/ Language: Русский / Genre:sf_humor, sf_fantasy / Series: Юмористическая серия

Бегущие по мирам

Наталья Колпакова

Что делать девушке, если ее жизнь состоит из долгов и одиночества? Разумеется, найти проход в другое измерение и наладить выгодный бизнес! Правда, придется еще и выжить в столкновении с могущественной древней тварью, спасти от гибели чужой мир, вернув в него бежавшую магию, и открыть его исток. Попутно выяснив, что не такой уж он и чужой, этот мир, завещанный тебе. А верный защитник и возлюбленный найдется сам!

Литагент «Альфа-книга»c8ed49d1-8e0b-102d-9ca8-0899e9c51d44 Колпакова Н. Бегущие по мирам Издательство АЛЬФА-КНИГА Москва 2011 978-5-9922-0913-6

Наталья Колпакова

Бегущие по мирам

Глава 1

Исчезновение девушки-мечты

Девушку эту Макар приметил еще на «Белорусской». Потому и выскочил на поверхность на ненужной ему кольцевой. Повлекся за чудесным видением – на эскалатор, через турникет... Как ослик за морковкой. Глупый ослик, вечно забывающий, что ему никогда ничего не светит. Пора бы, кажется, усвоить: его удел – мрачно жевать чертополох и философствовать о том, что «все ведь не могут»... Но Макар – по младенческой своей непоседливости, плохо вяжущейся с внешностью аспиранта-перестарка, – то и дело выходил из роли мизантропа Иа, наживая синяки и шишки. Больше ничего пока не нажил. Однушка в Химках и та от родителей досталась. Работы стабильной нет, семьи тоже... Гуляй – не хочу!

Когда Макар подходил к вестибюлю станции, его мысли приняли именно это направление и устремились по иссохшему руслу, как поток в половодье. Потому что девушка была... Как небо в середине осени, когда давно пора бы грянуть холодам и слякоти, а вот стоит последнее нежное тепло, и тихо, и несколько кленовых листьев, светящихся собственным светом, еще держатся на замерших ветвях... Как сполохи пламени в огромном окне троллейбуса, зимой, ранним черным вечером, в сильную стужу: люди ждут обреченно, а рядом жгут мусор в огромных баках, и пламя – как песня протеста... Как самая вкусная еда – все равно что: свежий эклер, гречка с салом, пломбир в шоколадной крошке, мамин лимонный торт – лишь бы с дикого голода и в теплой кухне. Господи, бывает же такое! Прямая, сильная, решительная, со сдвинутыми детскими бровками, она рассекала толпу, как отменно сработанная яхта. Мелькнул четкий, чуть старомодный профиль (никакой пикантной курносости, никаких припухших губ). А потом рванувший следом Макар видел только переливчато-светлый «хвост», хлопающий хозяйку по лопаткам при каждом шаге.

В дверях Макар предсказуемо застрял в толпе и долго барахтался, порыкивая от нетерпения. А прекрасная незнакомка уходила. В проеме двери мелькнула золотистая макушка, показавшаяся бедному Макару осиянной божественным светом. Выскочив наконец из вестибюля, он тут же уперся в синюю туалетную будку, завертел головой. Над ним возносилась на полнеба сумрачная стена. Налево нырял подозрительный проход. Людской поток, не теряя ни капли, устремлялся вправо. Все верно, там привокзальная площадь. Она уезжает? Были у нее вещи? Ну же, думай, вспоминай! Напряженно размышляя, Макар несся по воле потока: в сторону от площади, прочь от вокзала, мимо череды ларьков, дребезжащих автоматов, бабулек с ведрами цветов. В какой-то момент он почувствовал, что людская река ни при чем. Он знал, куда идти, где ее искать, словно девушка-мечта сама вела его за собой.

Прекрасная принцесса и ее верный рыцарь. Сюжет в его жизни не новый. И никогда, в полном соответствии с канонами мировой литературы, ничем хорошим это не кончалось. То ли принцессам не хватало благородства, то ли рыцарь был вовсе не рыцарь, а раб, недостойный великого чувства. В общем, не везло ему с прекрасными незнакомками... Но эта! Мама дорогая, она же другая совсем, она... она настоящая. Не только по внешности, но вся. Он видел: эта девушка не светилась отраженным светом его быстро вспыхивающего чувства, она лучилась сама. Иначе почему он не заметил больше никого в переполненном метро, будто остальные были просто тенями? И откуда этот тянущий холодок у него в сердце, как если бы она прошла его навылет, оставив остывать на сквозняке? И тревога...

Тут он нашарил взглядом незнакомку и с облегчением выдохнул. С ней ничего не случилось, она никуда не делась, просто здорово оторвалась. Макар с усилием ввинчивался в толпу, цепляясь за каждого встречного, а она двигалась сквозь нее с легкостью солнечного зайчика. В низкой тяжелой арке прохода под мостом она сбавила шаг. На ходу скинула с плеча рюкзак, вытянула что-то радужно-переливчатое, легче стрекозиного крылышка, ловко обернула вокруг бедер. Стащила резинку с «хвоста», и освобожденные волосы рассыпались по спине, заиграли солнечными бликами. Под мостом было грязновато и сумрачно. Вразнобой грохотала музыка из нескольких ларьков сразу. Темные фигуры копошились у расстеленных одеял, где что-то поблескивало внавалку. Макар увидел, как еще одно просторное, бьющееся на ветру полотнище опустилось на светлую макушку, прикрыв волосы и плечи, заметил сильную ловкую руку, поправившую покрывало – на запястье брякнул массивный браслет, – и...

И это было все. Больше он ее не видел, она исчезла прямо у него на глазах, на расстоянии нескольких шагов. Исчезла мгновенно, словно проглоченная воздухом.

Глава 2

Скверное продолжение неудачно начатого дня

День не задался с самого начала. Все валилось из рук, а что не валилось, то шло наперекосяк. Начать с того, что она проспала. Она, Алёна, предприимчивая деловая женщина, счастливая обладательница холодной головы, мастер точного расчета! Сколько себя помнила, она была очень дисциплинированным человеком и гордилась этим. Ей даже будильник не требовался, вымуштрованный организм сам отлично знал, когда хозяйке нужно проснуться. И вот на тебе! Она вскочила оттого, что солнце лизало лицо, протиснув жадный язык сквозь пластинки жалюзи. А значит, уже не меньше девяти. По ее меркам, бесстыдно поздно. Солнце успело добраться до подушки и порядком там похозяйничало. Алёна села в постели распаренная, взлохмаченная, отвратительно потная и с головной болью. Небывалое дело! Всякому уважающему себя человеку известно: то, что содержится в порядке и подвергается должной нагрузке, никогда не подводит. Голову она упражняла энергично, мозги функционировали, что твой компьютер. Чему болеть-то? Наверное, тепловой удар.

Следующий удар поджидал в ванной: отключили воду. Всю. Душ отменялся. Хорошо еще, в чайнике нашлось немного воды: полстакана на чистку зубов да на чашку кофе. Вялая и злая, Алёна брякнула джезву на плиту и выползла на балкон за выстиранной юбкой. Дальше неприятности посыпались все разом, как гречка из порванного пакета. Юбка оказалась мокрым-мокра, а вещь была особенная: длинная, до щиколоток, правильного кирпичного цвета, с шитыми золотом цветами по подолу. Очень солидная, внушающая доверие вещь! Там, куда она собиралась, даже младенец знает, что торговке в кирпичном, коричневом, охряном, ржаво-красном можно верить – достойная женщина, лишнего не соврет. А что взамен? Мини-платьица и топики-футболочки даже не обсуждались. В голубом сарафане ее бы попытался снять первый встречный, а за отказ поволок прямиком к судье. Все зеленые оттенки, которые шли ей упоительно и потому преобладали в гардеробе, – только для нобилей. Черт, черт!

А идти надо. Накануне Алёна опробовала очередную беспроигрышную комбинацию... И снова продулась вдрызг. Можно, конечно, месяц не есть. Оно даже к лучшему, а то вон ляжки стали совсем неактуальные. Но платежи за квартиру, Интернет и телефон, но взносы по кредиту за нормальную газовую колонку, но приют для шнауцеров, где на ее обеспечении состояло уже двое усатых бедолаг...

Конечно, кофе, пока она причитала на балконе, удрал из джезвы и разбежался по всей плите. Алёна перелила остатки в чашку и вперила взор в сверкающую поверхность, обезображенную бурыми лужами. Свинство! Выпила, морщась, как кошка, перекипевшую бурду. Плита выглядела как миниатюрная плаха. Брр... В предчувствия Алёна не верила, как не верила ни в НЛО, ни в головную боль и ни во что другое, чего не видела и не испытывала самолично. Ну не было у нее пресловутой женской интуиции, и все тут. Наверное, интуиция поставлялась вкупе с женскими же, в поговорку вошедшими, истеричностью, иррациональностью и беспомощностью. А это все не про нее. Но необходимость доверять приметам была многократно установлена эмпирическим путем. И Алёна – без всякой иррациональности, с холодным умом! – исполняла перед серьезными предприятиями ритуалы собственного измышления, брала важные предметы только левой рукой и временами заглядывала в онлайновый «Ицзин». Бурые пятна, будившие нехорошие ассоциации, – это было скверно. И солнце в морду, и юбка... Сигнал, признала Алёна. Но упрямо решила следовать плану.

Распахнув дверцы гардероба, она надолго застыла. Гардероб был старинный, бабушкин, тою тоже унаследованный, так что по возрасту вполне тянул на музейный экспонат. Но отлично пригнанные массивные двери по-прежнему гладко ходили в петлях и захлопывались плотно, как поджатые с неудовольствием губы. Гардеробу стыдно было за легкомысленную начинку, которой молодая наследница нафаршировала его нутро. Алёна любовно огладила отполированную дверцу с бордюром сочной плодово-цветочной резьбы и погрузила руки в барахло. Отвергла несколько вариантов, приемлемых лишь на первый взгляд. Остановиться пришлось на темно-оливковых портах в спортивном стиле. Порты – решение сомнительное, но они хотя бы мешковатые. Может, сойдет за дикарку из горной долины. Опять же цвет северный, овцеводческий. Для горожанина горец-овчар – сама простота, дитя природы. Честную цену за свой товар она в таком виде не получит. Но хотя бы взашей другие торговки не погонят: кто ж такую простофилю за конкурентку сочтет? Прикрыть штаны широким переливчатым парео в охристых тонах, и ладно. Теперь пояс из медных блях с дырочками, низанных на кожаные плетеные ремешки. Удобная нынче мода: можно вырядиться истым чудиком, а никто и глазом не моргнет – этностиль! И браслет... Где браслет?

Алёна глянула на часы и заметалась, закусив губу. Шкатулки, шкатулочки... Ну где? И серьги, тяжелые сложносочиненные подвески с крохотными бубенчиками! Это уже серьезно. Ни одна честная торговка – да что там, просто добропорядочная женщина – не покажется на улице без гремящих украшений. Всякий должен видеть, а главное, слышать еще издали, что идет добрая обывательница. Неслышно крадутся лишь серые кошки, самки с тысячей лиц, что выходят в сумерках на охоту за чужими душами.

Чертов браслет обнаружился в ванной, на полочке, где фен. Сама его туда и сунула, надраив заповедными остатками зубного порошка. Время неслось как угорелое, оно просто издевалось над Алёной. Каждая минутка отдавалась в ушах злорадным смешком. Когда наброшенная на шею тройная нитка бус ни с того ни с сего потекла к ногам хозяйки переливчатой струйкой, Алёна совсем уж было решила отказаться от своего гешефта. Решимость – дело хорошее, но элементарного здравого смысла тоже никто не отменял.

Дело решила фотография. Большущая, в нарядной рамке, настоящий портрет, на котором Алёна, сидя по грудь в полевых цветах, обеими руками обнимала за широченные шеи двух красавцев псов с мордами чемоданом, украшенными бородкой и пышнейшими бровями. А какие были доходяги, когда попали в приют! У Дюши судороги случались, думали, загибается зверь. Ничего, отходились, отъелись на Алёниных харчах. День выплаты опекаемым месячного довольствия неотвратимо приближался. А денег нет, и взять неоткуда. Только оттуда, с той стороны...

Нормальная девушка поступила бы просто – попросила денег у хахаля, и нет проблем. Впрочем, привлекательной современной девушке и просить бы не пришлось. У нее по определению должен иметься такой вариант, чтобы деньги на девушкиной карточке вообще не переводились. Иначе это никакой не вариант, а «отстой» – так говорили поголовно все Алёнины шестилетки, за что она их строго отчитывала. Те извинялись, но смотрели с удивлением. Наверное, строгая красивая «тетя-педагог» казалась им странной.

Не только им. И если бы только казалась! Тогда ей бы не пришлось шнырять в иномирье после любого пустячного проигрыша. Алёна и была странной. А нормальной и современной – нет, не была. Во-первых, как уже было сказано, хахаля нет. Да, честно говоря, и не было никогда. Так, заступали иногда путь какие-то проходные персонажи, чистый отстой, прости господи. Заступали, мешали обогнуть стороной и двинуться дальше в достойном одиночестве. Тут же, едва зацепившись, начинали капризничать, качать права, улучшать и исправлять. Внушать чувство вины из-за собственной отстраненной невозмутимости. Скандалить, терять лицо. Затягивать в страсти, как в трясину. Алёну то и дело вышибало куда-то в сторону, вовне, откуда она с болезненной неловкостью лицезрела трагифарс оскорбленного самолюбия и инфантильного эгоцентризма. Утомительно и стыдно.

Во-вторых, она не любила деньги и не стремилась их зарабатывать. Просто они были ей нужны. Но это же не любовь, а насущная необходимость. И деньги ее не любили, утекали куда-то, ни интеллект не помогал, ни внутренняя дисциплина. Бабушка-гуманитарий в грезах видела единственную внучку экономистом. Сотрудницей планового отдела какого-нибудь крупного предприятия или лучше НИИ. Гораздо лучше НИИ. Достойная профессия, достойная жизнь. Бабушка сама очень достойно проработала всю жизнь в НИИ чего-то там очень важного – да, важного, но только в том, другом мире, где не знали слова «логистика», но, странное дело, не обрекали на вымирание целые города из-за неумения состыковать деятельность заводов-смежников. Но когда Алёна окончила школу (разумеется, с медалью, как еще можно окончить школу, если тебя обожает энергичная подтянутая бабушка-перфекционистка!), плановые отделы вместе с институтами уже растворились в едкой кислоте современности. Внучка, впрочем, послушно отправилась на экономический факультет заслуженного инженерного вуза, выбранного как за респектабельность, так и за близость к дому. Ей было, в общем, все равно. Это бабушка деятельно устраивала ее судьбу, втискивая собственные мечты в безобразные пресс-формы реальной жизни. Алёне нравилась математика. Она с увлечением училась поначалу, а когда математика кончилась, доучивалась легко и скучно, по привычке все доводить до конца да из любви к бабушке.

Господи, как она любила ее, свою восхитительную, взбалмошную, летящую, как военный парусник над волнами, упрямую и давящую бабушку! Она бы все сделала, чтобы только задержать ее еще немного на этом свете. Собственно, она едва не прожила ради нее чужую жизнь.

Сейчас жизнь уже не была чужой, но и своей стала не вполне. Алёна жила будто в редеющем тумане, ощупью, без конца сбиваясь, продвигалась к своей тропе. Шла по азимуту вполноги, не особенно и торопясь, стараясь распробовать все, что подбрасывала ей по капле да по травиночке жизнь, как нетронутая чаща. Несмотря на туристические ассоциации, человеком она оставалась сугубо городским, охотно ограничивая свой мир гигантской столицей, где родилась и выросла. Работала в доме детского творчества. Натаскивала дошколят и первоклашек по математике, не переставая дивиться и диким программам, и тому, что таких крох вообще надо в чем-то натаскивать, а в первую голову собственному выбору. Никогда ведь не считала себя чадолюбивой, да и платили, в сущности, копейки. Но репетиторствовать, дрессировать измученных выпускников и драть втридорога с их перепуганных родителей – это как с любовью, утомительно и стыдно, спасибо бабуле и ее грезам.

Влюбилась в собак. (Бабушка не держала домашних животных – негигиенично.) Работала в приюте, выгуливала плачущих брошенок, собирала деньги и подписи, чтоб не закрывали.

Ко всему, в Алёне открылись наследственные пороки. Деньги, деньги, будь они прокляты! У бабушки их, к слову, тоже никогда не было. Она была выше их, вот они и оставались где-то внизу, где кипели страсти, болели головы у несобранных людей и жадный быт высасывал из душ возвышенные устремления. А ведь бабушка часто наведывалась туда, на другую сторону. Что она там делала, если не деньги? Неужели просто глазела? Дышала другим воздухом, носила другое платье? Может, бабушке довольно было временами убегать в ожившую сказку, впервые задумалась Алёна. И застыла посреди хаоса сборов. Ей самой чужой мир не казался сказкой. Слишком рано она перевела отношения с ним в деловую плоскость. Это была захватывающая, можно сказать экстремальная, но при строгом расчете не слишком опасная работа, отличная альтернатива восьмичасовому сидению в офисе. Бабушка отлично воспитала свою осиротевшую внучку. Научила рассудочно рисковать, чуять броды, избегать всего обременительного, от денег до чувств, и четко отделять реальность от сказки. От той самой сказки, в которую с бескорыстным упоением, как птица, улетала сама.

Почему, бабушка? Почему ты так туго запеленала меня в шелковый кокон своей любви? Мама – она была совсем другая, легкая, светлая, непрактичная... И как же рано она ушла! Для внучки ты хотела иной судьбы, хотела долгой и безопасной, пусть даже скучной, жизни.

Алёна сильно, до искорок в глазах, зажмурилась. Поплевала через плечо. И продолжила суетливые сборы. Времени оплетать голову косами уже не осталось. Подходя к месту, не забыть распустить волосы, внушала она себе. Распущенные волосы – это смело. Только богатые, а значит, праздные женщины ходят распустехами. Даже шлюхи, хоть и не слишком изнуряются, все же собирают гривы в «хвост», демонстрируя: и мы не бездельницы, в гильдии состоим, подати платим. Опять же можно показать шейку и ушки, предлагая состоятельному кавалеру обременить то и другое камушками побогаче. Так что своевременно избавиться от «хвостика» – жизненная необходимость, потому как отказ пойти с клиентом, который не пьяный вусмерть, не больной и при деньгах, – должностное преступление.

Ох, сложно живут люди, путано. Столько всего упомнить надо, столько мелочей учесть. Алёна, когда в первый раз на другую сторону сунулась, совсем ничего не знала. Заявилась, как была: в джинсах в обтяжку, в темных очках, со стильным пучком над шеей. Повезло ей тогда невероятно. Из-под арки моста она угодила прямиком в громадный балаган странствующего цирка. А там, известное дело, каких только чудес не увидишь. И сестрички сиамские близнецы (обе усатые, грудастые, плечи бугрятся мышцами, ужас!), и танцорки бесстыжие в юбках, едва прикрывающих колено, и тварь какая-то мелкая вроде суслика, но с парой недоразвитых крылышек, в должности оракула. Алёна юркнула в дальний полутемный угол, присела, стараясь поменьше бросаться в глаза.

– Маманя, глянь, отшельница какая чудная! – пискнул детский голосок.

Чад от факелов ел глаза даже под очками. Алёна сморгнула и затравленно глянула на необъятную матрону. Та взирала на нее сверху вниз с суеверным ужасом.

– То не отшельница! – зашипела она, дергая ребенка за руку. – Гляди, вместо очей – озера смолы подземной. Головы не покрывает, платье носит не мужеское, не женское.

– Ой, это же...

Девчушка прикрыла рот замурзанной ладошкой. Алёна глянула в ее круглые, наполняющиеся восторгом глаза и замотала было головой: мол, не кричи, не надо! Но та завизжала на весь балаган:

– Верь-не-верь, тут Верь-не-верь!

Миг – и ее обступили с десяток баб и детишек. Пока остальные пыхтели и перетаптывались, девочка-подросток, самая бойкая, выступила вперед:

– Эй, Верь-не-верь, поворожи, судьбу предскажи, а неправды не скажи!

Протараторила, как заклинание, и ждет, поглядывая с показной дерзостью. Алёна, убедившись, что бить ее, во всяком случае, никто не собирается, решительно выдохнула.

– Ну, смелая, давай руку!

Скоро она так освоилась в роли мудрейшего сказочного существа, словно в роду у нее были цыганки. Публика подобралась нетребовательная: девки на выданье, тетки разных лет. Простые груботканые платья, немудрящие интересы, житейские проблемы. Присматривайся, прислушивайся, клиентка сама тебе все и выложит: и чем дело кончится, и чем сердце успокоится. Молодухи, те больше женихами интересовались – скоро ли посватается да хорош ли с лица. Бабы о детях, козах, урожае. У иных на сердце камнем разлучница, тех сразу видно, глаза сухие, обугленные, а в глазах – жадная, сосущая тревога. Предсказывала, как выйдет, по наитию. Если видела, что баба или там девица не злая, не противная да собой не уродина, скорую удачу сулила. В самом деле, почему бы и не вернуться мужику к доброй жене? Стервам, тем советовала поостыть, но взамен, чтоб в косы не вцепились, сулила любовь новую, распрекрасную. В общем, никого не обидела. А сама примечала, кто во что одет, как себя держит, как говорит. Много интересного узнала! Среди простого люда попадались и особы почище, из разбогатевших крестьян, торговцев, почтенных ремесленных гильдий. Те отличались платьем и украшениями, но сфера жизненных интересов была все та же: доход, здоровье, любовь, удача, месть. Все как у людей.

В общем, когда могучий карлик погнал последних обывателей вон из балагана и Алёна очнулась от дурмана, который сама и напустила, оказалось, что спина у нее порядком затекла, в горле першит, а вокруг громоздятся всевозможные подношения. Клиенты выразили благодарность в меру сил: кто полотном, кто отрезом ткани побогаче, кто всяческой снедью. Среди корзин с яйцами и плетеных коробов неизвестно с чем призывно поблескивали в мерцании факела: там – недурное ожерелье, сорванное важной горожанкой прямо с шеи в порыве благодарности, тут – широкий браслет-наруч со вставками из резного полупрозрачного камня. На тонком шелковистом платочке красовался малюсенький золотой, с эмалевыми накладками, флакончик с чем-то духмяным, вроде истолченного перца, – как выяснилось, неслыханное роскошество по местным меркам. Алёна запомнила дарительницу, купчиху со здоровенными, будто мужскими, руками. По необъяснимому наитию она повелела тетке послать к Неспящему Узнику (то есть, попросту говоря, куда подальше) молодого любовника-кровососа, а той, видно, только малости не хватало, чтобы порвать с постылым. Грубое лицо смягчилось от печальной, затуманенной воспоминаниями улыбки, и купчиха с превеликой осторожностью выставила перед Алёной этот самый сосудик.

– Ну ты сильна, иноземка, – прогудел прямо над ухом низкий звучный голос.

Алёна вздрогнула и оглянулась на обладателя базарного баритона. Красивый, вульгарный, опасный с виду тип взирал на нее с насмешливым уважением. По тонкой рубахе с чистым воротом, по властному взгляду, по всей повадке она опознала в нем владельца цирка. И почтительно склонила голову, исподволь изучая человека, от которого – вдруг накатило и неприятно остудило спину понимание – возможно, зависела ее судьба. Тот умело выдержал паузу. И весь огромный шатер, миг назад наполненный движением, звуками, голосами, тоже замер, словно беззвучный хор подхватил немое соло премьера. Вот ведь актеришка чертов! Манипулятор.

Алёна почувствовала то же самое, что ощущала за покером, скользя на гребне волны самого отчаянного блефа. Ситуация была знакомая, даже, можно сказать, родная. И мужик понял что-то. Притушил взгляд-рентген, присел на корточки, погрузив руки в подношения.

– Чисто! Это ж надо додуматься, под Верь-не-верь сработать. И ведь, главное, придраться нельзя, такое уж это существо, то ли правду скажет, а то ли соврет. Хочешь верь, не хочешь – нет!

Алёна неопределенно хмыкнула. Эти, из балагана, – тертые калачи, не чета простодушным оседлым, их черными очками да джинсами не проведешь.

– Ты из каких мест-то будешь? – ненавязчиво поинтересовался хозяин, поднимая против факельного света медальон с крупным синим камнем. – Какого племени? Сколько скитался, считай, везде побывал, народу разного перевидал. А таких, как ты, не припомню.

Алёна хладнокровно проигнорировала вопрос. Или просто не расслышала – так заинтересовал ее ромбовидный рисунок на куске жесткой блестящей ткани.

