/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary, thriller / Series: Интеллектуальный бестселлер

АУТ

Нацуо Кирино

Впервые на русском — знаменитый психологический триллер, ставший международным бестселлером, современный японский вариант «Преступления и наказания».

Преступление страсти объединяет четверых работниц ночной смены с фабрики быстрого питания. Противостоит им владелец ночного клуба, мафиозное прошлое которого скрывает еще более кровавый секрет, а неутолимая жажда мести грозит, вырвавшись из узды, перейти все границы…


Нацуо Кирино

АУТ

Путь к отчаянию лежит через отказ от какого-либо опыта…

Фланнери О'Коннор

Ночная смена

1

К парковочной площадке она подъехала раньше обычного. Густая, влажная июльская тьма заключила ее в свои объятия, едва она вышла из машины. Возможно, из-за жары и влажности ночь казалась особенно черной и тяжелой. Дышать было трудно, воздуха не хватало. Масако Катори взглянула на беззвездное ночное небо. В машине работал кондиционер, на воздухе же тело мигом стало липким. От проходящей неподалеку скоростной трассы Син — Оуме тянуло отработанным топливом, и к этой вони примешивался запах глубоко прожаренной пищи, запах фабрики, где работала Масако.

«Хочу домой». Мысль пришла в голову сама собой, вместе с запахом. Масако не знала, в какой именно дом ей хотелось бы вернуться, но определенно не в тот, который она только что оставила. Почему не туда? И если не туда, то куда? Ответа не было, и Масако чувствовала себя потерянной.

С полуночи до половины шестого она простоит у конвейерной ленты, упаковывая коробки с готовым ленчем. Платили, учитывая неполную рабочую смену, хорошо, однако и работа каторжная. Не раз и не два, особенно когда нездоровилось, мысль о ночной смене, о том, что ждет впереди, за воротами фабрики, останавливала, не давая сделать и шагу. Сейчас Масако сковало другое: внезапно нахлынуло ощущение бесцельности. Как всегда в подобных случаях, она закурила сигарету и только теперь вдруг осознала, что делает так, чтобы приглушить тяжелый, неумолимый запах.

Фабрика по производству готовых обедов располагалась едва ли не в центре района Мусаси-Мураяма рядом с дорогой, вдоль которой протянулась серая стена огромного автомобильного завода. Других строений, не считая нескольких сбившихся в кучку автомастерских, здесь почти не было, и все оставшееся пространство занимали серые пустыри и поля. Небо над равнинным ландшафтом простиралось во все стороны. Путь от парковочной стоянки до цеха, где работала Масако, лежал мимо здания старой фабрики, ныне заброшенной, и занимал не более трех минут. Сама стоянка представляла собой голую, грубо размеченную площадку. Когда-то каждое место обозначалось полосками цветной пленки, но пыль давно уже сделала их практически невидимыми. Машины стояли вкривь и вкось, и если бы кто-то задумал спрятаться за ними или в подступающем к стоянке бурьяне, ему не пришлось бы уж очень стараться. В общем, место довольно зловещее, так что, запирая дверь, Масако тревожно оглянулась.

Зашуршали колеса, по высокой траве скользнул желтый свет фар, и на площадку вкатился зеленый «фольксваген-гольф» с откидным верхом. Полноватая женщина за рулем, Кунико Дзэноути, кивнула Масако.

— Извини, что опоздала, — сказала она, ставя машину рядом с потертой красной «короллой» подруги.

Во всех движениях Кунико, в том, как она дернула рычаг ручного тормоза, как хлопнула дверцей, сквозила нарочитая небрежность. Громкое, показное, кричащее — таков ее стиль.

Масако бросила сигарету на землю и для верности придавила ногой.

— Симпатичная машинка, — сказала она.

Новое приобретение Кунико с некоторых пор стало на фабрике одной из популярных тем.

— Ты и правда так думаешь? — спросила Кунико, облизываясь от удовольствия. — Признаюсь, я из-за нее по уши в долгах.

Масако усмехнулась. Машина явно была не единственным источником долгов ее подруги, тратившей немалые деньги на одежду и различные побрякушки.

— Идем, — сказала она.

После Нового года по фабрике поползли слухи о каком-то странном человеке, шнырявшем у дороги от стоянки до цехов. Потом к слухам прибавились рассказы подвергшихся нападению и едва спасшихся женщин, которых неизвестный пытался утащить в темноту. В результате руководство компании выступило с предупреждением и призвало всех женщин ходить только группами.

Кунико и Масако зашагали по пыльной, плохо освещенной дороге. Справа тянулась ломаная линия многоквартирных жилых домов и сельского вида домиков с большими садами — пейзаж, может быть, и не особенно радующий глаз, но все же какой-никакой признак жизни. Слева, за заросшей травой канавой, виднелись ныне пустующие корпуса старой фабрики и здание, в котором когда-то помещался кегельбан. По словам переживших нападение женщин, злоумышленник пытался утащить их туда, а потому Масако посматривала прежде всего в эту сторону.

Справа донеслись голоса громко спорящих мужчины и женщины. Судя по тому, что ругались по-португальски, они тоже работали на фабрике. Помимо домохозяек, занятых неполный рабочий день, руководство компании в последнее время широко пользовалось трудом бразильцев, как урожденных, так и имеющих японские корни, среди которых было много семейных пар.

— Все говорят, что этот извращенец наверняка бразилец, — вглядываясь в темноту, заметила Кунико.

Масако не ответила. Какая разница, кто он такой, подумала она, если работа на фабрике способна вогнать в депрессию любого и лекарства от такой депрессии еще не изобрели. Женщинам ничего не остается, как только заботиться о себе самим.

— Говорят, он большой и сильный. Хватает и тащит, не говоря ни слова.

В голосе подруги Масако уловила оттенок зависти. Иногда ей казалось, будто Кунико живет словно в стороне от мира, за плотным облаком вроде того, что закрывает ночью звезды.

Позади скрипнули тормоза велосипеда. Обе нервно оглянулись.

— А, это вы, — сказала велосипедистка, женщина лет пятидесяти с небольшим.

Ее звали Йоси Адзума, она давно лишилась мужа, и у нее были самые проворные во всем цехе пальцы. Женщины, относившиеся к ней с некоторой завистью и уважением, называли Йоси Шкипером.

— Привет, Шкипер.

Масако облегченно вздохнула. Кунико лишь замедлила шаг.

— И ты туда же. Перестань так меня называть. — Йоси покачала головой, но было заметно, что прозвище ей приятно. Сойдя с велосипеда, она зашагала вместе с ними. Невысокого роста, плотная, кряжистая, Йоси словно была создана для физического труда. А вот лицо ее поражало тонкими чертами и непривычной бледностью и выступало из темноты, будто диск плывущей за облаками луны. Возможно, именно из-за этого контраста лица и тела Йоси часто выглядела несчастной и печальной. — Вы, наверное, ходите вдвоем, потому что все вокруг только и говорят о чертовом извращенце.

— Точно, — кивнула Масако. — Кунико еще молодая, так что вполне может попасть в беду.

Кунико хихикнула — ей было двадцать девять. Йоси обогнула поблескивающую в тусклом свете лужу и взглянула на Масако.

— Ты и сама еще хоть куда. Сколько тебе, сорок три?

— Перестань, не говори глупости. — Масако отвернулась, чтобы не рассмеяться.

Странно, но невинный комплимент Йоси смутил ее, а такое случалось с Масако все реже.

— Так ты что, уже ничего не хочешь, а? Неужто все высохло?

Йоси поддразнивала, но слова били в цель. Масако давно чувствовала, что внутри у нее все иссохло и застыло, а сама она превратилась в ползающую по земле рептилию.

— Ты сегодня немного припоздала? — решила она сменить тему.

— Да, пришлось повозиться с бабушкой.

Йоси нахмурилась и замолчала. Она жила с прикованной к постели и требующей постоянного ухода свекровью.

Масако отвернулась, решив не задавать больше вопросов.

Заброшенные корпуса слева остались позади, и женщины вышли к погрузочной площадке, возле которой уже стояли белые грузовики, развозившие готовую продукцию по городским складам. За грузовиками высилось здание цеха, похожее в тусклом, неживом флуоресцентном свете на неспящий город.

Они подождали, пока Йоси поставит велосипед на стоянку, и поднялись по зеленым, покрытым искусственным газоном ступенькам к боковому входу. Входящие через эту дверь попадали на второй этаж. Справа помещался офис, дальше по коридору — зона отдыха и раздевалки. Сам цех был на первом этаже, так что, переодевшись, спускались вниз. Обувь полагалось оставлять на красном синтетическом коврике у входа в цех. Под жидким светом флуоресцентных ламп яркий цвет дорожки тускнел, размывался, отчего и весь коридор казался безрадостным и даже угрюмым. Под стать декору и лица женщин как будто помрачнели и осунулись; Масако, поглядывая на подруг, подумала, что, наверное, и сама выглядит такой же усталой и несчастной. Перед закутками, в которых работницы оставляли обувь, уже стояла, как обычно поджав губы, санитарный инспектор Комада, протиравшая спину каждой проходящей мимо женщины клейкой губкой — пыль и грязь не должны попасть в цех.

Они вошли в большую, застеленную татами комнату, служившую зоной отдыха. Те, кто уже переоделся, негромко разговаривали, разбившись на небольшие группки. Одни пили чай, другие жевали бутерброды, а некоторые — таких было меньше всего — даже прилегли в уголке, рассчитывая перехватить пару минут сна. Из ста человек, занятых в ночной смене, около трети составляли бразильцы. Третьей по численности группой были студенты, число которых заметно увеличилось с наступлением летних каникул. Но главной рабочей силой ночной смены оставались домохозяйки, женщины в возрасте сорока-пятидесяти лет.

По пути к раздевалке три подруги здоровались со знакомыми, кивали тем, кого знали только в лицо, а войдя в комнату, увидели в углу Яои Ямамото. Заметив их, она подняла голову, но не улыбнулась и даже не попыталась подняться с татами.

— Доброе утро, — сказала Масако, и губы Яои едва заметно дрогнули. — У тебя усталый вид.

Яои безразлично кивнула, уныло посмотрела на подошедших, однако так ничего и не ответила. Из них четверых она была самой симпатичной; можно даже сказать, что она была самой симпатичной во всей ночной смене. Почти безукоризненное лицо, широкий лоб, выразительные глаза, слегка вздернутый нос и полные губы. К тому же при небольшом росте Яои обладала идеальной фигурой. На фабрике к ней относились по-разному: одни с нескрываемой завистью и злобой, другие — по-доброму. Масако с самого начала взяла на себя роль защитницы Яои, возможно потому, что они были так не похожи. Первая всячески старалась строить жизнь в соответствии со здравым смыслом, вторая же как будто брела по миру без всякой цели, обремененная к тому же тяжелым эмоциональным багажом. Сама того не сознавая, она цеплялась за всякого рода гадость, которую старательно обходили стороной другие, исполняя роль красотки, захваченной игрой изменчивых чувств.

— Что случилось? — спросила Йоси, опуская на плечо подруги тяжелую руку с загрубевшими красными пальцами. — Ты плохо выглядишь.

Яои вздрогнула, а Йоси повернулась к Масако, которая, кивнув — идите, мол, без меня, — опустилась на татами рядом со своей «подопечной».

— Заболела?

— Нет, все в порядке.

— Опять поругалась с мужем?

— Если бы. Он уже и ругаться со мной не желает, — хмуро сказала Яои, глядя куда-то за спину подруги.

Вспомнив, что до начала смены осталось несколько минут, Масако начала собирать волосы в пучок.

— Так что случилось?

— Потом расскажу.

— А почему не сейчас? — не отставала Масако, поглядывая на настенные часы.

— Нет, не сейчас. Это длинная история.

На мгновение лицо Яои исказила гримаса гнева, тут же сменившаяся усталым безразличием. Отказавшись от дальнейших попыток разговорить приятельницу, Масако поднялась.

— Ладно.

Нужно было еще успеть переодеться, и она поспешила в раздевалку, отделенную тонкой занавеской. Замасленные белые куртки рабочих дневной смены висели вдоль одной стены на грубых пластмассовых вешалках, как при распродаже в универмаге, тогда как другую стену занимала яркая, хотя и не отличавшаяся разнообразием фасонов одежда тех, кто только готовился встать к конвейеру.

— Увидимся внизу, — бросила Йоси, вслед за Кунико выходя из раздевалки.

Согласно установленным на фабрике правилам, работникам следовало отметить время прихода между без четверти двенадцать и полуночью, а затем ждать внизу у входа в цех.

Масако сняла с крючка свою вешалку, на которой висели штаны с эластичным поясом и белая куртка с замком-«молнией». Быстро накинула на плечи куртку и, повернувшись спиной к группе стоящих неподалеку мужчин, стащила джинсы и влезла в рабочие брюки. Раздевалка была общая для всех, мужчин и женщин; Масако, проработав на фабрике почти два года, привыкнуть к такому положению вещей не могла.

Спрятав стянутые в пучок волосы под черной сеточкой, она надела еще и обязательную бумажную шапочку, больше похожую на шапочку для купания, чем на настоящую шляпку. Сверху работницы походили на жуков, из-за чего на фабрике их называли цикадами. Прихватив чистый белый фартук, Масако вышла из раздевалки и обнаружила, что Яои сидит на прежнем месте у стены, как будто ей и делать больше нечего.

— Эй, поднимайся! Пора, — проговорила Масако и, заметив, как медленно, неохотно встает подруга, покачала головой.

Комната отдыха уже почти опустела, задержалась лишь небольшая группа мужчин-бразильцев. Они сидели у стены, неспешно покуривая, вытянув перед собой короткие толстые ноги.

— Доброе утро, — сказал один из них, приветственно поднимая руку с сигаретой.

Масако кивнула и сдержанно улыбнулась. Судя по нашивке на груди, мужчину звали Кацуо Миямори, но на японца он совершенно не походил: темная кожа, впалое лицо, выступающий лоб. В цехе мужчины занимались чаще всего физической работой, требующей больших усилий, например закладывали рис в автоподатчик.

— Доброе утро, — повторил он, обращаясь теперь уже к Яои, которая не обратила на него внимания.

Мужчина, похоже, огорчился. Впрочем, в этом холодном негостеприимном месте людям часто было не до любезностей.

Заглянув ненадолго в туалет, женщины надели маски и повязали фартуки, потом поскребли щетками и продезинфицировали руки, отметили карточки учета, надели белые рабочие тапки и еще раз прошли мимо санитарного инспектора, на сей раз стоявшей у ведущей вниз лестницы. Операция повторилась: Комада провела по спинам валиком с клейкой пленкой и внимательно осмотрела ногти и руки.

— Порезов нет?

Даже малейшая царапина означала недопущение к любой работе, при которой руки прикасались к пище. Остановившись перед инспектором, Масако заметила, что ее подруга едва держится на ногах.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она.

— Да. Кажется, да, — рассеянно ответила Яои.

— Дети не болеют?

— М-м-м, — промычала Яои.

Масако снова посмотрела на нее, но шапочка и маска скрывали лицо, оставляя лишь потухшие, безжизненные глаза. Яои, похоже, вообще ничего не замечала.

Поток холодного воздуха, смешанного с запахами разных продуктов, устремился им навстречу, и у Масако не в первый уже раз возникло ощущение, будто они спускаются в некий громадный холодильник. Холод бетонного пола проникал через тонкие резиновые подошвы тапочек. На фабрике никогда не бывало тепло, даже летом.

Двери в цех еще не открылись, и перед ними выстроилась длинная очередь. Стоявшие впереди Йоси и Кунико помахали подругам. Они четверо всегда работали вместе, стараясь при необходимости помогать друг дружке, потому что продержаться в одиночку было намного труднее.

Дверь открылась, и люди устремились в цех. Здесь они еще раз вымыли руки, уже до локтей, а их длинные, спускающиеся до лодыжек фартуки продезинфицировали. Когда Яои и Масако закончили эти процедуры и прошли дальше, другие рабочие уже заняли свои места у конвейерной ленты.

— Поторопитесь! — предупредила припоздавших подруг Йоси. — Накаяма идет!

Накаяма — бригадир ночной смены. Молодой, чуть больше тридцати, он никогда не скупился на крепкое слово, чем заслужил ненависть всех рабочих.

— Извини, — отозвалась Масако и, прихватив два комплекта одноразовых рукавиц и стерильных полотенец, протянула один Яои. Та посмотрела на них так, словно только теперь вспомнила, куда попала, — Соберись, — сказала ей Масако.

— Спасибо, — пробормотала Яои.

Они заняли свои места в начале линии, и Йоси объяснила, чем им предстоит заниматься сегодня.

— Начнем с «ленча карри». Тысяча двести штук. Я беру рис, вы работаете с коробками, понятно?

Итак, Йоси встанет в самом начале линии, и именно от нее, как от чеки колеса, будет зависеть скорость работы и хода конвейера. У нее это получалось лучше всего, а потому Йоси всегда сама вызывалась выполнять данную операцию. Обязанность Масако заключалась в том, чтобы подавать ей контейнеры. Раскладывая пластиковые коробки, она оглянулась и посмотрела на Яои. Та едва шевелилась, двигаясь настолько медленно и нерасторопно, что вряд ли справилась бы и с самой легкой работой: накладывать карри. Стоявшая на следующей операции Кунико перехватила озабоченный взгляд Масако и пожала плечами, как бы говоря, что если Яои не способна даже на это, то они при всем желании помочь просто не в состоянии.

— Что с ней? — нахмурившись, спросила Йоси. — Заболела?

Масако покачала головой, однако ничего не сказала. Яои выглядела необычно рассеянной. Вот и сейчас она, пройдя вдоль линии, где уже не оставалось свободных мест, встала в конце, где нужно было разравнивать рис. Подавив вспышку раздражения, Масако шагнула к подруге и, наклонившись, прошептала:

— Это тяжелая работа.

— Знаю.

— Поторопитесь, сейчас начинаем! — рявкнул, направляясь к ним, бригадир. — Что у вас, черт возьми, здесь творится?

Выражение лица Накаямы скрывал козырек рабочей кепки, но маленькие глазки за стеклами очков блестели от злости.

— Тебя только не хватало, — прошептала Йоси.

— Придурок, — добавила себе под нос Масако, задетая тоном грозного бригадира, которого ненавидела всей душой.

— Мне сказали разравнивать рис, — робко произнесла какая-то женщина, по виду новенькая. — Что надо делать?

— Становись сюда. Я буду класть рис в коробку, а ты должна его разравнивать и ставить коробку на ленту, — вежливо, как ей казалось, объяснила Йоси. — Смотри на нее, — добавила она, указав на стоящую с другой стороны конвейера Яои, — и делай то же самое.

— Понятно, — ответила новенькая, которая, видимо, так ничего и не поняла и растерянно оглядывалась по сторонам.

Объяснять все еще раз было уже некогда, и Йоси нетерпеливо нажала кнопку пуска. Конвейер со стоном ожил, лента поползла. Масако заметила, что Йоси установила скорость чуть больше обычной. Из-за того, наверное, что все казались немного сонными, она решила растормошить их работой.

Уверенными, отработанными движениями Масако передавала пластиковые контейнеры Йоси, которая подставляла коробку под раструб раздаточного автомата, откуда вываливалась кучка спрессованного риса. Йоси быстро взвешивала порцию на стоящих рядом с ней весах и отправляла ее дальше по линии.

Каждый из стоящих у конвейера выполнял свою, строго определенную операцию: один разравнивал рис, другой добавлял соус карри, третий отрезан кусок замороженной курицы, четвертый клал ее на карри. Далее к ленчу прибавляли пикули, прикладывали пластиковую крышку, приклеивали пластиковую ложку и наконец контейнер запечатывали. Пройдя долгий путь по конвейеру, «ленч карри» был готов.

Каждая смена всегда начиналась одинаково. Масако бросила взгляд на настенные часы. Всего лишь пять минут первого. Впереди еще пять с половиной часов на холодном бетонном полу. В туалет ходили по очереди, по одному — так легче заменяться. Желающий отлучиться сообщал об этом бригадиру и ждал своей очереди. Ожидание растягивалось порой до двух и даже более часов. Те, кто работал давно, уже поняли простую истину: вынести смену без особого ущерба для здоровья можно лишь тогда, когда все помогают друг другу, работают одной командой. Другого способа продержаться на этом месте достаточно долго не существовало.

Примерно через час новенькая заохала и застонала, что незамедлительно отразилось на эффективности работы всей линии. Скорость движения ленты пришлось понижать. Масако заметила, что Яои, пытаясь помочь новенькой, начала прихватывать ее коробки, хотя едва справлялась со своими. Опытные работники хорошо знали, что разравнивать рис — дело особенно трудное, потому что из раздаточной машины он поступал в виде плотно спрессованных замороженных комков. Требовалась немалая сила и напряжение пальцев и мышц запястья, чтобы размять холодный кусок за те несколько секунд, в течение которых коробка проходит мимо. Стоять при этом приходилось сгорбившись, что быстро утомляло спину. Через некоторое время, обычно через час или около того, боль, появившаяся в спине, распространялась на плечи, так что человек уже не мог даже поднять руку. На эту операцию часто ставили ничего не подозревающих новичков, но сегодня и Яои, отнести которую к новичкам никак нельзя, едва поспевала за лентой. Поглядывая на нее время от времени, Масако постоянно видела одно и то же выражение угрюмой отстраненности.

Наконец все тысяча двести контейнеров с «ленчем карри» были готовы. Женщины очистили конвейерную ленту и, не задерживаясь, перешли к выполнению второго задания. Теперь им предстояло упаковать две тысячи коробок так называемого «завтрака для чемпионов». Компонентов в нем было больше, чем в «ленче карри», поэтому к группе добавилось несколько мужчин-бразильцев.

Йоси и Масако, как обычно, встали в самом начале. Кунико, всегда быстро оценивающая ситуацию, приберегла для Яои самую легкую операцию. Заключалась она в том, чтобы взять два куска свинины, по одному в каждую руку, окунуть их в соус и положить в коробку один на другой. Работа не требовала особого напряжения, человек мог менять позу, так что с ней вполне справится и Яои. Масако немного успокоилась и сосредоточилась на своем.

Однако едва они закончили с этим заданием и начали готовить ленту для следующего, как произошла неприятность. Яои споткнулась о бак с соусом и грохнулась спиной на пол. Все оглянулись. Тяжелая металлическая крышка откатилась в сторону, к соседней конвейерной линии, а из опрокинувшегося бака хлынуло море пахучего красновато-коричневого соуса. Пол в цехе всегда был скользкий от жира и всего прочего, но рабочие привыкли к таким условиям, так что подобного рода происшествия случались крайне редко.

— Какого черта! — заорал Накаяма, спеша к месту происшествия с бледным от ярости лицом. — Что ты наделала? Как ты могла пролить столько соуса?

— Извините, — пробормотала Яои. Несколько мужчин швабрами уже ликвидировали последствия несчастья. — Я поскользнулась,

Она сидела на полу, в луже соуса, совершенно растерянная и даже не пыталась подняться.

— Вставай быстрее, — сказала, подойдя к ней, Масако. — Ты промокнешь.

Наклонившись, чтобы помочь Яои встать, она увидела на животе, под выбившейся из штанов курткой, большой темный синяк. Не потому ли Яои такая несобранная? Синяк отчетливо, как печать Каина, проступал на белой коже. Масако неодобрительно поцокала языком и поспешно оправила на подруге куртку, пока никто ничего не заметил. Запасной одежды в раздевалке не было, так что Яои пришлось дорабатывать смену в испачканной на локтях и спине куртке. Густая жидкость быстро засохла, превратившись в бурую корку, и через ткань влага не просочилась, хотя запах, конечно, остался.

Половина шестого. Сверхурочной работы не было, так что с окончанием смены все потянулись на второй этаж. Переодевшись, четыре женщины обычно брали кофе или «пепси» в автомате и минут двадцать сидели в комнате отдыха, не торопясь отправляться домой.

— Ты сегодня сама не своя, — сказала Йоси, поворачиваясь к Яои. — Что случилось? Не молчи.

После ночной смены лицо самой старшей женщины осунулось, посерело от усталости, на нем явно проступал возраст.

Прежде чем ответить, Яои отпила кофе из бумажного стаканчика.

— Поругалась вчера с мужем.

— И что тут особенного? — рассмеялась Йоси, заговорщически переглядываясь с Кунико, которая как раз доставала из пачки тонкую сигарету с ментолом.

— У вас с Кэндзи вроде бы все нормально, верно? — небрежно заметила она. — Ты, кажется, говорила, что он и за детьми присматривает.

— Раньше присматривал, теперь — нет, — тихо произнесла Яои.

Масако ничего не сказала. Глядя на подругу, она думала о том, что стоит только сесть, как усталость начинает растекаться по всему телу, и вставать уже не захочется.

— В жизни всякое бывает, — заметила Йоси, которой, похоже, не терпелось поскорее сменить тему, отделавшись обычной банальностью. Может, потому, что она давно была вдовой.

— Он спустил все наши сбережения, — неожиданно резко, даже зло бросила Яои.

Остальные притихли, застигнутые врасплох столь откровенным признанием.

Масако тоже закурила и, сделав затяжку, первой нарушила тишину.

— На что же он их потратил?

— Проиграл. Кажется, он играет в баккара или что-то в этом роде.

— А я-то считала твоего мужа вполне надежным парнем. — Йоси покачала головой. — И почему только он ввязался в такие дела?

— Это его надо спросить. — Яои тяжело вздохнула. — Ходит куда-то почти каждый вечер, но что за место, я даже и не знаю.

— Сколько же он проиграл? — поинтересовалась, не сумев побороть любопытство, Кунико.

— Около пяти миллионов, — чуть слышно прошептала Яои.

Кунико поперхнулась дымом; в глазах ее промелькнула зависть.

— Какой ужас, — пробормотала она.

— А вчера вечером он меня ударил.

Яои со злостью подняла полу рубашки и показала синяк. Йоси и Кунико переглянулись.

— Наверняка он уже сожалеет о том, что так получилось, — попыталась успокоить подругу Йоси. — Мы с мужем, бывало, тоже все время дрались. Он был настоящая скотина. Но твой ведь не такой, правда?

— Теперь даже и не знаю, — проговорила, потирая живот, Яои.

Уже рассвело. День обещал быть похожим на предыдущий, жаркий и влажный. Йоси и Яои, приехавшие на работу на велосипедах, попрощались с Масако и Кунико, которые направились к парковочной стоянке.

— Не очень-то дождливый в нынешнем году сезон дождей, — заметила Масако.

— Похоже, опять будет засуха, — ответила Кунико, поглядывая на тяжелое, свинцовое небо.

Лицо ее после работы поблескивало от жира.

— Да, если так пойдет и дальше, — согласилась Масако.

— Что, по-твоему, собирается предпринять Яои? — сдерживая зевок, спросила Кунико. Масако пожала плечами. — Я бы на ее месте развелась. И никто бы не задавал никаких вопросов. После того, что он сделал…

— Да, наверное, — пробормотала Масако, думая, однако, что дело обстоит далеко не так просто, как представляется Кунико. В конце концов, у Яои маленькие дети.

Все расходились по домам, но, похоже, Масако была не единственная, кто не знал наверняка, где этот самый дом. До стоянки дошли молча.

— Спокойной ночи, — пожелала Кунико, открывая дверцу.

— Тебе тоже, — ответила Масако.

Было немного странно желать спокойной ночи в самом начале дня. Опустившись на сиденье, она заслонилась ладонью от яркого сияния утра. На нее вдруг навалилась усталость.

2

Кунико повернула ключ зажигания, и мотор «гольфа» мягко заурчал. По округе разнеслось эхо. В таком месте приятно иметь надежную машину, хотя за прошлый год Кунико только на ремонт потратила больше двухсот тысяч.

— Пока.

Масако махнула рукой, включила двигатель и быстро выехала со стоянки.

Кунико кивнула и, проводив подругу взглядом, откинулась на спинку сиденья. Масако — при том, что остальные относились к ней с большим уважением и полагались на ее мнение, — казалась ей немного холодной. Они были очень разными, и сейчас, когда подруга исчезла из виду, Кунико почувствовала облегчение. Так бывало всегда, когда она, попрощавшись со всеми, оставалась одна и из-под тяжелой, непроницаемой завесы выступала настоящая Кунико.

Машина Масако остановилась у светофора на самом выезде со стоянки. Глядя на облезлую, поцарапанную «короллу», Кунико удивлялась, как можно ездить на таком старом, таком неприглядном автомобиле. Судя по состоянию краски, машина прошла никак не меньше сотни тысяч километров. Кунико и сама ездила на подержанном автомобиле, но именно по этой причине она, совершая покупку, позаботилась о его привлекательности. В крайнем случае всегда можно взять ссуду в банке и купить новую машину. Для своего возраста Масако выглядела совсем даже неплохо, у нее определенно был стиль, но надо еще немного думать и о том, какое впечатление ты производишь на окружающих.

Кунико сунула в магнитофон одну из попавших под руку кассет мужа, и салон заполнил пронзительный женский голос. Ей вдруг стало жарко, и она вытащила кассету. Вообще-то музыка ее не интересовала, и стереосистему Кунико включала только для того, чтобы таким образом отметить освобождение от ночной смены и проверить, как работают всевозможные ее игрушки. Направив на себя раструбы кондиционера, она убрала верх, с удовольствием наблюдая за тем, как крыша медленно, словно сбрасывающая кожу змея, исчезает у нее за спиной. Если бы все в жизни было так легко.

Мысли ее снова повернули к Масако. Интересно, почему она всегда носит джинсы и старые рубашки своего сына? С приходом зимы к ним добавлялся джемпер или какой-нибудь ветхий свитер, поверх которого — что еще хуже — она надевала протершуюся куртку с заклеенными скотчем — чтобы не лезли перья — рукавами. Это уж слишком. Явный перебор. В таком наряде Масако напоминала мокрое, потерявшее листву дерево: сухонькая, даже тощая фигура, смуглая кожа, пронзительные глаза, тонкие губы и узкий нос — нигде ничего лишнего. Если бы она пользовалась косметикой и одевалась немного поприличнее, в более дорогую одежду, как, например, сама Кунико, то и выглядела бы лет на пять моложе и значительно привлекательнее. Просто стыдно так опускаться. Кунико испытывала к Масако сложные чувства, среди которых немалое место занимали зависть и антипатия.

Но главная причина, думала она, в том, что я сама отвратительная уродина. Толстая, жирная уродина. Кунико подняла глаза к зеркалу заднего вида и почувствовала, как ее накрывает волна безнадежности. Широкое, с отвисшим двойным подбородком лицо и крохотные глазки. Нос — широкий и покатый, рот — маленький, с недовольно надутыми губками. Все безобразное, все разнокалиберное, лишенное пропорций, а уж после долгой ночной смены она вообще казалась страшной.

Кунико достала из косметички «Прада» салфетку и протерла блестящее от жира лицо.

Она прекрасно знала, что почем в этом мире. Если женщина некрасива, ей никогда не получить высокооплачиваемую работу. А иначе разве стала бы она вкалывать в ночную смену на какой-то дурацкой фабрике? Однако напряжение от работы только распаляло аппетит, заставляя есть все больше. А чем больше она ела, тем больше полнела.

Внезапно прорвавшаяся злость на всех и вся как будто подстегнула Кунико. Она рванула рычаг коробки передач, освободила педаль тормоза и перекинула ногу на газ. Выезжая со стоянки, взглянула в зеркальце — после нее осталось только облачко пыли.

Оказавшись на магистрали Син — Оуме, Кунико несколько минут ехала по направлению к городу, потом свернула вправо, к Кунитати. Слева от дороги, за фруктовым садом, показалось несколько прижавшихся друг к другу жилых домов старой постройки. Место, которое Кунико называла домом.

Она ненавидела этот район, ненавидела по-настоящему. Но, как ни крути, учитывая все, что зарабатывали она и ее приятель Тэцуи, ничего лучшего они позволить себе не могли. Как же ей хотелось перемен — быть другой женщиной, жить другой жизнью, в другом месте и с другим мужчиной! Слово «другое» подразумевало, естественно, более высокое, более привлекательное, более престижное. Ступеньки этой лестницы означали для Кунико все, и лишь иногда, очень и очень редко, ей в голову приходила мысль, что, может быть, в этих непрестанных мечтах о «другой» жизни есть что-то ненормальное, неправильное.

Она поставила «гольф» на предназначенное для него место на площадке у дома. Все остальные машины были японские малолитражки. Ощущая свое превосходство как единственная обладательница иномарки, Кунико небрежно захлопнула дверцу. Если кого-то разбудила — то так им и надо. При этом она понимала: начни кто-то из соседей кричать и возмущаться, ей придется извиниться. Ничего не поделаешь, нужно жить по общим правилам.

Разрисованный фломастерами лифт поднял ее на пятый этаж. Выйдя из кабины, Кунико оказалась в коридоре, заставленном трехколесными велосипедами и пенопластовыми ящиками. Добравшись до своей квартиры, она открыла дверь и вошла в темную комнату. Не обращая внимания на громкое сопение, напоминающее храп спящего животного, достала из почтового ящика утреннюю газету и бросила ее на купленный в кредит обеденный стол. В газете ее интересовала только телепрограмма, ничего другого она не читала. Думая о выброшенных на ветер деньгах, Кунико несколько раз порывалась остановить подписку, но где тогда смотреть объявления? Она вытащила вкладыш с заголовком «Требуются женщины» и отложила его в сторону, чтобы внимательно изучить позднее.

В комнате было жарко и душно. Кунико включила кондиционер и открыла холодильник. Она знала, что не сможет уснуть голодной, однако есть было нечего. Прошлым вечером она купила в супермаркете картофельный салат и рисовые шарики… сейчас ни от того, ни от другого не осталось и следа. Конечно, все съел Тэцуи. Съел, даже не подумав о ней! Начиная закипать от злости, Кунико открыла банку пива и, прихватив пакет с печеньем, включила телевизор, нашла канал, на котором шло утреннее ток-шоу, и села послушать последние сплетни о знаменитостях.

Почти сразу же из спальни донесся крик Тэцуи:

— Да выключи же его!

— Почему? Все равно тебе пора вставать.

— У меня есть еще десять минут! — снова крикнул Тэцуи, и в тот же момент что-то ударило Кунико в руку.

Оглядевшись, она увидела валяющуюся на полу зажигалку, которую, должно быть, и швырнул муж. Кожа на запястье, в том месте, куда угодил метательный снаряд, покраснела.

Женщина подняла зажигалку и подошла к кровати, на которой лежал Тэцуи.

— Придурок. Ты хоть представляешь, как я устала?

— Что? Ты устала? — Он недовольно посмотрел на нее. — Это я устал.

— И по-твоему, это дает тебе право швыряться всяким дерьмом?

Она щелкнула зажигалкой и поднесла огонек к его лицу.

— Убери! — завопил Тэцуи и ударил ее по руке.

Зажигалка отлетела в сторону, прокатившись по татами, а Кунико больно ущипнула мужа за локоть.

— Послушай, ты, идиот! Все, хватит… Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

— Отвали. Еще рано.

— Заткнись. Полагаю, мой салат тоже ты сожрал.

— Эй, успокойся, ладно? — нахмурился Тэцуи.

Он был на размер меньше Кунико и намного тоньше и слабее. В позапрошлом году, когда Тэцуи нашел постоянную работу в больнице, ему пришлось подстричься покороче, что только усилило впечатление хрупкости. Кунико это совсем не понравилось. Бродивший по улицам Сибуя Тэцуи не был умнее или талантливее ее, однако отличался хитростью. Она работала тогда в пункте видеоигр в том же районе и, будучи намного тоньше и привлекательнее, чем сейчас, смогла без особых проблем подцепить такого парня, как Тэцуи. Времени с тех пор прошло немало, но материальное положение не улучшилось, в первую очередь из-за того, что она постоянно брала кредиты на покупку одежды и прочего.

— Ты съел салат. Признайся и извинись.

Неожиданно для Тэцуи она прыгнула на него, прижав к кровати всем своим весом.

— Перестань! Я же сказал, перестань! — завизжал он.

— Признайся, что съел мой салат, и я тебя отпущу.

— Ладно, ладно, съел. Просто когда я пришел домой, ничего другого в холодильнике не было.

— Почему же ты сам ничего не купил?

— Знаю, знаю, виноват, — захныкал Тэцуи, мотая головой.

Кунико раздвинула ему ноги и запустила руку под одеяло, однако не обнаружила никаких признаков оживления.

— У тебя даже утром не стоит? — усмехнулась она.

— Слезь с меня! Слезь! Ты чертовски тяжелая! Сама хоть знаешь, сколько весишь?

— Как ты смеешь! Наглец! — пронзительно крикнула Кунико и, подавшись вперед, сдавила бедрами тонкую как тростинка шею.

Тэцуи попытался что-то сказать, вымолвить извинение, но из горла не просочилось ни звука. Она фыркнула и скатилась с него. Секс в последнее время приносил одни разочарования. Тэцуи был моложе, однако ни на что не годился.

Закурив, Кунико направилась в другую комнату. Тэцуи медленно сел, спустив ноги с кровати.

— Опоздаешь, — предупредила она.

Потирая горло, Тэцуи вышел из спальни в мятой футболке и пестрых трусах, подошел к столу и взял из пачки сигарету с ментолом.

— Это мои. Положи назад и не трогай.

— Я только одну, — пробормотал Тэцуи.

— Отлично, с тебя двадцать йен. — Она протянула руку.

Зная, что женщина не шутит, он тяжело вздохнул. Наблюдая за ним одним глазом, Кунико другим смотрела телевизор. Через пятнадцать минут Тэцуи, так и не сказав больше ни слова, ушел на работу, а она легла на кровать, с трудом вместив свое крупное тело в оставшееся после мужа узкое углубление.

Когда она проснулась, часы показывали два. Включив телевизор и закурив сигарету, Кунико смотрела очередное ток-шоу, дожидаясь, пока ее тело наконец вернется к жизни. Дневные ток-шоу ничем не отличались от утренних, но ей было все равно. Хотелось есть. Она оделась и, не удосужившись умыться, отправилась в магазин. Неподалеку от дома находился супермаркет, один из тех, в которых торговали готовыми завтраками производства их фабрики. Кунико выбрала «Завтрак для чемпионов» и проверила этикетку: «Миёси фудс. Фабрика Хигаси-Ямато. Упаковано в 7.00».

Сомнений не было — коробка сошла с конвейера в их смену. Работа ей досталась самая легкая — класть в контейнер яичницу, — но и при этом Накаяма не забыл накричать на нее, требуя уменьшения порций. Вот уж действительно придурок. Кунико с удовольствием размазала бы и его самого. И все-таки прошлая смена выдалась на редкость легкой. Надо и дальше держаться за Йоси и Масако — с ними не перетрудишься. Она негромко рассмеялась.

Вернувшись домой, Кунико снова села перед телевизором и принялась за ленч, запивая еду черным китайским чаем. Откусив кусок свинины в соусе, она вспомнила, как Яои, упав, опрокинула котел и как сидела потом в луже, не пытаясь подняться. Надо же быть такой рассеянной. Мало того что другим не помогала, так еще и всю линию задерживала. А все из-за того, что ее муж ударил. Будь она на месте Яои, дала бы сдачи.

Доедая свиную котлету, Кунико полила ее соевым соусом и добавила горчицы. Подбирая остатки, снова подумала о Яои. Женщина с такой внешностью, будь поумнее, не стала бы гробить себя ночной работой у конвейера, а устроилась бы в бар или паб, в крайнем случае даже в какое-нибудь не столь почтенное заведение — не важно куда, главное, чтобы платили хорошо. Единственная проблема заключалась в том, что у Кунико не было таких данных, как у Яои. Ни внешности, ни стиля.

По телевизору началась программа о старшеклассницах, и Кунико, заинтересовавшись происходящим, даже отложила палочки. Перед камерой выступала девушка с длинными, окрашенными в каштановый цвет прямыми волосами. Хотя лицо ее было закрыто, а голос намеренно искажен, было сразу видно, что у нее есть и красота, и стиль.

— Мужчина для меня — это его бумажник, только бумажник, — говорила девушка. — Я? Что я от них получила? Ну, например, костюм за четыреста пятьдесят тысяч йен.

— Вот дерьмо! — не сдержавшись, крикнула Кунико. — Тупая, дешевая шлюха! — Костюм за четыреста пятьдесят тысяч йен наверняка был фирменной штучкой от «Шанель» или «Армани». Я, я хочу костюм от «Шанель», мне он нужен, а его ни за что ни про что получает какая-то сопливая дешевка. И где же справедливость? — Черт, черт, черт! — бормотала Кунико.

Единственная польза от работы на фабрике заключалась в том, что там она познакомилась с Масако, размышляла Кунико, пережевывая холодный комок риса. По слухам, когда-то Масако работала в очень хорошей компании, но потом ей пришлось уйти из-за реорганизации штата. Такая женщина, как подсказывал Кунико здравый смысл, не станет вечно горбатиться в упаковочном цеху. Рано или поздно ее заметят и переведут куда-нибудь повыше, может даже в управление. И вот тогда хорошие времена настанут и для тех, кто окажется с ней рядом. План был хорош, заминка могла случиться только из-за того, что Масако, похоже, не доверяет ей.

Подобрав последние крошки и практически вылизав пластиковую коробку, Кунико швырнула ее в мусорное ведро рядом с раковиной и взялась за изучение рекламного раздела трудовых вакансий. При той зарплате, которую она получала на фабрике, нечего было и мечтать рассчитаться с долгами по бесчисленным кредитам; ей удавалось лишь с трудом выплачивать проценты. Но деньги, которые предлагали за дневную работу, были еще меньше. Отказываться от ночной смены ради того, чтобы получать за восемь часов столько же, сколько она сейчас получала за пять с половиной, не имело никакого смысла. С другой стороны, она спала едва ли не весь день. Получался какой-то порочный круг. А главное, Кунико упорно не желала признавать, что все дело в ее прирожденной лени. И вместе с тем она не могла заставить себя трезво оценить ситуацию с долгами. Выплаты по процентам уже достигали таких величин, что она и не знала, успевает ли рассчитываться по ним, не говоря уже об основной сумме.

Вечером Кунико наложила макияж, надела костюм «а-ля Шанель» и вышла из дому с твердым намерением найти такую подработку, при которой она бы успевала к ночной смене на фабрике. Навстречу ей шла жившая по соседству домохозяйка, нагруженная мешками и пакетами с покупками, одетая в дешевое летнее платье из разряда тех, что продаются в супермаркетах. Соседка имела усталый вид. Кунико едва заметно кивнула, женщина улыбнулась в ответ и потянула носом воздух. Наверное, принюхивается к моим духам, подумала Кунико, хотя вряд ли разбирается в дорогом парфюме. Перед выходом она обрызгала себя «Коко». Фабричное начальство запрещало пользоваться духами на работе, поэтому Кунико перед уходом всегда принимала ванну.

Она села на велосипед и неуклюже покатила по узкой, забитой машинами улице. Паб находился рядом с остановкой Хигаси-Ямато, так что парковки там, скорее всего, не было, и добираться пришлось бы на велосипеде, что не очень устраивало Кунико. Что делать, к примеру, в дождливые дни? И все же лучше на велосипеде, чем пешком. Впрочем, если все сложится удачно, если ее примут, можно будет подумать и о переезде.

Через двадцать минут Кунико уже стояла перед нужным ей пабом с вывеской «Бель Фьоре». По дороге она решила, что шансов на получение работы немного, но теперь, увидев, какое это убогое заведение, как далеко оно расположено, надежда ожила. Вполне возможно, что для такого места и она вполне сгодится. Настроение сразу поднялось, и даже сердце впервые за долгое время забилось быстрее.

«Хостесс. Возраст от 18 до 30. 3 600 йен в час. Форма выдается. С 17:00 до 1:00. Непьющая».

Припомнив все детали объявления, Кунико подумала, что, устроившись здесь, могла бы даже уйти с фабрики. За два часа в пабе она получала бы столько же, сколько зарабатывает за целую ночную смену в цехе, где за пять с половиной часов нет возможности разогнуть спину. Правда, она решила держаться поближе к Масако, но что ж… Кунико уже чувствовала, что жизнь уносит ее в другом направлении.

У двери группа молодых людей в модных костюмах взяли в кольцо девушку в мини-юбке, служившую, должно быть, живой рекламой пабу.

— Я звонила по поводу работы, — сказала Кунико, обращаясь к одному из них.

— Вход с другой стороны, — ответил он, рассматривая ее с нескрываемым удивлением.

— Спасибо.

Повернув в указанном направлении, она чувствовала на себе их взгляды и даже, кажется, слышала, как кто-то рассмеялся. Свернув за угол, Кунико обнаружила металлическую дверь с маленькой табличкой «Бель Фьоре» и, толкнув ее, заглянула внутрь.

— Извините, я звонила по поводу работы.

Средних лет мужчина в черном костюме как раз клал трубку телефона. Потерев ладонью изрезанный морщинами лоб, он внимательно посмотрел на Кунико.

— А, да. — Выражение его лица не вселяло оптимизма, но голос звучал мягко и вежливо. — Входите и садитесь.

Он указал на стоящий чуть в стороне от стола диванчик. Стараясь сохранять самообладание, Кунико села и тут же выпрямила спину. Мужчина протянул карточку, из которой следовало, что он является менеджером, и слегка поклонился, продолжая оценивающе рассматривать посетительницу.

Преодолевая робость и внезапное смущение, Кунико ринулась в бой.

— Я прочитала объявление и хотела бы предложить свои услуги. Меня интересует место хостесс.

— Понимаю. Тогда давайте немного побеседуем, — приятным голосом сказал он и опустился в кресло напротив дивана. — Скажите, пожалуйста, сколько вам лет?

— Двадцать девять.

— Понятно. У вас есть какой-либо документ, подтверждающий возраст?

— К сожалению, сегодня я ничего с собой не захватила.

Едва Кунико успела произнести эти слова, как тон собеседника резко изменился.

— О'кей. Вы когда-нибудь прежде занимались такой работой? У вас есть опыт? — напрямик спросил он.

— Нет, никогда.

Она не знала, что ответит, если он вдруг заявит, что они не принимают на работу домохозяек, однако менеджер не стал ни о чем больше спрашивать.

— Дело в том, — начал он, поднимаясь из кресла, — что едва мы разместили объявление, как нам сразу начали звонить. Сейчас у нас шесть кандидатов, шесть девушек в возрасте от девятнадцати до двадцати лет. Мы отдаем предпочтение молодым, такие больше нравятся нашим клиентам.

— Понимаю, — сказала Кунико.

Она уже сообразила, что дело не только в возрасте, и настроение стремительно падало, как кабина скоростного лифта. Возраст вряд ли имел бы большое значение, будь она симпатичной и стильной. Нет, возраст определенно не проблема. Чувство неуверенности становилось все сильнее.

— Мне очень жаль, что вы потратили столько времени, — продолжал менеджер. — Боюсь, в настоящий момент…

— Понимаю, — торопливо кивнула Кунико.

— Если не секрет, где вы сейчас работаете?

— Неподалеку. У меня неполный рабочий день.

— Может, оно и лучше. Здесь работа очень трудная. Клиенты тратят по десять-двадцать тысяч за час и не желают возвращаться домой с пустыми руками. Вы не ребенок и понимаете, что я имею в виду. Они хотят расслабиться. Вряд ли это то, что вы ищете, верно? — Он усмехнулся. — Жаль, вам, наверное, пришлось добираться сюда издалека. — Он взял со стола и сунул ей в руку тонкий конверт. — Вот вам на такси. — Наверное, тысяч десять, подумала она. — Кстати, вам ведь уже за тридцать, верно?

— Нет, конечно нет.

— Как скажете, — усмехнулся он, не скрывая пренебрежения.

Униженная и подавленная, Кунико вышла из паба через заднюю дверь, не желая встречаться со стоящими у входа молодыми людьми. Боковая улочка вывела ее к стоянке у ресторана, где она оставила велосипед, а голод и паршивое настроение подтолкнули зайти и потратить все, что было с собой, на еду.

— Рис с говядиной, — заказала Кунико и, оглядевшись, наткнулась на свое отражение в большом круглом зеркале.

На нее смотрело заурядное лицо с пустыми глазами. Она быстро отвернулась, поняв, что зеркало выдает ее подлинный возраст, тридцать три года. Возраст, который она скрывала даже от подруг на фабрике.

Кунико со вздохом вскрыла конверт. Две тысячи. Кому какое дело до ее возраста? Она закурила сигарету. До работы еще оставалось время.

3

Открыв дверь, Йоси сразу почувствовала смешанный с дезинфектантом резкий запах мочи. Как она ни старалась, как ни проветривала помещение, как ни скребла пол, избавиться от запаха не удавалось. Веки подергивались от постоянного недосыпания, и Йоси потерла глаза. Об отдыхе нечего пока и думать. Сразу за входной дверью находилась небольшая комната, в которой стояли старый низенький стол, комод, телевизор и еще кое-какая мебель. В этой комнате сама Йоси и ее дочь Мики ели и смотрели телевизор. В отсутствие прихожей любой, кто открывал дверь, сразу попадал в эту комнату, а зимой в ней было невыносимо холодно от постоянных сквозняков. Мики говорила, что комната — настоящий позор, но что могла сделать Йоси?

