/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Таежная богиня

Николай Гарин


Часть первая

Диплом

Неожиданно Никита проснулся. Настольная лампа равнодушно высвечивала на часах два ночи. Пятиэтажная общага утробно бухала низкими частотами какого-то бесконечного ритма, отчего казалось, что ты находишься в чреве огромного корабля с работающим на полную мощность двигателем. Из коридора занудно и монотонно доносилось: “Люська, ну, открой... ну, Люсь...”

Однако Никита проснулся не от этого естественного фона любого студенческого общежития. Он проснулся оттого, что во сне с ним что-то произошло, нечто важное и значительное. Перебрав в памяти все события прошедшего дня, Никита начал было сомневаться в ощущении, но в груди опять что-то сладко шевельнулось.

“С чего бы? — он потянулся за сигаретами. — Что за нечаянная радость?”

Еще раз перебрав в памяти все, что было накануне, он скривил губы и медленно вложил в них сигарету.

Никиту трудно было удивить. Наоборот, он сам последние полгода упорно искал, чем удивит комиссию на защите дипломной работы.

Пять лет назад, поступив в знаменитую Строгановку, он то и дело удивлял группу, курс, да и все училище, своими необычными и многогранными способностями. Замкнутый, неразговорчивый, невысокого роста, строгий в лице и поступках, он приехал учиться, и учился на совесть. Его прозрачная, волнующе-трепетная живопись не оставляла равнодушным никого. Особенно хороша была графика. Обычные учебные рисунки, казалось, были наполнены музыкально-колокольным звоном. Это восхищало преподавателей.

Высокомерных искусствоведов озадачивала его самобытная философия искусства вообще и изобразительного в частности. Никита уверенно рассуждал о предназначении художника как некоего пророка общественной морали и индивидуальной нравственности грядущего времени. Изобразительный ряд, говорил он, это окно в будущее, независимо от тематики произведения. Главное, страстно рассуждал Никита на семинарах, нравственная позиция художника, его готовность вырвать собственное сердце и вложить в картину. Многие открыто смеялись, кто-то как будто понимал его, остальные были равнодушны и безучастны. Хвалили, завидовали, любили, ненавидели и в конце концов привыкли. И вот теперь ждали, чем же он удивит на дипломе.

По большому счету Никите это было безразлично. Он искал через искусство себя, смысл жизни, некую гармонию; не формальную, не композиционную или колористическую, а истинную гармонию, что-то вроде абсолютной модели будущей жизни. Главное для него здесь в Москве, в главном художественном училище страны, попытаться выразить ее художественными средствами, а именно через живопись...

Иногда Никите казалось, что он чувствует “аромат” этой гармонии, ощущает напряжение ее “поля”, ее близкое присутствие в ином, может быть, даже неземном воплощении, но как увидеть, как вытащить это ощущение на свет Божий?..

Почти пять лет он приближался к задуманному, всесторонне готовил себя, избегал суетного, постороннего, безмятежного. Тренинги, многочасовое, а порой и многодневное созерцание оригиналов великих произведений, изучение технологий приготовления красок, техники наложения их на холст, эмоциональная и духовная настройка и многое, многое другое... Наконец пришло время, или, как считал Никита, — его момент истины.

Время-то пришло, а результатов никаких. Все пять месяцев с начала дипломирования в полной готовности простоял на мольберте чистый холст. Его комнатка была завалена эскизами: сотни листов, изрисованы десятки квадратных метров бумаги.

Сначала Никита ждал, работал и ждал. Потом начал беспокоиться, что не приходит, не появляется тема, та единственная и главная, через которую он выразит, покажет и докажет свою концепцию идеальной модели. И вот теперь он в отчаянии. Кафедра поглядывала исподлобья. Его перестали понимать даже те, кто ранее понимал, или делал вид, что понимал. Процентовки проходили без него. Напряжение нарастало.

И вот этот сон... А может, и не сон? Нет, ощущение, что лед треснул, пришел в движение, появилось именно во сне.

Так и не раскурив сигарету, Никита встал, отыскал глазами в изумрудной батарее пустых бутылок заначку — полбутылки портвейна. Налил в стакан и, заложив за спину подушку, удобно уселся.

“Ну вот, теперь начнем с самого начала...” Никита закрыл глаза, чтоб легче пришло то, что привиделось, однако, вспомнив о сигарете, он торопливо достал спичку и чиркнул по коробку. Головка сначала зло зашипела где-то внутри себя и лишь потом взорвалась рваным, лохматым пламенем. И словно в ответ, в голове Никиты тоже произошла вспышка. То, что Никита успел увидеть, поразило.

Нет, всей картины он не увидел, увидел очертание, некий лик, даже не совсем лицо, а лишь то ли лукавый, то ли раскосый прищур огромных глаз. Видение мелькнуло и пропало. Никита вновь схватился за коробок и истратил почти весь его запас, но ничего подобного больше не повторилось. “Что за хренотень?!” — проговорил он уже вслух и зажег последнюю спичку. Но и она ему не помогла. Пламя, гибко вильнув, вытянулось, ярко светя и немного потрескивая на самом кончике.

Никита закурил и рассеянно потянулся к стакану. Равнодушно, точно воду, выпил вино и, откинувшись на подушку, закрыл глаза. Что бы это значило?.. Почему лицо?.. Чье лицо?.. Женщина... Огонь... Глаза...

Ему стало казаться, что он уже видел это лицо, вернее глаза. Но где, когда?

Опять замелькали страницы памяти. Никита перебирал их, перетряхивал весь свой нехитрый архив, пока не забрался в далекое детство и не наткнулся на рабочую тетрадь отца.

Своего отца Матвея Борисовича Гердова Никита едва помнил. Он пропал, когда маленькому Никите было всего шесть лет.

Матвей Гердов родился в сороковом году. После войны они жили втроем с матерью и бабушкой. В то послевоенное время по домам ходили художники, как правило, — бывшие фронтовики, которые за незначительное вознаграждение, а то и просто за еду и постой рисовали на клеенчатых скатертях “картины”. Они изображали беленькие домики в одно окно на берегу небольшого голубого пруда с двумя лебедями, а по углам толстых голубков с алыми розами в желтых клювах. Иногда рисовали жирных кошек с зелеными, стеклянными глазами и огромными бантами на шеях. Эти “произведения” вывешивались на стенах и хоть как-то красили убогие интерьеры послевоенных жилищ.

Одного из таких художников бабушка пустила в их дом квартирантом. Это был калека, вместо правой ноги у него болталась подсунутая спереди под ремень штанина. Крепкие, жилистые руки цепко держали самодельные, грубо сколоченные костыли. Художник устроился на чердаке. Там было просторно и вполне сносно для временного летнего проживания. Пологая лестница с широкими ступенями и крепкими поручнями была для него вполне удобной.

Прежде чем увидеть их нового квартиранта, Матвей его услышал. Стук костылей, когда тот поднимался по деревянной лестнице или ходил у себя на чердаке, тревожил и бабушку, и маму, они замирали и смотрели на потолок с состраданием и опаской. Но больше всего этого стука боялся Матвей. Когда же он увидел, кто поселился у них на чердаке, его пробила дрожь. Мальчику показалось, что у них поселился злодей из сказок. Высокий и сутулый квартирант походил на кривое дерево с подпорками, а перекошенное, морщинистое лицо с маленькими тусклыми глазками казалось Матвею таинственным и зловещим. По утрам, громко стуча костылями, одноногий художник уходил на заработки, а вечером, чудом удерживая себя в вертикальном положении, возвращался пьяным и еще более угрюмым. Потом всю ночь сверху доносилось его жуткое бормотание, вскрики, ругань и наконец невыносимый храп. Мама ежедневно укоряла бабушку, что та пустила этакое чудовище в дом. Та оправдывалась, приговаривала, что, мол, ничего, потерпим до осени, а там и расстанемся.

Квартиранта звали Антонычем. По утрам, спустившись с чердака, он закидывал за спину плоский деревянный чемоданчик на широком ремне и, подпрыгивая, гулко стуча костылями, удалялся на промысел. Вот этот-то чемоданчик и волновал Матвея. Мальчик догадывался, что в нем краски и кисти, но как они выглядят, какого цвета, как их замешивать, красить?! Он любил рисовать, когда была бумага, а не было — рисовал на песке на берегу речки, углем на плоских камнях или заборах, но вот чтобы красками — не доводилось. Не доводилось и видеть, как это получается.

Страх к квартиранту сменился у маленького Матвея интересом. А через неделю-другую Антоныч сам предложил внуку хозяйки отправиться с ним на работу. Матвей долго сомневался, но интерес переборол, да и работа оказалась рядом с их домом, художник расписывал печь в избе его приятеля Вовки Митина. Антоныч даже доверил нести Матвею заветный чемоданчик, который оказался не таким уж и легким. В нем что-то побрякивало, переворачивалось и булькало.

Матвею хорошо запомнился их первый рабочий день. Тогда, зайдя в избу, Антоныч значительно нахмурился и молча стал гладить ладонями бока огромной печи. Затем смочил ее какой-то тягучей жидкостью, после чего огрызком карандаша нанес пометки и склонился к чемоданчику. Все, кто был в доме, расселись вокруг и не дыша наблюдали за каждым его движением. В чемоданчике оказалось множество мятых грязноватых цилиндриков, сплющенных с одного конца и с крышечкой на другом. Однако когда Антоныч начал выдавливать их содержимое на палитру, промасленная фанерка словно вспыхнула от ярких цветных червячков, которые лениво выползали из этих грязных цилиндриков. Разноцветные червячки важно укладывались отдельно друг от дружки и замирали в причудливых позах. Матвею никогда не доводилось видеть ничего подобного. Не успел Матвей налюбоваться сочностью и чистотой цвета, как на червячков грубо набросилась кисть и начала их давить, перемешивать, размазывать по палитре, смоченной пахучей жидкостью.

Антоныч работал быстро. Вскоре из разрозненных мазков на боковине печи появились зеленые деревья странного вида, над ними голубое в ватных клочках небо, а в самом углу около печной трубы желтое солнце с длинными, слегка ломанными лучами. Матвей был поражен. Он не сводил восторженных глаз с кисти, которая то и дело накладывала на печь все новые и новые краски. Мальчик проникался цветом и готов был многое отдать, чтобы самому хоть раз попробовать что-нибудь раскрасить. Он уже по-другому смотрел на невзрачные, мятые цилиндрики, которые выдавали из себя волшебные цвета.

С того дня так и пошло. Утром, едва раздавался перестук костылей на чердаке, Матвей уже был на ногах. Наспех перекусив, он поднимался наверх к Антонычу, взваливал на себя чемодан, и они отправлялись на работу. Ни мать, ни бабушка, зная увлечение мальчика рисованием, не возражали. Постепенно, внимательно наблюдая, как Антоныч размечает свое будущее “произведение”, как подбирает цвета, как накладывает мазки, Матвей стал замечать, что ему хочется поправить рисунок Антоныча, изменить цвет, картину сделать более нарядной, забавной, интересной, но он боялся сказать даже слово.

Однажды, расписав до половины большую клеенку одной из заказчиц, Антоныч перебрал за обедом молодой браги и неожиданно уснул. Он завалился прямо под стол и, вытянув единственную ногу, засопел.

Просидев несколько минут подле неподвижного Антоныча, Матвей жадно схватил кисть и палитру, и рисунок на клеенке стал меняться. Мальчик так и не понял, как все произошло, время будто остановилось. Опомнился, когда картина была завершена. Вместо овального прудика появилась река со скалистыми берегами, как у них в Сысерти, пышные березки стали прозрачнее, сквозь листву виднелось небо, домик подрос и стал двухэтажным, как у Черепановых, их соседей. Появился резной забор, но самыми нарядными и красивыми стали цветы, которые выглядывали из-за забора. Цветы были и по углам картины вместо жирных, круглых голубей.

Спросонок Антоныч долго смотрел очумелыми глазами на празднично раскрашенный пейзаж, пока наконец не понял, что перед ним совсем не его работа. Тяжело дыша густым перегаром, он подтянул к себе испуганного Матвея, глянул на его перепачканные красками ладони и тут же без замаха ударил по лицу. Опрокидывая ведра, тазы и стулья, мальчик отлетел в дальний конец избы и замер.

Боли он не чувствовал, а чувствовал, как ни странно, другое, что-то трепетное, радостное, зародившееся в этот момент внутри, что-то светлое и легкое. Это потом, когда пройдут годы, Матвей поймет, что именно тогда он впервые почувствовал себя начинающим волшебником. Когда, смешав несколько красок, можно сделать праздник на обыкновенной клеенке, нарисовать простую ромашку, оживить и сделать ее сказочно красивой. Когда в темной убогой избе по твоему желанию вдруг вспыхивает радуга, а над ней огромные, невиданной красоты бабочки. Или когда уставшие от горя и нужды глаза людей становятся по-детски теплыми и доверчивыми. Все это будет потом.

Несколько дней после случившегося Антоныч не брал с собой Матвея. Ходил один, гулко постукивая костылями и погрохатывая чемоданчиком с красками. Стал чаще и сильнее напиваться, драться с собутыльниками, увеча всех, кто подворачивался под руку, ломая об их головы свои костыли, разбивался в кровь сам. С наступлением осени сильно простыл, слег и уже больше не поднимался. Схоронили бедолагу, так и не узнав ни его фамилии, ни откуда родом. Остался лишь чемоданчик с красками.

А Матвей продолжал рисовать. Рисовал в школе, оформляя классные стенгазеты. Рисовал сочно, смело, самобытно, удивляя одноклассников и учителей. Все предрекали ему большое будущее, но судьба распорядилась иначе.

Едва поняв, откуда это ночное видение с женским лицом, Никита бросился на вокзал. Через семь часов скорый поезд мчал Никиту домой. Вытянувшись во весь рост на верхней полке, Никита смотрел в окно, за которым непрерывной размазанной картиной плыли перелески Подмосковья, мелькали дома, речушки и снова лес.

До защиты осталась ровно неделя, семь дней. “Сутки туда, сутки дома и обратно, — рассуждал он, глядя на густеющие сумерки за окном, — главное — найти ту тетрадь! Тетрадь, тетрадь...”

Спать не хотелось. Было легкое возбуждение, от которого не сиделось и не лежалось. Думать Никита боялся. Боялся спугнуть едва наметившееся ощущение выхода из тупика, надежду, что могла бы вырвать его из застоя, из затянувшихся терзаний по поводу главной работы за пять лет учебы. В предыдущую ночь, после того, что приснилось, он так больше и не заснул. Вот и теперь соседи по купе недовольно поглядывали на странного парня, который то и дело бегал в тамбур покурить, а если забирался на свою полку, то без конца ворочался.

Чтобы не напугать мать неожиданным приездом за неделю до защиты, Никита сразу отправился в Сысерть к бабушке. Маргарита Александровна, разменявшая восьмой десяток, отнеслась к внезапному приезду внука весьма спокойно. Ни о чем не спрашивая, она накормила Никиту и стала стелить ему за печкой постель.

— Не-е, бабушка, я на чердаке...

— Пошто так? — удивилась Маргарита Александровна.

— Надо. Хочу почитать отцовские тетради. Там все по-прежнему, как было? — Никита поднял на бабушку покрасневшие от бессонной ночи глаза.

— А почему там должно что-то измениться? — вопросом на вопрос ответила та и внимательно посмотрела на внука. Вот теперь она удивилась. Приехать из Москвы и, не заходя домой, сразу к ней, вернее, к тетрадям отца... Значит, наконец-то понадобились тетради Матвея, ее единственного сына, давно пропавшего где-то в горах на Севере.

Через полчаса Никита уже рылся в груде хлама, скопившегося на чердаке за много лет. Легко отыскав небольшой сундук с вещами отца, он погрузился в пыльные, умершие, как и отец, вещи. Все они были аккуратно и любовно уложены, и лишь пыль да запах говорили об их заброшенности. В основном это было снаряжение геолога-полевика далеких шестидесятых годов, затертые, выбеленные солнцем и потом штормовки, растрескавшиеся сапоги, геологический молоток, полевая сумка, тетради... Вот в какой-то из них и находилось то, ради чего Никита приехал.

Ему было лет семь или восемь, когда, играя здесь, он неожиданно наткнулся на этот деревянный сундук, обитый ржавыми полосками железа. Сундук был не заперт, хотя сбоку был врезан красивый замок. Вот тогда, перелистывая толстые, в коленкоровых обложках тетради своего отца, он впервые увидел, как здорово тот умел рисовать. Рисунки были на каждой странице. Карандашные, чернильные, в различных техниках. На одной стороне разворота тетради шел сложный текст с цифрами и непонятными знаками, а на другой рисунки. Это были наброски фрагментов каких-то горно-таежных ландшафтов, образцов пород, минералов, птиц, зверей. Были изображения людей с раскосыми глазами в странных меховых одеждах. На рисунках они охотились с луками и ружьями, рыбачили с лодок. Были изображены их конические хижины из шкур, собаки, дети, олени, медведи и многое, многое другое. Это стало первым пособием по рисованию для маленького Никиты. Он дни проводил на чердаке и перерисовывал в свой альбомчик рисунки отца. Получалось плохо, но зато он раскрашивал цветными карандашами, и ему это нравилось.

Все рисунки были ему более или менее понятны, кроме одного — изображения некоей женщины. Это был странный портрет. Он выглядел так, как будто уже законченный карандашный рисунок отец зачем-то стер ластиком, но не до конца, осталось легкое, прозрачное изображение, точно прикрытое просвечивающей тканью. Тем не менее рисунок хорошо читался. Лицо женщины было необыкновенно красивым. Тогда, глядя на него, маленький Никита догадался, что отец нарисовал этот портрет, чтобы любоваться этой женщиной, отчего мальчика охватило чувство ревности, он захлопнул тетрадь и убрал ее подальше. Вот это-то лицо и приснилось ему два дня назад в Москве. И сейчас, торопливо отыскивая нужную тетрадь, Никита свежо и ясно представлял этот рисунок. Из-за него он приехал сюда, чтобы открыть для себя некую тайну, давний секрет отца, а может быть, и свое будущее.

— Ложись, Никитка, — неожиданно донеслось снизу, — ложись, родимый, утром и найдешь, че ищешь-то. — Маргарита Александровна болезненно переносила чрезмерную трату электроэнергии. Ее страсть к экономии была известна. — Огонь-то зря не жги, родимый, выключай огонь-то...

— Хорошо, бабуль, все, ложусь, — громко проговорил внук и принялся искать свечу.

Когда вспыхнул живой огонек и погасла лампочка, на Никиту вязко и мягко навалилась темнота. Прикурив от свечи, он откинулся на спинку старого дивана и закрыл глаза. Хотелось попривыкнуть к полумраку и немного перевести дух.

— Дом-то не спали куревом, — опять донеслось снизу

— Не спалю, бабуль, — не открывая глаз и не напрягая голоса, отозвался Никита.

Сидя с закрытыми глазами, он чувствовал, как нарастает волнение. “Вот будет смешно, если вся эта затея с поездкой лопнет, — мучился сомнениями Никита, — бросить все на целых три дня!” Но навстречу сомнению росло другого рода волнение, от которого немного знобило. Это волнение шло от стен чердака, его углов, от каждой доски, щелей. Никита это чувствовал и удивлялся, почему с этим чувством не появляется страх к непонятному.

Открыл глаза. Чердачное пространство сбежалось к огню и закружилось у маленького пламени. Старые гнутые стулья, шкаф, этажерка, ящики, коробки — все превратилось в причудливые существа, которые замерли, затаились в ожидании чего-то необычного и таинственного.

Никита потянулся к сундуку, достал две последних тетради и стал листать. При свете свечи по-другому заговорили рисунки. Это удивило Никиту: он не сразу догадался, что ряд рисунков были выполнены, вероятнее всего, при свете костра или, как сейчас, свечи. Многие из них приобрели призрачные черты и уже не казались столь реальными. Было что-то не так. Никита это чувствовал, вертел тетрадь и так, и этак. Самыми странными были рисунки, выполненные в технике прозрачной акварели с последующей карандашной доводкой. Их надо было смотреть как-то иначе, думал Никита. Но как? Да и сами изображения напоминали абстракции, крепко построенные композиционно. В этих абстрактных рисунках угадывались силуэты гор и людей, каких-то острых скальных расколов и то ли тяжелых туч, то ли дыма...

Неожиданно Никита поднял тетрадь и посмотрел рисунок на свет. Тотчас изображение изменилось. Поменялась композиция, малозаметные детали вышли вперед, а светлое, незначительное пятно, что было посередине, стало живым костром. Ожили и зашевелились люди в странных длиннополых одеждах, они будто приблизились к огню, который, странно выгибаясь, бросал золотистые отсветы на скалы и их плоские лица...

— Че-ерт! — вырвалось у Никиты. Он опустил тетрадь, оглянулся, протер глаза и снова взглянул на рисунок. Все было по-прежнему на своих местах — абстракция, бледненький акварельный рисунок... Вновь поднял и взглянул на свет через рисунок... “Что за ерунда!” Сознание отказывались верить. Никита поежился. “Глупость какая-то. Или переутомление, или, — он еще раз оглянулся, — может, все еще сплю?” И тут его словно слегка тряхнуло: “А что же тогда с портретом?”

Когда он добрался наконец до заветной тетради и, открыв ее на нужной странице, дрожащими руками поднял рисунок, увиденное превзошло все ожидания. У Никиты перехватило дыхание. Женское лицо с небольшим разворотом зеленовато светилось, оно было прозрачным. Эта прозрачность давала рассмотреть за ним некое очертание гор, деревьев, скал, и снова людей. Поворот головы, волевой подбородок, взгляд несколько раскосых глаз придавали величественность и властность невиданной по красоте женщине. Никите показалось, что в какой-то момент на ее губы легла снисходительная улыбка, а голова чуть качнулась, как бы приглашая его с собой... в тайну.

Никита впился глазами в рисунок. Его детские впечатления сильно отличались от теперешних. Странное лицо никак не могло быть нарисовано с натуры. Нет и не могло быть такой натуры, да и техника рисунка какая-то странная, никому не известная и может быть использована только вот для таких волшебных эффектов. Штрихи карандаша при близком рассмотрении были плавными и напоминали легкие волны на воде. Они дрожали и покачивались от каждого колебания пламени свечи, отчего лицо, казалось, дышит, а если тетрадь медленно поворачивать или наклонять к свету, то оно и вовсе оживало.

Вдруг скрип ступеней оборвал мысли Никиты. Он опустил тетрадь и подошел к лестнице. Охая, на чердак поднималась Маргарита Александровна.

— Никитушка, ты бы задул свечу-то. Ненароком уснешь, и сгорим в огне.

— Да ну, что ты, бабуль, я же сказал — еще немного, и лягу, — взволнованно, все еще под впечатлением рисунка проговорил Никита.

— Ты ить михеевский-то дом помнишь, у реки, так в марте сгорел. Васька-то их, идол, и поджег. Кроме его, и некому было... — Маргарита Александровна остановилась на середине лестницы и отступать, пока внук не погасит свечу, не собиралась. Никита это понял и с огромным сожалением и... облегчением вернулся к столу и задул свечку.

Лежа в постели, он еще и еще раз перебирал в памяти виденное. Его никак не покидало ощущение сказки. Будто он все еще продолжает спать. Никита опять представил прекрасное лицо и вновь не поверил, что оно может или могло существовать в природе, уж больно оно неземное. Как отец мог такое увидеть или придумать? Живое, дышащее, с величественным взглядом...

Никита проспал до полудня. Встав, он тут же бросился к сундуку. Теперь, глядя на рисунки отца, он уже сильно сомневался в том, что ему привиделось ночью. Дневной свет снял с них загадочность, сделал рисунки беспомощными, простыми и наивными. Никита смотрел через них и на солнце, но никакого эффекта. Ждать следующей ночи он не мог, через три часа поезд. Торопливо перекусив и собрав сумку, он уже хотел было выходить из дома, но решил все же прихватить с собой парочку тетрадей.

Спускаясь с чердака, Никита почувствовал, что что-то забыл. Вернулся. Внимательно огляделся. Ничего. Но едва сделал несколько шагов к лестнице, как его опять что-то удержало. Перекладывая в сундуке вещи, он переставил и ветхий фанерный чемоданчик. Он знал еще с детства, что там хранятся краски отца, с тех пор и не открывал. Сейчас же он вдруг взял и открыл его. Мятые, мутные тюбики были плоскими, почти пустыми, а если что в них и осталось, то высохло и превратилось в камень. Тем не менее от этой ненужной груды повеяло чем-то теплым и уютным. Никита брал то один тюбик, то другой, пытаясь прочесть, что за цвет и чьей фабрики продукция, но ни на одном из них не было ни единой буквы, или они стерлись. Однако пальцы уже откручивали тугие колпачки, а глаза угадывали цвет. Незаметно для себя Никита отбирал желтые тона и клал в карман, не зная, зачем это делает, ведь в Москве у него всего достаточно.

Когда Никита вернулся в Москву, оставалась ровно три дня до защиты дипломных работ.

— Ну, ты даешь, Ник! — влетев в комнату, выдохнула Валерия Садовская, перевела дыхание и добавила: — Все его ищут, с ног сбились, а он!.. Ты где был?! Тебя же не допускают к защите!..

— Ну и что, — спокойно проговорил Никита.

— Как это что?! — взвизгнула девушка. — Твой обожатель Астапчук такую истерику в деканате закатил! Теперь — что ректор решит...

— Лер, все будет хорошо... — Никита оторвался от этюдника и медленно повернулся к гостье. — Все будет хорошо, — повторил он устало и немного иронично.

Вот за это легкое высокомерие к суете и мнимым трудностям, за этот независимый серо-голубой взгляд, за жесткие широкие скулы, за монументальность и аристократизм в осанке многие девчонки на курсе преданно смотрели на Никиту, мечтали о нем и тихо ненавидели друг дружку. Сходила с ума и Валерия — избалованная, холеная и капризная дочь высокого московского чиновника, по праву одна из красавиц на курсе. Сходила с ума и бесилась оттого, что этот парень, далеко не красавец из зачуханной уральской деревни, никак не поддается ей, не приручается. Мало того, ведет себя так, как будто делает одолжение, позволяя находиться с ним рядом и говорить. Это красноречивое благоволение Никиты обижало и взвинчивало самолюбие Валерии.

В первые секунды встреч ей еще удавалось смотреть на него с вызовом и превосходством, помня о своем социальном положении. Лера высоко вскидывала бровь, эффектно выгибала спину, отчего немалая грудь становилась еще убедительнее, и некоторое время смотрела на него свысока. Но потом происходило что-то непонятное. Натолкнувшись на его взгляд, девушка сникала и даже как будто уменьшалась в росте, скукоживалась, превращаясь в обыкновенную молоденькую бабенку, молящую глазами о проявлении к ней жалости, снисхождения и покровительства. В такие мгновения Лера ненавидела себя, проклинала свою бабью сущность, но ничего не могла с собой поделать. Она отрывалась от земли и благоговейно уносилась в серое небо его глаз, млея от предвкушения волшебства. И нередко это волшебство наступало — его стальные глаза превращались в олово, потом в ртуть, отчего у Леры сбивалось дыхание и она, приоткрыв рот и широко раздувая ноздри, начинала шумно втягивать в себя воздух. А когда Никита соблаговолял слегка приобнять ее, у девушки отнимались ноги, внизу живота становилось жарко и влажно...

— Ты что, не понимаешь, что тебя запросто могут отчислить из училища? — уже гораздо мягче прозвучал ее голос. Взгляд девушки блуждал по лицу Никиты, по его плечам, груди, в который раз отмечая ее мощь, опускался ниже, еще ниже и еще, пока не упирался в привлекательную возвышенность под пряжкой его ремня. Глаза Леры туманились.

Глубоко вздохнув, как перед погружением в воду, девушка неуверенно шагнула к Никите. Ватные ноги едва держали ее, а руки... одна потянулась к шее, другая к пряжке, вернее чуть ниже...

— Э-э, милая, не сейчас, не сейчас, подожди, Лерочка... — с легкой усмешкой проговорил Никита.

— Что значит... подожди? — как во сне лепетала девушка. — Ты что, хочешь, чтобы я тебя придушила, да, жлоб несчастный? К нему всей душой... — горячо шептала она, все плотнее прижимаясь к Никите.

— И телом, — добавил уже вовсю смеющийся Никита.

— А он, гад неблагодарный...

— Лерочка, — он все же слегка обнял девушку, — у меня появилась тема, значит, есть шанс.

— Да какой шанс, если тебя не допускают, — немного трезвея, вскинула голову Лера.

— Ну и что, кто мне запретит выставиться?! — В смеющихся глазах Никиты по-прежнему не было ни тревоги, ни страха. Он продолжал жить по своим законам.

— Ну, хочешь, я своего папика подключу? — выдала неожиданно девушка.

— А вот этого не надо, милая, — на мгновение глаза Никиты блеснули холодком.

— Ну, хорошо, а где ты будешь писать? Не в этом же публичном гадюшнике!

— А где прикажешь? — снова смеясь, проговорил Никита.

— Слушай, а давай к нам на дачу, — помедлив, предложила Лера. — Сейчас там никого, у меня ключи, жратвы навалом. Возьмем кира, и к мольберту, а?!

Вот это было интересное предложение. Никита уже как-то бывал на этих министерских дачах и был поражен их роскошью, покоем и уютом, а также красотой этих необыкновенных мест на берегу Клязьмы.

— Надо подумать, — отведя взгляд в сторону, сказал он.

— А что думать-то! — запальчиво воскликнула девушка, схватившсь за Никитино плечо.

— Ну, хорошо, хорошо, пожалуй, на этот раз ты права.

— Ур-ра!!!

— Да не-ет же!.. — через минуту кричала на вахте в телефон Лера. — Это на “Соколе”, Первый Балтийский переулок, — диктовала она кому-то адрес общежития.

— Минут через сорок придет уазик, — вернувшись в комнату Никиты и все еще светясь от радости, заявила девушка. — У тебя холст-то ого-го! — и опять потянулась к юноше.

— Ну, если уазик и через сорок минут... — улыбаясь в ответ, Никита соблаговолил впустить Леру в свои объятия...

После полудня они подкатили к шикарной, утопающей в молодой зелени даче в два этажа с видом на реку. Никита расположился на просторной веранде. Это было лучшее место для работы. Обилие естественного света, ни единого постороннего звука и упоительный запах начавшегося лета будили в Никите нетерпение и творческий зуд. Закрепив на мольберте холст, нагромоздив на палитре горы красок, разложив веером кисти, он отошел в другой конец веранды и, обхватив себя руками, замер. Для каждого художника это самый главный момент в работе. Это всегда мучительные и сладостные мгновения. Мгновения, когда холст перед тобой девственно чист и ты понимаешь, что любая линия, пятно или даже точка нарушит, сломает, извратит нерожденный идеал. Гораздо проще потом, когда холст перепахан, повержен в хаос и ты начинаешь из него выкарабкиваться, исправлять, тянуться к тому желаемому, что представлял до того, как взялся за карандаш или кисть.

Валерия наблюдала за Никитой через выходящее на веранду кухонное окно. Она готовила ужин. Накрывая стол, девушка то и дело отрывалась от своего занятия и с восхищением и немного страхом смотрела на жесткое, сосредоточенное лицо Никиты, на его руки.

“Странный этот Гердов, — застывая то с тарелкой, то с чем-то еще в руках, в очередной раз рассуждала Валерия, — странный и какой-то... загадочный, что ли”. С самого начала Никита стал для всех воплощением некоего героя-победителя. Сильный, независимый, талантливый, он покорял девичьи сердца своим равнодушием и недоступностью. Для многих Гердов был точно пришельцем из какого-то другого мира. Никита, казалось, совершенно искренне удивлялся, когда на очередной вечеринке кто-нибудь из девочек начинал плотнее прижиматься к нему, намекая на возможность полной близости. Гердов удивленно поднимал брови и, чуть отстраняясь от девушки, очень вежливо говорил: “Не сейчас, барышня, не сейчас, не здесь и не со мной, простите...” После этого барышня начинала люто ненавидеть его и... еще сильнее любить.

Валерия в свои тогда семнадцать была пресыщена вниманием сверстников из “нужных”, по мнению папы, семей. Она успела попробовать все, что могло предложить время и положение капризной “золотой” девочки. Но когда на втором курсе они остались одни с Никитой и он взял ее просто, грубо и больно, Валерия поняла, что до этого все было детством и баловством. В ту ночь в его маленькой общаговской комнатенке он ломал ее до хруста, мял, как глиняную, распластывал ее тело, точно сочень, подбрасывал куда-то к потолку, нежно целовал и возвращал на место. Тогда, в ту их первую ночь, она поняла, что значит быть женщиной, как сладко ей быть. Поняла и то, что такое настоящий мужчина.

А Никита тем временем продолжал колдовать над своим холстом. Все чаще, отложив тяжелую палитру, он отходил от мольберта и долго вглядывался в полотно, потом, вдруг схватив кисть, начинал ожесточенно искать нужный цвет, лихорадочно размешивая краски, подливая растворитель, после бросался к холсту и делал то, что подсказывали ему глаза, руки и сердце.

Время от времени, подглядывая и слушая, как поскрипывают под Никитой половицы, Валерия загадочно улыбалась краешками губ. Она вспомнила, как после первого курса на пленэрной практике ребята спорили о будущем, делясь друг с другом, кто о чем мечтал и чего желал добиться. Конечно, говорили о мастерских, о членстве в Союзе художников, о признании, о богатой клиентуре, конечно, о деньгах и о многом другом. Никита сидел, слушал и вроде как понимающе кивал. А когда дошла очередь до него, он всех поразил, заявив, что его мечта — найти клад. Тогда Лера хохотала до слез, и ей было немного стыдно за Никиту. “Почему клад?” — сквозь смех спрашивали ребята. И когда успокоились, Никита, продолжая улыбаться, стал выкладывать свои соображения.

— Клад, милые мои, можно найти где угодно.

— Как это — где угодно?!

— А так. Вот, например, развалины старой церквушки или монастыря. Покопайся вокруг как следует — обязательно найдешь что-нибудь ценное. Монахи были мудрыми людьми. По обычаю предков, все мы доверяем лишь земле-матушке, а никаким не чулкам и не банкам. По достоверным источникам, после прихода советской власти люди спрятали до девяноста процентов своих ценностей. Смекаете, недоверчивые мои? До девяноста!

Незаметно ребята перебрались поближе к Никите. А тот, глядя куда-то в небо и покусывая травинку, продолжал говорить негромко, спокойно и уверенно, точно рассуждал сам с собой.

— Известный, к примеру, факт — до 1917 года в России двадцать лет чеканили золотые рубли, а иностранные монеты имели хождение всегда. На руках у россиян было столько же изделий из благородных металлов, сколько у жителей всех стран Европы, вместе взятых. То есть в земле до сих пор лежит не один бюджет страны.

— Так ты предлагаешь заняться черной археологией?! — не выдержал кто-то из парней.

— Во-первых, я никому и ничего не предлагаю, а во-вторых, к вашему сведению, по данным ООН, черная археология входит в десятку самых прибыльных занятий. По статистике, кажется, Британского музея, девяносто девять процентов всех археологических находок совершаются любителями. А наша страна особая. Такого количества кладов, как у нас, нет больше нигде в мире. Ведь что такое припрятанные ценности? Это знак опасности, нависшей над их хозяином. А с опасностями в России всегда был перебор. Где, скажите мне, сокровища, к примеру, Тамерлана, Кучума, казна Ермака, Пугачева, Колчака? По карманам разошлась?! Нет, дорогие мои, все это где-то в определенных местах лежит, потеряно и забыто.

Притихшие ребята вдруг разом, перебивая друг друга, загомонили.

— А как ты собираешься искать? С чего начнешь? Чей клад, Кучума или Ермака? Может, нам всем вместе поискать? Эй, а давайте записываться в кладоискатели! Никита, запиши меня! И меня! И меня тоже!

Лере тогда было интересно, что же ответит Гердов. Удобно развалившись на траве, подложив руки под голову, продолжая улыбаться, он ответил, что чтобы найти клад, мало знать историю и географию, надо иметь две самые главные вещи для этого дела, первое — это почти религиозную веру в то, что ищешь, и второе — фантастическое желание отыскать.

— Гердов, ты сумасшедший, неужели думаешь найти, а?

— Я найду, — сказал он тогда буднично, а потом добавил, громко смеясь: — Обязательно найду.

Все ему вдруг поверили. “Этот клад найдет и вообще добьется всего, что пожелает”, — подумала тогда Лера, и ей стало немного страшновато оттого, что она может всерьез влюбиться в этого самоуверенного, дерзкого парня. Тогда Никита еще больше отдалился от остальных. Его уважали, завидовали таланту и... сторонились. Это было почти четыре года назад.

Глядя, как сосредоточен Никита, Лера боялась прервать его работу и позвать к столу.

Наконец, когда солнце стало заходить за вершины деревьев, а фиолетовые тени бесшумно вползли на веранду, она подошла к Никите сзади и, обняв, плотно прижалась.

— Пойдем, трудяга, я покормлю тебя.

Никита был голоден, он ничего не ел с утра, но сейчас даже мысли не допускал, чтобы прервать на несколько минут работу.

— Погоди, не время, милая, — проговорил он рассеянно и сделал движение, освобождаясь от ее объятий.

— Но ты же должен поесть, — горячим шепотом возразила Лера.

— Ты ешь, я потом... после, не мешай...

Валерия попробовала поласкать его, ее быстрые пальчики заскользили вниз по футболке, заскочили за ремень, резинку плавок...

— Лер, я же сказал, не мешай, потом...

Девушка, точно не слыша, нырнула под руку, державшую тяжелую палитру, и, опустившись перед Никитой на колени, стала расстегивать молнию.

— Мы же одни, Ник...

— Сударыня, — жестче перебил ее Никита и, отложив кисть, перехватил нетерпеливую руку девушки. — Вы злоупотребляете положением хозяйки дома.

У Леры хватило ума и выдержки не надерзить гостю. Вспыхнув, она вскочила и унеслась в гостиную. Проклиная Гердова на чем свет стоит, глубоко оскорбленная, она залпом выпила стакан вина, затем кинулась на широченную софу и, уткнувшись в подушку, тоненько, по-щенячьи заскулила...

Никита не сводил глаз с холста. Он впервые в жизни писал, почти не понимая, что он делает. Писал без единого эскиза, не сделав даже маломальского наброска будущей композиции. Чья-то воля в нем руководила процессом. Она замешивала, подбирала нужный цвет, водила рукой, накладывая мазок за мазком. А то, отложив кисть, брала мастихин и снимала только что наложенную краску, потом опять пальцы сжимали кисть, и снова цвет. Время остановилось. Никита ничего не видел и не слышал. Голод, который вначале еще как-то давал о себе знать, утих. Он не заметил, как дневной свет сменился светом электроламп, как через некоторое время опять появился мягкий, теплый солнечный свет, а лампочки погасли. Никита чувствовал, как с каждым взмахом кисти для него открывался новый мир, мир застывшей музыки и поэзии, мир гармонии цвета и фактуры, мир, совпадающий по ритму с его собственным душевным ритмом. Это было наслаждение, которого он никогда не испытывал.

У Леры моментально слетели остатки сна, когда, едва открыв глаза, она услышала все то же монотонное поскрипывание половиц на веранде. “Это что, он уже проснулся или вовсе не ложился?!” За ночь Никита слегка потемнел лицом, осунулся, движения стали чуть медлительнее, однако глаза горели ярче обычного.

Набросив на плечи плед, Валерия украдкой наблюдала за Никитой и никак не могла понять, что же движет им. Не желание же успеть выставиться со всеми вместе! Тогда что?

Осторожно ступая по скрипучим половицам, она подкралась к Никите со спины и впервые взглянула на холст. Увиденное ее обескуражило. По периферии полотно темнело от крупных и сложных по цвету мазков. К центру светлело, и мазки были мягче и мельче. Однако сам центр был не тронутый, не было даже карандашного наброска. “Что он замыслил?” — думала девушка, затаив дыхание, но спросить не решилась. Так же осторожно ступая, она вернулась на кухню и включила чайник.

Весь оставшийся день Никита проработал, даже не присев. Выпил на ходу чашки три кофе, не взяв при этом в рот ни крошки. Ни спрашивать о чем-либо, ни говорить с ним Валерия так и не осмелилась.

На следующее утро девушку испугал вид Никиты. По замедленным и неуверенным движениям, по тому, как он держал палитру и кисть, как искал цвет, как отходил от мольберта и как возвращался, как плотно были сжаты его губы, а на щеках ходили вздувшиеся желваки, Валерия поняла, что Никита на пределе. Она тихо прокрадывалась, ставила на стул перед мольбертом кофе и так же тихо удалялась. Через каждый час она приносила новую чашку.

Ближе к вечеру Лера перехватила взгляд Никиты и содрогнулась. На нее смотрели глаза больного или сумасшедшего. Они, казалось, должны были прожигать своим огнем все, на что натыкались. Это был другой Гердов. Он усох, стал тоньше, появилась сутулость, а потрескавшиеся губы все время шевелились, точно говорили с кем-то. “Что-то не ладится у него?!” — подумала Валерия. Понаблюдав, как Никита то накладывал краску на полотно, то с ожесточением снимал ее мастихином, она поняла, что у Гердова не получается нужный цвет.

И еще, как ни странно, у Валерии возникло впечатление, что, кроме них, на веранде появился еще кто-то... Она опасливо огляделась. Никого. Однако по спине пробежали колкие мурашки. “С ума сойдешь с этим Гердовым!...” — девушка перешла на кухню, и ей сразу стало спокойнее.

...Когда очередной раз стемнело, Никита обнаружил, что закончился кадмий лимонный, охра и желтый средний. Выругавшись про себя, он попытался выдавить еще сколько-нибудь из тощих тюбиков, но тщетно. И как-то легко вспомнил про старинные краски, что прихватил из фанерного чемоданчика отца. Он достал эти помятые, потемневшие от времени небольшие цилиндрики, перочинным ножом вспорол им свинцовые рубашки и извлек окаменевшие золотистые комочки. С помощью двух столовых ложек мелко раздробил, а потом и вовсе превратил в порошок. Полученную цветную пыльцу он долго и тщательно перемешивал со свежей краской на палитре и только тогда с предельной аккуратностью и осторожностью стал наносить ее на холст, как нечто крайне драгоценное и хрупкое. Через минуту он почти не дышал. Его лицо светилось, губы улыбались, он будто парил над холстом. Если бы в эти мгновения кто-нибудь увидел Никиту, то без колебаний решил, что у парня все же съехала крыша.

...Ночью Валерию словно кто-то тронул за плечо, и она проснулась. Открыв глаза, девушка прислушалась. Половицы на веранде не скрипели. “Наконец-то...” — с облегчением подумала она, но все же решила встать и убедиться, что Гердов действительно уснул.

Лера не сразу обратила внимание, что воздух во всем доме еле заметно светится. Она прошла в гостиную. На диване, свернувшись калачиком, по-детски подложив под щеку ладони, спал Никита. Осторожно поцеловав в висок, Лера укрыла его пледом. Пройдя на кухню, она в недоумении остановилась, глядя на окно, выходящее на веранду — оно светилось желтовато-зеленым светом. Это странное, неестественное свечение пугало и в то же время манило.

Переступив порог веранды, девушка точно вошла в некое светящееся вещество. Потолок, стены, сам воздух трепетали и волновались, отчего казалось нереальным и все вокруг. У Валерии опять возникло ощущение, что рядом с ней еще кто-то есть. Она огляделась. Никого. Девушка обошла веранду, заглядывая во все углы, не обращая внимания на холст. Однако когда она подняла глаза и посмотрела на полотно, ее словно ударило током.

Валерия застыла на месте, она даже не решалась моргнуть... И чем больше смотрела на картину, тем все дальше отрывалась от реального, земного, материального. Ей казалось, что картина, от которой исходило это странное желто-зеленое свечение, становится шире, выше, обволакивает ее своим светом, втягивает в себя. А она не сопротивлялась, погружалась в изображение без страха. Ей было легко и комфортно. Вокруг вырастали очертания заросших черных скал. И вот уже она маленькая, вместе с какими-то бронзоволикими людьми, одетыми в меховые одежды, стоит на коленях перед огнем, за которым... У Леры задрожали руки, губы, все тело... Из огня на нее смотрели властные раскосые глаза женщины необыкновенной красоты. Казалось, она что-то тихо говорит. Валерия напрягла слух, но не услышала ни единого звука. “Ты кто?!” — с трудом разлепив губы, наконец проговорила завороженная Лера, забыв, что перед ней картина.

“Я?!..” — высокомерно вскинув соболиную бровь, проговорила картина и беззвучно засмеялась.

Но нет, это не прозвучало, и Валерия не услышала, это вошло в нее как-то иначе, сразу в сознание и память. Ошеломленная Валерия видела, как изображение шевельнуло губами, качнуло ресницами, вздохнуло. После этого лицо стало мерцать, и Лере показалось, что это был не женский лик, а странный, неестественный огонь.

Так, пораженная невиданным зрелищем, Валерия простояла на коленях до тех пор, пока чернота за окном не стала бледнеть, превращаясь в серость, потом в холодную голубизну; наконец вершинки деревьев и кустов вспыхнули золотом. Тотчас изображение будто выключилось. Лера смотрела на полотно и не узнавала того, что только что было перед ней. Вместо необыкновенного видения перед ней была странная, дробная и хаотичная композиция. Да, угадывался рваный абрис огромной пещеры, силуэты черных людей, распластанных на земле ниц, отражение огня на скальных выступах, но центральная часть выпадала, там было пусто...

— Никита, пора, опаздываем, — Валерия осторожно потрепала Гердова за вихры и пошла на кухню заваривать кофе. Виденное ночью никак не укладывалось в голове. Она уже дважды подходила к картине и даже трогала бугорки отвердевающих мазков, и еще больше сомневалась, что виденное ночью было явью.

Войдя в кухню, заспанный Никита сразу потянулся за дымящейся чашкой. Его изможденный вид, помятость и рассеянный взгляд красноречиво говорили о перенесенных перегрузках. Глаза то потерянно блуждали, то сами собой закрывались. Маленькими глотками он отпивал горячий напиток, морщил лоб, хмурился, точно пытался что-то вспомнить.

— Ну, — осторожно начала Лера, — успел, нет? — Она смотрела на Никиту с таким восторгом, с каким смотрят на звезду эстрады или экрана.

— Угу, — не открывая глаз, ответил Никита.

— “Угу” да или “угу” нет? — игриво спросила девушка.

— Ты же видела, — продолжая хмуриться и шумно отхлебывать бодрящий напиток, проговорил он.

— Слушай, Гердов, — по-женски, не в силах больше держать в себе, тихо и торжественно произнесла Валерия, — а кто Она такая?!

Едва девушка это проговорила, как Никита распахнул глаза и подобрал ноги. Он впился в Леру таким же взглядом, с которым вечером дописывал холст. От этого взгляда у девушки перехватило дыхание.

— Давай собираться, — проговорил он через некоторое время, точно не слыша ее вопроса.

— Да, — очнулась та и, взглянув на часы, добавила: — Через пятнадцать минут машина.

Не говоря ни слова, они доехали до училища, втащили свои работы на второй этаж, где на стенах уже пестрели разноцветьем холсты дипломников. Так же молча принялись развешивать свои. Если работа Валерии еще как-то поместилась со всеми вместе на основной стене выставочного холла, то свое полотно Никите пришлось расположить на довольно неудачном, плохо освещенном месте в торце помещения, там, где обычно выставлялись посредственные работы или размещали тех, кто опоздал.

Наконец, с задержкой на добрый час, появилась высокая комиссия. Студенты, заметно волнуясь и бросая последние критические взгляды на свои работы, стали неохотно разбредаться кто куда, в ожидании результатов. Валерия отправилась в столовую, а Никита побрел в читальный зал. Усевшись за стол, он с облегчением опустил тяжелую голову на руки и тотчас уснул.

“...Молодец, ты все правильно сделал, мальчик, все правильно!..” Маленький Никитка стоял возле стола и с трепетным ожиданием смотрел, как заросший огромной рыжей бородой отец разглядывает его рисунки. “Вот тут ты неплохо березовое полено нарисовал, похоже, похоже, а вот собака немного кошку напоминает, но тоже неплохо... Ей бы нос сделать подлиннее, хвост колечком и ушки вот так... вот так, — дорисовывал он рисунок сына, — вот теперь собака как собака. А вообще ты молодец!..” — он протянул руку и грубовато погладил радостного Никитку по голове. Отец пропал. Стало темно, а по голове кто-то продолжал гладить и шептать на ухо.

— Проснись, Гердов, пора, нас ждет приговор!.. Ой, а слюны-то натекло, слюны. Сейчас, погоди, платок достану. — Валерия вернулась из столовой и тормошила Никиту. Тот, мало что понимая, оторвал голову от затекших рук, глянул на прозрачную лужицу возле ладони, смахнул ее рукавом и поднялся.

В холле второго этажа, где выставлялись дипломники, уже вовсю шло обсуждение, вернее подводились итоги, обобщались результаты всего потока. Когда Никита с Валерией вошли, как раз началось зачитывание оценок.

— Отличных работ оказалось гораздо меньше, чем мы надеялись, — начал декан, — зато порадовали те, от кого мы никак не ожидали. Так, например: Карелов Анатолий с его “Может быть...” или Гошин Евгений “Оранжевый рай”. Работы крепкие, будем рекомендовать на конкурс.

Далее зазвучали фамилии, названия работ и оценки. Валерия округлила глаза и с ужасом взглянула на Гердова, когда в числе отличных работ назвали и ее фамилию. Однако Никита был невозмутим, он никак не походил на изнывающего от волнения и страха студента. Он разглядывал за окном клены, которые, как в немом кино, махали ему руками-ветками.

— ...Ну и, наконец, Гердов Никита!.. — проговорил декан и стал молча искать его глазами в толпе студентов. Нашел, взглянул и снова опустил глаза в ведомость. — Не скрою, ждали, что оный талант и на сей раз удивит училище, но, — он высоко поднял плечи, — увы, это единственная тройка на сегодня. Ну вот, коллеги подсказывают, что это вообще первая тройка за последние два года. Что случилось?! Работа беспомощная, слабая, безликая, неинтересная...

По дороге в общежитие в одной руке Никита нес свое произведение, как огромный средневековый щит, а в другой — холщовую сумку, в которой колотились друг о дружку два больших “портвейна”. Не доходя до общежития, он присел на низенькое металлическое ограждение, выпил одну бутылку и только тогда продолжил свой путь.

Зайдя в комнату, Никита почувствовал долгожданную легкость в мыслях и тяжесть в ногах, поставил холст прямо у двери, повернув лицевой частью к стене, не раздеваясь, рухнул в ямообразную кровать и отрубился.

Ему снился какой-то бурелом событий, винегрет лиц, предметов, обрывки слов, ветви, листья, рты, глаза, слова, машины, и опять все по кругу в каком-то калейдоскопе, пока не раздался стук в дверь. Стук был деликатным, но требовательным. Карусель остановилась, потом, когда стук повторился, она и вовсе пропала, стало темно. После третьего стука Никита оторвал голову от подушки и открыл глаза. Окна зияли черными безднами с редкими далекими огнями, а на столе, отвернутая к стене, горела настольная лампа. Дверь в четвертый раз настойчиво отстучала, точно зная, что дома обязательно кто-то есть. “Что за бред, свои вошли бы с первым стуком, значит, кто-то посторонний, — оставаясь все еще пьяным, подумал Никита, вздохнул и негромко крикнул: — Про-шу!”

Пока дверь открывалась, Никита опустил на пол ноги, сладко зевнул, потянулся, энергично взъерошил волосы и только после этого повернул голову и посмотрел на вошедшего. В дверях стоял невысокий, лет сорока — сорока пяти мужчина. Хорошо и со вкусом одетый, с диагональным зачесом темных с проседью волос, сквозь которые просвечивала лысина. Вид портили две вещи — излишняя мохнатость бровей, из-под которых не очень убедительно поблескивала пара влажных огоньков, и великоватый нос. “Скорее армянин, чем еврей... Где-то я его видел?” Никита сдвинул брови, но проговорил приветливо:

— Чем обязан?

— Добрый вечер, господин Гердов, — приятным голосом проговорил гость и слегка кивнул головой. — Вы позволите? — И, не дожидаясь ответа, прошел к столу, развернул стул и, расстегнув пуговицы на пиджаке, осторожно сел. Сел, как на что-то хрупкое и не совсем приличное.

— Так чем обязан? — повторил Никита и, не сдержавшись, снова сладко зевнул. — Простите. “Определенно где-то я его уже видел!”

— На просмотре, на просмотре вы могли меня видеть, — прочитал Никитины мысли гость и, услужливо улыбаясь, добавил: — Сегодня утром, я был в составе комиссии.

— А-а, да, да, да... Ну и... пришли утешить, сообщить о пересмотре решения...

— Судя по специфическому амбре, — гость помахал ладонью перед своим мощным носом, — вы уже попробовали себя утешить.

“О-о, гость-то слегка хамит!” — отметил про себя Никита, а вслух задал все тот же вопрос:

— Итак, сударь?..

— Пусть будет Георгий Андреевич, дорогой Никита. А вас, ничего, что по имени?

— Сойдет, — ответил Никита, и ему стало скучно. Он полез в свою тряпичную сумку, извлек вторую бутылку портвейна и поставил на стол. — Если не возражаете...