– Может, у меня останешься? – подкатил главарь с другой стороны. – Человек я честный, не обижу. И удачливый, кого хочешь спроси. О цирке Крома всякий слыхал.

Алёна покачала головой, стараясь выглядеть удрученной.

– Нельзя мне, – пояснила туманно. – Судьба такая.

Хозяин принахмурился, едва заметно отстранился.

– Ладно, тогда делиться будем. Тебе треть, остальное мне, так по-честному.

– Наоборот.

– Ай, девчонка! В моем балагане работала, мою публику чистила...

Алёна ухватила золотой флакончик.

– И часто твои бородатые сестрички приносят тебе такую добычу, Кром Удачливый? – поинтересовалась она, сорвав темные очки и храбро уставившись прямо в глаза дельцу.

Тот смолчал и словно бы уступил. Запустил лапы в объемистый короб, довольно зацокал.

– А скажи, дева, ты, часом, не от мужа ли сбежала? – вкрадчиво поинтересовалась откуда-то из-под локтя Крома новая участница допроса.

В голосе почудилась Алёне необъяснимая угроза, и она остро взглянула на говорившую. Молодая. Довольно красивая. Смуглое, резкое, недоброе лицо. В черных спутанных кудрях, вырывающихся во все стороны из-под цветастого платка, в серьгах кольцами, в пестром оборчатом рубище, в пронизывающем взгляде было что-то цыганское. Хотя какие цыгане? Здесь, в этом чужом мире, наверное, все не так, как у нас, не по-нашему. Или не все? Может, и здесь бродят по долам шумные неумытые люди со своими, непонятными для оседлых, обычаями. Бродят, подворовывают, поют-пляшут, дурят наивных землепашцев... Вот эта небось гадалка. Конкурентки испугалась, вот и ярится.

– Смотри, Кромчик, не вышло бы чего, – пела та. – Иноземка-то, вишь, непростая...

– Брысь, Черная! – рыкнул повелитель, и «цыганка» мигом убавилась в росте. – Сам вижу, что непростая. Тем и хороша.

И смотрит оценивающе, с непонятной ухмылкой. Алёна подрастеряла кураж. Елки-палки, она ведь совсем одна, неизвестно где, в неведомом мире, которого, если разобраться, вообще нет и быть не может. Одна-одинешенька, среди бандитов, и чем вся эта авантюра может обернуться, даже задумываться не хочется. Стараясь двигаться как можно непринужденней, она переместилась с колен на корточки, подобралась, прикидывая возможности бегства. Снова повисла тишина. Догорающий факел закоптил, багровые сполохи заметались по груде даров на полу. Все стало нереальным, будто сцена из приключенческого фильма, где по ходу действия только что кого-то убили. И тут, по законам жанра, на сцену явился весьма колоритный персонаж. Та самая крылатая зверушка, по которой Алёна с небрежным любопытством скользнула взглядом в самом начале вечера, чтобы тут же благополучно о ней забыть.

Существо приковыляло на задних лапах в круг света и приняло надменную позу, ожидая всеобщего внимания. Походка у него была старческая, подрагивающая. Шерсть местами свалялась, сложенные крылья свисали за спиной, напоминая слипшийся дождевик. На макушке между крупных чутких ушей чудом держалось нечто вроде фески с кисточкой, довершала наряд детская рубашонка, некогда, возможно, белая. Алёна, первой заметившая эффектное явление, не стерпела, прыснула. И прикусила язык. Узкая мордочка зверька развернулась к ней, пасть приоткрылась длинной багровой щелью, блеснула рядами острейших зубов. Тут и все прочие обратили внимание на происходящее, и словно сквозняк пронесся вокруг – ощутимый сквозняк общей тревоги, если не страха. Кром стушевался, почтительно заговорил:

– Дозволь обратиться, хозяин...

Тот досадливо отмахнулся сухой лапкой – Алёне бросились в глаза искривленные когти, почему-то красные и будто лакированные, – и стал медленно, по шажку, приближаться к ней, вытягивая складчатую шею и норовя поймать взгляд. Существо производило отталкивающее впечатление. Нервные дерганые движения, крабья, бочком, походка, редкие пучки волос на голой шее. Да и лапы наверняка грязные! Но не от этого сердце Алёны запрыгало, как мячик. Жалкий с виду говорящий зверек, ростом ей по колено и хрупкий – прихлопни и размажь! – отчего-то наводил на нее панический ужас. И циркачи притихли, попрятали бандитские морды. Даже Кром стал похож на мальчишку-прислужника, вырядившегося в хозяйское старье.

– Бабу слушай, – наставительно заметил хорек, адресуясь к Крому. – Нюх у ней. А ты балда, и жадный к тому же. Легкой добычи захотел? Или не видишь...

Тут он подобрался к Алёне вплотную и ухватил-таки ее взгляд круглыми янтарными, как у совы, глазищами. Они надвинулись, заслонили от нее весь мир, в них полыхало ледяным огнем безжалостное всеведение, и уже не янтарь, а расплавленное олово хлынуло в нее двумя потоками, растекаясь по закоулкам сознания, – вторжение чужого и чуждого разума отдалось болью. Взгляд потрошил ее, выпытывал все тайны, выжигал все заслоны с той же легкостью, с какой бешеный пожар пожирает ветхие деревянные оградки. Алёна не могла отвести глаз, не могла отвернуться, хотя бы отодвинуться. Сил достало лишь на одно – рывком, криво нахлобучить на переносицу очки. Черные стекла отсекли взгляд зверя, и тот болезненно ухнул, будто внезапная потеря контакта ударила по нему самому. Спасительная темнота обрушилась, как холодный ливень, омыла глаза и разум, в котором еще остались нетронутые закоулки. Когда темнота схлынула и зрение вернулось, она уловила на мордочке зверя досаду и уважение, потрясение и даже, кажется, страх. И еще решимость лидера, убедившегося в своей, одному ему ведомой правоте.

– Добычу поровну, и пусть идет, откуда пришла. И мы уходим. Эй, вы, там, сворачивайте лагерь!

Изумленно перешептываясь, оглядываясь на Алёну и, исподволь, на крылатика, циркачи отхлынули. Вокруг тут же закипели сборы. Кром, избегая смотреть Алёне в лицо, приступил к торопливой дележке. Вид у него был неавантажный, воротник рубахи вымок и смялся, по шее бежали одна за другой струйки пота. Алёна подозревала, что выглядит не лучше. Блуза прилипла к спине, отчего ей было одновременно и жарко, и зябко. В горле першило, в левую глазницу ввинчивалась боль. Тем не менее она выторговала себе почти все украшения и мелкие вещицы, великодушно уступив цирковым более объемистые подношения, ткани и снедь, нужные им куда более. Достался Алёне и золотой флакончик, но пустой. Его содержимое она, к ужасу Крома, пересыпала в косынку, завязала в узелок и кинула ему. Тот на лету сцапал добычу, бормотнув что-то насчет безумных иноземцев.

Еще миг – и никого рядом. Будто сам собой свернулся шатер и уложилось имущество, тюки легли в подводы, и кавалькаду проглотила ночная тьма. А ночь здесь была не чета московской. Полная, абсолютная чернота, спрыснутая вдали, где город, слабенькими искорками. Густая, хоть режь ножом, тишина поглотила скрип колес цирковых подвод. На Алёну навалилась усталость, внутри поднялась отвратительная мелкая дрожь после пережитых треволнений. Однако ни место, ни время не располагали к отдыху. Одна в чистом поле, затерянном где-то в несуществующем мире, в кромешной тьме и с мешком добра! Кстати, мешка-то у нее и не было. Алёна развернула белый шелковый платок, доставшийся ей в придачу к золотому сосуду. Платок оказался большим и даже на ощупь очень добротным – видно, здорово допек купчиху неведомый красавчик. Она сложила улов, закинула узел на плечо, вытащила из-за пазухи бабулину подвеску. На мгновение нахлынул неконтролируемый ужас. А вдруг не сработает? Что, если она в ловушке и не найдет выхода? Она не знала, куда идти, в какую сторону. Если уж на то пошло, она вообще не имела представления, как это работает. Выставив перед собой подвеску, медленно кружившуюся на длинной цепочке, бестолково завертелась на месте.

Но кристалл не подвел. Почти сразу же в нем что-то мигнуло, под мутно-розовой бельмастой поверхностью зажглись прозрачным сиянием таинственные недра, и Алёна, повинуясь внутреннему приказу, сделала шаг, другой, а на третьем уже проваливалась в заманчиво светящееся Нигде, гостеприимно распахивающееся ей навстречу.

...Придя в себя после первой вылазки, Алёна с исключительной выгодой пообщалась с хозяевами нескольких антикварных и художественных салонов в разных частях города. Даже долги отдала. Но с головой ринуться в авантюру себе не позволила. Как всякий игрок, она понимала: новичкам везет, но недолго. Теперь нужно поприжать авантюрную жилку и обратиться к здравомыслящей стороне собственной натуры. Во-первых, не зарываться. Наведываться в иномирье изредка, а к перекупщикам и того реже, действовать расчетливо. Не жадничать. Во-вторых, срочно нужна информация. Жизнь там, по другую сторону розового кристалла, пронизана множеством условностей, нарушение которых попросту немыслимо. Это вам не мода: хочешь – следуй, а не хочешь – наплюй. Недолжно одеваться, говорить, вести себя – то же самое, что гаркнуть во всеуслышание: «Эй, я чужая!» А чужих в традиционных обществах, как правило, недолюбливают. Пикантность ситуации заключалась в том, что взять эту информацию попросту негде. Ни в Сети, ни в самой большой библиотеке города и даже всего мира не найти строгих научных фактов о том, чего в природе не существует. Знала бабушка. Но ее больше нет, и так уж вышло – то ли бабуля была слишком осторожна, то ли внучка недостаточно настойчива и любопытна – поделиться с наследницей бесценными сведениями она не захотела, а может, не успела. Она была такая цветущая, такая... молодая. У них ведь была прорва времени впереди! И вот все оборвалось. Слишком рано, слишком внезапно. Алёна не раз всплакнула, перебирая бесчисленные тома на книжных полках, блокноты и просто бумажки, переполнявшие ящики бабушкиного стола. Трудилась, несмотря на ностальгию, терпеливо и методично, будто старатель, просеивающий песок. Ведь он вполне мог оказаться золотым!

И крупицы золота действительно попадались. Сложенный вчетверо листочек из ученической тетради в линейку, затерявшийся в недрах энциклопедического словаря. Обрывочная запись в ежедневнике, которую так легко принять за пересказ сна. Заметки на полях исторических романов – возможно, просто демонстрация эрудиции? Разрозненные описания, обрывки знаний о мире, который мог быть порождением писательской фантазии, но существовал на самом деле, просто неизвестно где. Алёна перебирала записи, всматривалась в строчки, начертанные бабушкиным летящим почерком, и вспоминала, вспоминала. Маленькой Алёне бабушка рассказывала сказки – странные сказки, больше похожие на старинные описания дальних странствий. Ни в одной книжке они ей не попадались, и теперь Алёна с полным основанием подозревала, что на сон грядущий бабушка развлекала ее собственными приключениями, облеченными в эпическую форму. Так, кусочек за кусочком, она составила всестороннюю, казалось бы, картину закристалльной жизни. Хотя здравый смысл предостерегал: иллюзия полного знания немногим лучше полной дремучести.

Во второй поход снаряжалась, как шпион в стан врага. Перенервничала жутко! На сей раз кочующего цирка не было. Было открытое поле, громадное одинокое дерево в паре шагов от городского тракта. И как раз базарный день. На базаре она поспешно сбыла с рук товар – упаковку одноразовых лезвий, пластмассовую зажигалку и, главное, пакетик хмели-сунели. И как сбыла! Алёна не представляла себе доходность торговли кокаином, но подозревала, что она несколько ниже. Тревога так и не улеглась, коммерсантка рванула обратно при первой же возможности, не в силах унять дрожь, от которой постукивали зубы и погромыхивали многочисленные фенечки. Однако ничего ужасного не случилось. Постепенно она пообвыклась и осмелела – не слишком, а в самый раз, чтобы визиты доставляли удовольствие и пробуждали интерес. Стала совершать вылазки дальше сельского базара, в столичный город с пригородами. Добралась даже до садов, в темной зелени которых прятались, как крупные рыбы в морской глубине, дворец и прочие официальные постройки...

Глава 3

Бунт вещей и кое-что похуже

– Эй, деревенщина, спать сюда пришла? Почем вещь отдаешь?

Алёна встрепенулась. На нее взирала сверху вниз тетка в три обхвата, туго обтянутая недурной тонкорунной вакуной. Вакуна – одеяние новомодное, не больше полувека ему, двуслойное и, по замыслу авторши – вечно беременной фаворитки тогдашнего короля, – свободное. Но откормленная на славу владелица, купчиха из низов, ухитрилась превратить стильную складчатую новинку в платье-футляр. Бабища шумно вздохнула, отчаявшись добиться толку от тупой горянки, и бесцеремонно ухватила заинтересовавшую ее вещь. Увесистая шкатулка-сундучок резного дерева со стальными обкладками казалась игрушечной в ее крестьянских лапищах. Алёна виновато заулыбалась, мелко закланялась и назвала цену. Покупательница выкатила глаза с риском уронить их в лужу. И пошла торговля. Купчиха показала себя истым профессионалом в своем деле, гремела на весь рынок. Что-де за понятия такие у «овечьих подчищал» (так дразнили горожане горцев-пастухов), будто в городе народ деньгами... ну, это самое, в туалет ходит. И держать-то она в шкатулке этой собирается не золотые кругляши, а скудное вдовье свое имущество – зарукавье свадебное да венец гробовой. И много всего прочего в том же духе. Но и Алена не первый день сидела под рыночным навесом. Пела свое, не забывая про горский говор и самоуничижительные обороты. Уступила сколько положено, ни медяшкой больше. И купчиха сдалась, махнула рукой, с душераздирающим вздохом полезла за деньгами куда-то под бюст.

В этот момент гармония была грубо нарушена.

– Ах вот ты где, мерзавка! Хозяйка, гляньте, это ж она, паскуда такая!

Алёна вскинула голову навстречу нежданным неприятностям. Пышная девка в чепце прислуги буром ввинчивалась в толпу, расчищая путь «хозяйке» – гильдейской жене с полудетским еще личиком и обозначившимся животиком. Та выглянула из-за плеча заступницы и, испуганно охнув, округлила глаза. Радостью узнавания тут и не пахло. Молодуха в чепце уже нависла над Алёной, потеснив покупательницу почти столь же исключительным бюстом. Вообще, фигуры здесь водились впечатляющие. Местные красотки не знали страшного слова «диета», целлюлит холили и умащали благовониями, почитая одним из признаков созревшей женственности, да и вообще относились к дарам природы с благодарностью. Подобные дынно-арбузные прелести в таком количестве Алёне доводилось наблюдать разве что на пляжах восточного берега Крыма. Ой, да что с ней сегодня творится! Витает в эмпиреях, а ее, того и гляди, начнут мордовать! Она вскочила, встряхнулась, как мокрая собака, нарвавшаяся на чужую стаю.

– Проблемы?

– У тебя. Прям щас начнутся, – пообещала находчивая девица, нисколько не смутившись неуставным Алёниным обращением.

– Ну ты, девка неумытая, – надменно пробасила купчиха, отталкивая прислугу движением плеча. – Чего напираешь? Не видишь, здесь люди приличные покупают.

Та взвилась, разворачиваясь всем корпусом к новой обидчице. Юная хозяйка робко подала голос:

– Мы у вас утюг брали. Только вы тогда вроде городская были...

Тут загорланили все разом:

– Ой, мама родная! Приличная, скажете тоже! Небось за свиньями ходила...

– Так вот, а он речь людскую понимать перестал...

– Ах ты, дрянь! Да я тебя...

– И убегает все время...

– Щас сама тебе... Да, под лавками прячется, прям сладу нет!

Хозяйка стиснула перед собой кулачки, повысила голос, силясь перекричать шум скандала:

– И кипятком плюется. Даже в кошку. Так больно!

По отрывочным выкрикам Алёна разобрала суть претензии – и обалдела. Выходило, что один из утюгов, которыми она с большим успехом приторговывала на здешних базарах, вдруг взбесился. Небывальщина какая-то. До сих пор утюги отличались отменным послушанием и даже некоторой робостью. Функцию свою, в отличие от многих других предметов Алёниного экспорта, сохраняли – как и положено, гладили ткань, даже пароувлажнитель работал. Только питались, понятное дело, не электричеством, а магией, подзаряжаясь ясными ночами от лунного света. Ну что речь не понимает, это она, может, сама сплоховала. До сих пор везла только продукцию отечественного производителя, а в последний раз, помнится, китайский толканула. Впрочем, давно пристроенный в хороший дом китайский же радиоприемник исправно транслировал речи спикеров местной колдовской думы – Двенадцати и Тринадцатого, – разве что изредка пытаясь переводить их на родной язык, от чего излечивался простенькой трехбуквенной мантрой.

– Воду свежую наливали? – нахмурилась Алёна.

– Свежую, колодезную, свежее не бывает, – охотно откликнулась служанка, сбросив избыток пара в доброй перебранке.

– Холили его, стервеца, окно ему восточное отвели. Все как положено!

– Так, может, обидели чем? Испугали? Выкинуть грозились?

Хозяйка в ужасе замотала головой – как можно, такое ценное заморское диво! А прислужница уперла кулачки в круглые бока и перевела беседу в деловое русло:

– Ты мне голову не морочь, торговка. Негожую вещь сбыла – и туда же, вихлять. Да за такое дело знаешь – что бывает?

Что за такое дело бывает, Алёна представляла не слишком отчетливо, но, судя по лицам привлеченной скандалом публики, перспективы открывались не радужные. Толпа обступила так плотно, что улизнуть по-тихому ей не светило. Нечистых на руку продавцов на местном рынке любили не больше, чем где-нибудь в Ховрине, и в массе любопытствующих, жадно ожидающих развития событий, проглядывало немало разгневанных физиономий, обладатели которых только и ждали возможности исполнить свой гражданский долг. Она неспешно поднялась, стараясь держаться спокойно, отрезала:

– Врешь ты все! Нету за мной такого. Твоя вина, негодную силу в дом пустила.

Вокруг поднялся гомон, толпа задвигалась, задышала перепревшей опарой. Серьезность взаимных обвинений обещала на редкость захватывающее действо. «Драпать надо», – с тоскливой настойчивостью билась в сознании одна мысль, как муха о стекло.

– А ну-ка, люди добрые, к судье их всех! – предложил чей-то задорный голос.

Алёне показалось, что не голос это, а жадный лязг ножниц, перерезавших ниточку, на которой болтается ее бестолковая судьба. И в этот самый миг:

– У-у-у!!!

Вой, который украсил бы любой фильм о первобытных ящерах, перекрыл шум готовящейся расправы. Купчиха, бессознательно вертевшая в руках только что купленную шкатулку, отшвырнула покупку, попутно разметав стоявших рядом бедолаг. Уставилась на собственный палец – багровый, вспухший – и голосила, голосила. А проклятая вещица, ожившая в недобрый час, скакала и вертелась перед ней, набрасывалась на подол, клацала окованной крышкой, будто челюстями, да еще и подпрыгивала, норовя укусить. Какой-то смельчак подступился было к агрессорше, но та стремительно развернулась, цапнула его за ногу и тут же отскочила, не давая прихлопнуть себя сапогом. Начался сущий бедлам: отовсюду неслись визги и заклинания, кто-то, кажется, валился в обморок, но Алёне было не до подробностей. Едва атака шкатулки отвлекла от нее внимание толпы, она ввинтилась в просвет между телами и рванула через базарную толчею, петляя как заяц.

Главной тайной этого щедрого на загадки дня остался вопрос о том, как ей удалось унести ноги. Давно стихли выкрики и топот преследователей, но Алёна уверилась в своей безопасности лишь после долгого кружения по задворкам и переулкам города. Задыхаясь от бега, а того пуще от пережитых страхов, она остановилась на дальней окраине, у Ничьей рощи. Роща почиталась живой реликвией, и просто так, без нужды, шастать по ней не полагалось. Посреди рощи стояло озерко очень чистой и очень темной воды – точь-в-точь синее фарфоровое блюдце. Парадоксальное озерко. Оно находилось на вершине холма, питаясь водой, поднимающейся снизу вверх. Из него истекал тонкий ручеек, уловленный людьми в мраморную канавку, которая отводила таинственную синюю воду прямо в палаты Двенадцати и Тринадцатого.

Конечно, все могло быть куда проще. Озеро наверняка подпитывалось артезианской водой, выходящей из-под земли под давлением, очищалось в слоях фильтрующих пород и попутно окрашивалось неким минералом. Но местные твердо знали: вода в озеро приходит самотеком из Большого источника, скрывающегося в чащобе Леса колдуний, да так ловко скрывающегося, что найти его простому человеку нечего и пытаться, потому как источник зачарованный, там исчезнет, тут появится. Как бы то ни было, озерко имелось, защищенное всеобщим пиететом. Деревья здесь росли тоже особые, густо облиственные почти от самых корней. Отличное безлюдное местечко, где можно пересидеть до сумерек. Угроза вроде бы миновала, но после недавних неприятностей Алёне не улыбалось засветло возвращаться к Дереву перехода на поле мимо того самого базара.

Входя, а точнее, втискиваясь в рощу между густо растущими деревьями, Алёна почувствовала, что с бабушкиной подвеской у нее на груди что-то происходит. Камень (может, и не камень, но другого названия у нее не было) нагрелся и заплясал на цепочке, щекоча кожу. Она вынула его из-за пазухи. Кристалл мерцал, будто в глубине его затеплили огонек. Налицо все признаки места. Именно так – просто местом – в бабушкиных записках называлась точка перехода, нечто вроде прокола между двумя мирами, каждый из которых словно бы не существовал по отношению к другому.

Странное открытие – и тревожное! Никакого места здесь не было, Алёна знала это наверняка, и не только из записей. Она не раз наведывалась в Ничью рощу – очень уж нравились ей умиротворяющая тишина и вкус священной водички, – и жизни в подвеске наблюдалось не больше, чем в булыжнике. А вдруг кристалл сломался? Ну, утратил силу? Что с ней будет, как она вернется домой?!

Алёна бесцеремонно распихала мягкие ветки, облапившие ее со всех сторон, вырвалась из вечнозеленых объятий к озеру... Озера не было. Осталась только каменная чаша, почти правильной формы углубление в земле. Толстый слой лилового ила скрывал дно, в нем медленно корчились серебристые существа, отдаленно напоминающие рыбок, и снизу вверх уже поднимался слабый запах гниения. Алёна подбежала к самому краю чаши. Брызнули слезы, скрадывая детали трагедии на дне исчезнувшего озера, но ей показалось, что несколько бывших его обитателей заметили ее и тянут, тянут к ней из последних сил крохотные прозрачные ручки. Слишком глубоко, слишком крутой спуск, им не помочь! То ли от потрясения, то ли от испарений закружилась голова, ее сильно качнуло над ямой. Край обрыва предательским ручейком камешков убежал у нее из-под ног. Но в это самое мгновение полыхнул кристалл на шее. Заработал переход, подхватил ее, и вместо лиловой слизи на дне провала падающую Алёну встретило спасительное лиловое сияние.

Никогда еще вонючая кишка под мостом не казалась ей такой гостеприимной, царящие в ней вечные сумерки, где скользят, будто заблудшие души, тени торговцев, никогда не были притягательней. Алёна понеслась к метро, в равнодушную толпу. Впервые в жизни она наслаждалась сутолокой. Здесь ей ничего не угрожало. А на другую сторону, где творится какая-то чертовщина, – нет уж, туда она больше не сунется.

Сразу две ошибки в прогнозе. И ей оставалось совсем немного времени, чтобы в этом убедиться.

Глава 4

Исчезающая девушка вторгается в жизнь

Макар проснулся раньше будильника, будто мягкая лапища судьбы дружески пихнула его в плечо. Полежал, прислушиваясь. Было еще очень рано – часов девять утра, самое большее. Глубокую лоджию (единственное достоинство занюханной квартирки на первом этаже) густо заплетал хмель. Каскад листьев не давал распоясаться летнему солнцу, скрывал Макарово жилище от любопытствующих бездельников, коих в пору отпусков полным-полно в любом дворе, и даже, казалось, смягчал звуки. Четверо неутомимых подростков уже продолжали нескончаемый футбольный поединок, прерванный накануне из-за полной темноты, но даже их пронзительные вопли, пройдя через живую преграду, облагораживались до вполне терпимого уровня. И вообще, юные футболисты были ни при чем, не они его разбудили. Макар приоткрыл было глаза и вновь зажмурился, решив поблаженствовать еще минутку-другую. Обычно это оканчивалось лишними двумя часами сна, но на сей раз умиротворяющая дрема не прилетела. Что-то новое в Макаре проснулось первым, а теперь будило и его, настойчиво требуя внимания. Нечто похожее он испытывал, продрыхнув все утро и часть дня, – неуспокоенность, душевную почесуху. Но сегодня внутреннее беспокойство не окрашивалось в унылые тона морального и физического разложения. Он чувствовал себя бодрым, энергия так и напирала изнутри – того и гляди, подхватит и помчит неведомо куда и зачем.