Убирая в угол мешок с рабочей одеждой, которую она принесла домой, чтобы постирать, Йоси заглянула через приоткрытую раздвижную дверь во вторую, большую комнату. Задернутые шторы не пропускали свет, и в комнате было темно, но она все же уловила движение на лежащем на полу матрасе — должно быть, проснулась свекровь, не встающая из-за болезни уже шесть лет. Йоси ничего не сказала и даже не сдвинулась с места, столбом застыв посредине комнаты. Работая как проклятая на фабрике, она приходила домой совершенно без сил, чувствуя себя выжатым лимоном. Что бы только она ни отдала за возможность лечь и спокойно поспать. Хотя бы часок. Массируя одеревенелые плечи, Йоси оглядела свое погруженное в полутьму, убогое жилище.

Раздвижные двери в крохотную комнатку справа были плотно закрыты от всех и всего. Там обитала Мики. Раньше, пока девочка училась в начальных классах, она спала с бабушкой в большой комнате, но, став постарше, категорически отказалась терпеть такое положение. Йоси ничего не оставалось, как перебраться к свекрови, и уже через несколько дней стало ясно, что нормально выспаться там невозможно. В последнее время ситуация стала совершенно невыносимой. Может быть, думала Йоси, я тоже старею? В тесной общей комнате свободным оставался только маленький кусочек татами, на который она теперь и опустилась.

Подняв крышку стоящего на низком столике заварочного чайника, Йоси обнаружила в нем старые, оставшиеся с прошлого раза чайные листья. Прикинув, сколько времени и сил надо потратить на то, чтобы выбросить их, вымыть чайник и заварить свежие, она решила, что результат того не стоит. Йоси всегда готова помочь другим, но стараться ради себя уже не могла. Зачем? Она залила старые листья теплой водой из большого чайника и некоторое время просто сидела, прихлебывая безвкусный напиток, глядя перед собой, ничего не видя и думая о новой беде, о новой проблеме, куда более значительной и потенциально опасной, чем обычные, повседневные.

Домовладелец сообщил, что хочет снести их старый деревянный домишко и построить на его месте современный многоквартирный дом со всеми удобствами, жить в котором будет намного приятнее, но Йоси сразу встревожилась, решив, что это только предлог для того, чтобы избавиться от них. Если так случится, им просто будет некуда идти. И даже если удастся вернуться потом в новый дом, арендная плата может оказаться непосильной. Переезд же в другое место потребует огромных затрат, а ее зарплаты и без того едва хватало только на самое необходимое, так что о сбережениях не приходилось и говорить.

«Мне нужны деньги». Мысль эта в последнее время преследовала ее неотступно, превратившись в навязчивую идею. Скромная страховка, которую Йоси получила после смерти мужа, ушла на лечение свекрови, и сейчас у нее не было буквально ничего. Сама Йоси закончила лишь среднюю школу и твердо намеревалась отправить Мики, по крайней мере, в неполный колледж, но даже эти планы выглядели нереальными. Пенсионные накопления — о них не могло быть и речи. Работа в ночную смену изматывала, однако о том, чтобы бросить ее, Йоси даже не помышляла. Она мечтала найти еще одну работу. А в таком случае возникала другая проблема: найти кого-то, кто присматривал бы за больной старухой. Обычно Йоси удавалось без особого труда отыскивать нужные решения, но сейчас, как она ни старалась, на пути к выходу постоянно возникали какие-то препятствия.

Тяжелые размышления завершились протяжным вздохом, на который тут же последовал отклик из комнаты свекрови.

— Йоси, это ты? — раздался слабый голос.

— Да, я вернулась.

— У меня здесь все промокло.

Несмотря на вежливо-вопросительную интонацию, это был приказ, требующий незамедлительного исполнения.

— Сейчас, — отозвалась Йоси и, сделав последний глоток слабого, едва теплого чая, заставила себя подняться.

Она уже давно забыла, какой скупой и ворчливой была свекровь в первые годы их брака. Сейчас ей приходилось иметь дело с жалкой, беспомощной старухой, которая во всем зависела от невестки.

Впрочем, если подумать, от нее зависели все, и в этом, наверное, заключался смысл ее жизни. Так было даже на фабрике. Йоси называли Шкипером, и, действительно, именно она следила за тем, чтобы конвейер работал непрерывно и без сбоев. Добровольно взятая роль придавала сил, помогала держаться на протяжении всех пяти с половиной часов однообразной, утомительной смены, была единственным источником гордости. Горькая правда состояла в том, что ей никто не помогал. Оставалась только гордость, понуждающая работать, не позволяющая опускать руки, несмотря ни на что. Все личное, все важное, все, что имело для нее какое-то значение, Йоси давно сложила в один пакетик, который туго перевязала и убрала подальше с глаз долой. На пустыре же выросли и разрослись, пустив глубокие корни, усердие и старание. За счет такого фокуса ей и удавалось держаться на плаву. Не говоря ни слова, Йоси прошла в большую комнату, где ее встретил сильный запах нечистот. Подавив отвращение, она раздвинула шторы и открыла окно, выгоняя вонь из дому. Рядом, не более чем в метре, находилось окно кухни соседнего деревянного коттеджа. Как будто заранее зная, что будет дальше, соседка демонстративно захлопнула ставни. Йоси стиснула зубы от злости, понимая вместе с тем, что бедняжке можно только посочувствовать — кому приятно с самого утра вдыхать запах экскрементов.

— Поторопись, дорогуша, — пробормотала старуха, кряхтя и беспокойно ерзая на матрасе и, по-видимому, совершенно ничего не чувствуя.

— Лежите спокойно, — сказала Йоси, — а то извозитесь вся.

— Мне же неудобно.

— Не сомневаюсь.

Подняв легкое летнее одеяло, она начала снимать со свекрови ночную сорочку, думая о том, насколько было бы легче и приятнее менять детские подгузники. Йоси не забыла, как возилась с малышкой Мики, как пачкалась порой в детских какашках, как протекали иногда подкладки, но тогда эти неприятности казались мелочами. Почему же теперь все такое отвратительное, омерзительно грязное и вонючее?

Ей почему-то вдруг вспомнилась Яои Ямамото. Дети у той были еще маленькие, младший только-только вырос из пеленок. Йоси помнила, как сама радовалась этому моменту. А вот Яои почему-то не радуется. Более того, в последнее время она вообще какая-то странная. Конечно, муж ударил ее в живот, так что поводов веселиться, может быть, и нет, но Йоси почему-то казалось, что Яои просто действует ему на нервы. Она по опыту знала, что обычно мужчины не имеют ничего против того, чтобы жена много работала, в то же время некоторых, особенно тех, кто и сам лишний раз пальцем не шевельнет, такое положение раздражает. Таким был и ее муж, умерший от цирроза печени пять лет назад. Йоси хорошо помнила: как она ни старалась, как ни угождала свекрови, как ни крутилась, прихватывая любую работу ради пополнения семейного бюджета, ее супруг только глубже и глубже погружался в депрессию.

Может, Яои и надоела-то своему в первую очередь из-за того, что лезла из кожи вон ради семьи. Похоже, он такой же эгоистичный мерзавец, каким был и ее собственный муж. Так уж в жизни ведется, что самым ленивым мужчинам достаются самые энергичные женщины. Впрочем, с этим ничего не поделаешь, надо только покорно опустить голову и терпеть.

Ловкими, натренированными движениями Йоси сменила подкладку, потом ополоснула грязную в туалете и положила в стиральную машину в ванной. Конечно, было бы куда удобнее пользоваться одноразовыми подкладками, но они слишком дорогие.

— Я вспотела, — пожаловалась старуха, когда Йоси выходила из комнаты.

Таким образом она давала понять, что пора сменить и сорочку. С этим можно было и подождать.

— Знаю.

— Но мне неудобно, — заныла свекровь. — Я простужусь.

— Придется подождать, пока я не закончу.

— Ты нарочно заставляешь меня ждать.

— Вы знаете, что это неправда.

Голос ее прозвучал достаточно вежливо, но в какой-то момент Йоси захлестнуло дикое желание придушить старую каргу. «Хотела бы я, чтобы ты простудилась, — подумала она. — Хотела бы я, чтобы ты подхватила воспаление легких и умерла. Какой бы груз свалился с моих плеч». Впрочем, она тут же подавила в себе нечаянный порыв. И что только лезет в голову? Как можно желать смерти тому, кто нуждается в твоей помощи? Это все равно что беду кликать.

В соседней комнате прозвенел будильник. Почти семь. Мики пора вставать и собираться в школу.

— Мики, поднимайся, — громко сказала Йоси, приоткрывая раздвижные двери в спальню дочери.

Девушка подняла голову, недовольно посмотрела на мать и, состроив гримасу, отвернулась.

— Без тебя слышу, — пробормотала она. — Только не открывай дверь, когда у тебя в руках это.

Йоси извинилась и направилась к расположенной возле кухни ванной. Отсутствие понимания со стороны Мики огорчало и расстраивало ее. Раньше она была доброй, заботливой девочкой и даже помогала ухаживать за бабушкой. Йоси знала, что, став старше, дочь начала сравнивать свое положение с положением друзей и, естественно, такое сравнение заставляло ее чувствовать себя обделенной. Знала Йоси и то, что никогда не сможет укорить дочь за это чувство, чувство стыда за то, как они живут. Ей и самой порой становилось стыдно.

Но что она может сделать? Кто спасет их от всего этого? Им ничего не остается, как только жить. Пусть иногда она сравнивала себя с рабыней, пусть иногда ей казалось, что вся жизнь — это лишь тяжелая, грязная работа, — на кого еще она может положиться? Так что работай, терпи, не опускай руки, а как только остановишься, так все сразу же и сломается. Йоси понимала, что ей нужен план, нужен какой-то выход, но прежде чем она успевала что-то придумать, наступало время идти на работу.

В ванной плескалась Мики. И не просто плескалась, а протирала лицо новой очищающей пенкой. О том, что новой, Йоси догадалась по запаху. Ее, а также мусс для волос и контактные линзы Мики купила на свои деньги, заработанные на стороне. Теперь ее волосы приобрели тусклый каштановый цвет.

Закончив стирку и продезинфицировав руки, Йоси посмотрела на дочь, которая осторожно расчесывала пряди, пристально всматриваясь в зеркало.

— Покрасила волосы?

— Немного, — ответила Мики, продолжая свое занятие.

— Теперь ты похожа на юную правонарушительницу.

— Сейчас никто не пользуется такими словами. Никто, кроме тебя. Юная правонарушительница. — Мики громко рассмеялась. — Я уже и забыла, когда такое слышала. И, кроме того, волосы красят все.

— Да, похоже, что так, — неуверенно пробормотала мать. В последнее время дочь стала шумной, крикливой, ее вкус изменился в сторону вульгарности, и это тревожило. — Что у тебя с работой на лето? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Кое-что нашла, — ответила Мики, брызгая чем-то на волосы.

— Где?

— Тут неподалеку есть один фаст-фуд.

— И сколько же там платят?

— Старшеклассники получают восемьсот йен в час.

Йоси открыла рот, но ничего не сказала — шок был слишком силен. Названная Мики сумма составляла семьдесят процентов от часовой оплаты работающих на фабрике в дневную смену. Неужели для того, чтобы столько зарабатывать, нужно всего лишь быть молодым?

— Что-то не так? — поинтересовалась Мики, заметив, как изменилось лицо матери.

— Нет, ничего. Как прошла ночь у бабушки? — спросила Йоси, снова меняя тему.

— Наверное, снились кошмары. Несколько раз звала дедушку, кряхтела, стонала.

Йоси вспомнила, что накануне свекровь была особенно раздражительной, жаловалась и хныкала, как ребенок, и все не хотела отпускать ее на работу. Старухе не нравилось оставаться дома одной, совершенно беспомощной, без присмотра. Поначалу, сразу после того как паралич лишил ее возможности передвигаться, она вела себя тихо и покорно, однако в последнее время эгоизм и инфантилизм проявлялись все сильнее и заметнее.

— Странно, — заметила Йоси. — Ты не думаешь, что у нее развивается старческое слабоумие?

— Ох. Надеюсь, что нет. Мне никак не хочется за ней ухаживать.

— Не говори так. Без тебя мне не справиться. Ты должна о ней заботиться.

— Вот уж нет, — рыкнула Мики. — Я и без того устаю. — Схватив с холодильника пакет с напитком, она вставила трубочку и принялась сосать.

Приглядевшись, Йоси узнала купленный дочерью в магазине так называемый «заменитель завтрака», который, похоже, пользовался популярностью у всей молодежи. «Вполне могла бы съесть нормальный завтрак, — подумала Йоси. — Я же приготовила рис и суп мисо. А стоило ли так стараться?» Ей стало не по себе при мысли о бездумной, совершенно пустой трате денег. И с ленчем будет то же самое. Раньше Мики ела вместе с ней то, что готовилось из имевшихся в доме продуктов, но теперь, беря пример с подруг, переключилась на фаст-фуд. И где только она берет деньги?

Сама того не замечая, Йоси пристально посмотрела на дочь.

— Что ты смотришь? — Мики повернула голову и бросила на мать недовольный взгляд.

— Ничего.

— Не забыла насчет денег? Ну, тех, на школьную экскурсию, про которую я тебе говорила. Отдать надо завтра.

Йоси, у которой экскурсия совершенно вылетела из головы, растерялась.

— Сколько надо?

— Восемьдесят три тысячи.

Йоси негромко ахнула.

— Так много?

— Я же тебе говорила! — неожиданно зло закричала Мики.

Йоси промолчала, лихорадочно соображая, где взять деньги. Тем временем дочь быстро оделась и выскочила из дому. «Ничего не попишешь, — с отчаянием подумала Йоси, — нужно больше зарабатывать».

— Йоси, — с ноткой нетерпения позвала свекровь.

Йоси подобрала только что выстиранную подкладку и вернулась в заднюю комнату. Не без труда стащив со старухи грязную сорочку и облачив ее в чистую, она накормила больную завтраком и снова сменила подкладку. Когда Йоси, покончив наконец с горой стирки, доползла до матраса и растянулась рядом со свекровью, часы показывали уже девять. Она знала, что сможет поспать до полудня, пока старуха не проснется и не начнет требовать обед.

Выкроить на сон удавалось не более нескольких часов в день. После полудня вздремнуть не получалось из-за нескончаемых домашних дел, и лишь вечером, перед тем как отправиться на фабрику, Йоси позволяла себе немного расслабиться и передохнуть. В итоге выходило около шести часов разбитого на части, фрагментарного сна, только-только чтобы держаться. И так изо дня в день. Она лишь беспокоилась, что скоро, очень скоро дойдет до точки, исчерпает запас прочности и сломается.

До зарплаты, которую выдавали в конце месяца, было еще далеко, но Йоси все же решила позвонить в контору и узнать, нельзя ли получить аванс.

— Извините, мы ни для кого не делаем исключений, — ледяным тоном ответил бухгалтер.

— Знаю, но ведь я работаю уже давно и…

— Правила есть правила, — не меняя тона, продолжил он. — Кстати, госпожа Азура, вам нужно брать хотя бы один выходной в неделю, иначе у нас будут проблемы с бюро по труду.

— Понимаю.

В последнее время ради сверхурочных она работала по семь дней в неделю.

— Вы ведь получаете пособие, не так ли? Если превысите установленный уровень доходов, вам его урежут.

Йоси поймала себя на том, что готова извиняться и кланяться, и положила трубку. Выход оставался только один: обратиться к Масако. Сколько раз она уже прибегала к ее помощи, когда нужда стучалась в дверь?

— Алло.

Голос прозвучал немного хрипло, как будто Масако только что проснулась.

— Это я, — сказала Йоси. — Не разбудила?

— А, Шкипер. Нет, я как раз поднималась.

— Хочу попросить об одолжении, но ты сразу скажи, если не можешь.

— Скажу, — пообещала Масако. — Что у тебя?

Йоси медлила, не уверенная в том, что подруга будет откровенна. Но такая уж она была, Масако. Не раз и не два она поражала ее своей открытостью, полным отсутствием притворства.

— Не могла бы ты одолжить мне немного денег?

— Сколько?

— Восемьдесят три тысячи. Мики нужно на экскурсию, а у меня совсем ничего нет.

— Без проблем, — сказала Масако.

Йоси не думала, что подруга может так легко найти лишние деньги, но все равно обрадовалась.

— Спасибо. Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна.

— Заеду в банк и принесу вечером, — сказала Масако.

Йоси облегченно вздохнула. Брать деньги в долг всегда унизительно, зато как хорошо, когда есть такая подруга.

Она едва успела задремать, положив голову на низенький стол, когда в дверь позвонили. На пороге стояла Масако. Солнце светило ей в спину, и лицо женщины казалось темной маской.

— Привет, — сказала Масако. — Я подумала, что тебе вряд ли захочется носить деньги с собой на работе, вот и приехала.

Она протянула банковский конверт. Йоси решила, что планы у ее подруги, должно быть, изменились в тот момент, когда она снимала деньги со счета. И надо же, не сочла за труд, приехала. Еще, наверное, и потому, что знала: Йоси будет неудобно брать деньги на фабрике, у всех на виду. Масако всегда отличалась здравомыслием, практичностью и способностью входить в чужое положение.

— Спасибо. Обязательно отдам в конце месяца.

— Не торопись.

— Нет-нет, я же знаю, что ты сама в долгах.

— Не беспокойся.

Масако едва заметно улыбнулась, и Йоси уставилась на нее так, как будто стала свидетелем чуда — на работе эта улыбка появлялась в самых редких случаях.

— Но… — с запинкой произнесла она.

— Не беспокойся, Шкипер, — повторила Масако, закрывая тему.

Лицо ее стало вдруг серьезным, а возле правой брови проступила вертикальная линия, возможно небольшой шрам. Йоси знала: шрам — знак того, что у Масако свои проблемы, свои причины для беспокойства, и от этой мысли ей стало не по себе. Она и представить не могла, что тревожит подругу, и боялась, что даже если что-то узнает, это будет нечто такое, чего ей, простой, обычной женщине, никогда не понять.

— Почему ты работаешь на фабрике? Это место не для тебя, — внезапно сказала Йоси.

— Не говори глупостей. Ладно, пока, увидимся.

Масако махнула рукой, повернулась и направилась к красной «королле».

Едва она скрылась из виду, как на дорожке появилась возвращающаяся из школы Мики. Когда дочь подошла ближе, Йоси протянула ей конверт.

— Здесь деньги.

— Сколько? — спросила Мики с таким видом, словно ничего другого и не ожидала, и быстро заглянула в конверт.

— Восемьдесят три тысячи.

— Спасибо, — небрежно бросила Мики и сунула конверт в кармашек черного рюкзачка.

Поймав мелькнувшее на лице дочери довольное выражение, Йоси вдруг почувствовала, что ее провели, что стоимость экскурсии меньше названной суммы. Но, как всегда, инстинкт подсказывал, что открытой конфронтации лучше избежать. Мики не имела никаких оснований лгать, тем более что хорошо знала, в каких стесненных обстоятельствах находится ее мать. Зачем ей обманывать?

4

Мицуёси Сатакэ не сводил глаз с движущихся серебряных шариков. Кто-то шепнул, что в казино устанавливают новые игральные автоматы, и он пришел пораньше, чтобы опробовать новинку. Сатакэ играл уже три часа, так что у него были все основания рассчитывать на успех. Нужно только набраться терпения. Может быть, из-за недосыпания или из-за того, что он слишком долго смотрел на яркий экран, в глазах появилась неприятная резь.

Сатакэ достал пузырек с глазными каплями из кожаного итальянского несессера, лежавшего рядом, на перильцах, и, оторвавшись на мгновение от автомата, капнул в каждый глаз по капле. Уже через несколько секунд из пересохших глаз потекли слезы, и Сатакэ, не плакавший с раннего детства, неожиданно испытал приятное ощущение от теплых капелек на щеках. Он даже поборол в себе естественный для мужчины импульс смахнуть их с лица.

У соседнего автомата сидела молодая женщина с рюкзачком за спиной. Она взглянула на его заплаканное лицо, и в ее глазах мелькнуло смешанное с любопытством откровенное желание оказаться подальше от странного человека в модном костюме. Влажная пелена не помешала рассмотреть гладкие щеки. Лет двадцать, решил Сатакэ, давно научившийся определять возраст и характер женщин, не вступая с ними в прямой контакт.

Самому ему было сорок три. Коротко подстриженные волосы, могучая шея, крепкое тело делали его похожим на бандита, якудза, но в слегка раскосых глазах светился ум, нос удивлял своей правильностью, а руки были просто красивы. Такое несоответствие между грубым телом и тонким, чувственным лицом и руками смущало одних и поражало других.

Сатакэ вынул носовой платок из кармана сшитых на заказ черных брюк и промокнул глаза. Потом, заметив, что несколько капель упало на черную шелковую рубашку, осторожно промокнул и их. И дорогой пиджак, и шикарная рубашка, и надетые на босу ногу мокасины от Гуччи были его рабочей формой, заменявшей строгий деловой костюм.

Он взглянул на массивный золотой «ролекс» — почти два часа, пора идти. И надо же так случиться, что именно в этот момент удача наконец пришла к нему: из автомата хлынул поток шариков-жетонов, в одну секунду заполнивших и переполнивших неглубокий лоток.

— Черт! — выругался он.

Надо же так не вовремя! Сатакэ дотронулся до локтя соседки, и та, повернув голову, с тревогой посмотрела на него.

— Мне нужно идти. Они ваши, если хотите.

— Спасибо, — пробормотала женщина, явно обрадованная подарком и в то же время настороженная необъяснимой щедростью.

Было видно, что фишки она возьмет не раньше чем убедится в том, что он ушел. Грустно улыбнувшись, Сатакэ забрал несессер, поднялся и направился к выходу мимо грохочущих автоматов, думая о том, каким предстает сорокалетний мужчина в глазах молодых женщин.

За автоматической дверью его встретила следующая волна шума: громкоговорители кричали о премьере нового фильма, уличные торговцы на углу вовсю расхваливали свой товар, из студии караоке доносилась популярная мелодия. И хотя атмосфера Кабуки-Тё была хорошо знакома ему и даже чем-то приятна, Сатакэ не давало покоя неясное ощущение того, что сейчас он здесь чужой. Взглянув на клочок серого, затянутого облаками неба, большую часть которого заслоняли высокие мрачные здания, он нахмурился — сколько же еще будет продолжаться эта невыносимая, угнетающая жара?

Сунув под мышку несессер, Сатакэ зашагал по улице, но, проходя мимо театра Кома, заметил, что к подошве его кожаного мокасина приклеилась жевательная резинка. Остановившись у тротуара, он попытался избавиться от серого комочка, однако размякшая от жары жвачка не поддавалась. Вроде бы мелочь, а настроение испортилось. Теперь уже все вызывало раздражение: грязный, заплеванный и замусоренный тротуар, шумная молодежь, заполнившая улицу с приближением темноты, валяющиеся тут и там банки и пакеты.

Пробиваясь сквозь толпу, Сатакэ едва не налетел на очередь перед входом в театр, состоящую в основном из пожилых дам. Подняв руку, он попытался пройти напрямик, но занятые разговорами женщины как будто и не замечали его. На секунду Сатакэ остановился, удивленно разглядывая их, потом улыбнулся и, пожав плечами, свернул в сторону. Что толку злиться на тех, кого не знаешь. Нет, в данный момент куда большей проблемой была прилипшая к подошве жвачка.

Люди замечали его. Парень, раздающий афишки с рекламой какого-то веселого гёрл-шоу, стайка гогочущих, неряшливо одетых школьниц — все уступали ему дорогу. Эти знали язык улиц и не пропустили исходящие от мужчины сигналы опасности. Сунув руки в карманы, с хмурым, как серое небо, лицом, Сатакэ свернул на боковую улицу.

Клуб, владельцем которого он был, назывался «Мика» и располагался в здании, выходящем на соседний переулок. Взбежав по ступенькам, Сатакэ открыл дверь и оказался в коридоре второго этажа, где находился его офис. В зале уже горел свет, неестественно яркий в сравнении с теми бледными лучами, что проникали через матовое стекло окон. Выгравированный на стекле рисунок смутно напоминал некие греческие узоры. За столом у двери сидела женщина, явно ожидавшая хозяина. Она пришла пораньше, хорошо зная, что сам Сатакэ не терпит, когда ждать заставляют его.

— Спасибо. Ты молодец, что пришла сама.

— Все в порядке, — ответила женщина.

Она была китаянка с Тайваня, и звали ее Рэйка Цзё. Хотя в голосе ее иногда проскакивали непривычные интонации, Рэйка прекрасно говорила по-японски, что было одной из причин, по которым Сатакэ сделал ее менеджером своего клуба. Ей было около сорока, но она по праву гордилась гладкой белой кожей и предпочитала блузки с глубоким вырезом. Ее макияж ограничивался ярко-красной помадой. На высокой белой шее Рэйка носила изящную подвеску из жадеита и большую золотую монету. Перед его приходом она, вероятно, только что закурила сигарету и теперь, слегка наклонив в его сторону голову, выпустила изо рта длинную струйку дыма.

— Извини, что отвлекаю. Я знаю, как ты занята.

— Вовсе нет. Что может быть важнее встречи с Сатакэ-саном?

Тон, которым это было произнесено, содержал намек на флирт, но Сатакэ, сделав вид, что ничего не заметил, опустился в кресло по другую сторону от столика и с удовольствием оглядел зал. Выполненная в стиле рококо мебель покрыта темно-розовым лаком. Неподалеку от входной двери стояли музыкальный центр с караоке и белое пианино, окруженное четырьмя столами. Еще двенадцать столов размещались в нижней части зала. В общем, довольно просторное, стилизованное под старый Шанхай помещение.

Сложив перед собой бледные руки с длинными, тонкими пальцами, Рэйка посмотрела на владельца клуба. Один палец украшало широкое кольцо из жадеита. Однако вместо того, чтобы перейти прямо к делу, Сатакэ неожиданно для собеседницы указал на одну из ваз с цветами, которые стояли по всему залу.

— Рэйка-сан, я бы хотел, чтобы вы не забывали менять воду в цветах.

В подобранных со вкусом букетах самым неожиданным образом сочетались лилии, розы и орхидеи, но вода уже успела помутнеть, и цветы начали увядать.

— О! Да, вы правы, извините, — растерянно пробормотала китаянка, скользнув взглядом по залу.

— Уж с этим-то, по крайней мере, ты способна справиться, — добавил Сатакэ, оборачивая упрек в шутку, хотя для себя уже сделал определенный вывод.

В прочих отношениях никаких претензий к ее работе у него не было.

— Вы хотели что-то обсудить? — спросила Рэйка с улыбкой, спеша как можно скорее перевести разговор на другую тему. — Какие-то проблемы с отчетностью?

— Нет, дело касается одного клиента. У вас были в последнее время какие-то проблемы?

— Какого рода проблемы вы имеете в виду?

Китаянка напряглась, и Сатакэ подумал, что если прислушаться, то можно будет услышать, как вертятся колесики в ее голове.

— Я слышал от Анны… — сказал Сатакэ, слегка наклоняясь вперед.

Анна Ри, китаянка из Шанхая, работала в клубе хостесс и являлась одной из причин популярности заведения. Рэйка знала, как ценит, опекает и прислушивается к ее мнению хозяин.

— Что же она вам рассказала?

— Известен ли тебе клиент по фамилии Ямамото?

— Фамилия распространенная, у нас таких несколько… О, подождите, я, кажется, знаю, о ком вы говорите. — Рэйка закивала, показывая, что вспомнила. — Есть такой, я бы сказала, большой поклонник Анны.

— Вот и она то же самое говорит. Мы обычно ничего не имеем против, если человек платит по счету, но этот, похоже, поджидает ее потом возле клуба, преследует и даже пытается навязать свою компанию.

— Вот как?

Рэйка откинулась на спинку кресла и удивленно вскинула бровь.

— А вчера она позвонила мне и сказала, что он каким-то образом узнал ее адрес и заявился к ней на квартиру, — добавил Сатакэ.

— Теперь, когда вы об этом рассказали, я вспомнила, что у него и с оплатой бывают проблемы, — озабоченно промолвила Рэйка.

— Я уже предупреждал тебя относительно парней с большими глазами и пустыми карманами. В следующий раз, когда он появится, постарайся избавиться от него, не поднимая лишнего шума. Не хочу, чтобы Анну цепляли такого рода типы.

— Понимаю. Но что мне ему сказать?

— А вот это уже решай сама. Такая у тебя работа.

Отповедь шефа, похоже, задела китаянку за живое; выражение ее лица изменилось, губы сжались в тонкую изломанную линию.

— Понимаю, — повторила она. — Предупрежу распорядителя. Самым строгим образом.

Обязанности распорядителя исполнял молодой тайванец, последние два дня не появляющийся на работе по причине простуды. Сатакэ согласно кивнул и поднялся. Рэйка проводила его до двери.

— И, Цзё-сан, не забывайте о цветах, — напомнил он.

Заметив, как рассеянно, словно размышляя уже о чем-то другом, улыбнулась китаянка, Сатакэ подумал, что, пожалуй, в скором времени придется подыскивать другого управляющего. Одно дело хостессы — их выбирали по таким критериям, как красота, молодость и способность придать заведению некоторый шик, а потому для Сатакэ они были не более чем живым товаром, и совсем другое — менеджер, который в данном случае исполнял обязанности продавца.

Выйдя из «Мика», Сатакэ поднялся по лестнице на третий этаж и остановился у двери. Здесь тоже размещался клуб, называвшийся «Площадка», и стояли карточные столы. Наняв управляющего, он заглядывал сюда нечасто, несколько раз в неделю. Чуть более года назад прогорел находившийся над «Мика» салон для игры в маджонг, и Сатакэ, арендовав помещение, открыл ночной карточный клуб для посетителей «Мика». Не имея лицензии на ведение игорного бизнеса, он не мог рекламировать свое заведение и поначалу рассматривал его всего лишь как дополнение. Но слухи расползлись, клиенты потянулись, и «Площадка» стала настоящим хитом. Начинали с малого, двух столов для мини-баккара, но постепенно, с ростом популярности, Сатакэ нанял профессиональных крупье, поставил настоящие столы и изменил режим работы клуба, который открывался теперь в девять вечера и закрывался на рассвете. Так что деньги текли рекой.

Сатакэ аккуратно перевязал распустившийся узел шнура на белой вывеске и собственным платком протер латунную ручку на двери, однако заходить с инспекцией, как сделал это в «Мика», не стал. В конце концов, игровой клуб был не только его любимой игрушкой, но также и золотой жилой.

В несессере зазвонил сотовый.

— Где ты, милый? Мне еще нужно заехать в парикмахерскую.

Японский Анны был далек от идеала, что только добавляло ее речи очарования. Никто не учил ее говорить именно так, все получалось естественно; в общем, в распоряжении Анны оказался чудесный инструмент, с помощью которого она добивалась от мужчин всего, чего хотела.

— Извини, — сказал он, — сиди на месте, я сейчас буду.

У Сатакэ работали почти тридцать китайских хостесс, и все же Анна, благодаря красоте и уму, стояла особняком. Сатакэ уже практически нашел для нее хорошего покровителя. Все ее предыдущие клиенты отбирались с особой тщательностью, и он вовсе не собирался равнодушно наблюдать за тем, как какой-то наглец без гроша в кармане встает у него на пути, угрожая далеко идущим планам.

Покинув Кабуки-Тё, Сатакэ вернулся к припаркованному неподалеку белому «мерседесу». Дорога до Окубо, где жила Анна, занимала на машине десять минут. Хотя дом был новый, охрана внизу отсутствовала. Если девушку действительно начнет кто-то преследовать, ей придется переехать в другое место, подумал Сатакэ, нажимая кнопку звонка у двери в квартиру на шестом этаже.

— Это я, — сказал он в интерком.

— Открыто, — ответил приятный низкий голос.

Едва Сатакэ переступил порог, как в ноги ему с лаем бросился похожий на игрушечного пудель. Собачонка, наверное, услышала гостя и уже поджидала его. Он не любил пса, но Анна обожала своего питомца, и Сатакэ ничего не оставалось, как терпеть собачьи выходки. Сейчас он отодвинул пуделя носком туфли.

— Тебе не кажется, что оставлять дверь открытой, по крайней мере, легкомысленно?

— Что значит «легкомысленно»? — крикнула из спальни Анна.

Сатакэ не ответил. Собачонка вертелась под ногами, с удовольствием терлась о брюки. В холле стояло несколько десятков пар обуви самых разнообразных моделей и расцветок, и Сатакэ обычно сам расставлял их по местам, чтобы девушка всегда могла относительно быстро найти нужную пару, не обрекая его на долгое ожидание.

Анна наконец вышла из комнаты. Как всегда яркая, нарядная, обольстительная. Длинные волнистые черные волосы зачесаны назад и собраны в пучок. Глаза скрыты за китайскими солнцезащитными очками. Широкая рубашка с вышивкой, «леопардовые» колготки. Безупречная, не нуждающаяся в макияже кожа. Рассматривая ее лицо, Сатакэ снова отметил пухлые, слегка вывернутые губы, столь соблазнительные в глазах большинства мужчин.

— Куда? — спросил он. — Как обычно?

— Угу.

Анна просунула босые ноги в лакированные босоножки. Ногти у нее на пальцах были покрыты красным лаком. Сатакэ шагнул к двери, а пудель, только теперь осознавший, что остается один в квартире, встал на задние лапы и отчаянно залаял.

— Ну же, Джуэл. — Анна, как ребенку, погрозила ему пальцем. — Не капризничай.

Выйдя из квартиры, они прошли по коридору и остановились в ожидании лифта. Обычно Анна спала до полудня, потом ходила по магазинам или посещала салон красоты. После этого наносила визит в парикмахерскую, перекусывала чем-нибудь легким и отправлялась в «Мика».

Когда не было других дел, Сатакэ сам исполнял при ней обязанности шофера, опасаясь, что стоит ему отвернуться, как девушку схватят и утащат. Едва они вошли в кабину лифта, как у него снова зазвонил сотовый.

— Сатакэ-сан?

— Кунимацу? Ты? — Кунимацу был менеджером «Площадки». Сатакэ повернулся к Анне — секунду она смотрела на него, потом отвернулась и, достав пузырек с лаком, занялась ногтями. — Что случилось?

— Есть кое-что. Хотел бы с вами посоветоваться. У вас найдется немного свободного времени? Может быть, сегодня? Попозже.

Пронзительный голос Кунимацу эхом отскакивал от стен кабинки, и Сатакэ, нахмурившись, убрал телефон подальше от уха.

— Конечно. Сейчас отвезу Анну в салон красоты и, пока не придет пора ее забирать, буду свободен.

— Куда вы едете? — спросил Кунимацу.

— В Накано. Почему бы нам не встретиться там?

Договорившись о месте и времени, Сатакэ убрал телефон. Кабина остановилась на первом этаже, и Анна, вышедшая первой, повернулась и кокетливо взглянула на него.

— Милый, ты поговорил с Цзё-сан о моей маленькой проблеме?

— Да, я сказал, чтобы она больше не пускала его в клуб. Так что делай свое дело и ни о чем не волнуйся.

— О'кей. — Анна посмотрела на него поверх очков и добавила: — Но ведь даже если он не сможет приходить туда, ему никто не помешает приходить сюда.

— Не волнуйся ни о чем, — повторил Сатакэ. — Я за этим прослежу.

— И все равно я хотела бы переехать.

— Так и быть, если это будет продолжаться, я подумаю о таком варианте.

— Хорошо, — сказала она.

— Кстати, что он вообще собой представляет? — спросил Сатакэ, который редко показывался в «Мика».

— Он сильно злится, когда ему предлагают других девушек. — Анна состроила гримасу. — От него всегда одни неприятности, а в последнее время он еще и перестал платить по счету и потребовал предоставить ему кредит. Так гадко! Все ведь знают, что правила есть повсюду, даже в таких местах, как наш клуб.

Завершив свою короткую речь, она проскользнула в салон «мерседеса». Пусть Анна и выглядела красивой куколкой, под лакированной внешностью скрывалась твердая, упорная и сильная молодая женщина из Шанхая. Четыре года назад она приехала в Японию изучать японский язык и даже сейчас, если брать в расчет ее визовой статус, должна была посещать занятия.

Высадив Анну у парикмахерской, Сатакэ направился в кафе, где он договорился встретиться с Кунимацу. Менеджер, приехавший первым, призывно помахал ему рукой из-за столика в углу.

— Спасибо, что пришли, — дружески улыбаясь, сказал он, когда Сатакэ опустился на мягкий диванчик.

В рубашке-поло и свободных брюках Кунимацу, которому не было еще и сорока, больше походил на инструктора спортивного клуба, чем на управляющего казино. Вообще же он занимался такого рода бизнесом уже не первый год. Сатакэ переманил его из игорного заведения в Гиндзе, где Кунимацу на протяжении нескольких лет работал заместителем менеджера.

— Так в чем дело? — спросил Сатакэ, закуривая сигарету.

— Может быть, это и не важно, — начал Кунимацу, — но меня немного беспокоит один из наших клиентов.

— Беспокоит? Почему? Думаешь, он полицейский? Как гласит старая пословица, «если гвоздь торчит, ударь по нему молотком». К бизнесу Сатакэ эта пословица имела самое прямое отношение. Если полиция пронюхает, что «Площадка» делает большие деньги, клуб станет козлом отпущения за все остальные казино.

— Нет, дело не в том, — ответил Кунимацу. — Речь идет об одном человеке. В последнее время он приходит к нам едва ли не каждый вечер и очень много проигрывает.

— Никто из тех, кто играет в баккара, не выигрывает каждый вечер, — рассмеялся Сатакэ. Кунимацу тоже усмехнулся, помешивая соломинкой апельсиновый сок. Сатакэ сделал глоток охлажденного кофе со сливками. — Так сколько же он проиграл?

— Около четырех или пяти миллионов за последние два месяца. Вообще-то не так уж и много, но те, кто начинает проигрывать, обычно уже не останавливаются.

— Значит, играет он по мелочи, так? Тогда что тебя беспокоит?

— Ну, позавчера он вдруг стал требовать, чтобы казино дало ему кредит.

В клубе Сатакэ действовали строгие правила, согласно которым ставки принимались только реальными деньгами, однако в редких случаях постоянным клиентам позволяли сыграть в долг на несколько сотен тысяч. Не больше. Мужчина, о котором рассказывал Кунимацу, должно быть, узнал от кого-то о такой практике.

— Не стоит с ним связываться, — сказал Сатакэ. — Вышвырни его вон и не пускай.

— Именно так я и сделал. Обошелся с ним вполне вежливо, но ясно дал понять, что его у нас не ждут. Прежде чем уйти, парень устроил большой скандал.

— Неудачник. Кстати, чем он занимается?

— Работает на какую-то мелкую компанию. Я бы и не стал вас беспокоить, но подумал, что, может быть, он и в «Мика» захаживает, и позвонил Цзё-сан. Оказалось, он и там числится в черном списке.

— Это Ямамото. Женщины и деньги.

Сатакэ вздохнул и потушил сигарету. Многие мужчины совершали глупости ради юной и прекрасной китайской хостессы, но когда кончались деньги, к ним обычно возвращался рассудок, и тогда они отказывались от женщин. Этот же парень, похоже, пытался выиграть за карточным столом, чтобы продолжать видеться с Анной. Или же, что тоже возможно, Ямамото вдруг сообразил, что спустил слишком много, и теперь старался отыграться. Так или иначе, у него ничего не вышло, и Сатакэ, повидавший на своем веку многих из той же колоды, знал, что ни женщины, ни карты уже не доставляют Ямамото никакого удовольствия.

Он, возможно, и не подумывал ни о чем плохом, но Сатакэ все же чувствовал в нем угрозу как для Анны, так и для своего бизнеса.

— Вы не будете против, если я скажу, что вы хотите с ним поговорить? — спросил Кунимацу. — При условии, что он появится еще раз.

— О'кей. Позвони мне, если увидишь этого парня. Хотя не уверен, что он способен кого-то понимать.

— Не согласен. Даю гарантию, что, когда этот Ямамото увидит похожего на якудза хозяина, его и след простынет. — Сатакэ негромко рассмеялся шутке, однако глаза его остались холодными. — Знаете, вы ведь действительно можете любого напугать, — продолжал, ничего не замечая, Кунимацу.

— Ты так думаешь?

— Конечно. Одежда, вообще весь вид… Да он умчится как заяц.

— Что же во мне такого страшного?

— Ну, выглядите вы вполне прилично, но есть что-то такое… что-то тревожное…

Договорить Кунимацу не успел, а смешок его оборвался, когда у Сатакэ зазвонил телефон. Звонила Анна.

— Милый, все кончено, я свободна, — сказала она.

И эти слова — именно те самые слова, надо же, такое совпадение — отдались в нем воспоминанием.

Женщина под ним тяжело застонала. Он терся о нее, вымазанную теплой, слегка липкой жидкостью, но постепенно, по мере того как она остывала, ему стало казаться, что они как будто склеились. Она то хрипела в агонии, то дрожала в экстазе, но в конце концов Сатакэ прижался губами к ее губам и заглушил стоны — то ли боли, то ли наслаждения, — вырывавшиеся у нее изо рта. Он отыскал рану у нее в боку, ту, которую сделал сам, и глубоко погрузил туда палец. Из раны толчками шла кровь, так что их секс окрашивался в темно-красное. Он рвался внутрь ее, глубже, глубже… Он хотел растаять в ней, смешаться с ней. И когда уже почти достиг цели, когда оторвался от ее губ, она тихо прошептала ему на ухо: «Все кончено…»

— Знаю, — сказал он, отчетливо услышав свой собственный голос.

Однажды Сатакэ убил женщину.

Когда-то, еще учась в школе, он напрочь разругался с отцом и навсегда ушел из дому. Некоторое время Сатакэ подрабатывал хастлером в игорном доме, потом его взял под свое крыло местный бандит, член семьи якудза. Покровитель богател на проституции и торговле наркотиками в Синдзюку, и работа юноши состояла в том, чтобы обеспечивать сохранность девушек, не давать им, так сказать, соскочить с корабля.

Как-то случилось неприятное. Банда прознала о женщине, вербующей девушек для конкурирующей фирмы, и Сатакэ поручили разобраться с ней. Вышло так, что разборка закончилась убийством. Ему было тогда двадцать шесть, и его отправили в тюрьму на семь лет. Об этом не знала даже Анна, не говоря уже о Кунимацу или Цзё-сан. Именно тюремный опыт убедил Сатакэ, что вести дела надо тихо, без необходимости не высовываться. Вот почему в «Мика» всем заправляли Цзё и тайванец, а в казино — Кунимацу.

Сейчас, по прошествии почти двадцати лет, он все еще помнил ту сцену, помнил живо, во всех деталях: звук ее голоса, выражение лица в момент смерти. Он помнил, как ее пальцы царапали ему спину, как холодок пробежал вдоль позвоночника… Дело в том, что человек не знает своих пределов, не знает, на что способен, пока не убьет кого-то. С этим не может сравниться ничто. Это — настоящая мера. Конечно, в нем жило, засев где-то глубоко, чувство вины, но Сатакэ также сделал важное открытие: ему доставляло удовольствие причинять боль, а близость смерти давала мощный заряд энергии.

«Перестарался». Узнав, что он сделал, другие члены банды стали смотреть на него с омерзением и ненавистью, хотя и были привычны к насилию и жестокости. Он навсегда запомнил выражение отвращения на их лицах… а потом сказал себе, что вряд ли посторонний способен понять то, что произошло тогда между ними двумя.

Воспоминания о причиненных ей мучениях, о смерти преследовали его все время, пока он находился в тюрьме, но беспокоило Сатакэ не столько чувство вины, не столько раскаяние, сколько желание проделать то же самое еще раз, повторить все сначала. Ирония же судьбы заключалась в том, что на свободу он вышел импотентом. И лишь по прошествии нескольких лет Сатакэ понял, что глубина и интенсивность пережитого тогда неким образом отвратили его от всего обыденного, простого и заурядного. Постигая собственные пределы, человек словно открывает некое тайное знание, вот почему с тех пор Сатакэ был крайне осторожен и осмотрителен, чтобы не сломать печать еще раз. Никто не знал и не мог знать, какое самообладание для этого требуется и на какое одиночество обрекает. Однако же женщины, не догадываясь о существовании другого, скрытого Сатакэ, приходили к нему, ни о чем не подозревая, и становились его игрушками. Они не цепляли его за живое, не забирались вглубь, им не хватало энергии и сил, чтобы потревожить потаенную мечту, проникнуть в запретную, строго охраняемую зону, и это спасало их — они оставались не более чем милыми, забавными игрушками. Но и не менее.

Сатакэ знал, что понять его по-настоящему, соблазнить и увлечь — в рай или в ад — могла только одна женщина, та, которую он убил. Вот почему лишь во снах, когда они были вместе, он находил то, что искал, достигал необходимой глубины и интенсивности чувств. Но ему хватало и этого. По-настоящему Сатакэ жил только во сне, а потому не было сутенера более внимательного и заботливого. Лицо убитой женщины, лицо, которое он увидел лишь в день их встречи, хранилось теперь в потайном уголке памяти. Такая жизнь ожесточила Сатакэ. И хотя у него не было ни малейшего желания снимать покровы с того, что стало его личным, персональным адом, эти покровы сорвало в тот момент, когда Анна произнесла несколько слов.

Сатакэ торопливо вытер выступивший на лбу пот, надеясь, что Кунимацу ничего не заметил.

Анна уже ожидала его возле салона красоты. Он открыл дверцу и подождал, пока она сядет. Волосы девушки были уложены в стиле семидесятых, и Сатакэ громко рассмеялся.

— Как будто в прошлое вернулся, — сказал он. — Такие прически женщины носили в ту пору, когда я был молодым.

— Это древняя история, — улыбнулась Анна.

— Двадцать с лишним лет назад. Ты тогда еще не родилась.

Он задержал взгляд на ее лице. Иногда Сатакэ казалось удивительным, что столь красивая женщина может быть вдобавок умной и обладать незаурядной выдержкой. В последнее время в ней появилась еще и гордость, рожденная сознанием превосходства, того, что она — номер один, та гордость, которая придает женщине особое очарование недоступности. Сатакэ порой даже чувствовал что-то вроде симпатии к добивавшимся ее благосклонности мужчинам. Отводя «мерседес» от тротуара, он поймал себя на том, что смотрит не на дорогу, а на бедро Анны: плоть ее была мягкой, но и упругой — результат тщательного ухода и постоянной заботы.

— Оставайся такой же красивой, а об остальном я позабочусь.

Он хорошо знал, сколь недолговременна красота, знал, что, когда она постареет, ему придется искать новую Анну. Произнесенные только что слова неким образом констатировали сей факт.

— В таком случае, тебе нужно переспать со мной, — полушутя-полусерьезно ответила Анна.

Сатакэ знал, что многие в клубе, не догадываясь о его прошлом, считают его холодным и бесчувственным.

— Не думаю. Ты слишком ценный товар.

— Я — товар?

— Да. Прекрасная игрушка. Игрушка, о которой можно только мечтать. — Слово «игрушка» почему-то напомнило ему о той, другой женщине, но внимание было слишком занято наблюдением за маневром идущей впереди машины, и мысль ушла. — Очень дорогая игрушка, доступная только очень состоятельным мужчинам.

— Так ведь если я в кого-нибудь влюблюсь, то и достанусь кому-то другому.

— Нет, — твердо сказал Сатакэ, бросая взгляд на эту новую, более уверенную в себе Анну.

— Да.

Она повернулась к нему и накрыла ладонью его лежащую на руле руку. Он тут же вернул ее на место, на мягкое и Упругое бедро. Сатакэ проживал свою жизнь в тайных объятиях мрачных воспоминаний, и единственная женщина, в которой он нуждался, не состояла в числе живых. Главным источником удовольствия стало для него серийное производство хорошеньких игрушек, доступных для тех, кто хотел с ними забавляться. Вот почему он так заботился о двух своих клубах; вот почему ему нужно было поскорее урегулировать возникшую проблему: избавиться от человека по имени Ямамото.

Вечером того же дня, когда Сатакэ собирался выйти из своей квартиры в Западном Синдзюку, позвонил Кунимацу.

— Ямамото здесь, — сообщил управляющий. — Хочет играть, тысяч на двадцать-тридцать. Что с ним делать? Выставить?

— Нет, пусть играет. Я сейчас буду.

Сатакэ надел рубашку без воротника и только что сшитый серый костюм из гладкой блестящей ткани и вышел из дому. Припарковав машину неподалеку от клуба, он заглянул сначала в «Мика». Сидевшая за одним из дальних столов Анна заметила его и помахала рукой. На лице у нее было «рабочее» выражение: сексуальное и при этом совершенно невинное. Остальные девушки тоже выглядели потрясающе. Удовлетворенный увиденным, Сатакэ подозвал Цзё-сан. Она уже шла к нему, улыбаясь, здороваясь с клиентами.

— Спасибо, что нашла время. И за то, что рассказала Кунимацу о том парне.

— Я просто не знала, что он бывает наверху.

— Где ему везет не больше, чем здесь.