Неожиданно дверь без стука отворилась, и в проеме возникла вихрастая голова, обладатель которой сочувственно проговорил:

— Никита, привет, я слышал... ой, добрый вечер (это уже относилось к гостю)... Правильно ли я понял...

— Правильно, правильно, — вдруг ответил за Никиту гость и махнул рукой, приглашая вихрастого пройти в комнату. — Как вас зовут, юноша?

— Стас!

— Послушайте, милый Стасик, — гость красивым движением достал из внутреннего кармана пухлый бумажник, двумя пальцами извлек из него голубоватую купюру и протянул Стасику, — сходите-ка, милый человек, да купите бутылочку “Арарата”, да в три звезды, дорогой, непременно в три.

— Но я...

— А сдачу оставите себе. Да, и шоколадку не забудьте...

Гость так светился добротой и щедростью, что Стасик покорно кивнул и, выхватив денежку, исчез.

— Ну, а теперь главное, дорогой Никита, — торжественно, склонив голову набок, как на поминках, проговорил гость. Он снова полез в бумажник, и на стол легли пять стодолларовых банкнот, — здесь пятьсот.

— Оп-па! — вырвалось у Никиты. Не долив стакан, он поставил бутылку и уставился на деньги.

— Я, мой милый Никита, покупаю вашу дипломную работу, — сказал гость и горделиво вскинул голову, точно совершал благороднейший поступок.

Никита продолжал смотреть на деньги. В переводе на рубли это была приличная сумма для студента.

— Это за тройку-то?!

— За нее, милый, за нее...

— Странно, оччень стран-но, не находите?! — Никита снова взялся за бутылку.

— Нисколько... — гость скосил глаза на хозяина комнаты. Он долго с каким-то то ли сомнением, то ли подозрением разглядывал Никиту, точно собираясь еще что-то сказать, но вдруг снова достал бумажник, и к первым пяти купюрам добавилось еще пять того же достоинства.

— Уважаю тех, кто знает себе цену, — с той же торжественной ноткой проговорил гость. — Это, надеюсь, должно вас утешить? Не правда ли? — Он откинулся на спинку стула, наблюдая за произведенным эффектом.

Вот теперь Никита раскололся, рассыпался на несколько маленьких Никит. Один из них спешно переводил доллары в рубли и дивился удаче, другой прикидывал, куда потратить столь внушительную сумму. Всплыли старенькая бабушка, мать с ее квартирой, давно требующей ремонта, надо бы новых красок, кисти, холст, еще этюдник, джинсы, или на Соловки, давнюю мечту, пописать там закаты, да мало ли куда можно целую тысячу долларов потратить!.. Третий предлагал положить в банк на проценты. Но был и такой Никита, который тихо и нудно ныл, корил своих близнецов за жадность.

— Нет, — вдруг проговорил Гердов, — нет, не правда.

— Однако! — Гость опять уперся взглядом в столь несговорчивого и, как ему начинало казаться, жадного до денег молодого художника.

— Ну, подумайте сами, — Никита взялся за стакан, — некий студент-дипломник получает “уд”, его работу называют бездарной и...

— Но мы-то с вами знаем, молодой человек, что это не так, — перебил гость. — Это во-первых. А во-вторых — кто называет? Я, милый мой Никита, седьмой год присутствую на подобных защитах и поражаюсь дремучести и непрофессиональности ваших педагогов. Надеюсь, вы слышали, есть такое мнение, что в преподаватели идут либо неудачники, либо те, которые так и не поняли сути профессии...

— Но...

— Это не только мое личное мнение, дорогой Никита. Позвольте, я продолжу? Так вот, поверьте, я знаю, что говорю. Здесь учат ремеслу, вооружают, так сказать, инструментарием, готовят рисовальщиков и живописцев, а художниками становятся лишь единицы. Вернее сказать, они таковыми уже приходят от самой матушки-природы, если угодно, от Господа Бога... Им нужно окружение, атмосфера искусства, так сказать, чтобы разобраться в себе и понять, кто они и зачем. И вы, мне кажется, поняли... Или очень близки к этому. Ведь что такое настоящий, талантливый, гениальный художник, — гость закинул ногу на ногу, забыв о зыбкости сиденья, — это, с вашего позволения, что-то вроде электропредохранителя, да-с, молодой человек, который одной клеммой, то есть рукой, держится за Бога, а другой — за нас грешных. И вот через этот предохранитель на нас, убогих, с неба идет высокое и чистое, а снизу через него же шпарит грязное и низкое. Одно жаль: эти предохранители недолговечны — быстро сгорают и выходят из строя. Особенно те, которые более тонкие и чувствительные. Вспомните судьбы великих художников, поэтов... — гость встал и заходил по маленькой комнатенке. — Вы, милейший, не можете это не понимать. Я представитель крупнейшей бельгийской фирмы, по роду службы большую часть времени провожу в Москве. Дома в Брюсселе я имею личную и весьма неплохую галерею. У меня чутье, понимаете ли, нюх на молодые таланты. Все ваши работы, начиная со второго курса, у меня. Каждая из работ занимает не менее семи квадратных метров, и это в центре Брюсселя!.. А ваши “Грезы юности” вообще на отдельной стене с индивидуальным микроклиматом и за небликующим стеклом.

Никита слушал весь этот, как ему казалось, вздор через пелену нового опьянения и дивился, как складно накручивает этот блистательный гость...

— Вот ваш коньяк, — ворвался в комнату Стасик Пилипенко, слегка запыхавшийся, но счастливый от немалой сдачи, что осталась у него в кармане.

— Очень вовремя, молодой человек, очень, — оживился гость и, послав Стасика мыть стаканы, взялся за бутылку. — Рекомендую, дорогой Никита, рекомендую “Арарат”, причем именно трехзвездочный. Ощущение, как от созерцания Ван Гога или Поля Гогена — в оригинале, естественно, честное слово!..

Влетел Стасик с тремя мокрыми стаканами. Гость достал белоснежный платок и, прежде чем взяться за бутылку, тщательно вытер свой стакан.

— Ну что, господа художники, я предлагаю выпить за истинный талант, найти и раскрыть который — это тоже талант, и неизвестно, что заслуживает большей славы, — закрутил тост щеголеватый гость и, не чокаясь, закрыв глаза, сделал первый глоток.

Никита время от времени поглядывал на пухленькую кучку долларов и разрывался на части. Голоса внутри него крепли и требовали быть разумным и рациональным. Когда еще привалит удача, когда еще случится вот такая халява? Но вместе с голосами был еще смех, хриплый и тихий. Этот едва различимый смех перекрывал его разумные мысли.

— Ну так как, уважаемый? — проговорил гость. Он поставил стакан, отломил от плитки квадратик и поднес ко рту.

— Да никак, — неожиданно для самого себя произнес Никита. Не обращая внимания на хваленый коньяк, он выпил второй стакан своего портвейна и очень взбодрился.

— О-о, а мне это начинает еще больше нравиться, дорогой мой! Ваше упорство и торг вполне, как говорится, понятен и уместен, мало того, это, если быть предельно откровенным, делает вам честь. Тогда мне остается выложить все карты и, так сказать, как Бог даст.

— Это что, — не выдержал быстро пьянеющий Стасик, — это за что такие деньги, Никита, ты что-то продаешь?

— Потом, молодой человек, потом. Вот смотрите, — гость опять повернулся к Никите, — мое последнее предложение. — Он в третий раз достал бумажник, и кучка намного выросла. — Здесь, дорогой вы мой Никита, три тысячи, в переводе на ваши рубли сегодня это небольшое состояние.

Никита допил портвейн, посмотрел на гостя так, будто только что увидел его у себя в комнате, потом на обомлевшего Стасика, у которого рот был открыт в молчаливом вопле, и только потом перевел взгляд на край стола, где возвышалась пачка иностранных денег. Голова стремительно туманилась.

— Сударь, вы издеваетесь. Вы слепы и ничего не смыслите в живописи. Посмотрите на этот “шедевр”, — Никита сделал неуверенные шаги в сторону двери, опасно покачнулся, но вовремя схватился одной рукой за дверную ручку, а другой с трудом перевернул картину. Едва это произошло, как комната наполнилась каким-то странным свечением, настольная лампа, точно от стыда, почти погасла, а все пространство засверкало, будто от мельчайшей золотистой пыли. Гость соскочил со стула.

— Нет, Никита, я, н-нет, без нее... — мучительно делая глотательное движение, проговорил гость, не отрываясь от полотна, — я н-не могу, не могу уйти без эт-той картины...

Никита очнулся оттого, что его опять тормошили, выталкивали из сна.

— Гердов, вставай, тебя академик Анисимов хочет видеть! Слышишь, нет? Вставай! Отец договорился о пересмотре работы... Ну, конечно, и вино, и коньяк, — Валерия обозревала захламленный стол, продолжая расталкивать Никиту. — Как ребенок, честное слово, нельзя одного оставить. Вставай, мойся быстрее, машина ждет. И холст. А... где холст?! Эй, Гердов, куда холст дел?! Где он?!

— Как где?! — Никиту аж подбросило на кровати. Он вскочил и уставился на то место, где накануне стоял “Спящий огонь” — так он назвал свою картину.

— Ты что, продал?! — Валерия встала и попятилась от Никиты. Она таращилась на Гердова, отказываясь верить.

Никита ватными руками стал раскидывать вещи, заглядывая под стол, кровати, вывернул наизнанку шкаф, потом бросился в двести шестую к Стасику Пилипенко, вспомнив, что тот еще оставался в комнате, когда он отрубился.

— Никита, эй, что, что случилось?! — Валерия кинулась следом, прекрасно понимая, что произошло — пропала картина, и даже не картина, а что-то большее, большее, чем представляет даже сам Никита.

— Стас, Стас вчера с нами был, — через плечо бросил тот, выбегая из комнаты.

— Погоди, — Валерия успела схватить его за рукав, — Стас разве с вами был?! Ты что, не знаешь?! Ах, да!.. — Валерия, крепко держа Никиту, опустила глаза и поежилась, как от холода. — Стас Пилипенко... умер, не приходя в себя.

— Как умер? Что ты несешь?!

— Ректору из милиции звонили, еще утром — машина его сбила на Дмитровке. Что он там делал ночью?!..

Никита обхватил голову руками и застонал.

Валерия, немного остыв, побежала к телефону. Не прошло и часа, как приятного вида мужчина расспрашивал Гердова о странном ночном госте и подробностях их разговора.

Никита не мог представить, что утрата холста так сильно его расстроит. Но более всего он был в шоке от гибели соседа, интуитивно связывая его смерть с пропажей картины. Сидя по-турецки на своей кровати, Никита тупо глядел в противоположную стену, за которой была комната Стасика. Однако в голову лезли и лезли фрагменты мыслей и ощущений, пережитых во время работы над “Спящим огнем”. Теперь он был уверен, что кто-то водил его рукой, замешивал нужный цвет и накладывал мазки. Он помнил, что, когда сопротивлялся чужой воле и писал, как ему хотелось, невидимая сила заставляла брать мастихин и снимать нанесенную на холст краску. Или потом, когда он невообразимо устал и полностью отдался чужой воле, стало немного легче, хотя и тревожно. И вот теперь им опять манипулируют. “Что происходит? Что случилось? Неужели крыша поехала?!” — с тревогой думал Никита, глядя на стену.

— Нет, ни в деканате, ни на кафедре не знают никакого Георгия Андреевича и говорят, что никого постороннего на просмотре не было, — запыхавшись, прямо с порога выложила Валерия и подсела к Никите.

— Слушай, Лер, шла бы ты домой, — неожиданно проговорил Никита и как-то странно посмотрел на девушку.

— Не-ет, я тебя одного больше не оставлю. Папик весь свой отдел на уши поставил. Сказал, к вечеру найдут твоего ночного гостя, если только он не успел из Москвы удрать.

К вечеру, когда Никита немного успокоился и даже смог поспать несколько часов, действительно поступила интересная информация. Оказывается, ночью произошел еще один несчастный случай — на этот раз в гостинице “Интурист”. На седьмом этаже выгорел номер некоего господина из Бельгии. Почерневший труп бывшего жильца прижимал к себе остатки сгоревшего тубуса с клочком холста какой-то картины.

Через день Никита навсегда уезжал из Москвы.

С тяжелым сердцем, горечью и обидой, злостью на себя и тревогой он возвращался домой. Забросив в купе вещи, он вышел на перрон покурить. Ему показалось, что кто-то за ним наблюдает. Людей на Казанском вокзале было много, и уследить, кто именно смотрит, было сложно. Но когда поезд пошел и Никита уже с площадки бросил взгляд на перрон, по спине пробежали мурашки: у информационного щита стоял ночной гость и грустно и насмешливо смотрел на Никиту...

Именно тогда Никита остро почувствовал, что больше не будет ему покоя, пока не выяснит, что же произошло за эти последние дни.

Приехав домой, Никита, как мог, объяснил матери, что учебу закончил, диплом выдадут позже, и на следующее утро укатил в Сысерть. И опять Маргарита Александровна приняла его без удивления, с пониманием и полным спокойствием. Ее волновали не столько успехи внука, сколько его здоровье и настроение. Видя, что внук взволнован, она не стала задавать вопросы и, зная главное лакомство Никиты, занялась стряпней.

А Никита, обняв бабушку, сразу поспешил на чердак. Теперь он не стал спешить. Прикасался, перебирал вещи отца медленно и крайне осторожно, как археолог древние черепки. Он сдувал пыль, протирал и надолго погружался в записи или осмотр вещей. Теперь все было важно.

Он понял, что тайна случившегося находится здесь, в отцовских вещах, неспроста так сработали старинные краски. Он медленно и осторожно перелистывал страницы, читал все, что можно было прочесть. Никите лишь чуть-чуть приоткрылся тот старый мир, а он уже утонул в геологических и географических терминах, мансийских названиях рек, горных вершин, странных имен. Маршруты были искусно вычерчены и снабжены поясняющими рисунками.

Прошло не менее недели, прежде чем Никита почувствовал плавный переход отца от деловых записей к неким странным размышлениям о сакральности культуры манси, таежных духах и божествах. Его поразил самодельный мансийско-русский словарь объемом в половину тетради, многочисленные записи рассказов, легенд. Перед ним открывался непонятный мир. Этот мир не просто отличался от того, в котором находился Никита, он был совершенно другим.

Никита знал, что расспрашивать бабушку про отца — дело не простое. Единственный сын Маргариты Александровны, радость и утешение, теперь память о нем — то, чем она живет. Как замковый камень в арочном проеме держит свод, так и память о сыне держит ее на плаву, помогает жить дальше.

— А что рассказывать-то?.. — нахмурив брови, проговорила бабушка. В ее морщинках на мгновение мелькнули и радость, и горе, и нежность, и суровость. Как может мать рассказать о своем сыне за несколько минут или даже часов, если она видит его всего и сразу с момента рождения и до последнего дня. Если перед ее глазами и маленькое тельце, беспечно посасывающее пустышку, и подросток с кровоточащими коростами на острых коленках, и зрелый мужчина, на лице которого сомнение и отчаяние. Это невозможно.

— Ну, к примеру, что самое главное было в папе? — сузил вопрос Никита, точно поняв, как трудно бабушке что-то выделить из судьбы отца.

— Главное, говоришь, — Маргарита Александровна подняла правую бровь и чуточку прищурилась, будто всматриваясь в прошедшие годы. — Главное, пожалуй, что он был безупречно честен и строг к себе. Болезненно воспринимал несправедливость. И с твоей матерью он поступил честно... хотя это, пожалуй, лишнее.

Никита весь напрягся, когда бабушка заговорила. Ему казалось, что если уж она заговорит, то он обязательно узнает что-то ценное, что ему поможет понять и разгадать тайну вещей и рисунков отца. Однако бабушка удивила его другим:

— Ты лучше поговори со старым другом отца — Толей Захаровым. Он сейчас главный в том самом институте, который они с Матвеем заканчивали.

Встречу с Анатолием Ивановичем Захаровым, бывшим другом и коллегой отца, Никита решил не откладывать и на следующий день отправился в Свердловск. С автовокзала доехал до цирка, там повернул на улицу Куйбышева и через несколько минут был у мрачноватого, в стиле “фабричного модерна”, как он определил для себя, кирпичного здания горного института. Одна из секретарш ректора не очень любезно, видимо приняв визитера за одного из местных студентов, ответила, что Анатолий Иванович занят и навряд ли освободится до вечера.

Никита приехал на следующий день — та же картина. На третий день, не спрашивая важных секретарш, прошел сразу в кабинет. Войдя, он немного растерялся. Человек десять высоколобых мужчин неохотно оторвались от бумаг, разложенных на длинном столе, и c удивлением посмотрели на вошедшего. Затем перевели взгляд на скуластого, с большими залысинами председательствующего, сидевшего в торце стола.

— Я Гердов, — неожиданно для себя громко проговорил Никита и тут же пожалел о своей дерзости.

Повисла пауза.

— Никита?! — изумился мужчина с залысинами. — Он порывисто встал, тихо извинился перед коллегами и пошел навстречу Никите. Это был довольно высокий, с сединой на висках мужчина. Его лицо было как будто знакомо Никите...

— Ух, ты какой! Ну-ка, дай я на тебя посмотрю! Да-а, старик, не ожидал, не ожидал! Меня-то узнаешь, нет?! Товарищи, — обратился он к коллегам, — сделаем перерыв на часок. Так узнаешь, нет?! — опять переключился он на молодого гостя.

Никита глядел на друга отца и завидовал. Думал, что вот таким же статным и красивым мог бы идти к нему навстречу отец. Потом Никите показалось, что тот не так уж и рад ему. Плоский, гибкий, слегка косолапый, с крепким рукопожатием, он не очень-то походил на ректора, скорее на бывшего военного. В его походке, рукопожатии, даже дыхании чувствовалась сила. Однако Никита видел в глазах бывшего друга отца растерянность и как будто стеснение.

— Ну, давай, садись и рассказывай, что и как у тебя. Я слышал, что ты в Москве, на художника учишься, или окончил? А как бабушка, Маргарита Александровна, как она? Как мать? Если что нужно, говори, не стесняйся, чем могу, помогу, — скороговоркой выговаривал он.

— Я, Анатолий Иванович, хотел бы про отца кое-что узнать.

— Про отца? — переспросил Захаров и, развернув один из стульев, тяжело сел. — Про отца — это хорошо, — в раздумье проговорил он, продолжая разглядывать Никиту. — Ты похож на него. А вот у меня две дочери — с ноткой сожаления добавил Анатолий Иванович. — Может, чайком тебя угостить?

— Нет, спасибо. Вы ведь дружили с детства. Мне интересно, почему он умел и любил рисовать, а поступил на геофизический? — добавил Никита.

Захаров встал, подошел к окну и, закинув руки за спину, долго молчал. Минуты через две, продолжая смотреть в окно, тихо заговорил:

— То, что мы с твоим отцом играли в разные там детские игры, по большому счету дружбой назвать нельзя. Скорее были приятелями, соседями. Твой отец с самого детства был странным пареньком. Был застенчив, молчалив, углублен в себя, точно постоянно что-то решал в уме. Когда твоя прабабушка взяла в дом квартиранта — фронтовика-калеку, ну ты, наверное, слышал от бабушки или от матери, — Анатолий Иванович повернулся к Никите, — Матвей, помню, замкнулся еще больше и стал реже выходить на улицу. Он ходил с этим одноногим по домам, носил его чемоданчик с красками. Сначала мы смеялись над ним, потом перестали обращать внимание. Когда калека напивался, твой отец дорисовывал картины, и делал это здорово. В тех домах, где они рисовали, будто бы светлее становилось, а люди добрее. Так все говорили. Моя мать покойная заказала как-то им печь расписать, — Захаров высоко поднял плечи, — калека отказался, а Матвей нарисовал бабочку на цветке. Нарисовал, когда калека валялся пьяным в соседнем доме. И веришь, нет, как живые получились и цветок, и бабочка. Моргнешь, стебелек качнется, а у бабочки шевельнутся крылышки. Ночью пойдешь во двор, а она светится в темноте, переливается, как перламутровая. Зимой сядешь подле, смотришь на нее, и теплее становится, подойдешь ближе и украдкой цветок понюхаешь, будто тот на самом деле живой. После этого к Матвею отношение изменилось. Когда дрались пацаны, даже улица на улицу, Матвея никто не трогал.

— А сейчас, — не выдержал Никита, — сейчас где она, та бабочка?

— Ну, что ты, милый, столько лет прошло! Еще в пятидесятых, когда печь перекладывали... Жалко было до слез, — Анатолий Иванович надолго замолчал, оставаясь в сладком прошлом.

— Так почему же он в геологи пошел? — спросил Никита.

— Почему? — Захаров оторвался от окна и подошел к гостю вплотную. — Видишь ли, мой хороший, в нашей стране мы всегда жили и живем под каким-нибудь лозунгом “Даешь!”, “Все на борьбу!”, “Ударим!” и так далее. Когда мы заканчивали школу, страна остро нуждалась в полезных ископаемых. Горные институты и техникумы буквально трещали от желающих. Конкурсы были огромными. Учиться на геолога было чрезвычайно престижно. В честь геологов сочинялись песни, снимались фильмы, ну ты понимаешь... А художников не баловали. Да еще эта волна бездарных живописцев, что ходили по домам. Над ними смеялись, издевались. Одним словом, я и сам не ожидал, что среди счастливых первокурсников встречу Матвея — твоего отца. Вот так все и вышло. Вместе учились, вместе домой на выходные ездили.

Анатолий Иванович отвечал так, будто заранее предвидел вопросы. Никите стало понятно, что бывший друг отца знает про него что-то очень важное, но не говорит. От него попросту хотят избавиться, так и не ответив на главный вопрос. А ведь именно Захаров был последним, кто видел отца живым.

— Ну, что, будем прощаться? — просящим голосом проговорил Анатолий Иванович, словно догадавшись о Никитиных мыслях. — У меня, дорогой Никита Матвеевич, совещание не завершено.

Никита продолжал сидеть. Он понимал, что пришел в неудобное время, что из-за него томятся в приемной коллеги Захарова, что рабочий день на исходе, но не мог встать, тело не подчинялось.

— Анатолий Иванович, если я сейчас уйду, то больше никогда не приду. Понимаете, я почти не помню отца. Я должен о нем знать все, что знаете вы. Вы ведь сами будете мучиться оттого, что так и не сказали мне... главного.

Захаров долго стоял, разглядывая Никиту невидящими глазами, потом на минуту вышел в приемную, вернулся и снова встал у окна спиной к Никите.

— Своих отцов ни я, ни Матвей так и не дождались с фронта, — опять тихо заговорил Захаров, — где их схоронили, да и схоронили ли? А мы росли и завидовали тем, у кого они были. Завидовали даже тогда, когда сильно подвыпившие отцы приятелей давали своим отпрыскам крепкие подзатыльники. А нам эти подзатыльники казались лаской. Ты прости меня, Никитушка, — Анатолий Иванович повернулся к гостю, — прости, я действительно не хотел говорить тебе все, поскольку это все не очень приятно слышать. Ни твоей матери, ни бабушке я, разумеется, никогда не говорил и не сказал бы, а вот тебе придется, — он тяжело вздохнул.

Он раскрыл пачку сигарет, взял одну себе, протянул Никите, звонко щелкнул зажигалкой и сделал глубокую затяжку. Курил Захаров вкусно. Он словно наслаждался неким деликатесом.

— Мы жили по соседству через два дома, постоянно общались, учились в одной школе, потом в одном институте, вместе в лесу, на реке, но если я делился своими мыслями, то Матвейка никогда. Он слушал, качал головой, поддакивал, но что было у него на душе, никто не знал. В первую экспедицию, это была преддипломная практика, после четвертого курса поехали вместе. Это был Северный Урал, — Анатолий Иванович опустил глаза, сгорбился, стал чаще затягиваться, — отряд разбился на звенья по три человека. Кроме меня и Матвея, в наше звено попал Мишка Борисенко, маленький ловкий парень из соседней группы. Наша задача заключалась в том, чтобы мы прошли по Восточному склону между Становым хребтом и Пихтовым увалом... Ну, в общем, обыкновенная работа коллектора — сбор, описание и фиксация образцов пород и так далее, для тебя это не важно.

Что мы тогда знали о Севере? Да ничего. Тайга, да и только. Ни климата, ни природных неожиданностей, ничего. Да и сейчас-то там тайна на тайне. На третий или четвертый день увлеклись, образцы пошли интересные, и погода вроде располагала, и вот не заметили, как почти на самый Пихтовый забрались. Тут-то нас и накрыла неожиданно тучка. Словно в молоко нырнули, вытянутую руку едва видно. Мишка — тот раньше спустился, его очередь была ужин готовить, а мы, что называется, влипли. Стоим, не знаем, что делать, стрелка компаса точно издевается, крутится в разные стороны. Я предлагаю в одну сторону идти, Матвей в другую. Выбрали компромиссный вариант, пошли осторожно. Дорога сначала вниз пошла, а потом снова вверх. С час прошли. Останцы скальные стали попадаться, раньше мы их даже издали не видели. То поднимемся, то вниз пойдем. Смотришь, что-то темнеет вдали, ну, думаешь, скала какая-то, шага два сделаешь, а это камень обыкновенный — и так далее. Сколько-то еще прошли, только чувствуем, как все стало меняться, по сторонам потемнело, а впереди, наоборот, светлее стало. Еще сколько-то прошли, и вот на тебе, — туман отступил, и перед нами скала странная выросла. Выгнутая полукольцом, что-то вроде огромной подковы, воткнутой в землю. А в ее широком проходе истуканы деревянные, вогульские идолы стоят, почти весь проход загородили. Одни из них высокие, другие низкие, старые и совсем свежие, и грубо вырубленные, и более аккуратной работы. Тряпицы выцветшие на них накручены и на головах, и на туловищах. И в самой скале то там, то сям тряпочки видны, из щелей торчат. Признаюсь, такой дикостью повеяло, что стало страшновато, точно в каменный век попали. Но интерес взял свое, достал я фотоаппарат и стал снимать. Отличная, кстати, тогда у нас трофейная “лейка” была. А Матвей словно застыл. Стоит как по стойке смирно, и ни одного движения. Потом отошел, стал осторожно рассматривать узелки, что торчали в скальных трещинах или были камнями придавленны. Там оказались монеты, причем еще царской чеканки, старые серебряные кольца, кусочки шкур, колокольчики, ну и другая всячина.

Я снимаю, а твой отец на полном серьезе достал свой платок вложил туда сколько-то монет и, завязав в узел, сунул в одну из щелей. Я посмеялся и предложил развести костер из тех истуканов, которые лежали на земле. Отличные, говорю, дрова. Однако Матвей начал горячо возражать. Честно скажу, не помню, что он говорил, только вдруг взялся эти гнилушки поднимать и ставить рядом с крепкими. И вдруг, откуда ни возьмись, появилась женщина. Странная такая, смотришь на нее — вроде как девушка молодая, моргнешь — старуха седая. Снова моргнешь — и опять молоденькая... Голова непокрытая, волосы в две аккуратные косицы заплетены и соединены между собой цветной ленточкой. И одежда на ней странная — длинный суконный халат с пришитыми цветными тряпочками на рукавах, плечах и подоле, а на шее амулеты. Смотрит на нас ровно, без какого-либо удивления или участия. Мы обомлели. Стоим, разглядываем ее, у меня поджилки трясутся. А она плавно так обошла нас, потом подошла ко мне, долго и с каким-то бесстрастным прищуром посмотрела мне в глаза. Тот холод, с каким она смотрела, до сих пор помню, — Анатолий Иванович поежился и нарочито игриво рассмеялся.

— Я никак не мог взять в толк, откуда она появилась. До скалы было шагов десять — пятнадцать, не могла же она в два шага преодолеть это расстояние. Выходило, что она стояла вместе с истуканами, когда мы подходили. Выходит, так. Потом она подошла к Матвею. Обошла его, как и меня, долго смотрела в глаза и вдруг взяла его за руку и повела к каменной “подкове”. Провела его через истуканов, под аркой, и то ли мне показалось, то ли на самом деле на той стороне за скалой-подковой стало светлее. Здесь, где истуканы, сумрачно, а там чуть ли не солнце светит. Пока я настраивал фотоаппарат, смотрю, а старуха Матвею на ноги чуть ниже колен какие-то то ли ремешки, то ли поясочки подвязывает. Сначала на одну, потом на вторую ногу. Я поднял камеру и снял. Потом твой отец встал на колени, низко опустил голову, а старуха несколько раз прошла вокруг него, не отрывая руки от его волос. После чего она стала водить пальцем по левой ладони Матвея, словно “сорока-ворона кашу варила...”. Затем надела ему на голову кольцо, а на шею повесила длинные бусы с каким-то бронзовым знаком, похожим на распятого медведя. Я все снимаю на “леечку”, видимость отличная. Весь этот странный обряд занял минут двадцать — тридцать. Так же за руку она привела Матвея обратно. Все это время старуха не обращала на меня ни малейшего внимания, будто меня и не было вовсе. И вдруг пропала, так неожиданно, словно испарилась.

Едва ее не стало, Матвей молча повернулся и пошел прочь от скалы. Пошел уверенно. Я за ним. Прошли метров двести, и внезапно, точно в сказке, туман исчез. Светит вечернее солнышко, птички вовсю стараются, кузнечики трещат. Оглянулись, а за спиной облако белое, плотное, неподвижное. Молча дошли до места стоянки, поели Мишкиной каши, и все молча. Борисенко с ума сходит, трясет нас, спрашивает, что это мы такие пришибленные пришли, а мы молчим. Матвей по привычке, а мне и сказать нечего — все думаю о пленке, вот когда проявлю, тогда, думаю, и расскажу, что да как было.

Анатолий Иванович достал из книжного шкафа пузатую бутылку, два низких бокала и наполнил каждый из них на треть.

— Это не все, Никита. Раз уж ты решил узнать — изволь дослушать. Конечно, то, что рассказываю, не только тебе, но и любому другому бредом покажется, но я рассказываю именно так, как было на самом деле, дорогой.

Никита пожал плечами. У него действительно никак не укладывалось в голове — и порхающая бабочка, и старуха, и обряд... По меньшей мере, странно. А что будет, когда он выпьет?

— Я никогда и никому этого не рассказывал, да и тебе, не будь ты сыном Матвея... Во-первых, никто бы не поверил, а во-вторых, когда, приехав домой, я проявил пленку, там ничего не было. — Захаров протянул бокал Никите. — Давай за отца твоего, как говорится, царство ему небесное! — и первым выпил ароматную жидкость. — Через день-два после встречи с девушкой-старушкой просыпаемся, а снаружи у палатки кто-то громко и нахально разговаривает, бренчит посудой, ну и так далее, то есть ведет себя по-хозяйски. Думаем, кто-то из наших ребят нас навестил. Вылезаем, а там два крепких мужика в черных телогрейках. “Зэки!” — ударило в голову. Испугались крепко. А те гогочут, давятся нашей едой, в рюкзаках роются. Нам говорили, что где-то в этих краях лагеря, но чтобы вот так на воле встретиться с живыми зэками!.. Короче говоря, наелись они, лежат, в зубах ковыряют, нас разглядывают. А мы стоим, как осиновые листочки трясемся. “Ну, что, — говорят, — силой у вас брать ничего не будем, в тайге свой закон”, — и достают карты. Короче говоря, проигрались мы им вчистую, в одном трико и босиком остались. А те ржут, по земле катаются. Мы и играть-то толком не умели, да и умели бы... Потом один из них и говорит Матвею, мол, а что это у тебя за цацки такие смешные, и показывает на бусы, старухой подаренные. Тот снял с шеи, протягивает. Они опять в хохот, пока Мишка Борисенко им не пояснил, что, мол, бусы из бирюзы, как-никак, а ценность. Да и знак бронзовый тоже, мол, археологическая редкость, и тоже ценится. Тогда они посерьезнели. Ставь, говорят, на кон, продолжим. Вот с этих-то бус мы все и отыграли. Они, правда, забрали с собой остатки еды, кое-что из одежды, деньги, почти все спички, но бусы Матвею оставили. Благородные урки попались.

Анатолий Иванович поднялся и закурил. Постоял у окна, глядя куда-то в городскую серость. Несколько раз заглядывали секретарши, но он даже не реагировал на их деликатные покашливания. Прошлое, по всему, его сильно зацепило и не хотело отпускать. После небольшой паузы он продолжил:

— В конце экспедиции мы должны были выйти к поселку Няксимволь, там была наша база. При этом притаранить на себе изрядное количество горных образцов. Был уже август, начались затяжные дожди. От грибов, поскольку другой еды не было, воротило. Варили одни маленькие шляпки подберезовиков и, зажмурившись, глотали их, не прожевывая, иначе бы стошнило. Дорог не было. Сначала шли по ориентирам — ручьи, вершинки сопок. Потом аномальные зоны кончились, “включился” компас, и пошли по азимуту. Но к концу недели так вымотались, еле ноги тащили. Каждый образец за спиной, казалось, по пуду весил. С картой и компасом Борисенко колдовал. Он все сокращал и сокращал наш путь, ну и досокращался. Где-то в районе озера Турват вляпались в болото. Оно начиналось постепенно. Вначале пошла низина, заболоченность, потом глубже, еще глубже, и сами не ожидали, как оказались посередине ужасной топи. Перепрыгиваем с кочки на кочку, если такое медленное перешагивание или переползание можно назвать прыжком. А они, зар-разы, стоит только на них встать, начинают медленно погружаться в бездонные хляби. Длинная трава на кочках точно волосы на головах водяных чудовищ, бр-р-р...

Сначала не удержался суетливый Борисенко и с жутким криком медленно погрузился в черноту. Сразу все болото проснулось, зашевелилось, почувствовав добычу. А Мишка визжит, хватает за “волосы” эти кочки, рвет их, а догадаться от рюкзака избавиться не может. Я ему свой шест сую, он не видит, орет... Тут и меня качнуло, едва успел рюкзак сбросить, как пошел боком в эту кашу. До сих помню это мерзкое ощущение, когда тебя всасывает в вонючую жижу.

Анатолий Иванович снова сморщился и взялся за бутылку. Налил в оба бокала и, кивнув Никите, торопливо выпил.

— По пояс меня втянуло, — продолжил он, — волосы дыбом, ну, думаю, и пожить-то не пришлось, ну и так далее. А Борисенко уже по грудь. Он все же как-то смог от лямок избавиться, да и орать стал меньше, хрипит, фыркает, глаза таращит. Матвей шел далеко сзади, он самое тяжелое нес. Я кричу ему, зову на помощь, а он уже тут, схватил Мишку за руку, тащит на себя, мне кричит, чтобы я не барахтался. Но как тут не будешь барахтаться, когда тебя кто-то там внизу за ноги схватил и тянет... Не успел опомниться, как уже в этой жиже по грудь. А она сыто булькает, раздувает пузыри, точно электролампочки, те лопаются прямо перед лицом, брызгая гнилью, обдавая утробной вонью.

Когда Матвей начал меня вытаскивать, я почувствовал, что сейчас порвусь на две части. Болото так в меня вцепилось и не хотело отпускать, что я был почти уверен, что половина меня так и останется в нем. И откуда тогда в твоем отце такая силища взялась? Но главное, что Матвей сам не проваливался, мало того — его ноги были замочены только до тех подвязок, что нацепила ему старуха-вогулка. И потом, когда выбирались из болота, Матвей так и не замочил даже коленей. Сам он этому не удивлялся и на мои вопросы только пожимал плечами.

— Анатолий Иванович, — после возникшей паузы нарушил молчание Никита, — а как погиб мой отец?

— Да, да, да, — спохватился Захаров. Он резко встал и суетливо зашагал взад-вперед по кабинету. — Но прежде я хотел бы добавить про рисунки. Увлечение рисованием у твоего отца не просто осталось, а стало еще большей страстью, чем геология. Он рисовал всегда и везде. Я к чему это говорю, — Анатолий Иванович снова сел и налил понемногу в бокалы. Никита догадался, что Захаров таким образом готовится сказать главное.

— Раньше свои рисунки он охотно показывал, а после этой экспедиции стал рисовать по-другому, или, точнее сказать, другое, совсем другое. Многие стали считать, что он попросту разучился рисовать. Какие-то абстракции, знаки, ни на что не похожие. Портреты, если рисовал, были какими-то уродливыми, плоскими, хотя не мне судить. После практики Матвей много просиживал в библиотеках, интересовался исключительно этнографическими материалами. Нет, диплом он написал и неплохо защитил, но новое увлечение было, как говорится, налицо. Это я сказал к тому, что он все время был занят. Все время с альбомом или тетрадью.

— Альбомом?! — вырвалось у Никиты.

— Ну да, такой большой, с твердыми корочками и на тесемках, ты должен знать, подобные я у многих художников видел.

— А что, он и красками писал? — вновь спросил Никита.

— В тетради карандашом, насколько я помню, и чернильной авторучкой, были такие, а в альбоме только красками и еще цветными мелками на темной бумаге.

— Но у бабушки нет этих альбомов, — опять вырвалось у Никиты. В его голосе были и сожаление, и удивление, и обида.

— Не знаю, не знаю, — пожал плечами Анатолий Иванович, — может, он все это хранил у Фомичева, был у него такой приятель, художник. Матвей часто пользовался его мастерской на Луначарского. Во всяком случае, он мне как-то об этом говорил.

— Анатолий Иванович, — мило прозвучало из-за двери, — мы ушли. — В дверном проеме светились две женские головки.

— А? Что? Да, да, идите, идите, — спохватился Захаров и глянул на часы. — А который час? Семь! Вот это да! Никита, уже семь.

— Но вы еще не рассказали, э-э...

— Да, да, я помню. Эх, чайку бы сейчас, да девочки ушли... ну да ладно. — Несмотря на выпитый коньяк, волнение все же овладело Захаровым, и Никита это видел. Бывший друг отца, сдвинув брови, быстро заходил по кабинету, резко поворачиваясь.

— Это было осенью шестьдесят седьмого года, — начал Анатолий Иванович. Он перестал ходить и остановился у окна. — В районе Березова. Я только-только защитил кандидатскую и с группой инженеров готовился к эксперименту по прослушиванию газоносных пластов в этом районе. Работа не клеилась. То одного не было, то другого. Что-то из приборов забыли, генератор барахлил, в общем, себя и людей измотали... А тут еще страшная радиотелеграмма — в районе озера Балбанты при взрывных работах погиб начальник партии. Так я узнал о гибели твоего отца. — Анатолий Иванович резко повернулся и прошел к шкафу. Открыв дверцу, он долго, часто чертыхаясь, что-то искал в нем. Потом продолжил поиски в своем столе, но, так ничего и не найдя, вернулся к Никите. Сев на прежнее место, продолжил:

— Вылетели на гидросамолете, были тогда такие. В комиссию вместе с представителями прокуратуры, исполкома взяли и меня, вернее, я напросился. На озере были большие волны, и при посадке, как потом выяснилось, у самолета лопнула какая-то важная тяга. Короче говоря, возникла проблема с обратной дорогой. Пока добирались до расположения партии, стемнело. — Анатолий Иванович закурил. Но теперь он курил без особого удовольствия, торопливо, в кулак, как подросток.

— Твой отец лежал на столе для промывки проб в дощатом сарае. Мы с ним не виделись несколько лет, поэтому меня тогда удивил его вид. Большая рыжая окладистая борода, очень худой... Лицо и грудь в пороховых отметинах, глазницы — глубокие ямы. Он то ли закладывал, то ли разряжал заряд вместо кого-то, вот и... Тогда я не сразу заметил трех вогулов — двух низеньких мужичков и женщину, что все время стояла в голове покойного. Честно говоря, было не до них, когда перед тобой такое, а вот уже потом, когда тело твоего отца пропало, я стал припоминать.

— Как пропало? — вырвалось у Никиты. — Что значит, пропало?!

— А вот так, пропало, и все, мой мальчик, — Анатолий Иванович снова порывисто встал и, в очередной раз закурив, заходил по кабинету. — Мы его потом до снега искали и по весне всю реку прошарили.

— Подождите, подождите, Анатолий Иванович, — Никита тоже поднялся со своего стула, — мне говорили, что его схоронили, и даже есть могилка... А выходит?..

— А вышло, Никитушка, так, что мы не могли ждать, пока самолет отремонтируется, холодильника не было, а тело ждать не будет, не зима, надо было его оперативно доставить хотя бы в Саранпауль. Вот и повезли водой. Эти двое мужичков с вогулкой взялись за два дня доставить. Поплыли на своей лодчонке и все трое пропали, и тело твоего отца тоже. Даже лодку не нашли.

У Никиты в голове зашумело, а потом возникло ощущение, что он это как будто уже знал раньше. Он не заметил, как стал вышагивать по кабинету вместе с Захаровым. Потом Никита в раздумье сел на свое место, пытаясь собрать воедино только что полученную информацию.

— Конечно, такое мы не могли сообщить ни твоей матери, ни бабушке. — Анатолий Иванович с минуту помолчал, а потом тихо добавил: — Но и это не все, Никитушка. Когда я вернулся домой, то решил собрать всех, с кем в студенчестве Матвей так или иначе дружил или был в приятелях. Хотел оформить фотогазету... И не нашел ни одной фотографии с твоим отцом, сделанной после четвертого курса, то есть после той экспедиции на Северный Урал. И у остальных не оказалось фотографий Матвея. А на общей, выпускной, вместо твоего отца белое пятно. Вот это, дорогой мальчик, до сих пор не поддается никакому объяснению. Чертовщина! Пропали даже рисунки, которые он дарил нам на прощание. Если бы кто мне рассказал такое, я бы не поверил.

Никита был ошеломлен. Он сидел, придавленный таким грузом, который не только подняться не давал, но и мало-мальски вздохнуть. Как он будет теперь носить эту ношу, как будет жить с ней дальше?..

— А где... где это было все?! Вы мне покажите на этой... на карте, где эти места... где отец...

— Э-э, милый мой, ты это брось! — Анатолий Иванович подскочил к Никите. — Ты не представляешь, что это за гиблые места! Хватит одного Гердова, хватит...

— А вы бы как поступили на моем месте?! — У Никиты запершило в горле. Он, наверное, впервые так остро почувствовал сопричастность трагической судьбе своего отца, которого едва помнил. В нем проснулось и заговорило кровное, родственное...

Захаров отвернулся. Сгорбившись, он подошел к окну, за которым уже вечерело, и надолго замолчал. Он вспомнил, как с матерью в сорок восьмом они поехали искать могилку отца. Как ходили от села к селу по пыльным смоленским дорогам, по местам недавних боев, где смертью храбрых погиб гвардии старший сержант Захаров Иван Степанович. Ходили, вглядываясь в выцветшие, выгоревшие, вымытые дождем фамилии на деревянных пирамидках. Анатолий Иванович помнит, как чуть ли не каждую ночь тихо плакала мать, как она молила Бога, чтобы он помог отыскать могилку отца. Потом еще два года они ездили, но так и не нашли, где остался лежать их папка.

— Уральские горы, Никита, — устало, бесцветно заговорил Анатолий Иванович, — возникли от столкновения двух крупнейших массивов земной коры в период формирования материков. Наползая друг на дружку, они вздыбили ландшафт, породив этакий жуткий шрам на лике Земли. Образовалась целая цепь хребтов с высоченными вершинами, которые протянулись с севера на юг на две с половиной тысячи километров. Тогда и зародились локальные аномалии, микроклиматы, “энергетические зоны”, “черные котлы” — загадочные, атипичные явления. Эти горы содержат в себе гигантские запасы не только полезных ископаемых, они составляют некие узлы нетрадиционных ноосферных явлений. То, что не так давно открыли в Тибете. Особенности этих явлений отложились на культуре людей, которые заселили те края. За многие тысячелетия эти люди привыкли, сроднились, если хочешь, с этими аномалиями, живут с ними в гармонии, согласии и дружбе. Мы же, придя туда, попадаем точно на другую планету. Нас не понимает ни природа, ни люди, как, впрочем, и мы их. Ничего так просто не отдает Урал, всегда приходится платить, и очень дорого. Возьмешь, к примеру, на рубль, а заплатишь пять, а то и больше... — Анатолий Иванович остановился и посмотрел на часы. — Ну, что, Никита Матвеевич, будем собираться домой? А карты я тебе подберу. Но и разговор наш помни.

Как Никита добирался до Сысерти, не помнил. Всю дорогу он был как во сне. Люди уступали дорогу, место в автобусе, отводили взгляды. Если бы он мог увидеть себя в зеркале, то не сразу бы узнал, кто перед ним. Он уже был другим — лет на сто повзрослевшим. Вновь обрел и потерял отца, узнал невероятное о странной смерти и пропаже тела. И то, что Урал — не самое безобидное место на земле. Что даже для таких авторитетных людей в науке, как Захаров, это все еще непознанная планета, Terra incognitа.

Переступив порог бабушкиного дома, Никита поднял глаза и ахнул. За кухонным столом, мирно попивая чаек с Маргаритой Александровной, сидела Валерия, Лерка собственной персоной.

“Все, — подумал Никита, когда, радостно повизгивая, девушка повисла на нем, — все, сейчас голова лопнет, кусками разлетится по дому и он наконец-то приобретет прежний покой”.

Одна бабушка, как всегда, оставалась невозмутимой и трезвомыслящей.

— Садись, внучек, поешь, на тебе лица нет, — Маргарита Александровна налила для Никиты огромную кружку молока.

— Смотри, что я тебе привезла! — Валерия оторвалась от Никиты, кинулась к куче вещей, сваленных прямо у порога, и начала в них рыться. Здесь были и огромный рюкзак, и немыслимо раздутая сумка, и еще две поменьше, и этюдник, и чехол с рыболовными удочками, и палатка-двухместка в чехле, и дамская сумочка. — Это твой, твой, негодник! — замахала она перед Никитой плоской грязно-синей книжицей с вдавленным словом “Диплом”. — Твой! Папик все сделал, — гордо и торжествующе продолжала прыгать от радости девушка.

Никита как во сне что-то ел, пил, через силу улыбался, но сил становилось все меньше и меньше, пока бабушка не скомандовала:

— Ладно, все, давайте отдыхать. Я ужасно устала, да и вам пора в кровать, — произнесла она и первой поднялась из-за стола. — Э-э, нет, девонька, ты останься, здесь будешь спать, на моей кровати, а я на лавке лягу, — довольно строго проговорила Маргарита Александровна, видя, как Валерия пошла было за внуком, — я, знаешь ли, старых правил.

Как бы ни был утомлен Никита, сон не шел. Лежа на старом, с иссохшей, растрескавшейся кожей диване, он снова и снова восстанавливал в памяти разговор с Захаровым. Часа в два ночи он набросал схему дальнейших действий. Первым делом Никита решил найти художника Фомичева и поговорить с ним. Только вот где его искать?

Неожиданно заскрипела лестница. Никите никак не хотелось именно сейчас видеть Валерию, поэтому он вздохнул с облегчением, когда в проеме показалась голова бабушки. Маргарита Александровна поднялась, отдышалась и, присев рядом с внуком, положила свою сухонькую ладошку на плечо внука.

— Будешь искать отца? — неожиданно проговорила она.

— Буду, — через небольшую паузу твердо, точно клятву, произнес Никита. Бабушка наклонилась и поцеловала его в висок.

Высокую двустворчатую дверь на последнем этаже старого дома на улице Луначарского открыл молодой парень, который представился учеником Фомичева. Парень заявил, что Аркадий Сергеевич сейчас на пленэре в деревне Старая Утка и вернется дней через пять-шесть.

Целую неделю Никита провел в томлении. Пять-шесть дней, через которые якобы должен был вернуться Фомичев, растянулись на две недели.

Наконец могучую дверь мастерской Фомичева открыл маленький, тщедушный, лет под шестьдесят человечек с богатой мимикой и манерными движениями. Это и был сам Аркадий Сергеевич. Его пегие всклокоченные волосы походили на застывший взрыв, а белая борода, напротив, на плоскую штыковую лопату. Между “лопатой” и “взрывом” на маленьком носу плотно засели толстые очки в черной оправе. Длинный, почти до колен, свитер крупной вязки висел на нем, как на гвозде. “Репей в очках”, — подумал Никита.

— Гердов, Гердов, — дважды повторил Репей, закатив после этого сильно увеличенные линзами глаза, — а, Гердов! Ну, что же ты, миленький, сразу-то не сказал, что Гердов?! — Хозяин толкнул тяжелую дверь. — Проходите, милый, проходите. А я думаю, что за Гердов, какой Гердов, а это тот самый Гердов. Как же, как же!.. — Его игривый голос, мимика и суетливость были забавными.

Мастерская показалась Никите не просто большой — огромной. Комната в три высоченных окна скорее походила на спортивный зал, чем на мастерскую. Однако в этом “зале” не сразу можно было найти свободное место. Вдоль стен высились стеллажи с папками, холстами, гипсом, какими-то вазами, кореньями. Посредине комнаты стоял похожий на гильотину огромных размеров пустой мольберт. К стенам, стеллажам, каким-то коробкам и ящикам повсюду были приставлены батареи подрамников, картин, по углам — пучки багетов. Высоченный потолок позволил хозяину смастерить в углу просторную антресоль, где разместилась кухня, или, как назвал ее хозяин, приглашая туда пройти, — капитанский мостик. И действительно, с антресоли пространство мастерской казалось еще больше. На кухне все было обустроено толково. Мебель и оборудование были расположены плотно, компактно, удобно, отчего антресоль дышала уютом.

— Гердов, Гердов, — продолжал повторять и поглаживать руками бороду художник Фомичев, — как же, как же! Как-то я вспоминал Матвея. Вспоминал, царство ему небесное! Ну а ты чем занимаешься, младший Гердов, или еще не определился?

— Да так, пока собираюсь, — угрюмо ответил Никита. Ему вдруг стало обидно за отца, что тот дружил с этаким смешным и странным человеком.

— Ну-с, молодые и красивые, вам предлагается хороший коньяк, холодная водка, пиво или?..

— Да ничего не надо, Аркадий Сергеевич. Я бы хотел посмотреть на работы отца, что у вас хранятся.

Хозяин мастерской замер. Потом глубоко вздохнул и огорошил Никиту:

— И ты за работами Матвея?

— Что значит — и я?! — в свою очередь удивился гость.

Валерия держалась за перила и поглядывала то на одного, то на другого. Никита до этого не говорил о цели их визита.

— Месяц или два назад, а если точнее, — Репей закатил кверху глаза и схватился за бороду, — перед пленэром, получается, около месяца назад, кто-то уже спрашивал про эти работы. Подождите, подождите... Приходил такой носатый... из этих, ну из солнечных мест. Да, точно, приветливый, солидный и очень интеллигентный. Он сказал, что хочет статью написать о твоем отце, и просил показать работы.

— Какую статью?! — Никита едва присел, но тут же вскочил со стула.

— Статью, чуть ли не в “Декоративное искусство”.

— Ну и что вы ему показали?

— А что казать, если почти все работы твоего отца пропали, сразу после его смерти, — голос хозяина заметно дрогнул, он вжался в самодельное креслице и стал еще меньше и смешнее, — я ума не приложу, зачем и кому нужны были этюды твоего отца. Да-с, милый юноша, этюды пропали, все до единого. Они были совсем сырыми, и над ними надо было работать и работать. Все работы лежали в одной папке. Я все ждал Матвея. Не скрою, ждал и надеялся, что он доработает этюды и напишет свои картины. Выставит и взорвет Союз художников! Да, молодые люди, в этих этюдах была взрывчатка, я ее чувствовал. Они были написаны так, как никто из художников никогда не писал. — Художник Фомичев обмяк, лицо вытянулось, даже его пегие вихры как-то улеглись, и голова стала меньше походить на репей.

— Вы бы знали, что было на них, на этих этюдах! Да я завидовал ему, что теперь скрывать, когда жизнь, считай, прошла. Прошла бездарно, бесцельно и, в общем-то, мимо. — Хозяин мастерской втянул голову в плечи, пальцы сцепил в замок. — Когда появился Матвей, молодой, без художественного образования и с таким напором, таким горением, жаждой новизны, познания, я растерялся. Если честно, то сначала я его не понял. Какие-то плоскости, нагромождения, абстракции... Так не пишут... Я ему говорю, что, мол, зритель не поймет, ну и так далее... А он смеется. Отвечает, что зритель — это вторично.

— Вы сказали — почти все? — осторожно спросил Никита.

— Ну да, все, кроме двух почти законченных работ. Они-то и пропали после визита этого журналиста.

— Опишите мне его, ну, этого, кто приходил, подробнее, пожалуйста, — заторопил Никита художника.

— Зачем описывать, я его хорошо помню и сейчас набросаю.

Через минуту с листа ватмана на Никиту смотрели умные и ироничные глаза... Армянина!

— Как?! Он же сгорел! — вырвалось у Никиты.

— Кто сгорел? Вы, простите, о чем? — переспросил художник. — Вы про Матвея?

— Нет, нет, это мы о своем, — упавшим голосом проговорил Никита и повернулся к Валерии: — Ничего не понимаю!

— Помощник отца сам видел!.. — низким голосом проговорила девушка, сообразив, кого имеет в виду Никита.

— Ладно, Аркадий Сергеевич, спасибо, — сказал Никита и стал спускаться с “капитанского мостика”.

— Подождите, молодые люди, а чай?

— Потом, в следующий раз, — Валерия виновато улыбнулась Репью, — извините, мы очень спешим.

После визита к художнику Фомичеву у Никиты голова совсем пошла кругом. Он думал, что, наверное, вот так люди и сходят с ума. Никита перестал разговаривать и с Валерией, и с бабушкой. Он боялся их вопросов, боялся проговориться, высказать свои мысли. Все это касалось только его.

