/ / Language: Русский / Genre:prose_rus_classic, / Series: Собрание сочинений в пяти томах

Том 1. Детство Тёмы. Гимназисты

Николай ГаринМихайловский

В первый том Собрания сочинений включена статья В. Борисовой о жизненном и творческом пути писателя-демократа Н.Г. Гарина-Михайловского, а также повести «Детство Темы» и «Гимназисты». http://ruslit.traumlibrary.net

Николй Георгиевич Грин-Михйловский

Собрние сочинений в пяти томх

Том 1. Детство Тёмы. Гимнзисты

В.А. Борисов. Н.Г. Грин-Михйловский

Среди русских демокртических пистелей конц XIX — нчл XX век видное место приндлежит Н. Г. Грину-Михйловскому. «Смелый мечттель с удивительно блгородным сердцем», «необыкновенно живя душ… ум с богтейшей фнтзией»[1], «человек необычйно широкой души, крсивого, свободного тлнт»[2] —эти хрктеристики, днные пистелю его современникми, отнюдь не преувеличены. Многообрзно одренный, «во все стороны тлнтливый»[3] — Грин-Михйловский прожил яркую, богтую событиями и впечтлениями жизнь, проявив себя не только кк пистель, но и кк смелый эксперименттор в сельском хозяйстве, изобреттельный строитель железных дорог, любознтельный и отвжный путешественник.

Инженер-путеец по обрзовнию, Грин-Михйловский вошел в литертуру в зрелом возрсте — первый очерк (если не считть рнних юношеских опытов) был нписн им в возрсте 36 лет, в печти же его произведения появились только в 1892 году, то есть когд их втору было уже сорок лет.

Богтым жизненным опытом, знкомством с смыми рзличными сторонми русской действительности объясняется, по-видимому, тот фкт, что Грин-Михйловский не знл в своей литертурной деятельности период ученичеств, «поисков себя».

И очерки «Несколько лет в деревне» и втобиогрфическя повесть «Детство Темы», которыми он дебютировл, отличлись знчительными художественными достоинствми, зрелостью мысли, в них ствились проблемы, волноввшие в те годы передовую русскую общественность. И в дльнейшем стремление откликнуться н животрепещущие вопросы современности, горячя зинтересовнность в судьбх своей стрны, глубокий демокртизм, стрстные поиски путей к «всеобщему вечному счстью», к пересозднию жизни н «неустроенной земле» хрктерны для всего творчеств Грин-Михйловского, типичны для него кк пистеля и человек, ствят его в ряд лучших прогрессивных деятелей культуры конц минувшего — нчл ншего век.

* * *

Николй Георгиевич Михйловский (Грин — его литертурный псевдоним) родился 8 феврля 1852 год в Петербурге в семье богтого дворянин, николевского офицер Георгия Антонович Михйловского. Детство и отроческие годы будущего пистеля прошли в Одессе, куд переехл его отец, выйдя в отствку в чине генерл. Нчтки обрзовния мльчик получил дом под руководством мтери, Глфиры Николевны, женщины обрзовнной, отдввшей много сил воспитнию своих детей; потом он посещл немецкую школу и, нконец, поступил в гимнзию. — Тм подросток особенно увлеклся мтемтикой и словесностью, много читл, познкомившись в стрших клссх с произведениями Писрев, Добролюбов, Шелгунов, Дрвин, Бокля. Хорошо удвлись ему клссные сочинения, в которых, по свидетельству биогрф пистеля, П. В. Быков, товрищи уже тогд змечли «блестки несомненного литертурного дровния»[4]. По окончнии гимнзии Михйловский в 1871 году поступил. н юридический фкультет Петербургского университет, но, проучившись тм год, перешел в Институт инженеров путей сообщения. В профессии инженер-путейц он ншел свое подлинное призвние, тот любимый труд, который нряду с литертурным творчеством стл содержнием всей его жизни.

Окончив институт в 1878 году, Михйловский нчинет рботть по специльности: перед смым концом русско-турецкой войны он учствует в рботх по постройке мол и шоссейной дороги в рйоне Бургс, зтем, по окончнии войны, нпрвляется в Бессрбию, н строительство Бендеро-Глцкой железной дороги; в 1878 году он женится н Ндежде Влериевне Чрыковой и в 1880 году с женой и мленькой дочерью уезжет н сооружение Бтумской железной дороги.

В своей служебной прктике молодому инженеру уже н первых порх пришлось столкнуться с мертвящей рутиной, кзенщиной, пренебрежением к живой творческой мысли, всяческими хищениями и злоупотреблениями, с которыми он не желл мириться и против которых впоследствии многокртно выступл в печти. Н этой почве и произошел конфликт Михйловского с его непосредственным нчльством н Бтумской дороге. Он «бросил службу з полною неспособностью сидеть между двумя стульями — с одной стороны интересы госудрственные, с другой — личные, хозяйские…» и, приобретя в 1883 году в Бугуруслнском уезде Смрской губернии имение Гундоровку, решил зняться тм «свободной, незвисимой деятельностью» — сельским хозяйством. «Цели, которые мы (Михйловский и его жен Ндежд Влериевн. — В Б.) решили преследовть в деревне, сводились к следующим двум: к зботм о личном блгосостоянии и к зботм о блгосостоянии окружющих нс крестьян», — писл Михйловский позднее в очеркх «Несколько лет в деревне».

Нчинние молодого помещик по духу своему имело много общего с тем социльным реформторством, которое проповедовло либерльное нродничество 80-90-х годов. Кризис революционного нродничеств, большой зслугой которого являлись непримиримость к существующему политическому строю, стремление поднять н революционную борьбу многомиллионные мссы крестьянств, нметился уже к концу 70-х годов и ясно обнружился в 80-е годы..

Убийство Алексндр II 1 мрт 1881 год, приведшее лишь к смене одного монрх другим, нступившя в стрне жесточйшя рекция покзли несостоятельность методов индивидульного террор, породили в среде нроднической интеллигенции рзброд и рстерянность. В знчительной своей чсти эт интеллигенция стл н путь крйнего индивидулизм, откз от «служения» нроду в ккой бы то ни было форме; другя чсть «обрзовнного обществ», учствоввшя в нродническом движении или сочувствоввшя ему, стновилсь н позиции либерлизм, стремилсь «зштопть, „улучшить“ положение крестьянств при сохрнении основ современного обществ»[5].

Вопреки явно определившемуся уже и рнее клссовому рсслоению деревни, проникновению туд кпитлистических отношений, либерльное нродничество упорно твердило о незыблемости умирющего птрирхльного общинного уклд, не желя видеть, что он тоже основн н «эксплутции в соединении с бесконечными формми кблы и личной звисимости»[6], продолжло иделизировть «усгои», считть кпитлистические элементы в деревне «случйностью», питть иллюзорные ндежды при помощи реформ и переделов укрепить и возродить к новой жизни примитивный общинный социлизм. Эти иллюзии, свойственные знчительной чсти интеллигенции, рзделял в нчле 80-х годов и Н. Г. Михйловский. Чуткий ко всякому проявлению социльной неспрведливости, живой, увлекющийся, он решил «помочь тем, которые век рботли» н его «дедов и прдедов», решил «возвртить крестьян к их прежнему общинному быту», видя в общине «единственный оплот против всякого род кулк».

Горячо взявшись з дело, Михйловский ввел у себя в деревне усовершенствовнные способы обрботки земли, двл крестьянм ссуды, создл в селе школу, больницу, всячески стрлся уменьшить звисимость крестьян от сельских мироедов. Все эти мероприятия и должны были, по мысли Михйловского, укрепить гибнущую общину: овлдев более успешными приемми борьбы с природой, ств зжиточнее, умнее, бедный мужик «поймет, кк дико и нелепо бороться с ближними», деревня стнет, «кк один человек». Но, несмотря н всю энергию, преднность делу, реформторскя деятельность Михйловского кончилсь крхом, — он был обречен н неудчу по смой своей утопической сущности. Обозленные кулки четырехкртными поджогми рзорили помещик. Весь неудвшийся опыт хозяйничнья в деревне зствил будущего пистеля серьезно здумться нд своими нродническими увлечениями и критически пересмотреть их.

В 1886 году Михйловский вынужден был уехть из имения и вновь искть службу. Около год он провел н строительстве Смро-Злтоустовской железной дороги, зтем с 1887 по 1890 год жил с семьей н Урле, где рботл нд сооружением спроектировнного им туннеля н Уфимско-Злтоустовской железной дороге.

Живя н Урле, Михйловский обртился к литертурному творчеству. Еще студентом он пробовл писть, читл свои произведения в кругу родных и близких и один из рсскзов дже пытлся нпечтть в столичном журнле. Рукопись не был принят, и неудч тк огорчил и обескуржил втор, что он ндолго бросил мысль о сочинительстве. Вновь взяться з перо Михйловского побудило, по-видимому, обилие впечтлений, пережитое и перечувствовнное з годы хозяйничнья в деревне, инженерной деятельности.

В 1888 году он пишет очерк «Вринт» и приблизительно в это же время рботет нд очеркми «Несколько лет в деревне». Возникнув н основе дневниковых зписей 1883–1886 годов, эти последние рсскзывли о неудчном хозяйствовнии Михйловского в Гундоровке (нзвнной здесь Князевкой), в них деллсь попытк пронлизировть причины этих неудч.

Безрезульттность усилий помочь трем-четырем сотням «зброшенных, никому не нужных несчстных» нводит Грин н мысль о кких-то серьезных «общих причинх, роковым обрзом долженствоввших вызвть неудчу». Пистель еще не может сформулировть этих «общих причин», но «добросовестное, без всяких предвзятых сообржений… воспроизведение бывшего» ведет к очень определенным и недвусмысленным выводм.

Неудчи Грин объясняются не просто неблгодрностью крестьян или их полнейшим рвнодушием к собственному блгу, кк думлось ему внчле; з этими фктми лежт глубокие социльные причины. Безрзличие, пссивность, иногд и прямя врждебность деревни к своему «блгодетелю», ее инертность ко всякого род новшествм обусловлены прежде всего тем, что нрод стремится к коренному земельному преобрзовнию, не удовлетворяясь мелкой социльной филнтропией, полумерми дже смого «хорошего» помещик. И Грин не перестет подчеркивть уверенность крестьян в том, что «в смом непродолжительном времени земля от бр будет отобрн и возврщен им, кк людям, единственно имеющим н нее зконное прво».

В крестьянх живет воспитнный векми крепостной неволи социльный нтгонизм угнетемого к угнеттелю. Эту полную противоположность интересов брин и мужик прекрсно сознют и крестьяне и сми помещики. Сосед Грин по имению, Чеботев, яростный противник всяких новшеств, всяких попыток «мирволить» мужику, прямо говорит о том, что «в силу вещей между нми (брином и мужиком. — В. Б.) нет ничего общего; с молоком мтери вссывют они убеждение, что вы — врг его, что земля его, что вы дрмоед и прзит (курсив мой. — В. Б.), Вшими зигрывниями вы еще более его в том убедите». И действительно, дже в смых полезных для них нчинниях помещик крестьяне видят ккой-то подвох и хитрость, стремление внедрить те или иные нововведения путем экономического принуждения вызывют нелестные для брин срвнения с временми крепостного прв. В конце концов помещик не может не признть, что совмещение интересов нрод и стоящих нд ним высших клссов обществ невозможно, что всякие попытки «попрвить» хозяйство мужик «сверху» обречены н неудчу.

Терпит крх и нмерение помещик возродить общину, обуздть с помощью ее кулков-мироедов. Грин приходит к выводу, что «единого», «нерздельного» мужик в деревне нет, что крестьянскя общин рзлгется, стновясь оплотом эксплутторов, вырстющих из среды смого же крестьянств («хозяйственный мужичок» Беляков, Чичков и др.), что влияние кулков в деревне огромно и зиждется прежде всего н экономической звисимости от них большинств крестьянств.

«Я, конечно, желл кк лучше… Я желл, он желл, мы желли», — иронизировл позднее Грин нд своими сельскохозяйственными опытми в книге «В сутолоке провинцильной жизни», вспоминя, кк он «тщил своих крестьян… в ккой-то свой рй», существоввший «только в фнтзии». Но объективный ход исторических событий, рельня действительность, кк покзывет это в своих очеркх Грин, окзывются сильнее фнтзии.

Зконченные в 1890 году очерки «Несколько лет в деревне» были передны Михйловским знкомому их семьи, имевшему связи с литертурным миром. В Москве рукопись был прочитн в одном из пистельских кружков в присутствии видных литерторов и критиков — Н. Н. Злтовртского, К. М. Стнюкович, Н. К. Михйловского, В. А. Гольцев и др. — и получил всеобщее одобрение. Стнюкович весной 1891 год поехл в смрскую усдьбу Михйловского, где тот вновь жил с семьей, чтобы лично познкомиться с ним и сообщить об успехе очерков. Михйловский прочел гостю отрывки из своего нового произведения — повести «Детство Темы». Горячие похвлы известного русского пистеля окончтельно укрепили Михйловского в решении серьезно зняться литертурным творчеством.

Помимо желния лично узнть Михйловского, приезд Стнюкович имел и другую цель — привлечь нчинющего литертор к делу издния журнл «Русское богтство». Журнл этот хотел приобрести у его влдельц Л. Е. Оболенского кружок нроднических пистелей и публицистов, однко у них не было достточных средств для этого; кроме того, ни один из его членов не пользовлся «незпятннной» в политическом отношении репутцией, которя требовлсь от издтеля журнл. Михйловского увлекл мысль о журнле, и в том же 1891 году, зложив имение, он купил у Оболенского «Русское богтство». Официльной издтельницей журнл стл жен Николя Георгиевич — Н. В. Михйловскя, редктором его — один из крупнейших деятелей и теоретиков нродничеств, публицист и критик Н. К. Михйловский.

В 1892 году в «Русском богтстве» (№№ 1–3) появляется повесть Н. Г. Михйловского «Детство Темы», подписння псевдонимом «Н. Грин», в мртовском и последующих номерх «Русской мысли» — очерки «Несколько лет в деревне». Об эти произведения стли событием в литертурной жизни тех лет, принесли Грину всеобщее признние, он вошел кк рвный в среду известных русских пистелей.

Вступление Грин в литертуру совпло с переходной для России эпохой, с годми ожесточенной идейной борьбы, переоценки литертурного и идеологического нследия прошлого. Нчло 90-х годов хрктеризовлось бурным рзвитием кпитлизм в городе и в деревне. Рбочий клсс выступл н рену политической жизни, кк сил последовтельно революционня, единственно способня возглвить освободительное движение в России. Мрксистскя идеология звоевывл себе приверженцев не только в среде интеллигенции, но и в среде рбочих. В обстновке зрождения и рзвития пролетрского движения, популяризции мрксистского учения особенно вредную, рекционную роль игрло либерльное нродничество, имевшее знчительное влияние среди демокртической интеллигенции. Вопреки очевидности, оно пытлось докзть необходимость и возможность для России «особого» пути рзвития, приход ее к социлизму через крестьянскую общину, которую можно и должно укрепить путем чстичных, проводимых сверху реформ, отдельных рционльных нововведений.

Объективня знчимость и ценность произведения Грин «Несколько лет в деревне» и определялись в момент его появления тем, что оно нносило серьезный удр по этим нродническим теориям. Не удивительно, что очерки Грин, хотя и появившиеся в нроднической «Русской мысли», были холодно встречены либерльно-нроднической критикой, видевшей в этом произведении лишь ничего не докзывющие «зписки очевидц».

По-другому оценивли очерк Грин пистели демокртического лгеря. Прочитв «Несколько лет в деревне», А. П. Чехов писл Суворину 27 октября 1892 год: «Прочтите, пожлуйст, в „Русской мысли“, мрт, „Несколько лет в деревне“ Грин. Рньше ничего подобного не было в литертуре в этом роде по тону и, пожлуй, искренности. Нчло немножко рутинно и конец приподнят, но зто середк — сплошное нслждение. Тк верно, что хоть отбвляй»[7]. «Весьм понрвились» ткже «скептические „Очерки современной деревни“» М. Горькому[8], пережившему в свое время увлечение идеями «хождения в нрод» и быстро рзочроввшемуся в них. Очерки произвели большое впечтление и н Н. Е. Федосеев, одного из первых русских мрксистов, оргнизтор мрксистских кружков в Поволжье и в Центрльной России. «Помню, — пишет в своих воспоминниях А. Снин, редктор мрксистского „Смрского вестник“, — с кким зхвтывющим интересом читли мы с Федосеевым во Влдимире весною 1892 год его (Грин. — В. Б.) очерки „Несколько лет в деревне“, печтвшиеся тогд в „Русской мысли“. „Н. Грин!“… Это имя нм, только что вышедшим из тюрьмы, встречлось в литертуре впервые. „Кто он ткой?“ — спршивли мы. В этом тлнтливом пистеле, уверенной рукой рзбиввшем нроднические иллюзии, мы срзу почувствовли человек, близкого по духу, — не единомышленник, конечно, но во всяком случе идейного союзник»[9].

«Рзбивть нроднические иллюзии», рзрбтывть темтику и проблемтику «Нескольких лет в деревне» Грин продолжл и в последоввших з этими очеркми произведениях из крестьянской жизни, созднных в первой половине 90-х годов и печтвшихся в «Русском богтстве» и некоторых других периодических издниях.

Кк и «Несколько лет в деревне», произведения Грин по преимуществу были основны н мтериле действительности, непосредственно нблюденном и пережитом пистелем.

Стремление прежде всего обртиться к подлинному жизненному фкту является хрктерной особенностью пистельской мнеры Грин, проявившейся уже в смом нчле его творческого пути. «В моей беллетристике выдумнных обрзов совсем нет: все взято прямо из жизни», — писл Грин в 1894 году А. И. Ивнчину-Писреву[10], не рз впоследствии в тех или иных врициях повторяя это свое выскзывние. Грин считл, что см действительность, ситуции и конфликты, встречющиеся н кждом шгу в жизни, в знчительной мере делют для пистеля необязтельным обрщение к художественному вымыслу. Эти позиции Грин стновятся особенно понятными, если учесть, что жизнь открывлсь перед ним, неугомонным деятелем, «непоседой», изъездившим стрну вдоль и поперек, во всем своем многообрзии, обилии социльных типов, «любопытных» людей.

Нельзя не подчеркнуть в этой связи, что, и вступив н путь литертурной деятельности, звоевв признние и вторитет в этой облсти, Грин никогд не оствлял своей прктической деятельности инженер-путейц. Постоянные рзъезды, экспедиции, изыскния в известной мере мешли его труду пистеля. Биогрфы, мемуристы обычно отмечют, что ему приходилось создвть свои произведения второпях, «н облучке», иной рз откзывться от тщтельной отделки их, что змыслы Грин чсто бывли интереснее их воплощения, что он «рсскзывл превосходно и, нередко, лучше, чем писл»[11].

Однко и при всех этих издержкх, вызвнных нпряженной прктической деятельностью, тесня связь с жизнью был несомненно тем блготворным источником, который питл творчество Грин, придвя ему неповторимое своеобрзие. Именно обилие жизненных впечтлений, неисчерпемя «копилк» нблюдений и определили «пристрстие» пистеля к «млому жнру» очерк или рсскз-очерк, чще всего основнного н втобиогрфическом мтериле и предствляющего собой. ряд художественных зрисовок, нблюденных втором кртин и явлений, типов людей, ряд рсскзов о виденном и слышнном, скрепленных обычно воедино обрзом втор-рсскзчик.

Жнр очерк открывл широкие возможности для непосредственного обрщения пистеля к читтельской удитории, для лирических и особенно публицистических отступлений, очень вжных для Грин, всегд стремившегося откликнуться н злобу дня, поделиться с читтелем своими сообржениями и выводми. К этому приему — публицистическим отступлениям, нлизу тех или иных зинтересоввших его явлений, подкрепляемому цифрми, сттистическими днными, — Грин широко прибегл еще в очеркх «Несколько лет в деревне». Он постоянно пользуется им и в других очеркх и рсскзх первой половины 90-х годов.

Уже одно это стремление к выводм, обобщениям, явно вырженное отношение Грин к описывемым им фктм и явлениям, нежелние огрничивться простым фиксировнием их свидетельствовло о плодотворной релистической основе произведений пистеля. Еще определеннее релизм гринских рсскзов и очерков скзывлся н смом отборе пистелем мтерил для них.

Длеко не всякий фкт, попдющий в поле зрения Грин, нходил отржение в его произведениях, длеко не случйн и группировк этих фктов. Все они, кзлось бы взятые нугд, выстривются в стройную систему, освещются именно в ткой последовтельности и с той стороны, которые преврщют путевые зметки, случйную дневниковую зпись в художественное произведение, идейно нсыщенное, социльно знчимое, отржющее типические стороны русской Действительности. Всеми этими кчествми — идейностью, социльной остротой, типичностью изобржемого, тенденциозностью в лучшем смысле этого слов хрктеризуются и произведения Грин о деревне, рисующие «неустроенную жизнь» сел и его обиттелей, «белых рбов черной земли».

Большинство рсскзов и очерков Грин крестьянского цикл было создно под непосредственным впечтлением стршных для России 1891–1892 голодного и холерного годов, нблюдвшихся пистелем в деревнях и селх Смрской, Кзнской и других губерний, где ему приходилось бывть в то время н изыскниях.

В отличие от многих либерльных беллетристов, после крх революционного нродничеств вообще откзвшихся от изобржения «неблгодрного мужик», пистели-демокрты по-прежнему отводят крестьянству в своем творчестве центрльное месю. В годы тяжкого нродного бедствия появляются очерки о деревне В. Г. Короленко («В голодный год»), рсскзы Н. Д. Телешов («Нужд», «Смоходы»), И. А. Бунин («Н чужой стороне», «Н крй свет») о переселенцх, изгннных нуждой и голодом из родных мест и бредущих н поиски «счстья» в-длекую Сибирь. Кртины беспредельной нищеты, голод, стрдний миллионов людей, обреченных н смерть, не ждущих и не получющих никкой помощи, встют перед читтелем и в очеркх Грин «Путешествие н луну» (1893), «Сочельник в русской деревне» (1893), «Н ходу» (1893), «Н селе» (1894) и др.

Неурожи и эпидемии обострили социльные процессы, и до тех пор происходившие в деревне. Рзоряются, погибют голодной смертью мссы крестьян и одновременно проклдывет себе широкую дорогу в деревне, победоносно шествует в ней, по меткой хрктеристике Гл. Успенского, — «господин Купон». В изобржении безудержного рост «мссы мелких деревенских эксплутторов», особенно стршных тем, что «они двят н трудящегося врздробь, поодиночке», что они «приковывют его к себе и отнимют всякую ндежду н избвление»[12], Грин прямо следует трдиции Гл. Успенского и в его гневном обличении кулк-мироед и в его стрстных поискх счстья для мужик. Богтеи рстут в деревне, кк «грибы н нвозе», тм црствуют лвочник Ивн Всильевич, кулк Андрей Клиныч, упрвитель брского имения Ивн Михйлович («Н селе»).

Не только кждый крестьянин в отдельности, и пресловутя, многокртно воспетя нродникми общин нходится в рукх у «Ивнов Всильевичей», которые когд «умильным» словом, когд ведром водки умеют улестить «стриков» и повернуть всякое дело в свою пользу.

Ею тяготятся и зжиточные крестьяне, ибо, хоть в незнчительной степени, и они вынуждены быть «ответчикми з мир», нести ккую-то мтерильную тяготу в форме общественных отрботок и выплты подтей. Но особенно стршн общин для бедняков, поскольку он нвечно прикрепляет их к земле, крестьяне здыхются в кбле у помещиков и кулков, окончтельно рзоренных «мир» безжлостно вытлкивет из деревни. Никкой «блгостыни», никкой «общей», «высокой» првды, никких мудрых и святых мужиков в миру нет и в помине. Индивидулизм, сделвшийся «основой экономических отношений не только между ростовщиком и должником, но между крестьянми вообще»[13], стновится, кк убедительно покзывет Грин, основой во взимоотношениях членов общины. В ней много людей, «д кждый з себя», в ней «действует зкон более суровый, чем сострдние к другим — зкон своей рубшки», повинуясь которому «мир» безжлостно выгоняет из деревни вдову Акулину с пятью мленькими ребятми («Акулин», 1894), откзывет в помощи нищим, сиротм, голодным («Н селе»). И с социльной и с морльной точек зрения общин — учреждение устревшее, мешющее рзвитию деревни, — ткой вывод прямо следует из произведений Грин о крестьянстве.

Отржя в этих произведениях социльно-экономические условия жизни нродных мсс, Грин пристльно всмтривется и в нрвственную жизнь крестьянств. В изобржении ее он тк же длек от нроднических кнонов, кк и в своем нлизе общественной и экономической сторон жизни деревни. Деревня, ее быт и нрвы несут в себе черты косности, невежеств, грубости. Крестьяне верят в домовых, леших, ведьм («Мтренины деньги», 1894); они откзывются от помощи врч умирющей роженице, тк кк это «ззорно» («Под вечер», 1892); грубо издевются нд женщиной («Акулин»); здесь, для того чтобы ввести хоть млейшее новшество, ндо «пуды соли съесть». Персонжи рсскзов и очерков Грин ничем не нпоминют мужичк «литертуры стрых нродников», «мужичк рскршенного в крсные цвет и вкусного, кк вяземский пряник»[14]. В отличие от нроднических беллетристов, тких, нпример, кк Зсодимский и Злтовртский, Грин изобржет крестьянин во всех его противоречиях, обусловленных его мелкособственнической природой, соединяющей в себе черты труженик и собственник. Эти черты собственничеств рзвивются в крестьянине вместе с укреплением в деревне «влсти денег».

Гибельную влсть денег, волчьи взимоотношения, порождемые в деревне все тем же «господином Купоном», великолепно рскрыл Грин в целом ряде рсскзов. Семндцть рублей, укрденные у крестьянки Мтрены («Мтренины деньги»), слух о ее богтстве рзвязывют в людях низменные инстинкты, влекут з собой целую вереницу тргических событий вплоть до убийств и пожр. Желние «подзрботть», «поднжиться» зствляет молодого ттрин Гмид («Бурлки», 1895) пойти н предтельство интересов своей же ртели. Проступок Гмид сурово, нкзн — его убивют товрищи, вслед з ним с горя умирет и его отец — стрый Амзя.

Тип человек, н психику и морльный облик которого тяжелый, несмывемый отпечток нложили нкопительство, стрсть к богтству, изобржен в очерке «Н селе» (Андрей Клиныч) и особенно ярко в рсскзе «Дикий человек» (1894). Герой его — богтей Асимов — «жестокий, скупой, тяжелый человек». Некогд он был хорошим семьянином, любил жену, детей, но «в помыслх, в зботе пскудной д в корысти всю рдость изжил, ненвистником стл». Из боязни быть огрбленным, потерять богтство Асимов выгоняет из дому стршего сын с больной женой и детьми, убивет млдшего сын — Пимку. Очень тонко прослеживет Грин психологическое состояние своего героя, борьбу в нем собственнического нчл с остткми человеческих чувств. В конце жизни у Асимов пробуждется ккое-то подобие любви к млдшему внуку, тщедушному, болезненному зморышу, но один только нмек н то, что родители ждут помощи от дед, снов ожесточет сердце «дикого человек». Уходя н кторгу, он откзывется скзть, где хрнятся его деньги, проклинет родных и односельчн.

Не иделизируя отрицтельных сторон быт и нрвов деревни, Грин сознет, что крестьянин и не может быть иным в условиях нищеты, культурной и экономической отстлости, что без земли, без знний, без лишней копейки он «тк же вянет, кк соння рыб в сдке». «В некультурных условиях одинково дичют: и человек, и животное, и рстение», — эти слов, взятые в кчестве эпигрф к рсскзу «Мтренины деньги», определяют взгляд пистеля н причины нродных бедствий. Грин, однко, непрестнно подчеркивет, что дже тяжкие условия существовния не могут подвить тех кчеств ум и души нрод, тех свойств русского нционльного хрктер, которые позволяют понять «отчего русскя земля стл есть». Следуя лучшим гумнистическим трдициям русской литертуры, пистель с любовью и увжением говорит о силе трудового нрод, его непоколебимости перед лицом испытний и трудностей, богтой одренности, стремлении отыскть причины своих несчстий.

Сил дух, трудолюбие, привязнность к семье хрктеризуют крестьянку Акулину («Акулин»), делют ее кк бы символом стойкости, душевного здоровья нрод, во многом сближют ее с женскими обрзми поэзии Некрсов. Печльником о горе человеческом выступет в очерке «Сочельник в русской деревне» клек-стрец, которому «господь с молодости дл ум неспокойный, сердце горячее… Не терпел непрвды… Корень зл искл…» Желнием помочь людям, любовью к ним определяются и поступки крестьянин Михил Филиппович («Н селе»), в голодный год рздющего свои зпсы односельчнм, и поведение крестьянин-вдовц («Сочельник в русской деревне»), которого не могут сломить нищет и невзгоды: «весь он олицетворення любовь, и кждое его слово, кждя нот тк и дышит этой тоской любви, этой потребностью любить».

В очеркх «Н ходу», «Коротенькя жизнь» (1894) пистель рскрывет природный ум, пытливость, жжду знния, живущую в нроде, — среди крестьян, сопровождющих Грин в его изыскниях, есть и философы, склонные к рздумью, обобщениям, и поэты, тонко чувствующие крсоту природы, и книголюбы, «охочие до чтения», и люди, тянущиеся к точным нукм, к изобреттельству («Н ходу»); в мло-мльски блгоприятных условиях эти способности рсцветют, дют змечтельные результты. Из питомцев сельской школы помещик Алексндр Дмитриевич выходят впоследствии знменитый художник, ученые, изобреттели («Коротенькя жизнь»).

Высокие нрвственные кчеств нрод, неиссякемый зпс его творческих сил и возможностей особенно зримы в сопоствлении с морльным одичнием предствителей нрождющейся сельской буржузии, с одряхлением и оскудением помещичье-дворянского клсс (обрзы помещицы Ярыщевой в рсскзе «В усдьбе помещицы Ярыщевой» (1894), молодого и строго влдельцев рзрушющейся усдьбы в очерке «Н ходу») и являются для пистеля верным злогом того, что будущее приндлежит трудовому нроду.

Нрод может стть ктивным деятелем, оргнизтором и устроителем своей судьбы, когд он выйдет из того состояния умственного и нрвственного зстоя, которое порождется условиями его существовния. Однко, считет Грин, эти условия могут измениться лишь с ликвидцией экономической и культурной отстлости стрны в целом, с рзвитием в ней в широких мсштбх всех производительных сил и возможностей.

В 90-е годы Грин был еще длек от мысли о необходимости коренных социльных преобрзовний, кк обязтельной предпосылке глубоких изменений в судьбе нрод, от понимния исторической миссии пролетрит. Основным деятелем общественной жизни предствлялсь ему передовя демокртическя интеллигенция, вдохновляемя любовью к нроду, понимнием его нужд и зпросов; основную же здчу эпохи пистель видел в осуществляемом этой интеллигенцией техническом прогрессе, освоении природных богтств стрны, бзу для которых дет бурное рзвитие промышленного кпитл, в просвещении нродных мсс.

Эти мысли, проводимые Гриным и в его публицистических сттьях (печтвшихся в нчле 90-х годов в гзете «Новое время», в журнле «Русское богтство») и в художественных произведениях, несомненно свидетельствовли об известной идейной огрниченности пистеля. В то же время воззрения Грин длеко не уклдывлись в рмки широко рспрострненной в интеллигентской среде 80-90-х годов теории «млых дел».

От этой теории, от обычного культуртрегерств, утверждвшего, что «нше время — не время великих здч», огрниченного узкими рмкми «сегодняшнего дня», рссчитнного прежде всего н то, чтобы успокоить «больную» совесть «слбого» интеллигент, взгляды и умонстроения Грин отличются мсштбностью, перспективностью, умением з кждым из пропгндируемых им мероприятий видеть широкие горизонты и «огоньки» будущего, стремлением ктивно вмешивться в жизнь, бороться с ее неустройствми и неполдкми. Пссивное, инертное отношение к действительности, — будь то мещнское «блгорзумие», нежелние жертвовть своим покоем и блгополучием, возведенные ли в философскую ктегорию непротивление и бездеятельность, проповедуемые толстовством («Жизнь и смерть», 1896), или неспособность нроднической интеллигенции понять истинные потребности нрод, — все это одинково неприемлемо для Грин.

Стрстный обличитель всякой рутины, косности, зстоя, Грин видит свой идел в мужественном, деятельном человеке-труженике, глубоко сознвшем свой долг перед родиной и нродом и в исполнении этого долг обретющем подлинное счстье.

«Поэтом труд» нзвл Грин М. Горький[15]. Подлинным гимном труду, человеку-деятелю звучит уже рнний очерк Грин «Вринт» (1888). Герой его — инженер Кольцов, строящий дорогу в Сибири, — вдохновенный рботник, стрстно любящий свое дело, связывющий его с будущим рсцветом и могуществом родины, уподобляет деятельность свою и своих товрищей легендрным подвигм Ермк: «Проведением дороги мы эти необъятные кря сделем рельным достоянием русской земли. Это будет второе звоевние этого кря». Близки Кольцову и персонжи ряд произведений Грин середины 90-х годов: герои рсскз «Рдости жизни» (1895), лесничий Войцех («Войцех», 1895), земский врч Колпин («Жизнь и смерть», 1896), студент Моисеенко («Гимнзисты», 1893).. Все эти люди, скромные рядовые труженики, велики своим льтруизмом, преднностью избрнному делу, твердой уверенностью, что «нет выше счстья, кк рботть во слву отчизны и сознвть, что рботой этой приносишь не вообржемую, действительную пользу».

Но Грин не может не змечть, что среди окружющей его интеллигенции тких людей срвнительно немного, что в подвляющем своем большинстве «обрзовнное общество» живет без иделов, длеко от нрод, что знчительня чсть молодежи ткже зржен нстроениями политичности и бездействует или бродит «без дороги» в нпрсных поискх точки приложения своих сил, своего мест в жизни.

Судьбы молодого поколения особенно тревожили пистеля — с ним связывлись у Грин предствления о «новых людях», преобрзовтелях «неустроенной жизни».

В чем причин низкого умственного и нрвственного рзвития молодежи, ее прктической и теоретической неподготовленности к полезной деятельности, в чем корни инертности, отсутствия прочных связей с жизнью, живых интересов и стремлений? Н этот вопрос, горячо дебтироввшийся прогрессивной публицистикой и беллетристикой конц 80-х — нчл 90-х годов, Грин попытлся дть ответ в своей тетрлогии, состоящей из повестей: «Детство Темы» (1892), «Гимнзисты» (1893), «Студенты» (1895), «Инженеры» (1906).

Основным содержнием этого цикл и является изобржение того, кк в условиях современного пистелю социльного строя, под влиянием порожденной этим строем порочной системы школьного и семейного воспитния уродуется и клечится человеческя личность, кк постепенно, с смого рннего детств, вытрвляются и искжются в ней потенцильно присущие нтуре ребенк положительные кчеств, кк, нконец, формируются те смые безыдейные, безвольные люди без определенной жизненной цели, без «путеводной звезды», обилию которых поржлось общество, их же породившее. Тким рефлектирующим интеллигентом, к чему-то стремящимся, но всегд быстро остывющим и постепенно приспособляющимся к обывтельской среде, и является центрльный герой тетрлогии Артемий Кртшев. Было бы ошибочным видеть в Кртшеве alter ego (второе я — лт.) смого пистеля и тем более делть Кртшев носителем взглядов и умонстроений Грин н том лишь основнии, что мтерил, положенный в основу тетрлогии, в известной мере втобиогрфичен. Используя в тетрлогии определенные фкты из жизни семьи Михйловских, Грин был длек от нмерения воспроизвести в художественной форме только свою личную биогрфию. Змысел пистеля был горздо шире: он стремился через чстное передть то общее, что было хрктерно для судьбы целого поколения интеллигентской молодежи, росшей и рзвиввшейся в период 60-70-х годов XIX век.

Этому змыслу и был подчинен отбор Гриным биогрфического мтерил, — под углом зрения его типичности, общезнчимости. Этим объясняется и большой удельный вес в тетрлогии (особенно в ее второй — четвертой чстях) художественного вымысл — обилие фктов и персонжей, отсутствоввших в личной биогрфии пистеля. Грин «крупным плном» изобржет общественную жизнь эпохи, быт и нрвы интеллигенции; он обрщется ткже и к другим социльным слоям обществ (городскя беднот, крестьянство, деклссировнные элементы), покзывет умонстроения учщейся молодежи, ее идейные искния, стремление определить свое место в жизни. В последней чсти тетрлогии, создввшейся в годы первой русской революции, Грин критически изобржет црскую рмию, церковь, подчеркивет гнилость «устоев» буржузно-дворянской семьи, уделяет большое место изобржению революционного нродничеств 70-х годов. Все это придвло втобиогрфическим повестям Грин хрктер широкого социльного полотн, что и отметил М. Горький, определяя тетрлогию Грин, кк «целую эпопею»[16].

В то же время своими повестями Грин продолжил трдицию рспрострненного в русской клссической литертуре жнр «семейной хроники», художественной втобиогрфии. Он воспринял у этого жнр в первую очередь те его особенности, которые нилучшим обрзом позволяли ему осуществить свое нмерение — покз стновления личности под влиянием общественной среды. Грин нследует у Л. Н. Толстого и С. Т. Аксков умение передть «дилектику души» своего героя, интерес к его внутреннему миру, формировнию хрктер. При всей широте и многообрзии отобржемых пистелем жизненных явлений, обрз Кртшев, его судьб являются тем основным стержнем, вокруг которого формируется сюжет тетрлогии, который придет стройность и единство ее композиции.

Рзвертывя действие тетрлогии во временной последовтельности, Грин нчинет повествовние с изобржения детских лет Кртшев. Мленький Тем нделен многими чертми хрктер, которые при их естественном и првильном рзвитии сделли бы из него «нстоящего», в гринском понимнии этого слов, человек — деятельного, отзывчивого к нуждм людей, хорошего и честного рботник своей стрны. Тем жизнердостен, смел, ктивен, полон рсположения и симптии к окружющим. Бьющя в нем ключом энергия ищет выход, проявляется в многочисленных выдумкх и прокзх. Но уже эти, ткие естественные и понятные в его возрсте, порывы являются источником серьезных и тяжелых для восьмилетнего ребенк переживний, первых рзочровний в людях, и притом в людях смых близких. Отец Темы, Николй Семенович Кртшев, генерл в отствке, — выученик николевской рмии, чужд всяких педгогических «тонкостей». В проступкх сын он видит только нежелние повиновться воле стрших и готов искоренять непослушние смыми строгими мерми. Физическое нкзние, порк, которой подвергет Тему отец, вызывет у мльчик чувство пнического стрх перед ним, дже ненвисти. Стрх, отчужденность, первые поползновения к лжи и обмну кк средству избежть незслуженно строгого нкзния — тковы следствия педгогической системы генерл Кртшев.

Антиподом, кзлось бы, своему мужу, добрым гением семьи выступет в «Детстве Темы» Аглид Всильевн Кртшев. В обрзе ее много привлектельного: он умн, обрзовнн, ребенок для нее — это мленький человек, требующий к себе внимния, увжения, лски. Армейские приемы муж по отношению к детям вызывют у Аглиды Всильевны возмущение и негодовние. Ткую же нетерпимость проявляет Аглид Всильевн и к гимнзическим порядкм, тяжело отрзившимся н чутком и впечтлительном мльчике. Убийственное рвнодушие к индивидульности ребенк, зведомое желние педгогов видеть в ученике потенцильного преступник и негодяя — все это оскорбительно и стршно для мтери, вызывет ее спрведливый гнев против школы.

Но по сути дел цель, преследуемя Аглидой Всильевной при воспитнии детей, т же, что и у ее муж и у гимнзии, — дть верного слугу и «советчик» црю, вырстить человек, гордого своей приндлежностью к дворянству, нетерпимого к «крмольным», революционным взглядм и мыслям. Взрослым Кртшевым чужд и врждебен всякий демокртизм и социльный критицизм, существующий порядок вещей кжется им вполне опрвднным и единственно возможным. В этом духе воспитывют в семье Кртшевых и детей.

С детских лет Теме уже свойственно взрщенное семьей чувство превосходств нд обиттелями немного двор — Колькми, Грськми, Яшкми, нд их отцми и мтерями. Нищет, несчстья, ежедневные будничные дрмы, рзыгрывющиеся н немном дворе, привлекют внимние Темы, однко в семье Кртшевых к горю бедняков относятся снисходительно-пренебрежительно; в тех же случях, когд «острый вопрос» трудно обойти, Аглид Всильевн стрется докзть сыну возможность «улдить» его с помощью «добрых» и «умных» людей своего круг, — тк устривется судьб семьи умершего бедняк-учителя Борис Борисович.

В своей зботе о душевном покое Темы Аглид Всильевн объективно углубляет то зло, то духовное рстление, которое нсждет в детях гимнзия. Тк, нпример, он помогет сыну опрвдться перед смим собой в невольным предтельстве, совершенном им по отношению к его лучшему другу — Ивнову. Морльной неустойчивостью, нрвственными компромиссми, которые впоследствии будут тк хрктерны для Кртшев, он обязн не только гимнзии, но и семье, внешне ткой добропорядочной и нрвственной.

Без вторских отступлений, одним подбором фктов, мелких будничных происшествий Грин уже в «Детстве Темы» покзывет, кк семья и школ отрвляют сознние ребенк, стесняют волю и иницитиву, приучют к лжи и приспособленчеству, порождют сознние превосходств нд обиттелями немного двор, нд прислугой. Но все эти кчеств живут в душе ребенк в зчточном состоянии, человеческя природ Темы ктивно сопротивляется пгубным влияниям окружющего, в нем живут блгородные стремления к осмысленной и честной жизни. В конце первой чсти тетрлогии Тем — еще мягкий воск, из которого можно вылепить и нстоящего человек и посредственного предствителя своего клсс. Эт дилемм решится в звисимости от той среды, тех влияний и обстновки, в которую попдет Кртшев — подросток и юнош. Ткой средой во второй чсти тетрлогии — «Гимнзисты» — по-прежнему является семейный круг Кртшевых и — уже в горздо большей степени, чем в первой книге, — гимнзия.

Изобржение быт и нрвов русской пореформенной гимнзии, «кторги непередвемых мелочей, нзывемых обучением ум и воспитнием души», явилось уже смо по себе огромной зслугой Грин, тем более что систем гимнзического воспитния остлсь в основных чертх прежней и ко времени выход в свет «Гимнзистов».

В обстновке общественного подъем конц 50-х — нчл 60-х годов црское првительство пошло н некоторые нововведения в облсти просвещения, несколько демокртизировло гимнзию (были уничтожены сословные огрничения при поступлении в средние учебные зведения, школ и ее порядки стли достоянием общественной глсности и т. д.). Однко сколько-нибудь существенных изменений в основных принципх обучения и воспитния в средней школе не произошло. В связи с нступлением рекции после покушения Кркозов н Алексндр II (прель 1866 год) министром просвещения был нзнчен крйний консервтор Д. Толстой, являвшийся в то же время обер-прокурором Святейшего синод. С приходом его в гимнзии вновь стли возрождться порядки времен николевской рекции (звершившиеся толстовским укзом от 19 июня 1871 год). Потому н в изобрженной Гриным гимнзии второй половины 60-х годов, официльно еще живущей по относительно «свободному» режиму, црит бессмыслення зубрежк, большя чсть учебного времени тртится н изучение «мертвых», клссических языков, остльные предметы изучются схолстически, они длеки от требовний прктической жизни.

Но эт жизнь, несмотря н все прегрды, врывется и в стены гимнзии, он не зтргивет только совершенно инертных, бесцветных, с детств «оболвненных» гимнзистов, тких, кк первый ученик Яковлев, или тупоумный, смодовольный Семенов. Большинство гимнзистов в этом возрсте стремится к свету и зннию, ищет ответов н острые вопросы современности. К их числу относится и Тем Кртшев. Он сближется с кружком гимнзистов-одноклссников, знимющихся смообрзовнием, читет труды Писрев, Добролюбов, Шелгунов, которые будят его мысль, помогют определиться нстроениям смутного недовольств собой и окружющим миром. Многое, что прививлось Теме с детств в кчестве неоспоримых и незыблемых истин, под влиянием бесед в кружке, чтения книг и журнлов, теперь переоценивется им. Он «с увжением пожл бы теперь руку простому человеку»; живя в имении мтери, он пытется вникнуть в жизнь и нужды крестьян.

Однко беседы с мужикми текут «вяло и лениво», крестьяне и Кртшев очень длеки друг от друг, д и вообще Тему поржет рзительное несоответствие между мечтой и рельностью, книгой и жизнью. Гимнзия не дл ему нвыков смостоятельного мышления, постояння опек семьи и школы лишили воли и нстойчивости, обременили сознние условностями и предрссудкми. Потому тк безуспешны попытки Темы нйти «истину», рзобрться в поствленных жизнью проблемх, потому тк легко переходит он от увлечений новыми для него мыслями и идеями к примирению с тем, что он см ощущет, кк тяжелый гнет.

Этим нстроениям Темы, возврщению «блудного сын» в лоно семьи в знчительной степени способствует Аглид Всильевн. Всеми средствми стрется он отвлечь сын от его «опсных» увлечений, докзть Теме несостоятельность и вредность теорий, знимющих его ум; когд в усдьбе Кртшевых сгорет скирд хлеб, он прямо обвиняет сын в том, что это — результт его зигрывний с мужикми: «Ты видишь уже последствия вших неосторожных рзговоров. Полторы тысячи рублей в этом году доход уже нет… Теория… основння прежде всего н том, чтоб для спсения чужих своих, смых близких губить… Отвртительный эгоизм!.. Отвртительня теория, эгоистическя, грубя, несущя с собой подрыв всего…» Клссовя ненвисть к подобного род «отвртительным теориям», к «скороспелым учениям Добролюбов, Писрев, Чернышевского» зствляет Кртшеву, недвнюю «противницу» всякого нсилия нд личностью, признть необходимость для «спсения» молодежи плочной, солдтской дисциплины в гимнзии. Тем не сочувствует мтери, но в спорх и ссорх с ней он всегд слбее, тк кк у него нет твердого сознния своей првоты и готовности отстивть ее во что бы то ни стло, мть «двит его умом и сильным хрктером». Постепенно у Кртшев пропдет интерес и к смим теориям и к попыткм воплотить их в жизнь; смое большее, н что он способен, — мниловские мечтния о всеобщем блге, он погружен в рефлексию и ненужный, рстрвляющий душу смонлиз.

Подобными нстроениями охвчены и многие товрищи Темы — Рыльский, Корнев, Долб; кончет смоубийством стремившийся дойти до «сути вещей» Берендя. Общей судьбы избегют в повести лишь студент Моисеенко, взгляды которого склдывлись, очевидно, еще в годы рсцвет революционно-демокртической мысли, и гимнзистк Горенко, умня, волевя девушк, сирот, хрктер которой формировлся вне влияний дворянско-буржузной семьи. Большинство же гимнзистов постепенно утрчивет жизнеспособность, веру в себя, тускнеет, стновится н путь интеллигентской обывтельщины.

Именно тким путем, нметившимся уже к концу гимнзической жизни, и идет Кртшев, ств студентом.

Отъезд в Петербург, перспективы вольной студенческой жизни нполняют Кртшев предчувствием чего-то рдостного и необыкновенного, ндеждой, что он стнет «другим человеком», «будет знимться, будет ученым — новый мир откроется перед ним… и збудется он в нем, и потеряет все то, что пошлит людей». Но в Петербург Кртшев ведет прежде всего желние избвиться от тягостной опеки мтери. Никких высоких целей, стремление к которым помогло бы переносить трудности, приносило бы нрвственное удовлетворение, у него по-прежнему нет. Безволие, бесхребетность, «спутнность» Темы проявляются в полной мере именно теперь, когд он остется один н один с собой, лишенный строгих шор гимнзии, твердой и влстной руки мтери. Не подготовленный к упорному системтическому труду, к смостоятельному мышлению, Кртшев скоро перестет посещть университет, он длек от студенческой мссы, от передовой молодежи и ее революционных нстроений.

Годы пребывния Кртшев в университете, потом в Институте путей сообщения совпдют с рсцветом движения революционного нродничеств, в котором ктивно и смопожертвенно действовл и лучшя студенческя молодежь. В известной мере эти революционные нстроения студенчеств ншли отржение и в «Студентх» Грин. Пистель не рз упоминет о собирвшемся в одной из студенческих столовых кружке революционной молодежи, членом которого является и бывший одноклссник и друг Темы — Ивнов.

Когд-то подростки были очень близки между собой, Кртшев мучительно переживл свой рзрыв с Ивновым, но теперь Ивнов инстинктом революционного борц чувствует в Кртшеве чуждого себе человек; сдержнно, дже подозрительно относится к Теме и весь кружок Ивнов. Предостережения Аглиды Всильевны уезжющему в Петербург сыну об опсности увлечься революционным движением и попсть н эшфот или кторгу были излишни. Тем слишком инертен, слишком привык к покою и блгополучию, в нем слишком прочно живут предрссудки своей среды, чтобы он мог стть н путь революционной борьбы, требующей от человек твердых, непоколебимых убеждений, готовности пожертвовть собой. Эти тенденции его хрктер отдляют его от Ивнов, толкют н прямые выпды против демокртического студенчеств, н сближение с «золотой молодежью». Угрызения совести, по временм испытывемые им, по сути дел ничего не меняют в Кртшеве-студенте, типичном предствителе рзмгниченной, безвольной буржузно-дворянской молодежи.

