/ / Language: Русский / Genre:sf,

Аут

Наталья Иртенина

Мир сошел с ума. Словно по мановению волшебной палочки мир меняет свои очертания. Ты можешь заснуть в роскошном особняке, а проснуться без гроша в кармане под мостом. Неведомый властитель шутит и мстит, мстит людям, заставившим его родиться на свет. Он наслаждается страхом и страданиями. Он — Всесилен, но его можно победить.

Наталья Иртенина Аут

Посвящаю этот роман будущему моей страны.

Из Бездны в Мир пробиты черные дыры, каждая из которых называется личным сознанием.

(Л.Н.Гумилев. «Этногенез и биосфера Земли»)

Время — единственная река, которая никуда не течет. Будь иначе, ходока во времени ждали бы сплошные хронологические катаклизмы. Например, троянский конь мог бы быть заселен парнями спецназа и подарен татарам царем Иваном Грозным, осаждающим Казань.

Но в стоячих водах времени все нерушимо держится на своем месте и пребывает в неизменности…

Глава предваряющая

Возле купальни убогих, что у Овечьих ворот, необычайная суета и толпление. Такого не бывает даже внутри самой купальни, когда спускается к воде Ангел и растревоживает ее. Тогда из крытых галерей вкруг купальни выползают на свет больные и немощные. Хромая, ковыляя, торопясь, они устремляются к воде. Купель бурлит волнами и исходит теплым паром. Первые шагнувшие в воду, принявшую Ангела Господня, получают исцеление.

Суета проникает под крышу и тут же затихает. Хромые, увечные, расслабленные, трясущиеся, скорченные, изъязвленные жадно смотрят на человека, идущего впереди толпы. В пестром многолюдье смешались оборванные простолюдины и образованная знать в богатых одеждах и расшитых золотом поясах. Сопровождаемый этим собранием человек высок ростом и шагает твердо. На нем бедняцкая рубаха и накидка через плечо. Он останавливается перед лежащим в тряпье стариком и что-то спрашивает. Старик из последних сил тянет шею и трясет бородой, кивая. Из высохшей глотки слова выкатываются с трудом. Высокий снова говорит. И старик — лежавший на вонючем тряпье возле Овчей купели невесть сколько лет — встает, сгребает жалкую постель свою и идет к выходу. Толпа расступается, пропуская его.

И тогда стихшая было суета растекается с новой силой по всему переходу. Страждущие, уразумев дело, сползаются к высокому и окружают его. Он смотрит на них, и взгляд его замирает на лице тощего, покрытого язвами. «Возвращайся к себе домой», — говорит высокий. Тощий оглядывает себя — плоть его очистилась, язвы затянулись.

Но только двое знали, к кому истинно обращены были эти слова: высокий и другой, чужой, смотревший на него глазами тощего. Сказанные негромко, они с силой швырнули этого другого прочь, через два десятка сотен лет, в год 2097-й от Рождества Того, Кто произнес их…

Часть I

Глава 1

2058 г. Где-то в северной части провинции Ирландия

Гроза была несильной и не должна было продлиться долго. Но у «тарелки» Кварка настроение портилось и от менее неприятных событий. Она начинала ипохондрить, жаловаться на ревматизм узлов, требовать профилактического осмотра в стационаре. И вообще отказывалась признавать в Кварке высшее разумное существо, наделенное правом приказывать. Обыкновенно это случалось от жары, от дождя, туманов, повышенного радиационного фона, воздушных транспортных пробок, количества пассажиров больше трех, собак и младенцев на борту, а также после появления в сети новой игры для псевдоличностей. Смягчить непреклонность Самсона в таких ситуациях могла лишь женщина (не уродина), поскольку это искусственное создание мнило себя мужчиной и усвоило себе повадки бывалого бабника. Кварк завидовал тем, у кого «тарелка» выбрала женскую ипостась и млела от ласки. С такими жить было проще.

В эту ночь женщины у него под рукой не нашлось — слишком далеко залетел, пытаясь сбежать от собственного страха. Наоборот, присутствовало отягчающее обстоятельство — младенец на заднем сиденье, завернутый в первую попавшуюся тряпку и ладно бы орущий — так нет же, молчит, ублюдок, только кряхтит по-щенячьи и смотрит в спину Кварку белыми, слепыми глазами. Тот не оглядывался на младенца, но хребтиной чувствовал его мутную, белесую, жуткую незрячесть.

Из этого белого сочились в задубевшее нутро Кварка страх и омерзение, гнавшие его вперед, в темноту, под удары молний, на край света.

— Не полечу! Хороший хозяин в такую погоду собаку на улицу не выгонит, — лил свои сопли Самсон, летя на малой высоте. — Меня закоротит. Вода зальет мои схемы. Мембраны отсыреют. Движок чихать начнет… Ну вот. Я же говорил!

Движок и в самом деле чихнул раз, другой. В тихом гудении, угадываемом за раскатами грома лишь по едва заметной вибрации, наметились сбои.

— Начинаю аварийную посадку! — патетически взвыл Самсон и изобразил на экране нижнего обзора местный ландшафт, освещенный лазерными прожекторами машины. Под ними был дремучий лес, ощетинившийся, как копьями, верхушками хвойных деревьев.

— Только попробуй, корыто гангренное, — заорал Кварк, беря управление на себя. — В утиль сдам!

— А летать будешь на крылышках? — не без ехидства спросил Самсон, вытворяя в воздухе пируэты неповиновения. — На ангельских?

— К дьяволу крылышки, скотина микрочастотная, — рычал Кварк, вдавливая ладонь в сенсорный планшет. — Новую куплю!

— Не купишь. Куда тебе! Ты даже меня в приличный санаторий устроить не можешь, — жалобно язвил Самсон.

На «санаторий» Кварк действительно скупился. Еще бы не скупиться. В стационарах техобеспечения персонал услужливо избаловывает машины до такой степени, что хозяевам потом приходится вправлять своим «тарелкам» мозги всеми подручными средствами. Вплоть до прямого физического насилия.

— А мне, между прочим, на пенсию уже скоро, — продолжал ныть Самсон. — Другие хозяева свои старые машины холят и лелеют, пансион им обеспечивают, чтоб за ними ухаживали хорошенькие задастые техсестры в этих… в таких возбуждающих комбинезонах… Все, умираю! — заявил он вдруг и стал падать.

Падение, впрочем, было плавным и точно рассчитанным. Движок продолжал насморочно чихать, и Кварк ничего не мог поделать с туполобой, упертой техникой, которой дано право в экстренных ситуациях не подчиняться хозяину ради спасения человеческой жизни.

Кварк подозревал, что жизни его сейчас ничто не угрожает, — просто лукавый и трусливый Самсон отыскал внизу, среди страшно нацеленных в его днище деревьев, полянку. Даже не полянку, а мелкую проплешину в густой шевелюре леса. И, упав на нее воробышком, прочно угнездился среди мокрых кустов и травяных кочек.

— Тьфу на тебя, симулянт, — досадно сплюнул Кварк, открыл дверцу и высунул ногу наружу. Но тут же втащил ее обратно и захлопнул дверцу. Дождь хлестал как сумасшедший. Но гроза ушла в сторону.

Кварк оглянулся на страшного младенца. Тот возил ручками, сопел, попискивал. Перед тем как бросить его в машину, Кварк отмыл его от крови, сунув под сильную струю воды, — не пачкать же мерзким ублюдком обивку. Но даже тогда младенец не орал. Хоть это и лучше, чем если бы он заливался ревом, Кварку его молчание действовало на нервы.

На левом плече ребенка остались две длинные ранки-царапины, уже подсохшие, — только и всего.

А ведь он не должен был выжить. Ему полагалось сдохнуть, не родившись.

Приборная панель издала мягкий тренькающий сигнал, привлекая внимание Кварка. По экрану поползли крупнобуквенные строчки — заголовки новостных материалов за последние несколько часов. Кварк с интересом уставился на экран, шевеля губами, — читал он плохо, медленно, повторяя шепотом прочитанное. Один из заголовков заставил его напрячься. Приняв позу женщины, у которой начались схватки, Кварк несколько раз внимательно перечитал его.

КРОВАВАЯ МЕССА В РАЗВАЛИНАХ ДРЕВНЕГО СОБОРА

Затем он вызвал на экран материал и пятнадцать минут изучал его, беспокойно двигая губами, бровями и ногами. Короткая заметка сообщала: «Полицейский патруль города Шауляй в двадцать три сорок по местному времени пятнадцатого июня обнаружил среди остатков старинного ритуального сооружения труп растерзанной женщины. Вокруг трупа во множестве наличествуют следы сектантско-мистической оргии, которую специалисты по истории называют „кровавой мессой“ и связывают с тайными культами зла, корни которых уходят в античную эпоху и в средние века. Прибывшая на место преступления группа спецдознания установила, что женщина была беременна и, вероятно, сама наносила себе раны большим ножом, целя в живот. Ребенок пока не обнаружен, скорее всего, его, наверняка мертвого, забрали с собой изуверы, проводившие гнусный ритуал. Все усилия полиции сосредоточены сейчас на том, чтобы отыскать следы похищенного ребенка и по возможности спасти его, хотя на это почти нет надежды».

Кварк хмыкнул, презрительно скосив глаза на сторону, и отключил информ-сервис.

Ублюдка им не найти. Никогда. Потому что он все равно сдохнет. Здесь, в лесу. Его сожрут волки. Или хорьки. Или муравьи-хищники.

Так сказал Кварку внутренний голос. Поганый внутренний голос велел ему тащить младенца в глушь, в дремучие леса, вместо того чтобы прикончить сразу, на месте. Кварк не стал входить в мотивы внутреннего голоса и не раздумывая погнал Самсона на север.

Вот, приехали. Что теперь? Теперь нужно уйти подальше от поляны и бросить там ублюдка. Чтобы ни одна паскуда…

Кварк перегнулся через спинку переднего сиденья и сгреб младенца вместе с его оберткой.

— Включи свет по периметру, — мрачно бросил он Самсону, выбираясь наружу, под дождь. Не хватало еще заблудиться в этой глухомани.

Ублюдка он держал под мышкой головой вперед и шел, оскальзываясь на неровной земле. Чертов младенец продолжал молчать как проклятый.

Через каждые два десятка метров Кварк оглядывался на светящуюся полосу в боку «тарелки». Этот маяк придавал ему уверенности. Чем дальше он уходил, чем тоньше, прерывистее становилась белая линия, тем веселее было идти — от мысли, что наконец-то он сейчас избавится от ублюдка и забудет о нем навсегда.

Он насквозь промок и упрямо взбирался по пологому подъему, ощупью цепляясь свободной рукой за корни деревьев, выпяченные из земли, и низкие высохшие ветки. В последний раз оглянувшись назад, на «тарелку», он не увидел ничего, кроме темноты, и решил, что дальше не ступит ни шагу. Слишком много предосторожностей ради несчастного ублюдка.

И тут же, развернувшись снова по направлению пути, уперся лбом в стену.

Она встала перед ним невидимо, укутанная в плащ непроглядной темноты, но вполне осязаемая. Кварк отскочил, как ужаленный лазерной иглой, и вытянул вперед руку. Стена была теплой и шершавой — термобетон. Кварк выругался вполголоса, несколько секунд раздумывал, затем двинулся вдоль стены.

Через несколько метров она завернула под прямым углом и Кварк вместе с ней. И здесь его атаковали. Сначала раздался угрожающий рык, почти сразу перешедший в мощное предупредительное гавканье, а затем под ноги Кварку кинулась огромная псиная туша. И сразу же лай сменился жалким скулежом.

Кварк, едва удержав равновесие, шатнулся назад, но тут же понял по металлическому звону, что псина на цепи и достать его не может. Однако приятного все же мало. Он догадался, что причиной собачьего скулежа была вовсе не недоступность внезапного врага, пришедшего из тьмы. Псина теперь жалась невидной тенью к стене и негромко, утробно выла. Чуяла проклятого младенца.

Кварк уже понял, что место обитаемо, а искать другое он не собирался. Ублюдок успел осточертеть ему.

Невдалеке на высоком столбе тускло горел фонарь. Свет его был синим и почти не разгонял темноту вокруг. Кварк лишь различил темные очертания строений позади фонаря. И то, рядом с которым он находился, и те, напротив, были похожи на бараки лесодобытчиков.

Скрипнула открывшаяся дверь, и Кварк увидел высветлившийся на земле прямоугольник, перечеркнутый бесформенной тенью. Потом тень слилась с темнотой, и из-за угла вынырнул яркий луч фонаря.

— Чтоб тебя, окаянная животина, — раздался голос, хриплый, но явственно женский. — А ну заткнись, глоткодер, не то… Э, это еще кто тут?

Луч фонаря прошелся по Кварку и ослепил его, остановившись на лице. Тот поднял руку, закрываясь.

— Ты кто такой? Чего тут шляешься? — грубо спросили его.

— По делу, — угрюмо ответил Кварк. — Убери фонарь, женщина.

— Какому еще делу? Здесь частная территория. — Луч света скользнул вниз. — Э, а это у тебя что там? Кукла?

Кварк видел лишь силуэт женщины, но было ясно, что она не старая, в одной только рубашке и накидке на плечах и, кажется, чуть-чуть на «стимуле». Это значило, что ему нечего опасаться. Нужно только взять инициативу в свои руки. «Стимульн ы е», несмотря на внешнюю враждебность, доверчивы как котята.

— Это… ребенок, — сказал Кварк и шагнул к женщине. — Маленький, беззащитный ребенок. Я должен оставить его здесь, понимаешь? Я не могу держать его у себя.

— Ну… — неуверенно проговорила женщина и тут же, замахнувшись фонарем, прикрикнула на тихо подвывающую псину: — Заткнись, сказала. Развылся тут, дармоед… Пошли в дом, — кивнула она Кварку.

«Дом» оказался небольшой конурой разделенной пополам тонкой стенкой. Перед тем как войти, Кварк разглядел еще несколько дверей по фасаду здания, ведущих, очевидно, в такие же убогие норы.

Внутри жилища стоял густой смрад от лежалого нестиранного тряпья, женской нечистоты и развешанных всюду травяных пучков. Единственное окно было глухо запечатано. Кварк, морщась от вони, сложил младенца на невысокой тумбе у входа и сел на табуретку, оглядываясь.

— Чего, не нравится? — Женщина скривила в усмешке лицо и сложила руки на груди.

Теперь Кварк видел, что она совсем не уродина, как решил вначале, и несмотря на нечистоплотность, наверняка может возбуждать.

— Кто тут живет? — спросил он, не ответив на ее глупый вопрос.

— Мы тут живем. Община.

— Кого община?

— Камнепоклонников. — Женщина снова коряво усмехнулась и скосила глаза на кончик носа, став похожей на ведьму.

— Угу, — ответил Кварк и задумался. Потом спросил: — Жрать у тебя есть?

Женщина пожевала губами и дернула плечами. Затем пошла во внутреннюю комнатенку, поискала там и вынесла обломанную с краю большую булку и холодный, засохший кусок мяса, облепленный хлебными крошками. Кварк молча и долго жевал языческое угощение, думая о том, едят ли камнепоклонники камни и если едят, то хорошо, что он не обязан уважать их обычаи.

— Тебя как звать? — спросил он наконец, вытерев губы ладонью.

— Квеста.

— Ну вот что, Квеста, — сказал Кварк, замолчал и, открыв рот, ковырнул пальцем в зубах. — Воды дай. Если другого нет.

Квеста снова нырнула вглубь жилища и вышла, протягивая бутылку с темной жидкостью. Кварк осторожно хлебнул из горла. Оказалось — какой-то ягодный настой. Он отпил половину и отставил бутылку.

— Ну вот что, женщина, — повторил он. — Младенца тебе оставляю. Делай что хочешь с ним. Хочешь — камню вашему скорми. Хочешь — псине своей отдай.

— Сам бы и скормил, — огрызнулась внезапно Квеста и ушла за стенку, облив Кварка чем-то темным, скользнувшим из глаз ее.

Кварк вдруг тоже разозлился невесть на что, метнулся за ней и, налетев сзади, повалил на пол. Квеста не сопротивлялась, видно, была привычна к такому обращению. Он перевернул ее, задрал высоко подол рубашки, обнажив полные груди и закрыв ей голову.

Быстро сделав свое нехитрое дело, он отвалился от нее, как насосавшаяся крови пиявка, и затих на полу. Испытанное короткое удовольствие мешалось с отвращением к немытому, кисло пахнущему телу женщины.

Квеста, полежав немного без движения, стянула подол рубахи с лица и кое-как прикрылась. Чуть погодя медленно села, протянула руку и пошарила на столе, накрытом старой облезлой клеенкой. Кварк наблюдал за ней и увидел, как она бросила в рот несколько желтых крупинок. «Стимул», простенький галлюциноген, дающий иллюзию чистоты, легкости, ясности. Ему она не предложила, да он бы и не взял. Не любил. Его стимулы были посильнее. Кварк мысленно выругался. Если б не эти его стимулы, не валялся бы он сейчас в этом дерьмовнике, не шатался бы по лесам со слепым ублюдком под мышкой. Но это такое дело. Однажды вляпавшись, уже не выплывешь.

Внезапно он осознал, что уже несколько минут слышит какой-то гадкий заунывный звук. Сначала подумал, что это скулящая псина на улице взяла на октаву выше. Но когда Квеста тяжело, будто со штангой на плечах, поднялась с пола, скрылась за перегородкой и принялась там фальшиво агукать, он с удивлением сообразил, что это подал наконец голос младенец.

В тот же миг его заставил подскочить истошный, полоумный вопль. Крик еще продолжался, а Кварк уже прыгнул к тумбе, где лежал ребенок, и уставился на него. Потом перевел взгляд на женщину. С побелевшей, перекошенной физиономией она пятилась от младенца, тыча в него пальцем.

— Он… он… а-а-а-а-а-а… — Голос ее дрожал и был жалок.

— Он, он, — брезгливо передразнил ее Кварк. — Ну чего он?

Младенец сучил ножками и ручками и почти визжал. Кварк, морщась, глядел на белки его уродливых, слепых глаз. Только белки — ничего больше. Конечно, жуткое зрелище, но зачем же так орать?

— Он… — всхлипнула женщина. — Черви… белые… из глаз… а я… погладить его… а он… а они… — она начала икать, — как… высунутся… черви… толстые… мерзкие… ох… страшно… забери его…

— Ну уж нет, — отрезал Кварк, вглядываясь в глазницы орущего ублюдка. Никаких червей там не было. Хотя… Если напрячь воображение, то… Можно. Можно увидеть в этом белом, влажном толстые спины спящих там, внутри, червей. Кварка передернуло.

— Ну хватит, — жестко бросил он женщине, лепечущей околесицу. — Где твои червяки?

Он схватил ее за плечо и подтащил к тумбе, заставив смотреть на младенца.

— Они… это… спрятались… обратно…

Галлюцинации, порождаемые «стимулом», жили очень недолго.

Кварк отпустил женщину, и она рухнула на табуретку. Он стал втолковывать ей:

— Запомни, дура. Никаких червяков не было. Тебе примерещилось. Этот вопящий кусок мяса останется у тебя. Будешь заботиться о нем. Кормить, поить, одевать. — Кварк вдруг замолчал, осознав собственные слова.

Почему он не размозжил ублюдку голову там, в соборе? Почему привез сюда? Почему теперь велит этой дурище обихаживать его?

Но все это были вопросы без ответов, и Кварк перестал задавать их себе. Какая разница, зачем он делает все это. Лишь бы избавиться от ублюдка.

— Ты поняла?

Квеста судорожно закивала головой. Кварк сунул ей в руку недопитую бутылку с ягодным пойлом. Женщина долго пила, обливаясь, потом закашлялась.

— Ка… к… как… его… зовут? — спросила она наконец.

— Его зовут Ублюдок. Все. Я иду спать. Заткни ему глотку чем-нибудь. Наверно, жрать хочет.

Кварк ушел за перегородку, стянул с себя полупросохшую одежду и, голый, завалился на бабью постель в углу, тоже затхло воняющую. Через две минуты он уже храпел.

Дождь прекратился еще ночью, и к утру зелень вокруг поселения язычников сияла бриллиантовым светом.

Кварк постоял немного на низеньком крылечке перед жилищем Квесты, потягиваясь и осматриваясь.

Самой женщины в доме не было. Одеваясь, Кварк глянул мельком на младенца, завернутого в новое тряпье и уложенного в коробке из-под консервов. Ублюдок спал, сопя и чмокая.

Поселок камнепоклонников состоял из четырех одноэтажных бараков, в каждом по десятку отдельных конур. Серые коробки на плеши посреди леса смотрелись убого и нагнетали тоску. Хозяйством язычники, судя по всему, не занимались, в земле не ковырялись. Значит, не изолянты, как нынче модно — селиться кагалом на отшибе и впадать в каменный век, совокупляясь с духами матери-природы. В стороне от бараков Кварк приметил пару грузовых «тарелок».

В противоположном «аэродрому» конце поселка виднелась совершенно лысая, вытоптанная площадка. Посреди нее торчал каменный столб, фаллос матери-земли. Кварк не обратил бы на площадку внимания, если б не бредущие туда от бараков группками и поодиночке обитатели поселка. Подгонял их унылый, рахитичный звон — удары металла о металл. Где находилось било, Кварк не разобрал.

Он спрыгнул с крылечка и тоже пошел к площадке. В животе тянуло от голода, но на завтрак в ближайшее время рассчитывать не приходилось. Кварк решил немного развлечься видами аборигенов и их богослужения, а затем возвращаться к Самсону.

На него почти не смотрели, до пришлого незнакомца никому не было дела. На площадке вокруг идола собралось человек пятьдесят. Среди взрослых жалась небольшая кучка детей-оборванцев, от карапузов до подростков. Люди вяло переговаривались, зевали, чесались и сморкались в землю. Кварк стал рассматривать идола. Тот состоял из двух камней: нижней высокой, обтесанной подставки и взваленной на нее глыбы, напоминающей человечью голову. В ней были высечены глазные впадины, толстый плоский нос и распяленные губы. Образина являла собой явный афро-негроидный тип и дарила своих жертвоприносителей презрением.

Кварк отыскал взглядом Квесту и подошел к ней.

— Эта харя и есть ваш бог? — спросил тихо.

— Он все слышит, — так же тихо ответила она, не подняв глаз.

— Да мне-то что. — Кварк пожал плечами. — Я сейчас ухожу.

Женщина покачала головой.

— Раз пришел к богу, стой до конца. Никто не смеет покинуть ритуал кормления бога до тех пор, пока он не насытится. Иначе ты умрешь. Он съест твою душу.

Кварк ухмыльнулся.

— Мой бог сильнее этого х… каменного. — Он с вызовом посмотрел на злобное личико идола.

Женщина снова покачала головой и что-то зашептала себе под нос.

Толпа расступилась, и внутрь кольца вокруг идола ступил человек. Он был столь гротескно и презабавно облачен, что Кварк сразу признал в нем жреца. На нем была рогатая шапка из лохматой звериной шкуры, юбочка до колен из тонких, жестких гремучих пластинок, имитирующих камень, и длинные узкие кожаные рукава, укрепленные на плечах ремнями. Торс и ноги оставались голыми.

Жрец начал ходить кругом идола, размахивая руками и что-то мыча, наверное, ритуальное песнопение. Так продолжалось минут пять. Потом толпа снова расступилась, и в круг была торжественно внесена большая кастрюля. Кварку почудился запах жидкого пищевого концентрата. Жрец, продолжая голосить, рукой ткнул сначала в кастрюлю, потом в изножье идола. Те двое, что принесли кормежку для бога, опрокинули кастрюлю возле камня, выливая питательную массу на землю. Мутное желеобразное вещество осело вокруг идола склизким сугробом и начало медленно растекаться.

Кастрюлю унесли. Жрец, немного подождав и бормоча священные слова, вдруг задрал спереди свою юбочку и начал мочиться на еду бога.

— Что это он делает? — поинтересовался Кварк у Квесты.

— Святая вода, — пробормотала она в ответ и завалилась на колени, ткнувшись лбом в землю.

Вслед за ней и все остальные попадали на лица свои и замерли в благоговении. Жрец закончил облегчаться и тоже пал на землю, отклячив зад.

Кварк плюнул, повернулся и зашагал прочь.

И никто не видел, как в воздухе возле каменного идолища внезапно материализовалась тонкая металлическая стрела и полетела вслед пришлецу, не пожелавшему поклониться богу.

Острие целиком вошло в затылок Кварка, бросив его на землю лицом вниз.

2071 г. Побережье Средиземного моря

Вилла стояла почти у самой воды, и окна в доме закрывались едва ли на несколько недель в году: хозяин особняка нуждался в благотворном воздействии морского воздуха. Он был малоподвижен, не любил прямого солнечного света, и единственным его другом вот уже несколько лет был ветер, свободно гуляющий по комнатам и коридорам большого двухэтажного дома.

Все в округе знали владельца виллы под именем Стиг. Но никто из них не знал и знать не мог, в результате чего он стал почти полным паралитиком. Об этом могли рассказать только те странные, мрачноватые и неразговорчивые, личности, что время от времени посещали виллу, внезапно появляясь и так же внезапно испаряясь. Но их никто не спрашивал об этом, а если бы и спросили, то получили бы в ответ молчание.

Стигу было пятьдесят лет. Мощное некогда тело за годы прикованности к постели и к инвалидной коляске усохло. Глаза, которыми раньше он мог повелевать без слов, потускнели, пожелтели, и уже никому не могли внушить трепет. Но голова, как и прежде, оставалась ясной, мысль работала четко и быстро, и сдаваться без борьбы Стиг не собирался. Он по-прежнему крепко держал в кулаке своих мальчиков, как называл их про себя, и не позволял им усомниться в его праве распоряжаться их жизнями.

На закате он любил сидеть возле распахнутого окна, пить крепчайший кофе без сахара и смотреть на медленно зеленеющие воды. И не любил, когда нарушали его вечерний тет-а-тет с видом на море. Желтоватое лицо паралитика тогда желтело еще больше, и единственная работающая рука начинала мелко подрагивать, расплескивая кофе.

Но на этот раз новость была важной.

Доверенный слуга, посвященный одной из не самых низших степеней, еще не закончил докладывать о приезде гостя, как тот ввалился в комнату, возбужденный и размахивающий руками.

— Его нашли, господин Стиг.

Инвалид не успел донести чашку до стола, рука непроизвольно дернулась, и остатки кофе вылились на шелковое покрывало, прятавшее от чужих глаз ненужные, предательски неподвижные ноги.

— Проклятье!.. Подробнее! — не сдержавшись, рявкнул Стиг и сорвал с ног испорченный шелк.

— Провинция Ирландия, глухой лесной массив на севере острова, деревня камнепоклонников.

Вестник, молодой, лет двадцати пяти, дрожал, будто от холода, и жадно глядел на кофейник.

— Хм, — негромко произнес Стиг, задумчиво уложив гладко выбритый подбородок на грудь. — Так вот куда его упрятал этот дурак. Кто его нашел?

— Парни Вервольда из «Пентаграммы». Они там все разнюхали как следует. Прижали немного приемную мать мальчишки, очень несговорчивая оказалась. Она рассказала, что тот, кто оставил ей младенца, умер в тот же день.

— От чего? — Стиг поднял брови.

— Его убил гнев их божества. Так она сказала. Старуха немного полоумная, парни говорят, что она, кажется, боится своего приемыша.

— Еще бы, — совсем неслышно пробормотал Стиг. — Даже я его боюсь.

— Что, господин Стиг?

— Я спрашиваю: они видели мальчишку?

— Видели. Но для этого им пришлось полазить по лесу. Он совсем дикий, ни с кем не общается, все время шляется невесть где… Только…

— Что — только? — резко бросил Стиг

— Господин Стиг, парни говорят, мальчишка слеп, как придонная рыба.

— Слеп?! — Стиг вздернул голову, наставив зрачки на гостя. Растерянность расплывалась по иссохшему лицу. И снова подбородок упал на глухо застегнутый воротничок рубашки.

— Ну да. Старуха сказала, у него звериное чутье и он никогда не заблудится, даже в незнакомом месте. За ним и еще какие-то странности водятся, парни не разобрали толком, в чем там дело. И, говорят, — страшилище знатное. Мурашки по спине, когда видишь. От него даже собаки бегают, хвост поджав.

Стиг долго молчал. Неподвижная фигура его со склоненной головой напоминала не то восковую статую, не то свежего покойника, еще не обнаруженного родственниками. Гость переминался с ноги на ногу, ожидая новых вопросов или указаний.

— Какое у него имя?

— Все, кто там живет, зовут его Ублюдком. Но старуха сказала, что сам себя он называет Морл.

— Морл, — повторил Стиг, растягивая согласные в этом царапающем слове. — Морл. Гадкое имя, но ему подходит. А с его соседями мы разберемся. Потом. Передай магистру Ларсу: сейчас ничего не предпринимать, только следить. Наблюдение за мальчишкой вести постоянно и скрытно. Обо всех чрезвычайных обстоятельствах немедленно сообщать лично мне. Посылать людей потолковее, чтобы разобрались там с его странностями, что да как. Все, можешь идти, Смарт. Скажи Джамперу, чтобы накормил тебя.

— Да, господин Стиг.

Инвалид проводил гостя долгим, ничего не выражающим взглядом. Тонкий, изящный, почти женственный Смарт был его родным сыном, но совсем не походил на отца ни лицом, ни телом. Мальчик ничего не знал о своем происхождении. Стиг отнял его давным-давно у матери, поместил в привилегированный приют, а когда тот вырос, помог пройти через ступени инициации, приблизил к себе, сделал почти что своим секретарем. Должно быть, мальчик далеко пойдет. По крайней мере, будет пытаться. Все-таки наследственность.

Но сейчас нужно думать о другом, строго напомнил себе Стиг. Сейчас нужно все снова перебрать в памяти — не упустил ли какую деталь, все ли правильно тогда понял, точен ли расчет и, главное, стоит ли идти на это , когда настанет время?

И, кстати, может быть, несчастный Кварк и не был таким уж дураком, украв тогда младенца и спрятав его в глуши, до которой рыцари Пирамиды добирались столько лет?

Этого ребенка Стиг ненавидел с тех самых пор, как обнаружил себя в окружении госпитальной стерильной белизны, на жесткой корсетной кровати, беспомощным неподвижным бревном, на котором жили только глаза. С тех самых пор, как младенец отнял у него все: жизнь, силу, власть, могущество, превратив в полутруп.

Полутруп не мог позволить себе даже думать о мести. Во-первых, едва лишь его тяжелый, как гиря, язык вытолкнул наружу слова о младенце, ему сообщили, что ребенок исчез. Бесследно пропал также кое-кто из ближних посвященных, присутствовавших на Ритуале. Разумеется, эти два факта были связаны между собой.

Тот день стал началом многолетних поисков ребенка, которого никто из них никогда не видел. Они видели лишь нечто багровое в свете фонарей, бесформенное, похожее на сырое мясо, вывалившееся из живота умирающей на алтаре жертвы.

Во-вторых, Стиг боялся. Страх жег внутренности сильнее ненависти.

Существо, которое они приманивали двойной кровью — женщины и ее плода, — должно было войти в тело человека, проводившего Ритуал. Этим человеком был Стиг.

Он не знал тогда, как выглядит Существо. Знал лишь, что оно приходит на призыв из реальности-двойника, антимира, где все наоборот. Наоборот, пришедшее оттуда сюда, дает зовущему все — и даже больше. Стигу нужно было все — и даже больше. Ему нужно было, чтобы Существо пришло — и осталось в их мире, и правило миром. Для этого требовался носитель. Стиг решил тогда, что никто, кроме него, не достоин стать носителем Существа.

Существо пришло. Было ли оно действительно столь мерзким на вид или таким его сделал дым от брошенного в огонь порошка редкой африканской лианы, Стиг не знал до сих пор. И не стремился узнать.

Существо видел только он один. Все бывшие с ним ничего не заметили. Точнее, видения были у каждого свои. Стига они не интересовали. Существо приходит в окружении свиты, но само показывается только тому, кто ему нужен.

Стиг Существу был нужен. И все-таки он ошибся. Он нужен был Существу вовсе не для того, на что рассчитывал.

Существо сказало ему, что он все сделал правильно — но его претензии стать носителем бесконечно смешны. Его глупая, слабая плоть не выдержит даже прикосновения Существа. И оно продемонстрировало это. Существо вытянуло что-то похожее на руку и дотронулось до человека.

Все остальные видели только, как он падал. Спиной на камень пола. Внезапно, резко, жестко. И в полной тишине всех поразил громкий хрусткий звук, как будто разом обломили толстую сухую ветку.

Сквозь беспредельную боль первых секунд, до того, как лишился сознания, Стиг услышал слова: «Мне нужен он!». И та же «рука» коснулась бесформенного багрового месива на ступеньках алтаря. Существо оставило на младенце свою печать.

Разумеется, никто другой не слышал этих слов.

Полгода Стиг лежал в коме. Два года ему понадобилось, чтобы научиться сносно говорить. Еще через три ожила левая рука. Большего сломанный позвоночник дать ему не мог.

Если бы младенец так вовремя не исчез, он умер бы вместе с матерью. Но пуповина была перерезана, и следы умело заметены.

Нет, Кварк не был дураком.

Или…

Или им руководило Существо. И убило его, когда дело было сделано. А потом вернулось в антимир — ждать.

Теперь мальчишке тринадцать лет. Он дик и нелюдим. Он не видит мира, но чует его звериным нюхом. И еще… пока неясно что. Какие-то «странности».

Когда ему исполнится восемнадцать, он должен участвовать в Ритуале. Существо снова придет в мир и уже никогда не уйдет из него.

Стиг давно догадался, только страшился признаться самому себе, — Существо обладает собственной волей и, скорее всего, преследует собственные цели. По сравнению с ними все тщеславие, властолюбие и ненасытность мастера Пирамиды Стига — ноль.

Очевидно, дурак во всей этой истории все же есть — и это он, великий Стиг, ныне полутруп. Но отступить невозможно.

Глава 2

2097 г. Бывшая Русская Европа, столица мира, именуемая Город

Кубику очень не хотелось просыпаться. Он знал, что когда проснется, ему будет гадко, стыдно и больно. Поэтому тянул до последнего. Но открыть глаза в конце концов все равно пришлось.

К счастью, голова болела совсем чуть-чуть. Разбитая физиономия и вовсе не ощущалась, как будто ее заморозили.

А вот с эмоциями дело было плохо. Кубик догадался, что прочно впал в депрессию и теперь вылезет из нее только в новом сценарии. То есть в следующем месяце. Если, конечно, очередной ре а л не будет превосходить нынешний по уровню идиотизма.

Кубик оглядел совершенно незнакомый потолок и нависшую над головой закорючку лампы, тоже не родных очертаний. Внезапно обрадовавшись, удивился — оказывается, следующий месяц уже пришел, а вместе с ним заработал и новый сценарий. А это, видимо, его городская квартира в новых декорациях. Однако следом и огорчился — совсем запустил свои рабочие обязанности, отчет за прошедший месяц должен был быть составлен и отправлен в информаторий еще накануне.

Но тут он повернул голову и увидел бледно-голубые, словно выгоревшее небо, глаза, изучающие его с расстояния пятидесяти сантиметров. К глазам прилагались совершенно рыжие короткие, торчащие в стороны волосы и блестящая иссиня-черная кожа. Увидев это сочетание в такой близи, Кубик испугался и быстро отвернул голову. Впрочем, мог бы уже и привыкнуть.

В тот же миг он сообразил, что радость была преждевременной — новый месяц не начался. Кошмар под названием «Торжество справедливости» продолжается. А незнакомый потолок и не родная лампа объясняются просто — загулял. До потери памяти. Что, к слову, бывало не так уж часто.

— Ты кто? — спросил он, снова осторожно поворачиваясь к женщине.

— Герта, — с готовностью откликнулась она. — А ты?

— Кубик, — сказал Кубик, как всегда смущенно. Имя было немножко смешным, но отчего-то он не мог с ним расстаться. Жалко было, сроднился за двадцать пять лет жизни. А может быть, ему и нужно было выглядеть немножко смешным — чтобы не чувствовать себя идиотом в этом странном, необъяснимом, нелепом мире.

— Какое смешное имя, — произнесла Герта, глядя на Кубика преданно и скучно. Даже не улыбнулась. Тупая констатация фактов — все, на что способно большинство населения Города. Или даже мира. Кубик никогда не покидал своего Города. А зачем? Везде одно и то же. Это всем известно.

— Мы с тобой… ээ?

— Конечно. А ты не помнишь? Вообще-то мне понравилось.

— Да? А как я сюда попал? Я помню только, как меня били. Дальше — обрыв.

— А за что били, помнишь?

Кубик принялся размышлять. Да, кажется, он помнит, за что его обиходили. Он потрогал лицо — и понял, что большая часть его залита жидким пластырем. Удобная штука — высыхает моментально, обезболивает и кожу совсем не стягивает. И водой не смывается. Только бриться нельзя. Но это ненадолго — дня два. Пластырь быстро регенерирует поврежденную плоть. Все это Кубик знал со слов своей личной аптечки, инструктировавшей его всякий раз, когда он залезал в нее за каким-нибудь пустяком.

— За то, что у меня белая кожа. За то, что я молод. За то, что я не лысый, — грустно и саркастично перечислял Кубик. — Ты не ответила. Почему я здесь?

Герта пожала плечом.

— Потому что я тебя сюда привела. Я здесь живу. А развлекаюсь в той забегаловке, где тебя раскрасили. Ты был такой… несчастный. Один в окружении всех этих черных рож, от которых меня уже тошнит… И пить совсем не умеешь. Развезло с первого стакана… Я сказала им, чтоб оставили тебя в покое, потому что ты со мной.

— И они тебя послушали?

— Попробовали бы не послушать, — усмехнулась Герта.

— Значит, ты меня пожалела, — констатировал Кубик.

— А что, нельзя? — Герта попыталась сотворить надменный, гордый вид, но у нее не вышло. Вместо гордячки получилась истеричка. Кубику пришло в голову, что из них двоих жалеть скорее нужно ее, а не его. — Мы что же, второй сорт, черножопое быдло, которое не может посочувствовать белому мальчику? А ты такой особенный, да? Что тебя даже всеобщая справедливость не касается?

Она порывисто перевернулась на другой бок, и Кубик вздрогнул, услышав глухой нутряной вой. Так воют хворые кошки, у которых внутри что-то сильно болит.

Кубик не пытался ее успокаивать. Ему самому было слишком тоскливо от торжествующей вокруг справедливости. Уже две недели он носа на улицу не высовывал, но тут не выдержал, сел в «тарелку», и вот чем все закончилось. Стыдом и болью.

Но не виноват же он, что служит в Центре и потому не подвержен объективному воздействию реальностей — ни заданному сценарием, ни самопроизвольному. Не виноват!

В открытом дверном проеме он вдруг увидел мальчика. Черного. Ребенок лет восьми глазел на них с выражением истощившегося долготерпения. Кубик растерянно завозился, натягивая простыню на совершенно голое женское тело, содрогающееся в горьком плаче.

— Хочу есть, — хмуро сказал мальчик.

— Ты что, маленький? Сам найти не можешь? — тут же взвилась Герта, перестав выть. Мальчик выслушал окрик равнодушно и сразу исчез.

— Навязался на мою голову, — сердито пожаловалась Герта.

Кубик понимающе покивал.

— Да-а. Дети. Мне кажется, мы должны их любить… И временами мне кажется, что нам не дают их любить.

— Почему это тебе так кажется? — с подозрением спросила Герта, снова поворачиваясь к нему черно-рыже-голубым лицом. — Кто не дает?

— Законы природы. — Кубик пожал плечами. — Не очень приятно в это верить.

— Может, ты веришь в байки про Божество?

Кубик поугрюмел.

— Нет. Просто мне кажется, что лучше матерям самим растить своих детей. И отцам. И любить их.

— Да за что их любить?

Кубик подумал.

— У тебя в прошлых ре а лах были дети?

— Не помню, — мрачно отозвалась Герта.

— Вот. А если бы были, ты бы знала, за что их любить… Если это законы природы, значит, у природы нет детей. Поэтому она так бесцеремонно распоряжается чужими. И вообще всеми… — Кубик прикусил язык: чуть было не сорвалось с него «всеми вами», — всеми нами.

Но Герта не преминула съязвить:

— Да уж, особенно тобой. Вон какой беленький да ладный. — Она вздохнула. Немного погодя продолжила: — А может, этот, — махнула рукой на дверь, — мой и есть. Сын. Да. Вот так. Я же была беременна. Кажется. Давно. Не помню. — Звучный всхлип.

Кубик протянул руку и погладил ее по рыжей голове.

Странные все-таки эти законы природы. Если, конечно, это законы, а не что другое. Противоестественные. Ненормальные.

Да и вот еще что: откуда он знает, что это ненормально? Сколько Кубик в себе ни копался, а сказать не мог — откуда. Просто знает. Такой уж родился. Или это сам он — ненормальный? Урод?

Детства своего Кубик не помнил. Впрочем, как и все. Но наверняка оно не отличалось от жизни сегодняшних мальчишек и девчонок. Тех, что попадают в случайные руки, как тот, в соседней комнате, тех, что шайками шныряют по улицам, тех, что временно живут в приютах под наблюдением апатично-тупых симов. Каждый новый ре а л рвет все устоявшиеся за месяц связи, разбрасывает людей, как щепки, соединяет их в произвольном, невычислимом порядке. И стирает память за тот же месяц. Новый сценарий, новая реальность, новая жизнь.

Кубик был рад, что попал в Центр. За год работы там он убедился — служащие Центра обладают бесценными привилегиями.

Баловни природы? Кубик искренне сомневался в этом. Даже принадлежа официально к клану ирчей, толкователей законов природы, — сомневался…

— Я хочу есть, — мальчик снова укоризненно смотрел на них исподлобья и теребил губу.

Герта без слов встала, накинула халат и отправилась кормить подкидыша.

Кубик продолжал страдать, валяясь в чужой постели и размышляя о причудах реальностей.

Взять хотя бы это самое «Торжество справедливости». За вчерашний день он не встретил на улицах ни одной привлекательной женщины… Гм, о присутствующих лучше даже и не думать. Только высокий градус мог так пошутить над ним. Рыжая негритянка с испорченными зубами, обвислыми щеками и большим горбатым носом… Да что там привлекательной. Молодость тоже шла по разряду «вопиющей несправедливости». Как же — мозолит глаза тем, кто потерт и пожеван жизнью. Белая кожа… о! тут особая статья. Почему особая, Кубик не знал, но каждый волосок на теле, играя роль антенны для затаенного и невысказанного, сообщал ему: да, это статья особая. Поэтому — если ты не желтый, то непременно черный. Ну и, конечно, лысый. И это только по мелочи.

Но и мелочей хватает, чтобы сполна огрести свое, законное, по физиономии.

Потому что законы — они для всех. Потому что демократия. Абсолютная демократия. А не палец в жопе.

Герта вернулась, сунула Кубику в руку большую чашку с кофе, сняла халатик и опрокинулась животом на постель. Полежала немножко молча, внимательно глядя, как он жадно глотает огненную жидкость. А когда он поставил чашку на пол, рука ее медленно поползла в его сторону. Залезла под простыню. И решительно пошла на штурм.

Кубик бесстрастно отбил нападение. Рука уползла обратно.

— Мне пора на работу, — сказал он, не двигаясь с места.

— Ты работаешь? — поразилась Герта.

— Ну… — Кубик понял, что, разнежившись, проболтался и теперь она от него не отвяжется. — В общем да.

Герта рассматривала его как диковинную зверушку. Работает! Неслыханно. Людям не полагается работать. Они же не роботы. И не симы какие-нибудь.

— И где ты работаешь?

— Там. — Кубик махнул рукой. Выразиться яснее он не имел права.

— Значит, — в голубых глазах прыгала потрясающая догадка, — вот почему ты не такой, как мы все. И чем ты занимаешься?

— Конкурсом. — Кубик сказал правду. Это была примерно одна десятая часть правды.

Герта насторожилась. Спина напряглась и светлые на фоне черной кожи соски вислых грудей оторвались от постели. Кубику было неинтересно и неприятно на них смотреть. Он хотел уйти. Удерживала лишь стыдливая благодарность к этой некрасивой женщине, вырвавшей его из лап несчастных и злобных громил. В конце концов, все они, в этом городе и в этом мире, так или иначе несчастны. А в несчастье нужно держаться друг за друга. Пока позволяют законы природы.

— Ты — организатор Конкурса? — уточнила Герта.

— Один из.

Кубик отчетливо видел, как женское существо наполняется пылом, гневом и едкими словами.

— Тогда скажи мне вот что, — отчаянно кусая губы, начала Герта. — Что за сучки… сочиняют всю эту дрочильню? Какого… мы должны жить в этом…? Себя-то вы, как понимаю, огородили от этого… А мы?! Мне вот так уже… быть негрой. Чего им не хватает, этим дурам…? Дырок между ног? Перца на…? Сколько нужно иметь недостачи в мозгах, чтоб вставать в очередь на траханье с Божеством? У него ж небось елда как целое бревно. Так насадит, что не встанешь потом…

— Мне показалось, ты не веришь в его существование, — перебил ее Кубик.

— Зато эти дурынды… верят, — парировала Герта.

Конечно, она преувеличивала. Сценарии далеко не всегда были дрочильней. Бывали и хорошие. Если вспомнить… вспомнить… но ведь были же… только вспомнить… потом. И конечно, она просто не могла знать всего. Коротко говоря, она не знала ничего. Кубику стало очень грустно. Так грустно, что…

— Нет никаких дурынд, — спокойно и отрешенно произнес Кубик. — Сценарии пишут райтеры. Трое или четверо, точно не знаю. И все — мужчины. Судя по их виду, и без того затраханные службой, чтоб еще набиваться в гарем к Божеству.

Сказал — и похолодел. Сам не заметил, как выдал случайной любовнице, да какой там любовнице, просто, что называется, первой встречной бабе, секретные сведения служебного пользования. Тайну, свято и нерушимо хранить которую обязывался каждый сотрудник Центра. Под страхом лишения жизни.

Кубик сжал зубы и решительно встал с постели.

Герта притихла, словно тоже все поняла, и приклеилась к нему округлившимися глазами. Только пискнула:

— Зачем?

— Затем, — веско ответил Кубик, влезая в одежду. — Затем, что демократия. Ты знаешь, что такое абсолютная демократия?

— Нет.

— Это такое общество, которым управляют законы лотереи.

— А…

Попыталась возразить?

— Фальшивой лотереи, — уточнил Кубик, не дав ей заговорить. — Про которую все должны думать, что она настоящая. Или делать вид, что так думают, — добавил он, пристально глядя на женщину. — Ты поняла?

— Поняла. А если…

— Это все равно ничего не изменит. Эта тайна сама себя хранит. Новый реал сотрет ее из твоей памяти. И из памяти тех, кому ты успеешь проболтаться.

Да, хранит, горько подумал Кубик. Только не того, кто выдал ее постороннему. Предатели перестают существовать в следующем ре а ле. Просто исчезают вместе со старым.

Таков закон природы.

— На всякий случай записываю твой номер. — Кубик, преисполненный суровости, само воплощение закона, достал из кармана коробочку идентификатора и, пощелкав кнопками, поднес к голове Герты. На экранчике появились сведения об объекте.

— Шестьдесят один год?! — потрясенно спросил он. — Ты и в самом деле…

— …старуха? — закончила она за него. — А я и не скрываю этого.

— Я думал, это… торжество справедливости…

До запуска нового сценария оставалось несколько дней. Двое суток, прошедших после рокового дня, Кубик мужественно готовился к грядущему небытию. Новая реальность вычеркнет его из своих списков — он знал это не понаслышке. За год работы в Центре насмотреться пришлось всякого.

Например, череда супруг Божества, подбираемых при помощи жеребьевки. Это был выработанный после многих лет конфронтации компромисс между кланом ирчей и кланом горлов. О существовании двух правящих кланов знали только их собственные члены, они же — служащие Центра. Работать в Центре и не принадлежать ни к одному из кланов было категорически невозможно. Все остальное население мира могло склоняться в ту или иную сторону, то есть выбирать между безбожием и религией, — личные предпочтения граждан ни горлов, ни ирчей не интересовали. Все, кто не относился к Центру, в любом случае не могли пополнить ряды их кланов. Такова была внешняя сторона дела, с которой Кубик разобрался очень быстро.

Вникнуть же в тонкости внутренних разногласий между двумя кланами новичку, только что попавшему в Центр, было совсем непросто. У Кубика до сих пор от некоторых вещей голова шла кругом.

Одной из этих вещей было сочетание Божества со своей очередной супругой, празднуемое ежемесячно. Супругой могла стать любая женщина планеты. Лишь бы не уродина и не старая. Для этого ей даже не нужно было участвовать в Конкурсе. Конкурс сам принимал в ней участие. То есть провозглашал ее победительницей лотереи заявок-сценариев. В действительности никакой лотереи не было — сценарий общими усилиями изготовляли профессионалы-райтеры. К чести организаторов Конкурса нужно сказать, что другого выхода у них просто не было. Свободные граждане мира год за годом не присылали в адрес Конкурса ни единой заявки. Они упорно не желали ковать счастье своими руками. Их не интересовали изменчивые очертания окружающей действительности. А ведь человечество мифологических эпох, как полагают некоторые ученые головы, долго, очень долго завоевывало это право менять декорации жизни буквально по желанию и мановению руки. Однообразие существования побеждено раз и навсегда.