Цзё усмехнулась. В бледно-зеленом, скроенном на китайский манер платье она выглядела моложе и вместе с тем более уверенной, чем обычно. Однако, оглядев зал, Сатакэ заметил, что вода в вазах помутнела, а цветы еще ниже склонили головы. Он не стал ничего говорить и сразу же ушел, спеша увидеть привязавшегося к Анне Ямамото.

Поднявшись на третий этаж, Сатакэ остановился у двери. Вывеска с названием клуба была едва заметна — он приказал Кунимацу не подсвечивать ее, чтобы не привлекать внимание полицейских, однако стоило переступить порог, и все становилось ясным: шум, напряженное возбуждение, какое бывает только в казино, сразу же выплеснулись наружу. Сатакэ закрыл за собой дверь и, стараясь оставаться незамеченным, прошел по клубу. На площади в семьдесят квадратных метров ему удалось разместить два маленьких карточных стола, за каждым из которых могло играть по семь человек, и один большой, на четырнадцать мест, за которым игра шла по-крупному.

В данный момент свободных мест не было. За порядком присматривали трое одетых в черное мужчин, а по залу сновали, разнося напитки и закуски, три девушки-официантки.

Один из крупье заметил его и кивнул, не прекращая складывать в столбики лежащие перед ним фишки. Сатакэ кивнул в ответ. Ему был хорошо знаком этот тип вышколенных, ловких, внимательных парней. Такие же работали в подобного рода заведениях и во времена его молодости. В целом обстановка в клубе пришлась ему по вкусу.

Баккара — игра незамысловатая. Клиент играет либо с другим игроком, либо с банком, а крупье имеет пять процентов с выигрыша. Вот и все. Задача крупье — сделать так, чтобы посетители состязались друг с другом, что удается обычно без особого труда.

Как и в блэк-джеке, банкомет и игрок берут по две карты, но в баккара цель в том, чтобы набрать девять очков или подойти к этому числу как можно ближе. Третью карту берут в зависимости от того, сколько очков выпало при раздаче. Если игрок имеет восемь или девять, то он либо побеждает, либо объявляется ничья. В этом случае сдающему брать третью карту запрещено. При семи или восьми очках у игрока сдающий открывает свои карты. Если у него меньше пяти очков, он берет третью.

Секрет популярности баккара в том, что научиться играть можно очень быстро, а правила не отличаются сложностью. По этой причине в заведении всегда полно респектабельного вида молодых бизнесменов и девушек из ближайших офисов, забегающих сюда по дороге с работы домой. Но Сатакэ знал и других клиентов. Хотя атмосфера в «Площадке» отличалась от той, что царит в обычных казино, в лучшую сторону, заведение привлекало самый разный сброд, от вечных неудачников до откровенных мошенников. И все равно он был рад. Ведь все они приходили сюда спускать свои деньги.

— Вон он, — шепнул на ухо Кунимацу, указывая на сидящего у одного из столиков мужчину. Ямамото не играл, а, потягивая что-то из стакана, наблюдал за тем, как играют другие. — Продул за вечер уже около сотни тысяч.

Сатакэ кивнул и перешел в угол зала, откуда наблюдать за Ямамото было удобнее.

Мужчина лет тридцати с лишним. Белая рубашка с коротким рукавом, непритязательный галстук, серые брюки. Ничем не примечательное лицо. Такого трудно запомнить. Такой ничем не выделяется из толпы обычных служащих. И на что только рассчитывает это ничтожество, волочась за Анной? Ей ведь только двадцать три, она самая красивая в «Мика», где хорошеньких девушек хватает. Мало того, она — его, Сатакэ, первый номер, и Ямамото не подходит ей ни по каким критериям. Анна права: как есть правила в картах, так есть они и в этой игре. Именно это приводило Сатакэ в бешенство: такие, как Ямамото, играют не по правилам и даже делают вид, что никаких правил не существует вовсе.

Игра за столом, у которого сидел Ямамото, подходила к концу. Карт оставалось на одну-две сдачи. Сделав решительное лицо, Ямамото собрал оставшиеся фишки и поставил на игрока. Другие тут же поставили на банкира, явно избегая следовать примеру неудачника. Сдающий, сделав вид, что не замечает столь массового исхода, быстро раздал карты. Игрок перевернул свои — две «картинки». Зеро. Неудачник, подумал Сатакэ. Сдающий набрал три очка, так что теперь противники должны были взять по третьей карте. Получив свою, игрок сначала отогнул уголок и тут же, огорченно фыркнув, перевернул карту. Еще одна «картинка». Сдающий облегченно улыбнулся и показал четверку.

Зеро против семи. Банк выигрывает. Игра окончена.

— Акула утонула, — пробормотал Сатакэ, и стоявший рядом с ним Кунимацу негромко рассмеялся.

Крупье, молодая женщина, сгребла фишки. Несколько из сидевших за столом человек встали, и их места заняли другие, но Ямамото, хотя фишек у него и не осталось, даже не пошевелился. Вид у него был мрачный и немного растерянный. Ожидавшая своей очереди девушка в наряде хостессы посмотрела на Кунимацу и покачала головой. Сатакэ сделал знак, что вмешается сам, и, подойдя к столу, остановился за спиной Ямамото.

— Извините, — сказал он.

— Ну?

Ямамото обернулся и замер с открытым ртом: ошибиться в профессии крепкого мужчины с мягким выражением лица было невозможно. Он сделал над собой усилие, чтобы не показать страха, но внутри у него, наверное, все онемело.

— Если вы не собираетесь играть, то будьте любезны освободить место для другого, — сказал Сатакэ.

— С какой это стати? Почему…

— Потому что люди ждут, — вежливо объяснил Сатакэ.

— А кто сказал, что я не могу просто сидеть и смотреть?

Ямамото, похоже, успел выпить лишнего — постоянных клиентов нередко угощали бесплатно — и стряхивал пепел прямо на сукно. Сатакэ подозвал помощника управляющего и попросил убрать на столе.

— Извините, я бы хотел поговорить с вами. Пожалуйста, пройдемте.

— Поговорить можно и здесь, — заупрямился Ямамото.

Желающие играть смотрели на него с нескрываемым отвращением, а несколько человек, заметив Сатакэ, испуганно отвели глаза.

— И все же, думаю, вам лучше пройти со мной.

Ямамото попытался изобразить обиженного, однако Сатакэ удалось отвести его к двери. Они вышли в полутемный коридор, и Сатакэ резко повернулся к нежелательному клиенту.

— Мне сказали, что вы пытались занять здесь деньги. Хочу предупредить: мы не предоставляем ссуды клиентам. Это противоречит нашей политике. Если вам нужны средства, чтобы играть, ищите их в другом месте.

— Это ведь бизнес, разве не так? — Ямамото все больше походил на капризного ребенка. — Брать в долг — обычное дело. Все берут в долг.

— Повторяю, мы деньгами не ссужаем. И еще одно. Я прошу вас прекратить преследовать Анну. Она еще молода, а вы ее пугаете.

— Эй, подожди. Кто ты такой, чтобы указывать, что мне можно, а чего нельзя? — Ямамото презрительно фыркнул. — Я клиент, и денег на нее потратил немало. Это уж точно.

— Мы это ценим. И все-таки вы должны прекратить преследовать ее. Встречаться с девушками вне клуба запрещено.

— Кто бы говорил! Она же шлюха, разве не так?

— Она слишком хороша для таких, как ты, — теряя терпение, бросил Сатакэ. — Тебя попросили по-хорошему — ты не понял, теперь — убирайся!

— Кем ты себя возомнил? — заорал Ямамото и вскинул руку.

Сатакэ блокировал удар правой, схватил Ямамото за воротник и, ткнув коленом в пах, прижал к стене. Не имея возможности повернуться, Ямамото лишь хватал воздух разинутым ртом.

— А теперь убирайся, пока не получил по полной, — прошипел Сатакэ.

Группа поднимавшихся по лестнице мужчин — судя по виду, бизнесменов — ускорила ход и поспешно исчезла за дверью. Именно из-за таких вот недоразумений и возникают слухи, что, мол, заведением управляют бандиты, а такие слухи никогда не идут на пользу делу. Он опустил руку. Получив свободу, Ямамото тут же нанес удар. Кулак попал в челюсть. Выругавшись, Сатакэ ткнул противнику локтем в живот, а когда тот согнулся, пинком отправил его вниз по лестнице. Ямамото скатился на площадку, и Сатакэ, глядя на него, растерянного, трясущего головой, ощутил выброс адреналина, в былые времена всегда сопутствовавший драке. Впрочем, в следующую секунду отработанный годами навык самоконтроля взял верх.

— Вернешься, и я тебя убью, скотина.

Ямамото все еще сидел у стены, вытирая разбитые в кровь губы. Похоже, он даже не слышал адресованной ему угрозы. Проходившая мимо молодая женщина пронзительно вскрикнула, развернулась и побежала к выходу. Дело дрянь, подумал Сатакэ, вот и клиентку спугнули.

Он поправил костюм и вернулся в зал, не оборачиваясь и не думая больше о Ямамото и о том, что еще может случиться с незадачливым игроком сегодняшним вечером.

5

Ненависть. Именно так называется это чувство: ненависть. Ямамото, стоя перед высоким, в полный рост, зеркалом, рассматривала свое обнаженное тридцатичетырехлетнее тело. Справа от солнечного сплетения темнел синяк. Прошлым вечером ее ударил муж, и вместе с ударом в ней поднялось новое чувство. Нет, не совсем так. Чувство было и раньше. Яои покачала головой, и голая женщина в зеркале сделала то же самое. Да, оно определенно жило в ней и раньше, просто у нее не было для него подходящего слова. И как только Яои поняла, что это «ненависть», оно развернулось, будто черное облако, и завладело ею, так что теперь внутри не осталось ничего другого.

— Нельзя… нельзя, чтобы он так делал, — вслух сказала Яои и расплакалась.

Слезы скатывались по лицу и падали между небольшими, но еще крепкими грудями. Когда они доползли до синяка на животе, боль снова пронзила тело, и она, согнувшись, опустилась на татами. Боль откликалась на все, даже на влагу и сквозняк, и Яои знала: лучше уже не будет.

Словно почувствовав ее беспокойство, заворочались спавшие рядом на своих матрасиках дети. Яои поспешно вскочила, утерла слезы и завернулась в полотенце. Она не хотела, чтобы дети видели синяк и слезы. Но острое ощущение одиночества, пришедшее вместе с пониманием того, что так будет всегда, что унижение и побои придется сносить в одиночку, вызвало новый прилив слез. Хуже всего было то, что боль причинил самый близкий человек. Яои не представляла, как выбираться из этого ада; сейчас у нее едва хватало сил, чтобы не расплакаться.

Старший, мальчик пяти лет, нахмурился во сне и перевернулся на живот, его трехлетний брат раскинулся на спине. Если дети проснутся, она не сможет пойти на работу, поэтому Яои тихонько отступила от зеркала и вышла из спальни. Осторожно закрыв за собой дверь, выключила свет, от всей души надеясь, что они проспят до утра.

Яои прошла через гостиную в примыкающую к ней крохотную кухню и стала перебирать лежащую на обеденном столе горку белья, в которой затерялись ее трусики и дешевый белый лифчик, купленный по случаю в супермаркете. Когда-то, до замужества, она носила только красивое кружевное белье, которое так нравилось Кэндзи. Ей и в голову не могло прийти, что впереди такое вот будущее, что он превратится в неудачника, одержимого страстью к женщине, которая никогда ему не достанется, а Яои станет женой, ненавидящей собственного мужа. Она и представить не могла, что их разделит пропасть, через которую уже невозможно перебросить мост. Яои лишь знала, что они уже не окажутся по одну сторону от пропасти, потому что она никогда не заставит себя простить его.

Она не рассчитывала, что муж вернется до ее ухода, и ей не хотелось оставлять детей со столь ненадежным человеком. Особенно ее беспокоил старший сын, легкоранимый и необычайно восприимчивый. Вдобавок ко всему три месяца назад Кэндзи перестал приносить домой зарплату, и Яои пришлось кормить себя и детей на те деньги, которые она получала на фабрике. Он стал лишним, этот трусливый муж, пробирающийся домой под покровом темноты и заваливающийся спать, когда она на работе, а утром встречающий ее бесконечными придирками и спорами. Кроме этого, все общение сводилось к обмену холодными, колючими взглядами.

Она устала от всего этого, устала до смерти. Яои вздохнула, потянулась за брюками и тут же согнулась от боли. Невольно вскрикнув, она повалилась, свернувшись калачиком, на диван. Сидевший неподалеку кот Милк навострил уши и посмотрел на хозяйку. Прошлую ночь он провел под диваном, испуская жалобные «мяу».

Прошлая ночь… Яои поежилась, по спине побежали мурашки. Никогда в жизни у нее не было причин ненавидеть кого-то, но сейчас окутавшее ее черное облако несло в себе заряд злости и ненависти. Она выросла в тихом провинциальном городке единственным ребенком немного скучных, но добрых и благожелательных родителей. Закончив начальный колледж в префектуре Яманаси, девушка отправилась в Токио, где поступила на работу продавцом в известную компанию. Молодая и привлекательная, она пользовалась вниманием едва ли не у всех коллег-мужчин. Сейчас, оглядываясь назад, Яои могла бы сказать, что то был лучший период в ее жизни. Была возможность выбирать, а она влюбилась в Кэндзи, работавшего в какой-то второразрядной строительной компании и часто приходившего в их магазин по делам.

Яои выбрала его, потому что он домогался ее более агрессивно, более настойчиво, чем другие. Вплоть до свадьбы все шло прекрасно, и жизнь казалась чудесным сном, который не закончится никогда. Но едва ли не на следующий день иллюзии начали рассеиваться. Кэндзи оставлял ее дома одну, а сам уходил пить и играть. И все же только недавно она окончательно поняла, что муж относится к тому типу мужчин, которых привлекает лишь чужое. Яои Кэндзи добивался потому, что она была любимицей компании, а получив, сразу потерял к ней всякий интерес. В конечном итоге он — несчастный человек, обреченный до конца дней гоняться за иллюзиями.

Прошлым вечером Кэндзи по одному ему известной причине вернулся домой около десяти. Дети уже улеглись спать, и Яои, стараясь не шуметь, мыла в кухне посуду, когда вдруг почувствовала чье-то присутствие и обернулась. Муж стоял у нее за спиной и смотрел так, словно один ее вид вызывал у него глубокое отвращение.

От неожиданности Яои выронила губку.

— Ты меня напугал.

— Почему? Приняла за другого?

Он не был пьян — в кои-то веки! — но явно пребывал не в лучшем настроении. Впрочем, к этому она уже привыкла.

— А почему бы и нет? — Яои подняла губку. — Я уже и забыла, когда ты в последний раз являлся домой в такой час — Говорить так, может быть, и не стоило, однако удержаться от упрека она не смогла. Вообще-то Яои предпочла бы не видеть его совсем. — Что так рано?

— Деньги кончились.

— Неужели? И куда же они ушли? Ты ведь несколько месяцев ничего не приносишь в дом.

Даже стоя к Кэндзи спиной, она видела его кривую ухмылку.

— Ушли. Все. И сбережения тоже.

— Что? — Голос у нее дрогнул. Вместе они накопили более пяти миллионов йен, почти столько, сколько требовалось для оплаты кондоминиума. А для чего еще она гробила бы себя на фабрике? — Как ты мог? У тебя оставалась вся зарплата; как ты мог спустить еще и наши сбережения?

— Проиграл. Есть такая игра, баккара.

— Скажи, что пошутил.

Известие оглушило ее, так что ничего другого она не придумала.

— Нет, не пошутил.

— Но они принадлежали не только тебе.

— И не только тебе. — Кэндзи уже давно не разговаривал с ней, но сейчас у него на все был ответ. — Так что, может, будет даже лучше, если я просто уйду? Что ты думаешь?

Почему он дразнит ее? Почему старается уколоть? Что заставляет его так поступать с ней? Обычно Кэндзи не пытался втянуть семью в свои маленькие личные драмы — что же произошло сегодня?

— Это не решит проблему, — ледяным тоном сказала она.

— А что решит? Скажи.

На лице Кэндзи появилось хитроватое выражение.

— Ну, прежде всего, тебе пошло бы на пользу, если бы та шлюха просто дала тебе от ворот поворот. — Яои уже злилась. — Это она во всем виновата.

И в тот момент удар в живот сбил ее с ног. От боли она едва не потеряла сознание. Яои абсолютно не понимала, что с ней случилось, грудь словно перехватило обручем. Она застонала и сжалась, подтянула ноги к животу и тут же почувствовала еще один удар — в спину. Она вскрикнула.

— Дура! Сучка! — взвизгнул Кэндзи.

Краем глаза Яои видела, как он потер кулак и скрылся в ванной. Какое-то время она лежала на полу, вслушиваясь в шум льющейся воды, сдерживая стоны и все еще сжимая в руке мокрую, мыльную губку.

Немного погодя, справившись с болью, Яои подняла футболку и увидела под грудью темно-синее пятно. В этот момент она с полной ясностью поняла: между ними все кончено. Долгий, похожий на стон вздох вырвался из груди, и тут дверь спальни открылась, и из комнаты выглянул Такаси, ее старший.

— Мама, что случилось? — глядя на нее испуганными глазами, спросил он.

— Ничего, милый, — выдавила она. — Просто мама упала. Сейчас уже все хорошо. Иди спать.

Мальчик кивнул и закрыл дверь. Яои знала, что он беспокоится за спящего рядом брата. Если ребенок может быть таким внимательным и заботливым, то что же тогда не так с Кэндзи? Наверное, люди меняются. Или, может быть, он всегда был таким…

Прижав к животу ладонь, она добралась до стола и опустилась на стул. Медленно вдохнула, осторожно выдохнула, стараясь хоть как-то контролировать боль. В ванной громыхнуло пластиковое ведро. Яои беззвучно рассмеялась и закрыла лицо руками.

Яои вдруг заметила, что все еще не оделась, и торопливо натянула рубашку-поло и джинсы. За последний месяц она так похудела, что джинсы сползали на бедра, и ей пришлось искать ремень. Скоро идти на фабрику. Идти не хотелось, но Яои знала, что, если не появится, Масако и остальные будут беспокоиться. И, конечно, Масако сразу поймет, что что-то не так. Иногда ее способность все замечать раздражала, действовала на нервы, но в то же время Яои испытывала неодолимую потребность довериться этой женщине, открыться ей. Может быть, потому, что подсознательно она знала: Масако можно доверять, на нее можно положиться. Если бы что-то случилось, Яои обратилась бы за помощью только к ней. Всего лишь проблеск надежды, но и его хватило, чтобы Яои поднялась со стула.

Услышав звук в прихожей, она напряглась. Неужели Кэндзи и сегодня вернулся домой раньше обычного? Никто не вошел, и Яои поспешила к двери. На полу, спиной к ней, сидел ее муж. Сидел понуро, глядя в пространство перед собой. На рубашке виднелись следы грязи. На жену он не посмотрел, может быть, даже не услышал ее шагов. Боль в животе напомнила о себе, и вслед за ней всколыхнулись отвращение и ненависть. Лучше бы он не возвращался, лучше бы она никогда больше его не видела.

— А, это ты. — Кэндзи наконец обернулся. — Еще не ушла?

Он, наверное, с кем-то подрался, потому что из рассеченной губы текла кровь. Яои не ответила, не сдвинулась с места. Гнев нарастал, и она уже с трудом контролировала себя.

— В чем дело? — раздраженно, словно не замечая ее состояния, пробормотал Кэндзи. — Ты хоть иногда можешь вести себя прилично?

И вот тут ее терпение лопнуло. Одним молниеносным движением Яои выдернула из брюк ремень и накинула ему на шею.

Кэндзи захрипел, задыхаясь, замотал головой, но Яои уже затянула ремень и рванула вверх и на себя. Его пальцы скребли горло, но ослабить петлю не удавалось. Яои не сводила с него глаз и все тянула, тянула… Шея изогнулась под каким-то неестественным углом, руки судорожно били воздух. Так ему и надо, думала она, пусть помучается. Он не имеет права так жить! Упершись левой ногой в пол, она вдавила колено правой ему в спину. Кэндзи издал странный горловой звук, похожий на лягушачье кваканье. Так тебе и надо, так тебе и надо, злорадно повторяла Яои. Удивительно, она никогда не замечала в себе такой жестокости, но сейчас испытывала странное удовольствие, почти наслаждение.

Кэндзи уже не сопротивлялся. Он просто сидел на ступеньке, наклонившись вперед, к коленям, и с откинутой назад головой.

— Нет, еще рано, — шептала Яои, не ослабляя давления. — Я еще тебя не простила.

Хотела ли она убивать его? Пожалуй, нет. Но она точно знала, что не хочет, не желает видеть его физиономию, слышать его голос.

Сколько это продолжалось? Яои не знала. Кэндзи уже лежал на спине, совершенно неподвижно, и она наклонилась проверить пульс на шее. Пульса не было. На брюках расплывалось темное пятно. Мысль о том, что он обмочился в последние секунды перед смертью, заставила ее рассмеяться.

— Ты хоть иногда можешь вести себя прилично? — вслух спросила она.

Сколько еще она стояла там, над ним? Прийти в себя помог Милк, который громко замяукал.

— Ну, и что мы теперь будем делать? — пробормотала Яои. — Я убила его.

Поправить сделанное было уже невозможно, но Яои не испытывала ни малейшего сожаления. Так тому и быть, прошептала она про себя. У нее не было другого выбора.

Вернувшись в гостиную, Яои спокойно посмотрела на часы. Почти одиннадцать. Скоро отправляться на фабрику. Она подошла к телефону, сняла трубку и набрала номер Масако.

— Да?

Та, к счастью, оказалась дома. Яои перевела дыхание.

— Это я, Яои.

— Привет, — сказала Масако. — Что случилось? Ты сегодня не придешь?

— Дело не в этом. Я просто не знаю, что делать.

— Ты о чем? — озабоченно спросила Масако. — Что-то произошло?

— Да. — Так или иначе, с этим надо что-то делать. — Я убила его.

Короткая пауза. Когда Масако заговорила, голос ее звучал совершенно спокойно.

— Серьезно?

— Серьезней некуда. Я его задушила.

Снова пауза. Теперь она растянулась по меньшей мере на минуту, но Яои знала: Масако не шокирована, она просто обдумывает ситуацию. Так и оказалось.

— Что ты хочешь делать? — Яои ответила не сразу, потому что не совсем поняла, о чем ее спрашивают. — То есть… В общем, расскажи мне все. Я готова помочь. Чего ты хочешь?

— Я? Я хочу только одного: чтобы все было как раньше. У меня маленькие дети и…

Она не договорила, потому что из глаз вдруг хлынули слезы. Только теперь до нее дошел весь ужас ситуации.

— Понимаю, — сказала Масако. — Сейчас приеду. Кто-нибудь еще в курсе?

— Не знаю. — Яои огляделась по сторонам. Взгляд ее остановился на забившемся под диван Милке. — Только кот.

— Ладно, — усмехнулась Масако. — Жди меня дома.

— Спасибо, — сказала Яои и повесила трубку.

Она опустилась на пол и села, прижав колени к груди и не чувствуя уже никакой боли.

6

Положив трубку, Масако вдруг заметила, что буквы на висящем прямо перед ней настенном календаре расплываются и подрагивают. Никогда раньше ничего такого с ней не случалось. Никогда раньше она не испытывала такого шока. Еще накануне, только увидев Яои, Масако поняла: с подругой творится что-то неладное, но… Она не любила совать нос в чужие дела, вторгаться в чужие жизни. И все-таки не избежала этого. Что дальше? Не напрашивается ли она сама на неприятности? Масако прислонилась к стене, подождала, пока зрение придет в норму и только тогда вспомнила про сына, Нобуки, который лежал на диване и смотрел телевизор. Она обернулась, но мальчик уже исчез. Наверное, ушел в свою комнату, пока мать разговаривала с Яои. Ее муж, Йосики, после обеда немного выпил и поэтому рано лег спать, так что никто, похоже, не слышал, о чем шла речь.

Облегченно вздохнув, Масако задумалась: что делать дальше? Впрочем, времени на размышления уже не оставалось — нужно было действовать.

Схватив ключи, она крикнула:

— Я ухожу на работу. Не забудь выключить газ.

Ответа не последовало. Масако знала, что в последнее время сын, пользуясь ее отсутствием, начал покуривать и выпивать. Знала она и то, что поделать с этим уже ничего не может. К своему семнадцатому году Нобуки подходил без какого-либо представления о том, что хочет делать и кем хочет быть, без страстей и надежд.

Поступив в частную школу, парень уже на первом году был пойман с билетами на какую-то вечеринку, которые ему всучили для продажи. Через пару дней его исключили. Жестокость наказания явно объяснялась желанием начальства преподать урок остальным учащимся, но, в любом случае, независимо от причин, шок оказался настолько сильным, что Нобуки вдруг перестал разговаривать. На первых порах Масако отчаянно пыталась помочь сыну, обращалась к специалистам, однако те лишь пожимали плечами, а потом он и сам опустил руки и смирился с таким положением дел. По крайней мере, время для поиска решений прошло. Теперь она находила утешение хотя бы в том, что сын устроился штукатуром и каждый день отправлялся на работу, вместо того чтобы просиживать дома. Когда у вас есть дети, их невозможно просто взять и отрезать, если что-то пошло не так, как планировалось.

Она остановилась перед маленькой комнатой справа от двери, прислушиваясь к доносящемуся из-за тонкой двери негромкому посапыванию. Вообще-то комната служила кладовой, но потом ее муж стал уходить туда на ночь. Они перестали спать вместе до переезда в этот дом, когда Масако еще работала в офисе. Теперь она привыкла к тому, что у каждого своя, отдельная комната, и уже не считала это чем-то ненормальным и не страдала от одиночества.

Йосики работал в строительной компании, сотрудничающей с крупным конгломератом, занимающимся недвижимостью. Компания была известная, название ее звучало громко, но муж однажды сказал, что, если финансовая ситуация ухудшится, с ним никто церемониться не будет. Он не любил говорить о работе, и ему не нравилось, когда она поднимала эту тему. Масако не имела ни малейшего представления о том, что он за бизнесмен, чем занимается и как себя ведет в офисе.

Они познакомились еще в школе, которую Йосики закончил на два года раньше. Ее привлекло в этом человеке то, что казалось тогда внутренней цельностью, что позволяло держаться как бы в стороне от мира, однако потом пришлось признать, что та же самая цельность, нежелание обманывать или приукрашивать служат серьезной помехой в бизнесе. Доказательством было то, что он уже сошел с той стандартной дорожки, которая вела к успешной карьере. По всей вероятности, Йосики нес свой собственный крест, не имевший никакого отношения к другим людям.

Масако находила все больше общего между мужем, ненавидевшим мир бизнеса и проводившим почти все свободное время в крохотной комнатке, как какой-нибудь отшельник, и сыном, полностью отказавшимся от всякого общения с миром. Для себя же она решила, что сделать что-либо для того или другого не в ее силах.

Такая вот была троица: сын, отказавшийся от образования и общения, муж в тисках депрессии и сама Масако, вынужденная после сокращения в компании работать в ночную смену. Разойдясь по разным комнатам, они сделали выбор, и теперь каждый, взвалив на себя свое бремя, существовал в собственной, изолированной реальности.

Когда Масако, потеряв прежнюю работу и не найдя новой, оказалась на фабрике, Йосики ничего ей не сказал. Однако Масако чувствовала: его молчание не столько признак апатии, сколько свидетельство того, что он отказался от бесплодной борьбы и начал строить свой собственный кокон, кокон, проникнуть за который она не могла. Его руки, уже давно не тянувшиеся к ней, были заняты созданием раковины. И жена, и сын были в той или иной степени запятнаны внешним миром, а посему подлежали отторжению вместе со всем прочим, как бы это их ни уязвляло.

Так почему, будучи не в состоянии поправить положение в своей семье, она вмешивается в дела Яои? Ответ не приходил, и Масако, открыв хлипкую дверь, вышла на улицу. В воздухе ощущалась прохлада, которой не было накануне. Она подняла голову — над крышами, за дымчатой пеленой облаков плыла мутная красноватая луна. Плохой знак, подумала Масако и отвернулась. Яои только что убила мужа. Какие еще нужны предзнаменования?

Ее «королла» стояла между двумя машинами на тесной стоянке перед домом. Дверцу удалось открыть только наполовину, но Масако все же протиснулась в щель, села за руль, выехала со стоянки и свернула на дорогу. Звук работающего мотора эхом разносился по притихшим улицам. Хотя район был спокойный, на ночные шумы никто никогда не жаловался. Когда Масако начала работать на фабрике, соседей интересовало только то, куда она отправляется так поздно.

Дом Яои находился неподалеку от фабрики, в районе Мусаси-Мураяма. Решив заехать туда, Масако понимала, что будет лучше, если ее никто не увидит. Только сейчас она вспомнила, что договорилась встретиться с Кунико на стоянке в половине двенадцатого, чтобы вместе пойти на фабрику. Похоже, встретиться уже не получится. Кунико ко всему относится с подозрением, так что надо будет что-то придумать, чтобы сбить ее со следа.

Впрочем, вероятнее всего, помощь уже не понадобится. Наверняка кто-то из соседей догадался, что в доме Ямамото что-то случилось. Или, может быть, Яои сама вызвала полицию. Не исключено, что она вообще все придумала. Масако добавила газу, и тут же в салон через открытое окно ворвался запах гардении, кусты которой окаймляли дорогу с обеих сторон. На мгновение аромат заполнил кабину и исчез, как будто его поглотила тьма. Вместе с ним улетучилась и вся жалость к Яои. Зачем ей все это надо!

«Нет, — решила Масако, — прежде чем помогать, нужно во всем разобраться».

На углу сложенной из шлакоблоков стены, которая шла вдоль улицы, показалась белая фигура. Она притормозила.

— Масако! — растерянно воскликнула Яои.

На ней была белая рубашка-поло и джинсы. Едва взглянув на подругу, Масако сглотнула подступивший вдруг к горлу комок, тронутая выражением полной беспомощности на белеющем в темноте лице.

— Что ты здесь делаешь?

— Кот убежал. — Яои шагнула к машине и неожиданно расплакалась. — Дети так его любят, а он увидел, что я сделала, и испугался.

Масако прижала палец к губам, призывая ее молчать. Яои не сразу, но все же поняла, что означает жест, и нервно оглянулась. Прижатые к стеклу пальцы дрожали. Она явно нуждалась в помощи.

Масако медленно проехала дальше по улице, настороженно посматривая на соседние дома. В одиннадцать вечера по будням свет если и горел, то лишь в окнах спален. Было тихо и темно. Ночь выдалась прохладная, так что кондиционеры не работали, но зато окна оставались открытыми. Значит, надо постараться не шуметь.

Дом, который снимали Ямамото, стоял в самом конце улицы. Квартал застроили лет пятнадцать назад, и, несмотря на довольно высокую арендную плату, дом был маленький и не очень удобный, поэтому семья и копила деньги на переезд, надеясь когда-нибудь выбраться отсюда. Впрочем, теперь этим надеждам пришел конец. Люди постоянно совершают какие-нибудь глупости. Что заставило Яои совершить глупость? Или., точнее, что такого сделал ее муж? Чем довел ее до такого состояния? Задавая себе эти вопросы, Масако остановила машину и, стараясь не шуметь, вышла. Яои уже бежала к ней по улице.

— Только не пугайся, — предупредила она и нерешительно открыла дверь.

Масако сразу поняла, о чем речь: Кэндзи лежал на полу прямо перед ней. Шею мертвеца все еще опоясывал коричневый брючный ремень. Глаза полуоткрыты, а между губ высовывался кончик языка. Лицо бледное, бескровное.

Масако готовилась к шоку, но теперь, оказавшись рядом с телом, поймала себя на том, что рассматривает его с удивительным спокойствием. Может быть, потому, что она не знала Кэндзи при жизни, он воспринимался ею просто как неподвижно лежащий человек, на лице которого застыло нелепое выражение умиротворенности и покоя. А вот к мысли о том, что Яои, всегда казавшаяся образцом идеальной жены и матери, оказалась в действительности убийцей, ей только предстояло привыкнуть.

— Еще теплый, — сказала Яои и, закатав штанину на ноге супруга, дотронулась до голени.

Пальцы пробежали по коже, как будто ей хотелось удостовериться, действительно ли он мертв.

— Значит, это все-таки случилось, — тихо сказала Масако.

— А ты думала, я все сочинила? — спросила Яои. — Знаешь, я никогда не стала бы тебя обманывать.

Она почти улыбнулась в ответ на мрачный взгляд Масако. Хотя, может быть, то было всего лишь непроизвольное сокращение мышц.

— Что ты собираешься делать дальше? Обратишься в полицию?

— Нет, не собираюсь. — Яои решительно покачала головой. — Ты, может быть, сочтешь меня сумасшедшей, но я не чувствую себя виноватой. Мне не кажется, что я сделала что-то плохое. Он это заслужил, так что я представлю все так, будто он ушел куда-то и не вернулся.

Масако взглянула на часы — 11.20. Колесики в голове уже завертелись. Времени оставалось мало, потому что на фабрику они должны были попасть не позднее 11.45.

— Знаешь, многие ведь уходят и пропадают, исчезают бесследно и навсегда. Или ты думаешь, что кто-нибудь мог видеть, как он шел домой?

— В такой поздний час встретить кого-то на улице сложно. Сомневаюсь.

— А если он позвонил кому-то по пути? Тогда все пропало.

— Даже если позвонил, что тут такого? Я все равно скажу, что домой он не пришел.

Яои словно примеряла на себя новую роль, и та ей, похоже, нравилась.

— Пожалуй. А если полиция начнет тебя допрашивать, ты выдержишь? Сможешь притвориться, что ничего не знаешь?

— Уверена, что смогу. Да, уверена, — решительно закивала Яои.

Оживленная, с блестящими, широко открытыми глазами, она выглядела такой милой, такой молодой, гораздо моложе своих тридцати четырех. Женщину с таким лицом трудно в чем-то заподозрить. И все же план Яои представлялся Масако рискованной затеей.

— Хорошо. Что конкретно ты хочешь сделать? — осторожно спросила она.

— Засунуть его в багажник и…

— И что?

— Пусть полежит там ночь. А завтра увезти подальше и… и избавиться от него, — закончила Яои.

Масако уже сообразила, что это, пожалуй, их единственный вариант, и поспешила согласиться.

— Ладно, пусть будет по-твоему. Надо поторопиться. Давай перенесем его в машину.

— Не знаю, как тебя и благодарить, но что-нибудь придумаю. Я заплачу, — сказала Яои.

— Мне не нужны твои деньги.

— Почему? Зачем тогда согласилась мне помогать?

Она взяла Кэндзи за руки.

— Сама не знаю, — ответила Масако, берясь за ноги человека, который когда-то был мужем Яои. — Подумаю об этом потом.

Кэндзи был невысокий, примерно одного с Масако роста, но мужчины, как правило, тяжелее женщин, у них более крупные кости, так что они с трудом подняли тело с пола и вынесли за дверь. Увидевший их в этот момент случайный прохожий, наверное, решил бы, что две женщины несут упившегося мужчину. Картину портил только ремень, все еще болтавшийся на шее Кэндзи. Заметив выразительный взгляд Масако, Яои сняла ремень и застегнула у себя на поясе.

— В доме не осталось ничего, что было у него с собой?

— У него ничего и не было.

Они согнули ему руки и ноги и опустили тело в багажник.

— Нам нужно обязательно сегодня быть на работе, — сказала Масако, закрывая крышку. — И опаздывать тоже нельзя. Начнем выстраивать твое алиби. Пусть полежит до утра в машине на стоянке. За ночь надо придумать, что делать с ним дальше.

— Тогда я, как всегда, поеду на велосипеде.

— Правильно. И веди себя так, словно ничего не случилось.

— Хорошо. Масако-сан, я так благодарна тебе за помощь.

Убрав тело из дома, Яои вдруг преобразилась, превратившись в деловую женщину, которая только что успешно завершила некое особенно трудное предприятие и может теперь передохнуть. Или, может быть, она уже убедила себя в том, что Кэндзи просто исчез с лица земли? Немного озадаченная произошедшей с подругой переменой, Масако обошла машину спереди и села за руль.

— Ты выдашь себя, если будешь чересчур жизнерадостной, — бросила она, застегивая ремень безопасности.

Глаза Яои расширились, ладонь метнулась ко рту.

— Я такой выгляжу?

— Есть немного, — сказала Масако.

— Учту. Но что делать с котом? Если дети его хватятся…

— Кот вернется.

Масако включила двигатель и выехала на дорогу. И сразу же поняла, что не может думать ни о чем другом, кроме лежащего в багажнике тела. Что, если ее остановят по какой-то причине и предложат открыть багажник? Что, если кто-то врежется в нее сзади? Наверное, большинство людей в такой ситуации постарались бы сбавить скорость и вообще вести себя осторожнее, но Масако лишь добавила газу и помчалась по темным улицам так, словно за ней гнались. В каком-то смысле ее действительно преследовали — труп в багажнике. Успокойся, потише, сказала она себе.

Подъехав наконец к стоянке, Масако обнаружила «гольф» Кунико на привычном месте. Сама же Кунико, вероятно обеспокоенная ее опозданием, должно быть, ушла на фабрику одна. Масако вышла из машины, закурила сигарету и огляделась. Впервые за все время в воздухе не ощущалось привычного запаха пережаренных продуктов и отработанных газов. Хотя, может быть, она просто не уловила их, поскольку очень нервничала.

Обойдя машину, Масако еще раз посмотрела на багажник. Там лежало тело, и в ближайшее время ей нужно было придумать, как избавиться от него. Еще несколько часов назад она и представить себе не могла, что окажется вовлеченной в такого рода дела. В этот миг ей стало понятно, какое облегчение испытала Яои, сбросив с себя тяжкую ношу.

В третий или четвертый раз проверив, закрыт ли багажник, Масако, все еще с сигаретой в руке, зашагала к маячившему невдалеке зданию фабрики. Времени в ее распоряжении оставалось совсем мало, а привлекать к себе внимание именно нынче ночью ей не хотелось. Погруженная в мрачные мысли, Масако ничего не замечала до тех пор, пока выпрыгнувший из тени слева от дороги мужчина не схватил ее за руку. Напуганная, но не растерявшаяся, Масако с опозданием вспомнила предупреждения о скрывающемся в этих местах и нападающем на женщин извращенце. Не успела она и вскрикнуть, как мужчина уже потащил ее к заброшенному зданию старой фабрики.

— Отпусти! — опомнившись, крикнула она, и ее пронзительный голос разрезал темноту.

Незнакомец запаниковал, зажал Масако рот и попытался свалить ее в высокую траву на обочине. К счастью, относительно высокий рост позволил ей вывернуться и перехватить его руку. Некоторое время борьба шла с переменным успехом: Масако пыталась освободить рот, а неизвестный старался оттащить ее подальше от дороги. Как и говорила Кунико, он не отличался крупным телосложением, но был крепок. И еще от него пахло одеколоном.

— Что тебе от меня надо? — крикнула она. — Здесь много женщин помоложе.

На сей раз при звуке ее голоса хватка его ослабла. Масако уже почти не сомневалась, что это кто-то из работающих на фабрике, кто-то, знающий ее по крайней мере в лицо. Понимая, что теряет силы, она предприняла отчаянную попытку освободиться и выбраться на дорогу. Противник, однако, был быстрее и сильнее. Пока он тащил ее к старой фабрике, Масако вспомнила, что где-то здесь проходит сточная канава, в которую его можно было бы заманить. В какой-то момент ей удалось остановиться и посмотреть незнакомцу в лицо. Черты скрывала темнота, но в красноватом блеске луны она все же рассмотрела блеснувшие под козырьком бейсболки черные глаза.

— Ты ведь Миямори, верно? — сказала Масако, наугад называя первое пришедшее в голову имя, и по его реакции поняла, что не ошиблась. — Кадзуо Миямори, вот ты кто, — продолжала она, спеша воспользоваться неожиданным преимуществом. — Послушай, если ты отпустишь меня сейчас, я никому ничего не скажу. Сегодня мне нельзя опаздывать, но мы могли бы встретиться в другой раз. Это я тебе обещаю. — Мужчина сглотнул, но никак не отреагировал на ее предложение. — Отпусти меня, и мы встретимся в другой раз. Только мы вдвоем, ты и я.

Теперь он ответил, и по акценту Масако убедилась, что перед ней действительно Миямори.

— Правда? — спросил он. — Когда?

— Завтра вечером. Здесь же.

— Во сколько?

— В девять.

Вместо ответа он вдруг крепко обнял ее и прижался губами к ее губам. Чувствуя, что вот-вот задохнется, Масако попыталась вырваться, ноги их запутались, и оба рухнули на ржавый металлический ставень. Железо загрохотало, мужчина замер, опасливо озираясь по сторонам, а Масако, воспользовавшись выпавшим ей шансом, оттолкнула насильника, схватила сумку и вскочила. Правда, тут же споткнулась о пустую канистру и едва не упала.

— Найди кого помоложе для своих забав! — крикнула она, поддаваясь внезапно вспыхнувшей злобе.

Растерянный, он смотрел на нее с видом обреченного. Масако вытерла мокрые от его слюны губы и рванула к дороге, продираясь через густую, высокую траву.

— Я буду ждать тебя завтра! — крикнул он ей вслед, негромко и с мольбой.

Не оглядываясь, Масако перебралась через бетонную трубу и побежала к фабрике. Как же такое могло случиться? И именно в тот день, когда ей нужно быть особенно осторожной. Впервые за долгое время ее охватил гнев, разбавленный раздражением по поводу собственной опрометчивости. Ну кто бы мог подумать, что жуткий извращенец, насильник, терроризирующий десятки женщин, на самом деле Кадзуо Миямори? Она вспомнила, что еще накануне здоровалась с ним перед началом ночной смены. От этой мысли у нее закипела кровь.

Взбежав по ступенькам и поправив на ходу растрепавшиеся волосы, Масако увидела, что санитарный инспектор Комада уже собирается уходить.

— Здравствуйте, — крикнула она.

Комада остановилась и посмотрела на запыхавшуюся женщину.

— Поторопитесь, вы последняя. — Повернувшись к ней спиной, Масако услышала, как женщина негромко рассмеялась. Наверное, впервые за сто лет. — Что случилось? У вас вся одежда в траве и грязи.

— Спешила и упала.

— На спину? Вы, кстати, руки не поранили?

Масако знала, что к работе с пищевыми продуктами не допускаются даже те, у кого всего лишь поцарапан палец. Она оглядела ладони со всех сторон, но не увидела никаких повреждений, ничего, кроме грязи под ногтями, и, облегченно переведя дух, покачала головой.

Довольная тем, что ей удалось не возбудить никаких подозрений и выйти без потерь из стычки с насильником, Масако усмехнулась про себя и направилась в раздевалку. Там уже почти никого не было, так что она переоделась в рабочую одежду, захватила фартук и шапочку и побежала в туалет. Посмотрев на себя в зеркале, Масако обнаружила на верхней губе пятнышко крови.

— Черт! — пробормотала она, промокая ранку салфеткой.

Кроме того, на левом предплечье остался синяк от пальцев Миямори. Она не хотела, чтобы на ней были какие-либо следы этого человека. Хотелось раздеться догола прямо здесь, на месте, и рассмотреть себя всю, но тогда она опоздает, а опоздание отметят в карточке учета. С трудом сдерживая переполнявшую ее злость, Масако тем не менее понимала, что предпринять против него ничего не может, не может ни упрятать его в тюрьму, ни даже подать жалобу. Бессилие лишь распаляло злость. И этот извращенец еще пообещал, что будет ждать ее завтра!

Масако тщательно вымыла руки и сбежала вниз, к входу в цех. Часы показывали 11.59. Она едва успела, но так поздно не приходила еще никогда. Да, бывали вечера и получше.

Женщины только-только начали проходить процедуру санобработки. Стоявшие в начале очереди Йоси и Кунико помахали ей, а кто-то дотронулся до ее руки. Подняв голову, Масако увидела Яои, лицо которой уже закрывала маска.

— Ты опоздала, — едва слышно проговорила Яои. — Я уже заволновалась.

— Извини.

Яои внимательно посмотрела на нее.

— Что-то случилось?

— Нет, ничего. Как у тебя? Порезов, царапин нет? Они ведь все записывают.

— Нет, с этим все в порядке. Знаешь, у меня такое чувство, как будто сил добавилось.

Тем не менее голос ее дрогнул, что не осталось незамеченным Масако.

— Силы тебе еще понадобятся, — сказала она. — Только имей в виду, что ты сама все решила.

— Конечно.

Они встали в конце очереди, ожидающей дезинфекции. Йоси уже стояла у конвейерной ленты и, поглядывая на них, делала знаки поторопиться.

— У тебя уже есть какой-то план? — прошептала Масако, подставляя руки под щетки.

— Пока еще нет, — ответила Яои, и лицо ее как-то вдруг осунулось.

— Проблема твоя, так что тебе и думать, — сказала Масако и направилась к началу конвейера, где ее ожидала Йоси.

По пути она пробежала взглядом по кучке бразильцев, выделявшихся синими шапочками, но Кадзуо Миямори среди них не было. Масако уже не сомневалась, что у дороги на нее напал именно он.

— Еще раз спасибо, — сказала, подходя, Йоси.

Масако недоуменно вскинула брови.

— За что?

— Шутишь? За деньги, конечно. Да еще за то, что заехала. Очень меня выручила. Просто спасла. Отдам с получки.

Йоси шутливо толкнула ее локтем в бок. Масако состроила гримасу — случившееся всего несколько часов назад уже казалось далеким прошлым. Долгий выдался денек.

— Ты не приехала, — упрекнула ее Кунико, воспользовавшаяся опозданием подруги, чтобы занять ее место на подаче пластиковых коробок.

— Извини. Кое-что случилось, так что выехала уже поздно.

— Неужели? — Кунико с сомнением покачала головой. — А я звонила тебе домой, перед тем как выехать, но…

— Никто не ответил? Наверное, ты звонила уже после того, как я уехала.

— Получается, что так, но если ты рано выехала, то почему опоздала?

— Делала кое-какие покупки, вот и задержалась, — резко ответила Масако, показывая, что разговор на эту тему закончен.

Кунико замолчала, но было видно, что ответы подруги не удовлетворили ее любопытства. Следует быть осторожнее в общении с Кунико, у которой интуиция заменяет жизненный опыт.

Йоси уже готовилась включить конвейер и в последний раз проверяла, все ли готовы. Следуя за ее взглядом, Масако увидела стоящую чуть в стороне и явно погруженную в свои мысли Яои. На спине ее куртки темнело бурое пятно засохшего соуса, оставшееся еще с прошлой смены.

— Вы двое сегодня немного не в себе. Что произошло? — спросила Йоси.

— Почему ты думаешь, что что-то произошло?

— Она рассеянная, а ты опоздала.

— Рассеянная она была и вчера, — напомнила Масако. — И вот что, Шкипер, не отвлекайся. Сюда вот-вот подойдет Накаяма, и ему вряд ли понравится, что конвейер еще стоит.

Почти все места были уже заняты, так что ей пришлось встать на раскладку мяса. Рабочим зачитали первое сменное задание: восемьсот пятьдесят упаковок ленча с жареной говядиной. Йоси включила мотор. Из раструба в контейнер, поданный проворной Кунико, упала первая порция риса. Смена началась. Еще одна долгая, тяжелая ночь.

Разделяя склеенные кусочки холодного мяса, Масако почувствовала на себе чей-то взгляд и подняла голову. Яои смотрела на нее с другой стороны конвейера.

— Что? — прошептала Масако.

— Если с ним случится то же самое, — прошептала в ответ Яои, указывая взглядом на порубленное мясо, — никто и не определит, что это был он.

— Молчи, — прошипела Масако, оглядываясь на женщин, стоящих по обе стороны от Яои.

К счастью, занятые работой, они не обращали внимания на их разговор. Она укоризненно покачала головой, и подруга виновато опустила глаза. То она с трудом скрывает радость, то готова заплакать и едва сдерживает слезы. У Масако уже появились серьезные сомнения в том, что Яои сумеет справиться с ожидающей ее нелегкой задачей. Впрочем, теперь Масако была ее сообщницей, так что проблемы Яои стали и ее проблемами.

7

В напоминающем запаянную стальную коробку цехе о погоде за его стенами можно было только догадываться. Когда в половине шестого они, отработав смену, потащились наверх, первая из поднявшихся женщин громко простонала:

— О нет! Дождь!

Масако сразу вспомнила о грузе в багажнике ее «короллы». Что станет с телом от дождя? Надо побыстрее определяться, как быть с ним дальше.

— Торопишься? — спросила Йоси, снимая маску и вытирая ею резиновые тапочки, которые надевала в цеху.

— А что?

Масако использовала маску так же, но только вытерла не рабочую обувь, а испачканные травой и грязью туфли, в которых пришла на работу.

— Что? У тебя такой вид, словно ты увидела привидение, и я хочу знать, что случилось.

Маленькая, кругленькая Йоси обернулась к своей высокой, худощавой подруге, и Масако едва успела выбросить грязный клочок ткани и отвернуться к окну. При слове «дождь» она представила ливень, но с серого утреннего неба сыпала мелкая противная морось.