Он рывком сел в кровати. Увидел сперва собственные ступни, торчащие из-под мятой простыни, затем сброшенное с дивана на пол покрывало, а дальше комнату, равномерно заполненную всяческим барахлом, будто его кто граблями разровнял. Бардак волной подкатывался к стеклянной двери, выплескиваясь в лоджию уже на излете. Там начиналось другое царство – листьев, света, движения, голосов. Оно пробивалось в Макарово логово облаком золотой пудры, наколдованной солнечными лучами из самой обычной пыли. И казалось, это заглянула к нему по неведомой надобности некая высшая сущность, таинственный гость, лишенный формы и веса, но наполненный упругой волей – вошел без спросу и ждет, молча, с неисчерпаемым божественным терпением.

Макар потряс головой. Что за чушь в башку лезет! Вскочил ни свет ни заря. Философствует. Взыскует высшего предназначения. Тоже мне рыцарь в семейных трусах. Что, спрашивается, должно приключиться, чтобы, заснув беспечным двадцатипятилетним тихоней-редактором, проснуться эдаким избранником судьбы?

Ответ пришел незамедлительно. С Макаром приключилась девушка его мечты. А с самой девушкой приключилось чудо – или, может, беда. Исчезла девушка. Пропала. Нет, само по себе это обстоятельство Макара не удивляло. Сколько уже красавиц уверенной походкой пересекли его жизненный путь, растворившись в золотом мареве, где ему не было места. К такому повороту событий он давно привык. Поражало другое – способ, избранный дивной незнакомкой для того, чтобы выпасть из его судьбы. Все предыдущие исчезали фигурально, эта же – в самом буквальном смысле слова. Растаяла в воздухе прямо у него на глазах. За какую-то секунду! Макар не пил горькую, не курил сладкую, не баловался галлюциногенами. Даже успокоительных не принимал.

Выходит, сумасшествие? Загадочное наследственное безумие, мрачная фамильная тайна, может быть, даже проклятие, дотянувшееся через поколения до самого даровитого и многообещающего потомка. В таком свете все это выглядело вполне приемлемо, но не убеждало. Не было у Макара никакой «фамилии», то есть предки какие-никакие имелись, но до родового проклятия явно не дотягивали. И дарованиями он не блистал, и обещаний особых не давал, а те, что давал, обычно не сдерживал. Редактор-фрилансер, карьеры нет и уже не будет, зато иллюзорной свободы хоть отбавляй. В общем, как ни крути, выходило вовсе не романтичное, а самое что ни на есть обычное безумие. Скучное, утомительное и противное. Съехал он, Макар, с катушек от общей неустроенности жизни и мозгов. Фэнтези в юности перечитал.

Да, но девушка была настоящей! Она действительно шла сквозь толпу, продвигалась вперед, слишком ловкая и тоненькая, чтобы застревать среди людских тел, но все-таки и ее временами толкали, и она нет-нет да и задевала соседей. Спешила куда-то.

Надо ее найти. И нечего больше думать! Принять душ, заглотнуть что-нибудь, одеться. Найти и распихать по карманам деньги, проездной, ключи. Все эти простые действия не нуждались в осмыслении, и Макар опомнился только в метро, выходя из поезда на той самой кольцевой станции. Разумеется, никакой девушки он не увидел. Ни на станции, ни в павильоне за турникетами, ни на пятачке-торжище. Нигде!

Он несколько раз прошел под мостом из конца в конец. Там по-прежнему царила кинематографическая фантазия на тему городского дна. Полутьма скрадывала убожество товаров, наваленных грудами на расстеленные одеяла. Скрытый темнотой свод незримо давил на людей и словно вытеснял из туннеля жизнь. Движения замедлялись, голоса звучали гулко и монотонно. Всякий раз, как Макар вырывался наружу, мир взрывался светом, красками, простором, суетой – самый обычный, грязноватый и неприбранный, мир ларьков, игровых автоматов, обменников, мир бестолково спешащих людских стад и автомобильных пробок. Такой привычный, такой простой! И, оглядываясь на туннель, откуда его только что выплюнуло, Макар остро чувствовал инаковость этого места, словно в живом теле города вдруг открылся свищ, прорывающийся в нечто совсем другое. Самое подходящее местечко, чтобы уйти на другую сторону. Как странно, что прежде он столько раз пролетал проход, ничего не чувствуя, не замечая!

Макар с точностью до метра определил, где исчезла девушка. Глубоко вздохнул, пошевелил пальцами, будто накачивая себя решимостью. Медленно проделал несколько шагов, вникая в свои ощущения. Никакого эффекта! Он огляделся, чуть подкорректировал направление и попробовал снова. Когда он вдумчиво прошествовал тем же маршрутом в десятый, наверное, раз, одна из торговок не выдержала:

– Ты чего тут шастаешь?

Макар очнулся. Несколько человек, сплоченных общей усталой ненавистью к праздношатающимся, глядели на него крайне неприязненно.

– Подругу жду, – с вызовом ответил Макар.

Продавцы разомкнули строй, недовольно ворча. А на Макара уже накатило ощущение постыдной нелепости собственных поступков. Казалось, обитатели этого странного мирка видят его насквозь, знают все и посмеиваются над ним. Ему что, десять лет? Чем он тут занимается-то? Глянул на часы – оказалось, битый час.

– Опаздывает, – зачем-то пояснил он, адресуясь к торговке.

Но та уже утратила к нему всякий интерес и погрузилась в привычный ступор. Потоптавшись, Макар плюнул и зашагал прочь. Настроение было хуже некуда. Дома работы на троих, в раковине гора немытой посуды вопиет к небесам, а он тут убивает утро, планомерно сводя себя с ума. Он шел, сам не зная куда, лишь бы подальше от места своего унижения. В ларьке зачем-то купил банку газировки. Миновал церковь, вместе с толпой рефлекторно перешел улицу. В переулке шарахнулся от троллейбуса, уронившего рог, форсировал трамвайный разворотный круг, бугрящийся рельсами.

Там он ее и увидел. Она стояла по другую сторону круга, их разделяло буквально несколько шагов. В чем-то светленьком, легком, он толком не разобрал. Детали растворялись в сиянии, которое – Макар мог поклясться! – окутывало ее, перешибая даже слепящий блеск дня. В этот миг все в мире смолкло и умерло. От машин и людей остались бесплотные тени, губы шевелились, не исторгая ни звука. В этом зачарованном мире ничего не стоило сделать хоть шаг, хоть десять, даже улыбнуться эдак, с раскованным обаянием, и небрежно бросить: «Привет! Я Макар». И Макар пошел, как сомнамбула, вглядываясь в сияние. Девушка очаровательно переминалась с ноги на ногу, и он заметил мягкие круглоносые туфельки, вроде кукольных. Потом определились руки, то стискивающие изо всех сил, то принимающиеся теребить концы длинного пояска. Ее волосы были кое-как собраны в пучок широкой лохматой резинкой. Несколько прядей, удравшие из пучка, тоже лохматились и все равно блестели как миленькие. Наконец Макар узрел лицо – брови сведены, губа прикушена. И вдруг понял, что на этом восхитительном, сказочном лице отчетливо читается тревога, если не страх.

Причина страха открылась, когда между ним и девушкой остались только две полоски рельсов. В кокон нежного сияния вторглась чужая лапища, грубо ухватила девушку за запястье. Лишь теперь до Макара дошло, что она стоит не одна, а в компании типа – беспримерно гнусного – и что компания эта ей явно не по душе.

– Ты поняла, да? Деньги гони, да?

– Я отдам, – пробормотала девушка, глядя мимо обидчика и пытаясь высвободить руку. Тот напирал:

– Не дергайся, платить надо, да?

Богатырем он не казался, да и ростом, прямо скажем, не задался. Однако расслабленно-быстрые движения выдавали в этом крысеныше силу и безжалостность. Прибавьте полное отсутствие мозгов, и можно не сомневаться: вздумай кто вмешаться – прихлопнет одной рукой, даже не вспотеет. Макар и не вздумывал. Нечем ему было думать, голова отключилась начисто. Сейчас им владел могучий инстинкт – назовем его зовом сердца, хотя находятся циники, локализующие его источник несколько ниже.

– Отпусти девушку, – потребовал он, перешагивая через первый рельс. И, недовольный эффектом, добавил максимально грозно: – Отпусти, я сказал!

Оба воззрились на него с изумлением. На первом – и единственном в мире! – лице оно тут же сменилось жалостью, на образине – злобным предвкушением.

– Крутой, да? – обрадовалась образина. – Ну ща я тебе...

В этот самый момент Макаров ноготь наконец-то подлез под упрямую пластиночку на торце скользкой от конденсата банки. Производитель шипучки не пожалел углекислоты, да и Макар постарался, растряс банку по дороге. В жестянке раскрылась щель, и тугая струя яростно вырвалась на волю, распространяя аромат дешевого шампуня.

Незадачливый выбиватель денег, именем которого не стоит засорять ни одно повествование, часто получал в глаз. Но никогда – концентрированным раствором пищевых красителей и ароматической композиции «лесные ягоды». Впечатление было кошмарное, как будто глаза больше нет, а пахучая мерзость выжгла дыру в башке и принялась за мозг. Макар в растерянности кинулся к пострадавшему, бормоча извинения. Про второй рельс он начисто забыл. И не сразу сообразил, почему летит головой вперед и что там такое хрустнуло.

Как известно, у человека в организме великое множество костей. Они неодинаковы: одни весьма хрупки, другие готовы к самым серьезным испытаниям. Одной из прочнейших является лобная – отличная защита для драгоценной начинки человеческой головы. Этой самой костью Макар и впечатался в нос вымогателя – нежный, уязвимый хрящевой орган, обильно снабженный кровеносными сосудами. «Превосходный результат», – с удовлетворением констатировал некто внутри Макара, пока сам он отстраненно созерцал, как остатки шипучки из банки щедро поливают чужие джинсы аккурат под «молнией».

Дальше пошла чехарда. Макар почти ничего не понял, да и запомнил не все. То ли потому, что в голове малость шумело, а может, из-за девушки, ее благодарного взгляда, просветлевшего лица, мелькнувшего и вновь исчезнувшего. Рассудок сбоил. Вот избитый и облитый придурок. Стоит, трагически запрокинувшись, и стекает на землю, будто тающее мороженое. А вот уже незнакомый переулок, где в узкой щели между домами оглушительно грохочет стройка. Или это в ушах гремит то ли собственный пульс, то ли победный марш в честь героя? В общем, несколько минут после битвы ноги Макара вели себя умнее головы – исправно несли хозяина подальше от места схватки. Он и не ведал, где находится, когда, придя в себя, отликовавшись, успокоившись, сообразил: девушка вновь исчезла. Он ее не винил. Такой уж расклад: пока рыцарь потеет на поле битвы, принцесса устремляется к свободе и безопасности. Это он, он сам упустил свой шанс. Теперь уже, конечно, навсегда.

Он брел неведомо куда, постепенно погружаясь в болото уныния и самоедства. Бедный старый ослик Иа-Иа делал то, что удавалось ему лучше всего, – страдал. Да так самозабвенно, что едва не сбил зазевавшуюся «Оку». Или это «Ока» его чуть не сбила? Он не вникал. Взбешенный водитель высунулся из открытого по жаркому времени оконца и заорал. Макар вдумчиво посмотрел ему в переносицу. С этого малосимпатичного объекта взгляд перескочил на проезжую часть. Пестрая движущаяся полоса. Посреди потока высится некто величавый с полосатой палкой. На другом берегу...

Елки-палки! На другом берегу пестрой реки стояла темная большая машина подозрительного вида. Стекла бандитски затонированы, дверь со стороны тротуара распахнута. А рядом очередной отталкивающий тип хватает ее за руку. Схватил, стиснул. Дергает! Лицо у девушки исказилось. Беспомощно озираясь, она неумело пыталась высвободиться. Все происходило слишком быстро. Уличный шум заглушал перепалку, машины толкались в пробке на проезжей части, пешеходы – на тротуаре, регулировщик вальяжно пошевеливал жезлом. Никого, похоже, не заботило, что упирающуюся девушку тащат к нехорошей машине. Макар ринулся к месту драмы. Он пер поперек движения, как буйвол, переходящий вброд желтую тропическую речушку, и все вокруг расступалось. Многоголосая ругань, яростные гудки, скрип тормозов... И, перекрывая гам, вслед Макару понесся властный свист. Его же ничто не заботило, он целеустремленно двигался спасать возлюбленную.

До цели добрались одновременно: он – до бандитской тачки, тяжелая рука закона – до его плеча.

– Ты че, мужик...

– Нарушаем?

– А ну пусти ее!

Потом было скучное, бессмысленное разбирательство. Макар пытался растолковать представителю власти, что поступить иначе он ну никак не мог, но полицай попался тупой, талдычил про правила, грозил и обзывался. Поганая машина, разумеется, исчезла, взвизгнув покрышками. Принцесса, как водится, испарилась.

К исходу вторых суток Макар был убежден в трех вещах. Во-первых, у любимой неприятности. В самом деле, то денег требуют, то в машину тащат, то догоняют... Ну неспроста это! Во-вторых, найти ее плевое дело. Собственно, и искать не надо. Просто идешь куда глаза глядят, в любую сторону, – и вот оно, чудесное явление. Как обычно, в какой-то передряге. Впору подумать, что это не он, а она его специально разыскивает. Испытывает, что ли? Дает шанс проявить героизм и познакомиться со спасенной. И вот это уже было «в-третьих». В-третьих, познакомиться с ней Макару не светит. Ее же сначала поймать надо! На лету.

Да и с героизмом дела обстояли так себе. Помогать-то он, конечно, помогал. Но все как-то нелепо, не по-геройски. То споткнется, то правила нарушит, то уронит что. Как-то раз даже сам упал. Эх и шанс он тогда упустил! Шел мимо чего-то такого пафосного, с зеркальной витриной (то ли салон, то ли скупка). Солидная, с золотыми загогулинами дверь несолидно распахнулась, и прямо под носом у Макара выскочила на улицу она. Как водится, встрепанная, с дикими глазами. Пронеслась мимо. Руку протяни! Макар рванулся следом. Очень уж надоело наблюдать, как она исчезает, а тут такая оказия – ни одной темной личности поблизости. А перед дверью этой самой решетка такая оказалась. Коварная. Тут бы всякий упал. Макар и рухнул в полный рост, как стоял. Что-то впилось ему в бок, сверху обрушился поток брани, а следом – тяжесть, от которой потемнело в глазах. Когда свет вернулся, Макар осторожно приподнял голову. Прямо перед ним, нос к носу, возлежал на асфальте господин с благообразным некогда лицом. За разбитыми стеклами дорогих очков светились ненавистью глаза – умные глаза обломавшегося московского интеллигента. Судя по всему, интеллигент выскочил из дверей следом за девушкой, зацепился за упавшего Макара и сверзился тоже.

– Простите, – пискнул Макар.

– Бл... ушла, бл...

– Вы не ушиблись?

– Стой, сучка, мать твою!

Сбросив с себя интеллигента, Макар поднялся и огляделся. Вывеска над входом вкрадчиво сообщала: «Антиквариат, предметы старины, произведения искусства». В прохладной полутьме за порогом хищно мерцали глаза парочки мордоворотов. Какое отношение они имели к искусству и старине, выяснять как-то не хотелось. Пока враг не опомнился (а в том, что перед ним враг, сомневаться не приходилось), Макар почел за благо унести ноги.

Ну, как вам такой эпизод? Где тут повод для гордости? «Здравствуйте, это я. Помните, я еще упал на пороге комиссионки, когда за вами кто-то гнался? Давайте с вами дружить!» Тьфу...

Глава 5

Два нелегала

В наследство от экстравагантной бабушки Алёна получила не только скромную квартирку с немногочисленными, но со вкусом подобранными предметами обстановки, но и круг, что называется, «нехороших знакомств» – тоже небольшой и со вкусом подобранный. Солидные люди, все больше зрелого возраста, любители качественных вещей и азартных игр интеллектуального плана. Продолжая семейную традицию, Алёна изредка усаживалась за стол – поупражнять мозги и проиграть необременительную сумму. Большего бабушкины престарелые кавалеры себе просто бы не позволили из почтения к усопшей. Так бы все и шло, если бы бабулино наследство не было таким невозможно скучным. Алёна входила в чинные гостиные, за стенами которых будто бы и не неслась реальная жизнь, и чувствовала, что сама постепенно превращается в музейный экспонат. Мумифицируется заживо. Хотелось большего – сложных задач, риска. И где, спрашивается, все это брать? За преферансом в старомодной гостиной почтеннейшего Афанасия Степановича, профессора культурологии? Или на работе, в окружении малых детей и теток-сослуживиц?

В общем, Алёна завела собственные нехорошие знакомства. И на собственной шкуре поняла, что означает это словосочетание. С одними она играла в карты, другим помогала оценивать старинные вещицы, благо бабушкина выучка и кругозор позволяли. Подонков хватало и среди тех, и среди других, но она была слишком уверена в себе, чтобы поджимать хвост. С ее-то умом – и нарваться на неприятности? Нонсенс! Да и везло ей поначалу. Дуре.

Потом она вдруг проиграла. Дело почти невероятное, если в приличном кругу, потому как игры она предпочитала сложные, где от чистого везения мало что зависит. Другое дело – круг неприличный. Ни аналитический дар, ни лучшая в мире память не спасут от банального шулерства. А потом у нее пропала одна антикварная поделочка, оставленная для более пристального изучения. Ясно ведь, что увели, но не докажешь, а оплачивать пропажу пришлось ей. Она зачастила на другую сторону, отлично понимая, что отчаянно рискует. Рискует и на той стороне, и на этой, ведь диковины из иномирья как две капли воды напоминали подлинные раритеты различных, весьма давних, европейских эпох. Заметьте, в идеальной сохранности! Неудивительно, что каждая сбываемая вещица вызывала огромный и не всегда здоровый интерес. Неприятности посыпались, как горошины из прорванного мешка – сперва по одной, потом ручейком. Наконец случилось неизбежное – мешок расползся, и Алёну накрыло с головой. Выбиватели долгов перешли от разговоров к энергичным действиям, а главный покупатель, приличнейший с виду антиквар, вдруг решил, что Алёна должна отдать ему весь бизнес с таинственным поставщиком, сама же смирнехонько удалиться. Ее прессовали с обеих сторон, пасли, несколько раз едва не похитили, уроды! И как ей удавалось улизнуть? Чудо, не иначе.

Ах, до чего не хочется снова идти на другую сторону! В последний раз, памятный пролитым кофе, порванными бусами и скандалом на рынке, она едва не спалилась. Да и непонятное там что-то творится, непонятное и опасное: утюг этот агрессивный, взбесившаяся шкатулка... А пересохшее озеро! Как вспомнишь, так мороз по коже. В общем, нельзя туда соваться, нельзя. Но что еще остается? Ее загнали в угол, срочно нужны деньги, и много. И еще передохнуть, пересидеть... Уж там-то ее точно не достанут!

Алёна ускорила шаг. Она нутром чувствовала слежку. Точнее, не нутром, а лопатками: между них ввинчивался чей-то неотступный взгляд, и пот мерзко полз по коже. Наверное, у нее развивается мания преследования. Скоро она окончательно свихнется и остаток жизни будет тешить санитарок историями о нравах несуществующего мира.

Вдруг позади, совсем рядом, зло взвизгнули тормоза. До моста оставалось всего ничего, и Алена помчалась что было сил. Следом несся топот, он приближался, и оглядываться было некогда, да и незачем.

– Стойте, девушка, подождите!

Ныряя в сумрак под мостом, она выдохнула с невыразимым облегчением. Спасена! Еще несколько шагов, и... Но туннель вовсе не был спасительным укрытием, это был лишь переход – вроде подъезда, а в подъезде всякое может случиться. На последнем шаге чужие пальцы вцепились ей в запястье, она рванулась вперед – и полетела, преследуемая жалобным зовом:

– Девушка! Девушка...

...Макар вынырнул из розового киселя оглушенный и полуослепший. Его нешуточно мутило, в голове кружил злокозненный сиреневый вертолет, перед глазами все плыло и колыхалось. Нечто подобное он испытывал страшно давно, на первом курсе, когда впервые в жизни нажрался портвейна «Агдам» – водился в те времена такой напиток.

– Придурок... – донесся из невообразимой дали нежнейший голос.

Пение райских птиц, шелест листвы на древе познания, первый дождь, омочивший новорожденную землю, – вот что это был за голос. Человек религиозный, наверное, решил бы, что угодил в рай, но Макар почувствовал, как что-то твердое впивается в ягодицу, и усомнился.

– Еще лыбится...

Он пошире раздвинул веки. Кисельное марево побледнело, разошлось, выпустив на поверхность ослепительное лицо, искаженное бешенством. «Прекрасна во гневе», – поэтично подумал Макар и заерзал, пытаясь устроиться поудобнее. Это зрелище он готов был созерцать вечно и не хотел, чтобы досадные мелочи нарушали медитацию. Тут-то и обнаружилось, что пребывает он под деревом – гигантским, судя по величине и корявости корней, язвивших седалище.

– Да отцепись ты! – Голос приблизился, утратил горние переливы, но менее прекрасным от этого не стал.

Макара сильно дернуло вперед, аж зубы клацнули. Это она руку вырвала, сообразил влюбленный. Оказывается, он стискивал ее запястье. В глазах окончательно прояснилось. Теперь он отчетливо ее видел – и сидел с блаженной улыбкой, взирая на нее снизу вверх. Ах как она очаровательно хмурится...

Алёна, растерянная и злая, терла запястье, испепеляя безбилетника взглядом. Тому, похоже, все было нипочем – здорово оглушил его переход. На эту сторону он вывалился мешком, да и рухнул с закаченными глазами. Хорошо еще, что не помер, чудик. Странная реакция, с ней даже в первый раз ничего подобного не было, разве что минутное головокружение. Пока парень пребывал в отключке, она с отвращением разглядывала нежданную проблему. Идиот! Погнался за ней, напугал до полусмерти, вцепился в руку, как клещ... Так бы и убила!

А что? Мысль продуктивная. Прикопать его тут, и дело с концом. И никакого возмездия. Сам виноват, гаденыш. Наверняка это кто-то из этих... Или из тех... Она принахмурилась, вглядываясь в неприятную физиономию. На редкость незначительное лицо. Надбровные дуги дегенеративные, глаза зеленоватые и глупые, как у персидского кота. Рот слабый, губошлепский. Вроде незнакомый, да и на бандита непохож. Хотя респектабельнейший господин Чарский, антиквар, тоже бандитом не выглядит, а какой оказался хваткой сволочью!

О, разулыбался. Очухивается, значит. А улыбка-то знакомая, полуидиотическая... Да, она определенно где-то видела этого негодяя. Вот только где? Что-то такое брезжило в памяти, но никак не хотело проясняться.

А все-таки жаль, что не может она никого убить. Даже законченного урода. По крайней мере, пока он не начнет убивать ее – а этот вроде не собирался. Возился, губами шлепал. И чем больше возился, демонстрируя себя с разных сторон, тем больше она была уверена, что никогда и нигде с этим парнем не сталкивалась, и в то же время – вот странность! – тем более знакомым он ей казался.

– Простите, – умильно проговорил Макар. Он явно чем-то расстроил возлюбленную, а значит, виноват.

И тут она вспомнила. Это не к месту спетое «простите» вернуло ее в недалекое прошлое, когда выбиватели долгов взялись за нее всерьез. Дело было, кажется, на трамвайной остановке, вот этот остолоп облил ее обидчика газировкой и давай извиняться, а потом они оба повалились друг на друга. Нелепица полная, но Алёне минутной заминки как раз хватило, чтобы смыться.

Господи, и дальше, в тот же день! Машина с открытой дверцей, оглушительный милицейский свисток, суета, крики... И опять она слиняла. А потом еще раз. И еще. Алёна с невольным интересом всмотрелась в лицо «зайца», пытаясь отыскать на нем признаки хоть чего-то, приличествующего спасителю. Лицо как лицо. Не такое мерзкое, как ей сгоряча показалось, но все же самое посредственное. И жалкое. Нет, он безнадежен, предел возможностей – вовремя споткнуться. А значит, возвращаемся к тому, с чего начали: она обзавелась балластом, от которого только и жди что лишних хлопот и неприятностей.