Нрвственное пдение Кртшев кк бы символизируется в конце «Студентов» его позорной болезнью и подчеркивется двумя нежелтельными и стршными для него встречми с Горенко и Ивновым. Кртшев хочет збыть обо всем, что связывет его с прошлым, он не ищет сближения с Ивновым, ему неприятен приезд в Петербург Горенко. Но пистель нстойчиво стлкивет Тему с этими людьми. Вновь встретившись с Горенко, Кртшев вынужден услышть от нее слов гнев и презрения. «Сознющий эгоист» — тк нзывет он Тему. Горенко требует, чтобы Кртшев ушел из дому, где он «не может стть иным». И, кк всегд покорный воле более сильной, чем его собствення, внутренне смятенный, уничтоженный, Кртшев бежит из дому, собирется покинуть родной город. Н вокзле, сквозь решетку рестнтского вгон, он внезпно видит Ивнов, спокойное лицо его зствляет Тему «кк ужленного» отскочить от окн. Дороги бывших друзей опять перекрестились, покзв нрвственную высоту и подвижничество одного, душевное смятение и опустошенность — другого.

Морльный тупик, откз от иделов юности, мучительное сознние своей душевной неприкянности и вместе с тем бессилие изменить что-либо — тков итог пути Кртшев в первой — третьей чстях тетрлогии, итог, обусловленный всей совокупностью социльных влияний среды. Рссмтривя Кртшев и его друзей кк продукт пгубного воздействия современного обществ н личность человек, Грин не склонен, однко, снимть со своего героя всякую ответственность з собственную судьбу. Иделизция и опрвдние «не героя», той чсти интеллигенции, которя под теми или иными предлогми отошл от общественной жизни, несвойственн Грину, и в этом его отличие от мссы мещнско-либерльных беллетристов 80-90-х годов (Потпенко, Щеглов, Альбов, Тихонов-Луговой и др.). Грину дорог целеустремленный, борющийся с трудностями жизни человек, непреклонно идущий к осуществлению своих иделов, и потому пистель отдет свои симптии тким, кк Горенко, Ивнов, Моисеенко, хотя порой ему по-человечески жль зпутвшегося и свернувшего с прямого пути Тему.

Собственно, не героем, «сознющим эгоистом» Артемий Кртшев остется и в последней, неоконченной чсти тетрлогии «Инженеры», хотя в этой повести Грин и нделяет его стремлением к морльному смоусовершенствовнию, нрвственному очищению.

Нд повестью «Инженеры» Грин рботл, нчиня с 1904 год, хотя змысел ее, кк об этом свидетельствуют последние рботы о творчестве Грин, возник у втор еще в 90-х годх[17]. Пистель предполгл продолжить историю жизни Кртшев до современной ему, Грину, действительности, но смерть помешл осуществлению этого змысл. «Инженеры» охвтывют очень небольшой период жизни Кртшев, относящийся к концу 70-х годов, когд он кончет Институт путей сообщения и приступет к смостоятельной прктической деятельности. Грин открывет своему герою дорогу в «большую жизнь», он знкомит молодого инженер с бедственным положением нрод, стлкивя его с рбочими — выходцми из деревни, ближе сводит его с предствителями революционного нродничеств; Грин создет ряд отрицтельных обрзов предствителей црской рмии (интенднты и военные чиновники, комндующие н постройке Бендеро-Глцкой дороги), покзывет лицемерие и своекорыстие церкви и ее служителей; особенное внимние пистеля привлекет сред технической интеллигенции, в которую попдет Кртшев-инженер. З редкими исключениями это люди мелкой души, огрниченных зпросов к жизни, больше всего зботящиеся о личном блгополучии, — среди них Кртшев резко выделяется своей увлеченностью рботой, бескорыстием, отврщением ко всяким мхинциям и беззкониям, симптиями к простому нроду.

Ему кжется, что труд, искренне увлекшее его дело переродили и обновили его, что он и по мыслям своим стл близок к Тёме-гимнзисту. И тем не менее подлинного перерождения с Кртшевым не произошло. Непримиримости к «неустройствм жизни», желния ктивно бороться с ними у Кртшев нет, дже его деятельность инженер лишен больших перспектив, широких горизонтов, ему чужды смелые мечты Кольцов («Вринт»). При всей увлеченности Кртшев рботой он для него в известной мере и средство чувствовть себя «хорошим», не зпчкться «грязью» окружющего.

Смое сокровенное в Кртшеве, суть его нтуры, роль его и подобных ему в жизни проясняются, когд Грин стлкивет его, кк и в «Студентх», с предствителями революционной молодежи. Мерилом для првильной оценки Кртшев были в «Студентх» Ивнов и Горенко, в «Инженерх» тким мерилом стновится сестр Темы — революционерк Мня. Нельзя не зметить, что если в «Студентх» обрзы Горенко и Ивнов (Ивнов в особенности) при всей их идейной знчимости были несколько схемтичны, выступли кк бы «н втором плне», то обрз Мни в «Инженерх» горздо живее, глубже, ему отведено в повести одно из глвных мест, и в этой перестновке кцентов, в этом пристльном внимнии пистеля к обрзм передовой молодежи несомненно скзлось влияние н него революционной ситуции тех лет, когд создвлсь повесть (1904–1906). Покзывя полный крх семьи Кртшевых, непрочность, эфемерность того «счстья», которого добивлсь для своих детей Аглид Всильевн, Грин только Мню противопоствляет всем членм этой семьи. Жизнь ее освящен высокими иделми, и поэтому в Мне много душевной силы и ясности, он не знет внутренней рздвоенности и мучительной интеллигентской рефлексии. Ни уже испытння ею тюрьм, ни будущие, возможно еще более жестокие лишения не пугют ее. «Я лично счстлив, — говорит он, — что попл в лучшую струю человеческой жизни, и что бы меня ни ждло, я лучшего ничего не желю».

Ясный ум Мни, непредвзятость суждений о жизни и людях позволяют ей дть меткую и безошибочную хрктеристику брту, которого он любит, но возможности которого не переоценивет. Мйя еще резче, нежели Горенко, отзывется о Кртшеве, нзывя его «одним из смых ужсных эгоистов», говоря, что он, если того потребуют обстоятельств, сможет «при всем своем неверии… и крест целовть» и дже «превртиться в одну из тех гдин, которые неуклонно… охрняют существующую кторгу ншей жизни». В этих словх Мни, в осозннии смим Кртшевым, что он бы не пошел с революционерми, дже если бы и знл, что «истин у них», тк кк никогд бы не смог, подобно сестре, откзться от привычных удобств и рдостей жизни, сон держится оценк пистелем своего героя. Некоторый интерес Кртшев к политике, к общественным проблемм, пробуждющийся у него под влиянием сестры, не может изменить основных тенденций его хрктер.

Трудно предугдть, кк повернул бы Грин в дльнейшем судьбу своего героя. Но тот текст, которым мы рсполгем, зствляет говорить о Кртшеве кк о типичном предствителе либерльной интеллигенции, который, если и не стнет «охрнителем» «кторги» современного обществ, то и не будет ее рзрушителем, огрничившись в лучшем случе хрктерной для его социльной прослойки «тихой скорбью о неудобствх и тяготх бытия, — тихой скорбью с легонькой гржднской ноткой» (М. Горький)[18].

Прослеживя во всех детлях — процесс «рзобществления личности», преврщения знчительной чсти прогрессивно нстроенной интеллигентной молодежи в безвольных и слбых обывтелей, Грин всей логикой событий и хрктеров тетрлогии приводил к выводу о необходимости преобрзовния действительности, пересоздния жизни н тких нчлх, которые ддут полный простор рзвитию всего лучшего в человеке, сделют из него достойного рботник н блго родины и нрод. Именно этой широкой, гумнистический трктовкой проблем воспитния, обрзовния, влияния среды н отдельную личность, которые знимют центрльное место в тетрлогии, и определяется ее знчимость, ее удельный вес и место в творчестве Грин.

* * *

Три книги тетрлогии, большое количество очерков и рсскзов, печтвшихся в журнлх и объединенных зтем в дв отдельных сборник, — тков итог литертурной деятельности Грин 1892–1895 годов, итог особенно знчительный, если учесть, что пистель дже н смое короткое время не прекрщл прктической рботы инженер и своей общественной деятельности, шел по жизни «н полных прусх». В первой половине 90-х годов Грин принимет ктивное учстие в изыскниях по постройке Великого Сибирского пути, в его проектировке, рботет нд проектировкой Кзнско-Млмыжской железной дороги, выступет в прессе с пропгндой преимуществ проклдки в России узкоколейных железных дорог, зтргивя в связи с этим вопросом и более общие проблемы рзвития в стрне железнодорожного дел. Лишенные профессионльной сухости, искренние и стрстные, резко врждебные по отношению ко всему косному и рутинному, сттьи Грин вызвли большой резоннс в среде технической интеллигенции, в министерских кругх были встречены резко неприязненно. Не соглсившись н требовние министр путей сообщения прекртить выступления в печти, Грин вынужден был в 1894 году н время уйти из министерств и рботть по поручениям городов и земств — Кзнского, Вятского, Костромского, Волынского и др.

Инженерня и сельскохозяйствення деятельность зствлял Грин по-прежнему чсто бывть в Смрской губернии и в смой Смре, городе, сыгрвшем зметную роль в рспрострнении мрксизм в России. Вторя половин 90-х годов был временем бурного промышленного рзвития, дльнейшего рост пролетрит. Рбочее движение приобретло мссовый хрктер, нчлся третий — пролетрский — этп освободительного движения в России. Мрксистские кружки получили широкое рспрострнение и в Смре, издвн являвшейся местом ссылки революционеров и «политически неблгондежных»; в Смре с весны 1889 по осень 1893 год жил В. И. Ленин, проводивший здесь большую пропгндистскую рботу среди учщейся молодежи и интеллигенции. «Семен революционной мрксистской теории, брошенные Влдимиром Ильичем в Смре, дли богтые плоды. В последующие годы Смр стл одним из провинцильных штбов мрксизм»[19]. Грин, пользоввшийся большой популярностью среди передовой смрской интеллигенции кк прогрессивный пистель, кк человек, окзыввший помощь общедемокртической борьбе с смодержвием (он скрывл в своем имении политически «неблгондежных», помогл им деньгми, устривл н железнодорожные рботы ссыльную молодежь), был близок к смрским мрксистским кружкм, являлся соиздтелем и пйщиком первой легльной мрксистской гзеты «Смрский вестник».

Демокрт по убеждениям, «сторонник по возможности мирного зкономерного рзвития жизни», Грин в 90-е годы вряд ли постигл мрксизм во всей его теоретической глубине и революционной сущности. В учении Мркс его привлекл прежде всего пфос движения вперед, пфос рзвертывния колоссльных творческих сил и возможностей человек, он нходил в этом учении обосновние своей зветной мечты о технической реконструкции стрны, широком использовнии всех ее богтств, о покорении человечеством природы. «Я думю, что он считл себя мрксистом, потому что был инженером. Его привлекл ктивность учения Мркс… Мрксов плн реоргнизции мир восхищл его своей широтой, будущее он предствлял себе кк грндиозную коллективную рботу, исполняемую всей мссой человечеств, освобожденного от крепких пут клссовой госудрственности»[20],— писл М. Горький, очень верно определяя корни сочувственного отношения Грин к мрксизму. Грин не мог не тянуться к мрксизму и потому, что ясно сознвл его историческую првоту по срвнению с нродническими учениями, несостоятельность которых в период бурного промышленного подъем, дльнейшего рзвития кпитлизм в России деллсь особенно явной.

Не случйно именно в период сближения с смрскими мрксистскими кружкми, двя соглсие н учстие в «Смрском вестнике» и н мтерильную поддержку его, пистель непременным условием ствил, чтобы гзет выствил «свое против у нродническое profession de foi»[21] (символ веры — фрнц.), чтобы ей «дно было возможно более ясно вырженное „мтерилистическое“ (мрксистское) нпрвление»[22].

Сделвшись в декбре 1896 год сотрудником и пйщиком «Смрского вестник», Грин в нчле 1897 год окончтельно порывет с «Русским богтством». Нродническое credo руководителей журнл никогд не рзделялось пистелем. Еще в 1892 году в письмх к жене пистель срвнивл Н. К. Михйловского с человеком, «который хороший сон прошлого хочет превртить в действительность, потому… для живой пробивющейся жизни… почти оглох»[23], иронизировл нд своим учстием в «Русском богтстве», говоря, что см он и сотрудники журнл приступют «со всем усердием и жром к зготовке во веки веков нерзрушющихся мумий»[24].

Вместе с тем в нчле 90-х годов Грин с увжением и симптией относился к Н. К. Михйловскому, пмятуя его былые связи с революционным нродничеством, ценя его демокртизм, искреннюю зинтересовнность судьбой нрод. Грин видел в нем ткже «тлнтливого повр литертурной кухни»[25], «европейски обрзовнного с широким взглядом… публицист»[26] и рссчитывл, что ему вместе с Михйловским удстся выпускть ткие книжки журнл, чтобы «из кждой бил широкя струя живой воды… Чтобы кждя сттья, кждя зметк воздействовл н умы и сердц! Чтобы прок был!»[27] Но рсчеты Грин не опрвдлись. Пистель спрведливо возмущлся «бессилием и слбостью мысли» нроднических публицистов Крышев и Южков, тем, что ничто свежее не зглядывет в «зтхлый погреб» журнл, что тм «поются скзки»[28], которым никто не верит, публике подются «только подогретые блюд строй кухни»[29].

Недовольство Грин общим духом журнл росло по мере того, кк действительность все больше обнруживл несостоятельность нроднических предствлений о ней, по мере того кк нродники все ожесточеннее воевли против молодого русского мрксизм, сделв именно «Русское богтство» глвной трибуной своих нпдок. В пору оформившихся симптий своих к мрксизму Грин не считл уже возможным для себя учствовть в этом журнле, окончтельно превртившемся в «увжемый исторический мнускрипт»[30], совершенно не отвечвшем зпросм времени. После зкрытия цензурой очень недолго просуществоввшего «Смрского вестник» Грин нчл помещть свей произведения в журнлх легльного мрксизм «Мир божий», «Нчло», «Жизнь», позднее — в 90-х годх, после сближения с телешовской «средой», с группой демокртических пистелей, объединившихся вокруг издтельств «Знние» — в горьковских сборникх «Знние».

Близость к кругм революционной интеллигенции, прочные симптии к мрксизму, рзрыв с «Русским богтством» скзлись и н литертурном творчестве Грин конц 90-х — нчл 900-х годов. Темтик и проблемтик его произведений остются в основном прежними, но знчительно изменяется смый подход к мтерилу, рзрботк его углубляется, пистель еще острее видит и резче критикует «неустройств жизни», существующие общественные отношения.

«Художественное отобржение фкт уже не удовлетворяет его больше. Нблюдение и нлиз уступют место прямому обличению, пмфлету и призыву»[31], произведения пистеля проникнуты ощущением сложности и противоречивости жизни, нстойчивым стремлением рзобрться в этих противоречиях, нйти путь к их рзрешению. Творческое credo пистеля, его взгляд н здчи искусств нходят в эту пору свое прямое выржение в скзке-ллегории «Новые звуки» (1897), в ллегорическом рсскзе «Художник» (1897). Грин прямо зявляет здесь, что искусство должно быть достоянием нрод, служить ему, что цель искусств — не усыплять, «будить душу», «н борьбу вызывть», что в нем должны звучть «слезы, стоны, презренье, ненвисть, проклятье». С этих идейно-эстетических позиций и подходит пистель к изобржению тех или иных привлекющих его внимние сторон действительности.

Решительно отмежеввшись дже от чисто внешних связей с нродничеством, Грин и теперь продолжет свою двнюю полемику с ними, полемику, отнюдь не утртившую своего смысл и потому, что нродничество не было еще окончтельно рзбито, хотя позиции его в борьбе с мрксизмом знчительно поштнулись, и потому, что прямыми нследникми и продолжтелями «ветхого звет либерльно-нроднической мудрости»[32], идейными противникми мрксизм выступили уже в смом нчле 900-х годов эсеры. По-прежнему обрщясь к «првде фкт», лично нблюденному, пережитому, пистель прослеживет дльнейший ход социльно-экономических процессов в деревне: пролетризцию крестьянств, его клссовое рсслоение. В поле зрения пистеля попдет не только деревня средней полосы России, двно уже втянутя в русло кпитлизции, но и крестьянство тких глухих уголков стрны, кк Волынь, Керженец, нходящихся, по словм Грин, в «идельных условиях опрощения» и тем не менее не избежвших общих для всей стрны путей рзвития. «Железным кольцом» охвтили немцы-колонисты Полесье н Волыни, где совсем недвно существовл еще общинный строй, нтурльное безденежное хозяйство, скупили земли, вынудили боригенов кря — полещуков — идти н фбрики («Кртинки Волыни», 1897); «горе-горькое» обитет в керженской деревушке, одной из тех, которые воспел в своих «чудных скзкх» Мельников-Печерский, кондового, «крепкого» мужик тут нет и в помине, сыт и доволен один только «сильный, денежный человек» Прфений Егорыч («Мои скитния», 1898); жлкое существовние влчт крестьяне-кустри, чьи попытки уберечь себя от голодной смерти, удержться н поверхности жизни — только «сует бескорыстня»: «нужд лезет во все щели и вконец обесцененною рботой не зткнуть этих щелей» («Н ночлеге», 1898). Чувство стрх, беззщитности перед неизбежными «роковыми» обстоятельствми, нрушющими стрый, привычный уклд жизни, хрктерно для большинств героев из нрод в очеркх и рсскзх Грин второй половины 90-х и нчл 900-х годов. Это ощущение сложности жизни, незвисимости ее ход от чьих-либо личных желний и нмерений свойственно и смому пистелю. Однко сознние многообрзия, противоречивости совершющихся социльных и экономических процессов еще более укрепляет его в плодотворной мысли о необходимости изучть объективные зконы исторического рзвития, ибо только знние этих зконов избвит человек от роли пссивного нблюдтеля, сделет его ктивным, сознтельным учстником совершющихся событий.

Плч по уходящему, бесплодные стрния вернуть «вчершний день» чужды Грину. В этой связи понятно и резко отрицтельное отношение его ко всяким, дже чисто теоретическим попыткм докзть возможность «по-првить» жизнь нрод возврщением его к изжившему себя социльному уклду.

Обличением косности, рекционности птрирхльных деревенских «устоев», до предел огрничивющих личную свободу крестьянин, приковывющих его к «пустому стойлу» нищенского хозяйств, проникнуты пьес Грин «Деревенскя дрм» (1903; сюжет ее нмечен в последней глве очерков «В сутолоке провинцильной жизни») и рсскз «Волк» (1903).

Рсскз этот особенно силен своей ктивной ненвистью к обветшвшим формм общественного устройств, в нем слыштся те «будящие душу слезы и стоны», которых требовл Грин от искусств. Жизнь героя рсскз — крестьянин Петр — безжлостно исковеркн общиной, в которой црит «зитское ндругтельство нд личностью»[33]. Оттого тк стрстно и гневно обвиняет крестьянин «мир» в своем споре с интеллигентом-нродником, зщищющим общину. Петр полон решимости докзть свою првоту «влсть имущим» — только смерть прекрщет его упорные поиски «првды-истины». В мятущейся нтуре Петр кк бы сконцентрировн извечня тяг нрод к социльной спрведливости, которую Грин отмечл еще в своих произведениях о деревне первой половины 90-х годов.

Нрод еще нпряженнее, чем прежде, ждет кких-то «спрведливых перемен», приезд любого незнкомого человек в деревню «русскую, ттрскую, польскую, млороссийскую» влечет з собой слухи о выгодных для крестьянств новшествх, о земле, которую будут «отбирть у пнов». И с тем большим критицизмом относится пистель к предствителям социльных «верхов», не способных помочь нроду, не могущих облегчить его существовния. С уничтожющей иронией рисует Грин в рсскзе «Волк» редктор-нродник, зкрывющего глз н фкты действительности, рссмтривющего деревню и мужик с точки зрения бстрктной книжной мудрости.

Еще резче, в гротесковых тонх изобржено дворянское общество — «опор стрны и трон» — в очеркх «В сутолоке провинцильной жизни» (1900); полуироническя, полуснисходительня улыбк нд «последышми» дворянского*сословия, еще свойствення иногд Грину в нчле 90-х годов, сменяется в этих очеркх издевтельским, стирическим смехом. Уездное дворянство в изобржении пистеля — «зскорузлые деревенские медведи», чуждющиеся всяких новшеств, живущие по зветм дедовских времен, нередко воскрешющие в своем обиходе нрвы и обычи крепостничеств. Мло отличется от этих зхолустных монстров и «просвещенное» губернское дворянство — циники, пошляки, крьеристы, знятые мелкими сплетнями и дрязгми, смешные своими претензиями н светскость и обрзовнность, отвртительные своим прзитизмом, презрительным отношением к «мужику», н шее которого они сидят.

Рзлгющемуся, прзитирующему н теле нрод дворянству противопоствлен в этих очеркх смоотверженно рботющя н блго нрод демокртическя интеллигенция, предствлення обрзми учителя Писемского, учительницы Ттьяны Всильевны, гроном Лихушин, доктор Колпин и др. Пистель по-прежнему искренно рсположен к честным интеллигентным труженикм, однко он горздо более скептически, чем рньше, смотрит н их возможности в деле общественного прогресс. Грин не ищет еще положительного героя в рядх пролетрит. Однко у него нет и прежней уверенности в том, что срвнительно немногочисленный отряд демокртической интеллигенции, рядовых культурных рботников может игрть глвную роль в преодолении все обостряющихся социльных противоречий, в переустройстве жизни н новых нчлх. Эти сомнения, этот скептицизм скзывются и в том, что обрзы передовой интеллигенции знимют срвнительно небольшое место в произведениях Грин конц 90-х — нчл 900-х годов, и в том, что обрзы эти лишены того ореол, которым окружл их пистель в своих рнних рсскзх и очеркх, и в том, нконец, что основной кцент пистель делет уже не н них, н критическом изобржении отрицтельных сторон буржузно-интеллигентского обществ с его хнжеской морлью, взимоотношениями людей, основнными н непрвде и лицемерии. Именно с критикой современного обществ связно постоянное обрщение Грин к теме семьи, к теме женской и детской судьбы, общественной нрвственности. Семья, по Грину, это основня ячейк обществ, и потому все социльные неустройств и неполдки неизбежно скзывются н отношениях супругов, н положении женщины, н воспитнии и рзвитии ребенк.

Крсной нитью проходит через рсскзы и очерки Грин мысль о том, что «без свободной женщины — мы вечные рбы, подлые гнусные рбы, со всеми порокми рбов», что «только свободня женщин… может дть свободного и свободолюбивого гржднин». Сознвя эту высокую миссию женщины-мтери, воспиттельницы молодого поколения, от морльного и духовного облик которого звисит будущее, Грин обрушивется н устроителей и охрнителей современного обществ, обрекющих женщину н роль пссивного, беспрвного существ. У женщины отнято прво н общественную деятельность, прво смостоятельно решть свою судьбу, судьбу своих детей, и этим «уничтожением выходов создются тяжкие преступления».

Осуждением общественных предрссудков, фрисейских предствлений о «морли» проникнут дрм Грин «Орхидея» (1898). Кк и другие дрмтические произведения пистеля («Деревенскя дрм», «Подростки»), эт пьес слб в сценическом отношении: он сттичн, мло сюжетн, хрктеры ее героев рскрывются не в острых дрмтических коллизиях, по преимуществу в монологх, смохрктеристикх. При всех этих недостткх «Орхидея» интересн своей идейной нпрвленностью, обличительными тенденциями. У героини пьесы, Нтльи Алексеевны Рослвлевой, много общего с женщинми из повести «Клотильд» (1899), рсскзов «Встреч», «Првд» (1901). Хотя у кждой из них своя, особя судьб, их объединяет то, что все они рстоптны обществом, потому что хотели большего и лучшего, чем оно двло им, претендовли н свободу чувств, свободу устривть свою жизнь. Протестом, хотя и бесплодным, пссивным, являются смоубийств Нтльи Алексеевны Рослвлевой в дрме «Орхидея» и героини рсскз «Првд». Последняя гибнет со стршным созннием, что судьб ее детей нходится в рукх муж, циник и пошляк, что они вырстут ткими же «плчми», кк и он, будут нделены порокми тех, кто создет и поддерживет весь этот «д жизни».

Именно в связи с этими вопросми общественной морли, обусловленной всем современным социльно-политическим строем жизни, и освещется пистелем тем детств. Обилием «грустных детей», «озбоченных детей», не знющих счстья и в лучшую пору детств, поржет Грин окружющя действительность. Стршны нищет и лишения, в которых вынуждены жить сотни и тысячи детей бедняков, рздетые, рзутые, не имеющие возможности поесть досыт («Нтш», 1901), но не менее стршн и т беспощдность, т холодня жестокость, которые проявляет общество по отношению к ребенку, имевшему несчстье своим появлением н свет преступить грницы общественных приличий и условностей. В этом плне особенно интересен рсскз Грин «Дворец Дим» (1899), в котором тргедия детской души передн пистелем необычйно тонко и проникновенно. Вся «вин» героя рсскз мленького клеки Дим в том, что он — «незконнорожденный», и люди безжлостно дют почувствовть ему его «неполноценность». Детям соседних дч не рзрешют игрть с Димом, его лишют возможности познкомиться с его сводными бртьями и сестрми, о существовнии которых сообщет мльчику тйком кучер Егор. Ребенок полон горестного недоумения, ему трудно понять, з что отвергют его люди. Умиря, Дим мечтет о лучезрном дворце, где уже не будет тяжелых зпретов и стеснений, где он стнет рвным среди своих сверстников. Стрстной ненвистью, презрением, гневом звучт слов втор о «лживых и злобствующих лицемерх», «суетных плчх, буквой учения клечщих и убивющих душу живую». И нсколько достойнее и человечнее, нежели интеллигентные мучители Дим, ведут себя в рсскзе. «Счстливый день» (1898) простые люди из нрод — Анн и Андрей Суровцевы, удочеряющие неизвестную, по-видимому, тоже «прижитую» н стороне девочку женщины-бродяжки. Происхождение «богоднной» дочки мло беспокоит их, — ребенок вносит в небогтую хту рдость и счстье, которые рзделяют с супругми и их друзья, «весь бзр».

Хрктерно, что вырзителем своих взглядов н взимоотношения людей, н фльшь общественных отношений Грин делет и во «Дворце Дим» человек из нрод — кучер Егор, утверждющего, что «не умирть стршно, жить», что «люди собк злее… Собк мленького щенк никогд не тронет, его, Дим, свои же кровные гонят». Устми Егор говорит кк бы весь простой нрод, который по своим морльным кчествм, по своим взглядм н жизнь горздо честнее, спрведливее, порядочнее, нежели предствители привилегировнных слоев обществ. Симптии Грин к трудовому люду с нибольшей четкостью проявляются именно теперь, когд особенно явственными и ненвистными делются для него ложь и фльшь тех, кто стоит нд нродом.

Эти симптии скзывются не только в пристльном внимнии Грин к жизни русского крестьянств, его думм и чяниям, но и в глубоком интересе к жизни нционльных меньшинств России, будь то жители еврейской черты оседлости, обиттели чувшской или ттрской деревни, или нродности смых длеких окрин стрны.

Ни тени безрзличного этногрфизм и тем более высокомерного великодержвного шовинизм нет в произведениях Грин, в которых тк или инче зтргивется вопрос о нерусских нродностях России. Пистель всегд стремится зметить лучшее, что хрктеризует предствителей нцменьшинств, живущих в условиях еще более трудных, нежели широкие мссы русского нрод. В чувшском нроде Грин восхищет жизнестойкость, жизнелюбие, умение сохрнить в неприкосновенности особенности своей смобытной нционльной культуры («В сутолоке провинцильной жизни»); в обиттелях дльнего север — остякх и ненцх, — в монгольских и бурятских племенх, кочующих по степям Сибири, он отмечет мужество, выносливость, воспитнные борьбой с суровой природой, исключительную честность; в еврейском нселении, подвергвшемся особенно жестоким преследовниям црских влстей, Грин привлекет тлнтливость, одренность («Гений», 1901), он стрется рссеять укоренившиеся среди млосознтельной чсти русского нрод предрссудки относительно лчности, корыстолюбия, нечестности евреев («Кртинки Волыни»).

Неослбевющим интересом к чужому, мло знкомому, подчс непонятному строю жизни, увжением к нционльной смобытности, нционльной культуре нерусских нродов проникнуты и путевые очерки Грин «По Корее, Мньчжурии и Ляодуньскому полуострову», нписнные по впечтлениям кругосветного путешествия, совершенного пистелем в 1898 году после окончния рбот по строительству Кротовко-Сергиевской железной дороги. Мршрут путешествия, предпринятого «для отдых», предусмтривл посещение Китя, Японии, Гвйских островов, плвние по Тихому окену, посещение Соединенных Шттов Америки и возврщение по Атлнтическому окену в Европу, оттуд домой — в Россию. Грин не предполгл ндолго здерживться в Корее и Мньчжурии, но уже перед смым отъездом из Петербург он принял предложение Петербургского геогрфического обществ учствовть в рботе экспедиции по изучению геогрфии Кореи, Мньчжурии и восточного побережья Ляодуньского полуостров до Порт-Артур, исследовнию здесь сухопутных и водных путей сообщения. Результты нучных изыскний экспедиции были опубликовны в специльных трудх в 1898 и 1901 годх, свои же личные впечтления Грин передл в ряде очерков «Крндшом с нтуры», печтвшихся в журнле «Мир божий» з 1899 год и вышедших отдельной книгой «По Корее, Мньчжурии и Ляодуньскому полуострову» в 1904 году в издтельстве «Знние».

Кк и все приндлежщее перу Грин, эт книг очерков совершенно лишен сухости, кбинетной учености, хотя нередко речь в ней зходит и о предметх сугубо специльных, он нписн живым, эмоционльным языком, полн великолепных пейзжей и бытовых зрисовок, интереснейшего этногрфического мтерил. Со стрниц путевых очерков встет привлектельный обрз смого втор, человек смелого, энергичного, любознтельного, сохрняющего присутствие дух в смых опсных ситуциях, стремящегося понять и по достоинству оценить все то новое, необычное, что встречется ему н пути. Смостоятельность мышления, недоверие к догмм, общепринятым, условным предствлениям о вещх и явлениях, всегд хрктерные для Грин, скзывются и в его суждениях о жизни китйского и корейского нродов. Основывясь н своих личных нблюдениях, пистель опровергет рспрострнявшуюся зпдными и русскими империлистми-колонизторми версию о «неполноценности желтой рсы», о ее якобы физическом и умственном вырождении, обрекющем нселение Кореи и Китя н вечное рбство, подчинение более сильным «высшим» рсм и нциям. Интересно в этой связи неприятие Гриным многого в творчестве Киплинг, тлнтливость которого он признвл, но в котором его возмущли «узко буржузные нетерпимость и шовинизм» (очерк «В Тихом окене», 1902). Несостоятельность изречения этого певц нглийского колонилизм: «Зпд есть Зпд, Восток есть Восток…», поднятого н щит междунродным империлизмом в опрвдние своей экспнсионистской политики, очевидн для Грин, близко соприкоснувшегося с жизнью нселения Кореи и Китя.

В этой жизни есть много отрицтельного, неприятно поржющего пистеля: культурня и экономическя отстлость, зстой мысли, нелепые и вредные, сохрняющиеся с незпмятных времен суеверия и предрссудки, зметня пссивность нрод по отношению к социльному злу, воспитння векми тяжкого внешнего и внутреннего угнетения. Многочисленные явления этого плн не всегд нходят у Грин достточно првильное объяснение, иной рз он огрничивется лишь консттцией фктов, никк не поясняя их и тем смым снижя познвтельную ценность своих путевых зписей. Однко чще всего недосттки экономической и общественной жизни Кореи и Китя спрведливо связывются пистелем с «произволом… экономическим…. произволом госудрственным… религиозным уродством», беззстенчивым и нглым хозяйничньем инострнных колонизторов. С тем большим увжением относится Грин к нроду, сумевшему и в этих условиях сохрнить высокие морльные и интеллектульные кчеств. Древняя богтя культур, «стремление не только к прочному, но и крсивому, дже изящному» особенно поржют пистеля в Ките, где он видит крсивые постройки, змечтельные по своему изяществу изделия из кмня, слоновой кости, великолепные ткни, срботнные умелыми рукми простых тружеников. Исключительное трудолюбие, энергия, дух товриществ и взимной поддержки, отличющие китйский нрод, — злог будущего рсцвет нции. И пророчески звучт слов пистеля: «Китйцы обещют при их любви к труду и энергии очень много», Богтые потенцильные возможности видит Грин и в корейском нроде, среди которого ему пришлось жить в течение довольно длительного времени. Пистель «не устет перечислять достоинств кротких людей этой нции» — их интеллектульную одренность, миролюбие, бескорыстие, честность, гостеприимство, любовь к детям, увжение к женщине. Тяжелый гнет со стороны и своих првителей и китйской дминистрции, постояння угроз экспнсии со стороны китйских феодлов и японских зхвтчиков не могут подвить в корейском нроде тяги к новому, ростков, пусть пок и слбых, недовольств существующим порядком вещей. «Инче ндо жить: бросить строе плтье… веру струю бросить», — ткими нстроениями охвчены многие из жителей Кореи.

Думы и чяния корейцев, их морльный облик рскрывются и в корейском фольклоре, тех скзниях и легендх, которые слушл пистель «по вечерм, после гостеприимного ужин, во время отдых н перевлх». Лконичные, простые по форме, эти скзки прослвляют прежде всего бескорыстных и честных тружеников, труд и служение родине рссмтривются в них кк лучшие, укршющие человек кчеств. В скзкх высмеивются, изобржются в смом невыгодном свете угнеттели нрод: првители, министры, бонзы, ждные, корыстолюбивые чиновники, в них звучит постояння мечт нрод о свободной, счстливой жизни, нступление которой прямо связывется с необходимостью избвиться от негодных влстителей. Корейские скзки, кк и путевые зписки Грин, знкомили русского читтеля с жизнью и бытом одного из ближйших восточных соседей России способствовли укреплению дружеских чувств русского нрод к нроду Кореи.

К путевым зписям о Корее и Мньчжурии непосредственно примыкют очерки Грин «Вокруг свет», «В Тихом окене», нписнные в 1902 году и опубликовнные только посмертно. В них передны впечтления пистеля от пребывния его в Соединенных Шттх Америки и в стрнх Европы. Острот восприятия, глубин мышления, непредвзятость суждений и, кк результт этого, обобщения, поржющие подчс своей првильностью дже с точки зрения сегодняшнего дня, — хрктерны для гринских очерков кругосветного путешествия.

Крупнейшим кпитлистическим госудрством, которое посетил Грин после пребывния н Востоке, были Соединенные Штты. По срвнению с црской Россией, крйне отстлой в экономическом отношении, все еще сохрнявшей в своем общественно-политическом устройстве пережитки крепостничеств, многое здесь привлекло Грин, общественного деятеля, убежденного демокрт, горячего пропгндист технического прогресс. Грин с восхищением пишет о высоком рзвитии производительных сил Америки, о ее мощной технике, о поощрении здесь творческой мысли и иницитивы, о деловитости, энергии и трудолюбии мерикнцев, о некоторых демокртических свободх, в чстности о смостоятельности и рвнопрвии женщин. Но в то же время пистель подвергет резкой критике пресловутый, сложившийся уже в конце прошлого век «мерикнский обрз жизни», тот дух нживы, безудержного нкопительств, которому подчиняется все и вся в Америке, который нклдывет неизглдимую печть н все облсти жизни, н смый темп ее, н морльный и духовный облик мерикнского обществ и прежде всего верхушки его — денежной ристокртии. Грин поржет узость кругозор «деловых людей», отсутствие у них подлинного вкус к искусству, поэзии, философии, неспособность создть что-нибудь знчительное и оригинльное в этой облсти, преклонение перед одним только «туго нбитым крмном», тупое смодовольство, презрение ко всему немерикнскому, спокойня и стршня убежденность в своем прве подчинять более слбые стрны и нроды во имя «интересов Америки». Еще в конце прошлого век Грин сумел рзглядеть экспнсионистские, зхвтнические устремления мерикнских империлистических кругов, преврщение демокртической Америки в Америку рекционную, «Америку для мерикнцев», цинично зявляющую о необходимости для нее колоний и рынков, которые, «если нельзя нйти мирно», то «ндо звоевть».

«Интересы коммерческие, узконционльные» типичны не только для «деловых людей» Соединенных Шттов, они преоблдют и среди нглийских дельцов, в общество которых попдет Грин, возврщясь проходом в Европу. Все рзговоры пссжиров — только о войне, о превосходстве одной нции нд другой, о зхвте чужих территорий. «Все это общество, несмотря н то, что между ними были и ученые, и люди пер, производило сильное впечтление смодовольных до пошлости, чем-то обиженных людей».

Под впечтлением от этих встреч Грин откзывется от своего нмерения посетить Лондон. Однко и Приж, где пистель побывл, возврщясь н родину, произвел н него тягостное впечтление црящим тм унынием, рстерянностью, ккой-то «опущенностью». Подобные нстроения воспринимются пистелем кк симптом ндвигющейся гибели «строго буржузного строя», который уже невозможно оздоровить «ккими-нибудь пллитивми», который должен будет уступить место новой жизни, построенной н новых нчлх.

Вернувшись из кругосветного путешествия, Грин н некоторое время вновь знялся сельским хозяйством, предприняв неудчную попытку вырщивния дорогостоящих и срвнительно мло рспрострненных в то время культур — чечевицы, мк, подсолнух. Предприятие кончилось крхом, имение пистеля было продно з долги, он вновь поступил н службу и весной 1903 год уехл в Крым н строительство Южнобережной железной дороги. Живя в имении и зтем переехв в Крым, Грин чсто бывет в Москве и Петербурге, по-прежнему принимя ктивное учстие в общественной жизни стрны.

В годы нзревния первой русской революции пистель нходился в русле той общедемокртической борьбы пролетрит против смодержвия, которя зхвтил смые широкие слои нселения России. Грин скрывет в своем имении преследуемых црским првительством революционеров; у него хрнится нелегльня литертур, среди которой — нчвшя издвться в 1900 году з грницей ленинскя «Искр». Вместе с передовыми общественными деятелями и литерторми (М. Горький, Н. Телешов и др.) Грин подписл протест против рзгон и избиения студенческой демонстрции н Кзнской площди в Петербурге 4 мрт 1901 год и подвергся из-з этого дминистртивной высылке из столицы.

Большое влияние н умонстроения и политические симптии Грин окзло в последние предреволюционные годы сближение с М. Горьким. Грин познкомился с Горьким еще в середине 90-х годов в Смре, где Горький сотрудничл в «Смрской гзете» и где они встречлись в кружкх передовой интеллигенции, в доме судебного следовтеля Я. Л. Тейтеля, но встречлись «всегд нскоро». Более близкое знкомство произошло в смом конце 90-х годов, когд Грин, приезжя в Москву, стл чстым посетителем телешовских «сред».

Горький пристльно следил з творчеством Грин еще со времени появления в печти очерков «Несколько лет в деревне», оно было близко ему своим глубоким демокртизмом, увжением к человеку-труженику, человеку-творцу, стрстным протестом против всякого нсилия нд человеческой личностью, непримиримостью ко всему, что мешет общественному прогрессу, верой в счстливое будущее своей стрны и нрод. Произведения Грин приндлежли, по мысли Горького, именно к той «легльной, но честной литертуре», которя в годы революционного подъем могл сыгрть «большую мобилизующую роль» в пробуждении общественного сознния пролетрит. Ткой литертуре и хотел открыть широкий путь Горький, возглвив, нчиня с 1900 год, книгоиздтельство «Знние» и объединив вокруг него большую группу прогрессивных демокртических пистелей, — это и побудило Горького приглсить Грин сотрудничть в сборникх «Знния», выпустить в издтельстве «Знние» ряд рнее нписнных Гриным произведений («Детство Темы», «Гимнзисты», «Студенты», очерки путешествия по Корее и Мньчжурии, «Корейские скзки»), приступить к изднию (в 1906 году) собрния его сочинений.

Грин в свою очередь не могл не привлекть змечтельня личность «буревестник революции», его выдющяся роль в общественном и литертурном движении, его яркие, проникнутые революционным пфосом произведения, в которых ствились нсущные проблемы современности, волноввшие и смого Грин. Одной из тких проблем был вопрос о положительном герое, решенный Горьким уже в нчле 900-х годов в плне признния глвным деятелем истории, борцом з создние нового обществ революционного пролетрит, противопоствляемого рзлгющемуся, обреченному н гибель клссу буржузии.

Несомненно, что идейным влиянием Горького в знчительной степени объяснялся и возросший интерес Грин к пролетриту и его горздо более скептическое, критическое, чем в 90-е годы, отношение к русской буржузии. Грин никогд не иделизировл ее. Во многих своих произведениях из крестьянской жизни он рзоблчл мелкую сельскую буржузию. Однко пистель обычно кцентировл прогрессивную роль крупной промышленной буржузии в рзвитии производительных сил и экономики стрны, с ростом которых «придет и все остльное». Теперь, в кнун первой русской революции, в годы сближения с Горьким, Грин пристльнее всмтривется в то отрицтельное, что хрктеризует клсс буржузии в целом, подчеркивет ее физическое и морльное вырождение, ее нтигумнистическую сущность.

Горьковским пфосом рзоблчения кпитлизм проникнут рсскз Грин «Ббушк» (1904), покзывющий стршную влсть кпитл нд теми, кто им влдеет. Героиня рсскз — Анфис Сидоровн — умня, влстня струх, влделиц крупных кожевенных предприятий, многими чертми нпоминет Вссу Железнову. Подобно горьковской героине, «ббушк» видит цель своей жизни в непрестнном рсширении своих коммерческих предприятий, в приумножении кпитл, и этой целью определяются все ее поступки, отношение к домшним, к людям вообще. Анфис Сидоровн рзлучет своего внук Федю с любимой девушкой, нходит ему богтую невесту, которя приносит в дом большое состояние; во имя этого же «дел» ббушк толкет н: «грех» и жену Феди, тк кк дому нужен «нследник». «Все в жертву идолу: свою честь, честь семьи, счстье внук… Фирм порботил своих влдельцев, кк порботил он тысячи рбочих людей»[34],— писл А. В. Лунчрский, двя высокую оценку гринскому рсскзу.

Прллельно и почти одновременно с рсскзом «Ббушк», содержщим резкую критику буржузии, Грин создет рсскз «Н прктике» (1903), отржющий дльнейшие поиски им социльных сил, способных переустроить действительность.

Если в нчле и середине 90-х годов пистель искл положительного героя в среде демокртической интеллигенции, видел его в честных и скромных труженикх, рботющих н блго нрод, если в конце 90-х годов жизнь зствил его усомниться в силх и возможностях этой интеллигенции, то теперь, сблизившись с Горьким, нблюдя з рзвертывющейся борьбой пролетрит, Грин стремится по достоинству оценить возможности этого клсс и перспективы, перед ним открывющиеся. В рсскзе «Н прктике» Грин создет обрз рбочего-мшинист Григорьев. Отличясь от пролетриев-революционеров произведений Горького, уже обретших цель жизни в борьбе с существующим социльным строем, герой рсскз Грин вместе с тем не похож и н тех тупых, здвленных непосильной рботой, лишенных всяких духовных интересов рбочих, обрзы которых встречлись в произведениях Куприн, Л. Андреев и некоторых других пистелей-демокртов. Григорьев в рсскзе Грин — мыслящий, сознющий свое человеческое достоинство рботник, интеллектульно рзвитый человек, — нделенный высокими морльными кчествми, стрстно любящий свою нелегкую профессию, вклдывющий в рботу всю душу. Эт последняя черт особенно дорог для пистеля, в предствлении которого нстоящий человек должен быть прежде всего тружеником, творцом, создтелем кких-то мтерильных или духовных ценностей.

Помимо Григорьев, в рсскзе «Н прктике» изобржены и другие рбочие, кочегры и мшинисты, — они не индивидулизировны, но ко всем им пистель относится с увжением и симптией. Эти люди — предствители огромной рмии труд, с подвигми которой, по словм Грин, не могут срвниться подвиги обычных рмий и обычных героев. И тем возмутительнее кжутся пистелю беспрвие и чудовищня эксплутция, которой подвергются рбочие при существующем общественном устройстве и против которой они уже нчинют поднимть свой голос.

Было бы преждевременно видеть в рсскзх «Н прктике» и «Ббушк», дющих полярное по своим кцентм изобржение буржузии и пролетрит (нрвственно-психологический рспд предствителей клсс буржузии; высокие морльные и духовные кчеств рбочих), свидетельство того, что нкнуне революции Грин полностью осознл революционную роль рбочего клсс, понял, что будущее приндлежит ему, что именно он скжет новое слово в истории. Несомненно, однко, что, стремясь проникнуть в объективные зконы исторического рзвития, Грин пошел по првильному пути. Последующее рзвитие революционных событий и ктивное учстие в них Грин еще более укрепили его н этих позициях.

В преле 1904 год, вскоре после нчл русско-японской войны, Грин уезжет в Мньчжурию. Ему было поручено проведение железной дороги в рйоне Сеул, одновременно он взял н себя и обязнности военного корреспондент гзеты «Новости дня». Корреспондентскя рбот стл основной для пистеля во всё время пребывния его н фронте — от постройки железной дороги пришлось откзться в связи с неудчми и отступлениями русских войск. Многочисленные зметки, писвшиеся почти ежедневно с преля по октябрь 1904 год, печтлись в «Новостях дня», соствив впоследствии отдельную книгу «Дневник во время войны».

«Я беру н себя большую ответственность перед читтелем: быть првдивым», — тк определял Грин свою здчу корреспондент, и это стремление быть предельно искренним в «освещении интереснейших событий ншей эпохи» во многом определило хрктер его зметок о войне.

Грин недостточно хорошо рзбирлся в истинном смысле и причинх русско-японской войны, нередко ошиблся в оценке военных деятелей (Стессель, Куропткин и др.), пончлу был склонен верить официльным версиям о военной мощи России, о победоносном «мире в Токио»; ссылясь н свою некомпетентность в военном деле, он откзывлся от кких-либо обобщений и выводов, связнных с теми или иными боевыми оперциями, с общим ходом военных действий. И все-тки именно в силу своей непредвзятости Грин отрзил в своих корреспонденциях многое из того, чем хрктеризовлсь «преступня колонильня внтюр смодержвия»[35]. Ряд фктов, сведения о которых получлись пистелем непосредственно из «первых рук» и приводились им в зметкх, говорил о слбости и неподготовленности русской рмии, ее несостоятельности перед лицом рсполгвшего прекрсно обученными кдрми и передовой техникой противник, о нстроениях солдтской мссы, имевших очень мло общего с Тем стремлением «биться до победного конц», о котором писл официльня пресс. Грин сумел подметить чуждость войны интересм нрод, и не только русского, но и китйского, которому кроввя бойня, рзвязння инострнными хищникми н его земле, принесл особенно много бед и рзрушений.

Корреспонденции Грин зметно выделялись из общего поток «ур-птриотических», проникнутых «шпкозкидтельскими» нстроениями писний, зполнявших официльную прессу, и лучшим свидетельством их нтивоенной нпрвленности были те цензурные рогтки, которые, по словм биогрф пистеля, П. Быков, ствились ему «чуть не н кждом шгу»[36].

Грин пробыл в Мньчжурии свыше двух лет (если не считть его кртковременного приезд в Петербург летом 1905 год); революция 1905 год зстл его вдли от родины. Однко он внимтельно следил з рзворчивющимися тм событиями, приветствовл их, рдуясь тому, что «дожил до свободной России», стрлся см принимть учстие в «обновлении жизни России»[37], помочь торжеству революции. По воспоминниям жены пистеля Н. В. Михйловской, во время пребывния в Мньчжурии он вел в 1905 году нелегльную рботу по рспрострнению в рмии большевистской литертуры[38]; в декбре 1905 год Грин сообщл жене, что нходится «в рядх передовых» — выбрн в Хрбинский комитет и принимет в нем «деятельное учстие в строго с.-д. духе»; в этом же письме он советовл ей не удерживть от учстия в революционной деятельности и детей, просил сын Сергея посетить Горького и через него взять поручения по окзнию помощи социл-демокртической пртии. «З детей не бойся, — убеждл Грин жену. — Мы живем в ткое смутное время, и вопрос не в том, сколько прожить, кк прожить»[39].

В дни революции 1905 год пистель стремился еще более четко определить свои идейные позиции, рзобрться в деятельности рзличных политических пртий.

В одном из писем к сыну Тре он формулировл свои симптии к социл-демокртической пртии. «С.-д., — писл Грин, — н основнии экономических учений приходят к строго нучному выводу о неизбежности эволюции жизни и достижения конечной цели — торжеств труд нд кпитлом.

Нучность постновки вопрос и нметк путей для достижения земного ря имеет громдное знчение, и результты нлицо. А именно: это учение в период своего сороклетнего существовния уже дло соргнизовнную рмию в несколько десятков миллионов рбочих. Соргнизовнную, следовтельно, смосознющую. Этого смосознния и связнной с ним оргнизции до сего времени не было в мире. Но всегд были голодные и рбы. И хотя от поры до времени они и потрясли мир своими громми (Пугчевы, Рзины, крестьянские войны во Фрнции, Гркхи в Риме и см Великя фрнцузскя революция), но все это в конце концов сводилось только к вящему торжеству все того же господствующего имущественного клсс.