— О проблемах лучше не думать, — продолжала Йоси, — все равно от них не избавишься, а вот лишние морщины заработаешь.

— Дело серьезное, — задумчиво сказала Масако.

Чем больше она размышляла, тем сильнее беспокоилась за Яои. Конечно, избавиться от тела очень важно, но для Яои не менее важно и другое: отправиться домой и сыграть роль встревоженной исчезновением мужа жены. Если же Яои так и поступит, то трупом придется заниматься самой Масако, а справиться с ним в одиночку она, пожалуй, не сможет. Не сможет даже вытащить из багажника. Секунду-другую Масако раздумывала, потом, решившись, сказала:

— Шкипер, мне придется попросить тебя об одолжении.

— Сделаю все, только скажи, — ответила Йоси, всегда готовая прийти на помощь. — Я тебе многим обязана.

Масако, однако, не спешила с объяснениями. Став в очередь к контрольному пункту, она поискала взглядом Яои, которую нельзя было оставлять одну, и увидела ее в самом конце поднимающейся снизу цепочки. А вот Кунико обогнала всех и уже ждала их в холле. Похоже, она что-то почувствовала и горела желанием добраться до сути дела.

— Ты можешь хранить тайну? — негромко спросила Масако.

— А кому, по-твоему, я ее открою? — возмутилась Йоси. — Что у тебя? Рассказывай.

Объяснить, что именно сделала Яои, было не так-то просто. Не зная, с чего начать, Масако отметила карточку учета и, отойдя в сторону, остановилась.

— Расскажу чуть позже, — сказала она после паузы. — Когда останемся одни.

— Ладно, — пробормотала Йоси и, повернувшись, выглянула в окно.

Приехала на велосипеде и теперь не знает, как добраться домой, подумала Масако.

— Ты только ничего никому не говори. Даже Кунико.

— Обещаю.

Поняв по тону подруги, что речь пойдет о чем-то важном, Йоси не стала ее торопить. Женщины уже почти дошли до угла коридора, когда услышали, как санитарный инспектор Комада подзывает к себе Яои.

— Ямамото-сан, не забудьте постирать рабочую одежду.

Третью ночь с этим запахом соуса мы просто не выдержим. Извинившись перед Комадо, Яои стащила с головы шапочку и подошла к Масако. Волосы ее торчали из-под сетки во все стороны, под глазами отчетливо проступили темные круги, но даже и при этом она выглядела намного лучше, чем обычно. Работавший у них всего несколько дней студент с крашеными светлыми волосами случайно посмотрел на нее, снимая маску, да так и застыл с открытым ртом.

Масако схватила подругу за руку и отвела в сторону.

— Поезжай побыстрее домой и оставайся там.

— Но нам же… — начала Яои.

— Мы справимся сами. Я и Шкипер.

— Шкипер? — с сомнением переспросила Яои, оглядываясь по сторонам. — Ты ей рассказала?

— Еще нет, но одна я не смогу его даже перенести. Если она откажется, поможешь ты. Но тебе лучше всего оставаться дома и делать вид, что ничего не произошло. Не забывай, полиция заподозрит прежде всего тебя.

Яои вздохнула, похоже, поняв наконец, в чем состоит ее роль.

— Ты права, — согласилась она.

— Поезжай домой и занимайся самыми обычными делами, — проинструктировала ее Масако. — Потом, где-то после полудня, позвони в офис мужа и спроси, там ли он. Когда тебе ответят, что его нет, скажи, что он не ночевал дома и что ты волнуешься. Если посоветуют подать заявление в полицию, подай. Делай все, чтобы избежать подозрений.

— Я все так и сделаю.

— И не звони мне сегодня. Если что-то случится, я сама позвоню.

— Масако, что ты собираешься с ним делать?

— Собираюсь воспользоваться твоей идеей. — Она невесело улыбнулась. — Вот такой у нас план.

Яои охнула, лицо ее моментально побледнело.

— Ты серьезно?

— Да, — после небольшой паузы ответила Масако. — По крайней мере, попытаюсь.

— Не знаю, как тебя и благодарить. — В глазах Яои блеснули слезы. — Даже не верится.

— Не благодари раньше времени, — сказала Масако. — Может быть, еще ничего не получится. Но думаю, так лучше, чем везти его в горы и там закапывать. Он просто исчезнет, не оставив никаких следов. Улики нам ни к чему.

Окончательный выбор в пользу предложенного Яои варианта она сделала в душевой, когда, увидев лежащую у двери стопку больших синих пластиковых пакетов, поняла, что другого реального плана у них нет.

— Но это же преступление, — прошептала вдруг Яои, словно до нее только теперь дошло, что именно они собираются сделать. — Я не хочу втягивать тебя.

— Знаю, — ответила Масако. — Но постараюсь отнестись к этому как просто к еще одной неприятной работе. Лучше всего устроить так, чтобы то, что от него останется, увезли вместе с мусором. Если, конечно, ты ничего не имеешь против. В конце концов, мы собираемся разделать и выбросить твоего мужа. Уверена, что не пожалеешь?

— Уверена. — По губам Яои скользнула слабая улыбка. — Так ему и надо.

— Боишься, — заметила Масако.

— Ты тоже.

— Нет, для меня это совсем другое.

— Почему?

— Потому что я отношусь к этому как к работе.

Яои посмотрела на нее так, как будто видела впервые.

— Масако-сан, чем ты занималась, прежде чем пришла работать на фабрику?

— Тем же, чем и ты. У меня был муж, был сын, была работа. Но при этом я была одна. — Яои опустила голову, наверное, чтобы скрыть слезы. — Хватит плакать. — Масако погладила ее по спине. — Теперь со всем покончено. Ты сама все решила.

Яои кивнула, и они вместе направились в комнату отдыха. Йоси и Кунико уже переоделись и сидели, попивая кофе. Кунико, перебросив в уголок рта тонкую сигарету, смотрела на подруг так, словно подозревала их в заговоре.

— Кунико, ты сегодня меня не жди, ладно? — сказала Масако. — Нам со Шкипером еще нужно кое о чем поговорить.

— Что же это такое, если вы хотите поговорить без меня? — усмехнулась Кунико, переводя взгляд с одной из них на другую.

— Хочу занять денег, — объяснила Йоси. — Ты же берешь кредит в банке. А я вот хочу взять кредит у Масако.

— Ладно, договаривайтесь, — кивнула Кунико и, захватив сумочку, дешевую подделку под «Шанель», неохотно поднялась.

Масако свернула в раздевалку, а Йоси, довольная тем, как ловко избавилась от любопытной подруги, скрыла улыбку за стаканчиком с кофе.

Быстро переодевшись, Масако запихнула в сумку два водонепроницаемых фартука, принадлежавшие женщинам, которые, наверное, перешли на другую работу; потом, оглядевшись, сунула в карман несколько пар перчаток из латекса и, выйдя из раздевалки, подсела к Йоси. Татами еще хранило тепло Кунико. Не успела Масако достать из пачки сигарету, как к ним подошла успевшая переодеться Яои. Она уже начала садиться, когда заметила, что Масако качает головой.

— Ладно, я, наверное, пойду, — сказала Яои и с явной неохотой направилась к двери, то и дело оборачиваясь и бросая на подругу беспокойные взгляды.

Дождавшись, пока она скроется за углом, Йоси наклонилась к Масако и прошептала:

— В чем дело? Говори поскорее, я уже не могу больше ждать.

— Слушай и постарайся держать себя в руках, — глядя ей прямо в глаза, сказала Масако. — Яои убила своего мужа.

Рот у Йоси на секунду приоткрылся, обветренные губы задрожали.

— И ты предлагаешь мне держать себя в руках? — прошептала она, справившись с первым шоком.

— Я все понимаю. Но что случилось, то случилось, и изменить ничего нельзя. Я решила помочь ей и хочу узнать, согласна ли и ты сделать то же самое.

— Да ты рехнулась! — вскрикнула Йоси и тут же, вспомнив, что они не одни, понизила голос- Ей надо пойти в полицию, во всем признаться… Немедленно. Прямо сейчас.

— Ты забываешь, что у нее маленькие дети и что он бил ее. Она защищалась. Ты же видела сегодня, что ей стало намного легче.

— Но ведь она его убила!

Йоси едва снова не сорвалась на крик.

— А как часто ты думала, что готова задушить свекровь?

Сказав это, Масако заметила, как застыло лицо подруги.

— Достаточно часто, — призналась Йоси, допивая кофе. — Но мысли — это одно, а дела — совсем другое.

— Верно. Однако же что-то заставило Яои переступить черту. Такое случается, Шкипер, разве нет? Вот почему я собираюсь сделать то, что в моих силах, чтобы помочь ей.

— Сделать что? — Голос Йоси разнесся по комнате, и едва ли не все, кто там был, повернулись в их сторону. Несколько мужчин-бразильцев, устроившихся на обычном месте у стены, с любопытством уставились на двух женщин. — Ты ничего не можешь сделать, — продолжала она устало. — Ничего.

— И все-таки я попробую.

— Но почему я? Почему я должна ей помогать? Да у меня и без того мурашки по спине… Становиться соучастницей убийства…

— Никакой соучастницей ты не станешь, — не сдавалась Масако. — Мы его не убивали.

— Я читала где-то, как людей отправили в тюрьму за то, что они утопили мертвеца.

— Да, может быть. Их топят или… расчленяют. Бывает по-всякому.

— Что ты имеешь в виду? — обеспокоенная новой загадкой, спросила Йоси, облизывая сухие губы. — Что ты собираешься сделать?

— Я собираюсь разрезать его на куски и выбросить с мусором. И тогда Яои заживет спокойно, словно ничего и не случилось. Ее муж будет считаться пропавшим без вести. Вот и все.

— Нет, нет! Забудь. — Йоси упрямо покачала головой. — Я не смогу. Только не это.

— Ладно. — Масако подалась вперед и протянула руку. — Тогда верни мне деньги, которые я дала тебе вчера вечером. Прямо сейчас.

Некоторое время Йоси сидела молча, с обреченным выражением лица. Масако, докурив, потушила сигарету в пустом стаканчике. В нос ударил отвратительный запах растворимого кофе и пепла. Она закурила вторую сигарету.

— Ну хорошо, — согласилась наконец Йоси. — Деньги я тебе вернуть не могу, так что делать нечего — придется помочь.

— Спасибо. Я знала, что могу рассчитывать на тебя, Шкипер.

— Только прежде ответь на один вопрос — Йоси подняла глаза и посмотрела на подругу. — Я согласилась помочь тебе, потому что ты помогла мне, но почему ты согласилась помочь Яои?

— Сама не знаю. — Масако пожала плечами. — Скажу так: если бы ты оказалась в похожей ситуации, я сделала бы то же самое и для тебя.

Ответить на это было нечем, и Йоси промолчала.

К тому времени, когда Масако и Йоси спустились к главному входу, на фабрике уже почти никого не осталось. Дождь еще продолжался, и Йоси развернула зонт, который предусмотрительно захватила из дому. Масако была без зонта, так что ей предстояла малоприятная прогулка до стоянки.

— Буду ждать тебя у себя дома в девять часов, — сказала она.

— Я приду, — пообещала Йоси и, устало забравшись на велосипед, покатила по дорожке.

Проводив подругу взглядом, Масако направилась к стоянке, но, сделав несколько шагов, заметила стоящего под сенью идущих вдоль дороги платанов мужчину. Это был Кадзуо Миямори, одетый в белую футболку, джинсы и черную бейсболку. Он стоял, уставясь под ноги, держа в вытянутой руке дешевый зонтик, но при этом даже не стараясь прикрыть от дождя голову.

— Как будет по-бразильски «проваливай к черту»? — бросила Масако, проходя мимо.

Застигнутый врасплох, Миямори вздрогнул и шагнул к ней.

— Зонт. У меня есть зонт.

— Мне твой зонт не нужен.

Она отмахнулась и ускорила шаг. Зонт упал на потрескавшийся асфальт. Людей поблизости не оказалось, и стук каблуков был единственным нарушающим тишину звуком. Масако чувствовала, что Кадзуо растерян и не знает, как ему быть. Она вспомнила, какое обиженное выражение появилось на его лице, когда Яои не ответила на приветствие. Ребенок, настоящий ребенок. Ей вдруг пришло в голову, что его детская потерянность может только осложнить все дело, но когда Масако обернулась, то увидела под козырьком бейсболки те же самые глаза, что видела накануне в красноватом свете луны.

— Оставь меня в покое! — крикнула Масако.

Он быстро прошел вперед и, остановившись перед ней, прижал руки к груди.

— Извините.

Она поняла, что означает жест, но не остановилась и, свернув вправо, пошла по той самой дороге, на которой он и напал на нее ночью. Миямори шел следом, но Масако не чувствовала сейчас ничего, кроме желания как можно скорее забыть случившееся и никогда больше его не видеть.

— Вы придете сегодня? — спросил он.

— Размечтался.

— Но…

Он не договорил, потому что Масако побежала. Впереди показалось здание старой фабрики. На ржавеющих в траве металлических ставнях не осталось никаких вмятин от их тел; путавшаяся под ногами мокрая трава не сохранила следов борьбы. Все выглядело так, словно ничего не случилось. Злость, унижение, ненависть к самой себе, все, что она пережила накануне, накатило снова и заставило Масако остановиться и подождать его. Ярость кипела в ней с такой силой, что она чувствовала себя способной на все, но ни о чем не подозревавший Кадзуо молча подошел и остановился, покорно глядя на нее.

— А теперь слушай и запоминай, — прошипела Масако. — Попробуешь повторить, и я расскажу о тебе полиции… и на фабрике. Тебя выгонят с работы.

— Понимаю, — сказал он и с видимым облегчением кивнул головой.

Только теперь она поняла, что именно этого он боялся больше всего: того, что она кому-то расскажет.

— И не радуйся, я не простила и не забыла.

Масако круто повернулась на каблуках и зашагала прочь, уверенная в том, что на этот раз он уже не последует за ней. Лишь у входа на стоянку она обернулась, но дорога была пуста.

Идиот! Слово уже почти слетело с губ, однако в последний момент Масако остановилась, не вполне уверенная в том, кому его следует адресовать. «Королла» стояла на том же месте, где она ее оставила. Масако попыталась представить, как выглядит то, что находится в багажнике, и ей вдруг показалось невероятно странным, что ничего не изменилось: как обычно, настал рассвет, падает дождь, и все это происходит тогда, когда здесь, в ее машине, лежит совершенно безжизненное тело.

Лишь тут Масако поняла, что все, даже эта свинья, только что вымаливавшая у нее прощение, напоминают ей о нем и что наказать она хотела не столько несчастного паренька Миямори, сколько его, безжизненного Кэндзи, и еще себя — за то, что так глупо влезла в чужие неприятности.

Масако вставила ключ в замок, приоткрыла крышку и увидела через щель серые брюки и несколько дюймов покрытой волосками голени, высовывающейся из-под штанины. Она вспомнила, как Яои дотронулась до ноги в этом самом месте, когда говорила, что он еще не остыл. Кожа была бледная, а волоски казались немного грязными, как растрепавшиеся нитки брошенного на пол коврика.

— Вещь. Всего лишь вещь, — пробормотала Масако, опуская крышку.

Ванная

1

Масако стояла на пороге ванной комнаты, слушая шум дождя за окном. Последним ванной пользовался, наверное, Нобуки; он спустил воду и убрал пластиковую крышку. Стены и выложенный кафелем пол уже высохли, но в комнате все еще стоял чистый запах воды, запах покоя, запах дома. Она едва удержалась от того, чтобы не открыть окно и не впустить сырой воздух с улицы.

Дом был маленький, но требовал многого: убрать, подмести, прополоть сад, проветрить комнаты от запаха сигарет, заплатить по кредитам. И все же, несмотря на все его претензии и притязания, Масако никогда не чувствовала, что это действительно ее дом. Почему? Откуда же взялось ощущение неустроенности и отчужденности, которое больше свойственно квартиранту, чем хозяину?

Выезжая со стоянки с телом Кэндзи, она уже знала, что будет делать, и, вернувшись домой, сразу прошла в ванную и попыталась представить, как положит тело и как выполнит задуманное. В этом было что-то противоестественное, нездоровое, может быть, даже извращенное, но какая-то часть ее воодушевилась, как воодушевляется человек, которому жизнь бросает новый вызов. Пройдясь босиком по кафельному полу, Масако осмотрелась и улеглась на спину. Если Кэндзи примерно одного с ней роста, то положить его на пол в ванной не составит большого труда. Как удачно, что Йосики, заказывая в свое время проект дома, настоял на том, чтобы увеличить эту комнату за счет других.

Лежа на начинающих остывать плитках, Масако смотрела в окно. Затянутое серыми тучами небо казалось близким и плоским, лишенным глубины. Вспомнив стоявшего под дождем Кадзуо Миямори, она закатала рукав рубашки. Синяк, оставленный большим пальцем левой руки, был на месте, чуть выше локтя, и ей вдруг пришло в голову, что мужские руки давно не оставляли на ней таких следов.

— Что ты делаешь?

Голос шел от дверей. Масако быстро села и, повернувшись к темному проему, увидела Йосики. Муж, еще одетый в пижаму, с удивлением смотрел на нее из соседней комнаты.

— Что ты делаешь? — повторил он.

Масако вскочила на ноги и поспешно обтянула рукав. Йосики только-только проснулся и еще не успел причесаться и надеть очки, но, вот надо же, уже наблюдал за ней с кислой миной на лице. То, как он щурился, стараясь разглядеть что-то, делало его похожим на сына.

— Ничего. Просто собиралась принять душ.

Йосики молча выслушал ее неуклюжую ложь и перевел взгляд на окно.

— Дождь. Жарко не будет.

— Да, но я вспотела на работе.

— Конечно. Пожалуйста. Просто в какой-то момент я подумал, что ты сошла с ума.

— Почему? Почему ты так подумал?

— А что еще я мог подумать, когда увидел, как ты сначала таращишься в окно, а потом хлопаешься на пол?

Масако стало не по себе — оказывается, муж уже давно наблюдал за ней через открытую дверь. Впрочем, в последнее время он вообще старался не приближаться ни к жене, ни к сыну, как будто, держась на расстоянии, чувствовал себя в большей безопасности, как будто сохранение дистанции было частью выстраиваемой им защиты от мира.

— Я тебя и не заметила, — сказала она. Йосики промолчал и лишь пожал плечами, слегка посторонившись, когда она стала протискиваться мимо него из ванной. — Завтракать будешь?

Не дожидаясь ответа, Масако направилась в кухню. Она засыпала пригоршню кофейных зерен в грохочущую кофемолку и стала готовить их обычный завтрак, состоящий из тостов и яичницы. Когда-то по утрам дом наполнялся запахом риса из автоматической пароварки, но те времена давно прошли. После того как их сын перестал приходить на обед, необходимость готовить много риса отпала.

— Погода испортилась, — пробормотал Йосики, присаживаясь к столу и выглядывая в окно.

Он успел умыться и причесаться. Замечание, подумала Масако, вполне могло относиться не только к погоде, но и к той давящей атмосфере, которая наполняла дом. За окном — дождь, за столом — муж, и ничего бодрого и жизнерадостного, что хоть немного расцветило бы эту унылость, ни телевизора, ни радио. Она потерла гудящие от усталости виски. Йосики отпил кофе и открыл газету. На стол высыпалось с десяток рекламных буклетов. Масака собрала их в стопку и начала просматривать сообщения о распродажах.

— Что у тебя с рукой? — неожиданно спросил муж. Масако вскинула голову и озадаченно посмотрела на него. — Что с рукой? — повторил он, указывая на предплечье. — У тебя там синяк.

— Пустяки. Ударилась на фабрике, — ответила она, слегка нахмурившись.

Поверил Йосики или нет, сказать трудно, но в любом случае развивать тему он не стал, а вот Масако вдруг вспомнила, что, рассматривая синяк, думала о Кадзуо Миямори. Муж был очень чутким к такого рода вещам и, несомненно, что-то заподозрил. И все же вопросов не последовало. Почему? Может быть, потому, что он больше уже не хотел узнавать о ней что-то, не хотел знать ее? Приняв отсутствие интереса с его стороны как данность, Масако достала сигарету и закурила. Йосики, который не курил и плохо переносил запах дыма, не скрывая раздражения, отвернулся к окну.

Кто-то шумно сбежал по лестнице, и в следующий момент в дверях появился Нобуки, одетый в широкую, длинную футболку и мешковатые, до колен, шорты. Масако заметила, как напрягся Йосики, но еще более разительная перемена произошла с их сыном: еще пару секунд назад по-юношески шумный, переполненный ищущей выход энергией, он вдруг притих, замкнулся и словно ушел в себя, спрятавшись за маской молчаливого равнодушия. Но даже маска не могла скрыть ни недовольные всем, что видят, глаза, ни большой рот с враждебно сжатыми губами. В некоторых отношениях Нобуки напоминал ей Йосики в молодости. Словно не замечая никого, юноша прошел к холодильнику и, взяв с полки бутылку минеральной воды, начал пить прямо из горлышка.

— Возьми стакан, — сказала Масако, но он даже бровью не повел. Глядя, как движется вверх-вниз недавно появившееся у него адамово яблоко, она почувствовала, что терпение ее на исходе. — Можешь, если не хочешь, ничего не говорить, но я знаю, что ты меня слышишь.

Масако встала и попыталась забрать у него бутылку, но он оттолкнул ее локтем. Толчок получился болезненный и сильный — и когда только успел так вырасти и окрепнуть? — и она не упала только потому, что ухватилась за раковину. Нобуки спокойно, словно ничего не случилось, допил, потом закрутил пробку и убрал бутылку в холодильник.

— Мне наплевать, разговариваешь ты или нет, но вести себя так ты не будешь.

Нобуки сделал удивленное лицо и посмотрел на нее как на пустое место. Не в первый уже раз Масако подумала, что сын стал абсолютно чужим, незнакомцем. Притом незнакомцем не очень приятным. Повинуясь внезапному импульсу, она подняла руку и дала ему пощечину. Кожа на щеке, к которой Масако всего лишь прикоснулась на короткое мгновение, была упругая и гладкая. Ладонь вспыхнула от удара. Секунду-другую Нобуки стоял совершенно неподвижно, то ли испуганный, то ли до крайности изумленный, потом протиснулся мимо матери к двери и исчез в ванной.

На что она надеялась? Масако не знала. Все, что она делала, все, что говорила, было так же бесполезно и бессмысленно, как опрыскивание песка в пустыне. Ее взгляд соскользнул с покрасневшей ладони и ушел в сторону, остановившись по пути на лице мужа, который сидел в прежней позе, уставившись в газету, как будто у него не было сына, как будто не было в его жизни мальчика по имени Нобуки.

— Сдаюсь. Это бесполезно, — пробормотала она.

Что касается Йосики, то он сдался или, может быть, просто перестал обращать внимание на сына уже давно. В своем следовании к некоей высшей духовной цели Йосики, похоже, находил существование других, не столь одухотворенных индивидуумов ненужным и уж во всяком случае доставляющим неприятности, а их самих досадной помехой. Нобуки же, похоже, затаил зло на отца еще тогда, когда тот не поддержал его в тяжелый период отчисления. И вообще взгляды их на жизнь расходились настолько, что трудно было понять, почему они до сих пор живут вместе.

Интересно, подумала Масако, как бы они отреагировали, если бы я сказала, что у меня в багажнике лежит мертвец. Может быть, у Нобуки прорезался бы голос? Может быть, Йосики пришел бы в ярость и ударил ее? Хотя нет, скорее всего, они бы просто ей не поверили. А может, это она отделилась и отдалилась от их маленькой семьи, не испытывая при этом какого-то особенного чувства одиночества.

Вскоре оба, муж и сын, отправились на работу, и дом снова притих. Масако допила кофе и прилегла на диван в гостиной, чтобы немного вздремнуть, только вот это оказалось не так-то просто.

В дверь позвонили.

— Это я, — послышался робкий голос Йоси.

Масако не удивилась бы, если бы подруга не пришла, но Шкипер была не из тех, кто нарушает данное слово. Открыв Дверь, Масако увидела, что она даже не переоделась после ночной смены — та же линялая розовая футболка, те же пузырящиеся на коленях тренировочные штаны.

Йоси опасливо заглянула в дом, как будто ожидала, что наткнется на что-то страшное уже у порога.

— Оно не здесь. Там. — Масако кивнула в сторону припаркованной у двери машины. — В багажнике.

Йоси инстинктивно сделала шаг в сторону.

— Извини, — сказала она, — но ничего не получится. Я просто не смогу это сделать. Пожалуйста, отпусти меня.

С этими словами Йоси переступила порог, вошла в прихожую и бессильно опустилась на пол. Глядя на застывшую в позе лягушки подругу, Масако сделала для себя небольшое открытие: оказывается, Йоси завивает волосы. Интересно, почему она не замечала этого раньше? Все остальное новостью не стало — Масако ожидала чего-то в этом роде.

— Если я разрешу тебе уйти, ты побежишь в полицию? — спросила она после недолгого молчания.

Йоси подняла голову. Лицо у нее было бледное.

— Нет. Никогда.

— Но ведь и деньги мне ты вернуть не можешь. Другими словами, ты идешь ко мне, когда надо оплатить экскурсию дочери, но не готова потерпеть неудобства, когда речь заходит об ответной любезности. А ведь я впервые попросила тебя об услуге.

— Ну согласись, это же не обычная услуга. Ты просишь помочь избавиться от трупа. Ты впутываешь меня в убийство.

— Повторяю, я впервые попросила тебя об услуге.

— Но это же убийство, — заупрямилась Йоси.

— А если бы я попросила о чем-то другом? Ты бы не отказалась? Если бы речь шла об ограблении или краже? По-моему, разница невелика.

Она произнесла это таким тоном, как будто действительно собиралась предложить нечто в этом роде. Йоси в ужасе посмотрела на подругу, и Масако негромко рассмеялась.

— Это совсем другое, — пробормотала Йоси.

— Кто тебе так сказал?

— Дело не в том, кто что говорит. Это всем известно.

Не отрывая глаз от пола, она провела ладонью по спутанным волосам, как делала всегда, когда была чем-то расстроена.

— Ладно, — согласилась наконец Масако. — Тогда хотя бы помоги мне перенести его в дом из машины. Одной мне не справиться.

— У меня совсем нет времени. Свекровь вот-вот проснется и…

— Я не долго тебя задержу.

Масако просунула ноги в сандалии мужа и шагнула к двери. Дождь еще шел, но это только на руку — улица казалась пустынной. К тому же дом Масако находился напротив строительной площадки, работы на которой еще не начались, и в самом конце улицы, так что соседей опасаться не приходилось.

Она пошарила в кармане, достала ключи от машины и огляделась. Никого — лучшей возможности может и не представиться. Однако Йоси все еще оставалась в доме.

— Ты собираешься мне помочь или нет? — раздраженно крикнула Масако.

— Только занести в дом, — пробормотала Йоси, появляясь у двери.

Масако взяла лежавший у входа кусок синего брезента, подошла к машине и открыла багажник. Йоси все еще боролась с одолевавшими ее сомнениями.

— Ох! — вскрикнула она, заглядывая через плечо Масако.

Мертвец как будто смотрел на них из-под полуопущенных век, расслабленной позой напоминая отдыхающего. На подбородке виднелась тонкая полоска засохшей слюны. Ноги слегка согнуты в коленях, руки закинуты за голову, пальцы сжаты, словно он цеплялся за что-то. На неестественно вытянутой шее краснела свежая, напоминающая след от ожога полоска. Масако вспомнила, как Яои накануне обошлась с орудием Убийства, и… стоящая рядом Йоси что-то пробормотала.

— Что? Что ты сказала?

Масако повернулась к подруге, и та немного повысила голос, так что слова молитвы зазвучали отчетливее.

— Не думаешь, что с этим можно и подождать? — осведомилась Масако, тронув ее за руку. — Заканчивай и помоги затащить его в дом.

Не обращая внимания на хмурую мину, которой ответила подруга на ее бестактную реплику, она обернула тело брезентом и, сделав знак Йоси, подхватила его под руки. Вместе они вытащили Кэндзи из багажника и понесли в дом. Труп уже закоченел, и это немного облегчало задачу, но все же был достаточно тяжел и неудобен для переноски, так что их даже пошатывало. По счастью, до двери было всего несколько шагов, и все закончилось благополучно.

— Давай перетащим в ванную, а, Шкипер? — отдуваясь, предложила Масако.

— Хорошо. — Йоси сняла полотняные тапочки и вошла в дом. — Где у тебя ванная?

— Там, позади.

Сделав по пути две или три остановки, они в конце концов доставили груз в раздевалку. Масако вытащила из-под тела брезент и расстелила его на полу в ванной. Обдумывая план действий, она уже поняла, что проблемы могут появиться и в том случае, если мельчайшие кусочки плоти и костей попадут в зазоры между кафельными плитками.

— Помоги переложить его сюда.

Йоси кивнула. Желание спорить и сопротивляться у нее заметно ослабло, так что они сравнительно быстро положили тело по диагонали свободного пространства, как это и представляла Масако еще утром.

— Какая жалкая доля, — вздохнув, пробормотала Йоси, — закончить жизнь таким вот образом. Бедняге наверняка и в голову не приходило, что его задушит собственная жена. Надеюсь, он попадет прямо на небо.

— Я бы на это не поставила.

Ты совсем бесчувственная. У тебя нет сердца.

Несмотря на очевидный упрек, Масако почувствовала, что к подруге возвращается прежнее самообладание, а потому поспешно перешла к следующей просьбе.

— Я принесу ножницы. Ты поможешь снять с него одежду?

— А что ты собираешься с ней делать?

— Разрежу на куски и выброшу.

Йоси неодобрительно покачала головой, однако возражать не стала.

— Ты уже проверила карманы?

— Нет. Может, там у него бумажник и проездной. Ты не посмотришь?

Не ожидая согласия, она вышла из ванной, а когда через минуту вернулась с ножницами, Йоси уже разложила вдоль порожка найденные в карманах у Кэндзи предметы: потертый кожаный бумажник, ключницу, проездной и немного мелочи. Просмотрев бумажник, Масако обнаружила несколько кредитных карточек и почти тридцать тысяч йен наличными. Ключ, наверное, был от дома.

— От всего этого надо избавиться, — заключила она после недолгого раздумья.

— А как ты поступишь с деньгами? — поинтересовалась Йоси.

— Можешь взять их себе.

— Но они же принадлежат Яои. Впрочем, — словно ведя внутренний спор, добавила Йоси, — было бы странно возвращать деньги той, которая его убила.

— Вот именно. Почему бы тебе не взять их? Как компенсацию за беспокойство.

Лицо Йоси прояснилось — предложение подруги позволяло выйти из сложной ситуации без больших потерь. Что касается вещей, подумала Масако, то проездной, бумажник и кредитные карточки можно положить в пакет и закопать на какой-нибудь строительной площадке подальше от дома или в поле, где их никогда никто не найдет.

Йоси засунула деньги в карман брюк, смущенно улыбнулась и потянулась к галстуку.

— Знаешь, галстук на шее задушенного выглядит немного ни к месту.

Узел затянулся и никак не желал поддаваться. Наблюдая за тщетными усилиями подруги, Масако едва сдерживала нарастающее раздражение.

— У нас нет на это времени. Сюда могут прийти. Обрежь его, и дело с концом.

— Не торопи, — сердито отозвалась Йоси. — У тебя что, нет никакого уважения к покойникам? Постыдилась бы!

— Какое еще уважение к покойникам? — Масако стащила с ног Кэндзи туфли и сунула их в другой пакет. — Я стараюсь думать о нем как о неодушевленном предмете.

— Предмете? О чем ты говоришь? Это же человек.

— Был человек, теперь — предмет. Я предпочитаю смотреть на это так.

— Ты не права, — с нехарактерной для нее дрожью в голосе объявила Йоси. Было видно, что слова подруги возмутили ее до глубины души. — Если это предмет, то что тогда, по-твоему, та старуха, за которой я присматриваю?

— Человек, конечно.

— Не могу с тобой согласиться. Если этот мужчина неодушевленный предмет, то и моя свекровь тоже. И тогда мы все — предметы, живые и мертвые. Между нами нет никаких различий.

Наверное, она права, подумала Масако, пораженная силой сделанного Йоси заявления. Она вспомнила, как приоткрыла утром багажник. Наступил рассвет, шел дождь, и она ощущала себя живой, одушевленной. А вот мертвые неподвижны и неодушевленны, и она решила, что Кэндзи удобнее считать предметом, а не человеком. Тогда эта идея показалась ей вполне подходящей для того, чтобы справиться со страхом.

— Но это не так, — продолжала Йоси. — Живые люди — это люди, но мертвые — не просто вещи. Думать так, как ты, значит проявлять высокомерие и заносчивость.

— Может быть, ты и права. Но относиться к ним как к предметам легче и удобнее.

— Почему?

— Потому что тогда все не так страшно. Если бы я считала его человеком, то не смогла бы ничего сделать.

— Что сделать?

— Нам нужно разрезать его на куски.

— Зачем? Не понимаю. Я тебя не понимаю. — Йоси почти кричала. — Он не отпустит нас, будет преследовать. Нас обеих накажут небеса.

— Мне все равно.

— Почему? Почему тебе все равно?

Раздумывая над ответом, Масако вдруг поняла, что не боится наказания, а совсем даже наоборот, готова принять любую кару. Вот только объяснить это Йоси было бы трудно. Поэтому она не стала отвечать, а начала стягивать с Кэндзи черные носки.

Она вздрогнула, когда пальцы в первый раз прикоснулись к обнаженной коже. Тело было холодным на ощупь, совсем не человеческим, и Масако вдруг усомнилась в своих силах. Сумеет ли она осуществить задуманное? Сможет ли сделать все так, как спланировала? Будет много крови, придется возиться с внутренностями. Уверенность, которую она чувствовала в себе утром, быстро таяла. Сердце заколотилось, перед глазами поплыли круги, и ей вдруг стало по-настоящему плохо. В этот миг Масако с полной ясностью осознала: прикасаться к мертвецу и даже смотреть на него — противно всем человеческим инстинктам.

— Не могу, — выдохнула Йоси. — Не могу дотронуться до него. У тебя есть перчатки?

Масако молча кивнула, вспомнив, что принесла с фабрики не только перчатки из латекса, но и фартуки, и вышла из ванной. Тем временем Йоси, сняв наконец галстук, аккуратно сложила его и принялась расстегивать пуговицы на рубашке. Вернувшись, Масако подала подруге пару перчаток и, вооружившись ножницами, начала разрезать брюки. Несколько минут спустя Кэндзи лежал уже голый. Кровь, очевидно, прилила к тому боку, на котором он лежал в багажнике, и под кожей отчетливо проступили багровые пятна.

— Мне уже приходилось этим заниматься, когда умер муж, — тихо сказала Йоси, мельком взглянув на сморщившийся пенис- Мы тогда раздели его и обмыли. Ты не думаешь, что стоило бы позвать Яои? — Она перебросила фартук с одной руки на другую, как будто еще не решила, что с ним делать. — Ох, не надо бы нам с ним так…

— Перестань, — устало бросила Масако. — Яои сама все решила, а если пожалеет потом, это ее проблемы.

Йоси вздохнула и немного испуганно посмотрела на подругу. Понимая, что именно беспокоит ее больше всего, Масако безжалостно продолжала:

— Давай начнем с головы. Эти глаза… у меня от них мороз по коже. Как будто он на нас смотрит.

— Значит, тебе тоже страшно?

— Ты же первая начала, — рассердилась Масако.

— Я уже закончила.

— Ну так начинай.

— Нет! — в ужасе воскликнула Йоси. — Я же сказала, что не могу.

К этому времени Масако уже точно знала, что разрезать тело в одиночку ей не под силу, а потому решила добиться помощи любым путем. Перебрав варианты, она сделала предложение.

— Яои сказала, что хочет заплатить нам. Ты бы помогла мне, если бы я пообещала деньги? — Йоси вскинула голову так резко, как будто ее ужалила пчела. В глубоко просевших глазах мелькнула растерянность. — Я отказалась, но сейчас думаю, что, может быть, лучше взять. Так будет справедливее — за работу ведь положено платить.

— Сколько? — глядя в безжизненные глаза Кэндзи, спросила Йоси.

— А сколько ты хочешь? Я попробую договориться.

— Сто тысяч? — предложила Йоси.

— Нет, слишком мало. Как насчет пяти сотен?

— С такими деньгами я смогла бы найти дом получше, — уныло пробормотала подруга. — Ты обещаешь деньги, зная, что я не могу отказаться.

Вот именно, подумала Масако, но сделала вид, что пропустила реплику мимо ушей.

— Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь.

— Ладно, ладно. Твоя взяла. — Перспектива получить деньги выглядела слишком заманчиво, и устоять перед таким соблазном Йоси не могла. Она повязала фартук, сняла носки и закатала штанины. — Ты бы лучше сняла джинсы, чтобы не испачкать.

Масако прошла в раздевалку и переоделась в шорты, которые выудила из корзины для грязного белья. Повернувшись, она вдруг наткнулась на отражение в зеркале и замерла, не сразу узнав себя. Лицо было несомненно ее, но такого зловещего, такого жестокого выражения Масако еще никогда не видела. Стоящая за ее спиной Йоси выглядела более растерянной, но куда менее опасной.

Склонившись над телом, Масако ощупала шею, пытаясь определить наиболее подходящее место для начала работы. Большой, выдающийся вперед кадык напомнил о сыне, вызвав не совсем приятные ассоциации, которые она постаралась отогнать, сосредоточившись на том, что предстояло сделать.

— Как ты думаешь, может, просто перепилим шею?

— По-моему, для начала стоит перерезать горло ножом, чтобы не рвать кожу, а уж если не получится, подумаем о чем-нибудь еще.

Перейдя от разговоров к делу, Йоси обрела уверенность и взяла руководство на себя, как бывало и тогда, когда она вставала к конвейеру. Масако сходила на кухню и вернулась с набором ножей для сасими и ящичком с инструментами, среди которых была и пила-ножовка. Еще днем, обдумывая план действий, она купила в местном супермаркете сотню стандартных пластиковых мешочков для отходов, рекомендованных к использованию городскими властями.

— Будем складывать все в них и для верности брать по два пакета, так что давай рассчитывать примерно на пятьдесят частей. Как по-твоему, это реально?

— Тогда начнем с того, что распилим его на большие куски, а уж потом порежем их на мелкие, — сказала Йоси, проверяя пальцем остроту лезвия.

Рука ее слегка дрожала. Масако присела на корточки, нащупала кадык и одним быстрым движением воткнула нож чуть ниже хряща. Острие наткнулось на кость, и она немного повернула нож, чтобы обойти препятствие. В тот же момент из раны хлынула густая темная кровь. Ее было так много, что Масако отпрянула.

— Наверное, попала в артерию.

— Похоже, что так, — согласилась Йоси.

Не успели они опомниться, как по брезенту растеклось целое море крови. Масако торопливо вынула затычку, открывая сток, и поток, вскипая пузырями красной пены, устремился в канализацию. Представив, как кровь смешивается там внизу, в трубах, с водой из ванны, в которой она мылась накануне вечером, Масако испытала странное, неприятное чувство. Между тем перчатки стали такими липкими, что пальцы почти приклеились друг к другу. Йоси сполоснула руки под краном, но воздух в ванной уже пропитался тяжелым, удушающим запахом крови.

Дела пошли намного быстрее, когда удалось пустить в ход пилу, и уже через несколько минут голова с глухим стуком отвалилась от туловища, а тело Кэндзи неожиданно трансформировалось в некий странной формы предмет и не более того. Масако опустила голову в двойной мешок для отходов и положила на закрывающую ванну крышку.

— Наверное, прежде чем продолжать, стоить выпустить остаток крови, — предложила Йоси, беря безголовое тело за ноги и приподнимая его над полом.

В зияющей на месте горла дыре мелькнуло мясо, а из перерезанных артерий полилась загустевшая кровь. Все тело Масако покрылось гусиной кожей, но, хотя сцена действительно была жуткая, чувствовала она себя гораздо спокойнее, чем могла бы представить. Вероятно, полная концентрация на работе неким образом притупила остроту восприятия.

Она перешла к тазобедренным суставам. Лезвие легко проходило через слои желтоватого жира. Наблюдавшая за ее работой Йоси пробормотала что-то насчет бройлера. Добравшись до кости, Масако поставила ногу на бедро Кэндзи и принялась пилить кость точно так, как пилят деревяшку. Повозиться пришлось дольше, но в конце концов ноги, как и голова, были отделены от туловища. Самая трудная задача еще ждала ее впереди. Скованные трупным окоченением руки никак не желали разгибаться, и Масако долго не могла определить место для надреза. На лбу у нее выступили капельки пота, а стоявшая за спиной Йоси уже начала терять терпение.

— Надо заканчивать. Моя свекровь скоро проснется.

— Знаю. Но если хочешь побыстрее закончить, помоги.

— У нас же всего одна пила.

— Надо было предупредить, чтобы ты принесла вторую с собой.

— Если бы ты сказала насчет пилы, я бы и вовсе не пришла, — призналась Йоси.

— Верно, об этом я как-то не подумала, — сказала Масако и неожиданно для себя расхохоталась.

Во всей этой ситуации было что-то нелепое, абсурдное: две женщины ведут совершенно обыденный, если послушать со стороны, разговор, занимаясь при этом таким не совсем обыденным делом, как расчленение трупа незнакомого мужчины по имени Кэндзи. Секунду-другую они стояли над телом, опустив испачканные в крови руки и глядя друг на друга.

— Послушай, Шкипер, в какой день у вас забирают мусор? — спросила, отсмеявшись, Масако.

— Завтра… в четверг.

— У нас тоже, так что мешки потом поделим. Часть придется взять тебе.

— Но я же не смогу забрать много, — возразила Йоси, — у меня нет машины.

— Я тебя подброшу.

— А ты не думаешь, что развозить мусор на красной машине — слишком заметно? Сама знаешь, как некоторые следят за тем, чтобы их мусорными баками не пользовались чужаки.

— Ты права.

Масако лишь теперь стала понимать, что избавиться от тела будет далеко не так легко, как представлялось вначале.

— Давай заканчивать, а об остальном будем думать потом, — волновалась Йоси.

— Ладно.

Масако подняла пилу и взялась за плечо. Когда руки уже лежали на полу, пришла очередь внутренних органов. Масако сменила пилу на нож и сделала длинный глубокий разрез от основания горла до паха. По комнате распространилась вонь переваренной и непереваренной пищи, смешанная с запахом выпитого Кэндзи спиртного. Йоси поморщилась и закрыла нос.

— Спустим в канализацию, — предложила Масако и тут же подумала, что, если трубы забьются, у нее могут возникнуть серьезные проблемы, а значит, внутренности тоже придется разложить по пакетам.

Она уже собралась заняться этим, когда в дверь позвонили. Масако замерла. Часы показывали половину одиннадцатого.

— Муж или сын? — шепотом спросила Йоси.

Масако покачала головой.

— Они должны быть на работе.

— Ладно, тогда не открывай.

Звонок звякнул еще несколько раз и затих.

— Кто бы это мог быть? — прошипела Йоси.

— Может быть, всего лишь коммивояжер или рекламный агент. Если потом кто-нибудь спросит, скажу, что спала.

Масако потянулась за покрытой жиром пилой. Пути назад уже не было, и им ничего не оставалось, как довести работу до конца.

2

Когда Масако и Йоси приступили к разделке тела, Кунико Дзэноути бесцельно раскатывала по токийскому пригороду Хигаси-Ямато. Делать было нечего, податься некуда, но отчаяние, вообще-то приходившее нечасто, выгнало ее из дома. Она остановила машину у только что возведенного перед вокзалом фонтана. Бессмысленное извержение водяных струй на фоне моросящего дождя в точности соответствовало ее настроению, но такие самокритичные мысли посещали Кунико не чаще раза в год, да и тогда не вызывали ничего, кроме ощущения непонятной неловкости.

Несколько раз ее беспокойный взгляд задерживался на телефонной будке у все еще окружавшего фонтан забора. Кунико уже почти решила, что должна позвонить Масако и попросить у нее взаймы. Да, она находила Масако немного странной, немного пугающей и, как говорится, себе на уме, но в данный момент выбирать уже не приходилось. Ей нужны деньги. Срочно. Сейчас.

Остановив машину у тротуара, Кунико схватила зонтик и вылезла из салона, но не успела сделать и шагу, как подъехавший сзади автобус остановил ее пронзительным гудком. Из окошка высунулась голова водителя.

— Эй! Здесь нельзя парковаться! — крикнул он.

«Заткнись, придурок», — подумала она, но даже невысказанное ругательство прозвучало в это утро неубедительно и вяло. Вернувшись к мокрому и выглядящему каким-то особенно жалким «гольфу», Кунико включила двигатель и влилась в бесконечный поток движения. Она не представляла, куда едет и есть ли где-то поблизости телефонная будка. Впрочем, это было не важно, потому что машины едва ползли по улице. Что делать? Кунико вздохнула, вглядываясь в запотевшее стекло. Отопитель давно сломался, и это бесило ее, хотя и не так сильно, как полное отсутствие плана.

Вернувшись утром домой, она не обнаружила не только самого Тэцуи, который в такое время обычно спал, но и каких-либо следов его пребывания в квартире. Наверное, еще не отошел после вчерашней стычки, подумала Кунико, и решил отсидеться в другом месте. Ну и что? Кому до него какое дело? Уж точно не ей. Она прекрасно обойдется без такого бездельника. Кунико сразу улеглась и уже стала засыпать, когда зазвонил телефон. Было всего лишь 7.20, так что ответ ее прозвучал не слишком любезно.

— Мне очень жаль, что приходится беспокоить вас так рано, — с преувеличенной вежливостью произнес голос на другом конце линии. — Извините, вы ведь Кунико Дзэноути?

— Что вам от меня нужно? — проворчала Кунико.

— Вас беспокоят из «Центра миллиона потребителей», — сказал мужчина. Сон как рукой сняло. Как же она могла забыть! Это ведь так важно! Между тем мужчина продолжал хорошо отрепетированной скороговоркой: — Возможно, вы упустили из виду, поэтому я звоню, чтобы напомнить — срок вашего платежа истек вчера, но мы так и не получили взнос. Думаю, вы помните график платежа, согласно которому четвертый взнос в сумме пятьдесят пять тысяч двести йен должен быть внесен двадцатого числа. В случае, если деньги не поступят сегодня, нам придется начислить пеню и прислать к вам агента по сбору платежей. Мы будем благодарны, если вы примете наше уведомление к сведению и займетесь решением этой проблемы безотлагательно.

Звонили из местной кредитной конторы. Кредиторы преследовали Кунико уже несколько лет. Просроченные платежи за машину складывались в громадные суммы, к ним добавлялись счета по кредитным карточкам, и в конце концов примерно год назад она поняла, что уже даже не думает о выплате основной суммы, а всего лишь пытается гасить долги по процентам. Потом и это стало непосильной ношей, и Кунико пришлось обратиться к ростовщикам. Прошло совсем немного времени, и ее долги удвоились, так что теперь обе стороны — и обычные банки, и частные кредиторы — грозили внести ее в черный список со всеми вытекающими из этого последствиями.

Ситуация ухудшилась, когда она по глупости поверила рекламе местного «кредитного агентства». «Вас задавили ежемесячные платежи? Вам срочно требуются наличные?» — вопрошали неизвестные благодетели, и Кунико ответила им страстным «да», сделав первый шаг к той пропасти, в которую падала теперь. Приятного вида пожилая женщина пришла к ней домой и без лишних церемоний, удовлетворившись ее водительскими правами и названием фирмы мужа, положила на стол более трехсот тысяч йен, которые позволили Кунико расплатиться по процентам. Сосредоточившись на решении одной проблемы, она даже не заметила, что взяла новый кредит под сорок процентов годовых, и была неприятно поражена, когда, выманив у Тэцуи деньги на покрытие долга, узнала от той же приятной пожилой женщины, что заплатить нужно уже не триста тысяч, а полмиллиона йен.

Это означало, что наличные нужно найти сегодня. В жестянке, где хранились деньги на домашние расходы, обнаружилась только мелочь — странно, когда только они успели все потратить? Чувствуя, что ее начинает немного трясти, Кунико достала из сумочки «под Гуччи» кошелек, но и в нем нашлось всего лишь несколько тысяч. Надежда оставалась только одна: попытаться отыскать Тэцуи и вытянуть необходимую сумму из него.

— Куда же он мог подеваться? — вслух спросила Кунико, перелистывая записную книжку в поисках его номера телефона.

Найдя то, что нужно, она позвонила, но ответа не дождалась — было еще слишком рано. Впрочем, в любом случае он мог бы просто не снять трубку. Ее уже била нервная дрожь. Если не заплатить сегодня — хлопот не оберешься. Рано или поздно в дверь позвонят и на пороге появится громила-якудза. При всей своей дерзости, проявляющейся главным образом во внешних привычках, Кунико была в общем довольно робкой, и сейчас ее больше всего пугала мысль о визите именно такого человека.