Но формальный победитель был необходим. Конкурс есть Конкурс. Закон природы и великий принцип демократии не может быть нарушен никем и никогда. В политической программе клана ирчей это стояло первым и основным пунктом. Фанатики-горлы, само собой, плевать бы хотели на великие принципы и законы природы. Эти так называемые толкователи божественной воли ни перед чем не остановятся ради утверждения оной сомнительной воли. По счастью, в этом пункте природа и Божество совпадали во мнениях.

Божество требовало малый дар в обмен на выполнение заявки. В случае, если дары, в виде человеческих женщин, иссякнут, реальности, конечно, не прекратят сменять друг друга. Их круговорот невозможно остановить, пока не исполнятся сроки. Но тогда, по мнению горлов, человечество должно быть готово к тому, что карма его начнет раз за разом ухудшаться. Новые реальности станут безобразными, одна страшней другой, неприспособленными для жизни, грязными, жестокими, смрадными.

Кубик хорошо помнил свой разговор с Рафом, с которым близко сдружился в первые месяцы службы. Тот был на три года старше и числился в Центре гораздо дольше. Соответственно, знал поболее и умел, не отягощаясь подробностями, рисовать вполне непротиворечивые схемы и своей родной, и чуждой им обоим ортодоксии.

— А какие сроки должны исполнится?

— Сроки искупления первородного греха. В начале времен люди жили в раю и не знали забот. Но постепенно они впали в суету сует, противную Божеству, и оттого лишились и рая, и первоначального бессмертия. С того времени и закрутилось колесо Сансары, то есть начались перерождения реальности. Горлы считают это наказанием и верят, что хорошим поведением они в конце концов заслужат возвращение в истинную реальность, то есть рай, и опять получат бессмертие. Колесо перестанет вертеться.

— А Конкурс?

— А Конкурс есть великая милость Божества, которому стало жаль несчастных людей. Он предложил им бартер. Сам знаешь какой. Поэтому люди могут заказывать реальности по своему желанию. Чтоб не скучно жилось. Но мы-то с тобой знаем, что Конкурс есть великая благодать природы. Вечная и нерушимая. И избрание супруги Божества — всего лишь цветная обертка для объективно происходящего.

— Но ведь победа в лотерее — фикция. Где тут объективно происходящее? — искренне удивлялся Кубик.

— Объективно происходящее здесь в том, что мы восполняем недостающее, — звонко и внушительно сформулировал Раф. — Природа же не виновата, что наши граждане отупели и насрали на ее великую благодать. В смысле на Конкурс. А мы поддерживаем баланс. Усвоил?

— Усвоил. Значит, насчет супруги Божества — это суеверие?

— Оно самое.

— А куда, в таком случае, они потом деваются? — Не то чтобы Кубик желал поставить просвещенного приятеля в тупик — просто сам очень хотел вылезти из этого тупика.

Это была великая тайна клана горлов. После обряда бракосочетания, проводившегося в присутствии наблюдателей от клана ирчей, немного пошатывающуюся от внезапного счастья новоиспеченную супругу Божества под руки отводили в специальные покои. К дверям приставлялась проверенная охрана. Тайные ходы совершенно исключались. Тем не менее наутро комиссия из представителей обоих кланов каждый раз констатировала бесследное исчезновение женщины. Горлы в составе комиссии отмечали этот факт с удовлетворением, ирчи — с недоумением. Тут же по сети запускалось сообщение о благополучном воссоединении Божества с новой супругой.

Никто и никогда ее больше не видел. Поиски по индивидуальному номеру оказывались тщетны. Горлы хранили надменное молчание. Мол, сами догадайтесь, куда подевалось имущество Божества.

— Ты думаешь, ты первый задаешь этот вопрос? — ответил Раф. — Ты и я, и еще многие — мы всего лишь младшие служащие. Этот вопрос — вне наших обязанностей. Он не должен тебя интересовать, понимаешь? Над ним ломают голову те, кому положено. И могу тебя уверить, давно ломают.

— Ну и?

Раф понизил голос.

— По моим сведениям, сейчас наверху разрабатывается меморандум. Содержание: возможность частичного признания наличия в мироздании аспектов, не согласующихся с теорией законов природы, а также введения в контрольные и статистические программы «Божественной константы». Они готовы объявить, что существует «Нечто». Вот тебе и «ну и»!..

Вот такая творилась в Центре откровенная мистика. Более того, исчезали не только супруги Божества. С приходом очередной реальности время от времени кланы недосчитывались кое-кого из своих. Попытки найти их через базу данных увенчивались полным неуспехом. Биодатчики пропавших глухо молчали. А делают они это только в одном случае — если мозга, который построил эту штуку внутри себя по заданной программе, более не существует в природе. Ни в живом, ни в мертвом виде. Полное распадение на элементарные частицы. Переход материи в виртуальное состояние. Небытие.

При таком положении вещей Кубик не надеялся спастись. Следующим бесследно пропавшим будет он… Как пришел сюда, так и ушел. Тайна великая тут.

Кубик безнадежно потыкал пальцем в открытых нараспашку внутренностях робота-уборщика и вздохнул. Ремонтника он вызвал еще час назад, но проклятого сима до сих пор не было. Самому ковыряться в микросхемах и проводк а х неподвижно застывшего пугала Кубику не хотелось — побаивался. Это был какой-то атавистический ужас перед высокими технологиями вообще и перед говорящей железякой в частности, страх, который Кубик пытался выдавить из себя, но пока не очень успешно.

Робот его нервировал. Не давал работать, пялился бессмысленными фотоэлементами в спину, будто нарочно сломался именно в этой позе — чтобы подглядывать за тем, как Кубик составляет расчеты на компе. Передвинуть же его в одиночку было трудно — тяжелый и ухватить неудобно.

В результате Кубик бросил работу, назло железному пугалу расковырял его панели и принялся ждать помощи.

Некоторое время спустя дверь открылась, и он облегченно выдохнул. Однако это оказался не сим, обслуживающий технику, а всего-навсего добрый приятель Раффл. Кубик страшно обрадовался и сразу повесил проблему на друга.

Раф обошел расхристанного робота кругом, вдумчиво дергая себя за ухо, и сказал:

— М-да.

— Что ты предлагаешь? — оптимистично спросил Кубик. Вдвоем против одного робота было уже не так страшно.

Раф глубокомысленно почесал в затылке.

— Нужно воскурение.

— Чего? — опешил Кубик.

— Воскурение, говорю. Жертвенный дым. Они это любят.

— Кто любит? — еще больше озадачился Кубик.

— Кто, кто, — проворчал Раф. — Д у хи любят. Которые внутри роботов сидят.

Кубик изумленно смотрел на товарища.

— Ты что, Раф? Я считал тебя… А ты… Ты суеверен, как… как горл. Ты веришь в эти… эти…

— Салага ты еще, Кубик. — сказал на это Раф. — Никакое это не суеверие. Значит, так. Жди здесь. Я сейчас.

И ушел.

Кубик подождал.

Через десять минут Раф вернулся. В вытянутой вперед руке он держал за длинный розовый хвост белую мышь. В другой нес плоское металлическое блюдо, почерневшее в центре.

— Подержи, — велел он Кубику и передал ему мышь. Кубик брезгливо сморщился. — Смотри не выпусти.

— Где ты ее взял?

— Там где все берут. На складе спецсекция работает. Ты думаешь, у тебя первого робот скисает? Тут у всех те же проблемы. А ремонтников всегда где-то носит. Воскурение проще сделать.

— Что, действует? — ехидно спросил Кубик.

— Проверено.

Раф положил блюдо на стул, стул придвинул к роботу, достал из куртки карманный нож.

— Давай.

Он осторожно взял мышь за мордочку и аккуратно перерезал ей шею. Кровь закапала на блюдо. Туда же Раф положил белое тельце. Снова полез в карман, вытащил настоящий лист бумаги и поджег его. Потом накрыл им мышиный труп.

— Нужно, чтобы топливо было натуральным. Масло или бумага. Горючка не годится. Запомнил? Потом сам будешь все это делать.

— Не буду, — покачал головой Кубик. Ему было жалко мышь. Живое существо.

По комнате поползла вонь горелой шерсти и плоти. Кубик закрыл нос ладонью и спешно вышел в коридор.

Пять минут он слонялся под дверью, прислушиваясь и изнывая от непонятных, но отвратительных ощущений. Наконец Раф позвал его.

— Готово. Принимай, — с гордостью показал он на оглядывающегося по сторонам робота. Вид у ожившей железки был не очень-то бравый, зато действия вполне осмысленные. Робот-уборщик запахнул свой панцирь и вежливо прогундосил:

— Благодарю вас.

Затем засосал в свои внутренние емкости для мусора обгорелую тушку и бумажный пепел. Впрыснул в воздух нейтрализатор задымления и запаха и укатил, забрав с собой воскурительное блюдо.

Кубик впечатлился. Воскрешение робота происходило по всем канонам чудосотворения и не могло не вызвать трепета. Нервического трепета, близкого к истерике или даже буйному припадку. К счастью, Кубик умел сдерживать свои бессознательные порывы.

Раф внимательно смотрел на него.

— Ничего, привыкнешь, — успокоил он Кубика. — Все привыкают. С первого раза тяжело, конечно. Тебе еще повезло, что ты здесь уже год обживаешься. А мне это показали почти сразу, как сюда попал. Меня потом по всем этажам разыскивали. Представляешь, иду с закрытыми глазами, аккуратно все углы обхожу. Без сознания! Это мне потом рассказывали. В себя пришел только в медблоке. Вот тебе и чудеса.

Кубик рассеянно покивал.

— Между прочим, — продолжал Раф. — Я чего к тебе пришел-то. Ты текущий процент по своему сектору получил?

— Сегодня не успел еще. С чучелом этим куковал. А вчерашний — восемьдесят пять. А что?

— А то. У меня сегодня девяносто четыре. У Тадика — девяносто пять. У Серого — девяносто три и восемь. Ну и так далее.

Кубик мрачнел на глазах.

— А чего ты хочешь. Высокая пластичность с самого начала в сценарии была задана. Думать же надо было.

— Надо было, — согласился Раф. — Только чего теперь жевать про это — надо было, не надо. Если до ста дойдет, мы все можем вылететь в задницу.

— А что… будет? — осторожно осведомился Кубик.

— Точно никто на знает. Потому что никогда раньше не доходило. Но предположения имеются. После сотни пойдет ускорение. Процент будет нарастать со скоростью единица в час. Это по прикидкам. Начнутся необратимые изменения. Если заснять разложение трупа в течение года, а потом прокрутить за две минуты — вот так это примерно будет со всем реалом. Он просто сбесится. Будет… как его… первобытный… первородный… хаос.

— А Конкурс? Он останется?

— Ничего не останется, — мрачно пророчествовал Раф. — Ни Конкурса, ни нас с тобой. Хорошо, если планета Земля не…тся совсем.

Кубик уселся на стол и скукожился.

— Страшно, — сказал он сипло.

— Поджилки трясутся, — поддакнул Раф.

— И это все устроили мы? В смысле — Центр?

— Ну уж нет. Лично я заламывать руки и ползать на коленях не собираюсь. Не мы же их всех лысыми неграми сделали. Народ хочет справедливости. Он ее получил. Так? Объективная самопроизвольная трансформации реала в соответствии с заданными параметрами. Ты вспомни, с чего это все началось.

— С чего?

— С зависти. Желание справедливости растет четырьмя ногами из зависти. И только одной ногой из чего-то еще.

— Да это понятно. — Кубик махнул рукой, словно муху отогнал. — Но почему же это все так… тупо? Как будто живем среди дебилов. Высшая школа сразу исчезла, ты помнишь? Как языком слизнуло… это… животное такое было… не помню название.

— Корова.

— Вот-вот. А ты заметил, что люди на улицах одеты… как страшилки на Хэллоуине?

— Одежда украшает человека. Справедливость требует, чтобы она украшала всех одинаково… или одинаково уродовала.

— Вот-вот, — повторил Кубик. — Почему же всегда выбирается минус, а не плюс? Уродство, а не наоборот? Вычитание, а не прибавление?

— Закон природы? — в шутку предположил Раф.

— Или великий принцип демократии, — серьезно ответил Кубик. — Считай: самоликвидировались — белые, молодые, красивые, слишком умные, кошки, собаки, цветущие деревья, третьего дня, кстати, не видел в воздухе ни одной «тарелки», все стали какие-то облезлые, несчастные, скучные. Глядят друг на дружку с опаской и злобой. Помнишь, две недели назад в Риме — история с инвалидами?

— Чуть весь город не стал инвалидом, — ухмыльнулся Раф.

— Хорошо хоть, локализация ареала произошла. Хоть у кого-то там мозги не протухли. А то сейчас все пересели бы на инвалидные м о били… Слушай, десять процентов за сутки — это как-то уж слишком. Или я пропустил что-то радикальное?

— Да уж. Радикальнее вряд ли бывает, — засмеялся Раф. — Я уже раскрутил эту историю до самого начала. Одна шибко ленивая беременная баба заявила, что донашивать ее пузо должен папаша ребенка, поскольку она-де свою часть отработала, пять месяцев оттаскала, теперь пусть мужик потрудится. А то, опять же, несправедливо получается.

Кубик громко и возмущенно фыркнул.

— Вот стерва. И что?

— Что, что. К сегодняшнему утру уже два десятка беременных мужиков. Тут, в Городе. Рвут и мечут. Грозятся начать убивать всех брюхатых баб. А то и не брюхатых.

— Дела-а. — Кубик качал одновременно головой и ногой. — Может, локализуется ареал как-нибудь?

— Может, и локализуется, — с сомнением сказал Раф.

— И вообще, три дня же только осталось до конца месяца. Может, не успеет до ста дойти? — Кубик умоляюще смотрел на Рафа, словно хотел, чтобы тот предоставил твердые гарантии: нет, не успеет, точно, зуб даю.

Но у Рафа гарантий не было.

— Ладно, — сказал он, пряча глаза. — Пошел я. Работать еще.

Глава 3

Дом был небольшой и расцветкой, всей своей неровной, изломанной архитектурой напоминал скорее неаккуратно наваленную гору камней, необработанных бревен, выкорчеванный пней, заросших мхом, и тому подобного лесоповального декора середины века. Построили его лет шестьдесят назад, когда в моду вошло цивилизованное отшельничество, когда в необжитых, пустынных местах вырастали мизантропические гнездышки, в которых хозяева постепенно дичали, предаваясь добродетельному пороку аут-лайфа.[1] Стилизованная маскировка и лес вокруг защищали дом от досужего любопытства, а размеры вводили в заблуждение не только местное зверье, но и пролетавшие в небе над домом глазастые «тарелки». На поверхности земли это была едва ли не хижина. Основное скрывалось под землей. Три этажа, подвал, лифт, просторные помещения, ангар, прочные стены и перекрытия из термобетона.

От Города дом отделяли полсотни километров, пустых, никем не заселенных.

Прежний владелец бункера умер при странных обстоятельствах в начале 70-х годов. В том же году дом был приобретен неизвестным покупателем. Сейчас в нем жили трое.

В большой зале горел камин. В кресле перед ним, вытянув к огню длинные ноги, сидел человек лет сорока. Смоляные волосы, резкие черты лица, как будто кожу натянули на череп, забыв о подкожной плоти, тонкая, сухая фигура. Черные очки. На острых коленях лежала плоская раскладушка компа. Бормотал сладкий синтетический голос.

Человек сидел неподвижно, даже пальцы рук застыли на клавишах, будто умерли. Пять минут, пятнадцать. Полчаса. Голос, ровный, искусственно интонируемый, продолжал озвучивать вызванную из сети информацию.

Внезапно длинные, чуткие пальцы ожили и, пробежавшись, набрали привычную комбинацию клавиш. Голос, словно споткнувшись, оборвался на полуслове.

За спиной человека распахнулась створка сдвоенных дверей, и в залу вошел еще один. Толстяк лет сорока пяти, невысокий, скорее низкий, с залысинами и с не исчезающей никогда настороженной улыбкой на губах.

— Звали, хозяин?

— Подойди ближе, — тихо сказал сидящий в кресле.

Толстяк сделал несколько шагов. Таких же настороженных, как и его вечная улыбка. Впрочем, это не было робостью или страхом. То была готовность — ко всему и во всякое время. Готовность не раздумывать. Не медлить. Но и не торопится. И не делать ошибок. Никогда. Так, чтобы не раздумывать даже о самой возможности ошибки.

— Я хочу, чтобы ты слетал в город.

— Да, хозяин. — Толстяк едва заметно переломился в пояснице, хотя господин не мог видеть ни его поклонов, ни его самого. Человек в кресле был слеп.

— Я хочу, чтобы ты привез мне женщину.

По физиономии толстяка легкой рябью прошло удивление.

— Женщину? Конечно. Разумеется. Какие женщины вас интересуют? Крупные? Маленькие? Худые? Толстушки?

— Меня интересуют те, которых отдают мне. Мои… жены. — Последнему слову пришлось пробивать себе путь на свободу сквозь выросший внезапно ледяной барьер усмешки. — Не годится, чтобы они прозябали без своего божественного супруга. Как ты считаешь?

Толстяк ни секунды не колебался.

— Они не прозябают. Им вообще не нужен никакой супруг.

— Что ты имеешь в виду?

— Хозяин не знает. Обряд бракосочетания с Божеством, то есть с вами, хозяин, является церемонией жертвоприношения. Только заключительная часть этой церемонии происходит несколько часов спустя, ночью, тайно. Жертву убивают, и тело уничтожают. Об этом существует договоренность между первыми лицами обоих кланов. Непосредственный исполнитель, обычно рядовой горл, вскоре погибает от несчастного случая.

— А охрана?

— В их еду подмешивается наркотик. Они ничего не замечают, им кажется, что они исправно несут службу.

Слепой по-прежнему сидел неподвижно, как статуя. На любого другого эта окаменелость производила бы неприятное впечатление. Но толстяк служил своему хозяину уже двадцать лет и привык не давать право голоса собственным внутренним ощущениям.

— Почему я об этом не знал? — спросил наконец слепой.

Толстяк снова согнул туловище в намеке на поклон. Хозяин был слеп, но обладал непостижимым, чудовищным, звериным чутьем и, не видя, все-таки видел.

— Я думал, вас не интересуют такие мелочи, господин Морл. Я…

— Запомни, Камил, — ничуть не повышая голоса, перебил слугу слепой, — меня интересует все, что происходит в этом мире. В моем мире. Как и в моем доме. Для того я и просил тебя установить наблюдение за теми, кто изъявляет желания от лица мира. Ты понял?

— Да, хозяин, да, я понял, — сморгнув, виновато произнес толстяк.

— И я хочу, чтобы в моем мире каждый получал то, что рассчитывает получить. Они желают, чтобы их жертва была угодна Божеству. Что ж, они заслужили это. Их жертва отныне угодна мне.

— Понимаю, хозяин.

— Ты должен будешь забирать женщин. Естественно, до того, как они станут трупами. Ясно?

— Да, хозяин. Я должен буду привозить их сюда? К вам?

— Разве они не мои жены? — ответил слепой.

Толстяк поклонился. На этот раз поясница его согнулась ощутимо заметнее.

Это должно случиться завтра. Точнее, ночью. Начнется, наверное, в полночь. Начнется… гм, его утилизация. Как это будет? Он станет медленно таять или все произойдет в один миг, раз и готово — пустое место?

Кубика бросало из испарины в озноб и обратно. На работу пришел невыспавшийся, истерзанный мыслями, лихорадочно румяный. Отчет за месяц не двигался с мертвой точки. Временами он начинал удивленно рассматривать руки, пытаясь понять: действительно трясутся или показалось?

Было очень страшно. Страшно жить в этом мире и страшно умереть в нем. Даже не умереть. Раствориться в пустоте. И никто уже не сможет сказать про него, что он был. Прошлое не существует и никогда не существовало. Все, что происходило когда-то, в других ре а лах — иллюзия, как и сами реалы. Даже если кажется, будто что-то все-таки было, например, появление Кубика в Центре или исчезновения других служащих, это ничего не меняет. Законы природы не властны над ушедшим. А природа не знает и не терпит беззакония. Следовательно, нет ничего, кроме настоящего. Ну, почти ничего. Есть еще смутные предания, например, о том, как человечество долгими веками (кстати, век — это сколько?) завоевывало свободу от цепей необходимости и угнетающего однообразия окружающей среды. Но это просто-напросто мифология, которую большинство ирчей считает всего лишь полезным суеверием. По-настоящему истинно только текущее.

Кубик с трудом впихивал в себя ортодоксию клана ирчей. Каждая часть его тела сопротивлялась этому и молила о пощаде. Но Кубик был добросовестным работником и старался не позволять себе слабостей. В конце концов краеугольные догматы были усвоены его разумом так же, как пища усваивается организмом.

Даже капля веры во что-то иное не могла просочиться внутрь него сквозь заслоны этого искусственного знания.

Страшного знания. В мире, где повсюду неслышно крадется стра…

— Сидишь?! — в комнату сквозняком ворвался растрепанный, раздерганный Раффл. Правый глаз косит сильнее, чем обычно, воротник съехал на сторону, лицо пошло красными пятнами.

— Сижу, — снуло подтвердил Кубик.

— Ничего не знаешь?!!

— Не знаю, — снова согласился он, отворачиваясь от временно буйнопомешанного приятеля, слишком несоответствующего моменту, в котором жил сейчас Кубик. Моменту прощания и трепетного переживания собственного никогда-не-существования.

— И не хочешь знать?! — остолбенел Раф.

— Что, досрочные перевыборы Первого? — безучастно спросил Кубик. — Импичмент?

— Да какой там… — взволнованно возразил Раф. — Там такое… такое… — От распирающих грудь новостей он явно растерял все слова.

Теперь Кубик заинтересовался и повернулся к приятелю вместе с креслом.

— К нам с небес спустилось Божество? — хмыкнув, предположил он.

Красные пятна на лице Рафа внезапно сделались белыми, и весь он стал похож на обмороженного.

— Так ты зна-аешь? — растерянно протянул он. — А чего прикидывался?

— Ничего я не знаю. — Кубик почему-то рассердился. — Ну говори уже.

Раф торопливо налил полный стакан воды и, захлебываясь, выпил. Упал на другое кресло, в углу.

— Уф! — сказал он и вдруг выпалил: — Оно забрало ее!

— Кто кого и куда? — опешил Кубик.

— Божество! Будь оно неладно. Ой… Как ты думаешь, если оно все-таки есть… — Раф стеснительно замялся, — оно все слышит?

— Вряд ли, — уверенно заявил Кубик. — Если слышать все подряд, свихнуться можно.

— Ага. Я тоже… так думаю. Только это было не Божество.

— Божество, которое не Божество? — озадачился Кубик. — Что-то я не улавливаю. Выпей еще воды.

Раф отмахнулся от предложения.

— Он… оно сказало, что его послало Божество. Посланник. Забрать нареченную супругу. И забрал, — закончил он удивленно, будто себе же не веря.

— А как он-оно выглядело?

— Как столб света. — Раф нервно рассмеялся. — Оно сияло так, что глазам было больно. Но я разглядел. Я закрыл глаза шарфом и смотрел сквозь него. У этого… у посланника были ноги и руки, и голова. Оно было маленькое, ниже меня ростом, и… пухлое. Как бочка с пивом. — Последнее показалось Рафу особенно забавным, и смех его из просто нервного стал явно истерическим.

Кубик встал, снова наполнил стакан, подошел к приятелю и медленно вылил воду ему на голову. Сел на место.

Раф встряхнулся по-собачьи, брызги осели на стенах.

— Вот, — сказал он. — М-да.

— А теперь все сначала, — попросил Кубик.

С начала и до конца история оказалась немного длиннее. Чуть более связной. Ничуть не более объяснимой. И гораздо менее забавной.

Обряд бракосочетания (совмещенный для простоты с процедурой отправления в эфир новой заявки-сценария) начинался как обычно. Пышно облаченные, с торжественными физиономиями, медлительные, чтобы не расплескать через край собственную важность, горлы, как всегда, священнодействовали. С подвыванием творили малопонятные заклинания, рисовали в воздухе загогулины, раскладывали на полу, в сакральном круге, деревянные палочки, невесть что означающие. В общем, ничего интересного. Четверо наблюдателей от клана ирчей, Раф среди них, откровенно скучали.

Затем внутрь круга и кривой фигуры из палочек ввели женщину, обряженную нелепо, но тоже, в общем, торжественно. Высокий колпак, штанишки-буфы, поясной корсет, стягивающий талию в тонкую перемычку между верхом и низом и поддерживающий обнаженную грудь, прозрачная накидка с широким стоячим воротником. На лице не оставлено ни клочка кожи естественного цвета. Краски яркие, блестящие, наверняка трудносмываемые. Словом, повстречаешь это чудо во сне — не проснешься уже никогда.

Церемония транслировалась по сети. (На всякий случай только в записи. Здесь Раф прервал повествование, заявив, что не миновать новой междуусобицы между кланами по поводу того, вырезать ли из записи то самое место… с явлением божественного посланца.) Поэтому супруга Божества должна выглядеть излучающей счастье. В этом оба клана были единодушны. Действительно, за лицевой раскраской не отличить выражение естественного удовольствия от судороги блаженства. Ударная доза «экселенца», усовершенствованного «стимула». Хорошая штука, но второй раз пробовать не захочешь.

И снова заклинания, подвывания, загогулины в воздухе. Обряд завершен. Новоиспеченную супругу Божества выводят из круга и подталкивают к столику, на котором установлено хитрое приспособление. Похоже на миниатюрную ширму с отражающим слоем внутри и узкими сквозными щелями. Кубик видел эту штуку пару раз, когда наставала его очередь исполнять скучную обязанность наблюдателя на церемонии. Называлось устройство «Козырь». Кубик спросил однажды у Рафа, отчего такое название.

— А хрен его знает. Говорят, изобрел эту штуку человек по имени Козырь. Лет сто назад. Или двести.

У Кубика голова закружилась от таких чисел.

— Я же не идиот. Решил проверить меня, да? — Он даже немного обиделся на приятеля. — Проверить, как я знаю ортодоксию, да? Я, между прочим, экзамен сдал в прошлом месяце. На отлично. Сто лет назад ничего не было. И ничего не могло быть изобретено. Фантомная память.

— Вот я и говорю, — смутился Раф, — хрен его знает.

Внутри «Козыря» в зажимах находился кристалл с записью нового сценария. Супруге Божества полагалось нажать на кнопку, и тогда вся информация из кристалла перетекала через щели «ширмы» в эфир. А там уж природа или Божество распоряжались ею соответственно.

И на этот раз не ждали, естественно, ничего экстраординарного.

Но оно, экстраординарное, заявилось сразу, как только внутренне пространство «ширмы» перечеркнулось тонкими лучами встроенных микро-лазеров. Распахнуло тяжелые двери ритуальной залы и с порога заорало:

— На колени, туши неповоротливые! Посланец милосердного Божества грядет.

Столб света прошествовал от дверей к сакральному кругу и дальше — к ничего не соображавшей супруге милосердного Божества.

В разлившейся гробовой тишине гулко грохали шаги посланца. Затем шагам начали вторить сдавленные вскрики людей. Оторопь сменилась перепугом. Кое-кто из горлов повалился на колени, как было велено. Четверо ирчей хранили гордое и непреклонное молчание. Так могло показаться. Но Раф точно знал — он и трое остальных онемели от ужаса, ибо законы природы такого не предусматривают.

— Всесильное и милосердное Божество забирает принадлежащее ему, — объявил столб света и изверг из себя нечто, похожее на руку. Рука легла на плечо женщины и слегка придавила ее к полу. А может быть, у супруги всесильного просто подкашивались ноги. Никто из присутствующих не возражал, и посланец поволок женщину за собой, к дверям. Но тут кому-то из горлов пришла в голову замечательная по своей смелости и дурости идея.

— Держите его! Это самозванец! Он украл супругу у Божества!

Хорошо, что совету никто не успел последовать.

Посланец как будто даже лениво выпростал вторую руку и наставил ее на крикуна. Не было ни грома, ни вспышек, ничего такого. Но храбрый горл тут же осел на пол неаккуратной кучкой вялой плоти. Кожа на лице и на руках пошла трещинами, из которых начала сочиться кровь. Красные ручейки резво текли из носа, ушей, рта. Стена позади упавшего тоже растрескалась, и из нее сыпалась густая пыль.

Пока остальные глядели изумленно на руины своего товарища, посланец успел исчезнуть за дверьми. Из коридора послышалось грозное «На колени, раб!» и наконец все улеглось.

Потихоньку оживавшие члены обоих кланов гуськом, по одному, потянулись к выходу из залы. В коридоре их несчастным взорам явилась еще пара таких же иссеченных неведомым лезвием тел.

— А куда оно ушло? — спросил Кубик. Теперь и он был растрепан и взволнован не меньше приятеля.

Раф в ответ так сильно закатил глаза, что расшифровки не потребовалось. На небеса ушло, куда ж еще. Хоть и не бывает этого. Не предусмотрено. А вот.

— А может, правда?… — Кубик до боли укусил губу.

— Что правда? — вздрогнул Раф.

— Ну… самозванец.

— Кому это надо. — Раф совсем сник и сгорбился, как мартышка, на своем кресле.

Кубик подумал.

— Горлам надо. Они хотят укрепить свои позиции и потеснить наши. Для этого нужно… в общем, аргументы нужны. Ну вот и предъявили аргументы.

— И своего не пожалели? И зачем же он заорал про самозванца?

— А для достоверности.

Раф поразмыслил и покачал головой.

— Нет. Во-первых, такого оружия не существует. Во-вторых, им не нужно укреплять свои позиции. Наше мироустройство и без того пропитано их ортодоксией, как пирог вареньем.

— Как это? — не поверил Кубик.

— Про колесо Сансары я тебе рассказывал?

— Ну.

— Про карму тоже. Ты думаешь, почему воров и убийц не наказывают? Нету даже тех, кто бы этим специально занимался.

— Почему?

— Считается, что бандит сам себя наказывает, ухудшая свою карму. В следующем ре а ле он получит статус ниже прежнего. Будет нищим, побирушкой, с голоду дохнуть будет, заболеет чем-нибудь… неприятным, шарахаться от него все станут. Идея кармического воздаяния. Имеет негласно-официальный статус. Другими словами, в это верят все, поголовно.

— А мы? — осторожно поинтересовался Кубик. Ортодоксия ирчей на сей счет ничего не говорила.

— Негласно, — предупредил Раф. — А теперь скажи, что из этой идеи следует?

— Что?

— Что задача каждого — улучшение кармы. И когда ты ее улучшишь по самое некуда… — Раф примолк, давая Кубику возможность сообразить самому.

— Стану бессмертным? — выпалил Кубик, делая большие глаза.

— Будешь наслаждаться в полях неземных, — иронично и в то же время серьезно пообещал Раф. — В это тоже верят поголовно, даже если не знают об этом. Но уж точно знают, как улучшать карму.

— Как?

— Просто. Жрать, спать, развлекаться. Работать — ни-ни. Суета сует — работа. Первородный грех это. Понял? Они все там, — Раф махнул на окошко, — заняты истреблением первородного греха. Так вот. — И умолк, загрустив.

— Тогда кто же это был? — совсем запутавшись, спросил Кубик.

— Вот и я говорю — кто? — мрачным голосом шарлатана-пророка изрек Раффл.

Камил протянул женщине бутылку.

— На, хлебни лекарства.

Она не смотрела на него. Вообще никуда не смотрела. Сидела на заднем сиденье «тарелки» и вытворяла всякие разные штуки со своим расписным лицом. То глаза прижмурит, то, наоборот, выпучит и брови диагонально поставит, то зубы оскалит, то щекой начнет дергать, будто такая вот у нее манера подмигивать, а то и вовсе перекосит физиономию так, что под раскраской не разобрать — где нос, а где уши.

Бутылку она не взяла. Скорей всего, и слов его не слышала.

— Ну и похабный у тебя видок, милая.

Толстяк отвернулся от тихо блаженствующей дамы и углубился в составление меню завтрашнего обеда. Кухню Камил считал своей второй родной стихией. О первой пришлось почти забыть двадцать лет назад, когда господин Морл, тогда еще никакой не господин, наставил на него свой длинный палец и сказал проникновенно, от души: «Даже и не думай. Все равно не успеешь». Впрочем, какая там душа.

Кухню же ему никто не мог запретить. Одно было неудобство. Одно — но могло перевесить сотню других, поменьше. Синтетическая пища. Питательно и, если научиться комбинировать параметры, можно получать сносный вкус. Только разве это еда? Восемнадцать лет назад открылась эта трагическая страница в истории человечества. Натуральное мясо бродило по лесам, но никто его не промышлял. Что такое рыбная ловля, сейчас кто-нибудь знает? Нет. А скажи первому встречному, что еда может расти прямо из земли, — состроит глупую рожу и убежит. А если смелый, что, кстати, редкость, — грудью попрет убеждения отстаивать.

Вот и приходится самому из кожи лезть. Огород за домом, охота (слабое напоминание о первой профессии). Рыбалку, правда, так и не освоил. Слишком непредсказуемый клиент — рыба.

А поваром он был непревзойденным. Конечно, кто же из этих синтетически кормящихся остолопов мог превзойти его?

И кому как не ему знать о трагичности подобного положения вещей?

— Ну все, приехали, — сообщил толстяк, оборачиваясь к женщине.

Та и ухом не повела.

Камил вылез из машины и выволок за руку свою добычу. Она была покорна, как дрессированная лошадь.

— Мне нужна молочная ванна, — вдруг объявила женщина.

— Будет тебе и молочная ванна, и золотые зубочистки, — пообещал Камил. — Пошли морду отмывать. Нельзя, милая моя, пред Божественным супругом такой страшилкой являться. Он хоть и безглазый, а непотребства все ж не любит.

В доме женщина опять надолго замолчала. Но выполняла все, что велел толстяк. Три раза принималась тереть лицо, убирая въевшуюся краску. Разделась догола и булькнулась с головой в горячую благоухающую ванну. Не молочную. Камил разъяснил, что для начала сойдет и такая. Понемногу она приходила в себя.

— Сиди тут и не вылезай, пока не вернусь. Для подогрева воды вон ту ручку покрутишь. А я пойду с Божеством побеседую. Оно у нас, знаешь ли, строгое. Порядок любит.

Камил спустился на этаж ниже, прошел по длинному коридору и постучал в дверь.

— Войди.

Морл сидел все в той же неизменной позе перед зажженным камином. В немаленьком помещении было жарко и удушливо. Камил взял на заметку, что нужно проверить вентиляцию.

— Она здесь, хозяин.

— Знаю. — Слепой обратил лицо к слуге, и стекла его очков словно превратились в глаза, большие, несоразмерные глаза насекомого, изучающие толстяка. Прошло четверть минуты. — Ты наряжался в эту игрушку Дана — контур? Зачем? Хотел попугать их?

Привыкнуть к этому невозможно. Ни за двадцать лет, ни за всю жизнь. Обыкновенный зрячий по сравнению с его хозяином — несчастный слепец.

— Я всего лишь хотел избежать недоразумений и неуважения к вашей воле, господин Морл. — Толстяк почтительно склонил голову.

— Ну и как — избежал? — усмехнулся Морл.

— Вы правы, не избежал, — сознался Камил. — Сопротивление было ничтожным, и все же… — он замолчал, сделав вид, будто не решается говорить.

— И все же, — медленно повторил слепой, — мне стоит их наказать?

— Эти хамы были со мной грубы. Между тем я ясно дал им понять, что исполняю волю их Божества. Они заслуживают вашего гнева, хозяин. — На лице у толстяка было написано вдохновение.

Морл, не отвечая, поднялся с кресла и прошелся по зале. Движения его были уверенными, в них отсутствовала та робость, нечеткость, изломанность, присущая большинству слепцов. Только очень наметанный глаз мог распознать в этих движениях едва заметную медлительность, скользящее нащупывание окружающего пространства.

— Может быть, может быть, — негромко заговорил он, остановившись. — Он все еще там, он никуда не делся. Я должен проверить… — Камил насторожил уши. Это бормотание не предназначалось для него, но толстяк был любопытен. По первой профессии. К тому же обыкновение хозяина размышлять вслух иногда очень облегчало жизнь слуги. — …умерло ли оно вместе с остальным. Там все мертво. Нужно убрать… розовые сопли. И посмотреть. Конечно.

— Да, это должно быть занятно, — сказал он Камилу. — Ты любишь потеху?

— Кто же ее не любит, — расплылся в улыбке толстяк, чувствуя доброе настроение хозяина.

— Я предъявлю им свое недовольство. Гнев Божества. Верну им их настоящее. Их мертвое настоящее. Догадаются ли они?

Толстяк собрал лоб в складки, пытаясь угнаться за слишком быстрыми мыслями хозяина. О чем он говорит? Какое настоящее? Разве настоящее — не то, что вокруг?

Слепой снова сел.

— Можешь выбросить из кристаллятора информацию об их новом заказе.

— Да, хозяин.

— Я слышу плеск воды. Женщины любят принимать ванны.

Камил ничего не слышал. Но плеска не могло не быть. Этажом выше и на другой половине дома.

— Познакомь меня наконец с моей супругой.

— С удовольствием, хозяин.

Толстяк проворно и беззвучно выскользнул за дверь. Напевая себе под нос, проделал обратный путь до ванной комнаты. Женщина плавала на спине, раскинув в стороны руки, и немигающими глазами глядела в потолок. Темнокожее, кофейного цвета тело наслаждалось невесомостью, иллюзией свободного парения.

Камил громко хлопнул в ладоши, женщина вздрогнула и перевернулась со спины на живот, точно дохлая рыбина — брюхом кверху.

— Быстро вылезай, сушись и надевай свои свадебные тряпки… Надо бы другие, да только нету у меня. Ладно, сойдет и так.

Колпак, который напялили на нее для обряда, он выкинул по дороге. Корсет вдвоем затянули кое-как. Прозрачную жесткую накидку Камил в последний момент забраковал.

— Ну все, пошли. Главное, много не болтай. Божество этого не любит. Хотя ты, кажется, и так… яичница-молчунья. Да не трясись там. Господин на вид-то не очень и не терпит, когда ему напоминают об этом. Поняла?

— Я люблю играть в шашки, — кокетливо сообщила женщина. — Сыграем?

— Суровое тебе вливание сделали, однако, — Камил поморщился. — Уж лучше совсем молчи. За умную сойдешь. А то дура дурой.

Когда они вошли, слепой сидел лицом к дверям, спиной к огню.

— Ты мне не нужен, — сказал он слуге.

Камил исчез, напоследок подтолкнув женщину вперед.

Через минуту Морл спросил:

— Ты боишься меня?

Женщина не ответила. Он чувствовал, что она не понимает, где находится, и вряд ли соображает, о чем ее спрашивают.

— Иди сюда.

Приказы она понимала. Подошла. Когда между ними оставалось три шага, она тяжело задышала, и в горле у нее что-то хрипнуло.

Ему было неприятно ее дыхание.

— Сними с себя все.

Она медленно разделась. Он слышал, как она путается в застежках и завязках. И это тоже вызывало у него брезгливость.

— Подойди ближе.

Его сухая жилистая рука коснулась ее кожи. Женщина задрожала. Но не от физического желания. Она смотрела на его очки и видела в них свои отражения. Ей хотелось сделаться невидимой и неслышимой, убежать, спрятаться, умереть. Захотелось никогда не существовать.

Его пальцы задумчиво ощупывали ее грудь, соски, живот, бедра, волосы на лобке. Как будто у пальцев есть собственный разум и собственные желания. Как будто пальцы насыщались прикосновениями и вбирали в себя память об этой лужайке, на которой им позволили пастись.

Ей было жарко, но она дрожала, как тонкое деревце на ветру. В черных стеклах очков она читала свои желания — никогда не рождаться, не жить, не умирать.

Внезапно безжалостные, равнодушные ко всему, кроме собственных ощущений, пальцы остановились. Он легко, почти нечувствительно оттолкнул ее от себя.

— Забирай свою одежду и уходи.

По пути к дверям она несколько раз роняла то одно, то другое. Он сдержался и не стал подгонять ее окриком.

Женщина вселила в него ледяное бешенство.

Двадцать лет он не прикасался к женскому телу. В нем жила память о той, единственной. Если бы он мог испытывать боль, эта память болела бы. Но он не знал, что такое боль. Он просто ничего не забывал.

Та, единственная, была другой. Ее кожа была прохладной, как тень, заслоняющая жар солнца. Его пальцы могли находить в ее теле тысячу оттенков вкуса и никогда не оставались голодными. Ее плоть щедро питала его своей жизнью, пока могла.

Но сейчас он не получил почти ничего. Пресное тесто способно лишь раздразнить голод.

Он придвинул к себе комп и набрал комбинацию клавиш.

Камила не было долго. Наконец запыхавшийся толстяк встал перед хозяином.

— Ты бежал с другого конца света?

— У нее какой-то странный припадок, хозяин. Упала на пол и лежит, смотрит. Пришлось тащить на кровать.

— Она не нужна мне.

— Что?

— Ты стал плохо слышать? Я не хочу, чтобы она оставалась здесь.

— Вам не понравилось?… — За внешней невозмутимостью толстяка скрывалась страстная натура собирателя сплетен.

— У нее слишком теплая кожа. Найди мне женщину с холодной кожей.

«Как у змеи?» — хотел было спросить Камил, но вовремя захлопнул рот. Пристрастия хозяина не обсуждаются. Тем более что за двадцать прошедших лет никаких иных пристрастий не наблюдалось. Если не считать этой странной затеи с игрушечными одежками для принадлежащего хозяину мира.

— А эту куда?

— Куда хочешь. Ступай. Принеси мне мятного чаю.

Припадок, случившийся с женщиной, похоже, окончательно затуманил ее разум. Она сидела голая на кровати и напевно бормотала непонятные слова.

«Свихнулась, — безучастно констатировал толстяк, стоя над ней. — Но не пропадать же попусту такой славной заднице».

Он расстегнул штаны и, повалив женщину, развернул ее задом к себе. Ему хватило минуты. Застегнувшись, он сказал:

— Вставай. Нам нужно идти.

Она не шелохнулась. Толстяк схватил ее и сдернул с постели. Потом собрал в охапку ее валявшуюся на полу одежду и сунул ей в руки.

— Пошли. Некогда. В машине оденешься. — Он потащил ее за собой. — Ну же, дорогуша, топай, ножками топай.

Перед домом все еще стояла «тарелка». Толстяк не любил лишний раз загонять машину в ангар, предпочитал открытую парковку. Он открыл дверцу и толкнул женщину на сиденье.

— Хорошо села? Знаю, знаю, ты не ответишь. Что ж поделаешь…

Он завел руку за спину и вытащил из-под пояса свою любимую игрушку, которой давно уже не пользовался. Направил ствол на женщину и выстрелил в голову.

— Что ж поделаешь, — повторил он, садясь за управление. — Хозяину ты не нужна. Мне тоже.

Он поднял машину в воздух и направил на север, туда, где землю укрывали густые леса. Начинало темнеть.

Мертвое тело бывшей супруги Божества, сброшенное с высоты, надежно укрылось под пологом елей и сосен.

Эта работа нравилась толстяку. За сегодняшний день он дважды, и впервые за двадцать лет, чувствовал возвращение родной стихии, той самой, полузабытой, о которой вспоминалось как о земле обетованной.

По первой профессии Камил был наемным убийцей.

Глава 4

Этой ночью Стаффи спалось плохо. Очень плохо. Снились кошмары, тело занемело, налилось тяжестью, и в груди образовалось стеснение, словно там внутри вырос еще один ряд ребер и давил на сердце. Снился огонь. Пожары. Много пожаров. Обгоревшие руины, черные, обугленные деревья, мертвый город. И мертвые люди в городе. Они не знают, что они мертвые. Ходят, разговаривают, едят. Смотрят на языки пламени, лижущие воздух, потому что больше им уже нечего лизать — огонь все пожрал.

Несколько раз Стаффи пытался проснуться, но не получалось. Сон, будто плотный мешок, надетый на голову, душил его и тянул в пропасть небытия.

С первым солнечным лучом Стаффи мучительно закричал и, лягнув ногами, проснулся. Голова упиралась во что-то жесткое, и внизу, под ним, была не постель, а тоже — твердое, неудобное, причинявшее телу страдания. Он потянул носом. Пахло гарью, большим пожаром. Значит, сон был правдив. Значит, — Стаффи похолодел — и мертвецы будут в мертвом городе?

Извиваясь, он выполз ногами вперед из непонятной берлоги, в которой спал. Оглянулся. Испугался. Встал. Снова оглянулся. И почувствовал, как сознание покидает его.

Очнулся от острой боли. Пошарил рукой и вытащил железку, впившуюся в бок. Швырнул ее прочь и горько заплакал.

Вокруг было море разнообразных железок, строительного мусора, бытового мусора, дряхлых остовов, бывших некогда мебелью и техникой, тряпья, драной обуви, бутылок, игрушек и тому подобных вещей, отвергнутых цивилизованной жизнью, но вполне пригодных для жизни бездомной. Иначе говоря, Стаффи провел эту ночь на свалке.

Ему выпало жить на помойке. Так распорядился начавшийся сегодня ре а л. Стаффи плакал, поскуливая и трясясь от нервного озноба. Неужели он это заслужил? Неужели это справедливо?

Он размазал последние слезы по лицу и принялся размышлять. То, что ему так больно и неуютно сейчас, доказывает, что его организм не привык к подобным условиям. Значит, раньше он жил в других условиях. Намного более приятных и цивилизованных. Конечно, узнать, в каких именно, невозможно. Уходящий ре а л забирает с собой память о себе. Но память тела не обманешь. Стаффи догадывался, что еще вчера он был образованным, тонко чувствующим, ценящим наслаждение человеком. Сегодня… он стал помойным псом. Ужасная участь.

Стаффи поднялся на ноги и осмотрел себя. Одежда — рваные обноски. Башмаки — один коричневый, другой синий с черным. Карманы. Стаффи внимательно обшарил их и обнаружил лишь карточку бездомного. По ней, это было ему известно, он может получать трехразовое питание в специальных столовых для нищих.

Затем он изучил свое недвижимое имущество. Ночлежка не вызывала ни малейших симпатий. С одной стороны бок какой-то допотопной мебели, с другой — кусок бетонной плиты. Крыша — лист ржавого железа. В изголовье — нечто, потерявшее самоидентификацию.

Неспроста ему снились кошмары. Стаффи замер, пораженный светлой мыслью. Быть может… ведь может?… его участь по сравнению с участью других — настоящее везенье? Город-то — мертвый. И мертвецы. Сон мог быть вещим.

Нужно идти. Удостовериться. И найти еду.

Стаффи почувствовал голод. Наугад выбрал направление — со всех сторон простирались немеряные пространства помойки — и, запоминая ориентиры, тронулся в путь.

Дорога была нелегкой. Идти по прямой оказалось невозможно. Нужно было огибать высокие барханы из лома, обходить далеко стороной островки воняющей тухлятины, прокладывать путь мимо мусорных топей, где наверняка можно провалиться по шею, а то и глубже.

Несколько раз он падал, извозил свою рванину в какой-то жиже, пока, барахтаясь, пытался подняться. Город вставал на горизонте в полный рост, но очертания его были смазаны утренней дымкой. В очередной раз грянувшись оземь, Стаффи услышал смех. Поднялся, утерся и увидел впереди двоих детей. Один показывал на него пальцем и тонко заливался. Осрамившийся Стаффи примирительно, почти заискивающе спросил у них:

— Мальчики, вы местные?

— Мы-то местные, — ответил ему из-за спины хрипловатый подростковый голос. — А вот ты, дядя, без визы шаришь по нашему тычку.

Стаффи обернулся, ощутив внезапный страх. Сзади стояли еще четверо. Стаффи был наслышан о детских бандах, шайках, группировках, обитающих и промышляющих в Городе и вблизи Города. Во рту у него моментально образовалась такая же помойка, что и вокруг. Ноги ослабели и едва держали его. Он попытался миролюбиво улыбнуться.

— Ну что вы… Как же так… Мальчики… Не нужно так…

Шестеро подростков, от десяти до четырнадцати лет, окружили его с явно недобрыми намерениями. Одеты они были ненамного лучше Стаффи. Такие же помойные создания. Худые и грязные. Отчаянные. Отпетые.

— Штраф, дядя.

— А? — непонимающе откликнулся Стаффи.

— Бабло давай сюда, — пояснил самый старший, наверное, главарь.

— Но… у… меня… нет, — проблеял Стаффи.

Мальчишка, обильно сплюнув, предъявил ему автоматический ножик. И еще один последовал примеру главаря. Стаффи затрясся.

— Гнобель, Рекс, обстучите его, — велел старший. — Если рыпнется, жало под ребро.

Двое мелких, ухмыляясь, стали выворачивать его карманы и ощупывать одежду.

— Вот, Сыр. — Один из них протянул старшему карточку Стаффи. — Больше ничего.

Сыр посмотрел на карточку и бросил ее на землю.

— У самих такие есть, — зло сказал он.

— Сыр, а как же он тогда заплатит нам штраф? — спросил главаря самый маленький из банды, тот, что смеялся, когда Стаффи упал.

— Заплатит, — процедил Сыр, сощурившись. — Эй ты. Сейчас будем из тебя девочку делать. Спускай штаны.

Стаффи тяжело сглотнул. Нет, они не могут так поступить с ним. Они же дети. Мерзкие, отвратительные, злобные дети.

— Ну! — Сыр махнул ножиком перед носом у Стаффи.

Руки не слушались, когда он начал торопливо расстегивать брюки. Мальчишки гадко хихикали.

Штаны сползли вниз.

— Вставай на четвереньки.

Стаффи подчинился. Нежный утренний ветерок холодил его голый зад. На голову ему напялили вонючий мешок и завязали на шее. Глотая слезы и задыхаясь, Стаффи ждал.

