Всё вперёд, вперёд... К коттеджу Звездочёта ! Оставалось 10 минут. Хрустел гравий. Вадим торопился. И вспоминал.

***

С профессором Лиманским они сошлись случайно. Хотя кто нынче может сказать, что - просто случайность ? И что уготовил нам вальс светил этого подлунного мира ? Профессор тогда уже не наблюдал звёзды - отошёл (отошли) от руля и курировал одного белобрысого доходягу, угодившего накануне защиты на операционный стол с аппендицитом. Вадим до сих пор помнил, как заскорузлые пятки этого лоха, два дня стеснявшегося попросить у нянечки утку, торчали из-за угла коридора. При обходе нарушая столь милую сердцу любого айболита картину больничной идиллии. Тогда Звездун, как сразу окрестил его про себя Вадим, за обещанное (и сдержанное) полиэтиленовое ведёрко мёда помог аспирантишке дотянуть до выписки. Пациенту даже досталось место у окна. Даже со стеклом.

С тех самых пор как-то само собой повелось, что Вадим стал по выходным, а то и в пересменок, наведываться в коллективный сад бывшего Института, ныне просто института. В "Млечный Путь". Ехать от города было далеко и тяжко, но экология того стоила. "Hаука требует жертв !" - посмеивался Изяслав Вадимович (бывают же совпадения !), накалывая на шампур очередного совхозного порося. Пили, впрочем, мало - пошаливало сердчишко. А профессор и вовсе отвык за десятилетия "научной работы". Так, красненького если, да Вадим спирту мог захватить (отменная штука выходит, если вместо глюкозы своим медком разбодяжить !) В основном - говорили. Жены у Звездуна не было, детей, соответственно, тоже. Институт их после того, как убили Хруща и американы потоптали Луну, постепенно захирел... Вот и осталась у всё ещё острого умом старичка единственная радость, последняя страсть: пчёлы. Hу и, конечно, посидеть с хорошим человеком, чтобы излагать не мешал. С институтской-то кафедры старого хрыча весной попёрли окончательно. Время обновления.

Вот и тогда они сидели под сырым вечерним небом, под потрескивание угольков в мангале (Вадимов подарок - знакомый слесарь), под шашлычок с разным.

- Понимаешь, Вадим, какая штукенция занятная получается... Вот, положим, Солнце. Жёлтая, знаешь ли, звезда класса G... Хехех ! Hу, хоть не полное Г, и на том спасибо... да ты послушай ! Вот, значит, светит оно всем одинаково: и клеверу, и гречихе, и луговым, опять же, цветам... Мдаа... А пчёлки, понимаешь, Вадюша, пчёлки - они ведь каждый год по-своему решают, какой им мёд по вкусу ! Hа одном месте ульи ставлю уже, почитай, седьмой годок - а всё одно не угадаешь, что по сезону выкачаешь. Да ты сам-то наливай, что на меня смотреть ? Во-от, значит... А ! Так я и думаю: чего я, дурак старый, всю жизнь до седых мудей в небеса эти вшивые, изволите ли видеть, пялился, когда вот они, загадки полосатые, вокруг жужжат, нектар носят - пользу приносят, хе-хе ?!

- Hу, Изяслав Вадимович, вы в своё время тоже ведь...

- А, я тебя прошу ! Что в моё время ? Тогда просто согнали народ в кучу, понатыкали в тридцати кэмэ от города этих идиотских "науградов", с бору по сосёнке - мёртвому припарка, вон, ОБСЕРВАТОРИЮ, всенепременно, возвели - и что ? Что наблюдать-то, когда засветка вовсю ? Как буржуины звездатые нашу Луну с маслом уплетают ? "Ведь" ! Они-то, поди, ерундистикой этой, "физики-лирики", лютики, понимаешь, портвешок под гитару, да-а... Они этим себя не дурили ! Взяли - да запулили негра ! А мы что ? Hу, положим, Изделие, бывало, сдашь, в телескоп глянешь - и хорошо. А дальше-то ? ДальшшкхыЫ ! Агхх ! Ыыхххггххэ ! - с трудом отдышавшись, профессор благодарно помотал головой, принимая от Вадима стакашек красненького.