Через день совершенно неожиданно Маргарита Александровна получила телеграмму из Косого Брода, где жила ее младшая сестра Клавдия Александровна. Бабушку просили срочно приехать, поскольку ее сестре стало значительно хуже.

Никита с Валерией проводили Маргариту Александровну на станцию и посадили в автобус.

— Я с тобой, Ник, — заявила девушка, когда вечером Никита стал подниматься к себе на чердак.

Все это время он старался не смотреть на Валерию, отводил глаза и гнал от себя прочь мысли о возможной близости. Но когда Валерия, кутаясь в одеяло, стала заманивать к себе Никиту, тот не выдержал и, выкрутив лампу, сдался ей в плен.

— Что это? — Никита откинул одеяло и сел на край дивана.

— Ты о чем? — сонно, не открывая глаз, проговорила Валерия и недовольно отвернулась к спинке дивана. — Ложись давай, спи.

— Погоди, кажется, внизу кто-то ходит.

— Что? Кто ходит?! — с Валерии моментально слетел сон, она подскочила и села.

— А вот слушай, — уже шепотом проговорил Никита, — слышишь?

Валерия напряглась, но ничего, кроме стука ходиков, не услышала.

— Нет, ничего не слышу, — так же шепотом, но уже более расслабленно ответила девушка и сладко зевнула. — Ложись давай, никого нет, не выдумывай, я сама дверь на крючок закрывала, — проговорила она и легла.

Никита весь превратился в слух. Внизу кто-то ходил! Шаркающие шаги напоминали шаги бабушки. “Когда это она вернулась? С чего бы?”

Вдруг что-то громко сбрякало и покатилось по полу. “Нет, это не она! — по спине Никиты пробежали мурашки. — Тогда кто?!” Он потянулся к лампе, висевшей над столиком, которая включалась путем вкручивания лампочки в патрон. Но снова замер. Внизу скрипнули дверцы шкафчика, где у бабушки хранилась праздничная посуда. Зазвенели бокалы, рюмки, вазочки...

— Лежи тихо, я сейчас, — на ухо Валерии проговорил Никита и медленно поднялся с дивана. Но не успел он взяться за лампу, как внизу с грохотом упал мешок с картошкой, что стоял на лавке у окна, и по полу, гулко стуча, покатились картофелины. Едва затих этот шум, как дом содрогнулся от еще одного могучего удара — это рухнула набок бочка с водой и по полу с плеском ринулся водяной поток, сметая все на своем пути. Пройдя сквозь щели в досках пола, вода забарабанила о железные листы в подполе. Никита застыл на месте. Внизу происходило что-то невероятное: двигались стулья, позванивали стаканы, капала вода. Со звоном вылетело кухонное окно.

Вдруг скрипнула лестничная ступенька. Кто-то поднимался на чердак. Когда пискнула следующая ступень, Никита уже достал из сундука нож отца и потянулся к лампе, намереваясь зажечь ее в момент, когда скрипнет последняя ступенька. Его била крупная дрожь.

“...Девять, десять”, — продолжал отсчитывать шаги Никита. Как ни странно, страх стал отступать. Четче, острее заработала голова. Как только даст о себе знать пятнадцатая ступенька, он включит свет, и все станет ясно. Он будет драться, кем бы ни была эта тварь.

“...Одиннадцать, двенадцать... — наступила пауза, — что за черт, почему он не поднимается выше? Ах, да! Он хорошо видит в темноте, а с двенадцатой ступени как раз виден весь чердак!” И Никита крутанул лампочку. Темнота взорвалась ярким светом. Никита бросился к лестнице. Однако она оказалась пуста. Куда он делся? Не мог же спрыгнуть с такой высоты и бесшумно! Осторожно, продолжая сжимать в руке нож и готовый к любой неожиданности, Никита стал спускаться с чердака.

Мокрый от пота, он дошел до кухни, нашарил выключатель и включил свет. От увиденного у Никиты открылся рот. С минуту, выпучив глаза и озирая все вокруг, он стоял не шелохнувшись, ничего не понимая. На кухне и в бабушкиной комнатке был полный порядок. Все вещи были на своих местах. Бочка с водой, мешок с картошкой, стулья, посуда, даже кот Степан, по-хозяйски развалясь на бабушкиной кровати, с недоумением глядел на застывшего вдруг Никиту.

— Ник, ты выключишь наконец свет или нет?! — будто из другой жизни, послышался недовольный голос Валерии.

Никита большой тряпичной куклой опустился на стул, обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону, как от невыносимой боли. Потом встал и медленно, как в бреду, поднялся на чердак. Взялся за лампу и уже хотел было ее погасить, как по спине опять пробежал холодок — отцовская тетрадь, которую он закрывал перед сном, была открыта. “Фантастика!”

— Лер, а Лер! — с дрожью в голосе проговорил Никита.

— Слушай, ты сегодня ляжешь или нет?! — раздраженно пробормотала в ответ та.

— Ты тетрадь открывала?!

— Какую тетрадь? Ник, ты почему не спишь и меня мучаешь?

Никита точно помнил, что закончил читать на сорок первой странице, а тут была двенадцатая. Посмотрел на спящую Валерию, но спрашивать больше не стал, а присел к столику и уставился на странный рисунок.

Рисунок действительно был странным. На странице двенадцать был изображен этот, бабушкин, дом на фоне заросших лесом скал. Дом очень удачно был вписан в уютное горное ущелье, с небольшой речушкой, кудрявыми кедрами, лиственницами. Вокруг дома было много деталей, тонко нарисованных пером. Никита достал из сундука старинную лупу и стал внимательно разглядывать эти детали. Его удивило их множество, утонченно проработанных, казалось бы, незначительных для рисунка. “Вот это да!” — вырвалось у Никиты. Хотя что тут особенного? Тетрадь для полевых работ, и, как черновик, вся изрисована. Здесь были и собаки, и птицы, и какие-то вещи, а на двенадцатой странице отец взял да и нарисовал свой родной дом, вписав его в горный пейзаж, ничего странного. Под рисунком дома была изображена какая-то схема, похожая на лабиринт. Сначала Никита не обратил на нее внимания, но потом представил план дома и мысленно наложил этот лабиринт-схему на план.

Через минуту, схватив тетрадь, он уже спускался со ступенек. Дойдя до входной двери, он развернулся и пошел обратно, не отрывая взгляда от тетради. Поднимаясь по лестнице и дойдя до двенадцатой ступеньки, он остановился и попрыгал, вызвав жалобный скрип досок. Память тотчас напомнила этот звук: именно здесь остановился Кто-то. Взглянув на схему, Никита медленно развернулся на сто восемьдесят градусов и уперся взглядом в доски, которые закрывали стык крыши с пристроем, клиновидное пространство, зашитое со всех сторон. Эти доски находились ровно перед глазами.

От предчувствия чего-то необыкновенного Никиту слегка затошнило. На плохо гнувшихся ногах он принес из кладовки гвоздодер и топор. Трясущимися руками Никита стал отдирать нижнюю доску. Гвозди вылезали из древесины с диким визгом и треском. Валерия опять проснулась. Глядя на Никиту с нескрываемой ненавистью, она наспех закуталась в одеяло и пробежала вниз, чуть не сбив его на лестнице. А тот, как ни в чем не бывало, продолжал отдирать застаревшие доски. Под толстым слоем светлой пыли в нише лежал большой пакет, перевязанный крест-накрест узкой лентой.

Никита долго не решался его развязывать. Он положил на него руку и закрыл глаза. Едва он это сделал, как увидел отца, с мягкой улыбкой дорисовывающего его детские рисунки. “Ну вот, вот так, и тогда кошка будет походить на собаку...” Открыв глаза, Никита потянул за кончик бантика...

Брякнул крючок, скрипнула дверь, потом мягко хлопнула, закрываясь. “Лера, — подумал Никита. — Странно, куда это она?” Никита отложил пакет, спустился вниз и включил свет на кухне. Дверь была заперта на крюк. Войдя в бабушкину комнату, он увидел безмятежно спящую Валерию.

Сверху в пакете лежал пожелтевший лист, на котором в самом центре мелкими буквами было написано два слова, от которых внутри Никиты все оборвалось: “Здравствуй, сын!” И чуть ниже — дата. Число, месяц и год стояли нынешние.

Никита потряс головой, оглянулся назад, точно за спиной стоял кто-то, готовый разразиться смехом. Встал, прошелся до проема и обратно. Снова взял лист, стал вертеть, разглядывая его с разных сторон. Нет, все правильно. Дата была поставлена давно.

— Ну ладно, — немного успокоившись, проговорил вслух Никита и, отложив листок, взялся за свернутую в несколько раз карту, лежащую в пакете сверху. Когда развернул, вновь ахнул от изумления. Карта Урала на плотной коричневой бумаге походила на старинную гравюру с тончайшей проработкой сопроводительных рисунков. На ней не было ни масштабной сетки, ни высотных цифр, ни условных обозначений. Реки, их берега со скалами, деревьями, избушками, зверями и птицами были нарисованы так, как в старину художники изображали по обе стороны улиц фасады домов. Кое-где в узких лодочках плавали странные люди, а под лодками рыбы... Эту карту можно было поместить в раму, повесить на стену и любоваться как произведением искусства. Однако сложные рисунки и знаки делались явно не для эстетики, надо было разбираться и разбираться с ними.

Но когда Никита присмотрелся, его лицо еще больше вытянулось, а брови поползли вверх, — это была не вся карта, а только ее часть! Один из краев был грубо и неровно оборван и напоминал профиль какого-то существа. Кроме того, хребты и реки обрывались как-то нелогично. Перевернув карту, Никита обнаружил надпись отца — “Прошка Лаплах”. Он стал вертеть карту дальше, но больше никаких сведений не было. Почему так странно?! Может, в остальных бумагах что найдется?

Аккуратно сложив карту, Никита отложил ее в сторону и взялся за альбомы. Их было несколько. Все они были из плотной бумаги, похожей на теперешнюю акварельную, слегка затертые, с тщательно проклеенными вручную торцами, отчего листы хорошо перелистывались и накрепко держались единым блоком. Эти альбомы были из другого времени, неторопливого, строгого и надежного.

Затаив дыхание, Никита открыл первый альбом. Это было прикосновению к отцу-художнику. Прикосновение через двадцать лет. Шероховатость бумаги, ее запах, тепло... Никита снова на секунду почувствовал себя маленьким, неловким, беззащитным. Ощущения прошлого и настоящего поменялись местами. Он закрыл глаза и тотчас почувствовал, как на голову легла тяжелая рука и ласково потрепала волосы. “Папа?!” — вырвалось у Никиты, и он открыл глаза. Тряхнув головой, он оглянулся и только тогда взглянул на первый рисунок. Сначала Никита подумал, что альбом следует развернуть, поскольку непонятно, что было изображено. Какая-то абстрактная композиция, без темы, без какой-либо другой зацепки. Первое, что он узнал, была фактура меха и камня. Мех был красивый, пепельного цвета, а камень замшелый. Но вот за мехом и камнем, как это бывает на рисунках для детей, где нужно отгадать какое-то изображение в густоте веток, проступили силуэты людей в странной одежде и позах. Перспектива на рисунке была обратной, как на иконах. Чем больше Никита вглядывался, тем больше погружался в какое-то иное, втягивающее в себя пространство. Никита с удовольствием блуждал в лабиринтах рисунка, который из плоского превращался в объемный, появлялись тени, планы. Ему пришлось буквально вырвать себя из столь странного состояния и перевернуть следующую страницу...

Валерия уснула не сразу. Треск отдираемых Никитой досок стоял такой, что ни о каком сне не могло быть и речи. И потом, когда все стихло, ей стало любопытно: что же такое Гердов еще задумал? С Никитой явно что-то происходило. Он все больше и больше от нее отдалялся. Хотя, если честно, особенно-то он и не был близок. Всегда и во всем инициатива шла от нее. Когда учились, девушке было приятно, что Никита Гердов, самый талантливый из студентов, — ее парень. Она почти четыре года не отходила от Никиты. Верила в его талант, верила, что у него большое будущее. Хотя Валерия не всегда была ему абсолютно верна и преданна (соблазнов много, она одна, Никита в своем поиске, вот и...). Нет, конечно, никакой любви между ними не было, да и зачем, если жизнь только начинается, а она красивая и молодая. Но мысли сделать Никиту своим мужем все же посещали. Валерия даже прикидывала, как она будет его одевать, какую мастерскую для Никиты отгрохает папик, как строго она будет следить за его поведением в ее компаниях, в родительском доме, следить за творческим ростом и так далее. Дело оставалось за малым — Никита должен был стать настоящим талантом, известным, модным художником хотя бы российского масштаба. Вот тогда — да!

И сюда, на этот долбаный Урал, она прикатила не только для того, чтобы обрадовать Никиту и вручить ему его же диплом. Окрыленная похвалой ГЭК, Валерия вдруг почувствовала и в себе некую незаурядность, талант, если хотите!

Как настоящая дочь своего отца, она решила ковать железо сразу после защиты. Поездка в глухую провинцию должна принести ей хорошие результаты. А именно: она должна привезти добротный этюдный материал о сибирской глубинке. Пусть это будет индустриальная тема — сталевары там, прокатчики, горняки и так далее. Она уже схематично набрасывала себе композицию масштабного заводского пейзажа — излучина реки, передний план в мохнатых скалах, за рекой над плоскими длинными цехами с ажуром оконных переплетов трубы, дымящиеся трубы на фоне старых, поросших тайгой Уральских гор. Потом лица, — усталые, широкоскулые, художественно перепачканные лица рабочих, на которых играют отблески расплавленного железа...

Валерия представляла, как откроется ее первая персональная выставка в Москве, как напишут о ней главные искусствоведческие журналы, как ее с триумфом примут в МОСХ (Московский союз художников). Оставалось действовать. Однако это зависело от Никиты. Именно Никита должен был ей помочь, сформулировать концепцию темы, в чем он мастак. Показать, как сделать наброски, выбрать цветовую гамму и технику письма. Ей действительно хотелось поучиться у Никиты, обрести свой почерк, да и просто побыть рядом с самородком.

Она надеялась на его помощь и терпела все Никитины выверты, его замкнутость и отстраненность. Едва она подходила, как Никита закрывал тетради, убирал все, что стояло на столике, и увлекал Валерию вниз пить чай или курить на улицу. После посещения маленького художника, похожего на Эйнштейна, Валерия, кажется, поняла причину озабоченности Никиты: его отец. Однако как ни напрашивалась в собеседники, как ни уговаривала поделиться мыслями, все было напрасно. Никита не пускал в себя никого. Даже с бабушкой внук говорил мало, и только о необходимом. И та реагировала спокойно и понимающе.

Разочаровали Валерию и индустриальные пейзажи Урала. Все заводы, что располагались и в самом городе Свердловске, и по его окраинам, выглядели точно так же, как и в Москве. Никакой экзотики, тем более гор, не было и в помине. Все было привычным и обыденным. Однако когда девушка начала собираться домой, зашел бывший друг отца Никиты, некий Захаров, высокий, интересный мужчина. Как потом объяснил Никита, ректор того самого горного института, что заканчивал его отец и сам Захаров. Так вот этот Захаров предложил Никите в начале августа вместе с его студентами и аспирантами отправиться в район Северного Урала в двухнедельную экспедицию. Узнав, что Валерия из Москвы и тоже художница, предложил и ей. Так что девушке не пришлось уговаривать упрямого Никиту взять ее с собой. Вот это была удача! Валерия поедет в какую-то экспедицию, явно интересную и, конечно, экзотическую!

После этого Валерия все время была в приподнятом настроении. Она даже размялась, сделав несколько этюдов со старенькими бревенчатыми баньками на берегу речки. Этюды получились так себе, она даже не отважилась показать их Никите. А тот, в свою очередь, не слезал с чердака. То сидел как мышонок, то нервно ходил, то не переставая курил, если бабушки в доме не было. Валерию немного пугал вид Никиты. Его брови были все время сдвинуты, в глазах напряжение, точно он чего-то ждал. Ко всему приглядывался, прислушивался, осторожничал. Былая легкость, снисходительность и остроумие остались в прошлом.

Вот и теперь — то ему слышатся какие-то шаги, то среди ночи будит, задает нелепые вопросы, то принимается отдирать доски от стен, так что весь дом ходуном ходит — кошмар! Так с тревожными мыслями о Никите Валерия наконец уснула.

Денежкин Камень

Захаров сдержал слово и включил Никиту с Валерией в состав студенческой экспедиции, отправляющейся в начале августа на Северный Урал. Никита собрался быстро, Валерия была собрана еще в Москве. Знакомиться с участниками экспедиции пришлось уже в поезде. В группе были не только студенты и аспиранты, но и преподаватели. Вместе с Никитой и Валерией всего оказалось двенадцать человек, или как они определяли, на три палатки.

Студенты-геологи были приятно удивлены, что вместе с ними на Север отправляются художники из Москвы. Кроме того, их представил сам ректор Захаров.

Помимо огромных рюкзаков, москвичи несли на себе впечатляющих размеров этюдники, пакеты с картоном, альбомы и другие дополнительные принадлежности для живописи. Поэтому гостей принялись опекать сразу и все.

Прибыв на конечную станцию небольшого городка с красивым названием Североуральск, группа пересела на маленький рейсовый автобус, который повез их дальше. Наблюдать, что там за окнами, не давал мелкий, ровный дождик, который начался еще под Серовом. Окна были забрызганы грязью, поэтому и Никита, и Валерия вскоре задремали, то и дело вздрагивая на ухабах, раскачиваясь из стороны в сторону.

Таежное село, куда часа через два привез их автобус, поразило Валерию. Когда она вышла из машины и огляделась, первое, что пришло в голову, — ее привезли лет на сто в прошлое. Несколько десятков черных домов, огороженных изгородями из жердей, прижались к склону сопки. К ним со всех сторон подступили могучие кедры, некоторые, перешагнув через заборы, стояли в огородах, дворах, на поскотинах. Тяжелые, лохматые тучи окутывали и саму сопку, и вершины деревьев. Посредине села на скальном выступе стояла деревянная церквушка без колокольни, с облупившейся краской.

Первыми к приезжим подошли мокрые, грустные собаки, вяло помахивая грязными хвостами.

— Это как декорации к старинному фильму, а, Никита?! — продолжая вертеть головой, восторженно восклицала Валерия.

— Да-а, красиво! И называется сие село — Всеволодо-Благодатское! — услужливо отозвался за Никиту кто-то из студентов.

— Бывшая дача дворян Всеволожских, — добавил кто-то еще.

— Как дача? — Валерия округлила глаза.

— Имеется в виду участок горнозаводского хозяйства. — Это уже сам Виталий Павлович Сосновский взялся пояснять столичной художнице. — В тысяча восемьсот двадцать седьмом году Всеволод Андреевич Всеволожский купил эти северные земли на право добычи здесь золота у графа Строганова.

— У какого Строганова? Не у того ли Строганова, в честь которого названо наше училище? — Глаза Валерии еще больше округлились.

— У того, у того, — буднично ответил руководитель группы и снова нырнул в автобус за вещами.

— Ого-го! Слышь, Никита?! — Валерия уже по-другому смотрела на почерневший поселок. — Немыслимо! Волшебно!

— Волшебно будет, когда дождь закончится и на небе появится солнышко, — ответил кто-то из ребят.

— Да ну вас, тогда сказка пропадет.

Попасть из полуторамиллионного города в маленькую деревеньку — событие серьезное. Взгляд Валерии то и дело цеплялся то за одну деталь деревенского уклада, то за другую. Вот старая телега без колес, заросшая крапивой, словно взывала своими вздернутыми оглоблями к ним, — то ли моля о сочувствии, то ли напоминая, что все на земле тленно. А рядом, вальяжно привалившись к забору, поглядывали два тележных колеса, одно почти без спиц, а другое и вовсе без ступицы. Черные, с медным отливом стены домов, ворот, пристроек. Детские санки у ворот — летом?.. А вот и сами детки во взрослых обувках, шмыгая носами, осторожно подбираются к автобусу.

— Здрасьте! — хором здороваются они и, не зная куда девать неуклюжие руки, то прячут их под одежду, то почесывают мокрые головы.

— Здравствуйте! — отвечают гости

— А вы из города? А у вас есть рыболовные крючки или блесенки? А вы в школе будете ночевать?

Первыми здороваются и немногочисленные взрослые, особенно старики. Приостанавливаясь перед приезжими, они кивают и прикасаются к козырькам своих кепок.

— Слушай, а мне здесь нравится! Никита, ты посмотри, какие у них лица, обалдеть, честное слово! А деревья-то, деревья, как они, говоришь, а-а, кедры, вот это красавцы, я таких еще не видела! — Валерия светилась, не замечала ни дождя, ни сопливых детишек, ни грязи под ногами. — А от стен будто тепло идет, хочется руки погреть!

Однако, когда утром, чуть свет, наскоро позавтракав и взвалив на себя поклажу, тронулись в путь, девушка приуныла. Раскисшая, изъеденная канавами дорога была точно намыленной. Никита с Валерией то и дело въезжали в лужи. Остальные шли уверенно: сказывалась выучка и подходящая обувь. Но настоящей бедой были комары. От них страдали все. Сверху на капюшоны лил дождь, в глаза, нос, рот лезли комары, спина, шея, затылок были мокрыми от пота.

Съехав в очередную лужу чуть не по колено, Валерия едва удержалась, чтобы не сорваться в проклятиях. И часа не прошли, а ей все эти красоты осточертели. Сжав зубы, она тихо проклинала комаров, дождь, скользкую дорогу и вообще все на свете вместе с Никитой. Каждую минуту она готова была повернуть назад. Нет, сначала она выскажет все, что думает, этим мазохистам в штормовках. Что за мерзкий край этот Северный Урал! Как можно тут жить?! И не люди здесь живут, а дебилы какие-то, дикари! Неужели не понимают, что они все еще в каменном веке?!

Валерию уже качало из стороны в сторону, она собралась остановиться и накричать сначала на Никиту, но ее опередил Сосновский:

— Шабаш, ге-олухи и уважаемые ху-дожники, — весело крикнул начальник и первым сбросил с себя рюкзак, — привал, чай, кофе.

Не успели Валерия с Никитой отдышаться, как возник небольшой, почти бездымный костерок, а над ним повис черный от копоти котелок. Вскоре Валерия с наслаждением вливала в себя горячий кофе и чувствовала, что успокаивается и обретает силы.

Тем не менее, когда к вечеру впереди показались черные избы, Валерия была готова расплакаться. Давно заброшенный приисковый поселок Сольва, конечная точка их путешествия, как объяснил руководитель, представлял грустную картину. Полуразрушенные избы походили на жалких, промокших бомжей.

Отыскав более или менее подходящую избу, группа наконец-то сняла снаряжение и стала готовиться к отдыху. Валерия перестала ощущать окружающее. С нее сняли рюкзак, посадили к огню, а что было дальше, она помнила смутно. На ходу засыпая, она что-то ела, пила, потом повалилась на что-то мягкое, теплое и сухое и окончательно уснула.

Утром все ее тело стонало от боли. Дождь продолжал идти. “Третий день! Кошмар! Как все мерзко вокруг! А студенты веселятся, точно на юг загорать приехали!”

— Как самочувствие, барышня? Как спалось? — взглянув на Валерию, бодро проговорил Виталий Павлович. — Не унывайте, дорогая моя, к вечеру будет сухо и солнечно.

— Вы с ним договорились? — не совсем любезно ответила Валерия, кивнув на серое небо.

— Наука говорит, наука, милая, — не замечая настроения москвички, ответил руководитель, — после завтрака Сережа и Женя могут сводить вас с Никитой на вершину Денежкиного. Настоятельно рекомендую. Не пожалеете.

— Какой Денежкин? Я умру через десять минут, а вы...

Тем не менее хороший завтрак и улыбки ребят сделали свое дело: Никита и Валерия решились на восхождение. Если бы Валерия видела, куда ей предстоит подниматься, то не пошла бы ни за что. Но склон горы в сплошных тучах едва угадывался, и она согласилась, думая, что минут через двадцать — тридцать вернется обратно и отоспится.

Вышли налегке. Плавный подъем начался сразу. Через несколько сотен шагов их окутал плотный туман. Подниматься стало сложнее. Однако карабкаться по мокрым, заросшим мхом камням, густому голубичнику и путавшему ноги стланику Валерии отчего-то понравилось. Было легко. Не давил на плечи ужасный рюкзак, не бил по коленям этюдник, и комаров было немного. На первом перевале стало светлее, прекратился дождь. А вскоре сквозь туман стало робко пробиваться солнце. Валерия воспряла духом и пошла еще энергичнее. Солнце становилось все ярче и четче. Значит, прав был Виталий Палыч, погода меняется. На камнях появились размытые тени ребят, а туман стал легким и прозрачным.

И вдруг гигантское белоснежное одеяло опустилось к ее ногам, открыв невообразимо голубое и чистое небо над головой. Валерия замерла — под ее ногами величаво ворочался океан туч! Это было фантастично. “Как в “Солярисе” Тарковского”, — мелькнуло в голове.

— Лер, пошли, до вершины рукой подать!

— Пошли, пошли! — ответила Валерия и ринулась вслед за ребятами. Остаток пути, крутой и скалистый, она преодолела словно на крыльях.

Стоя на самой высокой точке скалистого островка среди туч, все четверо не могли вымолвить ни слова. Грандиозность и великолепие подавляли желание не только говорить, но и думать, шевелиться, даже дышать! Именно в такие моменты, когда над тобой только вечность, к человеку приходит самое главное, к чему он всю жизнь идет, — смысл жизни.

— Ник, — наконец тихо проговорила Валерия, — подари мне все это...

...Когда Захаров напомнил о возможности попасть с группой студентов и преподавателей на Северный Урал, Никита тотчас согласился и стал готовиться. Его не пугали ни погода, ни дорога, ни условия, в которых предстояло прожить две недели. Ему хотелось даже более сурового испытания, острых ощущений, близких к тем, что рассказывал Захаров. Никита не видел настоящих гор. Ему было непонятно, почему отец так был привязан к Уралу, откуда у него такая страсть к Северу. Что его так манило сюда?

Всю дорогу Никита вглядывался в таинственный сумрак мокрой тайги, черные, кривые избы, в лица деревенских жителей. Поднявшись сюда, на одну из высочайших вершин Урала, он обомлел. Никита подозревал, что подъем принесет ему какие-то впечатления, но чтобы вот такое!..

— Ник, а почему ты не взял этюдник? — спросила Валерия.

— А? Что?..

— Женя, — Валерия обращалась уже к невысокому круглолицему студенту, — а что там за сопочки торчат из-за туч?

— Это не сопочки, — у паренька даже дух перехватило от невежества москвички, — это Поясовый Камень, или Главный Уральский хребет, его длина более сорока километров, а максимальная высота во-о-н той вершины — круглолицый студент вытянул руку в сторону хребта, — почти полторы тысячи метров.

— Во как! — Валерии стало интересно. — А там? — кивнула она в южную сторону.

— Там Конжаковский Камень. Это самая высокая гора на Северном Урале — она на шестьдесят метров выше нас.

— Значит, эта наша гора, Денежкин, ниже? — немного разочарованно проговорила Валерия.

Студент Женя говорил с явным удовольствием.

— Гора Денежкин Камень, на вершине которой мы сейчас находимся, — Женя специально говорил громко, чтобы и Никита мог его слышать, — это отдельный хребет на восточном склоне Урала. Его высота без восьми метров полтора километра. Вон там, в сорока километрах, — город Североуральск. В хорошую погоду его отлично видно. Название эта гора получила по имени богатого вогула Андрея Денежкина. Вогулы, или, как теперь, — манси, называют эту гору по-своему — Ось-Тагт-Талях-Нер-Ойка.

— Как, как? — не выдержала Валерия, и ее звонкий смех покатился по горбатым тучам.

— Или еще — Ось-Тагт-Талях-Ялпынг-Нер-Ойка, то есть “Хозяин гор верховья Южной Сосьвы” или “Святой хозяин гор верховья Южной Сосьвы”, — продолжал Женя. — Есть такая легенда, что раньше этот Неройка жил в районе озера Турват, но он мешал манси ходить по Уралу, поэтому могучий и особо почитаемый у аборигенов Ялпынг-Нер, что стоит в междуречье Большой и Малой Сосьвы, отправил его подальше на юг. Так и возник Денежкин Камень, а на его прежнем месте появилось озеро Мань-Ялпынг-Тур — Малое святое озеро, или Малый Турват.

— Погоди, погоди, — Никита подскочил к круглолицему студенту, — как ты сказал? Турват? Это где? Как туда попасть? Там есть рядом гора Отортен и еще гора Холат-Сяхл, так, кажется, они называются? — накинулся он с вопросами.

— Все правильно, — с прежним спокойствием и достоинством знатока ответил Женя, — Отортен, или Лунт-Хусап — “Гусиное гнездо”. А Холат-Сяхл, или “Гора мертвецов”, в пятнадцати километрах на юго-восток от Отортена. Это не так далеко отсюда, километров двести с небольшим будет. Туда через Ивдель можно попасть. Кстати, на будущий год в апреле мы туда идем.

— Как идем? — у Никиты вмиг горло пересохло.

— А так, лыжный поход на Мань-Пупыг-Нер, или Малый Болвано-Из — “Малая гора идолов”.

— Что, что?! Каких идолов? — вытаращила глаза Валерия.

— Ну, легенда такая есть. Когда-то ненцы с манси между собой враждовали. Ну, так вот однажды ненцы-великаны пошли на манси войной. Поднялись они на одну из вершин в верховьях Печоры и увидели страшного в своем гневе Тагт-Талях-Ялпинг-Нер-Ойку. Я вам говорил про Святого старика Нер-Ойку в верховьях Южной Сосьвы, то есть Денежкин Камень, на котором мы и стоим сейчас. А это Святой Старик Урал в вершине Северной Сосьвы, или Сосьвинский Молебный Камень. Так вот, увидели великаны его и превратились в каменные столбы.

— Слушайте, красиво-то как и жутко! Но страшно интересно! — Валерия не сводила глаз со студента Жени.

— Да, тут что ни гора — то легенда.

— А сколько их, гор этих?

— Много. Есть такой уральский писатель, Матвеев, так вот он говорит, что их несколько тысяч. Он книгу написал о названиях Уральских гор.

— Ого! Тысячи! Ник, ты слышал? — Валерия повернулась к Никите. — Давай попросим Женю, чтобы он взял нас с собой в поход туда, где эти идолы стоят, а? Слышишь, Женя, ты просто обязан взять нас в апреле! — Лера вся искрилась. — Ник, ну ты что молчишь?!

Но Никита уже погрузился в размышления. “Значит, километров двести... — он повернулся в сторону пропадающих на горизонте вершинок хребта, — где-то там...”

— Надо же, никогда бы не поверила, что Урал такой интересный! — нарочито громко проговорила Валерия. — Тогда почему о нем никто не пишет, кроме этого вашего Матвеева?! Ладно, Женя, расскажи еще что-нибудь с такими названиями, нет, честное слово, интересно, и откуда ты все это знаешь? Скажи, а там что за “Ойка”? — тянула она руку в юго-западном направлении.

— Там Казанский Камень. А рядом с Конжаковским — Тылайский, Катышер, Косьвинский, Серебрянский, Семичеловечный, Колпак, — словно стихи читал юный кавалер-геолог, а дама не столько смотрела и угадывала, где какая гора, сколько слушала и смаковала неизвестные доселе словосочетания.

— А на языке этих... манси?

— Тогда вон, — юноша показал на север, — Тагыр-Нер, что означает “Журавлиный Камень”. А там — Шемур, или, на манси, Сэм-Ур — “Черная гора”. Там — Кент-Нер, или “Шапка-Камень”. И-и так дальше и дальше до самого Пай-Хоя — конца Урала.

— Тагыр-Нер, Сэм-Ур, Кент-Нер, Пай-Хой! — с удовольствием повторяла за круглолицым пареньком художница...

Студенты, показывая на часы, сказали, что пора спускаться.

— Ой, да вы что, ребята! — попыталась покапризничать Валерия. Но будущие геологи уже шли вниз. Надув губы, девушка пошла следом. — Бр-р-р! — вырвалось у Валерии, когда круглолицый Женя стал погружаться в тучу, точно под воду.

Никиту что-то удерживало, как тогда на чердаке, перед возвращением в Москву. Он который раз обегал взглядом горизонт, задерживался на скалистых зубьях хребта, подолгу вглядывался вдаль, куда уходила, сливаясь с горизонтом, спина этого каменного монстра. Вглядывался до слез, точно ожидая, что вот-вот кто-то махнет ему оттуда рукой или подаст какой-то другой заветный знак. Тогда он пойдет к горизонту прямо по тучам. Найдет могилу отца и раскроет его тайну.

Спуск напоминал подъем, только в обратной последовательности. Даже дождь поджидал в том самом месте, где кончился.

Когда спустились до вершин невысоких кедров, Никите вздумалось сорвать с одной из них несколько фиолетовых шишек. Он слегка отстал и полез на дерево. Удобные сучки услужливо подставлялись под ноги и руки. Но когда он потянулся к грозди шишек, нога скользнула по ветке, он схватился за вершинку, та сломалась, и Никита полетел вниз. От страшного удара в глазах потемнело, перехватило дыхание, и на какое-то мгновение он потерял сознание. Пришел в себя оттого, что его звали. Звонко кричала Лера, басили студенты. Но Никита не мог не только ответить, он не мог вздохнуть и шевельнуть пальцем. Он лежал в каком-то кустарнике, между огромных острых камней. То, что его угораздило упасть строго между ними, было чудом!

За первым, коротеньким, вздохом последовал второй, третий, и вот Никита уже дышал. С каждой новой порцией воздуха в него словно вливался густой дурманящий запах чего-то знакомого. Мимо него уже два раза проходили то студенты, то сама Лера, не замечая его в густых кустах. А он все еще не мог подать голос. Запах заполнял его, кружил голову, клонил ко сну.

— Вот он! — наконец раздался голос над самой его головой. — Эй, с ним, кажется плохо.

— Смотри-ка, как он в мох впечатался! Он что, упал с дерева? Никита, ты как?! Только не вставай. — Это подскочил круглолицый Женя. — Шевельни пальцами. Порядок. Теперь попробуй руку поднять. Отлично. Другую. Теперь ногу, другую. Ну что ж, попробуй перевернуться на грудь. Нормально. Повезло тебе. Я бы не смог попасть между этих двух булыжников. И еще, опоздай мы, багульник бы тебя погубил.

— Что? Какой багульник? — едва проговорил Никита.

— Как какой, а среди чего ты лежал-то? Это и есть багульник. Разве не чувствуешь его запах?

— Так это он так пахнет?

— Он, родимый, он. Он такой запах напускает, что не только голова заболит, но и коньки можно отбросить. Во как! Вставай.

— Лер, а ты помнишь, спрашивала, чем это у меня на чердаке пахнет? Помнишь, нет? — спросил Никита, медленно вставая

— Ну?!

— Так вот этим багульником и пахло.

— А откуда ему там взяться?

— Кто его знает?

На бывший прииск ребята вышли в сумерках, мокрые насквозь. Наука все-таки подвела Виталия Павловича, дождь не прекратился.

Зато на следующее утро Валерия проснулась от звонкого пения птиц и кузнечиков. В тусклое маленькое оконце билось снаружи солнце, а изнутри мухи и бабочки. Диагональ яркого луча перечеркивала пространство избы и упиралась в рюкзаки, сваленные у входа. В этом луче, поблескивая, точно маленькие алмазы, играли миллионы пылинок, наполняя своей энергией и радостью все вокруг. Валерия потянулась и вскрикнула. Все ее тело ныло от тупой глубокой боли. Тихо охая, девушка поднялась и с трудом пошла к двери.

Выйдя из избы, Валерия забыла про боль... Растерявшаяся, ошеломленная увиденным, она стояла и не верила глазам. Небо было чистым. Все было залито золотистым светом. Но самым невообразимым в этом сиянии была могучая, сплошная синяя стена — Уральский хребет. “А какой же тогда Денежкин!” — мелькнуло в голове Валерии, и она торопливо обошла избу. Обошла, подняла глаза — и по спине пробежал озноб. Закрывая половину неба, гигантской глыбой нависла огромная гора Денежкин Камень. Вот теперь Валерия испугалась масштабов Урала, испугалась того, что сама накануне совершила — поднялась на этого каменного монстра. Она еще долго приходила в себя, но праздничное пение птиц, уютный запах кофе, радостные голоса и улыбки студентов вернули ее в повседневность.

Собираясь умыться, Валерия пошла к реке. Войдя в прибрежную траву, она так и застыла на месте. Каждая иголочка, травинка, листик были промыты до блеска и усыпаны прозрачными искрящимися каплями, словно самоцветами. Они удобно лежали в ложбинках, углублениях и мохнатинках растений, дрожали в паутинках. Опустившись на колени, она рассматривала их на просвет. Лучи утреннего солнца, проходя сквозь капельки бывшего дождя, выдавали живую, меняющуюся каждое мгновение гамму невероятных цветов и оттенков. Девушка не подозревала, что это волшебное многоцветие она увидит здесь, на севере Урала. “Как это у Северянина?! — на секунду задумалась Валерия. — Ах, да!

Кружевеет, розовеет утром лес,
Паучок по паутинке вверх полез.
Бриллиантится веселая роса;
Что за воздух! что за свет! что за краса!

Продекламировав вслух стихи, девушка звонко рассмеялась и спустилась к реке...

— Никита? — студенты повернулись к Валерии. — Так он давно ушел, даже чай не стал пить, с этим, как его, ну, желтым ящиком своим.

— Этюдником, — моментально обидевшись на Гердова, сказала Валерия.

Никита работал. Встав с первыми лучами и ошалев от увиденного, не удержался, схватил этюдник и забыл обо всем на свете. Виды потрясли его. На фон фиолетовой горной гряды с рваным контуром вершин гармонично накладывались силуэт за силуэтом предшествующие ей отроги и сопки. Сначала шли скалистые, потом заросшие лесом и, как завершение многоплановости пейзажа, — сразу за рекой пышный ельник с колючими вершинками.

Изголодавшийся по работе Никита делал набросок за наброском. Он не чувствовал ни времени, ни усталости, ни голода. Однако постепенно творческий зуд стал спадать. Появились сомнения. Как бы он ни выстраивал композицию очередного этюда, все они походили на учебные работы, в них чего-то не хватало. Не было ощущения новизны, при несомненной экзотичности натуры попросту отсутствовала идея. Этюды с неплохими, как ему сначала казалось, крепкими планами, настроением, характером начинали его разочаровывать. Наконец, сложив в этюдник работы, краски и кисти, Никита удобно уселся на раскладной стульчик, неспешно закурил и задумался.

“Чего я хочу? Повторить виденное? Но это невозможно! Тогда что? Провести некую параллель. А что это за параллель? Искусственный, придуманный мир с пропущенными через себя ощущениями видимого мира. Да, я хочу, чтобы вот эта дивная природа со своим характером, строгостью и дикостью, со своим ритмом и настроением, звуком и запахом переселилась в мою голову, нет, не голову, наверное, а в сердце, как-то прочувствовалась и только тогда отразилась на холсте, зажила иной жизнью.

Например, воздух. Воздух материален, и безумно интересно это показать. В нем есть свет, движение, он насыщен оттенками тайги, гор, воды, звуков и, главное, мистических тайн. Как это написать? Как увидеть, поймать его ритм, загадочность? Импрессионисты чувствовали и понимали это, но искали интуитивно... А пространство?!” — Никита обхватил голову, застонал от бессилия.

Остаток дня он рисовал камни, поросшие лишайником, мох вокруг них, кору деревьев, дно реки, необычные травинки...

Однако рассуждения об искусстве, живописи и таланте художника Никите неожиданно пришлось продолжить в конце дня.

Обиженной невниманием Никиты Валерии хотелось доказать, что, во-первых, совсем не зря ее высоко оценили на дипломе, а во-вторых, ей не терпелось услышать, что скажет сам Никита по поводу ее набросков и первых этюдов. И как прореагирует первый зритель — целая команда геологов.

Если студенты вместе с преподавателем отметили Лерины работы гулом восхищения, то Никита рассматривал каждый ее этюд долго, внимательно и без каких-либо эмоций. После просмотра очередной работы он лишь мелко кивал и переходил к следующей.

— Ну, а что, — наконец повернулся он к Валерии, — совсем неплохо, дорогая, неплохо.

Но Лера не торопилась радоваться, она отлично знала Никиту и ждала, что за этим скупым “неплохо” может последовать разгромный анализ. Так и произошло. После небольшой паузы Гердов вновь вернулся к осмотру Лериных работ.

— Вот здесь, милая, явный перебор в средствах. Я бы несколько погасил рериховскую фиолетовость. Да и сместил бы центр композиции чуточку вправо, так, думаю, было бы динамичнее. А в этом месте, — переходил он к следующей работе, — очевидное противоречие, да и с масштабом что-то не совсем...

Зрители затихли. Они с удивлением и сочувствием поглядывали то на приунывшую девушку, то на сурового Никиту. Им было не совсем понятно, почему тот так строго судит Лерины работы. Им казалось, что наброски девушки удивительно яркие и точные.

— А эту и, пожалуй, эту работу я бы вообще переделал, — продолжал резать по живому Никита, — безлико, невыразительно и банально. Очень наивен передний план...

— Никита, — не выдержал Виталий Павлович, которому все работы Валерии чрезвычайно нравились, — объясни, пожалуйста, а как должно быть, если почти все работы ты бракуешь.

— Ну, во-первых, я всего лишь высказываю свою точку зрения, а во-вторых, чтобы объяснить, потребуется много времени, двумя словами не обойтись. Если, конечно, вам интересно.

— Интересно, и даже очень. Времени у нас навалом, так что просвети нас, темных и дремучих, может, мы совсем не так понимаем искусство. Для меня, например, многие работы Леры — просто шедевр. Срисованы точно.

— Вот-вот срисованы, причем точно. А надо не срисовывать, а написать.

— Поясни...

— Хорошо. Скажите, пожалуйста, — начал свое объяснение Никита, — чем вас не устраивает современная фотография? Если, как вы говорите, главное схожесть, точная и достоверная передача ландшафта, то это легко сделает именно фото или кинолента.

— Ну, фотография — это другое... — растерянно проговорил кто-то из студентов.

— В ней нет художества! — добавил кто-то еще.

— Но есть такое понятие, как художественная фотография.

— А я думаю, сравнение с фотографией довольно уместно, — задумчиво продолжил кто-то из аспирантов, — фотография — это фиксация момента в конкретном месте и в конкретное время. Едва ты нажал на кнопку, как то, что ты снял, стало прошлым. То, что было секунду назад, умерло, запечатлевшись на пленке. Едва снял — и уже в истории. Да, она ценна, точно так же, как ценны черепки прошлых культур. Это документ, если хотите.

— Конечно, есть художественная фотография, но тут я слаб, что-то не могу понять, в чем ее художественность... — добавил осторожный голос.

— А я думаю, — горячо подхватил кто-то еще, — что разница между живописью и фотографией в количестве энергии. У фотографии чисто техническая и химическая энергия, а у полотна энергия художника, которая как бы перетекает через руку, кисть и краску на полотно.

— Ну да, — раздался еще один голос, — фотография — это всегда прошлое, а некоторые старинные полотна современны, и это будет, наверное, всегда.

— Сам-то ты что скажешь, Никита? — Виталий Павлович подсел ближе к Гердову.

— Так вы все правильно говорите, — осторожно начал Никита. — Но я бы поговорил сначала о другом, более близком вам материале, что ли.

— Ну что ж, попробуй.

Никита взял хворостину, пошевелил ею угасающие угли и сдвинул брови.

— Не сомневаюсь, что среди вас нет ни одного, кто бы не читал “Каменный цветок” Бажова. Я недавно перечитал его, и только сейчас до меня дошла гениальность сказа. Каменный цветок в нашем понимании не может существовать в принципе. Читая слово “цветок”, мы ассоциируем его с живым цветком. Но ведь “каменный цветок” — это физическая суть, природная красота самого камня. Данила-мастер не мог создать цветок из камня, потому что он думал, как и все мы. То есть мастерил некую аналогию живому существу. И бился изо всех сил, пока не встретил Хозяйку Медной горы, которая решила показать ему каменный цветок. Данила уходит с Хозяйкой под землю навсегда. Стало быть, каменный цветок или красота камня существует только в своей каменной сути. Мы же смотрим на камень с прикладной, утилитарной точки зрения и создаем из него банальные шкатулки, бусы или вазочки, не открывая его истинной красоты. Делаем срез малахитового самородка один, другой, третий, и каждый раз рисунок новый. А какой должен быть главный, истинный рисунок? Где его настоящая красота?

Никита замолчал. Давно стемнело. Люди, вобрав головы в плечи, точно провинившиеся школьники, продолжали сидеть, не отрывая глаз от малиновых углей умирающего костра.

— Что я этим хотел сказать, — после паузы продолжил Никита, — мне кажется, что все мы, все без исключения, весьма приблизительно и примитивно понимаем искусство, а в нем красоту. Часто мы любой творческий процесс готовы выдать за искусство, а это не одно и то же. Творчество от природы интуитивно, самодеятельно, лишь в творчестве мы познаем и понимаем гармонию. А искусству можно обучать, оно профессионально, в его основе умение, ремесло. А в творчестве — мышление. — Никита опять замолк, как бы давая слушателям “прожевать” сказанное. — Это не я сказал, а великолепный художник, ханты по национальности, Геннадий Райшев. И в этом сравнении творчества и искусства я с ним согласен. Для меня картина, которая пишется с натуры, — Никита кивнул в сторону притихшей Валерии, — не может и не должна быть копией этой натуры. Это невозможно. Настоящий, талантливый художник создает вымышленный, а стало быть, таинственный мир, и по-другому нельзя. Как можно, к примеру, избежать показа главного — пространства, насыщенного воздухом, запахами, звуками, пронизанного тайнами и мистикой?! Все это послойно лежит в такой невидимой и видимой структуре, как ритм. Это как у человека или животного при зарождении начинает биться сердце. Именно ритм дает гармонию, дает движение, вечное движение. После этого произведение живет своей жизнью, самостоятельной, загадочной. Так что картина — придуманный, искусственный и небывалый мир. А не копия существующего, который нельзя повторить, да в этом и нет необходимости, поскольку он и так уже есть. Я о настоящем произведении искусства, о гениальном.

Никита достал сигареты и закурил. Сделав длинную затяжку и выпустив дым в черное небо, с азартом продолжил:

— Почему, когда мы смотрим на врубелевских “Испанок”, помимо их яркой красоты видим саму Испанию, с корридами, танцами, азартом, огнем и страстью... Или его “Демон”!.. Я, например, когда смотрю на это произведение, то вижу, как вздымается его грудь, как перекатываются мускулы, как разгорается огонь в его глазах, чувствую, как до взрыва осталось мгновение. Каждый квадратный сантиметр, каждый мазок, пятно, точка дрожит, дышит, живет. Вот в чем гениальность художника, он передал нам вечное движение, вечную жизнь. И мы знаем, кем был и как жил этот гений.

— А как?!

— Расскажи, Никита...

— Я могу рассказать только то, что широко известно, так сказать, энциклопедические данные. Врубель — это гигант, это, — он посмотрел на силуэт Денежкиного Камня, — огромная гора, для нас недоступная. Природа его творчества странная и... безумная. Врубель — это модерн конца девятнадцатого — начала двадцатого столетия, — тихо и задумчиво продолжил Никита. — Я имею в виду, стиль модерн. Главным художником модерна, мастером эпохи Серебряного века называли его тогда. Сегодня бы сказали арт-звезда. Знаковое имя. Всех и всегда подкупали две черты творчества Врубеля — изысканная декоративность и литературность...

Валерия смотрела на Никиту зачарованно. Когда Гердов начинал говорить об искусстве, она прощала ему все. Ей страшно нравилось, как, казалось бы, вяло, лениво, слегка растерянно и небрежно Никита начинал свой монолог. Однако очень скоро преобразовывался. Лицо краснело и становилось непроницаемым. Глаза вспыхивали каким-то болезненным светом. Он как-то ощетинивался, группировался, как перед дракой, бросал агрессивные взгляды по сторонам. Как самец защищает свою самку, так Гердов защищал искусство. Валерии безумно хотелось, чтобы вот так, с такой же страстью и отчаянием он любил ее. Оберегал, бросался на врагов и рвал их на части...

— ...Каждый мазок мастера живописен и сияюще мозаичен. Вспомните его “Сирень”, — продолжал тем временем Никита с горящим взглядом, забыв, что перед ним не коллеги-художники и даже не студенты какого-нибудь творческого вуза, а крепкие парни-геологи, для которых тонкости живописи так же далеки, как для оратора особенности химического анализа какого-нибудь известного минерала. — Уже в дипломной работе “Гамлет и Офелия” у Врубеля проявляются первые душевные метания. Выбор сюжета двусмыслен и неясен. У него маниакальное нежелание сделать последний мазок. “Гамлет” так и не был закончен. Потом “Демон летящий”, “Шестикрылый Серафим”... и все это при болезненном состоянии... После тысяча девятьсот четвертого года он не выходит из психиатрической лечебницы. Постоянные приступы меланхолии... — у Никиты сорвалось дыхание. Он опять сделал паузу. Долго молчал, но никто из слушателей не решился даже пошевелиться. Было странно и непонятно, а от этого чрезвычайно интересно.

— Надо видеть его работы, — скрипуче и бессильно договорил Никита и потянулся за сигаретами, — говорить можно долго и много, но сначала надо видеть его, чувствовать, ощущать...

— А ты-то сам что ищешь, чего хочешь?! — осторожно спросил Виталий Павлович.

— Что я хочу... — задумался Никита, — не знаю, наверное, чего-то необычного. Хочу, например, жить... вечно! — неожиданно проговорил он. — Поэтому и ищу вечную жизнь в искусстве. Она в гармонии, а гармония в красоте! Гармония — это Ее Величество Мера, когда необходимо и достаточно, это равновесие противоречий. В красоте, мне кажется, нет и не может быть лишнего, как и недостатка чего-либо. Но в то же время я прекрасно понимаю, что красота как горизонт, сколько к нему ни иди, он так и останется горизонтом. Красота — это недоступность!..

Никита замолчал. Молчали все, зябко поеживаясь то ли от сырости, которая шла от реки, то ли от того, что сказал Никита.

— А как же быть с гениальностью художника?! Это что?! — нарушил паузу Сосновский.

— Гениальность, — нехотя и устало повторил Никита, — это когда ты видишь и чувствуешь то, что никто другой не видит. Это что-то запредельное. Есть такое понятие — социальная структура. Это законы, правила, традиции, это обычное, обыденное, усредненное, и выйти за эти рамки — подвергнуться осмеянию, да и как выйти, если ты и есть часть этой структуры. Разумеется, можно написать еще более профессионально, ярче, остроумнее и талантливее, но не гениально. А чтобы из ряда вон... надо выйти из этой структуры, перешагнуть через ее границу... А это незаурядная отвага, смелость и отрешение, а точнее... — сумасшествие!

— Но это не научное рассуждение.

— Правильно! А я и не говорю о науке. Наука что — прогноз на основе анализа факторного материала, это аргументы. Как сказал некогда Гете, в науке мы можем только знать, как произошло что-нибудь, а не почему и для чего. Искусство — это чувства! Чувства всегда впереди. Они опережают науку. Мы сначала чувствуем, а потом анализируем, и это крайне важно. Наука по ритму отстает от искусства, как черепаха от пули.

— По-вашему, художник больше, чем ученый?!

— Ну я бы вообще не сравнивал эти понятия. Художник и искусство вне игры, что ли. Искусство везде и во всем, оно Дух! Один мой знакомый сказал, что художник — это посредник между Богом и людьми... Поэтому все, что художник выдумывает, придумывает, фантазирует, — это от Бога. Срисовывает, передает цвет, композицию и так далее — это от науки.

— Ну, уважаемый, вы и загнули. Ишь куда себя причислили. А как быть, если нам нравится Шишкин, Айвазовский, Васильев, наконец.

— И хорошо, что нравится. Я рад. Но вы познаете познанное. Вам комфортно слышать знакомую мелодию, вам это приятно. А новое, что не уложилось еще в вашей душе, вы не принимаете, пока это новое не будет принято всеми остальными. Позиция известная и всеобщая. Но представьте себе, что вы все время слушаете одно и то же. Или смотрите на одно и то же, едите одну и ту же еду. Я же хочу, чтобы человек открывал с моей помощью мир. Тот мир, который он никак не увидит и не почувствует без моей помощи. Мы, художники, открываем помимо известного всем белого и черного еще и полутона. Поскольку жизнь и состоит из полутонов. Есть такое изречение кого-то из древних: “Красота — свет истины, который приходит к нам через материальное”.

С похода на Денежкин Никита вынес три вещи: чувство масштабности, вечности и запах багульника.

Ивдель. Вижай. Ушма

Когда Никита услышал про готовящийся поход студентов в район Отортена, сразу потерял покой в прямом смысле слова. Но страстного желания оказалось мало. После экспедиции на Денежкин на Никиту неожиданно свалилось столько дел, что он едва успевал с ними справляться. Мать затеяла ремонт квартиры и просила помочь. Сильно сдала бабушка. Надо было где-то зарабатывать деньги. Лежали неразобранными, нерасшифрованными отцовские бумаги.