Надругательство затягивалось, не начавшись. Сквозь плотную ткань Стаффи слышал, как малолетние бандиты спорили о том, кому из них «вставлять». Никому не хотелось. Скорее всего, никто из них еще не умел делать это.

Стаффи почувствовал некоторое облегчение. Но мешок душил его, и в голове гудело от смрада. Внезапно сильный удар под зад свалил его на землю. И шесть пар ног принялись старательно выписывать на теле жестокие узоры. Стаффи завопил, потом крик перешел в глухое стенанье, в жалкий хрип. Тогда его перестали бить и оставили в покое.

Он слышал удаляющийся детский смех. Долго лежал, скрючившись, не решаясь пошевельнуться. Боялся, что они вернутся. Полчаса, не меньше. Нужно выждать. Притвориться мертвым. Беда обходит мертвых стороной.

Наконец, едва удерживаясь на грани сознания, Стаффи сорвал с головы мешок. Рот широко открылся, заглатывая воздух большими порциями. Не вставая, Стаффи натянул штаны.

Ему казалось, что он и вправду умирает. Казалось, что боль беспощадно грызет его несчастную плоть. Что ему отбили какой-то важный внутренний орган, и ничто уже не спасет его.

От страха Стаффи подскочил и побежал. Помойные окрестности огласились его воплем:

— Помогите! Помогите! Умираю!

Споткнувшись, он снова шлепнулся. И с удивлением обнаружил, что ничего у него не болит. Все внутренности были на месте. Плоть покрылась множеством синяков, но какие из них от битья, а какие — от. падений?

И Город уже совсем близко.

Стаффи приободрился. Почистился. Нашел лужу и отмыл с лица грязь. Пригладил волосы.

В Город он вошел уверенным в себе человеком, гордым сыном помойки, свободным гражданином мира, никому и ничем не обязанным, и меньше всего — благодарностью.

Он понял, что сон обманул его. Город был мертв, это так. Но участь людей, встреченных им на улицах, не рождала чувства собственного превосходства, ибо они были лучше, чем он, одеты, не смотрели голодными и безумными глазами и, конечно же, имели крышу над головой.

Это повергло Стаффи в великое уныние и раздражение. Столь великое, что страшная участь самого Города почти не задела его внимания. Его не трогал ни вид обвалившихся там и сям зданий, ни выбитые окна, ни черные, вылизанные огнем стены, ни вспученные уличные покрытия, ни многое другое, свидетельствовавшее о большой беде, прошедшей через Город.

Стаффи был зол, потому что вдобавок ко всему, отыскав вывеску столовой для бродяг, вспомнил, как Сыр, наглый щенок, уронил себе под ноги его карточку питания. А без карточки его никто не накормит. Даже если он станет просить милостыню.

Он забрел в глухой безлюдный переулок, сел на тротуар и задумался. Есть хотелось все сильнее.

Спасение явилось в виде маленького уличного оборванца. Увидев его, шаркающего подошвами по противоположному тротуару, Стаффи поначалу испытал знакомый уже страх. Ему показалось, что на него снова покушаются, тесня круг насилия, позора, боли. Дети так бездушны.

Но ребенок не смотрел на него, напротив, сосредоточенно ковырял в носу. Успокоившись, Стаффи встал, глянул по сторонам и в три прыжка догнал беспризорника. Холодное лезвие ненависти медленно ворочалось в кишках. Малолетние засранцы смели издеваться над ним, заставили его испытывать унизительный страх, хотели убить. Из-за них он едва не умер. Гнев его должен выпить чашу мести.

Мальчишка, ничего не подозревая, оглянулся. Глаза его округлились. Но удрать он не успел. Стаффи, оскалившись, вцепился обеими руками в тонкую, щуплую шею и крепко сдавил. Оборванец захрипел и сразу обмяк в его кулаках. Стаффи выпустил тело. Торопясь, обыскал, нашел карточку бездомного. Потом пнул ногой тщедушное тело и, озираясь, покинул переулок.

В столовой для нищих сим с очень наглой рожей выдал Стаффи миску с дымящейся жижей и кусок серого хлеба. Стаффи хотел было возмутиться и наорать на сима, но сзади его подпирала очередь таких же, как он, голодных бродяг, побирушек, бесприютных отбросов общества. В спину тыкали кулаком, в затылок дышали дурной вонью, подталкивали коленом под зад и орали, чтоб не задерживал.

Стаффи угрюмо протиснулся к одному из столов, облепленных жующими людьми, и молча выхлебал питательную, но совершенно безвкусную баланду. По соседству с ним двое голодранцев, чавкая, лапидарно обменивались впечатлениями:

— Видал? — спросил один, тыча грязным пальцем в окно.

— Мор будет, — заверил его второй.

— Не, война. Точно война.

— С кем?

— Когда прилетят, тогда узнаем с кем.

— Откуда прилетят?

— Оттуда. — Палец показал на потолок.

— Ну так я и говорю, мор будет. Как тараканов… к ентовой матери.

Стаффи проглотил последний кусок хлеба, по вкусу похожего на картон, вытер руки о штаны и громко сказал:

— Вот уроды. Пожрать спокойно не дадут. — Нарочно громыхнул миской и двинулся к выходу.

Оба голодранца мгновенно вскинулись, побросали убогую еду и заорали вслед обидчику:

— Ах ты гнусь. А ну стой!

Стаффи толкнул им под ноги взвизгнувшую девку с полной миской в руках и припустил что есть сил. Пробежав целую улицу, оглянулся. Преследователей не было видно. Вероятно, запутались в девке и на ней выместили обиду. Стаффи остался доволен публично выраженным протестом против гадкой кормежки и хамского обслуживания.

Что делать дальше и как еще демонстрировать всем и каждому свое недовольство, он пока не знал. Солнце поднялось уже высоко, к полудню. Было жарко, и запах гари усиливался. От него болела голова. Стаффи отыскал половинку скамьи из пластикона — вторая половина оплавилась и торчала сбоку корявой припекой, — и утвердившись на ней, принялся разглядывать правую руку.

На запястье крепким, долго не стирающимся гелем были кем-то старательно выведены очень странные слова: «Первого числа, два пополудни, поляна у Горькой Лужи, ознакомительное собрание, не опаздывать». То есть «кем-то» наверняка был он сам, больше вроде некому. И слова, взятые по отдельности, были совсем нормальными. Но целиком отдавали полным кретинством.

Первое число — это сегодня. Горькая Лужа — местная достопримечательность, небольшой пруд за городом, воняющий горечью, от которой першит в горле. Известно было, что в нем живут призраки — гигантские мокрицы, сожравшие уже не один десяток человек. Так какого ляда ради ему тащиться туда, ломал голову Стаффи. Какое там еще собрание? Этих самых мокриц, может быть, собрание?

Но ведь зачем-то он накарябал это послание у себя на руке. Значит, хотел, чтобы оно перешло в новый ре а л, не исчезло вместе со старым шмотьем и памятью. То есть это важно, догадался Стаффи. К тому же, возможно, там удастся чем-нибудь поживиться. Например, раздобыть мокрицу и водить ее на поводке в качестве охранника.

Но до Горькой Лужи нужно переть через весь город, потом еще пара километров дикой местности. Пешком к Луже никто и никогда не ходил. Нужна «тарелка». На машине лету — пятнадцать минут.

Стаффи почесал под мышкой, потер лоб, поковырял в ухе. Идей не было, но Стаффи был безотчетно уверен, что в городе идеи непременно должны валяться под ногами. Надо только оторвать зад от скамейки и поискать.

Он оторвал зад от скамейки, немножко прогулялся по мертвым улицам, зорко оглядываясь, и нашел. «Тарелка» стояла возле обрушенной стены дома, пустая, с открытой дверцей. Не захочешь, влезешь. Правда, скотина может оказаться говорящей псевдоразумной. Тогда сладить с ней будет непросто. Многим нравится трепаться со своим летающим своевольным железом. Была б у него собственная «тарелка», Стаффи вышиб бы ей приставку с искусственными мозгами, не раздумывая. Чтоб не лезла не в свои дела.

Он рискнул. Сунул руки в карманы, ленивым шагом подбрел к машине и заглянул внутрь.

— Покурить не найдется? — спросил вежливо, надеясь на безответность.

«Тарелка» промолчала.

— Так ты точно глухонемая, девочка моя хорошая? — Он подождал немного. — Значит, мне повезло.

— Тебе не повезло, — услышал Стаффи голос сзади.

И умер. Очень неожиданно для себя.

Камил убрал оружие и объяснил упавшему лицом на сиденье телу:

— Когда я купил эту машину, она была мальчиком, а не девочкой. Но я не люблю, когда за мной приглядывают. Я вышиб ему мозги. Как и тебе, друг мой невезучий.

Он подхватил труп за воротник и вытащил из машины. Поглядел небрежно — не прикарманил ли бродяга чужое имущество. Нет, не успел. Камил перешагнул через тело и хотел уже сесть в машину, но вдруг на глаза ему попалась рука воришки, исписанная чернилами. Он нагнулся и прочел надпись. «Интересно», — подумал он и посмотрел на часы. До упомянутого времени было сорок минут. Он запрыгнул в «тарелку», хлопнул дверью и направил машину за город.

Одной из его главных обязанностей была доставка сведений о происходящем в мире хозяину, господину Морлу, очень редко покидающему дом. Если Камил чего-то не знал, он должен был это узнать. Намечавшееся сборище у Горькой Лужи очень удивило его. В мире, подвластном железной воле его хозяина, все устроено весьма благоразумно. В регулярно меняющихся декорациях недопустимо никакое постоянство. Иначе неизбежны недовольство, сговоры, бунт. Разумеется, любая революция здесь обречена на смерть во младенчестве, но милосердие господина Морла простирается дальше этого. Милосердие его выкорчевывает недовольство с корнем, не доводя до бунта, стирая память о прошлом, разрывая успевшие образоваться связи, тасуя людей как колоду карт.

И вот теперь кто-то нашел способ скреплять эти связи заново. Интуиция говорила толстяку, что это явное противодействие воле хозяина — хорошо удобренная почва для бунта. Заговор зрел под самым носом у господина Морла. И если бы не случайность, кто знает, как далеко бы он продвинулся в конце концов.

С утра перед толстяком стояла проблема — хозяину позарез понадобилась баба со змеиной кожей. Хорош каприз. Камил плохо представлял себе удовольствие, получаемое от такой женщины. Весь смак и толк в бабе — тепло ее рук, бедер, горячая скачущая задница, жар распаленного, влажного логова. Ни разу в его жизни, богатой случайными утехами, не попалось ему то, что требовалось сейчас хозяину. Не бывает просто таких баб. Но в обязанности толстяка входило также добывание для господина того, чего не бывает.

В Городе можно было добыть все. С самого утра Камил шерстил улицы. Тепловизор для такого дела не годился. Нужно было самому, лично ощупывать каждую попадающуюся по пути бабу. Они ругались, плевались, норовили располосовать ему лицо ногтями, некоторые били по физиономии, а то и куда побольнее, пятеро или шестеро выразили желание отдаться ему тут же, на улице. В конце концов толстяк озверел и, выходя из машины, прихватывал пистолет. Совал ствол в рожу очередной дуре, залезал другой рукой ей под одежду, не глядя в дикие от испуга глаза, и шел дальше, не найдя искомого.

К обеду пот лил с толстяка градом. Он приземлил «тарелку» в пустынном районе, полуутопшем в собственных руинах, затолкал в брюхо прихваченный из дому кусок жареной дикой курицы, запил синтетическим вином и, наконец, с тоской обратил взгляд на легко дымящиеся развалины.

Он помнил этот район, эти улицы. Недалеко отсюда был отель, где он часто останавливался. Двадцать и более лет назад — до того как стал служить хозяину, до того как город начал с бешеной скоростью менять свои очертания, встраиваясь в общие декорации очередного ре а ла. Восемнадцать лет назад город потерял свое истинное лицо. Весь мир потерял его. А теперь толстяк снова видит это лицо. Теперь он понял смысл вчерашних слов хозяина.

«Я предъявлю им свое недовольство. Гнев Божества. Верну им их настоящее. Их мертвое настоящее. Догадаются ли они?»

Они не догадаются. Они лишены памяти о своем прошлом. Не знают, не помнят, каким оно было. Даже Морл не знает, потому что слеп и никогда не видел лица мира. Только один-единственный человек может сказать, насколько изменился истинный его облик за восемнадцать лет забвения, одичания, мертвого сна. Толстяк бродил по улицам, заглядывал в черные проемы окон, перетирал в пальцах каменную крошку обрушенных зданий. Они не выдерживали тяжести одеяла небытия, укрывшего красивый когда-то город, весь мир. Огонь же довершал дело.

Слепой никогда не говорил Камилу, как он это делает . Каков механизм его власти над всем существующим. Каким дьявольским способом вызывает он из пустоты никогда не бывшее и наряжает в него реальность. Толстяк мог лишь наблюдать результат. Видел, как плавится реальность, как огонь сжирает старые декорации, будто они сделаны из картона, а на их месте вырастают за ночь новые. Смотреть на это было жутко. Поэтому он не смотрел. Давно уже. И никто не смотрел. Боялись, заранее запирались в своих норах, залезали под одеяло с головой и засыпали. А наутро начинали жить с нуля, исполняя фальшивые роли в общем спектакле. Фальшивый статус, фальшивый денежный счет, фальшивая семья, фальшивый дом. Лож бывает истиной, когда никто не догадывается, что она ложь.

Двадцать лет служа господину своему, толстяк научился быть философом. Хотя всегда считал себя артистом.

И убивал теперь тоже философски, а не как раньше. Раньше он работал на поддержание идеи и сословной традиции. Ибо был потомственным интеллигентом. Но после стольких лет профессионального бездействия внезапное, ураганное возвращение в родную стихию просто не могло не быть философским. Бесстрастным и внутренне созерцательным. Каждое из убийств, совершенных им за два дня, имело глубокие, хотя и простые внешне, но поддающиеся лишь философскому осмыслению мотивы. И эти мотивы не имели ничего общего с грубой корыстью и похотью убийств обычных или даже мстительной идейностью убийств принципиальных. Философское убийство — это целое искусство.

Например, оборванцу, залезшему к нему в машину, он продырявил голову не за намечавшееся воровство. Совсем нет. Бродяга имел глупость заявить, что ему повезло. Все та же ложь, полагаемая истиной. Им всем, живущим в этом фальшивом мире, очень крупно не повезло. Толстяк ощутил сиюминутную потребность доказать это хотя бы одному. И ведь доказал.

Он завис в воздухе неподалеку от Горькой Лужи за полчаса до указанного срока. Просканировал окрестности. С трех сторон вонючий водоем окружал чахлый, прозрачный лесок. С четвертой стороны к берегу примыкало открытое пространство, поросшее одуванчиками. Цветки уже переоделись в белое, и оттого вся полянка походила на толстое мягкое одеяло.

На краю поляны стояли две «тарелки», возле них разглядывали друг дружку двое мужчин. Камил наблюдал за ними на экране дальнего видения. Мужчины явно были незнакомы друг с другом и наверняка обменивались пустыми фразами. По лицам видно, что оба недоумевают, для чего и почему здесь оказались. Продемонстрировали один другому исписанные чернилами части тела. Камилу удалось разглядеть, что записи у обоих длиннее и содержательнее, чем у его оборванца. То есть знали они немного больше, но все же недостаточно, чтобы что-либо понимать.

Постепенно вся поляна заполнялась прибывающими машинами и людьми. Без пяти два Камил направил «тарелку» в общую кучу. Предварительно он нацарапал на руке слова «приглашения». Повесил на физиономию маску тревожного удивления и выпрыгнул на одуванчиковое одеяло.

Люди вокруг него бродили неприкаянно, чуждаясь друг дружки и беспокойно поглядывая на воду. О призраках Горькой Лужи было известно всем. Природный ландшафт — единственное, что не подвергалось трансформациям, и память о нем сохранялась.

Камил насчитал девятнадцать человек. Тринадцать мужчин и шестеро женщин. Заговорщиками назвать их было трудно. Кучка потерянных людей, не более.

Все изменилось буквально за минуту. Приземлилась еще одна тарелка, из нее скакнул в толпу прыткий человечек и, на ходу оголяясь, проложил себе дорогу к трибуне — трухлявому пеньку посреди поляны. На трибуну он взобрался в одних трусах. Левая рука и обе ноги спереди, живот и безволосая грудь были испещрены записями. Тыча в себя пальцем, он сообщил, что является председателем тайного ордена письменоносцев, а все присутствующие — членами названного ордена, принесшими клятву верности. Толпа, в мгновение ока обернувшаяся подпольной организацией, тихо и изумленно гудела. Люди окружили трибуну, силясь прочесть письмена на худом, бледном теле главного письменоносца.

— А за каким хреном? — последовало закономерное вопрошание из народа.

— Ответ на этот вопрос вы можете увидеть на моем теле. Здесь все записано. Это священное знание нашего ордена, и я являюсь его хранителем. Это трудная и почетная миссия — уберегать наше знание от погибели в пучине забвения, в которую мы все повергаемся раз за разом, когда уходит один реал и приходит другой. Вы все храните на своих телах частицы этого знания и можете убедиться в том, что оно спасает нас самих от забвения. Итак, мы снова вместе. Нам предстоит заново познакомиться друг с другом, вновь принести клятвы верности ордену, распределить обязанности, обозначить наши цели и стремления. Приступим, господа, не медля. Выходите вперед по одному, называйтесь и, подняв правую руку, клянитесь в верности.

— Э, так не пойдет, — крикнули из толпы.

— Что, что не пойдет? — забеспокоился председатель.

— А мне, к примеру, не видно, что там у тебя на брюхе и под яйцами написано. — Дружный гогот перекрыл слабый возглас председателя. — Ты сначала зачти, а потом я посмотрю, клясться мне или нет. Правильно я говорю?

Народ одобрил предложение.

— Ну что ж, — смущенно сказал председатель, — требование справедливо, хотя, на мой взгляд, священные письмена должны быть оглашаемы лишь по принесении клятвы…

— Давай, давай, не жмоться, оглашай, — перебили его.

— Ну хорошо. Моей, Анхеля, хранителя священного знания, рукой здесь написано, что тайный орден письменоносцев существует и возобновляется в течение уже пяти реалов, что появился он благодаря мудрости и прозорливости его учредителей…

— А кто учредители?

Председатель растянул губы в извиняющейся улыбке и пожал плечами.

— Сие не указано. Имена их ушли в небытие… — И продолжил: — Далее излагается собственно священное знание ордена. Говорится о том, что видимое нами вокруг нас — не истинный мир, а только иллюзорный, скрывающий от глаз наших мир настоящий и абсолютный. Истинная реальность отнята у нас в результате заговора так называемых Опекунов, людей, достигших сверхмогущества. Сии Опекуны, оставаясь в истинной реальности, управляют нашим, неистинным миром с помощью тайных механизмов, приводя в действие то, что профаны называют колесом Сансары. Иными словами, перевоплощения мнимой действительности — их рук дело.

— Порвать уродов? — несмело высказался кто-то.

— Так их еще найти надо.

— А нам-то что за дело?

— Что ж получается…

— А за каким хреном?

— А за таким, господа, хреном, что они, Опекуны сии, завладели Тайной и скрывают ее от нас под покровами ложных конфигураций мира. Приобщение к этой Тайне дает беспредельную власть над мирозданием. Наше священное знание говорит нам, что мы, орден письменоносцев, также должны приобщиться к Тайне, чтобы не быть больше игрушками в руках ложных судеб ложного мира. Мы станем немногими, кто перешагнет грань неистинного и удостоится зреть бездну всемогущей истины. Мы станем хозяевами мира. Мы вознесемся на его вершину и познаем глубины его мудрости. Но для этого прежде всего нам нужно узнать, что скрывают от нас Опекуны, какова эта страшная Тайна, из-за которой нас засунули в изменчивый океан иллюзии. Мы должны раскрыть все нити этого подлого заговора. Вот что гласит священное знание ордена, — заключил председатель.

Толпа притихла под впечатлением открывшихся перспектив. На оратора теперь смотрели с уважением. Идея всем явно пришлась по вкусу. Даже тем, кто пробовал было в начале сомневаться.

— Порвем уродов! — радостно крикнул кто-то.

— А как мы их отыщем?

— Ну тебе ж сказали, дурень. Перешагнем эту… грань неистинного.

— Сам идиот. Как ты ее перешагивать будешь? На лыжах или на роликах?

— За каким хреном?…

— Тише, господа! Всему свое время. Мы непременно найдем способ вернуться туда, откуда нас несправедливо изгнали, отыщем потайные двери, соединяющие истинный и ложный миры. А теперь выходите по одному, называйте имя и клянитесь в верности ордену и неразглашении священного знания. Нарушивший клятву да будет сожран огнем перевоплощения мира!

Камил слушал выступление председателя в изумлении. Он не представлял себе, откуда могло взяться подобное священное знание. Измена? Предательство? Но кто? Только трое владели информацией — он сам, хозяин и молодой хозяин. Но мальчик никогда не выходит из дома, ни с кем не контактирует. Неужели Морл? Решил разнообразить жизнь подвластных ему людишек, чтобы не дохли с тоски? Может, перчику захотелось? Поиграть вздумалось? Или милосердие взбурлило? Поди разберись. Но доложить придется. Расписать в самомалейших подробностях. Для этого — проявить инициативу. Втереться в доверие к этому сброду. Возможно, подбросить кое-какие безвредные сведения. Играть, так играть. В двойных агентов.

— …в верности ордену и так далее клянусь.

— Перрон. Клянусь.

— Я… хм… Семик. Это… ну… приношу… И пусть меня сожрет… вот.

— Бугор меня кличут. Членом своим клянусь. А если кто клятву свою порушит — лично утоплю в говне. Мать твою…

— Фейри. — На пенек взобралась девица, которую Камил приметил еще раньше. Огромные сиськи, чуть прикрытые, крепкий, туго обтянутый шортами зад, крупные мускулистые руки, пламенные очи, смелые речи. — Аналогично.

В толпе заржали.

— Тоже клянешься своим членом, крошка?

— Твоими яйцами клянусь, — вспыхнула девица, — что предателей лично, вот этими руками… ну вы слышали.

Она спрыгнула с трибуны, уступая место следующему.

Немного погодя, тоже побывав на пеньке и дав торжественное обещание, Камил протолкнулся к ней и встал рядом.

— Есть разговор, — шепнул.

Она порывисто обернулась к нему, обдав волной презрения.

— Я не даю кому попало.

Толстяк мысленно одобрил ее сообразительность. Несмотря на явный горячий темперамент девки, у него возникла идея предложить ее хозяину. А холодная кожа… что ж, в конце концов, это дело техники. За приобщение к Тайне следует платить… некоторыми неудобствами. Девка здоровая, вытерпит.

— А с чего ты взяла, что я — кто попало?

— По роже видно.

— Э, девочка, сдается мне, я ошибся. Ты не только рожу не умеешь видеть, но и вообще ничего. Как же ты хочешь узреть Опекунов и их тайную Тайну? Для этого нужен особый глаз, понимаешь меня?

— Какой еще особый? — Девица в момент растеряла всю свою воинственность.

— А ну-ка давай отойдем в сторонку. Не полагается это слышать кому попало.

Он стиснул ее руку и отвел подальше от остальных.

— А такой особый, красавица, — продолжал он, — которым не обладает почти никто из этого жалкого сборища.

— Да ты… — Фейри задохнулась от возмущения.

— Тихо! — строго зашипел толстяк, сильнее сжав ее локоть. — Я — полномочный представитель ордена и советник председателя, второй хранитель священного знания, и ты будешь слушаться меня беспрекословно, ясно?

— Ясно. — Глаза у девицы блеснули собачьей преданностью, но тут же потемнели. — Врешь. Я не видела, чтобы ты подходил к председателю. Ты должен был говорить сначала с ним, чтобы он узнал тебя.

— Я встретился с ним еще утром. А сюда мы прилетели каждый своей дорогой, потому что… Не знаю, следует ли говорить тебе об этом…

Фейри отбросила свою подозрительность и глядела на него зачарованно.

— Хорошо, я скажу. Только будешь молчать об этом, поняла? Иначе…

— Поняла, — она горячо кивнула.

— Конспирация! — сообщил толстяк заговорщическим голосом. — Мы должны соблюдать осторожность. Среди нас могут быть подосланные. Шпионы, понимаешь?

— Кем подосланные? — выдохнула девушка.

— Опекунами, кем же еще. У них везде свои люди. Если они узнают о нашем ордене, нам крышка. Мокрого места не оставят. Всех нас поголовно сожрет огонь перевоплощения мира. Им это раз плюнуть, ведь у них Тайна.

Фейри глядела на него одновременно тревожно и восторженно. Удить рыбу Камил не умел, но виртуозно владел искусством подцеплять на крючок агрессивных гордячек. Они нравились ему — в постели их неуступчивость обыкновенно оборачивалась горячей, самозабвенной усердностью.

Камил воззрился на нее всепроницающим взглядом.

— И то, что я говорю с тобой об этом, означает доверие к тебе. Надеюсь, ты полностью отдаешь себе в этом отчет…

— Конечно!

— Тогда продолжим. Мы говорили об особом глазе, которым не обладает почти никто из них. — Толстяк небрежно махнул в сторону толпящихся перед пеньком, с которого опять вдохновенно ораторствовал председатель. — Почти никто из них не годится для выполнения особых заданий, требующих этого самого глаза.

— А я? Я обладаю? Про твою рожу… ой… то есть лицо… я сказала не подумав. Теперь я вижу, что в тебе есть… что ты… что у тебя…

— Сейчас не обо мне, — самодовольно отмахнулся толстяк. — Да, я думаю, ты можешь оказать ордену неоценимую помощь. Есть секретное задание как раз для тебя, никто другой, мне кажется, не справится с ним лучше тебя.

— Какое задание? — Фейри горделиво расправила плечи и собрала лоб в умные складочки.

— Есть один тип, — понизив голос, сказал толстяк. — Мы давно за ним наблюдаем. Он живет тут недалеко. Мы вышли на него благодаря священному знанию ордена. Председатель, естественно, огласил не все. Есть вещи, о которых полагается знать только высшим лицам ордена. Ну и тебе теперь тоже как специальному агенту. Священное знание говорит, что этот тип, кстати он слепой, доверенная фигура Опекунов. Он живет в нашей ложной реальности и следит за тем, чтобы не было сбоев в круге перевоплощений мира. И, конечно, ему известно очень многое об Опекунах и их секретах.

— Если он слепой, как же он следит? — удивилась она.

— Особый глаз, девочка, особый глаз, не забывай. Он вот тут, — Камил постучал пальцем по лбу над переносицей. — . Ну, понимаешь теперь, в чем будет состоять твоя задача?

— Нырнуть к нему в койку и развязать язык. — Большие груди, в доказательство готовности к выполнению задания, уперлись в толстяка. Он оценивающе посмотрел на них и даже подержал одну в руке.

— Вот именно, — подтвердил он, с внезапной задумчивостью принявшись мять в пальцах почти голую сиську. — И не просто один раз нырнуть к нему в койку, а стать его постоянной любовницей. Но тебе придется быть с ним очень осторожной. Он хитер и умен. Обмануть его трудно. Кстати, ты будешь там не одна, я буду наблюдать за тобой и в случае чего помогать.

— Как?

— Я внедрился к нему под видом слуги. Но я один не могу раскрутить его как следует. Для этого нужна, сама понимаешь, женская ласка. — Камил с сожалением отпустил ее толстомясую грудь. — Я изучил его и знаю его прихоти. Они немного странные. Позже я введу тебя в курс дела. А теперь давай вернемся к остальным. Думаю, тебе не нужно напоминать о молчании?

— Не нужно. Я не дура.

— Контактировать будешь только со мной, поняла? Конспирация и субординация. Если заговоришь об операции с председателем, он сделает вид, что ничего не знает. Но на этом твоя миссия завершится, а ты ведь не хочешь так бесславно провалить дело?

— Я же сказала — не дура я, понимаю, — едва ли не с гневным возмущением ответила Фейри.

— Хорошо. Я верю тебе, девочка.

Они вернулись к пеньку-трибуне и порознь смешались с куцей толпой рядовых письменоносцев, внимавших оратору. Председатель продолжал самозабвенно хулить Опекунов, живописать неведомую Тайну и предаваться мечтам о могуществе.

Камилу пришло в голову, что лишь он один из всех собравшихся здесь контрзаговорщиков внес ощутимый вклад в общее дело. По сути, оказал им великую услугу. Игра в подполье посреди серой скуки бесхребетного фальшивого мира казалась пленительной до чертиков.

Кстати, почему фальшивого? Милосердие хозяина позволило им безопасно перешагнуть нынешней ночью грань неистинного. Вот оно — настоящее, любуйтесь. Ищите свою Тайну.

Ой нет, не милосердие, спохватился толстяк. Гнев Божества.

Глава 5

Кубик был мрачен и растерян. Хотя, наверное, должен испытывать счастье. Выболтанная тайна не выбросила его в небытие. Ожидания кошмара не сбылись. Небывалое везение. Просто счастливчик.

Но если не приходит ожидаемое — каждой клеточкой, каждым волоском ожидаемое в диком напряжении, — внутри происходит короткое замыкание. Перегорает там что-то.

Мир не оправдал ожиданий. Нелепо устроенный мир, не оправдывающий никакие ожидания. Законы природы и воля Божества смешались в одном лохматом клубке и грызутся меж собой, одни только клочья летят. Кубик страдал от неведения и собственной беспомощности. Уже, наверное, был бы рад грянуться в небытие, да вот незадача.

А уж что творилось в этом самом мире…

Кубик никогда не видел пожаров. Но этой ночью насмотрелся на них впрок на всю жизнь. Не спал, шатался по Городу, прощаясь. Ждал, когда начнется… то самое. Но, увидев огонь, жрущий дома и улицы, будто солому, забыл обо всем. Страшные картины в пламенно-рыжих, багровых, черных тонах до сих пор стояли перед глазами. И никого вокруг. Гудение огня. Стоны камня и строительного пласт-аморфа. И поверх этого — черная, глубокая тишина. И ощущение собственного падения в пропасть безмолвия.

Человек. Кубик вспомнил, что видел там человека. Одного-единственного. Отражения огня играли в его темных очках. Зачем ночью надевать темные очки? И казалось, будто вместо глаз у него — черные провалы, из которых вырывается пламя бездны. Потом он снял очки и повернулся к Кубику. Вместо черных провалов на лице его появились словно вырезанные в плоти отверстия, откуда лилось белое лунное сияние. Кубик не помнил, как с перепугу потерял незнакомца из виду.

Переполненный тревогой и трепетом, вымазанный в пепле, Кубик притащился в Центр — островок спокойствия посреди ярой стихии, — забился в свою комнатку и сразу заснул.

Проспал всего часа два. На рассвете его подняло внезапное и сильное сердцебиение. Подошел к окну, немного постоял. Потом сел и заплакал.

И не Города было ему жаль. Непонятная тоска выжимала из него соленую жидкость. Как будто душа его вспомнила о потерянном рае и робко попросилась обратно. В эту блаженную и недостижимую истинную реальность из ортодоксии горлов. Кубик утер слезы и молча прикрикнул на себя: «Ну, размазня, переметнуться решил? Чужой кусок слаще показался? Эх ты…». Конечно, никто не отрицал, что ортодоксия клана горлов привлекательнее, ярче, богаче, чем исповедание ирчей о законах природы и великих принципах. Но предателей и перебежчиков среди ирчей никогда не было. «А меморандум?…» — вспомнил вдруг Кубик давнишний разговор с Раффлом. Родной клан готовился признать ранее им непризнаваемое. «Божественная константа»! Правда, все никак что-то не обнародовался меморандум… А скандальная история с посланником Божества, умыкнувшим супругу Божества! А зрелище за окном!

В сценарии, вчера отправленном в эфир, было совсем, совсем, совсем другое! Законы природы дали сбой? Вкупе с великими принципами. Или… другое?

В любом случае — грядут катаклизмы. И дураку ясно. Что-то будет, что-то будет…

В ожидании неприятностей Кубик решил наесться впрок. Мало ли что. Включил пищевой комбайн и принялся изобретать еду. Подбирал вкус под настроение, консистенцию, температуру, цвет. Обычно он предоставлял эту работу повару-автомату, но сейчас это было лучшее времяпрепровождение. Новости все равно появятся не раньше девяти утра, а уж об информационной подпитке нового ре а ла и думать не стоит. Какая уж тут подпитка, если сценарий пошел коту под хвост, и в мире творится бедлам и вертеп. Хорошо, если к обеду появятся хоть какие-то разъяснения.

Отведав полученные блюда, Кубик убедился, что повар из него отвратительный. Черепашье мясо было похоже на манную кашу, в которую к тому же бросили горсть крупного речного песка. Рыбный салат отдавал подтухшими водорослями. Колбаса была горькой и пахла почему-то медом. Печенье могло посоревноваться в твердости с алмазами. Кофе с коньяком вообще получился странный — в светло-бурой пенной жидкости отдельно плавал масляный пузырь красноватого цвета.

Кубик не стал привередничать и съел все, не разбирая, где что и почему.

Потом включил комп и вволю полазил по сети, официальной, «белой» и глобальной, «желтой». Жалкая картина. Много самых плачевных видов: города, их окрестности, поселения, деревушки, леса — разрушенное, покореженное, сожженное, заброшенное, истлевшее, гниющее, дымящееся, будто исходящее тяжелой смертной испариной. Одиночные вопли скорбного недоумения. Безумные и слабоумные мысли на тему. Корявые попытки постичь ужасы новоявленного ре а ла. Официальная информация отсутствует.

В десять двадцать по личной связи Кубик получил приглашение на экстренный общий совет клана, имеющий состояться в полдень. Присутствие обязательно.

Оставшиеся до совета полтора часа Кубик разыскивал Раффла. Тайно надеялся услышать от гораздо более опытного и чуть более старшего по должности хоть какие, но чтобы не совсем бредовые соображения. Не нашел.

За десять минут до начала совета в голову ударила ледяная мысль: процент самопроизвольной трансформации реала все-таки перевалил за сотню. Поэтому новый сценарий вылетел в трубу, а весь мир вылетает сейчас в задницу, как и предрекал три дня назад Раф. Наступает первородный хаос. Спасайся кто может!

В зале заседаний клана было не продохнуть. Народ клубился, топтался на месте, бегал меж кресел, орал, надрываясь, нервно хихикал, жевал, спал, впадал в истерику, взахлеб делился впечатлениями. Иные мирно благодушествовали на своих местах. Иные вертелись юлой. Вот оно, подумал со страхом Кубик, началось. Задница обетованная.

Раф тоже был тут. Махал ему издалека рукой, подзывая. Кубик протиснулся к нему и плюхнулся в кресло рядом.

— Жопа, — вместо приветствия сказал Раф.

— Ага, — подтвердил Кубик.

— Со вчерашнего еще чуял — добра не будет. Посланец этот… Тупые остряки уже шуточку сочинили, что супружница Божеству не глянулась. Осерчало поэтому на нас.

— Раф, а процент? — возбужденно воскликнул Кубик. — Была сотня?

— Не дотянуло. — Раф посмотрел на него. — А ты что, подумал это из-за… Не-ет. — Он резко помотал головой. — Не то.

— А что? — Кубик не знал, радоваться или еще пуще огорчаться оттого, что его предположение не оправдалось.

— Кто б знал! Сейчас вот вырабатывать отношение будем. Первый чего-то опаздывает.

— Ты в городе был? Я только из окна. Жуть.

— Был. В общем терпимо. Развалин много. Вонища дымная. Бродяги ползают. Слишком много их там, нищих. Одно хорошо, — вздохнул Раф.

— Что?

— Лысых негров нету больше. Бабы смазливые попадались. Жить можно.

Кубик задумался, потом тоже вздохнул:

— Да, наверно.

Вокруг все разом загалдели, а затем все стихло. В президиуме рассаживались по местам Первый и Высшие: заместители, советники, управленцы. Человек двадцать всего. Кубика поразил и напугал страшный, почти сиреневый цвет лица Первого. Он толкнул локтем Раффла и кивнул на Первого. Раф скосил на него и без того косой глаз, тоже кивнул и молча велел заткнуться.

— Уважаемые господа, общий совет клана объявляется открытым, — возвестил спикер Кибор, толстый, весь в жировых складках, неизменно обливающийся потом. — Оглашаю повестку. Первым пунктом идет обсуждение вчерашнего инцидента, случившегося во время проведения сопредельным кланом обряда, не буду называть какого и так все знают. Докладчик Швепс изложит фактическую суть дела. Прошу, господин докладчик.

— Экхм…э…добрый день. Собственно… э… в нескольких словах… это было вопиющее… э…

— Господин докладчик, вас не просят давать оценку произошедшему. Изложите факты.

— Э… хорошо. Так вот… факты… нда… они таковы… но я полагаю, всем известно каковы они. И я уверен…э… все согласятся, что это было… э… возмутительное…

— Господин Швепс, благодарю вас за доклад. Вы можете сесть на свое место. Итак, господа, какие будут соображения по этому поводу?… Господин Глюкало, прошу.

— Начнем с главного. Мог ли это действительно быть так называемый посланник так называемого Божества? Со всей уверенностью заявляю — нет, не мог. И никто из присутствующих не может сказать, что мог. Потому что мы все здесь здравомыслящие и ответственные люди, не то что эти невежественные отщепенцы и мракобесы горлы.

— Верно!.. Долой мракобесие!.. Ура Глюкалу!.. — посыпались громкие крики с мест.

— Прошу соблюдать порядок, — нервно призвал спикер. — Господин Сидр, сядьте, не мельтешите. У вас все, господин Глюкало?… Кто следующий? Почетный секретарь Трофим, прошу.

— Ну, нельзя исключать и совсем обратной возможности… — замямлил почетный секретарь, морщинистый и трясущийся дедушка. — Нужно предусмотреть и оставить как запасной вариант… На случай если все-таки…

— Долой!.. Ренегат!.. Почетный маразм!..

— Тишина! Тишина! — Спикер бешено трезвонил в колокольчик. — Буду удалять из зала!! А ну сядь, твою…!!!

Почетный секретарь Трофим, дергая щекой, сполз с трибуны.

— Следующий! — рявкнул спикер. — Господин Пидор.

— Педор я, Педор, сколько можно повторять!

— У вас есть что сказать по существу дела? — бесновался выведенный из себя спикер. Пот катил с него градом.

— У меня есть что сказать. И я скажу. Скажу, что больше не потерплю издевательств над своим именем! Прошу занести это в протокол!

— Уже занесли. Следующий. Господин четвертый советник второго заместителя Бренд, прошу вас.

— Благодарю. Господа. В Центре создалась нездоровая ситуация. Да-да. Чреватая опасностью. Мы просто обязаны выправить положение. Как сказал уважаемый господин Глюкало, начнем с главного. А также и продолжим, и надеюсь, закончим. Дело вот в чем. Нам неизвестно, был ли так называемый посланник Божества подослан самими горлами, или же это совершенно постороннее лицо, незаконно проникшее на территорию Центра. Но мы это обязательно выясним. Непременно узнаем, что из себя представляет этот ловкач, убийца и провокатор. Ибо это, несомненно, провокация. Вчера и сегодня мы провели неофициальные переговоры с представителями клана горлов. Они клянутся, что ничего не знали об этом посланнике. Сейчас они, разумеется, уверены в том, что он действительно тот, за кого себя выдал.

В зале раздался протестующий свист.

— Такова их позиция. Наша, безусловно, другая. Повторяю, будем работать над этим. А теперь я прошу господина исполнительного советника Ригли в общих чертах ознакомить собравшихся с тем, как мы намерены действовать.

— Ну, если в общих чертах… План такой: дождаться следующего обряда бракосочетания и устроить ловушку. Ситуация была просчитана специалистами на компьютере. Заключение машины: он снова придет и снова будет требовать отдать ему супругу Божества. Тут-то мы его и возьмем. Мы будем вооружены и наготове. Дадим ему проникнуть в ритуальную залу и… он наш! Благодарю за внимание.

— Обсуждение данного вопроса объявляю закрытым, — провозгласил спикер Кибор, обмахиваясь платком. — На повестке второй пункт сегодняшнего экстренного совета клана — обсуждение угрожающей ситуации, сложившейся в мире в результате… а черт его знает, в результате чего. Прошу высказываться и вносить конструктивные предложения. Кто первый? Смелее, господа. Э-э, господин…?

— Флопп, старший статистик шестого отдела. У меня вот какие соображения, господин спикер. И, наверно, не у меня одного такие… э… мысли. На нашу планету совершено нападение. Космическая экспансия, господа. То есть я хочу сказать, этот ре а л представляет собой реализацию сценария космической экспансии. Мы не видим наших врагов, возможно, они нанесли упреждающий удар и… э… улетели. Но они непременно вернутся. Такое у меня соображение, господин спикер.

— Кто желает возразить?

— Вопрос не в том, что это за реал. Это, можно сказать, наименьшая из проблем. Вопрос в том, откуда вылез ни с того ни с сего этот реал. Вот о чем надо думать, коллеги.

— И что же лично вы надумали по этому вопросу, господин Клёп?

— Я? Я еще не начинал думать по этому вопросу, господин спикер.

— Ну тогда садитесь и думайте. Господин Перец, не трясите руками у меня перед носом. Я и так вас вижу. Вы имеете что сказать?

— Имею. Вот тут говорили о разных провокациях…

— Прошу прощения, речь шла только об одной провокации, и мы уже закончили ее обсуждать.

— А я только начал. Потому как то, о чем мы сейчас говорим, тоже провокация. Я заявляю об этом со всей ответственностью! Это все интриги горлов, замышляющих противозаконное непотребство. Это атака против клана ирчей, и мы должны сделать все, чтобы она захлебнулась.

— Вы можете предложить что-то конкретное?

— Об этом пусть думают те, кому положено. У меня другие обязанности.

— Господин Конон, а ваши обязанности позволяют вам думать?

— Вообще-то… ну… если вы ставите вопрос таким образом… Это очень философский вопрос, знаете ли… Можно я вернусь на свое место?

— Пожалуйста. Кто там орет, как обиженный бегемот? Господин Бош? Пропустите его к трибуне, что вы его держите… Кому он дал по мор… по лицу?… Ах вот как. Господин Пидор… что?… ах да, Педор… вы получите сатисфакцию после совета, а сейчас дайте же ему сказать.

— …козье рыло…

— Это вы мне, господин Бош?

— Это я не вам. И вообще не перебивайте меня. Не люблю этого… Так. Что я хотел сказать? А! Насчет космической экспансии, войны миров, нашествия инопланетян — бред ослиный. Насмотрелись, понимаешь, виэров с отбракованными сценариями. У меня все.

— Господа, убедительная просьба высказываться конструктивно. Побольше позитива. Госпожа Сорти, будьте любезны.

— Несмотря на поистине мужскую вульгарность предыдущего выступления, я согласна с этим заявлением. Господа, мы имеем дело не с военной угрозой, а с природной. Может быть, она уже миновала, но, может быть, нужно ждать продолжения. Господа, протрите глаза. Разве вы не видите, что на планету обрушился Огненный дождь?

— Несмотря на бабью утонченность и романтичность этого предположения, — проорал с места задира Бош, — я и волоса с моей задницы не дам за него.

— Хам, — оскорбленно заявила госпожа Сорти и покинула трибуну.

— Господин четвертый советник второго заместителя Бренд. Прошу.

— Господа. Мы живем в тревожные дни. Создалась чрезвычайно нездоровая ситуация, чреватая разными опасностями, и мы даже не знаем какими. Мы не знаем, чего нужно ждать от той реальности, в которой мы оказались. Сегодня с утра были проведены неофициальные переговоры с представителями клана горлов. Они клянутся, что находятся в точно таком же неведении относительно произошедшего, как и мы. Однако нетрудно предугадать их позицию. И действительно, они дали новому реалу название «Гнев Божества».

В зале послышался смех.

— И этот «гнев» они объясняют тем, что посланнику Божества было оказано сопротивление и недоверие и тем самым нанесено оскорбление Божеству. Конечно, мы можем лишь смеяться над этим. Горько смеяться. Потому что, господа, как бы нам самим не оказаться в качестве осмеиваемых. То, что настоящий, согласованный обоими кланами первоначальный сценарий был подло подменен, не вызывает сомнений. Горлы категорически отрицают свою причастность к этому. Это и понятно. Они покусились на равновесие и баланс сил, представленных в этой святая святых, в нашем основополагающем учреждении, но они не признаются в этом, даже если мы открыто обвиним их. Они будут трусливо прятаться за спину своего гневливого Божества. Поэтому мы не будем их обвинять. Мы поступим по-другому. Мы нанесем ответный удар. Но об этом пока еще рано говорить. А теперь я попрошу исполнительного советника Софта кратко ознакомить собравшихся с позицией клана ирчей по поводу информационной подпитки нового реала.

— Господа, принимая во внимание расплывчатость, неясность и неопределенность нового реала, предлагается следующее. Прозвучало предложение относительно войны миров. Решено взять его за основу. Информационная подпитка соответствующая, стандартная. Кто за, прошу голосовать… Очень хорошо. Тридцать четыре голоса. Несогласные и воздержавшиеся могут занести свое особое мнение в Книгу жалоб и предложений. Господин спикер?

— Благодарю вас, господин Софт. Итак, господа, сегодняшняя экстренная повестка исчерпана. Объявляю совет клана закрытым. — Спикер Кибор вытащил свои телеса из-за стола и махнул в зал мокрым от пота платком, распуская собрание.

Раффл повернулся к Кубику, хлопнув его по плечу.

— Надерем уж задницы этим фанатикам-изуверам. Экстремалы недоделанные Устроили нам тут «гнев Божества»! А мы им свой гнев покажем!.. Ты чего такой притухший?

— Так, — пожал плечами Кубик. — Думаю, отчего так перепугался Первый. Из-за войны миров или из-за гнева Божества? Ты видел, как он елозил глазами по залу? Какими глазами?

— Не видел, — посуровел Раф. — И ты не видел. Понял? Не наше дело. Все, пошли. Жрать хочется.

— По-моему, они все психи, хозяин. Из тех, кому нравится съезжать с ледяной горки на голой заднице. Прошу прощения. Просто так додуматься до своего священного знания они не могли. Но все психи — невероятно удачливы. По крайней мере, процент везения в их среде очень большой. Мое мнение — им просто повезло. Если хотите, я проведу расследование по поводу этого везения, — закончил свой отчет толстяк. «На везучих воду возят, — к месту вспомнилось старинное присловье. — Кому же это понадобилась „водичка“?»

— Не надо. Я догадываюсь, как к ним попала информация. Им действительно случайно повезло… Это Дан.

— Но он же не выходит из дома, хозяин. Его не интересует… все это. Как?… — поразился толстяк, ожидавший совсем другого ответа.

— Ты отлично знаешь, что он выходит из дома. И знаешь, как он это делает. Очевидно, мальчик был неосторожен и случайно поделился с кем-то своими знаниями. Мне бы хотелось, чтобы он знал меньше, но я ничего не могу с этим поделать. У мальчика большие способности. Слишком большие. Я поговорю с ним.

— А что делать с этой бандой кретинов? Может, попугать хорошенько?

— Нет. Оставь их в покое. Я получил удовольствие от твоего рассказа. Мне интересны эти люди. Они хотят отыскать Тайну, которую якобы скрывают от них. Что ж, я поделюсь с ними этой Тайной. Помогу им увидеть ее, поскольку сами они не способны на это. Они намного слепее, чем я, ты не находишь, верный мой слуга?

— Он намного глупее, чем вы, хозяин. — Толстяк согнулся в льстивом поклоне. Лесть, однако, не была заведомой ложью. — Разрешите дать вам совет?

— Разрешаю.

— Если хотите поиграть с ними, оставляйте им память, чтобы они не начинали каждый раз с нуля. Может быть, тогда они покажутся вам гораздо… забавнее? — Толстяк издал недобрый смешок.

— Я так и сделаю. Кроме того, я хочу удовлетворить их желание встретиться с Опекунами.

— С Опе-ку-нами? Но, хозяин… — Лицо толстяка даже похудело на мгновенье от изумления. — Если я правильно понимаю… ведь они… мертвы? Вы же не…

— Мой храбрый бывший наемник, неужели ты боишься мертвецов? — усмехнулся слепой. — Но ты прав. Ни к чему тревожить покойников. Я избавился от моих слишком навязчивых благодетелей не для того, чтобы ностальгировать по ним. Я предложу твоим заговорщикам немножко других Опекунов. Надеюсь, они не будут разочарованы. — Сухой, царапающий смех сорвался с его губ. Толстяк поежился.

— Хозяин, я нашел для вас еще кое-что. То, что вы просили.

— Что же я просил?

— Женщину с холодной кожей.

— Вот как? У нее действительно холодная кожа? Это стоит внимания. Именно холодная? Я и не предполагал, что такие существуют. Где же эта женщина? Приведи ее ко мне.

«Не предполагал»! Толстяк молча проглотил обиду. Хозяину вольн о приказывать все, что заблагорассудится. Дело слуги — выполнять. Даже если родить заставит. Но хозяину вовсе не обязательно знать о маленьких хитростях, без которых его приказы действительно невыполнимы.

— Это одна из них, заговорщица. Я намекнул ей, что вы, господин Морл, имеете отношение к их вожделенной Тайне. Она будет очень, очень стараться угодить вам.

— Я понял тебя. И хочу с ней познакомиться сегодня же. Ты видишь, как дрожит моя рука от нетерпения и голода? — Он поднял руку и протянул ее к толстяку.