Вернувшись в спальню, она выдвинула нижний ящик комода, где под бельем и чулками держала деньги на черный день, но как ни рылась в колготках и бюстгальтерах, пальцы так и не нащупали знакомый сверток. Подстегнутая нехорошим предчувствием, Кунико просмотрела остальные ящики. Подозрения оправдались — одежда Тэцуи исчезла. Накануне они крепко поругались, и он, вероятно дождавшись ее ухода, забрал все до последней йены и покинул дом.

О сне не могло уже быть и речи. Кунико выбежала из квартиры, запрыгнула в машину и поехала к ближайшему банкомату у станции метро. Проверка баланса их общего счета дала вполне ожидаемый результат — ноль. В таком положении ей даже нечем платить за квартиру. Возвращаясь от банкомата, Кунико только что не рвала волосы от досады и злости.

Вырвавшись наконец из потока движения, Кунико свернула у перекрестка влево и вскоре оказалась в районе, застроенном старыми одноэтажными муниципальными домами. На фоне унылого серого пейзажа ярким пятном выделялась новенькая телефонная будка. Кунико остановилась у тротуара, выскочила из машины и, не потрудившись захватить зонтик, побежала к будке.

— Здравствуйте, это «Макс фармасьютикалс»? Я бы хотела поговорить с Дзэноути из отдела продаж.

Ответ стал для нее настоящим потрясением.

— Дзэноути не работает у нас с прошлого месяца, — любезно сообщил незнакомый голос.

Кунико всегда считала Тэцуи ни на что не способным глупцом, и вот этот глупец, как выяснилось, обвел ее вокруг пальца. В ярости она швырнула на землю потрепанную телефонную книгу и поддала ее ногой так, что листы разлетелись во все стороны. Словно этого было мало, Кунико бросила трубку на рычаг. Черт! Черт! Что же мне делать? Они придут уже сегодня, и мне некуда, некуда спрятаться. Придется обратиться к Масако. Разве Йоси не сказала утром, что сама собирается занять у нее денег? Если Масако откажет, это будет всего лишь еще одним доказательством ее бессердечности и равнодушия. Будучи человеком до крайности эгоистичным, Кунико полагала абсолютно естественным, что Масако, давая в долг кому-то, с радостью даст денег и ей.

Карточка все еще была в автомате, и она набрала номер Масако, но телефон, похоже, все-таки сломался. Кунико вставляла карточку и так, и этак, но пластиковый прямоугольник каждый раз выскакивал назад. Прищелкнув с досады языком, она решила не терять время попусту, а нанести Масако визит, тем более что дом ее находился неподалеку. Однажды Кунико уже бывала там и сейчас думала, что найдет его без особого труда. Она села за руль, развернула на коленях большую карту города и, придерживая ее одной рукой, отъехала от тротуара.

Дом у Масако был небольшой, но находился в относительно новом районе, где строили по индивидуальным проектам, и уже одного этого хватило, чтобы вызвать у Кунико зависть. Вспомнив, однако, в какой одежде Масако появлялась на работе, она решила, что завидовать-то особенно и нечему. Сделав такой вывод — тот факт, что она приехала к подруге занять денег, никак не повлиял на логику ее рассуждений, — Кунико успокоилась. Оставив машину на противоположной стороне улицы, у кучи глины, там, где еще недавно было поле, а теперь затевалось какое-то строительство, она решительно направилась к дому Масако. У двери стоял знакомый велосипед — значит, Шкипер еще здесь. Мысль о том, что Йоси опередила ее и уже добралась до денег Масако, встревожила Кунико. Но ненадолго. Может быть, финансовые проблемы Йоси не так остры и неотложны и она согласится уступить очередь ей. Почему бы и нет?

Кунико нажала кнопку интеркома. Никто не ответил. Позвонила еще раз — дом молчал. Может быть, они ушли куда-то? Нет, «королла» Масако стояла тут же, недалеко от велосипеда Йоси. Странно. Может, уснули? Мысль эта пришла ей в голову совершенно естественно, потому что сама Кунико недосыпала постоянно. Но потом она вспомнила, что у Йоси дома больная свекровь, требующая постоянного внимания, и Шкипер, конечно, никогда бы не позволила себе уснуть в чужом доме.

Охваченная внезапно проснувшимися подозрениями, Кунико, не выпуская из руки зонтик, двинулась в обход дома и, оказавшись в саду, заглянула в окно похожей на гостиную комнаты. За легкими кружевными шторами было темно и тихо. В дальнем конце коридора, однако, горел свет. Может быть, они просто не услышали звонка?

Продолжая маршрут, Кунико вернулась к входной двери, только уже с другой стороны, той, где находилось еще одно окно. Окно ванной. В нем тоже горел свет. Мало того, прислушавшись, Кунико услышала негромкие голоса Масако и Йоси. Что они делают в ванной? Кунико привстала на цыпочки, просунула руку за металлические прутья и постучала по стеклу.

— Эй, это я, Кунико, — позвала она. Голоса в доме мгновенно стихли. — Извините, но я заехала по делу. Эй, Шкипер тоже здесь?

Тишина. Потом окно открылось, и в нем появилось сердитое лицо Масако.

— Что тебе надо?

— Хочу попросить тебя кое о чем, — милейшим тоном произнесла Кунико, понимая, что если не пробьется через броню враждебности Масако, то не получит позарез необходимую сумму в пятьдесят пять тысяч двести йен для погашения задолженности и еще немного на то, чтобы дотянуть до зарплаты.

— О чем?

— Я бы не хотела говорить об этом через окно, — сказала Кунико, через плечо оглядываясь на соседний дом, до которого было всего лишь несколько шагов.

— Я сейчас занята, — бросила Масако, не потрудившись скрыть раздражение. — Выкладывай, что у тебя.

— Ну… — начала она и остановилась.

Интересно, а что такое делают эти двое в ванной? Уловив идущий из дома неприятный запах, Кунико повела носом. В ответ Масако решительно захлопнула окно.

— Эй, подожди! — Она постучала в стекло, зная, что не может уйти без денег. — У меня проблемы.

— Ладно, — отозвалась Масако, которой, похоже, больше всего хотелось избежать шумных сцен на глазах у соседей. — Иди к передней двери. Сейчас открою.

Довольная первой одержанной победой, Кунико направилась к входной двери, думая уже о том, что увидела в самый последний момент перед тем, как Масако захлопнула окно. Это что-то было большим куском мяса, то ли свинины, то ли говядины, и женщины резали его… но почему в ванной? Масако вообще вела себя как-то странно, а Йоси, которая явно была в доме, так и не выглянула.

Простояв у двери несколько минут и не дождавшись Масако, Кунико вернулась к окну ванной. На сей раз она услышала шум льющейся воды; женщины как будто обмывали что-то, негромко при этом переговариваясь. Теперь Кунико уже твердо решила, что не уйдет, пока не выяснит, чем они там занимаются, тем более что ее чуткий нос уже уловил запах денег.

Услышав, как Масако вышла из ванной, Кунико быстро перебежала к двери и остановилась у порога с самым невинным выражением на лице. Дверь приоткрылась, и в щель выглянула хозяйка, одетая в шорты и футболку. Небрежно зачесанные назад волосы были собраны в пучок, и вообще при виде ее Кунико захотелось повернуться и уйти. Справиться со страхом помогла лишь мысль о деньгах.

— Что у тебя? — спросила Масако.

— Можно войти? На минутку…

— Что тебе надо?

— Я бы не хотела говорить об этом здесь, — с любезной улыбкой сказала Кунико.

Масако неохотно открыла дверь и отступила в сторону. Войдя в дом, Кунико с любопытством огляделась. Прихожая небольшая, но чистая и аккуратная. Ни цветка, ни картины на стене, вообще никаких украшений. Впрочем, ничего другого от Масако она и не ожидала.

— Так в чем дело? — спросила хозяйка, становясь перед гостьей и ясно показывая, что дальше путь закрыт.

Кунико, всегда считавшая, что Масако относится к ней уж слишком высокомерно и заносчиво, поймала себя на том, что почти ненавидит подругу.

— Не знаю, как и сказать… В общем, я хочу одолжить немного денег. Пропустила срок оплаты по кредиту, так что сегодня последний день, а у меня…

— А что твой муж?

— Забрал все, что было дома, и ушел.

— Ушел? От тебя?

Заметив, как дрогнуло, слегка смягчившись, лицо Масако, Кунико утвердилась в мысли о том, что ненавидит ее. Однако момент для открытого выражения чувств был неподходящий, поэтому она стыдливо опустила голову и пробормотала еле слышно:

— Да. И я даже не знаю, где он сейчас. Я вообще не знаю, что делать.

— Понятно. Сколько же тебе надо?

— Пятьдесят пять тысяч, но я могу обойтись и сорока.

— Таких денег у меня дома нет. Надо идти в банк.

— Ты сходишь? — с надеждой спросила Кунико. — Я буду тебе очень благодарна.

— Сейчас не могу.

— Но ты же смогла для Йоси, разве нет? — не отступала Кунико.

Масако нахмурилась.

— Мне нужно знать одно: я могу рассчитывать на то, что ты их вернешь?

— Да, конечно. Обещаю.

Масако задумчиво потерла подбородок. Кунико вздрогнула — под ногтями у нее было что-то похожее на кровь.

— В любом случае я не смогу снять деньги сегодня. Тебе придется подождать до завтра.

— Завтра уже слишком поздно. Если я не заплачу сегодня, они пришлют бандитов.

— Боюсь, это уже твои проблемы.

Кунико промолчала. Масако права. Как всегда. И, как всегда, оставалась при этом такой равнодушной, такой спокойной.

Затянувшуюся паузу прервала появившаяся вдруг в прихожей Йоси.

— Дело, конечно, не мое, но, думаю, будет лучше, если ты дашь ей денег. Она ведь тоже одна из нас.

Масако круто повернулась и злобно посмотрела на Йоси. Кунико, однако, показалось, что разозлили ее не слова Йоси, а то, что та вообще вышла к ним. Шкипер была в той же одежде, что и на фабрике, но под глазами у нее отчетливо проступали темные круги, а лицо еще больше посерело от усталости. Кунико уже не сомневалась, что они обе занимались здесь чем-то таким, во что не хотели посвящать посторонних. Так или иначе, у нее появился шанс.

— А что это вы двое вообще здесь делаете? — спросила она. Масако ничего не сказала, а Йоси виновато отвела глаза. — Чем вы там занимаетесь, в ванной?

— А ты как думаешь? — усмехнулась Масако и посмотрела на Кунико так, что у той пробежали мурашки по спине.

— Я… я не знаю…

— Что ты видела? — спросила Масако, пристально глядя ей в глаза.

— Ну… ничего особенного… может быть, кусок мяса?

— Я тебе покажу, что это такое, — сказала вдруг Масако. — Идем.

Йоси издала протестующий звук, но Масако схватила Кунико за руку. В миг, когда чужие пальцы тисками сжали ее запястье, Кунико — точнее, одна ее, робкая половина — испытала сильнейшее желание вырваться и бежать из этого дома куда глаза глядят. Но вторая ее половина, движимая острым любопытством, столь же горячо желала остаться. Остаться, чтобы заглянуть в ванную. Остаться, потому что в доме все явственнее ощущался запах денег. И вторая половина брала верх над первой.

— Что ты делаешь? — прошипела Йоси, удерживая Масако за руку. — Зачем нам это?

— Не беспокойся. Она нам поможет.

— А вот я в этом не уверена!

Голос Йоси сорвался на крик.

— В чем вам помочь? — начиная поддаваться панике, спросила Кунико, но Шкипер не ответила и лишь покачала головой, сложив руки на груди, а Масако уже тащила ее по коридорчику к ванной. Дверь была открыта, и Кунико вдруг увидела то, отчего ноги у нее подкосились, а перед глазами поплыли круги: человеческую руку.

— Что это? — выдавила она из себя.

— Муж Яои, — коротко объяснила Масако, отпуская Кунико и закуривая сигарету.

Вспомнив все сразу — засохшую кровь под ногтями Масако, окровавленный кусок мяса, тошнотворный запах из окна, — Кунико зажала рот ладонью и поспешно отвернулась, сдерживая приступ рвоты.

— Почему? Почему? — прохрипела она, еще теша себя надеждой, что Масако и Йоси просто разыгрывают ее, что рука и все прочее — не настоящие, что она стала жертвой дурной шутки, как это случается в фильмах.

— Его убила Яои, — вздохнула сзади Йоси.

— Но что вы с ним делаете?

— Режем на части. Выполняем свою работу, — равнодушно, словно объясняя очевидное ребенку, сказала Масако.

— Но это же не работа!

— Конечно работа. И если тебе так срочно нужны деньги, ты поможешь нам.

При упоминании о деньгах в голове у Кунико что-то переключилось.

— Чем я могу вам помочь?

— Мы разрежем его на куски и разложим по пакетам, а ты поможешь от них избавиться.

— И все? Только избавиться?

— Да. Только избавиться.

— А сколько я за это получу?

— Сколько ты хочешь? Я поговорю с Яои. Но имей в виду, что если согласишься, то станешь соучастницей. И конечно, ты должна будешь молчать.

— Понимаю.

Едва произнеся это слово, Кунико с полной ясностью осознала, что угодила в ловушку, приготовленную Масако, чтобы обеспечить ее молчание.

3

Выйдя из здания фабрики, Яои Ямамото открыла старый красный зонтик и села на велосипед. Вскоре она заметила, что солнечный свет, процеживаясь через тонкую ткань зонта, окрашивает кожу рук в ярко-розовый цвет. Ей вдруг пришло в голову, что, наверное, точно так же, по-девичьи, розовеют ее щеки. По контрасту с этим сопровождающим ее розовым уголком остальной мир представал совсем в другом, куда более мрачном, сером цвете — мокрый асфальт улицы, деревья по обе стороны от дороги, спрятавшиеся за наглухо закрытыми ставнями дома. И хотя зонтик создавал вокруг Яои некое подобие розового кокона, окружающая реальность становилась все более зловещей и гнетущей. Теперь, когда она убила Кэндзи, такое несоответствие действительности и ее внутреннего состояния выглядело особенно символично.

Каждая деталь убийства отпечаталась в памяти, и в этом не было ничего удивительного — в конце концов, она сделала это сама, своими собственными руками. И в то же время мысль о том, что Кэндзи просто исчез, постепенно пускала корни в сознании Яои и уже не казалась фантазией. Это происходило помимо ее воли, без осмысления того, насколько спасительной для нее самой была бы такая версия сложившегося положения дел. Присутствие Кэндзи в доме, где жили Яои и дети, перестало ощущаться уже давно, что облегчало замещение реальности, в которой она убила мужа, выдумкой.

Пропитавшийся влагой зонтик потяжелел, и Яои на мгновение опустила руку. Розовый мир сразу же пропал, и вытянувшиеся вдоль дороги знакомые домики моментально обрели привычный вид. Дождь продолжал идти, хотя и ослабел, и капли мягко падали на волосы, скатывались по щекам. Чем дальше от фабрики, тем сильнее охватывало Яои ощущение возрождения, начала новой жизни, и вместе с ним в душе ее крепла неведомая прежде смелость.

Подъезжая к шлакоблочной стене, за которой начиналась ее улица, Яои вспомнила, как накануне ожидала здесь Масако. Как просто приняла подруга то, что она сделала. Как легко согласилась помочь. Яои знала, что никогда этого не забудет, что сделает для Масако все — тем более что та взяла на себя самую неприятную работу.

Она открыла дверь, вошла в полутемный дом и остановилась, пораженная явно ощутимым, знакомым запахом дома, напоминающим запах спящего на солнце. Теперь дом принадлежал ей и детям, и никому больше. Кэндзи уже не вернется, но сумеет ли она не подать виду, что знает об этом? Сможет ли убедительно сыграть роль встревоженной жены? Яои не знала ответа, и это беспокоило, однако каждый раз, вспоминая безжизненно распростертое у порога тело, она ощущала трепет радостного волнения. Так ему и надо, ублюдку! Никогда прежде Яои не позволяла себе таких выражений. Никогда прежде ее не прельщала охота — так откуда же это возбуждение охотника, загнавшего дикого зверя? Может быть, она всегда была такой, но ее подлинная натура лишь теперь получила шанс заявить о себе в полную силу?

Разувшись и немного успокоившись, Яои оглядела прихожую — не осталось ли каких следов Кэндзи — и поймала себя на том, что не помнит, в каких туфлях был муж. Быстро проверила полку для обуви и облегченно выдохнула: исчезли новые. По крайней мере, Масако не придется возиться с грязными старыми.

Яои заглянула в спальню и с удовлетворением отметила, что дети еще спят. Поправив на младшем сбившееся к ногам одеяло, она ощутила укол жалости к мальчикам, которых сама лишила отца.

— Но папа перестал быть папой, — пробормотала Яои и осеклась, к ужасу своему обнаружив, что старший, пятилетний Такаси, уже проснулся и смотрит на нее. Наклонившись к сыну, Яои погладила мальчика по спине. — Я дома. Все хорошо. Засыпай.

— А папа дома? — спросил он.

— Еще нет.

Такаси беспокойно покрутил головой, но она продолжала поглаживать его, и он снова уснул. При мысли о том, с чем придется столкнуться в ближайшие часы, Яои поняла, что должна и сама хотя бы немного отдохнуть. Учитывая обстоятельства, она сомневалась, что сможет даже закрыть глаза, но стоило прижать ладонь к синяку на животе, как веки опустились и сон пришел сам собой.

— Мама, где Милк?

Яои разбудил младший сын, Юкихиро, прыгнувший на ее тюфяк. Вернуться из сна в реальность оказалось не так-то просто. Подняв усилием воли веки, она взглянула на часы. Уже почти восемь, а к девяти надо отвести детей в сад. Яои легла, не раздеваясь, и теперь белье прилипало к телу.

— Мама, Милка нет, — захныкал Юкихиро.

— Наверное, гуляет где-нибудь.

Она поднялась и свернула матрас, стараясь воспроизвести в памяти события прошлого вечера. Похоже, кот выскользнул за дверь уже после того, как она задушила Кэндзи. Странно, что некоторые детали вспоминались с трудом, как будто все случилось давным-давно.

— А я говорю, его здесь нет! — всхлипнул Юкихиро.

Не такой впечатлительный, как старший брат, он был очень привязан к коту. Яои оглянулась, отыскивая глазами своего первого сына, который мог бы присмотреть за младшим.

— Такаси, — позвала она, — возьми братика и поищите Милка.

Через пару секунд в комнату вошел угрюмый и взволнованный чем-то Такаси.

— Папа уже ушел на работу? — спросил мальчик.

В последнее время Кэндзи, приходя с работы домой, ложился спать в крохотной комнатке рядом с прихожей, и Такаси, проснувшись, должно быть, в первую очередь заглянул туда.

— Нет, он вчера не вернулся домой.

— Неправда. Папа вчера был дома, — упрямо возразил ребенок.

Мать в ужасе уставилась на сына. Бледный, с тонкими чертами обостренного беспокойством лица, он напоминал Яои ее саму.

— Когда?

Услышав дрожь в голосе, она поняла, что это лишь первый раунд длительного поединка, в ходе которого придется обманывать даже собственных детей.

— Я не знаю когда, — совсем по-взрослому ответил Такаси. — Но я слышал, как он приходил.

У нее отлегло от сердца.

— Ты слышал, как он приходил? Нет, ты, наверное, слышал, как мама уходила на работу. А теперь поторопись, иначе мы опоздаем. — Такаси хотел еще что-то сказать, но она уже повернулась к Юкихиро, продолжавшему поиски кота под диваном и кухонным шкафом. — Я сама поищу Милка. А вы двое собирайтесь.

Приготовив завтрак из того, что нашлось в кухне, Яои надела на мальчиков дождевики, вывела их из дома, посадила на велосипед — одного перед собой, другого позади — и повезла в сад. Успешное решение первой проблемы вернуло душевное спокойствие, и ей вдруг захотелось позвонить Масако, узнать, как идут дела, или даже самой съездить к ней и посмотреть на все собственными глазами. Но Масако велела ждать звонка, а потому Яои отказалась от самостоятельных Действий и поспешила домой.

Возле контейнера для мусора возилась, держа в одной руке зонтик и громко жалуясь на неряшливость жильцов построенного неподалеку многоквартирного дома, ее пожилая соседка. Яои неохотно поздоровалась с женщиной.

— Доброе утро. Как хорошо, что вы заботитесь об этом, — сказала она и невольно остановилась, услышав неожиданный ответ.

— Это не ваш?

Выпрямившись, женщина указала зонтиком в сторону прячущегося за телефонной будкой белого кота.

— Да, мой, — кивнула Яои. — Милк! Иди ко мне, Милк! — Она протянула руку, однако кот выгнул спину, мяукнул и попятился. — Ты же промокнешь, Милк. Иди домой.

Кот повернулся и шмыгнул в траву.

— Странно, — сказала соседка. — Что это на него нашло?

Не обращая на нее внимания, Яои продолжала звать кота.

Наверное, он уже не вернется, думала она. Никогда. Как Кэндзи. На том месте, где только что сидел Милк, уже никого не было.

Распорядок дня Яои обычно выглядел так: вернувшись рано утром с работы, она готовила завтрак для Кэндзи и детишек, отвозила мальчиков в сад и только потом позволяла себе немного поспать. Ей не нравилась ночная работа, однако в городе не так-то легко найти хорошее место, куда с радостью примут мать двоих детей. До того как пойти на фабрику, Яои некоторое время работала кассиром в супермаркете, но из-за отказа выходить по воскресеньям и нескольких пропущенных в связи с болезнью детей дней не продержалась там долго. Ночная смена выматывала ее физически, зато платили на фабрике неплохо, и обычно она успевала уложить мальчиков спать еще до того, как отправиться туда. К тому же на работе Яои посчастливилось познакомиться с Масако и Йоси.

Как быть теперь? Смогут ли они продержаться без зарплаты Кэндзи? Впрочем, в последние месяцы как-то обходились, так что разницы не будет. Ничего, она что-нибудь придумает. За прошлую ночь Яои стала как будто сильнее и увереннее в себе.

Хотелось как можно скорее позвонить в офис Кэндзи, но ранний звонок мог показаться странным, и Яои, решив, что лучше всего следовать обычному распорядку дня, выпила полтаблетки снотворного и легла спать. На этот раз сон долго не приходил, а уснув, она тут же проснулась в холодном поту: ей приснилось, что рядом лежит Кэндзи.

Во второй раз Яои разбудил не кошмар, а звонок телефона. Думая, что это Масако, она соскочила с постели и едва не упала — после снотворного еще кружилась голова.

— Меня зовут Хиросава, — сказал мужской голос- Ваш муж дома?

Звонили из офиса небольшой строительной компании, в которой работал Кэндзи. «Началось», — подумала она, готовясь ко второму раунду.

— Нет… А что? Вы хотите сказать, что его нет и на работе?

— Пока нет, — ответил Хиросава.

Яои посмотрела на часы — около часа дня.

— Вообще-то мой муж не пришел вчера домой. Я не знаю, где он мог задержаться, но думала, что уж на работу сегодня вышел. Ему не нравится, когда звонят в офис, поэтому я и решила подождать.

— Понимаю… — протянул Хиросава, вероятно посчитав, что обязан проявить в данном случае традиционную мужскую солидарность. — Вы, должно быть, беспокоились…

— Знаете, такого с ним раньше никогда не случалось, он всегда приходил домой, так что я и не знаю, что думать. Как раз собиралась позвонить вам.

Яои только теперь вспомнила, что Хиросава возглавляет отдел продаж и, следовательно, является боссом ее мужа. Представив его худое, отталкивающее лицо, она постаралась войти в роль обеспокоенной и в то же время слегка сконфуженной случившимся жены.

— Ну, полагаю, тревожиться не о чем, — утешительным тоном сказал Хиросава. — Наверняка отсыпается где-нибудь. О, извините… вам-то от этого не легче. Ваш муж прежде никогда не пропускал работу без уважительной причины, так что я уверен, ничего серьезного не произошло. Стресс… да, вероятно, все дело в этом. Нам всем порой приходится нелегко, вот он и позволил себе немного расслабиться. В наше время такое совсем не редкость.

— Но он даже не позвонил, — вставила Яои.

— Ну… — протянул Хиросава, явно не зная, что еще сказать.

— Как вы думаете, что мне следует сделать?

— Э… давайте вот как поступим. Подождем до вечера, а если он не появится, то, может быть, обратимся с заявлением в полицию.

— Вы имеете в виду местный полицейский участок?

— Не думаю. Если вы не против, я постараюсь все выяснить, а вы пока оставайтесь дома и не принимайте все близко к сердцу. Мужчины иногда совершают глупости, такие уж мы. Я все же не верю, что он действительно пропал.

Положив трубку, Яои оглядела пустую комнату, потом посмотрела в окно. Дождь наконец прекратился, и она вдруг поняла, что проголодалась. Неудивительно, если принять во внимание, что в последний раз она ела прошлым вечером. От завтрака еще кое-что осталось, в холодильнике нашлось немного риса, но при взгляде на еду ее едва не стошнило. Она положила палочки на тарелку, и тут зазвонил телефон.

— Здравствуйте. Хиросава.

— Спасибо, что позвонили. Что-нибудь выяснили?

— Да, я поговорил здесь кое с кем. Как вы смотрите на то, чтобы не предпринимать ничего до завтрашнего утра?

— Ох, — вздохнула Яои. — Нет, я, конечно, понимаю вас. Глупо поднимать шум без достаточных на то оснований.

— Дело не в этом. Просто нам кажется, что стоит подождать до утра. Если он не вернется, то… ну, у нас будут основания полагать, что что-то действительно случилось. Тогда вам уже стоит обратиться в полицию.

— В полицию?

— Да, если он не даст о себе знать, позвоните девять-один-один.

«Другими словами, — подумала Яои, — утром мне так или иначе придется это сделать, потому что надежд на возвращение Кэндзи уже не останется».

— Не знаю, хватит ли у меня сил ждать так долго. Я очень беспокоюсь, и если его не будет до вечера, то просто не смогу больше ждать.

— То есть вы все же сообщите в полицию сегодня?

— Да. Вдруг он попал в больницу и лежит где-то без сознания? Я никогда не попадала в такие ситуации, и мне немного не по себе.

— Понимаю. В таком случае, делайте то, что считаете нужным. И, главное, постарайтесь успокоиться. Мне все же кажется, что ваш муж перебрал вчера и с минуты на минуту позвонит в дверь и все объяснит.

«А вот я в этом сильно сомневаюсь», — подумала Яои, уже решив для себя, что обязательно заявит об исчезновении супруга еще до конца дня. Именно так и должна поступить обеспокоенная жена. «И когда это я стала такой бесчувственной и расчетливой?» — спросила она себя, кладя трубку.

Телефон зазвонил снова в начале пятого, когда она уже собралась идти за детьми.

— Это я, — тихо и напряженно произнесла Масако.

— Ох, я так рада. — Голос Яои дрогнул от волнения, к которому примешивалось и облегчение. — Как все прошло?

— Мы закончили, так что беспокоиться не о чем. Но ситуация немного изменилась.

— Изменилась? Как?

— Мне помогали Шкипер и Кунико.

Яои знала, что Масако собирается обратиться за помощью к Йоси, а вот об участии Кунико никто ничего не говорил. Конечно, на фабрике они держались вместе, и все равно… можно ли доверять Кунико? Она ведь такая… легкомысленная. Яои охватила паника.

— Думаешь, Кунико не… не проболтается?

— Видишь ли, выбирать не приходилось. Она появилась в самое неподходящее время, когда мы были заняты, и все увидела. Но подумай сама, Кунико ведь уже знала, что муж ударил тебя и что он спустил все ваши сбережения. Расскажи она об этом в полиции, ты попала бы под подозрение.

Верно, с внезапно проснувшимся страхом подумала Яои. Как ни крути, рано или поздно все выходит наружу, каждый узелок, как ни затягивай, в конце концов распустится. Когда два дня назад она рассказала подругам о случившемся, ей и в голову не могло прийти, что все закончится убийством Кэндзи. Теперь уже ничего поправить нельзя, так что Масако приняла правильное решение. На нее вообще всегда и во всем можно положиться.

— Она согласилась помочь, но только с одним условием, — продолжала Масако. — Кунико и Йоси хотят, чтобы ты им заплатила. Как ты думаешь, сможешь собрать пятьсот тысяч?

За все это время Яои ни разу не подумала о том, что ей придется кому-то платить, но она сразу же решила, что в точности исполнит все инструкции Масако.

— Этого будет достаточно? Им обеим?

— Да. Четыреста тысяч отдашь Йоси и сотню Кунико. Она лишь поможет нам избавиться от мешков. Думаю, их устроит. Они вроде как считают, что раз уж ты его убила, то должна заплатить за работу, которую делают за тебя.

— Понимаю. Сегодня же попрошу денег у родителей.

Родители Яои, жившие в префектуре Яманаси, были людьми далеко не богатыми. Отец занимался бизнесом, но уже собирался на покой. Яои ни за что не обратилась бы к ним с такой просьбой, но теперь, когда Кэндзи проиграл все их сбережения, ей и детям просто не на что было жить. Рано или поздно протянуть руку за помощью придется, а раз так, то лучше сделать это раньше.

— Хорошо, — деловито заключила Масако. — А теперь расскажи, что у тебя.

— Звонили из его офиса, сообщили, что не вышел на работу. Посоветовали подождать с заявлением до завтрашнего утра, но я объяснила, что беспокоюсь и собираюсь позвонить в полицию сегодня вечером.

— По-моему, все правильно. Конечно, ты и должна беспокоиться, такое ведь не каждый день случается. На работу сегодня не пойдешь?

— Я подумала, что, наверное, должна остаться дома.

— Пожалуй, так будет лучше. Ладно, я еще позвоню.

Яои показалось, что подруга собирается повесить трубку.

— Масако, — быстро сказала она.

— Что?

— Как… как вы это сделали?

— Что? А… Да, пришлось повозиться. Но сейчас остались только небольшие куски. Мы разложили все по мешкам и разделили их на троих. Выбросим завтра утром. Завтра четверг, а мусор почти везде забирают по четвергам. Мы сделали двойные мешки, так что протекать, думаю, не будет.

— А куда вы собираетесь их отвезти? — спросила Яои.

— Далеко такое не увезешь, а оставлять в своем районе немного рискованно. Постараемся сделать все как можно незаметнее.

— Ладно, — сказала Яои. — И спасибо тебе.

Она вдруг вспомнила утреннюю встречу с копавшейся в мусоре соседкой и прошептала короткую молитву. Только бы все прошло как задумано.

Почти сразу же после разговора с Масако Яои снова взяла трубку и, собравшись с силами, набрала номер, по которому не звонила еще ни разу. Ждать пришлось не долго — ответил мужской голос.

— Девять-один-один, — сухо произнес он. — Чем могу помочь?

Яои все еще не знала, с чего начать.

— Мой муж… — нерешительно сказала она. — Дело в том, что мой муж не пришел вчера домой.

Впервые попав в такую ситуацию, Яои плохо представляла, какой реакции следует ожидать, но человек на другом конце провода, похоже, знал свое дело. Записав ее имя и адрес, он попросил немного подождать. Через пару секунд в трубке прозвучал уже другой голос.

— Здравствуйте, — сказал второй мужчина. — Это ваш муж не пришел домой? И как давно его нет?

— Со вчерашнего дня. На работе сказали, что его и там сегодня не было.

— У вас в последнее время были какие-то проблемы? Ссоры, неприятности?

— Вроде бы нет.

— В таком случае вам лучше подождать до завтра, а если он все же не появится, прийти и написать заявление. Знаете, где находится наш участок? Это на Мусаси-Ямато.

— Но я не могу так долго ждать. Я очень беспокоюсь.

— Понимаю, но даже если вы придете к нам сейчас, мы сможем всего лишь принять у вас заявление. Искать его все равно никто не станет, потому что прошло слишком мало времени.

Голос стал мягче.

— Я просто не знаю, что делать. Такое с ним впервые, раньше он всегда приходил домой.

— Если бы речь шла о ребенке или пожилом человеке, тогда другое дело, но в данном случае желательно подождать еще один день.

— Понимаю, — сказала Яои.

Кладя трубку, она облегченно вздохнула, как человек, исполнивший нелегкую обязанность.

— Мама, ты пойдешь сегодня на работу? — спросил за обедом Такаси.

— Нет, сынок, я останусь дома, — ответила Яои.

— А почему?

— Папы все еще нет, вот я и волнуюсь.

— Правда? Ты тоже волнуешься?

Он спросил это с такой надеждой, что Яои сделалось немного не по себе. Лишь теперь она стала понимать, что дети далеко не так безразличны к тому, что происходит в доме, и, вероятно, вполне ясно представляют, как относятся друг к другу родители. Мысль эта встревожила ее. А вдруг Такаси действительно не спал прошлым вечером, когда Кэндзи вернулся домой? Вдруг ее сын действительно что-то слышал? Если так, нужно срочно придумать, как его успокоить. Размышляя над новой проблемой, Яои не сразу заметила, что и младший, Юкихиро, тоже о чем-то спрашивает.

— Мама, мама! Милк в саду! Я его позвал, а он не идет.

— Ну и пусть! Кому он нужен? — в порыве внезапной злости воскликнула она. — Терпеть не могу этого кота!

Не ожидавший столь бурной реакции Юкихиро выронил палочки и со страхом уставился на мать. Такаси отвернулся, сделав вид, что его это не касается. Отметив про себя такой жест сына, Яои решила в самое ближайшее время обсудить проблему Такаси и кота с Масако. Она вообще сделала вывод, что теперь лучше во всем полагаться на мнение подруги. При этом ей и в голову не пришло, что именно таким образом она пытается справляться с проблемами уже несколько последних лет, с того самого времени, когда влюбилась в Кэндзи.

4

Расстелив на крышке ванны второй брезент, Масако поставила на него все сорок три пакета. Пластик немного прогнулся под весом, примерно равным весу взрослого мужчины.

— Казалось бы, столько крови вытекло, а все равно тяжелые, — сказала она, обращаясь не столько к подругам, сколько к самой себе.

— Я тебе не верю, — пробормотала Кунико.

— Что ты сказала? — спросила Масако.

— Я сказала, что не верю тебе. То есть на самом-то деле тебя это совсем не беспокоит. Разве не так?

Кунико презрительно фыркнула.

— С чего это ты взяла? — резко бросила Масако. — И если уж на то пошло, еще больше меня беспокоит дамочка, которая по уши влезла в долги, разъезжает на импортной машине да еще имеет наглость заявляться ко мне домой и просить в долг.

Маленькие глазки Кунико почти моментально наполнились слезами. Обычно она уделяла большое внимание макияжу, но сегодня утром на него просто не хватило времени. Как ни странно, в результате такого упущения лицо ее выглядело моложе и невиннее.

— Ты так думаешь? — пробормотала она. — Но все равно я не такая плохая, как ты. Ты сделала это по своей воле, а меня заманили обманом.

— Неужели? Значит, деньги тебе не нужны?

— Нужны. Без них я пропаду.

— Пропадешь в любом случае, даже если заплатишь, — возразила Масако. — Я знаю. Повидала таких.

— Где же это?

— На прежней работе, — спокойно ответила Масако, подумав, что женщины вроде Кунико рано или поздно получают по заслугам.

— Что же это была за работа? — не скрывая любопытства, спросила Кунико.

Масако покачала головой.

— Не твое дело.

— Какие мы таинственные.

— Ладно, хватит болтать. Хочешь получить деньги — бери мешки.

— Возьму. Но если хочешь знать мое мнение, то я скажу так: есть предел тому, что можно требовать от человека.

— Кто бы говорил, — рассмеялась Масако. Кунико хотела что-то сказать, но, подумав, — может быть, вспомнив о возможном визите якудза, — сочла за лучшее придержать язык. Слезы уже высохли, и вместо них с кончика носа скатывались капельки пота. — Ты помогла нам только потому, что рассчитывала получить деньги. А раз так, то виновна не меньше нашего. И хватит задаваться.

Кунико попыталась было возразить, но к глазам снова подступили слезы, и она промолчала.

— Не хотелось бы мешать вашей беседе, — вмешалась Йоси, вытирая опухшие от усталости глаза, — но мне надо возвращаться домой. Свекровь, должно быть, уже проснулась, и у меня еще куча дел.

— Ладно, иди. — Масако показала на мешки с костями и мясом. — Понимаю, что тебе это не понравится, но не могла бы ты захватить с собой несколько пакетов?

Йоси состроила гримасу.

— Я ведь на велосипеде. Не в корзину же их грузить. И потом, как я буду держать зонтик?

Масако выглянула в окно. Дождь прекратился, и в просветах между тучами голубели клочки чистого неба. Еще немного-и снова станет жарко. От мешков надо избавляться как можно скорее, пока еще нет вони. Внутренности уже начали разлагаться.

— Дождь кончился, — сказала она.

— Но я не могу, — запротестовала Йоси. — Не могу.

— Тогда как мы их вывезем? — Масако сложила руки на груди и повернулась к стоящей у двери Кунико. — Ты тоже возьмешь.

— Хочешь, чтобы я положила это в свой багажник? — в ужасе ахнула Кунико.

— А куда же еще? Или твоя машина для этого слишком хороша? — («Ну почему они такие тупые?») — Мы не на фабрике, где отработала смену — и свободна. Здесь, чтобы закончить, надо найти для них надежное место. Такое, где их никогда не обнаружат. И только тогда тебе заплатят. Сделать все надо так, чтобы нас с этими мешками никто не увидел.

— Не знаю, можно ли положиться на Яои, — заметила Йоси. — Она слишком болтлива.

— Если проболтается, скажем, что она нас шантажировала.

— Вот и отлично, тогда я скажу, что ты шантажировала меня, — заявила неугомонная Кунико.

— Как хочешь. Только тогда и денег не получишь.

— Ты страшный человек, — всхлипнула Кунико и, подумав, предпочла переменить тему. — Я к тому, что все это так печально, а ты как будто ничего не чувствуешь… тебе, кажется, совсем не жаль беднягу. Просто не верится, что люди могут быть такими бездушными.

— Замолчи! — рявкнула Масако. — То, что случилось, не имеет к нам никакого отношения! Это касается только его и Яои, и, в любом случае, все уже закончилось.

— А я вот о чем думаю, — с чувством заговорила Йоси. — Может быть, он даже был бы рад, что мы так с ним поступили. Раньше, когда я читала об убийствах с расчленением, думала, как это все ужасно, отвратительно. Но ведь на самом деле все не так, верно? Подумайте, мы не сделали ему ничего плохого: разобрали очень чисто, аккуратно. Я бы сказала, отнеслись к нему почти с уважением.

Ну вот, подумала Масако, опять она за свое, опять ищет себе оправдание. И все же нельзя было не признать, что, закончив работу, разложив кусочки по сорока трем мешочкам, она и сама испытала нечто вроде удовлетворения от достигнутого результата. Масако невольно посмотрела на выложенные рядком пакеты — расфасовка получилась почти идеальная.

Удалив голову, они отрезали руки и ноги, а те, в свою очередь, распилили в местах сочленений. Каждую ногу сначала поделили на три больших куска — бедро, голень и стопа, — которые затем распилили на шесть помельче. Таким образом, на обе ноги понадобилось двенадцать мешков. Две руки заняли еще десять. Уже раскладывая куски по пакетам, Масако подумала о том, что, если кисти будут найдены, полиция сможет установить личность убитого по отпечаткам, и заставила Йоси срезать подушечки пальцев примерно так, как строгают сасими. В итоге только на руки и ноги ушло двадцать два мешка.

Настоящей проблемой стало туловище, и вот с ним пришлось повозиться. Сначала его распилили надвое поперек. Потом удалили внутренние органы, заполнившие восемь больших пакетов. Затем обрезали плоть и разделали, распилив на аккуратные кружочки, грудную клетку. Получилось еще двадцать мешков. В сумме, считая с головой, сорок три. Конечно, в идеале куски должны были бы получиться еще мельче, но незнакомая работа всегда отнимает много времени — Масако и Йоси потратили на нее более трех часов. Часы уже показывали начало второго, и женщины исчерпали весь запас как сил, так и времени.

Мешки, предназначенные для сбора мусора и разрешенные к использованию в таковом качестве городским советом, надежно перевязали и уложили для большей надежности в Другие такие же. Рассмотреть содержимое через двойной слой непрозрачного материала было невозможно. Масако рассчитывала на то, что, если никто не заглянет внутрь, их просто сожгут вместе с прочим мусором. Единственным недостатком был вес — каждый пакет тянул на килограмм с небольшим. На всякий случай Масако предложила смешать пакеты так, чтобы половина голени, например, не оказалась в одном месте со стопой. Кунико попыталась протестовать, но Масако настояла на своем и пообещала помочь разобраться в мешках. От другого предложения, сделанного уже Йоси — завернуть каждую часть тела в газету, — отказались, решив, что по газете полиция может вычислить район города. Оставалось решить последнюю проблему: как избавиться от мешков.

— Ты на велосипеде, так что возьмешь пять, — сказала Масако Йоси. — Кунико, захватишь пятнадцать. Я позабочусь об остальных, включая голову. Не забудьте надеть перчатки, чтобы не оставить отпечатки.

— Что ты собираешься делать с головой? — спросила Йоси, с опаской поглядывая на самый большой мешок, стоящий чуть в стороне от остальных.

— С головой? — подражая почтительному тону подруги, насмешливо переспросила Масако. — Закопаю где-нибудь подальше. Если ее найдут, нас ждут большие неприятности.

— Главное, чтобы не нашли скоро, а потом это будет уже не важно, — заметила Йоси.

— Личность могут установить и по зубам, — с видом знатока вставила Кунико. — Так делают при автокатастрофах.

— Обязательно увезите мешки подальше отсюда и ни в коем случае не оставляйте их в одном месте. И конечно, вас никто не должен видеть, — проинструктировала подруг Масако.

— Тогда лучше всего сделать это вечером, по пути на фабрику, — сказала Йоси.

— Если будут валяться где-то целую ночь, — возразила Кунико, — то привлекут всех ворон и кошек. Может, стоит подождать до утра?

— Это не так важно. Главное — найти такое место, где их не обнаружат преждевременно, и не оставить следов, по которым полиция смогла бы выйти на нас, — повторила Масако.

— И еще одно, пока мы не ушли. — Кунико смущенно опустила голову. — Ты не могла бы дать нам сегодня немного денег? Мне надо всего-то пятьдесят тысяч. Или даже сорок пять. Ну, чтобы сделать взнос. А потом… если бы ты одолжила еще чуть-чуть… продержаться ближайшие дни…

— Хорошо, — сказала Масако, — я вычту их из твоей доли.

— А какая моя доля? — спросила Кунико.

Глаза еще не высохли от слез, но в них уже появился жадный блеск. Взглянув на нее, Йоси машинально опустила руку к карману, где лежали деньги, взятые из бумажника Кэндзи.

— Давай прикинем, — сказала Масако. — Ты помогала с мешками, но грязную работу сделали без тебя, так что, думаю, ста тысяч йен будет достаточно. А Шкипер получит четыреста тысяч. Конечно, в том случае, если Яои найдет такие деньги.

Йоси и Кунико обменялись разочарованными взглядами, но промолчали — первая, вероятно, втайне была довольна, что ей посулили большую долю, вторая про себя радовалась тому, что избежала самой неприятной части работы. А может быть, они не осмелились возражать, поскольку просто немного побаивались Масако.

— Ну, я пойду, — сказала Йоси и, не оглядываясь и не прощаясь, направилась к выходу.

— Мне ждать тебя вечером на стоянке? — спросила Кунико, с отвращением и любопытством наблюдая за тем, как Масако складывает пакеты в один большой мешок.

— Что? О… Нет, не надо.

— Прошлой ночью с тобой что-то случилось? — не унималась Кунико. — Ты почти опоздала.

— Нет, ничего не случилось.

— Правда?

_________

Когда они наконец ушли, Масако перенесла оставшиеся мешки вместе с одеждой и прочими вещами Кэндзи в багажник машины. Она уже решила, что присмотрит подходящее место по дороге на работу и выбросит груз либо сегодня, либо на следующее утро, возвращаясь домой. Потом взяла жесткую щетку и принялась скоблить кафельный пол в ванной. Но даже после такой тщательной уборки ее не покинуло чувство, что между плитками все же осталась кровь. И хотя Масако открыла окна и включила вентилятор, в воздухе ощущался слабый приторно-тошнотворный гнилостный запах.

Нет, сказала себе Масако, никакого запаха нет, это только игра воображения, признак слабости. Йоси ведь тоже, вымыв руки с мылом, убедила себя в том, что они все равно пахнут кровью, и еще долго держала в крезоле, пока с пальцев не стала слезать кожа. А Кунико хватило одного взгляда на содержимое мешков, чтобы умчаться в туалет, где ее едва не вывернуло наизнанку. Смешно, но, забирая с собой пакеты с кусками тела, она поклялась, что никогда больше не станет есть мясо. Сама Масако справилась с ситуацией в целом неплохо, а пол оттирала до блеска только потому, что беспокоилась из-за полиции, из-за того, что в случае обыска между плитками обнаружатся следы крови. Она давно взяла за правило подходить ко всему с позиций рационализма, и признание подверженности тем же, что и у подруг, слабостям и маниям, нанесло бы по ее представлению о себе болезненный удар.

На стене ванной остался волосок. Короткий и жесткий, он явно принадлежал мужчине. Но кому — мужу, сыну или, может быть, Кэндзи, — Масако не знала. Сняв волосок со стены, она несколько секунд рассматривала находку, пока не поняла, что тревожиться из-за такой мелочи глупо. Установить его принадлежность кому-либо, живому или мертвому, можно разве что с помощью теста ДНК. Придя к такому заключению, Масако бросила находку в унитаз и спустила воду, заодно отправляя туда же, в канализацию, и все свои сомнения и беспокойства.

Позвонив Яои насчет денег, она наконец-то добрела до кровати. Был уже пятый час. Обычно Масако ложилась около девяти и вставала к четырем; возможно, поэтому, хотя тело ныло от усталости, голова оставалась совершенно свежей и ясной, и уснуть долго не удавалось. Немного полежав, она встала, подошла к холодильнику и выпила пива. Такого нервного напряжения Масако не испытывала давно, пожалуй с того времени, когда лишилась прошлой работы. Вернувшись в комнату, она снова легла и еще долго ворочалась с боку на бок, мучаясь от непривычной духоты.

Масако хотела лишь вздремнуть час-другой, но, едва открыв глаза, сразу почувствовала влажный и прохладный вечерний воздух, проникающий в спальню через открытое окно. Взглянув на часы — они так и остались на руке, — она увидела, что проспала до начала девятого. Несмотря на вечернюю прохладу, футболка промокла от пота. Ей что-то снилось, что-то плохое, но что именно, Масако не помнила. Открылась и закрылась передняя дверь. Наверное, Йосики или Нобуки, подумала Масако и вспомнила, что легла, не приготовив обед.

Она медленно направилась в гостиную.

Сын сидел за столом и что-то ел. Видимо, придя домой и не обнаружив ничего съедобного, он сходил в ближайший магазин и купил что-то готовое. Масако подошла к столу. Нобуки ничего не сказал, хотя лицо его немного напряглось. Не исключено, он уже почувствовал, что в доме что-то изменилось. Так или иначе, ему определенно было не по себе, что подтверждал и взгляд, направленный в некую точку за спиной матери. Наблюдая за ним, Масако подумала, что он всегда был чувствительным, восприимчивым мальчиком.

— Мне что-нибудь принес? — спросила она.

Теперь, когда к нему обратились напрямую, Нобуки опустил голову, делая вид, что занят едой. Со стороны могло показаться, что он скрывает или оберегает что-то. Но что? Сама Масако уже давно отказалась от всего, что нуждается в защите.

— Вкусно? — спросила она.

По-прежнему избегая ответа, сын положил палочки и потупился. Масако подняла пластмассовую крышку и прочитала дату выпуска продукта и название фирмы-производителя: «Миёси фудс», фабрика Мигаси-Ямато, упаковано в 15.00». Может быть, совпадение, а может, Нобуки сделал это умышленно, но на столе лежала коробка из-под «Завтрака для чемпионов», выпущенного на ее фабрике в три часа пополудни. Вид пиши вызвал неприятные ассоциации, и Масако отвернулась, скользнув взглядом по аккуратно убранной гостиной. Она подумала о том, чем занималась в этом доме совсем недавно вместе с Йоси, и случившееся показалось совершенно нереальным. Нобуки подобрал палочки и продолжил прерванное занятие.

Сев напротив, Масако еще некоторое время смотрела на своего немого сына. Почему-то вспомнилась Кунико и то, что она в какой-то момент почувствовала к ней: необъяснимую злость и непреодолимое желание избавиться от любых пустых, ничего не значащих, бессмысленных и таких переменчивых человеческих отношений. А сейчас перед ней сидел человек, изменить отношения с которым было невозможно, и, понимая это, Масако чувствовала свое полное бессилие.