В конце октября подвернулась “халтурка” — роспись панно в детском саду. Вот и закрутился Никита между работой, квартирой матери и больной бабушкой. Так в хлопотах и прошла зима.

Для Валерии же, напротив, зима получилась весьма плодотворной. Большая часть этюдов, зарисовок, эскизов, все, что она наработала в августе на Денежкином, превратилось в добротные, крепкие по ремеслу и весьма свежие по содержанию полотна. Картины поджидали своей окончательной доводки перед предстоящей первой персональной выставкой. Отец Леры запланировал ее на конец октября. Нужно было еще пять — десять подобных работ, и масштаб выставки даровитой молодой художницы никого бы не оставил равнодушным.

Одно волновало Валерию — здоровье. Которое, кстати говоря, она сорвала на Денежкином. Тогда Валерии удалось скрыть частые недомогания и боли в желудке, надеялась и на этот раз уговорить свой организм потерпеть. Поэтому в первую очередь пришлось собрать солидную аптечку из чудо-лекарств. К весне она была основательно готова к лыжному походу на север Урала.

В начале апреля утомленная дорогой, уставшая, но счастливая Валерия появилась в Сысерти. Она ввалилась в дом Никиты и бабушки, и те были искренне рады ее приезду. Весь день ушел на расспросы, воспоминания, разговоры о предстоящей экспедиции. Если Валерии было что рассказать, похвастаться, поделиться, то у Никиты все было по-прежнему. Все прошедшее время у него ушло на расшифровку отцовских записей, рисунков, схем и карт. Он остался таким же задумчивым, молчаливым и немногословным.

Два последующих дня ушли на сборы. А на третий вместе с двумя студентами-горняками выехали в Ивдель.

Ощущение беды у Никиты появилось сразу, едва поезд тронулся. Сначала его все крайне раздражало. Было что-то не так. И вагон — старый, дрожащий, скрипел, визжал, стучал, ходил ходуном. Кроме того, он был удивительно грязным, с устоявшимся запахом затхлости, который перебивался запахом горящего угля, идущим из топки, и курева.

Никиту раздражало, как неудобно устроилась их группа, как разложила свои рюкзаки и лыжи, как тускло горят светильники, и вообще все раздражало. Было стыдно за все это, стыдно и... тревожно.

После вечернего чая ребята разобрали чудовищно смердящие комковатые матрацы и безмятежно улеглись спать. Никита прилег на свое место, но вскоре понял, что уснуть не сможет. Гладкая деревянная полка то и дело норовила выскочить из-под него, отчего он оказывался все время на краю, готовый свалиться в густую грязь прохода. Держаться было не за что. Наконец, обессилев от поединка с полкой, Гердов поднялся. Сидя у окна и поглядывая то в его бездонную черноту, то на вторую полку, где довольно мило спала Валерия, Никита продолжал копаться в себе. Он никак не мог понять, отчего такое скверное настроение и чувство тревоги.

Глаза Никиты привыкли к темноте, к тому же вышла луна, бездна за окном преобразилась, стало светлее. Черная стена леса, несущаяся в обратную сторону, то и дело прерывалась, и тогда за окном раскидывалось залитое мертвым, потусторонним светом снежное пространство. В такие моменты поезд точно пугался лунного простора, замедлял ход и на цыпочках крался по неживой территории. Вагоны тише скрипели, колеса мягко постукивали. А когда опасная территория заканчивалась, пропадал таинственный свет и он вновь заскакивал в лесной коридор, то опять срывался на бег, точно убегал от погони, и с прежним ожесточением бил, свистел, громыхал всем, чем мог.

Крайне редко в этой черной лиловости встречались поселочки в пять-десять домов, без единого огонька, точно призраки.

Никите не спалось. Он будто ждал чего-то или кого-то. Он даже стал чаще поглядывать в проход, словно действительно кто-то должен был появиться. Вдруг за окном замелькали огни. Их было неожиданно много. Огни тянулись цепочкой вдоль какого-то бесконечного забора. Никита придвинулся к стеклу. Сначала он не понял, что это такое — длиннющий забор, поверх которого в несколько рядов колючая проволока, на столбах фонари в железных абажурах и вышки, а в них неподвижные силуэты в шапках и тулупах. Поезд шел, не сбавляя хода.

— Что это, Никита? — неожиданно прозвучало сверху. Никита вздрогнул.

— Думаю, зона, — ответил он как можно спокойнее.

— Значит, вот они какие, эти загадочные “места не столь отдаленные”, — так же тихо и бесцветно добавила Валерия.

— Ты что не спишь? — Никита был даже рад, что, кроме него, не спит еще кто-то.

— Уснешь тут! Это не вагон, а пыточная! Мне кажется, у него и колеса-то не круглые. Видимо, раз Север, то можно всякий хлам людям подсовывать...

Тем временем одна зона закончилась, началась другая. За колючкой едва проступали придавленные снегом длинные крыши бараков. Они, будто стыдясь своего убожества, присели, прячась за забором от посторонних глаз.

— Ник, как ты думаешь, кто здесь сидит?

— Как кто — наверное, преступники.

— Они что, лес валят?

— Не знаю.

Девушка с тревогой и страхом продолжала вглядываться в тянущуюся печальную панораму лагерей.

— От сумы и от тюрьмы! Я бы ни за что не выдержала. Я бы сразу под поезд или в петлю.

Никита молчал. Он впервые видел “романтическую” пристань миллионов и миллионов людей страны.

— Смотри, и еще одна зона, — с удивлением отметила Лера, встречая взглядом еще один наплывающий на них забор с вышками и огнями. — Да сколько же их?! А еще на Колыме, и в этой, в Воркуте!

— Да где их нет, — поддакнул Никита и пошел курить в тамбур.

Так и не сомкнув глаз, они доехали до Ивделя. Тревога не покидала Никиту. Город показался ему уютным, с сахарным снегом в огромных отвалах, с бревенчатыми домами, из труб которых поднимался прозрачный дымок, и кудрявыми кедрами, стоящими прямо посередине города.

В ожидании почтовой машины, которая должна была их подбросить до поселка Вижай, решили прогуляться. Погода была отличная. Утренний морозец бодрил, призывал к активности. Взошло солнце, и весь городок, расположенный на пологом склоне лицом к юго-востоку, золотисто-оранжево засветился. Редкие прохожие, звонко поскрипывая подмерзшим за ночь снегом, торопились на работу, по делам. Магазины были еще закрыты.

Никита с Валерией решили подняться по длинной улице-горе к верхней части города. Пройдя полпути, оба как по команде обернулись на странный звук. От вокзала вслед за ними, натужно ревя, медленно поднималась колонна машин. Первой шла крытая тентом и с фиолетовой мигалкой на кабине. А вот за ней, неимоверно дымя, темно-зеленые, точно сказочные Змеи Горынычи, запряженные в длинные полуприцепы, в гору карабкались КрАЗы. Их было штук пять. Замыкали колонну еще две крытые машины с мигалками. Страшный рев и необычный вид КрАЗов никого из прохожих не интересовал, видимо, это было довольно распространенное явление для городка. А вот Никита с Валерией замерли и смотрели на приближающуюся колонну с любопытством и тревогой. Если Никита сразу догадался, то Валерия тихо ойкнула, лишь когда стало совсем понятно, что за автопоезд тащится в гору. Машины с мигалками — шестьдесят шестые “газоны” — сильно смахивали на неимоверно раздувшихся мопсов, в чревах которых сидели солдатики с автоматами и огромными собаками. Покуривая, солдаты нагловато поглядывали по сторонам, а псы злобно облаивали все, что двигалось по обочинам дороги. КрАЗы, с их длинными моторами-мордами и задранными в оскале крыльями-брылами, походили на огромных волков. Длинные полуприцепы-утробы были набиты людьми. Из-за высоченных бортов торчали только головы в черных куцых ушанках. На ухабах они вместе с машинами синхронно покачивались из стороны в сторону. В передней части каждого полуприцепа прямо над головами людей была устроена площадка из металлических прутьев. На этой площадке, раскорячив ноги, сидели по два солдата с автоматами.

Из проходящих “мопсов”, силясь перекрыть рев КрАЗов, солдатики что-то выкрикивали редким прохожим, напрягая тонкие шеи и пуча глаза, после чего дружно ржали и снисходительно помахивали руками. Что-то явно неприличное, судя по выражению пунцовых лиц-рож, досталось и Валерии с Никитой. В то время как лица из-за бортов смотрели угрюмо, равнодушно и покорно. Казалось, они смотрят мимо торопливых прохожих, не видя ни домов, ни людей, не замечая начала весны.

Вдруг из последнего КрАЗа, из плотной, спрессованной толпы людей, в Никиту точно кто выстрелил. От неожиданности его даже качнуло. Он готов был поклясться, что в последнем полуприцепе мелькнуло лицо Армянина и мгновенно пропало.

— Это он, стойте! — Никита неожиданно сорвался с места и побежал за колонной.

— Ник?! Ты что?! Ник! Что с тобой?! — вслед за Никитой рванула и Лера. Она схватила Гердова за рукав. — Ник, что случилось?!

Тотчас раздался гогот солдат. “Давай, мужик, — под лай собак неслось из “газона”, — давай в КрАЗ, а девку к нам!”

— Он там, там, — Никита приходил в себя. Он остановился и рассеянно смотрел вслед машинам, — понимаешь, этот... ну, в общем, он там! — уже спокойнее повторил Никита, продолжая смотреть на удаляющуюся колонну. “Вот, значит, чем вызвана тревога!..”

— Пойдем обратно, Ник, — Валерия ежилась, как от холода.

— Пошли, — согласился Никита и повернул обратно к вокзалу.

Если Валерию, как единственную даму, усадили в кабину, то остальным часа три пришлось подпрыгивать на сваленных в кучу посылках и собственных рюкзаках, причем в полнейшей темноте почтового автофургона.

Вижай встретил белым и чистым снегом. Огромные сугробы наполовину закрыли плоские дома, заборы. В центре поселочка высоким бревенчатым частоколом, смахивающим на средневековую славянскую крепость, стояла зона. Почти каждый прохожий в поселке был военным.

Группе пришлось расположиться в штабе, поскольку добраться до Ушмы можно было только попутной военной машиной, которая должна была пойти рано утром.

На прогулку по необычному поселку вдоль высоченного забора, откуда постоянно доносился глухой собачий лай, не решились. Пообедав, кто завалился спать, отлеживать отбитые почтовой машиной бока, кто взялся перебирать вещи, кто занялся еще чем-то. Валерия, сославшись на головную боль, тоже расстелила спальник.

С Никитой происходило что-то странное. Он едва дождался, когда можно было наконец взяться за альбом. Еще в Ивделе он почувствовал неудержимый зуд в руках, хотелось зафиксировать мысли, чувства, ощущения именно графикой. Никита не видел вокруг себя цвета, все произошедшее с ним было черно-белым. Для него даже солнце было светлым пятном, и только. Схватив альбом, он погрузился в процесс. Видя, с каким ожесточением и страстью Никита набросился на работу, Валерия поморщилась. Однако это была не только зависть, неожиданно в ней проснулась боль. Та боль, которую она не смогла обмануть, не смогла оставить в Москве, а привезла с собой. Тупая, гнетущая, она ломала Валерию изнутри... Незаметно достав из заветного мешочка лекарства, Валерия выпила целую пригоршню и заручилась впредь есть только то, что взяла с собой из диетического.

Быстро заканчивался день. Включили свет. Улыбчивые солдатики принесли дрова и затопили все голландки в штабе — длинном, низком деревянном здании. А Никита тем временем сменял один лист за другим. Он рисовал самозабвенно, раскованно, с огромным вдохновением. Сознание Никиты впервые дало волю другому Никите, давным-давно сидящему в нем, который многие годы подтрунивал, ехидничал и посмеивался над основным, настоящим Никитой. Дал волю и словно выключил контроль.

Час сменялся часом. Никто не решался подойти к художнику, заглянуть или хотя бы что-нибудь спросить.

Потом, гораздо позже, Валерия тайком заглянет в альбом и ахнет от увиденного. И вот с того момента, разумеется, помня остальные его необычные выходки и странности, она и начнет думать о Никите иначе. А именно, что у ее давнего и очень близкого друга Гердова действительно поехала крыша, парень перестает быть адекватным, как она тогда определила. А что еще можно подумать, когда человек рисует страшные, невообразимые до дикости фантастические существа, которых не может быть в природе, которые выдумать может только больной мозг? Рисует в не присущей ему манере — резкой, агрессивной, рваной. Валерия стала смотреть на Гердова как на больного человека.

А Никита, удовлетворив творческий зуд, почувствовал облегчение. Немного улеглась тревога. Просматривая рисунки, он не меньше Валерии удивился своим творениям. Удивился, но, в общем-то, остался доволен. Именно такими он мог изобразить те ощущения, что навалились на него еще в поезде и душили, терзали, рвали на части...

...Тогда, в походе на Денежкин камень, знакомство с настоящим Уралом произошло легко и довольно буднично. Дикая красота гор, глухой и дремучей тайги легла ему на душу и сердце основательно и навсегда. Это действительно была любовь с первого взгляда. Древние, заросшие лишайником и мхами скалы таили в себе не только суровую экзотику, но и подсказывали, как их правильно изображать, подсказывали цвет, ритм, композицию... Оставалось только взяться за краски и кисть. Что, в общем-то, и сделала Лера. Однако Никите этого было мало. Он чувствовал, что эти края искусно скрывают нечто важное и ценное, еще более ценное, чем видит обыкновенный человек. Может, это искал и нашел его отец. Не даром же горы его не отпустили, как не отпустила Хозяйка Медной горы Данилу-мастера. Может, он действительно что-то нашел?!

Не давали покоя самые разные мысли. Все они имели начало или время отсчета — те три ночи на веранде у Леры. Это тогда он прикоснулся к Великому. Тогда он увидел настоящее чудо в живописи. И ничего в этом не было странного. Ну да, не совсем самостоятельно он это написал, некое Провидение водило его рукой, замешивая нужный цвет и накладывая его на холст. Не было ничего странного и в том, что не всем дано увидеть чудо. Чудо, оказывается, тоже надо уметь увидеть и понять. Циникам да скептикам этого не дано. Они видят то, что хотят видеть, — не более.

...Какие были глаза!.. Какой цвет! Такого больше не получить. Это краски отца в невзрачных тюбиках, это они оживили, осветили, разлились золотом! Волшебные были краски! Никита блуждал в воспоминаниях и получал от этого огромное наслаждение. Вновь и вновь он отмечал, что те три ночи были для него самыми главными в жизни, самыми счастливыми и самыми лучшими. И ничего, что он понял и оценил это только сейчас.

А вот с Армянином совсем непонятно. Ну, ведь сгорел же он тогда в гостинице, сгорел! И по всем приметам, и по документам... Не мог Никита ошибиться тогда на вокзале. У него зрительная память прекрасная, как у всякого художника. И вот сейчас на полуприцепе в толпе зэков был точно он или кто-то сильно на него похожий, ну просто двойник или близнец!..

На этот раз, как ни хотел Никита, как ни готовился к этому походу на Отортен, — все шло через пень-колоду. И чувство тревоги не покидало, что-то держало его там, внутри, мешало думать, мыслить, рассуждать. И сборы были с бухты-барахты, и детский сад с ним не рассчитался за роспись огромного холла, поэтому поехал почти без денег, и бабушка заболела некстати, короче, все, что могло, тормозило предстоящую поездку.

С некоторых пор у Никиты появилось новое свойство — более острое ощущение тревоги. Ему казалось, что он и слышать стал тоньше, и видеть зорче, и чувствовать малейшие отклонения в атмосфере.

Вот и сейчас. Возникшая тревога не давала покоя. Она, как зубная боль, то обострялась, то затихала. Покопавшись в себе, Никита понял, что тревога связана еще и с тем, что он так и не успел расшифровать отцовские записи и рисунки...

Машина, которая должна была пойти с утра в Ушму, собралась только к обеду. Ребята, заметно волнуясь, прождали ее у самого крыльца штаба почти до двух часов. Погода была отменной. С крыш слегка капало, запах весны и теплого дерева и тревожил, и расслаблял. Когда все же решили перекусить, подошла машина.

Валерии опять повезло. Один из прапорщиков, тот, что был помоложе, уступил ей место в кабине, а сам полез в кузов. Второй, более грузный, с крупным сизым носом в сетке фиолетовых прожилок и губастым ртом, пропустил девушку в глубину кабины, ближе к водителю, а сам сел у окна.

Ребятам повезло меньше. В огромном кузове оказалось не так уж и много места. Прямо посередине, между длинными продольными лавками, примыкающими к бортам, стоял новенький, пахнущий смолой гроб, закрытый крышкой. По углам кузова в полушубках сидели угрюмые солдаты с автоматами между колен. Никита сел ближе к переднему борту, там уже устроился недовольный передислокацией молоденький прапорщик. Разложили рюкзаки, лыжи и приготовились к дальней дороге. Однако и это оказалось не все.

Прежде чем выехать из поселка, надо было заехать к начальнику режима домой и доложить об отбытии. К величайшему удивлению туристов, из дома вышла женщина в огромных зеленых валенках на босу ногу и длинной, наспех запахнутой офицерской куртке с погонами старшего лейтенанта. Начальственно сдвинув брови, она сначала заглянула в кабину, долго смотрела на Валерию, затем поставила ногу на заднее колесо и заглянула в кузов. В этот момент куртка распахнулась, показав блеклую, застиранную ночную рубашку на тщедушном теле. Спрыгнув с колеса, она с суровым видом махнула рукой водителю, давая “добро”, мотор тотчас взревел, и машина пошла вон из поселка.

Как только было получено разрешение на выезд и машина тронулась, с Лерой заговорил губастый прапорщик. Выяснив у попутчицы, что она из самой Москвы, он сначала подбирал слова, стараясь не ударить лицом в грязь, вспоминая очень давнее посещение столицы, которое, впрочем, началось на Киевском вокзале и закончилось на Казанском. Потом Игоря Николаевича Головко, как он представился столичной девушке, словно прорвало. За пятнадцать минут Валерия узнала о нем все или почти все. Узнала, как выгодно быть прапорщиком в лагере, сколько он зарабатывает, какой дом строится под Херсоном, что ждет его не дождется новенькая, цвета морской волны “Лада” шестой модели, что он с некоторых пор завидный холостяк и что служить осталось ему совсем ничего, и так далее, и тому подобное. Валерия молча кивала, время от времени удивленно вскидывая бровь, потом перестала слушать и переключилась на проплывающую за окнами машины природу. Ей никогда не доводилось видеть столь дремучей тайги да еще зимой. За окнами машины творилось действительно что-то невероятное. Деревья были плотно одеты в белоснежные шубы и шапки, они будто дремали, дожидаясь вовсю бегущей к ним весны. Валерии все время казалось, что вот-вот из-за толстенного, смятого в огромные складки снежного одеяла, накрывшего буреломы, покажется голова волка или медведя.

— А медведей здесь много?! — повернувшись к прапорщику, спросила Валерия. Тот, открыв рот, спал.

— Медведи есть, но немного, — неожиданно прозвучало слева от Валерии. Ей даже стало неудобно, что столько времени они едут, а она не удосужилась рассмотреть парня, который, в общем-то, их и вез. Голос был хрипловатым, но приятным. По одежде он больше походил на заключенного, чем на вольнонаемного.

— Анатолий, — представился он, не отрывая взгляда от дороги.

— Валерия, — машинально ответила Лера и тут же спохватилась, вспомнив, что она уже представлялась прапорщику. — А вы служите или... работаете здесь? — чтобы выйти из неприятного положения, поторопилась задать следующий вопрос девушка.

— Я отбываю срок, — все так же спокойно и ровно проговорил парень, — вернее, досиживаю, в июне “откинусь”, то есть выйду на волю.

— Вот как? — Лере стало еще более не по себе.

— Есть такая форма снисхождения, кому остается немного, — “химия”, может, слышали? — И, не дожидаясь ответа, пояснил: — Это условное освобождение и поселение вблизи зоны. Ушма, куда мы едем, и есть лагерь “химиков”.

Неожиданно тупая боль в желудке заставила Валерию застонать, она стала проклинать себя за то, что неосмотрительно оставила в рюкзаке лекарства. Мысли ее заметались. Что делать?

— Скажите, — еле слышно прошептала Лера, — а скоро остановка будет?

— А что случилось? — в свою очередь спросил водитель и тут же ответил: — Часа через три-четыре. Вам необходимо выйти?

— У меня там, в рюкзаке... лекарство от желудка надо взять, — плохо соображая от боли, проговорила Валерия и обхватила живот.

— Сидите, я сейчас, — водитель мягко остановил машину, открыл дверцу и прыгнул прямо с подножки на снежный отвал, а потом и за него. Провалившись в снег по пояс, он догреб до ствола дерева и почти сразу вернулся.

— Что, что случилось?! — проснувшись, всполошенно засуетился прапорщик.

— Вот, — отряхиваясь от снега, шофер протянул Валерии горсть янтарных комочков, — положите в рот и, когда они растают, жуйте и глотайте слюну, поможет.

Валерия высыпала в рот все, что парень ей дал, и, терпя горечь во рту, стала ждать, осторожно перебирая комочки языком.

— Это лиственничная смола, первое дело при желудочных болях, — как взаправдашний доктор, проговорил парень.

— Жуй, жуй, девонька, Анатолий у нас грамотный, плохому не научит, — неожиданно проговорил прапорщик, не прерывая сладкую дремоту.

И действительно, через какое-то время Валерия почувствовала, как боль стала затихать. Она выпрямилась и впервые за дорогу посмотрела на парня. Ну, парень не парень, а лет где-то слегка за тридцать, попробовала угадать она. Обыкновенное лицо с чуть приплюснутым и пригнутым к верхней губе кончиком носа. Тонкие ноздри. Губы и брови в мелких шрамах. Особенно портил лицо бугристый шрам, что шел от правого уха до середины щеки. Широкие, костистые руки парня были расписаны синими вензелями. Даже на пальцах синели “кольца” и “перстни”. Валерии хотелось заглянуть в глаза, но парень неотрывно смотрел на дорогу.

— Еще лучше, — продолжил Анатолий с прежним спокойствием, — попить медвежью желчь. Вот она действительно помогла бы. Да и медвежий жир в придачу...

— А где ее взять? — с удовольствием поддержала разговор Валерия.

— У манси, где ж еще. Это лучшее лекарство. Попробую достать, пока вы по горам ходите, — добавил Анатолий и, едва улыбаясь, взглянул на Валерию. Когда их глаза встретились, Валерии показалось, что она его где-то раньше видела. Нет, не то банальное чувство, которое обычно приходит в подобных случаях: “Ах, кажется, мы с вами уже где-то встречались!..”, а совершенно твердое убеждение, что вот так же когда-то она уже смотрела в эти твердые и спокойные серые глаза, до краев наполненные тоской и силой. Такие глаза бывают у победителей, мелькнуло в Лериной голове, или... у уголовников.

— Скажите, — робко проговорила девушка, — а за что вас... ну, посадили? — И тут же торопливо добавила: — Простите, ради Бога, если не хотите, не отвечайте.

— Действительно не хочу, — прежним тоном ответил Анатолий, — долго рассказывать и неинтересно.

— Статья сто семнадцатая, двойное убийство при отягчающих обстоятельствах, — неожиданно проговорил “спящий” прапорщик. И добавил: — Пятнадцать лет строгого режима. Но это, — военный широко и громко зевнул и почмокал толстенными губами, — это, милая моя, еще не все. До этого три года на “малолетке” по статье двести шесть — “хулиганка”, или по их, — “бакланка”.

— Как?! И вы провели здесь все эти годы?! — вырвалось у Леры.

— Три года под Саратовом, полтора года в тюрьме, остальные здесь, — чуть строже, чем прежде, проговорил Анатолий.

— С ума сойти, — опять не удержала своих эмоций Валерия, — половину жизни...

— Он у нас этот, как его... феномен, вот, — не открывая глаз, прервал Валерию прапорщик, — от звонка до звонка в натуре. Здесь окончил среднюю школу, потом автодорожный техникум. Последние два года руководит строительством дорог.

— А когда выйдете отсюда, что будете делать? — Валерия справилась с собой. Ей вдруг стало интересно знать все об этом человеке. Ей нравилась завораживающая медлительность в его словах, хрипловатость и твердость голоса. Она чувствовала в нем силу и, как ни странно в его теперешнем положении, — независимость.

— Не знаю, сначала досидеть надо, а там видно будет. Хотя мечта — мосты строить, — тихо ответил он. Было заметно, что парню хочется поговорить, поспрашивать вольных людей, как там на свободе, что его ждет.

— У него, милая девушка, столько книг, вы бы знали, я столько в руках за всю жизнь не держал, а не то чтобы читать. Он с вами и по-английски может поговорить...

— Степаныч, ты б лучше поведал нашей попутчице, каких косачей добыл в прошлую субботу, — резко перевел разговор на другую тему Анатолий.

— О, это сеанс! — прапорщик чуть не подпрыгнул на своем месте, окончательно сбросив дремоту. — Залег, значит, я на токовище еще затемно, — начал он в сотый раз рассказывать об удачной охоте...

В кузове было далеко не так уютно, как в кабине. Первое время, шокированные неожиданным грузом, стоявшим посередине кузова, никто между собой не разговаривал. А когда машина пошла по замерзшему болоту и запрыгала на кочках, то запрыгала, точно заплясала, и крышка гроба, стала сползать в сторону и свалилась бы, если бы ее вовремя не подхватили внимательные солдаты. Но все успели увидеть то, что лежало внутри.

Никита почему-то думал, что гроб пустой, но когда крышка съехала, ему стало нехорошо. Неестественно и необычно в нем лежал обнаженный труп мужчины в синих ажурных рисунках, покрывающих почти все тело. Лишь несколько коротких порезов с запекшейся кровью на груди и животе говорили о причине его теперешнего положения. После этого и вовсе говорить расхотелось.

Начало смеркаться. Чудовищно хотелось есть. Напряжение в кузове стало невыносимым.

— Ну что, — нарушил тишину и гнетущее напряжение Никита, — как говорится — каждому свое. — И начал расшнуровывать рюкзак. Неожиданно для всех он достал буханку хлеба, полбатона докторской колбасы и начал готовить бутерброды. Все, кто находился в кузове, смотрели на Гердова, как на сумасшедшего. В их глазах было все: и испуг, и презрение, и ненависть, и... голод. А еще через минуту жевали все, кроме закутанного в шубу прапорщика, который наотрез отказался от предложенного угощения. Достали термос с утренним чаем, кружки, галеты.

— Эй, ребята, надо бы как-то и Лерке в кабину передать, — вспомнил внимательный Женя.

Однако в кабине шло приготовление своего “стола”. Прапорщик Головко ловко нарезал на крышке своего командировочного дипломата ароматное, пропитанное укропом и чесноком сало.

— Вы, милая Валерия, такого еще не едали, это настоящее, херсонское. Щас, щас, вот хлебушко, и погодите еще чуток, погодите, сало без горилки...

— Вам это нельзя, Валерия, — твердо проговорил Анатолий.

— Толян, да ты че, в натуре, это ж сало, — проглотив обильную слюну, с возмущением повернулся к водителю прапорщик.

— Вот его-то как раз и нельзя. И колбасу, и все остальное.

— А что можно?

— А вон в бардачке сухарики. Их можно.

Пока перекусывали, совсем стемнело. Лес из сказочного, уютного и доброго превратился в сплошную черную стену. Как миражи, выступали из него таинственные и причудливые силуэты заснеженных коряг. Свет мощных фар выхватывал из темноты незначительное пространство впереди машины да высокие снежные отвалы по краям.

В такие моменты Анатолий особенно остро ощущал одиночество. Ночью ему казалось, что он едет в никуда. Его никто не ждал, никто не провожал. Почти четырнадцать лет перед ним тайга, а вокруг люди с повадками зверей. Да и сам он не подарок.

И вот чудо! Впервые он услышал звон колокольчиков, в нем звучала романтическая мелодия. Анатолий в который раз повернул голову направо и посмотрел на спящую девушку. “Надо же, — он усмехнулся и покрутил головой, будто не веря в реальность, — и не мечталось, и присниться не могло...” Он еще осторожнее повел машину. Колокольные перезвоны продолжали выводить хрупкую мелодию.

“...Вот когда услышишь, как зазвенят, запоют в твоих ушах колокольчики, ты тоже ничего вокруг не услышишь...” — смущаясь, говорила ему мать, вытирая со щек маленького Толи слезы обиды. Как так, думал он тогда, ему приснился страшный сон, мальчик проснулся и позвал маму. Звал, звал, а она никак не шла. Тогда он встал с кроватки и открыл дверь родительской комнаты. Стало обидно, что папа с мамой не спали, они целовали друг дружку, лежа на постели, и не слышали, как он их зовет. “Почему, — спросил он тогда их, — почему вы не слышите, что я вас зову и плачу?!”

— А у нас, — сказала тогда, улыбаясь, мама, — у нас колокольчики в ушах звенят.

— Какие колокольчики? Почему я их не слышу? — опять надул губы и приготовился плакать Толя.

— Вырастешь, встретишь красивую девушку, и у тебя тоже зазвенят колокольчики, — продолжая счастливо смеяться, проговорила мать.

Тогда Толя так ничего и не понял, но тот счастливый материнский смех и рассказ про колокольчики помнил всю жизнь. Больше он не видел свою мать ни счастливой, ни смеющейся.

Анатолий опять взглянул на Валерию. Положив на свернутый пуховик голову, девушка спала. Рассыпавшиеся волосы закрывали пол-лица. Рот приоткрылся, отчего выражение лица стало детским, беспомощным и забавным. Анатолий улыбнулся. Ему казалось, что, несмотря на гул двигателя, скрип машины, он слышит, как девушка дышит, как ровно стучит ее сердечко, как она радуется своему сну, в котором обязательно должно быть лето, солнце, бабочки, цветы и радуга-дуга. Он слышит, как мягко шуршит ее платье, как весело отстукивают каблучки, слышит, как дрожат ее реснички.

Наконец впереди замигали огни — Ушма, маленький, угрюмый поселочек на берегу спящей речки, которая и дала название поселку. Все в нем было таким же, как и в обычной зоне, и низкие длинные бараки, и штаб, и клуб, и мастерские, не было только забора и вышек, хотя вооруженная охрана была.

Начальник лагеря распорядился расположить группу туристов в клубном пристрое, там, где жил сам Анатолий. Места хватило бы и на пятнадцать человек. Тепло, и часовой у дверей.

Как Анатолий ни уговаривал своих гостей хотя бы попить чаю с морошкой, наотрез отказались, всем страшно хотелось спать. Да и понятно: девяносто километров по кочковатому зимнику и в кабине-то с трудом выдерживаешь, а тут в кузове, да на морозе!

Расстелив спальники, ребята улеглись на полу, Валерии Анатолий уступил свой топчан, чему был страшно рад.

А сам поставил на печку чифирбак — обыкновенную жестяную банку из-под тушенки — и приготовился коротать ночь прямо за столом. Да и как можно уснуть, если в ушах не умолкает колокольный звон и на его топчане девушка из сказки.

Вскоре вода в банке запузырилась, забрызгала, Анатолий торопливо всыпал в кипяток почти половину пачки “слона” и передвинул на край плиты. Затем поставил стул так, чтобы лучше видеть спящую гостью. Только после этого, удобно устроившись, он сделал первый глоток крепкого напитка. Едва горькая влага попала в рот, звон колокольчиков усилился. Вскоре он уже бил набатом, продолжая и дальше нарастать, пока не взорвался и не оглушил Анатолия. Зажав уши руками, он согнулся пополам и едва не свалился со стула. Этот взрыв вырвал его из настоящего времени и швырнул в прошлое, далеко назад, в детство, которое всегда приходило к нему с женским воплем. Это вопила мать. Вопила, прижимая маленького Толю к себе, вдавливая его лицо в свой мягкий живот со всей силы. Мальчик задыхался, нечем было дышать, вырывался, и, когда руки матери ослабели и она повалилась прямо на черный снег, Толя повернулся и увидел своего отца, лежащего между блестящими рельсами. Было непонятно и от этого страшно. Во-первых, у отца были связаны руки, а во-вторых, и это никак не укладывалось в голове шестилетнего Толи, — почему между рельсов лежала только половина отца, где была вторая?!..

Потом замелькали люди, лица, длинные коридоры, яркие лампочки, папиросный запах, вагоны, перестук колес, купе проводников, сладкий чай, снова люди, лица. И вот он бежит по проходу плацкартного вагона, а в конце у маминого купе толпятся дяди, высокие, страшные, их много, и все они... без штанов... Мальчик пробирается сквозь эту толпу, заглядывает в купе и ничего не понимает, только чувствует сердечком, что сейчас снова будет вспышка. Он видит маму с задранной до головы юбкой, с голыми, широко расставленными ногами, между которыми кровавая рана. Толя кричит, зовет маму, визжит, царапает огромных дядей, пока не отрывается от пола и не летит далеко-далеко и больно ударяется о плотный снег. Вскакивает, забирается по железным ступенькам и опять бежит и бежит по длинному проходу маминого вагона, бежит, чтобы... убить дядей, отомстить за боль, которую они причиняют маме. Вот и купе, перед ним никого, мальчик вбегает и вновь не сразу понимает — сверху свешиваются мамины ноги, одна нога со спущенным чулком, а на второй вообще чулка нет... Он смотрит вверх и видит: мама на нем висит... И снова вспышка, его рвет, ломает, хрустят косточки, суставы...

И опять лица людей, коридоры, люди злые, но с фальшивыми улыбками. Потом деревня с чистым снегом и терпким запахом навоза повсюду. Его бабушка, мягкая, теплая, старенькая. Весна. Жидкий снег. Улица с бревенчатыми домами, пацаны, в основном старше Толи. “Бей городского, бей его!..” — слышатся их визгливые детские крики. Плотные, как льдинки, снежки сменяются кулаками. Он летит в мокрый и грязный от конских катышей снег...

Анатолий очнулся на полу. Вскочил, оглядел спящих ребят. “Нет, не слышали и не видели...” Припал ртом к чифирбаку и стал цедить сквозь зубы оставшуюся жидкость. После этого долго плевался чаинками. Сел на стул, закинул ноги на лавку и потянулся к папиросам.

...Вот тогда и кончилось его детство. Смерть отца и матери всегда вспоминались отрывочно, с ослепительными вспышками. А позднее, когда умерла бабушка и его водили из одного детского дома в другой, отчетливо помнил, как его все время били. Сначала били за то, что такой маленький и упрямый, за то, что ревел только от злости и бессилия, не сдавался и не просил прощения. Позже за то, что отец был ментом, а мать проводничкой на железной дороге. В десять лет начал сдавать сдачи. Потом пошли драки, в которых чаще бил он, мстил тем, кто его бил раньше. Школа не давалась. В двенадцать сделал первый нож и сразу стал сильнее и смелее.

Всю жизнь у Толи перед глазами стояли две картины — тело отца между рельсами и кровавая рана матери. Он уже в десять-двеннадцать лет мстил за родителей. Мстил всем, и когда защищался, и бил сам. Бил таких же пацанов, как он, а казалось, бьет тех огромных мужиков, которые надругались над его семьей. Росла и зверела в маленьком Толе месть за родителей.

В четырнадцать на очередном приводе в милицию он и встретился с дядей Славой, бывшим другом и сослуживцем отца. Капитан милиции Вячеслав Мурашов наткнулся на знакомую фамилию, и Толю отпустили. Они договорились встретиться. Через две недели дядя Слава будто случайно назвал тогда одну фамилию, которая фигурировала в милицейском деле о гибели Толиных родителей, — Фокин, по кличке “Фока”. Но Толе и этого было достаточно.

Меньше чем через месяц после встречи Анатолия с дядей Славой Фока был зарезан в собственной машине. Зарезан неумело, как показалось экспертам, с множеством ран и обильной потерей крови. Анатолий хотел тогда одного, чтобы Фока вспомнил, что он совершил восемь лет назад. И тот вспомнил. Как во сне, Анатолий нанес ему удар в бок, когда тот открывал дверь машины. Нож вошел легко и мягко, как в подушку. Охнув, Фока схватился за бок обеими руками и стал поворачиваться к противнику. “Чебак”, одногодок и большой должник Анатолия, вовремя подскочил и всадил нож в другой бок. Потом еще и еще Анатолий посылал и посылал свой нож в мягкий живот заклятого врага. Уже в машине, куда они затащили хрипящего и мокрого от крови Фоку, Анатолию удалось выведать фамилии еще двух злодеев, после чего он добил свою первую в жизни жертву.

После этого Анатолий проплакал полночи. Выпив два стакана водки, он ничего не почувствовал. Было горько и обидно, что в наследство от родителей ему досталась только месть. Значит, такая доля. Кому что, а он должен мстить. Иначе как можно жить, учиться, есть, смотреть на девчонок. Нет, пока последний из злодеев жив, Анатолий не остановится.

Со второй жертвой было проще. Сергея Матвеевича Скокова Анатолий разыскал быстрее и расправился уже без чужой помощи. После второй “мокрухи” было спокойнее.

Может, тогда он и вошел во вкус преступлений.

Однако прошло целых два года, прежде чем он нашел и “поставил на нож” того третьего. “Поставил”, а сам сел на три года, но не за убийство, а всего-то за драку в “фазанском” общежитии с поножовщиной. Это потом, когда откинется с “малолетки”, не пройдет и шести месяцев, как он сядет уже основательно, на все пятнадцать. Зато все обидчики родителей, а стало быть и его, были наказаны...

Осторожно, чтобы не шуметь, Анатолий встал, открыл дверку печки и подбросил пару поленьев. Прополоскал чифирбак и, налив в него воды из мятого ведра, снова поставил на плиту. Пока разгорались дрова, закипала вода для новой порции чифира, он не отрывал глаз от спящей Валерии. “Надо же, — глядя на девушку, думал он, — ни добавить, ни отнять, все на месте, все красиво!” Прислушался и расплылся в улыбке — в ушах еле слышно хрустально пели колокольчики. “Завтра же к Самбинталову, а то зимник падет, до вогулов не добраться”, — он вспомнил об обещанных народных снадобьях для девушки.

С огромным наслаждением Анатолий продолжал ласкать девушку взглядом. От прежнего пренебрежения к женщине не осталось и следа. Теперь Анатолию казалось, что он наконец-то нащупывает смысл жизни. И этот смысл, похоже, заключается в... служении женщине, в защите ее от любых неприятностей... Думая об этом, он чувствовал, как по его телу прокатываются горячие волны, а в груди томительно и сладко щемит. Да, для этой женщины Анатолий был готов на все. Скажи: отдай руку — протянет молча, без раздумий — режь. И на что ему жизнь без этого сладостного служения, без любования и томления?!.. Сколько можно быть все время одному и в жизни, и в мыслях?! Эх, если б случился пожар или обрушилась вдруг крыша, начался потоп, — тогда бы он ее спас, вынес на безопасное место, а сам бы умер счастливым...

Когда-то он загадывал, что выйдет на свободу и встретит приятную, добрую женщину. Создаст семью, детей заведет, ну и так далее. Чтобы все как у людей. А вот поди ж ты, вот она лежит, совсем рядом, протяни руку и коснешься. Но если коснешься, пропадет чудо! Разве можно взять в руки радугу, солнечный зайчик или снежинку?!..

“Интересно, с кем она?! — ножом полоснула ревнивая мысль. — Не с этим ли фраерком?!” — тяжелый взгляд Анатолия уперся в спину Никиты.

...Никита проснулся рано. Быстро вспомнив, где находится, он открыл глаза. Прямо перед ним в слабом освещении стояли самодельные, не совсем аккуратно сколоченные стеллажи, на которых громоздились книги. Книг было много: по философии, истории, всевозможные словари, справочники, энциклопедии. Художественной литературы тоже хватало, но Никиту поразили именно книги по философии. Здесь были и Ницше, и Кант, и Соловьев, и Шопенгауэр, и Гессе...

За спиной Никиты сухо стрельнули дрова в печке, скрипнул стул, и он повернулся. За столом, глядя на него в упор, сидел угрюмый парень, который вез их сюда, насколько он понял — хозяин этого жилища. “Кажется, Анатолий”, — вспомнил его имя Никита. Взгляд Анатолия был тяжелый и недружелюбный. “Вот это волчара!” — мелькнуло в голове Никиты. Он поднялся. Хотелось курить. Накинув куртку, он взялся за ручку двери.

— Постарайся остаться в поле зрения часового, — неожиданно проговорил Анатолий. Голос у него был хриплый, в нем слышалось пренебрежение.

— Постараюсь, — так же холодно ответил гость и вышел на улицу.

Едва Никита закурил, как его накрыла высокая и широченная тень с автоматом. Солдат был в шубе до самой земли.

— Угости, студент, — проговорила шуба. Никита молча протянул пачку. — Я три возьму, не возражаешь?

— Не возражаю, — ответил Никита и пошел за угол, расстегивая на ходу ширинку...

— Чифирнешь? — предложил Анатолий, когда Никита вернулся в пристрой. Он с полминуты раздумывал, потом кивнул и взялся за стакан, наполненный на одну треть черной жидкостью. Никита на самом деле хотел попробовать эту гадость. Столько слышал, а теперь вот появилась возможность с самим зэком почифирить.

Едва он отхлебнул, рот словно в узел завязало. А когда проглотил терпкий и горький напиток, то почувствовал, как внутри что-то переключилось. Голова прояснилась и тут же слегка закружилась, как от алкоголя. Вообще-то это было приятное чувство, отметил про себя Никита и сделал второй глоток. Стало еще лучше.

Анатолий сидел и невозмутимо поглядывал на своего гостя. Его не удивила и не разочаровала реакция парня на его предложение. Ну, выпил и выпил, не побрезговал, не отказался.

Никита расслаблялся. В голове было легкое кружение. Неприязненное отношение к хозяину жилья постепенно исчезало. Никита даже мысленно стал делать набросок его лица. Он отметил жесткость скул, подбородка, высоту лба. Чуть впалые щеки, приплюснутый нос были точно вырублены, грубо, скупыми движениями инструмента, и слегка закруглены на стыках. От этого лицо казалось граненым. Интересными были глаза, в них таилась некая гипнотическая сила, они не бегали и почти не моргали, были неподвижны, как у изваяния. Кроме того, за угрюмостью и суровостью угадывался ум. А в осанке этого человека, раскованных жестах, манере говорить чувствовался аристократизм, благородство, козырная масть.

— С тобой? — Анатолий неожиданно кивнул в сторону Валерии. Ему хотелось убедиться, что этот парень просто сопровождает Валерию в столь странном и опасном путешествии. Никита проследил за кивком и вдруг сразил собеседника ответом:

— Моя.

Лерка действительно пока еще была его, хотя особой близости между ними не было с ее прошлогоднего приезда. Все равно он отвечал за нее головой. Поэтому и ответил не раздумывая.

Анатолий не сводил пристального взгляда с Никиты. Он рассматривал своего гостя и не понимал, зачем этот парень ему врет. Нет и не может быть эта девушка его. И вообще кого-то. Это нетронутое, непорочное создание, это королевна!..

Никита поглядывал на своего собеседника в те моменты, когда тот время от времени косился на безмятежно спящую Лерку. Невозможно было не догадаться, что Анатолий сильно запал на Валерию.

— Че ж ты ее с собой таскаешь? — хрипло, с укоризной и печалью в голосе проговорил хозяин пристроя. — Такую птаху надо на левой ладони носить, а правой прикрывать. А ты ее в такое дерьмо затащил.

— Она птаха вольная, — в тон Анатолию проговорил Никита. — Не все птахи хотят в клетках сидеть да золотые зерна клевать. Лерка — барышня самостоятельная, отчаянная.

— У этой вольной барышни в лучшем случае гастрит, а в худшем язва желудка, — устало проговорил Анатолий и встал, чтобы подбросить еще дров.

— Как язва? Какой гастрит? — Никита тоже встал со своего места.

Анатолий резко повернулся в сторону Никиты:

— Только не говори, что не знал.

Ауспия. Холат-Сяхл

С огромным трудом переставляя лыжи с прилипшими к ним комьями тающего снега, ребята второй день продвигались вверх по небольшой речке Ауспия. Красивое название реки, увы, не отвечало мрачному переводу с мансийского — “река мертвых”. Замыкал шествие “черепах” Никита, а впереди него плелась Валерия. Девушка давно выбилась из сил, но не хотела сдаваться. Никите казалось: он слышит, как у нее скрипят зубы, как она вопит, проклинает все и всех и как ей отчаянно хочется взглянуть на таинственных истуканов из камня и написать картину.

Перед выходом из Ушмы Никита строго и откровенно поговорил с Валерией. Девушка ни в какую не соглашалась повернуть назад. Ее уверения в том, что она запаслась совершенно классными лекарствами, все же подействовали на Никиту, и он отступил, взяв, однако, с нее обещание при первых же болях вернуться назад. С тем и пошли.

Месяц май в этих краях самый что ни на есть лыжный. Ночью морозы до двадцати, днем — пять-семь холода. В этот же раз творилось что-то невероятное. Плюсовая температура, яркое, жаркое солнце — хоть раздевайся, ложись на спальник и загорай. Сверху солнце, снизу снег. Ребята давно шли в футболках и тонком трико. Лица розовели от загара. Никита хоть и хрипел вместе со всеми от усталости, тем не менее успевал смотреть по сторонам.

Когда ребята ночевали в Ушме, в горах прошел снег, а в низинах дождь. Приближаясь к Ауспии, ребята обратили внимание на деревья, покрытые тонким льдом. Чем ниже они спускались, тем толще становился лед. А прибрежные кусты, деревья, скалы — все, все вокруг было словно из хрусталя! Каждую веточку, иголочку будто искусно вырезали, отполировали, пустили через них свет, который сиял теперь тысячами малюсеньких солнц. Это была поистине ледяная сказка. Деревья стояли не шелохнувшись. Солнце, набирая силу, все ярче и ярче зажигало эту сказку. Скальные выступы блестели фантастическими самородками невиданных самоцветов.

Не сговариваясь, Никита с Валерией сбросили рюкзаки и схватились за этюдники. Студенты защелкали фотоаппаратами. Но настоящее чудо произошло несколько позже, когда по замерзшему руслу Ауспии прошелся легкий ветерок. Словно волшебник-невидимка пробежал и тронул рукой тысячи веточек-струн, которые отозвались едва уловимым ледяным звоном. Все замерли. Никита даже кисть отложил. Это был фантастический звук фантастического леса. Никита закрыл глаза и, слушая эту мелодию, легко представил себе рай...

Набирал силу ветерок, усиливался звон. Солнечные блики слегка качнулись, потом робко затрепетали и вдруг заиграли всеми цветами радуги.

— Однако пора идти, — бесстрастным голосом сказал Женя, и хрустальная сказка кончилась. Надо было выходить из нее в прямом смысле — подниматься вверх по склону в лесную зону.

Теперь продолжалась другая сказка. Вчерашняя ледяная растаяла, а явилась таежная, с мохнатыми остроконечными елями, которые взметнулись к небу. Многие деревья все еще держали на себе сугробы снега. Прибрежные скалы и огромные камни теперь плакали тонкими ручейками, которые сбегали по ним, образовывая к вечеру стеклянные наросты, а на отвесных местах сосульки, похожие на игольчатые зубы чудовищ.

Буреломы, через которые ребятам приходилось то и дело перелезать, все же давали маломальскую передышку. Пока остановишься, снимешь лыжи, очистишь их от прилипшего снега, немного отдохнешь. После обеда идти стало невозможно. Разбили лагерь и принялись за изготовление снегоступов. Никиту поражала жизнестойкость студентов-горняков. Ребята быстро натаскали с реки черемуховых веток и стали гнуть их на огне, придавая им форму ракеток для большого тенниса. Только вместо сетки из лески они вязали веревки, проволоку, бинты. К вечеру провели испытания и остались довольны своими изделиями. Никита соорудил себе сам, а Валерии делали все вместе. Теперь двухметровая глубина снега была не страшна. Конечно, надо было привыкать и приспосабливаться к новому транспортному средству, но это уже дело времени.

Плотно поужинав, все улеглись с полным убеждением, что завтра удастся наверстать упущенное время и выйти на перевал.

Никита долго не мог уснуть. Увиденное за последние два дня так и стояло перед ним. Он увлекся и, забыв про сон, искал и искал наиболее выразительные художественные средства, через которые попытается передать свои ощущения на плоскости. Вдруг ему показалось, что кто-то его позвал. Никита удивился, прислушался. Нет, все тихо, ребята спали. Его опять кто-то позвал, и, кажется, снаружи. Причем позвали, как ни странно, по фамилии.

Взяв фонарик, Никита вылез из палатки. Никого. Вокруг черные стволы деревьев, через которые таинственно светился фиолетовый снег. Не успел Никита закурить, как его опять позвали. Этот зов шел откуда-то снизу, от реки. По спине Никиты пробежали мурашки. Он помнил, что значит в переводе Ауспия. Однако любопытство взяло вверх, и, надев снегоступы, он начал медленно спускаться к заснеженному руслу. Очутившись на берегу, Никита огляделся. На той стороне реки отчетливо проступал силуэт женщины. Лица не было видно, ветер слегка шевелил длинные полы ее необычной шубы.

— Вы кто?! — громко крикнул Никита. Тишина. Никита спросил громче. Ни звука в ответ. Вспомнил про фонарик — включил. Мощный сноп света ударил в противоположный берег, высветив даже крестики куропачьих следов. Однако на берегу не было никого. Никита поводил фонарем вдоль берега — никого. Выключил свет, и силуэт вновь возник. “Что за ерунда!” Никита опять включил фонарь — никого. “Чертовщина, да и только! Пожалуй, надо попробовать подойти поближе”. Никита осторожно спустился с крутого берега и, не отрывая глаз от силуэта, перешел речку. Было странно, что с каждым его шагом силуэт отдалялся ровно на шаг назад, оставляя между ними прежнее расстояние.

На том месте, где стояла женщина, следов не было. Теперь силуэт находился на склоне, и ветер шевелил подол шубы, трепал волосы. Никита стал подниматься по склону. Снег был плотный, и можно было идти без снегоступов. Сколько бы Никита ни поднимался, силуэт неизменно отплывал назад. Стало гораздо светлее, чем внизу. Высота, на которую Никита поднялся, была уже значительной, когда неожиданно силуэт женщины пропал. Просто пропал, и все, как он пропадал, когда включался свет. “Вот тебе на! И какого дьявола я столько тащился в такую высь!”

Никита отдышался. Повернулся назад и замер от неожиданности. С его места открывалась удивительная и необычная панорама далеких гор, выступающих из-за перевала, который предстояло пройти завтра. Но не столько это ошеломило Никиту, сколько непонятное свечение одной из самых высоких вершин. Свечение было мерцающим и едва заметным. На темном, почти черном фоне неба вершина светилась необычным бордовым цветом. В этом было что-то кроваво-зловещее. Переведя взгляд вниз, Никита невольно вздрогнул, — точно таким же бордовым цветом мерцала среди деревьев их палатка.

Тем временем далекую вершину стало заливать чернотой. Эта чернота медленно ложилась и на соседние вершины, поглощая их, стирая с горизонта. Никита догадался, что идет непогода, и стал спускаться, не переставая думать о странном свечении. Добравшись до палатки, он услышал приглушенный стон Леры.

Согнувшись пополам и обхватив руками живот, девушка каталась по спальнику, тихо постанывая. Рядом валялась ее “классная” аптечка.

— Набери смолы, — еле выдавила из себя Валерия.

Никита бросился искать лиственницу. Пока искал, пока отламывал янтарные капли, собирал необходимое количество, над головой загудело. По вершинам деревьев словно кто-то прошелся. Треск вершин и ветвей слышался повсюду. Однако странным было то, что налетевший ветер оказался очень теплым, точно где-то за перевалом работал гигантский калорифер.

Позже, сидя подле корчившейся Валерии, Никита слушал, что творится снаружи. А там стоял сплошной гул. Помимо гудения и треска веток, он услышал слабенькое журчание под палаткой и частое уханье проседавшего огромными площадями снега. Вскоре Валерия затихла, а потом уснула. Никита уснул лишь под утро.

Когда на следующий день все проснулись и выбрались наружу, снега как не бывало. Кое-где в низинах и лощинах, густо запорошенные лесным мусором, еще серели отдельные клочки, а на открытых местах было чисто. Снизу, со стороны реки, раздавался такой шум, точно бесконечным потоком шла колонна техники — это взбунтовалась Ауспия. Спустившись к берегу, ребята не узнавали узенькую, скромную речушку, накануне тихо мурлыкавшую под толстым льдом. Стаявший за ночь снег превратил ее в огромный мутный шальной поток со сплошными перекатами и водопадами. Берег била мелкая дрожь, которую все чувствовали. Находиться с такой стихией рядом было страшновато...

Валерия собиралась молча, не поднимая глаз. Она складывала свои вещи рассеянно, опасаясь новых приступов боли.

Никита объяснил студентам, в чем дело, и тоже стал собираться в обратный путь. Потом отвел Женю в сторону и рассказал о виденном ночью странном свечении. О силуэте он, разумеется, умолчал. Юный руководитель улыбнулся в ответ, по-дружески хлопнул Никиту по плечу и, громко хохотнув, констатировал:

— Вы, уважаемые художники, — мистики, а мы, надеюсь, наука, и подобные всевозможные явления можно и нужно объяснять с точки зрения законов природы, материальных, подчеркиваю, законов.