— Да, хозяин. — Камил с легкой опаской отстранился от хозяйской длани. — Я сейчас же привезу ее.

Когда слуга ушел, Морл еще какое-то время держал мелко подрагивающую руку перед собой.

— Голод, вечный голод, — пробормотал он. Рука бессильно упала на колени. — Как я устал от этого.

Он поднялся с кресла и сделал несколько бесцельных шагов по комнате. Он слушал свои желания. Сколько он себя помнил, его желания всегда были смутными, неопределенными, нечеткими. Только к восемнадцати годам он научился придавать их бесформенности очертания, формулировать их. К двадцати пяти годам он научился объяснять себе свои странные для обыкновенных людей прихоти, которые в действительности являлись насущными потребностями. К тридцати пяти он уже мог вызывать в себе искусственные желания, хотя бы отчасти заглушавшие то, что он называл голодом.

Этот голод преследовал его с младенчества. Смертельный голод. Не утоляя его, он мог умереть. И это было его единственное настоящее желание — умереть. Желание его тела и ума. Но что-то в нем, внутри, противилось этому, заставляло его насыщаться. Много ему не требовалось — он получал все, что нужно, выжигая небольшой кусок пространства. Из маленького фрагмента реальности исчезало нечто, обычно то, что доставляло Морлу неудобства. Он не вдавался в подробности. Просто знал: вещи, причиняющие беспокойство, умирая, дают ему жизнь.

После того как он стал тем, кто он сейчас, голод усилился в десятки раз. Маленькими фрагментами реальности его было уже не утолить. Весь мир должен был стать кормушкой для Морла. И мир стал ею.

Но мир не бездонен. Когда-нибудь он истощится. Тогда наконец придет желанная смерть. Небытие. Очевидно, это случится скоро. Можно даже ускорить конец. Досрочно опустошить кормушку.

Морл насыщался раз в месяц — выжигая очень большой кусок пространства, именуемый планетой Земля. Он не вдавался в подробности. Навсегда из мира уходило, умирая, то, что никогда его не интересовало. Лишнее, ненужное, доставляющее неудобства, суетное, тревожащее. Все то, что некогда обозначалось громкими, слишком тяжелыми, невозможно пафосными словами. «Любовь», «долг», «верность», «величие», «честь». «Государство», «патриотизм», «родина», «культура». Разве эти слова имеют какой-нибудь смысл? Они лишь раздражают. От них болит голова.

Но голод становится невыносим. Раз в месяц — уже мало. Чаще — невозможно. Он сам когда-то установил правила своего мира. Чтобы нарушать правила, хоть свои, хоть чужие, нужно быть сытым и сильным. А он голоден и слаб. Он устал. Уж лучше так, как-нибудь… Кроме того, голод можно приглушить. Есть вещи, созерцая которые, забываешь о голоде.

Морл созерцал руками. Его пальцы играли роль вкусовых рецепторов. Прикасаясь к таким вещам, он чувствовал их жизнь и забирал несколько капель этой жизни себе. Голод ненадолго отступал. Одной из этих вещей было старинное электронное пианино. Когда Морла привезли в этот дом, оно уже стояло здесь. Наверное, оно стояло здесь всегда. Родилось вместе с домом. Но слепой впервые подошел к нему лишь три года назад. Как ни странно, инструмент был в полном порядке.

И сейчас, в ожидании другой вещи , обещанной Камилом, он поднял крышку пианино и положил трепещущие от предвкушения пальцы на клавиши. Он не умел играть. В инструменте были заложены программы обучения, но он не использовал их. Ему не нужно было уметь играть, извлекать из этой вещи стройное благозвучие. Жизнь инструмента легко вытекала из него вместе с теми корявыми импровизированными мелодиями, тихими, робкими, запинающимися, что создавались на ощупь пальцами слепого. Он наслаждался и тем, и другим — и произвольным набором напевных звуков, и ласканием гладких, прохладных, податливых клавиш. Только очень опытное женское тело, или, напротив, очень неопытное, может дать подобные ощущения.

Двадцать лет назад ему выпало недолгое наслаждение неопытностью той, единственной, которая щедро питала его своей жизнью. Но такое не повторяется. Такое выпадает всего один раз. Однако и опыт, способный удовлетворить его, — редкость. Скорее всего, вещь , которую привезет толстяк, проиграет сравнение с пианино.

Морл опустил крышку инструмента и сел в кресло.

Любая женщина в мире растеряет весь свой, даже самый богатый, опыт, лишь только увидев его. Люди настолько глупы, что любое уродство пугает их.

А может быть, они чувствуют его голод? Они боятся его слабости. Маленькие, ничтожные, глупые люди. Ведь любой из них может быть сильнее его. Но они также боятся своей силы. Поэтому продают ее задешево — за кусок удовольствия, за призрак жизненного разнообразия, за фальшивый блеск. В сущности, они мало чем отличаются от него самого. Только степенью уродства.

Ему неприятно было думать об этом. Мысли послушно повернули в другую сторону. Воспоминания об Опекунах, его собственных Опекунах, никогда не беспокоили его. Их кости давно истлели. Их голоса он похоронил глубоко внутри себя, они никогда не выйдут оттуда. И все-таки они живы. «О них никто не знал, но они живы в народной памяти», — беззвучно иронизировал Морл. Удивительно. Впрочем, кому как не им нынешний, ему принадлежащий мир обязан своим пластическим совершенством, волшебной переменчивостью, услужливой предупредительностью. Все желания в этом мире исполняются — и за это д о лжно благодарить Опекунов.

Вот пусть и отблагодарят.

— Тени мертвецов придут и возьмут им причитающееся, — объявил Морл затаившимся вокруг немым вещам.

Кормушка будет досрочно опустошена.

Беззвучный смех его был предвестником грядущего Конца.

Глава 6

2075 г. Побережье Средиземного моря

Собиралась гроза. Почти фиолетовые тучи накатывали друг на дружку, словно претендовали на первенство в борьбе за право поливать землю, освобождая свое тяжелое от воды брюхо. Волны выбрасывались на берег, будто в пароксизме ярости хотели покончить с собой. Ветер рвал и метал, высвистывая заупокойные гимны над сдохшими от зависти к нему демонами. Все окна на одинокой вилле были глухо закрыты. Свет нигде не горел.

Стиг, как обычно, сидел у окна с чашкой кофе в руке. Бесновавшаяся стихия внушала ему уважение и зависть. Она имела то, чего был лишен он, — свободу движения, яростного напряжения, когда кровь — словно волны, дыхание — ветер, мышцы — рифы, разбивающие утлые кораблики. Но сейчас мысли его занимала не разгулявшаяся стихия свободы. Он размышлял о неизбежном. О том, что вскоре лишится и той крохи своеволия, которой еще располагает. Когда-то в его сильном, гибком, подвижном теле жила неукротимая воля. Потом, семнадцать лет назад, эту волю существенно укоротили. Он стал одновременно полутрупом и полурабом. Никто из его окружения не догадывался об этом. Почти никто. Смарт, прыткий мальчишка, что-то чуял. Родная кровь — не мог не почуять. Но всего, конечно, не знал. И наверняка ошибался, достраивая в уме то, чего не знал.

Полурабом его сделало Существо. Теперь он жил лишь для того, чтобы, когда придет срок, снова провести Ритуал — и после этого стать уже полным рабом. А хозяином всего сделается слепой щенок, этот уродливый Ублюдок, которого выбрало Существо.

Стиг уже почти смирился с предстоящим унижением. Выбора у него не было. Дело даже не в том, что ослушание повлекло бы за собой непостижимое, страшное, медленное наказание, по сравнению с которым смерть — ничто. А в том, что Существо излучало особую, отвратительно иррациональную логику, и этой логике подчинялось все, к чему оно прикасалось. Логика, неминуемая, как удар занесенного клинка. Логика, похожая на ловчую сеть. Стигу казалось, что воспоминание о неописуемо страшной, слепящей боли прикосновения Существа будет сопровождать его и на том свете.

Ему оставалось только ждать.

Большинство тех, кто входил в ближний круг посвящения, ждали с нетерпением. Они алкали власти над миром, временем, пространством. «Дурачье». Стиг даже не презирал их за глупость. Только жалел. И не их. Себя. Когда-то он жаждал того же. Но теперь все изменилось. Власть, та, на которую они зарились, не бывает для дюжины. Она — для одного. И этому одному не нужны жадные, всюду тянущие свои блудливые ручонки соратники. И даже просто соратники не нужны. Ему нужны рабы.

А срок приближался.

Слепому уродцу уже семнадцать лет. Накануне Стиг отдал распоряжение вытащить Ублюдка из глуши, где тот жил все эти годы. Сегодня его должны привезти сюда, на виллу.

За грохотаньем молний он не сразу различил оживление в доме. Но когда раздался стук в дверь и в комнату вошел вышколенный слуга, сердце Стига словно покрылось тонкой корочкой льда. Этот панцирь сжимал его и оттого удары сделались редкими и слабыми, а когда корочка растаяла, кровь поскакала по жилам с утроенной скоростью, будто пришпоренный жеребец.

— Сюда его, — с деланной бесстрастностью велел Стиг. — Одного. Смарт пусть ждет. Остальным, сколько их есть, скажи, чтоб убирались к черту.

— Слушаюсь.

Мальчишка предстал перед ним через минуту. Высокий, тонкий, черноволосый. Со скучающей физиономией, кривящимися тонкими губами, в темных очках.

— Добро пожаловать, Морл, — добросовестно и, насколько смог, приветливо выдавил Стиг.

— Я вас не знаю. Зачем меня сюда притащили?

— Ты хочешь обратно?

— Нет. Моей деревни больше не существует. Ее уничтожили… по вашему приказу?

Стиг молча выругался. Идиоты. Ясно же было сказано — щенок не должен знать.

Он постарался уйти от ответа.

— Скажи мне, мальчик мой, тебе было там хорошо?

— Я не ваш и не мальчик. Мне было там никак. Я хочу сесть.

Стиг вызвал слугу. «Хорошо, — подумал он. — Его соседи-полудикари и кучка хибар, взлетевших на воздух, не вызывают у него сочувствия. Не удивлюсь, если он даже не вспомнит о старухе, своей приемной матери. Кажется, до сегодняшнего дня она была еще жива?»

— Посади гостя и принеси… — обратился он к слуге.

— Принесите мне стул, — перебил его Морл. — Я не хочу сидеть в этих креслах.

Стиг присмотрелся к нему внимательней.

— Если тебя не затруднит, сними, пожалуйста, очки.

Морл сдвинул очки на лоб. Выпуклые белки были похожи на глаза древних слепых мраморных статуй. Но впечатление производили гораздо менее эстетическое. Стиг подавил отвращение.

— Откуда ты знаешь, что здесь есть кресла?

— А разве их здесь нет?

Кресла были. Стигу пришлось удовольствоваться таким ответом. В конце концов, мальчишка и сам мог не знать, как объяснить свои «странности», одну из которых он только что продемонстрировал. Самую простую и безобидную. За четыре года людям Стига так и не удалось разобраться с остальными его «странностями». Из отчетов и устных рассказов длинной соплей текла какая-то несуразица про самовозгорания, измененные состояния сознания и странные припадки у тех, кто за ним присматривал, внезапные исчезновения мальчишки, частую поломку систем наблюдения и еще черт знает что. Стиг понимал, что, скорее всего, ему самому придется доискиваться ответа, но испытывать на себе, например, самовозгорание не очень-то хотелось.

Слуга внес в комнату стул и поставил возле Морла. Увидев его глаза, отшатнулся и в страхе выпал за дверь.

— Как мне называть вас? — спросил Морл, еще больше скривив губы. Опустил очки на глазницы и сел на стул. Стиг с малой толикой оторопи наблюдал за его уверенными движениями.

— Меня зовут Стиг. Я хозяин этого дома. Несколько дней ты проведешь здесь, а потом у тебя будет свой дом. Почти свой.

— Зачем? Что вам от меня нужно?

— Пока ничего. До твоего совершеннолетия. Просто живи, развлекайся, ни о чем не думай.

— Хотите сказать, что за меня уже подумали?

Мальчишка все меньше и меньше нравился Стигу. Хотя какое там «нравился». До этой встречи, заочно, щенок пробуждал в нем вулкан ненависти. Теперь же это было холодное, как сухой лед, и такое же твердое нежелание находится с ним рядом, разговаривать с ним. И одновременно желание высечь его плетьми. Сейчас щенок не стоил ничего, сырая глина, из которой еще предстоит вылепить нужное. Но он ведет себя будто уже имеющий власть . Между тем всей власти его — умение пугать слабонервных своей слепоглазой физиономией. Да еще, пожалуй, строптивый характер.

— Именно это я и хочу сказать, — ласково проговорил Стиг. — Твоя жизнь принадлежит не тебе, сынок. Но, поверь мне, многие с радостью поменялись бы с тобой.

— И вы тоже?

Стиг вздрогнул, почувствовав словно удар той самой плетью, которой хотел высечь щенка. Ублюдок опередил его и сам взялся за невидимую плеть.

— Я тоже, — глухо ответил он. — Но не теперь. Давно когда-то. А сейчас я старик в инвалидном кресле, для меня все честолюбивые желания в прошлом.

— Это не так. Я чувствую, как вы дрожите. Мне это не нравится. Вы опасный человек. Я не хочу оставаться в этом доме. И я вам не «сынок».

— Тебе нечего опасаться ни здесь, ни где бы то ни было еще. Впрочем, как хочешь. Когда гроза кончится, тебя отвезут в другое место. Далеко отсюда.

«Я и сам не хочу оставлять тебя в своем доме, сопляк». Он нажал кнопку, вызывая слугу.

— Проводи гостя в столовую. Пусть его хорошо накормят. Исполнять все, что он скажет. Смарта ко мне.

— Слушаюсь, господин Стиг.

На пороге Морл остановился и, не оборачиваясь, произнес:

— Я хочу, чтобы ко мне обращались на «вы» и называли «господин Морл».

Единственной работающей рукой Стиг сжал подлокотник кресла так, что из него должна была бы закапать вода. «Исполнять все, что он скажет». Быстро же щенок ориентируется. Каков ублюдок.

— Хорошо, господин Морл.

Против этого Стиг был бессилен. Мог только скрипеть зубами и продолжать выдавливать несуществующую воду из подлокотника. Тело, непокорное, полумертвое, бессмысленное, наполнилось яростью, не находящей выхода. Клокочущему вулкану с запечатанным жерлом пришлось бы легче, чем ему. Внутренности жгло адским огнем, но даже отблеску его не позволительно было показаться снаружи. Стиг всеми силами пытался придать лицу твердость мраморной маски.

Смарт стоял перед ним и с недовольной рожей ждал разговора. Если Стиг сейчас выкажет слабость, за спиной его начнет зреть заговор — это так же ясно, как то, что родная кровь, текущая в жилах молокососа Смарта, начала попахивать дерьмом. Слишком много сопливого своеволия, слишком велико расстояние между осторожной расчетливостью и заносчивой самоуверенностью. Плохо. За мальчишкой нужно следить, чтобы не потонул в собственной дурости.

— Я знаю все, что ты хочешь мне сказать, — медленно и тяжело проговорил Стиг. — Можешь не трудиться. Этот щенок должен стать Телом бога и он им станет. Все было решено уже тогда, когда ты еще на горшке сидел…

— Господин Стиг… — нетерпеливо перебил его Смарт.

— Говорить будешь, когда я позволю. Мальчишка. Я сделал тебя своим ближайшим доверенным лицом вовсе не для того, чтобы выслушивать твои сопли, и не для того, чтобы мои четкие указания, данные тебе, не доходили до непосредственных исполнителей. Я велел уничтожить эту вонючую дыру в тайне от Морла. Почему мой приказ не выполнен? — Голос его был тих и угрожающ.

Смарт изобразил на лице удивление. Впрочем, оно могло быть и неподдельным. Если он не контролировал операцию.

— Ваш приказ, господин Стиг, выполнен в точности. Группа Биксы начала работать через полчаса после того, как объект был вывезен из поселения. Момент ликвидации — четырнадцать двадцать восемь. В это время объект находился в полутысяче километров оттуда.

— Кто-нибудь из сопровождения мог проболтаться?

— Вообще-то исключено, господин Стиг.

— Так вообще-то или исключено? — с мрачной язвительностью поинтересовался Стиг.

— Я проведу тщательную проверку, господин Стиг, — с кислой миной пообещал Смарт.

— Проведи, проведи. — Однако Стиг был почти уверен в бесполезности такой проверки. Хоть даже с применением ультразвуковых импульсеров, вызывающих у допрашиваемого непреодолимое желание говорить правду и только правду. Морл обладает непостижимым чутьем. Не исключено, что он способен «видеть» происходящее на другом конце Земли.

— Мне непонятно другое, господин Стиг, — откашлявшись, заявил Смарт.

— Что именно? — Стиг как будто потерял интерес к разговору и с непроницаемым лицом смотрел в окно, на утихающий дождь.

— Зачем вообще понадобилось тратить пироксил на это гнилое место и безобидных нищих идиотов, которые там жили? Вряд ли они стали бы разыскивать слепого. Вряд ли они вообще заметили бы его исчезновение. Они не питали к нему большой любви.

— За четыре года я слышал это не меньше сотни раз. Именно поэтому и понадобилось потратить на них немного пироксила. Эти идиоты, как ты верно заметил, проявили большое неуважение к будущему Телу бога , называя его Ублюдком. Они должны были понести справедливое наказание. Надеюсь, ты сделаешь правильные выводы из моих слов, Смарт. Я бы не хотел, чтобы и ты понес столь же справедливое наказание.

— Господин Стиг, вы же не станете… — Недоумение не позволило ему закончить фразу.

— Стану, мой мальчик. Стану, сколь бы ни было жаль тебя, дурака. — Стиг постарался убрать из голоса любой намек на скупую мужскую ласку. Мальчик не должен думать, что ему игрушечно грозят пальцем.

— Но почему, почему?! — почти что заскулил Смарт, как настоящий щенок. — Почему этот ублюдок, а не кто-то из нас, не вы, не я, не…

— Потому! — жестко прикрикнул на него Стиг. — Не устраивай истерики, как беременная баба. И забудь про «ублюдка». Отныне этот слепой для тебя и для всех остальных «господин Морл». Без идиотских вопросов!

Смарт выкатил глаза, захлебнувшись в своем скулящем протесте.

— Господин… Морл? Этот… этот… И для вас тоже?

— И для меня тоже, — почти угрожающе прорычал Стиг. — Господин Морл выразил желание не оставаться здесь. Свяжись с магистром Лордом, скажи, чтобы приготовил дом господина Морла к его приезду. Отвезешь сегодня же. И без фокусов. Исполняй. И вели там, чтобы меня больше сегодня не тревожили. Устал я от вас.

— Даже если господин Морл захочет с вами попрощаться? — Негодник Смарт, даром что перед этим едва не обмочился от обиды, не преминул всадить ему в плоть трехдюймовую тупую иглу.

— Пошел вон, — спокойно, почти нежно велел ему Стиг.

2076 г. Русская Европа, город — административный центр и его окрестности

Город имел совершенно непроизносимое название, но в провинции Центророссия это обычное дело. Морла вообще не интересовали какие бы то ни было названия. Город он звал просто Городом. Впрочем, Город его тоже не интересовал.

Люди, которым зачем-то понадобилось опекать его, поселили его в большом доме недалеко от окраин Города. Несколько десятков километров, занятых в основном деревьями, дорогами и большими пустующими лужайками, которые когда-то были ухоженными полями. Центророссия, кусок бывшей просто России, — очень бедная провинция, объяснили ему. Когда-то Россия была очень богатой и доброй. И по доброте бескорыстно делилась богатством с остальными. Поэтому теперь она нищая и… по-прежнему добрая. Загадочный русский алгоритм. Кое-кто в аналитических центрах думает, что скоро Россия начнет делиться с остальными своей нищетой. И вот тогда мало никому не покажется.

Морл принял это к сведению молча и равнодушно, так же как принимал многое другое, чем набивали ему голову суетившиеся вокруг него люди. Он не понимал, зачем они говорят ему обо всех этих ненужных вещах, зачем делают вид, будто эти вещи важны и пригодятся ему когда-нибудь. Если он захочет узнать о том, как устроен мир и чем живет сейчас, он узнает это без них. Морлу иногда казалось, что он и так знает о мире все. Только это знание находится… вне его. В памяти самого мира. Только протянуть руку и взять что нужно. Руку… По формальным признакам Морл был невежественен и догадывался об этом, но его сознание имело руки . Их никто не видел, кроме него самого. Да и то не всегда. Однако этого было достаточно, чтобы презирать тех, кто питается крошками знания и бросает ему те же крошки, полагая их целым пиршественным угощением. Не прогонял их он только потому, что это было бесполезно, его все равно не оставили бы в покое.

В остальном же, кроме этих докучных часа или двух в день, он был свободен и предоставлен самому себе. Он давно привык к тому, что за ним следят, это уже не мешало, как вначале, несколько лет назад. Он знал, что легко может уйти из-под наблюдения, если понадобится. В деревне камнепоклонников он часто это проделывал, когда чувствовал раздражение. Но тогда он еще не знал, как называются его трюки. Название пришло к нему совсем недавно. Локальное изменение реальности. Точнее, локальное вычитание. К тому же эти маленькие фокусы доставляли ему почти физическое удовольствие, сравнимое с тем, какое получает голодный от куска вкусно пахнущего жареного мяса. Время от времени он чувствовал животную потребность в этих фокусах. Но не хотел, чтобы «опекуны» — так он звал этих людей — догадывались о его проделках. Они могут тогда принять меры. В семнадцать лет Морл еще не знал, что не существует таких мер, способных остановить его. Поэтому первые месяцы жизни на новом месте был очень осторожен. Он притаился, как мышь в норе, и хотя чувствовал голод , не решался утолять его в доме и возле дома.

Но было и другое соображение. Его бывшие соседи-общинники, сами того не подозревая, немало отдали на прокорм ненавистному подкидышу. Из небедного поселения деревня за десяток лет превратилась в нищее скопление убогих хибар, среди которых бесцельно бродили потерянные, опустившиеся, едва ли не безумные существа обоего пола. Их нечистота, внешняя и внутренняя, была неприятна Морлу. Они были грязны так, как не могут быть грязны даже животные. Только люди обладают такой удивительной способностью насквозь пропитываться собственным дерьмом.

На новом месте он не хотел повторения того же. Крепко запомнил: где живешь, там не гадишь. Хотя среди поучений, которыми его пичкали, и промелькнуло странное, все из того же загадочного русского алгоритма: русские живут там, где гадят. Вероятно, непонятные русские обладали ворохом мудрых сентенций, позволявших им жить так, как не живет никто, но Морла их мудрость тем более не интересовала.

Кормушкой для него на первых порах стал русский Город. Обжившись на новом месте, он потребовал у «опекунов» личную «тарелку» с автономным режимом и пару раз в месяц совершал прогулки по старинным, одетым в простой камень, бетон и легко бьющееся стекло улицам. Ощупывая город невидимыми руками, он нашел немало пищи для себя и пришел к выводу, что города вообще довольно сытные места. Гораздо сытнее небольших кучек домов, именуемых вольными поселениями и деревнями. Морл был непритязателен. В пищу годилось все. В первую очередь то, что мешало. От чего исходили волны угрозы, ненависти, тревоги. То, что внушало страх. Раздражало бессмысленностью. Убивало уверенность. Заставляло чувствовать себя морской свинкой, попавшей в опасный лабиринт. За несколько месяцев он сожрал почти все это. Ему казалось, что Город стал в результате его регулярных кормлений чище, спокойнее, безопаснее, уютнее. Теперь в нем можно было гулять не рискуя быть убитым сумасшедшим наземным транспортом. Нищие больше не тянули грязные руки, сопливые детеныши нищих не дергали никого за одежду. Из темных подворотен не следили за прохожими вонючие чудовища — бродяги и мелкое ворье. Толпы народа на улицах уже не грозили растоптать одиноко гуляющего пешехода. Бестолковая суета покинула Город. Мирная тишина накрыла его, словно колпаком. Город стал почти пустым и безмолвным.

Возможно, жители его не умерли. Возможно, они продолжали жить, не выходя из своих домов. Скорее всего, так и было. Возможно, нищие и бродяги ушли из города, как крысы из подвалов, гонимые ультразвуком. Морл не знал этого. Его это не интересовало. Иногда ему попадались на улицах мужчины или женщины. Но не дети. От детей слишком много шума и вообще дискомфорта. Женщин он сторонился, мужчин, самцов, не вызывающих никакого беспокойства, почти не замечал.

Женщин Морл не любил. Не познав еще ни одной, противился сближению с ними, потому что женщины намного острее чувствовали его уродство . Он был страшен внешне и много раз слышал об этом от поселенцев-язычников. Но только он один знал, что безобразность его облика — только отражение внутреннего уродства. Женщины, сами не ведая о том, пугались именно этого внутреннего, каждый раз напоминая Морлу о том, что он — Ублюдок. Выкидыш человечества. Сверхтоксичный мусор. Их страх бесил его и обессиливал. Делал безвольным и вялым, как тряпичная кукла. Если бы кто-нибудь смог полюбить его… Но даже тень этой мысли рождала ненависть. Никто не способен на такую любовь. Никто. Людям она не под силу. А не людям не нужна.

И тем бессмысленнее оказалось доказательство обратного, полученное вскоре.

«Опекуны», конечно, следили за ним и в Городе. И кажется, не догадывались связать его прогулки с внезапным опустением городских улиц. Может быть, отнесли это явление на счет все того же «русского алгоритма». Россия — страна непредсказуемая. Говорят, когда-то давно в ней даже столицы вымирали перед нашествием врагов. Правда, непонятно, почему же тогда этот странный враг так и не смог завоевать Россию, столь удобно вымирающую в нужный момент. Еще говорят, что города здесь не только вымирали, но и уходили, опять же от врага, на дно великих озер. Это, впрочем, объясняет нерасторопность завоевателей. Кому нужна страна, чьи города любят играть в прятки и ловко водят за нос незваных пришельцев, не менее ловко, чем население этих городов?

Однако из его прогулок «опекуны» сделали очень неудобный вывод. Они почему-то решили, что их подопечному не хватает как раз женского внимания. Очень твердо решили. Опровергнуть этот вывод не могли даже прямые заявления Морла о нежелании регулярно находить в своей спальне очередную шлюху. Обслуга делала вид, что соглашается, девицу изымали из его комнат, если она сама не сбегала от страха при виде клиента, но через несколько дней все повторялось в точности и кретинской незыблемости.

Упорству «опекунов», достойному изумления, Морл не находил объяснения. Они вообще ничего не объясняли ему. Отговаривались тем, что он все узнает, когда ему стукнет восемнадцать. Хорошо бы еще знать, когда именно стукнет, отвечал он им. Камнепоклонники, в том числе его приемная мать, ясное дело, не считали нужным весело отмечать его день рожденья. Но «опекуны» и это держали в большом, страшном секрете. «Тупицы», — равнодушно думал про них Морл.

Точно так же он не нашел объяснения бешенству Лорда, самого старшего из «опекунов», постоянно живших в доме, когда Морл привез с собой из Города девушку.

Морл любил огонь. Если бы было возможно, он бы купался в пламени, как купаются в океане. Однажды он попробовал погладить огонь костра, но его мать тут же зашипела на него, схватила его руку и принялась мазать ее чем-то очень вонючим. Морл не чувствовал боли. Никакой и никогда. После истории с костром ему кое-как объяснили, что боль — это малая смерть, предупреждающая о смерти большой, настоящей. Не чувствуя боли, он мог залезть в костер целиком и умереть.

Но огонь не переставал манить. Фокусы с вычитанием из реальности корма всегда сопровождались огнем, поэтому огонь был крепко связан с чувством насыщения. Даже маленькая горящая свечка не могла оставить Морла равнодушным. Ему даже казалось, что он может видеть пламя. Только пламя. Колеблющееся пятно, чуть более светлое, чем окружающая его тьма. Цвет пятна он не мог определить, потому что не знал других цветов, кроме черного.

В тот день его поманил к себе огонь. Много маленьких трепетных язычков. Морл почувствовал их тепло, проходя по улице. Он послушно повернул, миновал через калитку решетчатую ограду и подошел к невысокому строению. Оно сильно отличалось от других зданий Города. Невидимыми руками Морл ощупывал его внутри и снаружи. Явной опасности строение не излучало. Но пространство вокруг него было как будто плотнее, гуще, точно здание стояло не на улице, а на дне озера, окруженное водой. Как частица ожившей русской легенды о подводных городах.

Он медленно, преодолевая сопротивление этой густоты, поднялся по крыльцу, открыл тяжелую дверь и вошел. Сразу пахнуло чем-то очень чужим . Воздухом горячей пустыни, может быть. Или обжигающим дыханием наднебесья. Плотность внутреннего пространства сжимала Морла, словно тисками. Он медленно пробирался вперед сквозь эту гущу, туда, где горели крохотные свечи. В вязком пространстве плыл голос. Голос был крепок и уверен, но иногда чуть-чуть подрагивал. Он принадлежал старому человеку, очень старому. Морл чувствовал, что этот человек здесь один. Для кого он произносит эти слова, строгие, сильные, напевные? Морл не знал исконного языка провинции Россия, на котором говорили русские, полурусские и даже четвертьрусские. Но эти, совершенно незнакомые, слова входили в него, как дождь в рыхлую землю, и претворялись там, внутри, в смысл. Старик говорит очень древние слова, понял Морл.

— Я иду приготовить вам место. И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я. А куда Я иду, вы знаете, и путь знаете. Фома сказал Ему: Господи! не знаем, куда идешь, и как можем знать путь? Иисус сказал ему: Я есмь путь и истина и жизнь.

Морл забыл об огне, позвавшем его сюда. Здесь он обнаружил то, что затмило собой огонь. Жизнь — иную, чем у него, и потому непонятную, опасную, угрожающую бесконечностью какого-то пути . Существо прихотливое, изнеженное, несмотря на то, что всю жизнь почти прожил в глухой лесной трущобе, среди уподоблявшихся своему богу камнелюдей, Морл не мог не ощутить открывавшейся здесь бесконечности. Стенки, отделявшие его сокровенное нутро, «я» в чистом виде, от внешнего мира, были чрезвычайно тонки. Это можно было бы назвать болезненной чувствительностью — если бы он мог испытывать боль. Вместо боли его существо испытывало лишь дискомфорт.

Жизнь вообще — это всегда дискомфорт. Жизнь бесконечная должна быть бесконечным дискомфортом.

Морл не любил и боялся бесконечности. Она тревожила, отнимала ощущение покоя. Он знал, что когда-нибудь наконец умрет. В этом знании был покой. Напевные слова старика разрушали покой. Каждое слово было врагом.

И в каждом было неизведанное. Морл стоял не дыша и боялся признать в этих словах то самое

Бесплотные руки его наткнулись на нечто, чего не могли объять.

Даже тень этой мысли рождала ненависть. Никто не способен на такую любовь. Никто. Людям она не под силу. А не людям не нужна. Так зачем же она здесь, зачем входит в него, как дождь в рыхлую землю, зачем она вообще существует, такая любовь?! Как можно любить всем ненавистного, отвергаемого, уродливого снаружи и внутри Ублюдка?! Изощренная издевка, жалость или намеренная, унижающая слепота?

Морл не знал ничего о древних русских юродивых и о том, как их любили в народе. А если б знал, взбесился бы еще больше. «Русский алгоритм» успел осточертеть ему своим явным идиотизмом и… юродством.

Зачем нужна такая любовь, которой не может быть? Не должно быть. Но она все-таки есть.

Как?!

И она не просто есть. Такая требует ответа. А значит, тоже забирает покой.

Морл резко повернулся и, натыкаясь на стены и квадратные колонны, не чувствуя пространства, выбрался наружу. Быстрыми, крупными шагами двинулся прочь от молельного дома . Ситуация была ясна, как взор младенца. «Или я, или это , — сказал себе Морл. — Оно должно умереть». Если это не умрет, ему ни за что не обрести покоя.

И тут в его смятенные мысли ворвалось пение. Тонкий голосок выводил нежные узоры на незнакомом языке русской провинции. Морл остановился и, застыв неподвижно, искал источник голоса. В незатейливой песенке было успокоение: прохладный утренний ветер, свежесть росы, полное безмыслие, утоленный голод. Морл не двигался, боясь спугнуть певунью. Он чувствовал ее близость, но не знал, видит ли девушка его. Совсем юная, моложе его. Она сама была — свежестью, легкой прохладой утра, дуновением воздуха, который насыщал . Морл не верил собственным ощущениям. Девушка словно делилась с ним своей жизнью, своим дыханием. Такого не бывает!

Песня закончилась, но Морл продолжал стоять. Теперь он знал, что девушка смотрит на него. И еще знал, что как только он подойдет к ней поближе, она испугается и убежит.

Она заговорила. Несколько непонятных слов с вопросительной интонацией. Морл не отвечая, попытался улыбнуться ей. Попытка вышла неудачной, лицевые мускулы плохо слушались, потому что улыбаться ему приходилось всего раза два или три в жизни. Но девушка как будто поняла его. Со смешным акцентом спросила по-английски:

— Тебе понравилась моя песня?

— Да, — хрипло ответил Морл. — Кто ты?

— Люди зовут меня Злата. И еще говорят, что я блаженная. Я люблю петь и гулять по городу. Но сейчас я немножко заблудилась. Не у кого спросить. Ты тоже любишь гулять? И слушать песни? — Она радостно засмеялась, и Морлу захотелось снова попробовать улыбнуться.

— Где ты живешь? Моя машина отвезет тебя.

Ему показалось, что девушка теперь стоит ближе к нему. Так близко, что не может не испытывать страха… и отвращения… как все они. Но Морл не чувствовал ее страха. Его не было. Была, напротив, доверчивость. Как котенок, подумал он. Ему было хорошо и спокойно рядом с ней. И не хотелось отпускать ее от себя.

— Там, — беспечно ответила она. По легчайшему движению воздуха Морл понял, что она махнула рукой, обрисовав полукруг. Получилось, что ее домом была половина города.

Морл немного помедлил, затем поднял руку к лицу и снял очки.

Четверть минуты длилось молчание. Морл ждал.

Ждал чего угодно, но только не этого.

— Твои глаза похожи на голубиные яйца. Я один раз видела. Они лежали на чердаке, в куче старой одежды, три маленьких беленьких яичка. Потом из них вылупились три птенчика. Я буду согревать твои глаза своим дыханием, и из них тоже родятся маленькие голубки. — Злата взяла его за руку. Ее прохладная ладошка забралась внутрь его ладони и уютно устроилась там. — Ты возьмешь меня к себе?

В ее вопросе была уверенность. Она уже знала ответ.

— Конечно, я возьму тебя к себе, — сказал Морл. И наконец-то сумел улыбнуться.

Лорду он сообщил, что девушка будет жить с ним, и потребовал выделить ей комнату. Злата тем временем осваивалась в его апартаментах.

— Здесь не гостиница, — мрачно выцедил «опекун» после минуты многозначительного молчания.

— Здесь живу я, — возразил Морл. — Значит, будет жить и она.

— Она не может здесь жить.

— Господин Морл, — надменно напомнил ему Морл.

— Что?

— Вы забыли, как надо обращаться ко мне?

Лорд пробурчал себе под нос проклятье.

— Я настаиваю, господин Морл, на том, что здесь не проходной двор. Если вас не удовлетворяют высококвалифицированные профессионалки, которых…

— Меня не удовлетворяет ваша тупость, — ледяным тоном перебил его Морл.

— …то это еще не повод поселять в частном владении грязных уличных потаскушек, — по инерции закончил Лорд. — В этом доме не может жить никто посторонний.

— Прошу вас, подойдите ко мне, — обманчиво тихим голосом попросил Морл.

Ничего не подозревающий Лорд остановился в шаге от него. И тут же получил кулаком в челюсть. Клацнули зубы, Лорд, не удержавшись, рухнул на пол. Морл не имел обыкновения беречь собственную плоть от боли, которой не испытывал, и потому мог вложить в удар всю силу своих почти восемнадцати лет. А сила его была немаленькой, несмотря на худобу. Лорд, кряхтя и жалобно постанывая, возился на полу. Морл слушал, как он сплевывает кровь.

— Зубы целы? — спросил он равнодушно.

— Ффух, — злобно пропыхтел Лорд.

— Мне не нужно объяснять, в чем ваша ошибка? — холодно поинтересовался Морл.

Вместо ответа Лорд внезапно завизжал, как самая настоящая свинья. «Человек не умеет издавать таких звуков», — отстраненно думал Морл, пытаясь представить себе облик Лорда. Наверное, он должен быть похож на здоровенного кабана. Но как выглядит кабан, Морл тоже не знал.

Между тем в визжании «опекуна» начали угадываться отдельные слова.

— …не позволю… в доме… Ритуал… шлюхи… запрещаю… до назначенного… проклятые потаскухи…

Морл, сложив руки на груди, ждал окончания припадка. В дверях помещения столпились двое или трое из обслуги, не решаясь приблизиться к брызжущему слюной управляющему. Морл спиной чувствовал их напряженные, испуганные взгляды.

Наконец Лорд затих и, тяжело дыша, поднялся с пола. От него шел густой запах ненависти.

— Девушка будет жить здесь, или я убью вас, — спокойно сказал Морл. — И сожгу весь этот крысятник. Вы верите мне?

В голосе его не было никакой угрозы. Но ни Лорд, ни те двое или трое не усомнились в его словах. Слишком безучастно они прозвучали.

— Да, — с трудом выжал из себя Лорд и добавил: — Господин Морл.

В тот же день Злата пробралась ночью в спальню Морла и исполнила свое обещание.

Этой ночью они отобрали друг у друга девственность. Морл, утомившись, лежал на спине, нацелив раскрытые глаза в потолок. Злата склонилась над его лицом и начала «высиживать» свои «голубиные яйца», согревая их легким дыханием. Морл не заметил, как заснул.

А наутро она сообщила ему, похлопав себя по животу, что у них будет птенчик.

В тот момент Морл понял, что ей нет и пятнадцати.

Она ничуть не боялась его, не испытывала к нему извращенной жалости. Для него это было дико и странно. Бессмысленно.

Но впервые в жизни ему стало очень хорошо. Эта девочка, любя, дарила ему покой и не требовала ничего взамен.

Еще через месяц он узнал, что «назначенный срок», о котором провизжал Лорд, — это день его восемнадцатилетия. И что день этот — завтра. В укрытом лесом доме соберутся все высшие «опекуны». (Как они сами себя называли, он так и не выяснил.) Произойдет наконец то, ради чего его вытащили из ирландской глуши и холили весь этот год.

Слово «Ритуал», произносимое Лордом с придыханием и трепетом, ни о чем не говорило Морлу. Он лишь догадывался, что «опекуны» собираются провернуть какие-то свои не слишком чистые делишки, использовав его как инструмент. Что, возможно, они все-таки знают о его способностях немного больше, чем он мог предположить. И не исключено, даже больше, чем он сам. Что же это такое, чего он не знает о себе? Даже в этот последний перед Ритуалом день его не сочли нужным посвятить в детали. Но как бы то ни было, ждать осталось недолго.

Следующий день он провел не выходя из спальни. Ритуал был назначен на одиннадцать часов вечера, и всех, кто пытался выцарапать Морла из его комнат раньше времени, только для того, чтобы на него смогли поглазеть съехавшиеся «опекуны», он отсылал в места не столь отдаленные, но очень неудобные для пребывания в них. Злата, еще не оставившая попыток «высидеть» голубков, лишь хихикала и время от времени принималась щекотать его. О намечавшемся «мероприятии» он не сказал ей ни слова. Зачем?

В половине одиннадцатого он вылез из постели, натянул одежду и вышел, заблокировав снаружи замок своих апартаментов. Злата спала, но он не хотел, чтобы, проснувшись и обнаружив его отсутствие, она отправилась разыскивать его по всему дому.

В коридоре его схватил за плечо Лорд, явно нервничавший, но тут же отдернул руку, словно обжегся.

— Все уже собрались, — доложил он заискивающе. — Ждут только вас, господин Морл.

— Идите впереди меня, — велел Морл. — И не забудьте представить мне наших гостей.

— Хорошо, господин Морл.

В лифте они спустились на самый нижний этаж. Затем по узкой лестнице продолжили схождение в глубь земли, в подвальные помещения этого мощного подземного бункера, выстроенного невесть с какими целями. Мерзко скрипнула металлическая дверь, снова коридор, поворот, приглушенные голоса.

— Сюда, господин Морл. Осторожно, порожек. — Лорд нервничал все сильнее. Беспокойство начало передаваться и Морлу. — Господа, прошу приветствовать избранное Тело бога.

Беспокойство переросло в тревогу. Но Морлу нужно было знание, и он не собирался лишаться его из-за дрожащих поджилок.

Здесь находилось больше десятка человек. Как и все помещения дома, это было просторным, с высоким потолком. От пола поднимался холод, очевидно, под ним была уже земля, и для перекрытия использовали не термобетон, а обычные плиты. Холод немного успокаивал.

Бесплотные руки Морла прошлись по стенам, по обстановке помещения, по сидевшим и стоявшим людям. Мебели здесь было очень мало, только несколько стульев и большой деревянный стол. На столе — что-то вроде плоской металлической чаши. В дальнем углу какое-то неясное сооружение из камня и металла. Сооружение пахло смертью. Морл резко, со свистом выдохнул и убрал от него руки.

Двое из прибывших гостей были ему знакомы. Один — сломанное тело и тяжелая, жесткая воля. Морл видел его год назад. Стиг. Опасный человек. Если бы Морл был зверем, шерсть на загривке у него вздыбилась бы, а из глотки вырвалось бы рычание.

— Мы все — ваши добрые друзья, господин Морл, — заверил его Стиг, словно тоже нарисовал в уме эту картинку — рычащий, бьющий хвостом зверь, с налитыми кровью глазами, чующий опасность. Морл с кровавыми глазницами был бы пострашнее Морла с бело-мраморными пустыми белками.

— Не сомневаюсь, — прохрипел Морл.

Другим знакомым оказался тот стервятник, что привез его год назад в дом Стига. Самый молодой из всех «опекунов», самодовольный, хитрый, с мертвой хваткой падальщика. Между ним и Стигом существовала какая-то связь, больше всего похожая на кровную. Возможно, сын. Опасен не меньше.

Остальные — просто прилипалы, толпа убогих ручных хищников, вроде кабана Лорда, разжиревших от лени и сладкой жратвы. Эти не стоят внимания. Лорд представил их поочередно, но Морлу имена не запомнились. Все они излучали нетерпение. Все чего-то хотели от него. И всем было плевать на него. Им нужен не он сам, догадался Морл. И не его странные умения. Возможно, они хотят убить его, а тело отдать какому-то богу.

Придя к этой мысли, он внезапно успокоился. Вспомнил слова Стига: «Твоя жизнь принадлежит не тебе». Вспомнил, как рассказывала приемная мать о мужчине, который принес его в деревню язычников. Этого человека убил бог-камень, когда он не поклонился идолу. Сам Морл презирал бога-камня и никогда не кланялся ему. Отворачиваясь от идола, ждал удара стрелы в спину, но каменное божество не трогало его. Значит, все предрешено. Что бы ни было, ничего не избежать. Так к чему же лишать себя покоя?

Ведь боги, даже самые злобные, наверняка тоже любят покой — прохладную тень, набегающую на жар солнца.

Морл почувствовал очень знакомый запах. Знакомый, и в то же время другой. Запах проникал в мозг и обволакивал его, щекотал, рождая странные желания, закрывал там одни дверки и открывал совсем другие. В деревне каменного бога похожим запахом время от времени услаждали идола. Морла, непочтительного Ублюдка, на которого даже Камень брезговал изливать гнев, во время этих празднеств гнали прочь. Но запах сжигаемых листьев южного дерева настигал его и в лесу. А звериные вопли язычников, услаждающих слух и зрение божества, прыгающих вокруг идола, стонущих, рычащих, воющих, внушали Морлу страх.

«Опекуны» вдыхали дым молча. Слышались только шаги на каменном полу, шорох одежд, шумное, будто похотливое дыхание. Кто-то взял Морла за руку, заставил сделать несколько шагов и там оставил, не сказав ни слова. Двери подвального зала распахнулись и снова закрылись, впустив еще кого-то. Морл явственно ощутил присутствие женщины, тяжелого, приторно пахнущего, обнаженного женского тела. Женщина была одурманена и издавала хриплые бессвязные звуки. Морл почувствовал, как пульсирует что-то в ее большом животе. Мысли в голове у него заплетались, словно еле ворочающийся во рту распухший язык, и он не сразу понял, что означает эта пульсация. А когда наконец догадался, внутри шевельнулся страх.

Беременную подвели к сооружению в углу, пахнущему смертью. Сразу зазвучали слова. Стиг говорил на незнакомом языке, и фразы были похожи на изрыгаемые проклятья, молитвенное сквернословие, на ругань, которой сладострастно осыпает в постели шлюху клиент со вкусом . Это продолжалось нестерпимо долго, Морлу начало казаться, что за это время он постарел, превратился в дряхлеца и сейчас рассыплется гнилой трухой по полу. Но незаметно это ощущение переросло в совсем другое. Он вдруг представил себе, что все это уже было — и запах смерти, и нечистые слова, и животный страх, давящий изнутри. Из трухлявого старца он превратился в младенца, которого душит материнская утроба.

Внезапно женщина в углу взвыла. Раздался грохот. Торопливые движения, недовольные приглушенные голоса. Но взывающее сквернословие на неведомом языке не прекратилось. Морл задыхался. Почему-то он знал, что женщине в руку вложили нож и теперь направляют эту руку. Что когда сталь войдет в плоть, он умрет. Но умирать очень страшно. Лучше просто исчезнуть, спрятаться в таком месте, которого не существует.

Теперь он знал, что все это действительно происходит с ним. Только не сейчас, а когда-то. Восемнадцать лет назад, день в день. И не умирает он, а наоборот рождается. Когда сталь войдет в плоть… Рождаться очень страшно. Лучше просто исчезнуть…

Запах крови. С левого плеча стекала тонкая липкая струйка. Он сунул руку под одежду. Там, где раньше нащупывались две узкие, длинные неровные отметины, теперь были свежие кровоточащие борозды. Нож открыл двери плоти. Морл зашатался. Пол ушел из-под ног.

Воздух стремительно накалялся. Через полминуты в подвале стало трудно дышать от жара. «Опекуны» забегали, как крысы, почуявшие неладное. Они хватали друг друга за одежду, кричали нелепое «Что? Что?», кто-то пытался поднять с пола упавшего Морла. Женщина в углу, оставленная всеми, стонала. Лужа крови под ней все увеличивалась.

Потом кто-то истошно завопил. Бесплотные щупальца Морла радостно потянулись к огню, объявшему одного из «опекунов». Тот размахивал руками, вертелся на месте, затем упал и покатился по каменному полу в напрасной попытке сбить пламя. Остальные шарахались от него в стороны, жались к стенам и молчали. Теперь они молчали. Перед лицом жирующего на человечьей плоти огня все слова угасают, стыдясь своего бессилия.

Морл лежал, вытянувшись, на холодном камне пола и, как присосавшаяся к коже пиявка, напитывал себя кормом. Его тошнило и мутило, но отказаться от корма вряд ли было возможно.

Крик человека захлебнулся в пламени. Тело замерло, превратившись в горящее бревно. Температура в подвале начала спадать, так же быстро, как до этого поднималась. Воздух стал на странность сырым, как в старинных подземельях. Посреди зала остался лежать обугленный труп.

Кто-то из «опекунов» длинно и выразительно выругался.

— Что это было? — спросил дрожащим голосом Смарт.

Ему никто не ответил.

Они стали осторожно, с опаской в движениях, отлипать от стен, ходить, замерять разрушения, причиненные внезапным огнем. Впрочем, никаких иных разрушений, кроме сожранного огнем «опекуна», не было. Даже деревянный стол не пострадал.

— Что с ним? — спросил Стиг, и Морл понял, что это о нем.

— Живой, — ответили ему. — Обморок, наверное.

— Поднимите его и положите на стол. Пол чудовищно холодный.

Голос Стига выдавал его. Не было в нем ни капли прежней жесткости. Только бесконечное, обиженное недоумение.

Морл притворился бесчувственным телом, но ловил каждое слово, движение, каждый вздох. Нужно было узнать, что именно послужило ему кормом.

Ожидание было недолгим.

— Она мертва, — услышал он.

— Какой идиот притащил сюда эту бабу?

— Понятно теперь, почему все сорвалось.

— Как же никто этого раньше не заметил?

— Что там такое? — Шелест колес по каменному полу.

— Стиг, эта женщина не была беременна.

— Как это не была? Что ты несешь?

— Посмотри сам.

«Я сожрал этого ребенка, — равнодушно подумал Морл. — Теперь они не смогут продолжить Ритуал».

— Дьявол, как это может быть? — Это снова Стиг. Молчание. Затем резкое: — То, кого мы ждали, пришло и забрало одного из нас. Оно не прощает ошибок. Теперь у вас есть время помечтать о том, кто будет следующим.

— Стиг, но мы же… — кто-то попытался оправдаться.

— А ему ты тоже, Ричи, будешь объяснять, в какой жопе были ваши глаза? — холодно перебил его Стиг. — Все. На сегодня все. Расходитесь. И не забудьте мальчишку.

Колеса прошелестели мимо стола, где лежал Морл. «Значит, они будут снова пытаться, — размышлял он. — Это только отсрочка. Один раз они проделали это. Наверное, и тогда у них была какая-то ошибка. Но почему я выжил? Ребенок должен умирать вместе с матерью. А у меня — только две царапины… Я не хочу снова испытать это».