Поднявшись из-за стола, она прошла в темную ванную, включила свет и еще раз внимательно осмотрела плитки, которые так тщательно оттирала несколькими часами ранее. Они успели высохнуть и выглядели почти невероятно, абсурдно чистыми. Масако открыла краны и, поглядывая на медленно повышающийся уровень воды, неспешно разделась. Она вспомнила, как отчаянно хотела прошлой ночью встать под душ и смыть с себя все следы Кадзуо Миямори. После того ей пришлось стоять по лодыжки в крови Кэндзи и вычищать из-под ногтей кусочки человеческой плоти, но все равно прикосновения Миямори оставили больше грязи, и именно от них ей хотелось избавиться. Стоя под душем, Масако вспомнила слова Йоси о том, что мертвые не отличаются от живых, и согласно кивнула. Как ни отвратителен мертвец, он не может двигаться, не может шевелиться. А живой Миямори все еще мог попытаться схватить ее и поэтому в глазах Масако был хуже мертвого Кэндзи.

Масако вышла из дома на два часа раньше обычного времени. Мешки с частями тела и головой Кэндзи лежали в багажнике. Перед уходом она с облегчением отметила, что Йосики еще не вернулся. Муж — не сын, и если отношения со вторым изменить невозможно, то брак при желании всегда можно расторгнуть. Встреча с супругом только оживила бы чувства, которые она уже испытала к Кунико.

Отъехав от дома, Масако свернула на шоссе Син-Оуме в сторону города. Машин почти не попадалось, и она ехала медленно, поглядывая в окно. Не хотелось думать ни о приближающейся ночной смене, ни о лежащих за спиной пакетах, а посему Масако попыталась рассмотреть в знакомом, привычном пейзаже что-то новое.

Дорога пересекла большой виадук, слева от которого растянулось недавно построенное водоочистительное предприятие. С вершины моста открылся вид на парк развлечений Сейбу с иллюминированным колесом обозрения, напоминающим сверкающую в темноте огромную монету. Она уже и забыла, что в городе есть такое место. Сколько времени прошло с тех пор, когда они катались на этом колесе с маленьким Нобуки — века? Все изменилось, ее сын превратился в чужака, а сама она пересекла границу незнакомой, неведомой земли.

Дорога пробежала вдоль бетонной стены расположенного справа кладбища Кодаира, показался и остался позади гигантский подъемный кран, похожий на клетку для громадной птицы. Масако повернула направо, в сторону Танаси-Сити. Несколько минут за окном проплывали только частные дома да Редкие пустыри, потом впереди проступили очертания большого жилого комплекса. Компания, в которой раньше работала Масако, располагалась в Танаси, поэтому место было ей знакомо. Народу в многоэтажках жило много, с вывозом мусора постоянно возникали проблемы, а сама площадка с мусорными баками находилась с другой стороны, и попасть на нее не составляло никакого труда.

Масако остановила машину возле навеса и быстро достала из багажника пять пакетов. Под навесом стояло несколько больших синих контейнеров, на одних их которых крупными буквами было выведено слово «Горючее», на других — «Негорючее». Возле контейнеров лежали пластиковые мешки с мусором. Отодвинув два или три в сторону, Масако положила свои в середину кучи. Теперь тело Кэндзи ничем не отличалось от тех отходов домашнего хозяйства, к компании которых присоединилось.

Она поехала дальше. Каждый раз, приблизившись к высотному жилому дому, Масако сначала оглядывалась и только в том случае, если ничего подозрительного не обнаруживалось, осторожно выбрасывала несколько пакетов. В конце концов ей удалось избавиться не только от тех мешков, где лежали части тела, но и разрезанной на клочки одежды Кэндзи. Осталась только голова и кое-какие мелочи из карманов убитого.

До смены оставалось уже совсем немного времени, и Масако, чтобы не опоздать на фабрику, нужно было поспешить. Теперь, когда багажник освободился от груза, ее настроение заметно поднялось. Немного беспокоила только мысль о Йоси, у которой не было машины. С другой стороны, она и мешков взяла совсем мало. В любом случае, Масако знала, что может положиться на подругу. Настоящую проблему представляла Кунико. Масако даже пожалела, что отдала такому ненадежному человеку пятнадцать мешков, и решила, что если мешки еще в машине Кунико, то их лучше забрать и отвезти куда-нибудь утром самой, чем рисковать.

Развернувшись в обратном направлении, она доехала до фабричной стоянки всего за полчаса. Кунико еще не прибыла, и Масако подождала ее, не выходя из «короллы». Прошло несколько минут, а роскошный «гольф» все не появлялся. Может быть, она решила взять выходной после пережитого днем шока? Сначала Масако разозлилась, однако, подумав, решила, что в таком поведении Кунико нет ничего подозрительного.

Ближе к ночи воздух стал заметно суше и прохладнее, и Масако явственно ощущала доносящийся со стороны фабрики запах жареной пищи. В ожидании Кунико она вспомнила, как шла накануне на работу, вспомнила старую дренажную канаву, идущую параллельно дороге к старому, заброшенному цеху, вспомнила дырки в бетонном покрытии. Если бросить бумажник и ключницу Кэндзи в одну из таких дырок, их никто никогда не найдет. А завтра утром она подыщет подходящее место для головы, где-нибудь возле озера Саяма.

Масако вдруг почувствовала острое желание как можно быстрее избавиться от вещей Кэндзи и вообще покончить со всем этим делом. Взглянув на ставни и подступающую к дороге высокую, густую траву, она вспомнила, что Кадзуо обещал сегодня ждать ее. Впрочем, после утренней стычки он вряд ли рискнет исполнить свое обещание. И все же, дойдя до края дренажной канавы, Масако оглянулась по сторонам. Потом наклонилась, напрягая в темноте глаза, отыскала пару дырок в бетоне, достала из сумочки ключницу и пустой бумажник и бросила вещи в одну из них. Они упали, глухо звякнув где-то внизу, и Масако облегченно вздохнула. Впереди уже мигали огни фабрики. Масако быстро зашагала к ним, так и не заметив Кадзуо Миямори, притаившегося возле ржавого ставня, там, где прошлой ночью он напал на нее.

5

Выйдя из дома Масако, Кунико прежде всего перевела дыхание. Погода вроде бы налаживалась, в просветах между тучами мелькали кусочки голубого неба. Воздух был еще сырым, но в нем уже чувствовалась чистота и свежесть, и Кунико немного приободрилась. Все портил большой черный пакет, в котором лежали пятнадцать мешков, наполненных самым омерзительным и страшным, что только можно придумать. При мысли о грузе к горлу подступила тошнота, а лицо скривила гримаса отвращения. Даже воздух в легких, еще минуту назад казавшийся чистым и свежим, стал вдруг теплым и горьким.

Поставив сумку на землю, Кунико достала ключи и, повозившись, открыла багажник «гольфа». Из багажника пахнуло бензином и пылью, и ее снова передернуло. Но содержимое пятнадцати пакетов было куда хуже этих рвотных спазмов. Отодвигая разбросанные по багажнику инструменты, сломанные зонтики и старые туфли, чтобы освободить место для мешка, Кунико поймала себя на том, что до сих пор не верит в произошедшее. Жуткое прикосновение пальцев к кускам податливого розового мяса, торчащие белые кости, обрезки бледной кожи с густыми темными волосками — все эти детали так ясно встали в ее памяти, что она снова дала себе зарок: никогда не прикасаться к мясу.

Она подыграла Масако, пообещав быть осторожной и отвезти мешки подальше, но сейчас ей хотелось только одного: выбросить их как можно быстрее. Чтобы такая мерзость лежала в ее красивой, дорогой машине — нет, ни минуты. Оно уже, наверное, стало гнить и скоро пропитает все своим жутким запахом. Вонь проникнет в мягкие кожаные сиденья, и тогда с ней не справятся никакие освежители. Запах останется навсегда и будет преследовать ее вечно. Рассуждая подобным образом, Кунико довела себя до такого состояния, что, уже стоя возле дома Масако, стала выглядывать местечко, куда бы просто выбросить все эти мешки.

Неподалеку, в углу пустыря, сбившись в кучку, стояли несколько домиков. Рядом с ними Кунико увидела бетонную стену, огораживавшую площадку для мусора. Убедившись сначала, что Масако осталась дома и за ней никто не наблюдает, Кунико подняла тяжелый черный пакет и направилась к цели. Она понимала, что если его найдут здесь, то подозрения могут пасть в первую очередь на Масако, но в данный момент это ее не трогало. Они обманули ее, заставили, втянули, разве нет? Кунико перебросила мешок через стену, и он упал на аккуратно подметенную площадку. Внешний пакет при этом немного порвался, из дыры выглянули другие, но Кунико, убедив себя, что это не важно, поспешно повернулась и побежала прочь.

— Подождите! — догнал ее чей-то голос, и Кунико, похолодев от страха, остановилась. В нескольких шагах от площадки стоял пожилой мужчина в рабочей одежде. — Вы ведь здесь не живете, верно?

— Нет… — запнувшись, ответила Кунико.

— Тогда вам нельзя оставлять это здесь. — Мужчина поднял мешок и протянул его Кунико. — Сюда постоянно приходят такие, как вы, вот я и присматриваю.

Он с довольным видом кивнул в сторону пустыря.

— Извините, — пробормотала Кунико, всегда уступавшая любому напору.

Схватив мешок, она быстро вернулась к машине, швырнула его в багажник, не думая уже ни о каком запахе, и включила двигатель. Брошенный в зеркало заднего вида взгляд убедил ее в том, что бдительный старик все еще наблюдает за ней. Старый дурак. Чтоб ты сдох! Некоторое время она просто ехала куда глаза глядят, с все большей досадой понимая, что найти место, где от мешков можно избавиться относительно незаметно, не так-то легко. Почему? Как могло случиться, что ее впутали в такое дело? И почему ей досталось пятнадцать пакетов? Мешок получился такой тяжелый и большой, что не обратить на себя внимания, таская его с собой, было просто невозможно. Но и оставлять его в машине совсем не хотелось.

Сжимая руль, предаваясь мрачным мыслям, она в то же время стреляла глазами по сторонам. Сосредоточившись на одной задаче, Кунико пропустила сигнал светофора, не заметив, что красный сменился на зеленый, и опомнилась, только когда услышала недовольный гудок стоявшего позади автомобиля.

Проезжая мимо небольшого микрорайона, застроенного скромными муниципальными домами, она заметила группу молодых матерей, наблюдающих за играющими в парке детьми. Парк пребывал в запущенном состоянии, и, увидев, как одна из женщин бросила в стоящую рядом со скамейкой урну обертку от шоколадного батончика, Кунико едва не хлопнула себя по лбу: отличная идея — надо разбросать мешки в парке. Там всегда бывает много урн, корзин для мусора и даже контейнеров, а людей в рабочий день мало, так что ее никто не увидит. Есть выход! Нужно только найти парк побольше с несколькими неохраняемыми входами. Довольная собственной сообразительностью, Кунико приободрилась и поехала дальше, почти весело мурлыча что-то себе под нос.

В парке Коганеи Кунико бывала только один раз, ходила с подругами по фабрике посмотреть, как цветет сакура. Кто-то из них еще сказал, что Коганеи — самый большой парк в Токио. И конечно, если оставить там эти проклятые мешки, их никогда не найдут. Кунико объехала его со всех сторон и наконец остановила машину на берегу реки Сакудзи. Гуляющих в такое время дня почти не было — обычный рабочий день, да и вечер еще не наступил. Прежде чем взять из багажника черный пакет, Кунико, вспомнив наставление Масако, натянула на обе руки резиновые перчатки. Она вошла на территорию парка через заднюю калитку и сразу направилась к небольшой роще, где деревьям было позволено расти, как им заблагорассудится. Молодая листва источала пронзительный, едкий запах. Сойдя с тропинки, Кунико сделала несколько шагов по высокой, густой и мокрой траве и уже через минуту заметила, что туфли ее промокли, а руки под тонким слоем латекса вспотели. Она вздохнула, поставила тяжелый мешок и посмотрела по сторонам, надеясь отыскать место, где можно было бы, не вызывая подозрений, оставить часть обременительного груза, но так ничего и не обнаружила — наверное, никому не пришло в голову поставить в лесу мусоросборники.

Она прошла дальше, отдуваясь под тяжестью пакета. Внезапно деревья поредели, расступились, и Кунико оказалась на краю широкого открытого пространства. Из-за того что дождь только что прекратился, людей здесь почти не было и место мало чем напоминало тот запруженный посетителями парк, который запомнился ей со времени посещения в пору цветения вишни. Она быстро осмотрелась — двое играющих в мяч молодых людей, неспешно прогуливающийся мужчина, парочка в купальниках, обнимающаяся на расстеленном на траве одеяле, группка женщин-домохозяек, наблюдающих за копошащимися неподалеку детьми, и старик, выгуливающий черную собачку. Вот и все. Лучшего места, пожалуй, не найти, подумала Кунико, поздравляя себя с удачей.

Как можно незаметнее переходя от дерева к дереву, она вскоре наткнулась на то, что искала. Это была большая урна в форме корзины, установленная рядом с теннисным кортом. Оставив в ней один мешок, Кунико прошла к другой, поблизости от игровой площадки. Еще два. Минуя сидящих на скамейке старичков, она сбавила шаг, напустила на лицо равнодушное выражение и даже отвернулась в сторону леса.

Кунико гуляла по парку почти час и, хотя устала, сумела избавиться от всех пятнадцати мешков. Покончив с неприятной обязанностью, она почувствовала, что проголодалась, и лишь тогда вспомнила, что не ела с самого завтрака. Нужно перекусить. Заметив неподалеку закусочный киоск, Кунико стащила перчатки, засунула их и свернутый черный пакет в сумочку и поторопилась к прилавку, где купила хот-дог и кока-колу. Потом села на скамейку и с удовольствием принялась за еду. Подкрепившись, Кунико встала и подошла к мусорному баку, чтобы выбросить тарелку и чашку, но, заглянув мельком внутрь, заметила стайку черных мух, облепивших кучку лапши. Это навело на неприятную мысль: если какой-то из мешков порвется, к нему точно так же слетятся насекомые. Мясо будет гнить, привлекая мух, потом появятся черви… Не в первый уже раз в этот день во рту появился знакомый кисловатый привкус. Кунико поспешила отвернуться, чтобы не расстаться с только что съеденным хот-догом. Надо поскорее вернуться домой и как следует отдохнуть. Она закурила сигарету с ментолом и зашагала к выходу напрямик, через мокрую траву.

Пройдя по коридору, Кунико остановилась у двери своей квартиры. После всего случившегося — страшной картины в доме Масако, нервной прогулки по парку — и из-за недосыпания ее немного пошатывало, а потому она не сразу обратила внимание на стоявшего в углу молодого человека, который как будто ждал кого-то. По крайней мере, увидев Кунико, он медленно направился в ее сторону. Она окинула незнакомца быстрым оценивающим взглядом: темный костюм, черный «дипломат» — может быть, торговец или рекламный агент. Торговцев Кунико не переносила, а потому торопливо достала из сумочки ключ, открыла дверь и уже шагнула было через порог, когда мужчина окликнул ее.

— Прошу извинить, вы не Дзэноути-сан?

Голос показался смутно знакомым. Странно, откуда он знает ее имя? Она повернулась и недоверчиво посмотрела на него. Широко улыбаясь, мужчина подошел ближе. Теперь Кунико рассмотрела его получше, отметив, что на нем льняной костюм в мелкую клеточку, а галстук приятного желтого цвета. В целом незнакомец, как и его одежда, производил хорошее впечатление: подтянутый, стройный, с крашеными каштановыми волосами — настоящий красавчик вроде тех молодых знаменитостей, которых показывают по телевизору. Проснувшееся любопытство заставило ее задержаться.

— Извините, что жду вас здесь, не предупредив. Меня зовут Дзюмондзи.

Достав из кармана пиджака визитную карточку, он отработанным жестом протянул ее Кунико. Она охнула, едва взглянув на пластиковый прямоугольник: «Центр миллиона потребителей. Акира Дзюмондзи. Управляющий директор». Ей все же удалось выклянчить у Масако пятьдесят тысяч йен, но в последующей спешке, когда все мысли были заняты только мешками, Кунико совершенно забыла, что нужно зайти в банк и перевести деньги на счет. И вообще, так ли уж необходимо было идти к Масако? С этого все и началось. Как можно быть такой дурой?

Обычно Кунико неплохо прятала свои чувства, но сейчас раздражение явственно проступило на лице.

— Послушайте, я… мне очень жаль. У меня есть деньги, но я забыла сделать взнос. Но не сомневайтесь, они у меня есть… — Вытаскивая из сумочки портмоне, она уронила резиновые перчатки на бетонный пол. Дзюмондзи наклонился, поднял их и с несколько озадаченным видом вернул женщине. Движения ее были суетливы, неуклюжи, но к волнению примешивалось и облегчение — в конце концов, визит нанес не какой-нибудь якудза, а приличный, модно одетый молодой человек. Может быть, все еще обойдется, уверял сидевший в ней оптимист.

— Мой сегодняшний взнос — пятьдесят пять тысяч двести йен. У вас найдется мелочь? — спросила она, вынимая из портмоне позаимствованные у Масако пятьдесят тысяч и добавляя к ним свои десять.

— Я бы предпочел не заниматься этим здесь, — сказал он, качая головой.

— Хорошо. — Кунико посмотрела на часы. — Тогда давайте сходим в банк. Вас это устроит? — Время подходило к четырем, но они еще успели бы перевести деньги на счет через кассовый автомат.

— В этом нет необходимости. Просто я подумал, что вы захотите сделать это в более приватной обстановке.

— Да-да, конечно, я понимаю, — смущенно кивнула Кунико.

— Знаю, вам, должно быть, нелегко, — заметил он, отсчитывая сдачу и выписывая квитанцию. — Не могу не отметить, что вы очень добросовестны. Между прочим, — его голос упал до шепота, — это правда, что ваш муж ушел с работы?

— Э… да… верно, он действительно не работает больше на прежнем месте. — Вопрос не только удивил, но и, причем в большей степени, встревожил Кунико — откуда эти люди так много знают о ней? — Вы очень хорошо информированы.

— Когда случается нечто в этом роде, — сказал Дзюмондзи с той же радушной улыбкой, которая, похоже, не сходила у него с лица, — мы всегда стараемся вникнуть в ситуацию. А где ваш муж работает сейчас?

Видя перед собой приятное лицо и слыша мягкий голос, она чувствовала себя струной, к которой прикасаются нежные пальцы музыканта. Прежде чем смысл разговора стал доходить до нее, Кунико открыла рот и выдала свой секрет.

— Не знаю.

— Боюсь, не совсем вас понимаю.

Ее собеседник наклонил голову набок, точь-в-точь как делают знаменитости в телешоу, когда не могут ответить на легкий вопрос. Стремясь помочь ему, она сделала второй шаг по опасной дорожке.

— Видите ли, он не вернулся вчера вечером, и я очень тревожусь.

— Мне неприятно об этом спрашивать, — продолжал молодой человек, — но вы состоите в законном браке?

— Вообще-то нет, — понизив голос, ответила Кунико. — Мы просто живем вместе; наверное, это так называется.

— Понятно, — со вздохом сказал Дзюмондзи.

Дверь соседней квартиры открылась, и в коридор вышла молодая женщина с ребенком за спиной и сложенной прогулочной коляской в руке. Кивнув Кунико, она с нескрываемым интересом посмотрела на стоящего рядом с ней молодого человека. Дзюмондзи ничего не сказал и ограничился ничего не значащим кивком, а возобновил разговор лишь тогда, когда женщина скрылась из виду. Теперь его лицо уже не улыбалось, а выражало искреннюю озабоченность состоянием дел клиента «Центра миллиона потребителей».

— Если ваш муж действительно ушел, то что вы собираетесь делать? Понимаю, что задаю вопрос, касающийся вашей личной жизни, но как вы планируете решить ваши финансовые проблемы?

Ответа у Кунико не было, потому что решить финансовые проблемы она не могла. На фабрике ей платили около ста двадцати тысяч йен в месяц, и почти все эти деньги уходили на погашение кредитов и выплату долгов. На повседневные расходы не оставалось почти ничего, и она почти полностью зависела от более чем скромного заработка Тэцуи. Если он ушел, ей просто не на что будет жить.

— Вы правы. Мне нужно найти приличную работу.

— Хм, — задумчиво произнес Дзюмондзи и снова склонил голову набок. — Не сомневаюсь, что если вы найдете работу, то протянуть сможете. Проблема только в платежах по кредиту.

— Вы правы, — коротко сказала Кунико.

Говорить больше ей вдруг расхотелось.

— Если вы не против, мне бы хотелось обсудить с вами график платежей. Это не займет много времени.

Молодой человек сделал шаг вперед, словно собирался пройти вслед за хозяйкой в квартиру, и Кунико запаниковала — утром она спешила и прибраться не успела, а потому сейчас в комнате царил полнейший беспорядок.

— Но…

— Может быть, спустимся и зайдем куда-нибудь? В кафе или куда еще, — предложил он. — У меня машина.

Кунико облегченно вздохнула.

— Хорошо. Только дайте мне пару минут. Я сейчас вернусь.

— Буду ждать внизу, на автостоянке. У меня темно-синяя «сима».

Еще раз улыбнувшись, он вежливо поклонился и исчез в конце коридора.

Темно-синяя «сима»! Ресторан! Они будут обсуждать график ее платежей! Едва закрыв за собой дверь, Кунико уже забыла обо всем, что случилось в доме Масако. Ну почему ей так не везет! Надо же было именно сегодня выйти из дома, не накрасившись! Да еще в джинсах и футболке! Она выглядела едва ли лучше, чем Шкипер! И откуда взялись эти страхи? Почему она решила, что они пришлют какого-то бандита, якудзу? Но, с другой стороны, кто бы мог подумать, что решать вопрос ее задолженности придет такой молодой красавчик. Торопливо намазывая лицо кремом, она еще раз посмотрела на визитную карточку. «Центр миллиона потребителей. Акира Дзюмондзи. Управляющий директор». Управляющий директор. Разве это не босс? Ей и в голову не пришло, что босс никогда бы не пришел требовать с должника какие-то деньги, что у босса может быть такое яркое, почти киношное имя — Дзюмондзи. Сомнения, страхи, опасение — все отступило перед молодостью и привлекательностью.

6

Прихлебывая жидкий, безвкусный кофе, Дзюмондзи изучал лицо сидящей перед ним женщины. За то время, пока он ждал ее в машине, она успела наложить слой крема, попудриться и подкрасить губы, несколько улучшив свою внешность по сравнению с тем, что он видел в полутемном коридоре у порога ее квартиры. С другой стороны, сделанный второпях макияж и неровные линии подводки придали ей несколько зловещий вид, как будто она нацепила дешевую маску, за которой пыталась скрыть свой настоящий возраст и характер. В глазах Дзюмондзи, принципиально не имевшего никаких дел с женщинами старше двадцати, его собеседница выглядела в лучшем случае отталкивающе — живое воплощение его убеждения в том, что с возрастом в женщинах появляется что-то грязное.

Еще один тяжелый случай, думал он, слушая ее сбивчивую болтовню о тяготах работы в ночную смену. Его взгляд зафиксировал полустершееся пятно от розовой помады на верхнем переднем зубе.

— Значит, вы хотели бы подыскать себе дневную работу?

— Да, конечно, но пока ничего такого, что меня устраивало бы, не попалось, — уныло ответила женщина.

— А что бы вас устроило? Чем бы вы хотели заняться?

— Я бы пошла на работу в офисе, но то, что предлагают, пока меня не заинтересовало.

— Не сомневаюсь, вы что-нибудь найдете. Нужно только искать, не опускать руки.

Дзюмондзи подумал, что уж он-то никогда бы не принял на работу такую. Неряшливость, небрежность, бесхарактерность ее натуры были слишком очевидны, как будто он смотрел на медузу. В свои тридцать один год Дзюмондзи уже имел немалый опыт общения с подобными людьми. Дай им волю, ослабь немного контроль, и они стащат со стола твой карандаш или ручку, будут пользоваться служебным телефоном, чтобы названивать подругам, а могут и вовсе не выйти на работу. И при этом, если только не схватить их за руку на месте преступления, будут изображать из себя идеальную работницу. Он знал этот тип и знал, что женщина принадлежит к нему.

— А пока… Что вы планируете делать, пока не нашли ничего другого? Будете работать по ночам?

— По ночам! — Кунико кокетливо рассмеялась. — Вы это так говорите, как будто я хостесс или что-то в этом роде.

«Я бы на твоем месте не смеялся, — подумал Дзюмондзи. — И с такой кучей долгов ты согласилась бы на все, на самую паршивую работенку». Он отодвинул чашку, так и не допив кофе. Эта женщина начинала его раздражать.

— Не обидитесь, если я выскажусь откровенно?

— Нет, конечно, говорите. — Кунико моментально посерьезнела.

— Поставлю вопрос прямо: вы считаете, что сможете внести платеж в следующем месяце?

Втайне Дзюмондзи гордился тем, как это у него получается: брови вопросительно приподняты и слегка изогнуты, в глазах блеск искренности и сочувствия. Не многие женщины могли противостоять этому приему, и, разумеется, Кунико сразу же растерялась, сбилась, оробела и потупилась. На Дзюмондзи ее маленький спектакль не подействовал ни в малейшей степени. Неужели она считает его таким наивным?

— Ну, думаю, я как-нибудь справлюсь. Ничего другого ведь не остается.

— Верно. Но что нам делать с поручителем? Им был ваш муж, а теперь его нет.

Хотя Тэцуи проработал на прежнем месте всего пару лет, его прежняя компания считалась вполне платежеспособной, имела хорошую репутацию, и именно это послужило основанием для того, чтобы «Центр миллиона потребителей» предоставил Кунико кредит в восемьсот тысяч йен. Женщина, похоже, не отдавала себе отчета в том, что делает, и находилась под впечатлением, что достаточно лишь произнести волшебное слово, потереть лампу Аладдина, и деньги появятся сами собой, ниоткуда.

На самом же деле, если бы ее муж, официальный или нет, не выступил в качестве поручителя, они никогда не дали бы ей никакого кредита. Теперь, когда сожитель бросил работу и исчез в неизвестном направлении, «Центр» потерял единственную реальную перспективу вернуть долг. Ее глупость не только раздражала, но и приводила Дзюмондзи в ярость. Он едва сдерживался, чтобы не заорать на нее. И какой только идиот мог дать деньги такой дуре?

— Не знаю, у меня никого нет, — неуверенно пробормотала Кунико.

Было ясно, что она просто не думала об этом.

— Ваши родители живут на Хоккайдо, не так ли? — спросил Дзюмондзи, заглядывая в анкету, которую принес с собой в «дипломате». Там значились их адрес и место работы, но графа «другие родственники» пустовала.

— Да, отец живет на Хоккайдо, но он очень болен.

— Уверен, если бы он узнал, в каком положении оказалась его дочь, то не отказался бы помочь.

— Боюсь, об этом не может быть и речи. Он то ложится в больницу, то выходит, да и, в любом случае, денег у него нет.

— Что ж, тогда поищите кого-то еще. Не имеет значения кого. Поручителем может быть не только родственник, но и Друг или подруга. Нам нужна лишь подпись и отметка о месте работы.

— К сожалению, у меня нет никого, к кому можно было бы обратиться с подобной просьбой.

— Да, ситуация довольно неприятная. — Дзюмондзи преувеличенно тяжело вздохнул. — Вы ведь еще продолжаете платить за машину, не так ли?

— Да, уже два… нет, три года.

— А как с другими займами? — спросил он.

— Стараюсь обходиться без них.

Она ответила совершенно легкомысленно, не думая, но Дзюмондзи заметил, как, едва произнеся эти слова, женщина вдруг побледнела. Ее рука с сигаретой замерла над пепельницей, а взгляд словно приклеился к проходящей мимо с бифштексом официантке. Лоб Кунико моментально покрылся тонкой маслянистой пленкой пота. «Странно», — подумал он.

— Вы в порядке?

— Да… да, — ответила она. — Просто мне немного не по себе от… от мяса.

— Вы вегетарианка?

— Нет, но… я плохо переношу вид мяса.

— О, вот уж не подумал бы, что вы такая чувствительная, — заметил Дзюмондзи, отбрасывая притворную вежливость, и тут же попытался исправить резкость улыбкой, хотя и понимал, что уже не может скрывать свое истинное к ней отношение.

Единственная проблема теперь заключалась в том, как заставить платить эту тупую сучку, которая, похоже, все еще не понимает, какие неприятности ей угрожают. Конечно, в случае необходимости он мог бы заставить ее работать в каком-нибудь баре, но с такой физиономией, с такой внешностью рассчитывать на многое не приходилось. Лучше всего было бы отыскать кого-то, может быть другого ростовщика, кто мог бы взять на себя ее долги, но теперь, когда ее муж исчез, найти таких идиотов было не так-то просто. Значит, остается только попытаться выйти на след ее сожителя. Представив, какие с этим связаны проблемы, Дзюмондзи стиснул зубы, чтобы не выругаться.

Кунико вдруг подняла голову.

— Знаете, я, пожалуй, могу рассчитывать на хорошие деньги. В ближайшее время. И конечно, начну подыскивать дневную работу. Прямо сейчас.

— Вы ожидаете поступления денег? Откуда же? Другая работа?

— Ну, что-то вроде этого.

— И на сколько же вы рассчитываете?

— Думаю, получу не меньше двухсот тысяч йен.

Вот как? Откуда же такое богатство? А может, просто блефует? Глаза у нее бегали, как будто она что-то скрывала. Дзюмондзи показалось, что в них появился какой-то странный, немного зловещий блеск.

Довольно давно занимаясь сбором денег, Дзюмондзи время от времени встречал опасных, отчаянных, готовых на все людей. Он знавал мужчин, которые, будучи не в состоянии вернуть долг, шли на ограбление или мошенничество, видел и таких, которые, когда их загоняли в угол, могли огрызнуться, пойти на самые крайние меры. Но Кунико вряд ли принадлежала к такому типу; он не ощущал затаившейся в ней опасности, хотя что-то было… Что? Вообще-то такой взгляд ему уже попадался. Однажды. Он порылся в памяти, и перед ним встало лицо женщины, которая после визита Дзюмондзи и еще нескольких парней написала письмо с перечислением всех обрушившихся на нее несчастий, а потом сбросила с моста своего ребенка и покончила с собой. Подобные люди никогда не замечают собственных ошибок и просчетов, зато убеждают себя в том, что все вокруг объединились против них. Стоит только человеку поддаться паранойе, как ему уже наплевать на окружающих, на тех ни в чем не повинных посторонних, которых он втягивает в свою опасную игру.

Распознав в Кунико эту скрытую черту, Дзюмондзи отвел глаза, успокоив взгляд созерцанием леггинсов и соблазнительных бедер покуривающих за соседним столиком старшеклассниц.

— Дзюмондзи-сан, думаю, я смогу получить даже пятьсот тысяч, — хихикнула Кунико.

— Вы имеете в виду некий регулярный доход?

— Не совсем так, но все же рассчитывать можно.

Интересно, подумал он, похоже, у нее есть секретный источник. Может быть, какой-то старичок, с которым она забавляется втайне от всех. Впрочем, Дзюмондзи не было никакого дела до того, откуда возьмутся деньги, главное — чтобы они взялись. Поэтому он решил не расспрашивать дальше, не пытаться выяснять что-то еще. Если она найдет поручителя, ему останется только следить за своевременным поступлением платежей.

— Хорошо. Раз уж вы вошли в график, то давайте на этом пока и остановимся. Договоримся так: завтра или послезавтра вы зайдете ко мне в офис и принесете вот эту форму с подписью и печатью вашего нового поручителя.

Он протянул ей чистый бланк.

— А это так уж обязательно? — недовольно надув губы, спросила она. — Зачем поручитель, если я принесу деньги?

— Извините, но таков порядок, и я вынужден настоятельно вас просить. Постарайтесь найти кого-нибудь завтра или послезавтра.

Кунико неохотно кивнула.

— Вот и хорошо, тогда я пойду, — сказал Дзюмондзи.

— О… — пробормотала она, не поднимая головы и нервно облизывая губы, как будто пыталась распробовать помаду на вкус.

— Извините.

Он взял счет и поднялся. Кунико взглянула на него, и Дзюмондзи сразу понял — она разочарована тем, что он не предложил подвезти ее домой. Тем не менее он повернулся и пошел к выходу, сожалея разве что о мелочи, потраченной на кофе. За дверью Дзюмондзи остановился и смахнул с пиджака невидимую соринку — жест вошел в привычку, потому что после встречи с должниками всегда появлялось неприятное ощущение, словно к нему прилипла их грязь.

Дело было не в том, что Дзюмондзи не нравилась работа. Большинство из тех, с кем приходилось иметь дело, прекрасно понимали, что увильнуть от долга не получится, и просто пытались выиграть время. В таких случаях надо всего лишь не выпускать подопечных из виду, предугадывать их действия и, поймав в нужный момент, вытряхнуть деньги. Иногда погоня за неплательщиком даже превращалась в увлекательную игру.

Подойдя к своей далеко не новой, купленной со вторых рук «симе», стоящей на краю парковочной площадки, Дзюмондзи заметил появившуюся рядом черную «глорию» с затемненными стеклами. Достав из кармана ключи, он начал открывать дверцу, когда окно «глории» опустилось и из него высунулась мужская голова.

— Акира? Ты?

Оглянувшись, Дзюмондзи узнал Сога, учившегося когда-то в одной с ним школе в Адати. После окончания школы он вступил в банду мотоциклистов, а потом присоединился к группировке якудза. Так, по крайней мере, говорили.

— Cora-сан. — Дзюмондзи повернулся к бывшему приятелю. — Давно не виделись.

Лет пять назад они случайно встретились в каком-то баре в Адати, но с тех их пути не пересекались. Сога остался таким же худым, с вытянутым бледным лицом, как будто у него были проблемы с печенью. Пять лет назад он ничем не отличался от самого обычного панка, сейчас же имел вид относительно преуспевающего бизнесмена: аккуратно зачесанные наверх волосы, небесно-голубого цвета костюм, модная рыжевато-красная рубашка с высоким воротником.

Широко улыбаясь, Сога вышел из машины.

— Какого черта ты делаешь в этом захолустье? Обделываешь темные делишки?

— Я больше не в банде, — ответил Дзюмондзи. — У меня теперь свой бизнес.

— Бизнес? И что же за бизнес? — Сога сунул руки в карманы и, слегка подавшись вперед, заглянул в машину Дзюмондзи. В ней ничего не было, за исключением карты города. — А пристяжной ремень у тебя там есть?

— Когда-то был.

— И что это у тебя с волосами? — спросил Сога, рассматривая прическу приятеля — разделенные на прямой пробор и зачесанные назад волосы. — Пытаешься выдать себя за тинейджера?

— Нет, — пробормотал Дзюмондзи.

— Чистое дело?

Сога вдруг схватил его за лацканы пиджака и притянул к себе. Их лица оказались совсем рядом.

— Занимаюсь ссудными операциями.

— Ростовщик? Так будет точнее. Тебя всегда больше всего интересовали деньги. Наверное, каждый в конце концов приходит к тому, к чему его тянет.

Дзюмондзи отклонился назад, и Сога разжал пальцы.

— Ну а ты? Ты чем занимаешься?

— Немного этим.

Сога сделал знак пальцами, с помощью которого члены банды, орудовавшей в Адати, узнавали друг друга.

— Понятно. — Дзюмондзи нервно улыбнулся. — А здесь по какому случаю?

— Да так, ничего особенного, — ответил Сога, поглядывая в угол парковочной стоянки.

Проследив за его взглядом, Дзюмондзи увидел двух мужчин, улаживавших, по-видимому, какой-то конфликт. Может быть, дорожное столкновение, потому что оба показывали на свои машины. Один из них, постарше, покорно кивал и пожимал плечами, тогда как второй, помоложе, одетый в кричаще-яркую рубашку, орал на него. Присмотревшись, Дзюмондзи заметил, что заднее крыло одного из автомобилей сильно помято.

— Дорожное происшествие? — спросил он.

— Можно и так сказать, — ухмыльнулся Сога. — Принял, так сказать, в задницу.

— Понятно.

Дзюмондзи уже приходилось слышать о перебравшейся в этот район банде, специализирующейся на организации дорожных аварий. Он даже получил по электронной почте от кого-то хорошо знакомого с организацией бизнеса список регистрационных номеров машин ее членов. Действовали просто: выбирали подходящую жертву, а потом, улучив момент, «подставлялись» в каком-нибудь не очень людном месте. Затем, в зависимости от реакции и поведения «виновного», определяли, как лучше всего заставить его заплатить. Дзюмондзи был хорошо знаком и с другими приемами мошенников, но не знал, что в состав банды входит и его старый приятель.

— Я кое-что слышал, — сказал он и тут же поспешно добавил: — Ничего определенного, так, слухи.

— Людям нравится трепать языками, — ухмыльнулся Сога. — Но в данном случае мы невинные жертвы. Этот придурок сам врезался в нас.

Пока они разговаривали, из ресторана вышла Кунико и, остановившись на тротуаре, опасливо взглянула в сторону мужчин. Заметив, что и они смотрят на нее, женщина поспешно отвернулась. Может, это и к лучшему, что она меня с ним увидела, подумал Дзюмондзи. Может, теперь поспешит найти поручителя. Он даже обрадовался, что встретил Сога.

— Cora-сан, мы отправляемся в больницу, — сказал, подходя ближе, один из участвовавших в «происшествии» парней.

Его напарник остался у машины, артистично изображая пострадавшего. Пожилой мужчина что-то быстро говорил ему, разводя одновременно руками. Дзюмондзи даже не было жаль этого простофилю. Придурок всегда придурок и обижаться может только на себя.

— Хорошо, хорошо, — энергично закивал Сога и протянул костлявую, жилистую руку. — Акира, у тебя есть карточка?

— Да, конечно.

Дзюмондзи достал из кармана визитную карточку и с преувеличенным почтением подал ее приятелю.

— Дзюмондзи, — прочитал Сога. — С каких это пор ты стал Дзюмондзи?

Его настоящее имя было Акира Ямада, но оно всегда казалась ему слишком заурядным, слишком обыкновенным, поэтому он взял имя любимого велосипедиста.

— Звучит немного забавно, — сказал он.

— Забавно? Мягко сказано. Можно подумать, ты какой-то артист или художник… Впрочем, тебе всегда нравилось все необычное. Черт, а почему бы и нет? — Сога рассмеялся и сунул карточку в нагрудный карман пиджака. — Что ж, приятно было встретиться. Теперь будем держаться на связи, чаще видеться.

— Я с удовольствием, — с притворным энтузиазмом сказал Дзюмондзи.

Он с трудом мог поверить, что когда-то они были членами одной банды, гонявшей по городу на мотоциклах.

— Возникнут проблемы с взысканием долгов — обращайся, — добавил Сога. — Всегда поможем. Тебе ведь дополнительные кулаки не помешают, а?

— В случае чего обязательно позвоню, — пообещал Дзюмондзи. — Но суммы у нас чаще всего небольшие, так что в большинстве случаев справляемся своими силами. — Вообще-то основную массу его клиентов составляли мелкие людишки, которые, если надавить на них посильнее, могли просто исчезнуть и оставить тебя ни с чем. Но большинство из них были слабы, а на слабаков давить не стоить — им вполне достаточно мягкого напоминания. Успех в таком бизнесе, каким занимался Дзюмондзи, приходит к тем, кому удается найти правильный баланс между убеждением и принуждением.

— Ладно, поступай как хочешь. Но вот что я тебе скажу: уж больно ты весь чистенький да приглаженный. Даже и не знаю, что с тобой делать. — Сога потрепал его по щеке. — Впрочем, парень с мозгами тоже может пригодиться. Молодежь в наше время совсем тупая, оттого и жизнь чертовски трудная. Ну ничего, за несколько лет в банде все приходят в порядок.

Он кивнул в сторону своих помощников.

— А нет ли у тебя чего-нибудь, на чем можно было бы немного заработать? — спросил Дзюмондзи, возвращаясь в конце разговора к теме, которая всегда была у него на первом месте.

— Узнаю старину Акиру, — усмехнулся Сога и, внезапно посерьезнев, повернулся к своей машине, возле которой его ждали двое: парень с выбеленными волосами, очевидно водитель, и молодой крепыш, выполнявший, судя по всему, роль телохранителя.

Все трое сели в автомобиль и уехали. Дзюмондзи пожал плечами. Пользоваться услугами чужих бандитов он не собирался, но если появится шанс подзаработать, то почему бы и нет? В конце концов, денег слишком много не бывает.

На небольшой улочке за вокзалом Хигаси-Ямато находился полузабытый суси-ресторан, специализирующийся на торговле навынос. Грязный навес, замызганный фургончик, паренек, скребущий туалетной щеткой ведерко из-под риса. Другими словами, одно из тех заведений, которые давно привлекают внимание департамента здравоохранения. И вот над ним-то, если подняться по пропахшей запахами пищи лестнице, находился офис Дзюмондзи.

Он взошел по скрипучим ступенькам, толкнул тонкую фанерную дверь с белой табличкой «Центр миллиона потребителей» и перешагнул порог кабинета, оснащенного одним компьютером и несколькими телефонами. За двумя столами сидели скучающего вида молодой человек и женщина средних лет с торчащими во все стороны волосами, которые популярны у девчонок вдвое меньшего возраста.

— Что нового? — спросил Дзюмондзи.

— Обычное затишье после ленча, — ответил мужчина, которому было поручено попытаться отыскать след мужа Кунико. — Как я и говорил, ничего из этого не получится.

— Если увидишь, что поиски чреваты расходами, брось, — проинструктировал Дзюмондзи, и молодой человек облегченно вздохнул.

Похоже, он с самого начала понял, что дело бесперспективное, и особенно не старался. Женщина, только что рассматривавшая ярко-красные ногти, подняла голову и посмотрела на босса.

— Вы не будете возражать, если я уйду сегодня пораньше, сразу после пяти?

— Никаких проблем, — легко согласился Дзюмондзи.

Он уже давно подумывал о том, чтобы уволить ее и заменить кем-то помоложе, но в конце концов пришел к выводу, что толку от этого не будет. Эта, по крайней мере, умела цеплять клиентов на крючок. Тогда, может быть, избавиться от парня? Некоторое время Дзюмондзи сидел, глядя в окно и представляя себя на месте Кунико. Интересно, откуда она ожидает денег? В последние месяцы он думал только о деньгах, а потому обещание Кунико пробудило в нем любопытство. Рядом с вокзалом, за заросшим травой пустырем, где планировалось возвести новую многоэтажку, опускалось большое летнее солнце.

7

Вслушиваясь в доносящиеся со всех сторон тихие, влажные звуки, напоминающие шелест покачивающейся в тумане травы, но на самом деле издаваемые насекомыми, он думал о том, как не похоже все это на Сан-Паулу, где стрекотание кузнечиков вызывает ассоциацию с разносящимися в сухом летнем воздухе ударами колокола. Кадзуо Миямори сидел в высокой траве, пригнув голову и обхватив колени руками. Над головой снова закружила стайка москитов, но, хотя они уже покусали его голые руки и теперь собирались повторить атаку, Кадзуо не шевелился. Он сам назначил себе испытание и не собирался сдаваться при первых же трудностях. Кадзуо часто устраивал себе самые разные испытания, боясь, что без них быстро превратится в плохого человека.

Просидев без движения некоторое время, он понял, что слышит не только насекомых, но и тихое, спокойное течение воды. Это не было приятное журчание чистого ручейка или стремительный бег горной речушки; звук напоминал глухое клокотание плотной, густой, темной жижи. Кадзуо знал, что звук доносится из закрытой сточной канавы, по которой, ворча, движется мутный поток, несущий мусор и даже тела мелких зверьков.

Трава вдруг зашуршала от налетевшего порыва ветра, и ржавый ставень за его спиной застучал, задребезжал, как будто ожил. Этот одиночный звук напомнил, что там, в темноте, скрывается за ставнями пустое здание заброшенного цеха. Вчера он прижал ее к ставню… От одного лишь воспоминания по спине Кадзуо покатились капли холодного пота. Что он наделал? В какое чудовище превратился? Стоило только отказаться от испытаний, ослабить контроль — и он стал совсем другим человеком, гадким, отвратительным. Кадзуо сорвал стебелек лисохвоста и щелкнул по нему пальцем.

В 1953 году, когда возобновилась прерванная войной эмиграция, отец Кадзуо Миямори покинул префектуру Миядзаки и двинулся через океан в Бразилию. Благодаря содействию уже жившего там родственника, он получил работу на расположенной в пригороде Сан-Паулу ферме, принадлежащей выходцу из Японии. Отец Кадзуо мечтал сколотить состояние. Довольно скоро иллюзии рассеялись, и стало ясно, что между японцами, получившими образование в относительно либеральной послевоенной Японии, и более традиционалистски настроенными довоенными иммигрантами, испытывавшими в Бразилии настоящие страдания, есть большая разница. Проникшийся духом свободы отец Кадзуо оставил ферму и устремился в Сан-Паулу, где у него не было ни друзей, ни даже знакомых.

В Сан-Паулу он обратился не к соотечественникам, японским иммигрантам, а к бразильскому парикмахеру, который и принял его на работу в качестве ученика. К тридцати годам отец Кадзуо не только вступил во владение парикмахерской и полностью освоился в новой жизни, но и женился на красавице-полукровке, которых в Бразилии называют мулатками. В скором времени у пары родился сын, Роберто Кадзуо. Все шло хорошо, но в год, когда Кадзуо исполнилось десять, отец погиб в дорожной аварии, так что мальчик не успел ни научиться языку далекой родины, ни познакомиться как следует с ее культурой. Пожалуй, единственным, что оставил отец сыну, было японское гражданство и имя.

Закончив среднюю школу в Сан-Паулу, Кадзуо поступил на работу в типографию. Однажды он увидел постер такого содержания: «ТРЕБУЮТСЯ! РАБОЧИЕ В ЯПОНИЮ! ОГРОМНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ И ОТЛИЧНЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ!» Ему уже говорили, что бразильцам японского происхождения не требуется въездная виза и они сами могут определять срок нахождения в стране предков. Говорили, что тамошняя экономика на подъеме, что рабочих остро не хватает и устроиться не составляет труда.

Не спеша бросаться в омут с головой, Кадзуо порасспрашивал знакомого о положении в далекой Стране восходящего солнца и узнал, что Япония — наиболее динамично развивающееся государство в мире. В магазинах полным-полно самых разнообразных товаров, а недельный заработок больше месячного в Бразилии. Кадзуо всегда гордился своими японскими корнями и мечтал о том, чтобы когда-нибудь, если представится возможность, посетить родину отца.

Прошло еще несколько лет, и однажды Кадзуо случайно повстречал того самого знакомого, рассказывавшего ему о Японии. Тот только что вернулся в Бразилию, отработав два года на японском автозаводе, и теперь разъезжал по Сан-Паулу на новеньком сверкающем автомобиле. Кадзуо сразу проникся завистью к счастливчику. Экономическое положение в Бразилии было хуже некуда, и признаков улучшения не наблюдалось, так что, работая в типографии, о новой машине оставалось только мечтать. Кадзуо тут же решил, что отправляется за океан. Продержавшись два года, можно купить себе автомобиль, а если задержаться дольше, то и покупка собственного дома уже не будет казаться только мечтой. К тому же есть шанс пожить на родине отца.

Беспокоило лишь то, что мать может быть против такого приключения, но, когда Кадзуо рассказал ей о своих планах, она одобрила их без раздумий. Пусть он не знает ни языка, ни культуры, но в его жилах течет и японская кровь, и, конечно, соотечественники примут его как своего. Ей казалось, что все должно быть именно так — ведь это естественно. Да, конечно, есть бразильские японцы, которым удается посылать своих детей в колледжи, обеспечивая для них место в здешней элите, но у Кадзуо положение совсем другое. Он — сын парикмахера из бедного района города, и кому, как не ему, искать счастья за границей, чтобы потом, поднакопив деньжат, вернуться в Бразилию и добиться успеха уже здесь. Таким образом он пойдет по стопам человека, чей дух независимости живет в его крови.

Кадзуо попрощался с типографией, в которой отработал шесть лет, и спустя шесть месяцев сошел с борта самолета в аэропорту Нарита. То был знаменательный момент; он думал о своем отце, девятнадцатилетнем парне, приехавшем когда-то в совершенно незнакомую, далекую южноамериканскую страну. Кадзуо едва перевалило за двадцать пять, когда он прибыл в Японию с двухлетним рабочим контрактом.

Очень, очень скоро выяснилось, что на земле предков никому нет дела до того, какая кровь течет в его венах. Везде, начиная с аэропорта, на него смотрели как на гайдзина, иностранца, чужака, и такое отношение возмутило его. «Я же наполовину японец, — хотел крикнуть он. — Я гражданин Японии». Но для этих людей своим мог быть только тот, кто имел такие же черты лица и разговаривал на их языке.

В конце концов Кадзуо решил, что японцы вообще склонны судить о вещах по их внешним признакам и идея дружбы и братства, воспринимаемая его матерью как нечто само собой разумеющееся и включающая в себя родство или, по крайней мере, близость духовных основ, находит отклик и понимание лишь у немногих. В тот день, когда Кадзуо понял, что лицо и телосложение навечно обрекают его на статус гайдзина, сладкий дым надежд, связанных с Японией, развеялся. Ко всему прочему, и работа на фабрике оказалась еще менее интересной, чем работа в типографии в далекой Бразилии. Тяжелая, механическая, изнурительная, эта работа не только выматывала силы, но и подтачивала дух.