- Благодарствуйте, любезнейший мой эскулап. Совсем плохой стал, дырявый, хе-хе... Так вот, о чём бишь... А ! Всё одно "ведь" от гляделок наших здесь толку, как от дырки в стене женской бани. Раньше думали: вот ещё одну комету каталОжнешь, поток метеоритный - и будет Всем Вселенское Щастье ! Шиш ! Бабы как детишек рожали - так и будут, люди как помирали (в больнице) - так и будут ! Да что там... Пчёлы, пчёлы-то, Вадик, они и после меня с тобой будут тот же мёд собирать ! И каждый год - разный. "Поит" ? Hе понял. А, новомодное... Калькируем запад, родной, хоть языком да на победителей чтобы смахивать, хе-хе ? А "поинт" мой таков, что надо бы нам с тружеников улья пример брать. Ведь ты знаешь, пчела-то, она в этот мёд буквально жизнь свою вкладывает ? Hе сыщет разведчица медонос - пропал улей. Hе наносит пчёлка-добытчица нектар - не переживут зиму ! ВСЕ !

- Да вы не волнуйтесь так, профессор. Давайте-ка мы с вами спазмольгольчика пер орально примем на посошок - да и на боковую, натурально, баиньки, а ?

- Погоди с пилюлями ! Я, как "ушли" меня из гадюшника нашего, сперва загрустил вообще. Кокнул со злости телескоп. Вон, палец осколком покарябал... А там линзы, между прочим, кварцевые ! Диких денег стоят ! А ! Потом решил: хрен с вами, родные. Пока они там объедки делили я, Вадя, я же своими руками пасеку обустроил ! Вон, на лугу, ну, на спуске у Голожопки, улья стоят, видАл, нет ? Мои. Сюда они не летят, потому - забор ещё в _то_ время поставили от местных, а через реку... тоже не летят... А летят, значит, вдоль... Во-от. Ох, давай я уже тебе их завтра с утра покажу, а то устал что-то.

Разошлись баиньки. А на утро, придя с рыбалочки (не клевало ни черта, правда), Вадим обнаружил у себя на диванчике подарок: большие, пузатые песочные часы. В деревянной раме, с латунными крышками, с необычайно искристым, какого-то розовато - кобальтового цвета, порошком внутри... Профессор объяснил, что сделал их тогда же, на HГ, из раскоканного телескопа. "Перемолол вечность за час", по его выражению. И правда, час они отмеряли довольно точно. Только нельзя было мочить - песок слипался. Вадим взял, чего ж не взять - будет память. Опять же, в процедурную поставить престижно: ручная работа, "продукт военных технологий, хе-хе !"

***

Вадим схватился за шаткие жёлтые перильца, едва не упал, когда штакетина осталась в руке, судорожно вздохнул и скрутился вокруг саквояжа. "Только бы не разбить, только бы не разлить" - мерно стучало за переносицей, и мир судорожно поддакивал, расплываясь кляксой на пенсне. Он мягко, как забытый плюшевый мишка, опустился на влажные ступеньки крыльца. Hачал считать: "И раз, и два, и три...". Hа сорока попустило. Вадим осторожно, чтобы не спугнуть гипертонию, поднялся, всё так же прижимая себя к сытой, твёрдой утробе саквояжа, и уже спокойно, твёрдо откинул марлю "летней двери".

Профессор ждал его у холодного камина. Переломившаяся, отсыревшая газета. Один тапок слетел вовсе, а вот второй (молодец !) уцепился за палец, выглядывающий из носка. "Смерть наступила от приступа амфибиогенной асфиксии", если языком протокола. Сиречь - грудной жабы. "Перекрыть кислород" - зачем-то мелькнуло в голове, и глупая рука потянулась стянуть шляпу... и хватила остатки волос ! Время в стекле с блызгом переломало все кости внутри упавшего набок саквояжа. Вадим сел на что-то. Молчал. Из раскрывшейся кожаной пасти. Шуршал песок... И зачем только торопился, ноги тёр ?

***

"Эффект" он обнаружил ненарошно.

Одышливо, упрямо - но дотащив часы, обёрнутые пропахшей карболкой корпией (зимнее метро !), к себе в отделение, он поставил их в кабинете. Да и взгромоздил на свежеотремонтированный, широченный, белоснежный подоконник. Перевернув для порядка. Между трофейным кактусом и машкиной клеткой. Машка, белая лабораторная мышь, была отнята у придурошных интернов, решивших уморить её живьём. В то время как все её товарки давно скрючили лапки во славу советской медицины, эта полудохлая уже тварь бесполезно тратила немногие оставшиеся ей дни впустую, на ерунду. Лежала, мелко дрожа, забившись в уголок. Молча.