– Сиди здесь, – распорядилась она намеренно грубо. – Скоро вернусь.

Вот. Отлично сказано: коротко, бескомпромиссно. С рохлями так и надо, по-военному.

– Я с вами, – подхватилось чучело.

– Сиди, я сказала! Дела у меня. Очень срочные.

– Опасные?

– Срочные, говорю. Отвяжись.

Недотепа удовлетворенно кивнул:

– Значит, опасные, – и вновь заерзал, пытаясь подняться. – Я с вами.

– На кой ты мне сдался! – взвилась Алёна, сама себя стыдясь. – Без тебя проблем хватает. Ну чего ты ко мне прицепился, а? Зачем увязался?

Макар задумался. Умнейшая девушка! В сердцах, сгоряча задала такой глубокий, такой важный вопрос! Можно сказать, определяющий. Тут и круговерть в голове улеглась, и руки-ноги трястись перестали. Он легко, прыжком, поднялся, неторопливо взял сердитую деву за запястья, развернул к себе.

– Затем, что я должен тебя спасать. И кстати, давай на «ты», а? Я Макар.

– Алёна! – рявкнула она, словно в этом прекраснейшем из женских имен было что-то отталкивающее. Сбросила его руку, отскочила, независимо вздернула голову. – Идиот! Спасатель нашелся... А-ах!

Она больше не смотрела на него с презрительным видом. Взгляд Алёны скользнул над Макаровым плечом и застыл, прикованный к чему-то ужасному – куда более ужасному и невероятному, чем некий простофиля, возомнивший себя супергероем. Макар лихо развернулся всем телом, едва не потерял равновесие и оставил до поры замашки бодигарда. Да что стряслось-то? Поле как поле. Отлично просматривается на все четыре стороны – ни одной живой души. И на дереве никого и ничего подозрительного. Дерево гигантское, конечно, но не настолько, чтобы пугаться...

– Дерево!

Он без церемоний встряхнул ее за плечи:

– Ну дерево, и что?

Ее глаза были совсем близко. Не дыша, он смотрел, как они наливаются слезами.

– Дерево... Оно сохнет.

– Бывает с деревьями, разве нет?

– Только не с этим! У него корни, говорят, до центра земли. Да что тут творится, черт возьми? Кто-нибудь может мне объяснить?

Вокруг молчали поля, заросшие странной растительностью.

Глава 6

Плохой день для торговли

– Припекает, – недовольно заметил Макар.

Алёна невозмутимо шагала впереди.

– Припекает, говорю! Скоро вся спина обварится.

– Рюкзаком прикройся.

– Так лямки натирают! Сама бы попробовала – на голое тело...

Она соизволила полуобернуться.

– Тебя никто не держит, забыл? Давай сюда хабар – и обратно под дерево, в тенечек!

Алёна недаром гордилась своим самообладанием. С ужасом, охватившим ее при виде чахнущего Дерева перехода, она справилась быстро. В конце концов, так легко было сказать себе, что это обычные сезонные изменения. Куда легче, чем задумываться о тайнах иномирской ботаники, поминутно отгоняя коварную мысль – а не ее ли тут вина. Не нарушила ли она что-нибудь... Да вряд ли, что плохого в ее скромной коммерции! В жалких утюжках и пакетиках специй.

Кстати, пора было приниматься за дело. Тащить Макара на люди Алёна боялась. Еще учудит что-нибудь, дубина неотесанная! Но и оставлять его одного, без чуткого руководства, было рискованно. Ведь не пустыня кругом, а сельская округа самой столицы, и государственный тракт совсем близко. Даже она была не готова бросить соотечественника на произвол судьбы в чужом мире. Оглядев нежданного попутчика с ног до головы, повертев так и сяк, девушка поначалу приуныла. Футболка, штаны, кроссовки. Короткая стрижка. Никуда не годится! Здешние мужчины наряжаются величественно, многослойно, даже в самую жару преют, бедные, под ста одежками. К тому же обожают украшения. Распоследний сельчанин хоть пустячный перстенек, да нацепит. А уж наборный пояс, увешанный всякой полезной всячиной, – это вообще не обсуждается. Карманов здесь пока не знают. Еще волосы эти... Мог бы и отрастить, сейчас у половины Москвы лохмы до лопаток. Да ни один приличный человек... Глаза у Алёны злорадно вспыхнули. Раз на приличного человека не тянет, значит, будет рабом.

Футболка отправилась в рюкзак. Мешковатые оливковые шорты Макар по приказанию госпожи, помявшись и стыдливо отворотясь, переодел наизнанку. Теперь вместо карманов на всех мыслимых местах оказались швы, будто одежонку стачали из лоскутов. Разуваться парень отказался наотрез, ссылаясь на отсутствие навыка пешей ходьбы, но и так вышло жалостно. В довершение всего мучительница расстегнула одно из ожерелий, которых на ней красовалось целых три, и с недвусмысленными намерениями подступила к Макару. Тот отскочил, упрямо мотая головой.

– Не надену!

– Наденешь. Так надо, правда. У тебя даже дубинки нет. А так ты – домашний «женин раб», типа камеристки. Оно жирновато, конечно, для такой простушки, как я, но, может, ты мне в наследство достался.

Новоявленный раб с омерзением посмотрел на белые и зеленые камешки, покачивающиеся на длинных цепочках.

– Черт с тобой, цепляй.

Отступив на пару шагов, Алёна придирчиво осмотрела спутника и решительно кивнула:

– Прорвемся! Волосы разлохмать, гляди дикарем. И главное, рта не раскрывай!

Препираясь для бодрости, они двинулись через поле к близкому городу. Странное это было поле. Нехорошие трещины змеились по земной коре. Вернее, корке: земля выглядела иссохшей и неживой. Мало того, трещины – Макар сам себе не поверил – перемещались, едва приметно, но безостановочно двигались, словно менялась картинка в зловещем калейдоскопе. Из них временами вырывался то клок вонючего испарения, то едва слышный звук – вой ли, стон, но не страдальческий, а грозный. Совсем тихо, на грани восприятия, шуршала земля, осыпаясь, убегая в никуда, в то черное нечто, что угадывалось в разломах. Некоторые уже порядком расширились – в канавки, в кривые борозды, будто продранные когтями агонизирующего дракона, а в стороне, заметил Макар, зиял нешуточный овраг. И хорошо, что в стороне, порадовался он: приближаться к земной аномалии почему-то не хотелось совершенно. Мало ли что – или кто – там обнаружится!

Росло на поле черт знает что. Некоторые из зеленых страдальцев хотя бы выглядели как растения. Чахлые, изнуренные, они, казалось, изо всех сил пытались сохранить рядность посадки и упорядоченность стеблей и листьев. Но многие, с позволения сказать, экземпляры вызывали оторопь. Вон тот, например, багровый, цвета подтухшего мяса – толстенный стебель, весь скрученный, перекореженный, с полопавшейся кожей, еще и в иглах почему-то. И на растение-то непохоже, какой-то адский монстр!

– Что за дрянь они тут растят?

– Вовсе не дрянь. То есть не растят... То есть... Тьфу ты!

Алёна обшарила взглядом ближний клок земли между двумя трещинами.

– Вон, видишь? Мясистые стебли с трилистниками в пазухах. Нечто вроде кукурузы, хотя сходство, конечно, отдаленное. Называется мотак. Основа местного рациона, как у нас хлеб. Он тут и рос – в пояс стоял.

– Что стряслось-то?

– Не знаю. Но что-то стряслось точно. Что-то очень, очень серьезное.

Она мрачно уставилась в землю. Пересохший пруд, гибнущие рыбки с человечьими глазами. Дерево перехода – изъязвленная кора, чернеющие листья, сучья в уродливых нашлепках. Теперь вот еще поле... Что дальше? Прямо возле ног вскрылась новая трещинка, узенькая и быстрая, как змейка. Вынырнула, спряталась и вновь показалась маленькая голова – сплющенная квадратная голова в болотно-зеленых, по черному фону, пятнах. Нет, треугольная. Или пятиугольная? Уже округлая! Овальная, с быстро вытягивающимися вперед челюстями! Цвет менялся с той же быстротой, что и форма, неизменно оставаясь грязным, неприятным. Дисгармония. В этих хаотических трансформациях, как и в метаниях трещин по земле, была непонятная деловитость, но не было смысла, не было цели, будто существо решало и никак не могло решить, каким ему быть, зачем быть и быть ли вообще. Голова исчезла, выскочили пальцы, с отвратительной ловкостью ощупали землю. Алёна не хотела смотреть, но оторваться не могла. Пальцы, похоже, выбрали направление и уверенно двинулись вперед. Два сустава, три, показался из щели четвертый... Ее охватило жутковатое предчувствие, что там, в темной щели, больше ничего нет, ни головы, ни тела, ни остальных лап – только эти три пальца, которым придется вернуться на базу, чтобы вновь явилась на свет голова. Или что-то еще. Похоже, существо прямо сейчас рождалось – нет, начинало быть, потому что даже в худшем из ночных кошмаров происходящее не могло бы называться рождением, – и того, из чего оно становилось, на все не хватало. Между тем из среднего, самого длинного пальца вдруг выскочил очень серьезный коготь, едва не чиркнув Алену по ступне. Она взвизгнула и отскочила, как ужаленная.

– Что? – всполошился Макар. – Кто?

– Там, там...

Она еще тыкала пальцем в сторону агрессора, когда поняла, что проклятой лапы на земле больше нет. И трещины, из которой она так целеустремленно подбиралась к ней, тоже нет. Затянулась, исчезла. А скорее, перебралась куда-то в другое место – чтобы исторгнуть из себя какую-то другую тварь. Они с Макаром, не сговариваясь, схватились за руки и торопливо зашагали дальше. До городских стен оставалось всего ничего.

– И это – хваленый средневековый базар?

Макар разочарованно оглядел горстку старух, жавшихся к крепостной стене. Старухи как старухи, в чем-то темном и теплом не по сезону, в платках до бровей. Такие у любой станции метро дремлют день-деньской над подвядшим укропом и вязаными носками. Эти, правда, выглядели очень уж взбудораженными. Видно, местная милиция сильно лютует, гоняет бедолаг почем зря! Вокруг простиралось ровное утоптанное пространство, совершенно пустое, если не считать брошенной телеги, просевшей на сломанное колесо. Вот стена – другое дело. Высший класс! Настоящая циклопическая кладка, глыбы величиной с типовой дачный домик. Как они их на верхотуру затаскивали? Эх, сейчас бы фотоаппарат. Впрочем... Макар сунулся в боковой карман за мобильником. Что за черт! Гладкий брусочек прощупывался через ткань, но вход все никак не обнаруживался. Сообразив, что к чему, он опасливо глянул на начальницу и, весь извиваясь, полез в карман штанов изнутри. Воровато сделал снимок, сунул телефон в наружный отсек рюкзака под клапан. Наверняка еще пригодится. Интересно, за сколько можно продать такие снимки?

Алёна между тем озиралась, не веря своим глазам. Что это? Почему в базарный день у метрополии не кипит торговля? Вся сельская округа должна была еще затемно съехаться сюда с возами продуктов, с козами, бабами и детишками. Да городские ремесленники, да заезжие купцы из дальних пределов. Уже на подходе ее охватили нехорошие предчувствия – такая стояла ненормальная тишина. Но она упорно врала себе, что это ветер относит в сторону гомон толпы, многоголосицу животных и нестройную музыку уличных артистов. Она так хорошо знала картину, которая должна была открыться за выступом угловой башни, что в первую секунду увидела ее воочию – бурлящую пеструю толпу, плотное скопление телег, превращенных в прилавки, хлопающие на ветру холщовые навесы, развевающиеся стягами отрезы тканей, наглых носильщиков с паланкинами, яркими, как лаковые шкатулки... Мираж развеялся. Пустота хлестнула по глазам, молчание оглушило.

Алена оглянулась на спутника, обвела пустырь широким движением руки:

– Он должен быть здесь.

– Ты хочешь сказать, на всем этом пространстве? – усомнился Макар.

– Места давно не хватало, припозднившимся приходилось вставать вон там, на пригорках.

– И где они все? Слушай, ты день не перепутала?

Она досадливо всплеснула руками:

– Да при чем тут день! Это столица, понимаешь? По местным меркам, самый настоящий мегаполис. Видишь здоровенный каменный выступ? Это городские ворота, к ним ведет государственный тракт, одна из главных дорог страны. Над ним всегда пыль столбом, ездят, ходят туда-сюда. А сейчас никого. И день я, кстати, не перепутала.

Алёна решительно направилась к кучке торговок. Те заполошно глянули на чужаков, но вид девушки в сопровождении смирного домашнего раба успокоил бедолаг. Тревога сменилась нормальным старушечьим любопытством. Алёна приветствовала местных полупоклоном, остановилась у ближайшей, рассматривая товар. Издалека, с приличных случаю вежливостей, завелась беседа.

Макар, как было велено, помалкивал. Расхаживал вдоль куцего торгового ряда, рассматривал выставленное добро. На одном лотке красовалось нечто пахнущее настолько завлекательно, что в желудке немедленно забурлило. Он присел на корточки, пожирая лакомства взглядом. Легко сказать, рта не раскрывай! А если есть хочется? Между прочим, хорошая госпожа обязана заботиться о своем живом имуществе.

– Эй, а это что, сладости? Вкусные, не знаешь?

Вредные бабки дружно уставились на него выцветшими, но очень красноречивыми глазами. Что за век, что за нравы! В былые-то времена рабы знали свое место – глаз не подымут, рта не раскроют, ровно вовсе немые. А сейчас вольничают. Все вольничают, все от рук отбились – слуги, невестки, дети...

Алёна, стушевавшись, торопливо купила нечто длинное, извилистое, сунула балбесу в руки. Макар осторожно надкусил, расплылся в улыбке и захрустел.

А хозяйка-то, видать, неопытная, добросердечная. Где уж ей с наглецом сладить! Время сейчас такое, ни с кем сладу нет. Тема была близка каждой, и старухи будто ожили, загомонили.

– Долго ли идешь, почтенная?

– Откуда будешь? Из каких мест?

– Как там у вас, бедуете?

Алёна выбрала самый безопасный вопрос:

– Долгонько. Вот и к базару, видно, припозднилась.

– Ой, милая! Да не было базара. Нешто не видишь, что тут у нас делается? – Одна из торговок указала на гибнущее поле.

– Вижу. Страсть-то какая! Да что стряслось?

– А у вас, что ли, по-другому? – подозрительно прищурилась одна. – Хорошо живете?

– Плохо, – твердо ответила Алёна, и собеседницы, как стайка мрачных птиц, удовлетворенно закивали. – Всюду запустение, стены крошатся, вода тухнет, – продолжала она с подъемом. – Поверите ли, почтенные, кошки царапаться стали!

Бабки дружно ахнули в концы платков.

– Верно, конец времен настает. Уже, сказывают, и маги нас покинули, – начала одна.

Остальные старухи воззрились на болтушку, и та умолкла, испуганно озираясь.

– Ты иди, голубушка, в город иди, – пресекла разговор самая решительная. – Там свой рынок есть, в богатых кварталах, что вокруг дворцов. Может, повезет тебе, распродашься.

Спорить было не о чем. Алёна поклонилась, свистнула Макару и двинулась к громадине ворот.

В городе признаки непорядка не так бросались в глаза, прикрываясь толчеей тесных улочек, пестротой и многолюдьем. Одно слово, столица. Даже в последний день мироздания будет спешить по неотложным, страшно важным делам. Будут носиться слуги и рассыльные, вспарывать толпу нобили верхами, проплывать – одни в паланкинах, другие пешком, но с пышной свитой – знатные дамы и богатые плебейки, выставляя напоказ если не красоту, так хоть роскошь. Но все это одна видимость, размышляла Алёна, жавшаяся к стене дома, пока мимо проносился правительственный гонец с длинным эскортом стражников-скороходов. Неизбывная тревога, угрюмая тоска сквозили за лихорадочной суетой. Деятельная городская жизнь казалась фальшивкой, обманом чувств, гигантским мыльным пузырем – еще красуется радужными боками, но вот-вот лопнет.

Макар вертелся во все стороны, пожирая глазами потрясающий незнакомый мир. Поначалу он готов был сквозь землю провалиться от стыда – девчачьи бусики жгли грудь, – но скоро и думать забыл о своем позорном статусе, так оглушило и ослепило его происходящее вокруг. Теперь его преследовала одна мысль, упорная, как загноившаяся заноза, – как бы наделать втихую побольше снимков. Он почему-то был убежден, что Алёна его игру в папарацци не одобрит. Еще и телефон отберет, тиранка! Прошла навстречу цветущая красотка лет эдак пятнадцати. Одобрительный взгляд мазнул Макара по лицу и затуманился сожалением, зацепившись за цацку на его ключицах. Девушка очень старалась посторониться, но – то ли из-за узости переулка, то ли из-за пышности форм – принуждена была протискиваться вплотную к симпатичному рабу, задев его всем, чем только можно. Ух ты! Отличное местечко!

– Ай!

– Черт!

Они с Алёной шарахнулись в разные стороны. И вовремя! На мостовую между ними плюхнулось нечто бурое, полужидкое, отвратительное и по виду, и по запаху. Вверху кто-то ойкнул, захлопнулось окно. Отправитель «посылки» пожелал остаться неизвестным.

– Это что, дерьмо? – нервно зашептал Макар на ухо спутнице. – Здесь правда ночные горшки на улицу опорожняют? – и задумался, тревожа давно погребенный в памяти школьный курс истории. – Но где сточные канавы?

– Никаких канав. Помои выплескивают на улицу, но до улицы они не долетают.

– А до чего долетают? – Макар скептически изогнул бровь, созерцая кучу.

– Ни до чего. Исчезают в воздухе. Сразу же. То есть исчезали раньше.

Он посмотрел на девушку, не шутит ли. Нет, ни тени веселости. Наоборот, как в воду опущенная.

– Как это – исчезали? Так не бывает.

Алёна невесело усмехнулась:

– Бывает. Ты что, не понял? Это не прошлое. Это другой мир. Совсем другой. Мир магии.

Рынок на центральной площади действительно был. Не в пример сельскому, солидный и дорогой. Но чудилось, во время оно торговля тут шла и бойчее, и веселей. Алёна нашла местечко с краю, встала тишком. Велела Макару:

– Раб, доставай товар!

Тот хмыкнул, покрутил головой, однако послушался, скинул с плеч рюкзак. Потянулся так и эдак, крякнул (Алёна точно знала, назло ей выделывается), распустил завязки рюкзака.

– Там холстина есть, – шепнула девушка. – Вынь, постели.

Торговлю начали скромно: с разрозненных серебряных вилок, с дешевых круглых зеркалец, с нескольких пакетиков приправы для сала. К изумлению Макара, все это уходило влет, особенно специи. Он и мигнуть не успел, как оказался вместе с Алёной в центре волнующейся толпы. Услышав, что облюбованный скромной горожанкой пакетик перца – последний, толпа взвыла. Несколько рук, жадных, требовательных, будто собственной жизнью живущих, вытянулось к ним, стаскивая перстни с пальцев, потрясая увесистыми кошелями. Но совестливая Алёна отдала товар женщине по сговоренной цене. Та выгребла из карманов все до последней монеты и поспешила исчезнуть, лучась счастьем.

Макар понял, что пора брать власть в свои руки. Для начала он решительно отодвинул от «хозяйки» раздосадованных покупателей:

– Граждане, не напирайте! Товаров много, главное впереди. Только сегодня и только для вас! Итак, наше первое предложение...

Он и сам не понимал, что на него нашло. Он, тишайший редактор, покрывающийся пунцовыми пятнами, если на него обращалось более двух пар глаз, вдруг стал повелителем толпы. Полуголый, в вывернутых наизнанку штанах, с камушками на шее, – в каком-то неведомом мире, даже не прошлом, а совсем-совсем не существующем! Алёна только глазами хлопала, наблюдая, как работает мастер.

Первым делом Макар покончил с ненужной благотворительностью. Невыгодно это, да и подозрительно. Местные умели и любили торговаться, и победа того, кто выкрикнет самую большую цену, воспринималась как должное – раз богат, владей. Макар лишь ввел процесс в цивилизованное русло, вопил: «Двадцать пять, господин в золотом оплечье, кто больше?», как заправский аукционист, и троекратно хлопал в ладоши, прежде чем объявить: «Продано!» Алена только успевала принимать плату.

Волноваться и краснеть ему было просто некогда. Он понятия не имел, что Алена насовала в рюкзак, и всякий раз, запуская в него руку, мог только гадать, какой предмет сейчас извлечет на свет божий, а главное, как будет его рекламировать. Довольно быстро выяснилось, что самые обычные вещи здесь ведут себя как угодно, только не по инструкции. Скажем, зеркало не отражало. То есть отражало, конечно, но вовсе не то, что перед ним оказывалось в данный момент, а нечто совершенно произвольное, управляемое исключительно волей смотревшего. Макар начал было расхваливать «идеальную гладкость и незамутненную чистоту отражения» – странная какая-то реакция, примолкли все, переглядываются растерянно. Он с удвоенным пылом про возможность «рассмотреть все до последней реснички», но тут Алена, пихнув его в бок, подхватила: «На лице своей покойной бабушки». В общем, оказалось, что здешний народ любуется на себя исключительно в бронзовые полированные кругляши, а импортные зеркала использует, всяк в меру своей магической одаренности, для поиска пропавших вещей и людей, для пригляда за теми, кто вдали, а то и для общения с мертвыми. О «незамутненной чистоте» мечтать не приходится. Хоть что-нибудь разглядишь в дымке времени или расстояния, и на том спасибо.

Но его уже охватил азарт. Макар отважно совал руку в мешок, выуживал очередной лот и вдохновенно врал, сочетая внутреннее чутье с анализом реакции потребителей. Алёна, маячившая за плечом, что-то испуганно шепчущая, порой только глаза закатывала. Но разошедшегося «раба» было не остановить. Комплект игральных карт он, вспомнив прочитанное в глубокой юности фантастическое произведение, превратил в средство экстренной связи. Алёна перепугалась. Она-то предполагала сбыть картинки как инструмент для гадания. Но наскоро организованная презентация подтвердила – картонные «пейджеры» работают, и еще как! Ошарашенной Алёне злодей всучил трефового валета. Та заспорила было: «Да какой из тебя треф!» – но со стихийным бедствием разве справишься. Вынужденная углубиться в толпу с картой в потной ладони, она случайно наступила на острый камешек, и – о чудо! – бубновая дама в руке Макара скривилась от боли, что громогласно подтвердили выбранные наугад наблюдатели. Колоду тут же купил за бешеные деньги купец, охотно пояснив, что торговля у него обширная, караванная, и за всем пригляд нужен.

Самый тяжелый и громоздкий товар, конечно, оказался на дне рюкзака. Подуставший Макар взял паузу, разглядывая допотопную ручную мясорубку и нечто столь же древнее, в виде красного пластмассового цилиндра с прогоревшим проводом.

– Зачем взяла? – шепнул он напарнице, кивая на неликвид. Та только плечами пожала:

– А как все беру, по наитию.

– И что оно говорит, твое наитие?

– Молчит пока.

Поразмыслив, Макар решил сначала сбыть мясорубку. Теперь понятно, что всю дорогу отягощало его обожженные солнцем плечи и язвило в спину. «Вот продам тебя какому-нибудь остолопу, – мстительно подумал он, – будет тобой...» А что, собственно, будет делать с помощью мясорубки новый хозяин? Гвозди забивать? Макар неуверенно повертел ручку.

– Вот, значит, мясорубка... – Народ, затаив дыхание, ждал. – Это такой прибор для... для...

Макар перевернул проклятый агрегат, потряс его, зачем-то приник ухом к раструбу, послушал. Тишина. Он подул в раструб, едва слышно выдохнул: «Ну и что нам делать?» В недрах монстра раздался щелчок, протяжный скрежет, и Макара что-то чувствительно двинуло по лбу. Он откинул голову назад. Ручка! Длинная, литая, массивная, она провернулась сама собой на валу – раз, другой, третий. Потрясенные зрители отступили, взирая на ожившее чудище с благоговейным страхом. Но больше всех был потрясен сам Макар, оцепеневший посреди пустого круга с вытянутыми руками, в которых содрогалась и рычала мясорубка. Снова щелчок. Из дырчатой решетки вытекла струйка темно-синего дыма. Она все ползла и ползла, не расплываясь в воздухе, как положено порядочному дыму, не теряя насыщенности цвета, деловито сплеталась, изгибалась, скручивалась. Перед Макаром и Алёной само собой выписывалось в воздухе слово.

Бежать!