В поисках выхода Кадзуо решил рассматривать свое пребывание в Японии как духовное испытание — двухлетнюю проверку характера на прочность. Он поставил перед собой цель — скопить денег на машину. Его мать была истовой католичкой, но Кадзуо придерживался иной духовной дисциплины. Силы ему даст не Бог, а его собственная воля, самоконтроль, стремление к достигнутой цели. И все же прошлым вечером, впервые за долгое время, самоконтроль подвел его. Он сунул в рот травинку и поднял голову. По сравнению с Бразилией в небе почти не было звезд.

Вчера у него был выходной. На фабрике действовал пятидневный рабочий цикл — четыре рабочих дня и один выходной. Такой непривычный график сбивал внутренние биологические часы, настроенные на полноценный отдых в субботу и воскресенье. С нетерпением ожидая перерыва, Кадзуо одновременно испытывал сильное желание провести весь свободный день в кровати. Усталость давила еще и потому, что он впервые переживал дождливый сезон в Японии. Воздух был такой влажный, что даже густые курчавые волосы Кадзуо становились липкими, а смуглая кожа казалась безжизненной. Вывешенное для просушки белье оставалось сырым, а отсыревший дух бессильно жался к земле. В конце концов он решил съездить за покупками в городок, известный как Маленькая Бразилия и находящийся на границе двух префектур, Гунма и Сайтама. Быстрее всего добраться туда можно было бы на машине, только вот у Кадзуо не было ни машины, ни водительских прав. Оставался поезд или автобус, но поездка на них занимала почти два часа.

На Плаза-Бразилия Кадзуо заглянул в книжный магазин и долго стоял в проходе между стендами, листая спортивные журналы. Потом купил кое-какие продукты, чтобы приготовить дома бразильскую еду, и отправился в видеосалон. Когда пришло время возвращаться на фабрику, им уже вовсю овладела тоска по родине. Кадзуо скучал по Сан-Паулу, скучал по всему, что осталось там, по всему бразильскому. Решив задержаться еще немного, Кадзуо зашел в ресторанчик на углу и взял бразильского пива. Знакомых по фабрике здесь не оказалось, но он сидел с людьми, которые говорили на португальском, спорили о футболе, и чувствовал себя почти так же, как в каком-нибудь баре в его родном городе.

Для иностранных рабочих при фабрике имелось общежитие, в котором на двоих выделялась комната с крохотной кухней. Кадзуо жил с парнем по имени Альберто, но когда он, изрядно охмелевший после нескольких выпитых бутылок пива, возвратился около девяти вечера, приятеля не было. Наверное, Альберто вышел поужинать. Чувствуя приятную расслабленность, Кадзуо забрался на верхнюю койку и попытался уснуть.

Примерно через час его разбудили приглушенные звуки. Похоже, Альберто вернулся не один и теперь развлекался внизу с подружкой. Может, они и не заметили, что наверху кто-то спит, а если и заметили, то его присутствие нисколько не охладило их пыл. Кадзуо давненько не слышал стонов охваченной страстью женщины, и к тому времени, когда бедняга заткнул уши, было уже поздно — фитиль желания успел вспыхнуть. Он потратил немало сил, стараясь уберечь порох от случайных искр, но так и не сумел избавиться от фитиля. И как только тот поймал огонь — все, взрыв стал почти неизбежен. Кадзуо лежал на верхней койке, безуспешно пытаясь закрывать то уши, то рот, ворочаясь, потея и проклиная все на свете.

Подошло время собираться на работу. Альберто с подружкой поднялись, оделись и, не переставая смачно целоваться, вышли из комнаты. Кадзуо выждал еще несколько минут, потом спустился и, подгоняемый жаждой приключений, отправился на поиски женщины. Никогда в жизни он не испытывал такого возбуждения; желание переполняло его, распирало, кипело, требуя немедленного выхода. Пугало еще и то, что все налагаемые им на себя ограничения, все испытания твердости, все проверки стойкости и силы воли только усугубили положение и способствовали накоплению горючего материала. И все же каким страшным ни казался надвигающийся неумолимо взрыв, Кадзуо уже не мог остановиться.

Он шел по плохо освещенной улице, ведущей от общежития к фабрике. Улица представляла собой пустынную дорогу, с одной стороны от которой тянулись корпуса заброшенных предприятий, а с другой дешевые муниципальные дома. Мелькнула мысль, что если подождать здесь немного, то можно встретить кого-то из спешащих на работу женщин. Кадзуо знал, что большинство из них далеко не молоды, но сейчас это не имело никакого значения. И все же время шло, но никто не появлялся. Какая-то часть его испытала облегчение, но другая почувствовала острое разочарование, напоминающее то, которое охватывает упустившего дичь охотника. Он уже собирался повернуть назад, когда вдруг увидел торопливо идущую женщину.

Погруженная в свои мысли, она, казалось, ничего не замечала и, даже когда он вышел из темноты и заговорил с ней, не остановилась и не повернула головы. Вот почему он схватил ее за руку. Схватил просто так, машинально, не подумав о последствиях. Женщина рванулась в сторону, и Кадзуо даже в темноте увидел ужас в ее глазах. Как ни странно, такая реакция незнакомки не заставила его одуматься — наоборот, ему ужасно захотелось увлечь ее за собой, повалить на траву…

Собирался ли Кадзуо изнасиловать ее? Трудно сказать. Поначалу таких мыслей не было, и, может быть, ему хватило бы прикосновения, ощущения близости мягкого женского тела. Но она стала сопротивляться, и в нем вспыхнуло желание бросить ее на землю, прижать, вмять в траву… Вот тогда-то женщина и сказала, что знает его.

«Ты ведь Миямори, верно?» — произнесла она твердым, холодным голосом, и его сковал страх. Теперь, когда ее лицо было совсем близко, Кадзуо тоже узнал ее: это была высокая женщина, которая почти никогда не смеялась, та, которую он часто видел с другой, молодой и очень красивой. Иногда, глядя на нее, Кадзуо думал, что таким мрачным может быть только тот, кто страдает не меньше, чем он сам. Страх отступил, вытесненный чувством вины. Боже, он едва не совершил преступление.

Когда женщина неожиданно предложила встретиться еще раз, «только мы вдвоем», сердце его подпрыгнуло от радости. В какой-то момент ему показалось, что он уже влюблен в нее, несмотря на огромную разницу в возрасте. Но потом Кадзуо понял — женщина сказала бы что угодно, дала бы любое обещание ради того, чтобы избавиться от него, — и в нем всколыхнулась черная злость. Ему одиноко — что же в этом такого страшного? Чем он провинился? У него и в мыслях не было насиловать ее, он лишь хотел получить немного внимания и тепла. Подталкиваемый желанием и уже не контролируя себя, Кадзуо притянул женщину к себе и поцеловал.

Какой стыд. Вспомнив, как это случилось, он закрыл лицо руками. Но то, что произошло дальше, было еще хуже. Когда женщина оттолкнула его и побежала по дороге к фабрике, он испугался: что, если она расскажет обо всем начальству? Или сообщит в полицию? На фабрике уже ходили разговоры о каком-то маньяке, нападающем в темноте на одиноких работниц. Слухи добрались и до бразильцев, и некоторые из его соотечественниц только и шептались о насильнике, строя самые невероятные предположения насчет того, кто это может быть. Конечно, Кадзуо не имел к тем происшествиям никакого отношения, но как объяснить это испуганной женщине? Нужно остановить ее и извиниться.

Всю ночь он провел у фабрики. Потом начался дождь — тихий и мягкий японский дождь, всегда доводивший его почти до депрессии, — и Кадзуо вернулся в общежитие за зонтиком. Рано утром он снова был у входа, но когда она появилась, от нее словно дохнуло холодом. Ее нисколько не тронул тот факт, что он стоял перед ней весь промокший. Разочарованный, Кадзуо так и не смог внятно извиниться, не говоря уже о каких-то объяснениях. Да и с какой стати ей прощать его? Будь на ее месте его мать или подружка, Кадзуо убил бы любого, кто посмел бы сделать с ними то, что он сделал с ней. В конце концов решение пришло: просить прощения до тех пор, пока она не простит его. И он снова пришел на знакомое место. Пришел к девяти вечера и стал ждать, неподвижно притаившись в высокой траве. Шансов на то, что она придет, было мало, но Кадзуо собирался сдержать обещание.

Звук шагов едва не застиг его врасплох. Кто-то шел по дороге от автостоянки. Он приподнялся и увидел движущуюся в направлении фабрики высокую женскую фигуру. Едва узнав ее, Кадзуо почувствовал, как убыстрился пульс. Женщина уже прошла было мимо, но внезапно остановилась как раз напротив того места, где прятался он. Неужели? Неужели она действительно пришла, чтобы встретиться с ним? В нем встрепенулась надежда.

Но радость оказалась недолгой, и возбуждение схлынуло, когда Кадзуо увидел, как женщина достала что-то из сумочки и просунула в щель в бетонном покрытии над сточной канавой. Судя по звуку, который издал упавший предмет, это было что-то металлическое. Но что? Или, может быть, она сделала это намеренно, зная, что ее вчерашний обидчик где-то рядом? Нет, он был уверен, что она не заметила его. Поразмышляв, Кадзуо решил, что придет сюда рано утром, когда рассветет, и выяснит, что там лежит.

Подождав, пока она исчезнет из виду, Кадзуо поднялся и потянулся, разминая затекшую спину. Кровообращение восстановилось, и с ним вернулся зуд от укусов москитов. Расчесывая руку, он посмотрел на часы. До начала работы оставалось полчаса, так что надо поторапливаться. Мысль о том, что сейчас он увидит ее снова, наполнила его надеждой и страхом. Впервые за долгое время Кадзуо обнаружил в нудном испытании, на которое обрек себя сам, некое настоящее чувство.

________

Он увидел ее почти сразу, едва вошел в комнату отдыха. Она стояла у автомата с водой, перешептываясь с пожилой женщиной, одной из тех, с кем Кадзуо видел ее чаще всего. На ней были выцветшие джинсы и застиранная джинсовая рубашка. Руки она скрестила на груди. Ничего нового, все как обычно, та же невзрачная одежда, что и всегда, но Кадзуо поразила произошедшая в ней перемена.

— Доброе утро, — пробормотал он, но женщина сделала вид, что не услышала.

Ее подруга, однако, улыбнулась и ответила ему кивком. Эта другая считалась одной из лучших работниц на фабрике, и даже бразильцы называли ее Шкипером. Ему захотелось сказать им что-нибудь, попытаться завязать разговор, но пока он вспоминал подходящие случаю японские слова, женщины перешли в раздевалку. Разочарованный, Кадзуо последовал за ними и, найдя вешалку, на которой висела его рабочая одежда, быстро переоделся и присоединился к собравшейся, как обычно, в углу группе бразильцев. Потом, стараясь держаться незаметно, закурил и бросил взгляд в сторону женщин.

В раздевалке не было ни перегородки, ни даже занавески, только ряды комбинезонов, так что наблюдению ничто не препятствовало. Он увидел ее твердый, суровый профиль, глубокие морщинки, пролегшие от крыльев носа к уголкам рта. Женщина была даже старше, чем ему казалось, примерно одного возраста с его матерью, которой недавно исполнилось сорок шесть. Кадзуо никогда не встречал настолько закрытой женщины, мысли которой никоим образом не отражались на ее лице. Конечно, ему больше нравились оставшиеся в прошлом молоденькие красотки, но сейчас его странным, непостижимым образом тянуло к этой загадочной немолодой женщине.

Она наклонилась, снимая джинсы. Пальцы с зажатой в них сигаретой мелко-мелко задрожали, и Кадзуо на секунду опустил глаза, но почти тут же, не удержавшись, снова поднял голову. Она смотрела прямо на него. Теперь на ней были бесформенные рабочие штаны, а джинсы лежали под ногами. Кадзуо покраснел от смущения, словно застигнутый врасплох мальчишка, но вдруг понял — женщина смотрит не на него, а сквозь него. Ее лицо не выражало ровным счетом никаких чувств. Что-то изменилось в ней, что-то произошло, и даже ее злость к нему как будто растворилась без следа. Она не думала о нем вообще, не замечала, и это было еще хуже.

Обе женщины вернулись в комнату отдыха, однако задерживаться не стали, а направились к входу в цех. Когда они проходили мимо, Кадзуо коротко взглянул на иероглифы, изображенные на ее нашивке. Потом, когда в комнате уже почти никого не осталось, потянул за рукав одного из бразильцев, знавшего японский.

— Прочитай, что здесь написано.

— Масако Катори, — ответил знакомый.

— Спасибо, — сказал Кадзуо.

— Понравилась? — рассмеялся тот. — По-моему, для тебя немного старовата, а?

Мужчина этот уехал из Японии в Бразилию более тридцати лет назад, но недавно вернулся, потому что потерял работу дома.

— Я ей задолжал, — серьезным тоном ответил Кадзуо.

— Деньги?

Если бы все было так просто, подумал Кадзуо, направляясь вслед за остальными вниз.

С той минуты, как он узнал ее имя, она стала для него особенной. Пробивая карточку учета, Кадзуо заметил, что выходной у нее приходится на каждую субботу. Заметил он и то, что накануне она отметилась только в 11.59, то есть чуть не опоздала. Но кроме этого обстоятельства, того, что она едва не опоздала на работу из-за него, их ничто больше не связывало. Взгляд Кадзуо наткнулся на пару высовывавшихся из-под полки бесформенных туфель на резиновой подошве, и он подумал, что они, должно быть, еще хранят ее тепло.

Торопливо вымыв и продезинфицировав руки, Кадзуо миновал контрольный пункт санитарного инспектора и спустился по лестнице, зная, что женщины уже стоят перед закрытыми пока дверьми. В рабочей одежде все они выглядели одинаковыми, в прорезях между маской и шапочкой были видны только глаза, и все же, скользнув взглядом по вытянувшейся очереди, он обнаружил Масако совсем близко, чуть впереди. Она смотрела на что-то, похоже на синие пластиковые мешки, предназначенные для сбора мусора. Что же могло привлечь ее внимание? Вытянув шею, Кадзуо заглянул в мешок, но там не было ничего, кроме остатков пищи. Когда он снова посмотрел на Масако, она ответила холодным взглядом.

— Извините, — сказал он, решив поговорить с ней хотя бы сейчас.

— Что?

Ее голос из-за маски звучал приглушенно.

— Я… мне жаль… — Это были единственные слова, которые удалось вспомнить. — Я хочу… поговорить, — добавил, запинаясь, Кадзуо.

Но прежде чем он успел продолжить, Масако отвернулась, всем своим видом выражая нежелание общаться. Кадзуо растерянно замолчал. Почему она так упорно отказывается хотя бы выслушать его? Ведь он всего лишь пытается объясниться. Кадзуо чувствовал себя самым несчастным человеком на свете.

Двери открылись, и рабочие потянулись в цех, во второй раз минуя санитарного инспектора. Дальше путь Кадзуо лежал в кухню, поскольку его обязанности заключались в подвозке продуктов к конвейерной линии.

Странно, но работа, всегда казавшаяся ему утомительно-однообразной, сегодня как будто превратилась в забаву. Кадзуо предстояло подвозить к конвейеру застывшие глыбы холодного риса. От его проворства зависела в некоторой степени работа всех остальных, поскольку из-за несвоевременного подвоза риса могла остановиться целая линия. Но в то же время это означало, что у него будет возможность чаще видеть Масако, которая вместе со своей подругой стояла возле раздаточной машины. Доставив первую порцию риса, он услышал громкий женский голос.

— Побыстрее, — говорила Шкипер. — Пора начинать.

Кадзуо поднял с тележки тяжелый чан и вывалил рис в машину. Занятая своим делом — она передавала подруге пластиковые контейнеры, — Масако даже не подняла головы, и Кадзуо, задержавшись на пару секунд, попытался рассмотреть ее с близкого расстояния. Даже не видя ее глаз, он сразу понял, что она чем-то обеспокоена. Шкипер тоже держалась не так, как всегда, не кричала, не шутила. Похоже, обеих что-то угнетало. И еще Кадзуо заметил, что у конвейера нет двух их подруг, красивой и толстушки.

8

— Где это ты была? — приветствовал ее знакомый голос, услышать который здесь и сейчас Йоси никак не ожидала.

Она только что вернулась домой и чувствовала себя совершенно измотанной. Сбросив туфли, Йоси вбежала в дом, уже зная, что увидит свою старшую дочь, Кадзуи. Она никогда и никому не говорила о том, что вообще-то у нее две дочери. Причина, заставлявшая не упоминать о старшей, заключалась в том, что собственный ребенок не вызывал у матери ничего, кроме неприязни.

Кадзуи шел двадцать первый год. В восемнадцать лет она бросила школу и сбежала из дома с мужчиной старше себя и с тех пор не подала ни единой весточки. И вот теперь после трехлетнего отсутствия дочь вернулась. Йоси шумно вздохнула-к естественному облегчению при виде дочери примешивалась настороженность: какие новые проблемы сулит неожиданный визит. После всего, что уже принес день, ей никак не хотелось каких-то сюрпризов. Она внимательно посмотрела в лицо Кадзуи, стараясь не выдать охватившее ее беспокойство.

Выкрашенные в каштановый цвет прямые волосы спадали почти до пояса, а рядом с Кадзуи стоял, вцепившись в эти самые волосы и вытаращив на Йоси большие темные глаза, маленький мальчик. Наверное, тот ребенок, слухи о котором дошли до нее года два назад, ее первый внук. Малыш был полной копией своего никчемного папаши и не вызывал никаких симпатий: худенький, бледный, с засохшей на щеке полоской соплей. Отец мальчишки был безнадежным неудачником, болтавшимся без дела по кварталу, не способным удержаться на работе, и вот теперь его сын смотрел на Йоси с таким видом, как будто знал, о чем она думает.

— Где же ты была все это время? — спросила Йоси. — Даже ни разу не позвонила, а теперь вот объявилась и хочешь, чтобы я еще радовалась?

Возможно, получилось резче, чем хотелось бы, но у нее уже не было сил ни на нежности, ни на злость. По-настоящему беспокоило Йоси только то, что ее вторая дочь может закончить так же, как старшая сестра. Если Кадзуи вернулась навсегда, то рано или поздно Мики обязательно попадет под ее влияние.

— Что ты хочешь этим сказать? «Где ты была?» Дочь вернулась домой, где не была три года, и это все, что ты можешь спросить? А где «добро пожаловать домой»? Где «как я рада тебя видеть!» Посмотри — перед тобой твой внук!

Высокие и тонкие как ниточки брови — такие Йоси часто видела у школьниц — поднялись еще выше и драматически изогнулись. Кадзуи все еще старалась следовать моде тинейджеров, но тяжелая жизнь уже наложила на ее лицо заметные следы. Впрочем, и одежда выглядела не лучше — дешевые, поношенные и даже немного засаленные тряпки.

— Мой внук? Я даже не знаю, как его зовут, — с неприязнью ответила Йоси.

— Исси. Ну, как того дизайнера.

— Никогда о нем не слышала.

— Отлично! Так-то ты меня встречаешь! И это после трех лет разлуки! — Тон дочери становился все более агрессивным, что напомнило Йоси старые, но отнюдь не добрые времена. — Да и вообще, что это с тобой? Выглядишь хуже некуда.

— Я работаю в ночную смену.

— И что, только возвращаешься домой?

— Нет, заходила к подруге.

Она лишь теперь вспомнила о мешках, которые принесла с собой домой. Йоси подняла тяжелый черный пакет и быстро отнесла его в кухню.

— Когда же ты спишь? Будешь так много работать, долго не протянешь, — с притворной заботой сказала Кадзуи.

Йоси хорошо помнила, как старшая дочь отказывалась присматривать за бабушкой — в этом отношении Мики уже пошла по ее стопам, — что и послужило одной из причин того, что она ушла из дома. Да только что толку ворошить старое… Ну почему мир устроен так, что все неприятности, проблемы и трудности обрушиваются на человека разом? Йоси всегда, при любых обстоятельствах, старалась оставаться терпеливой и сдержанной, но вынести спокойно и покорно свалившуюся на голову беспутную дочь, эту грубую и ленивую неряху, было выше ее сил.

— А кто же, по-твоему, будет присматривать за твоей бабушкой? Если я перейду на дневную работу, она будет оставаться совсем одна. Тебе ведь нет до этого никакого дела, верно? Ты никогда пальцем не шевельнула, чтобы помочь мне.

— Ладно, перестань. — Кадзуи недовольно поморщилась. — Хватит.

— Если я работаю в ночную, то только потому, что другого выхода нет. Кстати, как она там?

Йоси заглянула в заднюю комнату. Утром она уехала к Масако, едва успев покормить свекровь завтраком и сменить подкладку, и сейчас ею вдруг овладело беспокойство. В комнате было полутемно, и старуха лежала очень тихо, но явно не спала и, похоже, прислушивалась к разговору.

— Извините, я припоздала, — бросила в ее сторону Йоси.

Больная фыркнула, потом раздраженно протянула:

— Где ты была? Я уж подумала, что меня оставили умирать.

В ней вдруг всколыхнулась злость. Почему все такие эгоисты? Почему думают только о себе? Или считают, что я робот?

— Вот и прекрасно! Уж я бы не расстроилась! — закричала она. — Если бы ты протянула ноги, я бы разрезала тебя на кусочки и выбросила вместе с мусором! И начала бы с головы!

И тут же, словно уже давно ждала чего-то в этом роде, старуха расхныкалась, громко и жалобно, хотя и без слез. Вероятно, не сумев выдавить их из себя, она добавила пару строчек из сутры — ради того же эффекта.

— Вот ты и показала свое настоящее лицо, — ныла больная. — Теперь мы знаем, какая ты на самом деле. Жестокая! Только с виду такая тихая и добрая, а в душе — чистое зло. Господи, я живу под одной крышей с дьяволом!

А мы знаем, кто на самом деле ты, подумала Йоси, с затухающей яростью глядя на выцветший цветочный рисунок, украшавший тонкое летнее одеяло. Впрочем, злость быстро спала, и она уже жалела о собственной несдержанности. Зачем все это? И почему? Похоже, случившееся сильно на нее повлияло. А виновата Масако, которая вовлекла ее в эту грязную историю. Хотя нет, виновата прежде всего Яои, убившая собственного мужа. Но виновата и она сама, потому что из-за денег согласилась помочь им. Да, вот в чем главная причина: все из-за того, что у нее нет денег.

Кадзуи, молча слушавшая перебранку двух женщин, подняла голову.

— Хватит вам. Что толку кричать друг на друга, если это все равно ничего не решит.

— Тут ты права, — устало согласилась Йоси, физически ощущая, как уходит напряжение, и вернулась в гостиную, что, впрочем, не спасло ее от стонов и причитаний старухи.

— Я уже сменила подкладку, — сказала Кадзуи, решившая, похоже, взять на себя роль умиротворителя.

— Неужели? Спасибо.

Йоси села к столу. На полу валялись разбросанные мальчиком крошечные игрушечные машинки. Она раздраженно собрала в кучку миниатюрные «скорые» и полицейские патрульные и задвинула их под стол. Ребенок, к счастью, ничего не заметил, потому что ушел играть в комнату Мики.

— Ты обращалась к кому-нибудь за помощью? — спросила Кадзуи. — К городским властям? Они могли бы присылать кого-то, у них же есть для этого специальная служба.

— Я узнавала, но все, на что можно рассчитывать, это три часа в неделю. За это время и покупки сделать не успеешь. — От усталости и недостатка сна разболелась голова, но Йоси все же собралась и заставила себя задать вопрос, который вертелся в голове с самого начала. — Так все же зачем ты вернулась?

— Ну… — Кадзуи медленно облизала губы, и Йоси сразу вспомнила, что дочь делала так всегда, когда собиралась соврать. — Отец Исси отправился в Осаку. Нашел там работу. Я тоже собираюсь подыскать себе что-нибудь. Вот и подумала, что, может, ты одолжишь мне немного денег.

— У меня нет денег. Если он уехал в Осаку, то почему вы здесь? Почему не поехали с ним? Почему вы не живете вместе?

— Да потому что я не знаю, где он, — ответила, глядя в сторону, Кадзуи.

Йоси молча уставилась на дочь. Так вот в чем дело. Он сбежал от нее, бросил, и она приползла домой вместе со своим ребенком. Но как жить впятером в крохотном доме, где и троим едва хватает места?

— Раз уж собралась работать, то почему бы тебе не отдать его в детский сад? — спросила она, чувствуя что-то похожее на панику.

— И отдам, но только сейчас мне нужны деньги. Хотя бы немного. — Кадзуи протянула руку. — Пожалуйста. Ты же наверняка что-то откладываешь. Я тут поговорила с соседкой, пока ждала тебя, так вот она сказала, что эти старые дома скоро снесут, а на их месте построят новую многоэтажку. Может быть, тогда и мы могли бы жить с вами?

— А что же мне делать, пока они будут строить?

— Мама, пожалуйста! — вскрикнула дочь. — Ты получаешь пособие и зарплату, а Мики могла бы и подработать. И нас они тоже обязаны как-то обеспечить. Пожалуйста! Мне даже не на что купить Исси гамбургер!

В ее голосе появились жалобные нотки, в глазах заблестели слезы. Мальчик вышел из комнаты Мики и с удивлением уставился на плачущую мать. Йоси опустила руку в карман и вынула деньги, которые взяла из бумажника Кэндзи, двадцать восемь тысяч йен.

— Вот, возьми. На ближайшее время должно хватить. У меня самой ничего нет — пришлось занимать, чтобы заплатить за школьную экскурсию.

— Ты просто спасла мне жизнь, — сказала Кадзуи, убирая деньги во внутренний карман. Получив то, ради чего пришла, она не стала задерживаться и поднялась. — Ладно, я иду искать работу.

— Где ты живешь? — спросила Йоси.

— В Минами-Сендзю, но это очень далеко, а если ездить на поезде, то никаких денег не хватит.

Она вышла в прихожую, сунула ноги в дешевые сандалии на пробковой подошве и открыла дверь.

— А что делать с ним? — крикнула вслед дочери Йоси.

Кадзуи нехотя повернулась.

— Мне неприятно просить, но не могла бы ты присмотреть за ним какое-то время?

— Нет, подожди…

— Пожалуйста! Я скоро вернусь и заберу его.

Кадзуи говорила так, словно речь шла о каком-нибудь чемодане. Она переступила порог, и мальчик, только теперь поняв, что мать уходит, впервые открыл рот.

— Мама, куда ты?

— Исси, будь хорошим мальчиком и слушайся бабушку. Я скоро приду.

Дверь закрылась. Йоси молчала. С самого начала она подозревала, что дело закончится чем-то в этом роде, так что особенно не удивилась. Судя по тому, с какой легкостью и быстротой Кадзуи покинула дом, никакой вины она за собой не чувствовала. Просто пришла, оставила то, что сковывало ее свободу, в грязном, неуютном домишке, и поминай как звали. Вот бы и мне так, с завистью подумала Йоси.

— Мама, мама, — заныл мальчик, роняя игрушку.

— Иди сюда, бабушка возьмет тебя на колени, — сказала Йоси, протягивая к нему руки.

— Нет! — взвизгнул малыш и, с недетской силой оттолкнув ее, в слезах бросился на пол.

Между тем из задней комнаты по-прежнему доносились всхлипы больной старухи.

Когда же это все закончится? — спрашивала себя Йоси, снова собирая рассыпанные по татами игрушки. Убрав их, она легла, закрыла глаза и прислушалась. Мальчик вскоре притих и только негромко бормотал что-то себе под нос. По-видимому, он уже привык оставаться с чужими людьми, но все равно Йоси не чувствовала в себе жалости к несчастному ребенку. Ей было жаль себя. Она вдруг поняла, что по щекам катятся слезы. Хуже всего было то, что она так бездумно отдала дочери деньги, которые взяла из бумажника бедняги Кэндзи. Йоси знала, что пересекла некую запретную черту и что возврата уже нет — возможно, что-то похожее почувствовала и Яои, когда убила мужа.

Несмотря на бурные протесты Мики, Йоси удалось оставить мальчика дома и даже вовремя приехать на фабрику. Масако ожидала ее в комнате отдыха. Некоторое время обе женщины стояли молча. Не выражавшее никаких чувств лицо Масако словно превратилось в суровую маску. Может быть, это и есть настоящая Масако, думала Йоси, с некоторым страхом глядя на подругу. Впрочем, сама она, наверное, выглядела нисколько не лучше.

— Как себя чувствуешь? — спросила наконец Масако.

Выражение ничуть не изменилось, но голос прозвучал мягко.

— Ужасно, — ответила Йоси, зная, что ничего не может объяснить.

Да и нелегко признаться, что к тебе вдруг пожаловала непутевая дочь, что она забрала у тебя последние деньги и ушла, подбросив трехлетнего ребенка.

— Поспала? — Масако всегда задавала только короткие, по существу, вопросы. Поспать не удалось, но Йоси все же кивнула. — А мешки?

— Выбросила по пути сюда.

— Спасибо. Я знала, что ты справишься. Меня беспокоит Кунико.

— Понимаю.

Йоси огляделась по сторонам. До начала смены оставалось совсем немного времени, а их сообщница так и не появилась.

— Ее здесь нет, — подтвердила Масако.

— Должно быть, не смогла. Не у каждого такие крепкие нервы…

— Боюсь, придется ее навестить.

— Пожалуй.

— По-моему, она немного меня боится, — добавила Масако.

— Нельзя допустить, чтобы Кунико проболталась, — заметила Йоси, рассеянно глядя на автомат с водой, извещавший о том, что у него нет мелочи.

Если кто-то узнает, им всем конец. По спине пробежал холодок страха. Замигала сигнальная панель.

— Но она ведь тоже участвовала, так что, думаю, в полицию не побежит. С другой стороны, Кунико слаба, а это всегда опасно.

Масако замолчала. На лбу явственно проступили две глубокие морщины.

— Ладно, решай сама, — сказала Йоси и тут же, не удержавшись, добавила: — Как ты думаешь, Яои сможет раздобыть деньги?

Вообще-то она привыкла всегда и во всем, на работе и дома, рассчитывать только на себя, но сейчас ей хотелось переложить проблемы на плечи подруги. Если Масако возьмет все на себя, ей не о чем будет беспокоиться, кроме как о деньгах.

— Мы уже договорились. Она попросит у родителей. А завтра обратится в полицию. Напишет заявление.

Женщины еще перешептывались, когда с ними поздоровался один из проходивших мимо бразильских рабочих. Кто-то из его предков был, наверное, японцем, но телосложение выдавало в молодом человеке чужака. Йоси ответила на приветствие, но Масако явно умышленно сделала вид, что не заметила его.

— Зачем ты с ним так? — Йоси укоризненно покачала головой, огорченная грубостью подруги.

— Как?

— Могла бы сказать пару слов.

Она посмотрела вслед парню, который, постояв несколько секунд в замешательстве, скрылся в раздевалке. Масако не ответила и тут же сменила тему.

— Знаешь, где живет Кунико?

— Нет, но, по-моему, где-то в Кодайре.

Масако прикрыла глаза, и Йоси представила, как в голове у подруги разворачивается карта города и появляется план действий. Для нее это просто работа, подумала она. Работа, которую надо сделать быстро и хорошо. Впрочем, Йоси тут же одернула себя, напомнив, как быстро она сама подавила угрызения совести, когда речь зашла о деньгах. Ей стало так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Знаешь, — прошептала она, — мы все катимся прямиком в ад.

— Ты права. — Масако невесело усмехнулась и кивнула. — Это то же самое, что съезжать с горки без тормозов.

— Хочешь сказать, что остановиться уже невозможно?

— Нет, остановка будет… когда во что-нибудь врежешься.

«Во что же врежемся мы? — подумала Йоси. — Что ожидает нас за поворотом?» Она невольно передернула плечами.

Вороны

1

Яои чистила на кухне картошку к обеду, когда в окно вдруг ударил луч света. Она вскинула руку, защищая глаза, и тут же отвернулась. Каждый год, летом, в самые длинные дни, наступал короткий период, когда клонящееся к закату солнце заглядывало на несколько минут через окно в ее кухню. Сейчас Яои сочла появление солнца знаком того, что боги обратили на нее свое внимание. Свет был такой яркий, что напоминал луч лазера, направленный некими высшими силами специально для того, чтобы выжечь в ней все плохое — то есть фактически убить ее, потому что смерти Кэндзи желала не только ее душа, но и каждая клеточка тела.

И все же эти мысли обитали только в небольшой части сознания; в целом же оно успешно убеждало ее в том, что Кэндзи просто исчез, растворился во тьме, после того как они положили его тело в машину Масако. Когда дети спрашивали об отце, Яои часто затруднялась с ответом, ловя себя на том, что и сама плохо представляет, что случилось с ним там, в густом мраке ночи. Прошло всего лишь три дня, но — по каким-то непонятным ей причинам — воспоминание о том, как она задушила мужа, становилось все слабее и бледнее.

Все еще избегая солнечного света, Яои задернула хлопчатобумажные занавески и на мгновение остановилась, закрыв глаза, чтобы они привыкли к полутьме. Она старалась занять себя домашней работой, уходом за детьми, чем угодно, чтобы только не думать и не вспоминать, но тревога не проходила, и в голове как будто постоянно возникали и лопались пузырьки беспокойства. В данный момент самый большой, только что появившийся пузырь имел вполне определенное имя: Кунико.

Кунико появилась у нее накануне, во второй половине дня, и, разумеется, как снег на голову.

— Яои?

Она узнала голос по интеркому и открыла дверь. На Кунико было короткое белое мини-платье без рукавов и белые же босоножки на высоком каблуке. Модный наряд, однако, никак не смотрелся на бледном, дряблом теле.

— Кунико? — пробормотала она, удивленная неожиданным визитом.

Хотя детей дома и не было, Яои все же не горела желанием приглашать нежданную гостью в дом.

— А ты очень хорошо выглядишь, — заметила Кунико, театрально поднимая брови.

Тон был явно рассчитан на то, чтобы ясно дать понять — ей все известно. У Яои вдруг возникло неприятное ощущение, как будто она съела что-то несвежее. Впрочем, учитывая обстоятельства, этого, наверное, и следовало ожидать.

— Спасибо. Я могу тебе чем-то помочь? — Она все еще стояла у порога. — Что-то случилось?

— Ну, тебя уже несколько дней нет на работе, вот я и решила заглянуть, узнать, как ты.

— Очень любезно с твоей стороны.

Интересно, что она задумала? Кунико вовсе не относилась к числу заботливых подруг, готовых пожертвовать свободным временем ради бесцельного визита. Яои попыталась прочитать что-то в ее глазах, но увидела лишь густую черную линию контурного карандаша. Между тем гостья взялась за ручку двери, показывая, что не намерена уходить с пустыми руками, и совершенно игнорируя очевидное нежелание хозяйки впускать ее в дом.

— Не против, если я войду?

Выбора не оставалось, и Яои отступила в сторону. Едва войдя в прихожую, Кунико с нескрываемым любопытством огляделась.

— Так это здесь ты его убила? — спросила она, понизив голос до драматического шепота.

— Что?!

Кунико посмотрела ей прямо в глаза.

— Я спросила, здесь ли ты убила своего мужа.

На фабрике она всегда играла роль младшей подруги и разговаривала почтительным тоном, но сейчас, стоя перед изумленной и обескураженной Яои с неприятной ухмылкой на губах, казалась совсем другим человеком.

— Я не понимаю, о чем ты, — пробормотала наконец Яои, чувствуя, как потеют от страха ладони.

— Не изображай передо мной дурочку. И не забывай, что это я распихала по мешкам его вонючие куски, а потом развезла их по всему городу.

Силы вдруг покинули Яои. «Жаль, что здесь нет Масако, — с горечью подумала она, — посмотрела бы, к чему привело ее решение довериться этой женщине». Тем временем Кунико сбросила босоножки и прошлась по деревянному полу босыми ногами.

— Так где это случилось? Здесь? Знаешь, в газетах все время печатают фотографии с мест преступлений. Говорят, после убийства ненадолго остается что-то вроде ауры.

Гостья и не догадывалась, что стоит на том самом месте, где расстался с жизнью Кэндзи. Собрав остатки решимости, Яои встала перед ней, твердо решив, что не пропустит гостью дальше.

— Зачем ты пришла? Только не говори, что просто так, от нечего делать.

— Жарко. Почему ты не включаешь кондиционер? — Отодвинув хозяйку в сторону, Кунико, не дожидаясь приглашения, прошла в маленькую гостиную. Яои не включала кондиционер из экономии, и в комнате действительно было душно. — От этого богатым не станешь.

Яои с опозданием подумала о том, что окна открыты и разговор может легко стать достоянием соседей, а потому поспешно включила кондиционер и стала закрывать окна. Расположившись на диване, поближе к потоку прохладного воздуха, Кунико с интересом наблюдала за суетящейся подругой. На лбу у нее уже выступили крупные капли пота.

— А теперь говори, зачем пришла.

Яои не стала садиться, а остановилась в паре шагов от дивана, скрестив руки на груди.

— Должна признать, ты меня шокировала, — едва ли не с презрением сказала Кунико. — Такая аккуратная, такая чистюля, такая умница, и на тебе — взяла да и убила мужа. То есть, конечно, в душу никому не залезешь, но все-таки… прикончить отца своих детей… это что-то, верно? А что будешь делать, если они когда-нибудь узнают о том, что мамочка задушила их дорогого папочку? Ты об этом подумала?

— Хватит! Прекрати! Я не хочу об этом слышать! — закричала Яои, закрывая ладонями уши.

Кунико проворно вскочила с дивана и схватила ее за руку. Пальцы у нее были влажные. Яои попыталась вырваться, но Кунико была значительно сильнее.

— Ты, может, и не хочешь, но придется. Понятно? Я заставлю тебя выслушать. Я держала куски твоего мужа точно так, как сейчас держу тебя, и запихивала их в мешки для мусора. Ты хоть представляешь себе, каково это? Представляешь?

— Да… представляю… — пробормотала Яои.

— Нет, не представляешь!

Кунико схватила ее за другую руку.

— Перестань! — взмолилась Яои, но влажные пальцы сжимались все сильнее.

— Ты ведь знаешь, что они с ним сделали? Знаешь? Они разрезали его на куски! Знаешь, что это такое? Знаешь, как это было трудно? Ты ведь почти и не видела его после того, как убила. А я… я видела. И только богу известно, сколько раз меня выворачивало наизнанку от одного его вида… запаха… всего! Ужасно! Ужасно! Я не забуду это до конца жизни, до самого последнего дня.

— Пожалуйста, пожалуйста, хватит! Не надо больше! — просила Яои.

— Не надо больше? Но ведь это еще не все, и я заставлю тебя услышать остальное! Думаешь, я сделала это потому, что должна тебе что-то? Оказала любезность? Посочувствовала?

— Мне очень жаль, — пробормотала Яои, бессильно опускаясь на пол и сжимаясь в комок, как побитая собачка.

Кунико наконец разжала пальцы и презрительно рассмеялась.

— Ладно, я пришла сюда не для этого. Мне нужно знать, действительно ли ты собираешься расплатиться со мной и Йоси.

— Да… конечно… я заплачу вам.

Так вот почему она здесь. Яои перевела дыхание. Ее гостья подошла к кондиционеру и подставила ладони под струю воздуха. Наблюдая за ней, Яои подумала, что Кунико наверняка врала, когда говорила, что ей двадцать девять. Определенно больше. Может быть, даже больше, чем самой Яои. А если женщина обманывает подруг в такой мелочи — она никудышная подруга.

— Когда? — спросила Кунико.

— У меня сейчас нет денег. Я собираюсь занять у родителей, а на это нужно время.

— И я действительно получу сто тысяч йен?

— Масако сказала, что так… — Яои пожала плечами. — Что-то вроде этого.

Услышав имя Масако, Кунико положила руки на свой кругленький животик и недовольно поморщилась.

— И сколько же ты собираешься заплатить ей?

Голос ее вдруг огрубел почти до хрипоты.

— Она сказала, что ей ничего не нужно.

— Что-то я ее не понимаю. — Кунико недоверчиво покачала головой. — Кем она себя мнит? Откуда такое высокомерие?

— Но без нее…

— Да-да, знаю, — нетерпеливо прервала ее Кунико. — И все равно… Вот что, ты не могла бы дать мне больше? Скажем, пятьсот тысяч?

Яои с усилием сглотнула. Как реагировать на столь неожиданное требование?

— Я… у меня нет сейчас таких денег.

— Когда будут?

— Нужно поговорить с отцом. Это займет пару недель, может быть больше. И я не смогу выплатить всю сумму сразу. Только частями.

Она не хотела брать на себя никаких обязательств. Что, если Йоси, узнав о требованиях Кунико, попросит столько же и для себя?

— Ладно, — подумав, согласилась Кунико. — Детали можно будет уточнить позже. А пока подпиши, пожалуйста, вот это.

Она достала из виниловой сумочки какой-то документ и положила его на обеденный стол.

— Что это? — с опаской спросила Яои.

— Поручительство.

Кунико пододвинула стул, села и закурила сигарету с ментолом. Яои поставила перед ней пепельницу и неуверенно взяла бумагу. В документе шла речь о кредите, выданном неким «Центром миллиона потребителей» под сорок процентов годовых. В напечатанном мелким шрифтом примечании говорилось об «общей ответственности» и еще о чем-то столь же мало понятном. Графа «поручитель» оставалась пустой. Сделанный карандашом кружок указывал, где именно Яои должна поставить подпись.

— А почему ты хочешь, чтобы я это подписала?

— Мне просто нужно чье-то имя. Не беспокойся, тебе ничто не угрожает. Ты просто выступаешь поручителем. Мой муж тоже исчез, так что его надо кем-то заменить. Теперь мы с тобой вроде как в одной лодке. Мне сказали, что подойдет любой… даже убийца.

Яои нахмурилась.

— Твой муж исчез? Как это? Что ты имеешь в виду?

— Не твое дело. Но я, по крайней мере, никого не убила.

Кунико ухмыльнулась.

— Но… я не знаю…

— Послушай, ты не берешь на себя никаких финансовых обязательств. Это же пустая формальность. Главное — чтобы ты заплатила мне пятьсот тысяч. Ну давай же, подписывай.

Поддавшись ее напору и желая как можно скорее избавиться от нахальной гостьи — в конце концов, дети должны вот-вот вернуться, — Яои подписала документ.

— Вот, возьми.

— Спасибо, — сказала Кунико и, потушив недокуренную сигарету, поднялась. Яои проводила ее в прихожую. Надев босоножки и уже открыв дверь, Кунико обернулась, как будто забыла что-то важное. — А как это у тебя получилось? Что ты чувствовала? Легко убить человека?

Яои молчала, глядя на белое платье Кунико с проступающими на нем пятнами пота. Только сейчас, слишком поздно, она поняла, что стала жертвой самого обычного шантажа.

— Так как оно было? — не унималась Кунико.

— Не знаю, — прошептала Яои.

— Знаешь, знаешь. Расскажи. Ну же.

— Тогда я думала только о том, что он это заслужил, — едва слышно прошептала Яои. Не сводя с нее глаз, Кунико сделала шаг назад, оступилась и, чтобы не упасть, ухватилась за край шкафа. — Это произошло здесь. На этом самом месте. Яои постучала ногой по полу. Глаза у Кунико расширились, она попятилась, и Яои поняла: то, что она совершила, напугало даже ее толстокожую гостью. Но какой же бесчувственной стала она сама!

— Когда собираешься на работу? — спросила Кунико, выпрямляясь и пытаясь вернуться в прежнюю роль.

— Не знаю. Хотела бы поскорее, но Масако считает, что мне лучше оставаться пока дома.

— Масако, Масако, Масако! Вы двое, случайно, не лесбиянки?

Кунико повернулась и, не говоря больше ни слова, вышла из дома.

«Убирайся, свинья!» — подумала Яои, провожая ее взглядом с того самого места, где три дня назад задушила собственного мужа.

Она закрыла дверь, вернулась к телефону и позвонила Масако. Ей хотелось обсудить случившееся, но когда из трубки послышались гудки, она положила ее на рычаг. Подруге вряд ли понравится, что она совершила очередную глупость, подписав поручительство.

В тот день она так больше ни с кем и не поговорила. Но сегодня ситуация предстала уже в другом свете. Пусть Масако злится, пусть ругается, но рассказать о визите Кунико все равно нужно. Положив картофелину в чашку с водой, Яои подошла к телефону. Она уже начала набирать номер, когда запищал интерком. Вздрогнув от неожиданности, Яои поспешила в гостиную. Неужели снова Кунико? Однако хриплый голос в трубке явно принадлежал мужчине.

— Извините, госпожа. Я из полицейского участка Мусаси-Ямато.

— О? Да? — только и смогла выдавить из себя Яои.

Сердце уже гулко колотилось в груди.

— Это вы, госпожа Ямамото? — спросил мужчина.

Несмотря на его вежливый тон, ее охватила паника. Почему полиция объявилась так рано? Что случилось? Может быть, Кунико вчера отправилась сразу в полицию и обо всем рассказала? Тогда все кончено! Она бросила взгляд на заднюю дверь и едва справилась с желанием выскочить из дома и бежать, бежать, бежать… — У меня к вам несколько вопросов, госпожа Ямамото.

— Да, иду, — ответила Яои и направилась в прихожую.

Открыв дверь, она обнаружила немолодого, с начавшими седеть волосами мужчину в слегка помятом костюме и с переброшенным через руку плащом. Это был инспектор Игути из ближайшего полицейского участка.

— Значит, ваш муж все еще не вернулся? — спросил он.

Яои уже встречалась с этим человеком, когда ходила подавать заявление в отдел по розыску пропавших без вести. Чиновник, в обязанности которого входил прием заявлений, отсутствовал, и Игути любезно объяснил ей, что и как надо написать. К тому же именно Игути разговаривал с ней в первый раз по телефону, так что Яои успела немного привыкнуть к нему.

— Нет, еще не вернулся, — ответила она медленно, старательно контролируя голос, чтобы в нем не прозвучали нотки волнения и беспокойства.

— Понятно. — Любезная улыбка вдруг сползла с лица Игути, и оно стало серьезным. — Боюсь, у меня не очень хорошие новости. Сегодня утром в парке Коганеи обнаружены куски человеческого тела.

Он еще не договорил, как голова у Яои закружилась, словно из нее отхлынула вся кровь. Она ухватилась за дверь, уже абсолютно уверенная, что все кончено, что сейчас ее арестуют. Однако инспектор Игути принял ее панику за вполне естественный шок.

— Ну-ну, успокойтесь, — поспешно добавил он. — Мы еще не знаем наверняка, ваш ли это муж. Сейчас идет проверка всех, кто числится в нашем списке пропавших.

— Вот как… понятно.

Яои попыталась улыбнуться, однако из этого ничего не получилось. В глубине души она знала — нашли Кэндзи. Паника лишь отступила, но не ушла.

— Вы не станете возражать, если мы зайдем к вам ненадолго? — Не дожидаясь ответа, Игути распахнул дверь пошире и одним движением проскользнул мимо нее в прихожую. И только тогда Яои увидела стоявших все это время за его спиной нескольких полицейских в форме. — Здесь темно.

Шторы были завешены, чтобы не пропустить яркий летний свет, так что зашедший с улицы человек оказывался как бы в полутьме. Чувствуя себя как будто виноватой в чем-то перед ним, Яои поспешила развести занавески. Солнце опускалось к горизонту, и его лучи окрашивали потолок в ярко-красный цвет.

— У нас окна выходят на запад, — словно оправдываясь, сказала она.

Игути задумчиво смотрел на мокнущую в миске картошку.

— Здесь должно быть жарко. — Он достал из кармана платок и вытер влажное лицо. Яои включила кондиционер и стала закрывать окна, как делала, когда приходила Кунико. — Пожалуйста, не беспокойтесь, — сказал инспектор, внимательно оглядывая комнату.

Когда его взгляд остановился наконец на Яои, у нее появилось ощущение, что инспектор смотрит на ее живот, то место, где сохранилось последнее напоминание об их с Кэндзи схватке. Она знала, что не должна позволить им увидеть синяк, и, обхватив себя руками, отошла в сторону, где замерла в ожидании.

— Вы не могли бы сказать, к какому дантисту ходил ваш муж? — спросил Игути. — И еще, если вы, конечно, не возражаете, мы хотели бы снять отпечатки пальцев и ладоней.

— Он пользовался услугами доктора Харады. Это через дорогу от вашего участка, — чуть слышно ответила Яои.

Игути кивнул и записал что-то в блокнот. Между тем пришедшие с ним люди столпились в прихожей, ожидая распоряжений.

— У вас есть стакан или какой-то другой предмет, которым в последнее время пользовался ваш муж? — спросил инспектор.

— Да.

Не чувствуя под собой ног, Яои провела гостей в ванную и показала на разложенные на полочке вещи Кэндзи. Полицейские тут же взялись за дело, рассыпая повсюду белый порошок для обнаружения отпечатков пальцев. Вернувшись в гостиную, она с удивлением обнаружила Игути у окна.

— У вас маленькие дети? — спросил он, указывая взглядом на стоящий во дворе трехколесный велосипед.

— Да, два мальчика, трех и пяти лет.