Ужас собственного рождения сводил судорогой кишки, вместе с вытекшей кровью неприятно налип на тело под одеждой, словно легким сквозняком перебирал волосы на голове. «Не хочу». Кто бы ни был тот, кого они ждали. Даже если это настоящий его родитель. Тот, кто сотворил его уродом. Пиявкой, сосущей жизнь из всего, что попадается по пути.

Страх был настолько силен в нем, что снова начал разогревать воздух в подвале. Еще немного, и реальность, оплывая, снова потекла бы. Но Морл был сыт, более того, он обожрался. При мысли о новом корме его опять затошнило.

Нужно остановить страх. Пока не появился огонь.

Он перевернулся на бок и быстро откатился к краю широкого стола. Падая на пол, он постарался удариться головой так, чтобы хоть на несколько минут потерять сознание.

Нехитрый трюк удался.

Глава 7

2097 г. Город

После того как советом клана было решено считать новый реал декорацией Войны миров, Кубик, как и всякий честный и ответственный служащий Центра, принялся отыскивать подтверждения этому. И очень скоро нашел одно чрезвычайно веское доказательство.

К деньгам Кубик относился не очень серьезно. А как еще к ним относиться, если тратить приходится мало, а счет на карточке растет из месяца в месяц? Всем сотрудникам Центра начислялась хорошая зарплата. Правда, никто не знал, кто ее начисляет. Ирчи, разумеется, склонны были считать регулярное пополнение своих счетов приятным и справедливым законом природы. Горлы, само собой, видели в этом благодать Божества. Что по поводу этого думали те, кто не относился к Центру, никого не интересовало. Но, вероятно, что-нибудь тоже думали. Хотя могли, конечно, и совсем не думать. Особенно те, кому по сценарию денег вовсе не полагалось. Или полагалось чуть-чуть, как котенок нап и сал.

Но Война миров сказала свое веское слово. Когда Кубик заглянул в свой счет, то не обнаружил там ровно никакого пополнения. Хотя все равно сумма была солидная.

Однако вся солидность слетела с нее, как только Кубик прогулялся по городу и заглянул ради интереса в несколько забегаловок. Чашечка плохого кофе в первой из них отъела шестую часть всех его денег.

Кубик пришел в волнение и споро облазил все окрестные кофейни, закусочные и запивочные. Волнение перешло в трепет. Кубик осознал себя нищим, обосновался за столиком одной из забегаловок, носившей красивое название «Притон», заказал сто грамм коньяка с лимоном и две булочки. На этом деньги кончились.

Содержатель «Притона», тощий, очень вялый и меланхоличный сим, принес заказ, задумчиво уронил зачем-то в коньяк дольку лимонного мармелада, томно и призывно посмотрел на Кубика и ушел обратно за стойку.

В другое время Кубик возмутился бы и потребовал книгу жалоб. Симы, хотя и не являлись людьми, обязаны были подчиняться общечеловеческим правилам. Прежде всего, уважительно относиться к людям и соблюдать приличия в общественных местах. Появляться на работе неподзаряженными им категорически запрещалось. Бросать на людей похотливые взгляды — тем более. Правда, совершать глупые поступки, например, портить коньяк мармеладом, им дозволялось. Всем известно, что симы вообще отличаются мелкошизофреническим поведением, тут уж ничего не поделаешь — закон природы.

Но сейчас нарушение симом дисциплины Кубика не очень трогало. Вылавливая мармелад из бокала, он одновременно оглядывал заведение. Почти все столики, как ни странно, были заняты. Мрачные мужики тянули пиво, просаживая последние гроши, и лениво переговаривались. Конечно, они могли бы и не тратить эти гроши, тот же самый ассортимент выпивки и закуски им мог предложить любой домашний пищевой комбайн. Только удовольствие от этого будет на три порядка ниже, потому что выпивка — это все-таки не самоцель, а средство и метод коммуникации. Самый лучший из методов, придуманных человечеством. А наилучшим образом этот метод применяется в вино-водочном баре.

Обсуждали, конечно же, текущую ситуацию в мире. Интонации были очень недовольные и угрюмые.

Кубик почувствовал, как начинают загораться уши. Хотя ни в чем, конечно, виноват не был. Но в качестве представителя мировой власти ему было неприятно наблюдать зреющие в народе оппозиционные настроения. Он уткнулся в свой коньяк и попытался сосредоточиться на серьезном анализе все той же текущей ситуации.

Доказательство большой войны было налицо — сумасшедшая гиперинфляция гуляла по миру. Поскольку столица мира есть средоточие мира, сомневаться в этом не приходится.

Собственно, серьезный анализ на этом и закончился. Анализировать больше было нечего, можно только начать строить предположения различной степени правдоподобия. Потому что хотя этот мир и создан по законам природы, закономерности в нем напрочь отсутствуют. Тут Кубику пришла в голову крамольная мысль: по сути, законы природы ничем не отличаются от прихотливой воли Божества горлов. Никто не может сказать про этот мир ничего определенного, кроме того, что в нем «так уж заведено». Аморфное существование. Никто не может знать, что будет завтра. Почти никто не помнит, что было вчера. И доподлинно ли известно, что происходит сегодня?

Кубик украдкой оглянулся, будто опасаясь, что его мысли могут быть прочитаны мрачными мужиками. Тут и предполагать не нужно, что за этим последует, — набьют ему снова морду для профилактики. А чтоб впредь знал: происходящее сегодня не может быть оспорено ни одним вшивым умником. Даже если оно такое поганое, как сейчас. Иначе совсем хана будет. Отбери у тонущего соломинку, и он, вместо того чтобы мирно пойти ко дну, попытается набить тебе морду. Потому что с соломинкой тонуть надежнее.

К чести Кубика следует сказать, что морду ему били редко. Почти никогда. Поэтому подобных мероприятий он не любил, в отличие от, например, тех же мрачных мужиков. Что-то ему говорило, что мужики за соседними столиками мордобитие уважают как общенародное развлечение и доступное средство поучения. На мгновенье Кубику даже привиделось нечто знакомое в их физиономиях. Не эти ли самые вымещали на нем стихийный протест против торжества справедливости декаду назад?… Нет, показалось. Тогда его били лысые негры преклонных годов, и узнать их сейчас было бы невозможно. К тому же случилось это в другом месте. В стриптиз-баре, где страшные негритянки преклонных годов, развлекаясь, демонстрировали куче пьяных мужиков свои помятые совсем-не-прелести. И одна из них потом спасла его от гнева пьяных мужиков.

Кубик вспомнил, что именно ей он выболтал в припадке благодарности тайну. Он попытался также припомнить, как она выглядела и где жила. Это оказалось затруднительно. Вместо лица в памяти всплывал какой-то жуткий гнилой оскал. Даже имени ее в голове не сохранилось. А подробности пребывания у нее в гостях смазывались в блеклое, невнятное пятно. Кубику это показалось неправильным, и он разволновался. Одним махом влил в себя остатки коньяка, поперхнулся, утерся рукавом.

Он всегда считал себя человеком вежливым, не чуждым благодарности. А не помнить того, кому ты благодарен за спасение, — верх неблагодарности. Но тут Кубик вспомнил, что взял на идентификатор ее номер, и немного успокоился. Решил, что, когда вернется в Центр, обязательно разыщет ее через базу данных.

Между тем разговор за соседним столиком принял менее мрачное направление. Трое немножко повеселевших от пива мужиков затянули обычную для подобных забегаловок беседу на тему «Как устроен сим и чем он плох».

Общепринятое мнение гласило, что симулакрумы — это человекообразные фантомы, созданные специально для того, чтобы сделать жизнь человечества удобной и красивой. Симы могут выполнять ту работу, для которой не годятся роботы. Например, они занимаются ремонтом роботов. Во всяком случае, Кубику так казалось до того, как Раф познакомил его с методикой воскурения жертвенного дыма. Кроме того, симы создают декоративный антураж любого реала, поскольку роботы для антуража опять же не годятся. И уж конечно, никто не станет портить себе аппетит зрелищем робота-бармена. В едальнях и выпивальнях эстетики ради работают исключительно симы.

Соответственно, и отношение к роботам и симам разнилось. Хорошим тоном считалось не замечать роботов и, напротив, оттачивать остроумие на симах. Это получалось легко и как-то само собой. В большинстве своем симы были недотепами, разинями, занудами, болванами или просто идиотами. Хотя иногда, очень редко, попадались чересчур умные. Но на таких упражнять собственное остроумие было неинтересно.

— Нет, этот до вечера не дотянет. Дохлый очень. Давно не хавал.

— Смотри-ка, у него ноги заплетаются.

— Ноги-то заплетаются, а гляди, как глазки строит. Своего не упустит, хоть и дохлый.

— Еще бы он упустил. Ты что, не знаешь, у голодного сима потенция ох…тельная. За троих работать может.

— Да ты че свистишь-то? Симы не могут трахаться. У них инструмента нужного нету.

— Да-а? Ну пойди и проверь. Потом сам нам посвистишь.

— Сам проверь. Я ориентацию не меняю.

— Зря. Сдается мне, Гарик, он на тебя глаз положил. Понравился ты ему.

— А в рыло те дать, Дрюня?

— Мужики, стоп. Я не понял. Вы че, из-за плевого сима сопла драть друг дружке собрались?

— А че он?…

— Так это он щас плевый, а как нажрется, станет такой мармела-адный, правда, Гарик?

— Не, ну че он наезжает, Бакс, скажи ему!

— Тихо, Гарик. Не плачь. Дрюня, че ты можешь сказать по делу?

— Какому делу?

— Зачем симам трахаться, если они нечувствительные, как уличное покрытие? Ты видел когда-нибудь, чтобы сим хотя б чесался?

— Не видел. Только трахаются они затем же, зачем мы едим. Заряжаются они так, понятно?

— Кто сказал?

— Ну я сказал, и че? Кретином быть надо, чтоб не понять. Я уж нагляделся, как такие же дохлые кого-нибудь по-тихому зазывают в укромный уголок, а потом выходят такими бугаями заряженными под завязку.

— Дрюня, я не понял, ты кого сейчас кретином назвал?

— А тех, кого симы имеют, Баксик. Вон, гляди, эта плевая сволочь все-тки склеила какого-то придурка.

Кубик тоже посмотрел в ту сторону, куда показывал Дрюня. Тощий сим, еле державшийся на ногах, семенил за мужчиной, который твердым шагом направлялся в уборную.

— Ну?

— Через пять минут этот придурок вернется дважды придурком.

— Это как?

— Сам увидишь, — пообещал Дрюня.

Кубик, как и трое приятелей за соседним столиком, не спускал глаз с двери коридора. Он никогда не слышал таких подробностей из личной жизни симов и полагал, что подзарядка их происходит более традиционным способом. Хотя, впрочем, не знал, каким именно, — симы не являлись объектом внимания Центра. Но о том, что любой сим не откажется от приглашения заняться сексом, — об этом каждый так или иначе догадывался. Кое-кто даже проверил на опыте, об этом в Центре ходили упорные слухи — но не более. Половой контакт с симом считался делом зазорным, и никто по доброй воле не сознался бы в этом.

Когда дверь открылась, Кубик вздрогнул. Метаморфоза, происшедшая с задохликом-симом, была разительной. Он даже как будто в росте увеличился. Плечи раздались, грудь выкатилась колесом, руки и ноги стали в два раза толще, словно обросли дополнительным слоем мышц. На щеках сиял здоровый румянец, и из глаз исчезло блудно-призывное выражение. Во всем облике сима теперь не было ни намека на прежнюю меланхоличность. Бравый вышибала, да и только.

— Ну, что я говорил? — тихо прокомментировал Дрюня, точно боялся быть услышанным этим лихим громилой. Хотя всем известно, что симы — создания миролюбивые.

— А где тот придурок? — громким шепотом поинтересовался Гарик.

— Щас выползет. Представление будет, это я гарантирую. Повеселимся, мужики.

Но Кубику представление веселым не показалось.

Мужчина вывалился из коридора, как показалось ему сначала, в стельку пьяным. Он шатался, сильно кренился набок и громко икал. Дойдя таким манером до ближайшего столика, вцепился в него и обвел пустым взглядом помещение. Из угла губ у него потекла струйка слюны. Он начал садиться, но стула там не оказалось, и мужчина крепко приложился седалищем об пол.

Дрюня, Гарик и Бакс тут же, как по команде, заржали. За другими столиками мрачные мужики, отрываясь от своего пива, тоже начинали гыгыкать. Кубик не стал терять достоинство и лишь усмехнулся. Здоровяк-сим застенчиво и отрешенно улыбался на происходящее из-за стойки, протирая тряпочкой рюмки.

И вдруг этот дружный гогот прорезало тонкое жалобное подвывание. Как будто где-то здесь под столом сидела голодная шавочка и громко жаловалась на свою собачью долю. Кубик наклонился к полу и поискал глазами.

Но никакой собачьей бродяжки под столами не было. Вместо этого Кубик наткнулся на ясный, ничего не выражающий взгляд упавшего мужчины. Сразу стало ясно, что тот не пьян. Что с ним приключилось нечто гораздо более страшное. И главное — намного более непонятное, совершенно необъяснимое.

Мужчина лежал даже не пытаясь подняться. Только как-то странно двигал руками и ногами. Кубик догадался, что его подвывание — это плач беспомощного существа. Младенца. Голодного или описавшегося.

«Он сошел с ума», — торопливо подумал Кубик, чтобы не дать сформулироваться другой мысли. Эта другая мысль была о том, что, прогулявшись на пару с симом до уборной, мужчина внезапно стал идиотом.

Гыгыканье быстро затихло. Выпивохи по одному выползали из-за столиков, подходили ближе к идиоту и удивленно рассматривали его. Теперь им было любопытно. Кто-то потыкал носком ботинка в бок лежащего, другой протянул ему полупустую кружку пива. Ни того, ни другого идиот как будто бы не заметил и продолжал хныкать, кривя рот и скаля желтые зубы.

— Надо его в изолятор. Для дуриков, — влез с предложением Дрюня.

— Ну надо же, — один из столпившихся над идиотом мужиков почесал в шевелюре. — А выглядел приличным. Пиво пил со мной. Ни за что бы не сказал.

— Припадочный, наверно, — предположил еще кто-то.

— А это не заразно?

— Да заткните ему глотку. На нервы же действует.

— Чего только не бывает на свете, ну надо же!

— Эй, бармен. Человеку плохо, не видишь, что ли, дубина лупоглазая.

Сим оторвался от созерцания своих натертых тряпочкой рюмок и умиротворенно поглядел на взывающих к нему мужиков. По лицу его было видно, что он рад услужить.

— Сию минуту. Вызываю уборщиков.

Эта фраза, словно кодовый сигнал, подействовала на выпивох успокаивающе. Они разбрелись, снова усаживаясь за столики, возвращаясь к недопитому пиву и прерванной душевной беседе. Идиот утолил их любопытство и сделался неинтересен, хотя и не прекратил своего жалобного плача.

Кубик не имел представления об «уборщиках», но как всякий, кто знаком со странностями симов, понимал, что точности словоупотребления от них ждать не приходится. Вероятно, подразумевалась бригада медицинских симов, в обязанности которых входила забота о здоровье людей и утилизация умерших.

Бригада из двух симов, не уступавших в размерах отъевшемуся симу-бармену, прибыла очень скоро и без лишнего шума, тихо и расторопно уволокла идиота в машину.

Кубик, все это время задумчиво отколупывавший от своей булки мелкие крошки и раскидывавший их по всему столу, внезапно встал, громыхнув стулом, и целеустремленно зашагал к стойке бара.

Что сказать мерзкому и коварному бармену, он еще не знал, но очень хотел что-нибудь сказать. Что-нибудь решительное и протестующее.

И по-прежнему не знал, когда до стойки оставалось только два шага. Сим смотрел на него лучистым взглядом добряка и не делал никаких попыток раскаяться или убежать от надвигающегося возмездия в лице хмурого клиента.

Кубик открыл рот, чтобы бросить симу обвинение, но тут же захлопнул. Резко повернулся и пошел к выходу с пламенеющими щеками.

Он не сомневался, что сим виновен, но в чем состояла эта вина? Симы настолько загадочные, непостижимые, ускользающие от понимания существа, что в отношениях с ними просто не может быть ничего твердого, определенного и конкретного. Остается только констатировать и коллекционировать факты.

Кубик вышел на улицу, сунул руки в карманы и, продолжая внутренний спор с самим собой, отправился путешествовать. Сегодня у него был выходной, и свободное время девать оказалось некуда, учитывая грустный факт обнуления личного счета. Но через некоторое время путешествовать Кубику надоело, и он пристроился на скамеечке, удивительным образом уцелевшей среди декораций Войны миров.

Неподалеку от скамейки оборванные и грязные уличные дети играли в щелбаны. Кубик немного понаблюдал за ними. Потом мимо пропылила знакомая компания, состоящая из Дрюни, Гарика и Бакса, уже снова поугрюмевших и рыскавших в поисках развлечений. Та же потребность одолевала и Кубика. Очевидно, та же потребность одолевала и весь Город. Война миров велась чересчур вяло, с затяжными паузами, и никак не удовлетворяла первейшую духовную нужду человечества, свободного от уз необходимости.

— Ну и уроды, — сказал вдруг кто-то.

Кубик повернул голову и увидел сидящего рядом на скамейке крупного человека в длинном распахнутом плаще и дурацкой шляпе с обвислыми краями. Человек показывал толстым пальцем на Гарика, Дрюню и Бакса, которые в охотку раздавали щелбаны уличным детям.

— Эмм, — сказал Кубик, — ну да. А что?

— Симы, что с них взять, — брезгливо заявил незнакомец. — Нелюдь. И без них нельзя, и с ними… просто расистом становишься. Диалектика нахрен.

На незнакомом Кубику слове «диалектика» мужчина негромко рыгнул. Кубик был сражен наповал.

— Как симы? Да я же сидел с ними рядом. Они же пиво сосали! Симы не могут пить. — Он растерянно поглядел на Гарика — тот пытался трясти толстое полуобгоревшее дерево, на которое залез, сбежав от щелбанов, беспризорник. Дрюня и Бакс стояли рядом и весело ржали. Симы так не ведут себя.

— Маскируются, — скривив физиономию, объяснил незнакомец. — Что ж ты думаешь, им не хочется на людей быть похожими? Еще как хочется. Они, может, еще и заговор против нас, людей, плетут.

— Зачем? — ошарашенно выпалил Кубик.

— Чтоб поменяться с нами местами. Они будут нами, а мы — ими, рабами ихними.

Такая перспектива никогда в голову Кубику не приходила.

— А это возможно?

— Нет ничего невозможного, — процитировал незнакомец один из великих принципов демократии и снова тихо рыгнул. В руках он вертел какую-то железячку, невнятный обломок чего-то. — Поэтому нам, людям, надо сплачиваться. Плечом к плечу чтобы. — И он пододвинулся ближе к Кубику, иллюстрируя свои слова.

Кубик с подозрением покосился на него, но отодвигаться не стал. Вежливость не позволяла ему сделать это, пока незнакомец не предпринял агрессивных или каких иных действий.

— А когда мы сплотимся, — продолжал тот, — мы сможем рр-раз — и одним махом разделаться с ихним паршивым заговором. — На слове «рр-раз» незнакомец ударил кулаком правой руки в ладонь левой, железячка с размаху воткнулась в плоть, пройдя руку насквозь, и сразу же вышла. Но мужчина этого даже не заметил.

— Одним махом, — механически повторил Кубик, завороженно глядя на развороченную ладонь собеседника. Кровь из нее не текла, более того, рана стремительно затягивалась. В тот же миг Кубик ощутил какую-то неприятность в голове. Как будто по мозгам прошлись мягкой кисточкой, пощекотав их. А может, и не кисточкой, а железячкой.

Но ощущение быстро пропало. Незнакомец рыгнул, на этот раз громко, и отодвинулся от Кубика, словно потерял к нему интерес.

Кубик помотал головой. Может, это все-таки коньяк гуляет по мозгам?

— Пожалуй, я пойду, — сказал мужчина и поднялся.

— Стойте, — крикнул Кубик, очень неожиданно для себя, и вскочил. — Погодите. — Он встал лицом к лицу с незнакомцем, секунду помедлил, колеблясь, затем быстро и сильно ударил того ботинком между ног.

— До свиданья, — сказал сим, маскирующийся под человека, и неторопливо отправился вдоль по бульвару.

Всем известно, что симы не чувствуют боли.

Кубик безвольно шмякнулся обратно на скамейку, сумасшедшими глазами глядя вслед фантому-махинатору. «Это ж надо!.. Это что ж… Как же так?…» — бессвязно повторял он про себя, но это мысленное лепетание никак не могло прояснить смысла произошедшего. Сим притворялся человеком. Водил его за нос. Очевидно, оклеветал Дрюню, Гарика и Бакса, уже пропавших из поля зрения, после того как стало некому лепить щелбаны. Пытался… а что, собственно, сбесившийся сим пытался сделать с ним? Тут же на ум пришла страшная сцена в «Притоне». Кубик внезапно осознал, какой опасности ему удалось избежать… благодаря чему? «Наверно, я ему не понравился», — решил он. Но что-то тут было не так. Симы вообще непривередливы и неприхотливы. А когда они сытые, то есть заряженные…

Кубик поразился простоте искомого ответа.

Ну конечно, этот бугай-сим не был голоден! Напротив, рыгал, как обожравшаяся сволочь. Потому и не мог больше жрать. Но хотел. Сволочь.

Кубику внезапно расхотелось дышать свежим воздухом. Он почувствовал себя очень одиноким и незащищенным от разнообразных опасностей, кои, возможно, таит в себе Город, по которому немилосердно прошлась Война миров. На такси денег не было, и тащиться в Центр пришлось пешком.

По дороге Кубик решал жизненно важный вопрос: являются ли опасные для человека симы порождением Войны и, таким образом, атрибутом исключительно данного реала, или же это новая, ранее неведомая разновидность фантомов, которая, однажды появившись, уже не исчезнет и будет переходить из реала в реал? В любом случае он обязан немедленно составить об этом докладную.

Большегрудая гордячка и заговорщица Фейри, встав на тропу выполнения спецмиссии, сделалась очень покладистой, послушной девкой, готовой ко всяческому самопожертвованию. Еще в машине, по пути к бункеру Морла, Камил поставил ее в известность о вкусах хозяина. Чтобы понравиться ему, девушка должна иметь холодную кожу и ни в коем случае не напоминать слепому о его уродстве. Это означает — не трястись от страха и проявлять инициативу. Побольше ласки. Поменьше темперамента. Идеально — войти в образ нежной сосульки, тающей по капле.

Тут Камил сделал паузу в наставлениях и со значением посмотрел на полуголую Фейрину грудь. Портить такие сиськи сравнением с сосульками!

— Только не увлекайся. Если хозяин тебя одобрит, а я почему-то уверен, что одобрит, жить ты будешь постоянно в его доме. А мне бы не хотелось, чтобы такая славная девушка все время пребывала в образе ледышки. Мне нравятся как раз наоборот — жаркие угольки.

Он погладил Фейри по теплому обнаженному плечу, потом спустил руку ей за спину. Ниже и еще ниже. Но в самом низу оказалось мягкое сиденье, и крупная, мясистая, аппетитная попа почти полностью утопала в нем, лишая ищущую руку доступа к себе. Тогда Камил просто обнял Фейру за широкую талию и спросил:

— Ты же не против?

Гордячка Фейри была не против. Наоборот, быстро сомлела в объятьях и приклонила голову к плечу толстяка.

— Продолжай, милый. Что там еще я должна делать, чтобы этому деду Морозу сладко было трахать свою Снегурочку?

— Очень правильно улавливаешь суть, — похвалил Камил. — В остальном сама разберешься на месте. Ты же у нас сообразительная девочка. Я в тебе не ошибся.

Несмотря на брюхо и общую неизящность фигуры, толстяку была свойственна своеобразная грация и почти художественная лаконичность движений. В эти несколько быстрых мгновений девушка была очень красиво уложена на сиденье, освобождена от лишней одежды и подмята под нестарое еще, умеренно-страстное и умелое мужское тело. Широко открытыми глазами она смотрела в ясное синее небо, такое огромное и ритмично скачущее взад-вперед, и происходящее казалось ей чудесным сном, в котором добрый и сильный волшебник везет ее на ковре-самолете в замок злобного тролля, чье ледяное сердце она должна растопить своей любовью. И тогда добро восторжествует над злом. Не во сне. Наяву.

Она вскрикнула, закусила губу от нахлынувшего счастья и — чудесный сон растворился в синем-синем небе.

Надо было думать о деле.

— Но я же не могу приказать своей коже сделаться холодной, — пожаловалась она, натягивая трусики.

— Это моя забота, — быстро ответил Камил, отдавая машине распоряжение на посадку. — Будь умницей и слушайся меня, и все будет отлично. Твоими стараниями мы пополним Священное знание ордена. Это великая честь и великая заслуга. В награду ты получишь посвящение в первоверховные рыцари ордена…

— Какие-какие рыцари? — Фейри почти что подскочила на сиденье, и глаза у нее мечтательно загорелись.

Камил замялся, делая вид, что случайно проговорился.

— Рядовым членам ордена это не положено знать, киса. Но обещаю тебе, что когда дело будет сделано, я ничего не буду больше от тебя скрывать. — Он ободряюще похлопал ее по круглой коленке.

— Презренный жмот, — объявила девушка, поджала губы и отвернулась.

— Сделай лицо попроще, — тут же велел ей толстяк. — И не советую применять такие штуки из девочкиного арсенала на хозяине. Иначе он тебя просто выставит за дверь. Ну все, приехали. Вылезай и веди себя тихо, как мышка.

Подготовительные процедуры заняли около часа. Толстяк затащил девушку в ванную, раздел догола и долго, с короткими перерывами, поливал сильными струями холодной воды. Фейри храбро приняла эту пытку и только жалобно попискивала, потому что орать Камил запретил — Морл не должен знать об их ухищрениях, а слух у него был нечеловеческий. Потом он уложил ее на массажный стол и тщательно натер составом собственного изготовления, от которого сужаются кровеносные сосуды и кожа немеет, становясь нечувствительной. В результате всех этих усилий девушка на какое-то время действительно превратилась в сосульку — сине-бледную, холодную, дрожащую. Он дал ей глоток согревающе-веселящего зелья, помог одеться и повел на смотрины.

Из комнаты Морла доносились заунывные звуки электронного пианино, этой старой рухляди, к которой слепой относился чересчур нежно. «Опять кота мучает», — вскользь подумал толстяк, открывая дверь и втаскивая за собой девушку.

— Хозяин, я привез вам ту, которая, надеюсь, усладит ваше одиночество, — торжественно объявил он.

Слепой не торопясь закрыл крышку пианино. Фейри таращила на него глаза — он был без очков и совершенно наг. Худое, сухощавое тело сорокалетнего мужчины, почти аскета, не знающее солнца. «Извращенец», — с запоздалым испугом решила девушка и тревожно оглянулась на толстяка. Он сделал страшное лицо, напоминая о ее высокой миссии.

Морл не отвечал и едва заметно двигал головой. Со стороны казалось, что он принюхивается к воздуху.

— Ее зовут Фейри, — бодро продолжал толстяк.

— Хорошо, — сказал наконец слепой. — Ты можешь идти.

Камил поклонился и вынырнул за дверь. Он не хотел упустить ничего из того, что будет происходить в комнате. Уже давно он тайно установил во всех помещениях дома миниатюрные следящие камеры, настроенные на его хэнди. Из каких соображений он это сделал — излишней преданности Морлу или нелишней предосторожности ради собственной безопасности, — толстяк и сам вряд ли мог определить. Но как бы то ни было, слежка за хозяином время от времени убеждала его в том, что дело это полезное.

А сейчас к тому же и занимательное.

Хотя изображение на маленьком экранчике скрадывало детали, общую картину передавало четко. Сидя на кухне и экспериментируя с ненавистными пищевыми синтезаторами, Камил одновременно следил за тем, как бесстрашная спецагентка Фейри приступает к выполнению задания.

Она на удивление быстро справилась с первым испугом и храбро ринулась в атаку. Правда, при этом старательно не поднимала взгляда выше подбородка слепого.

— Я готова выполнить любые твои желания, милый, — произнесла она глубоким эротическим голосом и шагнула вперед. — Только скажи, чего ты хочешь.

— Я чувствую холод твоей кожи. — Толстяку показалось, что Морл усмехнулся. — Примерно так я и предполагал. Ты послушная девочка.

— Конечно, милый, — с запинкой проговорила Фейри.

— Сколько же стоит твое послушание?

— Мне ничего не нужно, — почти искренне соврала спецагентка.

— Совсем ничего? — с разочарованием, наверняка поддельным, как решил толстяк, переспросил Морл. «Кто из них кому будет язык развязывать — это еще вопрос», — ухмыльнулся Камил.

— Ну, — потупившись и снова взмахнув ресницами, сказала Фейри, хотя слепой не мог, конечно, видеть ее игры, — может быть, немного любви. Все девушки мечтают о любви, — вздохнув, добавила она. — И о том, чтобы растопить ледяное сердце.

Толстяк насторожился. Разговор принимал неправильное направление. Спецагентка начала заговариваться? Ведь глоток всего только и выпила.

— Чье сердце? — наклонив голову набок, медленно спросил Морл.

— Злого колдуна, тролля, живущего в лесном замке.

— А злой он оттого, что у него ледяное сердце?

— Ну да, — кивнула девушка. — И наверно, он даже не знает, что он злой. Наверно, он думает про себя, что он ужасно несчастный, потому что его никто не любит.

— Ошибаешься, — резко произнес, почти крикнул слепой. Толстяк, пробуя горячий суп, от неожиданности ошпарил язык, зашипел, как раскаленная сковородка, и впился глазами в экранчик на руке. — Его любили. Только ему не нужна никакая любовь. Ему ничего не нужно.

— Ничего не нужно только дохликам.

Морл сделал несколько стремительных шагов, приблизившись к девушке. Толстяк подумал, что сейчас он ударит ее. Судя по всему, самой Фейри это было безразлично. Она была на голову ниже слепого и равнодушно смотрела на его бледную, безволосую грудь. Толстяку показалось, что она впала в какое-то подобие транса. «Сейчас с ней случится тот же припадок, — решил он. — Как с той, с божественной супружницей. Завалится на пол, и делай с ней что хочешь».

Но припадка не случилось, и Морл не ударил ее. Вместо этого он сказал:

— Ты права. Твоему троллю кое-что нужно. Жизнь. Чужая. Потому что своей у него нет. Но при этом он не дохлик. Такая вот простая задачка на вычитание. Понятно тебе? — вдруг заорал он на нее.

Фейри сильно вздрогнула, качнувшись всем телом, и как будто немножко ожила. Бледность стала уже понемногу сходить с нее.

Морл отошел от девушки и бросил через плечо:

— Раздевайся и ложись.

Послушно оголившись, она стала озираться в поисках ложа.

— На пол ложись.

Фейри легла на толстый ковер, закрыла глаза и обреченно раздвинула ноги.

Когда он закончил, у нее осталось ощущение, что ее влагалище прочистили жестким ершиком. Он почти не касался остального ее тела и немедленно отстранился от нее, вскочив на ноги, как отпущенная пружина.

— Твоя кожа стала теплой, — сказал он с неприязнью.

— Это от твоих объятий, милый, — выдохнула Фейри.

— Разве я держал тебя в объятиях? — возразил слепой. — Теперь уходи. Я хочу, чтобы ты пришла снова через три дня. Тогда мы поболтаем о том, что нужно тебе. Только не говори мне больше, что ты пришла сюда за любовью. А то я запл а чу.

Камил уже ждал ее в коридоре, и как только она вышла, схватил за руку и потащил. Приволок на кухню, усадил, налил подогретого вина и сунул стакан ей в руку. Ее снова трясло, но теперь уже явно не от озноба. Зубы выстукивали чечетку о край стакана.

— Черт побери, о чем ты с ним говорила? — напустился на нее толстяк.

— Ни о ч-чем. Об-бычный трахательный треп. Но с т-таким мне еще никогда не приходилось. У него н-не член, а реактивный вибратор.

— Я не понял: тебе понравилось или нет? — жестко спросил Камил.

Она попыталась хитро улыбнуться, но в сочетании с дрожью хитрость вышла неуклюжей.

— Ревнуешь, да, с-славный мой толстячок?

Камил отобрал у нее пустой стакан, наклонился над ней и тихо, но внушительно произнес:

— Еще раз назовешь меня толстячком, девочка, разжалую тебя в табула расу. Знаешь, что это такое?

— Что?

Он ткнул пальцем в ее бедро, где еще виднелись побледневшие надписи, крошки священного орденского знания.

— Табула раса — это те, кто недостоин носить на себе священные письмена. Попросту говоря, те, кого вышвырнули из ордена за плохое поведение. Уяснила?

Фейри перестала дрожать и смотрела на него бешеными глазами.

— Ты этого не сделаешь. Орден — это все, что у меня есть.

— Значит, мы договорились, — подобрел Камил. — А теперь отвечай на мои вопросы. Как и положено специальному агенту. Тебе понравилось трахаться с ним?

— Нет. — Фейри скривилась.

— Очень хорошо. В каждой роли есть место для личной жизни. Если роль съедает и это место, актер получается никудышный. Запомни это, киса. А теперь вернемся к тому, о чем вы говорили. Какого беса тебя понесло в дурацкие сказки?

— Какие еще сказки? — удивилась она.

— Про злого колдуна и ледяное сердце. Ты понимаешь, дурочка, что играла с огнем?

— Да ничего я не понимаю, — возмутилась девушка, схватила со стола стакан и налила себе еще вина. — Какого колдуна? Какое сердце? Он спросил, чего я хочу, и я сказала, чего хочу. Тогда он меня трахнул, и все дела. Чего тебе еще нужно? Контакт есть, а доить будем постепенно. Сразу нельзя, может догадаться. Ну, Камильчик, чего ты на меня взъелся, чего ты меня пытаешь? — Она потянулась к нему губами, сложенными бантиком для поцелуя, но не дотянувшись, махнула рукой. — А, все равно не поймешь. Все вы, мужики, одинаковые. Вам бы только женщин мучить. Са… дисты. — Она громко и некрасиво икнула и засмеялась.

— Так, — сказал Камил. — Понятно.

«Мой хозяин производит на женщин неизгладимое впечатление, — подумал он. — Одна лишилась ума, другая теперь лишилась памяти. И явно не от большой и чистой любви».

— А иди-ка ты, девушка, спать. — Он опять отобрал у нее пустой стакан, обхватил ее и поставил на ноги. Захмелевшая Фейри повисла на нем и, пьяно хихикая, всю дорогу до спальни пыталась укусить его за ухо.

Глава 8

Камил очень редко видел сны. Наемному убийце такая роскошь ни к чему — только отвлекает, разжигает воображение, которому, наоборот, полагается быть лаконичным, точно отмеренным, приучает к неодномерности восприятия жизни. Плох тот киллер, который вместо плоской двигающейся мишени видит перед собой многомерное человеческое явление. В ранней молодости Камил выдрессировал свои сны так, что они бледной тенью проходили по краешку его сознания, не оставляя ни памяти, ни впечатлений. За двадцать лет профессионального бездействия привычка контролировать себя во сне не умерла — сделалась только еще жестче, приобретя собственную волю и перестав быть всего лишь механизмом подавления. Она стала хищником, охраняющим границы сознания, и жадно пожирала фантомы, проникающие на запретную территорию. Наверное, поэтому все эти годы ему регулярно, раз в два-три месяца, снился один и тот же сон. Он охотился на хищника, прячущегося в каменных извилинах города-лабиринта, выслеживал его и убивал.

Но был и другой сон. Еще более редкий и не свой — чужой. Хищник, пожирающий фантомы, был бессилен против него, забивался в свою нору и там трусливо пережидал опасность, потому что этот зверь мог убить его по-настоящему. Зверь приходил издалека, из чужих краев, и на короткое время становился беспощадным, жестоким хозяином. Он потрошил сознание толстяка, перетряхивал его память, бесчинствовал, ломая границы и проникая туда, куда не могло проникнуть ничто другое и откуда никогда не исходило ни единого выплеска. Это были черные дыры, но именно они больше всего интересовали зверя.

Зверь приходил не один. Вместе с ним приползала целая армия разнокалиберных червей. Тонких и длинных, как проволока, коротких и жирных, как личинки, белых, желтых, коричневых, омерзительных. Они-то и заполняли пространство сна. Зверь же оставался невидим и неуловим. Черви расползались по телу толстяка, прорывали ходы, норы, выгрызали в его плоти целые пещеры, обустраивались в нем на долгое житье. Их нашествие было томяще-мучительным, страшным, рождающим тоскливый вой и лихорадочные метания. Черви были жутки и тем, что не давали проснуться, пока зверь не закончит то, за чем пришел. Они словно пронизывали толстяка изнутри липкой сетью безволия, и любые трепыхания изнывающего сознания только крепче натягивали нити-червоточины.

Это сон мог продолжаться очень долго. До двух суток. В зависимости от того, сколько сил накопил в себе зверь. Он редко уходил, не истратив их до конца. Но на этот раз Камилу повезло. Зверь быстро ослабел и нехотя убрался. За ним поспешно уползла и его червивая мантия. Толстяк проснулся почти мгновенно, но пережитое еще долго придавливало его к постели, не давая подняться. Он лежал и молча, без ненависти, почти печально проклинал зверя. Он знал этого зверя в лицо и по имени. Более того, он самолично в ы ходил его, менял ему пеленки, кормил кашей, укладывал спать, выполнял любую его детскую прихоть. Но зверь вырос, и выросли его прихоти. Он обладал необычным даром, и его не волновали маленькие неприятности, которые доставляет другим этот дар.

Зверя звали Дан, и он был сыном Морла.

Камил наконец выкарабкался из постели, оделся, умылся. Утро было совсем ранним, хозяин встает позже, а завтракает еще позже. Но молодой хозяин, ночной зверь, наверняка уже ждет его. Не может не ждать. Конечно, не для того, чтобы попросить прощения. У мальчика доброе сердце, но жестокий ум. Он берет от жизни только то, что ему нужно, и не виноват, что это нужное берется лишь жесткостью. Камил как никто другой был знаком с этой философией. Философией убийства. А разве у трупа просят прощения?

Он потратил немного времени на приготовление напитка, восстанавливающего силы, сервировал поднос завтраком и понес в комнату Дана.

Как всегда после своих прогулок, мальчик был очень бледен и изможден. Он полулежал, вытянувшись, в кресле и с вялой улыбкой еле слышно ответил на приветствие толстяка. Камилу пришлось помочь ему держать стакан и подносить ко рту.

Дан ни капельки не походил на беспощадного зверя. Он был хил телом, невысок и не отличался здоровьем. Наверное, дух из него можно было вышибить одним щелчком, даже не заметив этого. Когда он родился, точнее, когда его родили , Камил сомневался, что ребенок выживет. Он принял тогда на руки недоношенного заморыша, перемазанного кровью, своей и материнской, почти неживого. Однако в заморыше сидело крепкое желание жить, которое с годами трансформировалось в желание проживать чужие жизни, ползая по чужим мозгам. Его дух как будто компенсировал таким образом немощь доставшегося ему тела, вынужденного большую часть времени проводить в сидячем или лежачем положении. Дан никогда не выходил из своих комнат, а прогулки вокруг дома в коляске ушли в небытие вместе с младенчеством.

Он любил полутьму, поэтому неяркий свет горел обычно только в соседней комнате, за полуприкрытой дверью. Время от времени он даже принимался читать в этом полумраке или возиться со своими железками и чертежами. Толстяк, конечно, брюзжал и ругался на такое безобразие, но отучить от вредной привычки не мог. А читал мальчик много. Вся старинная библиотека, имущество бывших владельцев дома, настоящие бумажные книги в переплетах, постепенно перекочевала в комнаты Дана. Книжки лежали здесь повсюду, ровными стопками и кривыми клумбами, а в промежутках между ними ноги постоянно натыкались и спотыкались о провода, инструменты, платы, батареи, полусобранные электронные мозги, три или четыре очень мощных компа, разнообразные детали, выпотрошенные корпуса и тому подобный инвентарий из коллекции сумасшедшего изобретателя.

Напиток подействовал быстро, через несколько минут Дан уже самостоятельно, хотя и через силу впихивал в себя принесенную еду.

— Ненавижу есть, — затянул он свое любимое присловье, злившее толстяка. Дану это было отлично известно, и он пользовался этим приемом, чтобы отвлечь дядюшку от неправильных, по его мнению, мыслей. Сейчас неправильными, очевидно, были укоризна и сердитость, которые дядюшка молча, но выразительно обращал к нему. — Жевать, глотать — сколько сил и времени это отнимает. Да еще по три раза на дню. Мне иногда кажется, что во время жевания можно помереть со скуки. Исключительно из уважения к тебе, дядюшка, я еще не бросил этого занятия.

В глазах Дана появилось нечто похожее на озорной блеск. Это случалось с ним чрезвычайно редко, мальчик вообще не был склонен к юмору. Шутки выпрыгивали из него обычно случайно, но всегда за этим что-нибудь стояло. Например, удачная прогулка . Камил догадался, что сегодня ночью из его мозгов выловили нечто интересное.

— Я думаю, ты не бросил этого занятия исключительно из уважения к своему желудку, — сказал он с недовольным видом.

— Мой желудок? Что такое мой желудок? — презрительно отозвался Дан. — Безмозглая тварь. Я приручил его, и он не смеет пикнуть. Я не вру, дядюшка. Можешь проверить.

— Как это я проверю? — проворчал дядюшка.

— Например, не приноси мне есть в течение недели.

— Да за эту неделю от тебя даже тени не останется.

— Зато ты убедишься, что я не хвастаю.

— Я и так знаю, что ты не хвастаешь. Ты просто бессовестно бросишь свой желудок и переселишься на эту неделю в другое место .

— Нет, дядюшка, — вздохнул Дан, — ты же знаешь, что больше двух дней я не могу. Я вынужден возвращаться, чтобы есть. Всегда есть. Вот в чем мое несчастье. Безмозглая тварь все-таки сильнее меня.

— Ну так и ешь, и не заговаривай мне зубы.

— Дядюшка, у тебя сегодня плохое настроение.

— У тебя, я вижу, наоборот, хорошее, — буркнул толстяк.

Дан закончил есть и, отдуваясь, откинулся на спинку кресла.

— Ну не смотри ты на меня так! — воскликнул он.

— Дан, мальчик, ведь я же просил тебя, — с упреком заговорил дядюшка. — Не проделывай на мне этих своих штук. Может, они и забавные для тебя, но мне они не нравятся. Потроши мозги кому-нибудь другому, если это так тебе необходимо.

— Мне необходимо было, — медленно и четко выговорил Дан, — потрошить сегодня именно твои мозги.

— Но почему! — Толстяк патетически всплеснул руками. — Почему мне? У тебя под боком город с полумиллионным населением. Что интересного может быть именно в моих старых, заплесневевших мозгах!

— Ты знаешь что. Можно было бы и догадаться, — бесстрастно возразил Дан.

— Я? Знаю? Да откуда? Откуда мне знать, чем ты ублажаешь свое резвое мальчишеское любопытство!

— Это не детское любопытство, — вспыхнул Дан. — Я — исследователь. Я занимаюсь делом, а не играю. Я давно уже не ребенок, дядюшка. Мне нужна информация.

— О чем? — быстро спросил Камил.

— О том, что было, когда я родился.

— Умпф, — сказал толстяк. Разговор совсем перестал ему нравиться. Он никогда не рассказывал мальчику о том дне. Морл тоже никогда не вспоминал о произошедшем. И мысль о том, что Дан может сам узнать обо всем, просто используя свои способности, будучи малоприятной, обычно вылетала из головы толстяка, толком и не войдя в нее.

— Вернее, что это было , — уточнил Дан.

— И что же это было? — осторожно поинтересовался Камил. Сам для себя он давно решил, что это было нечто гнусное, грязное и непонятное. Во всяком случае, не для его мозгов. Но, похоже, мальчик был иного мнения о собственных мозгах и подыскал задачу как раз себе под стать. Ну да — на то он и «исследователь».

— Очень интересное явление. Кстати, не такое уж и редкое, как тебе представляется. Просто тогда, в тот раз , оно было очень мощным, выплеск экзоэнергии был чудовищно сильным. Вернее, это была не энергия, а… — Дан задумался. — Пока еще не знаю, как сказать. Антиэнергия, что ли? Вот представь себе полную, абсолютную пустоту и представь, что она вдруг взорвалась, разлетелась на осколки. Образовалась пустота второй степени.

— Где образовалась? — Это объяснение повергло толстяка в легкий шок.

— Нигде. Это я для сравнения, — поспешил успокоить его Дан. — Дядюшка, мне еще не все понятно. Это все пока только догадки. Вот когда я буду знать все… — Он замолчал, грызя палец, и толстяк понял, что продолжения не последует.

Он наклонился вперед, вытянув короткую шею, и вкрадчиво, доверительно спросил:

— Что тогда?

— А? — Дан очнулся от умных мыслей и непонимающе воззрился на дядюшку.

— Что будет, когда ты узнаешь все? — повторил вопрос толстяк. — Зачем тебе знать все?

— Нужно определить механизм, — задумчиво пробормотал Дан. — Источник известен, но каков процесс и результат? В моем же случае нужно идти в обратную сторону — от желаемого результата к процессу. Источник, очевидно, должен быть тот же. Главное — овладеть механизмом. Для этого нужна большая сила. Где же взять ее, как не у… у того, кто получил ее в тот раз . Но вряд ли он может сделать это сам и добровольно…

Толстяк внимательно прислушивался и старательно пытался вникнуть в замыслы молодого хозяина. Замыслы немножко пахли помешательством, но он не сомневался в том, что по масштабам они велики, а по последствиям непредсказуемы, дики и кошмарны.

Сыновья, безусловно, рождаются для того, чтобы превзойти своих отцов. Иногда за счет самих отцов.

Толстяку сделалось не по себе.

— Дядюшка, — позвал Дан. — Мне кое-что нужно. Ты должен кое-что раздобыть для меня.

— Что раздобыть?

— Какие-нибудь документы, свидетельства, в общем печатные источники. Что-то должно быть, я в этом уверен. Хоть что-нибудь. Уж постарайся, дядюшка.

— Постараться-то я постараюсь, — пообещал Камил, почесывая подбородок, — если ты все-таки скажешь, свидетельства чего тебе нужны. А-то я как-то не очень понял.

— Я разве не сказал? — удивился Дан. — Мне нужны информационные материалы последних двадцати лет.

Рука толстяка перестала чесать подбородок и незаметно переползла на затылок, продолжив скрести уже там.

— Я знаю только одно место, где это может быть. Если там нет, то уж нет нигде. Но гарантировать ничего не могу, имей в виду.

— Что за место?

— Есть неподалеку заведение. Центр управления называется. Там сидят смешные бездельники, которые думают, что они — власть, потому что так захотелось твоему отцу. А раз они так думают, значит, в их сети должно быть очень много разного архивного мусора.

— Меня бы, дядюшка, больше устроила сетевая библиотека.

— Хорошо, поищем, — пожав плечами, сказал толстяк и добавил, медленно растягивая слова: — Но у меня есть одно условие, племянничек.

— Какое? — Дан озабоченно вздернул редкие брови.

— Когда ты решишь, что наконец знаешь все, что тебе нужно знать, то расскажешь мне.

— Я и так собирался рассказать тебе, дядюшка. Я думаю, мне пригодится твоя помощь.

— Но я надеюсь, не в качестве объекта трепанации? — страдальчески спросил толстяк… — Дан, если ты не прекратишь…

— Успокойся, дядюшка. Твоя память мне больше не понадобится, я увидел все, что хотел. — Он поерзал в кресле. — Правда, мне бы хотелось также увидеть это глазами главного участника…

— Твоего отца?

Дан кивнул.

— Что же тебе мешает? — подхихикнул толстяк.

— Я не могу влезть в него, — хмуро признался Дан. — Он закрыт. Совершенно закрыт. Знаешь, дядюшка, мой отец… он… немножко не человек.

Толстяк вздрогнул.

— Знаю. Он — дьявол.

— А ты слуга дьявола? — Дан рассмеялся. — Нет, дядюшка. Он не дьявол. Если уж использовать фольклор, то он… скорее вампир.

Камил скривил физиономию.

— Нет уж, пусть будет просто — Божество. Всесильное и милосердное. Так привычней.

Дан, поскучнев, взял в руки книжку с пола, полистал и снова бросил.

— Скажи, дядюшка, — проговорил он будто нехотя, — убивать — приятно?

— А почему ты спрашиваешь? — насторожился толстяк.

— Я видел в твоей недавней памяти, как ты убивал всех этих людей, — немного виновато сознался Дан. — Это вышло случайно, я не хотел. Не думай, что я подглядываю за тобой, дядюшка. Но мне бы хотелось попробовать…

— Попробовать что?

— Убить.

— Зачем? — удивился толстяк.

— А зачем ты убивал? Мне кажется, это делают для того, чтобы почувствовать присутствие смерти. Представить себя на месте убиваемого и вообразить, что ты обманул свою собственную смерть, ушел от нее, остался жив. Я думаю, это что-то вроде обряда-оберега. Конечно, он ни от чего тебя не спасет, но ты будешь неосознанно думать, что когда смерть придет к тебе, ты точно так же сможешь ее обмануть, подсунуть ей кого-нибудь вместо себя. Нечто вроде суеверного инстинкта самосохранения.

— Ты хочешь убить кого-нибудь на всякий случай? — неуверенно предположил толстяк. — Если вдруг это не просто суеверие?…

— Дядюшка, ну за кого ты меня принимаешь! — рассердился Дан. — У меня совсем другие мотивы. Мне нужно для дела .