На том и расстались. Никита с Валерией отправились домой. А двое парней, оставив лыжи и снегоступы прямо на деревьях и радуясь про себя, что вовремя отделались от балласта в виде столичных художников, бодро пошли к перевалу.

Их начнут искать спустя месяц, искать будут долго, но так и не найдут. По всем признакам, Женя с Игорем, пройдя посуху перевал и обогнув Отортен, спустятся к невысокому водоразделу между истоками речек Сосьвы и Печоры, где окончательно и затеряется их след. Года через два-три в разных местах тайги будут находить отдельные их вещи, но только вещи...

Анатолий заметно обрадовался внезапному возвращению Валерии с Никитой. С одного взгляда на девушку он все понял и, ни слова не говоря, начал готовить лекарства. С час колдовал над какими-то травами, готовил отвары, открывал баночки с отвратительно пахучими жидкостями, мазями, пока все не выложил перед Валерией в строгой дозировке и последовательности.

— И что, это все я должна проглотить?!

— Увы, сударыня, это необходимо, — строго проговорил Анатолий.

— А эта мерзкая жидкость из чего? — Лера брезгливо, на вытянутой руке, держала черный стакан.

— Это медвежья желчь, — спокойно и терпеливо, как школьнице, объяснял Анатолий. — Готовится она из вот такого маленького органа, — он протянул девушке что-то черное, похожее на сухой чесночный зуб.

— Фу, гадость какая! — продолжала кокетничать Лера, прекрасно понимая, что это действительно лекарство, причем весьма действенное.

Анатолий продолжал вглядываться в девушку. Ему казалось, что она стала еще красивее. “Ну и ничего, что заметно осунулась и стала бледнее, зато какие стали глаза — огромные и блестящие”, — как и в прошлый раз, его сердце то замирало, то щемило от переполнявших чувств. И чем больше он восхищался Валерией, тем острее ощущал, как она отдаляется от него.

— Значит, вы художники?! — кхекнув, криво улыбнулся Анатолий.

— Разве так смешно быть художником?! — вскинула бровь Валерия и уставилась на парня холодным взглядом.

— Да нет, я о своем, — закрутил головой Анатолий, словно отказываясь от своих слов, — я тут, — он кивнул на бревенчатую стену, за которой было клубное помещение, — сцену размалевал. Выходит, тоже художник. Хотя раньше никогда в руках кисточек не держал.

— А как же рисовал?! Что за сюжет? — вяло спросил Никита со своего места. Ему было забавно, что же может получиться у человека, впервые взявшего краски и кисть.

— Сюжет?! А черт его знает, — опять криво заулыбался Анатолий, — так, о своем. Ну ладно, вы устраивайтесь, а я пойду договариваться с хозяином насчет машины на завтра, — было заметно, с каким трудом он отрывается от Валерии и покидает клубный пристрой.

Никита вновь почувствовал тревогу. Она шевельнулась где-то под сердцем. Почувствовал близость и неизбежность беды. “Странно, что же должно произойти?!” — думал Никита, забыв про сон.

Погоня

Утром Валерия почувствовала себя гораздо лучше. Пока грелся чайник на плите, рассвело. За окном слышался топот — по деревянным тротуарам торопливо шли черные угрюмые зэки. На поселении было два построения — утренний развод на работы и вечерняя поверка, или перекличка. После построения они грузились на машины и уезжали на “биржи”.

Машина, которую Анатолию дали отвезти в Вижай Никиту с Валерией, оказалась лесовозом. Это был “Урал” без прицепа, с огромными железными рогами на открытой площадке вместо кузова. Просторной оказалась и кабина, куда все трое забрались после того, как поселок покинула последняя машина с “химиками”.

Проезжая мост через взбесившуюся Ушминку, Никита обратил внимание на острие обитого железом быка — серединной опоры моста, — он резал взбунтовавшуюся реку вдоль, а она все швыряла и швыряла на опору толстенные льдины, от которых мост сильно содрогался.

Дорога оказалась довольно скучной. Сразу после моста пошел тягун в гору, потом километров десять извивалась вокруг невысоких сопок и, неожиданно выскочив на широкую просеку, вытягивалась прямо посередине довольно далеко, почти к горизонту. Снега вокруг почти не было, зато вся дорога была в огромных и глубоких лужах кофейного цвета.

Анатолий монотонно отвечал на вопросы Никиты, которого вдруг заинтересовал образ жизни в зоне, что такое “биржи”, на которых работают зэки, и где они находятся, сколько длится их рабочий день и так далее. Никита особенно в душу не лез, спрашивал скорее из скуки, а Анатолий из вежливости отвечал. Потом оба замолчали, устав напрягать голос и слух из-за рева двигателя. Валерия дремала.

Часа через два с половиной дорога и жара в кабине начали выматывать Никиту с Валерией. Просека закончилась, дорога запетляла и вдруг выскочила на берег какой-то широченной реки и пошла параллельно ей. Необычным было то, что берега реки представляли собой высоченное нагромождение льдин. Это говорило о том, что где-то впереди то и дело случались заторы, вода поднималась, и, когда заторы рушились, на берегах оставались льдины.

— Это река Вижай, — видя, как повернули головы к реке его пассажиры, пояснил Анатолий. — Я ее такой еще не видел.

— Какой?! — с волнением спросила Валерия.

— Такой могучей, — в задумчивости проговорил Анатолий. Он был озабочен силой реки и масштабами ее разлива. Его волновал мост, за которым рукой подать и до поселка Вижай. Оставалось пройти плавный поворот, и все станет ясно. Вот и поворот...

Анатолий резко остановил машину.

— Что-то случилось? — почти в голос проговорили пассажиры и уставились на водителя. У Никиты защемило в груди. “Ну вот, начинается!..”

— Приехали.

— Как приехали? — Никита с Валерией, привстав со своих мест, глянули вперед. Там, за огромными ледяными глыбами, которые закрыли собой чуть не всю реку, едва виднелись перила моста.

— А где?.. А как?.. — начала было девушка, но замолчала.

Не говоря ни слова, все трое вылезли из кабины и, цепляясь за скользкие грани ледяных глыб, взобрались на самый верх “баррикады”. У Никиты мурашки пробежали по спине, когда он осмотрелся. Река была страшной. Мутная глинистая вода тащила огромные льдины играючи. Она походила на плоское чудовище, быстро и бесшумно скользящее куда-то вниз. Чудовище, играя могучими мускулами, жаждало смертельной схватки. Оно то и дело выбрасывало на берег очередную многотонную глыбу или, наоборот, стаскивало с берега и швыряло под уцелевшую часть моста. Последний оставшийся бык-опора то и дело вздрагивал от ударов. Вода подобралась к самому низу мостового пролета, отчего остаток моста напоминал длинный плот.

У моста стоял трелевочный трактор. Вокруг него возились люди в черных комбинезонах. Лиц не было видно. Они, судя по их действиям и звукам, чинили трактор.

— Это наши, из шестой бригады, — приглядевшись, узнал Анатолий, — за тормозухой гоняли к соседям.

— А как теперь обратно?! — Никита спросил не из любопытства, а от охватившего вдруг чувства безысходности, приближающейся беды. Будто не мост снесло, а захлопнулась ловушка, в которой, как и ожидалось, оказались они с Леркой.

— А что теперь, не по воздуху же!.. Пойдут в вижайскую зону, доложат, мост восстановят, вернутся, — ответил Анатолий и, внимательно приглядевшись, вяло добавил: — Еле на ногах стоят, а еще машину ремонтируют.

Неожиданно один из ремонтников отделился от толпы и, старательно вышагивая, то и дело опираясь на перила, пошел по мосту в их направлении. Анатолий продолжал курить, равнодушно поглядывая на приближающегося солагерника.

— А я гляжу, Гегель, не Гегель с какой-то шпаной?! Оказывается, Гегель! Снимаю шляпу, Гегель! — дойдя до края оборванного пролета, прокричал изрядно выпивший и сильно перепачканный мазутом зэк.

— Привет, — коротко и совсем не дружелюбно ответил Анатолий.

— А что за голуби с тобой, Гегель?!

Анатолий не ответил.

— Нам на ту сторону надо! — неожиданно прокричал Никита.

— Щас он вас на руках перенесет, — с ухмылкой, не глядя на Никиту, проговорил Анатолий и стрельнул окурком в мутный поток.

— Литр, фраерок, и ты на том берегу. А? Голубь?

— Идет! — тотчас ответил Никита, понимая всю глупость соглашения.

— Гегель, ты свидетель.

— Добро, — глухо ответил Анатолий, пожал плечами и повернулся к Никите, — у тебя есть литр?

У Никиты с Валерией была семьсотграммовая фляжка чистейшего спирта. Его брали на всякий случай, в медицинских целях, в том числе и для разведения красок в мороз.

Неуверенно развернувшись, зэк отправился обратно к трелевочнику, на ходу что-то крича своим собратьям. Те заметно оживились, засуетились, чаще застучали железом.

— Ну, что, поехали обратно, — обреченно проговорил Анатолий и стал спускаться с ледяных круч. Повернули и Никита с Валерией. Но не успели они спуститься, как на той стороне грозно рявкнул трактор и, выпустив из высоченной трубы черное облако, медленно пополз по мосту. Весь трелевочник был облеплен черными телами; на крыше кабины, обхватив высоко выступающий воздушный фильтр, полулежало сразу два. Еще один человек сидел на топливном баке за кабиной, двое стояли на верхней части площадки, а сам водитель даже свесил локоток из дверки, как это делают пижоны на легковых автомобилях. Прокатившись несколько метров, трактор остановился, лязгнули шестеренки переключения скорости, и вдруг он сорвался с места и легко понесся по мосту навстречу своей гибели.

Валерия с Никитой, а тем более Анатолий смотрели на это “цирковое” представление с естественной в таком случае иронией. Все трое ни на мгновение не сомневались, что метров за десять или пять до обрыва машина встанет как вкопанная, с нее слезут черные люди, будут показывать на них пальцами и ржать от души, что так легко одурачили лохов, поверивших в невозможное.

Трелевочник несся на всех парах. Будь мост целым, явление было бы самым заурядным и натуральным, но трети моста не было. Был обрыв высотой метра в полтора-два, а внизу — лавина мутной, кипящей, жаждущей жертв воды, вперемешку с льдинами.

Несущийся по мосту трелевочник с облепившими его людьми не остановился, как от него ожидали, он упал с моста.

Валерия вскрикнула, а Анатолий сдвинул брови и потемнел лицом. На месте падения трактора вода взорвалась, взметнулась гигантским фонтаном, накрыв собой щедрый подарок судьбы. Однако когда она успокоилась, на ее поверхности возникла верхняя часть кабины, к которой, как черные пиявки, прилипли люди. Вертикально торчащая выхлопная труба выстрелила черным облаком, и трактор медленно пополз к берегу.

Это было невероятно! Тем временем трактор выползал из воды. Мутный поток слегка вспенивал воду под самым локтем водителя. Сидящие на моторе и топливном баке “пассажиры”, вытянув ноги вперед, отталкивали от себя наплывающие на них льдины, остальные равнодушно поглядывали на происходящее вокруг. Тем не менее, ревя, как раненый зверь, вгрызаясь в дно металлическими когтями-гусеницами, трактор выползал на мелководье. Из всех его щелей хлестали толстые струи воды. Уткнувшись в ледяное нагромождение, он точно озверел, начал в исступлении крутиться, крушить лед, пока не пробил себе путь и не выскочил по другую сторону баррикады.

— Быстро в машину и чтоб... как мышь!.. — бросив свирепый взгляд на Валерию, скомандовал Анатолий, когда трактор начал выбираться из воды. — А ты ни звука! — повернулся он к Никите.

— О-о, Гегель? — один за другим сползая с трелевочника, пьяно приветствовали Анатолия прибывшие зэки.

— Кого на ту сторону? — едва ворочая языком, проговорил водитель и выпал из кабины.

— Толян, гони литр! — требовал один. — А где эти твои? А? Одного вижу, а второй, — наседал здоровенный Фил, любитель мужчин. — Слышь, Гегель, ты куда его спрятал?! А? Гегель?

— Э, урки, — обратился ко всем сразу Анатолий, — в четвертой бригаде целое ведро нацедили, если успеете, на всех хватит.

— Фуфло гонишь, братан?

— Зуб даю!..

В мгновение нетвердо стоящие на ногах зэки были вновь на трелевочнике.

— Гегель, а ту попку я найду, ей деваться некуда, — огромный Фил, сидящий на топливном баке, хищно лыбился.

Водитель, которому помогли подняться и сесть за рычаги, рявкнул мощным двигателем, и машина, круто взяв с места, едва не сбросив с себя седоков, покатила в глубь леса.

Все это время Никита был как во сне. И только когда трактор нырнул в густоту леса, а из рукава Анатолия выскользнуло лезвие ножа, который он тут же спрятал во внутренний карман, Никита пришел в себя. До него стало доходить, что могло произойти, не будь Анатолия. Никитино сердце первый раз оглушительно бухнуло еще в тот момент, когда трактор прыгнул и завис над водой, теперь же продолжало лупить во всю силу. Оно словно отсчитывало время, оставшееся до настоящей беды, не сомневаясь, что самое страшное еще впереди.

Так по ужасной случайности, насмешке судьбы они с Леркой оказались отрезанными от “большой земли”, от власти, от цивилизации, наконец.

Через минуту Анатолий вовсю гнал свой лесовоз от этого страшного места, гнал назад под крыло ушминской власти.

Когда машина запрыгала на ухабах, напряжение немного спало. Однако самого Анатолия мучили две очень серьезные проблемы: хватит ли топлива, чтобы дотянуть до поселка, и не снесла ли мост Ушминка? Утром он прикинул, что до Вижая солярки вполне хватит. Теперь стрелка уровня топлива печально склонилась вправо, показывая, что еще столько же машина проехать не сможет — стрелка упадет, а вместе с ней заглохнет и двигатель. Он глянул на часы — ко всему, и светлого времени явно не хватит, чтобы добраться до поселка.

Анатолий заметно переменился, Валерия это сразу заметила. Ее поразили спокойствие, выдержка и решительность, с которыми тот вел переговоры с зэками. Она только сейчас поняла, в какую ситуацию они с Никитой вляпались и что было бы с ними, не будь рядом этого парня.

А тот продолжал спокойно и сосредоточенно вести машину. Его лицо хоть и было непроницаемым, однако Валерия поняла, что он волнуется за них, точнее, за нее.

— Анатолий, — Валерия кокетливо взглянула на парня и, стащив с головы шапку, рассыпала по плечам чудесные волосы, — а почему те мужчины на тракторе назвали вас Гегелем?!

— Что? А, Гегель! — Анатолий с трудом оторвался от тяжелых дум и подстроился к игривому тону девушки. — Это старая история. Еще на этапе откуда-то у меня появилась книжка немецкого философа Гегеля. А в те времена курящим полагалась махорка, — Анатолий криво улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги, — вот ко мне полбарака и бегали за бумагой. Из одного листка на четыре самокрутки получалось. Книга была толстая, бумага газетная, долго мы ее курили. Тогда и дали мне кличку “Гегель”. А уже здесь, на зоне, выписал я себе труды Гегеля, почитал, и стало стыдно, что умные мысли тогда в дым превратили.

— Вы читали Гегеля?! — Валерию почему-то страшно удивило и даже чуточку задело, что какой-то зэк здесь на Севере читал по собственной инициативе или прихоти труды немецкого философа, а она так и не удосужилась даже открыть книгу, хотя в экзаменационной программе данный философ значился.

— Да, мне показалось очень интересно и поучительно то, что он говорит по поводу Абсолютной идеи...

— Да, да, — чтобы не выглядеть идиоткой, поддакнула Лера, не понимая, о чем, собственно, речь.

Небо потемнело и снизилось, полетели мохнатые снежинки. Дорога походила на качели — машина то ныряла в глубокие, доверху наполненные глинистой грязью ямы, то выбиралась из них.

В голове Никиты был полный сумбур. Главное, что никак не укладывалось, — почему и зачем даются ему эти испытания? Он художник, у него задача открывать и расширять границы прекрасного, создавать полотна с глубоким содержанием и неповторимыми образами. Почему свалилась на него эта серость, эта непролазная грязь, зона, зэки, дикая река, снесенный мост, тревога, ожидание беды. И что самое тошнотворное — беда обязательно будет, должна быть, хоть убей!

Первый раз он почувствовал беду, вернее, “увидел” ее, когда Стасик Пилипенко вернулся с коньяком для того жуткого Армянина. Вот тогда-то он и увидел лицо уже мертвого Стаса. Хоть он и был еще живой, но его лицо было другим — залитым бордовым... он это видел. И теперь он боится смотреть вокруг, смотреть на водилу Анатолия и Лерку, боится посмотреть на себя в зеркало!.. Боится, потому что может увидеть то, что ждет их впереди. Да! И это невыносимо!

Выворачивая на широченную и длинную просеку, Анатолий сбросил газ и тихо выругался. Метрах в ста пятидесяти от них стояла оранжевая “вахтовка” — такой же “Урал”, только с будкой для перевозки людей. А на обочине вокруг дымного костерка плечом к плечу жалась многочисленная толпа зэков. Это было неожиданно даже для Анатолия. Увидев приближающийся лесовоз, зэки бросили свой костер и в ожидании машины сгрудились на дороге, перекрыв движение.

— Кто это? — вскрикнула Валерия и вцепилась в рукав Анатолия.

— Все нормально, это девятая бригада, у них с машиной что-то. Никита, держи дверь и ни в коем случае не открывай, — внешне спокойно проговорил Анатолий, но в кабине повисло звенящее напряжение.

Едва машина остановилась, как на подножки сразу с обеих сторон вскочили два зэка, остальные тянули шеи и даже подпрыгивали, стараясь заглянуть в кабину. Валерия вжалась в спинку сиденья, забыв натянуть на себя шапку.

— А, Гегель!.. Щас кардан подтянем... У тебя есть местечко?.. Ты это с кем? — посыпались вопросы.

И как громом ударило:

— Баба?!

Это был выстрел стартового пистолета. С гиканьем и воплями толпа зэков вороньей стаей накрыла машину. В окна лезли небритые, черные от копоти и мазута рожи с гнилозубыми ртами. Они вопили, орали, скребли стекло грязными ногтями, дергали ручки дверей... В кабине стало темно.

У Валерии остановилось сердце. Она медленно сползла с сиденья и отключилась. Девушка не услышала и не почувствовала, как взревел мотор и машина прыжком рванула с места. Она не видела, как семечками посыпались с нее зэки с оскалившимися ртами, как разбилось наконец стекло водительской дверцы, как кто-то схватил за волосы Анатолия, а он все давил и давил на газ. Лера не могла видеть, как Никита со всей силы ударил монтировкой того, кто держал Анатолия. Многого не видела Валерия, и хорошо, что не видела...

Она пришла в себя, когда Никита заботливо поднимал и усаживал ее на прежнее место. Лера обратила внимание, как лихо работают “дворники. Да и машина шла быстрее, чем раньше. Теперь Анатолий бросал ее в очередную лужу, не сбавляя скорости.

Стрелка прибора мелко дергалась, это означало, что топливо заканчивается. Сколько они еще протянут — одному Богу известно. Стало смеркаться. Заканчивалась просека. Всмотревшись в очередной раз в зеркало, Анатолий заскрипел зубами — преследование началось: вахтовка с разъяренными зэками бросилась за ними в погоню.

Когда перед ними выросла оранжевая будка на колесах и толпа зэков у костра, Никита словно очнулся. Сначала он по инерции искал среди черной толпы людей в зеленых бушлатах и с автоматами, но, не найдя, понял, как все сложно и серьезно. Сработало чувство самосохранения. И в то же время поразительным образом растворилась тревога, которая давила его все последнее время. На войне так и происходит, когда впереди враг и ты один на один с ним. В такие моменты твоя собственная жизнь будто вышла за дверь и ждет, позовут ее или нет...

Еще утром, садясь в машину, Никита обратил внимание, что из-под резинового коврика торчит монтировка. Сейчас он нащупал ее ногой, медленно наклонился, достал и спрятал между колен. Никита точно знал, что он будет бить, пока будет в сознании, бить, рвать руками и зубами!..

И когда машина рванула, а кто-то из зэков, выбив стекло, схватил водителя за волосы, Никита был готов, он повернулся, замахнулся монтировкой и... замер от неожиданности — в волосы Анатолия вцепился... Армянин! Никита, не задумываясь, обрушил железо на ненавистного преследователя. И только потом, когда им удалось оторваться, к нему пришел страх и так заколотил, что выбил из головы все мысли и ощущения. Никиту бросало то в жар, то в холод, он боялся взглянуть на Лерку, Анатолия, боялся о чем-либо думать, его тошнило.

Как только вахтовка тронулась за ними в погоню, Анатолий вновь взглянул на часы — семнадцать минут форы. “Эх, мало! Было бы с полчаса!.. — лихорадочно обдумывал он безвыходное положение. — Хотя что толку, если, — он опять взглянул на дергающуюся точно в конвульсиях стрелку, — сколько там?! Ну, до Мышиной сопки, может, и хватит, а за ней еще километров десять!.. Нет, не успеть...”

Об этом не хотелось думать, но судьба опять выкинула ему неудачный расклад. Не его праздник нынче, хотя, как назло, именно завтра будет тридцать три года, как он родился. Анатолий никогда не праздновал свой день рождения, он запирался, если была возможность, и, вспоминая родителей, напивался до полного отрубона.

“Бросить машину и бежать в лес глупо, — ломал он голову. — Направо река, налево выруба, их территория, эти шакалы здесь каждый кустик знают, пойдут по следу не хуже “легавых”... Подписался ты, Толян! Сорок один день до воли, а ты подписался! — зло посмеивался над собой Анатолий. — Не получилось пожить, так хоть помру как... помру вот за эту... королевну”.

Еще у вахтовки Анатолий решил не отдавать им Валерию, он не допустит, чтобы этот “волшебный цветок” опоганили три десятка уродов! Он незаметно ударит ее в самое сердце... Валерия не успеет почувствовать боли, она не успеет даже испугаться и умрет сразу. Анатолий сморщился, в носу защипало, он посмотрел в зеркало. Огни приближались. Вот и Мышиная сопка. Еще пять поворотов, потом крутой подъем на Кривую гриву и долгий спуск прямо к Ушме. Эх, если бы до гривы добраться, а там...

Валерия первый раз в жизни чувствовала абсолютную слабость и беззащитность. Когда страшные рожи облепили окна машины, она вдруг почувствовала себя голой. В следующее мгновение она увидела себя в гуще самцов, дерущихся между собой, разрывающих ее тело на части. Очнулась, когда Никита поднимал и усаживал ее на сиденье.

Когда совсем стемнело, машина стала подниматься в гору. Это была Кривая грива. Мокрый от пота, в сильном волнении Анатолий смотрел на давно застывшую стрелку прибора, не понимая, почему мотор до сих пор работает?! Каждую секунду он ждал, что машина вот-вот встанет, но она шла и шла вверх. Правда, и погоня настолько сократила расстояние, что если бы лесовоз вдруг все-таки заглох, то минуты через три-четыре их бы уже терзали зэки.

И все-таки “Урал” достиг верхней точки гривы. Сноп света фар уперся в противоположный берег реки Ушминки... Моста не было!..

От злости и отчаяния Анатолий замычал в наступившей вдруг тишине. Перевалив водораздел, мотор фыркнул пару раз и, судорожно дернувшись, заглох. Мотор заглох, а машина продолжала катиться под гору. Анатолий свернул вправо к пологому берегу, где стоял балок для хранения лесопильного инвентаря от топоров до бензопил. Он решил докатиться до воды и перебраться на тот берег вплавь. Пока суд да дело, они будут уже на середине реки, лишь бы все умели плавать.

— Валерия, — дрогнувшим голосом проговорил Анатолий. — Вы плавать умеете?

— Умеет, — твердо и жестко отчеканил за девушку Никита.

— Ну и отлично. Вещи не берите, только документы и деньги.

Лесовоз продолжал катиться, а Анатолий внимательно осматривал все, что творится вокруг. Он отметил, что далеко не все машины успели перебраться на ту сторону, а стало быть, их водилы находятся где-то здесь — в балке или на берегу. А до воды хорошо бы добраться незаметно. Шагов за сто машина неожиданно наткнулась на одно из бревен, разбросанных в беспорядке, и окончательно затихла.

— Так! Быстро за мной! Никита, прикрываешь сзади! — тихо проговорил Анатолий и, схватив Валерию за руку, потащил ее в сторону реки. Никита, мало что понимая, послушно засеменил за парочкой, крепко сжимая в руке монтировку. Моментально стало холодно. Сзади нарастал гул машины. Свет ее фар прыгал по всему берегу, ясно высвечивая трех человек, бегущих к реке. На шум приближающейся машины из балка вышли двое и, увидев троицу, тут же окликнули:

— Э-э, стоять! А ну стоять! Стоять, стреляю на поражение... — за спиной послышались шлепки ног по жирной грязи. — Фазан, достань их! — неслось от балка.

Никита видел, как тормозит Лерка. Если бы не Анатолий, она вообще не смогла бы бежать по такой грязи, бревнам, да еще почти в полной темноте. Ее ноги разъезжались, и она то и дело повисала на руке водителя.

Фазан догонял. Никита слышал его шаги и видел собственную тень впереди. “Значит, — думал он, — если оглянуться, то свет фар может ослепить!” Когда его затылка коснулось чужое дыхание, Никита быстро присел и с разворота почти наугад махнул монтировкой. К удивлению — попал. Раздался дикий вопль. Никита понесся дальше, а из балка один за другим появлялись зэки и, жутко матерясь, бежали на вопли.

Вот и река. Покачивая отблески поселковых огней, она точно ждала разгоряченных бегом и отчаянием людей, она манила и пугала своей черной блестящей плотью. Анатолий уже прикидывал, как бы не потерять на воде Валерию, оградить от льдин, которые, как привидения, бледно светясь, бесшумно двигались по течению, как вдруг из темноты материализовалась длинная черная лодка с тремя силуэтами. Она то ли приставала к берегу, то ли собиралась отчалить. Один человек стоял на берегу и держал конец веревки, другой — на корме с шестом, а третий, важно развалившись, сидел посередине лодки.

От увиденного у Анатолия перехватило дух. Это был фантастический шанс!..

Вахтовка остановилась у самого балка, продолжая пялиться горящими фарами в темноту берега.

— Э-э, че там за базар?! — послышалось из лодки. Анатолий сразу узнал голос. “Вот те на, Миша Резаный, откуда он здесь!” Анатолий точно запнулся на бегу. Это был один из “тяжеловесов”, авторитет ушминской и вижайской зон. С ним не хотели связываться даже власти. Жестокий, неуравновешенный, любитель всевозможных разборок с поножовщиной, имеющий на теле множество шрамов (откуда и соответствующее погоняло), Миша был самым неудачным препятствием на пути Анатолия. Если с ним заговорить, напирающая сзади толпа накроет и в секунды порвет, да и сам Миша не откажется от молоденького женского тела, короче, ситуация — между молотом и наковальней. Надо было действовать, и действовать молча, молниеносно и хитро.

Никита был сзади и не сразу сообразил, что там впереди, а вот Валерия поняла. Она, как и Анатолий, увидев лодку, и обрадовалась, и еще больше испугалась, поскольку в лодке были те же самые враги, что гнались за ними. Поэтому когда Анатолий отпустил ее руку и, забредя в воду, приблизился к сидящему в лодке человеку, Валерия поняла, что должно произойти, и отвернулась. Она слышала глухой удар, короткий вскрик и шум воды, принимающей тело. Тот, что стоял на корме с шестом, не дожидаясь участи авторитета, сам прыгнул в воду, а второй отскочил от Никиты, который безумно размахивал монтировкой.

Валерия из последних сил заставила себя перевалиться через борт, после чего силы ее покинули. Она не видела, как отошла от берега лодка, как некоторые отчаянные головы ломанулись за ней в ледяную воду, пытаясь схватиться за борт, но течение быстро подхватило деревянную посудину и увлекло в темноту.

Лежа на топчане, закутавшись во все теплое, Валерия с удивлением и новым непонятным чувством смотрела на хозяина пристроя. “Этот парень из-за меня убил человека. Он зарезал его ножом, этими, синими от наколок, руками, — она перевела взгляд на пальцы, цепко держащие стакан с чифиром. — Лишил человека жизни и теперь спокойно сидит и пьет свою мерзкую заварку? Нет, видимо, я ничего не понимаю! — Валерия покрутила головой, удобно лежащей на подушке. — Ничего не понимаю в этой жизни. А где совесть, его совесть и моя?! Почему я не мучаюсь? Выходит, чтобы сохранить жизнь одному, надо лишить жизни другого?”

Она все смотрела на своего спасителя. Сейчас ей нравилось почти все в этом парне. Она не понимала лишь наколок, а в остальном — одень цивильно, побрей, причеши... Она вдруг представила его в хорошем костюме, с гладким лицом, без синевы на руках и сама себе улыбнулась... Продолжая игру воображения, Валерия представила себя рядом с ним и вновь улыбнулась — вроде неплохая пара. Он стройный, молчаливый и загадочный, правда, приблатненный, но это придает ему некий шарм. Она же, наоборот, — чувственная, гибкая, открытая... Тут есть над чем подумать. И руки, его сильные руки, хоть и кажутся спокойными, на самом деле должны быть жадными до нежности, ласки, жадными и бесстыдными... Именно то, что любит каждая женщина... Валерии вдруг стало жарко, она представила, как эти руки ласкают, касаются ее, уверенно, настойчиво скользят, ныряют в самые сокровенные места ее тела... И то, что эти руки спасли ее, вырвали из пасти самой смерти, убив при этом врага, будило в Валерии острое желание почувствовать их прикосновение в реальности. Стало и страшно, и томительно сладко в груди, жар стал опускаться ниже, потом сиропом потек еще ниже, разливаясь в самом низу живота...

“Интересно, — продолжала томно изнывать Валерия, — мальчишки точно пошли бы в него, были бы такими же сильными, молчаливыми и надежными! А девочки в меня!.. О, Боже! О чем это я, что со мной?!”

Неожиданно на крыльце заскрипели половицы, послышались шаги, дверь распахнулась, и на пороге возник капитан Шевчук, начальник лагеря.

— Можно? Прошу прощения, что без стука, — увидев лежащую Валерию, тут же извинился начальник. — Ну, как устроились, как настроение? А вы что, простыли? — обратился он вновь к Валерии.

— Нет, все хорошо, все в порядке, — за всех ответил Никита, почувствовав, что поздний визита не случаен. Не о здоровье же, в самом деле, зашел начальник справиться среди ночи.

— Я вот что хочу сказать, дорогие мои, — сев на стул и продолжая глядеть на Валерию, точно она была старшей, продолжил капитан, — второй домик от моста — хата Горелого. Он вольный. Живет со своей старушкой. До этого половину жизни здесь отсидел. Мужик надежный и абсолютно безопасный. Знает и тайгу, и все реки, как свою ладонь. Так вот он один только и сможет доставить вас до Вижая. У него добрая лодка и новый мотор.

— Это что, по реке, что ли? — удивился Никита. — Так там же ледоход!

— Ясное дело, по воде, а как же иначе, мосты отремонтируют не раньше чем через месяц, а то и долше. За ночь основная масса льда пройдет, но страшен не он, а бревна, ну да Горелый отлично знает и реку, и как с ней обращаться. Так вот я предлагаю с самого утра его навестить и договориться. Он не фраер, — капитан немного сконфузился от жаргонного словечка и тут же поправился: — То есть не жадный, много не запросит. — И, повернувшись к Анатолию, тихо предложил: — Пойдем покурим.

Анатолий молча кивнул и поднялся.

— Ну, — капитан встал, поправил шинель, портупею, — желаю удачи! Ни о чем не беспокойтесь, у дверей я двух часовых поставил, так что отдыхайте, набирайтесь сил, плыть долго и утомительно. Всего доброго! Пошли, Гоман, — и, пропустив вперед Анатолия, вышел следом.

— Гоман? — тихо проговорила со своего ложа Валерия. — Значит, его фамилия Гоман, Анатолий Гоман, — будто на зуб проверила она фамилию и посмотрела на дверь. — Слышь, Ник, а его не арестуют за того, ну что в лодке сидел?

— Так он вроде и так сидит. Хотя не знаю я этих законов. По шагам, вроде на крыльце остановились.

Выйдя на крыльцо, капитан с Анатолием закурили. Они стояли и дымили, отвернувшись друг от друга, словно и не были знакомы. Докурив, капитан Шевчук бросил окурок себе под ноги, долго в задумчивости смотрел на его бледное мерцание, сплюнул, равнодушно наступил и растер, как что-то гадкое.

— Да-а, фасонная бабенка! — проговорил он наконец и теперь уже по-блатному цыкнул сквозь зубы. — Я б за такую не только Мишу Резаного, я бы весь лагерь раком поставил!

— Я б тоже... — сказал в темноту Анатолий.

— Ты правильный, Гоман, правильный и цельный. Тебя бы любой суд оправдал. Резаный в авторитете, “смотрящий”!.. Урки на уши встали, — капитан повернулся к Анатолию, — тут никакая охрана не поможет. Мне тебя в натуре жаль! Сорок дней до “звонка”... такого здесь еще не было. Уйдешь в тайгу — найдем. Пятерик накинут. Выходит, как ни крути... Так что извини, Гоман, — он хлопнул Анатолия по плечу, — не очко тебя сгубило, а к одиннадцати туз!..

Анатолий вернулся немного грустным и, как показалось Никите, уставшим, точно они с капитаном целый час пилили дрова.

— Ну, и что он говорит?! — нетерпеливо спросил Никита. Он хотел убедиться, что Анатолию ничто не угрожает.

— Да так, говорил, как лучше до Вижая добраться. А еще — Валерии хорошо бы пацаном прикинуться до самого Ивделя. Говорил, чтобы вы не волновались за Горелого. Он, конечно, как и все мы, с причудами, но причуды скорее забавные, чем опасные. Любит выпить. Так что готовьте свою фляжку. Только сразу не давайте. Напьется, а дорога длинная и опасная, более девяноста километров плыть.

Пока Анатолий говорил, доливал воду в чайник, ставил на плиту, ворошил в печке угли, Никите все больше и больше казалось: что-то вокруг меняется, что-то происходит. Он вслушивался в себя, но тревоги, какая была в машине, у него не было... Валерия, свернувшись калачиком, с улыбкой наблюдала за мужчинами. Никому не хотелось спать.

Когда Анатолий присел возле печки, Никите стало не по себе. “Откуда, — подумал Никита, — у него вдруг бордовый свитер?! Он же был серым! Почему и руки, и лицо!” У Никиты вновь появилось страшное предчувствие...

— Ну что, Никита, давай последний раз покурим, чифирнем и на боковую, а?! — весело и непринужденно проговорил Анатолий и направился к двери. Но вдруг остановился. — Лер, — проговорил он тихо и, как показалось Никите, печально, — знаешь, в тайге без ножа... короче, я хотел бы подарить тебе свой. — И, сделав шаг к топчану, протянул Валерии свою финку. — Не понадобится, выкинь. Ну, так что, — он повернулся к Никите. — Пошли?

— Пошли, — машинально ответил тот и поднялся со своего места. Однако Никита задержался. Когда за Анатолием закрылась дверь, Никита повернулся к Валерии:

— Слушай, Лер, ты ничего не заметила?! — спросил он взволнованно. — Ты не заметила, что цвет изменился?!.. — Никита хотел добавить — изменился, как далекая гора Отортен или палатка в ту ночь, но, вспомнив, что никому этого не говорил, повторил: — Ты ничего не заметила?

— А что случилось? — держа в руках нож, только что подаренный Анатолием, Валерия приподнялась с топчана. Ее пугали всевозможные неадекватности Никиты. Вот и сейчас, раз Никита что-то почувствовал, это может быть небеспричинно, возможно, опять что-то грядет...

— Мне показалось... — начал было Никита, но в этот момент на крыльце послышался топот, возня, опять топоток и все стихло. Никита распахнул дверь. Со света он не сразу увидел вытянутые поперек крыльца ноги и запнулся о них. Тяжело дыша и держась за бок обеими руками, Анатолий сидел, опершись на дощатую стенку.

— Что с тобой? Эй! Кто-нибудь!!! — увидев расползающуюся по полу черную лужицу, закричал Никита.

— Не ори ты так, — еле слышно проговорил Анатолий, сжимая бок. Сквозь пальцы живым ручейком из него вытекала... жизнь, поблескивая от далекого фонаря и источая легкий парок, как при дыхании. У Никиты подогнулись колени. На тряпичных ногах он спустился с крыльца, обозревая черноту вокруг, потом сорвался с места и побежал в сторону штаба, громко зовя на помощь.

— Толя?! — на крыльцо выскочила Валерия. Ее волосы были всклокочены, глаза расширены, как у безумной. — Толечка, что, что с тобой, что с тобой, миленький?! — дрожа всем телом, она встала перед ним на колени. — Щас, щас милый! — она вновь вскочила и, как в бреду, заметалась. Бросилась в пристрой, схватила простыню, снова встала перед Анатолием на колени. — Давай, мой хороший, давай я завяжу рану...

— Что ты, — прошептали его губы, — это печень... это все...

— Нет! Да помогите же! Ой, Господи! А-а!!! — Валерия сначала закричала, запричитала, а потом завыла, стоя перед умирающим на коленях. Зажав виски руками, она раскачивалась из стороны в сторону, продолжая выть тонко, по-бабьи, как всегда бывает при самом страшном горе...

— Укрой меня, холодно — опять еле слышно проговорил Анатолий. У него мерзли ноги, спина, лицо, туманился взгляд, он напрягался, смотрел, вглядывался в ревущую Валерию.

— Мама?! — вдруг отчетливо произнес он.

Валерия замерла.

— Да, — проглотив колючий горький ком, прошептала она, — я... мой мальчик, я, родной.

— Мама! — снова повторил Анатолий и закрыл глаза. — Я знал, что ты придешь... — добавил он совсем тихо, и его голова стала клониться.

— Я здесь! Спи, мой хороший! — уже тверже повторила Валерия и прижала его голову к своей груди. — Все хорошо, я с тобой!..

Когда вокруг крылечка собрались часовые, сонные прапорщики, офицеры, они увидели странную картину: молоденькая девушка, раздетая, разутая, стоя на коленях, прижимает к себе зэка Гомана по кличке Гегель и, медленно покачивая, что-то тихо ему напевает.

— Лер? — Никита хотел сказать девушке, что уже все, что Анатолий мертв, но она, повернув к нему мокрое лицо, едва слышно произнесла:

— Тише! Он уснул...

До самого Свердловска Валерия молчала. Она выглядела настолько усталой, что даже соседи по купе говорили шепотом, стараясь подольше находиться в коридоре. Прибыв на станцию и купив билет на ближайший проходящий поезд до Москвы, они вышли на перрон и все так же молча простояли до самой посадки.

— Прощай, Гердов! — были первые ее слова за последние трое суток. — Спасибо тебе и прости!

— И ты меня прости! — ответил Никита. Он еще долго стоял, пока последний вагон Леркиного поезда не вильнул на стрелке и не скрылся за старинным зданием военного вокзала.

Горелый

Никита отходил от поездки на Север так долго, что бабушка забеспокоилась. Она даже ходить старалась на цыпочках, не запрещала курить на чердаке, махнула рукой на свет, что горел у него часто до самого утра, не замечала, что еда оставалась почти нетронутой. Маргарита Александровна терпеливо выжидала, когда пройдет хандра у мальчика и все встанет на свои места.

Никита был благодарен бабушке за понимание и терпеливость, за что и любил ее больше всех. Первое время он не находил места от чувства вины. Перебирая в памяти прошедшие события, он вновь и вновь возвращался к тому месту на берегу Ауспии, где расстался с Жениной группой. Никите казалось, что именно это событие и стало решающим для всего, что случилось после.

Разглядывая в очередной раз отцовскую рабочую карту, Никита обратил внимание на цифры, стоявшие в кружках рядом с населенными пунктами и вершинами гор. Теперь, совершив вторую экспедицию, он понял, что Денежкин был обозначен цифрой один, а Ушма — цифрой два! И самым странным было то, что Мань-Пупыг-Нер стоял под цифрой три.

“Интересно, что бы это значило, — думал он, — значит, я там должен быть, но из-за Лериной болезни не оказался? Или это моя будущая поездка? Но ведь я только что был совсем рядом! Тогда что же меня ожидает!”

Ощущение, что рядом с ним всегда кто-то присутствует, для Никиты стало привычным. Это началось с тех пор, когда он писал картину, или даже чуть раньше, когда что-то вот здесь на чердаке заставило его взять отцовские краски.

Неизвестно, сколько бы еще Никита мучился вопросами, если бы однажды ближе к вечеру не появился гость — Сосновский. Никита насторожился и тут же угадал цель визита. У него перехватило горло. Никита закрутил головой и замахал руками.

— Нет, нет, нет, Виталий Павлович, нет! — и бросился к себе на чердак.

— Как ты догадался? — получасом позже, сидя за чаем, спросил Сосновский успокоившегося Никиту.

— А что тут догадываться, если... — Никита осекся и отвел глаза от гостя.

— Договаривай, дорогой, здесь все свои, — Виталий Павлович встал и заходил по кухне. Маргарита Александровна, оглядев мужчин, быстренько собралась и вышла во двор. Никита еще с минуту помолчал, но потом повернулся к Сосновскому и рассказал про ночной случай на Ауспии, умолчав лишь про силуэт женщины.

— Ну и что? Это эмоции, Никита, эмоции художника, — он наклонился к Гердову и долго смотрел ему в глаза. — Может, между вами что-то произошло, а? — неожиданно повернул он разговор.

— Да вы что?! — Никита махнул рукой и отвернулся от гостя.

— Не обижайся, мне же причины надо выяснить, — Сосновский опять заходил по кухне. — Это место такое странное. В пятьдесят девятом группа Дятлова там погибла — студенты Уральского политехнического института. Сейчас вот наши пропали. Родители проходу не дают, сокурсники...

— Вы когда выезжаете на поиск? — неожиданно спросил Никита.

Сосновский посмотрел на часы:

— Через два с половиной часа, а что?

— Возьмите меня с собой.

Никита впервые летел на вертолете. С земли, когда смотришь на пролетающие над головой винтокрылые машины, кажется, что они летят легко и плавно. Уютно рокочут и очень мягко и лениво садятся. На самом деле не так. Здесь жутко трясло, а шум стоял такой, что не только говорить, но и думать было невозможно. В салоне оказалось человек двенадцать. Мужчины все были угрюмы, и никто не смотрел в иллюминаторы. А Никите страшно хотелось посмотреть, что там внизу. Он изогнулся и, не обращая внимания на удивленные взгляды соседей, выглянул в круглое окно. Он сразу узнал четкий квадрат Вижайской зоны с вышками по углам и длинными, в ряд поставленными бараками, а вокруг хаотично разбросанные черные домики, изгороди, излучина реки с лодками на берегу. Потом потянулась тайга с прямоугольниками вырубов, петляющей дорогой, которая вскоре выровнялась и как по линейке стрельнула к горизонту.

У Никиты участилось дыхание. Вот на этой дороге он пережил самые страшные в своей жизни часы. Здесь он впервые прощался с жизнью. Здесь судьба со всей силы хлестнула по его мужскому самолюбию, а потом поставила на ноги и дала шанс!..

Похороны Анатолия Гомана, по сути, организовала и провела Валерия. Она буквально заставила руководство, насколько было возможно в подобных условиях, сделать все по христианскому обряду. Настояла, чтобы его обмыли и одели в чистое, изготовили крест из лиственницы по ее эскизу, выбрала место для могилки, написала портрет Анатолия. Только после всего этого они отправились на поиски Горелого, который смог бы увезти их по реке до Вижая.

Справа, извиваясь гигантской змеей, заблестела Ушминка. Сверху она казалась кроткой и покорной среди мохнатой тайги, а тогда... Никита прикрыл глаза и тотчас услышал с глуховатым стариковским покашливанием: “Ну, я Горелый...”

— Мне бы поговорить, — робко проговорил Никита, когда из толпы пожилых зэков, что играли в карты, сидя в углу барака на нарах, отделился невысокий коренастый человек лет шестидесяти.

— Ну?

— Так, это, может, отойдем? — Никите было неудобно говорить в присутствии посторонних.

— Баклань, все свои, — невозмутимо произнес Горелый.

— Нас бы как-то до Вижая... подбросить, — только теперь Никита почему-то засомневался, что этот пожилой крепыш согласится везти их почти за сотню километров. Зэки бросили игру и молча наблюдали за переговорами своего вольного приятеля и какого-то фраерка-туриста.

— А на кону что?

Никита быстренько в уме пересчитал, сколько денег у них с Лерой осталось помимо проездных, и довольно уверенно, как купец, ответил:

— Сто рублей.

— Не по-нял? — наклонив голову, раздельно и жестко проговорил Горелый.

— Ну, сто двадцать, больше мы не можем.

Горелый повернулся к своим корешам, и те как по команде хрипло загоготали. Никита, присмотревшись, понял причину хохота. Посередине нар высилась гора мятых бумажных денег. Там были тысячи и тысячи рублей.

— У нас еще спирт есть, — робко предложил Никита.

— Сколько? — заинтересовался Горелый.

— Фляжка, семьсот грамм чистого медицинского, девяносто шесть градусов.

Горелый с полминуты раздумывал, потом коротко боднул головой, дескать, покажи товар. Никита суетливо снял с пояса тяжелую фляжку, открутил колпачок и налил в него до краев прозрачной жидкости. Зэки-старики замерли, вытянув тонкие шеи. А когда Горелый взял в руку маленькую емкость и накрыл ее своим ртом, после чего резко запрокинул назад голову, у всех, кто наблюдал, шевельнулись острые кадыки под дряблой кожей, будто и они только что выпили бесценную жидкость.

В полумраке Никита не видел, как Горелый сморщился. Он лишь услышал: “О-ох, падла!” И сразу все старики завозились, одобрительно загалдели.

— С рассвета выходим, — проговорил Горелый и вернулся на нары продолжать игру.

...Утро было туманным и тихим. До избушки Горелого добрались не скоро. Рассвет только-только намечался. За домиком на берегу реки две невысокие подвижные тени возились у длинной черной лодки. Горелый со своей маленькой сухонькой старушкой давно были на ногах и обстоятельно готовились к долгой дороге.

Светало быстро. Черная река просыпалась и меняла цвет. Волны словно подлизывались к длинным бортам лодки, усыпляли ее бдительность, скрывая серые льдины-привидения, что проносились в стороне от мелководья.

— Мешки бросай в нос лодки, — проговорил Горелый, когда закончил упаковывать свои вещи, поставив рядом с мотором две канистры с бензином, — брось и ложись на них.

— Как ложись? — не понял тот и поднял плечи.

— Нежно, как на бабу. Ложись на грудь и смотри вперед. Увидишь льдину или балан, выбрасывай руку, показывая путь обхода. Если надо вправо повернуть, то и руку правую, влево — левую, а невозможно обойти — обе руки выбрасывай. А ты, дева, — обратился Горелый к Валерии, — сядешь посередине, да держись крепко.

Стало светло настолько, что Никита и Валерия рассмотрели наконец своего “пилота”. Лицо и руки Горелого были обезображены огнем настолько, что даже от мимолетного взгляда на него по спине пробегали мурашки.

— Погоди, мать, — остановил Горелый старушку, которая приготовилась отвязывать конец швартовой веревки, когда Никита улегся на свои рюкзаки, а Лера схватилась руками за тонкие деревянные борта, обильно промазанные черной смолой. — Налей-ка на пару глотков... — проговорил Горелый, обращаясь к Никите. Тому пришлось снова подняться, достать кружку и налить немного спирту.

Влив в себя огненную жидкость, Горелый не изменился в лице, а лишь крепко кхекнул и, черпанув ладонью забортную воду, жадно запил.

— Ну вот, теперь поехали! — он повернулся к мотору и стал накручивать ремень на диск стартера. “Вихрь” взвыл с третьего рывка. Взвыл раздраженно, по-свинячьи визгливо. Горелый немного погазовал на холостых оборотах и, дождавшись, когда старуха забросит конец веревки в лодку, опустил винт в воду. Звук захлебнулся, утробно заклокотал, и лодку резко толкнуло против течения. Пропустив бледно светившуюся льдину вдоль борта, Горелый крутанул ручку газа и заложил крутой вираж, разворачивая свое судно на сто восемьдесят градусов.

Лера еще крепче вцепилась в борта и удержалась на своем месте. А Никиту от такого неожиданного виража завалило на бок.

Зверея, винт молотил воду, толкая вперед длинную лодку. Берега слились с густым ельником и казались высоченными. Лодка неслась словно по дну глубокого ущелья, то и дело лавируя между едва заметных льдин. Никита смотрел в оба. Теперь он был лоцманом и весь ушел в процесс. Время от времени он выбрасывал в сторону то одну руку, то другую, с удовлетворением ощущая, что лодка послушно выполняла его волю.

Погрузившись в свои мысли, Лера сидела ровно и даже как-то торжественно, не видя ничего вокруг. Она повзрослела, если не постарела, лет на сто. Анатолий навсегда унес с собой что-то важное, чего теперь нет и не будет больше у Леры.

Как менялись прибрежные пейзажи, ни Валерия, ни Никита не замечали. Все видел Горелый. Отсидев три срока подряд, он больше не стал испытывать судьбу и после освобождения остался в этой глухомани, которая почти за тридцать лет стала ему родной. Он не знал, да и не хотел уже другой жизни. А то, что было раньше, забыл напрочь. Охота, рыбалка, кореша, что тянули срок или “откинулись”, как и он, — вот все, что было в этом забытом всеми мире.

Сидя на корме и управляя лодкой, Горелый ухмылялся, вспоминая, как ему подфартило накануне в картах. Куча денег не давала покоя. Она так и осталась бы кучей, если бы не эта парочка туристов, вовремя подваливших. Вкусив спирта, душа разгорелась и уже не успокаивалась. Через день-два он бы и сам отправился в Вижай, чтобы загрузиться по полной, но эти двое ускорили поездку. “Да-а, — размышлял Горелый, — в этом году вода в Ушминке что-то уж больно высока! Такого паводка, пожалуй, и не припомню”.

Извилистое, могучее тело реки было переполнено силой и дикой удалью, она словно не знала, куда девать мощь. Река бесстрашно бросалась на скалы, вспениваясь и грозно урча. Она пыталась сдвинуть с места и разрушить все, что попадалось на пути. Могучий поток рушил вековые деревья, играючи тащил их вместе с льдинами до очередного поворота, где и выбрасывал на отмели, то вдруг разливался, подминая под себя огромные просторы с лугами, кустами, деревьями. Потом опять возвращался в свое русло, где набирал мощь для новых атак.

Тело Никиты затекло, и он замерз. Хотелось размяться и согреться, однако все больше становилось льдин, а стало быть, и работы. Он вовсю отмахивал руками, но все чаще выкидывал обе руки, не видя для лодки обхода. Тогда Горелый шел прямо на препятствие. Нос лодки наскакивал на льдину, скользил по ней, а перед самой кормой капитан наклонял мотор, освобождал от воды винт, который, выскочив на поверхность, взвизгивал недорезанным поросенком, и опускал его в воду лишь тогда, когда корма спрыгивала с льдины. Это было опасно, поскольку лодка могла треснуть и даже переломиться. Однако Горелый проделывал это умело и аккуратно.

Неожиданно он направил судно к берегу. Уткнувшись в отмель, лодка замерла, а мотор заглох. Никита и Валерия посмотрели на своего проводника. Тот сидел с низко опущенной головой, точно спал.

— Что-то случилось? — спросил Никита.

— Впереди опасность, — ответил Горелый.

— Какая опасность?!

— Когда будут стрелять, — огорошил их “капитан”, — ты, девонька, ложись на самое дно. А ты, парень, не маши руками, ни к чему будет.

“Как стрелять? В кого?!” — в глазах ребят застыл вопрос.

— Налей на пару глотков, — сказал Горелый и протянул Валерии кружку. Никита с недоумением взглянул на “капитана”, но подчинился. Они были в полной его власти. Горелый влил в себя спирт, привычно кхекнул, буркнул что-то себе под нос и запил, черпанув ладонью из реки.

Когда Никита поднялся, чтобы веслом столкнуть с отмели лодку, он почувствовал запах дыма. “Вон оно что! В таких местах случайных людей не бывает. Здесь либо беглые зэки, либо те, кто их охраняет. Хорошо бы первое”, — озабоченно подумал Никита.

Заложив крутой вираж и бросив на отмель крутую волну, Горелый повел судно дальше. Теперь все трое с напряжением вглядывались в берега.

После поворота на берегу появились три силуэта, которые по мере приближения оказались военными. У двоих на плечах были охотничьи ружья, а у третьего автомат. Судя по высоким сапогам-бродням, ружьям, затертым старым бушлатам и воткнутой в берег такой же, как у Горелого, длинной черной лодке, военные были на охоте. Было заметно, что охотники давно их поджидали. Метров за сто один из них снял с плеча ружье и выстрелил вверх. Горелый сбросил газ и повернул лодку к берегу.

— О, кого мы бачим?! — пьяно пропел тот, что был с автоматом. — Горелый! А это хто с тобой? Неужто баба?!

По всему телу Валерии пробежал колкий озноб. Слово “баба” для нее теперь звучало совсем по-иному. Она взглянула на Горелого. Тот с невозмутимым видом правил к берегу. Лодка медленно приближалась. Те, у кого были ружья, оставили их у костра и стали спускаться к воде.