Обведенные кольцом пустоты, они нашарили руки друг друга, сцепились пальцами. Макар, загипнотизированный медленным танцем дымных струй, созерцал послание, едва осознавая его грозный смысл. Алёна смотрела дальше, сквозь него, словно оно было начертано на прозрачном театральном занавесе, готовом взвиться вверх. Мизансцена была выстроена, и Алёне она очень не понравилась. Из щели проулка между официозной каменной колоннадой и скромным частновладельческим тыном шустро выползала сверкающая, ощетинившаяся колючками змея. То была длинная колонна воинов, нарядных, словно игрушки. Впереди на золотой платформе, влекомой косматыми чудищами размером с быка, возвышался картинный старец-маг. Гигант в черной хламиде, с развевающейся на ветру бородой. Елки-палки, даже посох имеется, узловатый, кривоватый – сразу видно, жутко мощный. Его взгляд прошил пространство площади, как лазерный луч, и воткнулся Алёне в глаза, отчего волосы у нее встали дыбом.

Расстояние и время перестали существовать. Алёна подробно, до волосинки, видела кустистые, грозно насупленные брови повелителя, торжественно вздымающуюся руку и крепкий желтый ноготь на пальце, устремленном прямо ей в переносицу. Голова змеи широко распахнула пасть и начала заглатывать площадь.

– Там, там... – беззвучно зашептала девушка.

Макар проследил за ее взглядом. Магические письмена тем временем истаяли. Представление началось. В глубине сцены толпа мужиков в опереточных ярких доспехах, но с серьезными пиками деловито брала площадь в «клещи». Дядька-черномор, прибывший с воинами, тряс бородищей и махал руками – руководил. Макар дернул за руку остекленевшую напарницу. Местные омоновцы неумолимо приближались, причем было отчего-то понятно, что прибыли они не трясти торговок, а по их с Алёной душу. Он с сомнением поглядел на мясорубку, хотел было отшвырнуть за ненадобностью – не отмахиваться же ею, в самом деле, – но рука не поднялась бросить ценную вещь, сама прибрала в мешок.

– Эй, подруга, у тебя, часом, ствола не завалялось?

– Не-эт, – всхлипнула та. – Только фен...

«Только фен. Нет. Это происходит не со мной», – медленно, отчетливо подумал некто у Макара в голове. Реальность отделилась и отдалилась от него, будто отвели подальше от глаз ярко раскрашенную картинку. Там, на картинке, наступали солдаты, плескались на ветру полотнища тканей над притихшим базаром, и птицы, вроде воробьев, но травянисто-зеленые, безнаказанно воровали с лотков семечки. А здесь, в настоящей жизни, Макарова рука нащупала в рюкзаке перегоревший фен и выхватила, как выхватывают пистолет. Макар почти не удивился, когда кусок пластика в его руке сипло чихнул, содрогнулся, извергая кольцо вонючего дыма, – и вдруг выдал фонтан пламени, что твой огнемет. Прихлынувшая было под давлением солдат толпа отшатнулась с многоголосым воплем. Макар с феном в вытянутой руке стремительно развернулся, окружая себя и Алёну стеной огня. Вояки скомкали строй. Мелькнул за языками пламени гротескный силуэт старца в черном пеньюаре. Макар, успевший заметить, как пламя лизнуло толпу, никому не причинив вреда, крепко ухватил подельницу за руку и рванул сквозь огненное марево прочь, к свободе.

Выбравшись с базара, они углубились в лабиринт улочек и понеслись, не разбирая дороги. Да и как ее было разбирать, в незнакомом-то городе! Макар, возглавивший бегство, петлял, сворачивал наугад, стараясь лишь не двигаться по кругу.

Кончились переполненные людьми деловые кварталы. Пошли усадьбы, пасторально утопающие в зелени садов, но за глухими городскими стенами светлого камня. В столице жило много богачей, и устроились они с размахом. Скоро Макар понял свою ошибку. Людей здесь было мало, и каждый окидывал чужаков подозрительным взглядом. Подворотни перегорожены крепкими железными решетками. Широкие прямые улицы отлично просматриваются, и в их створе беглецы уже несколько раз заметили вооруженных людей в форменных латах. Хорошо еще, постройки здесь были не гладкостенные, а с затеями – в выступах, в колоннах, в резных мордах, лыбившихся на прохожих отовсюду, куда только дотянулся архитектор.

– Мы уже в пригороде? – спросил Макар, прижимаясь к стене за каменным нашлепом.

– Наоборот! Самый центр. Дворцы знати, ведомства всякие. Я, кажется, сообразила. Вон та масса зелени вдали – видишь, между двумя башнями...

– Вроде сморчков?

– Да. Это Запретный лес.

– Бегом!

Они совершили еще одну перебежку, едва не вылетев прямо в лапы патрулю. Трое солдат прошагали так близко, что на беглецов дохнуло жаром от их раскалившихся на солнце лат.

– Почему запретный? Заколдованный, что ли?

– А черт его... Туда можно только верховным магам – это у них тут вроде совета министров.

– А президент?

– Правитель. Король, только его сейчас нет.

Макар не удержался, фыркнул:

– Где же он? В творческом отпуске?

– Понятия не имею! – Алёна строго глянула на весельчака. – Нам-то какое дело? Нам выбираться надо.

– Ладно, дальше что?

– Дальше Ничья роща.

– В смысле «ничья»?

– В смысле, что не ходит туда никто. Из людей.

– Кто же ходит?

– Боги, – шепнула Алёна.

– И ты в это веришь? – тем же таинственным шепотом откликнулся Макар.

Невыносимый все-таки тип. Усилием воли девушка справилась с нахлынувшим раздражением. Не время скандалить, вот вернутся, она ему задаст. Как он из поломанного фена-то отстреливался... Это что-то!

– Вокруг дворцы правителя и верховных магов. Их охраняют, не подступишься, я старалась не приближаться. А вот в роще была. Там ни одного стражника. Незачем, и так никто не сунется.

– Видела богов? – Макар озорно улыбнулся.

– Богов не видела. Озерко там в середине, круглое, как тарелка. А в озерке... – Алёна поежилась, вспомнив, что сталось со священным водоемом. – Ладно, хватит болтать. Что делать будем?

Они свернули в неширокую боковую улицу. Одновременно с ними в другой ее конец вступила группа солдат. Не раздумывая, Макар под прикрытием сильно вынесенной воротной башенки взлетел на стену, заволок наверх Алёну, и оба рухнули в чей-то сад. Треск кустов, по счастью, заглушила визгливая брань – невидимая отсюда дама от души поливала слуг сочной руганью. В ответ послышались робкие оправдания. Макар тыркнулся в одну сторону, в другую, боясь нарваться на людей. Пригнувшись, мягко побежал вдоль стены, прочь от омерзительного голоса. Едва заметная в каскадах тяжелых, гроздьями свисающих к земле соцветий, мелькнула зеленая дверца. Беседка?

Совсем рядом, отделенный лишь густой зеленью, кто-то ругнулся сквозь зубы. Решив пересидеть и оглядеться, Макар юркнул в беседку, увлекая следом Алёну. Под ногами заскрипело, запружинило. Внутри было темно из-за густой листвы и очень тесно. Алёна с разбегу врезалась ему в спину, и Макара швырнуло вперед, прямо на лиственный полог, оказавшийся миражом. Во всяком случае, ладонь прошла его насквозь, не встретив сопротивления, и почти сразу уперлась в преграду. Он ощупал гладкие переплетающиеся полосы, вроде стенки корзины. Стукнул раз. Тоненькая, гибкая стеночка. Другой, третий... За стенкой – совсем близко – с удовлетворением вздохнул некто, судя по всему, очень крупный. Зашевелился, энергично встряхнулся, отчего все вокруг них заходило ходуном. Что-то мощно просвистело в воздухе, тоже раз, другой, третий... А в следующий миг их швырнуло друг на друга, подбросило вверх – и понесло. За спиной Алёны захлопала распахнутая настежь дверца. Девушку едва не выбросило наружу при резком толчке. Макар ухватил ее за руку, дернул на себя, подальше от зияющего голубизной просвета в зарослях. Но дверца случайно захлопнулась сама, и он, нашарив задвижку, запер ее.

– Летим! – вскрикнула Алёна. – Мы ведь летим, правда?

В верхней части дверцы обнаружилось окошечко. Открыв его, Макар увидел лес разномастных крыш, стремительно уносящихся вниз. Между крышами змеились ручейки улиц, по ним возбужденно сновали фигурки. Кто-то визжал. Фальшивая беседка мчалась в воздухе, забирая все выше и унося в своем нутре двух незадачливых беглецов.

Глава 7

Тринадцатый без Двенадцати

Раздосадованный Заклинатель соскочил с повозки. Оставшись без седока, глупые звери бестолково заметались, вынюхивая хозяина. Маг нетерпеливо махнул слугам, чтобы прибрали. Его догрызала тревога. Не было сил терпеть невыносимо медленное – а как еще пристало ездить Тринадцатому члену магического Совета? – путешествие аж до самого Дома вердиктов. Тяжело налегая на палку, он заковылял по брусчатке. Тут же и пожалел о своем порыве. Разнылось колено. Навалилась жара, пот защипал кожу, противно заскользил в бороде. Тринадцатый вскинул было ввысь бешеный взгляд, но вовремя подавил раздражение: управление погодой по приватной надобности было запрещено эдиктом номер 13 247/08 добрых полтора века назад. Небо, испуганно посеревшее, тут же прояснилось и с новой силой обрушило на землю потоки слепящего света. Ох, годы! Стариковская раздражительность...

– Ваше всемогущество!

Заклинатель вздрогнул от неожиданности, задрал голову. Сверху вниз на него с тупой почтительностью взирал боец Группы Срочного Отклика.

– Кажись, того... Упустили.

– Ну и какая же вы после этого элита? – не сдержал раздражения Тринадцатый.

Грусрот попятился. Глаза у него совсем остекленели, и маг устыдился своей вспышки. Чего взъелся на бедного парня? Сам ведь виноват, дурень старый. Не стерпел, шум поднял на весь базар, руками размахался... Стыдно вспомнить.

– Ладно уж. Докладывай.

– Этот, того, огнем стрелять начал! Не, у нас все ребята опытные, всякого навидались. Но чтоб так...

– Что, многих пожгло? Огнем-то? – Маг скептически хмыкнул. – Иллюзии, значит, убоялись, вояки?

Воин насупился:

– Мы с магами не воюем. Мы их, того, защищать должны...

Не дослушав, Заклинатель отвернулся от широкой груди защитника и, насколько позволяла нога, заспешил вниз по переулку. В отличие от своих бесчисленных близнецов, таких же старых кривых заулков в самой бойкой части города, этот был мертвенно пуст. Позорная спецоперация распугала людей – дуралеи эти в латах, рассыпавшиеся, кто парами, кто тройками, по столичным кварталам. Да его черная форменная мантия в золотых символах зодиакального созвездия, вызывающая в обывателях почтительный трепет. Заклинатель огорченно хмыкнул, оглядевшись вокруг. Людей рядом множество, а ни одного не видно, все попрятались. Будто он злодей какой или оборотень! Утирая рукавом взмокший лоб, ненароком сдвинул капюшон, и внутренние люди – настоящие, те, что таятся внутри людей внешних, – тут же ворвались в его голову разноголосым хором. Думали все примерно одинаковое. Маг поспешно надвинул капюшон, отсекая однообразные людские переживания, только нос выглядывал.

Утомленный блужданиями по кругу ум охотно соскользнул на постороннее. Мантии эти форменные – истинное спасение! Заклинатель относился к прогрессу с понятным недоверием, но тут дело другое. Изготавливали прогрессивную вещь из густого сока экзотического растения рисин. Здесь оно не росло, да и вообще нигде почти не водилось. Высыхая, вонючая жижа схватывалась в пленку, тоже весьма вонючую, зато прочную, эластичную, а главное, не пропускающую магические воздействия ни внутрь, ни наружу. Обнаружилось у пленки и побочное свойство – не промокала. Тринадцатый, недаром слывший анахоретом, страстно любил одинокие прогулки под дождем. Пытался даже протолкнуть в Совете план усовершенствования официального облачения – чтобы и обувку непромокаемую изобрели, а то ноги сильно мерзли. Получил, однако, отказ. Ноги-то в передаче магических импульсов не участвуют! Нечего экранировать, незачем тратить дефицитное сырье. Ведь брать у дерева рисин сок можно только после цветения, цветет же оно раз в сто лет. А Заклинатель уж и фасон продумал... Жаль. Приходилось довольствоваться мантией, и та уже обтрепалась и вылиняла. Выдавали драгоценную форму только по личному распоряжению короля, а его владычество...

Вспомнил об опустевшем троне – и мысли соскользнули в привычную колею. А впереди уже замаячила раззолоченная ограда Дома вердиктов, напоминавшая Тринадцатому магу – в чем он порой осмеливался себе признаться – дамскую гребенку. Он поддернул рукава мантии, казавшиеся кружевными из-за россыпи дырочек, и с угрюмой решимостью захромал к воротам.

Сам Дом вердиктов, защищенный помимо пижонской ограды широкой полосой голой земли, представлял собой еще более впечатляющий образчик дурновкусия. Любой обыватель, независимо от толщины кошелька, замирал в восхищении при виде этого ослепительного миража. Заклинатель же не поднял головы. Он боялся, что увидит за Домом его тень, – что не справится с собой, сместит зрение и увидит. А зрелище самого Дома давно приелось.

Формой главное правительственное учреждение более всего напоминало песчаный холмик, насыпанный гигантским младенцем и им же любовно изукрашенный. Башни, башенки, шпили, заостренные арки и пучки колонн, торчащие просто так, словно деревья в роще, покрывали его подобием вздыбленной щетины. В просветах между архитектурными излишествами теснились затейливые статуи. Внимательный взгляд мог бы различить в этом скоплении и гадов подводных, подземных и наземных, и все три класса существ (живых существующих, живых несуществующих и неживых), и древних героев, и полубогов – словом, целый зверинец. А может, и не мог бы, раньше ослеп от золотого сияния.

Окон в постройке не было.

Заклинатель прошел сквозь частокол из золотых прутьев, даже не замедлив шага. Вымощенная плиткой дорожка вытянулась через волнистый песок, будто мостик, перекинутый через золотистый ручей. Обманчивое впечатление! Недоумку, дерзнувшему вторгнуться за ограду Дома вердиктов, стоило предпочесть лежащие вокруг зыбучие пески – поговаривали, бездонные. Грозила ему разве что смерть, вещь обыденная. А приманчивый «мостик», созданный будто нарочно для соблазна, переправлял незваного гостя в куда более отдаленные и негостеприимные пределы мира. Пройти здесь могли только маги тринадцати древних родов – ну и особы королевской крови, впрочем ни в чем подобном не нуждавшиеся, поскольку интереса к деятельности магического Совета они отродясь не проявляли. Это опознающее устройство, охранявшее подступы к Дому вердиктов, служило с долегендарных времен и обещало прослужить еще столько же. Добротно сработали предки. Тринадцатый, правда, не понимал зачем. Наследники больших магических родов были и без того известны, да и не сунется сюда посторонний. Отключить антикварное изделие, однако, не получалось – силенок не хватало. Так и ходили члены Совета по плитчатой дорожке, будто всякий раз экзамен предкам сдавали.

Каменные стражи – крылатые хищники и нелюди – восседали по сторонам прохода на постаментах, уходивших в недра земли, в другой мир. Они приподымали веки, провожали Тринадцатого взглядами яростно-желтых самоцветных глаз. Самые непоседливые выгибали шеи, поворачивали вслед магу граненые морды. Поравнявшись со своим любимцем, скальным котом, Заклинатель мимоходом погладил зверя по запыленной лапе. Тот довольно рыкнул, выпустил и вновь спрятал когти-кинжалы, еще ниже пригнул голову, увенчанную парой скрученных улитками рожек перед ушами и устрашающим костяным наростом на носу. Будто ласки просил.

Стражи скучали. Поставленные сюда в незапамятные времена, они и забыли уже, когда в последний раз снимались с места, чтобы настичь и растерзать чужака. Все были разные – каждый по-своему чуден – и подобраны с тем умыслом, чтобы любому злоумышленнику, человеку и не человеку, мог заступить путь боец, его превосходящий. Часть этих существ Тринадцатый маг знал, о некоторых читал, а про иных и не слыхивал. Так давно они перевелись, что и названия в память о себе не оставили. Порой его колола жалость к этим скованным героям, к могучим сущностям, столь древним, что и враги их успели исчезнуть и забыться. Не с кем биться, незачем быть! «О, боги, отцы, оставьте нам наших врагов», – вспоминал он классические, в школе вызубренные строки. Вспоминал – и лишь теперь прикасался к их сокровенному смыслу. Друзья забудут, ближние станут дальними, а враги будут помнить вечно! Стражи пережили своих врагов – и перестали быть стражами. Утрата собственной природы – вот что заковывало их в камень вернее самых страшных заклятий, догадывался Тринадцатый.

Он замедлил шаг у последнего постамента. С кем призван был бороться этот четырехрукий хвостатый карлик с бычьим торсом и парой широкоротых голов? Как-то в давнем странствии Заклинатель набрел на кости, обращенные временем в камень. Отлично сохранившиеся кости, почти целый скелет престранного вида. С великими предосторожностями доставив их в столицу, он с трепетом мальчишки, улизнувшего с уроков, чтобы впервые в жизни напиться, заперся в кабинете и прочитал по книге заклинание Облечения формой. Сперва ничего не происходило. Скелет лежал себе, будто не разумея человеческой речи, и Заклинатель со смешанным чувством досады и облегчения захлопнул тяжеленный том.

Громкий хлопок – кости подпрыгнули на столе, и скелет с натугой, хрустя всеми сочленениями, начал изгибаться. Благоговение и жуть охватили Заклинателя при виде яростных усилий мертвой формы уловить, удержать, присвоить себе жизнь. Кости утратили сходство с камнем, выгладились, заблестели. Воздух над ними задрожал, словно над пламенем свечи, побежал волнами, расслоился на ленты, которые, уплотняясь, приобретали неприятный сизый оттенок. Они сплетались клубком весенних змей, убыстряя движение, и на глазах оцепеневшего околдованного мага кости стали обрастать формой, будто скольжение воздушных токов выявляло ее незримое присутствие. Обрисовались мощные лапы в бородавчатой коже. Полупрозрачные когти отчетливо клацнули о каменную столешницу, и скелет – нет, уже не скелет, а жутко светящееся, колеблющееся, содрогающееся чудовище – стал неуверенно приподниматься. В том, что это именно чудовище, сомневаться не приходилось. Его грудь, бока и спину защищали отлично пригнанные пластины панциря. Длинный гибкий, как хлыст, хвост со свистом хлестал по столу, кроша камень. Под стеклянистыми покровами змеились в пластах мышц синие сосуды, пульсировала светящаяся кровь. Существо – хотя это было никакое не существо – кое-как утвердилось на могучих задних лапах и выпрямилось, слепо поводя передними, отвратительно схожими с человеческими. Его трясло и выкручивало, скелет животного не мог бы выдержать такие корчи. Чудовище светилось нехорошим мертвенным светом, порой разбрасывая искры, гаснущие с сухим треском. И совсем не пахло – то есть не пахло плотью, ни живой, ни мертвой. Пахло машинерией, железом и кожами и еще чем-то, чему у мага не было названия, пахло огненными сполохами в небесах, когда в сухом воздухе над землей, не поглотившей ни одной дождевой капли, растрачиваются и затухают навсегда отголоски безжалостных битв великих магов прошлого. Двигалось создание странно, будто дергунчик-марионетка.

Заклинатель шевельнулся, и монстр уловил его движение. Неимоверным усилием обуздал судороги, вздернул несуразно маленькую, спрятанную между двух заплечных выростов головку. Незрячие глаза уставились на Заклинателя в упор. Тринадцатый член Совета до сих пор иногда холодел, вспоминая две бездонные дыры, проступающие за бессмысленными глазами зверя. А потом грудь твари лопнула от бока до бока, и между вскинутых в жесте благодарения ладошек вспухла гигантская пасть, сплошь усаженная кривыми зубами. Заклинатель отшатнулся и заметался вдоль стола, гадая, что предпринять. Он не знал отменяющего заклинания! Попался, как первоклассник, – прямое прочитал, а об обратном забыл. Теперь оно скрывалось где-то в недрах громадного фолианта, оставленного на столе, на котором яростно выла и металась тварь.

Маг протянул было руку... и отдернул, едва избежав когтей и клыков. Гость, судя по всему, ничего не видел, но на звук реагировал быстро и точно. Когда непонятные вздутия над плечами чудища вскрылись, с шумом и треском выпуская на волю громадные кожистые крылья, Заклинатель наконец решился. Он схватил книгу, рванул вверх неподъемный фолиант и обрушил на сияющую голубым светом башку. Зверь как стоял, так и рухнул на бок. Волна дрожи пробежала от макушки до кончика хвоста, световые потоки замедлились и будто сбились с ритма. Засбоили, стали натыкаться друг на друга, разряжая свою силу в крохотных смерчах. Пропахивая борозды в многострадальной столешнице, скрежетнули когти. Перед магом лежал предмет в форме неведомого животного, холодный и твердый, с глянцево-черной поверхностью, гладкость которой нарушалась в тех местах, где облечение в форму не успело завершиться. Так и не поняв, к какому классу существ – или вещей – следует отнести новый экземпляр, Заклинатель просто пополнил им свою коллекцию диковин. И долго еще замирал в пугливом ожидании всякий раз, когда Жрица, коллега по Совету и бескомпромиссная законница, заявляла своим обличающим голосом: «А теперь, всеведущие, о грустном». Но неслыханный поступок Тринадцатого – несанкционированное применение запретного заклинания в личных целях, – похоже, остался незамеченным, и Заклинатель постепенно успокоился...

Мощеная дорожка кончилась. Маг стоял у двустворчатых дверей в три его роста, усаженных гранеными, окованными металлом шипами. Ни ручки, ни кольца в дверях не было. Лишь в нижней части, на уровне лица среднего человека, кое-как втиснулась маска одноглазого Тэмга-охранителя, какие часто вешаются для защиты детских спаленок. Сработана она была, правда, из чистого золота с большим изяществом и смотрелась на могучих вратах несколько неуместно. Заклинатель приподнялся на цыпочки, приблизил лицо к выпуклому глазу Тэмга. Помедлил мгновение, пока мелькнуло в полированном металле и пропало, будто проглоченное, его искаженное отражение. И просто шагнул сквозь дверные створки внутрь. Врата были сделаны давно, во времена, когда жизнь текла размеренно, а маги никуда не спешили. Открытие врат обставлено было очень торжественно, но – время и судьба – как же долго оно тянулось! Тринадцатому магу, недаром слывшему в Совете прогрессистом (о чем Жрица отзывалась с большим неодобрением), процедура давно прискучила. Он поразмыслил, опробовал несколько схем... Так и появилось на входе в Дом вердиктов опознающее устройство в форме Тэмга, обрекшее древние створки на вечный покой.

Внутреннее убранство главного, после королевского дворца, здания в стране разительно отличалось от внешнего его оформления. Собственно, убранства никакого и не было. Зеркально-гладкие каменные блоки, пригнанные так плотно, что стыков не различить, простой деревянный отполированный пол и ни одного украшения, ни единого лишнего предмета. Заклинатель оказался в нижней уплощенной части огромной сферы, вверху совершенно правильной, в чем, впрочем, не представлялось возможным убедиться воочию – так высоко поднимался свод, где ползали тяжелые, будто тучи, тени. Широкие уступы вели Тринадцатого мага ко дну сферы, где посреди обширного пустого пространства, также круглый, приподымался над дощатым настилом бассейн. Каменный, но не серый, а матово-белый, припорошенный золотистыми искрами вкраплений, он, ничем не украшенный, сам был здесь единственным украшением. На уступах концентрическими кругами – троны. На нижнем их двенадцать – не тронов, конечно, а самых простых, аскетичных кресел Двенадцати магов Совета, кресел с жесткими сиденьями и высокими прямоугольными спинками. На втором лишь один, той же формы, но чуть большего размера, возвышающийся над промежутком между восьмым и девятым креслами нижнего яруса. Это место Заклинателя. Прочие сиденья всегда пустовали. Чем выше ярус, тем больше троны. В расположении их не видно системы: там четыре, там восемь, где-то и вовсе три, поставленные рядом, подлокотник к подлокотнику. Те, кто когда-то расставил троны по местам, забыли объяснить свой замысел потомкам. Заклинатель был убежден, что верхние сиденья – для богов. Доказать не мог, но порой словно бы чувствовал обращенный на него сверху вниз прохладно-любопытный взгляд. И старался не разочаровать незримых наблюдателей.