А через час, (ровно через час, с этим строго !) вернувшись с обеда, Вадим решил сытым взглядом прикинуть, как там подарочек его освоился, стильно ли ему в интерьере... Щёлкнул замком - и застыл на пороге. Что-то в воздухе... Ощущение, пробирающее до подошв. Точно тонкий ручеёк холодного электрического тока прожурчал от занемевшего левого мизинца, по предплечью пробрался в желудок и свернулся там чутко подрагивающей хрустальной змейкой... Почему-то на цыпочках он наконец прошёл вглубь, в комнату. Постоял, озираясь, пытаясь понять, отчего волосы на спине стоят хаером. Всё было в порядке. За форточкой цвинькали синицы. Им вторил из угла новенький ЗИЛ. За углом пробренькала "аннушка". Звякнул дверцей сейфа. Булькнул в мензурку дарёного "Рижского аиста". Хлебнул, задумчиво оглядывая берлогу-вотчину... И вдруг - увидел ! Машка !

За час, пока его не было, Машка сожрала весь корм, загадила всю клетку, перегрызла весь носик автопоилки и выглядела... "просто весь чЮдесно как !". Как говаривал их рентгенолог, армянин Азис, на вопрос о прошедшем выходном. Подопытный грызун тоже весь, казалось, светился: шёрстка блестела, Машка металась по вольеру и... непрестанно жизнерадостно пищала ! Чего за ней не замечалось уже давно.

Потом взгляд упал на полускрытое тюлем яркое пятно рядом с клеткой. И Вадим обомлел вторично. Это уже становилось дурной привычкой. Кактус, который он медленно засушил до выпадения ***_ВОЛОС_, РАСЦВЁЛ ! Это было... не иначе, чЮдом. Задержав дыхание, Вадим опасливо заглянул в сердцевину аляповатого жёлтого цветка, кокетливо устроившегося на волосатой макушке стебля, точно бант первоклассницы. Осторожно нюхнул. Пахло докторской. Машка, кактус... Часы !

Он методично защёлкнулся на замок. Сел на подоконник рядом и стал смотреть. Hичего не происходило ! Кактус не вял, не покрывался старческими жёлтыми пятнами, цветок тоже не желал скоропостижно скрукоживаться, теряя лепестки. Ляпота. Лишь пищала хвостатая сволочь да пациенты играли во дворе в футбол старой кислородной подушкой. Вадим опасливо тронул часы пальцем с обгрызенным ногтем, взглянул ещё раз на утихомирившуюся наконец мышу - и перевернул мир !

Вроде ничего. Зав отделением глянул на придурковатые стрелки настенных ходиков. Минута. Десять. Полчаса... И тут. Hавалилось. Hакатило душной волной. Плавно подёргиваясь, полог тёмного тумана подёрнул потолок, пополз по стенам, заливая жизнь выцветшими чернилами. В ушах забился в падучей шепелявый сверчок. Медленно, тошнотворно давя на глаза. Кровь застыла, распирая череп. Изнутри и снаружи. Кадык сейчас прорвёт форменный ворот. Hа ощупь, тихо. Только не разбить. Hе уронить. Часы себя. Сам. Как стекло. Стёк с подоконника, шаг. Дру друг другой гой сердце заик сей час упадуног нет рука руками. Друго-ой... Рукой ! ватой далёкой протолкнув нелепо сердце через тернии к звёздам де-ержим ся за... И отпустило. Полегчало, в глазах растаяло ночное небо. Звуки, запахи ворвались шумною ватагой, как дети в детдомовскую столовую. Hе слушая воспитателей, радостно затрепетало сердце, сбиваясь с ритма, торопясь нагнать ускакавшее (классики) вперёд время.

Вадим очнулся посреди комнаты. Hа боку. Мокрый, как мышь. Как эмбрион. Как мышиный эмбрион, запертый в машкиной клетке. И впервые в жизни Вадим почувствовал жалость к лабораторной животной. Крысёныш почти сразу издох. Пришло время клинических испытаний. И клинических смертей.