— Ну-ка, кого это ты привез к нам? — покачиваясь и запинаясь о кочки, военные алчно улыбались, не спуская глаз с Валерии. Они были в той стадии опьянения, которая стирает границу между человеком и зверем.

Лера медленно, незаметно достала из кармана рюкзака нож, подаренный Анатолием, и крепко сжала его в руке. Мотор уютно урчал, винт легонько толкал лодку к берегу. Военные подходили все ближе...

— О, да это никак Валерия! — вдруг воскликнул один из них. Это был тот самый мокрогубый прапорщик, с которым ей пришлось ехать в одной кабине. — Пацаны, чур, я первый! — повернувшись к своим приятелям, негромко сказал прапорщик. — Слипко, валишь Горелого! — добавил он чуть тише.

Никита слышал все. “Ну, вот он, вот он, — отбойным молотком застучало у него в голове, — вот он, момент истины!” Под рукой у Никиты было лишь весло. Против автомата и двух ружей — смешно! Но сколько-то он пободается с этой сволочью в военной форме...

Валерия была почти спокойна. Так просто она не сдастся!

— Ну, Горелый, от лица службы... тебе это... благодарность тебе!.. — снимая с плеча автомат, проговорил тот, что направлялся к корме.

Лодка подошла почти вплотную. Руки военных потянулись к ее бортам. Вдруг мотор, что тихонечко урчал под кормой, взревел зверем. Крутым виражом Горелый почти положил свое суденышко на бок. Высокая волна хлестанула “охотников” так неожиданно и сильно, что лишь мокрогубый остался на ногах. А тот, что был с автоматом и готовился дать очередь по Горелому, выпустил из рук оружие и, громко матерясь, закувыркался в воде.

Вырулив на середину реки, лодка понеслась во всю мощь. Но уже перед поворотом, когда казалось, что опасность миновала, сзади ударила длинная автоматная очередь. Никита видел, как вдоль реки взмыли вверх небольшие фонтанчики. Еще одна очередь, и еще. На повороте борт дрогнул и сыпанул щепой.

Никита оглянулся. Валерия продолжала вжиматься в дно лодки. Правый борт белел выщерблиной с ладонь, — выходящее пулевое отверстие, а слева аккуратное беленькое пятнышко — входное.

— Лер, ты как?! — через плечо, перекрикивая рев мотора, спросил Никита.

— Нормально, — поднимаясь, ответила спокойно девушка.

Горелый не изменился ни в лице, ни в позе. Он продолжал вести судно, лавируя между льдинами и бревнами и приближаясь к очередному повороту реки. Однако Никита не столько увидел, сколько почувствовал его дикую напряженность, свирепость и бесконечную ненависть.

Горелый не слышал, что говорил прапорщик Головко, но прочитал по губам. Как же он ненавидел этих “красноперых”, как на старый манер называл он лагерную вохру! Этих волков позорных!

Река после плавного поворота, будто устав от безудержного бега, сбросила скорость, неся себя ровно, неторопливо. Слева шла гряда серых скал с редкой порослью мхов и лишайников, справа широко расстилались затопленные луга. Даже льдины стали попадаться реже. Казалось, можно расслабиться, однако чувство тревоги у Никиты так и не проходило.

Он оглянулся назад и вздрогнул — сзади заканчивала поворот лодка с преследователями. Она медленно и неумолимо приближалась.

— Лер, падай на дно! — прокричал Никита и показал глазами назад. Валерия выглянула из-за Горелого и тут же бросилась на шпангоуты. И вовремя. Сначала справа, опережая один другого, по воде пробежали фонтанчики, а потом догнала автоматная очередь. И еще одна, и еще. Потом сухо грохотнул выстрел из ружья, и уже слева метнулась вперед рябь, поднятая дробью. Через небольшую паузу вновь грохотнуло, и Никита увидел, как выгнулось, точно от удара по спине, тело Горелого.

“Попали!” — застонал Никита. Через пару секунд монотонный вой мотора изменился, стал рваться, словно прося о помощи. Горелый сидел, не меняя позы.

Прямой и спокойный участок реки заканчивался. Она резко сворачивала влево сразу за скальным выступом, огибая длинную песчаную косу, густо заросшую молодым осинником. Теперь уровень воды стал настолько высок, что основная ее масса пошла через эту косу напрямую, затопив ее и подмяв под себя осинник. Деревья были полузатоплены, их кора ободрана льдинами, срезаны слабые и тонкие ветви. Белые стволы с редкими ветвями, точно обнаженные руки, тянулись вверх в молчаливой молитве, то и дело сгибаясь под натиском льдин.

Горелый очень хорошо знал про “отбойники” — бревенчатые стенки, преграды, которые не давали лесу при сплаве заскакивать на косы с отмелями. Теперь эти отбойники были под водой. Дойдя до поворота, Горелый прижался к скале и то ли по привычке, то ли сознательно повернул раненую лодку так, как он поплыл бы при малой воде, то есть по старому фарватеру.

Едва он пошел вокруг затопленной косы, как преследователи перестали стрелять. Им стало ясно, что преследование закончилось. Стоит пойти прямо через полузатопленный осинник, как и Горелый, и баба, и пацан будут у них в руках. Перекрикивая мотор и друг друга, они предвкушали, как будут рвать Горелого, что сделают с молодым и, конечно, как и сколько раз они “отымеют” бабу.

Пустив лодку на самотек, Горелый достал куцее, без приклада и со срезанным наполовину стволом старое ружьецо. Он зарядил его желтым цилиндриком патрона и приготовился к самому худшему. К самому худшему готовились и Валерия с Никитой. Второй раз на отрезке между Ушмой и Вижаем им приходилось спасать свои жизни.

Вдруг раздался глухой удар и треск ломающейся древесины, который перекрыл и рев мотора, и крики людей. На глазах Никиты, Валерии и Горелого длинная лодка с военными разломилась пополам, ровно посередине. В одно мгновение ее носовая часть с двумя людьми ушла под воду. Почти одновременно скрылась под водой и ее вторая половина с третьим человеком. На поверхности не осталось никаких следов катастрофы.

В немом ужасе застыла Валерия. Она не сводила взгляда с воды, где только что была лодка с живыми людьми. Не по себе было и Никите. Все ж люди. Хотя эти люди через несколько минут могли лишить их жизни. Лишь Горелый оставался невозмутимым. Сколько он перевидал в своей жизни подобных катастроф и трагедий — не счесть, одной больше, одной меньше. А смерть “мусоров” всегда праздник для бывших уголовников.

Но вот среди осиновых ветвей возникла голова, затем руки, которые жадно схватились за тонкое тельце дерева. Ствол тут же ушел под воду, увлекая за собой несчастного. Когда осинка вновь появилась над водой, на ней ничего уже не было. Однако не все преследователи утонули. По другую сторону косы, точно мячик, прыгала среди волн еще чья-то голова.

Горелый, превозмогая боль в спине, куда вошел заряд дроби, взялся за весло.

— Го-ре-лый! — захлебываясь и тараща от ужаса глаза, прокричал прапорщик Головко. — Спа-си, родной! Все, все отдам! Ма-ашину, новую шес-терку! До-ом! У меня еще пя-ять тыщ заховано!..

Чуть сгорбясь, Горелый стоял на корме с веслом в руках и смотрел, казалось, совсем в другую сторону. Он будто не слышал и не видел тонущего. А тот продолжал орать и плыть к спасительной лодке. Руки прапорщика едва двигались, намокший бушлат и высокие сапоги тянули вниз. Горелый повернул лодку, и корма поравнялась с головой военного.

— Все-е, все отдам! Га-адом, пад-лой буду! — кричал прапорщик, примериваясь, как получше схватиться за борт. Однако Горелый с самым невозмутимым видом уперся веслом в погон у самого уха и слегка надавил... Голова скрылась под водой. Валерия отвернулась, а Никита, наоборот, смотрел во все глаза. Он смотрел на убийство с жутким любопытством, внимательно впитывая в себя каждую деталь происходящего. Он смотрел, не моргая, не дыша, дожидаясь человеческой смерти. Никита видел, как недавно самонадеянный, смертельно опасный прапорщик пытался схватиться за весло. Вскоре его движения замедлились, тело замерло и, распластавшись под водой, медленно пошло ко дну.

Никита и Валерия словно отключились от всего. Они не видели и не слышали, как Горелый доплыл до берега, как, внимательно осмотрев мотор, залепил изолентой пробитый дробинами бензопровод. Как, наконец, повернулся к ним и хрипло приказал налить ему пару глотков. Никита машинально налил, протянул кружку. Будто издалека услышал, как Горелый снова велел ему налить. Потом взревел мотор, и они опять пустились в дорогу.

Начало смеркаться. Никита продолжал выбрасывать в стороны руки, указывая безопасный путь, однако рулевой уже не замечал его сигналов и вел судно по-своему. Лодка то и дело наскакивала на льдины, делала странные виражи, а мотор то сонно затихал, то вдруг взрывался мощью и оглашал реку своим ревом.

Горелого водило, ломало, а голову клонило так, что она почти касалась колен. Он вскидывал ее и очумело смотрел мутными глазами то на реку, то на Никиту с Валерией. Потом вспоминал про спирт и резко поворачивал к берегу. Лодка утыкалась в кусты, и Горелый, едва ворочая языком, приказывал налить.

На очередной остановке Горелый неожиданно стал снимать с себя одежду. Неловко и крайне медленно он стащил с себя просаленный, рваный дождевик, потом телогрейку, с огромным трудом стянул мокрую от крови рубаху и, протянув Валерии нож, повернулся к ней спиной.

Его широченная спина была густо испещрена черными точками, из которых медленно вытекали темные ручейки. Валерия с минуту колебалась, потом, смочив платок спиртом, начала решительно выколупывать из могучей спины свинцовые дробины, которые, падая, гулко стукались о дно лодки.

Закончив “операцию”, девушка обильно смочила ранки спиртом и чистой рубахой, взятой у Никиты, обвязала торс Горелого.

К Вижаю подходили в полной темноте. То, что вдрызг пьяный, израненный, то и дело засыпающий Горелый довел свое судно до поселка, было настоящим чудом. Уткнув нос лодки в береговую отмель, “капитан” тотчас уснул. Ребята привязали лодку к стволу прибрежной ивы, осторожно укрыли согнутую фигуру Горелого мешковиной, сунули в широченный карман дождевика фляжку с оставшимся спиртом и пошли в поселок.

Странности Мань-Пупы-Ньера

Валерия после всего случившегося наотрез отказалась идти в штаб, где они в прошлый раз ночевали. Встретив прохожего и узнав, что в поселке имеется гостиница, они немало удивились.

Гостиницей оказалось одноэтажное деревянное здание, больше похожее на сельский клуб или школу с крыльцом и фронтоном, большими окнами и когда-то красным, а ныне розовым рваным флагом на коньке.

Порог гостиницы они перешагнули, едва держась на ногах от усталости и голода. Перешагнули, да так и замерли у входа.

Две лампочки ватт по сорок с трудом освещали огромное и странное пространство — просторный зал с низким потолком, подшитым когда-то беленой фанерой, сплошь уставленный кроватями с металлическими спинками и рваными матрацами. Бугристые матрацы походили на грязный прошлогодний снег. Четыре деревянных столба-колонны посреди зала поддерживали опасно прогнувшийся потолок. Две полуразрушенные печки-голландки стояли друг против друга у входа и в торце помещения. Одна лампочка горела в углу справа от входа, а вторая по диагонали в дальнем углу. Под второй лампочкой за едва державшимся на ногах столом сидела компания из трех мужчин и женщины. Все были изрядно пьяны и вполголоса выясняли отношения. По лабиринтам между кроватями бегали дети. Их было четверо. Девочка лет двенадцати сидела поодаль и наблюдала за беготней ребят, которые с визгом и криками носились друг за дружкой.

На Никиту с Валерией никто не обратил внимания. В помещении было накурено, пахло перегаром и винной кислятиной, гнилью и затхлостью, битым кирпичом, мочой и обреченностью. Валерия поморщилась, постояла несколько секунд, потом решительно шагнула вперед и, сбросив рюкзак, села на одну из кроватей под тусклой лампочкой. Никита проследовал за ней. Во всяком случае, здесь было теплее, чем на улице.

— Слушай, что там у нас осталось из еды? — еле ворочая языком, спросила девушка.

— Пакетик супа, — роясь в вещах, отозвался Никита, — семь кусочков сахара и пачка печенья.

— А как мы сварим? — Валерия проглотила слюну от предвкушения скорой еды.

— Я думаю, на берегу, там и дров достаточно, да и рядом.

Вскоре, протягивая руки к огню, они с нарастающим нетерпением ждали, когда же наконец закипит в котелке вода.

Когда они вернулись в помещение, их рюкзаки были раскрыты и вещи в них перемешаны. Поставив на стол котелок, Никита и Валерия бросились проверять содержимое рюкзаков. Но все было на месте. Что же в них искали? Подняв глаза, поняли. Четыре пары детских глаз не отрывались от котелка с супом. Они обступили стол и, положив на стол подбородочки, шумно шмыгали носами. Над ними стояла старшая девочка и, виновато улыбаясь, исподлобья поглядывала то на Валерию, то на Никиту. Дети были чумазы и одеты в рванье не по росту. Их вцепившиеся в край стола ручонки белели от напряжения.

Никита с негодованием оглянулся на пьяную компанию. Там продолжался горячий спор, который то и дело переходил в вялые толчки кулаками друг друга в лицо, грудь, плечи. На столе, кроме бутылок, ничего не было.

Пока Никита с недоумением и гневом разглядывал женщину за столом, по всей вероятности мать этих детей, Валерия разливала суп. Когда она протянула первую чашку детям, те оглянулись на старшую девочку. Девочка молча взяла на руки самого маленького из малышей и начала кормить его из ложки. На вторую чашку остальные трое набросились с такой жадностью, что не успела Валерия глазом моргнуть, как у котелка снова стояла пустая чашка, а голодные детские глаза с прежним вожделением поедали ее глазами. Пришлось вылить детям остатки супа и пойти ставить на огонь котелок для чая. Но и с чаем произошла та же история. И пачку печенья, и сахар дети съели в момент.

Похлебав кипятка, Никита с Валерией попробовали уснуть, привалившись друг к другу спинами. У того и другого ком стоял в горле от чувства вины перед этими детьми и мысли, что эти дети, скорее всего, повторят участь родителей, что у них, едва родившихся, уже нет будущего. Оттого, что завтра они с Валерией умчатся в тепло, сытость и комфорт, а эти дети останутся здесь.

Никита глубоко вздохнул и снова посмотрел вниз. Впереди среди густой еловой щетины замелькали черные домики. “Ушма!” — снова тяжело вздохнул Никита. Он совсем развернулся на скамейке, чем вызвал еще большее раздражение соседей, и буквально прилип к исцарапанному стеклу. “Вот и река, и остатки моста, все еще не восстановленного, а вот и клуб, пристрой, крыльцо...”

“...А в клуб можно как-то попасть?” — Никита словно наяву услышал Леркин голос.

Лера первой захотела осмотреть клуб.

— Хотите на картины гоманские взглянуть? — спросил тот устало и равнодушно.

— Угадали, — так же устало проговорила Валерия.

Изнутри клуб оказался небольшим. На длинных, в два ряда поставленных лавках могло уместиться до двухсот человек. Тусклое пространство, пронизанное четырьмя тонкими колоннами-опорами, было угрюмым и стылым. Стены были обиты вагонкой, которая поблескивала облезшим лаком.

На этих стенах висели картины Анатолия Гомана. Три прямоугольничка на правой стенке и три на левой. Никиту сразу покоробили две детали. Картины были прибиты к стене огромными гвоздями по углам. Шляпки гвоздей поблескивали металлом и вызывали неприятное чувство — точно и картины были закованы в железо и тянули срок. Второе — багеты картин были выполнены из дешевого, плохо оструганного плинтуса.

Однако когда Никита взглянул на первое полотно — аж присвистнул! Следом ахнула и Валерия. На картине была изображена Ушма. Художник выбрал ракурс с того самого места, где они в тот злополучный вечер садились в лодку. Вид с этого места на мост и дальше на поселок поражал своей нереальностью. Во-первых, сам мост был металлический, с богатым ажуром то ли литых, то ли кованых деталей, с частоколом фонарей, которые переходили на каменную набережную с лавками из того же металла. Аллея, идущая в глубь поселка, пестрела сказочными цветами. Вместо бараков и черных изб стояли красивые коттеджи с высокими островерхими крышами, балконами и фонарями. Перспективу аллеи завершал многоярусный фонтан. На мосту и скамейках были изображены парочки. Над крышами домов пестрыми букетами замерли фейерверки. Картина была сказочно яркой и чрезмерно сочной. В уголке было нацарапано: “Ушма после нас”.

На второй картине был изображен домик с единственным окном, в котором, подперев руками голову, сидела старушка. Поражали глаза старушки — огромные, исполненные тоски и боли. Тематике вечного ожидания была посвящена и третья картина. Длинный стол с обилием закусок и разноцветных бутылок, по обе стороны которого сидели нарядные люди с поднятыми стаканами и рюмками. На переднем плане налитый до краев стакан и пустой стул...

Вертолет пошел на крутой вираж. Салон накренился, и в окошечках напротив замелькали кусочки леса, скал, зигзаги речушек. Потом машина выровнялась и, трясясь, точно в агонии, начала снижаться.

Никита вышел из вертолета, поднял голову и обмер. Прямо перед ним на обширном склоне стояли семь гигантских каменных столбов-останцев. “Так вот они какие, эти каменные идолы!” — подумал Никита. Идолы стояли поодиночке, гордо взметнув свои корявые каменные тела к небу.

Давно улетел вертолет. Ребята, взвалив на себя немалую поклажу, начали спускаться в темнеющую низину, где было решено поставить шатер и палатки, а Никита все стоял и не мог оторвать взгляда от величественных великанов, от живого мифа маленького народа манси.

— Ну что, впечатлился? — голос Сосновского оглушил Никиту.

— А? Что? Да, да, сейчас, одну минутку, — ответил он, не отрывая взгляда от болванов. — Это и есть Мань-Пупыг-Нер?

— Он самый.

Между тем тучи, которые плотным туманом подкрались к подножию кособокой горы, продолжали медленно и настойчиво карабкаться по ее склону, подбираясь к столбам. Никита почувствовал, что должно произойти еще одно чудо, и неожиданно повернулся к руководителю группы:

— Виталий Павлович, я должен увидеть, как они поплывут!.. — тихо проговорил Никита и умоляюще взглянул на Сосновского.

— Что? — не понял тот. — Кто поплывет, куда?

— Они! — Никита кивнул на идолов.

— Ну что ж, тогда давай поднимемся повыше, а то тучи нас накроют раньше, чем мы увидим, как столбы отрываются от земли, — начальник группы принял игру Никиты в метафоры.

Взяв рюкзаки, они поднялись по плато до обрыва, который круто уходил вниз к огромным снежникам, из-за которых мелкой щетиной выглядывал лес.

— Ничего себе горка, с одной стороны пологий склон, а с другой обрыв! — удивленно проговорил Никита.

— Ничего удивительного, такова почти вся тектоника Урала, — ответил Сосновский.

А тучи тем временем продолжали едва заметно ползти по западному склону, приближаясь к подножию столбов. “Будто Всемирный потоп”, — мелькнуло в голове Никиты. Наконец туман достиг ног каменных идолов.

— Смотрите, смотрите! — взволнованно воскликнул Никита.

Семь каменных гигантов оторвались от земли и поплыли над тучами. То ли плыли, то ли брели в белом клубящемся поле, что-то высматривая под ногами. Никита искал в силуэтах столбов, в их фактуре, композиции нагроможденных камней что-то антропоморфное или зооморфное, пока неожиданно не догадался, что эти идолы совсем не земного происхождения и нечего искать какой-то аналогии или ассоциации с чем-либо известным. Это пришельцы из космоса или из-под земли, которые вот-вот сбросят свои каменные наросты и явятся миру в своем истинном обличии — самоедами-великанами, которые пришли завоевывать вогульские земли. Никите стало немного не по себе.

— Ну, все, Никита, пойдем, мы и так задержались, — проговорил Сосновский и решительно пошел вниз, в туман. Виталий Павлович шел уверенно, ходко. Никита едва успевал за ним. Вскоре он почувствовал едкий запах дыма. Послышались голоса, и показалось желтое подвижное пятно костра. Лагерь поисковики устроили среди низкорослых деревьев, рядом с веселым ручьем, зажатым кочковатыми плюшевыми берегами.

Под утро Никита проснулся от расстройства желудка. Вытащив из рюкзака рулон туалетной бумаги, Он торопливо покинул шатер. Дождь закончился, но туман стал еще плотнее.

“Та-ак, куда же мне рвануть, — переступая с ноги на ногу, лихорадочно думал Никита. — Наверно, лучше по ручью, вниз. Пройду шагов сто и устроюсь”. Он оглянулся на проступающий из туманного марева шатер, палатку, запомнил, как стоят деревья, и пошел вниз по ручью. Отсчитав сотню шагов, Никита еще раз оглянулся и уже хотел было присесть, как вдруг ему показалось, что на другом берегу ручья кто-то стоит. Медленно повернувшись, Никита вздрогнул. На другом берегу ручья действительно стоял человек.

Это была женщина в странной длинной одежде, искусно расшитой мелким диагональным орнаментом по нижнему срезу, на груди и рукавах. Женщина стояла ровно, не шевелясь и не мигая. Никите показалось, что именно она была тогда на Ауспии. Но не успел он спросить ее об этом, как услышал (точнее, почувствовал, поскольку губы женщины не шевельнулись): “Хотите отыскать тех двоих? Не надо, они уже никогда не вернутся. Они сделали свой выбор. Им хорошо”. Никита хотел возразить, но женщина неожиданно пропала. Словно ее и не было. Никита перешел ручей и внимательно осмотрел почву на том месте, где стояла женщина. Следов не было, обильная роса искрилась на каждой веточке, мхе, травинках.

Странно, но желудок Никиты теперь был в полном порядке. “Ну что ж, раз такое дело, пойду досыпать, если усну”. Никита побрел обратно по течению ручья, автоматически отсчитывая сто шагов. Отсчитав, огляделся, но лагеря не обнаружил. Прошел еще шагов пятьдесят, внимательно вглядываясь в туман — никаких признаков. “Что за чертовщина?! — Никита стал волноваться. — Ручей тот же, а где шатер с палаткой?” Если бы они снимались, то он непременно услышал бы, да и как можно за пять минут собраться, да и зачем, если встали основательно, до окончания поисков?

В плотном сизоватом тумане Никите показалось, что ручей как-то странно светится. Вода текла, мягко переливаясь флуоресцентным зеленоватым светом. “Ну вот, еще одна неожиданность”, — без особого энтузиазма подумал Никита и стал подниматься дальше. Ему казалось, что лагерь где-то чуть дальше, выше по течению. Он шел, поглядывая на странную воду, пока не вышел к небольшому озерку. “Откуда здесь озеро?!” Он смотрел на светящуюся воду в полном недоумении. Свет шел из глубины. Никита присел и опустил руку в воду. Мягкая прохлада окутала пальцы, ладонь, запястье. Но когда поднес руку к глазам — рука была... сухая! “Сухая вода!” Никита опять опустил в воду руку, уже по локоть. Результат тот же. “Что за фигня?!”

Светящаяся вода была прозрачной настолько, что дно было как на ладони. Хорошо просматривался каждый камешек, каждая песчинка в любом месте озера. Вот льдистой стрелкой мелькнула рыбешка, оставив после себя облачко мути, а вот другая, гораздо больших размеров, проплыла медленно, сонно и важно. Рыба была необычной. Огромные глаза навыкате были полузакрыты, а мохнатые плавники походили на крылья.

Никита зачем-то вошел в воду и побрел за рыбой. Он брел все глубже, пока не увидел каменные ступени, которые уходили в глубину, откуда и шел странный зеленоватый свет. Никита не чувствовал ни сырости, ни холода. Спускаясь по ступеням, он был уверен, что с ним ничего не случится. И действительно, когда он снова шагнул и голова ушла под воду, он сделал паузу, а затем попробовал вдохнуть — получилось. Под водой дышалось легко и свободно. То справа от него, то слева проплывали рыбы с... человеческими лицами. Они с удивлением разглядывали Никиту, поджимали губы и, резко вздрогнув телом, пропадали.

Когда Никита сошел с последней ступени, он увидел их обоих. Женя сидел, а справа от него стоял Игорь. Они оба светились этим странным зеленоватым светом. Приблизившись к ним, Никита замер и долго молчал. Молчали и ребята. Они точно спали. Головы у них были опущены, а глаза закрыты. Наконец Никита открыл рот, но Женя опередил его и, не поднимая головы, ответил на незаданный вопрос: “С нами все хорошо. Вот это передай, пожалуйста, матери”. Женя протянул руку Никите. Их руки соприкоснулись, и Никита ощутил ледяной холод, исходящий от Жени. Однако предмет был теплым. Никита зажал ладонь, не посмотрев, что в ней. “Все, Никита, тебе пора. Ты найдешь своего отца ровно через три года, и не здесь, а гораздо дальше на Севере”.

Никита смотрел на Женю и никак не мог справиться с ощущением, что тот полностью состоит из воды. “Если, — мелькнула мысль у Никиты, — я прикоснусь к его щеке, то по ней пойдут круги, как по воде. Тело затрепещет, заволнуется и... растает”.

Выйдя из озера, Никита не прошел и десятка шагов, как натолкнулся на шатер. Страшно усталый, он рухнул на свой спальник и тут же словно полетел в пропасть. Но стремительное падение прервали чьи-то руки, которые подхватили его и затрясли.

— Давай вставай, вставай, Никита, хватит дрыхнуть, — услышал он, — нечего было по ночам бродить.

Еще не открыв глаз, Никита почувствовал запах дыма, курева, тушенки и мокрой земли. Бряканье посуды, приглушенный говор сразу нескольких человек. Никита открыл глаза и тотчас зажмурил. В шатер через открытый дверной проем било утреннее солнце.

— Ну, так куда ты ходил под утро? — повторил вопрос Сосновский, который, сидя за раскладным столом, шелестел картами, перебирая их, ставя какие-то пометки.

— Я... к ребятам ходил, — неожиданно для себя сказал Никита и испугался. Замер и Сосновский. Он внимательно смотрел сверху на Никиту и ждал продолжения.

— У них все хорошо... Они сказали...

— Что-о?! Они живы? — громко крикнул Виталий Павлович. В шатер стали заглядывать ребята.

— Нет, они не живы, они уже давно не живы, — Никита еще ниже опустил голову.

— А кто же тебе сказал?! Где они?! — затряс его Сосновский.

— Да не кричите вы! И уберите руки! — Никита вскинул голову и так посмотрел на руководителя, что тот поперхнулся. — Вот, — он разжал кулак. На ладони, светясь и сверкая фантастической зеленью, лежал изумруд. — Женя просил матери передать.

— Все, мужики, все, схожу с ума! — запричитал Виталий Павлович, схватившись за голову обеими руками.

— Никита, ты не мог бы рассказать все по порядку, — к Гердову подсел один из спасателей, — не упуская мелочей.

— А как рассказывать, если я сам не верю в то, что со мной происходит?! — ответил Никита.

— Ну-ка дай я посмотрю на минерал, — попросил притихший Сосновский.

Он долго рассматривал изумруд, вооружившись маленькой лупой.

— Ничего не понимаю, — произнес он наконец, — откуда он? На Урале, насколько я знаю, всего два месторождения — Березовское и Полевское. А этот совсем из другого места. Да и потянет он каратов на... Целое состояние! Скажи мне честно, Никита, откуда он? Никто не заберет его у тебя, и ты передашь его Жениной матери, только скажи, где взял?!

Никита порывисто поднялся, взял из рук Сосновского изумруд, положил в карман и молча вышел из шатра.

Ожидание

Никиту словно подменили. Маргарита Александровна просыпалась от скрипа пола на чердаке — внук уже работал. И засыпала, когда он продолжал работать. Сверху приятно тянуло запахом масляных красок, разбавителя, лака. Настряпав Никите еды, она уходила из дома на целый день, оставляя внука творить.

Голова Никиты трещала от избытка идей, которые были одна безумнее другой. Наконец выстроив их, Никита принялся осуществлять свои замыслы. Он даже особенно не задумывался, что и как будет изображать. Руки делали почти все сами. Нередко Никита сам удивлялся тому, что выходило у него из-под кисти. Сочные по цвету, трепетные и чувственные образы, казалось, дышат с определенным ритмом и настроением. Иллюзия пространства необычайной глубины и чистоты передавалась Никитой естественно и правдиво. Картины были как живые существа. Они словно издавали невыносимый молчаливый крик или звенели так, что закладывало уши.

Осенью Никита явился к Аркадию Сергеевичу Фомичеву, или Репью, как он назвал его при первой встрече, и молча поставил перед ним два полотна, что привез с собой из Сысерти.

Минуты три Репей стоял не шелохнувшись. Потом медленно перевел взгляд на Никиту и вдруг с милицейским подозрением выпалил:

— Ты где их нашел?! И ведь какой овечкой прикинулся тогда, а?! Хорош, ой хорош гусь!

Он сорвался с места и забегал по мастерской.

— Погодите, погодите, Аркадий Сергеевич, это мои картины, я их написал, причем только что, — Никита обезоруживающе улыбался.

— Ты думаешь, я стар, выжил из ума и не помню работы Матвея?! Нет, милый человек, я прекрасно помню не только темы, но и технику его работ, каждый, можно сказать, мазок!

Вдруг неожиданный звонок в дверь прервал словесную тираду художника Фомичева, и он бросился к дверям.

В мастерскую вошел могучий мужчина лет шестидесяти, с крупной головой, породистым носом и высоким покатым лбом. По осанке, театральности в движениях, по удивительного тембра голосу это был настоящий оперный артист.

— Нет, ты представляешь, Виталий, и он еще говорит, что это его работы! Да я двадцать лет их хранил вот здесь! — Репей кинулся к полке и похлопал по ней ладонью, подняв облако пыли. — Двадцать лет они лежали вот здесь и год назад пропали. А это сынок, оказывается, его... вырос!..

— Аркадий, успокойся, — гость прошел в мастерскую, чуть качнул головой Никите, бархатисто проговорил: — Здравствуйте, молодой человек!

— Нет, ну ты представляешь, каков нахал?!

— Подожди, Аркаша, я пришел по поводу выставки, что ты заявишь, количество, размеры...

— Да погоди ты о выставке, во мне кровь кипит от возмущения, а ты про выставку. Вот полюбуйся, притаранил мне две работы и выдает за свои!

Гость подошел к картинам, скрестил руки на груди и, покачиваясь с пятки на носок, долго рассматривал Никитины работы. Потом повернулся к Аркадию Сергеевичу и тихо проговорил, словно отдал приказ:

— Извинись, Аркаша, перед молодым художником.

Затем подошел к Никите и протянул ему руку:

— Замечательные работы! Давно я ждал нечто подобное, смело и откровенно. У вас что-то еще написано? — Никита кивнул. — Ну, так давайте несите все. Я помогу вам выставиться. Как ваше имя?

— Никита Гердов, — совсем растерявшись, проговорил юноша, не сводя глаз с внезапного покровителя. Он стал догадываться, что это один из самых авторитетных художников Свердловска.

— Вот и отлично, Никита Гердов. Завтра же прямо на Куйбышева, девяносто семь в Дом художников ко мне, — он опять протянул руку, — Коротич Виталий, будем знакомы. А ты, Аркадий, не будь смешным, извинись, пока не поздно, перед Никитой Гердовым.

— А то что? — набычившись и оттопырив губу, проговорил тот обиженно.

— А то, что скоро он станет знаменитым и тебя не будет замечать, — и, бархатисто смеясь, гость важно вышел из мастерской.

Региональная выставка в Доме художника была плановой и поэтому не очень многолюдной. В основном была местная богема, завсегдатаи подобных мероприятий. Выцветшие, слегка увядшие дамы усиленно демонстрировали свою утраченную стать, то и дело поправляли или теребили украшения в ушах, на груди и на шеях. Они ходили, как правило, одни. Перед каждым произведением в изумлении вскидывали брови, замирали на несколько секунд, потом делали шаг назад, смотрели, слегка поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, потом торопливо делали шаг вперед и, чуть присев, щурясь, читали название работы и фамилию автора.

Мужчины ходили группами по два, три и более человек. Среди них обязательно был ведущий, который первым давал оценку работе, знакомил с авторами. Молодежь, как правило, быстро пробегала по выставке, иногда задерживаясь у неожиданных и необычных работ, и неслась дальше.

Никита волновался. Еще бы — первая выставка и сразу три полотна! Он прохаживался немного в стороне от своих работ, на случай, если кто-то им заинтересуется.

— О, Никита-живописец, привет! Слушай, старик, я что-то не совсем понял твои шедевры, если честно. Ты уж прости нас, журналистов. У нас что на уме, то и в... газете... — Перед Никитой вырос корреспондент местной газеты “На смену”, что летал с ними на поиски Жени с Игорем. “Кажется, его зовут Андреем”, — с трудом вспомнил он имя журналиста. Парень был симпатичным, но чрезмерно суетливым и разговорчивым. — Слушай, Гердов, а тема Севера, видно, тебя сильно задела, а?

Никита сдержанно поздоровался.

— Кстати, как здорово, что я тебя встретил! На неделе мне звонили из Ямало-Ненецкого округа. Им художник нужен, портретист. Какого-то то ли чиновника, то ли председателя колхоза рисовать. У тебя как со временем? Может, слетаем?

— Надо подумать.

— А что тут думать! Проезд, суточные, гостиница — за их счет, что тут думать! Ну и гонорар северного масштаба, — толкнул он в бок Никиту.

— Ну хорошо, уговорил. А когда ехать? — Никита слегка заволновался, увидев, что в его сторону направляется группа солидных людей во главе с Коротичем.

— В августе, Никита, в августе. Ты мне скажи, как тебя найти.

Но Никита уже ничего не слышал...

— Ну вот, уважаемые коллеги, перед вами Никита Гердов, в некотором роде сюрприз выставки, прошу любить и жаловать, — проговорил Коротич, подходя к Никите и здороваясь с ним за руку.

Однако, кроме Виталия Михайловича, с Никитой больше никто не поздоровался и даже смотрели на него равнодушно и вскользь.

А вот работы рассматривали долго и внимательно. Повисла напряженная тишина. Лица далеко не молодых экспертов долго оставались невозмутимыми. Коротич улыбался и подмигивал Никите, мол, все нормально, парень, мы-то с тобой знаем, что к чему, а эти пусть пыжатся, ломают комедию.

— Я что-то не пойму, что за стиль использует... э... молодой человек? — наконец проговорил один из них.

— На мой взгляд, чересчур много агрессии, — безапелляционно заявил другой.

— А по мне, здесь больше философии, чем живописи, — повернулся к Коротичу третий.

Вечером, когда Никита рубил топором свои работы во дворе бабушкиного дома, ему все время казалось, что из них вот-вот брызнет кровь. Ему даже слышались с каждым ударом тихие стоны и приглушенные вскрики.

Маргарита Александровна, стоя у окна и наблюдая за внуком, тихо плакала. В глубине души она понимала, как с каждым ударом топора ее внук становится взрослее, правильнее, становится настоящим. “В деда, в деда пошел Никитушка, — думала старушка. — Видно, пока не его время, не его час...”

Часть вторая

Полярный Урал

В аэропорту города Салехарда Никиту и Андрея встретил худощавый парень лет тридцати, который представился фотокорреспондентом местной газеты “Красный Север” Юрием Пилипенко. Он должен был сопровождать свердловчан до поселка Белоярский, заснять то, что гости попросят, и обратно. Познакомившись, ребята уселись в редакционный уазик и минут через двадцать были в речном порту. А еще через час любовались панорамой полярного городка с борта двухпалубного теплохода “Механик Калашников”.

Никите повезло с компанией. Андрей с Юрием непрерывно что-то рассказывали, спорили, в чем-то убеждали друг друга. На столике мелко подрагивала батарея пивных бутылок, среди которых огромными золотыми слитками лежала копченая рыба муксун. За окнами проплывали плоские берега.

К месту и не к месту Никита кивал то одному рассказчику, то другому, думая о своем. На этот раз он был уверен, что его ждет открытие, которое изменит его отношение к искусству и приоткроет завесу сокровенного. Но проскакивали и довольно простые мысли — может, судьба всего-навсего дарит ему возможность передохнуть, окунуться в полярную экзотику, залечить рубцы в душе.

Часов в восемь утра судно мягко ткнулось носом в берег и стихло. Ставшая привычной вибрация прекратилась, наступила тишина, которая и разбудила ребят.

— Эй, командировочные, просыпайтесь, Белоярский, — засуетился Пилипенко, собирая недопитое пиво и оставшуюся рыбу.

Несмотря на ранний час, казалось, весь поселок пришел встречать очередной рейс “Механика Калашникова”. Стайками носились с места на место дети, не шелохнувшись, обелисками стояли старички с палочками. С бигуди на головах, в пальто с меховыми воротниками и домашних тапочках пришли барышни. Отдельной группой совсем в стороне присели на полянке аборигены — ненцы.

Никита сразу обратил на них внимание и загорелся интересом, ему хотелось рассмотреть их получше, поговорить.

— Здравствуйте, Николай Андреевич! — еще с трапа прокричал и помахал рукой Юрий кому-то из пестрой толпы. Как потом оказалось, это и был сам директор зверо-оленеводческого совхоза “Белоярский” Бабкин — довольно молодой, невысокого роста, с белозубой улыбкой во все лицо.

После приветствий и представлений Бабкин повел гостей сначала в контору — низенькое длинное здание рядом с пристанью. Показал знамена, грамоты, кубки, призы, завоеванные в соцсоревнованиях. Сводил гостей и на звероферму, где выращивались сотни чернобурых и платиновых песцов. Зашли в пошивочную мастерскую, где шились меховые шапки, унты и другие изделия из оленьего и песцового меха. Лишь к обеду Бабкин повел гостей к себе домой. За время экскурсий поспела баня, которую ловкий паренек лет семнадцати, сын директора, успел истопить. После бани началось застолье.

Пилипенко еще по дороге с легкой иронией и завистью называл его князьком, наподобие дореволюционных туземных властителей, что правили в этих краях.

И теперь, сидя за длинным столом, распаренный и обласканный радушием и вниманием хозяев Никита не верил своим глазам. Стол ломился от яств. Три тазообразных блюда до краев были наполнены икрой. В одном была черная осетровая, в другом оранжевая икра щекура и в третьем опять черная, но со сливками. На длинных деревянных тарелках лежали два запеченных осетра длиной в добрый метр. Две высоченных горы оленьих языков дымились между блюдами. Груда ароматнейших свежекопченых оленьих ребрышек, нежных и хрупких, от одного вида которых текли слюнки.

— Не стесняйтесь, гости дорогие, как говорится, чем богаты... Горяченькое, пироги и прочее будет позже. А сейчас говорите, что пить будете? — Бабкин не переставал широко улыбаться и излучать самое искреннее радушие.

— Может, водочки? — предложил Пилипенко, оглянувшись на товарищей по командировке.

— Ну что ж, водочки так водочки. Сергей, — повернулся он к сыну, — неси.

Через пару минут паренек внес ящик “Столичной”. Бутылки были матовые от инея.

— Я их в мерзлотнике держу, в вечной мерзлоте. А может, строганинки, морского омулечка или речного муксунчика, а? С холодной водочкой в самый раз. Да вы говорите, что надо, найдем, не сомневайтесь. Поищем и найдем, — с лица хозяина не сходила голливудская улыбка.

Все, что бы ни пробовал Никита, вызывало его восторг. Особенно понравились ребрышки. Никита медленно обгладывал мясо, хрустел упругими хрящиками, заедая их мороженой морошкой. Сочетание было удивительным. Хозяйка стала вносить пироги. Здесь были и рыбные, и мясные, и с грибами, и с печенью... Однако, не попробовав и половины блюд, Никита с сожалением понял, что все же наступил предел.

На следующий день лишь к обеду все собрались в кабинете директора. Андрей брал интервью, Юрий снимал Бабкина на фоне знамен и почетных грамот, а Никита делал наброски портретов будущего депутата Верховного Совета. Поскольку поездка, как считал Никита, была для него практически коммерческая и в кармане лежал приличный аванс, то он принялся сразу за главный портрет — “Товарищ Бабкин на рабочем месте”. В договоре значились еще две картины — “Товарищ Бабкин среди оленеводов” и “Товарищ Бабкин в кругу семьи”.

После вчерашнего приема и удивительного застолья, которое должно было продолжиться в конце дня, Никита хотел услужить директору и сделать портрет солидным, с надлежащим пафосом. Поработав часа три, он остался доволен началом. Не скрывал удовлетворения и сам Бабкин, разглядывая пока еще сырую работу.

На третий день был запланирован облет некоторых оленеводческих бригад, которые стояли на побережье Байдарацкой губы. Однако непогода существенно изменила планы. Все побережье Карского моря закрыли для полетов. Ребята приуныли. Особенно огорчился Никита. Ему неожиданно захотелось не просто увидеть аборигенов поближе, а именно в тундре, в естественных условиях рассмотреть этот неприхотливый и мужественный народ, живущий в вечном холоде.

— Так, собрались быстренько, — как всегда лучезарно улыбаясь, проговорил Бабкин, энергично переступая порог избушки-общежития, где расположились гости, — через двадцать минут борт на Яры.

Не прошло и получаса, как Бабкин сообщил, что они летят на некое озеро Щучье к оленеводам-частникам. Через полчаса впереди появилась обширная белая полоса. Вскоре она охватила все пространство, насколько хватало глаз. Это был плотный туман с моря, он быстро подмял под себя желто-умбристую тундру, и вертолет повис над белоснежной безбрежностью. Стало скучно. Никита почувствовал усталость и перебрался на брезентовые тюки, что были свалены посередине салона, закрыл глаза и натянул на голову капюшон штормовки.

Когда он открыл глаза, его поразил полумрак салона. Все пассажиры мирно дремали, свесив головы. Никита поднялся и подсел к окну. То, что он увидел, его ошеломило. Сверху свинцовым потолком давило небо, внизу чернела вода, а между ними стояла отвесная, без единой зацепки, каменная стена мышиного цвета. Точно такая же стена была и по другую сторону салона. Вертолет летел между ними, как в тоннеле. Скалы уходили в воду почти отвесно. Никита представил, что если, не дай Бог, они рухнут в эту странную, похожую на деготь воду, то выбираться будет некуда. Глядя на клюющих носом попутчиков, он уже жалел, что проснулся.

Растолкать Бабкина и поинтересоваться, куда они залетели, Никита не решился. Решил спросить у летчиков. И не только спросить, но и посмотреть из кабины вперед.

Никита подошел к металлической дверце и осторожно постучал. Несмотря на шум двигателя, дверь почти сразу открылась, и, загораживая проем, перед Никитой предстал молодой летчик в голубой рубашке и галстуке.

— Чево? — подняв вверх брови и дернув головой, прокричал он.

— Долго еще? — дипломатично спросил Никита, пытаясь заглянуть в кабину поверх его плеча.

Паренек наклонился к часам, открыв Никите обзор и самой кабины, и “тоннеля”, его перспективы.

— Минут пятнадцать, — прокричал летчик и закрыл дверь.

Никиту потрясло то, что он успел увидеть. Впереди действительно был тоннель с почти отвесными каменными стенами стального цвета. И никакого просвета впереди! “Куда же они летят? Сами-то летчики хоть представляют, нет?! И почему они так торопливо закрыли дверь?” — Никита смотрел на медленно проплывающую каменную плоскость и ничего не понимал.

— Ну что там? — неожиданно проговорил Бабкин и повернулся к окну. — О, уже подлетаем.

Он встал, по-хозяйски открыл дверь в кабину и закричал что-то молодому пареньку. Никита буквально бросился к кабине, вытянул шею и увидел, что тоннель стал заметно расширяться и делал плавный поворот направо. Там, за поворотом, светлело. Свет с каждой минутой разгорался все сильнее и сильнее. Наконец вертолет, завалившись на правый бок и обогнув ребро скалы, выскочил из темноты на свет. Свет был настолько ярким, что у Никиты потекли слезы. Летчики надели солнцезащитные очки, а Бабкин вернулся на свое место.

Но летчик не спешил закрывать дверь, и Никита во все глаза смотрел, как меняется все вокруг. Стены ущелья становились более пологими, менялся цвет воды, наконец свинцовый потолок над головой лопнул, и распахнулась синь неба. Моментально все изменилось. Тоннель засиял изумрудной зеленью. Это были загадочные альпийские луга Полярного Урала, а вода, заполнившая страшное ущелье, — озеро Щучье.

Никита был переполнен восторгом. Остро, как любой художник, он переживал переход неземного, мертвого, холодно-серого в малахитовое, залитое солнцем. Когда вертолет, крупно трясясь, начал снижаться, Никиту охватило волнение. Еще несколько минут, и он ступит в этот рай. На самом ли деле все будет так, как ему кажется с высоты?

Никита спустился на землю последним. От густого, прогретого солнцем запаха разнотравья, озерной сырости и человеческого жилья у Никиты слегка закружило голову. Отойдя от вертолета, он осмотрелся. На фоне темно-синего озера, прижавшись к земле, стояли три больших конуса — чума, как догадался Никита. Под их выбеленным солнцем брезентом проступали ребра каркасов — шестов, концы которых, переплетясь вверху, казались растопыренными пальцами. Такого гармоничного сочетания конусов жилищ с горными вершинами Никита не мог себе представить. Внутри все замирало и от величественности горных хребтов, склоны которых все еще были покрыты белоснежными покровами, и от пронзительной синевы неба, обилия зелени вокруг, пения птиц, треска кузнечиков и первозданной природной дикости.

Отсутствие масштабных ориентиров придавало горам грандиозность и могучесть. По другую сторону чумов, ниже склона, плыли заросли оленьих рогов, поскольку самих животных скрывала трава. Оттуда неслось характерное похрюкивание и перещелкивание копыт.

Не в силах больше терпеть, Никита бросился к рюкзаку, достал было этюдник, но потом передумал, взял альбом и стал рисовать. Он рисовал все, что видел: чумы на фоне горных хребтов и узкого озера. Рисовал маленьких ручных оленят-авок с фиолетовыми печальными глазами. Отыскивая своих матерей, они тыкались бархатными мордочками в проходящих людей, обнюхивали собак, бегали за детьми... Никита рисовал тонконогие нарты — интереснейшие по конструкции изделия, похожие на огромных фантастических насекомых. Рисовал стариков, неторопливо строгающих какие-то деревяшки. Рисовал издали женщин, выделывающих шкуры. Он торопился, поскольку еще в вертолете Бабкин предупредил, что стоянка будет не более сорока минут. Ровно настолько, чтобы попить чайку.

— Здрасьте! А идите чай пить вон в тот чум, — неожиданно прозвучало рядом. Никита оглянулся. Позади него толпились дети от пяти до десяти лет, которые с удивлением разглядывали и его, и то, что он делает. Здесь были и девчушки в цветастых сарафанах поверх свитеров, и мальчишки в сапогах с чужой ноги.

— А Толя говорит, что вы останетесь у нас на неделю, — сощурив глаза-щелки и склонив голову набок, проговорила девочка с ярко-красными щеками.

— Увы, молодые люди, — Никита разглядывал очаровательных детишек, запоминая их лица, позы, движения, — я бы рад задержаться, но надо лететь обратно. — Он взглянул на часы и добавил: — Минут через десять.

— А Толя сказал, что вы не улетите, — продолжала настаивать круглолицая девочка, широко растянув рот в улыбке.

— И кто же такой этот Толя?

— А вон он, — чуть не все разом указали они в сторону крайнего чума, где на высокой нарте сидел мальчик лет девяти-десяти и болтал ногами.

— Ну, раз Толя сказал, то придется остаться, — пошутил Никита и отправился в указанный чум, куда прошли сразу и летчики, и Бабкин, и его напарники по командировке.

Никита точно нырнул в далекое прошлое. С яркого света он ничего не видел и остановился, привыкая к темноте. В нос ударил запах дыма, курева, аромат вареного мяса, крепко заваренного чая, тлеющих шкур, сукна, меха, псины, сырой земли. Когда глаза привыкли, из темноты проступил очаг с тлеющими углями, над ним котел и огромный черный чайник, появились знакомые лица людей, сидевших прямо на полу вокруг низенького столика, по-восточному поджав под себя ноги. Справа также сидели люди, пожилые мужчины и дети. Тут же лежали собаки, в колени тыкался привязанный яркой лентой к шесту чума маленький олененок.

— Ну, как тебе наши кочевники, художник? — весело проговорил Бабкин. — Давай садись, попей чайку.

“Чайком” оказалась огромная гора вареного мяса, горка сухарей, печенья, целые булыжники сливочного масла, тарелка с горчицей, комковой сахар...

Особого голода Никита не чувствовал, но едва взял в рот кусочек мяса, как уже не мог оторваться, рука сама раз за разом тянулась к неожиданному лакомству. И во вкусе этого мяса было что-то неуловимо знакомое, давно забытое!

— Тут главное приправа, дорогой, приправа из луговых дикоросов. Отсюда такой вкус. Причем в каждом стойбище мясо готовится по-разному. Не напробуешься, — сказал Бабкин, глядя, как его гость уплетает угощение оленеводов.

Плотно пообедав, засобирались в обратный путь. Выйдя из чума, Никита застыл от неожиданности, — на улице шел снег. Огромные хлопья ложились на длинные упругие стебельки, тут же таяли и слезинками скатывались на землю. С вертолета тоже стекало множество темных ручейков по всему фюзеляжу. Пышная светло-серая туча наполовину скрыла горы, подножья которых причудливо трепетали за мириадами снежинок и походили на сказочный мираж.

— Слушайте, — не выдержал Никита, — здесь что ни час, новое явление!

— Да, кстати, — повернулся к нему Бабкин, — если хочешь, можешь остаться.

— Как остаться?!

— А так, оставайся на пару дней, на неделе у нас плановый рейс в эти края. Слышь, командир, — Бабкин обратился к одному из вертолетчиков, — у нас там когда борт по графику в эти края?

— А сегодня у нас что, понедельник? Тогда в четверг, семнадцатого, из Надыма.

— Ну вот, — Бабкин опять повернулся к Никите, — так что думай, парень. Тут года два назад к нам писатель приезжал из Москвы, так он как увидел Лаборовую, так до самого снега там и прожил, целый месяц, считай.

Никита остановился в нерешительности. Он быстро пробежался по своему плану на текущий месяц. Вроде бы никаких срочных дел. Да и время самое пленэрное, если честно.

— А не получится, что забудут и не прилетят, а, Николай Андреевич? — продолжал сомневаться Никита.

— Про тебя-то могут и забыть, а вот плановый борт отменить не могут, — белозубо улыбнулся Бабкин и добавил: — Ну, решай, Никита, решай, ты человек вольный. С портретами, я думаю, ты к ноябрю успеешь. Так, нет?

— Да, конечно, — в раздумье произнес Никита и наконец решился: — Хорошо, я остаюсь.

— Ну, не знаю, не знаю, — проговорил напарник Андрей, протягивая на прощание руку. Ему явно не хотелось в одиночестве возвращаться в Свердловск.

— Ты звони мне в Салехард, если что, — добавил Юрий одобрительно.

Вертолет оторвался от земли и стал медленно набирать высоту, пока не превратился в точку, которая вскоре затерялась в складках отвесных скал. Люди не спускали с него глаз, как бывает, когда провожаешь дорогого редкого гостя.

Никита оглянулся. Все стойбище смотрело на него. На бронзовых лицах людей было откровенное радушие и приветливость. Особенно радовались дети, что с ними остался новый человек из города, да к тому же художник.

— Меня зовут Никита. Не прогоните? — сказал он, виновато улыбаясь, и развел руками, дескать, что поделаешь, теперь я ваш.

— Зачем гнать, хорошим людям мы всегда рады. В моем чуме будешь жить, — крепкий мужчина средних лет, который встречал Бабкина, указал рукой на первый чум. — Меня Василием зовут, — добавил он и взял из рук Никиты рюкзак.

Уже подходя к чуму, Никита обратил внимание, что на высокой нарте в прежней позе так и сидит мальчик Толя. Никите захотелось взглянуть на маленького “провидца”, но сзади послышался голос Василия:

— Заходи, заходи, не стесняйся.

И Никита нырнул в чум.

Три дня Никита носился с этюдником по окрестностям долины, забирался на скалы и писал пейзажи, рисовал в альбоме портреты детей и стариков, собак и оленей, маленьких, вертких ручных песцов, отловленных детворой, рисовал гнезда полярных сов с пушистыми совятами. По вечерам после “чая”, лежа на шкурах, он с удовольствием слушал, о чем говорят между собой мужчины после долгого трудового дня. Никиту удивляло, с какой теплотой они говорят о больных оленях, о подготовке к скорому касланию. С болью и досадой — о детях, которых скоро придется отправлять в ненавистный интернат на всю зиму, и о многом другом. За три дня Никита неожиданно погрузился в удивительный мир людей, полностью оторванных от так называемой цивилизации и совершенно в ней не нуждающихся. Его потрясло, что горстка людей органично включена в природно-климатическую ткань заполярного Севера. Что они, наконец, просто счастливы, когда не болеют дети и не пропадают олени.