Хотя все это чепуха. Слишком глубоко в прошлое ушли мифологические времена, когда боги будто бы питали интерес к делам людей. Слишком давно они удалились, предоставив мир его собственной судьбе. Во всяком случае, так полагал Заклинатель. Хотя, конечно, мысли свои держал при себе.

В помещении царила абсолютная неподвижность и тишина. Стены не пропускали не только звуки, но и магию. Немногие избранные, имевшие право – и возможность – сюда войти, вступали в Зал вердиктов не магами, а обычными смертными, вооруженными лишь собственным разумом и силой убеждения. Зал пустовал большую часть времени, оживая в первый день каждого зодиакального знака, когда Двенадцать и Тринадцатый собирались держать совет. Так предписывала традиция, никогда не нарушавшаяся, хотя советоваться было особенно не о чем. Маги являлись, рассаживались должным порядком и под приглядом Тринадцатого ковырялись в государственной рутине. Распределяли бюджет и погоду, награждали и наказывали. Спокойное царствование, мирный век! Лишь изредка Заклинатель, подчиняясь властному внутреннему голосу, спускался к круглому бассейну в центре зала. Сдергивал Покров невежества с Источника времени, и Двенадцать магов вглядывались в круг воды в оправе белого камня, чтобы получить весть о грядущем – совет или предупреждение. Тринадцатый, сидящий вне их кольца, был нужен им, чтобы объединять их силы, как они были нужны ему, чтобы видеть и слышать весть... Как они были ему нужны! Без них он беспомощен, как крот. Хуже, как червь, вслепую пресмыкающийся в земляном коме.

Ноги привычно привели его к собственному сиденью. Маг положил ладонь на теплый подлокотник – словно за руку поздоровался со старым другом, – однако садиться не стал. Лишь помедлил, залюбовавшись Покровом невежества. С высоты второго яруса он представал во всем великолепии, и зрелище это всякий раз потрясало Заклинателя, пробуждало в нем трепет, предвкушение чуда. Мерцающая сиренево-розовая полусфера висела над колодцем, прикрывая его от любопытных глаз. Лишь именуемая покровом, она не имела ни малейшего сходства с тканью – скорее, с глубоким омутом, сочно лиловеющим сквозь толщу чистейшей воды в солнечный день. Глубина казалась головокружительной, она завораживала, в ней вскипали и гасли водовороты, скользили то ли тени, то ли чьи-то стремительные тела. Заклинатель вдруг становился пятилетним – распластывался голым животом на разогретых досках и свешивался с мостков вниз; над ним звенел золотистыми крыльями стрекоз полуденный мир, а снизу, из прохладной лиловости, раскрывалось навстречу немигающее око совсем другого мира, непостижимого и манящего. Наваждение длилось миг, до того краткий, что старику никак не удавалось удержать скользящее по краю сознания воспоминание, понять, что это за озеро и чем ценен был этот, столь давний, день, отчего зацепилась за него память. Вновь требовательно заявляло о себе настоящее. Покров просыпался, начинал вибрировать от внутренних токов, вспухал, надвигался на зрителя. Моргнешь – и обман рассеется: тот же зал, тот же полупрозрачный купол над колодцем. Хочешь заглянуть в него – сдерни Покров!

Опасное это мгновение. На крыше Дома вердиктов немало каменных фигур, изваянных с мастерством, неподвластным даже гению. В человеческий рост, в облачениях высших магов, с отрешенными лицами, вечно глядят они куда-то вниз, не в силах оторваться от миража. Это все Тринадцатые члены прежних Советов – те, что не сумели однажды совладать с Покровом. Заклинателю это пока что удавалось; почему, он и сам не ведал. И до сих пор недоумевал, отчего невежество должно быть настолько прекрасным. Потому что выступающая из-под Покрова линза колодезной воды разочаровывала своей обыденностью. Просто вода, разве что прозрачная и чистая сверх всякого воображения. Но именно в ней открывалось созерцающим будущее – в ней, а не в полной ложных видений завесе.

Заклинатель сошел по ступеням вниз. Оставаться на троне Тринадцатого не имело смысла. Вглядываться в колодец, кроме него, некому, братья и сестры покинули его. Рискуя собой, они ушли в неизвестность, пытаясь догнать и вернуть в мир Всё и Одного, две всемогущие сущности – бежавшего узника и его тюремщика. Что сталось с ними там, по другую сторону? Почему ни один не вернулся, не послал вести? Погибли, потеряли память, лишились разума? Теперь, в неурочный час, он явился сюда в надежде прозреть их судьбу. Он велел Покрову исчезнуть – и тот исчез, сразу, будто и впрямь сдернутый невидимой рукой. Маг оперся о бортик колодца, согнул по-стариковски неподатливую спину. Пересохший колодец был как обметанный лихорадкой рот умирающего. Много дней, как ушла вода, и на стенках не осталось ни капли, ни налета влаги. Камень устрашающе быстро стал трескаться, он не умел стоять без воды. Из трещин уже протянулись нитевидные проростки зловредной плесени, буроватые пятна бесчестили белизну. Заклинатель запретил себе смотреть на изъязвленные стенки, сразу устремил взгляд в глубину. Колодец был совсем мелок – не глубже уровня пола в Зале вердиктов, но брось в него, скажем, монетку – и не дождешься плеска. Хотя, конечно, никому из членов Совета в голову не пришло бы бросать в Источник времени посторонние предметы. Маг и не нуждался ни в каких опытах. Он знал – у Источника нет дна, как безначально само время.

Сейчас он был пуст и иссушен. Лишь на самом дне – странно, конечно, думать о дне бездонного колодца, но так уж Заклинатель это понимал, а других слов не находилось даже у него – чудом удержалась в углублении пригоршня-другая воды. Там, в ненарушимой тени, слабо мерцал ее отсвет. Порой магу казалось, что он улавливает проблеск. Бледную искорку. Единственная серебряная рыбка уныло плавала в лужице волшебной влаги. Вот и все, что осталось от чудесного населения Источника! Одна, она не умела ничего – ни показывать, ни даже существовать, и она слабела, но все же плавала и плавала суживающимися кругами с упорством обреченного. И с тем же отчаянным упорством снова и снова вопрошал ее Заклинатель, неспособный в одиночку читать ответы. А что им еще оставалось? Утишить мучительную тревогу. Отрешиться от всего, оставить от целого мира лишь этот серебряный блик...

Теперь он часто задавал себе вопрос: почему они не увидели предзнаменований? Ни когда новый король взошел на престол, ни потом, когда странности его стали очевидны для всех приближенных. Ритуальное большое вопрошание Источника накануне коронации юного принца было обставлено по всем правилам торжественного церемониала. Двенадцать и Тринадцатый в праздничных одеждах, извлеченных по такому случаю из дедовских сундуков и освеженных заклинаниями чистоты и силы. Величественное шествие – даже двери Дома вердиктов по такому случаю были открыты настежь. Над тропой, проложенной через зыбучие пески, вспыхивали и рассыпались дождем многоцветные сполохи, носились, чудом избегая столкновения, порыкивающие воздушные змеи. Толпа, прихлынувшая к ограде, ликующе вопила, стражи ревели и клекотали на постаментах. Маги вышагивали под ослепительным летним солнцем, потея в праздничных одеяниях. Массивные, увешанные каменьями оплечья мешали вздохнуть. Красные с золотом мантии величаво колебались, слабо попахивая воском и сухими травами от мухи-тканежорки, отчего у Заклинателя коварно пощипывало в носу. Он замыкал процессию и, с важностью ступая вослед товарищам, гадал, так же ли трудно им сохранять невозмутимое спокойствие среди всей этой пышности, как ему самому. В уединении Дома они скомкали шествие и неуверенно переглянулись, но ни один не решился почесать вспотевший лоб под многоярусной, в подвесках, шапкой или отставить в сторонку выложенный чистым золотом посох (вещь непонятного назначения, но таково уж парадное облачение). Так и восседали с посохами, держа руку на отлете, только Заклинатель, недолго думая, пристроил наскучивший аксессуар поперек колен.

Странный это был день... Что показал тогда Источник? Сначала долго, долго не было ничего, и порывистый, горячий Руно уже заерзал, едва не разорвав круг сосредоточения. Вдруг око колодца вспыхнуло праздничной полуденной голубизной, перечеркнутой крест-накрест силуэтом невиданной черной птицы. Хищный клюв был задран вверх, но видение дышало такой жутью, что Заклинателю казалось – птица падает, неудержимо несется к земле, навстречу гибели. Мгновение – и ничего не осталось, кроме непроглядно темной глади воды... Круг вопрошающих распался. Маги в смятении переглядывались, не решаясь заговорить об увиденном. Заклинатель счел своим долгом нарушить тревожное молчание, и тут уж загомонили все. Общим приговором предзнаменование было сочтено благим. Летящая в безоблачном небе птица, безусловно, предвещала мирное царствование, полное всяческих свершений. И голос Заклинателя присоединился к согласному хору – он тоже хотел верить в лучшее. Вверх, конечно, птица летела вверх! Могло ли быть иначе? Расходились примолкшие. Всем было не по себе.

Пророчество объявили королю, и он обрадовался, как мальчишка. Впрочем, он и был мальчишка – с младенчества странно одинокий в придворной толпе, но вроде бы вполне довольный судьбой, даже счастливый. Счастливец-наследник, истово верующий в свою судьбу.

Как могли они быть настолько слепы? Как мог он, Тринадцатый маг, тот, кто сдергивает Покров невежества... Но не сдернешь покров, окутывающий твой собственный разум...

Так началось последнее царствование. Мирное царствование, венчавшее череду столь же благополучных, ничем не выдающихся правлений. Прервалось оно неожиданно и трагично. Молодой король – славное, безобидное создание, коротавший дни в забавах и невинных шутках, – взял да и погиб. Ушел бессемейным, не оставив наследников. А ведь был цветущий юноша, здоровья хоть отбавляй, и никаких глупостей в голове... Так, по крайней мере, казалось многим. Лишь трагическая гибель обнажила тайный порок юного правителя – страсть к вредному изобретательству. Заклинатель и сам недаром слыл сторонником прогресса, но надо ведь знать меру! Прежде чем что-то изобрести, сядь, поразмысли, нужно ли это миру и не больше ли в новинке вреда, чем пользы. Замогильный холод до самых костей пробирал в лаборатории, где юнец втихую предавался гибельному сумасбродству. Так страшно, неотвратимо пожирали жизнь жуткие механизмы из железа, дерева и кож – не то мертворожденные уроды, не то и вовсе ходячая, движущаяся нежить, вырванная из обители покоя злокозненной волей мага-беспредельщика. Мера, мера нужна! Нарушить паритет между Всё и Одним легче легкого. Юный король, конечно, знал о паритете. Но было ли тому виной раннее сиротство со всеми прелестями небрежного воспитания, природное легкомыслие или же скрытый внутренний порок, но он пренебрег этим истинным знанием ради иллюзорного. Исподволь, неприметно подтачивала его болезнь. Упорно, неумолимо Один вел наступление на Всё – и победил. Мир абсолютного порядка выстроился в отдельно взятой голове. То, что голова эта принадлежала правителю, – вот что скверно! Всякий знает: болен король – болеет и держава. Или, как изящно сказано у поэта:

Нежная рыбина, даром что кажется свежей —
Тронута тленью глава,
Так и телу от тленья пропасть!

Гибель властительного безумца, каковую можно сравнить с резекцией пораженного черной гнилью органа, запоздала. «Тело» – их прекрасная отчизна – уже гнило, гнило вовсю. Заклинатель видел, понимал, терзался собственным бессильем – и боялся заглядывать в Источник времени. Лучше не знать...

А как невинно все начиналось! Без сомнения, венценосный умелец был весьма талантлив. Взять хотя бы род обуви из обработанного особым образом при нагреве сока дерева рисин – но не для ног, как мечталось Заклинателю, а для колес. Да-да, именно! Рисиновая колбаска, надеваемая на обод самого обычного колеса, давала неоспоримые выгоды. Называлось полезное усовершенствование «сина» – по основному сырью – и готовилось к артельному выпуску. Уж и печь особую заложили для производственного процесса... Но недужный правитель все глубже погружался в мир Одного. Стал пропадать, а потом окончательно обосновался в своей лаборатории – круглом зале на вершине Уклонной башни, откуда, по-хорошему, полагалось кланяться светилам и сторонам света в предписанные дни, а вовсе не скидывать всевозможный хлам на головы безвинных стражников. Всякий ведь поймет, вещи – это вам не жизненные субстанции, сами собой в полете не исчезнут. Непременно до земли долетят и кого-нибудь, не ровен час, там внизу прихлопнут.

А король скидывал и на времямеры глядел. Гневался сильно, что неточно время показывают. Советники в толк взять не могли, о чем правитель толковать изволит. Время – это ж не казна, по штучке не пересчитаешь! Время, оно больше на урожай похоже. Его не считать, его уважать надо. Беречь и вкушать – с чувством и с понятием. Но короля было не унять. «Непременно, – говорил, – изобрету времямер особый, высокой точности, чтоб совсем мелкие частицы времени показывал, которым и названия нет». А зачем? Слишком поздно понял Заклинатель – не столько понял даже, сколько нутром почуял – весь чудовищный размах королевских амбиций. Не считать, а овладеть временем мечтал дерзкий мальчишка. Подчинить себе, заключить в клетку время, гармоничнейшее слияние порядка и хаоса! Столь далеко завлек его Один... Может, юноша на бессмертие замахивался?

Но все эти выкрутасы оставались известны лишь узкому кругу приближенных, высших в государстве лиц. И у тех, по преступному их благодушию, сходили за невинные упражнения пытливого ума. Заклинатель, высунувшийся было на Совете со своими крамольными подозрениями, получил жесткий отпор. Руно рвал и метал, Лангуст молча взирал с угрюмой укоризной, завистник Тарантул мстительно ухмылялся. Жрица так просто оледенела, и лицо у нее стало точь-в-точь как у статуи Правосудия на северном табернакле Дома вердиктов, которая с ликом прекрасной женщины, телом змеи-душительницы и тремя парами лап, когтящих преступников шести родов. Резкий, решительный, бесстрашный Лучник, первый в Совете правдолюб, травить Тринадцатого не желал и обвинений в измене не боялся. Но был он слишком идеалист, чтобы помыслить, будто сувереном может двигать нечто менее благородное, чем бескорыстный поиск истины. В общем, Заклинателю без церемоний заткнули рот. Даже Покров невежества сдернуть не дозволили, заголосовали вчистую. Поддержал его один лишь Лучник – увы, слишком известный детским своим любопытством, чтобы голос его имел какой-то вес. Все знали, что глазеть в Источник он готов дни напролет, только пусти. Небывалое унижение заставило Заклинателя замкнуться в величавом молчании. Гордыня, суетность взяли верх над долгом. Потому что это был его долг – охранять государство. Иначе зачем Совет, зачем это все! Не сдюжил. Отошел в сторонку. А потом...

Потом король спозаранку вылетел из окна своей башни в ясное, сияющее небо, вылетел, будто гигантский нетопырь, на паре кожаных перепончатых крыльев, в которых жутко гудел ветер. Под ликующие утренние трели птиц и людские вопли он сперва, подхваченный некой таинственной силой, взмыл свечкой ввысь, вдруг сбился, завертелся на месте, клюнул пустоту – и сила, прискучив новой игрушкой, швырнула его вниз, на камни. Заклинатель был совсем рядом, но ничего не смог сделать. И собственные скромные возможности, и магические способности всех, кто был окрест, вложил он в единый посыл, который должен – да просто обязан был! – остановить падение, удержать венценосного безумца в воздухе. Он не растерялся, он все сделал правильно, но оказался беспомощен. Сила провалилась в никуда, в бездонную дыру, проколотую в мире заостренным клювом крылатого агрегата. Заклинатель никогда не испытывал такого ужаса. Там, в дыре, ничего не было – и все же то, чего там не было, оказалось несравненно сильнее. Оно было жадным, сверхъестественно алчным, готовым втягивать и поглощать все подряд. Оно пожрало посланный магом импульс и едва не утянуло следом самое мага – не тело, конечно, но саму его сущность, тепло дыхания в его груди, его жизнь. Несчастный мальчишка уже валялся на обрывистом склоне под основанием башни. Останки скрывала груда лома, черные лоскуты полоскались на ветру, как траурные стяги.

О том, что воспоследовало, не хотелось вспоминать. Ужас, сменившийся унынием. Подспудное бурление в народе. Неудержимо размножилось поголовье всевозможных предсказателей, целителей и кудесников. Обещали все, от радикального излечения мозолей до царства всеобщего благоденствия. Сколько нетвердых разумом простолюдинов подалось за легкой жизнью, кто куда – в разбойники, в ярмарочные певцы, в странники... Сколько деревень обезлюдело! Вновь ожил мохом поросший миф о стране Заморике – земле за окоемом, земле, где не заходит солнце, еда сама падает в руки, а короля вовсе нет, потому что у всех всего в избытке. И ведь нашлись такие, кто уверовал в эту дичь столь истово, чтобы тремя кораблями отплыть за окоем, в сторону, куда вечно движутся большие волны, – туда, откуда не возвращаются... Человек двадцать рехнувшихся баб с детишками затворились в горе, ждать нового короля, который-де должен явиться с неба взамен улетевшего. А уж летунов на черных крыльях, возмечтавших вслед за государем покорить небесную синь, было не перечесть! Одному, кстати, удалось. Построил аппарат, и вот ведь какая штука: весу в нем много, а летает. Без всякой магии, на браге. Браги, правда, много жрет и воняет страшно. Умельца, чтобы народ не смущал, по-тихому заперли в хорошей, сухой камере. Винолет, от греха, спалили. А Заклинатель до сих пор гадал: из-за чего весь сыр-бор? Ну не может магия в воздух ни человека, ни вещь поднять – и что? Разве мало птиц, и почтовиков, и транспортных? Мало тварей ездовых? Одни чертокрылы чего стоят – и силища у них, и послушание, благо разума небольшого, и кормятся сами охотой на привалах. Чего еще желать-то?

Чередой потянулись самозванцы. Этакой беды прежде не видали, хотя разве не сказано у древних:

На сладкий кус, едва одну отгонишь,
Две мухи сей же миг усесться норовят!

Словом, этого следовало ожидать. С теми, кто искренне верил в свое царственное происхождение – верил до того крепко, что отказывался отрекаться, – все было просто. Небольшая прогулка по симпатичной плитчатой дорожке – и нет мнимого наследника. Расчетливые искатели удачи, отлично знающие, кто они такие и чего хотят, оказались угрозой пострашнее. Едва заполощутся знамена самозванца на вольном ветру, как сбегается целое войско: недовольные, бунтари, бездельники, просто безумцы. Запахло войной. Отвела беду удача да все тот же расчет: вожди голытьбы не рискнули вторгнуться в благополучные центральные земли, властям же было не дотянуться до них, окопавшихся в горах и лесах дальних провинций. Так и жили они там самовластными царьками, принимая от скудоумных подданных снедь, дары и девок и не замахиваясь на столицу и трон.

Погибая под гнетом насущных проблем, бесцеремонно срывая Покров всякий раз, как пустая казна или непорядки на трактах ставили многострадальный Совет в тупик, могли ли они предположить, что на пороге уже стоит беда – настоящая большая беда, подобной которой не было от начала времен?

И снова Источник пытался вразумить ослепленных магов. Помнится, спор у них вышел о новом налоге – обложить ли побором бездетную пару или только главу семьи. Тут ведь тонкостей столько! Если, скажем, муж с наложницей дитя прижил, а не с законной половиной? Опять же блудницы: девицами числить смех один, но и женами их, безмужних, не назовешь. Кинулись к Источнику – а в нем жуть и безумие. Пересохшие реки, обнажившиеся русла, полные гниющего ила. Уродливые чудища, не то растения, не то животные, пожирают урожай на полях. Суховеи. Холодные очаги, забывшие вкус огня. Бешено мелькали перед потрясенными магами картины бедствия, беспримерного запустения, образы страны, враз забывшей все, чему научили ее демиурги и тысячелетия прилежного труда их потомков. Страны, столь непохожей на их родину, что разум отказывался относить видения к ней. Должно быть, Источник времени сбился, ошибся! Никто ведь не знает толком, что он есть такое и как действует. Нет, сцены совсем из другого мира показывает им свихнувшийся колодец! Мира, пусть похожего, и даже очень, но все же, бесспорно, другого. Должно быть, это и есть страна по другую сторону, земля зла и неизбывного страдания, где не действуют законы мироздания. Там бродят, стеная, страждущие души поверженных беззаконников-магов, туда препровождает дерзких самозванцев плитчатая дорожка. В те дальние пределы устремлено другое, отраженное, жерло Источника времени. Мир до начала времен, мир безначалья! Все с содроганием отпрянули от колодца, и Тринадцатый поспешил набросить на него спасительный Покров.

Но почему Источнику вздумалось показывать им чужой мир? Им бы задуматься, взглянуть в лицо истине, какой бы уродиной она ни обернулась, – и тем исполнить свой долг. Но двенадцать глупцов и один трус отвратились от истины и долга, предпочтя коварную прелесть невежества. Заклинатель вспоминал, и стыд жег его неотступно.

А время-то шло, и беда приближалась.

Нет, они не испугались. Продолжали вопрошать. Но Источник будто взбесился. Лишь однажды увидели Двенадцать и Тринадцатый отчетливую картинку: стопка кверху дном, самая простая, глиняная, из каких пьют бражку по трактирам простолюдины. Кривоватые, вылепленные вручную, без всякой магии стенки, зубчатый поясок по краю. Стопка опрокинулась, и ярко-красная дешевая бусина покатилась через все водяное зеркало, разваливая изображение надвое. Яростная вспышка едва не ослепила магов и опала до тревожного пульсирующего свечения, которое тут же начало с мучительным усилием разделяться на свет и тьму. Одно исторгало и отторгало от себя другое, и, едва лопнула последняя связующая нить, вдруг исчезли оба, и осталось ничто, пустота, такая полная и безусловная, какой не доводилось, наверное, видеть ни одному смертному. Завизжала, как перепуганная баба, молоденькая Кошка, и этот простонародный визг встряхнул цепенеющих магов, оторвал их от бездонного ничто. Пал Покров, будто тяжелая плита на жерло древней могилы, откуда лезет нежить. Все опомнились, задвигались, задышали. Лангуст уже наглаживал белую ручку всхлипывающей, растерявшей всю свою царственность Кошки. И никто, ни один из них, не решился заговорить о трагедии, только что разыгранной перед ними на маленькой круглой сцене внутри колодца.

Прошла ночь, и день настал, встреченный в мучительной тревоге, и благополучно миновал, оставив мягкие отсветы заката на мостовой, свежей после первого в этом году дождя, влажное дыхание распаханных полей из-за городских стен, да еще надежду – жалкую, беспомощную надежду, что все обойдется. А следующий день пришел уже в совсем другую страну.

И было все так, как показывал Источник: распад, разложение, медленно подкрадывающаяся гибель. Случилось немыслимое: бежал из темницы Всё, Один ринулся вдогонку, а следом за ними на другую сторону потекла из мира драгоценная субстанция – магия, гармоничный сплав порядка и хаоса.

...Заклинатель невидящими глазами смотрел в нутро умирающего колодца. Мучительные картины недавнего прошлого ползли перед его внутренним взором. Воспоминания-призраки населили опустевший черный провал своими тенями. Тени скользили, жили мнимой жизнью, вели свою недобрую игру. И вдруг заполошно заметались, прянули в разные стороны, испуганно сжались у стенок. Лиловый свет победительно разгорался в стволе колодца, расцветал в последнем жертвенном усилии, подобно углям прогоревшего костра. Он поднялся до самого оголовка, заполнив колодец до верха. Отлитая из света колонна выросла перед Заклинателем из самых недр мира. И прямо перед его лицом – там, где положено быть отражению, – оказалось совсем другое. Лицо девушки, очень бледное, с остановившимся взглядом светлых глаз, с золотистыми бровями домиком, оно показалось Тринадцатому магу светозарным. Заклинатель погрузился в созерцание, забыв о печалях и долге, обо всем забыв, пока рябь не пробежала по дивному образу. Источник времени слабел. Пытаясь помочь ему, недостойному, совершил невозможное последний его обитатель и теперь отдавал жизнь свою, изливал ее всю, до конца, в царственном свечении.

Тринадцатый маг обязан был спешить. И он отпустил изображение осиянного лица, позволил ему отдалиться, затеряться в более обширной картине. Легкая плетеная повозка неслась над дальними предместьями. Молодой чертокрыл бешено работал крыльями. Маг сразу понял, почувствовал, куда он летит. Видение стало блекнуть и распадаться, в последний раз мелькнуло бледным пятнышком ее лицо и рядом еще одно, мужское, тоже молодое и совсем-совсем особенное. Но все это уже не имело значения. Теперь – в погоню!