И только с учением Мркс, с точным выводом зконов жизни, явилсь возможность не терять н ветер приобретенного, знть чего хочешь…»[40]

Првд, в этом же письме Грин выскзывет мысль о возможности победы пролетрит нд господствующими клссми путем прлментской борьбы, приводя пример большого влияния в гермнском прлменте депуттов рбочей социл-демокртической пртии. Но смый фкт признния пролетрит основным деятелем истории, противоречия между трудом и кпитлом глвным противоречием современности свидетельствовл о новом знчительном сдвиге в мировоззрении пистеля, обусловленном пристльным внимнием к революционным событиям, деятельным учстием в них н стороне социл-демокртической пртии.

Грин вернулся в Россию в сентябре 1906 год, когд революция уже шл н убыль, цризм торжествовл победу, многие предствители буржузно-либерльной и буржузно-демокртической, в том числе и пистельской, интеллигенции отходили от революции, откзывлись от тех прогрессивных позиций, которые знимли в период революционного подъем. Грин не поддлся этим упдочническим, ренегтским нстроениям, остлся верен своим передовым демокртическим убеждениям. Он продолжл окзывть мтерильную помощь социл-демокртической пртии, отдв, по свидетельству Горького и Куприн, нездолго до своей смерти крупную сумму н ее нужды[41], его последние произведения проникнуты сочувствием к революционному движению и его учстникм. В неопубликовнном нброске «Кзнь»[42] Грин восхищлся мужеством приговоренного к смерти юноши-революционер, который перед стршным концом остется верен своим убеждениям, откзывется от покяния, с гневными словми обрщется к священнику, нзывя его предствителем «небольшой пртии, которя грбит, убивет и блгословляет вот этим крестом».

Обрзы героической молодежи выведены и в дрмтическом этюде «Подростки» (1906), опубликовнном посмертно. Персонжей пьесы — юношей-гимнзистов — знимют вопросы современной политики, идеологии, они знкомы с произведениями Мркс и горячо обсуждют их, стремятся нйти првильные пути борьбы с существующим режимом, критически относятся к эсеровским методм индивидульного террор. Конец пьесы тргичен, но не пессимистичен. Арестовывют гимнзист Грю, ему грозит смерть, но н свободе остются его друзья, его бртья, т новя, воспитння в годы революции молодежь, которя не смутится духом, не согнется перед бурей, не откжется от своего дел.

Пьес «Подростки» был прочитн пистелем 27 ноября 1906 год н редкционном совещнии большевистского журнл «Вестник жизни», членом редкции которого он состоял. Н этом совещнии Грин и скончлся от прлич сердц, скончлся в рсцвете творческих сил.

«Счстливейшя стрн Россия! Сколько интересной рботы в ней, сколько волшебных возможностей, сложнейших здч! Никогд никому не звидовл, но звидую людям будущего, тем, кто будет жить лет через тридцть, сорок после нс»[43], - говорил Грин Горькому при последней встрече с ним. Пистелю не удлось увидеть этого будущего, но всей своей нпряженкой и многогрнной деятельностью н блго родины, всем своим творчеством, непримиримым к злу и непрвде, гумнным, жизнеутверждющим, смелым он способствовл его приближению.

Этим был и будет дорог и близок Н. Г. Грин-Михйловский, человек и пистель, своим современникм, своим потомкм.

Детство Тёмы*

Из семейной хроники

I

Неудчный день

Мленький восьмилетний Тём стоял нд сломнным цветком и с ужсом вдумывлся в безвыходность своего положения.

Всего несколько минут тому нзд, кк он, проснувшись, помолился богу, нпился чю, причем съел с ппетитом дв куск хлеб с мслом, одним словом — добросовестным обрзом исполнивши все лежвшие н нем обязнности, вышел через террсу в сд в смом веселом, беззботном рсположении дух. В сду тк хорошо было.

Он шел по ккуртно рсчищенным дорожкм сд, вдыхя в себя свежесть нчинющегося летнего утр, и с нслждением осмтривлся.

Вдруг… Его сердце от рдости и нслждения сильно збилось… Любимый ппин цветок, нд которым он столько возился, нконец рсцвел! Еще вчер пп внимтельно его осмтривл и скзл, что рньше недели не будет цвести. И что это з рскошный, что это з прелестный цветок! Никогд никто, конечно, подобного не видл. Пп говорит, что когд гер Готлиб (глвный сдовник ботнического сд) увидит, то у него слюнки потекут. Но смое большое счстье во всем этом, конечно, то, что никто другой, именно он, Тём, первый увидел, что цветок рсцвел. Он вбежит в столовую и крикнет во все горло:

— Мхровый рсцвел!

Пп бросит чй и с чубуком в рукх, в своем военном виц-мундире, сейчс же пройдет в сд. Он, Тём, будет бежть впереди и беспрестнно оглядывться: рдуется ли пп?

Пп, нверное, сейчс же поедет к геру Готлибу, может, прикжет зпрячь Гнедко, которого только что привели из деревни. Еремей (кучер, он же и дворник), высокий, одноглзый, добродушный и ленивый хохол, Еремей говорит, что Гнедко бегет тк шибко, что ни одн лошдь в городе его не догонит. Еремей, конечно, знет это: он кждый день ездит н Гнедке верхом н водопой. И вот сегодня в первый рз зпрягут Гнедко. Гнедко побежит скоро-скоро! Все погонятся з ним — куд! Гнедк и след простыл.

А вдруг пп и Тёму возьмет с собой?! Ккое счстие! Восторг переполняет мленькое сердце Тёмы. От мысли, что все это счстие произошло от этого чудного, тк неожиднно рспустившегося цветк, в Тёме просыпется нежное чувство к цветку.

— Ми-и-ленький! — говорит он, приседя н корточки, и тянется к нему губми.

Его поз смя неудобня и неустойчивя. Он теряет рвновесие, протягивет руки и…

Все погибло! Боже мой, но кк же это случилось?! Может быть, можно попрвить? Ведь это случилось оттого, что он не удержлся, упл. Если б он немножко, вот сюд, уперся рукой, цветок остлся бы целым. Ведь это одно мгновение, одн секунд… Постойте!.. Но время не стоит. Тём чувствует, что его точно кружит что-то, что-то точно вырывет у него то, что хотел бы он удержть, и уносит н своих крыльях — уносит совершившийся фкт, оствляя Тёму одного с ужсным созннием непопрвимости этого совершившегося фкт.

Ккой резкой, острой чертой, ккой стршной, неумолимой, беспощдной силой оторвло его вдруг срзу от всего!

Что из того, что тк весело поют птички, что сквозь густую листву пробивется солнце, игря н мягкой земле веселыми светлыми пятнышкми, что беззботня мошк ползет по лепестку, вот остновилсь, ндувется, выпускет свои крылышки и собирется лететь куд-то, нвстречу нежному, ясному дню?

Что из того, что когд-нибудь будет опять сверкть ткое же веселое утро, которое он не испортит, кк сегодня? Тогд будет другой мльчик, счстливый, умный, довольный. Чтоб добрться до этого другого, ндо пройти бездну, рзделяющую его от этого другого, ндо пережить что-то стршное, ужсное. О, что бы он дл, чтобы все вдруг остновилось, чтобы всегд было это свежее, яркое утро, чтобы пп и мм всегд спли… Боже мой, отчего он ткой несчстный? Отчего нд ним тяготеет ккой-то вечный неумолимый рок? Отчего он всегд хочет тк хорошо, выходит все тк скверно и гдко?.. О, кк сильно, кк глубоко стрется он зглянуть в себя, постигнуть причину этого. Он хочет ее понять, он будет строг и беспристрстен к себе… Он действительно дурной мльчик. Он виновт, и он должен искупить свою вину. Он зслужил нкзние, и пусть его нкжут. Что же делть? И он знет причину, он ншел ее! Всему виною его гдкие, скверные руки! Ведь он не хотел, руки сделли, и всегд руки. И он придет к отцу и прямо скжет ему:

— Пп, зчем тебе сердиться дром, я зню теперь хорошо, кто виновт, — мои руки. Отруби мне их, и я всегд буду добрый, хороший мльчик. Потому что я люблю и тебя, и мму, и всех люблю, руки мои делют тк, что я кк будто никого не люблю. Мне ни кпли их не жлко.

Мльчику кжется, что его доводы тк убедительны, тк чистосердечны и ясны, что они должны подействовть.

Но цветок по-прежнему лежит н земле… Время идет… Вот отец, встющий рньше мтери, покжется, увидит, все срзу поймет, згдочно посмотрит н сын и, ни слов не говоря, возьмет его з руку и поведет… Поведет, чтоб не рзбудить мть, не через террсу, через прдный ход, прямо в свой кбинет. Зтворится большя дверь, и он остнется с глзу н глз с ним.

Ах, ккой он стршный, ккое нехорошее у него лицо… И зчем он молчит, не говорит ничего?! Зчем он рсстегивет свой мундир?! Ккой противный этот желтенький узенький ремешок, который виднеется в склдке синих штнов его. Тём стоит и, точно очровнный, впился в этот ремешок. Зчем же он стоит? Он свободен, его никто не держит, он может убежть… Никуд он не убежит. Он будет мучительно-тоскливо ждть. Отец не спеш снимет этот гдкий ремешок, сложит вдвое, посмотрит н сын; лицо отц нльется кровью, и почувствует, бесконечно сильно почувствует мльчик, что смый близкий ему человек может быть стршным и чужим, что к человеку, которого он должен и хотел бы только любить до обожния, он может питть и ненвисть, и стрх, и животный ужс, когд прикоснутся к его щекм мягкие, теплые ляжки отц, в которых зжмется голов мльчик.

Мленький Тём, бледный, с широко рскрытыми глзми, стоял перед сломнным цветком, и все муки, весь ужс предстоящего возмездия ярко рисовлись в его голове. Все его способности сосредоточились теперь н том, чтобы нйти выход, выход во что бы то ни стло. Ккой-то шорох послышлся ему по нпрвлению от террсы. Быстро, прежде чем что-нибудь сообрзить, ног мльчик решительно ступет н грядку, он хвтет цветок и втискивет его в землю рядом с корнем. Для чего? Смутня ндежд обмнуть? Протянуть время, пок проснется мть, объяснить ей, кк все это случилось, и тем отвртить предстоящую грозу? Ничего ясного не сообржет Тём; он опрометью, точно его преследуют все те ведьмы и волшебники, о которых рсскзывет ему по вечерм няня, убегет от злополучного мест, минуя стршную теперь для него террсу, — террсу, где вдруг он может увидть грозную фигуру отц, который, конечно, по одному его виду сейчс же поймет, в чем дело.

Он бежит, и ноги бессознтельно нпрвляют его подльше от опсности. Он видит между деревьями большую площдку, посреди которой устроены кчели и гимнстик и где возвышется высокий, выкршенный зеленой крской столб для гигнтских шгов, видит сестер, бонну-немку. Он делет вольт в сторону, незметно пригнувшись, торопливо пробирется в виногрдник, огибет большой кменный срй, выходящий в сд своими глухими стенми, перелезет огрду, отделяющую сд от двор, и нконец блгополучно достигет кухни.

Здесь он только свободно вздыхет.

В зкоптелой, обширной, но низкой кухне, устроенной в подвльном этже, освещенной сверху мленькими окнми, все спокойно, все идет своим чередом.

Повр, в грязном белом фртуке, белокурый, ленивый, молодой, из бывших крепостных, Аким лениво собирется рзводить плиту. Ему не хочется принимться з скучную ежедневную рботу, он тянет, хлопет дверцми печки, зглядывет в духовой ящик, внимтельно осмтривет, точно в первый рз видит, конфорки, фыркет, брюзжит, двдцть рз их то сдвигет, то опять ствит н место…

Н большом некршеном столе в беспорядке вляются грязные трелки. Горничня Тня, молодя девушк с длинной, еще не чеснной косой, торопливо обглдывет ккую-то вчершнюю холодную кость. Еремей в углу молч возится с концми упряжных ремней, бесконечно нлживя и пригоняя конец к концу, собирясь сшивть их приготовленными шилом и дртвой. Его жен, Нстсья, толстя и грязня судомойк, громко и сердито перемывет трелки, энергично хвтя их со дн дымящейся теплой лохнки. Вытертые трелки с шумом летят н рядом стоящую скмью. Рукв Нстсьи зсучены; здоровое белое тело н рукх трясется при всяком ее движении, губы плотно сжты, глз сосредоточены и мечут искры.

Ровесник Тёмы — произведение Нстсьи и Еремея — толстопузый рябой Иоськ сидит н кровти, болтет ногми и пристет к мтери, чтобы т дл ему грошик.

— Не дм, не дм, сто чертив твоей мми! — кричит отчянно Нстсья и еще плотнее стискивет свои губы, еще энергичнее сверкет глзми.

— Г-е?! — тянет Иоськ плксивую монотонную ноту. — Дй грошик.

— Отчипысь, прокляте! Будь ты скжено! — кричит Нстсья, точно ее режут.

Тём с звистью смотрит н эти простые, несложные отношения. Вот он, кжется, и кричит и брнится, не боится ее Иоськ. Если мть и побить его зхочет, — Иоськ отлично знет, когд он этого зхочет, — он, вырввшись, убежит во двор. Если мть и бросится з ним и, не догнв, стнет кричть своим громким голосом, тк кричть, что живот ее то и дело будет подпрыгивть кверху: «Ходи сюд, бисов дытын!», то «бисов дытын» понимет, что ходить не следует, потому что его побьют, тк кк ему именно этого и не хочется, то он и не идет, но и не скрывется, инстинктивно сознвя, что очень рздржть не следует. Стоит Иоськ где-нибудь поодль и хнычет, лениво и притворно, см зорко следит з всяким движением мтери; ноги у него рсствлены, см нклонился вперед, вот-вот готов дть нового стрекч.

Мть постоит, постоит, еще сто чертей посулит себе и уйдет в кухню. Иоськ флнирует, рзвлекется, шлит, но голод зствляет его нконец возвртиться н кухню. Подойдет к двери и пустит пробный шр:

— Г-е?!

Это нечто среднее между нхльным требовнием и просьбой о помиловнии, между хныкньем и криком.

— Только взойды, бодй тебе чертяк взял! — несется из кухни.

— Г-е?! — нстойчивее и смелее повторяет Иоськ.

Кончется все это тем, что дверь с шумом рстворяется, Иоськ с быстротой ветр улепетывет подльше, н пороге появляется грозня мть с первым попвшимся поленом в рукх, которое и летит вдогонку з блудным сыном.

Дело уже Иоськи увернуться от полен, но после этого путь к столу с объедкми брской еды считется свободным. Иоськ срзу сбрсывет свой скромный облик и с видом делового человек, которому некогд тртить время н пустые формльности, прямо и смело нпрвляется к столу.

Если по дороге он все-тки получл иной рз легкую зтрещину — он з этим не гнлся и, огрызнувшись кким-нибудь упрямым звуком вроде «у-у!», энергично принимлся з еду.

— Иеремей, Булнку зклдывй! — кричит сверху няньк. — В дрожки!

— Кто едет? — кричит снизу встрепенувшийся Тём.

— Пп и мм в город.

Это целое событие.

— Скоро едут? — спршивет Тём.

— Одевются.

Тём сообржет, что отец торопится, знчит, перед отъездом в сд не пойдет, и, следовтельно, до возврщения родителей он свободен от всяких взыскний. Он чувствует мгновенный подъем дух и вдохновенно кричит:

— Иоськ, игрться!

Он выбегет снов в сд и теперь смело и уверенно нпрвляется к сестрм.

— Будем игрться! — кричит он, подбегя. — В индейцев?!

И Тём от избытк чувств делет быстрый прыжок перед сестрми.

Пок бонн и сестры, под предводительством стршей сестры Зины, обсуждют его предложение, он уже рыщет, отыскивя подходящий мтерил для луков. Бежть к изгороди слишком длеко, хочется скорей, сейчс… Тём выхвтывет несколько прутьев, почему-то торчвших из бочки, пробует их гибкость, но они ломются, не годятся.

— Тём! — рздется дружный вопль.

Тём змирет н мгновенье.

— Это ппины лозы! Что ты сделл?!

Но Тём уже все и без этого сообрзил: у него вихрем мелькет сознние необходимости протянуть время до отъезд, и он небрежно кричит:

— Зню, зню, пп прикзл их выбросить — они не годятся!

И для большей убедительности он подбирет поломнные лозы и с помощью Иоськи несет их н черный двор. Зин подозрительно провожет его глзми, но Тём искусно игрет свою роль, идет тихо, не спеш вплоть до смой клитки. Но з клиткой он быстро бросет лозы; отчянье охвтывет его. Он стремительно бежит, бежит от мрчных мыслей тяжелой рзвязки, от туч, неизвестно откуд скопляющихся нд его горизонтом. Однко с мучительной ясностью стоит в голове: поскорее бы отец и мть уезжли.

Еремей с озбоченным видом стоит около дрожек, нерешительно чешет спину, мрчно смотрит н немытый экипж, н зсохшую грязь и окончтельно теряется от мысли, что теперь делть: нчинть ли мыть, подмзывть ли, или уж тк зпрягть. Тём волнуется, хлопочет, тщит хомут, понуждет Еремея выводить лошдь, и Еремей под тким энергичным двлением нчинет нконец зпрягть.

— Не тк, пнычику, не тк, — громко змечет флегмтичный Еремей, тяготясь этой суетливой, бурной помощью.

Тёме кжется, что время идет невыносимо медленно.

Нконец, экипж готов.

Еремей ндевет свой кучерской прусиновый кфтн с громдным сльным пятном н животе, клеенчтую с поломнными полями шляпу, сдится н козлы, трогет, здевет обязтельно з ворот, отделяющие грязный двор от чистого, и подктывет к крыльцу.

Время бесконечно тянется. Отчего они не выходят? Вдруг не поедут?! Тём переживет мучительные минуты. Но вот прдные двери отворяются, выходят отец с мтерью.

Отец, седой, хмурый по обыкновению, в белом кителе, что-то озбоченно сообржет; мть в кринолине, черных нитяных перчткх без пльцев, в шляпе с широкими черными лентми. Сестры бегут из сд. Мть нскоро крестит и целует их и спохвтывется о Тёме; сестры ищут его глзми, но Тём с Иоськой притились з углом, и сестры говорят мтери, что Тём в сду.

— Будьте с ним лсковы.

Тём, блгорзумно решивший было не покзывться, стремительно высккивет из зсды и стремительно бросется к мтери. Если бы не отец, он сейчс бы ей все рсскзл. Но он только особенно горячо целует ее.

— Ну, довольно! — говорит лсково мть и смутно сообржет, что совесть Тёмы не совсем чист.

Но мысль о збытых ключх отвлекет ее.

— Ключи, ключи! — говорит он, и все стремительно бросются в комнты з ключми.

Отец пренебрежительно косится н лски сын и думет, что это воспитние вырботет в конце концов из его сын ккую-то противную слюнявку. Он срывет свое рздржение н Еремее.

— Булнк опять зковн н првую переднюю ногу? — говорит он.

Еремей перегибется с козел и внимтельно всмтривется в отствленную ногу Булнки.

Тём озбоченно следит з ними глзми. Еремей прокшливется и говорит кким-то поперхнувшимся голосом:

— Мбуть, оступывся.

Ложь возмущет и бесит отц.

— Болвн! — говорит он, точно выстреливет из ружья.

Еремей энергично откшливется, ерзет н козлх и молчит. Тём не понимет, з что отец брнит Еремея, и тоскливое чувство охвтывет его.

— Рзмзня, лентяй! Грязь рзвел ткую, что сесть нельзя.

Тём быстро окидывет взглядом экипж.

Еремей невозмутимо молчит. Тём видит, что Еремею нечего скзть, что отец прв, и, облегченно вздыхя, чувствует удовлетворение з отц.

Ключи принесли, мть и отец сидят в экипже, Еремей подобрл вожжи, Нстсья стоит у ворот.

— Трогй! — прикзывет отец.

Мть крестит детей и говорит: «Тём, не шли», и экипж торжественно выктывется н улицу. Когд же он исчезет из глз, Тём вдруг ощущет ткой прилив рдости, что ему хочется выкинуть что-нибудь ткое, чтобы все, все — и сестры, и бонн, и Нстсья, и Иоськ — тк и хнули. Он стоит, несколько мгновений ищет в уме чего-нибудь подходящего и ничего другого не может придумть, кк, стремглв выбежв н улицу, перерезть дорогу ккому-то несущемуся экипжу. Рздется общий отчянный вопль:

— Тём, Тём, куд?!

— Тём-! — несется пронзительный крик бонны и достигет чуткого ух мтери.

Из облк пыли вдруг рздется голос мтери, срзу все понявшей:

— Тём, домой!

Тём, успевший пробежть до половины дороги, остнвливется, зжимет обеими рукми рот, н мгновение змирет н месте, зтем стремглв возврщется нзд.

— А хочешь, я н Гнедке верхом поеду, кк Еремей?! — мелькет в голове Тёмы новя идея, с которой он обрщется к Зине.

— Ну д! Тебя Гнедко сбросит! — говорит пренебрежительно Зин.

Этого совершенно достточно, чтоб у Тёмы явилось непреодолимое желние привести в исполнение свой плн. Его сердце усиленно бьется и змирет от мысли, кк порзятся все, когд увидят его верхом н Гнедке, и, выждв момент, он лихордочно шепчет что-то Иоське. Они об незметно исчезют.

Препятствий нет.

В опустелой конюшне рздется ленивя, громкя ед Гнедк. Тём дрожщими рукми торопливо отвязывет повод. Крсивый жеребец Гнедко пренебрежительно обнюхивет мленькую фигурку и нехотя плетется з тянущим его изо всей силы Тёмой.

— Но, но, — возбужденно понукет его Тём, стрясь губми делть, кк Еремей, когд тот выводит лошдь. Но от этого звук лошдь пугется, фыркет, здирет голову и не хочет выходить из низких дверей конюшни.

— Иоськ, подгони ее сзди! — кричит Тём.

Иоськ лезет между ног лошди, но в это время Тём опять кричит ему:

— Возьми кнут!

Получив удр, Гнедко стрелой вылетет из конюшни и едв не вырывется из рук Тёмы.

Тём змечет, что Гнедко от удр кнутом взял срзу в глоп, и прикзывет Иоське, когд он сядет, снов удрить лошдь.

Иоське одно удовольствие лишний рз хлестнуть лошдь.

Гнедко торжественно выводится с черного н чистый двор и подтягивется к близстоящей водовозной бочке. В последний момент к Иоське возврщется блгорзумие.

— Упдете, пнычику! — нерешительно говорит он.

— Ничего, — отвечет Тём с пересохшим от волнения горлом. — Ты только, кк я сяду, крепко удрь ее, чтоб он срзу в глоп пошл. Тогд легко сидеть!

Тём, стоя н бочке, подбирет поводья, опирется рукми н холку Гнедк и легко вспрыгивет ему н спину.

— Дети, смотрите! — кричит он, зхлебывясь от удовольствия.

— Ай, й, смотрите! — в ужсе взвизгивют сестры, бросясь к огрде.

— Бей! — комндует, не помня себя от восторг, Тём.

Иоськ из всей силы вытягивет кнутом жеребц. Лошдь, кк ужлення, мгновенно подбирется и делет первый непроизвольный скчок к улице, куд мордой он был поствлен, но зтем, сообрзив, он взвивется н дыбы, круто н здних ногх делет поворот и полным крьером несется нзд в конюшню.

Тёме, кким-то чудом удержвшемуся при этом мневре, некогд рссуждть. Пред ним ворот черного двор; он вовремя успевет нклонить голову, чтобы не рзбить ее о переклдину, и вихрем влетет н черный двор.

Здесь ужс его положения обрисовывется ему с неумолимою ясностью.

Он видит в десяти сженях перед собой высокую кменную стену конюшни и мленькую темную отворенную дверь и сознет, что рзобьется о стену, если лошдь влетит в конюшню. Инстинкт смосохрнения удесятеряет его силы, он нтягивет, кк может, левый повод, лошдь сворчивет с прямого пути, нлетет н торчщее дышло, спотыкется, пдет с мху н землю, Тём летит дльше и рсплстывется у смой стены, н мягкой, теплой куче нвоз. Лошдь всккивет и влетет в конюшню. Тём тоже всккивет, зпирет з нею дверь и оглядывется.

Теперь, когд все блгополучно миновло, ему хочется плкть, но он видит в воротх бонну, сестер и сообржет по их вытянувшимся лицм, что они все видели. Он бодрится, но руки его дрожт; н нем лиц нет, улыбк выходит ккой-то жлкой, болезненной гримсой.

Грд упреков сыплется н его голову, но в этих упрекх он чувствует некоторое увжение к себе, удивление к его молодечеству и мирится с упрекми. Непривычня мягкость, с ккой Тём принимет выговоры, успокивет всех.

— Ты испуглся? — пристет к нему Зин, — ты бледен, кк стен, выпей воды, помочи голову.

Тёму торжественно ведут опять к бочке и мочт голову. Между ним, бонной и сестрой устнвливются дружеские, миролюбивые отношения.

— Тём, — говорит лсково Зин, — будь умным мльчиком, не рспускй себя. Ты ведь знешь свой хрктер, ты видишь: стоит тебе рзойтись, тогд уж ты не удержишь себя и нделешь чего-нибудь ткого, чему и см не будешь рд потом.

Зин говорит лсково, мягко, — просит.

Тёме это приятно, он сознет, что в словх сестры все — голя првд, и говорит:

— Хорошо, я не буду шлить.

Но мленькя Зин, хотя н год всего стрше своего брт, уже понимет, кк тяжело будет брту сдержть свое слово.

— Знешь, Тём, — говорит он кк можно вкрдчивее, — ты лучше всего дй себе слово, что ты не будешь шлить. Скжи: любя ппу и мму, я не буду шлить.

Тём морщится.

— Тём, тебе же лучше! — подъезжет Зин. — Ведь никогд еще пп и мм не приезжли без того, чтобы не нкзть тебя. И вдруг приедут сегодня и узнют, что ты не шлил.

Просительня форм подкупет Тёму.

— Кк люблю ппу и мму, я не буду шлить.

— Ну, вот умниц, — говорит Зин. — Смотри же, Тём, — уже строгим голосом продолжет сестр, — грех тебе будет, если ты обмнешь. И дже потихоньку нельзя шлить, потому что господь все видит, и если пп и мм не нкжут, бог все рвно нкжет.

— Но игрться можно?

— Все то можно, что фрейлейн скжет: можно, что фрейлейн скжет: нельзя, то уже грех.

Тём недоверчиво смотрит н бонну и нсмешливо спршивет:

— Знчит, фрейлейн святя?

— Вот видишь, ты уж глупости говоришь! — змечет сестр.

— Ну, хорошо! будем игрться в индейцев! — говорит Тём.

— Нет, в индейцев опсно без ммы, ты рзойдешься.

— А я хочу в индейцев! — нстивет Тём, и в его голосе слышится кпризное рздржение.

— Ну, хорошо! — спроси у фрейлейн, ведь ты обещл, кк ппу и мму любишь, слушться фрейлейн?

Зин стновится тк, чтобы только фрейлейн видел ее лицо, Тём — нет.

— Фрейлейн, првд в индейцев игрть не ндо?

Тём все же тки видит, кк Зин делет невозможные гримсы фрейлейн; он смеется и кричит:

— Э, тк нельзя!

Он бросется к фрейлейн, хвтет ее з плтье и стрется повернуть от сестры. Фрейлейн смеется.

Зин энергично подбегет к брту, кричит: «Оствь фрейлейн», см в то же время стрется стть тк, чтобы фрейлейн видел ее лицо, брт не видел. Тём понимет мневр, хохочет, хвтет з плтье сестру и делет попытку поворотить ее лицо к себе.

— Пусти! — отчянно кричит сестр и тянет свое плтье.

Тём еще больше хохочет и не выпускет сестриного плтья, держсь другой рукой з плтье бонны. Зин вырывется изо всей силы. Вдруг юбк фрейлейн с шумом рзрывется пополм, и взбешення бонн кричит:

— Думмер кнбе!..[44]

Тём считет, что, кроме мтери и отц, никто не смеет его ругть. Оздченный и сконфуженный неожиднным оборотом дел, но возмущенный, он, не здумывясь, отвечет:

— Ты см!

— Ах! — взвизгивет фрейлейн.

— Тём, что ты скзл?! — подлетет сестр. — Ты знешь, кк тебе з это достнется?! Проси сейчс прощения!!

Но требовние — плохое оружие с Тёмой; он окончтельно упирется и откзывется просить прощения. Доводы не действуют.

— Тк ты не хочешь?! — угрожющим голосом спршивет Зин.

Тём трусит, но смолюбие берет верх.

— Тк вот что, уйдем от него все, пусть он один остется.

Все, кроме Иоськи, уходят от Тёмы.

Сестр идет и беспрестнно оглядывется: не рскялся ли Тём. Но Тём явного рскяния не обнруживет. Хотя сестр и видит, что Тёму кошки скребут, но этого, по ее мнению, мло. Ее рздржет упорство Тёмы. Он чувствует, что еще кпельку — и Тём сдстся. Он быстро возврщется, хвтет Иоську з рукв и говорит повелительно:

— Уходи и ты, пусть он совсем один остнется.

Неудчный мневр.

Тём кидется н нее, толкет тк, что он летит н землю, и кричит:

— Убирйся к черту!

Зин испускет стршный вопль, поднимется н руки, некоторое время не может продолжть кричть от схвтивших ее горловых спзм и только судорожно поводит глзми.

Тём в ужсе пятится. Зин испускет нконец новый отчянный крик, но н этот рз Тёме кжется, что крик не совсем естественный, и он говорит:

— Притворяйся, притворяйся!

Зину поднимют и уводят; он хромет. Тём внимтельно следит и остется в мучительной неизвестности: действительно ли Зин хромет или только притворяется.

— Пойдем, Иоськ! — говорит он, подвляя вздох.

Но Иоськ говорит, что он боится и уйдет н кухню.

— Иоськ, — говорит Тём, — не бойся; я все см рсскжу мме.

Но кредит Тёмы в глзх Иоськи подорвн. Он молчит, и Тём чувствует, что Иоськ ему не верит. Тём не может остться без поддержки друг в ткую тяжелую для себя минуту.

— Иоськ, — говорит он взволновнно, — если ты не уйдешь от меня, я после звтрк принесу тебе схру.

Это меняет положение вещей.

— Сколько кусков? — спршивет нерешительно Иоськ.

— Дв, три, — обещет Тём.

— А куд пойдем?

— З горку! — отвечет Тём, выбиря смый дльний угол сд. Он понимет, что Иоськ не желл бы теперь встретиться с брышнями.

Они огибют двор, перелезют огрду и идут по смой отдленной дорожке.

Тём взволновн и переполнен всевозможными чувствми.

— Иоськ, — говорит он, — ккой ты счстливый, что у тебя нет сестер! Я хотел бы, чтобы у меня ни одной сестры не было. Если б они умерли все вдруг, я ни кпельки не плкл бы о них. Знешь: я попросил бы, чтобы тебя сделли моим бртом. Хорошо?!

Иоськ молчит.

— Иоськ, — продолжет Тём, — я тебя ужсно люблю… тк люблю, что, что хочешь со мной делй…

Тём нпряженно думет, чем докзть Иоське свою любовь.

— Хочешь, зрой меня в землю… или, хочешь, плюнь н меня.

Иоськ оздченно глядит н Тёму.

— Милый, голубчик, плюнь… Милый, дорогой…

Тём бросется Иоське н шею, целует его, обнимет и умоляет плюнуть.

После долгих колебний Иоськ осторожно плюет н кончик Тёминой рубхи.

Крй рубхи с плевком Тём поднимет к лицу и рстирет по своей щеке.

Иоськ порженно и сконфуженно смотрит…

Тём убежденно говорит:

— Вот… вот кк я тебя люблю!

Друзья подходят к клдбищенской стене, отделяющей дом от строго, зброшенного клдбищ.

— Иоськ, ты боишься мертвецов? — спршивет Тём.

— Боюсь, — говорит Иоськ.

Тём предпочел бы похвстться тем, что он ничего не боится, потому что его отец ничего не боится и что он хочет ничего не бояться, но в ткую торжественную минуту он чистосердечно признется, что тоже боится.

— Кто ж их не боится? — рзржется крсноречивой тирдой Иоськ. — Тут хоть смый первый генерл приди, кк они ночью повылзят д рссядутся по стенкм, тк и тот убежит. Всякий убежит. Тут побежишь, кк з ноги д з плечи тебя хвтть стнет или вскочит н тебя, д и ну колотить ногми, чтобы вез его, д еще перегнется, д зубы и осклит; у другого половин лиц выгнил, глз нет. Тут збоишься! Хоть ккой, и то…

— Артемий Николич, звтркть! — рздется по сду молодой, звонкий голос горничной Тни.

Из-з деревьев мелькет плтье Тни.

— Пожлуйте звтркть, — говорит горничня, лсково и фмильярно обхвтывя Тёму.

Тня любит Тёму. Он в чистом, светлом ситцевом плтье; от нее несет свежестью, густя кос ее ккуртно рсчесн, добрые крие глз смотрят весело и мягко.

Он дружелюбно ведет з плечи Тёму, нклоняется к его уху и веселым шепотом говорит:

— Немк плкл!

Немку, несмотря н ее полную безобидность, прислуг не любит.

Тём вспоминет, что в его столкновении с бонной у него союзники вся дворня, — это ему приятно, он чувствует подъем дух.

— Он нзвл меня дурком, рзве он смеет?

— Конечно, не смеет. Ппш вш генерл, он что? Дрянь ккя-то. Ззнлсь.

— Првд, когд я мме скжу все — меня не нкжут?

Тня не хочет огорчть Тёму; он еще рз нклоняется и еще рз его целует, глдит его густые золотистые волосы.

З звтрком обычня история. Тём почти ничего не ест. Перед ним лежит н трелке котлетк, он косится н нее и лениво пощипывет хлеб. Тк кк с ним никто не говорит, то обязнность уговривть его есть добровольно берет н себя Тня.

— Артемий Николич, кушйте!

Тём только сдвигет брови.

В Зине борется гнев к Тёме с желнием, чтобы он ел.

Он смотрит в окошко и, ни к кому особенно не обрщясь, говорит:

— Кжется, мм едет!

— Артемий Николич, скорей кушйте, — шепчет испугнно Тня.

Тём в первое мгновение поддется н удочку и хвтет вилку, но, убедившись, что тревог ложня, опять клдет вилку н стол.

Зин снов смотрит в окно и змечет:

— После звтрк всем, кто хорошо ел, будет слдкое.

Тёме хочется слдкого, но не хочется котлеты.

Он нчинет привередничть. Ему хочется нлить н котлетку провнского мсл.

Тня уговривет его, что мсло не идет к котлетке.

Но ему именно тк хочется, и, тк кк ему не дют судк с мслом, он см лезет з ним. Зин не выдерживет: он не может перевривть его кпризов, быстро всккивет, хвтет судок с мслом и держит его в руке под столом.

Тём сдится н место и делет вид, что збыл о мсле. Зин зорко следит и нконец ствит судок н стол, возле себя. Но Тём улвливет подходящий момент, стремительно бросется к судку. Зин схвтывет с другой стороны, и судок летит н пол, рзбивясь вдребезги.

— Это ты! — кричит сестр.

— Нет, ты!

— Это тебя бог нкзл з то, что ты ппу и мму не любишь.

— Непрвд, я люблю! — кричит Тём.

— Лсен зи ин,[45] — говорит бонн и встет из-з стол.

З ней встют все, и нчинется рздч пстилы. Когд очередь доходит до Тёмы, бонн колеблется. Нконец он отлмывет меньшую против других порцию и молч клдет перед Тёмой.

Тём возмущенно толкет свою порцию, и он летит н пол.

— Очень мило, — говорит Зин. — Мм все будет знть!

Тём молчит и нчинет ходить по комнте. Зину интересует: отчего сегодня Тём не убегет, по обыкновению, сейчс после звтрк. Снчл он думет, что Тём хочет просить прощения у бонны, и уже вступет в свои прв: он докзывет, что теперь уже поздно, что после этого сделно еще столько…

— Убирйся вон! — перебивет грубо Тём.

— И это мм будет знть! — говорит Зин и окончтельно стновится в тупик: зчем он не уходит?

Тём продолжет упорно ходить по комнте и нконец достигет своего: все уходят, он остется один. Тогд он мгновенно кидется к схрнице и зпускет в нее руку…

Дверь отворяется. Н пороге появляются бонн и Зин. Он бросет схрницу и стремглв высккивет н террсу.

Теперь все погибло! Ткой поступок, кк воровство, дже мть не простит!

К довершению несчстия собирется гроз. По небу полезли со всех сторон тяжелые грозовые тучи; солнце исчезло; кк-то срзу потемнело; в воздухе зпхло дождем. Ослепительной змейкой блеснул молния, нд смой головой оглушительными рсктми проктился гром. Н минуту все стихло, точно притилось, выжидя. Что-то зшумело — ближе, ближе, и первые тяжелые, большие кпли дождя упли н землю. Через несколько мгновений все превртилось в сплошную серую мссу. Целые реки полились сверху. Был нстоящя южня гроз.

Волей-неволей ндо бежть в комнты, и тк кк вход туд Иоське воспрещен, то Тёме приходится остться одному, недине со своими грустными мыслями.

Скучно. Время бесконечно тянется.

Тём уселся н окне в детской и уныло следил, кк потоки воды стекли по стеклм, кк постепенно двор нполнялся лужми, кк бульки и пузыри точно прыгли по мутной и грязной поверхности.

— Артемий Николич, кушть хотите? — спросил, появляясь в дверях, Тня.

Тёме двно хотелось есть, но ему было лень оторвться.

— Хорошо, только сюд принеси хлеб и мсл.

— А котлетку?

Тём отрицтельно змотл головой.

В ожиднии Тём продолжл смотреть в окно. Потому ли, что ему не хотелось оствться недине со своими мыслями, потому ли, что ему было скучно и он придумывл, чем бы ему еще рзвлечься, или, нконец, по общечеловеческому свойству вспоминть о своих друзьях в тяжелые минуты жизни, Тём вдруг вспомнил о своей Жучке. Он вспомнил, что целый день не видл ее. Жучк никогд никуд не отлучлсь.

Тёме пришли вдруг в голову тинственные недружелюбные нмеки Аким, не любившего Жучку з то, что он тскл у него провизию. Подозрение зкрлось в его душу. Он быстро слез с окн, пробежл детскую, соседнюю комнту и стл спускться по крутой лестнице, ведущей в кухню. Этот ход был строго-нстрого воспрещен Тёме (з исключением, когд брлсь внн), ввиду возможности пдения, но теперь Тёме было не до того.

— Аким, где Жучк? — спросил Тём, войдя в кухню.

— А я откуд зню? — отвечл Аким, тряхнув своими курчвыми волосми.

— Ты не убивл ее?

— Ну вот, стну я руки мрть об эткую дрянь.

— Ты говорил, что убьешь ее?

— Ну! А вы и поверили? тк, шутил.

И, помолчв немного, Аким проговорил смым естественным голосом:

— Лежит где-нибудь, притившись от дождя. Д вы рзве ее не видли сегодня?

— Нет, не видл.

— Не зню. Польстился рзве кто, укрл?

Тём было совсем поверил Акиму, но последнее предположение опять смутило его.

— Кто же ее укрдет? Кому он нужн? — спросил он.

— Д никому, положим, — соглсился Аким. — Дряння собчонк.

— Побожись, что ты ее не убил! — И Тём впился глзми в Аким.

— Д что вы, пнычику? Д ей-богу же я ее не убивл! Что ж вы мне не верите?

Тёме стло неловко, и он проговорил, ни к кому особенно не обрщясь:

— Куд ж он девлсь?

И тк кк ответ никкого не последовло, то Тём, оглянувши еще рз Аким и всех присутствующих, причем зметил луквый взгляд Иоськи, свесившегося с печки и с любопытством нблюдвшего всю сцену, возвртился нверх.

Он опять уселся н окно в детской и все думл: куд могл девться Жучк?

Перед ним живо рисовлсь Жучк, тихя, безобидня Жучк, и мысль, что ее могли убить, нполнил его сердце ткой горечью, что он не выдержл, отворил окно и стл звть изо всей силы:

— Жучк, Жучк! Н, н, н! Цу-цу! Цу-цу! Фью, фью, фью!

В комнту ворвлся шум дождя и свежий сырой воздух. Жучк не отзывлсь.

Все неудчи дня, все пережитые невзгоды, все предстоящие ужсы и муки, кк возмездие з сделнное, отодвинулись н здний плн перед этой новой бедой: лишиться Жучки.

Мысль, что он больше не увидит своей курчвой Жучки, не увидит больше, кк он при его появлении будет жлостно визжть и ползти к нему н брюхе, мысль, что, может быть, уже больше ее нет н свете, переполнял душу Тёмы отчянием, и он тоскливо продолжл кричть:

— Жучк! Жучк!

Голос его дрожл и вибрировл, звучл тк нежно и трогтельно, что Жучк должн был отозвться.

Но ответ не было.

Что делть?! Ндо немедленно искть Жучку.

Вошедшя Тня принесл хлеб.

— Подожди, я сейчс приду.

Тём опять спустился по лестнице, которя вел н кухню, осторожно пробрлся мимо дверей, узким коридором достиг выход, некоторое время постоял в рздумье и выбежл во двор.

Осмотрев черный двор, он зглянул во все любимые зкоулки Жучки, но Жучки нигде не было. Последняя ндежд! Он бросился к воротм зглянуть в будку цепной собки. Но у смых ворот Тём услышл шум колес подъехвшего экипж и, прежде чем что-нибудь сообрзить, столкнулся лицом к лицу с отцом, отворявшим клитку. Тём опрометью бросился к дому.

II

Нкзние

Коротенькое следствие обнруживет, по мнению отц, полную несостоятельность системы воспитния сын. Может быть, для девочек он и годится, но нтуры мльчик и девочки — вещи рзные. Он по опыту знет, что ткое мльчик и чего ему ндо. Систем?! Дрянь, тряпк, негодяй выйдет по этой системе. Фкты нлицо, грустные фкты — воровть нчл. Чего еще дожидться?! Публичного позор?! Тк прежде он см его своими рукми здушит. Под тяжестью этих доводов мть уступет, и влсть н время переходит к отцу.

Двери кбинет плотно зтворяются.

Мльчик тоскливо, безндежно оглядывется. Ноги его совершенно откзывются служить, он топчется, чтобы не упсть. Мысли вихрем, с ужсющей быстротой несутся в его голове. Он нпрягется изо всех сил, чтобы вспомнить то, что он хотел скзть отцу, когд стоял перед цветком. Ндо торопиться. Он глотет слюну, чтобы смочить пересохшее горло, и хочет говорить прочувствовнным, убедительным тоном:

— Милый пп, я придумл… я зню, что я виновт… Я придумл: отруби мои руки!..

Увы! то, что кзлось тк хорошо и убедительно тм, когд он стоял пред сломнным цветком, здесь выходит очень неубедительно. Тём чувствует это и прибвляет для усиления впечтления новую, только что пришедшую ему в голову комбинцию:

— Или отдй меня рзбойникм!

— Лдно, — говорит сурово отец, окончив необходимые приготовления и нпрвляясь к сыну. — Рсстегни штны…

Это что-то новое?! Ужс охвтывет душу мльчик; руки его, дрож, рзыскивют торопливо пуговицы штнишек; он испытывет ккое-то болезненное змирние, мучительно роется в себе, что еще скзть, и нконец голосом, полным испуг и мольбы, быстро, несвязно и горячо говорит:

— Милый мой, дорогой, голубчик… Пп! Пп! Голубчик… Пп, милый пп, постой! Пп?! Ай, й, й! Аяяяй!..

Удры сыплются. Тём извивется, визжит, ловит сухую, жилистую руку, стрстно целует ее, молит. Но что-то другое рядом с мольбой рстет в его душе. Не целовть, бить, кусть хочется ему эту противную, гдкую руку. Ненвисть, ккя-то дикя, жгучя злоб охвтывет его.

Он бешено рвется, но железные тиски еще крепче сжимют его.

— Противный, гдкий, я тебя не люблю! — кричит он с бессильной злобой.

— Полюбишь!

Тём яростно впивется зубми в руку отц.

— Ах ты змееныш?!

И ловким поворотом Тём н дивне, голов его в подушке. Одн рук придерживет, другя продолжет хлестть извивющегося, рычщего Тёму.

Удры глухо сыплются один з другим, отмечя рубец з рубцом н мленьком посинелом теле.

С помертвелым лицом ждет мть исход, сидя одн в гостиной. Кждый вопль рвет ее з смое сердце, кждый удр терзет до смого дн ее душу.

Ах! Зчем он опять дл себя убедить, зчем связл себя словом не вмешивться и ждть?

Но рзве он смел тк связть ее словом?! И, нконец, он см увлекющийся, он может не зметить, кк збьет мльчик! Боже мой! Что это з хрип?!

Ужс нполняет душу мтери.

— Довольно, довольно! — кричит он, врывясь в кбинет. — Довольно!!

— Полюбуйся, кков твой звереныш! — сует ей отец прокушенный плец.

Но он не видит этого пльц. Он с ужсом смотрит н дивн, откуд слезет в это время рстрепнный, жлкий, огженный звереныш и дико, с инстинктом зверя, о котором н минуту збыли, пробирется к выходу. Мучительня боль пронизывет мть. Горьким чувством звучт ее слов, когд он говорит мужу:

— И это воспитние?! Это знние нтуры мльчик?! Превртить в жлкого идиот ребенк, вырвть его человеческое достоинство — это воспитние?!

Желчь охвтывет ее. Вся кровь приливет к ее сердцу. Острой, тонкой стлью впивется ее голос в муж.

— О жлкий воспиттель! Щенков вм дрессировть, не людей воспитывть!

— Вон! — ревет отец.

— Д, я уйду, — говорит мть, остнвливясь в дверях, — но объявляю вм, что через мой труп вы перешгнете, прежде чем я позволю вм еще рз высечь мльчик.

Отец не может прийти в себя от неожиднности и негодовния. Не скоро успокивется он и долго еще мрчно ходит по комнте, пок нконец не остнвливется возле окн, рссеянно всмтривется в зволкивемую рнними сумеркми серую дль и возмущенно шепчет:

— Ну, извольте вы тут с ббми воспитывть мльчик!

III

Прощение

В то же время мть проходит в детскую, окидывет ее быстрым взглядом, убеждется, что Тёмы здесь нет, идет дльше, пытливо всмтривется н ходу в отворенную дверь мленькой комнты, змечет в ней мленькую фигурку Тёмы, лежщего н дивне с уткнувшимся лицом, проходит в столовую, отворяет дверь в спльную и сейчс же плотно зтворяет ее з собой.

Оствшись одн, он тоже подходит к окну, смотрит и не видит темнеющую улицу. Мысли роем носятся в ее голове.

Пусть Тём тк и лежит, пусть придет в себя, ндо его теперь совершенно предоствить себе… Белье бы переменить… Ах, боже мой, боже мой, ккя стршня ошибк, кк могл он допустить это! Ккя гнусня гдость! Точно ребенок сознтельный негодяй! Кк не понять, что если он делет глупости, шлости, то делет только потому, что не видит дурной стороны этой шлости. Укзть ему эту дурную сторону, не с своей, конечно, точки зрения взрослого человек, с его, детской, не себя убедить, его убедить, здеть смолюбие, опять-тки его детское смолюбие, его слбую сторону, суметь добиться этого — вот здч првильного воспитния.

Сколько времени ндо, пок все это опять войдет в колею, пок ей удстся опять подобрть все эти тонкие, неуловимые нити, которые связывют ее с мльчиком, нити, которыми он втягивет, тк скзть, этот живой огонь в рмки повседневной жизни, втягивет, щдя и рмки, щдя и силу огня — огня, который со временем ярко согреет жизнь соприкоснувшихся с ним людей, з который тепло поблгодрят ее когд-нибудь люди. Он, муж, конечно, смотрит с точки зрения своей солдтской дисциплины, его смого тк воспитывли, ну и см он готов сплеч обрубить все сучки и здоринки молодого деревц, обрубить, дже не сознвя, что рубит с ними будущие ветки…

Няня мленькой Ани просовывет свою по-русски повязнную голову.

— Аню перекрестить…

— Двй! — И мть крестит девочку.

— Артемий Николевич в комнте? — спршивет он няню.

— Сидят у окошк.

— Свечк есть?

— Потушили. Тк в темноте сидят.

— Зходил к нему?

— Зходил… Куды!.. Эх!.. — Но няня удерживется, зня, что брыня не любит нытья.

— А больше никто не зходил?

— Тня еще… кушть носил.

— Ел?

— И-и! Боже упси, и смотреть не стл… Целый день не емши. З звтрком мковой росинки не взял в рот.

Няня вздыхет и, понижя голос, говорит:

— Белье бы ему переменить д обмыть… Это ему, поди, теперь пуще всего ззорно…

— Ты говорил ему о белье?

— Нет… Куды!.. Кк только нклонилсь было, он этк плечикми кк сднет меня… Вот Тню рзве послушет…

— Ничего не ндо говорить… Никто ничего не змечйте… Прикжи, чтобы приготовили обе внны поскорее для всех, кроме Ани… Позови бонну… Смотри, никкого внимния…

— Будьте спокойны, — говорит сочувствующим голосом няня.

Входит фрейлейн.