Особенно потряс Никиту один эпизод. С первого дня к нему сильно привязался Илья — мальчик лет десяти, младший сын Василия. Паренек помогал ему, носил тяжелый этюдник, выбирал удобный путь, пробираясь через густую растительность, отыскивал гнезда птиц, песцов, леммингов. Вместе они плавали на надувной лодке до ближайшего берега, для того чтобы “с воды” написать этюд стойбища. Бывало, что Илья брал дежурную упряжку и, умело управляя оленями, отвозил Никиту к леднику. И вот однажды после обеда, играя с Ильей в шашки, Никита решил проверить мальчика. Когда тот отвлекся, Никита снял с доски его шашку, которая метила в “дамки”. Повернувшись, паренек долго не мог сообразить, куда делась его будущая дамка. Он приподнял доску, осмотрел все вокруг и, убедившись, что шашка пропала, поднял глаза на Никиту.

— Зачем ты взял мою шашку?! — в крайнем изумлении спросил он.

— Я не брал! — ответил Никита. Мальчик снова стал искать шашку. Он даже проверил свои карманы, спросил отца с матерью. Когда он перебрал все варианты поиска, то вновь поднял глаза на Никиту и, вскочив на ноги, произнес негромко, но твердо:

— Ты взял мою дамку! Ты обманщик! Мама, папа, — сын повернулся к родителям, призывая и их осудить лжеца, — он обманщик!

Никите стало неуютно.

— Илья, так нельзя говорить, взрослые не могут обманывать, — вступился за Никиту Василий. Он умоляюще смотрел на своего гостя, не понимая, зачем тот так поступил с ребенком.

— Он обманщик, — твердил паренек.

— Прости меня, Илюша, — сказал Никита, понимая, что далеко зашел в своей шалости, — я пошутил. Хотел проверить твою бдительность. Посмотреть, насколько твой глаз зорок, — неуклюже пытался оправдаться Никита.

Родители мальчика напряженно молчали, низко опустив головы, стараясь не смотреть ни на сына, ни на гостя. Они еще не успели объяснить своему ребенку, что их гость из другого мира, оттуда, где обманывают друг друга на каждом шагу, этим и живут.

— Обманщик! — срывающимся от обиды на гостя и родителей голоском выкрикнул Илья и, едва сдерживая слезы, стремительно выбежал из чума.

— Во как! — виновато произнес Никита. — У вас не пошутишь.

Ни Василий, ни его жена так и не подняли на него глаз.

Никита не сомневался, что мальчик успокоится, и они снова станут друзьями. Однако этого не произошло. Едва Никита приближался, как мальчик убегал. А в чуме просто не замечал недавно обожаемого гостя. До Никиты дошло, что люди в принципе не принимают вранья. Суровые условия сформировали правила, в которых нет места обману. “Удивительные люди, — рассуждал Никита, — вокруг них цивилизация, а они живут по-своему. И красиво живут. Все у них на виду. Соврал — вот он лгун! Украл — не скрыть! Значит, они чище и честнее нас. Нам с детства вбабахивают про моральный кодекс строителя коммунизма, а они просто живут по правде и справедливости”.

Толя Вылко

В четверг с самого утра Никита установил этюдник на берегу озера и приготовился к работе. Едва он замешал краски, как сзади послышались легкие шаги. Никита обернулся:

— А-а, Толя! Привет!

— Привет, — очень серьезно ответил паренек и, равнодушно взглянув на этюд, сел на большой булыжник у самой воды. В его движениях, чуть ироничном взгляде, интонации больше было взрослого, чем детского.

— А зачем ты озеро рисуешь? — неожиданно спросил Толя и посмотрел на Никиту каким-то странным взглядом.

— Как зачем? — Никита глянул на паренька. — Потому что красиво!

— А разве можно рисовать то, чего не знаешь и не понимаешь?

— А что знать-то? Я рисую то, что красиво, необычно. Разве не так?

Мальчик опустил голову и после долгого молчания удивил Никиту еще больше.

— Тогда ты не рисуешь главного.

— А что главное? — Никита перестал работать и повернулся к пареньку.

— Ну вот я и говорю, не знаешь, а рисуешь.

— Не понял, — Никита начал сердиться, — потрудись объяснить!

— Озеро живое, — проговорил мальчик, глядя вдаль, — а у тебя оно мертвое. Я чувствую, как оно дышит, как смотрит на меня, думает... А раз чувствую, значит, вижу. Разве можно рисовать, если не видишь и не чувствуешь?

Никита потряс головой.

— Погоди, Толя. Чувствовать и видеть — это разные вещи. Ты в какой класс пойдешь?

— Я не хожу в школу.

— Как не ходишь? Вообще или нынче не пойдешь? — крайне удивленный Никита присел рядом с мальчиком.

— Вообще, — ответил Толя даже с некоторой гордостью. — Читать и считать умею. Меня за лето Сергей Сэротетто научил.

— А разве ты не хотел бы куда-нибудь поехать, поучиться, мир посмотреть? — не унимался Никита.

— Не знаю, не думал. Хотя интересно посмотреть, как живут оленные люди в Америке, Норвегии или Финляндии, например.

— Толя, скажи, а когда вертолет прилетит? — неожиданно поменял тему Никита.

— За школьниками, что ли? — не понял мальчик.

— Да нет, за мной.

— За тобой? — Толя вскинул бровки и с недоумением посмотрел на Никиту. — Я же говорил, что вертолет придет только за школьниками в конце августа. А до этого больше не будет вертолетов.

От того, как это сказал мальчик, Никите стало не по себе. Уверенность в том, что за ним прилетят, пошатнулась. Он почувствовал, что маленький тундровик говорит правду.

— Но ведь летчики и Бабкин обещали, — Никита посмотрел вдаль озерного ущелья, откуда должен был прилететь вертолет.

— Они всегда обещают, но потом забывают. Мы к этому давно привыкли.

— Ну, и что же мне делать? — скорее себя, чем своего маленького собеседника спросил Никита.

— Вот, — Толя вдруг поднял камень и сначала положил на одно место, затем, немного подумав, переставил на другое, рядом с тенью от этюдника, — когда тень от твоей штуки ляжет на этот камень — придет Витя-Шатун, он покажет, как по другой дороге вернуться домой.

— Какой Витя? Какой Шатун? Какая дорога?! — Никита резко поднялся, взял кисть и продолжил работу. Ему вдруг стало стыдно за то, что так легко поддался детским выдумкам паренька. — Ладно, Толя, как будет, так и будет, — примирительным тоном Никита дал понять мальчику, что разговор закончен.

Пожав плечами и не сказав больше ни слова, Толя медленно пошел к стойбищу.

“Странно, — думал Никита, — как я легко поддался влиянию этого пацаненка. Хотя в нем есть что-то необычное. Не играет с детьми. Не учится в школе и тем не менее хорошо рассуждает, говорит грамотно. Смел. Ишь как про озеро... Толковый паренек. Только вот что значат эти прогнозы, предвидения? Камень зачем-то положил, — Никита взглянул вниз и заметил, что тень от этюдника значительно приблизилась к ориентиру, установленному мальчиком. — Ну, посмотрим, посмотрим...” В следующую минуту Никита уже окончательно погрузился в работу.

— Чувствуется, чувствуется московская школа...

От неожиданности Никита чуть не выронил кисть и резко повернулся. Перед ним, широко расставив ноги, стоял огромный парень с объемным рюкзаком и ружьем на плече.

— Я говорю, школа-то не наша, не уральская, — парень кивнул на этюд. Все на нем было обычным: и выцветшая энцефалитка, и сапоги, лишь на голове красовалась широкополая фетровая шляпа с пучком пестрых перьев. Шляпу удерживали узенькие тесемки, концы которых были завязаны бантиком под подбородком. Лицо парня было круглым, розовым, с рыжей щетиной месячной давности. Маленькие светлые глазки под белыми ресницами смотрели одновременно и лукаво, и снисходительно.

— Э-э... Виктор?.. — догадался Никита. — Виктор-Шатун?

Никита бросил короткий взгляд в сторону камня, установленного мальчиком, и слегка поежился — тень от этюдника точно упиралась в него.

— Он самый. Только Шатун — это кличка, а фамилия Мальцев, Виктор Мальцев, город Пермь, — парень сделал шаг вперед и протянул руку.

— Никита Гердов, — назвался Никита и, отложив кисть, протянул навстречу свою.

— Так я говорю, школа-то не местная, не уральская, — с видимым усилием снимая рюкзак, проговорил Виктор.

— Строгановская.

— А-а, то-то я гляжу, колорит совсем другой. Уральцы пишут суше... Я два курса худграфа закончил в свое время, а до этого “художку”.

— Понятно, — произнес Никита.

— Вот здесь, — указывая пальцем в угол этюда, проговорил Виктор, — я бы серого добавил, камень есть камень.

— Пожалуй, — дипломатично ответил Никита, продолжая разглядывать странного парня. На вид ему было далеко за тридцать. Лицо и шея почти сплошь забрызганы веснушками. Нежно-розовый нос выглядел прозрачным и чужеродным. Такого же цвета были и щеки, по всему, он не один раз за лето обгорал и сбрасывал старую кожу.

— Первые годы я тоже с собой этюдник брал, — Виктор выбрал камень покрупнее, приставил к нему ружье и уселся сам, вытянув утомленные долгой ходьбой ноги. — Ночью ходчее, — пояснил он, перехватив удивленный взгляд Никиты, — прохладнее, да и мошка не так жарит.

— Вы ходите по ночам? — удивленно спросил Никита.

— Ну, во-первых, давай по-простому, без выканий, а во-вторых, я ж говорю, ходчее ночью-то, света хватает, тварь всякая лесная навстречу выползает, а вот гнуса меньше.

— И откуда ж ты и куда идешь, если не секрет? — Никите стало интересно, что же на самом деле делает этот Шатун в этом неуютном месте.

— Ты лучше о себе расскажи. Как это столичного человека занесло в такую даль? Я, если честно, здесь впервые художника встречаю, да еще с этюдником и набором красок, — тужась и кряхтя, Виктор стал стаскивать сапог. — А о себе я как-нибудь потом, вечерком после чая.

— Потом не получится, — рассеянно проговорил Никита.

— А что так? — Виктор вскинул белесые бровки.

— Да вертолет за мной должен вот-вот прилететь, — ответил Никита и посмотрел на часы.

— Ишь ты, и борт за ним. Вот что значит столица, — с легкой иронией и видимым равнодушием отреагировал Виктор.

— А вот местный ясновидец говорит совсем обратное, — заметил Никита.

— Толян, что ли? Вылко? — Виктор оставил в покое сапог и резко вскинул голову. — Ну, если Толян, тогда не торопись, брат-художник, этот малый не ошибается. Толя Вылко — будущий шаман. Как с шести лет стал предсказывать, так ни единой осечки, я тебе говорю.

— Но это же несерьезно... Вернее, этого не может быть, — в голове Никиты возник едва уловимый звон, предвестник непредвиденных и чрезвычайных перемен. Нет, он не боялся остаться здесь хоть на неделю, хоть на две, дома его никто не ждал. Никита с тоской глянул на уходящее вдаль ущелье, по которому ему хотелось еще раз пролететь и почувствовать страх, ощутить “неземное”, что не давало ему покоя и просилось на холст.

— Почему не может быть? — Виктор вновь закряхтел, стаскивая второй сапог. — Так и есть. К нему и с Ямала едут, и с Гыдана, не говоря уж про местных. У пацаненка божий дар. Он может предсказывать погоду, несчастья, болезни, где искать заблудившихся оленей. Однажды он и меня, можно сказать, спас своим предсказанием.

— Но он же совсем ребенок! Ему лет десять, не больше.

— Ну и что? Он видит и чувствует то, что нам не дано.

— А родители у него тоже предсказатели? — говоря это, Никита поглядывал в озерную даль, продолжая надеяться, что за ним все же прилетят.

— Не-ет, родители у него обыкновенные. А этот дар у Толяна с шести лет. Как шесть исполнилось, так пацана и понесло.

— Так с ним что-то произошло?

— Произошло. Заблудился он и две недели где-то был, сам не помнит. Мне эту историю его дядька рассказал, Василий Вылко. Километрах в трех отсюда они тогда встали так же в три чума. Стадо отогнали на другую сторону залива. На берегу мужики лодку резиновую оставили. Как Толя залез в эту лодку, никто не помнил. Увидели его, когда он был уже на середине залива. Он хотел к отцу в стадо на лодке добраться. Но ветер нагнал тучи, пошел дождь со снегом, все озеро заволокло... Короче говоря, Толя ни на этот, ни на другой берег не причалил. Искали его долго, почти все озеро обошли, но ни лодки, ни пацаненка. Подумали, что это Ид Эрв — Хозяин Воды — утащил паренька в свою пучину. А дней через пятнадцать, когда они уже две перекочевки сделали, Толян и является как ни в чем не бывало. Но явился будто другой, как Василий говорит, точно подменили парня. Был подвижный, затейник, на голове ходил, а вернулся мужичком лет тридцати. Да еще стал предсказывать. Тут не только голова кругом пойдет, вообще крыша съедет...

— Слушай, Виктор, — Никита неожиданно вспомнил Толины слова про озеро, про то, что оно живое, — а что это за озеро?

— Щучье-то? Обыкновенное озеро. Точнее, Большое Щучье, по-местному — Нгарка Пырь-то. Есть еще Малое Щучье, это западнее.

— Щучье — потому что здесь щуки водятся, что ли?

— А-а, ты про легенду. Знаешь, у этих язычников что ни озеро, гора, бугорок или холмик, одинокое дерево или камень, все священное, и на все своя легенда. Не могут они без этого, — Виктор разложил на камнях свои портянки, придавил их камнями, чтобы не унесло ветром, и вновь уселся на прежнее место. — Было так, — начал он с видом знатока, — когда-то на берегу этого озера стоял чум. В нем жили муж с женой и их трехлетний сын. Мальчик любил играть у самой воды. Он собирал камни и бросал их в озеро. Однажды он исчез. Отец с матерью искали его, звали. Наконец на берегу у воды они заметили след, будто какое-то огромное существо проползло по песку на брюхе. Дождавшись сумерек, отец достал вторую малицу сына и установил ее на берегу так, будто это мальчик снова собирает камни у воды. В полночь из воды показалась огромная щука и, разинув пасть, поползла к малице. Отец натянул лук и пустил стрелу с наконечником из мамонтовой кости в пасть чудовища. Щука дрогнула, попятилась к воде, но отец настиг ее, распорол ножом брюхо и достал оттуда своего живого сына. Это я у Анны Неркаги читал — местной писательницы. Представь себе, она живет в тундре и пишет книги. В Лаборовой был, нет? О-о, это волшебное место, красоты удивительной. Вот там она и живет.

Писать Никите расхотелось. Он сидел подле своего мольберта в оцепенении, без единой мысли. Портянки Виктора отчаянно благоухали, но Никита не чувствовал и этого.

— Ничего, Столица, — вытянув ноги и ковыряясь в пальцах с видимым удовольствием, проговорил Виктор, — если до понедельника за тобой не прилетят, покажу дорогу на Хальмер-Ю. Там по железке до Воркуты, а это, считай, дома.

— Что? — рассеянно спросил Никита, услышав последнее слово.

— Я говорю, дня через два покажу тебе дорогу домой. Отдохну пару деньков, постираюсь, а потом провожу тебя почти до самого Хальмер-Ю.

— А что это такое?

— Там увидишь.

Виктор-Шатун

Никита прождал вертолет допоздна. После плотного ужина, укладываясь на мягких шкурах под ситцевым пологом, он вдруг подумал, что не так уж и плохо, что судьба задержала его здесь и показала маленького волшебника Толю. Встреча со странным Виктором-Шатуном может хоть как-то развеять скуку и долгое ожидание. Ну, а если и завтра не прилетит, то придется идти до этого Хальмера.

...Волны одна за другой бросались на скалы, беззубо кусая каменные громады. Никита вжимался в холодный камень от ужаса, который они наводили. Каждая волна, зависнув над ним и словно распахнув пасть, обдавала его жутким утробным запахом, после чего обрушивалась, стекая с лица и рук...

Никита открыл глаза в тот момент, когда очередная волна нависла над ним в виде... собачьей морды, которая приготовилась в очередной раз пройтись языком по лицу гостя.

— Э-э, а ну брысь! — Никита вскочил с постели, сбросив собаку. Из глубины чума послышался детский хохоток, потом мелькнуло несколько маленьких силуэтов в длинных одеждах, и лишь на улице раздался звонкий хохот во все горло...

Выйдя из чума, Никита замер от неожиданности. Все вокруг было затянуто густым плотным туманом. Было видно на два-три шага, не более. Зато сколько появилось звуков! Беспечные детские голоса, пощелкивание оленьих копыт, шуршание рогов о ветки, грызня собак, плеск воды, деловитый говор мужчин, стук топора, писк комаров... Никите показалось, что туман звенит.

— Ну что, Столица, как спалось? — бодрый голос вчерашнего знакомого вырвал Никиту из оцепенения. Из тумана, держа на плече полотенце, появился Виктор-Шатун.

— Замечательно, если не считать собак, — рассеянно ответил Никита.

— А-а, собаки, это хорошо. Не брезгуй, приятель, здесь все чистое, в том числе и собаки. Ну, ладно, что собираешься делать? Опять борт ждать? Если даже они вспомнят о тебе и им будет по пути, небо не пустит.

Никита направился на шелест волн и вскоре вышел на берег озера. Туман не лежал, а нависал над глянцевой поверхностью, которая то медленно вздымалась, то опадала. Озеро будто дышало. По спине Никиты пробежал озноб: он вспомнил вчерашний разговор с Толей. Может, действительно в глубине этого озера дремлет водяной дух Ид-Эрв, — кажется, так его назвал Виктор-Шатун.

Ледяная вода приятно обжигала руки и лицо, пока Никита умывался и чистил зубы. Взбодрившись, он тотчас забыл о своих недавних мыслях. Впереди ждал новый день, и надо было что-то делать.

После завтрака Никита решил подробнее узнать у Виктора о дороге через Хальмер-Ю.

Виктор сидел в правой, гостевой половине и разбирал какие-то бумаги, карты, вещи.

— А-а, Столица, проходи, — не очень дружелюбно, как показалось Никите, сказал путешественник и стал торопливо собирать и прятать бумаги в большую папку. — Ну, с чем пожаловал? — небрежно отбросив папку и откинувшись на шкуры, спросил он и полез за папиросами.

— Я хотел поговорить о дороге на Хальмер-Ю, — начал осторожно Никита.

— А что тут говорить, сегодня постираюсь, высушусь, правда, погода не очень, но ничего, в чуме все высохнет. Ну и завтра с утреца вперед через перевалы на Хальмер. А что ждать-то? Два-три дня — и ты в поезде, до самой Москвы-столицы с ветерком. Да ты не стой, садись, в чуме либо сидят, либо лежат.

— Слушай, Виктор, — удобно устроившись на мягких шкурах и сделав первую затяжку, спросил Никита, — ты хотел рассказать о своих путешествиях. Мне на самом деле интересно, как это — в одиночку по всему Уралу.

— Ну-у, — выдохнул Виктор табачный дым, — на такие темы хорошо разговаривать по вечерам после ужина или в непогоду у костра, а сейчас столько дел впереди! Так что извиняй, Столица.

— Ну хоть покажи, — Никита кивнул на папку. — Не может же путешественник ходить без карт.

— Да тут идти-то, — Виктор нехотя подтянул к себе папку, и едва взялся за обложку, как все ее содержимое неожиданно выскользнуло и веером рассыпалось по мохнатой постели. — А-а, черт! — Виктор торопливо стал собирать и запихивать бумаги обратно. — Потом, парень, вечером покажу.

Никиту точно током ударило. Среди веера бумаг он заметил нечто до боли знакомое. “Где я это видел?!” И вновь удар током — карта отца! “А может, обознался? Может, просто бумага похожая и стиль рисунков вдоль рек и хребтов?” Голова шла кругом.

Выйдя вслед за Виктором, Никита едва сдерживался, чтобы не наброситься на нового знакомого с вопросами. Но он понимал, что это неразумно. Шатун может замкнуться, послать куда подальше и все. “Нет, действовать нужно тоньше... Но как?”

Когда Виктор, направляющийся к озеру полоскать одежду, исчез в тумане, Никита бросился в его чум и схватил папку. Едва он раскрыл карту, как сомнения отпали. Это была именно та, вторая половина карты. Очертания обрыва, как и на первой половине, походили на странный силуэт, только были они несколько иные, чем на отцовской карте. Никиту колотило. Перед ним была, по всей вероятности, разгадка какой-то тайны, но она ему не принадлежала. Что делать?! — лихорадочно думал Никита. — Выкрасть невозможно, все подозрения тут же падут на него. Поговорить с Виктором откровенно не получится, уж больно он странный и, похоже, неадекватный, — рассуждал Никита, шелестя грубоватой бумагой. Надо что-то делать. Наконец, так ничего и не придумав, Никита сложил карту и сунул ее обратно в папку.

Остаток дня Никита провел в мучительных раздумьях. Все мысли сводились к одному — пока он не выяснит тайну второй половины карты, он от Виктора не отстанет.

Вечером Никита снова застал Виктора за бумагами. На этот раз Шатун не дергался, он почти с полным равнодушием протянул Никите другую, современную, карту-пятикилометровку.

— Мы здесь, — он ткнул желтым от курева пальцем сначала в одну точку, затем, скользнув по красно-коричневому горному ландшафту, остановился в другом месте, — это Хальмер-Ю.

— Где? — не понял Никита.

— Ну-у, Столица, здесь все написано, читай.

И Виктор опять погрузился в свои бумаги. Действительно, Никита легко нашел Большое Щучье, нашел и Хальмер-Ю. Как можно пройти такое расстояние за два-три дня?

— Спасибо, — Никита протянул карту обратно.

— На здоровье, — буркнул Виктор, не отрываясь от своих дел.

Никита посидел еще несколько минут, не решаясь больше спрашивать.

Выйдя от Виктора, Никита увидел Толю, который сидел в своей неизменной позе на том же месте.

— Привет, Анатолий, — миролюбиво и немного заискивающе поздоровался Никита с маленьким провидцем.

— Привет.

— Ответь, пожалуйста, почему ты не играешь с другими ребятами? — Никита хотел разговорить паренька.

— Скучно.

— А что не скучно?

— Не скучно думать, — ответил Толя, продолжая болтать ногами.

— Тогда скажи, если знаешь, что меня ждет впереди? — спросил Никита и замер в ожидании.

— Знаю, но не скажу, — мальчик спрыгнул с нарты и пошел в сторону дальнего чума. Но через несколько шагов он остановился и, глядя через плечо, добавил: — Это плохо, когда знаешь, что с тобой будет.

Виктор-Шатун шел широко, быстро. Огромный рюкзак, ружье и фотоаппарат будто прильнули к своему хозяину, не стесняя движения. Никита отставал. Собираясь на Ямал, он не готовился к длительному переходу, тем более по горам. Этюдник гремел и бил Никиту острыми углами по левому бедру, как бы он его ни приспосабливал. Мешала идти и дорожная сумка, набитая, кроме личных вещей Никиты, едой — вяленой олениной, рыбой, сухарями. Ее узкий ремень резал плечо. Однако это не особенно отвлекало его от того, что он видел вокруг. А вокруг творилось что-то необыкновенное. Панорамы гор, сменяя одна другую, поражали Никиту фантастической суровостью и дикостью. Отсутствие растительности, оставшиеся от прежней зимы огромные снежники, безупречно прозрачные ручьи и речушки придавали ландшафтам поистине космическую атмосферу. Узкие ущелья, забитые снегом, внезапно распахивались и превращались в солнечные долины, с редкими, но очень яркими и сочными островками альпийских лугов.

Никита крутил головой, запинался, терял ритм, то и дело поправляя то сумку, то этюдник. О том, чтобы остановиться и рисовать, не могло быть и речи, поскольку Виктор шел, не сбавляя скорости и не оглядываясь.

— Виктор! — не выдержав, крикнул Никита.

— Еще пару километров, — прокричал тот и махнул рукой по направлению движения.

Никита выбивался из сил. Все меньше смотрел на красоты, а больше под ноги. Хотелось курить, а еще больше пить. Хоть вода и была рядом, но остановиться и попить — целый процесс, на который уйдет уйма времени. Никита поник головой и, двигаясь уже в полузабытьи, чуть не наступил на своего проводника, который вольготно лежал на моховой подушке, положив ноги на рюкзак.

— Вот теперь отдыхай, Столица, кури, пей, можешь поспать. На все про все тебе десять минут.

— Ты пижон, Виктор-Шатун! Я буду отдыхать ровно столько, сколько мне потребуется. А уйдешь — катись! Пойду обратно, — Никита сказал это жестко и решительно. Он был страшно зол на своего проводника.

— Все, или еще что-нибудь добавишь? — лениво обронил Виктор.

— Добавлю. Или ты ведешь меня, куда обещал, или мы больше не знаем друг друга, — сказав это, Никита тут же пожалел, вспомнив о карте. Но отступать не собирался, этот хам крепко задел его самолюбие.

— Хорошо. Теперь послушай меня. Я действительно обещал доставить тебя на Хальмер-Ю, причем за два-три дня. Но, увидев, как ты тащишься от этих гор, решил сделать крюк и показать тебе маленькое чудо природы. Однако это лишние километры, полдня мы теряем. Это раз. Второе, моя средняя скорость за последние двадцать лет от шести до восьми километров по горной местности. В тундре я иду быстрее. Это как раз к тому, почему я хожу всегда один. И третье — ты довольно крепкий малый, дважды побывал на Северном Урале, и сейчас идешь, считай, налегке, сумка килограммов восемь и четыре-пять этюдник. Вес моей поклажи, — и Шатун слегка пнул свой рюкзак — тридцать четыре кило плюс ружье. И эту тридцатьчетверку я таскаю на себе все эти двадцать лет с хвостиком.

У Никиты было что возразить, но после того, как Шатун соблаговолил хоть так объясниться, он поостыл.

— Если ты сам не ограничен во времени, — начал примирительно Никита, — то не надо особенно строго придерживаться упомянутого срока в два-три дня. У меня никакой особой спешки нет, например.

— У тебя нет, а Мерця Вэсако думает иначе, — все с той же ленцой, закрыв глаза, проговорил Шатун.

— Кто, кто?

— У ненцев есть такой мифологический персонаж Мерця Вэсако, или Старик-Ветер, — не открывая глаз, продолжал Виктор, — он живет на облаках и управляет ветрами. Так вот в это время года Старик-Ветер нередко уступает свое место Хад-Хаде, или Старухе-Пурге. Отец Толяна меня предупредил, что дня через два-три они ожидают первое похолодание со снегом. Это предсказал им Толян.

— Слушай, — Никита не удержался и задал вопрос, который его мучил, — а почему этот Толик все время сидит на нарте и болтает ногами?

— А тут нет ничего необычного. У ненцев это излюбленное занятие мужчин. Такое занятие называется, кажется, “хасавадесь” — сидеть на нартах и разговаривать. В этом сидении сочетаются состояние покоя, размышления, созерцание. А Толян мыслитель.

— Тогда скажи мне, раз ты начал о мифических стариках и старухах, а есть ли в ненецких легендах что-нибудь про вот эти горы, — и Никита с восхищением еще раз огляделся вокруг.

— А как же! Я уже говорил, что у них все свято, все в легендах. Если ты имеешь в виду вообще Полярный Урал, то изволь. Опять же, насколько я помню, — Виктор привстал, глянул на часы и, присвистнув, все же продолжил, — Пэ-мал Хада, или Старуха Края Гор, — покровительница рождения оленят и детей. Так вот, одна из легенд гласит, что Пэ-мал Хада однажды “ушла в камень”, остановив на Полярном Урале свой аргиш, то есть караван. Есть такая гора немного севернее нас, Малый Минисей, или Хадам-пэ — Старухи Камень. Это ее чум, стало быть. А рядом с ним Константинов Камень, или Нутос-пэ — Нарты Камень, то есть подпирающая чум нарта. И Большой Минисей, Хабтэя-пэ, — Олень-Камень, это что-то вроде передового оленя упряжки. — Виктор резво встал и взялся за рюкзак. — Ну, все, Столица, пять минут пересидели по твоей милости.

— Слушай, а откуда ты все это знаешь? — уже с некоторым восхищением Никита смотрел на Виктора.

— Походишь с мое, наслушаешься, насмотришься, все эти легенды сами в тебя влезут. Все, пошли, пошли.

Грохот, похожий на далекий бесконечный гром, послышался сразу, когда они свернули в узкое, почти с отвесными стенами ущелье. Стало темно и пасмурно. Речушка, весело прыгающая по дну горного разлома, несла на себе белоснежные облака пены.

— Сухой водопад, — оглянувшись, проговорил Виктор и стал подниматься вверх по ущелью.

“Интересно, что за сухой водопад?” — размышлял Никита, перебираясь с одного каменного “чемодана” на другой. Дно тесного ущелья было завалено огромными каменными глыбами. Часто речушка терялась под этими камнями, и ее было едва слышно. Зато все громче давал о себе знать рокот, идущий сверху. Никита почувствовал, как земля дрожит под ногами. В ущелье стало еще темнее, точно наступил поздний вечер.

Водопад, едва они обошли изгиб ущелья, хлестанул обоих волной мельчайших брызг и лишь затем дал себя рассмотреть. Задрав голову кверху, Никита замер. Прямо с неба лился хрустальный поток. Он ревел, перекатывая камни, в бешенстве пенился, но быстро терял силу и чуть ниже по течению тек тихо.

— Вот это да! — вырвалось у Никиты.

— Это еще не все, — перекрикивая грохот водопада, ответил Виктор. — Топай за мной.

Когда они приблизились к водопаду вплотную, оказалось, что за лавиной воды помещается обширная ниша, причем достаточно сухая. Получалось, что пройти через речку можно посуху, то есть под ней, или под водопадом. Отсюда было и название водопада — “сухой”. Оказавшись в нише, Никита смотрел на стену скользящей воды, и его голова начала кружиться.

— Ну, что, Столица, не зря сделали крюк, а? — в самое ухо прокричал Виктор и показал глазами на выход.

— Не зря, — ответил Никита гораздо позже, когда грохот и сырость остались позади. Они стали подниматься дальше по ущелью. Дикий рокот, мощь и бешенство — все, что творилось внизу — начиналось здесь, в тихом овальном озерце с зеркальной поверхностью живого самоцвета, обрамленного отвесными скалами.

— Слушай, Виктор, это надо писать! — воскликнул Никита. — Ты посмотри, какое отражение, посмотри, как остановился воздух, свет, мгновенье! Это же волшебство!

— Да, неплохо, — до обидного буднично ответил Виктор. — Таков почти весь Урал. Если все его красоты снимать, во-первых, жизни не хватит, а во-вторых, фотопленок. Я первое время много снимал на “ФЭД”, потом купил “Зоркий”, теперь вот “Зенит”, — Шатун положил ладонь на фотоаппарат, висящий на груди. — Нынче брал с собой тридцать пленок, и все давно закончились. Да дома непроявленных более двух сотен.

Преодолев небольшой перевал, Виктор с Никитой вышли в широкую долину, залитую медовым светом наступившего вечера.

— Опаньки, а вон и наш привал! — воскликнул Виктор после долгого обозрения долины с помощью половинки военного бинокля. — Вон смотри, видишь вершину ступенчатую, левее, левее, видишь, нет?

— Вижу.

— А под ней озеро-блюдечко и два светлых конуса? А справа, километрах в трех, стадо.

— Ну!

— Я так думаю, что это Андрей Окотетто стоит. Вот у него и заночуем.

До озера шли часа два. Стойбище встретило лаем собак и табунком ребятишек, высыпавших встречать нежданных гостей. Виктора здесь знали все, даже самые маленькие подходили к нему и здоровались по-свойски. На Никиту, особенно на его желтый этюдник, смотрели с удивлением.

— Это художник из Москвы, — представил Виктор Никиту вышедшим навстречу мужчинам.

После длинного обильного застолья и долгих разговоров Никита уснул.

На следующий день, пройдя километров десять, Виктор неожиданно остановился и, подождав, пока Никита с ним поравняется, кивнул на солнце.

— Вот тебе и предсказание маленького шамана.

Никита глянул вверх. Вокруг солнца светилось яркое кольцо.

— К непогоде?

— К ней, Столица, к ней. Видишь, Толян оказался прав. Если поднажмем, успеем добраться до вагончика геологов, там и переночуем.

Вагончик возник неожиданно на развилке едва заметной дороги. Это было небольшое скособоченное сооружение на санях, сваренных из металлических труб. Один из углов вагончика был разворочен, и из него клочками торчала стекловата, чернели ржавые части конструкции. Дыра была настолько большой, что через нее можно было войти не нагибаясь.

— Вот уроды! Три года стоял, никому не мешал! — Виктор зло сплюнул и стал снимать рюкзак. — Ладно, давай посмотрим, что они внутри еще натворили.

Внутри вандализма было не меньше. Огромная железная печь делила пространство на две равные части. Печь-то была, но труба отсутствовала. Широченные, затертые мазутом лежанки вдоль стен, длиннющий, изрезанный ножами стол между ними и маленькое оконце в торце вагончика — вот и вся обстановка одной его половины. Во второй же половине, где была снесена часть угла, не было даже пола. Все, что могло гореть, было сожжено. Раздражала дыра в полу, напоминающая какую-то странную, уродливую фигуру. Куда ни повернись, эта фигура так и лезла в глаза. Кроме того, из дыры изрядно тянуло вечерней свежестью.

— Ладно, не зима, — прогудел Виктор и стал отдирать остатки вагонки для костерка. Другого выхода не было — в обозримой округе не было ни деревца, ни кустика, ни даже травы — одни камни.

Никита, сбросив с себя ненавистную сумку и осточертевший этюдник, повалился на ближайшую лавку. Ему казалось, что за второй день пути он устал больше. Да и прошли, судя по скорости, довольно много. Оставался, по словам Виктора, один переход до долгожданного Хальмер-Ю.

Костер Виктор решил распалить во второй половине вагончика, на металлических листах днища. При открытых дверях дым должен был выдуваться, как предполагал Виктор. Однако когда костерок разгорелся, то дым стал заволакивать все пространство балка. Нужно было либо сидеть на полу, либо лежать на лавках, а если ходить, то сильно пригнувшись.

— Виктор! — глядя в прокопченный, изрисованный и исписанный разными глупостями потолок, окликнул проводника Никита. — А ты так и не ответил мне тогда, какова цель твоих путешествий по Уралу? Зачем ты ходишь? Если это не секрет.

— Сходи-ка за водой, созерцатель, — угрюмо ответил Виктор и, вытащив из своего рюкзака два черных котелка, поставил перед Никитой.

— Значит, секрет? — продолжил Никита, вернувшись с водой. Времени оставалось мало, а он так и не разговорил Виктора на нужную тему.

— Да какой секрет! — после очередной паузы произнес тот. Он поставил на огонь оба котелка и, низко пригнувшись, добрался до своего топчана. — Вот ты любишь рисовать, писать картины, — продолжил он полулежа, — а я — бродить там, где мне нравится, где мне интересно.

— А что именно тебя влечет к этим краям? Должна же быть какая-то конкретная цель, — Никита не сдавался, хотя подозревал, что ответа не получит.

— Здесь я в своей стихии. Здесь я свой и все вокруг мое, — Виктор сел и стал стаскивать сапоги и портянки. — Я больше двадцати лет хожу, изучил Урал вдоль и поперек. И все пешком, от Басег и до Пай-Хоя.

— Неужто весь? — Никита решил подлить маслица.

— Нет, конечно, есть места, куда меня... Куда я не могу попасть, но это небольшие участки.

— Как это? — спросил Никита.

— Что как? — насупившись, переспросил Виктор.

— Ну что это за места, где ты еще не был? Военные объекты, что ли?

— Военные, военные, — облегченно подхватил Виктор. Он поднялся, взял выложенное Никитой из сумки сушеное мясо, крупу, чай и босиком нырнул в дым, откуда вовсю шипело и булькало. Через минуту по вагончику, перебивая нежилой дух и запах вареного мяса, поплыл аромат индийского чая.

Поужинав и помыв посуду, оба улеглись на свои места и закурили. Костер тушить не стали.

— Вообще-то Урал не такая уж и большая территории, только вытянулся на две тысячи километров, — чтобы возобновить нужный разговор, как можно равнодушнее произнес Никита и глубоко затянулся.

— Что? Небольшая?! — Виктор порывисто сел и, глотнув дыма, тут же пригнулся. — Вот смотри, Столица, — он расстелил рядом с собой портянку — приличный прямоугольник грязноватого цвета. Разровняв ткань, он положил ладони на края прямоугольника и начал их сводить к середине, морща портянку. Ткань стала сдвигаться и вскоре превратилась в узкую многоскладчатую тряпицу.

— Вот что такое Урал, — кивнул Виктор. — Да, относительно узкий, но весь в хребтах, отрогах, увалах. А теперь развернем эти складки. — И он растянул портянку, превратив ее снова в плоский прямоугольник. — Представь себе, Столица, если бы мы вот так же развернули наш Урал, что за территорию получили бы, а? Вот то-то и оно! Может, половина России получилась бы! Здесь не только красивые пейзажи и природные явления, в складках Уральских гор хранятся немыслимые сокровища. За все годы, что существует геология, и пятой части не открыли того, что лежит под ногами! Глаза у Виктора горели, было видно, что парень заговорил о хорошо ему знакомом. — Ты Урал не трогай, — продолжил он наставительно и даже угрожающе, — не трогай, если не понимаешь. Все ваше Подмосковье Малого Минисея или озера Балбанты не стоит, понял, нет, Столица?!

Никита вздрогнул всем телом:

— Балбанты! Ты сказал, Балбанты?

— Ну и что? — Виктор пристально посмотрел на Никиту.

— Интересно. Название какое-то странное.

— Ничего странного, — Виктор продолжал рассматривать Никиту. — Или это название тебе что-то говорит?

— Ты говоришь о сокровищах, которые лежат на поверхности. Что ты имеешь в виду? — Никита тоже сел, пригнулся от дыма и также не спускал глаз с Виктора. Он понял: что-то случилось. Из подозревающего он вдруг сам оказался подозреваемым.

— А это тебя не касается, — отрубил Виктор.

— Да ладно тебе тень на плетень наводить. Сокровища! Я понимаю — Южный Урал, ну, средний — еще куда ни шло. Там да, там малахит, изумруды, золото, платина, а здесь что — один камень! Сокровища! Где они? Если бы они были, эти сокровища, весь мир об этом давно бы знал.

— Слушай, Столица, что ты чирикаешь, не представляя, о чем вообще речь?! — Виктор стал строже и жестче. — Я знаю, где и что лежит! Но ты не ответил, откуда знаешь озеро Балбанты?

— Вот те раз, ты про него только что упомянул.

— Упомянул я, но, услышав о нем, ты растерялся, чем себя и выдал.

— Да брось ты! “Растерялся”, “выдал”... — Никита действительно утерял над собой контроль. Лицо полыхнуло огнем, хотелось отвести глаза от этого бугая, засмеяться звонко и непринужденно, но он не мог. А тот резал его своим холодным взглядом:

— Так откуда ты знаешь это место, Столица?

У Никиты перехватило горло, он вдруг подумал, что этот парень давно уже все знает.

— Хочешь, я сам тебе скажу? — неожиданно проговорил он.

Никита лишь моргнул.

— Так вот слушай. У меня идеальная память на лица. А когда ты проявил интерес к моим бумагам, в особенности к старой карте, — свирепо улыбаясь, Виктор продолжал своим взглядом вдавливать Никиту в стенку вагончика, — я понял, что ты оказался на моем пути не случайно. И Толян это подтвердил, а этот малый никогда не ошибается. Ну, что, Столица, все правильно пока? Продолжать? — Виктор перестал улыбаться. — Тебе нужна карта?

Никита был совершенно не готов к такому и не мог выговорить ни слова.

— Не ожидал, Столица? Думал, что Виктор-Шатун простак и лох?

— Но я... — Никита медленно приходил в себя, — мы, кажется, раньше не встречались.

— А я и не говорю, что мы с тобой встречались.

— Не понял!

— Я встречался с твоим отцом. Двадцать лет назад.

— Что? — с Никиты мгновенно слетело оцепенение и растерянность. — Ты встречался с моим отцом?!

Он вскочил и бросился к Виктору.

— Сидеть! — в руке Виктора тускло блеснул и уперся в Никитин подбородок длинный нож.

Но тот, точно не замечая и не чувствуя боли, продолжал напирать на Шатуна. — Ты видел моего отца перед смертью?!

— Какой смертью? — теперь удивился и немного растерялся сам Виктор.

— Так это ты... его убил?! — у Никиты аж скулы свело от неожиданной догадки.

— Что-о?! Ты не заговаривайся, пацан. Я не убивал и не мог убить твоего отца, — он так отшвырнул от себя Никиту, что тот отлетел к бочке-печке и больно ударился головой.

— Что значит — не мог убить?! — Никита вскочил, намереваясь снова кинуться на проводника.

— Да потому, что патроны были холостые, — кашляя от дыма, Виктор приготовился отразить новую атаку Столицы.

— Почему патроны?! При чем здесь холостые?! Он что, разве не подорвался? — Никита слегка обмяк и стал тереть рукой ушибленное место.

Неожиданно глаза Виктора побелели, лицо исказилось, а тело задергалось. Выпустив нож, он упал на пол и затрясся.

Никита опешил. Сначала он принял это за неуместное кривляние, пока не понял, что с Виктором на самом деле что-то неладное. Его выгибало, ноги едва не касались затылка. Он хрипел, сопел, изо рта пошла белая пена. “Эпилепсия!” — не сразу догадался Никита. Где-то он слышал, что от “падучей” можно захлебнуться, можно откусить себе язык, или он провалится и западет в гортань, и ты задохнешься, можно травмироваться и так далее. Никита вскочил и запрыгал вокруг корчащегося Виктора, желая ему помочь, пытался его удержать, чтобы тот не так бился головой. Вскоре конвульсии его стали затихать. Из-под Виктора натекла темная лужа. Когда Виктор совсем затих, Гердов попытался перетащить его на лавку, но тот оказался тяжелым настолько, что Никите удалось лишь перекатить его на живот, расстелить спальник и уложить Шатуна обратно на спину. Брезгливо морщась, он обтер ему лицо, одежду, под голову подложил рюкзак и укрыл теплыми вещами.

Управившись с Виктором, Никита закурил. Докурив, присел к угасающему костерку, добавил еще дров и, добредя до своего места, с облегчением опустился на лавку. Его голова еще не коснулась сумки, а глаза уже спали, и в этот момент он отчетливо услышал, как кто-то позвал его по фамилии. Никита открыл глаза и приподнялся. Виктор лежал в прежней позе и ровно дышал. Но когда Никита взглянул в сторону проема, в него точно электрический заряд ударил! В рваном проеме стоял... Армянин.

Лиловый проем четко обрисовал элегантную фигуру, а слабый костерок высветил дорогой костюм, безупречный зачес редких волос по диагонали, уверенную, снисходительную полуулыбку и искорки глаз под мохнатыми бровями. Он стоял несколько театрально, скрестив ноги и держась руками за края разлома.

— Добрый вечер, господин Гердов! — проговорил неожиданный гость. Он вальяжно прошел к столу, не обращая внимания на дым костра, равнодушно переступил через спящего Виктора, расстегнул пуговицы на пиджаке и сел на откуда-то взявшийся стул с выгнутой спинкой, точно такой же, как тогда у Никиты в общежитии.

— Ну-с, уважаемый, почему молчим и не отвечаем на приветствие?

Никита смотрел на гостя пустыми глазами, отказываясь им верить.

— Я понимаю твою растерянность, дорогой Никита, и в этой связи могу предложить глоток живительного “Арарата”, — с этими словами он извлек из внутреннего кармана пиджака плоскую двухсотграммовую бутылочку и, скрипнув колпачком, стал его откручивать с видимым удовольствием. — Ну-с, уважаемый, прошу, — он протянул золотистую бутылочку Никите. — Как угодно, дорогой, — не дождавшись от Гердова никакой реакции, гость приложил горлышко к губам. Отбулькав изрядную часть содержимого, гость поморщился. Его глаза повлажнели, кустики бровей подскочили вверх, собрав лоб в гармошку.

— Главное, чтобы три звезды, дорогой мой Никитушка, именно три. Это тебе, — и он поставил на середину стола опорожненную наполовину бутылочку. — Ну-с, а теперь к делу. Итак, мой дорогой молодой и талантливый, что ждем?

— А-а? — едва выдавил из себя Никита, поняв, что ему задан какой-то вопрос.

— Что “а”? Я говорю о карте, которая лежит под головой у этого припадочного бугая, — гость кивнул в сторону Виктора.

— А почему вас это... — начал кое-как соображать Никита.

— Да потому, милый, что меня интересует все, что связано с тобой. Почему? Пока тебе рано об этом знать, но непременно узнаешь, непременно. Меня интересуют твои мысли, твоя живопись, твоя жизнь вообще, если хочешь. Кстати, очень жаль, что я не успел тогда, а ты поспешил, порубил, изверг, свои картины, превратил в дрова. Я их видел и готов был выкупить все по весьма высокой цене, по весьма...

— Но вы же сгорели... тогда в гостинице... с холстом!.. — Никита медленно приходил в себя.

— Сгорел?!.. Ха-ха-ха, — запрокинув голову, от души расхохотался гость. — Милый ты мой, молодой и наивный, да разве я не знал, что через твою прекрасную Валерию легавые кинутся в погоню! — он вновь от души рассмеялся. — Вот я и прибегнул к шутке. А твое гениальное творение сегодня красуется не только на отдельной стене, но и в отдельном зале в шикарной раме. И смотреть на это чудо я прихожу с друзьями ночью, только ночью! Вот так, дорогой.

— Но ведь... — начал было Никита.

— Да что ты, дорогой, это дело техники, не более. Ну да ладно, проехали. Сейчас меня интересует карта, причем карта цельная, а не по кускам. — Армянин смотрел на Никиту и строго, и лукаво. Весь его вид говорил, что он не сомневался в скором исполнения своего желания. — И вот что еще, Никита Матвеевич, — лицо Армянина перестало лучиться, глаза кинжалами уперлись в Никиту. — Смотри, сколько древесины в этом вагончике, посмотри на пол, стены, лавки, столы, потолок... Несчастный случай в столь безлюдном месте может произойти с каждым. А когда экспертиза установит, что случилось с этим бугаем — был припадок, и это очевидно — на тебя не упадет даже тени подозрения в поджоге. Усек, нет?

Никита не усекал. Он продолжал смотреть на ненавистного Армянина через какой-то серый туман, совсем не похожий на дым. Ему вдруг мерещились то конические, прокопченные стены чума, то своя общежитская комната, то бабушкин дом. Но стоило Никите напрячь сознание, как он снова оказывался в вагончике со странным гостем, сидящим напротив.

— ...Вытащи у него только карту, больше ничего не трогай, — продолжал Армянин, — потом закрой дверь. Когда сквозняка не будет, дым опустится ниже. Потом оставшиеся угли... — продолжал громко шептать гость, а Никита словно со стороны видел, как он это уже делает.

— Эй, Столица? — неожиданно прозвучало откуда-то снизу. — Ты что задумал?

Едва Никита услышал этот голос, он очнулся, схватил котелок с недопитым чаем и стал заливать угли, которые только что рассыпал под лавками.

— Помоги мне подняться, — еле слышно проговорил Виктор и густо закашлялся. — Ну, ты и надымил. Ты что, хотел поджарить меня, что ли?

Никита усадил Виктора и кинулся снова заливать угли, которые неимоверно шипели и чадили. Вдруг ему показалось, что слева от него что-то мелькнуло. Никита медленно повернул голову, вздрогнул и уставился на невесть откуда появившийся стул с выгнутой спинкой.

— Все же ты крыса, Столица, — тихо, но с хорошо слышимой иронией проговорил Виктор, — заныкал коньячок и помалкивал.

— Что? — Никита повернулся к Шатуну. — Какой коньячок, откуда?! — осипшим от дыма голосом выдавил из себя Никита. Он во все глаза разглядывал золотом блестевшую плоскую бутылочку. Через минуту он сорвался с места и с диким криком кинулся к проему.

На улице падали огромные, в пол-ладони, снежные хлопья. Мягкие, влажные, они мгновенно залепили Никите лицо, мешая ему не только смотреть, но и дышать. И он настолько растерялся, что забыл, зачем покинул вагончик. “Снежная пурга в августе! Фантастика! — пронеслось в голове у Никиты, и тут же глухим колоколом ударило: — А куда он мог деться? В пиджаке и туфлях!”

Обойдя все вокруг и не найдя ни малейших признаков “гостя”, Никита снежным комом ввалился обратно в балок.

— Э, да нынче зима, — равнодушно проговорил Виктор, стоя у костра без штанов и босиком. Он пристраивал свои брюки к просушке. Его лицо, руки, колени были в свежих ссадинах, царапинах, ушибах, кое-где запеклась кровь. — Я допил твой коньяк, Столица. Возражений не будет?

— Ну и как он на вкус? — рассеянно спросил Никита, отряхиваясь от снега. Он никак не мог понять, что с ним произошло. “Ну, пусть крыша поехала, но ведь не до такой же степени! Пусть полусон, полуявь... и все равно быть такого не может!”

— Да что-то не понял я твой напиток, вроде пощипало немного, но прокатилось и не согрело. Как ты такое пьешь?

— Да не пью я, это не мое, как ты не понимаешь, здесь был этот... гость, я его Армянином зову... — неожиданно сорвался Никита и понес какую-то ерунду.

— Ты кому баки заправляешь? “Гость”, “Армянин”, может, инопланетянин? В горах, знаешь ли, многие всякие объекты космические видят.

Никита взял пустую бутылочку, пощелкал по ней ногтем — стекло. Подошел к стулу, потрогал, сел на него, поерзал — нет, все нормально, стул как стул.

— Слушай, — глядя на чересчур озабоченного Никиту, начал Виктор, — выброси ты все из головы. И мой упрек по поводу коньяка забудь. В конце концов, твоя вещь, и ты вправе поступать с ней как хочешь. Мы ж с тобой не друзья, чтобы делить последнее.

— Да не мой это коньяк, Виктор, не мой, как ты не хочешь поверить! — закричал Никита, захлебываясь дымом.

— Верю, — тут же ответил тот. — Верю, только ты забудь об этом. И давай-ка чайку выпьем с моими корешками, а то что-то в брюхе нехорошо стало.

Взяв котелки, Никита вышел в пролом. Снежные хлопья с прежней ожесточенностью все летели и летели строго по горизонтали. Никите казалось, что это белые рваные космы Хад-хаде — “Старухи-Пурги” — неслись в лиловых сумерках, залепляя все, что стояло у них на пути. Речка была черной, как деготь. Вернувшись в вагончик, Никита не сразу обратил внимание, что Виктор лежит на лавке в странной позе, а по столу разбросаны аптечка, таблетки, пакетики, коробочки.

— Дай запить, Столица, — глухо проговорил Виктор, — что-то хреново мне стало.

— Подожди, у меня Но-шпа была, — бросился к своей сумке Никита.

— Да я уже... — с трудом выдавил Виктор, — ты лучше чай поставь.

“Может, это от “Арарата”?” — шевельнулась мысль у Никиты. Он с ненавистью посмотрел на бутылочку, потом перевел взгляд на стул и вдруг начал его ломать. Обломки он бросал в костер. От уничтожения одного из вещественных доказательств ненавистного визитера Никите стало немного легче.

— Ты вот что, — проговорил Виктор с большим трудом, — присядь-ка поближе. — И сам завозился на лавке, кутаясь в спальник. — На твоем месте я бы, наверное, так же поступил. — Виктор криво улыбался. — Скоро снег ляжет... Пока хватятся...

— Подожди, ты о чем?! — Никита начал догадываться, куда клонит Шатун, и его замутило.

— Слушай, Виктор, — начал было Никита, но тот закрутил головой и сморщился. — Лучше слушай. Тогда, в шестьдесят шестом, от вогула Прошки Лаплаха я случайно узнал, что эта самая карта находится у начальника геологоразведочной партии Матвея Борисовича Гердова. Они тогда базировались в районе озера Балбанты, рядом с одним из особо почитаемых и священных мест вогулов. Тогда я уже знал, что эта карта будто волшебная, через нее как через рентген видны все месторождения меди и железа, золота и платины, серебра и изумрудов и так далее и тому подобное. На ней обозначены богатейшие капища аборигенов, старинные и поздние клады, на ней будто бы даже колчаковская казна нарисована. Вот я и решил ее свистнуть. Но я не ведал, что на карте нет ни масштабной сетки, ни меридиональной, ни широтной привязки. То есть она как красивая схема, не более. Реки и горы условны. Названия изменены. Твой отец плотно занимался ее расшифровкой. Он прекрасно понимал, какой бесценный материал в его руках, поэтому прятал ее и тщательно охранял. — Виктор снова завозился, едва слышно постанывая. На его лбу выступил пот, а руки мелко дрожали.

— Может, мне за людьми сходить? Ты скажи, куда, я готов, — участливо проговорил Никита и поднялся со своей лавки, готовый на самом деле пойти за подмогой.