— Они, наверное, вышли погулять?

— Нет, я вожу их в детский сад.

— Так вы работаете? Где?

— Раньше я работала кассиром в супермаркете, а теперь на фабрике готовых завтраков, в ночную смену.

— В ночную смену? Должно быть, нелегко, — сочувственно заметил он.

— Нелегко, — согласилась Яои, — но я успеваю выспаться днем, пока дети в саду.

— Да, понятно. Насколько я знаю, сейчас такое не редкость… — Игути помолчал, потом вдруг спросил: — А это ваш кот?

Яои выглянула в окно и увидела Милка, притаившегося за колесом велосипеда. Кот смотрел в сторону дома, его белая гладкая шерстка за время бродяжничества свалялась и стала серой от грязи.

— Да, наш.

— Не хотите его впустить? — спросил инспектор, вероятно чувствовавший себя виноватым, — ведь это из-за него хозяйка закрыла все окна и включила кондиционер.

— Нет, ему нравится гулять, — пробормотала она, злясь на упрямое животное.

Игути пожал плечами и посмотрел на часы.

— Вам, наверное, пора идти за детьми.

— Да… Кстати, — добавила Яои, решившись задать вопрос, который не выходил у нее из головы, — что такое отпечаток ладони?

— На ладони есть узор, как и на подушечках пальцев, — объяснил инспектор. — На обнаруженном в парке теле никаких отпечатков пальцев не найдено, похоже, их удалили, но есть отпечаток ладони, который, возможно, пригодится для идентификации. Надеюсь, это не ваш муж, но все же обязан сказать, что группа крови и возраст совпадают.

— Вы сказали, что тело было… расчленено? — шепотом спросила Яои.

— Да. — Игути кивнул и продолжал уже более официальным тоном: — В парке найдено пятнадцать отдельных частей, каждая примерно такого размера. — Он показал руками. — Вместе взятые, они составляют примерно одну пятую веса всего тела. Сейчас там идут поиски остального. Нашли, в общем-то, случайно, из-за ворон.

— Из-за ворон? — растерянно переспросила Яои.

— Да, женщина, работающая в парке, перебирала мусор, рассчитывая найти что-то съедобное, чтобы покормить птиц, и случайно наткнулась на мешки. Если бы не это, их вряд ли бы когда-то нашли.

— Если это Кэндзи, — проговорила Яои, изо всех сил стараясь сдержать подступающую дрожь, — то зачем кому-то так поступать с ним?

Оставив ее вопрос без ответа, Игути задал свой.

— У вашего мужа были в последнее время какие-то крупные неприятности? Может быть, он занял у кого-то крупную сумму денег?

— Мне об этом ничего не известно.

— Когда он обычно возвращался домой после работы?

— Случалось по-всякому, но он всегда приходил до того, как я уходила на фабрику.

— Он играет или захаживает в бары?

Яои вспомнила, что Кэндзи упоминал о том, что проиграл деньги в баккара, однако решила не говорить об этом.

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Хотя в последнее время он, пожалуй, стал выпивать чаще, чем раньше.

— Прошу прощения, что спрашиваю об этом, но вы часто ругались?

— Не сказала бы, что часто. По крайней мере не чаще, чем другие. Он был… то есть… Кэндзи хорошо относится к детям, он хороший муж.

Яои замолчала, кляня себя за допущенную оплошность. Как глупо говорить о нем в прошедшем времени. Ей вдруг подумалось, что Кэндзи действительно был хорошим отцом, и на глаза навернулись слезы. Смущенный столь очевидным проявлением эмоций, инспектор со вздохом поднялся.

— Извините. Если окажется, что это ваш муж, боюсь, мы будем вынуждены пригласить вас в участок.

— Понимаю.

— Но давайте надеяться на лучшее. У вас еще такие маленькие дети…

Яои заметила, что Игути снова посмотрел на велосипед. Милк все так же прятался за колесом.

Как только они ушли, Яои схватила трубку и уже без всяких колебаний позвонила Масако.

— Что случилось? — сразу спросила та, поняв по тону подруги, что она очень взволнована. Яои коротко рассказала о находке в парке. — Это Кунико, — обреченно сказала Масако. — Я, наверное, тронулась рассудком, когда доверила важное дело такой, как она. Но кто бы мог подумать… Надо же, стая ворон…

— Что мне теперь делать? — спросила Яои.

— Если они найдут отпечаток ладони, его наверняка опознают. Делать тебе ничего не надо. Веди себя так же — ты ничего не знаешь. Другого варианта нет. Он не вернулся домой; в последний раз ты видела его утром, когда он собирался на работу. Вы не ругались, у вас все было хорошо.

— А если они найдут свидетеля? Если кто-то видел, как Кэндзи возвращался?

В голосе Яои все отчетливее звучали истерические нотки.

— Ты же сама сказала мне, что его никто не видел, — напомнила Масако.

— Да, но…

— Не раскисай. Соберись. Возьми себя в руки. Мы же знали, что такое может случиться.

— А если кто-то видел, как мы переносили его тело в твою машину?

Масако замолчала, как делала всегда, когда задумывалась, но когда заговорила, ее слова звучали не слишком обнадеживающе.

— Если так, то я просто не знаю, что мы будем делать.

— Я сказала, что у нас все было хорошо. И не собираюсь рассказывать, как он меня ударил.

— Разумеется, об этом надо молчать. У тебя есть алиби на ту ночь. К тому же ты не ездишь на машине. У них нет никаких оснований подозревать, что именно ты отвезла в парк его тело. В ту ночь ты, как обычно, отправилась на работу, а на следующее утро, тоже как обычно, отвела детей в сад.

— Правильно. А утром я даже еще разговаривала с какой-то женщиной возле мусорной площадки, — словно убеждая себя в том, что все обойдется, сказала Яои.

— Постарайся успокоиться. На мой взгляд, с моим домом тебя ничего не связывает, и даже если они устроят обыск в моей ванной, то ничего не найдут.

— Ты права. — Яои облегченно перевела дыхание и только тогда вспомнила еще одну причину своего беспокойства. — Послушай, есть еще кое-что. Вчера приходила Кунико и пыталась меня шантажировать.

— О чем ты говоришь?

— Ей мало ста тысяч йен, она хочет получить полмиллиона.

— Это меня не удивляет. Вполне в ее стиле. Сначала все испортила, а теперь еще требует награды.

— И еще. Она заставила меня подписать какой-то документ. Речь идет о кредите.

— Что за документ? Какой кредит?

— Точно не знаю, но, похоже, она взяла кредит в одной из этих контор, которые дают деньги под огромные проценты. Я расписалась в графе «поручитель».

Новость, похоже, застала Масако врасплох, потому что она довольно надолго замолчала. В ожидании ответа Яои уже приготовилась к буре, но, как ни странно, подруга заговорила очень спокойно.

— А вот это уже может стать серьезной проблемой. Если газеты и телевидение сообщат о твоем муже, а потом еще появится и кредитор с договором, в котором стоит твоя подпись, всем станет ясно, что Кунико тебя шантажировала.

— И правда… — пробормотала Яои.

— Но возможно, что они и не обратят внимания на твое имя, ведь ты всего лишь поручитель. Она же не просит, чтобы ты выплатила за нее кредит. Кунико дура, но так далеко даже она не пойдет.

— Даже если бы она и попросила, денег у меня все равно нет, и она это знала, потому и заставила просто подписаться как поручителя.

Вообще-то Яои плохо представляла, что именно хотела от нее Кунико, но спокойный тон Масако убеждал, что все не так уж плохо.

— Я только что подумала, что если труп идентифицируют, то в этом будет хотя бы один плюс, — сказала Масако.

— Какой?

— Ты получишь страховку. Он ведь был застрахован, не так ли?

«Конечно был», — подумала Яои, совершенно ошеломленная этим открытием. У Кэндзи был страховой полис на пятьдесят миллионов йен. Ситуация, только что казавшаяся безнадежной, внезапно резко изменилась.

Она сидела в сгущающейся темноте, все еще держа в руке телефонную трубку, и перебирала в уме новые возможности.

2

Положив трубку, Масако посмотрела на часы — 5.20. Ей не нужно было идти на фабрику, и она не знала, когда вернутся домой сын и муж. Вообще-то не мешало бы отдохнуть, и она собиралась так и сделать, а теперь на горизонте появилась новая опасность. Ситуация развивалась быстро, события следовали одно за другим, и она не успевала среагировать на них. До сих пор все шло гладко, но теперь первоначальный план стал давать сбои, появились ловушки, и достаточно сделать один неверный шаг, чтобы оказаться в глубокой яме, выбраться из которой будет уже невозможно.

Некоторое время Масако сидела на кровати, пытаясь сконцентрироваться. Взяла пульт дистанционного управления и включила телевизор, рассчитывая посмотреть новости, но было еще рано. Может быть, что-то есть в газете? Масако выключила телевизор и стала просматривать разбросанные по дивану листы. То, что она искала, обнаружилось в самом низу третьей страницы: короткое сообщение под заголовком «Расчлененное тело в парке Когунаи». А ведь она уже пролистала газету! Как можно быть такой невнимательной? Вот и еще одно доказательство несобранности. Решив впредь не допускать подобных ошибок, Масако внимательно прочитала сообщение.

Там говорилось, что сегодня утром женщина, работающая в парке уборщицей, обнаружила в мусорной корзине пластиковый мешок с кусками человеческого тела. Прибывшая на место полиция проверила другие мусорные контейнеры и нашла в общей сложности пятнадцать мешков с частями тела взрослого мужчины. Никакой дополнительной информацией газета не располагала, однако, принимая в расчет место обнаружения мешков и их количество, нетрудно было сделать вывод — это те самые мешки, которые взяла с собой Кунико.

Масако вздохнула. Привлечение к опасному делу столь ненадежного человека было большой ошибкой с ее стороны, тем более что она никогда не доверяла Кунико. И что только на нее нашло? Масако поймала себя на том, что грызет ноготь — старая привычка, от которой она, как ей казалось, избавилась. Да, винить некого, кроме себя самой.

Что ж, раз уж полиция нашла мешки, установить личность убитого — дело времени. Время вспять не повернешь, но нужно хотя бы предостеречь Кунико от дальнейших ошибок, даже если для этого придется воспользоваться языком угроз. Скорее сообщить Йоси. Та, наверное, собирается пойти на работу, значит, лучше отправиться к ней прямо сейчас. Обычно Масако и другие брали выходной с пятницы на субботу, а не с субботы на воскресенье, потому что в воскресную смену платили на десять процентов больше, но Йоси, нуждавшаяся в деньгах больше всех, работала почти без выходных.

Масако едва успела поднести палец к желтой пластиковой кнопке звонка, как дверь со скрипом отворилась.

— Привет, — сказала Йоси, появляясь в сопровождении клубов пара.

Судя по аромату, к которому примешивался едва уловимый запах моющего средства, постоянно присутствующий в доме, Йоси готовила суп.

— Не выйдешь на минутку? — шепотом спросила Масако, успев заметить Мики в крохотной комнате справа от прихожей.

Девочка сидела, обхватив колени руками, и неотрывно смотрела на экран телевизора. К гостье она даже не повернулась.

— Конечно, — сказала Йоси, заметно побледнев. — А что? Что-то случилось?

Масако уже заметила, что выглядит подруга смертельно усталой.

— Я подожду.

Небольшой клочок земли у дома был засажен овощами, и внимание Масако привлекли крупные ярко-красные помидоры, которые только чудом держались на прогнувшихся от тяжести ветках.

— Извини, — сказала Йоси, присоединяясь к подруге. — Что тебя так заинтересовало?

— Твои помидоры. У тебя талант к этому делу.

— Я часто думаю, что, если бы позволяло место, выращивала бы собственный рис, — рассмеялась Йоси, обводя взглядом приютившуюся под скатом крыши полоску земли. — Вообще-то они мне порядком надоели, но помидорам, похоже, здесь нравится. Они у меня невероятно сладкие. Возьми с собой. — Она осторожно сорвала особенно крупный плод и вложила его в протянутую руку Масако. Какой он большой и сочный, подумала Масако, хотя и вырос возле жалкого домишки, у изнурившей себя работой женщины. — Так что случилось?

Йоси выжидающе посмотрела на подругу. Масако повернулась к ней.

— Читала вечернюю газету?

— Мы не получаем газет, — немного смущенно ответила Йоси.

— Да? Так вот, они нашли мешки в парке Коганеи.

— В парке Коганеи? Это не мои!

— Знаю. Кунико. В общем, полиция уже приходила к Яои, потому что она написала заявление.

— Они уже знают, что это он?

— Еще нет.

Йоси нахмурилась. Масако заметила, что круги у нее под глазами стали еще темнее, чем накануне вечером.

— Что будем делать? — растерянно спросила Йоси. — Теперь-то все обнаружится.

— Думаю, они установят, что это он.

— Так что же нам делать? — повторила Йоси.

— Ты идешь сегодня на работу?

— Собиралась, — неуверенно ответила Йоси. — А сейчас уже и не знаю… Не хочется быть там одной.

— По-моему, надо пойти. Мы должны вести себя так же, как всегда, как будто ничего не произошло. Как думаешь, кто-нибудь видел, как ты приезжала ко мне в тот день? — Йоси ненадолго задумалась, потом покачала головой. — Так вот, нельзя, чтобы кто-то что-то заподозрил. Сейчас полиция займется Яои, поэтому нельзя допустить, чтобы они узнали о том, что у них с Кэндзи были какие-то проблемы, что он ее бил. Если пронюхают, нас всех ждет…

Она сделала выразительный жест, показав как будто скованные наручниками руки.

— Знаю, — тяжело вздохнула Йоси, разглядывая свои руки, костлявые, огрубевшие от работы.

Взявшийся неизвестно откуда мальчик обхватил ее колени.

— А это еще кто такой? — удивилась Масако.

— Мой внук, — неохотно объяснила Йоси и взяла мальчика за руку, чтобы не убежал.

— У тебя есть внук? Впервые слышу.

Она погладила мальчика по головке, однако от дальнейших расспросов воздержалась. Прикосновение к мягким детским волосам вызвало давно забытое ощущение. Когда-то такие же мягкие волосы были и у ее сына Нобуки.

— Я никогда не говорила, но у меня есть еще одна, старшая дочь. Это ее.

— Ты за ним присматриваешь?

— Присматриваю, — невесело ответила Йоси, с грустью глядя на ребенка.

Мальчик уже тянулся к помидору, который Масако все еще держала на ладони, а получив его, сначала обнюхал и потом приложил к щеке.

— Ешь, он сладкий, — прошептала Масако.

— Знаешь, после того, что случилось, у меня уже нет сил на него.

— Да, с детьми всегда особенно трудно, пока они маленькие.

— Верно. Теперь мне приходится менять пеленки двоим, — рассмеялась Йоси.

Масако задержала на ней взгляд, думая о том, какой груз свалился на несчастную женщину.

— Ладно, я пойду. Если будет что-то новое, заскочу.

— Масако, — остановила ее Йоси, — что ты сделала с головой?

Она спросила тихо, как будто боялась, что мальчик услышит и поймет, но его уже не интересовало ничто, кроме помидора. Прежде чем ответить, Масако оглянулась.

— Закопала. На следующий же день. Ее не найдут.

— Где?

— Тебе лучше не знать.

Она повернулась и направилась к припаркованной в конце улицы машине. Масако уже решила не рассказывать никому о попытке Кунико шантажировать Яои и о страховке Кэндзи. Зачем дополнительные проблемы, сказала она себе, в глубине души сознавая, что поступает так потому, что уже никому по-настоящему не доверяет.

Где-то неподалеку пропела труба — таким образом торговцы тофу привлекали горожан к своему товару, — из открытых окон доносились звон посуды и неразборчивое бормотание телевизоров. Наступил час, когда женщины по всему городу занимаются приготовлением ужина. Масако подумала о своей аккуратной, чистой кухне и о ванной, где было сделано то, что сделано. Ей вдруг пришло в голову, что в последнее время она уютнее чувствует себя в сухой, выскобленной до блеска ванной, чем в домашней, наполненной суетой кухне.

Уже в машине Масако развернула карту и стала искать жилой комплекс Кунико в пригороде Кодайра. Ряды состарившихся деревянных почтовых ящиков в фойе здания украшали детские стикеры и наспех наклеенные объявления, запрещающие рекламным агентам оставлять буклеты порнографического содержания. Имена нынешних жильцов были написаны поверх имен убывших, что указывало на высокий коэффициент оборачиваемости. В некоторых случаях обходились даже без новой таблички — старое имя перечеркивалось маркером, а рядом вписывалось новое. Пройдя вдоль почтовых ящиков, Масако выяснила, что Кунико живет на пятом этаже.

Она поднялась на лифте, столь же древнем, как и почтовые ящики, и, остановившись у двери в квартиру Кунико, нажала кнопку интеркома. Никто не ответил. Судя по тому, что машина стояла возле дома, хозяйка ненадолго вышла, может статься за покупками. Решив подождать, Масако отошла в угол коридора. Возле бледно светившейся флуоресцентной лампы кружились жуки. Некоторые ударялись о лампу и падали на пол. От нечего делать Масако закурила сигарету и принялась считать погибших.

Минут через двадцать появилась Кунико, нагруженная пакетами из ближайшего универсама. Несмотря на жару и влажность, она не изменила себе, одевшись во все черное, и пребывала, похоже, в хорошем настроении, мурлыча что-то себе под нос. Глядя на нее, Масако почему-то подумала о кружащих над парком воронах.

— О! Что ты здесь делаешь? — воскликнула Кунико, заметив стоящую в тени фигуру.

— Надо поговорить.

— Прямо сейчас? О чем?

На ее лице появилась недовольная гримаса.

— Да, сейчас! Благодаря тебе у нас большие проблемы.

Масако выхватила торчащую из прорези газету и сунула ей в лицо. Крышка ящика захлопнулась, и эхо запрыгало по пустому коридору.

— Не понимаю, о чем ты…

Кунико нервно оглянулась.

— Посмотри сама, — прошипела Масако.

Кунико испуганно втянула голову в плечи, торопливо достала ключ и стала возиться с замком.

— У меня там не прибрано, но уж входи — не здесь же разговаривать.

Проследовав за ней в маленькую прихожую, Масако огляделась. Обстановка квартиры, в которой грубое совмещалось с утонченным, как нельзя лучше отражала характер и вкусы хозяйки.

— Надеюсь, ты ненадолго, — с надеждой сказала Кунико, включая кондиционер.

— Не беспокойся, не задержусь. — Масако открыла газету и ткнула пальцем в заметку. Кунико поставила пакеты на пол и пробежала статью глазами. Масако заметила, как задергалась щека под толстым слоем косметики. — Это ведь ты их там оставила, верно? Кому еще могло прийти в голову отнести мешки в парк!

— Мне показалось, лучшего места и не найти.

— Какая же ты тупая! В парках ведь всегда поддерживают чистоту. Я же велела отвезти мешки подальше.

— Ну и что? Это еще не причина, чтобы называть меня тупой.

Кунико надула губы.

— А как еще тебя называть? Из-за твоей глупости полиция уже приходила к Яои.

— Что? Уже?

Обида моментально сменилась испугом.

— Да, уже. Они пока еще не уверены, что это он, но скоро установят наверняка. Завтра ее начнут допрашивать, а там, глазом моргнуть не успеешь, как и до нас доберутся. До нас всех. — Кунико застыла как парализованная, глядя на Масако остекленелыми глазами. — Ты понимаешь, что это значит? Понимаешь? Даже если они арестуют Яои, а мы каким-то чудом останемся в стороне, ты никогда не увидишь денег. — На лице Кунико появилось наконец осмысленное выражение. — Но и это еще не все, — продолжала Масако. — Ты сама себе все испортила. Заставила Яои подписать договор и получила очень серьезную проблему. Тебе мало быть сообщницей убийцы, так ты еще взялась и за шантаж.

— Шантаж?! Я никого не…

— Никого что? Ты ведь угрожала Яои, разве не так?

— Но… Я просто оказалась в безвыходной ситуации, не знала, что делать. Ну, и просто подумала, что она могла бы мне помочь. Мы ведь как бы все заодно, верно? В конце концов, после того, что я для нее сделала…

Она еще бормотала что-то несвязное, не обращая внимания на катящийся по лицу пот, но Масако уже не слушала. Больше всего ее сейчас тревожило то, что кредитор Кунико может пронюхать о страховке. Она сильно сомневалась, что человек, занимающийся такого рода бизнесом, заинтересуется убийством, но если он почует запах больших денег…

— Что ты хочешь этим сказать? Что значит «заодно»? Тебе никогда ни до кого не было дела, кроме самой себя. — Она протянула руку. — Где договор? Дай его мне.

— Но… договора у меня уже нет. Я отдала. — Кунико посмотрела на часы. — Только что.

— Где эта контора? Как она называется?

— «Центр миллиона потребителей». Рядом с вокзалом.

— Понятно. Позвони им. Прямо сейчас. Скажи, что хочешь забрать документ.

В голосе Масако звучала такая недвусмысленная угроза, что Кунико едва не расплакалась.

— Это невозможно.

— Возможно или невозможно, но так надо. Завтра все попадет в газеты и на телевидение, и тогда твой приятель-кредитор обязательно нанесет тебе визит.

— Ладно. — Она с явной неохотой достала из сумочки карточку и сняла трубку телефона. Как и почтовые ящики внизу, он был весь заклеен стикерсами. — Это Кунико Дзэноути. Извините за беспокойство, но я хотела бы узнать, могу ли получить назад договор… Да, я принесла его вам совсем недавно.

Наклонившись к трубке, Масако услышала, как мужчина на том конце провода объясняет, что не может этого сделать.

— Попроси его подождать, — прошептала она, прикрывая микрофон ладонью. — Скажи, что сейчас приедешь.

Послушно исполнив приказание, Кунико повесила трубку и, словно силы вдруг покинули ее, бессильно опустилась на пол.

— Мне обязательно ехать с тобой?

Масако усмехнулась.

— А как ты сама думаешь? Конечно.

— Но почему?

— Ты еще спрашиваешь! Потому что сама заварила кашу.

— Но я же его не убивала! И не я резала его на куски! — визгливо запротестовала Кунико.

— Заткнись! — крикнула Масако, сжимая кулаки и с трудом удерживаясь от того, чтобы не пустить их в ход. Кунико захныкала. — Сколько ты у них взяла?

— Пятьсот тысяч… в этот раз.

Масако кивнула. Она слишком хорошо знала общепринятую процедуру: Кунико, вероятно, хотела взять меньшую сумму, но они, изучив ее кредитоспособность, навязали большую сумму, рассчитывая на то, что с ней клиент не справится. Если дело обстояло именно таким образом, то Кунико, скорее всего, не успевала выплачивать даже проценты.

— Не такие уж большие деньги, чтобы требовать наличие поручителя. Думаю, тебя обманули.

— Но он сказал, что если я никого не найду, то должна буду вернуть сразу всю сумму. У меня никого не было…

Она снова захныкала.

— И ты ему поверила? — вздохнула Масако.

Кунико удивленно посмотрела на нее.

— Да, конечно. Он был очень мил и любезен. Я-то думала, что пришлют какого-нибудь костолома, якудза, и даже не ожидала… Приятный молодой человек… даже поблагодарил меня, когда я принесла договор.

— Это они умеют. С одними ведут себя так, с другими — иначе. Поняли, что тебя можно обвести вокруг пальца, поулыбавшись и сказав пару любезностей.

Масако даже не попыталась замаскировать презрение к попавшейся на удочку «подруге».

— Ты, похоже, хорошо знаешь этот бизнес.

— А вот ты не знаешь о нем ничего. Ладно, у нас нет времени. Идем.

Она сунула ноги в теннисные туфли со сбившимися задниками и оттого похожими на тапочки. Кунико, все еще дуясь, последовала за ней.

Свет в окнах «Центра миллиона потребителей» уже не горел, но Масако все же поднялась по лестнице и постучала в хлипкую дверь.

— Открыто! — отозвался голос.

Они вошли в полутемный офис. На диване у окна сидел, сгорбившись, мужчина с сигаретой в зубах. На грязном замызганном столе перед ним валялись смятые газеты и пластиковые стаканчики из-под кофе.

— Здравствуйте, — улыбнулся мужчина и поднялся им навстречу. — Входите.

Дорогой серый костюм и темно-красный галстук плохо вязались с убогой остановкой кабинета, а вот выкрашенные в каштановый цвет волосы выглядели вполне уместно. Судя по несколько суетливой реакции хозяина офиса, он, несмотря на звонок, не ожидал увидеть Кунико так скоро.

— Дзюмондзи-сан, — начала Кунико, — так вышло, что женщина, подписавшая поручительское обязательство, передумала и хочет получить его обратно.

— Эта женщина — вы? — спросил Дзюмондзи, переводя взгляд на Масако.

— Нет, я ее подруга. Она замужем и не хочет ввязываться в такого рода сделки. Пожалуйста, верните нам договор.

— Очень жаль, но я не могу это сделать. — Он картинно развел руками.

— Тогда, по крайней мере, покажите его мне, — сказала Масако.

— Хорошо, — недовольно пробормотал Дзюмондзи и, выдвинув ящик стола, достал документ и протянул его Масако.

Она внимательно прочитала все пункты.

— Здесь ничего не сказано о необходимости иметь поручителя, если таковое условие не было обговорено с самого начала. Мне бы хотелось взглянуть на оригинал долгового обязательства. Будьте добры…

Похоже, требование это пришлось Дзюмондзи не по вкусу. Тем не менее он вынул из папки другую бумагу и указал Масако на какой-то раздел.

— Здесь говорится, что «наличие поручителя может потребоваться в случае существенного изменения кредитного статуса заемщика». Видите? Такое изменение произошло. Муж Дзэноути-сан ушел с работы и ударился в бега. По-моему, мы вправе квалифицировать это как «существенное изменение кредитного статуса».

— Вы можете называть это как хотите, — с улыбкой возразила Масако, — но факт остается фактом: она всего лишь просрочила платеж, да и то опоздала только на один день. Такое вряд ли можно считать основанием для внесения в договор пункта о необходимости предоставить поручителя.

Вероятно, Дзюмондзи никак не ожидал столь сильного ответного удара, потому что на несколько секунд буквально лишился дара речи и лишь взирал на Масако с нескрываемым изумлением. Кунико нервно оглянулась, как будто ожидая, что в комнату вот-вот войдут те, кого она всегда боялась.

Наконец Дзюмондзи кивнул.

— Мы ведь с вами где-то встречались, не так ли? — спросил он, глядя прямо в глаза Масако.

Она покачала головой.

— Нет, не думаю.

— Что ж, может быть, я и ошибаюсь. — Тон его немного смягчился, однако он продолжал смотреть на нее. — Должен сказать, у нас есть серьезные сомнения в отношении финансовых возможностей госпожи Дзэноути.

— Я сама позабочусь о том, чтобы никаких проблем с ее платежами не возникло, — твердо, словно констатируя факт, ответила Масако.

— То есть вы выражаете желание стать ее поручителем. Я правильно вас понял?

— Нет, я не стану ее поручителем, но прослежу за тем, чтобы вы получили свои деньги, даже если для этого ей придется залезть в другие долги.

— Хорошо, — сказал Дзюмондзи, всем своим видом показывая, что готов пойти на уступку. — Я буду лично контролировать поступление платежей от Дзэноути-сан.

Он отошел от стола и опустился на диван. Кунико смотрела на Масако широко раскрытыми глазами, словно все еще не могла поверить в то, что та сумела без особого труда вернуть договор.

— Идем.

Масако подтолкнула ее к двери.

— А вот теперь я вспомнил, — подал голос Дзюмондзи, когда женщины были уже на пороге. — Вы ведь Масако Катори, верно?

Масако резко повернулась. Она тоже вспомнила его, точнее, связала нынешнего Дзюмондзи с молодым парнем, работавшим когда-то на связанную с ее компанией организацию. Тот занимался выколачиванием долгов, этот сам дает деньги в долг. Многое изменилось, в том числе и то, что тот парень носил другое, не столь звучное имя, которое уже давно выветрилось из ее памяти. Пожалуй, только взгляд остался тот же, проницательный, изучающий.

— Кажется, я вас тоже помню… Но вы носили тогда другое имя.

— Я могу изменить даже условия ее договора, — рассмеялся он, — если вы пожелаете поручиться за нее.

________

— Откуда ты его знаешь? — спросила, сгорая от любопытства, Кунико, когда они спускались по лестнице.

— Видела как-то… на моей прежней работе, — неохотно ответила Масако.

— На какой работе?

— Я работала в финансовом отделе одной компании.

— Тоже кредитной? — продолжала допытываться Кунико, но Масако только покачала головой.

Не дождавшись ответа, Кунико пожала плечами и торопливо зашагала к дому, словно спеша как можно скорее уйти с темных, пустынных улиц. Что же касается Масако, то сейчас, после встречи с тенью из давнего прошлого, именно в этих грязных переулках ей и хотелось спрятаться, раствориться, исчезнуть. Ей стало страшно. Что дальше? Куда бежать?

3

Почему во сне люди разговаривают с умершими? Масако снилось, что она видит умершего отца. Он стоял посреди сада, оглядывая голую лужайку. На отце было то самое легкое летнее кимоно, которое он носил в больнице, где медленно умирал от злокачественной опухоли на челюсти. Небо закрывали тучи. Когда отец заметил стоящую на веранде Масако, лицо его, изуродованное несколькими операциями, как будто смягчилось.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Собирался выйти погулять.

В последние перед смертью дни он почти лишился дара речи, но во сне его голос звучал ясно, отчетливо.

— К нам скоро придут, — сказала Масако.

Она понятия не имела, кто к ним придет, но суетилась, приводя все в порядок и готовясь к встрече гостя. Сад был старый, принадлежавший их бывшему дому в Хачиодзи, но во сне он соединился с новым домом, тем, который они построили с Йосики, и рядом с ней, держась за штанину джинсов, стоял маленький Нобуки.

— Тогда надо прибраться в ванной, — сказал отец.

По спине Масако пробежал холодок. Она знала, что в ванной полно волос Кэндзи, но как об этом узнал отец? Наверное, мертвые могут знать то, что неведомо живым. Масако попыталась освободиться от вцепившихся ей в ногу крошечных пальчиков сына, лихорадочно соображая, как бы обмануть отца, но пока раздумывала, тот вдруг заковылял к ней на своих слабых, тонких, как тростинки, ногах. Только теперь Масако увидела, что лицо у него худое, бледное, такое, каким стало уже при смерти.

— Масако, — сказал он, — убей меня.

Голос прозвучал так близко, у самого уха, что она проснулась.

Это было последнее, что сказал ей отец. Боль не позволяла ни есть, ни говорить, но все же ему удалось как-то выдавить из себя эти слова. До сегодняшнего дня тот голос прятался где-то в глубине памяти, но теперь, когда он вернулся, Масако затряслась от страха, как будто услышала призрака.

— Масако.

У кровати стоял Йосики. Обычно он никогда не заходил в эту комнату, если она была здесь, и сейчас Масако смотрела на него немного удивленно, пытаясь в то же время полностью очнуться от страшного сна.

— Взгляни-ка на это. — Йосики показал на заметку в газете, которую держал в руке. — Ты, наверное, должна ее знать?

Масако села и взяла у него газету. В глаза сразу бросился заголовок в самом верху третьей страницы «Расчлененное тело опознано. Убитый — служащий из округа Мусаси-Мураяма». Как и следовало ожидать, установить личность Кэндзи не составило труда. И все же теперь, когда об этом сообщили в газете, вся история почему-то стала менее реальной. Почему? Так и не найдя ответа на этот вопрос, Масако быстро пробежала статью глазами. Никаких дополнительных подробностей в ней не приводилось, и в целом репортер лишь пересказывал то, о чем писали раньше.

— Ты ведь знаешь ее, не так ли? — спросил Йосики.

— Да, знаю, но как ты узнал, что я ее знаю?

— Сюда несколько раз звонила некая Ямамото, представлялась твоей подругой. А в статье говорится, что она работает на фабрике в ночную смену. У тебя, наверное, не так уж много знакомых по фамилии Ямамото.

Неужели он слышал, как Яои звонила в тот вечер? Масако посмотрела в глаза мужу, надеясь найти ответ, но Йосики отвернулся, очевидно испытывая неловкость из-за своего любопытства.

— Извини, просто подумал, что ты ее знаешь.

— Спасибо.

— Кто мог совершить такое? Должно быть, парень крепко кому-то насолил.

— Сомневаюсь, что дело именно в этом, — сказала Масако. — А впрочем, не знаю.

— Но ее-то ты знаешь хорошо? Может быть, следует сходить, предложить помощь?

Йосики смотрел на нее как-то странно, словно удивленный тем спокойствием и равнодушием, с которыми она отнеслась к случившемуся.

— Может быть, — неопределенно отозвалась Масако, делая вид, что читает газету.

Йосики постоял еще немного, потом открыл шкаф, чтобы достать костюм. Вообще-то он редко работал по субботам, но сегодняшний день, видимо, стал исключением. С опозданием осознав, что муж собирается уходить, Масако вскочила и начала застилать постель.

— Так ты уверена, что не хочешь навестить ее? — не поворачиваясь, еще раз спросил Йосики. — Там, наверное, полным-полно полицейских и репортеров, и ей было бы приятно увидеть знакомое лицо.

— Мне кажется, ей и без меня забот хватает.

Муж ничего больше не сказал и молча снял футболку. Глядя ему в спину, Масако видела обмякшие мускулы и землистую, нездорового цвета кожу. Как будто почувствовав на себе ее взгляд, Йосики напрягся.

Когда-то они спали вместе, но память о тех временах давно потускнела. Теперь эти двое всего лишь обитали в одном доме, механически исполняя предписанные роли. Они уже не были мужем и женой, не были даже отцом и матерью. Просто продолжали существовать — ходили на работу, заботились о доме и, как представлялось Масако, постепенно приближались к концу.

Йосики надел рубашку и, повернувшись, посмотрел на нее.

— По крайней мере, позвони. Это ведь совсем не трудно.

Масако подумала, что и в самом деле ведет себя неразумно, неестественно, а все неестественное как раз и привлекает внимание.

— Пожалуй, так и сделаю, — неохотно согласилась она.

— Ты решила, что это тебя не касается, и как будто стеной отгородилась.

— Я ей позвоню, — повторила Масако.

Похоже, муж все же заметил в ней перемену. Но связывает ли он эту перемену с тем, что произошло?

— Извини, я вмешиваюсь не в свое дело. — Йосики нахмурился, как будто в рот ему попало что-то горькое. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом Масако опустила глаза и стала поправлять покрывало. — Ты стонала во сне, — добавил он, повязывая галстук.

— Кошмар приснился, — ответила она, отмечая про себя, что выбранный им галстук не подходит к костюму.

— О чем?

— Я видела отца, и он разговаривал.

Йосики неопределенно хмыкнул, убирая в один карман бумажник, в другой — проездной билет на электричку. Ему всегда нравился ее отец, и по его нежеланию продолжать тему она заключила, что муж просто не хочет делать шаг ей навстречу, очевидно окончательно отказавшись от надежды восстановить прежние отношения. Вероятно, он даже не чувствовал в этих отношениях необходимости. Как, наверное, и она. Расправляя края покрывала, Масако думала обо всем том, что они потеряли.

После того как Йосики ушел, Масако позвонила Яои.

— Ямамото, — произнес усталый голос, похожий и одновременно непохожий на голос Яои.

— Меня зовут Катори. Я могу поговорить с Яои?

— Боюсь, нет. Она сейчас спит. Вы не могли бы сказать, по какому поводу звоните? Я передам ей.

— Мы вместе работаем на фабрике. Я прочитала в газете о том, что случилось, и хотела узнать, как она себя чувствует.

— Спасибо за внимание. Разумеется, она в шоке. Не встает со вчерашнего вечера.

Женщина говорила так, словно повторяла заученное, — наверное, отвечала на звонки с самого утра: родственники, коллеги Кэндзи, подруги Яои, соседи и, разумеется, репортеры. Масако слышала то же, что и все остальные, как будто попала на автоответчик.

— Вы ее мать?

— Да, — коротко ответила женщина, не желая, по-видимому, выдавать незнакомым людям даже малейшую информацию.

— Вам, должно быть, очень нелегко. Мы все думаем о вас, — сказала Масако, спеша закончить разговор.

Что ж, по крайней мере, Яои будет знать. Этого вполне достаточно. Было бы странно, если бы она вообще не позвонила. Теперь остается лишь позаботиться о том, чтобы все остальное не вышло на свет.

Едва Масако положила трубку, как сверху спустился Нобуки. Не сказав матери ни слова, он торопливо позавтракал и ушел. Куда? На работу? Гулять? Она не знала. Оставшись одна, Масако включила телевизор и просмотрела несколько выпусков новостей. Везде рассказывали одно и то же, так что новых открытий, по-видимому, полиция еще не сделала.

Через несколько минут позвонила Йоси, она говорила едва ли не шепотом. Масако знала, что в отличие от нее подруга провела ночь на работе, а сейчас, наверное, всего лишь взяла передышку.

— Все как ты и говорила. Включила телевизор — и вот тебе, — мрачно начала она.

— Имей в виду, полиция скоро появится и на фабрике, — предупредила Масако.

— Думаешь, они найдут наши мешки?

— Сомневаюсь.

— И что мы будем им говорить?

— Только то, что Яои не появлялась на работе с того вечера, так что мы ничего об этом не знаем.

— Наверное, ты права, — пробормотала Йоси.

Потом она снова и снова задавала одни и те же вопросы и сама же давала на них одни и те же ответы. Масако почувствовала, что начинает уставать от постоянных звонков. Услышав на заднем фоне плач ребенка, она вспомнила свой сон и сына, ухватившего за штанину джинсов. Может быть, Нобуки приснился, потому что перед этим она увидела внука Йоси? Может быть, если проанализировать каждый отдельный элемент сна, он потеряет свою власть над ней, перестанет пугать?

— Ладно, увидимся вечером.

Обеспокоенный голос Йоси прервал цепочку мыслей. Масако положила трубку.

Кунико не звонила. Может быть, испугалась угроз и будет вести себя осторожнее. Заложив белье в стиральную машину, Масако подумала о Дзюмондзи, встреченном впервые за долгие годы. Бизнес, которым он занимался, обычно приносил хорошие деньги в первые несколько лет, потом его приходилось сворачивать. Ей было наплевать, как Кунико станет рассчитываться по своим долгам, но, если Дзюмондзи прочитал газету и вспомнил имя, у них могут появиться серьезные проблемы.

Что же за человек этот Дзюмондзи? Впервые за многие годы Масако позволила себе перебрать воспоминания, связанные с прежней работой. Приятного в них было мало, и тем не менее, засыпая в машину порошок и наблюдая за тем, как он растворяется в водовороте пены, она перенеслась в прошлое.

На новогодней вечеринке ей всегда поручали подогревать саке. Вечеринка эта считалась едва ли не главным событием в компании «Кредит и заем», в которую Масако поступила сразу после окончания средней школы и в которой проработала более двадцати двух лет. На вечеринку приглашались старшие сотрудники фирм-партнеров и руководители сельскохозяйственных кооперативов, являвшихся крупнейшими вкладчиками. Проводили вечеринку в последний день новогодних каникул, перед выходом на работу. Согласно традиции, женщины-сотрудницы обязаны были являться в традиционных кимоно, хотя на практике это правило распространялось только на тех, кто помоложе.

Те, кто постарше, выполняли назначенную им работу, оставаясь, так сказать, за кулисами: готовили закуски, мыли посуду и подогревали саке. Мужчины занимались тем, что приносили пиво и расставляли в холле мебель. После этого все начинали веселиться, но на деле выходило так, что именно женщинам приходилось потом убирать, мыть, чистить. Самое неприятное заключалось в том, что в результате каникулы, официально начинавшиеся тридцатого декабря и заканчивавшиеся четвертого января, сокращались фактически на целый день. И хотя день не считался рабочим, присутствие на этих мероприятиях было обязательным.

Масако, ставшая со временем старшей из занятых в компании женщин, обычно трудилась в кухне. Вообще-то такая роль даже устраивала ее, потому что многолюдные и шумные застолья никогда не вызывали у нее восторга, но после проведенных в тесном помещении нескольких часов она начинала испытывать головокружение и тошноту. К тому же, когда коллеги-мужчины напивались и им требовалось женское общество, Масако нередко оставалась без помощниц. Бесконечная суета с грязными стаканами, необходимость постоянно следить за остывающим саке наводили на грустные мысли. Зачем все это? Кому это нужно? Иногда ее даже заставляли убирать лужи рвоты, остававшиеся после того, как перепившиеся коллеги отбывали домой. Видя такое несправедливое отношение к старшей, некоторые из тех, кто пришел уже после Масако, покидали компанию.

И все же она мирилась с происходящим, говоря себе, что вечеринка, в конце концов, случается только раз в году. Гораздо больше раздражало и угнетало другое: при всем том, что Масако всегда относилась к своим обязанностям с полной ответственностью, ее старания и труды оставались незамеченными, никто не предлагал ей повышения, и Масако выполняла ту же простую канцелярскую работу, с которой и начала в первый день. Она приходила в восемь утра и нередко задерживалась до девяти вечера, никогда не жаловалась и всегда исполняла все в срок, но при этом оставалась в тени, а все более или менее ответственные решения принимали коллеги-мужчины.

Все мужчины, поступившие в компанию примерно в одно время с ней, прошли курсы повышения квалификации и уже давно продвинулись на более высокие посты начальников отделов или даже выше, и даже более молодые получали новые назначения и успешно шагали вверх по карьерной лестнице.

Однажды Масако случайно узнала, какую зарплату получает человек, проработавший в компании ровно столько же времени, сколько и она, и тогда ее терпению пришел конец. Ему причиталось на два миллиона больше, тогда как ее жалованье — после двадцати лет службы — составляло всего лишь четыре миллиона шестьсот тысяч йен в год. Обдумав все как следует, Масако пошла к начальнику отдела и попросила назначить ее на должность менеджера и предоставить равную с мужчинами работу.

Результат не заставил себя ждать. Прежде всего ее инициатива была, по-видимому, представлена соответствующим образом другим женщинам, потому что все они вдруг перестали с ней общаться. Тут же поползли слухи, что Масако требует для себя особого положения и что ей нет никакого дела до других. Ее перестали приглашать на ежемесячные обеды, которые устраивала женская часть коллектива. Не прошло и недели, как Масако оказалась в полной изоляции.

С другой стороны мужчины взяли на вооружение иную тактику. Масако постоянно просили приготовить чай, когда в офисе появлялись гости, к ней обращались с различными, даже самыми мелкими поручениями, на нее взвалили едва ли не всю канцелярскую работу, которая раньше более или менее равномерно распределялась между несколькими женщинами.

Итогом стало то, что у Масако не хватало времени на выполнение непосредственных обязанностей, и, чтобы успеть, ей приходилось задерживаться до позднего вечера. Разумеется, такая нагрузка не замедлила сказаться на качестве ее собственной работы, что отразилось на оценочных показателях. А с низкими оценочными показателями претензии на повышение выглядели бы абсолютно безосновательными. Круг замкнулся. Ее поставили на место с помощью простой, но эффективной и давно отработанной стратегии.

И все же Масако не сдавалась. Она оставалась в офисе едва ли не до ночи, брала домой то, что не успевала сделать на работе. Разумеется, ее проблемы отразились и на сыне, ходившем тогда в начальную школу. Нобуки был восприимчивым ребенком и, видя, как трудно матери, переживал вместе с ней. Йосики, узнав, в чем дело, пришел в ярость и потребовал, чтобы жена ушла из компании. Масако, разрываясь между работой и домом, чувствовала себя теннисным шариком, но при этом — совершенно одинокой в обоих местах. Ей негде было спрятаться и некуда было убежать.

Однажды, перепечатывая финансовый отчет, она обнаружила допущенную боссом серьезную ошибку, и, когда указала ему на просчет, тот не нашел ничего лучше, как наброситься на нее. Самое обидное заключалось в том, что босс, будучи моложе Масако на несколько лет, отличался поразительной некомпетентностью.

— Ты, держи свой рот на замке! — заорал он и даже ударил ее по лицу.

Это случилось после работы, так что свидетелей не оказалось, но Масако не смогла забыть оскорбления. Почему ему все позволено? Только потому, что он мужчина? Только потому, что он закончил колледж? Разве ее многолетний опыт, честолюбие и способности ничего не значат? Прежде Масако часто думала о том, чтобы найти другую работу, но ей нравилось то, что она делала, и планы так и оставались планами.

После инцидента с боссом стало ясно: так долго продолжаться не может.

Произошло это в разгар бурного экономического роста, сумасшедшей деловой активности, когда банки и кредитные конторы швыряли деньги направо и налево, порой без должной проверки заемщиков. На протяжении ряда лет даже те клиенты, которых принято считать рискованными, получали огромные ссуды, и когда мыльный пузырь наконец лопнул, прибыли обернулись потерями, а рискованные вложения — долгами. Цены на землю рухнули, а вместе с ними упали и цены акций. Приобретенная в кредит недвижимость пошла с молотка, но аукционные цены были несравнимы с суммами займов, так что потери и убытки росли как снежный ком.

В таких условиях компания, в которой работала Масако, не смогла сохранить независимость и перешла под контроль более крупной фирмы, пользовавшейся поддержкой мощного сельскохозяйственного кооператива. Слухи о поглощении распространились, разумеется, заранее, а вслед за ними начались разговоры о большой реструктуризации и временных увольнениях.

Масако, как старшей по возрасту среди женской половины служащих, сокращение грозило в первую очередь, и она отлично понимала, что на заступничество руководства рассчитывать бессмысленно. Поэтому для нее не стало сюрпризом появление приказа, согласно которому ее переводили в периферийное отделение. Через год Нобуки предстояло сдавать экзамены, и Масако понимала, что если согласится на перевод, то предоставит мужа и сына самим себе. Сделать это она просто не могла, а потому на перевод не согласилась, и ее моментально попросили уволиться. Нельзя сказать, что удар оказался таким уж болезненным. Задело — и сильно — другое: сообщение о ее увольнении было встречено в офисе аплодисментами.

________

Дзюмондзи стал появляться в компании как раз в тот период, когда дела покатились под гору, а количество неоплаченных счетов возрастало день ото дня. Стремясь оказать нажим на забывчивых клиентов, даже банки обращались к услугам людей, не брезгующих никакими средствами. В хорошие времена финансисты с готовностью шли на довольно рискованные операции, но теперь им было уже не до соблюдения приличий. Масако не одобряла ни опрометчивое кредитование, ни близкие к бандитским методы выколачивания долгов, и у нее почему-то сложилось впечатление, что таких же взглядов придерживается, как это ни парадоксально, Дзюмондзи. Она ни разу не разговаривала с ним за пределами офиса, однако видела мелькавшее в его глазах пренебрежительное и даже откровенно презрительное выражение, когда Дзюмондзи перебрасывался шуточками с самоуверенными и надменными служащими компании.

Предавшись воспоминаниям, Масако с опозданием заметила, что стиральная машина уже сигнализирует об окончании цикла, требуя новой порции белья. Бросили в водоворот, перекрутили, отжали и высушили — вот как они поступили с ней.

«Бессмысленный головокружительный цикл», — подумала Масако и громко рассмеялась.

4

Проснувшись, Дзюмондзи обнаружил, что у него затекла рука. Он вытащил ее из-под тонкой шеи лежащей рядом женщины и размял пальцы. Потревоженная неожиданным движением, она открыла глаза и посмотрела на него из-под невозможно тонких бровей — в ее лице странным образом сочетались невинность ребенка и цинизм зрелой женщины.

— В чем дело?

Дзюмондзи посмотрел на часы у кровати — почти восемь утра. Сквозь тонкие шторы струился солнечный свет, и в комнате уже было жарко.

— Пора вставать.

— Нет, — пробормотала она, прижимаясь к нему.

— Разве тебе не надо в школу?

Да, она, наверное, еще школьница — никакая не женщина, а скорее девчонка, — но его интересовали только молоденькие, даже юные, поэтому Дзюмондзи и смотрел на нее как на женщину.

— Сегодня суббота, пропущу.

— А вот у меня есть дела. Вставай. — Девушка нахмурилась и зевнула. Дзюмондзи заглянул ей в рот — розовый, как и все ее тело, — потянулся, встал с кровати и включил кондиционер. Струя застоявшегося пыльного воздуха лизнула его теплым языком, — Приготовь завтрак.

— Ну уж нет, — проворчала она.

— Ты женщина, так что сделай мне что-нибудь поесть.

— Я не умею.

По ее губам скользнула усмешка.

— Дура. Тут нечем гордиться.

— Не обзывай меня дурой. — Она обиженно надула губы и, потянувшись, взяла сигарету из его пачки. — Вы, старики, такие грубые.

— Старики? — рявкнул он, задетый за живое. — Мне всего тридцать один.

Девушка усмехнулась.

— Я и говорю.

— Ладно, а сколько лет твоему отцу? — спросил Дзюмондзи, полагая, что простым сравнением докажет, как она ошибается.

Вообще-то гостья уже начала его раздражать.

— Сорок один.

— Что? Всего на десять лет больше, чем мне? — удивился Дзюмондзи, почувствовав вдруг собственный возраст.