— Понимаю, — кивнул толстяк. — А какого дела?

— Дядюшка, ну ведь я же не спрашивал тебя, для чего тебе понадобился светомагнитный контур и пушка, стреляющая инфразвуком, когда ты попросил их у меня!

— Не спрашивал, — сварливо согласился толстяк. — А зачем тебе спрашивать, если ты каждую ночь без спроса ко мне в череп можешь залезть?

— Очень нужно каждую ночь в тебя лазить! — фыркнул Дан. — Да я в твоей памяти каждый закоулок наизусть знаю. И всех твоих предков до пятого колена облазил. Все как один — мелкие пройдохи. Вот только прабабка твоя по отцовской линии — колоритная личность. — По лицу мальчика расползлась веселая кривоватая улыбка. — Нелегальный дом свиданий держала, в свободное время страстные романы пописывала. Потом организовала из своих девочек политическое женское движение, которое называлось «Время любить». А знаешь, дядюшка, что она сделала, когда наконец решила обзавестись мужем? Разослала потенциальным женихам приглашения, где сообщалось, что они должны сделать, чтобы добиться ее расположения. Они должны были за одну ночь посетить поочередно все комнаты ее дома свиданий, удовлетворить всех ее девочек и только после этого идти в апартамент мадам за главным призом. А девочек у нее на тот момент было не то десять, не то двенадцать, плюс она сама. Женихи сходили с дистанции оптом, мало кто добирался до середины. Прабабка твоя даже загрустила, решив, что не судьба ей выйти замуж. Но однажды ей все-таки повезло. В одну из ночей распахнулась дверь ее апартамента и усталый, но гордый мужчина получил свой законный приз. И знаешь, что она заявила ему после третьего оргазма? Твоя неподражаемая стерва-прабабка вместо благодарности сказала: «Долго же ты добирался до меня, я успела заснуть». Каково, дядюшка? Но самое интересное — она сдержала свое слово и вышла за победителя замуж. И уже после свадьбы выяснилось, что ее надули. Ее муж оказался импотентом с имплантированным в член аппликатором. И знаешь, дядюшка, твоя прабабка с ним не развелась, а наоборот, до глубокой старости эксплуатировала его приспособление.

Толстяк обескураженно шлепал губами, не зная, что и сказать.

— Да-а, — протянул он наконец. — Родня… — Потом спохватился: — Ты хочешь сказать, что все это выловил в моих мозгах? Ты меня разыгрываешь, мальчик?

Дан сделался очень серьезен.

— Нет, дядюшка, не разыгрываю. Просто ты не все знаешь, я тебе не рассказывал раньше. Память человека — бездонна. Она как бесконечное многоэтажное здание. На чердаке этого здания сидишь ты со своей личной памятью, а под тобой — память всех твоих предков и пращуров по прямой линии. Ты сам спуститься вниз даже на один этаж не можешь, твой мозг тебе этого не позволит. Но для меня, дядюшка, ты знаешь, не существует таких препятствий. Вернее… ниже пяти этажей я еще никогда не спускался. Но сейчас я пытаюсь создать одну штуковину, которая поможет мне сходить вниз на любой уровень генетической памяти. Просто во время обычного сна это очень трудно. Нужно, чтобы объект погрузился в очень крепкий сон. Сон, похожий на смерть.

— И что, — толстяк облизал внезапно пересохшие губы, — ты можешь… э… узнать, кто был, например, мой папа? И… чем занималась в постели моя шлюха-прабабушка?

— Твой папа, дядюшка, был сетевой аферист, — пожал плечами Дан. — Правда, очень ловкий, ни разу не попался. И с мамой твоей он познакомился в сети. Сначала они играли там в брутальный секс, а потом твой папа уговорил твою маму встретиться. Но она оказалась совсем не такой, какой хотела казаться, и твоего папу постигло разочарование. Тогда он ее изнасиловал и убежал. А чем занималась в постели твоя прабабка, я не только знаю, но и… Видишь ли, дядюшка… как бы тебе это объяснить… я даже участвовал в ее развлечениях… Не беспокойся, только в пассивном качестве.

— Ты… повтори, что ты делал? — Челюсть у толстяка съехала набок, и глаза нервно забегали по комнате. Еще бы — мальчик простодушно признался, что был любовником старой мегеры-прабабки, жившей сто лет назад! Да еще в пассивном качестве!! Самый брутальный сетевой секс побледнеет перед таким признанием.

— Дядюшка, ты только не волнуйся. Я всего лишь присутствовал в ее сознании, даже не в самом сознании, а рядышком. Но я подключился к ее системе рецепции, то есть физических ощущений, и… в общем было не так уж плохо, учитывая, что я могу быть только пассивной, наблюдающей стороной.

— М-да, — огорошенно сказал толстяк. — Талант. У тебя просто чудовищное воображение, Дан. Заниматься сексом с фантомами, живущими в памяти… — Он удрученно покачал головой.

— Дядюшка, ты ничегошеньки не понял. Это были не фантомы, а настоящие, живые люди. Память — это дорога в прошлое. Не в иллюзорное, а самое что ни на есть натуральное. Дядюшка, я открыл дороги времени . Я могу путешествовать во времени. Об этом мечтали раньше все кому не лень, но только я обнаружил принцип. Не нужна никакая машина времени. Личная память каждого человека — это дверь в то время, когда он жил. Понимаешь, дядюшка?

Камил достал из кармана большой платок и протер им свои взмокшие залысины.

— Да, кажется, понимаю, — с несчастным видом произнес он, и в дрогнувшем голосе его ясно послышалась просьба о пощаде. — А кого все-таки ты хочешь убить? Мою прабабку?

Дан кисло сморщился и махнул рукой.

— Да зачем мне ее убивать. Она здесь вообще ни при чем… Дядюшка, я тебя совсем заболтал, а мне работать надо. Ты иди, ладно? Только не забудь, о чем я тебя просил.

— Ладно, ладно, племянничек, ломай свои железки на здоровье, — бормотнул толстяк, забирая поднос с посудой и со вздохом облегчения покидая логово не в меру резвого вундеркинда.

Исполнить просьбу мальчика для него не составляло труда. Это можно было проделать сегодня же. В Центре повсюду были натыканы умные «глаза», с помощью которых Камил надзирал за смешным муравейником игрушечной власти. Кроме того, иногда он бывал там самолично, выполняя кое-какие требования хозяина, вроде доставки на дом его божественной супруги. Появлялся он там под разными личинами, но чаще всего — изображая симулакрума, специалиста по ремонту роботов. Подделать индивидуальную карточку сима не составляло труда, а имитировать придурковатое поведение фантома было сущим удовольствием. Но копаться в тамошней сети на виду у всех — занятие проблематичное. Могут поинтересоваться личностью. Поэтому лучше воду не мутить и на дело идти ночью, когда смешное заведение совершенно вымирает.

Толстяк ушел на кухню и занялся завтраком для хозяина. Вскоре туда же явилась заспанная, неумытая, полуголая, как обычно, Фейри и потребовала заправки. Камил навалил ей в тарелку гору синтетической каши со вкусом сгущенного молока. Пока она ела, мыча от удовольствия и часто облизывая губы, он смотрел на нее, а перед глазами рисовалась стерва-прабабушка, раскинувшаяся на широкой кровати в ожидании победителя секс-марафона и сладко чмокающая во сне губами. Картина была возмутительной и волнующей до безобразия. Когда Фейри покончила с кашей, напоследок облизав измазанные пальцы, толстяк услышал внутри явственный и требовательный сигнал к атаке.

Девичье тело было податливо и не сопротивлялось укладыванию животом на стол. Камил вдавил короткие пальцы в голые бока девушки и, порывисто дергая задом, мстительно приговаривал: «Вот же тебе! Вот же тебе, старая перечница!»

После чего ему пришлось потратить четверть часа на укрощение оскорбленной Фейри. Уткнув руки в боки, скрежеща зубами, она напирала на толстяка увесистой грудью и яростно вопрошала, кого это он назвал «старой перечницей» и знает ли, чем отвечают приличные девушки на такое поношение? Выцарапыванием бесстыжих глаз, вот чем! И если он не захочет тотчас принести извинения…

Толстяк захотел и тотчас принес. Когда в женщине уязвляют женщину, ее уже не запугать субординацией и не приструнить никакими обещаниями изгнания в табула расу.

Гордая разгневанная фурия, приняв извинения, немного остыла, упала на стул и залилась слезами. Сквозь всхлипывания Камил разобрал горькие слова о том, что он ее не любит и ей лучше уйти, потому что, чувствуя себя одинокой и брошенной, она непременно провалит операцию. Толстяк гладил ее по голове, уговаривал, разубеждал, обещал, и за этим занятием незаметно протекло еще полчаса. Наконец чувства девушки были приведены в равновесие, слезы утерты, спецмиссия спасена. Камил проводил Фейри в ее комнату и сказал, что, если хочет, она может взять в ангаре машину и поразвлечься в городе. Только к вечеру обязательно вернуться.

Время приближалось к десяти утра, а хозяин все еще не подавал признаков жизни. Это было странно, потому что Морл никогда не изменял многолетним привычкам. Хозяин любил устоявшийся порядок и не терпел, когда что-то начинало идти не своим чередом. Он видел в этом проявление суеты, которую ненавидел так, как ненавидит упокоившийся мертвец гулянье на своей могиле.

Вот для таких именно случаев, когда неясен дальнейший ход событий, а неизвестность начинает беспокоить и угрожать, толстяк и холил своего многоглазого монстра, растекшегося по всему дому и затаившегося, чтобы оживать в нужные моменты.

Танцуя пальцами на кнопочках хэнди, Камил поочередно включал камеры слежения в той части дома, где обитал слепой. Но ни в одной из комнат хозяина не обнаружилось, хотя постель была смята. Потом прошелся по всем остальным помещениям с тем же успехом. Затем, немного поразмыслив, так же дистантно обследовал ангар и удивленно присвистнул. «Тарелка» Морла отсутствовала.

Странность ситуации росла как на дрожжах. Хозяин поднялся раньше обычного. Хозяин не пожелал тревожить слугу и дожидаться завтрака. Наконец, хозяин покинул дом, чего обычно избегал, а если и уходил, то только в определенные дни и только ночью.

Исключительно в ночь «перевоплощения мира», в ночь огня и ужаса, — исполняя обязанности Божества.

Что же выгнало его сегодня из дому? Камил мучился этим вопросом и изнывал от любопытства, как изнывают и томятся в пустыне от жажды. Примерно до полудня.

Когда солнце добралось до середины неба, толстяк, прореживавший на своих грядках морковку, разогнул на минуту спину, глянул вверх и замер. В голубизне небосвода быстро увеличивалась в размерах знакомая «тарелка». Камил бросил на землю рыхлилку, сполоснул в бочке с водой руки и с важной физиономией пошел встречать хозяина.

Морл в неизменных очках вывалился из машины и, покачиваясь, будто пьяный, подошел к слуге. Протянул руку, растопырив пальцы. И с мукой в голосе спросил:

— Что это?

Толстяк в ужасе склонился над ладонью слепого. Кожа на ней побагровела, вздулась пузырями, полопалась и сочилась сукровицей. Морл показал вторую руку. Сквозь ошметки кожи на ней проглядывало ярко-красное мясо.

— Это… ожог, хозяин, — пролепетал толстяк. — Очень сильный ожог. Что с вами случилось, хозяин?

Морл, казалось, его не слышал. Несколько секунд он шевелил губами, силясь что-то сказать. Выражение лица было потрясенным. Толстяк никогда не видел его таким. Наконец слепой выдавил:

— Это — боль?

— Хозяин, это должно быть чертовски больно… — Толстяк запнулся, выкатив глаза. — Для любого… но не для вас?

— Камил, сделай что-нибудь, — страдая, прохрипел Морл и уронил руки. — Мне… больно. Очень больно.

Память о том давнем посещении молельного дома никогда не покидала Морла, не высыхала и даже не мелела. Она жили и жгла — не болью, но страхом той тревожной бесконечности, которую он почуял там. Все эти двадцать лет он надеялся, что живущее там умрет, придавленное неподъемной тяжестью фальшивых напластований, которыми он старательно утюжил реальность настоящего мира. Эта надежда и была главным мотивом его игры во властителя мира, в Божество, раскрашивающее серые стены человеческого существования яркими красками карнавала. Свою порцию корма он получал бы и без этого, но то, что жило в молельном доме, кормом стать не могло — это было очевидно. Его следовало уничтожать иначе — погребая под обломками крошащегося мира, засыпая песком забвения, наслаивая сверху липкую паутину обмана. Для этого нужны были декорации.

Оно должно было умереть, своей смертью даровав Морлу совершенный покой.

Он должен был убедиться в том, что оно мертво и больше никогда не обеспокоит его.

Идея Гнева Божества тем и хороша оказалась, что давала ему такую возможность. Он на краткое время вернул мир к его истине, смыв «розовые сопли» декораций. Оставалось пойти и проверить.

У него была хорошая память. Город, настоящий, не картонный, он изучил ощупью почти наизусть, и двадцать сгинувших лет не стерли способность свободно ориентироваться в городском пространстве. Бесплотные руки Морла нащупали дорогу, и когда машина приземлилась, он сразу же узнал это место. Узкая улица, редкие здания, ровный строй деревьев — теперь обгорелых, криво торчащих, голых стволов, силуэт невысокого молельного дома с башенками, окруженного решетчатой оградой с калиткой. Дальше по улице, шагов через двести — место, где он познакомился с той, единственной. Девочкой-блаженной, так и не сумевшей заставить свои «голубиные яйца» выпустить на свет птенцов. Девочкой, так охотно насыщавшей его собственной жизнью, что в конце концов от нее самой и ее песен ничего не осталось. Только воспоминания.

Морл выпрыгнул из машины, прислушался и не спеша направился к цели.

Тревога закралась в него через десяток шагов. Идти было трудно — как и тогда. Нет, не как тогда. Еще труднее. Густой воздух облеплял его, словно комьями мягкой земли, словно зыбучим песком, и отталкивал назад, к машине. Каждый шаг стоил маленького кусочка надежды, который, как осенний лист, отрывался от своего дерева и улетал прочь, гонимый злым ветром. К высокому крыльцу молельни Морл подобрался опустошенным, обессиленным, держа в руках почти полностью оголенное деревце надежды.

Ступеньки дались ему с отчаянным усилием. Взобравшись на верхнюю, он отдышался, выбросил бессмысленное дерево надежды, протянул руку и взялся за кольцо тяжелой металлической двери. И тут же отдернул, изумленно вскрикнув. Все тело пронзила мгновенная невыразимая мука, наполнив его страхом. Не умея понять случившегося, Морл взялся за кольцо второй рукой. И получил тот же результат. Только мука стала сильнее. Обе ладони превратились в источник непостижимого, невероятного, жуткого ощущения.

Он застонал и привалился плечом к стене здания. Он не знал, что с ним произошло, и это незнание казалось даже более мучительным, чем исходившая от ладоней острая, пронзительная жуть. Впервые в жизни Морл почувствовал себя беспомощным, жалким. Более того — обманутым, брошенным.

«Наверно, он думает про себя, что он ужасно несчастный, потому что его никто не любит».

Слова вчерашней дурочки, так некстати вспомнившиеся, резанули его ледяное сердце.

Что он ей ответил? Продираясь сквозь клочья наползающего страха, Морл отыскал свой ответ, в котором вчера были гордость, власть, сила. В котором сейчас должно быть его спасение. «Его любили. Только ему не нужна никакая любовь. Ему ничего не нужно».

Да, вчера в его ответе было все. Но сейчас в нем не осталось ничего.

То, что обитало в этом доме, когда-то предложило ему помощь, любовь и жизнь — другую, без вечного угрызающего голода, без ощущения себя мерзким Ублюдком, присосавшейся пиявкой. Теперь оно прогоняло его от прочь, как гонят брехливую надоедливую псину — сапогом в зад. Где тут взяться спасительной гордости?

На подгибающихся ногах Морл сполз с крыльца и побрел к машине. Долго искал, тычась сначала в ограду, потом в пустом пространстве, пока не сообразил, что ошибся в направлении. Бесплотные руки-щупальцы слушались плохо, а те осязаемые руки, от которых по телу растекалось позорное ощущение беспомощности, беззвучно вопили на разные лады, требуя помощи и немедленного успокоения.

Непостижимая мука рвала его плоть на кусочки.

Он слепо наткнулся на машину, открывшую при его приближении дверь, и повалился на сиденье.

— Домой. Быстро, — выдохнул. Зашторил глазницы веками и мгновенно переступил через границу спасительного забытья, наполненного образами прошлого.

Глава 9

2077 г. Окрестности русского города с непроизносимым названием

На некоторое время Морла оставили в покое. При падении со стола он сильно разбил голову о каменный пол, и «опекуны» держали его в постели до полного выздоровления. За эти несколько недель никто из них ни словом не обмолвился о том, что произошло в подвале. Морлу казалось, они хотят забыть о неудаче и делают все, чтобы и он тоже забыл. В следующий раз все должно быть как в первый. Но, конечно, без тех непростительных ошибок.

«Они ни о чем не догадались», — звенело в голове Морла все эти дни и недели. Но в конце концов они догадаются. Не в следующий раз, так в третий, пятый, десятый. Что тогда они сделают? Огреют его дубинкой и насильно сделают Телом бога? Или еще проще — накачают «стимулом», проведут зомби-обработку. Но тот, кого они хотят водворить в его тело, очевидно, мстителен и ужасен. Не прощает ошибок. И неуважения к своему Телу тоже. Как же узок и опасен этот мостик над пропастью, которым нужно пройти его «опекунам»! Наверняка они должны испытывать страх не меньший чем тот, что вселился в Морла и призвал огонь .

Но облегчать им путешествие по мостику он не собирается. Ведь они не спросили его, хочет ли он быть телом их бога.

Однако теперь у него было время, чтобы осознать: этого хочет тот, кого они ждали. Для этого он, Морл, и выжил — в том, другом Ритуале.

Рано или поздно это все же случится. Рано или поздно он преодолеет свой страх. Страх физического рождения, смешанный со страхом рождения чудовища.

Потому что наверняка место ублюдка займет чудовище.

Злата почти не отлипала от его постели, пока он лежал с заклеенной биопластырем головой. Иногда он просыпался от ее тихого печального пения и, не понимая слов, пытался прочесть в этих песнях собственную жизнь. Иногда она ложилась рядом и просто молчала. Потом брала руку Морла и гладила ею свой незаметный еще живот. В такие моменты Морл приучался к мысли о том, что его жизнь — это не только он сам и его корм , но и то неизъяснимое, странное, даже несуразное и нелепое, что росло у нее внутри. Кусочек живой плоти. Злата давала жизнь им обоим. Вскармливала их собой.

Очень скоро она начала меняться. В первое время это не беспокоило Морла. Она по-прежнему насыщала его своим присутствием, песнями и дыханием. Но песни день ото дня становились грустнее, заунывнее. «Голубиные яйца» теперь получали тепло все реже и меньше. К тому дню, когда Морл выздоровел, она совсем их забыла и забросила. Однажды он спросил ее об этом.

— Ты больше не хочешь, чтобы появились птенцы?

Она рассмеялась. Никогда раньше он не слышал у нее такого смеха. Фальшивого, недоброго.

— Морлик, Морлик, какой же ты глупый. Твои птенцы давно сдохли и их сожрали черви. Если бы ты мог видеть, ты бы увидел их. Они белые и жирные, и дергают спинами во сне. Я бы могла их вытащить и раздавить, но ты же не отдашь их мне, верно?

Чтобы скрыть разочарование, Морл засмеялся вместе с ней и попросил спеть.

— Я не хочу петь, Морлик, — закапризничала она. — Лучше давай заставим петь твою дремучую постель. Мы будем плясать друг на дружке, а она будет нам петь: скрип-скрип, скрип-скрип.

Она подошла к нему вплотную, и он ощутил наготу ее тонкого тела. Это тело уже начало плясать — исполняя пальцами, руками, маленькой грудью, животом, бедрами, коленями сотню мелких, легких, но требовательных движений, смелых своей неумелостью, сильных своей слабостью, грубых своей дразнящестью. Потом она взяла его руку и положила к себе между ног, вдавив во влажное и мягкое.

— А хочешь, я спою тебе вот этим? Своей маленькой, хорошенькой дырочкой-сопелочкой? — И снова звонко рассмеявшись, она упала на кровать, потащив за собой Морла.

Он вырвался из ее цепких рук и, громко дыша, спросил:

— Что с тобой? Ты напилась?

— На-пи-ла-ась? — с улыбкой протянула она, смакуя каждый слог. — А что же я не могу разве напи-иться? Я хочу весели-иться, а ты мне запреща-аешь? Злой Морлик, злой и проти-ивный. Но я все равно хочу спеть тебе моей маленькой ды-ы…

Он ударил ее. Несильно. И ушел.

На другой день она прибежала к нему рано утром, ткнулась носом ему в грудь и заревела — тоненько, жалобно, обиженно, без слов. Он гладил ее худые вздрагивающие плечи и ловил себя на том, что ничего не желает знать о приключившемся с ней вчера. Почему она напилась? И напилась ли? Откуда это потрясающее бесстыдство совсем еще девчонки, к тому же ждущей ребенка? Отчего она сделалась так груба, фальшива и зла? Эти вопросы он хотел похоронить, чтобы все оставалось как прежде. Он, она и исходящий от нее покой. Блаженная сытость. Больше ничего.

Ему почти удалось это — похоронить и забыть. Почти — потому что полностью забыть не давала она сама. Беда, точившая ее изнутри, не выплакалась вместе со слезами обиды. Эта беда заставляла ее все чаще капризничать, рыдать, забиваться угрюмо в угол, упрямо молчать, забывать радость песен, копить по-детски открытую враждебность, демонстрировать равнодушие.

Морл не спрашивал ее о причинах. Он догадывался. А она наверняка не знала. Если бы он спросил, она, скорее всего, удивилась бы. Что с ней происходит? Ничего особенного не происходит. Почему ее смешной Морлик задает такие глупые вопросы?

И без вопросов было почти ясно. С каждым днем становилось все яснее. Ведь она кормила его своей жизнью. Всем лучшим, что у нее было.

Из «опекунов» в доме оставались Лорд, Стиг, Смарт и еще двое, чьих имен Морл не хотел запоминать. Они заботились о его здоровье как о собственном. Кормили как на убой. Не донимали. И особенно старались уходить от любых его вопросов. Тем более не посвящали в свои планы. Поэтому совершенной неожиданностью, очень неприятной, для него стал разговор с Лордом через неделю после того, как он встал с постели.

В соответствии с фазами Луны повторный Ритуал был назначен на эту ночь.

Морл не был готов, но точно знал, что ничего у них опять не получится. Что его страх снова окажется сильнее всех их ухищрений. Что огонь снова пожрет их надежды.

Так и вышло.

На этот раз пламя выбрало Лорда и еще одного, безымянного. Со знакомым Морлу визгом Лорд метался между стен подвала, разбрызгивая огонь, пока не свалился на пол. Тогда визг ушел в небытие, а пламя, отплясав на трупе, перекинулось на большой деревянный стол, стоявший по центру просторного помещения. Второй «опекун» издал лишь короткий страшный крик и сразу упал — на алтарь, где уже взрезала себе живот очередная жертва. Женщина, придавленная горящим телом, не извергла из себя ни звука. Огонь равнодушно обглодал и ее.

«Опекуны» ошеломленно безмолвствовали. Морл скорчился у стены, трясясь, задыхаясь, хрипя. На губах вздулась пена, скрюченные пальцы царапали пол. Он не мог вместить в себя столько пищи . Но ей больше некуда было деваться. Корм впихивал себя в нутро Морла, и от него не было спасения. Даже извергнуть его, как обыкновенную еду, было невозможно.

Затем пришел короткий миг беспамятства. Очнулся Морл уже в своей спальне. Златы рядом не было, а он нуждался в ней как никогда прежде. Только она могла успокоить его, прогнать слабость, вернуть уверенность. Они не имела права оставлять его в таком состоянии!

Он встал, постоял, перебирая ощущения тела. Тело чувствовало себя прекрасно. Но в сознании плавала горечь — как во рту от грейпфрута.

Морл прошел по всем комнатам, где могла быть Злата. Ее не было. Он постоял немного в коридоре, недоумевая и прислушиваясь. На этаже было тихо и пусто. Все куда-то подевались. «Опекуны» наверняка устроили стратегический совет, сообразил Морл, кривя губы. Гадают, что на напасть во второй раз постигла их предприятие. Но Злата их не интересовала. Она должна быть где-то неподалеку, он это знал. Или чувствовал.

Он двинулся вдоль длинного и широкого коридора, останавливаясь возле каждой двери и вслушиваясь.

И вдруг до него донесся ее смешок. Точно она наблюдала за ним исподтишка, играя в прятки. Потом еще. И еще.

Морл остановился на полушаге, будто зацепился ногой за воздух, шагнул к противоположной стороне коридора и дернул дверь.

Он не мог видеть их. Но знал, что здесь двое. Она и еще кто-то. Голые. От их распаленной плоти неприятно тянуло жаром.

С ним она никогда не становилась такой горячей. С ним она хранила прохладу своего нежного тела, которую можно было пить как утреннюю росу. Наверное, ее взгрел этот самец, которого она выбрала для короткой утехи и который сейчас испуганно хлопал глазами, пытался оторвать ее от себя и сбежать. Морл ощущал его растерянность, читал его ничтожные желания, слышал вонь его мелкого жуличьего страха. Это не «опекун», догадался он. Кто-то из обслуги.

Злата продолжала хихикать. Ситуация лишь забавляла ее. Она даже попробовала заставить своего горячего, взмыленного коня продолжать. Но тот бессловесно отбрыкивался.

Морл понял, что он тут лишний, захлопнул дверь и ушел к себе.

Немного позже он почувствовал ее присутствие. Она неслышно прокралась в комнату, устроилась на полу и просто сидела, ничего не делая. Он даже не знал, смотрит ли она на него или, может быть, уткнулась глазами куда-нибудь в потолок и, как обычно, загрустила. Только ее грусть наверняка была злой и бесстыжей.

И вдруг она запела. Слова, как всегда, были незнакомы ему. Но интонации песни и провизги в голосе говорили о том, что это шальная скабрезность, пьяный уличный мотивчик, лихой гимн распутства.

Закончив петь, она ушла.

Он ничего не сказал ей. Но после этого больше никогда не прикасался к ее телу.

Она по-прежнему приходила к нему и уходила, когда хотела, сообщала о том, как живется в ее подрастающем животе их ребеночку, иногда принималась рассказывать анекдоты, мешая русские и английские слова так, что Морл почти ничего не понимал и не знал, над чем она смеется.

Он сознавал, что такой ее сделал он сам. Что уже никогда она не будет прежней. Былое благословение иссякло. Он бы мог прогнать ее, но от этого удерживал ребенок. Морл не хотел расставаться с ним. В этом ребенке была его жизнь и ее. Быть может, ребенок заменит ему свою мать и сможет дарить благословенный покой дольше, чем она?

В ту ночь, когда погиб Лорд, Морлу, исходящему пеной на полу, казалось, что он тоже умирает — от обжорства. Проглоченный корм душил его, как бесплотный дух, мертво вцепившийся в глотку. Когда же все кончилось, точно так же душить его стала мысль о следующем разе.

У него был целый месяц до следующего раза, чтобы найти решение. И он нашел его.

Ночью накануне нового срока, ему пришло в голову обследовать подвал. Он не знал, что хочет там отыскать, но звериное чутье звало именно туда.

Пробраться по дому незамеченным, тем более ночью, для Морла не было проблемой. Он угадывал чужое присутствие на большом расстоянии и мог использовать это преимущество. Но даже прятаться и затаиваться особенно не пришлось. Обслуга жила в другой половине дома, «опекуны» — этажом выше. Вокруг комнат Морла само собой образовалось пространство отторжения. Разумеется, его это ничуть не трогало.

Дорогу в подвал он помнил как рельеф собственного лица. Но в других помещениях, кроме одного-единственного, никогда не бывал и теперь собирался обследовать их.

Металлическая дверь, ведущая в подвал, была не заперта. За ней начинался коридор, несколько раз изгибавшийся впереди. Чтобы обойти и изучить все помещения, ему потребовалось бы не меньше двух часов. Но ему повезло. Обостренный слух поймал несколько далеких звуков. Шорох, вздох, бормотание. Источник звуков находился далеко впереди, очевидно, за закрытой дверью. Игнорируя другие помещения, Морл двинулся туда.

Скоро звуки стали отчетливей и громче. Теперь было ясно, что их издает женщина. Морл подошел к двери, за которой она находилась. Заперто. Но замок был не электронный, а старый, обычный, и из скважины торчал ключ. Морл повернул его и толкнул дверь.

Женщина не слышала его. Она спала и во сне бормотала, тяжело вздыхая. Морл перешагнул через порог. Внутри было тесно и душно, но в спертом воздухе среди множества запахов отчетливо выделялся один. Женщины в деревне камнепоклонников были грязны и вонючи, но когда у какой-то из них появлялся этот запах, он перебивал все остальные. И было непонятно, приятен он или, напротив, смрадно-нечист.

Совсем недавно так пахнуть начала Злата.

«Ребенок в животе этой женщины — ее проклятье, — подумал Морл. — Из-за него она здесь. Из-за него умрет. И я, может быть, тоже». Воспоминания о прошлом разе снова вгрызлись ему в глотку, Морл начал задыхаться. Он схватился за шею и почувствовал, как дрожат колени. В нем просыпались страх и отвращение.

В каменном мешке стало жарко, женщина заворочалась на своей постели, тихо вскрикнула, но не проснулась. Морл увидел пламя — пятно другого цвета в круге вечной тьмы. Оно было небольшим, но таким же жадным, как вообще огонь, и сосредоточенно лизало что-то. Какую-то мебель, Морл не разобрал, отрешенно созерцая свой страх. Страх был его врагом и помощником. Уничтожая, страх умирал сам.

Из комнаты, где содержалась жертва, Морл вышел сытым и умиротворенным. Небольшая порция корма избавила его от завтрашних новых мук. Вряд ли «опекуны» вовремя заметят пропажу живота у женщины, вряд ли к сроку найдут ей замену. Он выиграл у них еще один месяц.

А потом еще несколько месяцев — тем же способом…

Все это время ему жилось легко и вольготно. Мысль о том, что он стал людоедом и питается неродившимися младенцами, не беспокоила. Гораздо важнее было убивать страх, чтобы обрести немного покоя, который теперь снова приходилось добывать самому. Злата не могла уже ничего ему дать.

Он знал, что она спит с каждым из обслуги. Живот ей ни капельки не мешал. Морл пробовал запирать ее, чтобы она не повредила ребенку, но она стащила ключ и гуляла по дому беспрепятственно. Часто горланила вульгарные песни, которые называла «частушки», — послушать их сбегалась, зубоскаля, вся обслуга, набранная большей частью из русских. Морл даже не пытался разгонять их — бессмысленно. На него она почти не обращала внимания. Только изредка принималась соблазнять, но без особой страсти, скорее смеясь над ним. Морл выставлял ее за дверь, включал музыку и обращался к воспоминаниям — к той девочке-блаженной с нежным голосом, рядом с которой ему было так хорошо.

«Опекуны» не вмешивались в его личные дела. Он вообще видел их очень редко. Наверное, они должны были уже обо всем догадаться. Но ничего не предпринимали, таились. Несколько раз к нему приходил молодой стервятник Смарт. Разговоры, которые он затягивал, были настолько бессвязны и невнятны, что у Морла не оставалось сомнений: Смарт в одиночку что-то вынюхивает и замышляет. Наверняка отважится пойти против воли папаши. Слишком самоуверен и похож на тщеславного болвана.

Догадка оказалась верной. Подтверждение ее однажды повстречалось Морлу во время прогулки по Городу. Дорогу впереди внезапно преградил человек. Морл с интересом изучил его бесплотными щупальцами, направил на незнакомца палец и предупредил:

— Даже и не думай. Все равно не успеешь. — А затем с еще большим интересом спросил: — Почему ты хочешь меня убить? Я не знаю тебя и не сделал тебе ничего плохого.

Человек долго молчал, выплескивая волны удивления. Оружия в руках у него не было, но смерть могла скрываться где угодно — например, в кольце на пальце или в игле, спрятанной под воротником.

— Или тебя подослали ко мне? — размышлял вслух Морл. — Скорее всего, подослали. Но тебе, наверное, не сказали, что меня нельзя убить. Не сказали?

— Заткнись, — сказал незнакомец и сделал быстрое движение.

Морл опередил его. Даже страх не успел прийти и разжечь огонь. Сработал мощный инстинкт, сидевший у него внутри. Сам воздух вокруг мгновенно вскипел, превратившись в топку, в которой переплавляется сущность вещей мира. Убийца закричал и выронил предмет, выхваченный перед этим из-под одежды. Морл не стал вникать в подробности. Наверное, предмет укусил его за руку или молнией выжег плоть. Какая разница?

— Значит, тебе не сказали, — повторил Морл. — Может быть, не знали?

Убийца ответил сдавленным стоном.

— А может быть, предполагали, — раздумчиво продолжал Морл, — и, чтобы самим не рисковать, послали тебя? Да, наверное, так и было. Я даже догадываюсь, кто это был. Его зовут Смарт?

— Я… не знаю, — прохрипел незадачливый убийца. — Отпустите меня.

— Да я же тебя не держу, — удивился Морл.

— Мой пистолет… он…

— Что — он? — переспросил Морл, выбрасывая невидимый щупалец. — Ах вот оно что. Бедняга.

Собственно, пистолета уже не существовало. Вместо него на земле сидела металлическая зверушка, похожая на капкан с хвостом, очень зубастая, и все ее зубы сейчас были нацелены на ногу убийцы. Она не давала бедолаге двинуться с места, охраняя ногу, словно сторожевой пес, и угрожая вцепиться в плоть при малейшем шевелении.

— Впрочем, ты сам виноват, — без тени иронии сказал Морл. — Нельзя обращаться с оружием как попало, это опасно. Но я задал тебе вопрос. Не хочешь ли на него ответить?

— Я же сказал — не знаю, как его зовут, — выдавил убийца, начиная нервничать.

— Но ты видел его?

— Видел.

— А что ты сделаешь, когда увидишь его снова?

— Убью.

— Очень хорошо. Это все, что я хотел узнать. Перед тем как мы расстанемся, может быть, ты хочешь что-нибудь сказать мне?

— Я… простите меня… и… уберите эту тварь… пожалуйста, — униженно попросил убийца.

— Меня зовут господин Морл.

— Прошу вас, господин Морл, помогите. — Он покачнулся, и зверушка звонко щелкнула пастью в сантиметре от его ноги.

— Но ты можешь звать меня просто хозяин. Согласен? Иначе я не смогу тебе помочь и эта тварь загрызет тебя до смерти.

После недолгого молчания убийца ответил:

— Согласен. Вы берете меня на работу?

— Я не нуждаюсь в услугах киллера. Твои отношения с бывшими нанимателями меня не касаются. Мне нужен слуга. Личный слуга. Мне кажется, ты подходишь для этого. Скажи мне, ты умеешь быть преданным?

— Да… да, хозяин.

— И умеешь предавать?

— Кто же не умеет предавать? — попытался усмехнуться убийца.

— Ценю твою честность. Но не думаю, что ты захочешь предать меня. Ведь я собираюсь спасти тебя от этой злобной штуки… а кроме меня, этого никто сделать не может. Ты, вероятно, уже догадался, что она охраняет меня ? — Он нисколько не приврал. Тварь в самом деле была сторожем. Но она всегда принимала разные обличья, и Морл не знал, действительно ли она одна или их много.

— Х-хорошая собачка, — вымученно согласился убийца.

— Ты еще не сказал, как тебя зовут.

— Камил.

— И не забывай добавлять слово «хозяин».

— Хорошо, хозяин.

— Надеюсь, смена профессии тебя не очень расстроит. Когда-нибудь, может быть, очень скоро, ты поймешь, что сделал хороший выбор.

— Хозяин, я больше не могу стоять так, — взмолился Камил. — Нога затекла. Сделайте что-нибудь.

— Предупреждаю: если решишь удрать, я пущу собачку за тобой. Конечно, я останусь тогда без слуги, но ведь согласись — это будет единственное правильное решение. Ты виноват передо мной и так или иначе должен загладить свою вину.

— Зачем столько слов? Я уже сказал: да, — страдая, выкрикнул бывший наемный убийца.

Морл медленно подошел к зверушке и прихлопнул ее разверстую пасть ботинком. Когда он убрал ногу, на земле остался лежать пистолет.

— А теперь ступай за мной, — сказал он. — Если хочешь, можешь забрать свою игрушку.

Но тот, конечно, не стал поднимать тварь, снова притворившуюся пистолетом.

Еще один слуга в доме никого не заинтересовал. Морл поселил Камила в одной из своих комнат и поначалу не беспокоил, велев обвыкать и лечить укушенную тварью руку. Но несколько дней спустя снова заявился Смарт, нервно облизывающийся, осторожный, как побитая дворняга, и Морл вызвал слугу, потребовав кофе для гостя.

Камил не сделал ни одного лишнего движения. Морл мысленно одобрил его выучку. Смарт тоже оправдал ожидания — с избытком. Беседа из просто бессмысленной моментально сделалась архиневразумительной и быстро свелась к полному нулю, коим, в сущности, и являлась. Смарт проблеял на прощанье что-то насчет «гнилых русских интеллигентов, которым нельзя ничего доверить», и стремительно исчез.

— Ты русский? — поинтересовался Морл у слуги.

— По крайней мере наполовину, хозяин. Национальность моего папы была неизвестна моей маме. Фамилия у меня русская, а имя досталось от покойного дедушки. Он был артистом и мечтал играть на сцене русских театров. В ранней молодости я тоже хотел стать артистом.

— И ты — интеллигент? — продолжал Морл.

— Лично у меня в этом нет никаких сомнений, хозяин. Полвека назад, во времена моего дедушки, интеллигенция в России снова подняла голову и взялась за оружие. С тех пор она с ним не расстается.

— Русские интеллигенты зарабатывают убийствами? — удивился Морл.

— На данный момент это единственный хлеб русского интеллигента, хозяин. Я уверен, что для большинства, как и для меня, это не просто убийства.

— Гм… жертвоприношения?

— Индивидуальный террор, хозяин, освоенный нашими пра-пра-пра— и так далее дедами еще двести лет назад.

— Чего же вы хотите?

— Перемен. Всегда и только перемен. Я бы даже сказал, свободы больших перемен.

Морл обдумал его слова.

— Странно, — сказал он затем. — Мои желания в корне противоположны твоим. Но почему-то меня не покидает ощущение, что мы хотим одного и того же… Ты ведь не сбежишь от меня?

— От себя не сбежишь, — помолчав, вздохнул Камил. — Мне почему-то тоже что-то такое кажется… странное.

— Я думаю, скоро ты станешь свидетелем перемен. — Морл решительно встал и прошелся от стенки до стенки и обратно. — Мне от себя тоже не сбежать. Не знаю, что это будет, но наверняка с фейерверком. — Он снова сел в кресло, по-детски притянул колени к груди и сказал: — Мне страшно, Камил. Не оставляй меня.

«Совсем ребятенок, — с внезапной жалостью подумал бывший наемный убийца, сам ненамного старший — несколькими годами. — Что он делает в этом скорпионьем гнезде?»

С этой минуты и навсегда он сделался нянькой и верным псом своего хозяина.

А перемены действительно нагрянули скоро. Но до этого должно было произойти еще кое-что.

— Господин Стиг, выслушайте меня…

— Я слушал тебя довольно, Смарт. Ты бредишь. Выпей таблетку и ложись в кровать.

— Если кто-то из нас болен, то только не я. — Смарт храбро бросил боссу вызов, но тут же стушевался: — Я хочу сказать…

— Я понял, что ты хочешь сказать, — устало сказал Стиг. — Что я стар и беспомощен, и моя воля похоронена в этом гробу, которым является мое тело. И вот что я тебе отвечу. Да, я стар и немощен, но еще не растерял мозгов. А вот ты, мальчик мой, сходишь с ума от собственного тщеславия.

— Но это правда! Мы ничего не добьемся с этим уродом. Это же ясно, как день. Неужели вы этого не видите и не понимаете? Он ломает все наши попытки. Черт его знает, как он это делает, но это он, он, он! Вы хотите взвалить на этого мозгляка ношу не по его тощим мослам, и ясно, что он трусит и пускает сопли. Он еще там, в своей дыре сектантской, устраивал нам такие фокусы, разве вы забыли?

— Я не забыл. И я не отрицаю того, что это Морл. Более того, я даже в этом уверен.

— Тогда почему вы не хотите принять мой план? — стрельнув глазом, быстро спросил Смарт.

— Потому что твой план отдает идиотизмом, мой мальчик.

— Что, что вы считаете идиотизмом? Мою готовность пожертвовать собой во имя общего…

— Красивые слова о себе, безусловно, повышают самооценку, — оборвал его Стиг. — Но ты ведь думаешь о другом?… Поверь мне, когда-то и я говорил те же слова и думал о другом. И мое тщеславие было гораздо сильнее твоего. Это теперь ты можешь бросать мне обвинения в бессилии… причиной которого — те самые красивые слова. Ты видишь, что они со мной сделали. — Стиг показал глазами на свое неподвижное, усохшее тело. — Эта так сказать «жертва» — не для нас с тобой, мой мальчик. Мне это наглядно продемонстрировали. И я не хочу, чтобы с тобой произошло нечто подобное. Не разевай рот на то, чего не можешь проглотить, Смарт.

— Я спрашивал тех, кто тогда был рядом с вами, — колеблясь, заговорил Смарт. — Все они видели одно и то же: вы поскользнулись на крови и упали на ступеньку алтаря. Не было никакой демонстрации. Это случайность, которую вы зачем-то истолковали символически. Господин Стиг, это позиция труса.

— Смарт, я хочу, чтобы ты запомнил: никакой ритуал не приносит с собой случайностей. И то, что оно выбрало для себя этого безглазого, а может быть, и само породило его, — тоже не случайность. Скорее всего, только такой урод может принять его в себя, не сломавшись.

— А мы? — страшным голосом вскричал Смарт. — С какого бока мы будем приставлены к этому уроду? Я не хочу! Не желаю видеть его!

— Успокойся и не кричи. У меня и так голова от тебя болит… С какого бока, говоришь. Да с того же самого, какой был бы, стань ты Телом бога. И хорошо, что ты им никогда не станешь, мой мальчик. Ты не видел его . А я видел. Морл по сравнению с ним — красавчик. Аполлон Бельведерский. Так что прекрати истерику и займись делом.

— Делом? Каким делом? Похищением брюхатых баб, которые потом неизвестным образом скидывают? На нашего Аполлона не напасешься этого добра.

— Смарт, ты ненаблюдателен, — укорил отпрыска Стиг. — У тебя под носом живет брюхатая девка. На этот раз обойдемся без всяких похищений.

Полминуты Смарт обгладывал брошенную ему кость.

— Девка Морла? — наконец вымолвил он, изумляясь простоте решения.

— Теперь ты понимаешь, почему я ничего не предпринимал раньше, чтобы переломить сопротивление мальчишки? Он сам должен переломить себя. Рано или поздно он бы все равно сделал это. Иначе о но бы не выбрало его. Ну а мы немного поможем ему сделать это.

— Вы считаете, на этот раз может получится?

— Он не захочет убивать своего ребенка, Смарт, я уверен в этом.

— А если он найдет другой способ?

— Знаешь, как русские решают свои проблемы?

— Как?

— Бутылка водки, и проблема исчезает сама собой.

— В самом деле?

— Но ему хватит двух стаканов.

— Он не станет пить.

— А знаешь, как поступают русские с теми, кто отказывается пить?

— Как?

— Кладут ему в бутерброд «сухую водку». Гениальное русское изобретение. Главное — точно отмерить дозу. Чтобы потом не произносить речи над телом.

— Откуда вам все это известно, господин Стиг? — с уважением в голосе спросил Смарт.

— В молодости я увлекался этнографией, — туманно ответил Стиг и погрустнел. — А теперь оставь меня одного, Смарт.

— Но мы еще не решили…

— Мы уже все решили.

Смарт поплелся к двери. Взявшись за ручку, обернулся и печально произнес:

— Он убьет меня. Я знаю.

Стиг махнул рукой. Дверь закрылась.

«Он убьет нас всех», — молча ответил он.

Час спустя его снова потревожили, разогнав видения прошлого и будущего. Ввалился, дергая щекой и вращая глазами, лысый, косноязычный Айрон и принялся выплевывать неповоротливые глыбы слов:

— Там… Стиг… там… твой… мертвый…

— Что? — рявкнул Стиг.

Но Айрон уже убежал, сочтя доклад завершенным. Стиг, с тревожной иголкой в сердце, направил коляску вслед за ним.

В холле перед лестницей бестолково бегали слуги и толпились посвященные ближнего круга. Вытянутые, перекошенные, любопытные, реже — бесстрастные физиономии. Сосредоточенный шелест голосов, прерываемый бодро-мажорными русскими выкриками. «Они воспринимают это как представление», — отрешенно, в предчувствии тоски, подумал Стиг о слугах, пытаясь рассмотреть сквозь чужие ноги лежащее на полу тело.

— Расступитесь, — негромко попросил он.

Посвященные посторонились, открывая зрелище.

Сын. Его сын. В горло по самую рукоять впился небольшой узкий кинжал. Открытые глаза смотрят обиженно.

Стиг захрипел, на шее и висках вздулись жилы, но тут же обмяк.

— Перенесите его в мою комнату…

— Стиг, мы должны узнать, кто это сделал.

— Потом, все потом, — бессильно выдохнул он.

Тело переложили на одеяло и понесли. Стиг со стеклянными глазами ехал позади.

— Положите его на постель.

Никто из них не знал, что Смарт был его сыном. Просьба удивила, но была выполнена.

— Теперь уходите.

Они медлили.

— Стиг…

— Вон! — заорал он. — Все вон! Я хочу проститься с моим сыном наедине.

Посвященные, изумленно шепчась и переглядываясь, гуськом потянулись к выходу.

Глава 10

2097 г. Город

В один из дней середины месяца Войны миров Кубик сделал большое открытие, важность которого, вероятно, не смог бы оценить ни один ирч. Себя Кубик тоже не исключал из общего числа. Просто у них у всех не было точки отсчета и шкалы, по которой можно отмерять важность чего-то, что не представляло собой прямого или любого другого следствия из какого-нибудь закона природы или принципа демократии. У горлов, вероятно, была и шкала, и точка отсчета, но Кубик не собирался посвящать в свое открытие горлов. Тем более что знакомых горлов, в отличие от многих ирчей, у него не было. К тому же сконструировать гипотезы горлов не составляло труда. Конечно, за любым событием у них прячется Божество или какой-нибудь его посланец. Но Кубику интереснее было мыслить логически, а не образно или там сверхчувственно. Поэтому уже полчаса он стоял над своим открытием и пытался привести его к логическому обоснованию.

Получалось, правда, плохо. Катастрофически не хватало информации, и пробелы в цепи логических рассуждений заполнить было нечем. Поэтому последние десять минут Кубик размышлял в основном о том, можно ли получить недостающую информацию, если решиться на служебное преступление. То есть в прямом смысле слова переступить через официальный запрет.

Ведь, собственно говоря, он и открытие свое сделал только благодаря намерению совершить это преступление. Перешагнуть через табличку «Проход закрыт». Табличка была прикреплена к цепочке, которая перегораживала неподвижный, мертвый эскалатор, открывавший путь наверх. На одиннадцатый и все остальные этажи, где никто и никогда не бывал. Там даже лифты не останавливались, все кнопки верхних уровней были заблокированы. Кроме последней — за остановкой на десятом этаже следовала остановка на крыше здания возле посадочной площадки и стоянки «тарелок». Путь с крыши на двадцать пятый этаж был прочно запечатан.

Никто не знал, что находится на этих уровнях. Необъяснимый, иррациональный запрет внушал ужас, и охотников до нарушения табу не находилось. Кубик иногда, выпадая из ежедневной служебной суеты в отрешенную созерцательность, подходил к эскалатору одиннадцатого этажа и вслушивался в наползающую сверху тишину. Он не был мистиком, это модное среди неверующих ирчей увлечение его миновало, — но безмолвие верхних уровней он готов был принять как глубоко мистическое, непознаваемое, полное всяческих таинственных смыслов. За всем этим, несомненно, скрывалась изначальная загадка бытия мира, и, возможно, в этом же коренились и все остальные пугающие загадки мира. И мысль о том, чтобы разгадать их, всегда казалась Кубику невозможной, неуместной перед лицом этого огромного, подавляющего безмолвия. Пятнадцать этажей мистической тишины над головой раздавливали в лепешку самомалейшее желание посягать на запретное.

Но вот пришел день, когда Кубик понял, что загадок в мире чересчур много, и пожелал незаметно просочиться во владения тишины. А на пороге этих самых владений узрел некие знаки, которые привели его в сильное волнение.

На пыльных ступеньках эскалатора отчетливо различались следы ног. Одна цепочка следов шла вверх, другая, рядом, — обратно. Отпечатки были совсем свежие, пыль не успела запорошить их. «Здесь прошли люди», — остолбенев, подумал Кубик. Был ли это кто-то из горлов или ирчей? Если да, то это могло означать только одно — законы, по которым жил мир, дали трещину. И этот «кто-то», проникший на верхние этажи, — не только преступник, но и герострат. Разрушитель.