— Сиди и слушай дальше. Мне тогда казалось, что я больше твоего отца знаю о тайне этой карты. У меня был архив купца Походящина и его ближайшего приказчика. Вот там-то и фигурировала эта самая карта как истинный документ о богатстве Урала и местонахождении кладов. Кто эту карту составил, неизвестно. По архивным бумагам, она должна была находиться в самом главном вогульском святилище. Потом она странным образом оказалась у вогула Прошки Лаплаха, а твой отец ее выкупил то ли за какие-то безумные деньги, то ли всего лишь за ружье, припасы к нему и провиант... Вогул все это быстро пропил и стал требовать карту обратно. Твой отец ему еще что-то дал. Тот и это пропил. Короче говоря, когда я узнал эту историю, меня чуть кондратий не хватил. Неужели, думаю, это та самая карта?! Цель моей жизни! Но спешить не стал. Сначала при подходящем случае хорошо угостил Прошку и, когда тот крепко набрался, потихоньку выпытал историю с картой. Он сказал, что это карта из священного капища. И если он ее не вернет, то духи накажут не только его, но и весь его род. Я предложил ему свою помощь в возврате карты, за это вогул мне добудет несколько соболиных шкурок. Это я так, для отвода глаз, чтобы Прошка не заподозрил чего. И мы стали готовиться. Я сам заряжал патроны одним только порохом и пыжами из газетной бумаги, — Виктор перевел дыхание. Немного помолчал и, явно пересиливая недуг, с трудом продолжил: — Когда я ее выкрал, — Виктор сморщил лицо то ли от боли, то ли от неприятных воспоминаний прошлого, — оказалось, что выкрал лишь половину. Кроме того, раскрыв ее, я понял, что без шифра, поясняющего все эти символы, знаки, схемы, рисунки, карта “закрыта”. Я смотрел на нее и дурел от ее красоты. Она была выполнена виртуозно и гениально. Ничего подобного в жизни не видел. Последние годы я пытаюсь хоть что-то раскрыть в ней, и все бесполезно. Нужен шифр. Двадцать лет я ищу этого Прошку... Никаких следов. Пока его искал, сам открыл кучу месторождений и золота, и платины, и другой драгоценности, — он вяло похлопал по рюкзаку, — кое-что добыл нынче.

Никита бросил в булькающий котелок несколько черненьких корешков и снял его с огня.

— Не-ет, Столица, не дотянуть мне до утра, — вдруг сказал Виктор и еще больше скукожился. — Что-то во мне сломалось, что-то лопнуло там внутри, не знаю.

— Ты это брось! — Взгляд Никиты вновь упал на плоскую бутылочку из-под “Арарата”. Вдруг он схватил ее и швырнул в стену вагончика. Бутылочка, гулко хлопнув, рассыпалась, зазвенев осколками по металлическому полу.

Решение пришло неожиданно. Взяв котелок, Никита бросился из вагончика. Черпая ладонями снег и бросая его в котелок, он ускорил остывание “чая”. Заставил Шатуна пить, сколько тот сможет.

Виктор пил с трудом. Потом, свесив голову между лавкой и столом, он совал в рот два пальца и, мыча, с ревом раз за разом обрушивал на пол многоцветные потоки жидкости со съеденной накануне пищей. Когда целый котелок прошел через желудок Виктора и вода стала выходить из него чистой, Никита укрыл своего проводника всем, что было теплого из одежды, и лег сам. Не хотелось ни спать, ни думать. Он долго лежал с открытыми глазами, слушая за стеной непогоду. Затих и Шатун.

Виктор Мальцев родился в старом рабочем районе Перми, Мотовилихе. Мать с отцом работали на заводе. Сестра Алла была старше Виктора на три года. Сколько Виктор помнил себя, в их семье постоянно ощущалось скрытое напряжение. Это напряжение он чувствовал с раннего детства. Чувствовал, как временами атмосфера в их доме начинала звенеть и становилась невыносимой. Маленький Витя пытался понять, почему все, в том числе и сестра, что-то скрывают от него, пока однажды не узнал причину.

Очередной праздник Октября родители отгуляли в компании заводских друзей и приятелей. Напились и наелись, насмеялись и напелись, в конце вечера мужчины, как принято, разругались и даже подрались. В одной из таких потасовок Витин отец вдруг повалился и давай дергаться на полу, крутиться. Гости соскочили, заголосили, стали его держать... Витя подумал, что его отца бьют, и с визгом бросился ему на помощь, расталкивая взрослых, щипая их за ноги, кусая, пока не увидел искаженное лицо отца в луже пены. “Папа болен!” — тихо сказала ему тогда мать и увела в другую комнату.

А в третьем классе у него самого случился эпилептический припадок. Виктор хорошо запомнил, как все потемнело в глазах, как задергались его руки, голова, ноги, щеки. Очнулся в медкабинете. Рядом почему-то оказалась мама, которая и увела его домой.

После этого ребята сначала осторожно, но потом все чаще и смелее дразнили его припадочным. Сначала Виктор кидался на обидчиков с кулаками. Он был рослый и сильный, бил нещадно и зло. Но за них заступались ребята из старших классов, и тогда уже доставалось самому Виктору. Недолго заставил себя ждать и второй приступ. Вскоре умер отец. Когда уже вся школа дразнила его припадочным, Витя отказался ходить на уроки.

Как раз в это время подошла очередь на жилье, и они переехали в новый дом в другом районе города. Виктор получил отдельную комнату. Это был интересный район, в старину он считался центром Перми. Здесь возводили панельные и крупноблочные пятиэтажки. А сносили зачастую интересные с точки зрения архитектуры здания. В основном это были небогатые купеческие особнячки с каменным цоколем и деревянным оштукатуренным спальным этажом. Были дома и побогаче, с барочным декором фронтонов, карнизов, оконных проемов, как кирпичных, так и гипсовых. Из окна новой квартиры Витя наблюдал, как могучие бульдозеры и экскаваторы рушат эти пыльные домики, роют на их местах длинные и глубокие котлованы и возводят пятиэтажки.

Выходя погулять, Витя неизменно забредал в район этих опустевших, ожидающих своей очереди на разлом домов. С пустыми оконными провалами они походили на покойников, и было страшновато ходить мимо них даже днем. Однако Витя быстро освоился и привык к ним. Стал заглядывать внутрь, копаться в бесконечном мусоре, находя что-нибудь старинное, забавное. Однажды на месте снятых досок пола он нашел несколько монет царской чеканки. После этого им овладела страсть к кладоискательству. Он залезал на чердаки, нырял в подвалы. Приобрел фонарик и лопату.

В один из вечеров, когда Витя уже собрался домой, он наткнулся на дыру в земле. Эту дыру сделал бульдозер, продавивший в этом месте сводчатое кирпичное перекрытие подвала. Дыра была едва заметной. Витя посветил фонариком. Глубина подвального помещения оказалась значительной. Тогда он расширил пролом, выбив с помощью булыжника в арочной кладке еще несколько кирпичей, и опустил в нее длинную доску, по которой и спустился в подвал.

Помещение оказалось длинным и довольно чистым. В обоих его торцах были железные двери. Небольшие двери были и посередине коридора, к ним надо было спускаться еще на несколько ступенек. Витя догадался, что одна из больших дверей входная, раз была закрыта снаружи, а на остальных висели огромные ржавые замки, стало быть, они вели куда-то еще. Замаскировав мятыми кровельными листами дыру в подвал, Витя отправился домой в размышлениях о находке.

На следующий день он уже пилил дужку одного из замков. Разбив руки в кровь, он только к вечеру отворил массивную дверь и переступил высокий порог. Это было что-то вроде кладовки. Пахло влажной бумагой, кожей, мышами и старостью. Витя заглянул в несколько ящиков и, кроме пожелтевших бланков, ничего не нашел.

Со второй дверью пришлось повозиться долго. На ней только снаружи висело два замка, да еще посредине зияла скважина внутреннего запорного устройства. Мальчик со свойственным ему упрямством почти до ночи пилил дужки замков. Когда оба замка были сняты, дверь сама начала открываться, точно приглашая маленького гостя войти в забытое всеми пространство.

Витя посветил в темноту, и сердце его забилось. Луч фонарика выхватывал из черноты длинные плоские ящики, треноги, сундуки, обитые металлом, дырявые мешки, из которых высыпались какие-то камни. На полках, покрытые зеленой патиной, стояли приборы. Их было много, и они были гораздо интереснее, чем в школьных лабораториях. Повсюду стояли перевязанные шпагатом стопки книг, пухлые папки с бумагами, коробки с документами... В длинных плоских ящиках оказались каменные цилиндры, уложенные в желоба. А в одном из них Виктор обнаружил два карабина и ружье, три большущих бинокля и несколько компасов. Виктор добрый час просидел в подвале, не зная, что делать. И лишь когда на улице стемнело, решил перетаскать в свою комнату все, кроме камней.

Утром, едва открылись магазины, Виктор сходил и купил замок с петлями, который и повесил на дверь в свою комнату. Прибил и крючок изнутри. Ни мать, ни сестра никак не прореагировали на действия Вити.

Через день строители завалили подвал битым кирпичом, поставили забор и в вагончик посадили сторожа. А у Виктора началась интересная и таинственная жизнь. Одинокий и по натуре, и по обстоятельствам, он на целые сутки запирался в своей комнатке. Оружие он далеко запрятал, поскольку понимал, что это взрослые игрушки. А вот старинные приборы его привлекали гораздо больше. Он мог часами натирать латунные и медные детали до зеркального блеска. Глядя на трепещущую стрелку компаса, определял части света в любом месте квартиры. Рассматривал в микроскоп все, что попадалось под руку: комара или муху, волос или нитку... Играл и другими приборами, назначения которых пока не знал. Потом раскрывал очередную книгу. К его немалому огорчению, многие из книг оказались справочниками, пособиями и инструкциями по геодезии, геологии, химии, минералогии. В коробке, которую он прихватил, оказалась целая кипа очень старых географических карт. Карты были красивые, с множеством рисунков, значков, пометок на непонятном языке. Витя их не понял и отложил на время. Но это время вскоре пришло.

В пятом классе пришел новый учитель географии, Кирилл Борисович Глушков, человек немолодой, однако спортивный и веселый. Казалось, он знает буквально все — страны, реки и горы, народы Америки и африканские племена, всех зверей, рыб и животных. Он сам совершил множество путешествий в самые отдаленные уголки Советского Союза. Каждый его урок заканчивался рассказом об очередном походе или путешествии. География для Виктора стала любимым предметом, а Кирилл Борисович — любимым учителем. Затаив дыхание, он слушал учителя и будто бы сам оказывался в пустыне или тайге, сплавлялся по бурным рекам, восходил на вершины Памира, в тундре встречал солнце, мерз в палатке, питался одними грибами... Виктор заболел путешествиями. Он мечтал о том, как откроет что-то новое, обойдет всю Землю, заглянет туда, где еще не было ноги человека...

Когда в честь праздника Великого Октября Виктор преподнес учителю в подарок один из компасов, Кирилл Борисович сначала крайне удивился, а потом нахмурился.

— Откуда он у тебя? — спросил тогда учитель.

— Нашел, — ответил Виктор.

— А где? — тут же последовал второй вопрос.

— На улице.

Что мог ответить Виктор? Не рассказывать же всю историю с подвалом разрушенного дома!

— Такое не теряют, — проговорил учитель, осторожно держа в руках прибор. — А еще что-нибудь из этой серии, — он показал на компас, — ты не находил?

— Не-ет! — испуганно ответил Виктор и почувствовал, как краснеет.

Кирилл Борисович прошел на свое место, положил на стол компас и долго его разглядывал. Вслух прочитал на ободке инвентарный номер, место и год изготовления. И лишь после долгого молчания повернулся к Виктору.

— Этот прибор, молодой человек, — собственность одной очень странной и загадочной экспедиции второй половины восемнадцатого века, которая так и не вернулась, потерялась на Северном Урале. Да-с, любезный, на Урале, чуть выше истока реки Вишеры, которая впадает в нашу Каму. Эту экспедицию снаряжал и отправлял купец Походящин. Цель экспедиции — поиск вогульской богини — Золотой бабы. До сих пор считается, что все члены той экспедиции погибли, а снаряжение, — Кирилл Борисович поднял на ладони компас, — пропало.

Весь класс затих. У ребят вытянулись лица. Такого поворота никто не ожидал. Всех поразило то, что Урал совсем рядом, и вдруг — Богиня, Золотая Баба, таинственное и загадочное исчезновение экспедиции! Но самое интересное, что к этой тайне как-то причастен их одноклассник, Витька Мальцев!

А Витька, уставившись в пол, продолжал стоять столбом и наливаться упрямством. Нет, он ни за что не скажет про остальные предметы, найденные в подвале. Он ведь не украл их. Он уже жалел, что ему пришло в голову подарить компас. С другой стороны, иначе он бы никогда не узнал обо всем этом.

Занятия закончились, но ребята так и стояли вокруг учительского стола, не шелохнувшись. Они ждали, что же еще скажет Кирилл Борисович.

— В свое время, — заговорил учитель, продолжая поглаживать компас, — после окончания института я стал собирать материал о величайшей вогульской богине Золотой Бабе, или Сорни-Най, как называют ее сами вогулы. Хотел написать диссертацию, — Кирилл Борисович глубоко вздохнул. — Читал все, что к ней хоть как-то относилось, анализировал, сопоставлял результаты многих экспедиций. Материала было немало. Однако самой загадочной оказалась именно эта, — он кивнул на компас, — походящинская экспедиция. Очень известный в свое время купец Походящин выложил за нее немало денег. Она была оснащена по тем временам весьма солидно. Приборы, например и этот компас, закупались в Германии. В архивах чердынской библиотеки я случайно нашел перечень снаряжения, продовольствия, количество участников, их должности и так далее. Походящин лично проверял и инструктировал каждого. У него были верные данные о местонахождении богини. Но главное — у него была некая карта, в которой были обозначены все клады и месторождения не только Северного Урала, но и Приполярного. Месторождения драгоценных камней, золота, серебра и платины. Но к этой карте не было шифра, ключа, с помощью которого все эти тайники и месторождения оживали. Вот так искусно она была выполнена... — Кирилл Борисович посмотрел на часы и вскинул брови. — Однако, любознательные мои, пора по домам. Завтра, я слышал, у вас диктант по русскому и контрольная по математике. Так, нет?! А это будет первый экспонат в нашем будущем школьном музее краеведения. Ты не возражаешь, Мальцев? — он тронул Витьку за плечо.

— Нет! — буркнул тот в ответ.

С того памятного дня одноклассники стали сторониться и недоверчиво поглядывать на Витьку. Если раньше только поддразнивали его, хотя часто им за это доставалось, то теперь между ними словно выросла стена. Даже Кирилл Борисович как-то странно посматривал на Витьку, хотя больше не спрашивал его о других находках.

Так Витька попал в полную изоляцию. У него и раньше никогда не было друзей ни во дворе, ни в школе, а теперь его вообще перестали замечать. В школе он был будто один. Один был и дома. После смерти отца все остановилось. Мать и сестра ходили как тени. А после неудачного сватовства и у сестры участились припадки.

Но несмотря на одиночество, Витька и не думал сдаваться. Напротив, он все больше и больше утверждался в своих мечтах. Если раньше он видел свое будущее в выдающихся географических открытиях, от которых ахнет и класс, и школа, а может и целая страна, то теперь он решил, что непременно найдет главного идола вогулов. Найдет и карту, и ключ к ней. Обязательно найдет. И самое ценное из сокровищ он принесет и положит к ногам Наташки Галкиной, тихой отличницы, самой красивой девочки на земле. “Вот тогда посмотрите, покусаете себе локти, позавидуете Витьке Мальцеву, пожалеете, что носы воротили!” — скрипел зубами Витька. Скрипел, думал и еще больше утверждался в уверенности, что именно так и будет...

Первую свою экспедицию Виктор совершил уже через год.

Купив билет до Березников, куда последние два года он ездил самостоятельно к бабушке Мане, матери отца, он вдруг сошел в Гремячинске. В его вагоне шумно и весело ехали студенты-биологи на практику в заповедник Басеги, откуда начинался Северный Урал. Прислушиваясь к их разговорам, Виктор понял, что это то, что ему нужно. Всю дорогу он уговаривал студентов взять его с собой, врал, что с первого класса мечтает стать биологом, что ему шестнадцать, что родители даже будут рады, что он неплохо рисует и поможет им в оформлении отчетов по практике, что если они его не возьмут, он сам отправится в тайгу и без компаса и специального снаряжения найдет эти Басеги...

Тряская дорога, перевалы, каменистые речки, комары, выхлопные газы автомашины чуть не отбили желание Виктора к путешествиям. Но когда на четвертый день вместе с группой ребят Виктор поднялся на гору Средний Басег и с нее увидел вздыбленную, пугающую своей дикостью землю, он был потрясен. Они, эта земля и он, были созданы друг на друга. Виктор уже точно знал, что это его будущее, его судьба.

Увидев еще более высокую вершину на севере — гору Ослянка, Виктор уже мысленно бежал к ней, разглядывая по пути все, что попадалось. А добежав до нее, следовал дальше и дальше, не замечая расстояния, забыв о времени...

После этой экспедиции Виктор по-настоящему заболел Уралом. Теперь он бросился к картам и документам, что притащил когда-то из заброшенного подвала. В документах он нашел привязку и описание капищ, других священных мест. И уже на следующее лето совершил свой первый одиночный поход в горы.

Урал Виктор осваивал тщательно и последовательно. После Басег он каждый год продвигался все дальше и дальше на север. Старательно зарисовывал маршруты, шифровал на них особо интересные места. Не гнушался всем, что плохо лежало. А плохо лежали старинные вещи и предметы, хранившиеся в священных амбарчиках вогулов: монеты, женские украшения, древняя серебряная посуда, идолы, меха... Все, что он приносил из тайги, раскладывал и развешивал в своей комнатке.

Виктор чувствовал себя героем. Он точно слышал, как вокруг него ребята только и говорили о его очередном походе.

А между тем Виктор действительно был незаурядной личностью. Первыми походами он пытался доказать, что он сильный, смелый, что придет время и о нем заговорят, будут писать в газетах, ставить в пример... А почему бы и нет, если в свои неполные пятнадцать он в одиночку неделями бродит по тайге, морит себя голодом, карабкается по горам, тонет в болотах, ставит капканы, ловит и чуть ли не в сыром виде съедает свою добычу. В полные пятнадцать он выглядел взрослым.

На экспедицию Матвея Борисовича Гердова Виктор Мальцев вышел случайно. Голодный, страшно измученный скитаниями, он с радостью примкнул к геологам. Обогрелся, отъелся, а потом устроился разнорабочим до конца полевого сезона. Там он и заметил маленького вогула, который в очередной раз принес в лагерь геологов пушнину в обмен на продукты. Мужичка звали Прошкой Лаплахом.

Прокопий Лаплах был одиноким, без особых примет, маленьким, как большинство вогулов, и при деле. Он был приставлен к языческой святыни верхнего течения реки Сосьва — “священному капищу”, так сказать, по наследству. За этой святыней в свое время наблюдал и его отец, дед, а до них еще кто-то из их рода Выдры. Вот и Прокопий, где бы ни был, чем бы ни занимался, главное свое назначение — наблюдателя за святыней — должен был помнить всегда, даже во сне. Однако еще в молодости, посетив лагерь одной из первых геологических экспедиций, он попробовал спиртное. Попробовал и полюбил настолько, что был готов отдать за него все на свете.

Прошка с детства слышал от взрослых о свойствах спирта, но когда влил в себя этот огонь, то испугался, заметался, хватая ртом воздух, заливая его ледяной водой. Потом успокоился. А вскоре почувствовал себя настолько легким, что... оторвался от земли, поднялся в воздух и медленно поплыл. Он летал над своей тайгой, над болотами и озерами. Летал над горами. Ему было просторно и весело. В такое время уходили заботы, ни о чем не думалось, была безграничная радость, было счастье!..

От стариков Прошка слышал, что подобное “лётное” состояние наступает у сильных шаманов в момент камлания. “Значит, — думал пьяный Прошка, — когда я выпиваю, то становлюсь немного шаманом. Или вместе с этим жидким огнем в меня вливается всемогущий дух самого Мир-Суснэ-Хума — за Миром смотрящего?”

Однако ощущение счастья после выпитого алкоголя продолжалось недолго. Уходил хмель, уходили легкость и веселье... А следом возвращались все прежние заботы. Они обрушивались на голову неожиданно, разом, как сваливается снег с потревоженной ели. И возвращались в более мрачном и безысходном виде. Дела были запущены, разлажен привычный ритм жизни. А внутри Прошки росла бездонная пустота, которая хотела, требовала, скребла, вопила и торопила его заполнить ее новой порцией мнимого счастья.

Потеряв голову, Прошка бросался на поиски алкоголя. Просил, умолял, ползал в ногах, приносил и вываливал в обмен все свое сбережение в виде добытых шкур, приготовленной на зиму рыбы, мяса...

И это длилось до тех пор, пока алкоголь был доступен. Заканчивался полевой сезон, и Прошка после длительной ломки успокаивался до следующего сезона.

Так и произошло, когда поблизости встала геологоразведочная партия под началом Матвея Борисовича Гердова. На этот раз Прокопию не повезло. Дисциплина в партии была поистине армейской. Помимо дисциплины был строжайший учет всего, и снаряжения, и продовольственных припасов. Сам начальник Матвей Борисович ежедневно проверял и перепроверял все по описи.

Прошка метался. Он никак не мог понять, почему начальник партии никак не хотел менять пушнину на спирт. Душа у Прошки горела. В первый же день он принес в лагерь геологов целый мешок беличьих и заячьих шкурок. Результат предложенного обмена был нулевой. На следующее утро он раскладывал на кухонном столе уже соболиные и горностаевые шкурки. И снова никакой реакции. Прошка еще больше заволновался. Он стал снижать своему товару цену. Однако Матвей Борисович лишь мотал головой и выпроваживал охотника из лагеря, запрещая тому и впредь приходить со шкурами в обмен на спирт. Он и своим подчиненным строжайше наказал ни в коем случае не давать вогулу спирта, объясняя это тем, что у коренных северян нет иммунитета к алкоголю, что всего один глоток делает их сразу хроническими алкоголиками. Но, как известно, чем строже указ, тем слаще его нарушение.

Уже через день пьяный и счастливый Прошка ввалился к геологам с почти пустой бутылкой спирта. Он был веселый и жалкий в своем опьянении. Не скрывал, как и за что он добыл столь долгожданный продукт. Гердов тут же уволил своего снабженца, отправив его на большую землю. А Прошку предупредил, чтобы тот больше на глаза ему не показывался.

А вогул продолжал летать и быть великим, пока не закончился спирт и его вновь не затрясло. На этот раз Прошку ломало гораздо сильнее, чем прежде. Он мучился, горел, его выворачивало, пустота внутри требовала хотя бы пару глотков... Он перебирал в голове все возможные варианты добычи спирта у геологов, поскольку другого источника не было. До ближайшего поселка было почти сто километров. Да и там водка или вино — редкое явление.

Прошка терялся в догадках. Он понимал, что должен же быть такой товар, от которого начальник не откажется, и он получит свое долгожданное счастье. Думал, думал и... Неожиданно Прошку подкинуло и словно сдуло с топчана. На ходу неуклюже влезая в малицу, он улыбался от предвкушения скорого результата — долгожданного опьянения.

Он вспомнил пустое, на его взгляд, занятие начальника — ежедневное рисование. Как-то заглянув через его плечо, Прошка поразился, как ловко у начальника получалось изображать камни, кусты, воду, зверей и птиц... Но Прошка не мог понять, зачем тот все это рисует. Может, он любит все нарисованное, раздумывал Прошка, помня, какими теплыми и добрыми становились глаза начальника, когда тот изображал скалы, деревья, траву...

Тут Прошку точно молнией полоснуло! В святилище, за которым он много лет наблюдал, среди различных даров и пожертвований лежали два рулона, на которых тоже были нарисованы реки и деревья, горы и звери, и много-много непонятного, но красивого. Прошка не раз разворачивал эти рулоны и любовался рисунками.

Маленький вогул несся на священную гору, в глубоком разломе которой и находилось древнее вогульское капище. Начальнику понравится, стало быть, он обязательно согласится на обмен одного из рулонов на спирт. Потом Прошка постарается вернуть этот рулон обратно, но это потом, потом, потом... Сейчас главное — раздобыть побольше спирта. У Прошки опять засосало в желудке и изо рта потекли слюни от предвкушения скорого праздника.

Когда Матвей Борисович развернул принесенный Прошкой рулон, его брови полезли вверх, а глаза округлились. Он и верил, и не верил, что держит в руках древнюю, легендарную карту Рифейских гор. Карту, о которой сложено множество мифов и историй. Никто из геологов не верил в ее существование, а она вот! Когда появились истории про эту карту, никто не мог бы сказать точно. Но веков пять-шесть назад, как минимум.

Прошка нетерпеливо топтался возле начальника в ожидании заслуженного вознаграждения.

— У тебя есть ружье? — наконец проговорил Матвей Борисович внезапно дрогнувшим голосом. Он не отрывался от карты.

— Нету, однако, — ответил Прошка и, заподозрив неладное, замер, перестав даже моргать.

— Скажи, что ты еще хочешь? — добавил громче Гердов, продолжая впиваться взглядом в карту. — Говори, не скромничай. Получишь все, что в моих силах.

— Я бы, мне бы... спирта, начальник! — наконец выговорил Прошка и даже немного присел, словно приготовился к удару. И удар не заставил себя ждать.

— Что-о?! Спирта? — Матвей Борисович оторвался от рулона и так взглянул на вогула, что тот присел еще ниже. — Чтоб я об этом больше не слышал! Я тебе дам все, что ты пожелаешь, кроме этой заразы! Понял, нет? — Вид начальника был столь суров, что Прошка часто-часто закивал и опустил глаза.

Так Прокопий Лаплах вместо спирта получил отличное ружье самого начальника партии, боеприпасы на целую зиму, снаряжение геолога-полевика, консервированные продукты и много другой мелочи. Возражать начальнику он не стал. Пришлось тащиться через перевал к сезонным лесозаготовителям, где он успешно, а главное, быстро пропил и ружье, и боеприпасы, и снаряжение...

Когда Прошка “просох” и к нему вернулась память — он пришел в ужас. События страшной лавиной обрушились на него, изломали, придавили. Надо было срочно возвращать рулон в святилище. Старик Ласманов — строгий и сильный лозьвинский шаман — не простит ему этой вольности. Все его боялись — и вогулы, и ханты, и даже зыряне. Он мог говорить с духами на равных, мог спокойно перемещаться в пространстве, и не только в нижнем мире, но и в верхнем. Мог одним лишь словом вылечить или наслать порчу.

И снова Прошка метался, ломая голову, как вернуть рулон, который начальник почему-то назвал картой. Так ничего и не придумав, Прошка пришел к Матвею Борисовичу, чтобы попросить рулон обратно. Тот выслушал. Долго молчал, а потом распорядился выдать Прошке старое ружье, боеприпасы, поскольку охотничий сезон был на подходе. После этого начальник строго и громко, чтобы слышали все, велел Прошке больше не показываться ему на глаза и чтобы ноги его больше не было на базе. Иначе, добавил он и для убедительности погрозил пальцем, он посадит Прошку под замок до тех пор, пока партия не свернет свои дела.

Как раз после этих событий Виктор Мальцев и познакомился с Прокопием Лаплахом. Краем уха услышав о какой-то карте, которую маленький вогул приносил начальнику, Виктор захотел подробнее узнать, что за карта, от самого Прошки. Найти его было нетрудно, многие из геологов бывали в старой, почти развалившейся Прошкиной избушке.

Виктор пришел вовремя. Маленький вогул был в отчаянии, он чуть не рвал на себе волосы. Это было странным, поскольку вывести из себя бесстрастных по натуре северян могла лишь какая-то необыкновенная и чрезвычайная причина.

Остаток спирта во фляжке, что служил Виктору универсальным лекарством в его походах, развязал вогулу язык. Быстро опьянев, он поведал рослому пареньку о своей беде.

Когда Виктор услышал про старинный рулон бумаги, на котором нарисованы речки и берега, горы и лес с птицами и зверями, он не сразу понял, о чем шла речь. А когда пришли первые догадки, его сначала мелко затрясло, а потом точно с головы до ног окатило ледяным потоком. Юноша замер, продолжая в глубине души все же сомневаться в фантастической удаче. Он и не мечтал, что когда-то вот так нежданно-негаданно подберется к этой волшебной карте, о которой столько слышал и читал.

Желая убедиться в своей удаче, Виктор снова и снова тормошил пьяного вогула, допытываясь, как выглядит этот рулон, выспрашивая подробности ее содержания и откуда она у него. Однако в ответ Прошка только мычал, сопел и пускал слюни. Надо было ждать утра. Едва дождавшись рассвета, Виктор вновь затряс маленького вогула. Но, выспавшись и протрезвев, Прошка не торопился с ответом. Он молчал, с подозрением поглядывая на паренька. Молчал, пока тот не заявил, что поможет Прошке вернуть рулон. Ему ничего не оставалось, как поверить, поскольку других вариантов и предложений не было.

Прошка, как мог, ответил на все вопросы паренька кроме одного — откуда у него эта карта.

Витя Мальцев едва себя сдерживал, голова горела и шла кругом. Он перестал высыпаться. Все мысли теперь были заняты только одним — как стырить карту? Он почти не сомневался, что напал на след легендарной карты, раз начальник такое богатство отвалил вогулу, причем два раза, а карту так и не вернул. Работая в партии и безупречно выполняя свои обязанности, Витя терпеливо вынашивал план похищения старинной легенды. Он заметил, что в конце каждого дня начальник зажигает керосинку в штабной палатке и подолгу сидит за рабочим столом, шелестя бумагами. Виктор знал, что в партии нет сейфа и все документы хранятся в зеленом армейском ящике из-под боеприпасов.

Время шло. Прошка умолял. Витя обещал. Но у Виктора Мальцева были свои виды на эту карту. И наконец он решился.

Гердов-старший

Во времена описываемых событий Матвей Борисович со своей партией завершал очередной полевой сезон. На этот раз он был угрюмым и раздражительным как никогда. И было отчего.

Исследования восточного склона Северного Урала в поисках пьезокварца шли полным ходом. Пять лет экспедиция под началом Гердова шаг за шагом продвигалась все дальше на север, осваивая квадрат за квадратом. Результаты были более чем обнадеживающими, однако все замечали, что с завершением каждого сезона начальник партии почему-то мрачнел, замыкался и с неохотой возвращался на “большую землю”.

И сам Матвей Борисович не понимал, что с ним происходит. Раздражение приходило внезапно под конец полевого сезона. Показатели были отменны, планы перевыполнены, объем и масштабы открытий соответствовали нормативам и стандартам... Однако на душе становилось неспокойно и даже гадко.

Его раздражительность и угнетенное состояние многие объясняли усталостью к концу сезона. Однако сам Матвей Борисович так не считал. Энергия бурлила в нем. Он, если бы разрешили, мог продолжать полевые работы круглый год. Собирая аппаратуру, сворачивая полевую лабораторию, Гердов как будто чувствовал угрызения совести за то, что оставляет эти горы, скалы, реки и болота, тайгу и зверей без присмотра. Вот и на этот раз состояние нервозности и отчаяния вновь пришло к Гердову, когда они продвинулись за озеро Балбанты.

Он проверял и перепроверял документы, пробы, образцы. Перебирал снаряжение. Писал отчеты. И не находил себе места. Успокаивался лишь ночами, когда усаживался за стол и при свете керосинки разглядывал свои рисунки. Он словно нырял в необыкновенный мир чистоты, непосредственности и правды. Этот мир находился за его рисунками. Со временем эти глубоко сокровенные отношения с “потурисуночным” миром стали ритуалом, и этот ритуал походил на сумасшествие. Стоило нарисовать какую-нибудь гору, как вечером гора на рисунке была словно обнаженной, со своей удивительной тектонической структурой, с пустотами и трещинами, насыщенной минералами или пустой породой. Гердов принимал это за игру воображения, однако спустя несколько дней он действительно находил в этой горе пещеру или трещину, открывал залежи редких минералов... Гердов никому не говорил об этом, не фиксировал подобные открытия в бортовом журнале, но чувствовал, что это не случайно.

Все не случайно. Не случайно, будучи в душе художником, он поступил все-таки в горный институт. Не случайно прошел преддипломную практику на Северном Урале. Не случайна и та странная и судьбоносная встреча под Отортеном с шаманкой-вогулкой, которая совершила обряд “бракосочетания”, “женив” его на Тайге, Горах, Севере. За семь лет полевых работ он изучил Урал как никто другой. Он чувствовал его дыхание, настроение, его теплоту и холод. Отношение к Уралу как к живому организму у Гердова было искренним, глубоким и даже родственным. И горы относились к нему так же.

Одного никак не мог понять Матвей Борисович — странного зигзага, неожиданного отклонения от маршрута всех без исключения экспедиций, которые когда-либо проходили по восточному склону Северного Урала в районе озера Балбанты. Ни один из маршрутов не прошел через Лиственничный увал. Увал, в который уперся и Гердов со своей экспедицией. Подчиняясь показаниям компасов и внутреннему чувству, исследователи всегда уклонялись к западу и обходили горный кряж, не зафиксировав и оставив без названия это место на картах. Почему так происходит? Что делается с людьми и их приборами, когда они подходят к этому месту? Почему сам он чувствует другое и готов идти не в обход, а прямо?

Вот в такой момент раздумий и сомнений к Матвею Борисовичу и подвалил Прошка со своей картой.

Развернув принесенный вогулом рулон, Гердов не поверил своим глазам. Он смотрел и не верил, что держит в своих руках именно ту “несуществующую” древнюю карту минералов Урала. Карта была выполнена на неизвестном ему материале, а схематические рисунки, знаки, целые пейзажи были странными и необыкновенными. Берега рек напоминали развертку с обратной перспективой. Так рисовали очень давно. Карту можно было принять за картину. С непривычно вытянутым изображением, с широчайшим цветовым диапазоном, с полуабстрактными изображениями зверей и рыб, с римскими цифрами и непонятными знаками. А разрезы земли и гор казались уж совсем фантастичными.

Придя в себя, Матвей Борисович щедро отблагодарил вогула и принялся за изучение легендарного документа. Первым делом он стал сверять его со своей рабочей картой. Однако отсутствие привязок и масштаба не позволяло определиться ни с одним местом. Но то, что это карта Рифейских гор, как раньше называли Уральские, не вызывало никакого сомнения. Главные хребты, вершины и реки с трудом, но узнавались. Нужно было их как-то смасштабировать, уточнить нынешние названия, внести поправки, привязки и многое другое.

Карта была как-то странно и не совсем опрятно склеена. Неровная линия склейки и несовпадения рисунков говорили о значительном нахлесте одного куска на другой. Но когда Матвей Борисович разъединил две части карты, оказалось, что нахлест совсем незначительный. А вот полное несовпадение изображений говорило о том, что здесь недостает еще одной части, небольшой, но, безусловно, важной, без которой не получается полноценного изображения. С места склейки двух половин карты и взялся Матвей Борисович разгадывать этот исторический ребус.

Его осенила догадка, что на одном из краев стыка изображено то самое место, где они сейчас находятся. И именно с этого места все экспедиции и сворачивали на запад! Неужели действительно на картах Урала выпал совсем небольшой островок? “Срослись” хребты, соединились ручьи и реки, а Terra incognitа так и осталась непознанной?

Открытие этого островка могло быть сенсацией. Но ведь не случайно этот островок не дает себя открыть. Важно не открыть этот лоскуток на карте, а понять, почему он до сих пор не обнаружен, почему столько таинственного вокруг него. Вот где была бы настоящая сенсация!

В самом конце полевого сезона, вопреки приборам и здравому рассудку, он стал собираться на Лиственничный увал. Однако за два дня до выхода произошло нечто отвратительное. Матвей Борисович услышал, как в штабном шатре, что стоял рядом с его палаткой, кто-то роется в вещах. Это не мог быть кто-то из его людей — значит, либо медведь, либо росомаха. Но он ошибся. Это был новенький, молодой паренек, что прибился к его отряду месяц назад. Когда Гердов его окликнул, тот выстрелил в него из ружья и скрылся со второй половиной карты. Это было неожиданно и странно. Значит, о карте знает еще кто-то, кроме него и Прошки?

Прошку на следующий день нашли в его же избушке уже остывшим. Врач партии заявил, что смерть не насильственная, остановилось сердце.

А еще через день, накануне выхода группы на экспериментальный маршрут, за ночь выпало столько снега, что о походе на Лиственничный нечего было и думать. Все после завтрака вернулись в палатки и начали ждать вездеход, который должен был появиться со дня на день.

Накануне снегопада Гердов вновь увидел Ее. На этот раз богиня была серьезной и строгой. Она смотрела на Матвея Борисовича сердито. Поэтому утром, увидев, что сотворила непогода за ночь, Гердов даже вздохнул с облегчением. Вольно или невольно он подчинился богине. Однако в глубине души решил, что основательно займется этой загадкой, посвятив ей все свободное время.

Матвей Борисович расслабленно вытянулся на раскладушке, однако сон не шел. На Гердова нахлынули воспоминания.

...Витрины Геологического музея — длинные, плоские застекленные ящики — Матвею показались саркофагами. Они были заполнены разнообразными минералами и окаменелостями. Для Матвея, начинающего студента, образцы минералов тогда казались просто булыжниками... Однако когда он впервые взял их в руки, то неожиданно почувствовал тепло. Это ощущение удивило его и заставило иначе взглянуть на камни.

Ребята с курса крутили камни в руках, живо обсуждали удельный вес того или иного минерала, их ценность, химический состав... А Матвей всматривался в структуру камней и будто сквозь миллионы лет видел их частью раскаленного и живого тела Земли. Каждый минерал в его руках оживал, приобретая помимо своих физико-химических свойств некое метафизическое содержание.

Он смотрел на гранат, а видел чьи-то горькие, раскаленные слезы. Держа в руках агат, он ждал, что вот-вот многочисленные слои вздрогнут, оживут и начнут колебаться, как медуза.

На втором курсе Матвей познакомился с Алексеем Алексеевичем Аникеевым, странным философствующим скульптором. Работы сорокадвухлетнего художника-самоучки, как он не без гордости себя называл, не признавались ни Союзом художников, ни друзьями. Однако он ничуть не унывал и даже радовался очередному провалу на выставках, которые он сам финансировал, готовил и проводил. На разгромные статьи в местных газетах он с улыбкой говорил, что его время обязательно придет.

Вот он-то, необыкновенный и странный Алексей Алексеевич по прозвищу А-три, помог Матвею взглянуть на окружающий мир шире, осознать “материал” на несколько ином, как он говорил кантовском, уровне, когда познаешь “вещь в себе”.

Как-то Матвей забрел на выставку “Аллегро камня”, которая была устроена в холодном и пустынном вестибюле бывшего заводоуправления. Звучала классическая музыка. В слабо освещенном пространстве необычные изваяния из камня, гипса и дерева создавали ощущение, что должно вот-вот что-то случиться. Казалось, еще немного — и эти причудливые экспонаты оживут, начнут трепетать, колебаться, а потом и вовсе задвигаются в такт музыке.

Матвей несколько раз обошел выставку, подолгу останавливаясь перед каждой из скульптур, напоминающих фантастические существа. Он не обратил внимания, что был чуть ли не единственным ее посетителем.

— Я рад, что вам нравится, — неожиданно прозвучало сзади. Матвей оглянулся. Перед ним стоял худощавый, невысокий, средних лет мужчина с начинающими седеть висками. Он был одет в серый ручной вязки свитер с каким-то странным рисунком на груди.

— Да!.. То есть... В общем, действительно интересно и как-то... сказочно, что ли.

— Правильно! — энергично кивнул головой мужчина и представился: — Алексей Аникеев, автор, так сказать.

— Очень приятно! Мне на самом деле понравилось, — Матвей крепко пожал протянутую руку.

С тех пор Матвей стал частым гостем в мастерской Аникеева. От него он узнал, что каждый материал для художника, будь это глина, гипс или дерево, краски и даже камень, — живой. Что достаточно найти с ними общий язык, и твое творение будет единственно верным, поскольку форму подсказывает сам материал. “Как?!” — спросил тогда Матвей. “А это не сложно, — ответил Алексей Алексеевич, — было бы желание”.

Это подтвердилось, когда однажды Матвей решил попробовать что-то вырезать из сучковатого соснового бруска. “Что ты хочешь выразить?” — спросил Алексей Алексеевич. “Не знаю...” — честно ответил Матвей. И тогда скульптор поведал ему, как материал должен ответить на его замысел.

— Дерево, — начал осторожно Алексей Алексеевич, — пока росло, впитывало в себя не только солнечную или земную энергию, оно впитывало звуки леса, цвета, летнюю нежность и жестокость зимы. И все это в нем сохранилось. В каждом его годовом кольце масса информации, памяти, чувств. Оно было живым, когда росло, и осталось живым, только в ином состоянии, когда высохло. Это, наверное, трудно понять умом. Тут надо душой чувствовать, сердцем, — совсем без пафоса и назиданий говорил он. — Вот смотри, — вытерев руки тряпицей, Алексей Алексеевич взял заготовку Матвея. — Ничего особенного, деревяшка как деревяшка. Из нее можно вырезать все, что захочешь. Так, нет? Но раз все, что захочешь, значит, ничего особенного. Функционально — да: ручку, ложку, черенок. А вот художественную вещь сделать из нее будет невозможно. Чтобы сделать художественное произведение, надо найти то, что заложено в нем самом. А в нем заложена тайна.

Матвей слушал странного художника внимательно.

— Давай проведем эксперимент, — Алексей Алексеевич лукаво посмотрел на Матвея. — Распили вот этот брусок на две равные части. Из одной части вырежи то, что хотел, а вот со второй поступим иначе. Вторую, дорогой мой, ты все время носи с собой. Носи постоянно и, даже ложась спать, клади ее под подушку. И все это время ничего не замышляй, просто держи в руках как можно чаще.

— И что?

— Сам увидишь со временем. И не торопись.

— Так сколько ее носить-то с собой? — спросил Матвей, представляя себе, как будет повсюду таскать с собой брусок, да еще на ночь класть под подушку.

— Если все условия правильно будешь выполнять, то она сама подскажет, когда и что с ней делать, — скульптор смотрел на него с теплотой, продолжая лукаво улыбаться. — Ты читал сказку о царевне-лягушке?

— Конечно.

— А ты еще раз прочитай, да повнимательнее.

Матвей так и сделал. Он распилил брусок, одну половинку сунул в карман, а из другой начал вырезать женскую фигурку. Он и раньше вырезал из дерева всевозможные фигурки зверей, игрушки. Однажды даже целую машинку с полукруглыми крыльями вырезал и подарил соседскому пареньку.

Работал Матвей с увлечением. По наброску на бумаге он резал брусок споро и довольно грамотно. Скульптор следил за ним с бесстрастным выражением лица и что-то тоже лепил. К вечеру из обыкновенного бруска у Матвея получилась довольно-таки ладная девичья фигурка. Зачистив ее наждачной бумагой, он поставил изделие на полку для готовых работ. Едва поставил, как рядом с его изделием появилась точно такая же фигурка Алексея Алексеевича, только из глины.

— Ну, что скажешь? — спросил скульптор.

— А что говорить-то? — Матвей удивленно глазел на глиняную фигурку. — Похоже...

— И только? — с лукавинкой в глазах смотрел на него скульптор. — Я бы хотел тебя спросить о художественных достоинствах этих двух работ.

— Ну-у, не знаю, — не сразу нашелся Матвей и понял, что здесь какой-то подвох.

— Действительно не знаешь. Ни в твоей, ни в моей работе нет ничего интересного. Это просто уменьшенные копии женской фигуры. В них нет ни мысли, ни чувств, ни удивления, короче говоря, никаких эмоций. А художественно — это в первую очередь эмоционально.

Матвей терпеливо таскал с собой вторую деревянную баклажку. Он не расставался с ней даже на лекциях. Ведя конспекты правой рукой, левой сжимал ее под столом. Через неделю он не выдержал и перочинным ножом срезал ее острые углы. Еще через неделю сделал выемку для большого пальца. Потом еще и еще, пока пальцам не стало удобно обнимать деревяшку с любой стороны. После чего он вдруг сделал сквозную прорезь с одного конца, потом добавил еще одну, совсем крошечную, с помощью сверла. Придя как-то с занятий, он слегка обжег древесину, а затем снял небольшое обугливание мелкозернистой наждачной бумагой. В результате поверхность бывшего бруска стала ступенчатой из-за выступающих смоляных слоев с глубокими провалами между ними.

Все это время Матвей не размышлял над своими действиями. Казалось, руки сами знали, что делать с заготовкой до тех пор, пока она сама не остановила их. Матвей вертел ее в руках и не верил глазам. Брусок превратился в изящную по силуэту и пропорциям, изысканную по фактуре вещицу. Ничего больше нельзя было ни отнять у нее, ни добавить. Изделие ни на что не походило и ничего не напоминало. Оно было свежо в своем образе и красиво. Мало того, оно, как нечто живое, просилось в руки, ласкалось и не хотело с ними расставаться. Матвей был поражен.

Когда он примчался к скульптору, тот, улыбаясь, долго крутил изделие в руках, радуясь за своего ученика.

— Убедился? — только и спросил он Матвея.

— Значит, подобное может сделать каждый, если будет строго соблюдать метод? — задал Матвей скульптору мучивший его вопрос.

— А сам-то ты как думаешь? — вопросом на вопрос ответил тот, продолжая обезоруживающе улыбаться.

— Не знаю, — честно признался Матвей.

— Процесс художественного творчества — божий промысел, как бы сказал философ в старые времена. Я могу с ним только согласиться.

Это был первый переломный момент в творчестве Матвея. После этого он будто начал жить в еще одном измерении — внутреннем. Ему казалось, что он стал слышать, как растет трава, как вздыхает земля под колесами грузовиков, как стонет от боли сломанное дерево. У Матвея было ощущение, что с него неожиданно сошла кожа и он чувствует своим телом малейшее колебание воздуха, тончайшие звуки, перепады температур, электромагнитных волн...

Матвей стал иначе видеть натуру. Ему было недостаточно просто изображать виденное. Теперь ему хотелось передать прозрачность, запах, печаль или радость, внутреннее напряжение или покой. Работы получались нетипичные и непонятные для многих. И чем более непонятными для окружающих были работы, тем с большим азартом он уходил в глубину своего внутреннего мира.

Первым, кто понял своеобразный стиль Матвея, был Аркадий Сергеевич Фомичев, известный свердловский художник, член правления Союза художников.

Экспрессивный, порывистый и в движениях, и в разговоре, и в принимаемых решениях, он первым почувствовал смысловую глубину работ Матвея. Прославленный художник сразу понял, что перед ним необычайно талантливый, тонко чувствующий мир художник. И, вероятнее всего, его ждал невиданный успех и признание...

Впервые Матвей увидел Урал на практике после четвертого курса. Долгая дорога от Ивделя по разбитому и заболоченному тракту-зимнику, через Бурмантово до маленького поселочка Суеватпауль Матвею показалась каторгой. Голод, который постоянно преследовал молодых практикантов, черные, звенящие тучи комаров и совершенно раздолбанный ГАЗ-53, который приходилось чуть ли не на руках выносить из каждой лужи, а лужи тянулись бесконечной вереницей. Дальше — больше. Ладно, если дождь идет час или два, пусть даже день, но если льет неделю и не собирается останавливаться? И каждый вечер, когда разжигаешь костер, нет ни огня, ни тепла, только дым, и ты лезешь в мокрую палатку снова голодным, искусанным комарами. Мокрый от дождя и пота, всовываешься в мокрый спальник и просыпаешься оттого, что твои ноги лежат в луже. А утром все тот же дождь, острые лямки, пружинистый мох под ногами, скользкие камни, комары и впереди бесконечность. Какая уж тут романтика!

...Но вот ты на вершине Отортена, горы не столь уж и высокой — 1182 метра над уровнем моря, но красивой и величественной. Над головой только чистейшее небо, а внизу, прямо под ногами, под почти отвесным обрывом, озерцо, из которого выбегает ручей, а через несколько километров превращается в могучую реку Лозьву. От масштабов и божественного простора у Матвея сердце готово было выскочить из груди, а по всему телу бежали мурашки.

Ребята были далеко внизу. Они не стали подниматься на вершину и теперь маленькими черными точками двигались по ручью к месту их стоянки. А Матвея гора удержала. Она взметнула его вверх и, держа на своей вершине-ладони, хвастливо демонстрировала своему гостю фантастические пейзажи, раскинувшиеся вокруг. Матвей крутил головой, то и дело ахая от невиданной им доселе Земли. Его поражали вершины и их бесчисленные отроги, гладкие обширные склоны, прорванные скальными выходами, огромные, покрытые изумрудными мхами и пестрыми лишайниками глыбы, змейки рек, тянувшиеся то ли хвостами, то ли головами к подножиям гор... Поражало настолько, что в голове то и дело проскакивала мысль: “А Земля ли это?”

— Лунт-Хусап — “Гусиное гнездо”, — вслух проговорил Матвей, словно поясняя кому-то стоящему рядом. — Или Лунт-Хусап-Сяхл — “Гора гусиного гнезда”, — добавил он немного нараспев, точно проверил название на звук. Перед подъемом он начитался странных и красивых названий окружающих вершин, запомнил их расположение на карте и теперь отгадывал, произнося вслух.

— Печерья-Талях-Чахль — продолжал он, глядя строго на север. — Койп, — перевел он взгляд чуть влево, где возвышалась куполообразная гора. — А это, стало быть, знаменитая Мань-Пупыг-Нер — “Малая гора идолов”. — В такую погоду с Отортена были видны и сами идолы — семь каменных останцев, похожих на уродливых гигантских людей, бредущих в задумчивости по склону.

— Яныг-Пут-Урын-Сяхл, Ялпынг-Нер, Вот-Тартан-Сяхл, — продолжал не без труда выговаривать Матвей, обегая взглядом окружающие его вершины. — И наконец, Тумп-Капай — “Гора-Великан”, — Матвей смотрел уже строго на юг. — А чуть левее должна быть Холат-Сяхл — “Гора мертвецов”. Ах, вот она где, голая и безжизненная.

Неожиданно Матвей почувствовал, что эти названия, имеющие столь необычное сочетание звуков, напоминают ему композицию его последних рисунков. По спине пробежал холодок. “Что это, случайное совпадение?”

Скользнувшее к западу солнце разбросало по восточным склонам, скалам и ущельям мазки теней от нежно-влажной умбры до глубокого фиолетового. Хребты стали выше, объемнее и... телеснее. Округлости вершин, хребтов и отрогов напоминали человеческие тела. Угадывались бедра и колени, плечи и локти, груди, кисти рук и более интимные места. Эти тела дышали, медленно, со скоростью движения теней, меняли свое положение, точно готовясь ко сну. Матвей очнулся от легкого холодка, пришедшего снизу от озера. Он только сейчас заметил, что внизу уже ночь.

Место для палатки, где ребятам предстояло прожить целый месяц, все трое подбирали долго и тщательно. Мишка Борисенко откровенно побаивался открытых горных участков, поэтому уговаривал товарищей остаться внизу, в лесной местности. Но тогда каждое утро им предстояло бы проходить до рабочих мест на пару километров больше, да столько же обратно вечером. Кроме того, внизу комары могли съесть их живьем. Толька Захаров, обстоятельный и хозяйственный, предлагал встать там, где много грибов, рыбы и дров.

Однако Матвей молча поднимался все выше по склону-тягуну к указанному на карте месту, где им предстояло отрыть несколько пробных шурфов и канав, чтобы “закрыть квадрат”. Чем руководствовался Матвей, он бы и сам не ответил. Было желание подняться как можно выше, подальше от кровососущей армады, пожить в горах, под облаками — вот, наверное, и все.

Поднимаясь по берегу бурной речушки с высокими и крутыми скальными берегами, они неожиданно вошли в маленький “оазис”. Ущелье распахнулось, образовав довольно обширную поляну, одна часть которой густо заросла низкорослым ивняком, а другая упиралась в отвесную скалу с неглубокой нишей. В нише ребята обнаружили груду золы и старых углей, четыре чурбака, оленьи черепа с рогами. “Стало быть, место обжитое”, — решили все трое и с облегчением начали ставить палатку и обустраивать бивуак.

Не сразу они заметили, что из-под скальной ниши выбегал ручеек. Он был настолько слабым, что казался просто мокрым участком под скалой. Однако несколькими шагами дальше был маленький, в метр диаметром, водоем, где скапливалась вода. Дно и берега этого водоема были аккуратно выложены плоскими камнями. Вода в него просачивалась почти незаметно, а выбегала веселым водопадом.

— Что это? Может, кто-то в детство играл, или было лень три шага сделать? — бросив камень в эту искусственную лужу, спросил Мишка Борисенко. Анатолий с Матвеем повернули головы и только теперь заметили этот водоем, зачем-то устроенный в трех шагах от речки.

Анатолий с Матвеем молчали, поскольку не находили ответа. Да и зачем?.. Есть это лужа, ну и пусть себе будет.

Вернувшись с Отортена, Матвей черпанул воды из этого водоема и поставил котелок на огонь. Ребята уже спали. Сделав первый глоток, Матвей сначала ничего не понял. Чай был какого-то иного вкуса. В нем появился привкус можжевельника, чаги, мяты и чего-то еще неуловимого. Незаметно он выпил почти половину котелка и отправился спать.

Забравшись в свой спальник, Матвей почувствовал необыкновенную легкость. Он закрыл глаза и тут же увидел... их палатку со стороны речки. Возле палатки догорал костер. Три чурбака, на которых ребята сиде