Заклинатель оторвался от белого камня, разогнул колени и заковылял прочь от меркнущего Источника, ни разу не оглянувшись. Нельзя было терять ни мгновения. И невыносимо видеть, как заповедное свечение гаснет навсегда.

Старый маг преодолел ярусы зала заседаний, вывалился сквозь дверь наружу и заспешил по дорожке меж постаментов. Каменные стражи с недоумением следили за несолидно прискакивающим стариком. Заворчал вслед обиженный невниманием скальный кот, и Тринадцатый против воли обернулся, бросил за спину скользящий взгляд. И боковым зрением увидел то, от чего упорно отвращал глаза свои с самого дня катастрофы. Раззолоченный купол Дома вердиктов дрогнул, поплыл, раздвоился. Фоном ему проступила на потемневшем, словно обмершем небе невидимая прежде тень. Огромная, полукруглая, она казалась отзвуком, эхом Дома, но эхом, очищенным от всего лишнего, избыточного. Будто спала блестящая шелуха, и внутренняя сущность Дома вердиктов проступила сквозь нелепую оболочку. Собственно, это и была его сущность, подлинная причина существования Дома вердиктов. Именовалась причина Домом равновесия. То была темница, где Один вечно сторожил Всё. Черная, без малейшего проблеска цвета и света, громада Дома равновесия зрела и уплотнялась, становясь плотной, весомой, реальной, а нарядный силуэт Дома вердиктов оборачивался миражом, обманкой, искусным рисунком на золотистой газовой ткани. Дом равновесия был налит страшной тяжестью. Он был тяжел, как целый мир, неподвластен никаким силам, неприступен и неуязвим. И он был пуст.

Заклинатель поспешно сморгнул, возвращая обманку на место. Измученный одиночеством и гнетом вины, трусливый слабовольный старик – таков уж он был. Он не хотел видеть. Он хотел забыть. Но забвения не дано магам. Оставалось делать то, что ему по силам. Мчаться к морю, снаряжать корабль. Искать девушку с тревожным лицом и ее спутника. И он разослал приказ к сбору, едва покинув защищенное от магии пространство за золотой оградой.

Глава 8

Полет на север, или Чем питаются черти

Макар с сомнением оглядел мощные валики мускулов на спине зверя. Крылья ходили с размеренностью маятника, и признаков усталости в чудище наблюдалось не больше, чем в паровозе.

– И куда он летит?

– Куда стремятся удравшие звери? Наверное, на родину.

– А где его родина?

– Черт его знает! Где-то на севере.

– А поточнее?

– Слушай, откуда я знаю? – взвилась Алёна. – Умник... Я дальше столицы никогда не была.

– Ну ты даешь!

– А что, собственно? – Она с вызовом вздернула подбородок. – Я не этнограф и не географ. Просто хотела малость подзаработать. И бабуля тоже.

Макар презрительно сощурился:

– Семейный бизнес развели, понимаешь. Контрабандистка!

– Угонщик! – парировала девушка, и в кабине повисло враждебное молчание.

Нарушил его согласный вопль двух молодых глоток – зверь ни с того ни с сего резко нырнул и, сложив крылья, камнем повалился вниз. Кабина опасно накренилась, ее отчаянно болтало из стороны в сторону. Плетеные стенки ходили ходуном и скрипели так, что почти заглушали свист ветра в щелях. Алёна вцепилась в Макара, Макар – в край оконного проема. Враждовать стало некогда – навстречу бешено неслась безбрежная водная ширь.

Наверное, это было глупо. И даже наверняка. Разбиться об воду по прихоти скудоумного монстра, то ли взбунтовавшегося, то ли рехнувшегося, не разберешь. Утонуть в безымянном море в неведомом краю, которого, пожалуй, и на свете нет. Глупо, нелепо и вполне в его духе. Если бы Макар сидел в этом садке один, он бы непременно нашел секунду-другую на подобные самоедские размышления. Но он был не один. С ним была девушка, которую он не смог спасти. И этой последней секунды как раз хватило, чтобы понять, что это его долг – спасать ее, пока сам жив, и что он все еще жив, а значит, долг по-прежнему довлеет над ним. Повинуясь ему, Макар обхватил Алёну, восхитительное зеленовато-бледное лицо которой вдруг очутилось на расстоянии полувздоха от его губ. Никакой другой глупости он сделать не успел. Крылатая скотина не помышляла о смертоубийстве, а просто проголодалась! Болтаясь в оглоблях, кибитка чиркнула дном по воде, и в задних (или нижних?) лапах зверя заколотилась здоровущая рыбина. Макар от души выругался, перепугав монстра. Тот прижал к голове сложные перепончатые уши и отчаянно заметался.

– Чего ты его пугаешь? – возмутилась девушка, спихивая с себя Макара.

Он и не понял, как оказался в воде. Алёнино лицо вдруг отдалилось, став из раздраженного испуганным, а водная гладь, наоборот, приблизилась. И странное дело, теперь она уже не казалась гладью. Волны подшвыривали Макара, забавляясь с ним, как с нежданной игрушкой. А вверху перепуганная спутница улещивала крылатого черта:

– Кис-кис-кис, лапочка, не бойся, умница моя!

Урча, как газонокосилка, чертяка заплясал в воздухе, постепенно успокаиваясь. Карета, пару раз едва не прихлопнув бывшего седока, наконец зависла прямо над ним. Макар уцепился за край зияющего дверного проема. Рывок! Ух... С подтягиванием у него всегда было скверно. Как, впрочем, и с любыми другими спортивными дисциплинами. И никогда еще его высокомерное спокойствие по этому поводу не подвергалось такому испытанию. Он дергался и пыжился, силясь проделать простейший трюк, который в совершенстве изучил по многочисленным просмотренным боевикам. Наверное, это намокшая одежда тянула его вниз.

– Руку, руку!

Хохоча и подбадривая, Алёна тащила его за руки, за плечи, за шиворот и наконец втянула в кабину, будто куль муки. Макар рухнул на пол, придавленный стыдом и одышкой. Свисающие за борт ноги напоследок зачерпнули воду, воздушная карета размеренными рывками пошла вверх, и вот уже глупая скотина скользила над водами, с чавканьем пожирая улов.

О случившемся не говорили, только у Алёны в глазах еще долго скакали искорки, прожигая в сердце Макара саднящие дырочки. Они летели неизвестно куда, утратив чувство времени среди неизменного пейзажа.

А время шло. Гребни волн наливались глухой серой тяжестью, словно море отдавало глубину и свет перламутровому небу, обретающему, пока не упала ночь, прощальную пронзительную ясность. По левую руку медленно, сонно заваливалось к горизонту уставшее за день солнце. И такое же сонное молчание воцарилось в летящей между прозрачно-серым небом и свинцово-серой водой кабинке.

Заветрило. Ездоки будто очнулись, заоглядывались вокруг. Поняли, что болтаются на ночь глядя в поднебесье. И их удивительный конь забеспокоился, зафыркал, с удвоенной энергией заработал крыльями, преодолевая неудобный ветер. Карету сильно заболтало. Черт с усилием тянул на север, туда, где уже хозяйничала ночь, посреди которой, на неразличимом горизонте, тьма сгущалась до осязаемой плотности. «Земля», – понял вдруг Макар, городской библиотечный мальчик. Понял не умом даже, а сердцем вчерашнего маленького очкарика-книгочея. Именно это видел он бессчетное количество раз глазами книжных героев, единственных друзей своего детства. И всеми их бессчетными глотками заорал:

– Земля!!!

Крепчал ветер, черт выгребал из последних сил. Земля замерла, как приклеенная к горизонту, приближались лишь приметы ее присутствия – упорный тяжелый рокот, головокружительный аромат жирной почвы и влажной листвы. Она придвинулась сразу, вдруг, словно чудовище в несколько последних отчаянных рывков не достигло ее, а саму землю притянуло к себе. Бешеный скачок над бурунами – и все трое рухнули на песок. И тут же, дождавшись своего часа, пала сверху дикая, непроглядная тьма.

Глава 9

Предыстория: мальчик, который ничего не умел

Когда Борун родился, его первым делом положили на белое полотенце из богатой заморской ткани, и старуха, жившая при доме главной ведьмой, протянула к нему новенькую свечечку. Ведьма, что-то ласково лопотавшая, и восприемница с помощницами, и измученная мать, с усилием тянущая голову от изголовья, с трепетом ждали, когда над фитильком родится такой же хрупкий и чистый, как и сам новорожденный ребеночек, огонек. Бежали секунды. Огонек не зажигался. Старухи зашушукались, сошлись теснее, и мать, испуганная почти до обморока, сколько ни силилась, ничего не могла разобрать за их круглыми спинами. Старшая ведьма поспешно тронула фитилек, и свечка затеплилась. Старухи затаили дыхание – если погаснет это заемное пламя, значит, и младенчику скоро угаснуть. Но пламя горело хорошо, ровно. Мать слабо вскрикнула от счастья, когда старые колдуньи, расступившись наконец, дали ей взглянуть на свечу. Только главная долго еще молча шамкала ртом, хмурилась, покачивала пятнистой, в редких пучках волос, головой. Но ведьма была очень стара, голова у нее частенько начинала трястись, да и разума, по чести сказать, осталось в той голове немного. Угрюмость ее предпочли не заметить.

Ведьме было не по себе. За долгую жизнь она перевидала великое множество людей, многим помогала прийти в жизнь (а иным и уйти пособила). Но никогда еще не встречался ей здоровый, готовый жить младенец, не сумевший зажечь свечки. Это же все равно что дышать не уметь! Сама жизнь, тепло ее, дыхание жизни поджигает фитилек. Отсутствие жизни – гасит. Этот странный новорожденный, долгожданный, выстраданный, вымоленный у судьбы наследник в богатом доме, судя по всему, от нехватки жизненной субстанции не страдал, да только была она какая-то неправильная. Холодная. «С изъяном малец», – приговорила про себя ведунья. Откровенничать не стала, слишком была стара и хитра, чтобы праздник людям портить. Да и не изменишь ведь ничего. Но сама все никак не могла примкнуть к общему веселью, все томилась, сторонясь и товарок, захваченных обрядами, и самого крохотного виновника торжества.

На другой же день она покинула дом. Снялась с хлебного места, где доживала в почете свои дни. Просто встала до зари, связала в узелок пожитки и, не сказавшись никому, вышла в боковую калитку. И куда старую понесло? Совсем из ума выжила, порешили слуги.

Однако ж и они замечали странные, пугающие вещи.

У барчонка не порхали над колыбелькой бабочки. Ловко нарезав бабочек из цветной бумаги, нянька пускала их кружить над младенчиком, но они не кружили – опадали сразу же, как мертвые листья, сыпались на вышитое шелками одеяльце, на стиснутые кулачки и вечно насупленное, готовое к реву личико ребенка. Нянька сердилась на докуку. Младенец неотступно требовал внимания, ни мгновения не желая занимать себя сам. Такой же беспокойный, требовательный был у него взгляд. Глаза равнодушно скользили по вещам, ни на чем не останавливаясь, ничем не зачаровываясь, словно ребенок ни видел в вещах души, не слышал их разговора. А ведь дети видят и слышат вещи куда лучше взрослых! Ни животные, ни растения, ни погода – ничто не трогало крохотного слепца, не пробуждало в нем интереса. Ему нужны были люди, постоянно. Люди, чем больше, тем лучше, и всех их он умел собрать вокруг себя и заставить с собою возиться. Их лица, устремленные на него с искренней или добросовестно изображаемой любовью, – вот что подлинно занимало его помимо собственной своей персоны. И он рассматривал их с таким холодным интересом, будто примечал что-то для себя полезное. Нянька дивилась, как рано и как ловко он освоился с домашними, научился без усилий добиваться своего. С обожающей родительницей он был один, с отцом, грубым и чванливым простаком, – другим, с гордячкой бабушкой – третьим. Но сколько ни менялись лицо и ухватки, глаза оставались прежние – цепкие, изучающие глаза-стеклышки, методично изучающие и губы воркующей над сынком матери, и волосатую бородавку на дедовском носу. Прискучив наблюдением за ближними, что случалось с ходом времени все чаще, странное существо погружалось в себя и с видом сосредоточенным и отрешенным обдумывало, как казалось няньке, какие-то гадости. В эти мгновения Борун казался ей законченным уродом, слепоглухонемым обрубком. Добрая старуха негодовала сама на себя, но поделать ничего не могла.

У подросшего Боруна не плясали соломенные куколки. Он уже вошел в какой-никакой разум, понимал, что с ним что-то не так, да и видел уже, как играют другие дети – простые, в обноски одетые дети конюхов, швей, слуг. У тех, голопятых, крикливых, совершенно неотесанных, дамы-лучинки с бутонными головками и юбками из пышных садовых цветов ходили друг к другу в гости, лаяли слепленные из глины кособокие собачки, солдаты-щепочки потешно схватывались друг с другом в нешуточных поединках. Борун смотрел и бесился от бессилия. Для него все это были просто отломанные цветочные головки, просто щепки, просто комочки глины. Он не мог подчинить их, не мог заставить служить себе. И он, визжа и рыдая, кидался на оборвышей, объединенных общей тайной, вступивших в сговор с вещами и друг другом против него, Боруна, не простого, а особенного мальчика, самого красивого, богатого, долгожданного. Лучшего. Мать, бабка, даже отец, вообще-то равнодушный ко всему, кроме денег и славы собственного имени – но давно крошкой сыном прирученный, – вставали стеной между ненаглядной кровинушкой и остальным миром.

Гнусным служанкиным детям доставались затрещины, летели в костер нехитрые игрушки под горький рев малышни, тут же готовой утешиться очередной находкой: лоскутком, бумажным обрывком, деревянной чурочкой – любым пустяком. А для Боруна заказывали не игрушки – шедевры. Настоящие маленькие крепости и дворцы, солдат в форме, воссозданной до последней детальки, крохотные позолоченные кареты, в которые можно было запрячь оклеенных замшей лошадей. Борун сидел в огромной игровой комнате на полу, забросанном в три слоя ценными коврами и шкурами – от сквозняков, и упорно передвигал, перекладывал дорогие хрупкие вещи, открывал и закрывал крохотные дверцы и ставенки, прилаживал на спины замшевым скакунам кавалеров, несуразно топырящих жесткие ноги. Вещи оставались просто вещами – дорогими, красивыми, мертвыми. И ребенок, пытаясь с мясом выдрать из них сокровенную тайну, добраться-таки до пресловутой «души», о которой все толковала дура-нянька, разломал не одно чудо миниатюрного ремесла. Конечно, все враки, не было там ничего. Дерево было, гладко отполированное, плотное, железо было, кожа, золото, парча.

Души не было. Борун понял, что люди и вещи врут – пытаются казаться сложнее и таинственнее себя самих. Наверное, чтобы стоить дороже. У него были самые дорогие вещи во всем квартале, и он не постигал, почему иные голодранцы со своими тряпочками-чурочками посматривают на него с унизительной жалостью. Он выходил во двор с особенно красивой и сложной игрушкой, устраивался на видном месте, делано равнодушный к тому, что творится вокруг. И публика собиралась – обязательно собиралась! Чужие дети забывали об общей тайне, пожирая глазами прекрасную вещь в руках барчонка, зачаровываясь не какой-то там «душой», а настоящим блеском золота, отливом алого лака. На иных лицах проступала зависть, и Борун примечал, пока не зная, чем ему это может пригодиться.

Борун хотел быть богатым. И не просто – просто богатым он был и так, от рождения, – а очень богатым. Раз уж он не такой, как все, раз отличается от людского стада, то пусть его главное отличие будет в богатстве.

А еще деньги дают власть. Вожделенную власть над людьми и вещами, над теми, кто предал его, кто против него ополчился. Он уже не мог попросту пользоваться вещами, как пользуются все, от короля до распоследнего раба. Он мечтал овладеть ими, подчинить себе, пригнуть. Заставить себе служить. Его разум жаждал мести – он звал это справедливостью.

Жажда справедливости неимоверно обострилась в тот день, когда (лет пять ему было) Борун понял, что никакими силами, ни за какие деньги не сможет стать пожарным. Заклинатели огня, в замечательной пунцовой форме, расшитой золотыми языками пламени, верхом – вот именно, не в повозке, а верхом! – на отборных злых чертокрылах вороной масти, казались ему небожителями. Они были молодые, смуглые, словно прокоптившиеся на службе, отчего еще ослепительней сверкали их улыбки в ответ на приветственные выкрики толпы. Боруну их жизнь представлялась непрерывной схваткой с огнем, опасной и героической. По малолетству он не знал, что настоящее мастерство для заклинателя огня – вообще не дать пожару начаться. Почувствовать готовность огня к бунту, прибыть на место и договориться с ним еще до того, как затлеет первая тряпица от оброненного глупой бабой уголька, первая выпавшая из очага головешка, – вот их будни.

А Борун не чувствовал огня. Он даже свечку не мог зажечь, светильник затеплить, чтобы почитать перед сном. Даже прохладный живой огонь, наполняющий тельца светлячков, был ему неподвластен, а он столько раз видел, как нищенки с грязными ногами красуются в подобии венка из вьющихся вокруг головы светляков. Пока он был несмышленышем, легко было мечтать о том, как вырастет, как в одночасье станет сильным магом – самым сильным на свете – и вступит в гильдию пожарных. А самым сильным-то и не нужно было становиться! В заклинатели огня шли маги не самого высокого разбора, не такое уж сложное это дело. Любого, кто готов к работе в неурочные часы за скромный кус, выучить можно.

Только не Боруна.

Это был удар. Борун колотился об пол в истерике, выкрикивая страшные, невозможные слова в адрес родителей и себя самого. Потом долго и изобретательно казнил своих игрушечных пожарных – дорогие были игрушки, каждая со своим лицом, и костюмы из настоящей ткани. После этого пятилетний Борун принял взрослое решение: больше ничто никогда не причинит ему такого горя. Так лопнула последняя из его обычных человеческих привязанностей – к младенческой мечте. Он решил, что купит их всех, даже пожарных, полубогов своего детства. И тогда что такое будет их дар, раз все они, с потрохами и с даром, будут принадлежать ему!

С того самого дня он знал про себя все. Объяснить не мог, просто знал – куда раньше взрослых, цеплявшихся за утешительные иллюзии, упорно не желавших принять невообразимую, но очевидную правду. Родители дарили ему книги, покупали за сумасшедшие деньги, заказывали купцам-чужестранцам. Всё чаяли наткнуться-таки на «хорошую», которая откроется их мальчику. Книги были роскошные, в переплетах, обтянутых бархатом, со страницами тончайшей кожи, чудесно выделанной, а то и бесценной заморской бумаги – глянцево-белой, плотной, только королевские указы на такой писать. Но страницы, сколько ни пялился на них Борун, так и оставались девственно-чистыми. А у няньки-то – Борун сам видел, – едва приоткроет, тотчас начинала течь по белому черная вязь, будто вышивка по шелковой салфетке. Текла и текла со страницы на страницу словами сказок, журча песенками отважных воинов и скромными речами прекрасных дев, свиваясь в киноварные буквицы зачинов.

Поскольку к Боруну сказки не шли, нянька читала ему вслух на разные голоса, то и дело ахая или причитая своим собственным – переживала, дура, за героев. Будто не понимала, что все это пустые выдумки, враки. Захлопнешь книгу – и где они, воины и красавицы? Нету их, одни только белые листы. Борун угрюмо слушал, размышляя про себя о тех временах, когда станет очень богатым. А в один прекрасный день нянька, открыв книгу, не увидела в ней привычного буквенного узорочья. Везде, на всех страницах, царил простой рубленый шрифт, облекающий собою слова трактатов «О деньгах», «О приумножении богатства» и других столь же поучительных сочинений. Сказки наотрез отказались являться к Боруну – даже через няньку. Та, дубина докучная, отчего-то огорчилась ужасно. Гладила «бедное дитятко» по головке, бормотала глупые утешения, и глаза ее – выцветшие, как заношенная юбка, глаза состарившейся в чужих людях сельской дуры – сочились слезами. Борун брезгливо уворачивался от ласк, усаживался подальше и сосредоточенно слушал, как нянька читает трактаты, запинаясь на мудреных словах. Понимал он немногим больше старухи, и все отчего-то казалось, что виной тому слезливый нянькин голос, ее бесконечные запинки. С приближением своего очередного Дня наделения именем он явился к отцу и жестко потребовал: няньку прогнать, ему же нанять дельного учителя, чтоб выучил читать и всяким прочим нужным вещам. И впредь дарить не малышовые, а нормальные, полезные книги.

Отец послушался. Разбогатевший виноторговец, сам простой, как пробка от винной бутылки, он предпочел бы, чтоб единственный сын и наследник был обычным мальцом, не шибко грамотным и без всяких там заумей. Чтоб рос помощником отцу, продолжателем дела, столь успешно начатого, и вырос почтенным горожанином, крепким купцом и честным обывателем. Однако редкостный дефект сына, отчего-то стыдный, разбивал в прах мечты о простом купеческом счастье. Долгожданный ребенок, плоть от плоти, рос чужаком. Неспособный ни к какой магии. Ущербное создание, не умеющее самых простых вещей, но временами поражающее тертого дельца недетским умом, проницательностью и хваткой. Он рано приохотился к семейному делу и порой давал ценные советы, исполненные спокойного цинизма.

Сам же Борун быстро понял, что отцово «дело» – просто сытое прозябание. Чинная торговля, стесненная строгими гильдейскими правилами, всевластие обычая, рамки, установленные посредственностью и добродетелью... Все это обещало достаток и покой. Но что такое достаток для того, кто жаждет купить весь мир! Равнодушно постигая тонкости винокурения, он мысленно препарировал рынок, прикидывая, где в этой ожиревшей туше самые лакомые куски и как бы их половчее выдрать. Экзальтированная мать в своих мечтах видела сына женатым на принцессе, увенчанным тройной золотой цепью во имя Мудрости, Милости и Отваги, он же грезил о подлинном господстве – о мире, где все предаются ему душой, мечтают быть таким, как он, завидуют ему. О мире, где он не жалкий выродок, а идеал, единственное полноценное существо, воплощение недостижимого совершенства. И конечно, все они, эти люди, взирающие на него с брезгливой жалостью, должны были его любить.

Но как этого добиться? Деньги. Деньги, безусловно, должны были помочь...

Войдя в лета, он незамедлительно вытребовал у отца свою долю семейного дела и наследство матери, так своевременно скончавшейся. Это было не принято, почти неприлично – так никто не делал! – но гильдейскими правилами не запрещалось. Да и отец, раздавленный жерновами перемен, слишком трясся над своим добрым именем, чтобы бежать к головам с жалобой на собственного сына. Взявшись за дело с толком и без лишних сантиментов, юный Борун в каких-то два года разорил отца и подмял под себя все питейные заведения и винные лавки в округе. И снова гильдейское начальство принуждено было стерпеть. Борун отлично знал условия – не нарушил ни одного из их жалких правил. Он всего-навсего делал то, что вовсе не приходило в их тупые головы.

Уже идея именного ярлыка завоевала ему место в анналах виноделия и торговли. Такая малость – бумажный квадратик, ценой в малый грошик, а сколько выгоды! Наклеиваешь такую бумажечку на бутылку, пишешь на ней, что за вино, откуда, какого года, клеймо свое личное пропечатываешь. И вот уже не надо у выжиг-стеклодувов бутылки фасонные заказывать. Без того все видят, чье вино да как называется. А бутылки покупатели, как вино выпьют, сами тебе принесут, да еще поклонятся, потому как ты им за десять пустых одну полную продашь с маленькой такой скидочкой, которая и цены-то одной посуды не покрывает. Сполоснуть их потом, высушить – и можно разливать по новой. А на ярлыке бутылочном еще и для картинок завлекательных место остается. Борун подрядил одного бедолагу, художника, изгнанного из столицы за то, что слишком похоже портреты со знатных особ писал. За кров и дармовую выпивку он ему на ярлыках таких красоточек представлял, не оторвешься. И в такой позе, и в этакой... И опять же законом-то не запрещено, потому как нет его, такого закона, во всем бесконечном гильдейском уставе.

Картинки народу полюбились. Прознав об этом, Борун тут же родил новую идею. Собираешь десять разных картинок с одной какой-нибудь красотулей, предъявляешь в винной лавке – и получаешь бутылку вина. Бесплатно! Сроку дал три месяца. Что тут началось... В очереди дуралеи сбивались, у прилавков давились, чуть весь город не спился вконец. Художник, тот, наоборот, пить почти перестал, целыми днями рисовал да заклинания бормотал – рисунки множил. А Борун не только распродал в эти три месяца годовой запас, но и избавился от залежавшегося в подвалах хлама. Задарма, известно, и кислятина сладка, да пьяному все равно, после десяти-то бутылок. Главное же, у других поставщиков торговля совсем встала, народ только Боруново винцо брал. Тут-то он и прибрал к рукам многие старые, уважаемые дела, вместе с виноградниками и винокурнями.