Тут Кубик вспомнил, с какими намерениями сам пришел сюда. Выходит, он тоже — герострат. Презренный ниспровергатель законов и великих принципов.

Мысль была волнующей и немножко стыдной. Как будто его застукали в постели с женским симулакрумом (чего никогда не бывало). Но потом появились и другие мысли. О том, что законы дали сбой еще раньше, до его преступного намерения нарушить запрет. Три недели назад выболтанная тайна должна была унести его в небытие, а вот же — не унесла. Затем случилась незапланированная, объяснимая разве что интригами горлов, и то сомнительно, Война миров. Да и война ли?

Может, это уже не просто трещина? А например, агония. Гибель мира. Хаос, о котором говорил Раффл. Задница.

Но не исключено, что агония законов — это тоже такой закон. Или принцип. Кто их разберет.

В любом случае понять смысл этого открытия не под силу никому. Они все так мало знают о собственном мире! Так уверены в его нерушимости и незыблемости!

Но кому-то все-таки понадобилось знать больше.

А вдруг это не горл и не ирч? — испуганно подумал Кубик про того, кто оставил следы. Может быть, сим? В свете недавно узнанного об этих существах, догадка была страшненькой. Что если эти пятнадцать пустующих этажей скрывают в себе нечто еще более ужасное, чем нападающие на людей симы? Что если именно там, в этой нелюдимой тишине, и родилась новая разновидность фантомов?

Вопросов было очень много, а ответов — ни одного. Чтобы получить хотя бы часть их, нужно быть смелым и решительным. Надо перешагнуть через табличку «Проход закрыт» и идти наверх.

Кубик уже почти уговорил себя сделать наконец это, но вдруг озарился идеей. Зачем идти одному, если есть Раф? Для чего вообще существуют друзья, если не для этого?

Он развернулся и отправился искать приятеля. И очень скоро выяснил, что тот опять запропастился.

Чуть погодя Кубик заметил, что вокруг происходит нечто необычное. Люди сосредоточенно бегали по коридорам, торопясь куда-то, причем все торопились в разных направлениях. На ходу выстреливали друг в дружку короткими непонятными фразами:

— Ну как там?…

— Перья летят…

— Первый-то, Первый… — удрученное качание головой.

— Да уж. Вот же как…

— Начудил…

— Э-э, вы еще скажите — напакостил. Это ж заговор! Измена! Да за такое…

— Когда же будет решение?

— Что-то они там не спешат…

— Нельзя быстро. Такое дело. Разбираться надо…

И лица у всех, хотя и огорченные, горели азартом. Общее возбуждение передалось и Кубику. Он точно так же стал носиться, налетая на других, дергая все подряд двери, ловя на лету обрывки и без того рваных разговоров. Иногда пробовал выяснить, что случилось и куда все бегут, но в ответ получал только торопливое и изумленное «Ты что, с луны свалился?».

Когда он случайно наткнулся на Рафа, на ходу засунувшего нос в какую-то папку, то был уже изрядно издерган неведением, рассержен и почти свиреп. Он хищно вцепился приятелю в плечо, отчего тот вздрогнул, и проорал:

— Я свалился с луны.

— Почему? — немного заторможенно поразился Раф.

— Потому что как идиот уже полчаса пытаюсь выяснить, что произошло, — чуть придя в себя, объяснил Кубик. — Но единственное, что до сих пор выяснил, — что все сбесились. И ты тоже?

— Почему? — Один глаз Рафа смотрел на Кубика, другой — в сторону, но оба были выпучены и глядели дико.

— Потому что таращишь на меня глаза и не можешь ответить на простой вопрос! — снова забушевал Кубик.

Раф опять вздрогнул и выронил свою папку.

— Какой вопрос?

Кубик поднял папку и впихнул в руки озадаченного приятеля.

— Почему все сбесились?

Раф повертел головой по сторонам. Короткий отрезок коридора, где они стояли, был пуст. Все полоумные успели разбежаться.

— Ты уверен? Ничего не путаешь? — Физиономия Рафа из озадаченной стала озабоченной.

Кубик вздохнул, обмяк и приклеился боком к стенке.

— Я сейчас сам сбешусь, — пообещал он. Впрочем, неагрессивно.

— По-моему, это уже произошло. — Раф сморщил лоб, осмысливая ситуацию. — Да что стряслось-то?

— Это и я хочу узнать, — в меру язвительно сообщил Кубик.

В этот момент на них из-за угла выскочил бесцеремонный и краснорожий Бош. Ругаясь вполголоса, пролетел мимо них, внезапно затормозил, повернулся и рявкнул:

— А я что говорил! Я всегда это говорил.

— Что ты говорил, Бош? — насупился Раффл.

Бош посмотрел на него, будто впервые увидел, и изрек:

— И нечего из меня вонючего предсказателя делать. Ничего я не говорил. Мракобесы, так вашу.

И скрылся за другим поворотом.

Раф и Кубик посмотрели друг на друга, помолчали, похлопали глазами. Наконец Раф догадался:

— Так ты про это, блин?

— Ну.

— Так бы сразу и сказал. А я-то подумал… — И ошарашил: — Импичмент у нас! Уже идет разбирательство в совете Высших.

Кубик не сумел как следует удивиться. Слишком много сил ушло на борьбу с обуявшим всех припадочным слабоумием.

— А до этого опять созывали общий совет клана, — продолжал Раф. — Между прочим, где ты был? Почему не присутствовал? Это всех касается. Или тебе без разницы интересы клана?

— Я… — Кубик смутился. — Я не обратил внимания. Получил вызов и забыл. Я кое-что нашел, Раф. Я копался в старых базах данных. Ну, по прошлым реалам…

— Потом расскажешь. — Раф взял его за руку. — Пошли ко мне. Пожрать надо…

Картофельное пюре вывалилось из жерла комбайна в тарелку с очень неаппетитным звуком, наводящим на мысль о расстройстве живота. К тому же и цвет у него был соответствующий — темно-рыжий. Раф обожал смесь картофельного пюре с кабачковой икрой. Сверху на кучку с тихим шлепом свалилась коричневая сосиска — столь же однозначного вида.

— На, — сказал Раф, подавая тарелку Кубику. — Чего рожу скривил? Нормальная здоровая жратва.

Кубик тарелку принял и осторожно понюхал.

— Разве что не воняет. — Но Рафа обижать не хотелось, пришлось брать вилку и лопать. — А что дальше? — спросил он с набитым ртом, продолжая прерванный разговор.

— Дальше — самое интересное. Кое-кто из запаниковавших горлов, из Высших, так обильно наклал в штаны, что сдуру побежал к нашему Первому просить защиты и политического убежища. Представляешь — убежища от гнева ихнего Божества!

— Да-а, видно, сильно их перепугал этот «посланец».

— А наш Первый — ну, ты же видел его фиолетовую физиономию на прошлом общем совете — тоже, наверно, мозги растерял. Созвал специальную комиссию для рассмотрения просьбы того перебежчика. Нет, конечно, такие вопросы только комиссия и решает, но он же мог как-нибудь замолчать, послать подальше бегунка этого. Мол, у нас с вашим Божеством нейтралитет, нарушать — не в наших интересах и обычаях.

Кубик мрачно кусал сосиску и неодобрительно сопел.

— Ну а комиссия всякие интересные вопросы начала спрашивать. И про посланца, и про Гнев Божества — не горлов ли рук дело.

Кубик с возмущенным видом открыл рот, чтобы сказать, но подавился и начал громко кашлять. Раф подошел и врезал кулаком ему по спине. У Кубика из глаз брызнули слезы.

— У-ух, — наконец произнес он, вылеченный рукоприкладством. — Я хотел сказать, это и дураку ясно: если он сбежал от гнева Божества, значит, это не их рук.

— Или он просто не все знает, — хмыкнул Раф.

Кубик пожал плечами.

— Сам сказал — из Высших.

— А может, у них все замкнуто на ихнем Первом, как и у нас тоже было замкнуто на нашем Первом.

— Что было? Чего ты кота за хвост тянешь? — возмутился Кубик.

— Горл комиссии попался болтливый, — с удовольствием продолжал Раф. — Наверно, со страху все выложил. И как наш Первый вошел с ними в сговор, и как они решали, что делать с невостребованными супругами Божества, и как выкрадывали их и убивали.

У Кубика вытянулось лицо.

— Как… убивали?

— Очень просто. Дубинкой по голове, потом укольчик — и через несколько часов от трупа с биодатчиком остается только лужа мерзкой слизи.

— Но это же…

— Гнусно, — согласился Раф. — Главное, непонятно, как горлы его уговорили. Может, они перевербовали его в свою веру?

— Вряд ли, — помотав головой, уверенно сказал Кубик. — Наверняка он сделал это не против, а во имя великих принципов демократии.

— Ну ты скажешь! — оскорбился Раф.

— А представь, что было бы, если б невостребованные супруги раззвонили по всему миру, что великая благодать природы, она же — великое демократическое завоевание, то есть Конкурс, — это чистый блеф. Они же не присылали нам никаких сценариев! Или нужно было сажать их навечно под замок?

— Не навечно. До смены реала, — возразил Раф. — Они бы все забывали.

Кубик ссутулился, поник головой.

— А зачем тогда все это? — меланхолически спросил он после долгой паузы. — Зачем Конкурс? Зачем Центр? Зачем мы? Это беспамятство делает нас пустым местом. Мы же не существуем, Раф! Я теперь понял, почему не существует прошлого. Потому что нет никакого настоящего. Разве ты не видишь, — Кубик повел рукой, показывая, — что все вокруг уже подернуто призрачной рябью и расплывается, словно тает. Все вокруг — только иллюзия. И мы с тобой тоже — иллюзия.

Раф потрясенно оглядел стены и мебель. Не нашел ничего интересного. Присмотрелся к Кубику. Достал из шкафчика платок и протянул приятелю.

— Да, мы с тобой хорошая иллюзия… двух идиотов. Один сопли распустил, как маленький, другой уши развесил, рот раскрывши.

Кубик вытер глаза.

— Ну что, больше не расплывается? — поинтересовался Раф.

Кубик хмуро глянул исподлобья и не ответил.

— Одно ты уже точно забыл, — сказал Раф. — Что мы не забываем. Потому что несем ответственность за них, за беспамятных. — Он показал на окно.

— Почему?

— Потому что мы — лучшие. Естественный отбор.

Кубик скептически хмыкнул.

— Мы и за себя-то никакой ответственности не несем. За свои внутренние системы памяти. Я хочу тебе кое-что показать.

Он подсел к раскладушке компа и уткнулся в экран. Пальцы привычно забегали по клавишам.

— Мне нужно было найти одного человека, — объяснял он. — Я познакомился с ним… с ней в прошлом реале.

— Оп-па! — радостно прокомментировал Раф. — Гладкий бабец?

— Это совсем не то, что ты подумал. К тому же — какие гладкие в прошлом реале ? Забыл?

— Ах да, — досадливо бормотнул Раф.

— Я обязан ей своим… в общем неважно. Я обнаружил, что не могу вспомнить ее. Ни лица, ни имени, ничего. Остался только номер на идентификаторе. Это о чем-нибудь тебе говорит?

— Только о том, что у тебя плохая память.

— А сам можешь вспомнить хоть одну свою подружку из прошлых реалов?

Раф подумал. Поскреб в затылке. Подумал еще. Смущенно посмотрел на Кубика.

— То-то же, — сказал тот и опять отвернулся к компу. — Я пришел к выводу, что нам оставляют память только о наших служебных делах, все, что касается Конкурса и так далее. Остальное стирается как лишнее и ненужное. Тебе не кажется, что это очень странный закон природы?

— Ну… Законы природы — они такие… Никогда точно не знаешь, какие они, — философски закруглился Раф.

— А вот еще один странный закон природы. Я хотел найти ту женщину через базу данных. А нашел кое-что другое. Смотри. Это численность населения последних нескольких реалов. Вот рождаемость и смертность. Везде они примерно равны. А теперь… хорошо смотришь?… Прирост отрицательный! Общая численность от реала к реалу стабильно уменьшается в среднем на полпроцента. Еще смотри. Ввожу личный номер той женщины.

На экране появилось окошко с надписью: «Носитель номера не обнаружен. Возможно, неправильно введен номер. Повторите ввод».

— Идентификатор не мог неправильно считать номер. А если бы она умерла, была бы соответствующая отметка. — Кубик крутнулся с креслом, отворачиваясь от компа. — Я провел проверку, сравнивая одни и те же сегментарные выборки номеров из разных реалов. При каждой смене реала таким же образом исчезает бесследно один из пары сотен. Те самые полпроцента. Ты можешь объяснить, куда они деваются? Не умирают, а просто испаряются. И не только у них. — Палец в окно. — И у нас тоже.

— Не ты первый до этого докопался. — Раф задумчиво кружил по комнате со стаканом какого-то пойла в руке. — Давно это уже заметили. И мы, и горлы. Ну, у них все просто. Кто исчез здесь, там, — взмах рукой, — достиг истинной реальности. В смысле рая и бессмертия. Это те, кто карму свою улучшил запредельно.

— А у нас?

— А у нас — простор для фантазии. Свобода мыслеисповедания. Строго в рамках законов природы, разумеется. Некоторые предполагают, что это опять же естественный отбор. Худшие отсеиваются. Худшие из лучших — тоже. Хочешь, предложи свой вариант.

Но Кубик уже снова сидел носом в экран.

— Вот я и говорю — какая там, блин, ответственность. Я тут еще кое-чего нарыл. Касательно наших внутренних систем памяти.

Раф тяжко вздохнул.

— Ты что, в гробокопатели записался? На черта тебе все это? Давай лучше посмотрим виэр судилища. Уже, наверно, запустили сокращенную версию. Там интересное оформление. Ты, наверно, не видел еще. Все в чудн ы х тряпках, мантии называются, в смешных патлатых париках и квадратных шапках с кисточками. Ходят как цапли и говорят навороченно, со всякими «милостивыми государями». Все-таки интересно, чем Первый будет отбиваться. А может, и не будет. Может, он сразу на перевыборы согласится? Хотя нет, если бы сразу, они б не сидели там столько времени.

Кубик его не слушал. Грыз ноготь и пялился в экран.

— Гляди, — сказал Рафу, когда тот закончил мечтать. — Информаторий прошлого реала, «Торжества справедливости».

Раф внимательно ознакомился с надписью «Сведения отсутствуют. База закрыта».

Кубик пощелкал клавишами.

— А это — тот, что был до «Торжества справедливости». То же самое. По всем — то же самое. — Тон Кубика сделался сухим, колючим, обвиняющим. — Ну, будешь опять говорить, что мы ничего не забываем?

— Компьютер, мать его, — поморщился Раф. — Но вообще-то знаешь…

— Знаю, — угрюмо перебил Кубик. — Ортодоксия. Прошлое — миф. Каковой нужен только для того, чтобы не свихнуться. Для оздоровления мозгов, которые не знают, что делать с информацией о несуществующем прошлом.

— Ну вот, — бодро сказал Раф и хлопнул его по плечу. — А у компов таких проблем нет. Им мифы не нужны для оздоровления мозгов. У них самоочищающиеся мозги… Ну что, получил наглядный урок ортодоксии? Теперь давай виэрку смотреть. — Он подхватил со стола массивные очки для просмотра виэров и напялил на глаза.

Кубик пробормотал что-то невнятное и вызвал на экран виэр-среду. Проглядел оглавление.

Но посмотреть укороченную запись Совета Высших, избранные фрагменты, разрешенные к общему доступу, им не дали. Одновременно раздались сигналы личной связи. Раф с сожалением сдернул очки.

— Грядет Оракул, — удовлетворенно заявил он, изучив сообщение на экранчике своего хэнди. — Чем хороши выборы и перевыборы — можно насладиться зрелищем. Адреналин в крови, азарт, свербящий в заднице. Тотализатор, лотерея и бои без правил в компакте. Пошли.

— Да рано же еще, — заупрямился Кубик. — Через час только начнется. Я хочу тебе показать еще одну штуку.

Но на этот раз Раф был неумолим.

— Мне сегодня уже осточертели твои штуки. Сколько можно. Потом покажешь. Нужно места занимать. Через пятнадцать минут там останутся только задние ряды. Я не хочу терять кайф из-за твоих штук. К тому же ты никогда такого не видел. В первый раз это особенно нужно прочувствовать. Поймать ауру. Я непременно хочу посадить тебя поближе. Веришь, я тебе даже завидую. Смотреть это в первый раз — это как заново перестать быть девственником. Открываешь массу новых ощущений.

Кубик действительно за год пребывания в Центре Оракула еще не видел. Но был наслышан и заранее трепетал.

Точнее говоря, Оракула никто и никогда не видел — кроме того сима, который был к нему приставлен: кормил, поил, чистил клеть. Всем остальным непосредственно лицезреть Оракула не полагалось. Табу. Зато мудрость свою Оракул являл воочию, наглядно и весомо.

В основном к помощи Оракула прибегали для избрания самого достойного на какую-либо из высших должностей клана. Реже — для решения важных спорных вопросов, когда Высшие начинали драть себе и друг дружке волосы, пытаясь преодолеть разногласия в своей среде. Впрочем, обычно, когда речь заходила об Оракуле, Высшие быстро находили почву для примирения.

Ибо Оракул был страшен. Только очень уверенные в своей правоте и достоинстве могли без боязни протягивать ему руку. Недостойным же и неправым Оракул просто отгрызал эту руку.

Раф оказался прав. Когда они пришли в зал совета, туда уже сбежалась едва ли не половина клана. В первых рядах кипучая борьба за места подходила к концу. Раф, бросив Кубика, метнулся вперед через ряды кресел и с размаху водрузил зад на два сразу в пятом ряду. Оттуда махнул Кубику: «Не спи и греби сюда!».

Кубик пробрался к нему, сел и замер в ожидании. Даже дышать и моргать реже стал. Отсутствующий пока Оракул рисовался в его воображении большим, голодным крокодилом, упрятанным в гигантский ящик с окошком.

— Он большой? — не выдержав, спросил он.

— Кто ж его знает, — ответил Раф, поворачиваясь к нему. Перед этим он толковал с кем-то позади. — Может, в этой клети только его голова живет. А тулово — в другом месте.

— Как это? В каком другом? Разыгрываешь?

— Я серьезен, как удав на охоте. Оракул, он… некоторые думают, что он пролез к нам из другого мира. Только застрял по пути в тонких материях, и здесь очутилась одна башка.

— Так он же гадит в клети! Сим за ним убирает!

— Это сим тебе сказал? — парировал Раффл.

— Это ты мне говорил.

— Ну а мне кто-то еще наплел. Только факт в том, что никто не видел, как сим выгребает из клети Оракулово дерьмо. И самого дерьма тоже никто не видел. Я недавно пытался уломать сима. Уговаривал его продать мне кусок Оракульего дерьма, чтобы прямо из клети мне достал.

Кубик хрюкнул и заулыбался.

— Ценное лечебное сырье? Приложить к радикулиту или больному зубу — как рукой снимет?

— Вот-вот. Впаривал ему по самое не могу. И ни крошечки не выпросил.

— Может, этот сим жадный очень?

— Скорее тупой. Мог же просто объяснить: Оракул — зверушка безотходная. Я бы отстал без вопросов.

— А откуда он в Центре взялся?

— А откуда у горлов ихнее Божество взялось? У них Божество, у нас Оракул. Все справедливо, всем поровну.

— Лично я еще никакого Божества не видел, — буркнул Кубик, сползая на сиденье и вытягивая ноги.

— Оракула ты тоже не увидишь, будь спок, — радостно заверил его Раф. — Оп-па! Кажись, несут.

Кубик встрепенулся, переходя из полулежачего положения в напружиненную сидячую стойку. Мертвой хваткой вцепился в подлокотники. Навострил глаза и уши.

Четверо симов протаскивали через двери предмет, похожий на огромный барабан, диаметром около двух метров и высотой в метр. Барабан был сделан из легкого, но прочного чернёного сплава. Бока его опоясывали тисненые узоры, по верхнему периметру шли фигурные шишечки. Вся верхняя поверхность была испещрена маленькими отверстиями. Вряд ли через них можно было составить зрительное представление о звере, сидевшем внутри. Звуки же, исходящие из недр барабана, заставляли предположить, что чудовище тоже сделано из металла и, кроме того, очень недовольно перетаской своего жилища.

Ширина прохода не позволяла пронести клеть горизонтально, поэтому симы поставили его на нижнее ребро и осторожно покатили. От такого обращения с собой зверушка внутри пришла в неистовство. Кубику показалось, что тварь начала прыгать по-лягушачьи. С жутким металлическим грохотом она билась о стенки, скрежетала, лязгала зубами, глухо порыкивала и постанывала. Последнее было явным диссонансом на общем фоне — в этих постанываниях смутно слышалось сладострастие, жадная тоска чудовища по мягкой человечине.

Прокатив барабан через двери, симы снова подхватили его на руки и установили на специальном оракульском возвышении в паре метров от первого ряда кресел. После чего симы удалились через запасную дверь. Чудовище немного затихло, изнутри доносилось только тихое скреботание когтей по металлу. Кубик окинул взглядом сослуживцев, сидевших поблизости. Лица будто одеревенели и окрасились белым, позы сделались неестественно робкими. В зале стало тихо и почему-то холодно. Меж кресел гулял сквозняк. Кубик скосил глаза на собственный нос, пытаясь определить, какого цвета лицо у него самого, но так и не разобрал. Во всяком случае, Оракул действительно вселял страх. А мысль о том, чтобы протянуть чудищу руку, вызывала ощутимую физическую слабость. Кубик ткнул локоть в ребра приятеля.

— Тебе бы хотелось стать Высшим? — спросил он шепотом.

В вопросе ясно читалось другое: «Хотелось бы тебе узнать мнение Оракула о себе?». Ибо Высшим в клане ирчей при наличии вакансий мог попытаться стать любой смелый человек. Требовалось лишь одобрение Оракула. Раф понял его. Он наклонился к уху Кубика и еле слышно проговорил:

— А как ты думаешь, зачем мне понадобилось выпрашивать дерьмо этой твари?

— Зачем? — громко спросил Кубик, ошарашившись.

— Тихо ты! — шикнул Раф. — Медленно соображаешь. Если втереть в руку его говно, он же ее не тронет, как думаешь? Она же вонять будет. Он решит, что это его собственное дерьмо. А зачем жрать свое дерьмо?

Кубик потрясенно смотрел на друга. Неожиданно тот представился ему в каком-то новом качестве. Хотя Кубик всегда подозревал, что Раф амбициозен и неспроста так много знает и о клане ирчей, и о клане горлов, и вообще всегда обретается в курсе буквально всего. Но раньше он считал это верностью клану, чувством ответственности и долга. Теперь же Кубик просто растерялся. В голове у него никак не хотели соединяться верность долгу с готовностью вымазаться в говне. Для его понимания это было нечто запредельное.

Он притих и снова стал смотреть на барабан с Оракулом. Президиум был уже почти заполнен, лишь два места пустовали. Одно из них — центральное кресло Первого. Жирный спикер Кибор, проводивший общие советы клана, на этот раз тоже сидел в Президиуме и, как обычно, почти безостановочно утирал пот с обвисшего складками лба.

Наконец появился Первый.

— Бывший, — кивнув на него, откомментировал Раф.

— Может, Оракул еще оставит его, — отозвался Кубик.

— Пока Оракул не сказал свое слово, он все равно бывший, — жестко возразил Раф.

Первый пришел один, без всякого сопровождения. Оно и не требовалось — все знали, что не явиться без уважительной причины на собственные перевыборы значило обречь себя на лютый позор. Поступивший так теряет не только уважение, но и право когда-либо снова испрашивать мнения Оракула. То есть навсегда превращается в рядового служащего. Едва ли не изгоя.

С жадным и снисходительным любопытством к бывшему Первому устремилось больше полусотни взоров. Выглядел он плохо. Сизого цвета лицо оплыло книзу и казалось помятым. Руки, сцепившись пальцами, явственно тряслись. Глаза глядели на все испуганно и беспомощно. И тщетно он старался держать нижнюю челюсть на месте — улучив момент, она снова беспрепятственно съезжала вниз и немного вбок, и нижняя губа начинала беспокойно шевелиться.

Пройдя мимо барабана с Оракулом и как будто не заметив его, бывший Первый застыл обрубком сломанного дерева в трех метрах от Президиума.

Высшие, одарив его коротким вниманием, снова дружно уставились на дверь. Кубик понял, что ждут еще кого-то. Того, чье место в Президиуме все еще не было занято. Единственного, кто выставил свою кандидатуру против бывшего Первого

Высшим мог стать любой. Но претендовать на место Первого позволялось лишь Высшим.

Кубик почувствовал острый тычок в бок и едва не подскочил в кресле. Сказывалась накаленность атмосферы в зале.

— Вон, смотри. — Раф незаметно для других показывал пальцем на кого-то в передних рядах. — Видишь, бритый с белыми усами и серьгой в ухе? Жвачку еще жует.

— Ну.

— Если не присматриваться, ничего не поймешь. К правому локтю у него протез приращен.

— Он… — выдохнул Кубик, ерзнул в кресле и прилип глазами к брито-усатому с очень белой кожей.

— Тайд-альбинос, — шептал Раф. — В прошлый раз он проиграл выборы на должность советника. А Глюкала знаешь? Такой мелкий живчик с бегающими глазками. Тоже без руки остался. При мне дело было.

По рядам кресел пробежала волна нетерпеливого шепота. Кубик оторвался от поедания глазами альбиноса Тайда и увидел долгожданного соперника бывшего Первого.

— Второй заместитель Юд, — с уважением в голосе сказал Раф.

Кандидат на пост Первого бодрой походкой подошел к Президиуму и пошептался с коллегами. На бывшего Первого он бросил лишь мимолетный взгляд.

— Между прочим, — снова заговорил Раф. — Ты ставку не хочешь сделать?

— Какую ставку? — не понял Кубик.

— Эх, ну я ж тебе объяснял. Тотализатор! Если будешь делать, думай быстрей на кого, пока не закончили ставки принимать.

— А ты поставил?

— На Юда, — кивнул Раф. — Оракул не может ошибиться и оставить Первым гнусного предателя.

— Знаешь, я, пожалуй, не буду ставить.

— Ну, дело твое.

Кубик не стал вдаваться в детали, объяснять, что последние деньги просадил в «Притоне», обменяв их на рюмку коньяка и две булочки.

— Что ж, господа, начнем. — Со своего места встал еще один заместитель — Кубик знал, что его зовут Слот, — и вышел из Президиума к обоим претендентам. Громким голосом Слот возгласил: — Объявляется первый и, поскольку соперников только двое, единственный тур выборов Первого лица клана ирчей. Претенденты: господин Бин, бывшее Первое лицо клана, который в силу известных всем, недавно открывшихся обстоятельств Советом Высших смещен со своей должности, однако в силу других обстоятельств, не могущих быть здесь раскрытыми, ему оставлено право участия в перевыборах…

— Хотел бы я знать, что за такие обстоятельства, — бормотнул Раф.

— …и господин Юд, второй заместитель Первого лица клана, член Совета Высших. Господа, пожмите друг другу руки в знак вашей обоюдной честности и непредвзятости в личных и должностных отношениях.

Кандидат Юд энергично шагнул к бывшему Первому — тот не сдвинулся с места и не шелохнулся, — схватил его руку и несколько раз тряхнул.

— Итак, господа, приступим. Согласно традиции, первым к Оракулу подходит тот, кто вытянет жребий. — Заместитель Слот вынул руку из кармана и продемонстрировал всем несколько зажатых в ладони палочек. — Тяните, господа.

Первым выхватил палочку Юд. Короткая. Бывший Первый, с трудом сфокусировав взгляд на палочках, поднял вялую длань и вытащил короткую. Юд быстро выкрал из ладони Слота вторую. Длинная.

— Я! Я первый, — возбужденно вскричал он, как будто речь шла о том, кому из них достанется приз в виде обворожительной красотки на ночь, а не о том, чтобы дразнить злого и зубастого зверя.

Кубик внимательно наблюдал за бывшим Первым. Что-то с ним было не так. На возглас соперника он заметно вздрогнул и отшатнулся на полшага назад. По лицу расплылся почти не сдерживаемый ужас. Вместо сизого цвета в его физиономии теперь преобладал голубой. Кубик пришел к выводу, что лицо бывшего Первого обладает способностями хамелеона.

— Так, — сухо и деловито сказал заместитель Слот. — Господин Юд, правила общения с Оракулом вам, очевидно, знакомы?

— Знакомы, — согласился Юд.

— Я обязан предупредить: никакой фамильярности. Ваши движения должны быть четкими и быстрыми. Подходя к Оракулу, вы должны соблюдать молчание и ничем не отвлекать внимания Зверя от медиумического созерцания ваших внутренних качеств и достоинств. Взяв камень, быстро отходите в сторону. Вы готовы?

— Да, господин Слот.

— А вы, господин Бин?

Бывший Первый издал звук, отдаленно похожий на «да».

— Оракул ждет вас, господа, — торжественно объявил заместитель Слот. — Господин Юд, начинайте.

Решающая минута поубавила кандидату Юду самоуверенности и энергичности. Он снял пиджак и вдруг побледнел. Кадык задвигался на худой шее, а ноги прилипли к полу. Несколько раз он пробовал сделать шаг, но оставался на месте. Потом оглядел свои руки, словно примеривался — какую не жалко отдать Оракулу.

Кубик знал, что претендент должен подойти к барабану, сунуть руку в специальное отверстие, закрытое легко отодвигающейся перегородкой, и взять камешек из лотка чуть ниже отверстия. Камешки предварительно засыпали туда через раструб. Знал также, что за дверями зала совета сейчас дежурит бригада симов из медчасти, готовых оказать помощь отвергнутому кандидату. Был он наслышан и о том, что Оракул жесток, но мудр и справедлив. И все равно ему казалось, что происходящее — кошмарный сон.

Он украдкой посмотрел на Рафа. Тот вытянул шею и даже привстал, чтобы лучше было видно. «Азарт, свербящий в заднице, — вспомнил Кубик его слова. — Болеет за своего».

Меж тем кандидат Юд наконец оторвал ботинки от пола и, осторожно ступая, чтобы звуками шагов не взволновать Зверя, приблизился к барабану. Остановился возле прикрытого завесой круглого окошка диаметром около пятнадцати сантиметров. Перегородка была устроена таким образом, что сдвинуть ее можно было только снаружи. Изнутри же чудовище не могло открыть окошко. Но, скорее всего, оно бы и не пролезло через него.

Напряжение в зале достигло пика. Кто-то заранее охнул. В затылок Кубику тяжело дышал Флопп, старший статистик шестого отдела. Кто-то, не выдержав, сдавленно хрипнул: «Н-ну же!».

Юд запустил руку в барабан. Вопреки наставлениям заместителя Слота, движения его были робки и заторможенны. Рука опускалась к лотку медленно, по сантиметру. Очевидно, это и стало причиной его поражения. Оракулу не понравилось это испуганное вторжение в его жилище, или же Юд дал чудищу слишком много времени и оно не могло не воспользоваться аппетитным предложением.

Юд страшно закричал, и зал откликнулся многократно умноженным, не менее страшным, местами кровожадным воплем.

Вместо руки с плеча Юда свисала, капая кровью, культя в отгрызенном рукаве рубашки.

— Ор-ракул! — сквозь зубы процедил Раф, валясь на сиденье.

От дверей к исходящему кровью и воем проигравшему претенденту бежали симы в белых халатах. Они окружили его и занялись своим делом, ловко орудуя жгутами, инъекторами и всем остальным. Потом положили его на каталку и в скором темпе поволокли прочь, в медчасть Центра.

— Некормленный, что ли? — продолжал разочарованно цедить Раффл. — С первого раза откусил, тварюка. Весь кайф поломал.

— А с какого раза должен был? — удивился Кубик.

— Ты что, не понимаешь — весь смак выборов в зрелищности. По большому счету выборы только для того и существуют. А тут… Тьфу. Гляди, что творится.

Творилось несусветное. Все вокруг галдели, стараясь переорать друг дружку и главное — заместителя Слота. Тот открывал рот, побагровев от натуги, но слов все равно никто не слышал. Да и не нужно было — все знали, о чем он ведет речь. О том, что согласно традиции, претендент, лишившийся соперников, считается победившим. Даже если он ни разу не тянул камешек из клетки Оракула.

— Жульничество! Профанация! — надрывался старший статистик Флопп прямо над ухом Кубика. — Все подстроено! Бин не достоин! Пусть тоже тянет!

— Бина к Оракулу! К Оракулу Бина! Даешь перевыборы!

— Они сговорились! Измена! Заговор против клана!

— Требуем продолжения! Оракул не может ошибиться! — Раффл тоже вскочил с кресла и подключился к митингу. — Бин должен тянуть! Не позволим!

— …уважения… — прорывался местами гневный голос заместителя Слота. — …к Оракулу… буду вынужден… меры…

Но очень скоро Слот осознал тщетность попыток усмирить недовольный народ, повернулся к коллегам в Президиуме и беспомощно развел руками. Сидящие в Президиуме, сомкнув ряды, устроили блиц-совет. Изредка из сомкнутых рядов выныривало чье-нибудь лицо, надменно и недовольно оглядывало бушующих и снова пряталось в укрытие.

Народ, почуяв возможность уступки со стороны Высших, стал понемногу затихать. Самые громкие крикуны быстро выдохлись, Раффл снова упал на сиденье, гвалт сменился гудящим брожением умов.

Кубик, сложив руки на груди, наблюдал за происходящим с нечеловеческим спокойствием. И сам себе удивлялся.

Однако и он не заметил катастрофических перемен, случившихся в эти пятнадцать минут с бывшим Первым. На господина Бина, объекта всеобщего возмущенного домогательства, вообще никто не смотрел.

Сомкнутые ряды в Президиуме наконец распались, и вперед снова выступил заместитель Слот. Багрянец уже сошел с его лица, оставив нежную, хотя и не вполне здоровую розоватость. Глядел заместитель сурово и твердокаменно.

— Учитывая активные пожелания большинства, — с надрывом произнес он, — согласно традиции, Совет Высших вынес решение о допустимом консенсусе посредством исключения из правил.

— Чего это он такое сказал? — спросил кто-то позади Кубика.

— Цыц ты! Дай послушать.

— Господин Бин, — продолжал заместитель Слот, — клан требует, чтобы вы, учитывая чрезвычайные обстоятельства, приведшие к текущей ситуации, прошли испытание Оракулом. Э… господин Бин?

И вот наконец все взоры обратились к несчастному господину Бину, бывшему Первому лицу клана. Оное лицо, опасно посинев, кренилось вбок. Нижняя челюсть окончательно съехала со своего места, открыв рот кривоватой буквой «о», из которой силились выплеснуться какие-то звуки, преимущественно горловые, нечленораздельные.

— Ооиих-ххх, — сказал напоследок бывший Первый и упал синим лицом в пол.

— Аах-х! — пронеслось по залу изумленное. Все снова повскакивали с мест и замерли.

— Господин Бин? — Заместитель Слот выглядел потрясенным и глубоко оскорбленным в своих лучших чувствах.

Президиум опять сбился в кучу, потерянно глядя на тело.

— Врача! — наконец догадался кто-то из зала.

Часть медсимов все еще дежурила при дверях совещательной залы. Оповещенные, двое белых халатов уже спешили к больному. Они перевернули его, пощупали и что-то шепнули заместителю Слоту. Тот мгновенно изменился в лице и отбежал к Президиуму. После чего весь Президиум тоже изменился в лице.

Симы принесли каталку, положили в нее тело и удалились похоронным шагом.

Заместитель Слот, внезапно став заикой и кривя рот, оповестил зал:

— В с-связи со с-скоропостижной кон-нчиной единственного о-оставшегося ка-андидата на п-пост Первого л-лица клана перевыборы перен-носятся на неоп-ределенный срок. Пока н-не объявятся н-новые претенденты. П-прошу всех ра-асходиться. — И отчаянно махнул рукой.

Кубик вздохнул сожалеючи. Раффл присвистнул. Старший статистик Флопп издал зловещее: «Ух-ху-хо-о!». Реакция остальных в зале была не менее разнообразной и драматичной. Кто-то решительно выразил общее настроение:

— Жди теперь смуты.

Кубик тревожно посмотрел на Раффла. Тот, отвернувшись, покивал.

Ирчи, подавленные и обеспокоенные, потянулись к дверям. В холле Кубик спросил:

— Такое уже было? Ну, смута?

Раф пожевал собственный язык, воздел глаза к потолку.

— А кто ж его знает, — сказал, — было ли, не было. Мифология сплошная. Поди доверяй ей.

Кубик осознал, что снова вляпался в ортодоксию. Ортодоксия час от часу все больше становилась похожей на хитро устроенную ловушку.

Тогда он решил плюнуть на ортодоксию и заняться более приземленными реалиями. Хотя и не менее умопомрачающими.

— Пойдем, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Но Раффл был так занят своими мыслями, что возражать и не думал. Очнулся он только когда Кубик сказал «Вот!», тыкая пальцем в эскалатор. Интонация была чересчур интригующей.

— Что — вот? — Раффл огляделся. Вокруг был десятый этаж, впереди — граница запретной территории. — Чего мы здесь забыли?

— Приглядись.

— Ну, ступеньки… ну, пыль… э, а это что? — Шалыми глазами Раф пригвоздил Кубика к месту. — Это ты… там?

Кубик моментально почувствовал себя трупом. В самом деле, в представлении Раффла он должен претерпевать сейчас подобные метаморфозы. Из живого нормального человека превращаться в Нарушителя Табу, просто обязанного умереть противоестественной смертью, скорой и мучительной.

— Если бы! Все не так просто, как ты подумал. Я обнаружил эти следы сегодня утром.

— А… ты-то чего здесь забыл? — Раф пребывал в смятенном состоянии духа и думать самостоятельно не мог.

— Гулял. Воздухом дышал. Строил планы личной жизни. Устраивает объяснение? — нервно выпалил Кубик.

Раф сморгнул. Кубик вздохнул и объяснил заново:

— Я хочу туда пойти.

— С ума спрыгнул?

— Думай что хочешь. Мне надо.

— Приключений на задницу не хватает? — Раф заволновался всерьез и даже схватил Кубика за руку, желая удержать от смертельного шага.

— Кем запрещен проход? — игнорируя дружескую заботу, спросил Кубик.

— Как кем? — поразился Раф. Вопрос явно сбил его с толку. — Что значит кем? Никем. В смысле… Природой.

— То есть ты не знаешь? — вежливо уточнил Кубик.

— Да Оракул меня разорви, что за глупости ты тут вешаешь мне на уши! Запрещено, значит, запрещено. Без всяких там. Умник чертов нашелся! — Раф отпустил руку Кубика и даже отвернулся.

— Нет, — серьезно сказал Кубик, качая головой. — Умник у нас — ты. Поэтому я и делюсь с тобой самым важным для меня. Поэтому нуждаюсь в твоей помощи и совете. А ты даже подумать как следует не хочешь.

— Да не знаю я, не знаю! — заорал Раф. — Только я тебя как друг прошу — похерь эту свою дурацкую затею.

Кубик в ответ показал на следы.

— Он был там. И ушел оттуда. На своих двоих. Ничего с ним не случилось.

— А может… может… — И тут Раффла озарило идеей: — А может, это был Первый! А?! Ничего не случилось, да? Накося-выкуси! На вскрытии теперь валяется! Клан без головы остался! Безвластье хуже тирании!!

— Ну что ж, — смиренно ответил Кубик, — если мне суждено… По крайней мере, узнаю, что там. И тебе расскажу.

— Не ходи! — Раф подскочил к нему, вонзил пальцы в плечи. — Природа мудра. Если она что-то запрещает, значит, есть причины. Если не пускает куда-то, значит, нам туда не надо. Ну пошевели мозгами!

Кубик молча отстранил его и решительно шагнул к эскалатору.

— Не поминай лихом, если что.

— Тьфу на тебя! Гордые мы очень, да? Нам и сама природа нипочем, да? Ну и хрен с тобой. Иди, иди. Загнешься там, спасать не пойду. Салага! Видеть тебя больше не хочу. И не трепи мне больше нервы. Иди, дохни смертью храбрых идиотов.

Раф с размаху впечатался в дверь, отсекающую эскалаторы от остальной территории Центра, и вылетел в холл.

Кубик грустно посмотрел ему вслед, потом снова на следы неизвестного лазутчика, перелез через цепочку с табличкой и с замиранием сердца поставил ногу на первую ступеньку.

Глава 11

Руки хозяина Камил, конечно же, вылечил. Регенерирующая мазь нарастила новую кожу за несколько дней. Ужасная боль скоро перестала мучить Морла, но пережитое потрясение оказалось сильнее боли. Хозяин превратился в безмолвную каменную глыбу, которую кто-то потехи ради водрузил на кресло перед всегда зажженным камином. Глыба не притрагивалась к еде, не отдавала никаких распоряжений. Сидела, молчала, слепо пялилась на огонь в камине. Может быть, думала. Но уверенности в этом нет.

Так продолжалось около недели. Камил извелся, пытаясь оживить мумию хозяина и заставить ее хотя бы выпить стакан витаминизированной воды. Но больше всего изводила даже не голодовка Морла, а страшный зуд в пересохшем русле реки, питающей естественное, хотя и чрезмерное любопытство слуги. Морл никак не объяснил случившееся. Между тем случившееся было из ряда вон. На хозяина было совершено покушение. Неважно кем — человеком, стихией или каким-нибудь предметом. Важно иное — хозяин не смог дать отпор, не сумел защитить себя. Его невидимые телохранители (вроде той твари, которая едва не загрызла будущего слугу Морла при их первой встрече) не сработали. А ведь и сам хозяин далеко не промах. Это толстяк знал очень хорошо. Знал, что в мире нет никого сильнее хозяина

И вот он — промах.

Не означает ли все это, что настало время побеспокоиться о себе, своей безопасности и благополучии? Не пришла ли нужда обеспечить тылы и пути отхода, пока не поздно? А то ведь чего только не бывает на свете — вдруг объявится еще один морл, более могучий, более ужасный, более опасный? Вот что занимало мысли толстяка всю эту неделю, пока Морла донимала сволочная депрессия.

Но были и свои плюсы в этой неделе запойного молчания хозяина. Славная девица Фейри получила кратковременное освобождение от исполнения обязанностей спецагента. Камил жадничал часто отпускать ее в город, поэтому днями напролет она скрашивала своей монументальной грудью его холостяцкое существование, удрученное хозяйской меланхолией. Толстяк сам не заметил, как привязался к девушке. Стали даже посещать странные мысли о маленьком домике, например, далеко в горах или на берегу заросшей лесом речки, в котором день-деньской хлопочет хозяйка с теплыми уютными боками и шныряют туда-сюда трое или четверо крошечных пухлых камильчиков. Толстяк мысли эти чудн ы е не прогонял — как-то само так получилось, что они тоже начали понемногу скрашивать его матерую холостяцкую жизнь. Причем тем интенсивнее, чем чаще на глаза попадалась крутобедрая и пламенноокая спецагентка.

Дошло уж и до того, что толстяк начал подзабывать, для каких целей в действительности обретается в доме девка. Хозяйские капризы по причине внезапного хозяйского безразличия ко всему отодвинулись на задний план. Фейри поступила в полное распоряжение слуги и ничуть не была против. Совсем наоборот. Как и всем, слепой внушал ей инстинктивное отвращение. Лишь интересы подпольного ордена да внимание Камила вкупе с его мужской техничностью удерживали девушку в доме Морла.

Каково же было разочарование толстяка, когда хозяин, внезапно перестав быть окаменелостью, призвал его к себе, вкусил пищи, а затем повелел привести «ту женщину». Камил едва сумел скрыть от Морла досаду.

Разыскав Фейри, он обрадовал ее известием о том, что ей вновь предстоит ледяная баня. Ничего не поделаешь — единожды соврав хозяину, он не мог отступать. Хотя и подозревал, что для Морла его обман — как прозрачное стекло для зрячего.

Проклиная себя за то, что вообще затеял эту историю, Камил уволок Фейри в ванную комнату и с сожалением принялся за ваяние шедевра под названием «живая сосулька». Как и в первый раз, девушка приняла истязание стоически.

Потом он отвел ее к Морлу, по пути страдая уязвленным самолюбием. И сразу же активизировал систему наблюдения.

Морл не торопился. Он вообще никогда не торопился. Потому что никто и ничто не могло убежать от него. Он был медлителен, как жаба, страдающая одышкой, но всегда действовал без оглядки и наверняка. Если, конечно, это можно было назвать действием. Иногда он совсем ничего не делал — и получал нужный результат. Толстяк подозревал, что у хозяина имеется для этого невидимый орган, вроде липкого и длинного жабьего языка, внезапно выскакивающий, хватающий, убивающий.

Фейри сделала попытку улечься на толстый ковер. То ли ноги ее не держали, то ли она надеялась согреться его ворсом. Камил, жалея ее, шептал в экран хэнди: «Девочка моя. Потерпи немножко. Кому сейчас легко».

Морл не дал ей сделать этого. Он подозвал ее к себе, велел раздеться и принялся ощупывать ее тело, нечувствительное от втертой в кожу мази. Длинные тонкие пальцы, которые только накануне Камил освободил от бинтовых перчаток, подрагивали, точно жадно насыщающиеся твари. Лицо Морла было бесчувственным, ничего не выражающим, но толстяк готов был поклясться, что хозяин испытывает нечто неподвластное простому разумению. Какая-то сила сейчас пробуждается в нем. А может, наоборот, засыпает. И жадные твари-пальцы убаюкивают ее.

Это продолжалось недолго. Морл легко оттолкнул девушку, и Фейри без сил опустилась на пол. Камил встревожился. Слишком хорошо он помнил припадок божественной супруги после подобного же общения с Морлом. Приступ абсолютного равнодушия. А за ним — тихое помешательство, безумие.

Но, наверное, Фейри была все же сильнее, чем та, одурманенная наркотиком супружница. Фейри было гордой, непокорной, стервозной. Только в умелых мужских руках становилась мягкой, податливой, как земля после дождя. А разве Морл — мужчина? Он — Божество. Нелюдь. И пальцы его — голодные ищущие твари.

Морок безразличия не объял ее разум, хотя бессилие и сковало тело. Обнаженная, она лежала на ковре, и глаза не смотрели на Морла. Но губы двигались, и произносились слова. Морл не забыл своего обещания поговорить о том, что нужно ей от него. Толстяк отметил про себя, что хозяин не потерял интереса к тайному ордену сумасшедших письменоносцев. Напротив, что-то замышлял. «Он хочет отдать им Опекунов, — вспомнил толстяк и усмехнулся: — Ведь он же добрый волшебник, исполняющий желания. Милосердное и всесильное Божество».

— Я знаю, что противен тебе, — сказал Морл. — Ты смелая.

— Большинство мужиков противны. Это скажет тебе любая баба. Они грубы, вонючи, покрыты шерстью и кичатся превосходством. Но чтоб получать от них удовольствие, необязательно быть смелой. Скорее умной. К каждой вещи нужен умный подход. Мужик — такая же вещь.

— Я — тоже вещь? — спокойно спросил Морл. — Какие у меня функции?

Фейри не отвечала.

— Что ты хочешь получить от меня? — помог ей слепой. — Говори, я желаю заплатить тебе за твои услуги. Все, что хочешь. Для меня нет невозможного.

— Кто ты? — спросила Фейри.

— Я? — Слепой задумался. — Скорее всего, никто. Или тот, у кого ты можешь просить чего угодно. Это не имеет значения.

— Но я знаю, кто ты, — немного удивленно произнесла Фейри.

— Кто?

— Наблюдатель. Ты наблюдаешь за нами. И тебе нет дела до наших желаний. Ты только исполняешь чужую волю.

— Да, — негромко откликнулся Морл. — Может быть.

«Я исполняю волю своего голода, — подумал он. — Того ненасытного, который внутри меня и велит мне жить, чтобы есть. Но мне есть дело до ваших желаний. Исполняя их, я приближаю миг опустошения моей кормушки. Ибо я хочу умереть».

— Оставим в покое меня. Мы говорим о тебе. Твое слово, женщина.

— Ладно, — сказала Фейри. — Я хочу… — Она помедлила, затем назвала свое желание: — Абсолютная реальность.

— Что? — переспросил слепой.

— Я хочу перешагнуть грань неистинного.

— Ты находишься в моем доме. Значит, ты уже перешагнула ее.

Фейри удивленно распахнула глаза и посмотрела вокруг. Стены, потолок, мебель мало походили на то, что обещало священное знание ордена.

— Это обыкновенный дом. Что в нем истинного?

— Что делает истину истиной? — усмехнулся Морл.

— Тайна, — не задумываясь сказала Фейри, села на полу и тряхнула волосами.

— Вот как. Какая же тайна тебе нужна? Их много.

— Та, что дает могущество и власть над мирозданием.

— Насколько мне известно, существует две таких тайны, — соткровенничал Морл. — Которая из них?

Тайна «опекунов» и тайна молельного дома. Первая отдала ему во владение весь мир. Вторая, возможно, убьет. Потому что он не смог убить ее. Но, может быть, еще не поздно попытаться вновь.

Однако он не мог сказать, которая из двух тайн сильнее и способна дать больше могущества. Его сожженные руки ничего не значили. Морл и сам легко проделывал такие фокусы — огонь был послушен ему.

Фейри растерялась.

— Две? Какую же выбрать?

— Наверное, ту, которую выбрал я? — подсказал Морл.

— Наверно, — согласилась девушка. — Ты был там?

— Где?

— В абсолютной реальности.

— Был. Один раз. Двадцать лет назад.

— Меня тогда еще на свете не было. Как она выглядит? Ой, — сказала она, поглядев на черные очки слепого.