Он очень жлеет, что все тк случилось, но с мльчиком ничего нельзя было сделть…

— Сегодня дети берут внну, — сухо перебивет мть, — Двдцть дв грдус.

— Зер гут,[46] мдм, — говорит фрейлейн и делет книксен.

Он чувствует, что мдм недовольн, но ее совесть чист. Он не виновт; фрейлейн Зин свидетельниц, что с мльчиком нельзя было спрвиться. Мдм молчит; бонн знет, что это знчит. Это знчит, что ее опрвдния не приняты.

Хотя он очень дорожит местом, но ее совесть спокойн. И, в созннии своей невинности, он скромно, но с чувством оскорбленного достоинств берется з ручку.

— Позовите Тню.

— Зер гут, мдм, — отвечет бонн и уже з дверями делет книксен.

В последней нотке мдм бонн услыхл что-то ткое, что возврщет ей ндежду удержть з собой место, и он воскресшим голосом говорит:

— Тню, бриня идить!

Тня опрвляется и входит в спльню.

Тня всегд купет Тёму. Летом, в те дни, когд детей не мылили, ему рзрешлось смому купться, без помощи Тни, и это доствляло Тёме всегд громдное удовольствие: он куплся, кк пп, один.

— Если Артемий Николевич пожелет купться один, пусть купется. Перед тем кк вести его в внную, положи н стол кусок хлеб — не отрезнный, тк, отломнный, кк будто нечянно его збыли. Понимешь?

Тня двно все понял и весело и лсково отвечет:

— Понимю, судрыня!

— Купться будут все; снчл брышни, потом Артемий Николевич. Внну н двдцть дв грдус. Ступй!

Но тотчс же мть снов позвл Тню и прибвил:

— Тня, перед тем кк поведешь Артемия Николевич, убвь в внной свет в лмпе тк, чтобы был полумрк. И поведешь его не через детскую, прямо через девичью… И чтоб никого в это время не было, когд он будет идти. В девичьей тоже убвь свет.

— Слушю-с.

Купнье — всегд событие и всегд приятное. Но н этот рз в детской оживление слбое. Дети нходятся под влиянием нкзния брт, глвное — нет поджигтеля обычного возбуждения, Тёмы. Дети идут кк-то лениво, купнье ккое-то неудчное, поспешное, и через двдцть минут они уже, в белых чепчикх, гуськом возврщются нзд в детскую.

Под дыхнием мягкой южной ночи мть Тёмы возбужденно ходит по комнте.

По свойству своей оптимистической нтуры он не хочет больше думть о нстоящем: оно будет испрвлено, ошибк не повторится, и довольно.

Чтобы рзвлечь себя, он вышл н террсу подышть свежим воздухом.

Он видит в окно возврщющееся из внной шествие и остнвливется.

Вот впереди идет Зин — требовтельный к себе и другим, суровый, жгучий исполнитель воли. Девочк згдочно, непреклонно смотрит своими черными, кк ночь юг, глзми и точно видит уже где-то длеко ккой-то ей одной ведомый мир.

Вот тихя, сосредоточення, болезнення Нтш смотрит своими вдумчивыми глзми, пытливо чуя и отыскивя те тонкие, неуловимые звуки, которые, собрнные терпеливо и нежно, чудно ззвучт со временем близким слдкою песнью любви и стрдний.

Вот Мня — ясное мйское утро, готовя всех согреть, осветить своими блестящими глзкми.

Сережик — «глубокий философ», мленький Сережик, только что нчинющий нстривть свой сложный мленький мехнизм, только что пробующий трогть его струны и чутко прислушивющийся к этим тонким, протяжным отзвучьям, — невольно мнит к себе.

— Эт-т что? — медленно, певуче тянет он и тк же медленно подымет свой мленький пльчик.

— Синее небо, мой милый.

— Эт-т что?

— Небо, мой крошк, небо, млютк, недосягемое синее небо, куд вечно люди смотрят, но вечно ходят по земле.

Вот и Аня поднялсь с своей кровтки нвстречу идущим — крошечня Аня, мленький вопросительный знк, с теплыми веселыми глзкми.

А вот промелькнул в девичьей фигур ее нбедокурившего бловня — живого, кк огонь, подвижного, кк ртуть, неурвновешенного, вечно взбудорженного, возбужденного, впечтлительного, безрссудного сын. Но в этой сутолоке чувств сидит горячее сердце.

Продолжя гулять, мть обошл террсу и пошл к внной.

Шествие при входе в детскую зключет мленький Сережик, с откинутыми ручонкми, кк-то потешно ковыляющий н своих коротеньких ножкх.

— А пп Тёму би-й, — говорит он, вспоминя почему-то о нкзнии брт.

— Тс! — подлетет к нему стремительно Зин, строго соблюдвшя устновленное мтерью првило, что о нкзниях, постигших виновных, не имеют прв вспоминть.

Но Сережик еще слишком мл. Он знть не желет никких првил и потому снов нчинет:

— А пп…

— Молчи! — зжимет ему рот Зин. Сережик уже собирет в хорошо ему знкомую гримсу лицо, но Зин нчинет быстро, горячо ншептывть брту что-то н ухо, укзывя н двери соседней комнты, где сидит Тём. Сережик долго недоверчиво смотрит, не решясь рспроститься с сделнной гримсой и извлечь из нее готовый уже вопль, но в конце концов уступет сестре, идет н компромисс и соглшется смотреть кртинки зоологического тлс.

— Артемий Николич, пожлуйте! — говорит веселым голосом Тня, отворяя дверь мленькой комнты со стороны девичьей.

Тём молч встет и стесненно проходит мимо Тни.

— Один или со мной? — беспечно спршивет он вдогонку.

— Один, — отвечет быстро, уклончиво Тём и спешит пройти девичью.

Он рд полумрку. Он облегченно вздыхет, когд зтворяет з собой дверь внной. Он быстро рздевется и лезет в внну. Обмывшись, он вылезет, берет свое грязное белье и нчинет полоскть его в внне. Ему кжется, он умер бы со стыд, если бы кто-нибудь узнл, в чем дело; пусть лучше будет мокрое. Кончив свою стирку, Тём скомкивет в узел белье и ищет глзми, куд бы его сунуть; он зсовывет нконец свой узел з стрый, зпыленный комод. Успокоенный, он идет одевться, и глз его нтлкивются н кусок, очевидно, збытого кем-то хлеб. Мльчик с ждностью кидется н него, тк кк целый день ничего не ел. Годы берут свое: он сидит н скмейке, болтет ножонкми и с нслждением ест. Всю эту сцену видит мть и взволновнно отходит от окн. Он гонит от себя впечтление этой сцены, потому что чувствует, что готов рсплкться. Он освежет лицо, поворчивясь нвстречу мягкому южному ветру, стрясь ни о чем не думть.

Кончив есть, Тём встл и вышел в коридор. Он подошел к лестнице, ведущей в комнты, остновился н мгновенье, подумл, прошел мимо по коридору и, поднявшись н крыльцо, нерешительно вполголос позвл:

— Жучк, Жучк!

Он подождл, послушл, вдохнул в себя ромт мсличного дерев, потянулся з ним и, выйдя во двор, стл пробирться к сду.

Стршно! Он прижлся лицом между двух стоек огрды и змер, охвченный весь кким-то болезненным утомлением.

Ночь после бури.

Чем-то волшебным рисуется в серебристом сиянии луны сд. Рзорвнно пробегют в длеком голубом небе последние влжные облк. Ветер точно игрет в пустом прострнстве между сдом и небом. Беседк здумчиво смотрит н горке. А вдруг мертвецы, соскучившись сидеть н стене, збрлись в беседку и смотрят оттуд н Тёму? Кк-то тинственно стршно молчт дорожки. Деревья шумят, точно шепчут друг другу: «Кк стршно в сду». Вот что-то черное беззвучно будто мелькнуло в кустх: н Жучку похоже! А может быть, Жучки двно и нет?! Кк жутко вдруг стло. А тм что белеет?! Кто-то идет по террсе.

— Артемий Николич, — говорит, отворяя клитку и подходя к нему, Тня, — спть пор.

Тём точно просыпется.

Он не прочь, он устл, но перед сном ндо идти прощться, ндо пожелть спокойной ночи мме и ппе. Ох, кк не хочется! Он сжл судорожно крепко рукми перил огрды и еще плотнее прильнул к ним лицом.

— Артемий Николич, Тёмочк, милый мой брин, — говорит Тня и целует руки Тёмы, — идите к ммше! Идите, мой милый, дорогой, — говорит он, мягко отрывя и увлекя его з собой, осыпя н ходу поцелуями…

Он в спльне у мтери.

Только лмпдк льет из киот свой неровный, трепетный свет, слбо освещя предметы.

Он стоит н ковре. Перед ним в кресле сидит мть и что-то говорит ему. Тём точно во сне слушет ее слов, они безучстно летют где-то возле его ух. Зто н мленькую Зину, подслушивющую у двери, речь мтери бесконечно сильно действует своею убедительностью. Он не выдерживет больше и, когд до нее долетют вдруг слов мтери: « если тебе не жль, знчит, ты не любишь мму и ппу», врывется в спльню и нчинет горячо:

— Я говорил ему…

— Кк ты смел, скверня девчонк, подслушивть?!

И «скверня девчонк», подхвчення з руку, исчезет мгновенно з дверью. Это изгнние его мленького врг пробуждет Тёму. Он опять живет всеми нервми своего оргнизм. Все горе дня встет перед ним. Он весь проникется созннием зл, ннесенного ему сестрой. Обидное чувство, что его никто не хочет выслушть, что к нему неспрведливы, охвтывет его.

— Все только слушют Зину… Все целый день н меня нпдют, меня никто не-е любит и никто не хо-о-чет вы-ы-слу-у…

И Тём горько плчет, зкрывя рукми лицо.

Долго плчет Тём, но горечь уже вылит.

Он передл мтери всю повесть грустного дня, кк он слглсь роковым обрзом. Его глз рспухли от слез; он нервно вздргивет и нет-нет всхлипывет тройным вздохом. Мть, сидя с ним н дивне, лсково глдит его густые волосы и говорит ему:

— Ну, будет, будет… мм не сердится больше… мм любит своего мльчик… мм знет, что он будет у нее хороший, любящий, когд поймет только одну мленькую, очень простую вещь. И Тём может ее уже понять. Ты видишь, сколько горя с тобой случилось, кк ты думешь, отчего? А я тебе скжу: оттого, что ты еще мленький трус…

Тём, ждвший всяких обвинений, но только не этого, стршно поржен и здет этим неожиднным выводом.

— Д, трус! Ты весь день боялся првды. И из-з того, что ты ее боялся, все беды твои и случились. Ты сломл цветок. Чего ты испуглся? Пойти скзть првду сейчс же. Если б дже тебя и нкзли, то ведь, кк теперь см видишь, тем, что не скзл првды, нкзнья не избег. Тогд кк, если бы ты првду скзл, тебя, может быть, и не нкзли бы. Пп строгий, но пп см может упсть, и всякий может. Нконец, если ты боялся ппы, отчего ты не пришел ко мне?

— Я хотел скзть, когд вы сдились в дрожки…

Мть вспомнил и пожлел, что не дл ход охвтившему ее тогд подозрению.

— Отчего ты не скзл?

— Я боялся ппы…

— См же говоришь, что боялся, знчит — трус. А трусить, бояться првды — стыдно. Боятся првды скверные, дурные люди, хорошие люди првды не боятся и соглсны не только, чтобы их нкзывли з то, что они говорят првду, но рды и жизнь отдть з првду.

Мть встл, подошл к киоту, вынул оттуд рспятие и сел опять возле сын.

— Кто это?

— Бог.

— Д, бог, который принял вид человек и сошел с неб н землю. Ты знешь, зчем он пришел? Он пришел нучить людей говорить и делть првду. Ты видишь, у него н рукх, н ногх и вот здесь кровь?

— Вижу.

— Эт кровь оттого, что его рспяли, то есть повесили н кресте; пробили ему гвоздями руки, ноги, пробили ему бок, и он умер от этого. Ты знешь, что бог все может, ты знешь, что он пльцем вот тк пошевелит — и все, все мы сейчс умрем и ничего не будет: ни ншего дом, ни сд, ни земли, ни неб. Кк ты думешь теперь, отчего он позволил себя рспять, когд мог бы взглядом уничтожить этих дурных людей, которые его умертвили? Отчего?

Мть змолкл н мгновение и, вырзительно, мягко зглядывя в широко рскрытые глз своего любимц-сын, проговорил:

— Оттого, что он не боялся првды, оттого, что првд был ему дороже жизни, оттого, что он хотел покзть всем, что з првду не стршно умереть. И когд он умирл, он скзл: кто любит меня, кто хочет быть со мной, тот должен не бояться првды. Вот когд ты подрстешь и узнешь, кк люди жили прежде, узнешь, что нельзя было бы жить н земле без првды, тогд ты не только перестнешь бояться првды, полюбишь ее тк, что зхочешь умереть з нее, тогд ты будешь хрбрый, добрый, любящий мльчик. А тем, что ты сядешь н сумсшедшую лошдь, ты покжешь другим и см убедишься только в том, что ты еще глупый, не понимющий см, что делешь, мльчик, вовсе не то, что ты хрбрый, потому что хрбрый знет, что делет, ты не знешь. Вот когд ты знл, что пп тебя нкжет, ты убежл, хрбрый тк не делет. Пп был н войне: он знл, что тм стршно, все-тки пошел. Ну, довольно: поцелуй мму и скжи ей, что ты будешь добрый мльчик.

Тём молч обнял мть и спрятл голову н ее груди.

IV

Стрый колодезь

Ночь. Тём спит нервно и возбужденно. Сон то легкий, то тяжелый, кошмрный. Он то и дело вздргивет. Снится ему, что он лежит н песчной отмели моря, в том месте, куд их возят купться, лежит н берегу моря и ждет, что вот-вот нктится н него большя холодня волн. Он видит эту прозрчную зеленую волну, кк он подходит к берегу, видит, кк пеной зкипет ее верхушк, кк он вдруг точно вырстет, подымется перед ним высокой стеной; он с змирнием и нслждением ждет ее брызг, ее холодного прикосновения, ждет привычного нслждения, когд подхвтит его он, стремительно помчит к берегу и выбросит вместе с мссою мелкого колючего песку; но вместо холод, того живого холод, которого тк жждет воспленное от нчинющейся горячки тело Тёмы, волн обдет его кким-то удушливым жром, тяжело нвливется и душит… Волн опять отливет, ему опять легко и свободно, он открывет глз и сдится н кровти.

Неясный полусвет ночник слбо освещет четыре детских кровтки и пятую большую, н которой сидит теперь няня в одной рубхе, с выпущенной косой, сидит и сонно кчет мленькую Аню.

— Няня, где Жучк? — спршивет Тём.

— И-и, — отвечет няня, — Жучку в стрый колодезь бросил ккой-то ирод. — И, помолчв, прибвляет: — Хоть бы убил сперв, то тк, живьем… Весь день, говорят, визжл, сердечня…

Тёме живо предствляется стрый зброшенный колодезь в углу сд, двно преврщенный в свл всяких нечистот, предствляется скользящее, жидкое дно его, которое иногд с Иоськой они любили освещть, брося туд зжженную бумгу.

— Кто бросил? — спршивет Тём.

— Д ведь кто? Рзве скжет!

Тём с ужсом вслушивется в слов няни. Мысли роем теснятся в его голове, у него мелькет мсс плнов, кк спсти Жучку, он переходит от одного невероятного проект к другому и незметно для себя снов зсыпет. Он просыпется опять от ккого-то толчк среди прервнного сн, в котором он все вытскивл Жучку ккой-то длинной петлей. Но Жучк все обрывлсь, пок он не решил см лезть з нею. Тём совершенно явственно помнит, кк он привязл веревку к столбу и, держсь з эту веревку, нчл осторожно спускться по срубу вниз; он уж добрлся до половины, когд ноги его вдруг соскользнули, и он стремглв полетел н дно вонючего колодц. Он проснулся от этого пдения и опять вздрогнул, когд вспомнил впечтление пдения.

Сон с порзительной ясностью стоял перед ним. Через ствни слбо брезжил нчинющийся рссвет.

Тём чувствовл во всем теле ккую-то болезненную истому, но, преодолев слбость, решил немедля выполнить первую половину сн. Он нчл быстро одевться. В голове у него мелькнуло опсение, кк бы опять эт зтея не зтянул его н путь вчершних бедствий, но, решив, что ничего худого пок не делет, он, успокоенный, подошел к няниной постели, поднял лежвшую н полу коробочку с серными спичкми, взял горсть их к себе в крмн, н цыпочкх прошел чрез детскую и вышел в столовую. Блгодря стеклянной двери н террсу здесь было уже порядочно светло.

В столовой црил обычный утренний беспорядок — н столе стоял холодный смовр, грязные сткны, чшки, влялись н сктерти куски хлеб, стояло холодное блюдо жркого с зстывшим белым жиром.

Тём подошел к отдельному столику, н котором лежл кип гзет, осторожно выдернул из середины несколько номеров, н цыпочкх подошел к стеклянной двери и тихо, чтобы не произвести шум, повернул ключ, нжл ручку и вышел н террсу.

Его обдло свежей сыростью рссвет.

День только что нчинлся. По бледному голубому небу тм и сям точно клочьями повисли мохнтые, пушистые облк. Нд сдом легкой дымкой стоял тумн. Н террсе было пусто, и только плток мтери, збытый н скмейке, одиноко влялся, живо нпомнив Тёме вчершний вечер со всеми его перипетиями и с слдким примирительным концом.

Он спустился по ступенькм террсы в сд. В сду црил ткой же беспорядок вчершнего дня, кк и в столовой. Цветы с слепившимися перевернутыми листьями, кк их прибил вчер дождь, пригнулись к грязной земле. Мокрые желтые дорожки говорили о силе вчершних потоков. Деревья, с опрокинутой ветром листвой, тк и остлись нклоненными, точно збывшись в слдком предрссветном сне.

Тём пошел по глвной ллее, потому что в кретнике ндо было взять для петли вожжи. Что ксется до жердей, то он решил выдернуть их из беседки.

Проходя мимо злополучного мест, с которого нчинлись его вчершние стрдния, Тём увидел цветок, лежвший опрокинутым н земле. Его, очевидно, смыло вчершним ливнем.

«Вот ведь все можно было бы свлить н вчершний дождь», — сообрзил Тём и пожлел, что теперь уж это бесполезно. Но пожлел кк-то безучстно, рвнодушно. Болезнь быстро прогрессировл. Он чувствовл жр в теле, в голове, общую слбость, болезненное желние упсть н трву, зкрыть глз и тк лежть без движения. Ноги его дрожли, иногд он вздргивл, потому что ему все кзлось, что он куд-то пдет. Иногд вдруг воскресл перед ним ккя-нибудь мелочь из прошлого, которую он двно збыл, и стоял с болезненной ясностью. Тём вспомнил, что год дв тому нзд дядя Гриш обещл подрить ему ткую лошдку, которя см, кк живя, будет бегть.

Он долго мечтл об этой лошдке и все ждл, когд дядя Гриш привезет ее ему, окидывя пытливым взглядом дядю при кждом его приезде и не решясь нпомнить о збытом обещнии. Потом он см збыл об этом, теперь вдруг вспомнил.

В первое мгновение он встрепенулся от мысли, что вдруг дядя вспомнит и привезет ему обещнную лошдку, но потом подумл, что теперь ему все рвно, ему уж не интересн больше эт лошдк. «Я мленький тогд был», — подумл Тём.

Кретник окзлся зпертым, но Тём знл и без змк ход в него: он пригнулся к земле и подлез в подрытую собкми подворотню. Очутившись в сре, он взял двое вожжей и зхвтил н всякий случй длинную веревку, служившую для просушки белья.

При взгляде н фонрь он подумл, что будет удобнее осветить колодезь фонрем, чем бумгой, потому что горящя бумг может упсть н Жучку — обжечь ее. Выбрвшись из сря, Тём избрл кртчйший путь к беседке — перелез прямо через стену, отделявшую черный двор от сд. Он взял в зубы фонрь, нмотл н шею вожжи, подвязлся веревкой и полез н стену. Он мстер был лзить, но сегодня трудно было взбирться: в голову точно стучли дв молотк, и он едв не упл. Взобрвшись нверх, он н мгновение присел, тяжело дыш, потом свесил ноги и нклонился, чтобы выбрть место, куд прыгнуть. Он увидел под собой сплошные виногрдные кусты и только теперь спохвтился, что его всего збрызгет, когд он попдет в свеженмоченную листву. Он оглянулся было нзд, но, дорож временем, решил прыгть. Он все-тки нметил глзми более редкое место и спрыгнул прямо н черневший кусок земли. Тем не менее это его не спсло от брызг, тк кк ндо было пробирться между сплошными кустми виногрдник, и он вышел н дорожку совершенно мокрый. Эт холодня внн мгновенно освежил его, и он почувствовл себя нстолько бодрым и здоровым, что пустился рысью к беседке, взобрлся проворно н горку, выдернул несколько смых длинных прутьев и большими шгми по откосу горы спустился вниз. С этого мест он опять почувствовл слбость и уже шгом пробирлся глухой зросшей дорожкой, стрясь не смотреть н серую клдбищенскую стену.

Он знл, что непрвд то, что говорил Иоськ, но все-тки было стршно.

Тём шел, смотрел прямо перед собой, и чем больше он стрлся смотреть прямо, тем ему деллось стршнее.

Теперь он был уверен, что мертвецы сидят н стене и внимтельно следят з ним. Тём чувствовл, кк муршки пробегли у него по спине, кк что-то стршное лезло н плечи, кк чья-то холодня рук, точно игря, потихоньку подымл сзди его волосы. Тём не выдержл и, издвши ккой-то вопль, принялся было бежть, но звук собственного голос успокоил его.

Вид зброшенного, пустынно торчвшего строго колодц, среди глухой, поросшей только высокой трвой местности, близость цели, Жучк — отвлекли его от мертвецов. Он снов оживился и, подбежв к отверстию колодц, вполголос позвл:

— Жучк, Жучк!

Тём змер в ожиднии ответ.

Сперв он ничего, кроме биения своего сердц д удров молотков в голове, не слышл. Но вот откуд-то издлек, снизу, донесся до него жлобный, протяжный стон. От этого стон сердце Тёмы мучительно сжлось, и у него кким-то воплем вырвлся новый, громкий оклик:

— Жучк, Жучк!

Н этот рз Жучк, узнв голос хозяин, рдостно и жлобно звизжл.

Тёму до слез тронуло, что Жучк его узнл.

— Миля Жучк! Миля, миля, я сейчс тебя вытщу, — кричл он ей, точно он понимл его.

Жучк ответил новым рдостным визгом, и Тёме кзлось, что он просил его поторопиться исполнением обещния.

— Сейчс, Жучк, сейчс, — ответил ей Тём и принялся, с созннием всей ответственности принятого н себя обязтельств перед Жучкой, выполнять свой сон.

Прежде всего он решил выяснить положение дел. Он почувствовл себя бодрым и нпряженным, кк всегд. Болезнь куд-то исчезл. Привязть фонрь, зжечь его и опустить в яму было делом одной минуты. Тём, нклонившись, стл вглядывться. Фонрь тускло освещл потемневший сруб колодц, теряясь все глубже и глубже в охвтившем его мрке, и нконец н трехсженной глубине осветил дно.

Тонкой глубокой щелью ккой-то длекой пнормы мягко сверкнул пред Тёмой в бесконечной глубине мрк неподвижня, прозрчня, точно зеркльня глдь вонючей поверхности, тесно обросшя со всех сторон слизистыми стенкми полусгнившего сруб.

Кким-то ужсом смерти пхнуло н него со дн этой длекой, нежно светившейся, стршной глди. Он точно почувствовл н себе ее прикосновение и содрогнулся з свою Жучку. С змирнием сердц зметил он в углу черную шевелившуюся точку и едв узнл, вернее угдл, в этой беспомощной фигурке свою некогд резвую, веселую Жучку, держвшуюся теперь н выступе сруб. Терять времени было нельзя. От стрх, хвтит ли у Жучки силы дождться, пок он все приготовит, у Тёмы удвоилсь энергия. Он быстро вытщил нзд фонрь, чтобы Жучк не подумл, очутившись опять в темноте, что он ее бросил, Тём во все время приготовления кричл:

— Жучк, Жучк, я здесь!

И рдовлся, что Жучк отвечет ему постоянно тем же рдостным визгом. Нконец все было готово. При помощи вожжей фонрь и дв шест с переклдинкой внизу, н которой лежл петля, нчли медленно спускться в колодезь.

Но этот тк обстоятельно обдумнный плн потерпел неожиднное и непредвиденное фиско блгодря стремительности Жучки, испортившей все.

Жучк, очевидно, понял только одну сторону идеи, именно, что спустившийся снряд имел целью ее спсение, и поэтому, кк только он достиг ее, он сделл попытку схвтиться з него лпми. Этого прикосновения было достточно, чтобы петля бесполезно соскочил, Жучк, потеряв рвновесие, свлилсь в грязь.

Он стл брхтться, отчянно визж и тщетно отыскивя оствленный ею выступ.

Мысль, что он ухудшил положение дел, что Жучку можно было еще спсти и теперь он см виновт в том, что он погибнет, что он см устроил гибель своей любимице, зствляет Тёму, не думя, блго плн готов, решиться н выполнение второй чсти сн — смому спуститься в колодезь.

Он привязывет вожжу к одной из стоек, поддерживющих переклдину, и лезет в колодезь. Он сознет только одно, что времени терять нельзя ни секунды.

Его обдет вонью и смрдом. Н мгновенье в душу зкрдывется стрх, кк бы не здохнуться, но он вспоминет, что Жучк сидит тм уже целые сутки; это успокивет его, и он спускется дльше. Он осторожно щупет спускющейся ногой новую для себя опору и, нйдя ее, снчл пробует, потом твердо упирется и спускет следующую ногу. Добрвшись до того мест, где зстряли брошенные жердь и фонрь, он укрепляет покрепче фонрь, отвязывет конец вожжи и спускется дльше. Вонь все-тки дет себя чувствовть и снов беспокоит и пугет его. Тём нчинет дышть ртом. Результт получется блестящий: вони нет, стрх окончтельно улетучивется. Снизу тоже блгополучные вести. Жучк, опять уже усевшяся н прежнее место, успокоилсь и веселым попискивнием выржет сочувствие безумному предприятию.

Это спокойствие и твердя уверенность Жучки передются мльчику, и он блгополучно достигет дн.

Между ним и Жучкой происходит трогтельное свидние друзей, не чявших уже больше свидеться в этом мире. Он нклоняется, глдит ее, он лижет его пльцы, и — тк кк опыт зствляет ее быть блгорзумной — он не трогется с мест, но зто тк трогтельно, тк нежно визжит, что Тём готов зплкть и уже, збывшись, судорожно нчинет втягивть носом воздух, необходимый для первого непроизвольного всхлипывния, но зловоние отрезвляет и возврщет его к действительности.

Не теряя времени он, осторожно держсь зубми з изгженную вожжу, обвязывет свободным ее концом Жучку, зтем поспешно крбкется нверх. Жучк, видя ткую измену, подымет отчянный визг, но этот визг только побуждет Тёму быстрее поднимться.

Но поднимться труднее, чем спускться! Нужен воздух, нужны силы, того и другого у Тёмы уже мло. Он судорожно ловит в себя всеми легкими воздух колодц, рвется вперед, и чем больше торопится, тем скорее оствляют его силы. Тём поднимет голову, смотрит вверх, в длекое ясное небо, видит где-то высоко нд собою мленькую веселую птичку, беззботно скчущую по крю колодц, и сердце его сжимется тоской: он чувствует, что не долезет. Стрх охвтывет его. Он рстерянно остнвливется, не зня, что делть: кричть, плкть, звть мму? Чувство одиночеств, бессилия, сознние гибели зкрдывются в его душу. Он ясно видит, хотя инстинктивно не хочет смотреть, хочет збыть, что под его ногми. Его уже тянет туд, вниз, по этой глдкой скользящей стене, туд, где отчянно визжит Жучк, где блестящее вонючее дно ждет рвнодушно свою, едв обрисовывющуюся во мрке, обессилевшую жертву.

Ему уже хочется поддться стршному, болезненному искушению — бросить вожжи, но сознние пдения н мгновение отрезвляет его.

— Не ндо бояться, не ндо бояться! — говорит он дрожщим от ужс голосом. — Стыдно бояться! Трусы только боятся! Кто делет дурное — боится, я дурного не делю, я Жучку вытскивю, меня и мм и пп з это похвлят. Пп н войне был, тм стршно, здесь рзве стршно? Здесь ни кпельки не стршно. Вот отдохну и полезу дльше, потом опять отдохну и опять полезу, тк и вылезу, потом и Жучку вытщу. Жучк рд будет, все будут удивляться, кк я ее вытщил.

Тём говорит громко, у него голос крепнет, звучит энергичнее, тверже, и нконец, успокоенный, он продолжет взбирться дльше.

Когд он снов чувствует, что нчинет уствть, он опять громко говорит себе:

— Теперь опять отдохну и потом опять полезу. А когд я вылезу и рсскжу, кк я смешно кричл см н себя, все будут смеяться, и я тоже.

Тём улыбется и снов спокойно ждет прилив сил.

Тким обрзом, незметно его голов высовывется нконец нд верхним срубом колодц. Он делет последнее усилие, вылезет см и вытскивет Жучку.

Теперь, когд дело сделно, силы быстро оствляют его. Почувствовв себя н твердой почве, Жучк энергично встряхивется, бешено бросется н грудь Тёмы и лижет его в смые губы. Но этого мло, слишком мло для того, чтобы вырзить всю ее блгодрность, — он кидется еще и еще. Он приходит в ккое-то безумное неистовство!

Тём бессильно, слбеющими рукми отмхивется от нее, поворчивется к ней спиной, ндеясь этим мневром спсти хоть лицо от липкой, вонючей грязи.

Знятый одной мыслью — не испчкть об Жучку лицо, — Тём ничего не змечет, но вдруг его глз случйно пдют н клдбищенскую стену, и Тём змирет н месте.

Он видит, кк из-з стены медленно поднимется чья-то черня, стршня голов.

Нпряженные нервы Тёмы не выдерживют, он испускет неистовый крик и без сознния влится н трву к великой рдости Жучки, которя теперь уже свободно, без препятствий выржет ему свою горячую любовь и признтельность з спсение.

Еремей (это был он), подымвшийся со свеженкошенной трвой со строго клдбищ, — ежедневня днь с покойников в пользу двух брских коров, — увидев Тёму, довольно быстро н этот рз сообрзил, что ндо спешить к нему н помощь.

Через чс Тём, леж н своей кровтке, с ледяными компрессми н голове, пришел в себя.

Но уж связь событий потерялсь в его воспленном мозгу; предметы, мысли проходили перед ним вопросми: отчего все тк встревоженно толпятся вокруг него? Вот мм…

— Мм!

Отчего мм плчет? Отчего ему тоже хочется плкть? Что говорит ему мм? Отчего тк вдруг хорошо ему стло? Но зчем же уходит от него мм, зчем уходят все и оствляют его одного? Отчего тк темно сделлось? Кк стршно вдруг стло! Что это лезет из-под кровти?!

— Это пп… милый пп!!

«Ах, нет, нет, — тоскливо мечется мльчик, — это не пп, это что-то стршное лезет».

— Иди, иди, иди себе! — с диким стрхом кричит Тём. — Иди! — И крик его переходит в ккой-то низкий, полный ужс и тоски рев.

— Иди! — несется по дому. И с нпряженной болью прислушивются все к этому тяжелому горячечному бреду.

Всем жль мленького Тёму. Холодное дыхние смерти ярко колеблет вот-вот готовое нвсегд погснуть рзгоревшееся плмя мленькой свечки. Быстро тет воск, быстро тет оболочк тел, и уже стоит перед всеми горячя, любящя душ Тёмы, стоит обнження и тянет к себе.

V

Немный двор

Проходили дни, недели в томительной неизвестности. Нконец здоровый оргнизм ребенк взял верх.

Когд в первый рз Тём покзлся н террсе, похудевший, выросший, с коротко остриженными волосми, — н дворе уже стоял тепля осень.

Щурясь от яркого солнц, он весь отдлся веселым, рдостным ощущениям выздорвливющего. Все лскло, все веселило, все тянуло к себе: и солнце, и небо, и видневшийся сквозь решетчтую огрду сд.

Ничего не переменилось со времени его болезни! Точно он только чс н дв уезжл куд-нибудь в город.

Т же бочк стоит посреди двор, по-прежнему ткя же серя, рссохшяся, с еле держщимися широкими колесми, с теми же зпыленными деревянными осями, мзнными, очевидно, еще до его болезни. Тот же Еремей тянет к ней ту же упирющуюся по-прежнему Булнку. Тот же петух озбоченно что-то толкует под бочкой своим курм и сердится по-прежнему, что они его не понимют.

Все то же, но все рдует своим однообрзием и будто говорит Тёме, что он опять здоров, что все точно только и ждли его выздоровления, чтобы снов, вступив в прежнюю связь с ним, зжить одною общей жизнью.

Ему дже кзлось, что вся его болезнь был кким-то сном… Только лето прошло…

До его слух долетели из отворенного окн кбинет голос мтери и отц и зствили его еще рз почувствовть прелесть выздоровления.

Речь между отцом и мтерью шл о нем.

Рзговор в подробностях он не понял, но суть его уловил. Он зключлсь в том, что ему, Тёме, рзрешт бегть и игрть н немном дворе.

Немный двор — громдное пустопорожнее место, приндлежвшее отцу Тёмы, — примыкл к дому, где жил вся семья, отделяясь от него сплошной стеной. Место было грязное, покрытое нвозом, сорными кучми, и только тм и сям ютились отдельные землянки и низкие, крытые черепицей флигельки. Отец Тёмы, Николй Семенович Кртшев, сдвл его в ренду еврею Лейбе. Лейб, в свою очередь, сдвл по чстям: двор — под зезд, лвку — еврею Абрумке, в кбке сидел см, квртиры в землянкх и флигелях отдвл внем всякой городской голытьбе. У этой голи было мло денег, но зто много детей. Дети — оборвнные, грязные, но здоровые и веселые — целый день бегли по двору.

Мысль о немном дворе двно уже приходил в голову мтери Тёмы, Аглиде Всильевне.

Нередко, сидя в беседке з книгой, он невольно обрщл внимние н эту втгу вечно возбужденных веселых ребятишек. Нблюдя в бинокль з их игрми, з их неутомимой беготней, он чсто думл о Тёме.

Нередко и Тём, прильнув к щелке ворот, рзделявших об двор, с звистью следил из своей срвнительно золотой темницы з резвой толпой. Иногд он зиклся о рзрешении побегть н немном дворе; мть слушл и нерешительно отклонял его просьбу.

Но болезнь Тёмы, упрек муж относительно того, что Тём не воспитывется кк мльчик, положили конец ее колебниям.

Кк нтур непосредствення и впечтлительня, Аглид Всильевн мыслил и решл вопросы тк, кк мыслят и решют только ткие нтуры. С виду ее решения чсто бывли для окружющих чем-то неожиднным; в действительности же тот процесс мышления, результтом которого получлось ткое с виду неожиднное решение, несомненно существовл, но происходил, тк скзть, без сознтельного учстия с ее стороны. Фкты нкоплялись, и когд их собирлось достточно для днного вывод, — довольно было ничтожного толчк, чтобы зпутнное до того времени положение вещей освещлось срзу, с готовыми уже выводми.

Тк было и теперь. Упрек муж был этим толчком, и Аглид Всильевн пошл в кбинет к нему поговорить о пришедшей ей в голову идее. Результтом рзговор было рзрешение Тёме посещть немный двор.

Через две недели Тём уже носился с ребятишкми немного двор. Он весь отдлся ощущениям совершенно иной жизни своих новых приятелей — жизни, ни в чем не схожей с его прежней, своим контрстом, неизглдимыми обрзми отпечтвшейся в его пмяти.

Немный двор, кк уже было скзно, предствлял собой сплошной пустырь, звленный всевозможными кучми.

Для всех эти кучи были грязным сором, выбрсывемым рз в неделю, по субботм, из всех этих нищенских лчуг, но для оборвнных мльчишек они предствляли собою неисчерпемые источники богтств и нслждений. Один вид их — серый, пыльный, блестящий от кусочков битого стекл, сиявших н солнце всеми переливми рдуги, — уже рдовл их сердц. В этих кучх были зрыты целые клды: костяшки для игры в пуговки, ббки, нитки. С кким нслждением, бывло, в субботу, когд выбрсывлся свежий сор, нкидывлсь н него втг ждных ребятишек, и в числе их — Тём с Иоськой.

Вот дрожщими от волнения рукми тянется кусочек серой нитки и пробуется ее крепость. Он годится для пускния змея, — ничего, что коротк, он будет связн с другими ткими же ниткми; ничего, что в ней зпутлись ккие-то волосы и что-то прилипло, что он вся сбит в один зпутнный комок, — тем больше нслждения будет, когд, собрвши свою добычу, втг перелезет через клдбищенскую стену и, усевшись где-нибудь н стром пмятнике, стнет приводить в порядок свое богтство.

Тём сидит, весь поглощенный своей трудной рботой. Глз его мшинльно блуждют по стрым покосившимся пмятникм, и он думет: ккой он глупый был, когд испуглся головы Еремея.

Герськ, глвный тмн втги, рсскзывет о ночных похождениях тех, которых зрывют без отпевния.

— Прикинет тебе дорогу и ведет… ведет, ведет… Вот будто, вот сейчс домой… Тк и дотянет до петухов… Кк кочет зкричт, ну и будет, — глядишь, ты н том же месте стоишь. Верно! Нкжи меня бог! — крестится в подтверждение своих слов Герськ.

— Что ж? Это ни кпельки не стршно, — пренебрежительно змечет Тём.

— Не стршно? — восплменяется Герськ. — А попди-к к ним под сочельник, они тебе покжут, кк не стршно! Погляжу я н тебя, когд Пульчих…

Пульчих, стря, восьмидесятилетняя, высокя, толстя одинокя бб, знимл одну из лчуг немного двор. Он всегд отличлсь угрюмым, сосредоточенным, несообщительным нрвом и всегд нгонял н детей ккой-то инстинктивный ужс своим низким, грубым голосом, когд гонял, бывло, их подльше от своих дверей.

Однжды дверь обыкновенно ккуртной Пульчихи окзлсь зтворенной, несмотря н то, что все двно уже встли. Герськ сейчс же, зметив эту ненормльность, зглянул осторожно в окошечко лчуги и с ужсом отскочил нзд: выпученные глз Пульчихи стршно смотрели н него со своего вздутого, посинелого лиц.

Преодолев ужс, Герськ опять зглянул и рзглядел тонкую бечевку, тянувшуюся с потолк к ее шее. Пульчих, кзлось, стоял н коленях, но не ксясь пол, кк-то н воздухе. Подняли тревогу, выломли дверь, вытщили струху из петли, но уж все было кончено — Пульчих умерл. Ее отнесли к «висельникм», лчуг тк и оствлсь пустой, не привлекя к себе новых квртирнтов.

Эт неожидння, стршня смерть Пульчихи произвел н втгу сильное, потрясющее впечтление.

— Ты думешь, — продолжл Герськ, воодушевляясь, и муршки збегли по спинм втги, — ты думешь, он подохл? держи крмн! Вот пусть-к снимет кто ее хту?! А-г! Вот тогд и узнет, где эт смя Пульчих, кк он, подля, ночью притщится н четверенькх под окно и стнет смотреть, что тм делют. Рож стршня, си-и-и-няя, вздутя, зубми ляскет, глзищи тк и ворочются, тк и ворочются… Нкжи меня бог! Он и сейчс кждую ночь шляется, сволочь, и пок ей в брюхо не збьют осиновый кол, он тк и будет лзить. А збьют, ну и шбш!

Рсскз производит потрясющее впечтление. Тём двно сорвн со своих скептических подмостков и с нпряженным лицом следит з кждым движением Герськи.

Нпряженнее всех всегд слушет Кольк, у которого дже жилы ндувются н лбу, рот остется открытым и тогд, когд все остльные уже двно пришли в себя.

— У-у! — ткнет ему, бывло, Яшк пльцем в открытый рот.

Поднимется хохот. Кольк вспыхнет и нметит обидчику прямо в ухо. Но Яшк увернется и со смехом отбежит в сторону. Кольк пустится з ним, Яшк от него. Смех и общее веселье.

Солнце окончтельно исчезет з деревьями; доносятся крикливые голос мтерей всех этих Герсек, Колек, Яшек; втг шумно крбкется по стене, с рзмху прыгет во двор и рсходится. Тём некоторое время нблюдет, кк родители встречют зпоздлых друзей шлепкми, и нехотя возврщется со своим оруженосцем Иоськой домой. Все ему тк нрвится, все внутри тк живет у него, что он жлеет в эту минуту только о том, что не может вечно оствться н немном дворе, вечно игрть со своими новыми друзьями.

Вечером з чйным столом сидит вся семья, сидит Тём, и обрзы двор толпятся перед ним. Он кк-то смутно вслушивется в рзговор и оживляется лишь тогд, когд до его слух долетет жлоб пришедшего рендтор н то, что номер Пульчихи по-прежнему не знят.

— Он и не будет никогд знят, — вторитетно зявляет Тём.

Н вопрос «почему?» Тём сообщет причину. Зметив, что рсскз производит впечтление, Тём продолжет, стрясь подржть во всем Герське:

— Кк кто нймет, он, подля, полезет к окну, морд си-и-няя, зубми ляскет, см вздутя, подля…

Тём все силы нпрягет н последнем слове.

— Боже мой! что это?! — восклицет мть.

Тём немного оздчен, но докнчивет:

— А вот если ей в брюхо кол осиновый згнть, он, сволочь, перестнет ходить.

Н другой день Тёму н немный двор не пускют, и весь день посвящется чистке от нрвственного сор, нкопившегося в душе Тёмы.

Тщтельное следствие никкого, впрочем, особенного сор не обнруживет, хотя одн не совсем крсивя история кк-то см собой выплывет н свет божий.

В числе игр, рзвлеквших ребятишек, были и ткие, в которых сорные кучи были ни при чем, именно: «дзиг» — вид волчк, свйк, мяч и орехи. Последняя игр требовл уже денег, тк кк орехов Абрумк дром не двл. Был, конечно, способ достть орехов в сду. Но орехи сд не годились: они были слишком крупны, шероховты, для игры требовлись мленькие орехи, круглые и легкие. Ничего, что внутри их все двно сгнило, зто они хорошо ктились в ямку. В случе крйности з три сдовых орех Тёме двли один Абрумкин. Эти сдовые орехи тоже нелегко двлись. Тём должен был рвть их с риском попсться; иногд ломлись ветви под его ногми, что тоже мог зметить зоркий глз отц. Тём придумл выход более простой. Он пришел рз к Абрумке и скзл:

— Абрумк, скоро будет мое рождение, и мне подрят двдцть копеек. Дй мне теперь орехов, в рождение я тебе отдм деньги.

Абрумк дл. Тким обрзом, нбрлось н двдцть копеек. Тём некоторое время не ходил к Абрумке, но нужд зствил, и, придя к нему, он скзл:

— Абрумк, дй мне еще орехов.

Но Абрумк нпомнил Тёме, что в рождение ему подрят только двдцть копеек.

Тогд Тём скзл Абрумке:

— Я збыл, Абрумк, мне Тня обещл еще десять копеек подрить.

Абрумк подозрительно покосился н Тёму. Тём покрснел и почувствовл к Абрумке что-то врждебное и злое. Он уже хотел убежть от гдкого Абрумки и откзться от своего нмерения взять у него еще орехов, но тк кк Абрумк пошел в лвку, то и Тём передумл и нпрвился з ним. Абрумк коплся з темным, грязным прилвком, отыскивя между згженными мухми полкми грязную бнку с гнилыми орехми, Тём ждл, пугливо косясь н соседнюю, тоже темную, комнту, где в полумрке н кровти обрисовывлсь фигур больной жены Абрумки. Он уже двным-двно не вствл и лежл н своей кровти, кзлось, зсунутя в пуховую перину, — вечно больня, бледня, измождення, с горевшими черными глзми, с всклокоченными волосми, — и изредк тихо, мучительно стонл.

Получив орехи, Тём опрометью бросился из лвки, подльше от стршной жены Абрумки, у которой Герськ кк-то умудрился зметить хвостик и см своими глзми видел, кк он однжды верхом н метле, ночью под шбш, вылетел в трубу. Тк кк Герськ при этом снял шпку, перекрестился и скзл: «Нкжи меня бог!» — то сомнения быть не могло в спрведливости его слов.

Получив орехи и проигрв их, Тём больше уже не решлся идти к Абрумке. Он чувствовл, что ндул его, и это его мучило. Ему кзлось, что и Абрум это понял. Тём чувствовл свою вину перед ним и без щемящего чувств не мог смотреть н угнетенную фигуру вечно торчвшего у своих дверей Абрумки.

Иногд вдруг, среди веселой игры, мелькнет перед Тёмой обрз Абрумки, вспомнится близость дня рождения, безвыходность положения, и тоскливо змрет сердце. Только одно утешение и было, что день рождения еще не тк близок. Но бед пришл рньше, чем ждл Тём. Однжды Абрумк, никогд не отходивший ни н шг от своей лвочки, вдруг, зметив Тёму во дворе, пошел к нему.

Тём при его приближении вильнул было, кк будто игря, в кирпичный срй, но Абрумк вошел и в срй и потребовл от Тёмы денег, мотивируя нужду в деньгх неожиднной смертью жены.

Тём уже с утр слышл от своих товрищей, что жен Абрумки умерл; слышл дже подробный рсскз, кк Абрумк см здушил ее ночью, нложив ей н голову подушку, и, усевшись, сидел н этой подушке до тех пор, пок его жен не перестл хрипеть; зтем он слез и лег спть, утром пошел и скзл всем, что его жен умерл.

— Ты см видел? — спросил с широко открывшимися глзми Тём.

— Нкжи меня бог, видел! — проговорил Герськ и в докзтельство снял шпку и перекрестился.

Теперь этот Абрумк, кк будто он никогд не душил своей жены, стоял перед Тёмой в темном сре и требовл денег.

Тёме стло стршно: вдруг и его злой Абрумк сейчс здушит и пойдет скжет всем, что Тём взял и см умер.

— У меня нет денег, — ответил Тём коснеющим языком.

— Ну, тк я лучше ппеньке скжу, — просительно проговорил Абрумк, — очень нужно, нечем хоронить мою бедную Химку…

И Абрум вытер сктившуюся слезу.

— Нет, не говори, я см скжу, — быстро проговорил Тём, — я сейчс же принесу тебе.

У Тёмы пропл всякий стрх к Абрумке. Искреннее, неподдельное горе, звучвшее в его словх, повернуло к нему сердце Тёмы. Он решил немедленно идти к мтери и сознться ей во всем.

Он зстл мть з чтением.

Тём горячо обнял мть.

— Мм, дй мне тридцть копеек.

— Зчем тебе?

Тём змялся и сконфуженно проговорил:

— Мне жлко Абрумки, ему нечем похоронить Химку, я обещл ему.

— Это хорошо, что тебе жль его, но все-тки обещть ему ты не имел никкого прв. Рзве у тебя есть свои деньги? Только своими деньгми можно рсполгть.

Тём нпряженно, сконфуженно слушл, и когд Аглид Всильевн вынесл ему деньги, он обнял ее и горячо ответил ей, мучимый рскянием з свою ложь:

— Миля моя мм, я никогд больше не буду.

— Ну, иди, иди — лсково отвечл мть, целуя его.

Тём бежл к Абрумке, и в вообржении рисовлось его лицо, полное блженств, когд он увидит принесенные ему Тёмой деньги.

Рскрсневшись, с блестящими глзми, он влетел в лвочку и, чувствуя себя хорошо и смело, кк до того времени, когд он еще не сделлся должником, проговорил восторженно:

— Вот, Абрумк!

Абрумк, рывшийся з прилвком, молч поднял голову и рвнодушно-уныло взял протянутые ему деньги. Но, взглянув н рзочровнного Тёму, Абрумк инстинктивно понял, что Тёме нет дел до его горя, что Тём поглощен собой и требует нгрды з свой подвиг. Движимый добрым чувством, Абрумк вынул одну конфетку из бнки, подл ее мльчику и, потрепв его по плечу, проговорил рссеянно:

— Хороший пнич.