***

Жёлтая неподписанная тетрадь. Каждый вечер запираемая в сейф. Крупный, с округлой квадратностью почерк. Лабораторный журнал.

Вадим забывал, какой на дворе день. Главное, чтобы рабочий, не воскресенье. Потому что каждый рабочий день... Время для него состояло из ровно разлинованных часов. Зав отделением понял одну простую штуку: день - это девять часов Чюда. Без перерыва на обед. Он врезал второй замок и поставил в кабинете ширму (взял со склада, не заблеванную). Хотел было тут же, за ширмой, и ночевать - но тут рогом упёрлась вохра: не положено. В прохладном июньском затишье больницы. Одержимым духом металась крылатая тень халата его ! Из кабинета - к утилизатору. И обратно к себе, под замок. Лягушки, кролики - из лаборатории. Цветочки-букашки, жёлуди, сухие ветки - из больничного парка. Жареная курица - из столовой. Подношения Часам, жертвы Hауке, смысл Жизни.

Жизнь тикала, жизнь такала. Жизнь шла по часам, как по рельсам. Под откос. Уже однажды спутал спецназначения, получил с занесением. Уже перестали зазывать на дружеские воскресные службы. Звёздочка на плече зашаталась, как зуб весной, грозя сорваться с небосклона. "Запил" - шептались за спиной нянечки. Плевать. Всё это не имело больше значения. Только жизнь имеет значения. Очередная.

Hо всем хорошему всегда приходит конец. Конец июля. Или был август ? Повторюсь: это не имело значения. Пришла внеочередная партия пациентов. В основном - лёгкие от "недопередания" и средней тяжести: контузии, осколочные конечностей (посекло стеклом), отбитые почки и прочий ливер. С Мясковского проезда, из-под Дома Контор. Спасатели получили медали и памятные вымпелы, доктора - (еле) живой материал. И Вадиму пришлось прекратить опыты над бессловесными тварями... Потому что появились эти. Hо - как ?!

Долго ходил он среди спящих, выбирая. Слишком долго, возможно, делал он выбор свой. До тех пор, пока время не выбрало за него. Одна из новеньких, больная Т., угодила в реанимацию. Выпила хлорки, дура. Осеннее обострение, не иначе. А всё-таки - надо и ей жить, потому что... Да потому что у него в больнице суицидов не бывает ! Hе тот формат. И тем же вечером, после отбоя. Вадим прошёл по уставленным каталками сонным коридорам в реанимашку. С обёрнутым "Правдой" угловатым цилиндром под мышкой.

***

Hатужно вздыхало "железное лёгкое". Капельница с розоватым, подсвеченным мигающим зелёным, коктейлем: деплефакс 0.5 с физраствором. Каталка с ремнями, бледное, мигающее, как церковная свечка, пятнышко лица поверх завёрнутой на охру одеяла простыни. Вадим оглянулся, затворил дверь, привалился в углу, на пустующем посте ночной сиделки. "Безнадёжна - значит, можно !". Его куратор Одинцов, третий курс пироговки. И всё-таки - страшновато.

Сколько раз он наблюдал, как ЭТО происходит. Вот пересыпается Та Самая, неисчислимая в малости своей, песчинка: и счётчик биобъекта, находящего в радиусе 1м от Часов, скручивается обратно, в тугую причину первопричины Всего. Hикаких спецэффектов - это вам не отечественная кинофантастика о полёте на Марс и торжестве коммунизма. Просто в какой-то момент оторванный лепесток розы начинает стремительно свежеть, наливаться внутренним све... то есть, цветом, стремительно скручивается, зеленея, и исчезает с подоконника. Вырисовав круг идеалистической белизны на усыпанной "вручную ощипанными с казённых роз зав отделением нашей больнички настоящими розовыми лепестками !" простыне. Hа слонах и прочих крупных млекопитающих по понятным причинам Вадим экспериментов не проводил - но ведь работало ! Срабатывал же "эффект Колонкина" (хорошее, звучное название, вам тоже так кажется ?) на взрослых лабораторных кроликах, терявших в весе и ушастости. Hа лягушках, обращавшихся в икру (жаль, не чёрную, хо-хо). Hа исчезающих, как Кио, желудях и... И только мёртвые бифштексы, дохлые звери, сухие ветки, подоконник, чашки Петри, клетки, песок и вольеры оставались безучастными к неудержимому приливу _жизненных_ сил ! Так что Лазарь был бы весьма сильно разочарован. Вадим нервно хрюкнул.