— Никак не выглядит. Чтобы увидеть это, человеческое зрение не нужно. Так ты хочешь туда?

— Угу, — кивнула честолюбивая гордячка и спецагентка. — Хочу. Отправь меня туда.

Морл покачал головой.

— Не сейчас. Когда-нибудь.

— Когда? — настаивала Фейри.

— Ты подскажешь мне, когда придет время. Рано или поздно оно обязательно придет. И скорее рано, чем поздно… Сейчас можешь идти. Сегодня ты мне больше не нужна.

Сказав это, Морл снова отстранился от внешних звуков и движений, оцепенев телом и раскрыв ворота далекой памяти. Он не слышал, как возилась со своей одеждой девушка, как на дрожащих ногах шла к дверям и как пыхтел над ней в коридоре толстяк, поднимая ее, когда она упала, обессиленная им, Морлом. Он забрал у нее совсем мало. Какое-то время она еще сможет немного подкармливать его собой. Но, конечно, как он и думал, девушка проигрывала сравнение с электронным пианино. Живое так быстро истощается…

Меж тем память снова дарила возвращение в абсолютную реальность, куда он тщетно стремился все эти годы. Он побывал там единожды, в то самое время, когда рождался его сын, а вокруг стояли «опекуны» и в воздухе висели чужие, непонятные слова нечеловеческого языка. Его сын должен был пойти за ним в абсолютную реальность и, в отличие от него, остаться там навсегда. Морл не отдал его, обменяв на дюжину никчемных «опекунских» жизней.

Он хотел вернуться туда и остаться насовсем. Но отзвуки той реальности, жившие в нем, говорили, что он должен быть в мире людей, пока тот еще существует.

2077 г. Окрестности Города

Тот день запомнился Морлу как бесконечный путь в сухой пустыне, сыплющей в лицо колючим песком, царапающей горло и легкие раскаленным пламенем воздуха, погребающей неосторожных, потерявших дорогу под волнами барханов, которые лениво перебираются с места на место. Каждая песчинка доставляла ему страдания тем, что впечатывалась в сознание и в память слишком глубоко, слишком безжалостно. Собственно, память о том дне и состояла сплошь из этих злых, жестких песчинок. Песчинки складывались в нескончаемую цепочку, уходившую за край Земли, в небытие, и снова возвращавшуюся в дом, окруженный лесом, отныне ставший собственностью Морла и центром мира.

Весь мир стал его собственностью после той ночи.

Камил теперь не отходил от него ни на шаг. Спал в соседней комнате, еду готовил сам — такое хобби, объяснил, — на тревоживших покой Морла «опекунов» едва не шипел. Злата же нового слугу возненавидела. Морл попросил его не пускать девушку к нему, но присматривать на ней, чтобы чего не натворила с собой или с ребенком. Камил был дотошен и умудрялся находиться в двух местах сразу: рядом с хозяином и — тенью — возле нерадивой будущей мамаши. Был одновременно ее цербером, поясом верности и неумолимой материализацией «сухого закона». Несколько раз он вытаскивал ее из чужой постели. Бывал за то покусан и обложен искусной руганью. Много раз обнаруживал ее в компании бутылки крепкого и беспощадно разлучал с каждой новой такой подружкой. Бывал бит слабыми кулачками, исцарапан и залечивал моральные травмы содержимым отнятых бутылок. Однажды вынул ее из бассейна с ножиком в руке — собиралась перерезать вены. Был за то обмочен обильными слезами, затем послан далеко и надолго. В общем работы хватало.

Морл перестал совершать прогулки и дни напролет просиживал в кресле. Сквозь стены и перекрытия этажей он чувствовал оживление «опекунов». Они суетились по-муравьиному, и в последние несколько суток перед тем днем как будто совсем забыли о нем. Но он знал, что они ничего не забыли. Просто, как и он, они предчувствовали завершение их дела . Вернее, может быть, они думали, что это станет началом. Морл презирал их за эту ошибку.

Камилу он сказал:

— Когда они придут за мной, ты тоже пойдешь. Я хочу, чтобы ты был рядом. Плевать, какие рожи они состроят и что будут блеять. Они — мусор передо мной, запомни.

— Почему бы вам не избавиться от них, хозяин?

— Время еще не пришло. Пусть доделывают свое дело.

— Какое дело, хозяин?

— Этого тебе лучше не знать. А в общем… сам увидишь. Надеюсь, ты не упадешь в обморок от страха.

Камил пообещал не упасть.

А если все-таки и потерял сознание, то лишь на несколько минут.

В тот день он сообщил слепому, что не может отыскать девушку. Морл едва ли обратил на это внимание. Он был смертельно бледен и в испарине. Пальцы с длинными нестрижеными ногтями скребли подлокотники кресла. Камил спросил о причине. Ответа не получил. Ушел готовить ужин.

После этого заявились два «опекуна», справились о здоровье, бестолково потоптались в комнате и скоро исчезли. Морл слышал, как за стенкой они завели с Камилом занимательный разговор об экзотических приправах, повышающих потенцию, усиливающих остроту восприятия, вызывающих экстрасенсорные способности и пробуждающих магическую силу у тех, кто ею наделен. Такие разговоры, как уже убедился Морл, тоже были хобби его слуги. Но «опекуны» ничего не делают просто так. В этом он также имел возможность убедиться. И если они решили воспользоваться слабостью слуги, значит, им что-то от него нужно. Или же отвлекают внимание, заговаривая зубы. Надо бы предупредить его…

— Хозяин, — с порога заговорил Камил, — я принес вам ужин. Овощная смесь, голубой сыр, мятный чай, как вы любите.

— Поставь. Что им было нужно?

— Этим-то? — Небрежное хмыканье. — Попросили кое-какую травку. У меня хорошая коллекция приправ.

— А откуда они об этом узнали?

— Я немного поучил здешнего повара-дилетанта. Ну, как запекать томаты, сколько перца и сахара в грибной соус класть, чем запах блюда усилить, все такое. Неуч необыкновенный! Обещал ему научить искусству приправы. От него, наверно, и узнали. Я что-то сделал не так, хозяин?

— Будь осторожен. Я не хочу, чтобы тебя убрали.

— Вы хотите сказать…

— Подай мне тарелку.

Морл принялся поглощать ужин. Камил больше не спрашивал — размышлял. А может, замышлял.

После еды Морлу удалось немного поспать. Когда проснулся, ощутил непонятное неудобство в голове. Мысли разъезжались, как ноги в слякотной грязи, между висками словно поставили распорку, расширяющуюся и давящую. Мягкое содержимое черепной коробки кружилось на карусели и кувыркалось. Морл попытался встать, но его бросило назад, едва он поднялся.

И сразу же распахнулись двери, в комнату набилось десятка два человек, и все принялись галдеть в один голос. Морл с трудом сосредоточился на словах.

— Хозяин, — говорили все двадцать обеспокоенным голосом Камила, — они пришли за вами. Говорят, что вы должны пойти с ними.

— Я… знаю. — Неповоротливый язык едва пропихивал слова наружу. — Помоги… встать.

— Что с вами, хозяин? — Камил подставил ему свое плечо.

— Они… решили постра… подсра… подстраховаться. Глупые люди. М-мусор.

Камил вытащил его на себе в соседнюю комнату, где ждали «опекуны». Сколько их, Морл не разобрал. Ему показалось, что целая толпа.

— Уважаемые господа, хозяин не в состоянии идти с вами, — попытался отбить его Камил. — Сами видите.

— Зам… олчи. Я готов. Я уже… давно… готов. Н-ну. Пшли. Вперед… на бойню! С-скоты.

Неизвестное количество «опекунов» попыталось оторвать его от слуги, но Морл вцепился в одежду Камила и грозно рыкнул, ощерившись по-звериному:

— Не сметь. Он — со мной.

«Опекуны» что-то пискнули в ответ возражающее, но угрозу восприняли и больше ненужных попыток не делали. Они пошли вперед, показывая путь, слуга, невысокий ростом, покряхтывая, транспортировал пьяного в дым хозяина, который был выше его на полторы головы. Голова эта моталась на ходу из стороны в сторону, Морл сопел, тихо ругался и честно пытался самостоятельно переставлять ноги. После спуска в лифте с ним случился момент просветления, и он горячо задышал в ухо Камилу:

— Что бы ни было, держись все время в стороне. Подальше от них. И не лезь ко мне. Запомнил?

— Запомнил, — тихо ответил слуга. — Мы тоже не лыком шиты.

— А?

— Предупрежден, значит, вооружен, — пропыхтел Камил, скользящим движением дотронувшись до кармана.

Морл издал звук, похожий на карканье вороны, которая болеет ангиной. Камил скосил на него глаз и понял, что хозяин смеется.

— Забыл, как тебя хотел загрызть твой пистолет?

Камил вздрогнул, пристроил хозяина на плече поудобней и невнятно сказал себе под нос:

— Угораздило… гадючье гнездо…

Когда они пришли на место, Морла сняли со слуги, и Камил сразу же потерялся в маленькой толпе, собравшейся там. В действительности «опекунов» было не больше дюжины, но Морл с трудом мог считать. Его удерживали в вертикальном положении двое. «Опекуны» невыносимо торжественно, даже торжествующе молчали. Шелестело колесами инвалидное кресло, резко пахло сыростью, в голове гудел морской прибой.

Морл собрался с силами и оттолкнул тех, что поддерживали его. Для устойчивости широко расставил ноги. Потом обвел присутствующих слепыми белками глаз и грозно спросил:

— Н-ну?

В прошлые, неудачные разы все начиналось с мерзкого, дурманящего запаха. Но Морл и без того уже был чем-то одурманен и не почувствовал никакого запаха, кроме все той же сырости.

Туман молчания был разорван голосом главного «опекуна», паралитика Стига. Тяжелые, придавливающие к полу, распространяющие смрад незнакомые слова. От их мерного ритма, время от времени нарушаемого срывом в более высокие тона с подвыванием, Морла клонило в сон. Вялый кусок студня, который назывался мозгами, готов был растаять и растечься лужицей. Морл тряхнул головой, потом еще раз. Теперь в черепе звенели маленькие колокольчики.

Жертву уже привели. Морл закрыл от нее все свои органы чувств, бесплотные руки завязал узелком, чтобы не шарили в пространстве без спросу. Он готовился преодолеть страх рождения , и лишние ощущения были ни к чему.

К голосу инвалида присоединились и другие. Призывные слова звучали резко, неприятно, будто скрежет рушащегося здания из стеклометалла. Морл почувствовал легкое, невесомое прикосновение. Это не был человек. Человек не может прикоснуться к плоти сквозь одежду. Почему он не чувствовал этого в прошлые разы? Прикосновения успокаивали, усмиряли мысли и эмоции. Нет, не усмиряли. Мысли и эмоции просто исчезали, их точно слизывали языком.

Скоро прикосновений стало много. Они облепили все его тело, оно стало очень легким и каким-то образом одновременно тяжелым. Морл колебался, не зная, на что решиться — падать или взлетать.

Раздался приглушенный крик. Потом стон.

Что-то внутри Морла отозвалось на этот крик. С опозданием он узнал голос матери своего ребенка.

Ребенка, отданного на заклание. В качестве корма для тварей, существующих в виде прикосновений.

Каким-то образом Морл знал, что они облепили не только его, но и жертву, и ребенка в ее утробе.

Он почти увидел в своей голове взрыв эмоций. Гнев и ярость. На мгновение они вернули ему ясность мысли. Он рванулся, но тут же снова потерял контроль над собой. Прикосновения равнодушно слизнули его негодование. И тут же он ощутил, как внутри него появилось нечто. Оно было похоже на распускающийся цветок. Бутон выбросил в стороны крупные лепестки, при этом не прекращая расти, увеличиваться в размерах. Стало очень холодно. Пахн у ло почти зимним морозом. Цветок внутри Морла тоже был холодным, ледяным.

Его скрутила внезапная судорога. Он вдруг обнаружил, что цветок растворяет его тело изнутри. Точнее, засасывает в себя, как в воронку. Когда воронка поглотит его полностью, настанет очередь пока еще живой жертвы. Твари-прикосновения позаботятся об этом. Морл снова рванулся, пытаясь вывернуться наизнанку, выскочить из самого себя.

И на последнем издыхании, призвав спасительный огонь, отправил в воронку, впереди себя, всех до единого «опекунов». «Подавитесь», — сказал он тварям-прикосновениям, и сразу вслед за этим ледяной цветок сжал его своими лепестками.

Морл осознал себя падающим куда-то. В какую-то бездонную невесомость. Потом он понял, что не падает, а скользит по наклонной плоскости, как по ледяной горке, все быстрее и быстрее. Скольжение было беззвучным и неощутимым.

Потом его куда-то вынесло. Он понял это по тому, что внезапно прекратилось движение и можно было даже встать. От дурмана в голове не осталось ни следа. Мысли стали четкими, звенящими, прозрачными.

Морл выпустил на волю свои бесплотные руки. Они летели в пространстве и щупали пустоту.

Там, где он очутился, не было ничего. Вряд ли даже было само пространство. Скорее всего, иллюзия стереотипного человеческого восприятия. К тому же случайного. Ибо Морл был здесь случайным гостем. В отличие, например, от сгинувших в этой пустоте «опекунов».

Впрочем, он знал, что его случайность неслучайна. Просто он должен был побывать тут, в этой реальности несуществования. А потом вернуться назад. Прихватив с собой часть здешней пустоты, чтобы она стала его душой , властвующей над миром людей.

Он вернулся. Воронка выплюнула его в том самом месте, откуда забрала. В подвале было тихо. Обострившимися как никогда чувствами Морл, едва только прошел миг смятенности после возвращения, воспринимал теперь гораздо больше, чем прежде. Он мог слышать, как какой-то небольшой зверь прорывает недалеко ходы в земле. Мог ощущать запахи окружавшего дом леса. Распознавал страх, копошившийся в углу. И слабые токи гаснущей жизни возле алтаря.

— Вставай! — повелительно сказал Морл слуге. — Перережь глотку своему страху и займись ребенком. Если он умрет, ты умрешь следом.

— Хозяин, — пролепетал напуганный слуга, распластавшийся на полу.

— Быстро! — прикрикнул Морл.

— Иду, уже иду, хозяин. Не сердитесь.

Камил поставил себя на ноги и приблизился к умирающей девушке. Она лежала на спине, окровавленные лоскутья взрезанного живота шевелились, будто клубок змей. Слугу затошнило.

— Блевать будешь потом, — сказал Морл. — Вытащи ребенка.

Камил отворотил голову в сторону и с гримасой запустил руки внутрь женского тела. Нащупал плод и осторожно извлек наружу. Ребенок был красно-синего цвета, сморщенный, уродливый.

— Зажми пальцами пуповину, перережь и завяжи, — распоряжался Морл, следя за род и нами сына слепыми белыми глазницами.

Дрожащими руками Камил перерезал ножом толстую склизкую веревку, соединявшую ребенка с матерью. Кое-как перевязал полоской ткани, оторванной от шейного платка. Снял с себя рубашку и завернул в нее скользкую крошечную плоть.

— Мальчик, хозяин! — не слишком бодро сообщил он.

— Знаю. Почему он молчит? Встряхни его.

Камил легонько подкинул сверток на руках.

— Еще. Держи его вниз головой.

Наконец раздался слабый писк, похожий на плач котенка.

— Дышит, — облегченно сказал Камил.

— Его имя будет Дан, — заявил Морл. — Унеси его, вымой и накорми.

— Хозяин, — несмело позвал слуга. — А девушка? Она еще жива.

— Утром похоронишь ее.

— Как же… — изумился Камил, не закончив фразы.

— Делай что я велю, — резко бросил Морл. — Уберешь здесь все и наглухо запечатаешь дверь. Потом разгонишь всех бездельников, оставшихся в доме. Ты понял?

— Да, хозяин. — В голосе слуги снова полыхнул страх. — Вопрос, — он сглотнул, — можно?

— Коротко, — нетерпеливо разрешил Морл.

— Куда… куда они все делись? — выдавил Камил.

В подвальной зале находились только четверо: Морл, слуга, полуживой ребенок и умирающая девушка.

— Что ты видел? — спросил в свою очередь Морл.

— Двенадцать живых факелов. — Камил вспомнил, как на «опекунов» набросилось выпрыгнувшее ниоткуда пламя, и содрогнулся, едва не выронив из ослабевших рук ребенка. — Потом… хозяин, вы стали прозрачным и вдруг исчезли совсем, — потрясенно продолжал слуга. — И эти… они тоже исчезли. Совсем. Даже трупов своих не оставили.

Кроме собственных трупов, они забрали с собой даже инвалидное кресло главаря.

Тогда-то Камил и повалился на пол, обмерев от ужаса и помрачившись сознанием. А когда очнулся, Морл во плоти уже снова стоял напротив.

— Они больше не существуют, — сказал Морл. — Я уничтожил их. Они ожидали другого, но получили то, что заслуживали собственной тупостью. Однако они исполнили свое назначение. Бог пришел в мир. Я — бог. Ты должен быть доволен тем, что служишь богу.

— Да, хозяин, — едва слышно прошелестел Камил.

Морл, замолчав, направился к выходу. Возле двери остановился и не поворачиваясь сказал:

— Помни, если ребенок умрет, ты последуешь за ним.

Камил обреченно посмотрел на недоношенного лилового уродца. Тот уже перестал пищать, только беззвучно разевал слишком большой для такого крохи рот.

— Только попробуй помри, лягушонок, — пригрозил ему Камил.

Подошел к истерзанному телу девушки и одним движением ножа окончил ее мучения.

Часть II

Глава 12

2097 г. Город

Поначалу не было ничего примечательного. Эскалатор вывел на следующий этаж. Кроме толстого слоя покрывающей все пыли и провисающих от собственной тяжести клочьев паутины, одиннадцатый ничем не отличался от десятка нижних этажей. Мистическая тишина, давившая на Кубика внизу, здесь позорно отступала под натиском звуков его шагов. Смущенный, испуганный собственной смелостью и нахальством, он постепенно избавлялся и от страха, и от неуверенности. Странное табу, наложенное кем-то на верхние этажи, начинало казаться предательским обманом.

Или, может быть, все самое ужасное находится выше? Впереди еще четырнадцать этажей. Вспомнив об этом, Кубик снова вжал голову в плечи и стал двигаться осторожнее.

Следы в пыли были повсюду. Очевидно, незнакомый лазутчик тоже шел наугад, без определенной цели. Или, наоборот, искал нечто определенное, не зная, где оно находится.

Кубик отвлекся от следов своего предшественника и сосредоточился на дверях. Все были заперты. У него в кармане лежали карт-ключи только от собственного рабочего кабинета, личных двух комнат (всем сотрудникам Центра полагались, кто хотел — имел также квартиру в городе) и некоторых служебных помещений общего доступа. Он перепробовал их все на нескольких здешних замках, но не добился успеха. Только после сообразил, что глупо было и пробовать. В каждом электронном замке индивидуальный код, такой замок даже взломать невозможно, срабатывает блокиратор.

Кубик обошел весь этаж, добрался до общего туалета. Сортир тоже был замурован. Кубик покачал головой и вернулся к эскалатору. Поднялся на следующий этаж, также перекрытый знаком «Проход запрещен».

Та же картина. Пыльная пустота. Но кое-где на дверях он обнаружил таблички со странными надписями. Одна, например, гласила, что за дверью, на которой она висит, прячется «Совет по прикладным разработкам». За другой находилось какое-то «Патентное бюро». Дальше друг за другом шли «Комитет по делам образования», «Наука и искусство», «Отдел оповещения и пропаганды» и непонятное «СМИ». Последнее почему-то напугало Кубика, он поспешно удрал обратно к эскалатору и перелез через уже знакомую запретительную вывеску.

Тринадцатый этаж целиком занимали какие-то «министерства». Кубик насчитал их не меньше трех десятков. Министерство шоу-культуры, министерство просвещения, министерство экстрасенсорики, министерство астрологии, министерство здорового питания, министерство сексуальной культуры, даже министерство платежных средств.

Ошалев от министерств, Кубик сбежал от них на четырнадцатый этаж. Здесь жили в основном «Комитеты». Он так и не разобрался, выше они по рангу министерств или ниже. Комитет по проблемам роботехники и фантомов, комитет чрезвычайных ситуаций, комитет по делам беспризорных несовершеннолетних.

Голова у него уже шла кругом от этих невразумительных словесных сочетаний и скрытых за ними тайн. Он посмотрел на часы и решил немножко передохнуть. Нашел возле очередного комитета несколько пластиконовых кресел, сел и стал думать.

Мысли были тяжелые и неприятные. «Раф, наверно, подпрыгнет до потолка, когда я ему расскажу», — подумал Кубик и в тот же миг подпрыгнул сам. Не до потолка, но очень похоже вышло. А как не подпрыгнуть, если в полном безмолвии ни с того, ни с сего вдруг раздается громкий выстрел! Звук шел из-за поворота в метре от его кресла, и Кубик, подскочив как на пружинке, замер, пораженный. Прямо на него из поперечного коридора шел человек. Одну руку он прижимал к груди, и под ней на светлой одежде расползалось красное, очень нехорошее пятно. В другой руке мужчина держал крупнокалиберный пистолет-пулемет, целя им прямо в Кубика. Шел он покачиваясь, наклонившись вперед, и ноги норовили заплестись друг о дружку. Но оружие свое он держал крепко, и на Кубика смотрел безжалостно.

Кубик стоял не шелохнувшись, выпятив глаза. Незнакомец имел явные и твердые намерения убить его.

«Табу! — панически сообразил Кубик. — Это оно!»

Страшное табу в человеческом облике все приближалось, пригвоздив Кубика ужасным взглядом к месту. Он попытался что-то сказать, но услышал только какой-то писк. Сначала подумал, что это заговорило табу. Однако оно молчало и рта не раскрывало. Кубик догадался, что трусливый писк принадлежал ему самому.

Кара была уже в двух шагах. Он не мог даже зажмуриться — парализовало.

Один шаг. Ствол коснулся Кубика, но тот его не почувствовал и смотрел, разинув рот, как оружие беспрепятственно уходит внутрь него. За пистолетом последовала рука. Незнакомец со зверской физиономией глядел Кубику в глаза, пока было можно. Затем расстояние между ними сократилось до нуля и начало уходить в минус.

Табу прошло сквозь пораженного ужасом Кубика, не причинив никакого вреда. Позади была только стена. Кубик заставил себя повернуться. Табу прошло сквозь стену, исчезнув, оставив после себя только запах холодной сырости.

Не помня себя, он взял с места разбег и на большой скорости ринулся к эскалатору. Перепрыгивая через ступеньки, понесся наверх. Остановился где-то между двадцать вторым и двадцать третьим этажами, перевел дух и похвалил себя за смелость: все-таки присутствовала в нем жилка авантюриста, не позволившая с позором сбежать на десятый, обитаемый, уровень. «Жуть какая, — думал он, дрожа. — Все, три этажа осталось. Быстро обойду и назад».

Но быстро не получилось. На двадцать четвертом он изумленно застыл возле двери с табличкой «Архив». Незнакомое слово не рождало никаких намеков на смысл или хотя бы ассоциативный ряд.

Ассоциативный ряд, причем очень недвусмысленный, вызывала другая вещь. Нижняя часть двери вместе с замком отсутствовала. Точнее говоря, она лежала рядом в виде отдельных толстых кусков. Кубик в большой задумчивости поднял один кусок и легко разломил пополам. Замок лежал тут же — неповрежденный. Все-таки электронный замок вещь надежнейшая, проверенная. Продукт тонких технологий.

«Чем же это ее так?» — спросил себя Кубик, пошевелив ногой обломки двери. Но думать об этом было бессмысленно — таких технологий он не знал, да и никто другой в мире тоже. Прочный люминосплав просто не может вот так разваливаться в руках на куски. Даже от старости.

Гораздо более смыслосодержательным был вопрос «Кто?». Кубик не сомневался в том, что грубый взломщик и «первопроходец», оставивший всюду следы, — одно и то же лицо. Но теперь он ясно понимал, что это не мог быть ни ирч, ни горл. У тех и других уважение к запертым дверям в крови. Тех и других не заинтересовала бы до такой степени комната с нелепым именем Архив. Сим тоже отпадает. Симы придурковато миролюбивы и никогда не буянят, тем более ничего не ломают, тем более с таким садизмом. Посторонние с улицы как будто исключаются.

Остается что? Единственный возможный вариант — посланец Божества. Не исключено, что Божество снаряжает его сюда, в Центр, не только за своими супругами, но и по другим, очень загадочным, надобностям.

Что это за надобности, Кубик и собирался выяснить. Но прежде чем решиться исследовать тайну Архива, немного погулял по этажу, набираясь мужества и присматриваясь к другим дверям. Однако таблички на них лишь привели его в еще больший трепет своей абсолютной непостижимостью. Глубоким мистицизмом, более того, настоящим, непридуманным колдовством попахивало от дверей, названных, к примеру, «Сектор прогнозирования» или «Группа футурологического развития и моделирования», или еще как-нибудь заковыристо. Кубик решил, что с него хватит, вернулся к пролому и нырнул внутрь.

Комнатка оказалась крошечной и на первый взгляд разочаровывала. Один угол занимал стол и пара кресел. Остальные шесть квадратных метров или около того были уставлены стеллажами. На полках стояли впритирку серые пластиконовые футляры с какими-то цифрами на боках. Следы посланца Божества вели к ближайшему стеллажу — он был полностью очищен от футляров. Посланцу пришлось потрудиться — унести все за один раз он, конечно, не мог. Об этом свидетельствовали следы, многократно умноженные.

Кубик обошел пустой стеллаж и провел рукой по запыленным футлярам соседнего. Прочел стоявшие на них числа: «01.2083», «02.2083», «03.2083». Полкой ниже: «12.2084», «11.2084», «10.2084». Кубик счел это кодом, вытащил один футляр и раскрыл. В специальном гнезде лежал компьютерный кристалл — надежное хранилище записанной информации. Кроме кристалла, внутри находилась толстая, скрепленная сбоку пачка бумаги. Кубик пролистнул страницы. Очевидно, это была распечатка кристалла. На первом листе стояло: «Апрель 2085 г. Сценарий „Вечная Атлантида“. Смпрзв. мтмрф. 5 %».

Кубик потрясенно смотрел на надпись, не веря глазам. То, что он держит в руках прошлое, не вызывало сомнений. Безусловно и очевидно было также то, что он держит в руках бомбу. От которой полетит вверх тормашками вся ортодоксия ирчей. По крайней мере, очень большой кусок ортодоксии, объявлявшей прошлое мифом и иллюзией.

Прошлое существовало!

Другой вопрос, насколько давнее это прошлое. Ни горлы, ни ирчи не вели счет лет, ибо подобное занятие было абсурдным. Года ничем друг от друга не отличаются. Кто может сказать, какой год считать первым, а какой три тысячи седьмым? И что изменится, если 2084-й назвать 4047-м?

Видимо, древние думали иначе. Но поди установи теперь, какой сейчас идет год по их системе подсчета. Кубик облазил все стеллажи и выяснил, что самые ранние футляры — 2080 года, а самый последний — июня 2092-го. И, конечно же, это ни о чем ему не говорило. Пустая информация.

Он сел за стол, снова раскрыл футляр с «Вечной Атлантидой» и стал читать с первой страницы.

Все здесь было загадкой. Начиная с удивительной цифры 5 %. За год работы Кубика в Центре процент самопроизвольной трансформации реальностей составлял от шестидесяти до девяноста восьми в предпоследней из них — в «Торжестве справедливости». Статистика — вещь очевидная и неоспоримая. Статистика говорит, что меньше шестидесяти не бывает. Не должно быть. Любой реал прогрессивно развивается в соответствии с законами природы и демократическими принципами. Если он не развивается, значит, в сценарии допущена базовая ошибка, повлекшая за собой потерю человечеством своего главного демократического права — права на свободу и самовыражение. Разумеется, в далеком прошлом (теперь уже не мифическом) человечество пребывало в рабстве, было повязано узами необходимости. Но Конкурс все изменил!

Вероятно, решил Кубик, сознание людей в те годы было еще зашоренным, консервативным, не изжившим наследия темного прошлого.

И это была самая простая из загадок. Дальше загадки поехали аттракционным паровозиком, наезжая друг на друга, переплевывая по степени невозможности и необъяснимости.

Кубик зарылся с головой в несколько распечаток из разных футляров, перелезал из одной в другую и обратно, делал записи на хэнди, отчаянно хватался за голову и предательски игнорировал завывания голодного желудка. Когда за окном стемнело, попробовал включить свет. Как ни странно, удалось.

Уже глубокой ночью он ощутил упадок сил, запихнул распечатки обратно на полки и вылез в темный коридор. С собой прихватил пару футляров в качестве доказательной базы. Хотя что и кому доказывать, пока не решил.

Спускаясь по эскалатору в полной темноте и страшно зевая, Кубик предвкушал, как завтра удивит Раффла, представ перед ним живым, здоровым и нагруженным сенсациями. И вдруг услышал посторонние звуки. Этаж был примерно пятнадцатый, и он мгновенно одеревенел, вспомнив о жутком призраке четырнадцатого уровня. Крепче прижал футляры к груди и вытянулся в струнку, вслушиваясь.

Поначалу звуки казались зловещим стенаньем. Но, постояв немного, Кубик начал различать в них жалостное подвывание и всхлипы. Тогда он спустился на половину эскалатора, убедился в правильности предположения и к двери четырнадцатого этажа подошел уже не таясь. Коридор был темен, но Кубик знал, где расположена световая панель, приложил палец и от яркой вспышки зажмурился.

Когда глаза привыкли, он увидел сидящего возле стены на полу человека и сразу узнал его. Красное пятно на груди, пистолет в руке дулом книзу.

— Эй, — позвал Кубик. — Ты чего?

— Ничего, — угрюмо ответил тот, отворачиваясь.

— Ты чего тут нюни распустил? — наседал Кубик.

— Тебе какое дело? — Видение махнуло пистолетом. — Иди куда шел.

— Мне большое дело. Отвечай, кто ты такой и почему на людей набрасываешься. — Кубик сделался суров и хмур, как и полагается дознавателю.

— Вот пристал! Привидение я, не ясно, что ли? Нам положено набрасываться и стращать. — Призрак зло посмотрел на Кубика и добавил: — И чего ты только сюда приперся? Сидел бы внизу со своими, и никаких проблем.

— Каких проблем?

— Таких! — окрысился призрак. — Привидений не существует. А теперь я из-за тебя, придурка, должен существовать. Ходят тут всякие!

Кубика очень озадачило это обвинение.

— Что-то я не понял. Кого не существует?

Привидение издало звук, похожий на скорбный вздох, и принялось втолковывать:

— Ну как мы можем существовать, если приходим из такого места, в котором ничего не существует? Каждое привидение должно сначала заработать свое личное существование. Для того мы и набрасываемся на всяких придурков, вроде тебя.

— Зачем? — опять не понял Кубик.

— Чтобы ввести в соблазн, чего тут неясного? Просто ужас, какие вы, люди, глупые… Соблазнившись, вы начинаете в нас, в привидений, верить. И этим даете нам существование.

— Значит, ты теперь существуешь? — уточнил Кубик.

— Наконец доперло.

— Но тебе это почему-то не нравится. Поэтому ты распустил сопли. Так?

— Видел бы ты свою морду, когда я тебя соблазнял, — не остался в долгу призрак. — Почему мне это должно нравится? Я и место для себя специально тихое выбрал, чтобы никаких людей. А тут ты на мою голову.

У Кубика родилась светлая мысль.

— Но я же не первый, кто сюда проник. До меня тут был… один. Что ж ты на него не набросился? Может, он сам тебя насмерть перепугал, а?

— Не родился еще такой человек, который напугал бы привидение, — гордо сказало привидение.

— А это был человек? — подхватил Кубик.

— Кто ж еще?

— Как он выглядел?

— Ниже тебя ростом, толще в три раза, и волос на голове меньше.

— Он светился?

— Чего? — вытаращилось привидение.

— Значит, не светился, — констатировал Кубик. — Я так и думал.

Конечно же, «столб света», напугавший свидетелей пришествия посланца Божества, был всего лишь хитроумной маскировкой.

— Он начал в меня стрелять, — пожаловался призрак. — А когда понял, что я не собираюсь помирать от его пуль, плюнул и выбросил меня из головы. Я не смог его соблазнить. Он слишком толстокожий. Сначала я расстроился, а потом обрадовался тому, что могу и дальше не существовать. И тут являешься ты! — с упреком закончило привидение.

— Так почему ты не хочешь существовать?

— Я хочу домой. Не гожусь я в привидения. У меня нет этой… воли к жизни и к власти… Упокой меня, а? — Привидение жалобно посмотрело на Кубика.

— В смысле? — растерялся Кубик.

— Ну, отпусти меня.

— Да пожалуйста. Я тебя не держу.

— Не так. — Привидение недовольно покачало головой. — Всему вас учить надо. И что за народ глупый пошел. Вот, говорят, раньше было да-а… В общем так. Нужно три раза плюнуть и нарисовать в воздухе две палочки, сначала вертикальную, потом поперек нее. Можешь еще на словах что-нибудь от себя добавить. Давай.

— А куда плевать?

— На меня. И рисовать тоже на меня. Ну давай быстрей, не томи.

Кубик плюнул и нарисовал. Привидение заколыхалось, попрозрачнело и, наконец, без следа расточилось в воздухе.

— Эй, ты где? — позвал Кубик, оглядываясь. Призрак не ответил. Наверное, и вправду ушел домой, туда, где ничего не существует.

Кубик еще немного подождал, прислушиваясь, а потом тоже пошел домой, на свой родной девятый этаж — спать и видеть умные сны.

Проснулся поздно — далеко за полдень. Как выяснилось — проспав все на свете. Когда, умывшись, одевшись, позавтракав и обдумав дальнейшие действия, он покинул свою маленькую служебную квартирку, ему показалось, что вокруг совершенно вне очереди поменялся реал. Самым решительным и радикальным образом. Ибо, как известно, трансформации мира никогда не затрагивали Центр — и вот на тебе, затронули.

Это был удар ниже пояса. Жестокий и необъяснимый.

Этажи и коридоры были взяты под охрану вооруженными людьми с черными повязками на руках. По крайней мере, на той половине здания, которую занимал клан ирчей. К горлам Кубик заглянуть не рискнул. Да и не успел. Его остановили на первом же охранном посту, нацелили в живот ствол лучевого ружья и приставили к голове идентификатор. Узнав в перегородившем дорогу человеке старшего статистика Флоппа, только немного помятого, с заплывшим синевой глазом и набычившегося, Кубик возмутился:

— Флоппи, что за фигня?!

Старший статистик сделал вид, будто не знает его.

— Номер кью-ар-три-семь-пять-четыре-ноль-девять-икс-пи, возраст двадцать пять, пол мужской, куда направляетесь?

— Не твое дело, — огрызнулся Кубик, как давеча призрак. — Пропусти!

— Должен предупредить, — Флопп угрожающе свел жидкие брови к переносице, — что все передвижения по территории Центра лиц, не имеющих пропуска образца ноль-шесть-три за личной подписью президент-генерала Дива, подлежат фиксированию. Потрудитесь доложить, куда направляетесь.

Кубик жадно глотнул воздуха.

— КОГО за подписью? Какого еще… Да объясни же наконец, что за дела. Кончай придуриваться, Флоппи!

Старший статистик как бы нехотя снова нацелил ствол на Кубика.

— Я тебе не Флоппи. Сержант внутренней охраны Флопп. За оскорбление на посту могу в рыло дать. За неуважительное отношение к президент-генералу клана могу и оружие применить. В последний раз спрашиваю, куда идешь?

— А если не скажу? — задумчиво спросил Кубик.

Флопп немного посоображал и сказал:

— Да и хрен с тобой. Все равно без пропуска далеко не уйдешь и никуда не попадешь.

— Флопп, — взмолился Кубик, — ну скажи ты мне… тьфу, сержант Флопп… это что, реал поменялся? На внутренней территории? А?

— А ты где раньше-то был? — Флопп проявил слабый интерес.

— Вчера — в городе, — соврал Кубик. — Сегодня — спал.

— Спал, — хмыкнул Флопп. — Тут власть менялась, а он дрых.

— Как власть менялась?! — воскликнул Кубик. — А конституция клана?!

— Поправку внесли, — флегматично сказал Флопп.

— А этот… Див, он кто? В смысле раньше?

— Второй советник третьего заместителя. — Флопп понизил голос. — Из антигорловской партии. Вся эта заварушка — из-за горлов.

— Как так?

— На них не только Бин работал. Целая резидентура была. И в Совете Высших, и во всем клане. Шпионили и влияние горлов распространяли. Ну, президент-генерал теперешний и поднялся, чтоб заразу эту всю выжечь.

— Что ж он по закону не пошел? К Оракулу?

— Оракул ставленника антигорловского вчера зубами пометил. Наверно, горлы Оракула тоже завербовали, — ухмыльнулся Флопп и сразу снова нахмурился. — Ты давай, если не хочешь неприятностей, иди пропуск получай и назначение. Мне на посту не положено с посторонними трепаться.

— Я не хочу назначение, — сказал Кубик. — Я хочу заниматься своим делом, а не охотиться за шпионами.

— А может, ты и есть шпион? — Флопп сузил глаза, придирчиво осматривая подозрительного Кубика и прицеливая лучемет. — А может, тебя все-таки подпалить на всякий случай?

Кубик не успел ответить. Раздался грохот, и в коридор со стороны эскалаторов носом в пол влетел человек. Быстро поднялся и с ужасным воплем понесся прямо на охранный пост:

— Спасите! Оракул сбежал! Он голодный, злой и загрыз Боша! Он сожрет нас всех!

Кубика известие ошеломило. Флопп открыл рот от удивления и даже не попытался потребовать у пробежавшего мимо них пропуск. Только растерянно поворачивал голову то в одну, то в другую сторону коридора. Наверное, решил, что Оракул гонится за этим несчастным, но, конечно, не побрезгует закусить и случайно подвернувшимся сержантом внутренней охраны. Через полминуты страшного ожидания инстинкт самосохранения поборол чувство долга, и Флопп потрусил вслед за убежавшим. Кубику же сообщил:

— Он не подчинился требованию остановиться. Ты свидетель.

— Флопп, отдай ружье, — безнадежно крикнул Кубик.

Сержант на бегу повернулся и пригрозил кулаком.

Кубик медленно двинулся в другую сторону, ту, откуда смутно слышался шум и гам. Вышел на лестничную площадку и прислушался. Крики доносились сверху. Кубик ступил на ленту эскалатора, ежесекундно готовый броситься наутек, если заслышит щелканье зубов Оракула.

Бежать не пришлось — вопли наверху отдалялись, уходили в глубину этажа. Кубик выглянул в холл. На полу возле оконной панели лежало тело — безобразно порванное, оплывающее кровью. Лицо отсутствовало, но, видимо, это и были останки задиры Боша. Симы еще не явились, чтобы унести тело, либо их просто не успели вызвать. Нововведение в виде охранного поста здесь, очевидно, тоже свернулось из-за сбежавшего зверя. Или здешним сержантом был Бош. Кубик отправил сообщение в медчасть со своего хэнди и двинулся вслед за откочевавшим Оракулом и его, судя по доносившимся воплям, загонщиками.

Сзади затопали чьи-то ноги. Кубик оглянулся. Его нагонял Раффл.

— Это не Оракул, — крикнул тот сходу. — Я хотел привести сима, к нему приставленного. Эта сволочь ткнула пальцем в клеть и отказалась поднять жопу со стула. Зверь на месте, я сам слышал.

— Кто же загрыз Боша? — удивился Кубик.

— Почем я знаю. Сейчас увидим.

Несмотря на дикость и нервозность ситуации, Кубик не преминул с удовлетворением отметить, что у Раффла нет черной повязки на руке.

— Ты получил пропуск? — спросил он.

Раф кивнул.

— И назначение?

Снова кивок.

— Чем же ты теперь занимаешься? — стараясь сохранять невозмутимость, выпытывал Кубик.

— Тем же, чем и раньше. Прежнего никто не отменял. Плюс кое-чем еще, — туманно ответил Раф.

— Секрет? — Кубик скептически хмыкнул.

— Военная тайна. Ты что, еще не понял — у нас ВОЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ.

— Я понял, — серьезно сказал Кубик.

А потом, добавив «Ой!», вытаращился на монстра, злобно клацавшего челюстями на кучку черноповязочников, которые теснили его в угол при помощи дистантных шокеров, лучеметов и ручных пулеметов. Оружие не причиняло чудовищу видимого вреда, но, очевидно, ему была неприятна эта щекотка и излишнее внимание к своей особе. Выглядел зверь хотя и мелковато, зато устрашающе. Всего примечательней была голова, похожая на большой капкан с клыками и отсутствующими совсем глазами. Позади монстра по полу елозил его длинный хвост, напоминающий толстую металлическую цепь.

На каждый плевок оружия зверь остервенело лязгал зубами, вздыбливал хвостину, бил когтями в пол и гнусно взревывал. Звуки, производимые чудовищем, действительно были точь-в-точь как те, что издавал накануне Оракул, недовольный тряской своего жилища.

— Мужики, это не Оракул, — оповестил всех Раффл. — Оракул дрыхнет в своем бунгале.

— А хрюкает как Оракул.

— А может, у нас теперь будет два Оракула? Чтоб по очереди выступали.

— Ну, тварь, ну, зараза. Как ее поймать-то?

— Сеть нужна. Металлитовая.

— Не, плазмой его надо. Чтоб мокрого места не оста…

Тем самым тварь доказала, что она разумна и принадлежит к мудрому, безглазому, как выяснилось, племени Оракулов. Хотя непонятно было, где у нее мозги помещаются. Голова — сплошная пасть. Рыкнув особо душераздирающе, зверюка взвилась в воздух, захлестнула хвостом обидчика, предложившего убить ее плазмой, и откусила ему половину черепа. Остальные в страхе шарахнулись от неосторожного, кто-то нажал на пуск лучевого ружья, и тело, не успев упасть, поджарилось верхней частью до угольной черноты.

Зверь отпрыгнул к оконной стенке, громыхнув цепью хвоста. Из широко раскрытой пасти капала человечья кровь и мозговая жидкость.

Охотники на Оракулов, столпившись и опустив оружие, подавленно молчали. Кое-кто потихоньку отступал, пятясь задом.

— Может, ну ее к дьяволу? — предложил кто-то.

— Пусть гуляет тут и жрет всех подряд, да?

— Так ведь Оракул же, — последовало унылое возражение. — Будет жрать недостойных. Он, наверно, и пришел для этого — чтобы очистить клан от прихвостней горлов.

— Чего ж он раньше не приходил? А если его, наоборот, горлы как раз натравили на нас? Отменить чтобы новый порядок и предателей опять нам на шею насажать.

Кубик незаметно отодвинулся в сторонку. В голову пришла интересная идея, и нужно было ее опробовать, невзирая на кажущуюся нелепость. Конечно, хищный монстр, скрежещущий железными челюстями, откусывающий головы, совсем непохож на привидение, но вдруг… Вдруг Оракулы тоже приходят из тех краев, где ничего не существует?

Стараясь не привлекать к себе внимания, Кубик трижды плюнул в сторону Оракула, начертил в воздухе две пересекающиеся линии и с чувством добавил от себя вполголоса: «Проваливай, гадость!».

Результат потряс до глубины души. Оракул зашипел, прыгнул, туша его пробила десятимиллиметровое небьющееся стекло окна и полетела вместе с осколками вниз.

— Куда это он? — спросил кто-то.

Несколько человек бросились к звездообразной дыре, пожелав проследить путь Оракула. Раздался удивленный свист.

— Что там? Где он?

— Черт, ничего не видно.

— Да там и нет ничего. Он испарился.

— Как это испарился? Дай посмотрю.

— Точно говорю. Он в воздухе пропал. Сгинул.

Охотники за Оракулами разом загалдели, пытаясь убедить друг дружку в том, что либо у кого-то что-то неладно со зрением, либо Оракул перехитрил их и удрал. Наверное, испугался. Во всяком случае, им теперь положена награда за победу над чудовищем и знать об этом должны все.

У Кубика отчего-то начали дрожать колени. Он поспешил унести ноги с места побоища, спустился на этаж ниже, прошел по пустому коридору. Сержант Флопп, судя по всему, до сих пор преследовал перепуганного нарушителя пропускного режима. Из-за всей этой истории с Оракулами Кубик забыл, куда направлялся первоначально, до того как вошел в контакт с новым режимом в лице свежеиспеченного сержанта. Он вернулся к себе в квартирку, бросил грустный взгляд на футляры из «Архива», заказал комбайну стакан бодрящего коктейля.

Выхлебав пахнущее мылом пойло, ощутил прилив сил и ума. Стало ясно, что ему позарез нужно в учебный блок. Только там, в локальных базах, хранилась вся информация, касающаяся Центра, его работы, обоих кланов, внутриклановых систем, законодательств и ортодоксий. Там же новички обучались служебному профилю, и все желающие повышали квалификацию. Кубика сейчас интересовала мифология возникновения и былого существования Центра, если таковая вообще имеется в компьютерах, а также некоторые логические моменты ортодоксии. Он собирался отыскать в них основополагающую ошибку — корень всей остальной лжи.

Но военный переворот смешал все карты. Флопп ясно дал понять, что без пропуска его наверняка не пустят. А пропуска не дадут без согласия активно сотрудничать с новой властью. Тогда как новая власть, воюя против выявленного в клане мракобесия, в действительности сама еще глубже увязает во мраке лжи, наивного шарлатанства и суеверного фанатизма. Такая власть Кубика совсем не устраивала.

В конце концов, он не сомневался, его, конечно, вынудят получить этот кретинский пропуск. Либо… либо! Что они делают с несогласными и горловскими агентами влияния? Уничтожают? Нет. Смертная казнь запрещена. Закон природы. Вышвыривают из клана? Из Центра человека живым не вышвырнешь. Законы природы позаботились и об этом. Изменяющийся мир изгоя не примет, и следующий реал вернет его на службу. Остается только путь в горлы. Вынужденное предательство.

Входная дверь издала сигнал. Экран компа продемонстрировал гостя. Скромно жмущийся с ноги на ногу, смущенный, на себя не похожий Раффл. Кубик впустил его.

— Вот ты куда упрятался, — сказал Раф, шаря расходящимися глазами по сторонам. — А я тебя ищу. Теперь вот нашел.

Кубик внимательно на него посмотрел. Он знал: когда Раф становится похож на идиота, это означает, что его посетила великая идея, но воплотить оную идею в жизнь одному ему не под силу и требуется помощь.

— Э… ты как? — спросил Раф.

— А как я должен быть?

— Ну… понятно. А вообще как дела? — Раф ходил по комнате и заглядывал в каждую щель, которая почему-либо казалась ему интересной.

— Скажи, меня без пропуска в учебный блок пустят? — спросил Кубик.

— Не-а. Никуда не пустят. Ни в статконтроль, ни в инфподдержку, ни в мониторинг. Сомневаюсь даже, что в виэртеку пустят. Только в одно место пустят.

— Общие сортиры?

— Не. Приемную Перв… президент-генерала. Он лично выдает пропуска. Вместе с удостоверением нового дополнительного статуса. Всех дел на десять минут. Детектору лжи вообще минуты хватает. Определитель скрытых наклонностей за пять минут тебя обнародует. Хорошая машинка, правильная… А у тебя что, проблемы с лояльностью? — спохватился Раф.

Кубик угрюмо промолчал, отворотившись.

— Так, — сказал Раф, принимая деловой вид. — Понятно. Тогда вот что. Будем делать из тебя героя. Завышать, значит, самооценку. Это дело полезное, когда нужно вытряхнуть разные неконструктивные глупости из башки.

Кого ты хочешь из меня делать? — испугался Кубик.

— Укротителя Оракулов, — скромно потупив глаза, ответил Раффл. — Можно было бы, конечно, представить тебя заклинателем Оракулов, но, боюсь, в текущей конъюнктуре это не проканает. Слишком отдает мистицизмом. А от мистицизма до Божества, сам понимаешь, — полшага. Нет, не проканает. Значит, будешь укротителем. К законам природы это намного ближе. И не пялься на меня так чистосердечно. Что же я, не видел, как ты разделался с этой тварью? Все я прекрасно видел. Только у меня будет встречное предложение. Верней говоря, просьба. Как к другу. Перед тем как ты станешь официально укротителем Оракулов, помоги мне войти в Совет Высших.

Кубик испугался еще больше.

— Ты… ты серьезно?

— Это мой шанс, — очень серьезно подтвердил Раффл. — Ну и твой, конечно. Человек, повелевающий Оракулом, столпом конституции ирчей, не может подвергаться сомнениям в лояльности. Скорее всего, детектор лжи тебе не грозит. А новое назначение — вот же оно, налицо. Ну как, отличная идея?

— Мне кажется, — запинаясь, заговорил Кубик, — я тебя сейчас разочарую. Я не умею заклинать Оракулов. И укрощать тоже.

— Я видел, — напомнил Раф, с укоризной покачав головой.

— Я тоже видел, — возразил Кубик. — Мы оба видели, как чудище отправилось туда, откуда они все приходят к нам. Помнишь, ты говорил, что Оракул пролез к нам из другого мира? Я, сам не знаю как, отправил этого его родича обратно. Вот и все.

Раф подумал и спросил:

— Значит, ты можешь услать на фиг нашего Оракула?

— Наверно. — Кубик вдруг побледнел. — Как ты думаешь, если я это сделаю, в клане начнется полная жопа? — И добавил, передернув плечами: — Столп конституции. Бр-р!

— Очень может быть, — раздумчиво ответил Раф. — Хотя у прези