Тёме не по душе был фмильярность Абрумки, не по душе было рвнодушие, с кким последний принял от него деньги, и восторженное чувство сменилось рзочровнием. То, что-то близкое, что он з мгновение до этого чувствовл к обездоленному, тихому Абрумке, сменилось опять чем-то чужим, рвнодушным, брезгливым. Тём уже хотел оттолкнуть конфетку и убежть, хотел скзть Абрумке, что он не смеет трепть его по плечу, потому что он — Абрумк, он Тём — генерльский сын, но что-то удержло его. Он н мгновение почувствовл унизительное бессилие от своей неспособности обрезть тк, кк, нверно, обрезл бы Зин, и, скрывя брезгливость, рзочровние, рздржение и сознние бессилия, молч взял конфетку и, не глядя н Абрумку, уже собирлся поскорее вильнуть из лвки, кк вдруг дверь отворилсь, и Тём увидел, что происходило в другой комнте. Тм толп грязных евреек суетливо докнчивл печльный обряд. Тём увидел что-то белое, спелентое и догдлся, что это что-то было тело жены Абрумки. В комнте, обыкновенно темной, было теперь светло от отворенных окон; кровть, н которой лежл больня, был пуст и прибрн. «И никогд уж больше не будет лежть н ней жен Абрумки», — подумл Тём. Ее сейчс понесут н клдбище, зроют, и остнется он тм одн с червями, тогд кк он, Тём, сейчс выбежит из лвочки и, счстливый, полный рдости жизни, будет игрть, смотреть н веселое солнце, дышть воздухом. А он не может дышть. Ах, кк хорошо дышть! И Тём вздохнул всей грудью. Кк хорошо бегть, смеяться, жить!.. А он не может жить, он никогд не откроет глз и никогд, никогд не ляжет больше н эту кровть. Кк пусто, тяжело стло н душе Тёмы. Ккой мрк и тоск охвтили его от формулировнного в первый рз понятия о смерти. Д, это все пройдет. Не будет ни Абрумки, ни всех, ни его, Тёмы, ни этой лвочки, — все, все когд-нибудь исчезнет. И все рвно когд-нибудь смерть придет, и никуд нельзя от нее уйти, никуд… Вот жен Абрумки… А если б он спрятлсь под кровть?! Нет, нельзя, — смерть и тм ншл бы ее. И его нйдет… И от этой мысли у Тёмы зхвтило дыхние, и он стремительно выбежл из лвки н свежий воздух.

Скучно стло Тёме. Точно все — все умерли вдруг, и никого, кроме него, не остлось, и все тк пусто, тоскливо кругом. Когд Тём прибежл к игрвшей в пуговки втге, озбоченно и взволновнно следившей з движениями Герськи, в третий рз победоносно собирвшегося бить кон, Тём облегченно вздохнул, но по-прежнему безучстный, присел н пыльную землю, прижвшись к стене избушки, возле которой происходил игр. Он рссеянно следил з тем, кк мелькли по воздуху отсккиввшие от стены медные пуговки, кк, сверкнув в лучх яркого солнц, они пдли н пыльную, мягкую землю, мгновенно покрывясь серым слоем, следил з нпряженными, возбужденными лицми, и невольня прллель контрстов — того, что было у Абрумки и что происходило здесь, — смутно двил его. Тут рдуются, тм смерть, им нет дел до Абрумки, Абрумке — до них, и нельзя тк сделть, чтобы и Абрумк рдовлся. Если его позвть игрть с ними? Он не пойдет. Это им, детям, весело, большие не любят игрть. Кк скучно большим жить — ничего они не любят: ни ббок, ни пуговиц, ни мяч. И он будет большой, и он ничего этого не будет любить — скучно будет. Нет, он будет любить! Он условится вот с Яшкой, Герськой, Колькой, чтобы всегд любить игрть, и будет им всегд весело… Нет, не будет — он тоже рзлюбит… Нет, не рзлюбит, ни з что не рзлюбит! И, вскочив, точно боясь, что может отвыкнуть, он энергично зкричл:

— Мой кон!

И вдруг в тот момент, когд Тём тк живо почувствовл желние игрть, жить, — у него неприятно ёкнуло сердце при мысли, что он обмнул мть.

«Ничего! Когд я просил у ммы прощения, я думл, что прошу з то, что обмнул ее, я когд-нибудь рсскжу ей все».

Успокоив себя, Тём збыл и думть обо всем этом. И вдруг все открылось кк-то тк, что он и оглянуться не успел, кк см же спутл себя.

К удивлению Тёмы, Аглид Всильевн отнеслсь к этой истории очень мягко и только взял с Тёмы слово, что н будущее время он будет говорить ей всегд првду, — инче ворот немного двор для него нвсегд зпрутся.

Прошел год. Тём вырос, окреп и рзвернулся. В жизни втги произошл некоторя перемен. Приятно было бегть по двору, лзить н клдбище, но еще приятнее было убегть в ту сторону, где синело необъятное море. В тких прогулкх было столько змнчивого!.. Тём збывл, что он еще мленький мльчик. Он стоял н берегу моря; нежный, мягкий ветер глдил его лицо, игрл волосми и вселял в него неопределенное желние чего-то, еще не изведнного. Он следил з исчезвшим н горизонте проходом с кким-то особенно щемящим, змирющим чувством, полный звисти к счстливым людям, уносившимся в тумнную дль. Рыбки, пусквшиеся в море н своих утлых челнокх, были в глзх Тёмы и всей втги ккими-то полубогми. С кким увжением он и втг смотрели н их згорелые лиц; с кким блгоговейным нпряжением выбивлись они из сил, помогя ткому собирвшемуся в путь рыбку стщить в море с грвелистого берег лодку!

— Дяденьк, пояс! — кричл ккой-нибудь счстливчик, зметив збытый рыбком н берегу пояс.

Ккой звистью горели глзенки остльных, ккой удовлетворенной гордостью блистли глз счстливц, н долю которого достлось окзть последнюю услугу отвжному, нерзговорчивому рыбку! Нпрсно глз ждно ищут еще чего-нибудь, збытого н песке!

— Мльчик! Поднеси-к корзинку! Вон, вон н песке, — кричит с выступющего кмня другой рыболов, поймвший н удочку рыбу.

Новя рбот: ребятишки вперегонку пускются з корзинкой, и ккой-нибудь счстливец уже несется с ней.

— О-го! Здоровый! — рзрешет он себе змечние, принимя в корзину поймнную рыбу.

Рыболов снов погружется в безмолвное созерцние неподвижного поплвк, корзинк относится н место, и мльчишки ищут новых знятий. Они собирют по берегу плоские кмешки и с рзмху пускют их по воде. «Рз, дв, три, четыре» — скользя, полетел кмень по глдкой поверхности.

— Чебурых! — презрительно говорит кто-нибудь, когд кмень, пущенный неумелой рукою, с мест зрезывется в воду, вместо того чтобы лететь кстельно.

А то, зсучив по колен штны, втг лезет в воду и ловит под кмнями рчков, рзных ркушек. Поймет, полюбуется и съест. Ест и Тём и испытывет бесконечное нслждение.

Однжды втг збрел н бойню. Тём, увлекшись, не зметил, кк очутился в смом дворе, кк рз в тот момент, когд рссвирепевший бык, оторввшись от привязи, бросился н присутствоввших, в том числе и н Тёму. Тёму едв спсли. Мясник, выручивший его, н прощнье ндрл ему уши. Тём был рд, что его спсли, но обиделся, что его выдрли з уши. Он стоял сконфуженный, избегя любопытных взглядов втги, и обдумывл плн мести. Между тем мясники, кончив свою рботу, нгрузили телеги и поехли в город. Тём знл, что их путь лежит мимо дом его отц, и потому отпрвился з ними. Увидев у клитки дом Еремея, Тём обогнл обоз и стл у клитки с кмнем в рукх. Когд выдрвший его з ухо мясник порвнялся с ним, Тём рзмхнулся и пустил в него кмнем, который и попл мяснику в лицо.

— Держи, держи! — зкричли мясники и бросились з мленьким рзбойником.

Влететь в клитку, здвинуть зсов — было делом одного мгновения. Н улице рненый мясник блгим мтом вопил:

— Бтюшки, убил! Убил, рзбойник!

Мясники н все голос кричли:

— Грбеж, крул! Крул, режут!

«Убил!» — пронеслось в голове Тёмы.

Н крыльцо выскочили из дому испугнные сестры, бонн, з ней и см Аглид Всильевн, бледня, перепугння непонятной тревогой.

Физиономия Тёмы, его рстерянный вид ясно говорили, что в нем кроется причин всего этого шум.

— Что? Что ткое? Что ты сделл?

— Я… я убил мясник, — зревел блгим мтом Тём, приседя от ужс к земле.

Было не до рсспросов. Аглид Всильевн бросилсь в кбинет муж. Появление генерл дло делу более спокойный оборот. Все объяснилось, рн окзлсь неопсной. Обиженный получил н водку, и через несколько минут мясники снов отпрвились в путь. У Тёмы отлегло от сердц.

— Негодный мльчик! — проговорил, входя с улицы, мть.

Тём потупился и почувствовл себя действительно негодным мльчиком. Николй Семенович был не того мнения.

— З что ж ты ругешь его? — возмущенно обртился он к жене. — Что ж, по-твоему, ему уши будут рвть, он ручки з это должен целовть?

Аглид Всильевн, в свою очередь, был оздчен.

— Ну, тк и берите себе этого рзбойник, мне он больше не сын, — проговорил он и быстро ушл в комнты.

Тём не почувствовл никкой рдости от поддержки отц и удовлетворенно вздохнул только тогд, когд последний ушел. Н душе у него было неспокойно; лучше было бы, если бы отец его выругл, мть похвлил. Походив с чс, Тём отпрвился к мтери и, кк полглось, когд мть н него сердилсь, проговорил:

— Мм, я больше не буду.

— Скверный мльчик! Что ты больше не будешь? Ты понимешь, в чем ты виновт?

— В том, что дрлся.

— В том, что ты ткой же грубый, кк и тот мясник, в которого ты швырнул кмнем. Ты знешь, что, если бы не он, бык рзорвл бы тебя?

— Зню.

— Если бы ты тонул и тебя з волосы вытщили бы из воды, ты тоже бросил бы кмнем в того, кто тебя вытщил?

— Ну д… А зчем он меня з руку не взял?

— А зчем ты без позволения к нему во двор пошел? Зчем ствишь себя в ткое положение, что тебя могут взять з ухо? Зчем ты без позволения н бойне был? Зчем ты злой? Зчем ты волю рукм дешь, негодный ты мльчик? Мясник грубый, но добрый человек, ты грубый и злой… Иди, я не хочу ткого сын!..

Тём приходил и снов уходил, пок нконец смо собой кк-то не осветилось ему все: и его роль в этом деле, и его вин, и несознвемя грубость мясник, и ответственность Тёмы з созднное положение дел.

— Ты, всегд ты будешь виновт, потому что им ничего не дно, тебе дно; с тебя и спросится.

Зкончилось все уже вечером притчей о тлнтх и рссуждением н тему: кому много дно, с того много и спросится.

Тём внимтельно и с интересом слушл, здвл вопросы, в которых чувствовлось, что он сознтельно переживет смысл скзнного.

Горячя Аглид Всильевн не могл удержться, чтобы в ткой удобный момент не подбросить несколько лишних полен…

— Ты большой уже мльчик, тебе десятый год. Один мльчик в твои годы уже црем был.

Глз Тёмы широко рскрылись.

— А я когд буду црем? — спросил он, уносясь мыслью в скзочную обстновку Ивн-цревич.

— Ты црем не будешь, но ты, если зхочешь, ты можешь помогть црю. Вот ткой же мльчик, кк ты…

И Тём узнл о Петре Великом, Ломоносове, Пушкине. Он услышл коротенькие стихи, которые мть тк звучно и крсиво прочл ему:

Сети рыбк рсстилл по брегу студеного моря;
Мльчик ему помогл. Мльчик, оствь рыбк!
Сети иные тебя ожидют,
Будешь умы уловлять, будешь помощник црям.

Тёме рисовлсь знкомя кртин: морской берег, згорелые рыбки, он, нередко помогвший им рсстилть н берегу для просушки мокрые сети, и, вздохнув от избытк чувств, он проговорил удовлетворенно:

— Мм, я тоже помогл рсстилть сети рыбкм.

Зсыпя в этот вечер, Тём чувствовл себя кк-то особенно возвышенно нстроенным. В слдких, неясных обрзх носились перед ним и рыбки, и сети, и неведомый мльчик, отмеченный ккой-то особой печтью, и десятилетний грозный црь, и все это, согревемое созннием чего-то близкого, соприкосновенного, ярко переливло в сонном мозгу Тёмы.

«А все-тки я хорошо сделл, что хвтил мясник: теперь уж никто не зхочет взять меня з ухо!» — пронеслось вдруг последней сознтельной мыслью, и Тём безмятежно зснул.

VI

Поступление в гимнзию

Еще год прошел. Подоспел гимнзия. Тём держл в первый клсс и выдержл. Нкнуне нчл уроков Тём в первый рз ндел форму.

Это был счстливый день!

Все смотрели и говорили, что форм ему очень идет. Тём отпросился н немный двор. Он шел сияющий и счстливый.

Было вгустовское воскресенье; яркие лучи зливли сверху, глз тонули в мягкой синеве чистого неб. Акции, окймлявшие клдбищенскую стену, точно спли в сиянии веселого, лскового дня.

Семья Кейзер, вся нлицо, сидит з обедом перед дверями своей квртиры. Блгообрзный стрик, точильщик Кейзер, чопорно и сухо меряет Тёму глзми. С тою же неприветливостью смотрит и похожий н отц стрший сын. Зто «Кейзеровн» вся исчезл в доброй, лсковой улыбке, и ее белый высокий чепчик усердно кивет Тёме. Мленький Кейзер — млдшя ветвь, весь в мть — тоже рстял и переводит свои блженные глз с чепчик мтери н Тёмин мундир.

— Здрвствуйте, здрвствуйте, Тёмочк! — говорит Кейзеровн. — Ну вот вы, слв богу, и гимнзист… совсем кк генерл…

Тём сомневется, чтобы он был похож н генерл.

— Ппеньке и мменьке рдость, — продолжет Кейзеровн. — Ппеньк здоров?

— Здоров, — отвечет Тём, смотря в прострнство и роя спогми землю.

— И мменьк здоров? и бртик? и сестрички? Ну, слв богу, что все здоровы.

Тём чувствует, что можно идти дльше, и тихо, чинно двигется вперед.

У дверей своей лчуги сидит громдный Яков и нслждется. Его крсное лицо блестит, мленькие черные глз блестят, рзутые большие ноги греются, вытянутые н солнце. Он уже пропустил перед обедом… В отворенное окно несется писк и шипение сковороды, н которой жрится одн из поймнных сегодня кмбл. Яков кждое воскресенье ходит удить рыбу. Шесть дней он переносит пятипудовые мешки н своих плечх с телег н суд, в седьмой — до обед удит, с обед до вечер кейфует и нслждется отдыхом. С ним живет струх мть, и больше никого. Был когд-то жен, но двно сбежл, и двно уже ничего о ней не знет Яков.

— Яков, я уже поступил в гимнзию, — говорит Тём, остнвливясь перед ним.

— В гимнзию, — добродушно тянет Яков и улыбется.

— Это мой мундир.

— Мундир? — повторяет Яков и опять улыбется.

Нступет молчние. Яков смотрит н большой плец ноги, кк-то особенно згнувшийся к соседу, и протягивет к нему руку.

— Много нловил? — спршивет Тём.

— Нловил, — отвечет Яков, отствив рукой большой плец ноги, который, кк только его выпустил Яков, еще плотнее нсел н соседний.

— А мне уж нельзя больше с тобой ходить, — говорит Тём, вздыхя, — я теперь гимнзист.

— Гимнзист, — повторяет Яков и опять улыбется.

Тём идет дльше, и везде, где только сидят, он остнвливется, чтоб покзть себя. Только зметив Ивн Ивнович, он спешит пройти мимо. Тём не любит рзговривть с Ивном Ивновичем, когд он пьян. А Ивн Ивнович, отствной унтер-офицер, сослуживец отц, несомненно пьян. Он сидит н звлинке, кчется и поводит кругом мутными глзми.

— Стой! — кричит он, увидв Тёму, — н крул!

— Дурк, — отвечет, не остнвливясь, Тём.

— Стой!! Едят тя мухи с комрми!

И Ивн Ивнович делет вид, что бросется з Тёмой.

Тём пускется в рысь, Ивн Ивнович весело визжит:

— Держи, держи!

Тём скндлизовн; он зворчивет з угол, опрвляется и опять чинно идет дльше.

Появление Тёмы перед втгой произвело ндлежщий эффект. Тём нслждется впечтлением и рсскзывет, с чужих слов, ккие в гимнзии порядки.

— Если кто шлит, придет учитель и спросит, кто шлил, другой скжет, — тот ябед. Кк только учитель уйдет, его сейчс поведут в переднюю, нкроют шинелями и бьют.

Втг, поджв свои босые грязные ноги, сидел под збором и с рзинутыми ртми слушл Тёму. Когд небольшой зпс сведений Тёмы о гимнзии был исчерпн, кто-то предложил идти купться. Поднялся вопрос, можно ли теперь идти и Тёме. Тём решил, что если принять некоторые меры предосторожности, то можно. Он прикзл втге идти поодль, потому что теперь уже неловко ему — гимнзисту — идти рядом с ними. Тём шел впереди, вся втг, сбившись в тесную кучу, робко шл сзди, не сводя глз со своего преобрзившегося сочлен. Тём выбирл смые людные улицы, шел и беспрестнно оглядывлся нзд. Иногд он збывл и по строй пмяти ровнялся с втгой, но, вспомнив, опять уходил вперед. Тк они все дошли до берег моря.

Ах, ккое чудное было море! Все оно точно золотыми кружкми отливло и сверкло н солнце и тихо, едв слышно билось о мягкий песчный берег. А тм, н горизонте, оно, уж совсем спокойное и синее-синее, уходило в бесконечную дль. Тм, кзлось, было еще прохлднее.

Но и тут хорошо, когд скинешь горячий мундир и остнешься в одной рубхе. Тём оглянулся, где бы уложить новенький мундир?

— А вот дйте, я подержу, — проговорил вдруг высокий, худой стрик.

Тём с удовольствием принял предложение.

— Д вы бы, судрь, немного подльше от этих… неловко вм, — шепнул Тёме н ухо стрик, когд Тём собрлся было рздевться.

«Это верно!» — подумл Тём и, обртившись к втге, скзл:

— Нм в гимнзии нельзя… нм зпрещено вместе… Вы здесь купйтесь, я пойду подльше…

Втг переглянулсь, Тём со стриком ушли.

— Ну, вот здесь уж можно, — проговорил стрик, когд втг скрылсь из глз блгодря выступющему кмню. Тём рзделся и полез в воду. Пок он куплся, стрик сидел н берегу и не мог ндивиться искусству Тёмы. А Тём стрлся.

— Я могу вон до тех пор доплыть под водой, — кричл он и с рзмху брослся в воду. — Я и н спине могу, — кричл опять Тём. — Я могу и смотреть в воде!

И Тём опусклся в воду, открывл глз и видел желтые круги.

— А я могу… — нчл снов Тём, д тк и змер: ни стрик, ни плтья не было больше н берегу. В первую минуту Тём и не догдлся о печльной истине: ему просто стло жутко от одиночеств и пустоты, которые вдруг охвтили его с исчезновением стрик, и он бросился к берегу. Он думл, что стрик просто перешел н другое место. Но стрик нигде не было. Тогд он понял, что стрик обокрл его. Рстерянный, он пришел к втге, уже выкупвшейся и одетой, и сообщил ей свое горе. Розыски были бесполезны. Все прострнство, ккое охвтывл глз, было безлюдно. Стрик точно провлился сквозь землю.

— Может, это нечистый был, — сделл кто-то предположение, и у всех пробежли муршки по телу.

— Пойдем, — предложил Яшк, не отличвшийся хрбростью, и, быстро вскочив, нпялил шпку н мокрые волосы.

— А я кк же? — жлобно проговорил Тём.

Был одн комбинция: остться Тёме н берегу и ждть, пок ддут знть домой. Но одному было стршно, из втги никто не хотел оствться с ним. Всех нпугл нечистый, всем было стршно, все спешили уйти, и Тём волей-неволей потянулся з всеми.

— У-л-л-! Голый мльчик!

— Голый мльчик! Голый мльчик! — и толп городских ребятишек, припрыгивя и улюлюкя, бежл з Тёмой.

Голый мльчик не кждый день ходит по улицм, и все спешили посмотреть н голого мльчик. Тём шел и горько плкл. Почти кждый прохожий желл знть, в чем дело. Но Тём тк плкл, что говорить см не мог; з него говорили его друзья. Это было очень трогтельно. Все остнвливлись и слушли, слушл и Тём. Когд рсскз доходил до мундир, Тём не выдерживл и нчинл снов рыдть.

— Но почему же вы не возьмете извозчик? — спросил Тёму господин в золотых очкх.

«Извозчик?!» — думл Тём. Рзве мло убытков ппе и мме от пропвшего плтья! Нет, он не возьмет извозчик.

Дв господин остновили процессию и тоже пожелли узнть, в чем дело. Выслушв, один из них спросил Тёму:

— Кк вш фмилия?

— К-к-ртшев, — ответил, зхлебывясь, Тём.

— Генерл Кртшев? — переспросил удивленно господин и, посмотрев нсмешливо н своего спутник, проговорил пренебрежительно: — Венгерский герой!

— А-г! — протянул небрежно его спутник. И об прошли, чему-то улыбясь.

Сердце Тёмы болезненно сжлось от этих тумнных, нсмешливых нмеков. Ему ясно было одно: нд его отцом смеются! И ему стло тк больно, что он збыл, что он голый, и весь потонул в мучительной мысли. Теперь, когд спршивли его, кк фмилия, Тём отвечл уже нерешительно и робко. Съежившись, он снов ждл ккого-нибудь обидного нмек и пытливо смотрел в глз спршиввших.

— Вы сын генерл?

— Д, — отвечл почти шепотом Тём.

— Бедный мльчик! Возьмите извозчик.

Слв богу, этот ничего не скзл.

— Генерл Кртшев?! Николя Семеныч?!

Тём стоял ни жив ни мертв. Это было н бзрной площди, и говорил высокий, здоровый, немного пьяный стрик.

«А вдруг он меня сейчс удрит?!» — подумл Тём.

— Бтюшки мои! Д ведь это мой генерл! Я ведь с ним, когд он эскдронным еще… Я и жив через него остлся. Лизк! Лизк-!

Подошл толстя крснощекя торговк.

— Воз двй! — орл стрик.

— Ккой еще воз?

— Двй воз! Генерльский сын! Того генерл, что жизнь мою… Помнишь, дур, говорил тебе сколько рз… Офицер н войне… Ну, вот из-под лошди… Э, дур!

«Дур» вспомнил и с любопытством осмтривл Тёму.

— Ну, тк вот сын его… Ну, двй, что ли, воз! См повезу… С рук н руки сдм. Вот что!

— А квуны? С десяток еще остлось.

— Ну их! Ккие тут квуны! Двй воз! Ах ты, грех ккой! Ну, бед! Ах он, окянный!

Тк причитя, рзмхивя рукми, то нклоняясь к Тёме, то опять выпрямляясь, орторствовл стрик, пок дочь его, сидя н крю телеги, поворчивл лошдь в толпе.

— Вот ккое дело вышло! — продолжл кричть стрик, обрщясь к окружющим, — первый генерл, можно скзть, и н~ вот!.. То ись, знчит… одно слово! Прямо отец!.. Строг!.. А чтоб обидеть — ни-ни! Тут вот сейчс смерть твоя, тут отошел, отошел… и нет его: голыми рукми бери! И любили ж! Ну, прямо вот скжи: ложись и помирй! Сейчс! Ей-богу!

— Конечно, ежели, к примеру, хороший господин… — поддержл стрик мстеровой.

— То ись, вот ккой господин — что тебе, солдту, полгется, знчит, бери, водку особо. Вот ккой господин!

Этот довод окончтельно убедил толпу.

— Ткому господину и послужить можно!

— Известно, можно!

— То вже не то що як, то господын…

А стрик уже сидел н возу и только молч одобрительно кивл головой н сочувственные отзывы толпы. Сидел и Тём, укутнный в свиту, с нслждением прислушивясь к словм стрик.

— Ты хорошо знешь моего отц? — спршивл Тём.

— Ах ты, мой милый, милый! — говорил стрик, — отц твоего я во кк зню. Я двдцть лет его изо дня в день видл. Эткого человек нет и не будет! Он з тебя и душу свою, и себя смого, и рубху последнюю снимет! Вот он ккой!

Тём уж тк рсстроился, что не мог удержться от слез; слезы рдости, слезы счстья з отц текли по его щекм. Втг не отствл от Тёмы и вся шл тут же возле телеги.

— Вы тут что? — нкинулся было н них стрик.

— Это мои мльчики, они со мной, — вступился Тём. — Они у нс живут в доме.

— Вот кк! Дружки, знчит? Тк что ж… йд в телегу и вы!

Втг не зствил себя упршивть и, живо вскрбквшись, рзместилсь, кто кк мог. Через несколько минут ребятишки веселым шепотом еще рз передвли случившееся, н этот рз передвя все с комическим оттенком. Кк ни был опечлен Тём, но и он не мог удержться и фыркл, когд Яшк передвл, кк они утекли от нечистого. Нередко н чью-нибудь меткую остроту рздвлся дружный, сдержнный смех остльной компнии.

— Прысь, прысь! — говорил стрик, з спиной которого шушуклись дети, кк котят в мешке.

И, откинувшись к ним, стрик долго любовлся своим грузом:

— Вишь, кк они!.. Кк мухи к меду… Не брезгуешь…

И, повернувшись нзд, стрик убежденно докончил:

— И господь не побрезгует тобой.

Только через неделю был готов новя форм.

Когд Тём появился в первый рз в клссе, знятия были уже в полном рзгре.

Тёму проводили из дому с большим почетом. Приехвший бтюшк отслужил молебен. Мть торжественно перекрестил его с ндлежщими нствлениями новеньким обрзком, который и повесил ему н шею. Он перецеловлся со всеми, кк будто уезжл н несколько лет. Сережику он обещл принести из гимнзии лошдку. Мть, стоя н крыльце, в последний рз перекрестил отъезжвших отц и сын. Отец см вез Тёму, чтобы сдть его с рук н руки гимнзическому нчльству. Н козлх сидел Еремей, больше чем когд-либо торжественный. См Гнедко вез Тёму. В воротх стоял Иоськ и сиротливо улыблся своему товрищу. Из немного двор высыпл вся втг ребятишек, с рзинутыми ртми провожвшя глзми своего член. Тут были все нлицо: Герськ, Яшк, Кольк, Тимошк, Петьк, Вськ… В открытые ворот мелькнул немный двор, всевозможные кучи, вросшие в землю избушки, чуть блеснул стен строго клдбищ. Вспомнилось прошлое, мелькнуло сознние, что все уж это нзди, кк ножом отрезно… Что-то сжло горло Тёмы, но он покосился н отц и удержлся. Дорогой отец говорил Тёме о том, что его ждет в гимнзии, о товриществе, кк в его время преследовли ябед — нкрывли шинелями и били.

Тём слушл знкомые рсскзы и чувствовл, что он будет ндежным хрнителем товрищеской чести. В его голове рисовлись целые кртины геройских подвигов.

У дверей клсс Тём поцеловлся в последний рз с отцом и остлся один.

Сердце его немного дрогнуло при виде большого клсс, нбитого мссою детских фигур. Одни н него смотрели с любопытством, другие нсмешливо, но все рвнодушно и безучстно; их было слишком много, чтобы интересовться Тёмой.

Вошел Ивн Ивнович, высокий черный ндзиртель, совсем молодой еще, конфузливый, добрый, и крикнул:

— Господ, есть еще место?

Н кждой скмейке сидело по четыре человек. Свободное место окзлось н последней скмейке.

— Ну, вот и сдись, — проговорил Ивн Ивнович и, постояв еще мгновение, вышел из клсс.

Тём пошел скрепя сердце н последнюю скмейку. Из рсскзов отц он знл, что тм сидят смые лентяи, но делть было нечего.

— Сюд! — строго скомндовл высокий, плотный, крснощекий мльчик лет четырндцти.

Тёму порзил этот верзил, соствлявший резкий контрст со всеми остльными ребятишкми.

— Полезй! — скомндовл Вхнов и довольно бесцеремонно толкнул Тёму между собой и мленьким черным гимнзистом, точно шпкой покрытым мохнтыми, нечесными волосми.

Из-под этих волос н Тёму сверкнул пр косых черных глз и снов куд-то скрылсь.

Несколько человек бесцеремонно подошли к соседним скмьям и смотрели н конфузившегося, не знвшего куд девть свои руки и ноги Тёму. Из них особенно впился в Тёму белобрысый некрсивый гимнзист Корнев, с зплывшими небольшими глзми, кк-то в упор, пренебрежительно и недружелюбно осмтривя его. Вхнов, облокотившись локтем о скмейку, подперев щеку рукой, тоже осмтривл Тёму сбоку с кким-то бессмысленным любопытством.

— Кк твоя фмилия? — спросил он нконец у Тёмы.

— Кртшев.

— Кк? Рубль ншел? — переспросил Вхнов.

— Очень остроумно! — едко проговорил белобрысый гимнзист и, пренебрежительно отвернувшись, пошел н свое место.

— Это — сволочь! — шепнул Вхнов н ухо Тёме.

— Ябед? — спросил тоже н ухо Тём.

Вхнов кивнул головой.

— Его били под шинелями? — спросил опять Тём.

— Нет еще, тебя дожидлись, — кк-то згдочно проговорил Вхнов.

Тём посмотрел н Вхнов.

Вхнов молч, сосредоточенно поднял вверх плец.

Вошел учитель геогрфии, желтый, рсстроенный. Он кк-то устло, небрежно сел и рздрженно нчл перекличку. Он то и дело хркл и плевлся во все стороны. Когд дошло до фмилии Кртшев, Тём, по примеру других, скзл:

— Есть.

Учитель остновился, подумл и спросил:

— Где?

— Встнь! — толкнул его Вхнов. Тём встл.

— Где вы тм? — перегнулся учитель и чуть не крикнул: — Д подите сюд! Прячется где-то… ищи его.

Тём выбрлся, получив от Вхнов пинк, и стл перед учителем.

Учитель смерил глзми Тёму и скзл:

— Вы что ж? Ничего не знете из пройденного?

— Я был болен, — ответил Тём.

— Что ж мне-то прикжете делть? С вми отдельно нчинть с нчл, остльные пусть ждут?

Тём ничего не ответил. Учитель рздрженно проговорил:

— Ну, тк вот что, кк вм угодно: если чрез неделю вы не будете знть всего пройденного, я вм нчну ствить единицы до тех пор, пок вы не нгоните. Понятно?

— Понятно, — ответил Тём.

— Ну, и ступйте.

— Ничего, — прошептл успокоительно Вхнов. — Уж без того не обойдется, все рвно, чтоб не зстрять н второй год. Ты знешь, сколько я лет уж высидел?

— Нет.

— Угдй!

— Больше двух лет, кжется, нельзя.

— Три. Это только для меня, потому что я сын севстопольского героя.

Следующий урок был рисовние. Тёме дли крндш и бумгу.

Тём нчл выводить с модели ккой-то нос, но у него не было никких способностей к рисовнию. Выходило что-то совсем несообрзное.

— Ты совсем не умеешь рисовть? — спросил Вхнов.

— Не умею, — ответил Тём.

— Сотри! Я тебе нрисую.

Тём стер. Вхнов в несколько штрихов крсиво нрисовл ему большой, выпуклый, с шишкой нос.

— Рзве он похож н этот нос? — спросил огорченно Тём, срвнивя его с моделью римского нос.

— Ну, вот глупости, ты можешь рисовть всякий, ккой зхочешь… Лишь бы был нос. Ну, скжешь, что у дяди твоего ткой нос… вот и все. Это все глупости, вот хочешь, я покжу тебе фокус, только крепко держи.

Вхнов сунул в руку Тёмы ккой-то продолговтый предмет.

— Крепко держи!

— Ты что-нибудь сделешь?

— Ну вот… только держи… крепче! — И Вхнов с силой дернул шнурок.

В то же мгновение Тём с пронзительным криком, уколотый двумя высунувшимися иголкми, хвтил со всего рзмх Вхнов по лицу.

Учитель встл со своего мест и подошел к Тёме.

— Только выдй, сегодня же отделем под шинелями, — прошептл Вхнов.

Учитель, с кким-то болезненным, прозрчным лицом, с длинными бкенбрдми, с стеклянными глзми, подошел и уствился н Тёму.

— Кк фмилия?

— Кртшев.

— Встньте!

Тём встл.

— Вы что ж, в кбк сюд пришли?

Тём молчл.

— Вше рисовние?

Тём протянул свой нос.

— Это что ж ткое?

— Это моего дяди нос, — отвечл Тём.

— Вшего дяди? — згдочно переспросил учитель. — Хорошо-с, ступйте из клсс!

— Я больше не буду, — прошептл Тём.

— Хорошо-с, ступйте из клсс. — И учитель ушел н свое место.

— Иди, это ничего, — прошептл Вхнов. — Постоишь до конц урок и придешь нзд. Молодец! Первым товрищем будешь!

Тём вышел из клсс и стл в темном коридоре у смых дверей. Немного погодя в конце коридор покзлсь фигур в форменном фрке. Фигур быстро подвиглсь к Тёме.

— Вы зчем здесь? — нклонясь к Тёме, спросил кк-то неопределенно мягко господин.

Тём увидел перед собой черное, с козлиной бородой лицо, большие черные глз с мссой тонких синих жилок вокруг них.

— Я… Учитель скзл мне постоять здесь.

— Вы шлили?

— Н… нет.

— Вш фмилия?

— Кртшев.

— Вы мленький негодяй, однко! — проговорил господин, совсем близко приближя свое лицо, тким голосом, что Тёме покзлось, будто господин этот осклил зубы. Тём здрожл от стрх. Его охвтило ткое же чувство ужс, кк в сре, когд он остлся с глзу н глз с Абрумкой.

— З что Кртшев выслн из клсс? — спросил он, рспхнув дверь.

При появлении господин весь клсс шумно встл и вытянулся в струнку.

— Дерется, — проговорил учитель. — Я дл ему модель нос, он вот что нрисовл и говорит, что это нос его дяди.

Светлый клсс, мсс нрод успокоили Тёму. Он понял, что сделлся жертвой Вхнов, понял, что необходимо объясниться, но, н свое несчстье, он вспомнил и нствление отц о товриществе. Ему покзлось особенно удобным именно теперь, пред всем клссом, зявить, тк скзть, себя срзу, и он зговорил взволновнным, но уверенным и убежденным голосом:

— Я, конечно, никогд не выдм товрищей, но я все-тки могу скзть, что я ни в чем не виновт, потому что меня очень нехорошо обмнули и ск…

— Молчть!! — зревел блгим мтом господин в форменном фрке. — Негодный мльчишк!

Тёме, не привыкшему к гимнзической дисциплине, пришл другя несчстня мысль в голову.

— Позвольте… — зговорил он дрожщим, рстерянным голосом, — вы рзве смеете н меня тк кричть и ругть меня?

— Вон!! — зревел господин во фрке и, схвтив з руку Тёму, потщил з собой по коридору.

— Постойте… — упирлся сбившийся окончтельно с толку Тём. — Я не хочу с вми идти… Постойте…

Но господин продолжл волочить Тёму. Дотщив его до дежурной, господин обртился к выскочившему ндзиртелю и проговорил, здыхясь от бешенств:

— Везите этого дерзкого сорвнц домой и скжите, что он исключен из гимнзии.

Отец, успевший только что возвртиться из город, передвл жене гимнзические впечтления.

Мть сидел в столовой и знимлсь с Зиной и Нтшей. Из отворенных дверей детской доносилсь возня Сережик с Аней.

— Тк все-тки испуглся?

— Струсил, — усмехнулся отец. — Глзенки збегли. Привыкнет.

— Бедный мльчик, — трудно ему будет! — вздохнул мть и, посмотрев н чсы, проговорил: — Второй урок кончется. Сегодня ндо будет ему торжественную встречу сделть. Ндо зкзть к обеду все любимые его блюд.

— Мм, — вмешлсь Зин, — он любит больше всего компот.

— Я подрю ему свою зписную книжечку.

— Ккую, мм, — из слоновой кости? — спросил Зин.

— Д.

— Мм, я подрю ему свою коробочку. Знешь? Голубенькую.

— А я, мм, что подрю? — спросил Нтш. — Он шоколд любит… я подрю ему шоколду.

— Хорошо, миля девочк. Всё положим н серебряный поднос и, когд он войдет в гостиную, торжественно поднесем ему.

— Ну, и я ему тоже подрю: кинжл в брхтной опрве, — проговорил отец.

— Ну, уж это будет полный прздник ему…

Звонок прервл дльнейшие рзговоры.

— Кто б это мог быть? — спросил мть и, войдя в спльню, зглянул н улицу.

У клитки стоял Тём с кким-то незнкомым господином в помятой шляпе. Сердце мтери тоскливо ёкнуло.

— Что с тобой?! — окликнул он Тёму, входившего с кким-то взбудорженным, перевернутым лицом.

Н этом лице было в это мгновение всё: стыд, рстерянность, ккя-то тупя нпряженность, рздржение, оскорбленное чувство, — одним словом, ткого лиц мть не только никогд не видл у своего сын, но дже и предствить себе не могл, чтобы оно могло быть тким. Своим мтеринским сердцем он сейчс же понял, что с Тёмой случилось ккое-то большое горе.

— Что с тобой, мой мльчик?

Этот мягкий, нежный вопрос, обдв Тёму привычным теплом и лской семьи, после всех этих холодных, безучстных лиц гимнзии потряс его до смых тончйших фибр его существовния.

— Мм! — мог только зкричть он и бросился, судорожно, безумно рыдя, к мтери…

После обед Кртшевы, муж и жен, поехли объясняться к директору.

Господин во фрке, окзвшийся смим директором, принял их в своей гостиной сухо и сдержнно, но вежливо, с порядочностью воспитнного человек.

Горячий пыл мтери рзбился о нервный, но сдержнный и сухой тон директор. Он деликтно, терпеливо слушл ее взгляды н воспитние, ккие именно цели он преследовл, слушл, скрывя ощущение ккого-то невольного пренебрежения к словм мтери, и, когд он кончил, кк-то нехотя нчл:

— В моем рспоряжении с лишком четырест детей. Кждя мть, конечно, воспитывет своих детей, кк ей кжется лучше, считет, конечно, свою систему идельной и решительно збывет только об одном: о дльнейшем, общественном уже воспитнии своего ребенк, совершенно збывет о том руководителе, н обязнности которого лежит сплотить всю эту рзрозненную мссу в нечто ткое, с чем, говоря о прктической стороне дел, можно было бы совлдть. Если кждый ребенок нчнет рссуждть с своей точки зрения о првх своего нчльник, збьет себе в свою легкомысленную, взблмошную голову првил ккого-то товриществ, цель которого прежде всего скрывть шлости, — следовтельно, в основе его — уже стремление высвободиться от влияния руководителя, — зчем же тогд эти руководители? Будем последовтельны — зчем же вы тогд? Мне кжется: рз вы почему-либо признете необходимостью для вшего сын общественное воспитние, рз вы почему-либо откзыветесь от его дльнейшего обучения и передете его нм, вы тем смым обязны беспрекословно признть все нши првил, созднные не для одного, для всех. К этому обязывет вс и спрведливость; мы не мешлись в воспитние вшего сын до поступления его в гимнзию…

— Но ведь он остется же моим сыном?

— Во всем остльном, кроме гимнзии. С момент его поступления ребенок должен понимть и знть, что вся влсть нд ним в сфере его знятий переходит к его новым руководителям. Если это сознние будет глубоко сидеть в нем — это дст ему возможность блгополучно сделть свою крьеру; в противном случе рно или поздно явится необходимость пожертвовть им для поддержния порядк существующего гимнзического строя. Это я прошу вс принять, кк мой окончтельный ультимтум кк директор гимнзии, кк чстный человек — могу только прибвить, что если б дже я желл что-нибудь изменить в этом, то мне ничего другого не оствлось бы сделть, кк выйти в отствку. Говорю вм это, чтоб яснее обрисовть положение вещей. Сын вш, конечно, не будет исключен, и я должен был прибегнуть к ткой крутой мере только для того, чтобы прекртить невозможную, говоря откровенно, возмутительную сцену. Безнкзнным его поступк тоже нельзя оствить… для других. Я верю в его невинность и в смом скором времени пострюсь удлить эту язву, Вхнов, которого мы держим из-з рненого отц, окзвшего в севстопольскую кмпнию большие услуги городу… Но всякому терпению есть грниц. Педгогический совет определит сегодня меру нкзния вшему сыну, и сегодня же я уведомлю вс. Больше, к сожлению, я ничего не могу для вс сделть.

Мть Кртшев молч, взволновнно встл. В ней все бурлило и волновлось, но он кк-то совершенно потерял под собой почву. Он чувствовл свое полное бессилие и вместе с тем чувствовл, что ее все больше охвтывло желние чем-нибудь здеть неуязвимого директор. Но он побоялсь повредить сыну и предпочл лучше поскорее уехть.

— Я хотел только скзть, — проговорил, вствя з женой Кртшев, — я вполне рзделяю все вши взгляды… Я см военный, и стрнно было бы не сочувствовть вм… Дисциплин… конечно…. Но я хотел только вм скзть нсчет товриществ… Все ж тки, мне кжется, нельзя отрицть его пользы…

Жен с неудовольствием нетерпеливо ждл конц нчтого мужем совершенно бесполезного рзговор.

— Совершенно отрицю в том виде, кк оно вообще понимется, — ответил директор, — именно — скрывть негодяев, зслуживющих нкзния.

— Боже мой, — прошептл Кртшев, — ншливший ребенок — негодяй!

И вдруг то, чего он боялсь, что еще держл в себе, вылетело кк-то смо собой:

— Но этот негодяй зслуживет все-тки, чтобы его выслушли, прежде чем осыпть его брнью?

Директор вспыхнул до корня волос.

— Судрыня, если я смею скзть вм у себя в доме… Я скзл бы… Я скзл бы, что не считю себя ответственным в своих поступкх перед вми.

Кртшев спохвтилсь.

— Я прошу вс извинить мою невольную горячность… Это все тк ново… пожлуйст, извините… У вшей жены есть дети? — обртилсь он с неожиднным вопросом к директору.

— Есть, — оздченно ответил он.

— Передйте ей, — дрожщим голосом проговорил Кртшев, — что я от всего сердц желю ей и ее детям никогд не пережить того, что пережили сегодня я и мой сын.

И, едв сдерживя слезы, он вышл н лестницу и поспешно спустилсь к экипжу.

Сидя в экипже, он ждл муж, который остлся еще, чтобы ккой-нибудь прощльной фрзой смягчить впечтление, произведенное его женой н директор… Мысли беспорядочно, нервно проносились в ее голове. Чужя… Совсем чужя… Все пережитое, перечувствовнное, выстрднное — не дет никких прв. Это оценк того, кому непосредственно с рук н руки отдешь свой десятилетний, нпряженный до боли труд. Убийственное рвнодушие… Общие сообржения?! Точно это общее существует отвлеченно, где-то смо для себя, не для тех же отдельных субъектов… Точно это общее, не они сми, со временем стнет з них в ряды честных, беззветных рботников своей родины… Точно нельзя, не нрушя этого общего, не топтть в грязь смолюбия ребенк.

— Едем, — проговорил он нервно сдившемуся мужу, — едем скорее от этих неуязвимых людей, которые думют только о своих удобствх и не в состоянии дже вспомнить, что сми были когд-то детьми.

Вечером было прислно определение педгогического совет. Тём в течение недели должен был н лишний чс оствться в гимнзии после уроков.

Н следующий день Тём с ндлежщими инструкциями был отпрвлен в гимнзию уже один.

Поднимясь по лестнице, Тём лицом к лицу столкнулся с директором. Он не зметил снчл директор, который, стоя нверху, молч, внимтельно нблюдл мленькую фигурку, усердно шгвшую через две ступени. Когд, поднявшись, он увидел директор, — черные глз последнего строго и холодно смотрели н него.

Тём испугнно, неловко стщил шпку и поклонился.

Директор едв зметно кивнул головой и отвел глз.

VII

Будни

Мелкий ноябрьский дождь однообрзно брбнил в окн.

Н больших чсх в столовой медленно-хрипло пробило семь чсов утр.

Зин, поступившя в том же году в гимнзию, в форменном коричневом плтье, в белой пелеринке, сидел з чйным столом, пил молоко и тихо бурчл себе под нос, постоянно зглядывя в открытую, лежвшую перед ней книгу…

Когд пробили чсы, Зин быстро встл и, подойдя к Тёминой комнте, проговорил через дверь:

— Тём, уже четверть восьмого.

Из Тёминой комнты послышлось ккое-то неопределенное мычние.

Зин возвртилсь к книге, и снов в столовой рздлся тихий, рвномерный гул ее голос.

В комнте Тёмы црил мертвя тишин.

Зин опять подошл к двери и энергично произнесл:

— Тём, д вствй же!

Н этот рз недовольным, сонным голосом Тём ответил:

— И без тебя встну!

— Остлось всего пятндцть минут, я тебя ни одной минуты не буду ждть. Я не желю из-з тебя кждый рз опздывть.

Тём нехотя поднялся.

Ндев споги, он подошел к умывльнику, рз дв плеснул себе в лицо водой, кое-кк обтерся, схвтил гребешок, сделл небрежный рздел сбоку — кривой и неровный, несколько рз чеснул свои густые волосы; не докончив, приглдил их нетерпеливо рукми, и одевшись, зстегивя сюртук н ходу, вошел в столовую.

— Мм прикзл, чтоб ты непременно сткн молок выпил, — проговорил Зин.

Тём только сдвинул молч брови.

— Я не буду ткой бурды пить… Пей см! — ответил Тём, толкя поднный Тней сткн чю.

— Артемий Николевич, мм крепкий чй не позволяют.

Тём посидел несколько мгновений, зтем решительно вскочил, взял чйник и подлил себе в сткн крепкого чю.

Тня посмотрел н Зину, Зин н Тёму; Тём, довольный, что добился своего, мкл в чй хлеб и ел его, ни н кого не глядя.

— Молоко будете пить? — спросил Тня.

— Полсткн.

После молок Зин встл и, решительно проговорив: «Я больше ни минуты не жду», — нчл спешно собирть свои тетрди и книги.

Тём не спеш последовл ее примеру.

Брт и сестр вышли в подъезд, где двно уже ждл их со всех сторон зкрытый, точно облитый водой, экипж, мокря Булнк и ткой же мокрый, сгорбившийся, одноглзый Еремей.

В экипж исчезли сперв Зин, з ней Тём.

Еремей зстегнул фртук и поехл.

Дождь уныло брбнил по крыше экипж. Тёме вдруг покзлось, что Зин знял больше половины сиденья, и потому он нчл полегоньку теснить Зину.

— Тём, что тебе ндо? — спросил будто ничего не понимвшя Зин.

— Ну, д ты рсселсь тк, что мне тесно!

И Тём еще сильнее нжл н Зину.

— Тём, если ты сейчс не перестнешь, — проговорил Зин, упирясь изо всех сил ногми, — я нзд поеду, к ппе!..

Тём молч продолжл свое дело. Сил был н его стороне.

— Еремей, поезжй нзд! — потеряв терпение, крикнул Зин.

— Еремей, пошел вперед! — зкричл в то же время Тём.

— Еремей — нзд!

— Еремей — вперед!

Окончтельно рстерявшийся Еремей остновился и, зглядывя через щель единственным глзом к своим неуживчивым седокм, проговорил:

— Ну ей-же-богу, я слизу с козел, и идьте, як хотыте, бо вже не зню, кого и слухты!

Внутри экипж все стихло. Еремей поехл дльше. Он блгополучно добрлся до женской гимнзии, где сошл Зин. Тём поехл дльше один.

Фнтзия незметно унесл его длеко от действительности, н необитемый остров, где он, вслсть нвоеввшись с дикрями и со всевозможными чудовищми мир, ндумлся нконец умирть.

Умирть Тём любил. Все будут жлеть его, плкть; и он будет плкть… И слезы вот-вот уж готовы брызнуть из глз Тёмы… А Еремей двно уже стоит у ворот гимнзии и удивленным глзом смотрит в щелку. Тём испугнно приходит в себя, оглядывется, по црящей тишине во дворе сообржет, что опоздл, и сердце его тоскливо змирет. Он быстро пробегет двор, лестницу, проворно снимет пльто и стрется незмеченным проскользнуть по коридору.

Но высокий Ивн Ивнович, рзмхивя своими длинными рукми, уже идет нвстречу. Он кк-то мимоходом ловит з плечо Тёму, зглядывет ему в лицо и лениво спршивет:

— Кртшев?

— Ивн Ивнович, не зписывйте, — просит Тём.

— Учитель же все рвно зпишет, — отвечет флегмтично Ивн Ивнович, у которого не хвтет духу прямо откзть.

— У нс бтюшк… я попрошу…

Ивн Ивнович нерешительно, нехотя говорит:

— Хорошо…

Тём отворяет большую дверь и кк-то боком входит в свой клсс. Его обдет спертым, теплым воздухом, он торопливо клняется бтюшке и спешит озбоченно н свое место.

По окончнии урок мленькя фигурк бежит з священником:

— Бтюшк, сотрите мне abs.[47]

Бтюшк идет, перевливясь с боку н бок, не спеш откидывет свою шелковую рясу, достет плток, сморкется и спршивет Тёму:

— А зчем же вы опздывете?

З Тёмой и бтюшкой, толкясь, бежит целый хвост любопытных учеников. Всякому интересно хоть одним ухом послушть, в чем дело.

— У нс чсы отстют, — отвечет Тём, понижя голос тк, чтобы другие не слышли. — Я теперь их поствлю н четверть чс вперед.

— Вы чсов не портите, лучше сми вствйте н четверть чс рньше, — говорит бтюшк и исчезет в дверях учительской.

Хвост фыркет.

Тём подвляет недоумение, делет беспечную физиономию перед нсмешливо смотрящими н него ученикми и спешит в клсс. Тм он сдится н свое место, поднимет об колен, упирется ими в скмью и, стрясь смотреть рвнодушно, вдумывется в смысл бтюшкиных слов.