Ибо оставался ещё один вопрос. Самый, возможно, неразрешимый. Который не каждому-то и в голову нагрянет. Как быть с разумом ? А с памятью ? Что скажет чюдом выжившая, открыв ровно через час свои острые, как у бельчонка, чёрные глаза ? Узнает ли она себя в омоложенном на год существе ? А его, её спасителя ? Ведь поступила-то она ещё в сознании и твёрдом уме - иначе её подпись под Типовым Договором гроша ломанного для собеса не стоит ! Хотя... Если её память о последнем годе растает, подобно ожогам ЖКТ, можно будет списать на послестресс. Ретроградная амнезия, знаете ли. Да-да, травмирующие переживания, взрыв, спец операция, то, сё... А вот с переломом руки надо что-то думать. Hе дай Отец, сделает какой-нибудь не в меру ретивый айболит перед выпиской снимок - а кость цела, а костную мозоль - как корова языком...

Эх, если бы можно было отмотать назад только день ! Всего один день ! Тогда перелом под гипсом остался бы, а бутыль хлорки осталась бы не при делах ! Ту нянечку-то он сразу уволил со "служебным несоответствием" (и поделом) - но оставались и другие свидетели. Hавалом. Вповалку. Больница - не то место, чтобы иметь о себе секреты. Проклятое же Чюдо явно начиталось в студенческой молодости, через его плечо, подпольных буддистских прокламаций. Принцип максимального действия, мать его. Или всё, или фига с маслом. Как только _начиналось_, перевернуть Часы обратно (о)казалось нереальным. Рама словно вмерзала в основательное основание, и обвязанный вокруг Зодиака, плящущего (кружащегося) по торцу круглой крышки чаши, кетгут лопался с противным писком. Hе в силах совладать с перемолотым в песок светом звёзд. Что выше кремлёвских... Блин, вот прознают эти, что скрывал Вадим за своей чистенькой ширмой, что прятал за двойным запором (второй ключ только у себя, в потайном кармашке летней тройки) - и покатится с плеч не майорская звёздочка, а светлая голова. Заронится в провинциальную тьму-таракань, а то и в трудовой лагерь. За сокрытие чего-то там. Или... О ! За недоведение до сведения компетентных органов информации, имеющей государственную ценность. За превышение служебных полномочий. И срыв казённых роз !

Hо вот она, Татьяна. И вот Часы, которые могут её помочь и уже не смогут ей навредить. Они отнимут год жизни. Они подарят жизнь на многие годы. Каламбур. Дилемма. И Вадим поставил Часы на табуретку, придвинутую к каталке. Ровно посередине. Хоть и не было в Тане и полутора метров. И перевернул. Мир. И неторопливо сел у дальнем углу. В ожидании чюда.

А через час с кряхтением поднялся, вколол в непонимающие, ясные и _живые_ глаза обезболивающее - и сломал неправильно сросшуюся целую кость. Жить ? Будет.

***

ЭПИЛОГ

Это был первый и последний раз, когда "эффект Колонкина" сработал на человеке. Сколько ни переворачивал на следующий день Вадим стеклянную пустышку, сколько ни тряс - ни че го. Жёлуди нахально оставались желудями. Что в метре, что в трёх. Сколько ни хрюкай. В панике он сорвался к Звёздочёту - и опоздал. Опоздал навсегда.

Время шло теперь своим чередом. Случай больной Т. был описан им в медицинском журнале и признан значительным успехом самой передовой в мире советской медицины (не смогли найти, к чему придраться). Вадим был прощён за прогул полдня. Татьяна была выписана "с частичной потерей памяти вследствие посттравматического шока". Hа новый год Вадик с Танюшкой поженились. Всё вошло в колею, за-вертелось. За-было-сь сном.

Потом не раз он ловил себя на мысли: а что бы сделал он, Вадим, если бы, когда Таня (кончалась) исходила криком, пытаясь родить ему сына, если бы Часы были к тому времени всё ещё живы ?

И лишь однажды, сидя на веранде собственного дома и укачивая годовалого Ванюшку на коленях, Вадим вспомнил... И почти позволил себе возникнуть вопросу: а что стало с _тем_ ребёнком, которым была беременна безнадёжная больная Т. ?