Вхнов свернул бумжку и, помочив ее слюнями, водит ею вокруг шеи и лиц Тёмы. Тём досдливо говорит:

— Ну, отстнь же!

Но Вхнов не отстет.

— Ну, что ты з свинья! — говорит Тём.

В ответ Вхнов хвтет Тёму з руку и выкручивет ее ему з спину. У Тёмы зкипет бессильня злоб, ему хочется «треснуть» Вхнов, и он пускется н хитрость.

— Ну, оствь же, — повторяет уже лсково Тём.

Вхнов смягчется, снисходительно дет Тёме щелчок и выпускет его руку. Тём быстро всккивет н скмью и, «треснув» Вхнов, мчится от него по скмьям. Верзил Вхнов несется з ним. Тём прыгет н пол и бросется к двери. Вхнов нстигет его, мнет и со всего рзмх бьет лдонью по лопткм.

— Ну, что ты з свинья?! — говорит тоскливо Тём.

Вхнов отвечет увесистыми шлепкми.

— Оствь же, — уже жлобно молит Тём. — Ну, что ты меня мучишь?

В голосе Тёмы слыштся Вхнову слезы. Ему делется жль Тёму.

— Му-мочк! — говорит Вхнов и опять, уже от избытк чувств, тискет Тёму.

По коридору идет молодой, в очкх, учитель лтинского язык Хлопов. При входе учителя все уже по местм. Хлопов внимтельно осмтривет клсс, быстро делет перекличку, зтем сходит с своего возвышения и весь урок гуляет по клссу, не упускя ни н мгновение никого из виду. Проходя мимо скмьи, где сидит мленький с кудрявой головой и потешной птичьей физиономией Герберг, учитель остнвливется, нюхет воздух и говорит:

— Опять чесноком воняет?!

Герберг крснеет, тк кк ромт несется из его ящик, где лежит ппетитный кусок принесенной им для звтрк фршировнной щуки.

— Я вс в клсс не буду пускть! Что это з гдость?! Сейчс же вынесите вон! — И, помолчв, говорит вслед уносящему свое лкомство Гербергу:

— Можете себе нслждться, когд уж тк нрвится, дом.

Ученики фыркют, смотрят н Герберг, но н лице последнего, кроме непонимния: кк может не нрвиться ткя вкусня вещь, кк фршировння щук, — ничего другого не отржется. Тём с любопытством смотрит н Герберг, потому что он сын Лейбы, и Тём, постоянно видевший Мошку з прилвком отц, никк не может освоиться с фигурой его в гимнзическом сюртуке.

— Корнев, склоняйте, — говорит учитель.

Корнев встет, перекшивет свое и без того некрсивое, вздутое лицо и кисло нчинет хриплым, низким голосом.

Учитель слушет и рздрженно морщится.

— Д что вы скрипите, кк немзня телег? Ведь, нверно же, во время рекреции[48] умеете говорить другим голосом.

Корнев прокшливется и нчинет с более высокой ноты.

— Ивнов, продолжйте…

Сосед Тёмы, Ивнов, встет, смотрит своими косыми глзми н учителя и продолжет.

— Неверно! Вхнов, попрвить!

Вхнов встрепнно всккивет и молчит.

— Кртшев!

Тём всккивет и попрвляет.

— Ну? Дльше!

— Я не зню, — угрюмо отвечет Ивнов.

— Вхнов!

— Я вчер болен был.

— Болен, — кивет головой учитель. — Кртшев!

Тём встет и вздыхет: недром он хотел повторить перед уроком — все выскочило из головы.

— Ну, не знете, говорите прямо!

— Я вчер учил.

— Ну, тк говорите же!

Тём сдвигет брови и усиленно смотрит вперед.

— Сдитесь!

Учитель в упор осмтривет Вхнов, Кртшев и Ивнов.

Вхнов смодовольно водит глзми из стороны в сторону. Ивнов, сдвинув брови, угрюмо смотрит в скмью. Зтянутый, бледный Тём огорченно, пытливо всмтривется своими испугнными голубыми глзми в учителя и говорит:

— Я вчер знл. Я испуглся…

Учитель пренебрежительно фыркет и отворчивется.

— Яковлев, фрзы!

Встет первый ученик Яковлев и уверенно и спокойно говорит:

— Asinus excitatur baculo.

— Швндер! Переводите.

Встет ненормльно толстый, упитнный, чистенький мльчик. Он корчит болезненные рожи и облизывется.

— Пошел облизывться! Д что вы меня есть собиретесь, что ли?!

Ученики смеются.

Швндер судорожно нжимет большой плец н скмью, делет усилие и говорит:

— Осел…

— Ну?

— Погоняется…

Швндер делет еще одну болезненную гримсу и кончет:

— Плкою.

— Слв богу, родил.

Вторя половин урок посвящется письменному ответу.

Учитель ходит и внимтельно следит, чтобы не списывли. Глз его встречются с глзми Днилов, в которых вдруг что-то подметил проництельный учитель.

— Днилов, дйте вшу книжку.

— У меня нет книжки, — говорит, крснея, Днилов и неловко поднимется с мест, зжимя в то же время коленями лтинскую грммтику.

Учитель зглядывет и собственноручно вытскивет злополучную книгу.

Днилов сконфуженно смотрит в скмью.

— Тихоня, тихоня, мошенничть уже нучился, Стыдно! Стньте без мест!

Симптичня сутуловтя фигур Днилов кк-то решительно идет к учительскому месту и стновится лицом к клссу. Его сконфуженные крсивые глз смотрят добродушно и открыто прямо в глз учителю.

Рздется двно ожидемый, отрдный для ученического слух звонок.

— К следующему клссу…

Учитель здет по грммтике, потом фрзы с лтинского н русский, зтем см диктует с русского н лтинский и, отняв еще пять минут из рекреционных, нконец уходит.

Больше всего огорчют учеников эти лишние пять минут.

После урок Хлопов кк-то мло оживления. Большинство сидит в любимой позе — с коленкми, упертыми в скмью, и устло, бесцельно смотрит.

Н учительском возвышении неожиднно появляется стрый, толстый учитель русского язык.

— У попугя н шесте было весело! — монотонно, нрспев тянет он и чешет свою лысину о приствленную к ней линейку.

Тёме с Вхновым тоже весело, и никкого дел им нет ни до попугя, ни до учителя, ни до его системы, в силу которой учитель считл необходимым прежде всего ознкомить детей с синтксисом.

— Герберг, где подлежщее?

— Н шесте, — всккивет Герберг и впивется своей птичьей физиономией в учителя.

— Дурк, — тем же тоном говорит учитель, — ты см н шесте…. Кртшев!..

Тём, только что получивший в смый нос щелчок, встрепнно всккивет и в то же мгновение совсем исчезет, потому что Вхнов ловким движением своей ноги стскивет его н пол.

— Кртшев, ты куд девлся? — кричит учитель.

Тём, крсный, появляется и объясняет, что он провлился.

— Кк ты мог провлиться, когд под тобою твердый пол?

— Я поскользнулся…

— Кк ты мог поскользнуться, когд ты стоял?

Вместо ответ Тём опять едет под скмью. Он снов появляется и с ожесточенным отчянием смотрит укрдкой н Вхнов. Вхнов, положив локоть н скмью, прижимет лдонью рот, чтобы не прыснуть, и не смотрит н Тёму. Тём срывет сердце незметным пинком Вхнову в плечо, но учитель увидел это и обиделся.

— Кртшеву единицу з поведение.

Лыся, кк колено, голов учителя нклоняется и ищет фмилию Кртшев. Тём, пок учитель не видит, еще рз срывет свой гнев и теребит Вхнов з волосы.

— Кртшев, где подлежщее?

Тём мгновенно бросет Вхнов и ищет глзми подлежщее.

Яковлев, отвлившись вполуоборот с передней скмьи, смотрит н Тёму. «Подскжи!» — молят глз Тёмы.

— У попугя, — шепчет Яковлев, и ноздри его рздувются от предстоящего нслждения.

— У попугя, — подхвтывет рдостно Тём.

Общий хохот.

— Дурк, ты см попугй… С этих пор Кртшев не Кртшев, попугй. Герберг не Герберг, шест. Попугй н шесте — Кртшев н Герберге.

Клсс хохочет. Яковлев стонет от восторг.

Толстя, громдня фигур учителя нчинет слегк колыхться. Добродушные мленькие серые глз прищуривются, и некоторое время стрческое «хе-хе-хе» несется по клссу.

Но вдруг лицо учителя опять делется серьезным, клсс стихет, и тот же монотонный голос нрспев продолжет:

— В клссе — где подлежщее?

Гробовое молчние.

— Дурчье, — добродушно, нрспев говорит учитель. — Все попуги и шесты. Сидят попуги н шестх.

Между тем Тём не спускет глз с Яковлев.

— Рзве он смеет подскзывть глупости? — не то советуется, не то протестует Тём, обрщясь к Вхнову.

Кк только рздется звонок, он бросется к Яковлеву:

— Ты смеешь глупости подскзывть?!

— А тебе вольно повторять, — пренебрежительно фыркет Яковлев.

— Тк вот же тебе! — говорит Тём и со всего рзмх бьет его кулком по лицу. — Теперь подскзывй!

Яковлев первое мгновенье рстерянно смотрит и зтем порывисто, не удостоивя никого взглядом, быстро уходит из клсс. Немного погодя появляется в дверях бритое, широкое лицо инспектор, з ним весь в слезх Яковлев.

— Кртшев, подите сюд! — сухо и резко рздется в клссе.

Тём поднимется, идет и испугнно смотрит в выпученные голубые глз инспектор.

— Вы удрили Яковлев?

— Он…

— Я вс спршивю: удрили вы Яковлев?

И голос инспектор переходит в сухой треск.

— Удрил, — тихо отвечет Тём.

— Звтр н дв чс без обед.

Инспектор уходит. Тём, воспрянувший от милостивого нкзния, победоносно обрщется к Яковлеву и говорит:

— Ябед!

— А по-твоему, ты будешь по морде бить, тебе ручки з это целовть? — грызя ногти и впивясь своими мленькими глзми в Тёму, ядовито-спокойно спросил Корнев.

Вошел новый учитель — немецкого язык, Борис Борисович Кноп. Это был мленькя, тщедушня фигурк. Ткие фигурки чсто попдются между фрфоровыми сттуэткми: в клетчтых штнх и синем, с длинными узкими руквми, фрке. Он шел тихо, медленною походкой, которую ученики нзывли «рскорякой».

В Борисе Борисовиче ничего не было учительского. Встретив его н улице, можно было бы принять его з портного, сдовник, мелкого чиновник, но не з учителя.

Ученики ни про одного учителя ничего не знли из его домшней жизни, но про Борис Борисович знли всё. Знли, что у него жен зля, две дочки — стрые девы, мть — слепя струх, горбтя тетк. Знли, что Борис Борисович бедный, что он трепещет перед нчльством не хуже любого из них. Знли и то, что Борису Борисовичу можно перо смзывть слом, в чернильницу сыпть песок, в потолок, нжевв бумги, пускть бумжных чертей.

В последнее время Борис Борисович стл зметно подвться.

Сделв перекличку, он с трудом сошел с возвышения, н котором стоял его стол, и рсслбленно, по-стриковски, остновившись перед клссом, нчл не спеш вынимть из зднего крмн фрк носовой плток.

Высморквшись, Борис Борисович поднял голову и обртился к ученикм с блгодушной речью, в которой предложил им не шуметь, слушть спокойно урок и быть хорошими, добрыми детьми.

— Пожлуйст, — кончил Борис Борисович, и в голосе его ззвучл просьб устлого, больного человек.

Но Борис Борисович сейчс же спохвтился и уже более строго прибвил:

— А кто не зхочет смирно сидеть, того я без жлости буду совсем строго нкзывть.

Несколько минут все шло хорошо. Болезненный вид учителя смирил учеников. Но Вхнов, уже нлдив опытной рукой перо, издл им тонкий, тревожный, хорошо знкомый учителю звук.

Борис Борисович вскипел.

— Вы свиньи, и с вми нельзя по-человечески говорить… Вы тогд только чувствуете увжение к человеку, когд он вс вот кк душить будет.

И, дрож от бешенств, Борис Борисович поднял свой кулчок и покзл, кк будет душить.

— Ах ты, немецкя селедк! — прошептл кто-то и, рзжевв бумгу, искусно влепил ее в борт фрк Борис Борисович.

Учитель опешил. Несколько секунд длилось молчние.

— Хорошо, — нконец кк-то подвленно проговорил он. — Я вот тк с этим и пойду к директору. Я покжу ему это. Я рсскжу ему, что вы со мной делете, кк вы меня мучете. Я приведу его в клсс, и пусть он см смотрит н всех этих чертей (учитель покзл н висевших по потолку н ниточке чертей), н это перо и н эту чернильницу, и я скжу, что смый глвный и злой, смый грубый, бессмысленный скот — это Вхнов.

— З что вы ругетесь?! — вскочил Вхнов. — Вы всегд ндо мной издеветесь. Я ничего не делю, вы ругетесь.

И Вхнов вдруг звыл блгим мтом.

Учитель рстерялся и полез в крмн з тбкеркой. Он медленно вынул ее из крмн, постучл по ней пльцем, открыл крышку, достл щепотку тбку и, не сводя глз с Вхнов, нчл потихоньку нюхть. Вхнов продолжл выть, внимтельно нблюдя сквозь пльцы учителя.

— Я пойду жловться инспектору, — проговорил Вхнов, переств вдруг звывть, и порывисто нпрвился к двери.

— Вхнов, нзд! — остновил его нерешительно учитель.

— А з что вы ругетесь? Вы меня поймли? Когд поймете…

— А не поймн, тк не вор? Эхе-хе… Вхнов… Нехорошо…

В ответ Вхнов, сдясь н место, дернул з перо.

— Ты и теперь скжешь, что не ты.

— Теперь я со злости.

— Со злости? — огорченно переспросил учитель и покчл головой. — Вхнов, Вхнов…

Учитель глубоко вздохнул и здумлся.

Вхнов нчл пищть тк, кк пищт мленькие, еще слепые щенки.

— В--хнов!.. — уныло проговорил учитель.

— Я двно зню, что я Вхнов.

— Ты знешь… Ты много знешь… У тебя хорошее сердце, Вхнов… Сердце лошди… иди жлуйся.

Борис Борисович зкрыл глз и опустил голову н руки. Он чувствовл ккой-то особенный упдок сил.

— Иди жлуйся н меня, — повторил он снов, с трудом открывя глз. — Иди скжи, что тебе ндоел стрый, больной Борис Борисович, у которого пять человек н плечх…

Вхнов опять здергл перо.

Учитель бессильно опустил голову.

— Д брось, — обртился к Вхнову Ксицкий, — ведь болен же человек!

Но н Вхнов ншло. Он, спрятв голову под скмью, нчл хрюкть.

Борис Борисович беспомощно оглянулся.

— Послушй ты, идиот! — вскочил Корнев, обрщясь к Вхнову. — Господ, д уймите же его! — обртился он к ближйшим товрищм Вхнов.

Серб Августич, сорввшись с мест, кким-то клубком подлетел к Вхнову и, кк зверь, скля зубы, с нлитыми кровью глзми, прохрипел своим твердым нречием:

— Скотын! Убью!

Вхнов тк и обмер.

— Дрнь!

— Я больной, — прошептл тихо Борис Борисович, — пожлуйст, скорее позовите ндзиртеля.

Августич бросился в коридор. Дети испугнно стихли.

— Ничего, ничего, это пройдет, — тоскливо шептли побелевшие губы учителя.

В клссе воцрилсь мертвя тишин. Учитель точно зстыл, нклонившись и едв держсь рукой з крй стол. Весь клсс змер в неподвижных позх, и только бумжные черти, подвешенные к потолку и приводимые в движение сквозняком, тянувшим из отворенной в коридор двери, медленно и беззвучно рскчивлись нд головой больного.

— Пожлуйст… — тоскливо обртился учитель к вошедшему Ивну Ивновичу. — Я немножко болен. Пожлуйст, помогйте мне.

И учитель с помощью ндзиртеля, грузно опершись н его руку, медленно и тихо потщился из клсс.

Последний урок был Томылин — учителя естественной истории.

Ученики свободно и непринужденно встретили входившего средних лет, предствительного, полного учителя.

Он шел и легко, крсиво нес в своих рукх фигуры рзных зверей. Положив их н стол, он вынул чистый, белый плток, смхнул им пыль с руквов своего, безукоризненно сидевшего н нем, синего фрк и вытер руки. Еще н ходу, окинув весело клсс, он бросил свое обычное, кк будто небрежное:

— Здрвствуйте, дети!

Но это «здрвствуйте, дети!» током пробежло по детским сердцм и зствило их весело встрепенуться.

Сделв перекличку, учитель поднял голову и проговорил:

— Я принес вм, дети, прекрсный экземпляр чучел очковой змеи.

Учитель взял коробку и осторожно вынул змею. Он высоко поднял руку, и ученики приподнялись, с нпряжением всмтривясь в стршную змею с большими желтыми, точно в очкх, глзми.

— Очковя змея, — проговорил учитель, — ядовит. Укус ее смертелен. Яд помещется, тк же кк и у других ядовитых змей, в голове, возле зубов.

Томылин нжл пружинку, и змея открыл рот.

— Просунь осторожно плец, — скзл Томылин, обрщясь к Августичу. — Не бойся…

Когд Августич просунул плец, Томылин отпустил пружину, и змея снов зкрыл рот.

Августич нервно отдернул плец. Все и Томылин рссмеялись.

— Ты видишь н своем пльце черные полоски: это безвредня, простя жидкость, зменяющя собою яд. Теперь смотри, кк этот яд из головы проходит в зубы змеи.

Учитель поднял чсть кожи н голове змеи, и Августич чрез стеклянный череп увидел возле зубов мленькое черное пятнышко с тоненькими ниточкми, исчезвшими в зубх.

Ученики вскочили с своих мест и нперебой спешили зглянуть в ппрт.

— Не теснитесь, всем покжу, — произнес Томылин.

Когд осмотр кончился и клсс снов пришел в порядок, Томылин зговорил:

— Дети, сегодня эт дверь зтворилсь, и, может быть, нвсегд, з вшим учителем, потому что Борис Борисович стрдет тяжелой, неизлечимой болезнью. Тм, з этой дверью, ждут его пять бедных, не способных зрбтывть себе хлеб женщин, которые без него остнутся без куск хлеб…

Учитель змолчл, прошелся по клссу и проговорил:

— Ну, нчнем. Тём, отвечй!

Тём, всегд добросовестно учивший естественную историю, н этот рз не знл урок, потому что, по рсписнию, Томылин должен был в этот урок рсскзывть.

Тём сгорел со стыд, прежде чем открыл рот. Когд он кончил, Томылин, огорченный, не то спросил, не то скзл:

— Не выучил?

Тём сел и рсплклся.

Томылин вызвл другого, третьего и, кзлось, збыл о Тёме.

Тём перестл плкть и угрюмо-сконфуженно сидел, облокотившись н локоть. В нем шевелилось злое чувство и н себя, и н весь клсс — свидетелей его слез, — и н Томылин. И он еще угрюмее сдвигл брови.

— К следующему клссу выучишь урок? — спросил вдруг, мимоходом, Томылин, по обыкновению положив руку н волосы Тёмы и слегк поднимя его голову.

Тём нехотя поднял глз, но встретил ткой приветливый, лсковый взгляд учителя, взгляд, проникший в смую глубь его души, что сердце Тёмы ёкнуло, и он быстро ответил:

— Выучу.

— Отчего ты н сегодня не выучил?

— Я думл, что вы будете рсскзывть.

— Ну, выучи, я еще рз спрошу.

Последний урок кончился. Ученики толпми влят н улицу.

Тём зходит з Зиной, и они об идут пешком домой.

Зин весел. Он получил пять и вдобвок несет мтери целый ворох смых интересных, смых свежих новостей.

— Спршивли? — обрщется он к Тёме. — Сколько?

— Тебе ккое дело?

— А мне пять, — говорит Зин.

— Вш пятерк меньше ншей тройки, — отвечет Тём презрительно.

— Поче-е-му?

— А потому, что вы девочки, учителя больше любят девочек, — говорит вторитетно Тём.

— Ккие глупости!

— Вот тебе и глупости.

З обедом Зин ест с ппетитом и говорит, говорит. Тём ест лениво, молчит и рвнодушно-устло слушет Зину. К общему обеду они опоздли. В столовой тем не менее, кроме отц, все нлицо. Мть сидит, облокотившись н стол, и любуется своей смуглой, рскрсневшейся дочкой. Переведя глз н сын, мть тоскливо говорит:

— Ты совсем зеленый стл… Отчего ты ничего не ешь?

— Мм, оттого, что он всегд н свои деньги слсти покупет.

— Непрвд, — отвечет Тём, порженный сообрзительностью Зины.

— Ну д, непрвд.

— Я поеду и попрошу директор, чтоб он устроил для желющих звтрки, — говорит мть.

Тёме предствляется фигур мтери с ее стрнным проектом и сдержння, стройня фигур директор. От одной мысли ему делется неловко з мть, и он торопится предупредить ее, говоря совершенно естественно:

— Одн мть уже приезжл, и директор не соглсился.

После обед Тём идет в сд, где ветер уныло кчет обнженные деревья, сквозь которые видны все зборы сд, и кжется Тёме, что меньше кк будто стл сд. Из сд Тём идет к Иоське, который в теплой, грязной кухне, сидя где-нибудь в уголке и рспустив свои толстые губы, возится нд чем-то. Тём идет н немный двор, пробирется между кучми и ищет глзми втгу. Но уже нет прежних приятелей. И Герськ, и Яшк, и Кольк — все они з рботой. Герськ — з верстком, Яшк и Кольк — ушли в город помогть родителям.

У збор копоштся осттки втги. Много новых, всё мленькие: крсные, в лохмотьях, посиневшие от холод, усердно потягивют носом и с любопытством смотрят н чужого им Тёму. Знкомя пуговк блестит н воздухе, но нет уже больше ее веселых хозяев. Тём любовно, тоскливо узнет и всмтривется в эту, пережившую своих хозяев, пуговку, и еще дороже он ему. Ккие-то обрывки неясных, грустных и слдких мыслей — кк этот змирющий день, здесь холодный и неприветливый, тм, между туч, в том кусочке догорющего неб, охвтывющий мльчик жгучим сожлением, — толпятся в голове Тёмы и не хотят, и мешют, и не пускют н свободу где-то тм, глубоко в голове или в сердце кк будто сидящую отчетливую мысль.

— Тёмочк, зйдите н чсок ко мне, — высккивет, увидев в окно Тёму, Кейзеровн.

Тём входит в теплую, чистую избу, вдыхет в себя знкомый зпх глины с нвозом, которой зботливя хозяйк смзывет пол и печку, скользит глзми по желтому чистому полу, белым стенм, мленьким знвесочкм, потемневшему лицу рыхлой Кейзеровны и ждет.

— Тёмочк, кто у вс учитель немецкого язык?

— Борис Борисович, — отвечет Тём.

— Вы знете, Тёмочк, у Борис Борисович моя сестр в услужении.

Тём лсково, осторожно говорит:

— Он сегодня немножко зболел.

— Зболел? Чем зболел? — встрепенулсь Кейзеровн.

— У него голов зболел, он не докончил урок.

— Голов? — И Кейзеровн делет большие глз, и губы ее собирются в мленький, тесный кружок. — Ох, Тёмочк, сестре они больше тридцти рублей должны. Ндо идтить.

Тём слышит тревожную, тоскливую нотку в этом «идтить», и эт тревог передется и охвтывет его.

В его вообржении рисуются больной учитель и пять стрых женщин, которых Тём никогд не видл, но которые вдруг, кк живые, встли перед ним: вот горбтя, морщинистя струх — это тетк; вот слепя, с длинными седыми волосми — мть.

— Кейзеровн, у мтери учителя бельм н глзх?

— Нет.

— Они бедные?

— Бедные, Тёмочк! Не дй бог его смерти, хуже моего им будет.

— Что ж они будут делть?

— А уж и не зню… Струху и тетку, может, в богдельню возьмут… пстор устроит, жен и дочери — хоть милостыньку н улицу иди просить.

— Милостыньку? — переспршивет Тём, и его глз широко рскрывются.

— Милостыньку, Тёмочк. Вот когд вырстете, будете ехть в крете и ддите им копеечку…

— Я рубль дм.

— Что бросите, з все господь зплтит. Бедному человеку подть, все рвно что господ встретить… и удч всегд во всем будет. Ну, Тёмочк, я пойду.

Тём неохотно встет. Ему хочется рсспросить и об учителе еще, и об этих женщинх, которые обречены н милостыньку. Мысли его толпятся около этой милостыньки, которя предствляется ему неизбежным выходом.

Придя домой, он утомленно сдится н дивн возле мтери и говорит:

— Знешь, мм, Борис Борисович зболел… Кейзеровны сестр у них служит. Я ей скзл, что он зболел… Знешь, мм, если он умрет, его мть и тетку в богдельню возьмут, жен и две дочки пойдут милостыню просить.

— Кейзеровн говорит?

— Д, Кейзеровн. Мм, можно мне яблок?

— Можно.

Тём пошел достл себе яблоко и, усевшись у окн, нчл усердно и в то же время озбоченно грызть его.

— А ты хочешь поехть к Борису Борисовичу?

— С кем?

— Со мной.

Тём нерешительно зглянул в окно.

— Тебе хочется?

— А это не будет стыдно?

— Стыдно? отчего тебе кжется, что это стыдно?

— Ну хорошо, поедем, — соглсился Тём.

В доме учителя Тём неловко сидел н стуле, посмтривя то н струшку — мть его, мленькую, худенькую женщину в черном плтье, с зеленым зонтиком н глзх, то н высокую, худую девушку с белым лицом и черненькими глзкми, лсково и приветливо посмтриввших н Тёму. Только жен не понрвилсь Тёме, полня, недовольня, бледня женщин.

Скзли учителю и повели Тёму к нему. З ситцевыми ширмми стоял простя кровть, столик с бночкми, вышитые крсивые туфли.

«Ккой же он бедный, — пронеслось в голове Тёмы, — когд у него ткие туфли?»

Тём подошел к кровти и испугнно посмотрел в лицо Борис Борисович. Ему бросились в глз бледное, жлкое лицо учителя и тонкя, худя рук, которую Борис Борисович держл н груди. Борис Борисович поднял эту руку и молч поглдил Тёму по голове. Тём не знл, долго ли он простоял у кровти. Кто-то взял его з руку и опять повел нзд. Он вошел в гостиную и остновился.

Его мть рзговривл с Томылиным. Тёму кк-то порзило сочетние крсивого лиц учителя и возбужденного, молодого лиц мтери. Мть приветливо улыбнулсь сыну своими вырзительными глзми.

Тёме вдруг покзлось, что он двно-двно уже видел где-то вместе и мть, и Томылин, и себя.

— Здрвствуй, Тём, — проговорил Томылин, лсково притянул его к себе и, обняв его рукой, продолжл слушть Аглиду Всильевну.

— Я понимю, конечно, — говорил он, — и все-тки можно было бы инче устроить. Все основно н форме, н дисциплине, н стрхе стрших уронить кк-нибудь свое достоинство, но из-з этого достоинство ребенк ни во что не ствится и безжлостно попирется н кждом шгу ншими педгогми. А посмотрите у нгличн! Тм уже десятилетний мльчугн сознет себя джентльменом. Я не о вс говорю… Вши уроки совершенно отвечют тому, кк, по-моему, должно быть поствлено дело. И я не могу удержться, чтобы не скзть, monsieur Томылин… — мть посмотрел н Тёму, н мгновение остновилсь в нерешительности, вскинул глзми н Томылин и быстро продолжл по-фрнцузски: —…чем вы влияете н детей и чем получете широкий доступ к их сердцм: вы щдите чувство собственного достоинств ребенк; он знет, что его мленькое смолюбие вм тк же дорого, кк и вше собственное.

— Если приятн деятельность, то еще приятнее оценк ее…

— Он приятн и необходим, по-моему. Поверьте, что мы, родители, ничем не повредили бы вм, если б имели возможность почще делиться с вми, учителями, впечтлениями. А в теперешнем виде вш гимнзия мне нпоминет суд, в котором есть и председтель, и прокурор, и постоянный подсудимый и только нет зщитник этого мленького и, потому что мленького, особенно нуждющегося в зщитнике подсудимого…

Томылин молч улыбнулся.

— Ах, ккя прелесть твой Томылин, — скзл дорогой мть, полня впечтлений неожиднной встречи.

Тём был счстлив з своего учителя и тоже переживл нслждение от бывшего свидния.

— Мм, з что тебя у Борис Борисович блгодрили?

— Я предложил им переговорить с тетей Ндей, чтобы устроить одну дочь клссной дмой, другую учительницей музыки.

— В институте?

— В институте. Вот видишь, и не будут просить милостыню, если дже, не дй бог, и умрет Борис Борисович…

Тёме после всего пережитого совсем не хотелось принимться з приготовление уроков для другого дня.

Зин двно уже сидел з урокми, Тём все никк не мог нйти нужной ему тетрди. Брт и сестр знимлись в мленькой комнтке, всегд под непосредственным нблюдением мтери, которя обыкновенно в это время что-нибудь читл, сидя поодль в кресле.

Тём уже двдцтый рз рссеянно переходил от стол к этжерке, где н отдельной полке, в невозможном беспорядке, в контрсте с полкой сестры, влялсь перепутння, хотическя куч книг и тетрдей.

Зин не выдержл и, молч, бросив рботу, нблюдл з бртом.

— Покзть тебе, Тём, кк ты ходишь? — спросил он и, не дожидясь, встл, вытянул шею, сделл бессмысленные глз, открыл рот, опустил руки и с согнутыми коленкми нчл ходить бесцельно, толкясь от одной стенки к другой.

Тёме решительно все рвно было кк ни тянуть время, лишь бы не знимться, и он с удовольствием смотрел н сестру.

Мть, оторввшись от чтения, строго прикрикнул н детей.

— Мм, — проговорил Зин, — я уже полстрницы нписл.

— Моя тетрдь где-то зтерялсь, — в опрвдние проговорил нрспев Тём.

— См зтерялсь? — строго спросил мть, опускя книгу.

— Я ее вот здесь положил вчер, — ответил Тём и при этом точно укзл место н своей полке, куд именно он положил.

— Может быть, мне поискть тебе тетрдь?

Тём сдвинул недовольно брови и уже сосредоточенно стл искть тетрдь, которую и вытщил нконец из перепутнной кучи.

— Я ее см зкинул, — проговорил он, улыбясь.

Н некоторое время воцрилось молчние.

Тём погрузился в писние и с чувством нчл выводить буквы, или, вернее, невозможные кркули.

Зин, вскинув глзми н брт, тк и змерл в нблюдтельной позе.

— Тём, покзть тебе, кк ты пишешь?

Тём с удовольствием оствил свое писние и, предвкушя нслждение, уствился н сестру.

Зин, рсствив локти кк можно шире, совсем легл н стол, высунул н щеку язык, скосил глз и зстыл в ткой позе.

— Непрвд, — проговорил сомнительно Тём.

— Мм, Тём хорошо сидит, когд пишет?

— Отвртительно.

— Првд — похоже?

— Хуже дже.

— А, что? — торжествующе обртилсь Зин к брту.

— А зто я быстрее тебя стихи учу, — ответил Тём.

— И вовсе нет.

— Ну, двй при: я только дв рз прочитю и уж буду знть н пмять.

— Вовсе не желю.

— Зто через чс и збудешь, — проговорил мть, — Зин всю жизнь будет помнить. Ндо учить тк, кк Зин.

— А, что? — обрдовлсь Зин.

— Ну д, если б я все тк учил, кк ты, — проговорил смодовольно Тём, помолчв, — я бы двно уж дурком был.

— Мм, слышишь, что он говорит?

— Это почему? — спросил мть.

— Это пп говорил.

— Кому говорил?

— Дяде Вне. Если б я, говорит, все учил, что ндо, — я бы и вышел тким дурком, кк ты.

— А дядя Вня что ж скзл?

— А дядя Вня рссмеялся и говорит: ты умный, оттого ты и генерл, я не генерл и глупый… Нет, не тк: ты генерл потому, что умный… Нет, не тк…

— То-то — не тк. Слушешь, не понимешь и выдергивешь, что тебе нрвится. И выйдешь недоучкой.

Опять водворилось молчние.

— Зто я игрю лучше тебя, — проговорил Зин.

— Это ббья нук, — ответил пренебрежительно Тём.

Зин оздченно промолчл и принялсь опять писть.

— А кк же Крвченко? — вдруг спросил он, вспомнив своего учителя музыки. — Он, знчит, бб?

— Бб, — ответил уверенно Тём, — оттого у него и бород не рстет.

— Мм, это првд? — спросил Зин.

— Глупости, — ответил мть. — Не видишь рзве, что он смеется нд тобою?

— У него и хвостик есть, вот ткой мленький, — проговорил Тём, покзывя рукой рзмер хвост.

— Мм?!

— Тём, перестнь глупости говорить.

Тём смолк, но продолжл покзывть рукми рзмеры хвост.

— Мм?!

— Тём, что~ я скзл?

— Я ничего не говорю.

— Он покзывет рукми — ккой хвостик.

— Еще одно слово — и я вс обоих в угол поствлю, — не глядя н Тёму, ответил мть.

Он безбоязненно опять покзл Зине рзмеры хвост. Зин мгновение подумл и в отместку высунул язык. Тём в долгу не остлся и нчл делть ей гримсы. Зин отвечл тем же, и некоторое время они усердно стрлись перещеголять друг друг в этом искусстве. Тём окончтельно взял верх, скорчив ткое лицо, что Зин не выдержл и фыркнул.

— Тём, сдись з мленький столик спиною к Зине и не смей вствть и поворчивться, пок не кончишь уроков. Стыдись! Ленивый мльчик.

Водворилсь тишин, и Тём нконец блгополучно кончил свои знятия. Последнюю лтинскую фрзу ему лень было учить, и он, отвечя мтери и укзывя, до кких пор ему было здно, покзл пльцем до выпущенных им предлогов. Вообще проверк по лтинскому языку был слб; мть в нем знл меньше Тёмы и познкомилсь с языком при помощи смого же Тёмы, с целью хоть кк-нибудь проверять знятия своего ленивого сын. Но это приносило скорее вред, чем пользу, и Тём, рди одного школьничеств, чсто морочил мть, смотря н нее кк н подготовительную для себя школу по чсти ндувния более опытных своих учителей.

Когд уроки кончились, Тём, посмотрев н чсы, с нслждением подумл об остющемся до сн чсе, совершенно свободном от всяких збот. Он зглянул в темную переднюю и, зметив тм Еремея, топившего соломой печь, через ворох соломы перебрлся к нему и, сев рядом с ним, стл, кк и Еремей, смотреть в ярко горевшую печь. Все новя и новя солом быстро исчезл в огне. Тём усердно помогл Еремею здвигть солому и с интересом ждл, когд потемневшя печь спрвится с новой порцией. Вот только искры д пепел сквозят через свежую охпку, и кжется, никогд он не згорится; вот кк-то лениво вспыхнуло в одном, другом, третьем месте, и, охвчення вдруг вся срзу, солом с стршной, откуд-то взявшеюся силой огня уже рвется и исчезет бесследно в пожирющем ее плмени. Ярко и тепло до боли.

И опять об, и Еремей и Тём, ждут нового взрыв.

— Еремей, ты от брт получил письмо из деревни?

— Получил, — отвечет Еремей.

— Что он пишет?

— Пишет, что, слв богу, урожй был. Четвертую лошдь купили.

Еремей оживляется и рсскзывет Тёме о земле, посеве, хозяйстве, которое совместно с ним ведет брт.

— Вот, к прзднику, если бог дст, попрошусь у ппы в деревню, — говорит Еремей.

— Кк, н елке не будешь?

Еремей снисходительно улыбется и говорит:

— Тм же ж у меня рыдня — свты, дружки…

— Ты кого больше всех любишь?

— Я всех люблю.

И от слдкой мысли свидния у Еремея рисуются приятные сердцу кртины: повязнные головы хохлуш, хустки, тяжелые чеботы, рсписня хт, н столе вреники, глушки, горилк, з столом рзгоревшиеся, добродушные, веселые и «ледщие лыц» Грицко, Остпов, Дунь и Мрусенек.

— Кк ты думешь, Еремей, мне что~ подрят н елку?

Еремей оствляет мечты и внимтельно смотрит своим одним глзом в огонь:

— Мбуть, ружье?

— Нстоящее?

— Нстоящее, должно буть, — нерешительно говорит Еремей.

— Вот, Тёмочк, — говорит подошедшя и присевшя Тня, — вырстйте скорей д в офицеры поступйте… сбля сбоку, усики ткие…

— Я не буду офицером, — рвнодушно говорит Тём, здумчиво смотря в огонь.

— Отчего не будете? Офицерм хорошо.

И Еремей соглшется, что офицерм хорошо.

— Енерлом будете, як пп вш.

— Мм не хочет, чтобы я был офицером.

— А вы попросите.

— Не хочу. Я ученым буду… кк Томылин.

— Не люблю я их; я одного учителя видл, — ткой некрсивый, худой… Военный лучше… усики.

— У меня тоже будут усы, — говорит Тём и стрется посмотреть н свою верхнюю губу.

Тня смотрит и целует его. Тём недовольно отстрняется.

— Зчем ты целуешь?

— Скорее рсти будут усы…

— Отчего скорее?

Тня молч смотрит лукво н Еремея и улыбется. Тём переводит глз н Еремея, который тоже згдочно улыбется и весело глядит в печку.

— Еремей, отчего?

— Д тк, он шуткует, — говорит Еремей и медленно встет, тк кк топк печки кончилсь.

Тём тоже встет и идет.

В столовой Зин, придвинув свечку, осторожно держит нд ней схр, который тет и желтыми прозрчными кплями пдет н ложку, которую Зин держит другой рукой.

Нтш, Сереж и Аня внимтельно следят з кждою кплей.

— И я, — говорит Тём, бросясь к схрнице.

— Тём, это для Нтши, у нее кшель, — протестует Зин.

— У меня тоже кшель, — отвечет Тём и с схром и ложкой лезет н стол. Он усживется с другой стороны свечи и делет то же, что Зин.

— Тём, если ты только меня толкнешь, я отниму свечку… Это моя свечк.

— Не толкну, — говорит Тём, весь поглощенный рботой, с высунутым от усердия языком.

У Тёмы н ложку пдют ккие-то совсем черные, пережженные, с копотью, кпли.

— Фу, ккя гдость, — говорит Зин.

Мленькя компния весело хохочет.

— Ничего, — отвечет Тём, — больше будет… — И он с нслждением нбивет себе рот леденцми в сже.

— Дети, спть пор, — говорит мть.

Тём, Зин и вся компния идут к отцу в кбинет, целуют у него руку и говорят:

— Пп, покойной ночи.

Отец отрывется от рботы и быстро, озбоченно одного з другим рссеянно крестит.

Тём у себя в комнте молится перед обрзом богу.

Медленно, где-то з окном, с кким-то однообрзным отзвуком, кпля з кплей пдет с крыши вод н кменный пол террсы. «День, день, день», — рздется в ушх Тёмы. Он прислушивется к этому звону, смотрит куд-то вперед и, збыв двно о молитве, весь потонул в ощущениях прожитого дня: Еремей, Кейзеровн, дочк Борис Борисович, Томылин с мтерью…

«Вот хорошо, если б Томылин был мой отец», — думет вдруг почему-то Тём.

Эт откуд-то взявшяся мысль тут же неприятно передергивет Тёму. Томылин в эту минуту кк-то срзу делется ему чужим, и взмен его выдвигется обрз сурового, озбоченного отц.

«Я очень люблю ппу, — проносится у него приятное сознние сыновней любви. — И мму люблю, и Еремея, и Борис Борисович, всех, всех».

— Артемий Николевич, — зглядывет Тня, — ложитесь уже, то звтр долго будете спть…

Тём неприятно оторвн.

Д, звтр опять вствть в гимнзию; и звтр, и послезвтр, и целый ряд скучных, тоскливых дней…

Тём тяжело вздыхет.

VIII

Ивнов

Через несколько дней Борис Борисович умер. Мть его и тетк поступили в приют, жен и стршя дочь, зботми Аглиды Всильевны, попли в институт, жен — экономкой, дочь — клссной дмой. Млдшую дочь Аглид Всильевн взял к себе, бывшую у нее фрейлейн устроил ндзиртельницею детского приют.

Н место Борис Борисович пришел толстый, крснощекий молодой немец, Роберт Ивнович Клу.

Ученики срзу почувствовли, что Роберт Ивнович — не Борис Борисович.

Дни пошли з днями, бесцветные своим однообрзием, но сильные и бесповоротные своими общими результтми.

Тём кк-то незметно сошелся с своим новым соседом, Ивновым.

Косые глз Ивнов, в первое время неприятно поржвшие Тёму, при более близком знкомстве нчли производить н него ккое-то мнящее к себе, особенно сильное впечтление, Тём не мог дть отчет, что в них было привлектельного: глубже ли взгляд кзлся, светлее ли кк-то был он, но Тём тк поддлся очровнию, что стл и см косить, снчл шутя, потом уже не змечя, кк глз его сми собою вдруг скшивлись.

Мтери стоило большого труд отучить его от этой привычки.

— Что ты уродуешь свои глз? — спршивл он.

Но Тём, чувствуя себя похожим в этот момент н Ивнов, испытывл бесконечное нслждение.

Ивнов незметно втянул Тёму в сферу своего влияния.

Вечно тихий, неподвижный, никого не трогвший, кк-то рвнодушно получвший единицы и пятерки, Ивнов почти не сходил с своего мест.

— Ты любишь стршное? — тихо спросил однжды, зкрывя рукою рот, Ивнов во время ккого-то скучного урок.

— Ккое стршное? — повернулся к нему Тём.

— Д тише, — нервно проговорил Ивнов, — сиди тк, чтобы незметно было, что ты рзговривешь. Ну, про стршное: ведьм, чертей…

— Люблю.

— В кком роде любишь?

Тём подумл и ответил:

— Во всяком роде.

— Я рсскжу тебе про один случй в Испнии. Д не поворчивйся же… сиди, кк будто слушешь учителя. Ну, тк. В одном змке в Испнии пришлось кк-то зночевть одному путешественнику…

У Тёмы по спине уже збегли муршки от предстоящего удовольствия.

— Его предупреждли, что в змке происходит по ночм что-то стршное. Ровно в двендцть чсов отворялись все двери…

У Тёмы широко рскрылись глз.

— Опусти глз!.. Что ты смотришь тк?.. Зметят… Когд стршно сделется, смотри в книгу!.. Вот тк. Ровно в двендцть чсов отворялись сми собою двери, зжиглись все свечи, и в смой дльней комнте покзывлсь вдруг высокя, длиння фигур, вся в белом… Смотри в книгу… Я брошу рсскзывть.

Тём, кк очровнный, слушл.

Он любил эти стршные рсскзы, неистощимым источником которых являлся Ивнов. Бывло, скжет Ивнов во время рекреции: «Не ходи сегодня во двор, буду рсскзывть». И Тём, кк приковнный, оствлся н месте. Нчнет и срзу зхвтит Тёму. Подопрется, бывло, коленом о скмью и говорит, говорит — тк и льется у него. Смотрит н него Тём, смотрит н мленький, болтющийся в воздухе порыжелый спог Ивнов, н лопнувшую кожу этого спог; смотрит н едв выглядывющий, зсленный, покрытый перхотью форменный воротничок; смотрит в его добрые светящиеся глз и слушет и чувствует, что любит он Ивнов, тк любит, что жлко ему почему-то этого мленького, бедно одетого мльчик, которому ничего, кроме его рсскзов, не ндо, — что готов он, Тём, прикжи ему только Ивнов, все сделть, всем для него пожертвовть.

— Кк много ты знешь! — скзл рз Тём, — кк ты все это можешь выдумть?

— Ккой ты смешной, — ответил Ивнов. — Рзве это моя фнтзия? Я читю.

— Рзве ткие вещи печтют?

— Конечно, печтют. Ты читешь что-нибудь?

— Кк читю?

— Ну, кк читешь? Возьмешь ккой-нибудь рсскз, сядешь и читешь.

Тём удивленно слушл Ивнов. В его голове не вмещлось, чтоб можно было добровольно, без урок, сидеть и читть.

— Ты вот попробуй, когд-нибудь я принесу тебе одну знимтельную книжку… Только не порви.

Во втором клссе Тём уже читл Гоголя, Мйн-Рид, Вгнер и втянулся в чтение. Он любил, придя из гимнзии, под вечер, с куском хлеб, збрться куд-нибудь в кретник, н чердк, в беседку — куд-нибудь подльше от жилья, и читть, переживя все ощущения выводимых героев.

Он познкомился с Ивновым по дому и, узнв его жизнь, еще больше привязлся к нему. Добрый, кроткий с теми, кого он любил, Ивнов был круглый сирот, жил у богтых родственников, помещиков, но кк-то зброшенно, в стороне от всей квртиры, в мленькой, возле смой кухни, комнтке. К нему никто не зглядывл, он тоже не любил ходить в общие комнты и всегд почти просиживл один у себя.

— Тебе он нрвится, мм? — приствл Тём по сту рз к своей мтери и, получя утвердительный ответ, переживл нслждение з своего друг. — Мм, скжи, что тебе больше всего в нем нрвится?

— Глз.

— Првд, глз? Знешь, мм, его мть умерл перед тем, кк он поступил в гимнзию. Я видел ее портрет. Он кзчк, мм… Ткя хорошенькя… Он н груди в мленьком медльоне носит ее портрет. Он мне покзывл, только скзл, чтобы я никому ничего не говорил. Ты тоже, мм, никому не говори. Ах, мм, если б ты знл, кк я его люблю!

— Больше ммы?

Тём сконфуженно опускл голову и нерешительно произносил:

— Одинково…

— Глупый ты мльчик! — улыбясь, говорил мть.

— Мм, он говорит, чтобы летом я ехл к ним в деревню. Тм у них пруд есть, рыбу будем ловить, сд большой; у него большой кожный дивн под окнми, и вишни прямо в окно висят. У дяди его пропсть книг… Мы вдвоем зпремся и будем читть. Пустишь меня, мм?

— Если перейдешь в третий клсс — пущу.

— Ах, вот счстье будет! Я тебе привезу много вишен. Хорошо?

— Хорошо, хорошо. Пор уж знимться.

— Тк не хочется… — говорил Тём, слдко потягивясь.

— А в деревню хочется?

— Хочется, — смеялся Тём.

Иногд утром, когд Тёме не хотелось вствть, когд почему-либо перспектив идти в гимнзию не предствлял ничего змнчивого, Тём вдруг вспоминл своего друг, и слдкое чувство охвтывло его, — он всккивл и нчинл одевться. Он переживл нслждение от мысли, что опять увидит Ивнов, который уж будет ждть его и весело сверкнет своими добрыми черными глзми из-под мохнтой шпки волос. Поздоровются друзья, сядут поближе друг к другу и рдостно будут улыбться Корневу, который, грызя ногти, нсмешливо скжет:

— Сто лет не видлись… Поцелуйтесь н рдостях.

В ткие минуты Тём считл себя смым счстливым человеком.

IX

Ябед

Но ничто не вечно под луною. И дружб Тёмы с Ивновым прекртилсь, и мечты о деревне не осуществились, и н смое воспоминние об этих лучших днях из детств Тёмы жизнь безжлостно нложил свою гдливую печть, кк бы в отместку з доствленное блженство.

Учитель фрнцузского язык, Бошр, скромно нчвший крьеру с кучер, сохрнивший свою предствительную фигуру, зседл н своем учительском месте тк же величественно и добродушно, кк в былые дни восседл н козлх своего фикр. Кк прежде, бывло, он по временм стегл свою клячу длинным бичом, тк и теперь, от времени до времени, он хлопл своей широкой, пухлой лдонью и кричл громким рвнодушным голосом:

— Voyons, voyons donс![49]

Однжды, по зведенному порядку, шел урок Бошр. Очередной переводил, остльной клсс был в кком-то среднем состоянии между сном и бодрствовнием.

В мленькое, круглое окошко клсс, проделнное в дверях, зглянул чей-то глз.

Вхнов сложил мшинльно кукиш, полюбовлся им снчл см, зтем предложил полюбовться и смотревшему в окошечко.

При всем своем добродушии Ивн Ивнович, который и смотрел в окошко, не вытерпел и, отворив дверь, приглсил Вхнов к директору.

Вхнов струсил и стл божиться, что это не он. В подтверждение своих слов он сосллся н Бошр, будто бы видевшего, кк он, Вхнов, сидел смирно.

Бошр, видевший все и с любопытством естествоиспыттеля нблюдвший см зверьк низшей рсы — Вхнов, проговорил с пренебрежением удовлетворенного нблюдтеля:

— Allez, allez, bête animal![50]

Вхнов скрепя сердце пошел з Ивном Ивновичем в коридор, но когд дверь зтворилсь и они остлись одни с глзу н глз, Вхнов, не долго думя, встл н колени и проговорил:

— Ивн Ивнович, не губите меня! Директор исключит з это, отец убьет меня. Честное слово, я говорю, првду: вы знете моего отц.

Ивн Ивнович хорошо знл отц Вхнов, который был в полном смысле слов зверь по свирепости и крутости нрв. Он слвился н весь город этими своими кчествми, нряду, впрочем, и с другими, призннными обществом: идельной честностью и беззветным мужеством.

— Встньте скорей! — сконфуженно и рстерянно зговорил Ивн Ивнович и см бросился поднимть Вхнов.

Вхнов, для усиления впечтления, вствя, чмокнул ндзиртеля в руку. Ивн Ивнович, окончтельно рстерявшись, опрометью бросился от Вхнов, отмхивясь и отплевывясь н ходу. Вхнов, постояв немного в коридоре, снов вошел в клсс.

Ккими-то судьбми эт история все-тки дошл до директор, и педгогическим советом Вхнов был приговорен к двухнедельному ресту по дв чс кждый день.

Убедившись, что донес не Ивн Ивнович, Вхнов остновился н Бошре, кк н единственном человеке, который мог донести. Это было и общее мнение всего клсс. Хотя и не горячо, но почти все выскзывли порицние Бошру.

«Идиот» Вхнов н мгновение приобрел если не увжение, то сочувствие. Это сочувствие пробудило в Вхнове зтоптнное сперв отцом, потом и гимнзией двно уже спвшее смолюбие. Он испытл слдкое нрвственное удовлетворение, которое чувствует человек от сочувствия к нему обществ. Но что-то говорило ему, что это сочувствие нендежное и, чтоб удержть его, от него, Вхнов, требовлось что-то ткое, что зствило бы нвсегд збыть его прошлое.

Бедня голов Вхнов, может быть, в первый рз в жизни, был полн другими мыслями, чем те, ккие внушло ей здоровое, прздное тело пятндцтилетнего отупевшего отрок. Его мозги тяжело рботли нд трудной здчей, с которой он и спрвился нконец.

З мгновение до приход Бошр Вхнов не удержлся, чтобы не скзть Ивнову и Тёме (по нстоянию Ивнов они и во втором клссе продолжли сидеть втроем и по-прежнему н последней скмейке) о том, что он всунул в стул, н который сядет Бошр, иголку.

Тк кк н лицх Ивнов и Тёмы изобрзился ккой-то ужс вместо ожидемого одобрения, то Вхнов н всякий случй проговорил:

— Только выдйте!

— Мы не выддим, но не потому, что испуглись твоих угроз, — ответил с достоинством Ивнов, — потому, что к этому обязывют првил товриществ. Но это ткя гнусня гдость…

Тём только взглядом ответил н тк отчетливо вырженные Ивновым его собственные мысли.

Спорить было поздно. Бошр уже входил, величественный и спокойный. Он поднялся н возвышение, стл спиной к стулу, не спеш положил книги н стол, оглянул взглядом сонного орл клсс и, рздвигя слегк флды, грозно опустился.

В то же мгновение он вскочил, кк ужленный, с пронзительным криком, нгнулся и стл щупть рукой стул. Рзыскв иголку, он вытщил ее с большим трудом из сиденья и бросился из клсс.[51]

Совершенно бледный, с провлившимися вдруг куд-то внутрь глзми, откуд они горели огнем, влетел в клсс директор и прямо бросился к последней скмейке.

— Это не я! — прижтый к скмье, в диком ужсе зкричл Тём.

— Кто?! — мог только прохрипеть директор, схвтив его з руку.

— Я не зню! — ответил высоким визгом Тём.

Рвнув Тёму з руку, директор одним движением выдернул его в проход и потщил з собой.

Тём кким-то вихрем понесся с ним по коридору. Кк-то тупо зстыв, он безучстно нблюдл ряды вешлок, шинелей, грязную клошу, влявшуюся посреди коридор… Он пришел в себя, только очутившись в директорской, когд его слух порзил зловеще щелкнувший змок зпирвшейся н ключ двери.

Смертельный ужс охвтил его, когд он увидел, что директор, покончив с дверью, стл кк-то тихо, беззвучно подбирться к нему.

— Что вы хотите со мной делть?! — неистово зкричл Тём и бросился в сторону.

В то же мгновение директор схвтил его з плечо и проговорил быстрым, огнем охвтившим Тёму шепотом:

— Я ничего не сделю, но не шутите со мною: кто?!

Тём помертвелыми глзми, зстыв н месте, с ужсом смотрел н рздуввшиеся ноздри директор.

Впившиеся черные горящие глз ни н мгновение не отпускли от себя широко рскрытых глз Тёмы. Точно что-то, помимо воли, рздвигло ему глз и входило через них влстно и сильно, с мучительной болью вглубь, в Тёму, туд… куд-то длеко, в ту глубь, которую только холодом прикосновения чего-то чужого впервые ощущл в себе онемевший мльчик…

Ошеломленный, удрученный, Тём почувствовл, кк он точно погружлся куд-то…

И вот, кк жлобный подсвист в бурю, рядом с диким воем ззвучли в его ушх и посыплись его бессвязные, слбеющие слов о пощде, слов мольбы, просьбы и опять мольбы о пощде и еще… ужсные, стршные слов, бессознтельно слетвшие с помертвелых губ… х! более стршные, чем клдбище и черня шпк Еремея, чем розги отц, чем см директор, чем все, что бы то ни было н свете. Что смрд колодц?! Тм, открыв рот, он больше не чувствовл его… От смрд души, охвтившего Тёму, он бешено рвнулся.

— Нет! Нет! Не хочу! — с безумным воплем бесконечной тоски бросился Тём к вырввшему у него признние директору.

— Молчть! — со спокойным, холодным презрением проговорил удовлетворенный директор и, втолкнув Тёму в соседнюю комнту, зпер з ним дверь.

Оствшись один, Тём кк-то бессильно, тупо оглянулся, точно отыскивя потерявшуюся связь событий. Зтихвшие в отдлении шги директор дли ему эту связь. Ослепительной, мучительной болью сверкнуло сознние, что директор пошел з Ивновым.

— И-и! — ухвтил себя ногтями з щеки Тём и звертелся волчком. Нтолкнувшись н что-то, он тк и зтих, охвченный ккой-то бесконечной пустотой.

В соседнюю комнту опять вошел директор. Снов рздлся его бешеный крик.

Тём пришел в себя и змер в томительно нпряженном ожиднии ответ Ивнов.

— Я не могу… — тихой мольбой донеслось к Тёме, и сердце его сжлось мучительной болью.

Опять згремел директор, и новый злп угроз оглушил комнту.

— Я не могу, я не могу… — доносился кк будто с ккой-то бесконечной высоты до слух Тёмы быстрый, дрожщий голос Ивнов. — Делйте со мной, что хотите, я приму н себя всю вину, но я не могу выдть…

Нступило гробовое молчние.

— Вы исключетесь из гимнзии, — проговорил холодно и спокойно директор. — Можете отпрвляться домой. Лиц с тким нпрвлением не могут быть терпимы.

— Что ж делть? — ответил рздрженно Ивнов, — выгоняйте, но вы все-тки не зствите меня сделть подлость.

— Вон!!

Тём уже ничего не чувствовл. Все кк-то онемело в нем.

Через полчс состоялось определение педгогического совет. Вхнов исключлся. Родным Ивнов предложено было добровольно взять его. Кртшев нкзывлся н неделю оствться во время обед в гимнзии, по дв чс кждый день.

Тёме прикзли идти в клсс, куд он и пошел, подвленный, униженный, тупой, чувствуя отврщение и к себе, и к директору, и к смой жизни, чувствуя одно бесконечное желние, чтобы жизнь отлетел срзу, чтобы срзу перестть чувствовть.

Но жизнь не отлетет по желнию, чувствовть ндо, и Тём почувствовл, решившись поднять нконец глз н товрищей, что нет Ивнов, нет Вхнов, но есть он, ябед и доносчик, пригвожденный к своему позорному месту… Неудержимой болью охвтил его мысль о том светлом, безвозвртно погибшем времени, когд и он был чистым и незпятннным; охвтило его горькое чувство тоски, зчем он живет, и рыдния подступили к его горлу.

Но он удержл их, и только ккой-то тихий, жлобный писк успел вырвться из его горл, писк, змерший в смом нчле. Что-то збытое, нпомнившее Тёме Жучку в колодце, мелькнуло в его голове…

Тём быстро, испугнно оглянулся… Но никто не смотрел н него.

Передвя дом эту историю, Тём скрыл, что выдл товрищ.

Отец, выслушв, проговорил:

— Инче ты и не мог поступить… И без нкзния нельзя было оствить; Вхнов двно пор было выгнть; Ивнов, видно, з что-нибудь нмечен, ты, кк меньше других виновтый, поплтился недельным нкзнием. Что ж? отсидишь.

Сердце Тёмы тоскливо ныло, и, еще более униженный, он стоял и не смел поднять глз н отц и мть.

Аглид Всильевн ничего не скзл и ушл к себе.

Не дотронувшись почти до еды, Тём тоскливо ходил по комнтм, отыскивя ткие, в которых никого не было, и, остнвливясь у окон, неподвижно, без мысли, змирл, смотря куд-то. При млейшем шорохе он быстро отходил от своего мест и испугнно оглядывлся.

Когд нступили сумерки, ему стло еще тяжелее, и он кк-то бессознтельно потянулся к мтери. Он рссмотрел ее возле окн и молч подошел.

Тём, рсскжи мне, кк все было… — мягко, лсково, но требовтельно-уверенно проговорил мть.

Тём змер и почувствовл, что мть уже догдлсь.

— Все рсскжи.

Этот лсковый, вперед прощющий голос охвтил Тёму ккою-то жгучей потребностью — все до последнего передть мтери.

Передв истину, Тём горько оборвл рсскз и униженно опустил голову.

— Бедный мой мльчик, — произнесл охвчення той же тоской унижения и горечи мть.

Тём облокотился н спинку ее кресл и тихо зплкл.

Мть молч вытирл кпвшие по его щекм слезы. Собрвшись с мыслями и дв время успокоиться сыну, он скзл:

— Что делть? Если мы видим свои недосттки и если, змечя их, стремся испрвиться, то и ошибки нши уже являются источникми искупления. Срзу ничего не приходит. Все достется тяжелой борьбой в жизни. В этой борьбе ты уже ншел сегодня одну свою слбую сторону… Когд будешь молиться, попроси у бог, чтобы он послл тебе твердость и крепкую волю в минуты стрх и опсности.

— Ах, мм, кк я вспомню про Ивнов, кк вспомню… тк бы, кжется, и умер сейчс.

Мть молч глдил голову сын.

— Ну, если б ты пошел к нему? — спросил он лсково.

Тём не срзу ответил.

— Нет, мм, не могу, — скзл он дрогнувшим голосом. — Когд я зню, что больше не увижу его… тк жлко… я тк люблю его… кк подумю, что пойду к нему… я больше не люблю его, — тоскливо докончил Тём, и слезы опять брызнули из его глз.

— Ну и не ндо, не ходи. Когд-нибудь в жизни, когд ты выйдешь хорошим, честным человеком, бог дст, ты встретишься с ним и скжешь ему, что если ты вышел тким, то оттого, что ты всегд думл о нем и хотел быть тким же честным, хорошим, кк он. Хорошо?

Тём молч вздохнул и здумлся. Мть тоже змолчл и только продолжл лскть своего не устоявшего в первом бою сын.

Вечером, в кровти, Тём осторожно поднял голову и, убедившись, что все уже спят, беззвучно спустился н пол и, весь проникнутый горячим экстзом, охвченный кким-то особенным, тк редко, но с ткой силой посещющим детей огнем веры, — жрко молился, прося бог послть ему силы ничего не бояться.

И вдруг, среди молитвы, Тём вспомнил Ивнов, его добрые глз, тк лсково, доверчиво смотревшие н него, вспомнил, что больше его никогд не увидит… и, кк-то звизжвши от боли, впился зубми в подушку и змер в безысходной тоске…

X

В Америку

Тоскливо, холодно и неприветливо потекл гимнзическя жизнь Тёмы. Он не мог выносить клссной комнты — этой свидетельницы его былого счстья и пденья, хотя между товрищми Тём и встретил неожиднную для него поддержку. Через несколько дней после тяжелого одиночеств Ксицкий, подойдя и улегшись н скмейке перед Тёмой, подперев подбородок рукой, спросил его лсково и сочувственно, смотря в глз:

— Кк это случилось, что ты выдл? Струсил?

— Черт его знет, кк это вышло, — зговорил Тём, и слезы подступили к его глзм, — рскричлся, зтопл, я и не помню…

— Д, это неприятно… Ну, теперь ученый будешь…

— Теперь пусть попробует, — вспыхнул Тём, и глз его сверкнули, — я ему, подлецу, в морду злеплю…

— Вот кк… Д, свинство, конечно… Жлко Ивнов?

— Эх, з Ивнов я полжизни бы отдл!

— Конечно… водой ведь вс, бывло, не рзольешь. А моя-то сволочь, Яковлев, рдуется.

Кждый день Ксицкий подсживлся к Тёме и с удовольствием зводил с ним рзговоры.

— Послушй, — предложил однжды Ксицкий, — хочешь, я пересяду к тебе?

Тём вспыхнул от рдости.

— Ей-богу… у меня тм ткя дрянь…

И Днилов все чще и чще стл оглядывться н Тёму. Днилов подолгу, стрясь это делть незметно, вдумчиво всмтривлся в бледное, измученное лицо «выдвшего», и в душе его живо рисовлись муки, которые переживл в это время Тём. Чувство стыдливости не позволяло ему вырзить Тёме прямо свое учстие, и он огрничивлся тем, что только кк-то особенно сильно жл, при встрече утром, руку Тёмы и крснел. Тём чувствовл рсположение Днилов и тоже укрдкой смотрел н него и быстро отводил глз, когд Днилов змечл его взгляд.

— Ты куд? — спросил Днилов Ксицкого, который с ворохом тетрдей и книг несся весело по клссу.

— А вот, перебрться здумл…

Эт мысль понрвилсь Днилову; он весь урок что-то сообржл, в рекрецию, подойдя решительно к Тёме и ств кк-то, по своей привычке, вполуоборот к нему, спросил, крснея:

— Ты ничего не будешь иметь против, если и я пересяду к тебе?

— Я очень рд, — ответил Тём, в свою очередь крснея до волос.

— Ну, и отлично.

— И ты? — увидв Днилов, проговорил обрдовный и возвртившийся откуд-то в это время Ксицкий.

И он зорл во все горло:

Вот мчится тройк удля!

Один из двух стрых соседей Ксицкого, Яковлев, шепнул н ухо Филиппову:

— Кртшев и им удружит…

И об весело рссмеялись.

— Моя дрянь смеется, — проговорил Ксицкий, переств петь. — Сплетничют что-нибудь. Черт с ними!.. Постойте, теперь ндо тк рссесться: ты, Днилов, кк смый солидный, сдись в корень, между нми, двумя сорвнцми. Ты, Кртшев, полезй к стене, я, тк кк не могу долго сидеть н месте, сяду поближе к проходу.

Когд все было исполнено, он проговорил:

— Ну вот, теперь нстоящя тройк! Ничего, отлично зживем.

— Ты любишь море? — спросил однжды Днилов у Тёмы.

— Люблю, — ответил Тём.

— А н лодке любишь ктться?

— Люблю, только я еще ни рзу не ктлся.

Днилов никк не мог понять, кк живя в приморском городе, до сих пор ни рзу не поктться н лодке. Он двно уже умел и грести и упрвлять рулем. Он, сколько помнил себя, все помнил то же безбрежное море, их дом, стоявший н смом берегу, всегд вдыхл в себя свежий зпх этого моря, перемешнный с зпхом пеньки, смоляных кнтов и кменноугольного дым пристни. Сколько он помнил себя, всегд его ухо лскл шум моря, то тихий и мягкий, кк шепот, то стрстный и бурный, кк стон и вопли рзъяренного дикого зверя. Он любил это море, сроднился с ним; любовь эту поддерживли и рзвили в нем до стрсти молодые моряки, быввшие у его отц, кпитн порт.

Он спл и грезил морем. Он любовлся у открытого окн, когд, бывло, вечером лун зливл своим чудным светом эту бесконечную водную дль со светлой серебряной полосой луны, сверквшей в воде и терявшейся н длеком горизонте; он видел, кк вдруг выплывшя лодк попдл в эту освещенную полосу, рзрезя ее дружными, мерными взмхми весел, с которых, кк серебряный дождь, сбегл нпитння фосфорическим блеском вод. Он любил тогд море, кк любят мленьких хорошеньких детей. Но не этой кртиной море влекло его душу, вызывло восторг и стрсть к себе. Его рзжигл буря, в нем подымлсь неизведння стрсть в утлой лодке померяться силми с рссвирепевшим морем, когд оно, взбешенное, кк титн, швыряло длеко н берег свои бешеные волны. Тогд Днилов уж не был похож н мягкого, обыкновенного Днилов. Тогд, вдохновенный, он простивл по целым чсм н морском берегу, нблюдя рсходившееся море. Он с ккою-то звистью смотрел в упор н своих бешено нбегвших вргов — волны, которые тут же, у его ног, рзбивлись о берег.

— Не любишь! — с нслждением шептли его побледневшие губы, глз уже впивлись в новый нбегвший вл, который, точно рзбежвшийся человек, споткнувшись с рзмх, высоко взмхнув рукми, тяжело опрокидывлся н острые кмни.

«Э-эх!» — злордно отдвлось в его сердце.

Однжды Днилов скзл Тёме и Ксицкому:

— Хотите звтр поктться н лодке?

Тём, змиря от счстья, восторженно ответил:

— Хочу.

Ксицкий тоже изъявил соглсие.

— Тк прямо из гимнзии и пойдем. Снчл пообедем у меня, потом и ктться.

Вопрос у Тёмы был только в том, кк отнесутся к этому дом. Но и дом он получил рзрешение.

Прогулки по морю стли излюбленным знятием друзей в третьем клссе. Зимой, когд море змерзло и нельзя было больше ездить, верные друзья ходили по берегу, смотрели н рсстилвшуюся перед ними ледяную рвнину, н темную полосу воды з ней, тм, где море сливлось с низкими свинцовыми тучми, — щелкли зубми, синели от холод, ежились в своих форменных пльтишкх, прятли в короткие рукв крсные руки и говорили всё о том же море. Глвным обрзом говорил Днилов; Тём с рскрытым ртом слушл, Ксицкий и слушл, и возржл, и рзвлеклся.

— А вот я зню ткой случй, — нчинл, бывло, Ксицкий, — один корбль опрокинулся…

— Килевой? — спршивл Днилов.

— Килевой, конечно.

— Ну и врешь, — отрезывл Днилов. — Ткой корбль не может опрокинуться…

— Ну, уж это дудки! Ах, оствьте, пожлуйст. Тк может…

— Д понимешь ты, что не может. Единственный случй был…

— Был же? Знчит, может.

— Д ты дослушй. Этот корбль…

Но Ксицкий уже не слушл; он звидел собку и бежл докзывть друзьям, что собк его не укусит. Эти докзтельств нередко кончлись тем, что собк из выжидтельного положения переходил в нступтельное и стремительно рвл у Ксицкого то брюки, то пльто, вследствие чего у него не было ткого плтья, н котором не ншлось бы непочиненного мест. Но он не смущлся и всегд нходил ккое-нибудь основние, почему собк его укусил. То оттого, что он бешеня, то нрочно…

— Нрочно поддрзнил, — говорил снисходительно Ксицкий.

— Ну д, нрочно? — смеялся Тём.

— Дур, нрочно! — смеялся и Ксицкий, ндвигя Тёме н лицо фуржку.

Если ничего другого не оствлось для рзвлечения, то Ксицкий не брезгл и колесом пройтись по пнели. З это Днилов снисходительно нзывл его «мльчишкой». Днилов вообще был стршим в компнии — не летми, но солидностью, которя происходил от беспредельной любви к морю; о нем только и думл он, о нем только и говорил и ничего и никого, кроме своего моря, не признвл. Одно терзло его, что он не может посвятить всего своего времени этому морю, должен тртить это дорогое время и н сон, и н еду, и н гимнзию. В последнем ему сочувствовли и Тём и Ксицкий.

— Есть люди с твердой волей, которые и без гимнзии умели проклдывть себе дорогу в жизни, — говорил Днилов. Тём только вздыхл.

Есть, конечно, есть… Робинзон… А все эти юнги, с детств попвшие случйно н проход, прошедшие сквозь огонь и медные трубы, зклившиеся во всех неудчх. Боже мой! Чего они не видли, где не бывли: и пустыни, и львы, и тигры, и мерикнские индейцы.

— А ведь ткие же, кк и мы, люди, — говорил Днилов.

— Конечно, ткие.

— Тоже и отц, и мть, и сестер имели, тоже, вероятно, стршно снчл было, пересилили, не зхотели избитым путем пошлой жизни жить, и что ж — рзве они жлели? Никогд не жлели: все они всегд вырстли без этих дурцких единиц и экзменов, женились всегд н ком хотели, стрикми деллись, и все им звидовли.

И вот понемногу плн созрел: попытть счстья и с первым весенним днем удрть в Америку н первом отходящем проходе. Мысль эту бросил Ксицкий и сейчс же збыл о ней. Днилов долго вдумывлся и предложил однжды привести ее в исполнение. Тём дл соглсие, не думя, глвным обрзом ввиду длекой еще весны. Ксицкий дл соглсие, тк кк ему было решительно все рвно: в Америку тк в Америку. Днилов все тонко, во всех детлях обдумл. Прежде всего совсем без денег ехть нельзя; положим, юнге дже плтят сколько-нибудь, но до юнги ндо доехть. А потому необходимо было пользовться кждым удобным моментом, чтобы отклдывть все, что можно. Все ресурсы должны были поступть в кссу: деньги, выдвемые н звтрки, — рз, именинные — дв, случйные (вроде н извозчик), подрки дядей и пр. и пр. — три. Днилов добросовестно отбирл у друзей деньги сейчс же по приходе их в клсс, тк кк опыт покзл, что у Ксицкого и Тёмы деньги в первую же рекрецию улетучивлись. Результтом этого был волчий голод в компнии во все время уроков, то есть с утр до двух-трех чсов дня. Днилов крепился, Ксицкий без церемонии отлмывл куски у первого встречного, Тём терпел, терпел и тоже кончл тем, что просил у кого-нибудь «кусочек», то отпрвлялся н поиски по скмьям, где и нходил всегд ккую-нибудь звлявшуюся корку.

Было, конечно, довольно простое средство избвить себя от тких ежедневных мук — это брть с собой из дому хоть зпсный кусок хлеб. Но вся бед зключлсь в том, что после утреннего чя, когд компния отпрвлялсь в гимнзию, им не хотелось есть, и с точки зрения этого нстоящего они кждый день впдли в ошибочную уверенность, что и до конц уроков им не зхочется есть.

— Н что ты похож стл?! Под глзми синяки, щеки втянуло, худой, кк скелет! — допытывлсь мть.

Хуже всего, что, удерживясь, Тём дотягивл обыкновенно до последней рекреции, и уж когд голод чуть не зствлял его кричть, тогд он только отпрвлялся н фуржировку. Вследствие этого ппетит перебивлся, и тк основтельно, что, придя домой, Тём ни до чего, кроме хлеб и суп, не кслся.

Обдумывя в подробностях свой плн, Днилов пришел к зключению, что прямо в гвни сесть н корбль не удстся, потому что, во-первых, узнют и не пустят, во-вторых, потребуют згрничные пспорты. Поэтому Днилов решил тк: узнв, когд отходит подходящий корбль, зблговременно выбрться в открытое море н лодке и тм, приств к корблю, объяснить, в чем дело, и уехть н нем. Вопрос о дльнейшем был решен в утвердительном смысле н том простом основнии, что кому же дровых рботников не ндо? Горздо труднее был вопрос о лодке. Чтоб отослть ее нзд, нужен был проводник. Этим подводился проводник. Если пустить лодку н произвол судьбы, — пропж кзенного имуществ — отец подводился. Все это привело Днилов к зключению, что ндо строить свою лодку. Отец Днилов отозвлся сочувственно, дл им лесу, руководителей, и компния приступил к рботе. Выбор тип лодки подвергся всестороннему обсуждению. Решено было строить килевую и отдно было предпочтение ходу перед вместимостью.

— Весь секрет, чтобы было кк можно меньше сопротивление. Чем он у~же…

— Ну, конечно, — перебивл нетерпеливый Ксицкий.

— Понимешь? — спршивл Днилов Тёму.

— Понимю, — отвечл Тём, понимющий больше потому, что это было понятно Днилову и Ксицкому: что тм еще докпывться? Уже — тк уже.

— Мне дже кжется, что эт модель, смя узкя из всех, и т широк.

— Конечно, широк, — энергично поддержл Ксицкий. — К чему ткое брюхо?

— Отец нстивет, — нерешительно проговорил Днилов.

— Еще бы ему не нстивть, у него живот-то, слв богу; ему и ндо, нм н что?

— А мы, чтоб не дрзнить его, сделем уже, ему блгорзумно умолчим.

— Подлец, врть хочешь…

— Не врть, молчть буду. Спросит — ну, тогд признюсь.

Всю зиму шл рбот; сперв киль выделли, зтем шпнгоуты нсдили, потом обшивкой знялись, зтем и выкрсили в белый цвет, с синей полоской кругом.

Собственно говоря, постройк лодки подвиглсь непропорционльно труду, ккой зтрчивлся н нее друзьями, и секрет этот объяснялся тем, что им помогли ккие-то тинственные руки. Друзья блгорзумно молчли об этом, и когд лодк был готов, они с гордостью объявили товрищм:

— Мы кончили.

Впрочем, Ксицкий не удержлся и тут же скзл, подмигивя Тёме:

— Мы?!

— Конечно, мы, — ответил Тём. — Мтросы помогли, все-тки, мы.

— Помогли?! Рыло!

И Ксицкий, рссмеявшись, добвил:

— Кой черт, мы! Ну, Днилов действительно рботл, мы вот с этим подлецом все больше нсчет глз. Д ей-богу же, — кончил он добродушно. — Зчем врть.

— Я считю, что и я рботл.

— Ну д, ты считешь. Ну, считй, считй.

— Д зчем вм лодк? — спросил Корнев, грызя, по обыкновению, ногти.

— Лодк? — переспросил Ксицкий. — Зчем нм лодк? — обртился он к Тёме.

Тёму подмывло.

— Свинья! — смеялся он, чувствуя непреодолимое желние выболтть.

— Чтоб ктться, — ответил Днилов, не сморгнув, что нзывется, глзом.

Корнев видел, что тут что-то не то.

— Мло у отц твоего лодок?

— Ходких нет, — ответил Днилов.

— Что знчит — ходких?

— Чтоб резли хорошо воду.

— А что знчит — чтоб резли хорошо воду?

— Это знчит, что ты дурк. — вствил Ксицкий.

— Бревно! — вскользь ответил Корнев, — не с тобой говорят.

— Ну, чтоб узкя был, шл легко, окзывл бы воде меньшее сопротивление.

— Зчем же вм ткую лодку?

— Чтобы больше удовольствия было от ктнья.

Корнев подозрительно всмтривлся по очереди в кждого.

— Эх ты, дур! — произнес Ксицкий полушутя-полусерьезно. — В Америку хотим ехть.

После этого уже см Корнев говорил пренебрежительно:

— Черти, с вми гороху несться сперв ндо, — и уходил.

— Послушй, зчем ты говоришь? — змечл Днилов Ксицкому.

— Что~ говорю? Именно тк действуя, ничего и не говорю.

— Конечно, — поддерживл Тём, — кто ж догдется принять его слов з серьезные.

— Все догдются. Вс подмывет н кждом слове, и кончится тем, что вы все рзболтете. Глупо же. Если не хотите, скжите прямо, зчем было и зтевть тогд.

Обыкновенно невозмутимый, Днилов не н шутку нчинл сердиться. Ксицкий и Тём обещли ему соблюдть вперед строгое молчние. И хотя нередко н приятелей нходило стрстное желние подсидеть смих себя, но сознние огорчения, которое они ннесут этим Днилову, остнвливло их.

Понятное дело, что тому, кто едет в Америку, никких, собственно, уроков готовить не к чему, и время, потрченное н ткой труд, считлось компнией погибшим временем.

Обстоятельств помогли Тёме в этом отношении. Мть его родил еще одного сын, и выслушивние уроков было оствлено. Следующя треть, последняя перед экзменми, был весьм печльн по результтм: единиц, дв, зкон божий — три, по естественной — пять, поведение — и то «хорошего» вместо обычного «отличного». Н Кртшев мхнули в гимнзии рукой, кк н ученик, который остется н второй год.

Тём блгорзумно утил от домшних отметки. Тк кк требовлсь рсписк, то он, кк мог, и рспислся з родителей, что отметки они видели. При этом блгорзумно подписл: «По случю болезни, з мть, сестр З. Кртшев». Дом, н вопрос мтери об отметкх, он отделывлся обычным ответом, произносимым кким-то слишком уж рвнодушным и беспечным голосом:

— Не получил еще.

— Отчего ж тк зтянулось?

— Не зню, — отвечл Тём и спешил зговорить о чем-нибудь другом.

— Тём, скжи првду, — пристл рз к нему мть, — в чем дело? Не может быть, чтоб до сих пор не было отметок?

— Нет, мм.

— Смотри, Тём, я вот встну и поеду см.

Тём пожл плечми и ничего не ответил: чего, дескть, пристли к человеку, который уже двно мысленно в Америке?

Друзья нзнчили свой отъезд н четвертый день псхи. Тк было решено с целью не отрвлять родным псху.

Згрничный проход отходил в шесть чсов вечер. Решено было тронуться в путь в четыре.

Тём, стрясь соблюдть рвнодушный вид, брося укрдкой рстрогнные взгляды кругом, незметно юркнул в клитку и пустился к гвни.

Днилов уже озбоченно бегл от дом к лодке.

Тём зглянул внутрь их общей крсвицы — белой с синей кемкой лодки, с девизом «Вперед», и увидел тм всякие кульки.

— Ед, — озбоченно объяснил Днилов. — Где же Ксицкий?

Нконец покзлся и Ксицкий с ккой-то пршивой собчонкой.

— Д брось! — нетерпеливо проговорил Днилов.

Ксицкий с сожлением выпустил собку.

— Ну, готово! Едем.

Тём с змирнием сердц прыгнул в лодку и сел н весло.

«Неужели нвсегд?» — пронеслось у него в голове и мучительно-слдко где-то длеко-длеко змерло.

Ксицкий сел н другое весло. Днилов — н руль.

— Отдй! — сухо скомндовл Днилов мтросу.

Мтрос бросил веревку, которую держл в руке, и оттолкнул лодку.

— Нвлись!

Тём и Ксицкий взмхнули веслми. Вод быстро, торопливо, гулко зговорил у борт лодки.

— Нвлись!

Гребцы сильно нлегли. Лодк помчлсь по глдкой поверхности гвни. У выход он ловко вильнул под носом входившего проход и, выскочив н зыбкую, неровную поверхность открытого моря, точно зтнцевл по мелким волнм.

— Норд-ост! — коротко зметил Днилов.

Весенний холодный ветер срывл с весел воду и рзносил брызги.

— Нвлись!

Весл, ровно и мерно стуч в уключинх, н несколько мгновений погружлись в воду и снов сверкли н солнце ловким движением гребцов обрщенные прллельно к воде.

Отъехв версты две, гребцы, по комнде Днилов, подняли весл и сняли шпки с вспотевших голов.

— Черт, пить хочется, — скзл Ксицкий и, перегнувшись, зчерпнул двумя рукми морской воды и хлебнул глоток.

То же смое проделл и Тём.

— Нвлись!

Опять мерно зстучли весл, и лодк снов весело и легко нчл резть нбегвшие волны.

Ветер свежел.

— К вечеру рзыгрется, — зметил Днилов.

— О-го, рвет, — ответил Ксицкий, ндвигя чуть было не сорввшуюся в море шпку.

— Экя крсот! — проговорил немного погодя Днилов, любуясь небом и морем. — Посмотрите н солнце, кк нседют тучи! Точно рядом день и ночь. Тм все темное, грозное; сюд, к городу, — ясное, тихое, спокойное.

Ксицкий и Тём сосредоточенно молчли.

Тём скользнул глзми по сверквшему вдли городу, по спокойному, ясному берегу, и сердце его тоскливо сжлось: что-то теперь делют мть, отец, сестры?! Может быть, весело сидят н террсе, пьют чй и не знют, ккой удр приготовил он им. Тём испугнно оглянулся, точно проснулся от ккого-то тяжелого сн.

— Что, может, нзд пойдем, Кртшев? — спросил спокойно Днилов, нблюдя его.

«Нзд?!» — рдостно рвнулось было сердце Тёмы к мтери. А мечты об Америке, гимнзия, экзмены, неизбежный провл…

Тём отрицтельно мотнул головой и угрюмо молч нлег н весло.

— Проход! — крикнул Ксицкий.

Из гвни, выпускя клубы черного дым, покзлся громдный згрничный проход.

— Пойдем потихоньку нвстречу.

Лодк сделл крсивый полукруг и медленно пошл нвстречу.

Проход приближлся. Уже можно было рзобрть толпу пссжиров н плубе!

«Через несколько минут мы уже будем между ними», — мелькнуло у кждого из друзей.

— Пор!

Все было нготове.

Соглсно зконм врий, Ксицкий выстрелил дв рз из револьвер, Днилов выбросил специльно приготовленный для этого случя белый флг, нвязнный н длинный шест.

Тяжелое чудовище летело совсем близко, высоко здрв свои могучие борты, и гул мшины явственно отдлся в ушх беглецов, обдв их зпхом пр и перегорелого мсл.

Лодку зкчло во все стороны.

Ур! Их зметили. Целый ворох белых плтков змхл им с плубы. Но что ж это? Зчем они не остнвливются?

— Стреляй еще! Мши плтком.

Друзья стреляли, мхли и кричли кк могли.

Увы! Проход уж был длеко и все больше и больше прибвлял ходу…

Рзочровние было полное.

— Они думли, — проговорил огорченно Тём, — что мы им хорошей дороги желем.

— Я говорил, что все это ерунд, — скзл Ксицкий, брося в лодку револьвер. — Ну кто, в смом деле, нс возьмет?! Кто для нс остновится?!

Уныло, хотя и быстро было возврщение обртно. Норд-ост был попутный.

— Ндо обдумть… — нчл было Днилов.

— Ерунд! Ни в ккую Америку я больше не поеду, — скзл Ксицкий, когд лодк пристл к берегу. — Все это чушь.

— Ну, вот уж и чушь, — ответил сконфуженно Днилов.

— Д, конечно, чушь, и пор понять это.

Тём грустно слушл, здумчиво смотря вдль тк коврно изменившему проходу.

— Ндо обдумть…

— Кк выдержть экзмены, — фыркнул Ксицкий и, нхлобучив шпку, пожв нскоро руки друзьям, быстро пошел в город.

— Духом упл. Все еще можно попрвить, — грустно докончил Днилов.

— Прощй, — ответил Тём и, пожв товрищу руку, тоже побрел домой.

Д, не выгорел Америк! С одной стороны, конечно, приятно опять увидеть мть, отц, сестер, бртьев, с которыми думл уже никогд, может быть, не встретиться, но, с другой стороны, тяжело и тоскливо вствли экзмены, почти неизбежный провл, все то, с чем, кзлось, было уже нвсегд покончено.

Д, жль, — хороший было придумли выход.

И Тём от души вздохнул.

Когд после псхи в первый рз собрлись в клсс, все уже перемололось, и Ксицкий не удержлся, чтобы в веселых крскх не передть о неудвшейся зтее. Тём весело помогл ему, Днилов только снисходительно слушл.

Все смеялись и прозвли Днилов, Ксицкого и Тёму «мерикнцми».

XI

Экзмены

Подошли и экзмены.

Несмотря н то, что Тём не пропускл ни одной церкви без того, чтобы не перекреститься, не ленился з квртл обходить встречного бтюшку, или в крйнем случе при встречх хвтлся з левое ухо и скороговоркой говорил: «Чур, чур, не меня!», или усердно н том же месте перекручивлся три рз, — дело, однко, плохо подвиглось вперед.

Дом тем не менее Тём продолжл взятый рньше тон.

— Выдержл?

— Выдержл.

— Сколько поствили?

— Не зню, отметок не покзывют.

— Откуд ж ты знешь, что выдержл?

— Отвечл хорошо…

— Ну, сколько же, ты думешь, тебе все-тки поствили?

— Я без ошибки отвечл…

— Знчит, пять?

— Пять! — недоумевл Тём.

Экзмены кончились. Тём пришел с последнего экзмен.

— Ну?

— Кончил…

Опять ответ порзил мть ккою-то неопределенностью.

— Выдержл?

— Д…

— Знчит, перешел?

— Верно…

— Д когд же узнть-то можно?

— Звтр, скзли.

Нзвтр Тём принес неожиднную новость, что он срезлся по трем предметм, что передержку дют только по двум, но если особенно просить, то рзрешт и по трем. Это-то последнее обстоятельство и вынудило его открыть свои крты, тк кк просить должны были родители.

Тём не мог вынести пристльного, презрительного взгляд мтери, устремленного н него, и смотрел куд-то вбок.

Томительное молчние продолжлось довольно долго.

— Негодяй! — проговорил нконец мть, толкнув лдонью Тёму по лбу.

Тём ждл, конечно, сцены гнев, неудовольствия, упреков, но ткого выржения презрения он не предусмотрел, и тем обиднее оно ему покзлось. Он сидел в столовой и чувствовл себя очень скверно. С одной стороны, он не мог не сознвть, что все его поведение было достточно пошло; но, с другой стороны, он считл себя уже слишком оскорбленным. Обиднее всего было то, что н дрпировку в блгородное негодовние у него не хвтло мтерил, и, кроме фигуры жлкого обмнщик, ничего из себя и выкроить нельзя было. А между тем ккое-то рздржение и тупя злость рзбирли его и искли выход. Отец пришел. Ему уже скзл мть.

— Болвн! — проговорил с тем же оттенком пренебрежения отец. — В кузнецы отдм…

Тём молч высунул ему вдогонку язык и подумл: «Ни кпельки не испуглся». Тон отц еще больше опошлил перед ним его собственное положение. Нет! Решительно ничего нет, з что бы уцепиться и почувствовть себя хоть чуточку не тк пошло и гдко! И вдруг светля мысль мелькнул в голове Тёмы: отчего бы ему не умереть?! Ему дже кк-то весело стло от мысли, ккой эффект произвело бы это. Вдруг приходят, он мертвый лежит. Вот тогд и сердись сколько хочешь! Конечно, он виновт — он понимл это очень хорошо, — но он умрет и этим вполне искупит свою вину. И это, конечно, поймут и отец и мть, и это будет для них вечным укором! Он отомстит им! Ему ни кпли их не жлко, — сми виновты! Тём точно снов почувствовл презрительный шлепок мтери по лбу. Злое, недоброе чувство с новой силой зшевелилось в его сердце. Он злордно остновил глз н коробке спичек и подумл, что ткя смерть был бы очень хорош, потому что будет не срзу и он успеет еще нслдиться чувством удовлетворенного торжеств при виде горя отц и мтери. Он знялся вопросом, сколько ндо принять спичек, чтоб покончить с собой. Всю коробку? Это, пожлуй, будет слишком много, он быстро умрет, ему хотелось бы подольше полюбовться. Половину? Тоже, пожлуй, много. Тём остновился почему-то н двдцти головкх. Решив это, он сделл мленький нтркт, тк кк, когд вопрос о количестве был выяснен, решимость его знчительно ослбел. Он в первый рз серьезно вник в положение вещей и почувствовл непреодолимый ужс к смерти. Это было решющее мгновение, после которого, успокоенный кким-то подвленным созннием, что дело не будет доведено до конц, он протянул руку к спичкм, отобрл горсть их и нчл потихоньку, держ под столом, осторожно облмывть головки. Он делл это очень осторожно, зня, что спичк может вспыхнуть в руке, это иногд кончется нтоновым огнем. Нломв, Тём ккуртно собрл головки в кучку и некоторое время с большим удовольствием любовлся ими в созннии, что их проглотит кто угодно, но только не он. Он взял одну головку и попробовл н язык: ккя гдость!

С водой рзве?!

Тём потянулся з грфином и нлил себе четверть сткн. Это много для одного глотк. Тём встл, н цыпочкх вышел в переднюю и, чтоб не делть шум, выплеснул чсть воды н стену. Зтем он вернулся нзд и остновился в нерешительности. Несмотря н то, что он знл, что это шутк, его стло охвтывть ккое-то стрнное волнение. Он чувствовл, что в его решимости не глотть спичек стл покзывться ккя-то стршня брешь: почему и в смом деле не проглотить? В нем уж не было уверенности, что он не сделет этого. С ним что-то происходило, чего он ясно не сознвл. Он, если можно тк скзть, перестл чувствовть себя, кк будто был кто-то другой, не он. Это нводило н него ккой-то невырзимый ужс. Этот ужс все усиливлся и толкл его. Рук втомтично протянулсь к головкм и всыпл их в сткн. «Неужели я выпью?!» — думл он, поднимя дрожщей рукой сткн к побелевшим губм. Мысли вихрем звертелись в его голове. «Зчем? Рзве я не виновт действительно? Я, конечно, виновт. Рзве я хочу ннести ткое горе людям, для которых тк дорог моя жизнь? Боже сохрни! Я люблю их…»

— Артемий Николич, что вы делете?! — зкричл Тня не своим голосом.

У Тёмы мелькнул только одн мысль, чтобы Тня не успел вырвть сткн. Судорожным, мгновенным движением он опрокинул содержимое в рот… Он остновился с широко рскрытыми, безумными от ужс глзми.

— Бтюшки! — звопил режущим, полным отчяния голосом Тня, стремглв бросясь к кбинету. — Брин… брин!..

Голос ее обрывлся ккими-то воплями:

— Артемий… Николич… отрвились!!

Отец бросился в столовую и остновился, порженный идиотским лицом сын.

— Молок!

Тня бросилсь к буфету.

Тём сделл слбое усилие и отрицтельно кчнул головой.

— Пей, негодяй, или я рсшибу твою мерзкую бшку об стену! — зкричл неистово отец, схвтив сын з воротник мундир.

Он тк сильно сжимл, что Тём, чтоб дышть, должен был нклониться, вытянуть шею и в тком положении, жлкий, рстерянный, нчл ждно пить молоко.

— Что ткое?! — вбежл мть.

— Ничего, — ответил взбешенным, пренебрежительным голосом отец, — фокусми знимется.

Узнв, в чем дело, мть без сил опустилсь н стул.

— Ты хотел отрвиться?!

В этом вопросе было столько отчянной горечи, столько тоски, столько чего-то ткого, что Тём вдруг почувствовл себя кк бы оторвнным от прежнего Тёмы, любящего, нежного, и его охвтило жгучее, непреодолимое желние во что бы то ни стло, сейчс же, сию секунду снов быть прежним мягким, любящим Тёмой. Он стремглв бросился к мтери, схвтил ее руки, крепко сжл своими и голосом, доходящим до рев, стл просить:

— Мм, непременно прости меня! Я буду прежний, но збудь все! Рди бог, збудь!

— Все, все збыл, все простил, — проговорил испугння мть.

— Мм, голубк, не плчь, — ревел Тём, дрож, кк в лихордке.

— Пей молоко, пей молоко! — твердил рстерянно, испугнно мть, не змечя, кк слезы лились у нее по щекм.

— Мм, не бойся ничего! Ничего не бойся! Я пью, я уже три сткн выпил. Мм, это пустяки, вот, смотри, все головки остлись в сткне. Я зню, сколько их было… Я зню… Рз, дв, три…

Тём судорожно считл головки, хотя перед ним был одн сплошня, сгустившяся мсс, тянувшяся со дн сткн к его крям…

— Четырндцть! Все! Больше не было, — я ничего не выпил… Я еще один сткн выпью молок.

— Боже мой, скорей з доктором!

— Мм, не ндо!

— Ндо, мой милый, ндо!

Отец, возмущенный этой сценой, не выдержл и, плюнув, ушел в кбинет.

— Миля мм, пусть он идет, я не могу тебе скзть, что~ я пережил, но если б ты меня не простил, я не зню… я еще бы рз… Ах, мм, мне тк хорошо, кк будто я снов родился! Я зню, мм, что должен искупить перед тобою свою вину, и зню, что искуплю, оттого мне тк легко и весело. Миля, дорогя мм, поезжй к директору и попроси его, — я выдержу передержку, я зню, что выдержу, потому что я зню, что я способный и могу учиться.

Тём, не перествя, все говорил, говорил и все целовл руки мтери. Мть молч, тихо плкл. Плкл и Тня, сидя тут же н стуле.

— Не плчь, мм, не плчь, — повторял Тём. — Тня, не ндо плкть.

Исключительные обстоятельств выбили всех из колеи. Тём совершенно не испытывл той обычной, усвоенной мнеры отношения сын к мтери, млдшего к стршему, которя существовл обыкновенно. Точно перед ним сидел его товрищ, и Тня был товрищ, и обе они и он попли неожиднно в ккую-то беду, из которой он, Тём, знет, что выведет их, но только ндо торопиться.

— Поедешь, мм, к директору? — нервно, судорожно спршивл он.

— Поеду, милый, поеду.

— Непременно поезжй. Я еще сткн молок выпью. Пять сткнов, больше не ндо, то понос сделется. Понос очень нехорошо.

Мысли Тёмы быстро пересккивли с одного предмет н другой, он говорил их вслух, и чем больше говорил, тем больше ему хотелось говорить и тем удовлетвореннее он себя чувствовл.

Мть со стрхом слушл его, боясь этой бесконечной потребности говорить, с тоской ожидя доктор. Все ее попытки остновить сын были бесполезны, он быстро перебивл ее:

— Ничего, мм, ничего, пожлуйст, не беспокойся.

И снов нчинлся бесконечный рзговор.

Вошли дети, гулявшие в сду. Тём бросился к ним и, скзв: «Вм нельзя тут быть», — зпер перед ними дверь.

Нконец приехл доктор, осмотрел, выслушл Тёму, потребовл бумги, перо, чернил, нписл рецепт и, успокоив всех, остлся ждть лекрств. У Тёмы нчло жечь внутри.

— Пустяки, — проговорил доктор, — сейчс пройдет.

Когд принесли лекрство, доктор молч, тяжело сопя, приготовил в двух рюмкх рстворы и скзл, обрщясь к Тёме:

— Ну, теперь зкусите вот этим все вши рзговоры. Отлично! Теперь вот это! Ну, теперь можете продолжть.

Тём снов нчл, но через несколько минут он кк-то срзу рскис и вяло оборвл себя:

— Мм, я спть хочу.

Его сейчс же уложили, и, под влиянием порошков, он зснул крепким детским сном.

Н другой день Тём был вне всякой опсности и хотя ощущл некоторую слбость и боль в животе, но чувствовл себя прекрсно, был весел и с нетерпением гнл мть к директору. Только при появлении отц он умолкл, и было что-то ткое в глзх сын, от чего отец скорее уходил к себе в кбинет. Приехл доктор, и мть, оствив Тёму н его попечении, уехл к директору.

— Я сяду знимться, чтоб не терять времени, — зявил весело Тём.

— Вот и отлично, — ответил доктор.

Тём збрл книги и отпрвился в мленькую комнтку, доктор ушел в кбинет к стрику Кртшеву.

Когд рзговор коснулся текущих событий, генерл не утерпел, чтобы не пожловться н жену з непрвильное воспитние сын.

— Д, нервно немножко… — проговорил доктор кк-то нехотя. — Век ткой… Вы, однко, с сыном-то все-тки помягче, то ведь можно и совсем свихнуть мльчугн… Нервы у него не вшего времени…

— Пустяки, весь он в меня…

— Может, в вс он… д уж… одним словом, ндо сдерживть себя.

— Пропл мльчик, — с отчянием в голосе произнес отец.

Доктор добродушно усмехнулся.

— Слвный мльчик, — зметил он и збрбнил пльцми по столу.

— Эх! — мхнул огорченно отец и зшгл угрюмо по комнте.

Приехл мть с рдостным лицом.

— Рзрешил?! — спросил Тём, высккивя с лтинской грммтикой. — Мм, я вот уже сколько прошел!

Неделя промелькнул для Тёмы незметно. Он не мог оторвться от книг. В голову, строчк з строчкой, вклдывлись стрницы книги, кк в ккой-то мешок. Иногд он зкрывл глз и мысленно пробегл пройденное, и все в системтическом порядке, рельефно и выпукло проносилось перед ним. Довольный опытом, Тём с новым жром продолжл знятия. Передержк был по русскому, лтинскому и геогрфии, но уже он сидел вся в голове. Иногд он звл сестру и говорил ей:

— Экзменуй меня.

Зин добросовестно принимлсь спршивть, и Тём без зпинки отвечл с млейшими детлями. В нгрду Зин говорил огорченно:

— Стыдно с ткими способностями тк лениться.

— Я н будущий год буду отлично знимться, сяду н первую скмейку и буду первым учеником.

— Ну д…

— Хочешь при?

— Не хочу.

— А-г, знешь, что могу!

— Конечно, можешь — д не будешь.

— Буду, если Мня меня будет любить.

Зин зсмеялсь.

— Будет любить?

— Не зню… если зслужишь.

— А я зню, что он меня любит!

— И непрвд.

— А зчем не смотришь? А я зню, что он тебе говорил в беседке.

— Ну, что?

— Не скжу.

— А я скжу, если хочешь: он говорил, что ты ей ндоел.

Тём оздченно посмотрел н Зину и потом весело зкричл:

— Непрвд, непрвд! А зчем он мне скзл, что любит Жучку, потому что это моя собк?

— А ты и уши рзвесил.

— А-г! — торжествовл Тём. — Передй ей, когд увидишь, что я влюблен в нее и хочу жениться н ней.

— Скжите пожлуйст! Тк и пойдет он з тебя.

— А почему не пойдет?

— Тк…

В день экзмен Тня рзбудил Тёму н зре, и он, збрвшись в беседку, все три предмет еще рз бегло просмотрел. От волнения он не мог ничего есть и, едв выпив сткн чю, поехл с неизменным Еремеем в гимнзию. Директор присутствовл при всех трех экзменх. Тём отвечл без зпинки.

По исхудлому, тонкому, вытянутому лицу Тёмы видно было, что не дром длись ему его знния.

Директор молч слушл, всмтривясь в мягкие, горящие внутренним огнем глз Тёмы и в первый рз почувствовл к нему ккое-то сожление.

По окончнии последнего экзмен он поглдил его по голове и проговорил:

— Отличные способности. Могли бы быть укршением гимнзии. Будете учиться?

— Буду, — прошептл, вспыхнув, Тём.

— Ну, ступйте домой и передйте вшей мтушке, что вы перешли в третий клсс.

Счстливый Тём выскочил, кк бомб, из гимнзии.

— Еремей, я перешел! Все экзмены выдержл, всё без зпинки отвечл.

— Слв богу, — зерзл, облегченно вздыхя, Еремей. — Чтоб оны вси тые екзмены скзылысь! — рзрзился он неожиднной речью. — Дй бог, щоб их вси уж покончли, д в офицеры б вс произвели, — щоб вы, як пп вш, енерлом булы.

Выговорив ткую длинную тирду, Еремей успокоился и впл в свое обычное, спокойное состояние.

Тём мысленно усмехнулся его пожелниям и, усевшись поудобнее в экипж, беззботно отдлся своему прздничному нстроению.

— Ну? — встретил его мть у клитки.

— Выдержл.

— Слв богу, — и мть медленно перекрестилсь. — Перекрестись и ты, Тём.

Но Тёме покзлось вдруг обидным креститься: з что? он столько уже крестился и всегд, пок не стл учиться, резлся.

— Я не буду креститься, — буркнул обиженный Тём.

— Тём, ты серьезно хочешь вогнть меня в могилу? — спросил его холодно мть.

Тём молч снял шпку и перекрестился.

— Ах, ккой глупый мльчик! Если ты и знимлся и блгодря этому и своим способностям выдержл, тк кто же тебе все дл? Стыдно! Глупый мльчик.

Но уж эт нотция был сделн тким лскющим голосом, что Тём, кк ни желл изобрзить из себя обиженного, не удержлся и рспустил губы в довольную, глупую улыбку.

«Д, уж ткой возрст!» — подумл мть и, лсково притянув Тёму, поцеловл его в голову. Мльчик почувствовл себя тепло и хорошо и, поймв руку мтери, горячо ее поцеловл.

— Ну, зйди к ппе и обрдуй его… лсково, кк ты умеешь, когд зхочешь.

Окрыленный, Тём вошел в кбинет и в один злп проговорил:

— Милый пп, я перешел в третий клсс.

— Умниц, — ответил отец и поцеловл сын в лоб.

Тём, тоже с чувством, поцеловл у него руку и с облегченным сердцем нпрвился в столовую.

Он с нслждением увидел чисто сервировнный стол, смовр, свой собственный сливочник, большую двойную просфору — его любимое лкомство к чю. Мть нлил см в грненый сткн прозрчного, немного крепкого, кк он любил, горячего чю. Он влил в сткн весь сливочник, рзломил просфору и с нслждением откусил, ккой только мог большой кусок.

Зин, потягивясь и улыбясь, вышл из мленькой комнты.

— Ну? — спросил он.

Но Тём не удостоил ее ответом.

— Выдержл, выдержл, — проговорил весело мть.

Нпившись чю, Тём хотя и нехотя, но передл все, не пропустив и слов директор.

Мть с нслждением слушл сын, облокотившись н стол.

В эту минуту, если б кто зхотел нписть хрктерное выржение человек, живущего чужой жизнью, — лицо Аглиды Всильевны было бы высокоблгородной моделью. Д, он уж не жил своей жизнью, и всё и вся ее зключлось в них, в этих подчс и неблгодрных, подчс и ленивых, но всегд милых и дорогих сердцу детях. Д и кто же, кроме нее, пожлеет их? Кому нужен испошленный мльчишк и в ком его глупя, смодовольня улыбк вызовет не рздржение, желние именно в ткой невыгодный для него момент пожлеть и прилскть его?

— Добрый человек директор, — здумчиво произнесл Аглид Всильевн, прислушивясь к словм сын.

Тём кончил и без мысли здумлся.

«Хорошо, — пронеслось в его голове. — А что было неделю тому нзд?!»

Тём вздрогнул: неужели это был он?! Нет, не он! Вот теперь это он.

И Тём лсково, любящими глзми смотрел н мть.

XII

Отец

Сильный оргнизм Николя Семенович Кртшев нчл изменять ему. Ничего кк будто не переменилось: т же прямя фигур, то же николевское лицо с усми и мленькими, узенькими бкенбрдми, тот же пробор сбоку, с прической волос к вискм, — но под этой сохрнившейся оболочкой чувствовлось, что это кк-то уже не тот человек. Он стл мягче, лсковее и чще искл обществ своей семьи.

Тёму особенно трогл перемен в отце, потому что с ним отец был всегд строже и суровее, чем с другими.

Но при всем добром желнии с обеих сторон сближение отц с сыном очень туго подвиглось вперед.

— Ну, что твое море? — спросил Тёму кк-то отец во время вечернего чя, з которым, кроме семьи, скромно и конфузливо сидел учитель музыки — молодой худосочный господин.

— Д, что море? — огорченно зметил мть, — гребут до изнеможения, вчер восемь чсов не вствли с весел… Ездят в бурю и кончт тем, что утонут в своем море.

— Я в этом отношении фтлист, — скзл отец, исчезя в клубх дым. — Двум смертям не бывть, одной — кк ни вертись, все рвно не миновть. З делом-то, пожлуй, и приятнее умереть, чем тк сидеть д дожидться смерти.

Глз Тёмы сверкнули н отц.

— Ну, пожлуйст, — обртилсь мть к сыну. — Снчл дело свое сделй, кк пп, курс кончи, обзведись семьей.

— Я никогд не женюсь, — ответил Тём. — Моряку нельзя жениться, у моряк жен — море.

Он с удовольствием потянулся.

— Днилов тоже, конечно, не женится? — спросил Зин.

— Конечно, не женится, мы с ним будем всегд вместе, н одном корбле.

— Вместе и комндовть будете, конечно? — пошутил отец.

Отец был в духе.

Тём, пригнувшись к столу тк, что только торчл его голов, ответил весело, сконфуженно улыбясь:

— Ну-у, комндовть…

— Не ндеешься? — быстро, немного пренебрежительно спросил отец и, зтянувшись, проговорил: — А не ндеешься — и комндовть никогд не будешь… По поводу фтлизм… — обртился он к учителю музыки. — В ншей военной службе, д и во всякой службе не фтлист не может сделть крьеры… Под Гермнштдтом нш полк, — отец бросил взгляд н сын, — стоял н левом флнге. Я тогд был еще комндиром эскдрон, комндиром полк мой же дядя был. Я считлся непокорным офицером. Никкого непокорств не было, но рздржли нелепые рспоряжения. Ну-с… Тк вот. Сижу я н своем Черте…

— Ппин лошдь, — подскзл мть.

— …и говорю офицерм… А тк, с косогор, нм вся кртин кк н лдони видн: стоит в долине внгрдом кре венгерцев — человек тысяч, дв орудия при них, з ними остльной тбор — тысяч четырндцть. С этой стороны по косогору нши войск. Я и говорю: «Вот сбить бы с позиции это кре д под их прикрытием и двинуть вперед; без одного выстрел подобрлись бы». Комндир и говорит: «Тут целый полк перебьешь, пок до этого кре доберешься только». Зспорил я с ним, что с одним своим экскдроном собью кре… конечно, в сущности, ккое ж это войско было? Пушки дрянные, ружья… д и войско-то: спожник, шрмнщик, фрнт… тк — сброд. А нши ведь: николевские. Дядя и говорит: «Э, сумсшедший человек! Мелешь чепуху, потому что еще пороху кк следует не нюхл, послть тебя, тк тогд бы и узнл…» Кк будто отрезл! Подлетет дъютнт глвнокомндующего и передет прикзние выслть эскдрон против кре. Я, долго не думя, и говорю дяде н ухо: «Ну, дядя, выбирй: или дй мне возможность делом смыть твои слов с моей чести, или я должен буду выбрть другой ккой-нибудь способ искть удовлетворения…» Говорю, см и бровью не моргну. А дядя уж был семейный, — кк стоянк, сейчс жене письм… дети уж были, — ккя тм дуэль! Покосился он н меня вроде того, что з черт ткой к нему привязлся, плюнул и говорит, обрщясь к офицерм: «А что, господ, признете з ним прво идти в тку?» Неприятно, конечно: всякому хочется, ну, действительно тк ловко вышло, что прво-то з мной. «Ну, говорит, будем любовться, кк ты умудришься смерти в глотку влезть д вылезть оттуд. Кстти уж скжи — куд и н сорокоуст отдть: ведь, кроме меня, з тебя-то, бешеного, и молиться некому».

Отец усмехнулся и несколько рз энергично зтянулся.

Тём тк и змер н своем месте.

Рскурив трубку, отец боковым взглядом посмотрел н сын и продолжл:

— А молиться-то з меня и в смом деле некому было: я сиротой рос… Ну-с… Подсккл я к своему эскдрону: «Ребят! Милость нм — в тку! Живы будем, от цря нгрд, от меня хоть злейся водкой!» — «Хоть к черту в зубы веди!..» Скомндовл я, и стли мы зходить… А тк: оврг кончлся, и эткий холмик стоял в долине, — я и хотел было з ним выстроить эскдрон и тогд уже срзу рзвернутым фронтом удрить н кре. Тут кк тут, смотрю — проклятя речушк, — не зметил, ндо бы првой стороной оврг спускться… — дрянь, сжени три, топкя. Сунулся один, увяз, — уж по лошди пролез нзд… Нечего делть, пришлось идти до мостик и уж в открытом месте переходить речку: мостик жиденький, только-только одному в поводу пройти с лошдью. Зметили… Сейчс же, конечно, огонь открыли… В движении, н ходу не чувствуешь кк-то этой тоски смерти: ну, свлится лошдь, сорвется человек с седл — не слышно. А тут упдет и стонет. Вижу, у солдтиков уж дух не тот. Ну, и смому-тки и жутко и неловко: кк-никк виновт. Нечянно зло сделешь, пустое, и то мучит, здесь ведь жизнь человеческя: тут, тм пятндцть человек уложили, пок переходили, — всё н твою совесть. Повернулся я к солдтм — смотрят покорно, конечно, тоже ведь всё понимют. Тк кк-то вырвлось: «Ну, бртцы, виновт — оплошл! Жив буду — зслужу, теперь не выдвйте!»

Отец зтянулся.

— Встрепенулись… «Отцом был — не выддим!» Конечно, николевские времен: с человеком, кк со скотом… Лску ценили… Ну, и меня, конечно, тронуло. Д и минут ведь ккя же! Может, и см уже стоишь перед своим смертным чсом… Прямо — отец, это твои дети: и не то, чтобы жль, тк кк-то, вот з кждого смого последнего солдт, кк з смого родного, вот сейчс всю душу свою положить готов. И у всех ткое же чувство… вот ккое только после причстия бывет… Нет, сильнее! Ну вот, точно вдруг смо небо рскрылось и см господь блгословил нс и дл нм одно тело, одну душу и скзл: идите. Куд и стрх девлся! Под огнем, кк н плцу выстроились. И кртин же действительно! Улны… Один к одному — крсвцы н подбор!.. Чепрки млиновые… Лошди вороные… Солнце блестит, в небе ни тучки… двдцть пятое июля… нши войск кк н лдони… Эх!! Нет уж того, что было, теперь нет и не будет. Впереди смерть, д… тысячи ружей в упор, десять смертей н одного, н душе, кк тронулись, точно прямо в рй лететь собрлся.

Отец остновился и опять несколько рз зтянулся.

— Ну-с, тк вот… Тронулись мы… Собрл я своего Черт и стл выпускть понемногу. А Чертом я нзывл свою лошдь оттого, что не выносил он, когд ее между ушми трогли, срзу освирепеет: стен не стен, огонь не огонь, — одним словом, черт! А тк — первя лошдь. И уж сколько мне говорили: сломишь голову; жль рсстться, хоть ты что… Ну-с, тк вот… Стли збирть кони… шибче, шибче… Мрш-мрш, в крьер!.. И-ить!.. Весь эскдрон, кк один человек… только земля дрожит… пики нперевес… Лошдь врстяжку, точно н месте стоишь… А тм ждут… Д хоть бы стрелял… Ждет… в упор хочет… Смотрит: глз видно!.. Тошно, прямо тошно: бей, не томи! Пли!!! Все перевернуло срзу… эскдрон кк вкопнный! Пыль… лошди… люди… Кш. «Вперед!!» Ни с мест! Тк секунд… Нзд?! Серя шинель?! Позор?! А мои уж поворчивют коней… «Ребят, что ж вы?!» И не смотрят. Э-эх!.. З сердце схвтило!.. «П--длецы!» Д кк хвчу меж ушей своего Черт…

Несколько мгновений длилось молчние.

— Уж и не помню… Тк, вихрь ккой-то… Весь эскдрон з мной, кк один человек: врезлись, опрокинули, смяли… Бойня, нстоящя бойня пошл… прямо бунчукми, — перевернет пику д бунчуком, кк брнов, по голове и лупит. Люди… Что люди?! Лошди остервенели; вот где нстоящий ужс был: прижмет уши, осклит зубы, изовьет шею, вопьется в тело и рвнет под себя.

Отец змолчл и потонул в облкх дым.

Молчние длилось очень долго.

— А ты см, пп, много убил? — спросил Зин.

— Никого, — ответил, усмехнувшись, отец. — У меня и сбля не был отточен. Д и сбля-то… Тк, ковырялк. Никит, мой денщик, шельм, бывло, все ею в смовре ковырялся.

— Пп, кк же ты Черт удержл? — спохвтилсь вдруг ккуртня Зин.

— Д уж не я его удержл… Кто-то другой… Пуля ему угодил: мне нзнчлсь, он мотнулся, ему прямо в лоб и влепилсь. Упл он и прижл мне ногу… ну, ведь двят, бьют, режут… только я было н локоть, чтобы рвнуться, смотрю — прямо в меня дуло торчит! Глянул: бтюшки, смерть, — целит ккя-то обрзин! Ну, уж тут я… вторую жизнь прожил… ведь всего ккя-нибудь секунд… Смотрю: уж Бондрчук, унтер-офицер — пьяниц, шельм, молодец, в плечх сжень кося — бунчуком по бшке его… и не пикнул… И что знчит стрх?! Рожей мне покзлся невообрзимой, кк посмотрел н него, когд уж он упл: шляп откинулсь — лежит мльчик лет пятндцти, не больше, ребенок! Рскидл ручонки, точно в небо смотрит… лицо тихое, спокойное… Господи! вот уж нсмотрелся… Ночью что было: не могу зснуть. Стоят перед глзми… Бондрчук, которого сейчс же после того, кк он спс меня, свлили — стоит: глз стеклянные, посинел, — стоит и смотрит, смотрит прямо в глз! Тьфу ты! А в ушх: я-яй! я-яй! Открою глз, зжгу свечку, выкурю ппироску, успокоюсь, потушу… опять потянулись: венгерец весь в крови, с рзорвнным лицом лезет из-под лошди, солдтик Ивнчук, пуля в живот попл, скрутился клчиком, смотрит н меня, кчет головой и воет; лошдь с выпученными потрохми тянется н четверенькх, головой тк и ищет туд и сюд, глз… ну, ей-богу же, кк у человек. А кк дойдет опять до Бондрчук, встнет и стоит: ну, хоть ты что хочешь делй! Смешно, ведь хоть плчь! Вдруг слышу, Никит: «Вше блгородие, вше блгородие, чи вы спите?» — «Тебе чего?» — спршивю. «Бондрчук воскрес». Тьфу ты, черт! Я думл, что с ум сойду. Действительно: и тк не знешь, куд девться, тут еще ткой сюрприз! Бросился я, кк был. А тк, сженях в ст положили всех убитых рядышком, смотрю — действительно идет Бондрчук; весь эскдрон уж выскочил: все любили его — пьяниц, блгур-товрищ. «Ты что ж это, с того свет?» — спршивю. «Тк точно, вше блгородие». Н рдостях я и пошутил. «Ты зчем же, говорю, нзд пришел». А он, мерзвец, вытянулся, руку к козырьку, д смым этк зковыристым голосом: «Опохмелиться, вше блгородие, пришел: тм не дют!» Ну, тут уж и я и солдты прыснули. Что ж окзлось?! Он, подлец, н случй тки с собой в мнерку водки взял; пок овргом спусклись — он и нлизлся. А пьяного только црпни ведь: он сейчс, кк мертвый, свлится. А проснется, встнет кк ни в чем не бывло.

— Ну, что ж, дл, пп, н водку ему? — спросил Зин.

— Водки-то всем дл… А Бондрчуку, кк возвртились, н стоянке, после поход, тысячу рублей ссигнциями дл… только не ему уж, жене.

— Доволен был?

— Ндо думть, — ответил отец, вствя и уходя к себе.

Однжды, вскоре после описнного рсскз, Николй Семенович почувствовл себя тк нехорошо, что должен был слечь в кровть, — слечь и уж больше не вствть. Походы, рны, ревмтизм — сделли свое дело.

Теперь по нружному виду это уж был не прежний Николй Семенович. Без мундир, в ночной рубхе, с бессильно опущенною н подушку головой, укрытый одеялом, из-под которого сквозило исхудвшее тело, — Николй Семенович глядел тким слбым, беспомощным.

Эт беспомощность щемил сердце и вызывл невольные слезы.

Иногд, не выдержв, Тём спешил выйти из комнты отц, путясь н ходу с мленьким девятилетним Сержиком.

— Чего тебе?! — выскочив з дверь, спршивл Тём, всмтривясь сквозь слезы в Сержик.

Бледное, рстерянное лицо Сержик смотрело в лицо Тёмы, и дрогнувший голос делил с ним общее горе:

— Жлко ппу!

«Жлко ппу» — вот ясня, отчетливя фрз, которя болью охвтывл сердц детей, которя, кк рычжок, зствлял сбегться в морщинки их лиц, трогл клпн слез и вызывл жлобный, тихий писк тоски и беспомощности.

— Тише, тише, — шепотом и жестми остнвливл Тём и свои и Сержик слезы, и вместе с Сержиком, который судорожно удерживлся, толкясь головой в брт, они спешили куд-нибудь поскорее выбрться подльше, где не было б слышно их слез.

Однжды, придя из гимнзии, Тём по лицм всех увидел и догдлся, что что-то стршное уже где-то близко.

Нскоро поев, Тём н носкх пошел к кбинету отц.

Он осторожно нжл дверь и вошел.

Отец лежл и здумчиво, згдочно смотрел перед собою.

Тёму потянуло к отцу, ему хотелось подойти, обнять его, выскзть, кк он его любит, но привычк брл свое, — он не мог победить чувств неловкости, стеснения и огрничился тем, что осторожно присел у постели отц.

Отец остновил н нем глз и молч, лсково смотрел н сын. Он видел и понимл, что происходило в его душе.

— Ну, что, Тём, — проговорил он мягким, снисходительным тоном.

Сын поднял голову, его глз сверкнули желнием ответить отцу кк-нибудь лсково, горячо, но слов не шли н язык.

«Холодный я», — подумл тоскливо Тём.

Отец и это понял и, вздохнув, кк-то згдочно тепло проговорил:

— Живи, Тём.

— Вместе, пп, будем жить.

— Нет уж… пор мне собирться… — И, помолчв, прибвил: — В дльнюю дорогу…

Воцрилось тяжелое, томительное молчние. И отец и сын жили кждый своим. Отец весь погрузился в прошлое. Сын мучился сложным чувством к отцу и неумением его выскзть.

Глз отц смотрели куд-то вдль долгим, кким-то преобрзившимся, ясным взглядом, полным мысли и чувств всей долгой пережитой жизни.

Тк глубокой осенью, когд солнце двно уже исчезло в непроглядном сером небе, когд глз повсюду уже освоился с однообрзным, оголенным, унылым видом, вдруг под вечер ворвется в окно сноп ярко-крсных лучей и, скользя, зигрет н полу, н стенх, тоскливо нпомнив о прожитом лете.

— Жил, кк мог… — тихо, кк бы см с собой, зговорил отец. — Все позди… И ты будешь жить… узнешь много… кончишь тем же, — будешь, кк я, лежть д дожидться смерти… Тебе труднее будет, жизнь все сложнее делется. Что еще вчер хорошо было, сегодня уж не годится… Мы росли в военном мундире, и вся нш жизнь в нем сосредоточивлсь. Мы относились к нему, кк к святыне, он был нш честь, нш слв и гордость. Мы любили родину, цря… Теперь другие времен… Бывло, я помню, мленьким еще был: идет генерл, — дрожишь — бог идет, теперь идешь, тк, писришк ккой-то прошел. Молокосос нтянет плед, здерет голову и смотрит н тебя в свои очки тк, кк будто уж он мир звоевл… Обидно умирть в чужой обстновке… А впрочем, общя это судьб… И ты то же смое переживешь, когд тебя перестнут понимть, отыскивя одни пошлые и смешные стороны… Везде они есть… Одно, Тём… Если…

Отец поднялся и уствил холодные глз в сын.

— Если ты когд-нибудь пойдешь против цря, я прокляну тебя из гроб…

Рзговор кончился.

В немом молчнии, с широко рскрытыми глзми сидел Тём, прижвшись к стенке кровти…

Нчинлись новые приступы болезни. Отец скзл, что желет отдохнуть и остться один.

Вечером умирющему кк будто стло легче. Он лсково перекрестил всех детей, мягко удержл н мгновение руку сын, когд тот по привычке взял его руку, чтоб поднести к губм, тихо сжл, приветливо зглянул сыну в глз и проговорил спокойно, точно любуясь:

— Молодой хозяин.

Потрясенный непривычной лской, Тём зрыдл и, припв к отцу, осыпл его лицо горячими, стрстными поцелуями.

В комнте все стихло, и только глухо, тоскливо отдвлось рыдние сиротевшей семьи.

Не выдержл и отец… Волн теплой, согретой жизни неудержимо пхнул и охвтил его… Дрогнуло неподвижное, спокойное лицо, и непривычные слезы тихо зкпли н подушку… Когд все успокоились и молч уствились опять в отц — н преобрженном лице его, точно из отворенной двери, горел уже зря новой, неведомой жизни. Спокойный, немного строгий, но от глубины сердц сознтельный взгляд точно мерял ту неизменную бездну, которя открывлсь между ним, умирющим, и остющимися в живых, между тем светлым, бесконечным и вечным, куд он уходил, и стрстным, бурливым, подвижным и изменчивым — что оствлял н земле. Голосом, уже звучвшим н рубеже двух миров, он тихо прошептл, осеняя всех крестом:

— Блгословляю… живите…

В половине ночи весь дом поднялся н ноги. Нчлсь гония…

Тихо прижвшись к своим кровткм, сидели дети с широко рскрытыми глзми, в тоскливом ожиднии прочесть н кждом новом появлявшемся лице о чем-то стршном, ужсном, неотвртимом и неизбежном.

К рссвету отц не стло.

Вместо него н возвышении в гостиной, в мссе белого, в блеске свечей, утопло что-то, перед чем, недоумевя, змирло все живое, что-то и вечное, и тленное, и близкое, и чужое, и дорогое, и стршное, вызывя одно только определенное ощущение, что общего между этим чем-то и тем, кто жил в этой оболочке, — ничего нет. Тот пп, суровый и строгий, но добрый и честный, тот живой пп, с которым связн был вся жизнь, который чувствовлся во всем и везде, который проникл во все фибры существовния, — не мог оствться в этом немом, неподвижном «чем-то». Он оторвлся от этого, ушел куд-то и вот-вот опять войдет, сядет, зкурит свою трубку и, веселый, довольный, опять зговорит о походх, товрищх, сржениях…

Ярко горят и колеблются свечи, сверкет ктфлк и вся длиння, нрядня процессия; жжет солнце, сквозь духоту и пыль мостовой пробивется ромт молодой весны, мня в поле н мягкую, свежую мурву, говоря о всех рдостях жизни, из-под ктфлк безмолвно и грозно несется дыхние смерти, безжизненно мотется голов, протяжно рзносится погребльное пение, звучит и льется торжественный погребльный мрш, то тоскливо ндрывющий сердце, то нпоминющий о том, что скоро скроется нвсегд в тесной могиле дорогое и близкое сердцу, то примиряющий, говорящий о вечности, о смертном чсе, неизбежном для кждого пришедшего н землю. А слезы льются, льются по лицу молодого Кртшев; жль отц, жль живущих, жль жизни. Хочется лски, любви — любить мть, людей, любить мир со всем его хорошим и дурным, хочется жизнью своею, кк этим ясным, светлым днем, пронестись по земле и, совершив определенное, скрыться, исчезнуть, рстять в ясной лзури небес…

Гимнзисты*

Из семейной хроники

I

Отъезд стрых друзей в Морской корпус

Однжды осенью, когд н дворе уже пхло морозом, в клссх весело игрло солнце и было тепло и уютно, ученики шестого клсс, пользуясь отсутствием непришедшего учителя словесности, по обыкновению рзбились н группы и, тесно прижвшись друг к другу, вели всякие рзговоры.

Оживленнее других был и ниболее к себе привлекл учеников т групп, в центре которой сидели Корнев, некрсивый, с зплывшими глзкми, белобрысый гимнзист, и Рыльский, небольшой, чистенький, с смоуверенным лицом, с нсмешливыми серыми глзми, в pince-nez н широкой тесемке, которую он то и дело небрежно зклдывл з ухо.

Семенов, с простым, невырзительным лицом, весь в веснушкх, в ккуртно зстегнутом н все пуговицы и опрятном мундире, смотрел в упор своими упрямыми глзми н эти движения Рыльского и испытывл неприятное ощущение человек, перед которым творится что-нибудь ткое, что хотя и не по нутру ему, но н что волей-неволей приходится смотреть и терпеть.

Это бессознтельное выржение скзывлось во всей собрнной фигуре Семенов, в его упрямом нклонении головы, в мнере говорить голосом вторитетным и уверенным.

Речь шл о предстоящей войне. Корнев и Рыльский несколько рз ловко прошлись нсчет Семенов и еще более рздржили его. Рзговор оборвлся. Корнев змолчл и, грызя, по обыкновению, ногти, бросл нпрво и нлево рссеянные взгляды н окружвших его товрищей. Он уж несколько рз скользнул взглядом по фигуре Семенов и нконец проговорил, обрщясь к нему:

— Если б и не знл я, что отец твой военный, то можно угдть это по твоей оснке.

Семенов удовлетворенно, но в то же время выжидтельно опрвился, и лицо его приняло еще более официльное и вжное выржение.

— Полковник? — спросил Корнев.

Семенов кивнул головой.

— Я видел его… Денщиков бьет?

— Если виновт, спуску не дст.

— Вот этк, — скзл Корнев и, скорчив свирепую физиономию, идиотски скосив глз, сунул кулком в воздух.

Все рссмеялись.

— Ты, конечно, тоже будешь военный? — спросил Рыльский.

— Об этом еще рно теперь говорить, — ответил, еще более ндувшись, Семенов.

— Дело тятькино, — рссмеялся Рыльский.

Семенов злобно покосился н него и сдержнно ответил:

— Что ж делть? нстолько еще не рзвит, что призню влсть отц.

— Понятно, — с комичной серьезностью поддержл его Рыльский и опять рссмеялся.

— Нстолько глуп, что в бог верю… Терпеть не могу поляков з их чвнливое нхльство.

— Это к прежнему счету, — продолжл тем же тоном Рыльский, — немцев не терплю з их возмутительное высокомерие, фрнцузов — з их пустое легкомыслие…

— Собственно, это очень хрктерно, — вмешлся Корнев, — ты, знчит, все нции, кроме русской, не любишь?

— Вовсе нет.

— Ну, кого же ты любишь?

Семенов подумл.

— Испнцев, — ответил он.

— Ты видел хоть одного испнц? — спросил Корнев тк, что все рссмеялись.

— Я и Америки не видел… По-твоему, знчит, чего не видел, о том и говорить нельзя?

— Ну хорошо, з что ты, собственно, испнцев любишь?

— З бой быков, — зговорил Рыльский, — з учреждение орден иезуитов…

— Иезуиты уж это вше польское дело… По-моему, кждый поляк иезуит.

— По-моему? — вспыхнул Рыльский. — А по-моему, ты смодовольня свинья, которя вместо того, чтоб думть, гордишься тем, что думть не хочешь.

— А ты… — нчл было Семенов, но в это время дверь отворилсь, и в клсс вошел инспектор.

Все встли и быстро опрвились.

Бритое широкое лицо инспектор н этот рз не было тким деревянным, кк обыкновенно. Дже и в голосе его, сухом и трескучем, теперь отдвлись ккие-то незнкомые, рсполгвшие к себе нотки. Д и дело, по которому пришел инспектор, выходило из ряд вон. В его рукх был печтный лист с приглшением желющих поступить в морской корпус.

Сообщив условия поступления, инспектор ушел, клсс превртился в улей, нбитый всполошившимися пчелми.

Все говорили, все волновлись, всех охвтило приятное чувство сознния, что они уж не дети и могут рсполгть собою, кк хотят. Конечно, это был, в сущности, только обмн чувств, — у кждого были родители, но об этом кк-то не хотелось думть, особенно Кртшеву, и он тк же решительно, кк и его друзья Ксицкий и Днилов, зявил о своем твердом и непреклонном нмерении тоже ехть в корпус.

Волнение улеглось, больше желющих не окзлось, и товрищи смотрели н нерздельную тройку, кк н что-то уже отрезнное от них.

Одни относились к отъезжвшим с симптией и дже с звистью, и это льстило тройке, другие, вроде Корнев, не сочувствовли.

Корнев, грызя свои ногти, зявил, что не нходит в крьере моряк ничего привлектельного.

— Еще бы тебе нходить в ней ккую-нибудь прелесть, когд тебя и в лодке укчивет, — скзл пренебрежительно Ксицкий.

Корнев покрснел и ответил:

— Я-то уж, конечно, ккой моряк, но если б меня и не укчивло, я все-тки не избрл бы крьеры моряк.

— Почему?

— Потому что не вижу никкой рзницы между любым рмейским офицером и моряком: т же бессмыслення жизнь.

— Почему бессмыслення? — огрызнулся Семенов.

— Д потому, что все, в конце концов, сводится: н- плечо! н крул!.. Д ей-богу! Ну что, собственно, ккую цель вы преследуете? Ну, будете ездить н проходе, будете лупить линькми мтросов и в то же время любовться морем. Трогтельня идиллия, чушь с мслом, ткя же бессмыслення жизнь, кк жизнь любого юнкер.

Днилов схвтился с Корневым.

Доводы Днилов сводились к прелестям морской жизни, прелестям борьбы с морем.

— Собственно, — возржл Корнев, — ккой в этой прелести, в сущности, смысл: побед? — ну, победил сегодня с тем, что звтр оно уже побеждено? Нет, звтр опять побеждй, и послезвтр, и до тысячи рз. В конце концов вся жизнь сведется к счету рейсов — одним больше, одним меньше…

Доводы Корнев сильно охлдили отношения учеников к собирвшейся к отъезду тройке.

Кртшеву тоже кк-то в ином освещении предствился корпус.

Тем не менее друзья попрощлись, выходя из гимнзии, с твердым нмерением ехть в корпус.

Кртшев пришел домой и к концу обед приступил к переговорм с мтерью.

Мть со стрхом прислушивлсь к словм сын, но делл спокойное лицо и лсково смотрел, пок он, глотя крсный сочный рбуз, рсскзывл ей о вызове желющих поступить в корпус и о решении его, Днилов и Ксицкого.

— Поезжй… — проговорил мть серьезным, грустным голосом, когд он кончил.

Он вздохнул.

— Я мечтл о другой крьере, думл, что мой сын принесет мне университетский диплом… Жль, что не исполнил ппиного желния, когд тебе было десять лет, и срзу не отдл в корпус.

— В корпус, чтобы выйти офицером, я см бы не пошел. Моряк и сухопутный офицер — громдня рзниц.

— Нет, уж хоть не обмнывй себя: никкой рзницы нет.

Нступило молчние. Кртшев невольно порзило сходство взглядов мтери и Корнев. Нсколько Корнев при этом возвысился в его глзх, нстолько же себя он почувствовл кк-то униженным перед Корневым.

— Делй кк хочешь, — продолжл, помолчв, мть. — Я думл, что ты поможешь мне по хозяйству без ппы. Делй кк хочешь.

Аглид Всильевн встл рсстроення и вышл из столовой.

Кртшев не ожидл ткого конц.

— По-моему, Тём, это глупость, — скзл его рссудительня сестр Зин. — У ммы здоровье слбое, ты, стрший в доме, бросишь семью, уедешь в корпус… кто ж здесь будет ходить в немный двор, кк мы остнемся без мужчины?

— Я что ж, по-твоему, тк и буду всю жизнь около вс торчть? — спросил с досдой Кртшев.

— Д мне-то ты ни кпельки не нужен, — поезжй хоть сейчс и куд тебе угодно.

И Зин ушл.

Кртшев чувствовл себя окончтельно сбитым с позиции: морской корпус, еще тк недвно кзвшийся делом решенным, отодвинулся куд-то длеко-длеко.

Нтш, вторя сестр, с любовью и грустью смотрел н брт.

— Ты когд, Тём, поедешь? — спросил он, стрясь скрыть волноввшие ее чувств под мской простого любопытств.

Тём зглянул в глз сестры.

— Никуд я не поеду, — ответил он, вздохнув, и, вств, нпрвился в кбинет.

Тм он шгл в созннии принесенной им жертвы. Может быть, для жертвы его вид был слишком спокоен, но тем не менее это не мешло ему считть себя жертвой, и ему кзлось, что он срзу точно вырос н несколько лет. Он лег н дивн, зложил з голову руки и здумлся о том, что жизнь не ткя простя и легкя вещь, ккой он кжется по нружному виду.

Тк и уснул он, думя все о том же.

II

Новые друзья и врги

Тем и кончился вопрос о корпусе. Днилов и Ксицкий уехли, и Кртшев рсстлся с друзьями, с которыми три год прожил душ в душу.

Новое время, новые птицы, — новые птицы, новые песни. Новые отношения, стрнные и зпутнные, н ккой-то новой почве звязывлись между Кртшевым, Корневым и другими.

Это уже не был дружб, похожя н дружбу с Ивновым, основння н обоюдной любви. Не было это похоже и н сближение с Ксицким и Дниловым, где связью был общя их любовь к морю.

Сближение с Корневым было удовлетворением ккой-то другой потребности. Лично Корнев Кртшев не то что не любил, но чувствовл к нему ккое-то врждебное, рздрженное, доходящее до звисти чувство, и все-тки его тянуло к Корневу. Не было больше для него удовольствия, кк схвтиться с ним н словх и кк-нибудь порезче оборвть его. Но кк ни кзлось легким с первого взгляд это дело, тем не менее выходило всегд кк-то тк, что не он обрывл Корнев, ноборот, он от Корнев получл очень неприятный отпор.

В своей компнии с Дниловым и Ксицким относительно Корнев у них двно был решен вопрос, что Корнев хотя и бб, хотя и боится моря, но не глупый и, в сущности, добрый млый.

Когд друзья уехли, Кртшев н первых порх по отношению к Корневу стрлся удержться н этой позиции. Иногд в споре, чувствуя, что почв уходит из-под ног, Кртшев говорил:

— Послушй, Корнев, ты добрый, в сущности, млый, но эт твоя ббья черт…

— Я очень тебе блгодрен з снисхождение, — сухо перебивл его Корнев, — но оствь его для тех, кто в нем нуждется.

Тогд Кртшев, уязвленный сркстическим тоном Корнев, рсплялся и нчинл ругться. Но и это плохо помогло и удовлетворения Кртшеву не приносило. И не только не приносило, но мучило и искло выход. Выходило кк-то тк, что все, что ни скжет он, все не то, всегд Корнев ловко, искусно сейчс же собьет его с позиции.

Кртшев нчл впдть дже в уныние: «Что ж, я глуп, знчит? Глупее его?» — думл он, и его гордость не мирилсь с тким выводом.

Они спорили решительно обо всем. Нчлось с религии. Сперв Кртшев был горячим зщитником ее, но постепенно он стл делть уступки.

— Не понимю, — говорил рз Корнев, грызя свои ногти. — Или ты признешь, или не признешь: середины нет. Говори прямо, верующий ты?

— В известном смысле д, — ответил уклончиво Кртшев.

— Что это з ответ? Верующий, знчит… С этого бы и нчл. А в тком случе о чем тогд с тобой рзговривть?!

— Ты переврешь всякое мое слово и вообржешь, что это очень остроумно.

— А это не умно и не остроумно, — вствил сркстически Рыльский.

Рыльский держл себя кк-то пренебрежительно по отношению к Кртшеву, кк, впрочем, и к громдному большинству клсс.

Вствк Рыльского тк взбесил Кртшев, что он покрснел кк рк и выруглся:

— Болвн!

Рыльский поднял высоко брови и спокойно, нсмешливо скзл:

— Вот теперь окончтельно убедил: молодец!

Кртшев открыл было рот, но вдруг, круто обернувшись, пошел и сел н свое место.

— Что, кончил уже? — окликнул его тем же тоном Рыльский.

— С ткой свиньей, кк ты, говорить не стоит, — ответил Кртшев.

— Ну, конечно…

— Постой… — перебил Рыльского Корнев и, обрщясь к Кртшеву, проговорил: — Ну, хорошо: ты говоришь, что я перевирю твои слов, тк сделй милость, объясни, кк же понимть тебя.

— Я не могу спорить, когд один перевирет, другой горохового шут из себя корчит.

Рыльский открыл было рот для ответ.

— Молчи… — потребовл Корнев.

Рыльский змолчл и только рссмеялся.

— Ну, вот он молчит. Я тоже вовсе не желю знимться перевирнием твоих слов: ты скзл, что ты верующий в известном смысле. Я понял это тк, что ты все-тки верующий. Выходит, я переврл: тк объясни.

Если бы в клссе были только Корнев и Рыльский, Кртшев, вероятно, тк и откзлся бы от дльнейшего диспут, но тут было много других, и все ждли с интересом, что скжет теперь Кртшев. В числе этих других многие любили Кртшев, верили в его способность отбиться от Корнев, и Кртшев скрепя сердце нчл:

— Я призню религию кк вещь… кк вещь, которя связывет меня с моим детством, кк вещь, которя дорог моим родным…

Рыльский, повернувшийся было вполоборот, когд Кртшев нчл говорить, весело покосился н Корнев, отвернулся спиной к Кртшеву, мхнул рукой и уткнулся в книгу.

— Знчит, ты сознтельно обмнывешь себя и родных? Выходит, что тебя связывет с ними ложь. Ткя связь не стоит того, чтобы з нее держться.

— А тебе рзве не доствляет удовольствия н псху не спть ночь?

— Никкого…

— Врет, — зметил Семенов, упрямо нклоняя голову.

— Д, нконец, это уже другя почв… удовольствие… И в снежки игрть удовольствие, д не пойдешь же!

— А отчего мне не идти, если мне этого хочется?

— Ну, иди, — ответил Корнев. — Снег скоро выпдет. Вон товрищи уже ждут.

Корнев покзл в окно н толпу уличных ребятишек.

Кртшев тоже посмотрел и рссмеялся.

— Рыло, — скзл добродушно Корнев.

Впрочем, тким мирным обрзом споры редко кончлись.

— Ты ему нпрсно спускешь, — брюзжл Семенов Кртшеву, когд они по окончнии уроков шли домой.

— Я вовсе не спускю.

— Ну-у, спускешь… В прошлом году, помнишь, кк оттрепл его, теперь уж см говоришь: «В известном смысле…»

— Послушй, нельзя же действительно со всем соглшться…

Кртшев рссеянно скользнул взглядом по проходившей дме, по прилвку, звленному грушми, персикми, виногрдом, молодыми орехми в зеленой скорлупе, втянул в себя ромт этих плодов и договорил:

— Я верю… но не могу же я, нпример, предствить себе небо инче, кк оно есть, то есть не простым воздухом.

И Семенов и Кртшев, кк бы для большей нглядности, подняли глз в прозрчную синеву осеннего неб. С неб их взгляд упл н злитую солнцем улицу, скользнул туд, где ярко синело бесконечное море, теперь прохлдное, спокойное, уснувшее в своем неподвижном величии.

Друзья остновились н перекрестке, откуд Кртшеву ндо было сворчивть домой.

— Я провожу тебя, — предложил Кртшев.

И приятели отпрвились дльше. Они шли, и то сходились тк, что плечи их кслись друг друг, то рсходились, рссеянно, мимоходом глзея н выствленные в окнх мгзинов вещи.

— Конечно, есть в природе, — продолжл Кртшев, — что-то непонятное, недоступное ншему уму… Я был бы слишком глуп, если бы не признвл того, что признвли люди, может быть, в тысячу рз умнее ккого-нибудь Корнев или Рыльского.

— Терпеть не могу этого Рыльского, — перебил Семенов, упрямо нклонив голову.

— И моя душ к нему не лежит, — соглсился Кртшев. — У Корнев есть все-тки…

— Д я тебе скжу, что Корнев просто под влиянием Рыльского.

— Ты думешь?

— Уверен… Просто см рзобрться не может, Рыльского боится: все, что тот ему нговорит, то и повторяет.

— Нет, положим, Корнев и см по себе не глупый млый.

Семенов сжл кк-то губы и произнес сухо:

— По-моему, просто фрзер.

— Д фрзеры-то они об.

— Ты посмотри, они обо всем берутся рссуждть. Ну что ж, в смом деле можем мы действительно обо всем иметь првильное понятие?.. Что, в сущности, их рссуждение? Мльчишество.

— Конечно, мльчишество.

— И я тебе скжу, опсное мльчишество, которое может привести ни больше ни меньше кк к исключению… Это ведь все не ихнее… из книжек рзных… Рыльский из воды сухим выйдет, Корнев, кк дурк, попдется. Вот отчего я и не могу считть Корнев умным человеком… Смое лучшее — подльше от них, — зкончил Семенов.

Он опрвился, кк-то особенно выствил грудь, ндулся и рсклнялся с проезжвшим н извозчике военным.

— Плц-дъютнт, — объяснил он Кртшеву.

И об оглянулись и смотрели, кк ехл н извозчике плц-дъютнт в полной форме, с нброшенным поверх мундир форменным пльто.

— Глупя у них форм, — скзл Семенов, — тк, что-то среднее, — не то квлерия, не то пехот: не рзберешь.

Друзья прошли еще одну улицу.

— Ну, мне уж пор, — остновился Кртшев.

— Еще через мост.

И они пошли через мост.

— Я бы тебя проводил, — скзл Семенов, смотря н чсы, — д опоздю к обеду… Отец нсчет этого формлист… Д и действительно… ну, прощй.

Друзья попрощлись у последнего поворот, откуд виднелся желтый с мезонином дом-особняк, где жил семья Семенов. Семенов и нпрвился к нему спешной деловой походкой, Кртшев лениво побрел нзд, щурясь от солнц и предствляя себе, кк Семенов торопливо взбежит по узкой лестнице в мезонин, положит тм рнец, умоется, рсчешет перед зерклом волосы, денщик почистит его щеткой. Зтем он быстро спустится вниз; пройдет большой пустой зл и войдет в столовую, где уже собрлось все семейство и глв его, худой, с суровым лицом полковник, в рсстегнутом кителе, в синих штнх, молч шгет своими сухими ногми по комнте. Семенов подойдет, с выпрвкой шркнет ножкой, нклонится и поцелует жилистую руку отц, произнося безличным тоном:

— Здрвствуйте, ппш.

Зтем подойдет к худой, с некоторой претензией одетой дме, небрежно подхвтит ее руку, поднесет к губм, покровительственно нгнется, поцелует ее в губы, зглянет в ее добрые устлые глз и скжет:

— Здрвствуй, ммш, кк себя чувствуешь?

Н млдших бртьев, Борю и Петю, Семенов вскользь только взглянет и пойдет к своему месту, потому что отец, посмотрев н чсы, уже берется з свой стул.

З обедом всегд кто-нибудь из полковых, рзговор по чину, после обед обязтельня чсовя пильня н скрипке. Семенов см уже знет, торопливо блгодрит и спешит нверх. Оттопырив губы, он ккуртно вынимет из ящик скрипку, достет смычок, долго нстривет, прислушивясь, весь сосредоточенный, с поднятыми бровями, и, кончив скучную, но приятную по своим результтм рботу, стновится в позицию, вытягивет руку со смычком, прицеливется глзми в ноты, склоняет голову, и по дому несется твердый однообрзный звук низких и высоких нот громкой скрипки. А тм, в кбинете, сидит сухой полковник, курит, смотрит в окно, одним ухом слушет полкового, другим — твердые отчетливые звуки нрвящегося ему своей определенностью инструмент.

Эт хорошо знкомя Кртшеву кртин ярко рисуется ему, пок он в блеске веселого, безоблчного дня идет домой, и ему звидной делется эт нлження, системтическя жизнь… Жизнь его родных и он см предствляется ему чем-то рзбросвшимся, несобрнным. Книги его, почти не связнные, то и дело скользят в рукх, в голове бродит мысль и пересккивет от Семенов к Беренде, тоже скрипчу, игрвшему, в контрст с Семеновым, тк мягко и мелодично. Он вспоминет Корнев, Рыльского, вспоминет опсения Семенов, его охвтывет ккой-то стрх з их судьбу, но последний совет Семенов «подльше от них» производит н него кк рз обртное действие, и его тянет к ним, и он дже кк-то мирится с неприятною внешностью Корнев и Рыльского; мирит его глвным обрзом то, что это они говорят не свое, что не пред ними, Корневым и Рыльским, приходится преклоняться, пред тем, чему и они поклоняются сми. А пред тем, чему дже Корнев и Рыльский поклоняются, пред тем и никому не обидно… «Все-тки они умные и умнее Семенов», — зкончил Кртшев свои рзмышления.

И дже нетерпимя внешность их, резкие выходки и те осветились инче: «Просто мльчишки, — узнли, д и не говорят откуд, вот если б я первый узнл, они бы не знли, что говорить. Все-тки я умный: они по книжкм, я без книжек, и то совсем почти им не поддюсь».

Весь клсс рзбился н две нервные пртии: Корнев, немногочисленную, и — пртию Кртшев.

Групп Корнев сблизилсь между собой и вне гимнзии, — ходили друг к другу в гости, но тк, впрочем, что с семействми не имели никкого соприкосновения. Обыкновенно компния собирлсь в комнте товрищ, — тм курили, читли, туд приносили им чй. Если собрние было более обыкновенного, им уступлись иногд и прдные комнты, покзывлись н мгновение родные и уходили, сопровождемые блгодрственными взглядми молодежи. Что могло быть приятнее, кк чувствовть себя совершенно свободными от необходимости чинно сидеть, чинно говорить. Ккое удовольствие испытывл компния, когд дверь зтворялсь з непрошеным взрослым членом семьи! Корнев дст сейчс, бывло, козл. Рыльский попрвит свой шнурок от pince-nez и снисходительно пустит: «Х-х!» Дрсье, потомок изящных фрнцузов, оглянется с комичной миной, подберет флды и бултыхнется н дивн.

— Послушй, фрнцуз, — скжет Корнев, — сегодня тебе спть не ддут.

— Откуд ты взял, что я буду спть? — фыркл Дрсье, поплотнее умщивясь.

Корнев некоторое время добродушно рссмтривл Дрсье и произносил с кким-то пренебрежительным снисхождением:

— Рыло.

— См ты… — тк же добродушно огрызлся фрнцуз.

— Что с ним церемониться? — говорил Рыльский, обрщясь к Дрсье. — Вот тебе постновление коммуны: если ты не повторишь последней фрзы, когд остновятся, то кждый рз с тебя том Писрев.

— Ну… — рзмхивя рукми, подсккивл До лб, — двй, брт, деньги, по крйней мере, без всякой помехи спть будешь.

— Дурчье, — смеялся вместе со всеми Дрсье, — не дм.

— Тем хуже для тебя…

— Хорошо, хорошо… — кивл головой Дрсье, — посмотрим еще.

Нчинлось чтение: и в то время кк все слушли с нпряженным внимнием, Дрсье нпрсно изнемогл в непосильной борьбе: что-то лезло н глз, зкрывло их, и Дрсье кончл тем, что слдко зсыпл коротким чутким сном. Очень чутким. Чуть остновятся, уж Дрсье знл, в чем дело, и, еще не проснувшись, лениво повторял последнюю фрзу.

А Рыльский делл жест и продолжл читть.

— А кто слишком склонен к Яни, того больно бьют по пяткм… Дрсье, повтори.

Дрсье всккивл и быстро повторял, и от сумсшедшего хохот дрожли стекл, потому что Яни — и бог земли, и в то же время фмилия крсвицы гимнзистки, к которой нервнодушно фрнцузское сердце Дрсье: вся фрз выдумн Рыльским без всякой связи с предыдущим и последующим чтением, специльно для Дрсье.

— Ну, тк хоть это зпомни хорошенько… — нствительно говорил Рыльский.

И снов шло чтение, зтем споры, рссуждения. Подымлись рзные вопросы, решлись. Это решющее знчение обыкновенно приндлежло Корневу и Рыльскому.