И стеснение почувствовал. В том смысле, что тесно ему стало. Захотелось большего. Он продолжал еще подгребать под себя виноделие, благо конкуренты валились сами, будто переспелые плоды с деревьев. Стыдно было не подобрать, он и подбирал, но уже равнодушно, по привычке. Боруна грызла необъяснимая тоска. Ну стал он главным поильцем всех забулдыг в крае. Но даже их презренные, ценой в бутылку распоследней кислятины, душонки принадлежали не ему, а вину, которым он их снабжал. Он давал – они брали, отдавая взамен то, что ценили меньше вина – деньги. Они снова взяли над ним верх! Борун боялся, что так будет всегда. Это был плохой страх, он вышибал почву из-под ног, делал его слабым. Делал его заурядным.

Поэтому он предпочитал думать о делах. Вино – это скучно. Оно обрыдло ему еще в детстве, когда отец, напыщенный и неповоротливый в многослойных сукнах, поставив крошечного наследника у левого колена, вел бесконечные разговоры с такими же степенными собратьями по цеху. И гильдии ему обрыдли, и весь этот проклятый, невыносимо нудный порядок. Порядок, созданный нормальными людьми, которым благодаря магии и так служил весь мир! Им не нужно было трястись над последним горячим угольком в печи, поджигать одну свечу от другой, чтобы не остаться ввечеру вовсе без света... Конечно, Борун был избавлен от необходимости стеречь огонь. Дом у него был полон слуг, обеспечивавших хозяину безоблачное существование. Выродок, под крышей которого им приходилось обитать, очень хорошо платил. За такие деньжищи не то что сплетничать забудешь – собственный язык проглотишь, если согрешит. Сладить с ездовыми животными, предсказать погоду, охранить от порчи урожай в хранилищах и от плесени платье в сундуках, поднять тесто в квашне, зашептать ломоту в спине – в бесчисленных мелочах обыденной жизни он день за днем зависел от ничтожных людишек. Ему было страшно – он называл это томлением.

Тоска по настоящим свершениям томила Боруна. Он бросил замшелый городок в сиволапой южной провинции и, едва освоившись в столице, рьяно взялся за дело. Голову, свободную от глупых заклинаний, буквально переполняли восхитительные идеи. Начал с привычного. Быстро скупил добрую половину таверн. И самых смазливых потаскух. Вместо подворотен и публичных садов они теперь радовали публику своими прелестями в заведениях Боруна. Гильдия, конечно, подняла вой. К нему потянулись с угрозами крайне неприятные, дурно воспитанные типы. Но почуяли, чем дело пахнет, и увяли. Дело пахло тяжело и непрельстительно: Большим королевским судом, пылью судейских мантий, плесневелым камнем знобких подвальных темниц... Девочки-то на Боруна не по основному ремеслу работали, а чинно-примерно посиживали с посетителями за столами, попивали проставленное теми вино и им подливали да вели сердечные беседы. Веселили, одним словом, гостей, чтобы тем, значит, отдыхалось лучше. А что Борун женщин в питейное заведение пустил, так ведь гулящие – они не отцовы дочери и не мужние жены, они сами по себе, так что и здесь закону никакого ущемления от него не наблюдалось. Стало быть, морды разбойничьи, которые грозить ему ходили, и были единственные беззаконные преступники. Один Борунов кабак тем не менее пожгли и некое число девок отметелили, кому и личико порезали сгоряча. Тем дело и успокоилось.

Потом он с оглушительным успехом повторил в столице свой провинциальный опыт с собиранием этикеток. Хотел уже сделать мероприятие регулярным, но вмешался случай. Одна из красавиц, вдохновенно изображенная незадачливым мазилой в позе самой распаляющей, оказалась как две капли воды похожа на любимую дочку одного ну очень знатного человека. Возможности у любящего отца были большие. Борун пережил несколько очень неприятных дней в подвале заброшенной развалюхи в нищем пригороде. Художник, дурья башка, рыдал и клялся, что вышло все случайно, что девицы этой он в глаза не видел, и все валил на пророческую силу искусства. Борун ему чуть собственными руками шею не свернул. Не свернул, отпустил. Но от судьбы не скроешься – пропал обалдуй, потом нашелся, всплыл в большой клоаке за городом. А в городе пылали трактиры. Борун понял, что придется выползать из подпола и договариваться.

Замирение обошлось в круглую сумму. Мазилу было не вернуть, разоренное хозяйство нуждалось в срочных денежных вливаниях. Спавший с лица, посуровевший Борун напряг свой мощный ум и родил новый оригинальный замысел. Он давно приметил, что столичные люди еще более жадны, завистливы и суетны, чем просто люди. В провинции считалось приличным не отличаться от соседей в скромности и благочинии, чаще показном, здесь – в роскоши и столь же показном блеске. Там было стыдным иметь больше других, здесь – чего-то не иметь. Борун поначалу даже растерялся, обнаружив такое громадное скопление людей, обуреваемых жаждами столь же жгучими и неутолимыми, что и он сам. Здесь все хотели иметь, иметь и иметь, гораздо больше, чем могло понадобиться, и уж точно больше, чем большинству было по карману.

И Борун – бессильный урод, неспособный сотворить даже самого маленького чуда, – стал для всех этих людей чудотворцем. Стал осуществлением их желаний, утолением их жажды, топливом для их гордыни. Они хотят денег, чтобы покупать вещи? Он даст им – нет, не деньги, он не ростовщик и не смог бы проникнуть в их замкнутый круг, даже если бы очень захотел. Он даст им вещи – просто даст, как лучшим друзьям, без всяких денег. Грамотку только особую подписать предложит. А деньги они ему вернут. И не сразу, а частями, с малюсенькой приплатой. Потом вернут, когда появятся. Они ведь обязательно появятся! Конечно, если не появятся, то... читай грамотку, в самом низу, где буковки мелкие. Но это так, на всякий случай...

Здесь, в столице, мало нашлось бы людей, готовых признаться хотя бы самим себе, что не смогут раздобыть достаточно денег, не смогут позволить себе иметь все, о чем мечтается. Лихорадка приобретательства охватила заносчивых жителей метрополии. На поверку они оказались такими же простаками, что и недалекие сельчане. Щегольская мебель с инкрустациями, новое платье, привозная посуда из тонкой, как лепесток, керамики, глупое парадное оружие, самоцветные побрякушки – всего этого и многого другого им хотелось прямо сейчас. Теряющийся где-то там, в дымке будущего, платеж казался ненастоящим. Настоящими были вожделенные обновки, ими можно было обвешаться немедленно, внушая зависть соседям и трепет низшим.

И снова к дверям Боруновых заведений потянулись страждущие. И снова цеховикам оставалось выжигать собственное нутро бессильной злобой, потому что Борун не посягнул на исконные права ни одной ремесленной корпорации. Ничего, ни одной вещи он не делал сам – лишь скупал их у ремесленников, у торговых караванов еще на подступах к городу. Скупал помногу зараз, к большой для себя выгоде и досаде матерых купцов, которые только по ляжкам себя хлопали, дивясь на ловкача. Небывалое это было дело, неслыханное... А на случай, если рьяные поклонники дедовских традиций вновь захотят призвать Боруна к порядку с помощью огня и поножовщины, у него имелась теперь собственная небольшая армия. Личные телохранители – горцы, равнодушные к вину, деньгам и вещам, словом, ко всему, кроме чести. Сторожа – хмурые мужики из деревенских. И – новое слово – крепкие ребята для выбивания денег из должников. Эти вербовались из местных, городских подонков, искренне не понимавших, что такое моральные препоны. И конечно, штат помощников-магов, смазывающих многочисленные колесики сложного Борунова хозяйства разными полезными заклинаниями.

А потом... Потом состоялось у него знакомство, обещавшее исполнить самую дерзкую его мечту. Замышляя дополнить торговлю вином в разлив культурной программой, Борун, конечно, сознавал, что ступает на хрупкий лед. Плясать-петь, веселить народ – исконная привилегия циркачей. Ребята они лихие, почище иных разбойников, не всегда и отличишь одних от других. Однако с той памятной поры, когда горели его питейные дома, а сам он прятался и трясся за собственную жизнь, положение его сильно изменилось. Прямо скажем, на ногах он стоял теперь крепко. Не забогатевший приблуда-провинциал, а один из столпов столичного общества. В общем, рискнуть стоило. Очень уж идея соблазнительная! Борун, уже слегка захандривший от благополучия, буквально ожил. Он воочию видел, как все это будет: погруженный в полутьму питейный зал, скользят слегка одетые феи, разнося вино и снедь, а в центре, чтоб отовсюду видать было, деревянный помост, где извиваются в непристойных танцах полуобнаженные, а ближе к ночи и вовсе голые прелестницы. И глаза, жадные глаза битком набившихся в зал поклонников искусства, наливающиеся вином и кровью. Придется, конечно, поработать над подлыми девками, чтобы согласились выделывать на возвышении кое-какие занимательные штуки... Потаскухи тут не годятся, не их это дело. Нужны актерки, танцорки. А это означало – столкнуться с цирковыми...

Борун поразмыслил хорошенько, прикинул так и эдак. И решил договариваться по-хорошему. Собранная информация об этом чужом и неизвестном ему мире убеждала: у неуправляемого народца вроде бы имеется своя власть, держащая вольнолюбивую публику в казарменной строгости. Борун мягко прощупал нити – они сходились в одной руке. Рука, судя по всему, принадлежала Крому, владельцу самого большого в стране цирка, мужику жесткому, жадному и деловому. И он, решившись, попросил о встрече.

Кром не кочевряжился, принял его с готовностью, будто ждал. Два дюжих парня с такими же, как у собственных его телохранителей, тухлыми глазами ввели Боруна в неказистый дом на самой окраине, прямо от прихожей потрясший даже его непристойной роскошью. Боруну, впрочем, было не до услаждения взора. Кром потребовал прийти в одиночку, и будущий властитель мира опасался, как бы роскошный вертеп не обернулся для него неслыханно дорогой западней, а то и гробницей. Парочка верзил, топавших по бокам, действовала коммерсанту на нервы.

Но Кром уже поспешал ему навстречу из внутренних покоев – радушный хозяин, осчастливленный приходом долгожданного гостя. Взгляд пристальный, испытующий. И еще что-то чудилось за старательной любезностью циркового магната: тревожное любопытство, едва ли не страх. С чего бы?

Гадать было глупо и незачем. Борун сразу приступил к делу, без лишних слов обрисовал свое предложение. Циркач слушал вдумчиво. Лицо его, с которого деловой интерес быстро смыл остатки деланой приветливости, являло занятный контраст с живописным, не без вульгарности, нарядом. Выслушал, свел кончики пальцев. Кивнул:

– Дельно.

– Ваш ответ?

– Договоримся. Сейчас не это... Сейчас... – И замялся, занервничал. У Боруна отчего-то вспотели ладони и глухо ухнуло сердце. – С вами, господин Борун, желает побеседовать одна персона...

Ловушка? Что еще за... Борун рванулся было из глубокого, чересчур удобного кресла – и тут же осел обратно под взглядом пары неподвижных глаз. Желтых, горящих ледяным огнем. Крохотное существо, отчасти смахивающее на неопрятного, потрепанного жизнью нетопыря с мордой мелкого хищника, неотрывно рассматривало его от дальней двери. Росту в нем было чуть выше колена, но в позе, странное дело, дышало подлинное, без изъяна, величие, отчего казалось, что зверушка взирает на тебя сверху вниз, и хотелось вытянуться в струнку. Борун скосил глаза на Крома. Тот и стоял в струнку, почтительно трепеща. Крылатый крысеныш не пошевелился, лишь едва уловимо повел глазами, а Кром уже засеменил вон из залы, мелко кланяясь.

Коммерсант проводил его беспомощным взглядом и остался один на один с существом. Их разделяло пространство обширной залы, да еще нечто неизмеримо большее, чему Борун не знал названия. Тварь быстро, неприятно облизнула узкие губы заостренным языком.

– Ну здравствуй, внучок.

Глава 10

Все дальше на север

Макара разбудили тишина, прохлада и острый запах сырой рыбы. Рыбина – здоровенная, вся в радужно переливающейся слизи – оказалась первым, что он увидел, приоткрыв глаза. Она билась прямо у него перед носом, яростно глядя в неведомый рыбий рай алым глазом. Щеке было мокро и колко. Он валялся на берегу, у самой кромки воды, ласково вылизывающей кроссовки. Буруны, уже нестрашные, вздымались над близкими рифами. Дальше распахивался чистый простор моря.

Макар сел, стряхнул со щеки приставший песок. В голове шумело от голода, от острого запаха морской воды и ветра. Вполне очнувшись, он заозирался и, не успев встревожиться, сразу увидел Алёну. Она свернулась клубочком чуть поодаль, не на влажном, как он, а на совершенно сухом песке, уютно подложив под щеку ладошку, и спала. Лицо у нее разгладилось, словно привычная саркастическая усмешка сползла, как старая кожа. Милая, славная девушка, уснувшая на берегу. Макар любовался, смакуя последние мгновения спокойной жизни. Сейчас ведь проснется, скандалистка, нахмурится, вздернет бровь, и прости-прощай пасторальная сестрица Алёнушка!

Над головой зашумело, засвистело, захлопало. Крылатый черт рухнул с неба и ликующе заплясал перед Макаром, потрясая свежепойманной рыбой.

– Ч-черт, тише ты! – шикнул Макар.

Зверь застыл, втянул в плечи косматую башку, поджал чуткие уши. Оба с опаской покосились на прекрасную госпожу. Та вздохнула, нахмурилась, не открывая глаз. Макар с чертом переглянулись – и хитрая тварь, зажав добычу в пасти, раскинула крылья, в два огромных прыжка взлетела и была такова. Макар завистливо проследил, как мускулистый трусишка ныряет в плотную зелень недальнего леса.

– Где?.. Что?.. Кто здесь?

Алёна села. Взгляд ее уперся в Макара и стал осмысленным, однако не прояснился, а вроде бы, наоборот, потемнел от недовольства.

– А, это ты, умник? Боже, слона бы съела!

Мстительно улыбнувшись, Макар подпихнул к ней рыбину. Та уставила на капризулю уже не алый, а мутно-багровый глаз, в последний раз трепыхнулась и затихла.

– Наслаждайся!

Алёна взвизгнула:

– Где ты взял это... эту гадость? Убери сейчас же!

– Поймал, ваше высочество! Еще затемно подскочил – и давай нырять, чтоб только вас завтраком накормить!

Девушка вскинула на него невыразимо светлый, восхищенный взор.

– Пра... правда?

– Нет, – потупился Макар. – Чертяка приволок. Позаботился.

Он различил силуэт, порхающий над кронами деревьев. Заливисто, как учила в детстве первая любовь – пионервожатая, свистнул, призывно замахал. Зверь поворотил к пляжу. Неуверенно приблизился и закружил над ними, не решаясь приземлиться. Из пасти виднелась рыбья голова, руки были заняты – прижимали к груди здоровенный пук наломанных веток.

– Молодец, умница, хорошая зверушка, – умильно запела Алёна, будто привечая щенка.

Черт рухнул на песок, счастливо урча сквозь недоеденную рыбину. Высыпал им под ноги хворост. Подождал. Он давно усвоил, что люди не питают пристрастия к сыроедению, и как добросовестное существо порадел о новых хозяевах. Те, однако, стояли, улыбались, лопотали что-то – и ничего не делали. Странные какие-то. Править толком не умеют. Ничего не умеют! Зверь поглядел на Алёну, на Макара, на свое подношение, по-прежнему скучающее на песке, и целая радуга эмоций промелькнула на его эластичной физиономии. Ему явно было непонятно и обидно их равнодушие к его усилиям. Впрочем, здоровые инстинкты скоро взяли верх над переживаниями. Чудище уселось на песок, скрестив ноги, и смачно зачавкало.

– Эх, а есть-то хочется, – обронила Алёна, наблюдая за ним со смесью зависти и отвращения.

– Говорят, морскую рыбу даже сырой жрать можно, – подал голос Макар. – В ней паразиты не водятся.

– Вот сам и жри! Мало мне одного дикого зверя в хозяйстве... Вот если бы кто-нибудь – ну хоть кто-то, мало-мальски похожий на мужчину! – придумал, как огонь развести...

– А ты добытчика нашего попроси, – ухмыльнулся Макар, медленно наливаясь торжеством. Близился его звездный час! – Чем не мужчина? Здоровый, накачанный, в волосах с макушки до пяток, а уж воняет! – Он сунул руку в карман, пошарил там. – Ладно, у всякого свой вкус. Но если бы кто-нибудь, отдаленно напоминающий женщину, соизволил выпотрошить наш будущий завтрак...

И неторопливо извлек зажигалку. Алёна ойкнула.

– Ну что стоишь? – прикрикнул торжествующий мужчина. – Костер давай складывай!

Алёна метнулась к хворосту, присела на корточки и довольно быстро сложила нечто, слегка напоминающее пирамидку. Макар критически оглядел результат.

– Ладно, сгодится. Где-то ведь у меня и складничок завалялся... На, трудись. А я пока костерок запалю.

Нет, какая все-таки первостатейная штука цивилизация. Грошовый кусок пластмассы с каплей сжиженного газа запросто перешибает два метра литых мышц и собачьей преданности. Победа интеллекта над грубой физической силой. Он эффектно перебросил зажигалку, крутанул колесико...

И ничего! Треклятая штуковина и не думала давать пламя. То ли безнадежно промокла, то ли еще что. Едва живой от унижения, Макар щелкал и щелкал колесиком, пока Алёна с невыразимым пренебрежением не всучила ему нож вместе с паскудной рыбиной.

– Знаешь что, мужчина, почисти сам.

– А ты? – спросил полураздавленный Макар.

– А я...

Она подобрала валяющийся у самой воды рюкзак, с трудом распустила набухшие завязки и вытащила приснопамятный фен. Встряхнула хорошенько, отчего из воздухозаборной решетки вытекли струйки морской воды. Направила на кучу веток.

– Зря стараешься, – буркнул Макар. – Он же мокрый!

В тот же миг из фена ударила струя огня, охватила ветки, растеклась по ним алыми ручейками. Макар подошел, поцокал языком:

– Красиво! – и сунул руку в огонь. – Отличная иллюзия! Как тогда, на базаре. Жаль только, пожарить ничего нельзя.

Вместо ответа Алёна перещелкнула какой-то рычажок на корпусе прибора и повторила попытку. Макар едва успел отскочить. Пирамида из хвороста занялась мгновенно, будто бензином политая. Во все стороны с треском брызнули искры. Перепуганный крылатый черт с визгом откатился к кромке прибоя и припал к песку, прядая ушами и взирая на повелительницу снизу вверх с суеверным ужасом. Макар испытывал схожие чувства, хотя выражал их куда сдержаннее.

– Это чего... Как это...

– Перевела в режим горячей сушки, – снисходительно обронила Алёна. – Ну и где рыба?

Посрамленный Макар, в очередной раз подумав, что его избранница – довольно-таки скандальная девица, покорно принялся препарировать улов.

Наевшись жареной рыбы и каких-то неведомых, удивительно сочных плодов, натасканных верным животным из лесу, они готовы были тронуться в путь. Но куда? Мнения разделились. Алёна настаивала на возвращении в столицу с последующим немедленным бегством в родной мир. Макар предлагал подчиниться року и пуститься в дальнейшее странствие. Судьба недаром выбрала для них именно это направление, и уж куда-нибудь, да приведет! Подельница ужасалась, взмахивала руками и требовала, пока не поздно, побороть в себе гнилой фатализм. Сама мысль о том, чтобы идти куда глаза глядят, без предварительного плана и разумной цели, ввергала ее в шок. Да на таких условиях она и с места не сдвинется!

– Ну как ты собираешься возвращаться? – урезонивал Макар. – Ты же видишь, отсюда до столицы – море, понимаешь ты, мо-ре!

– А может, озеро! Просто большое очень и с соленой водой.

– Может. Только такое озеро называется морем. И как ты его собираешься переплывать?

– Ну... уломаем как-нибудь черта.

Оба посмотрели на ездовое животное. Оно давно насытилось, порыгало и повычесывало колтуны из шерсти в свое удовольствие и теперь деловито поправляло упряжь, то и дело в нетерпении оглядываясь на ездоков. Временами оно устремляло взор вдаль, на север, к скрытому полосой леса горизонту, и коровьи глаза затуманивались печалью. Словом, было совершенно ясно, что упрямая скотина вострит лыжи в противоположном от столицы направлении и «уломать» ее, учитывая их полную безграмотность в деле дрессировки летающих чертей, нет ни малейшего шанса.

– И все равно! – упрямо мотнула головой Алёна.

– Слушай, такой шанс, а? Что ты занудная такая! Неужели тебя не тянет окунуться в неизведанное?

– Не-а. Совершенно не тянет. Ты думаешь, мир – это такая большая игровая комната, да? А там, между прочим, несертифицированные игрушки тоже попадаются. И даже совсем не игрушки.

– А ты думаешь, мир – это такой большой ящик с ячейками, да? – вскипел Макар. – Вроде каталога? Нужное направо, ненужное налево, а неизвестное поглубже, на самое дно, а то, не дай бог, что-нибудь незапланированное произойдет!

Черт тем временем уже впрягся в оглобли и нетерпеливо ухнул. Спорщики в раздражении оглянулись. Алёна первой заметила нечто новое – темное пятнышко далеко в море, которое еще недавно было совершенно пустынным.

– Макар?..

Он всмотрелся тоже. Пятнышко росло, двигалось, приближалось к берегу, к ним. Макара охватила безотчетная тревога. Алёна же запрыгала, замахала руками, вне себя от счастья:

– Корабль! Макар, мы спасены, это корабль!

– Чего ты орешь? Спасены... Мы же не на необитаемом острове!

– Откуда ты знаешь? Может, как раз на нем.

– Но про этот корабль ты уж точно ничего не знаешь! Там может плыть кто угодно.

Но Алёну было трудно сбить с толку.

– Слушай, вечный ребенок, не ты ли минуту назад распинался насчет прелести неизведанного? – выпалила она. – Ты просто злишься, что выходит по-моему. Вот он, корабль, как по заказу! Деньги у нас есть, договоримся как-нибудь.

Тревожный писк, который Макар улавливал внутренним слухом, будто сигнализация какая сработала, нарастал. В горячке спора он было отвлекся от наблюдения за кораблем, теперь же, обернувшись к морю, вздрогнул. За считаные мгновения корабль неимоверно, нереально приблизился. Уже можно было различить его обводы, агрессивно уставленный прямо на них форштевень и один громадный парус, туго набитый ветром.

– Ветер!

– Что? – растерялась Алёна. – Какой ветер? Нет же никакого ветра.

– Вот именно. Полный штиль. Как же тогда плывет корабль?

Наконец дошло и до Алёны. Она во все глаза уставилась на фантастический корабль и застыла, словно зачарованная. Прирученный ветер гнал судно к берегу по гладкой, будто маслом смазанной воде, гнал с такой бешеной скоростью, что под килем вскипали и разлетались в стороны мощные буруны.

– Надо уходить.

– Как он может плыть так быстро?

– Алёна, уходим!

– А, Макар? Разве парусники так могут?

– Алёна!

Он схватил ее за руку и поволок к летающей карете. Она шла, будто сомнамбула, спотыкаясь, увязая в песке, неотрывно глядя назад, на колдовской корабль. Макар на ходу подхватил рюкзак, доволок девушку до кареты и силой впихнул внутрь.

– Полетели!

Никакого движения. С риском застрять Макар просунул голову в крохотное оконце и рявкнул:

– Вперед! Давай, скотина, ну же!

Черт оглянулся. Вид у него был обескураженный, даже обиженный. Он явно хотел взлететь, но почему-то не взлетал. Макар спиной чувствовал, как близко, близко подошел к берегу проклятый корабль. От бессилия он саданул кулаком по плетеной стенке кареты, и хрупкое сооружение заходило ходуном.

– Лети! Лети! Лети!

На третьем ударе зверь распахнул крылья, мощно оттолкнулся от песка и взмыл, увлекая за собой кибитку. Макар оглянулся.

Дверь, пострадавшая в перелете через море, отвалилась окончательно, и в дверном проеме, будто в изысканной раме, представала картина из наркотического сна художника-мариниста: над рифами, над валом из воды и пены величаво подымается громадный парус.

Глава 11

Предыстория: блистательный путь к заоблачным вершинам

Внучок не внучок – но отдаленным предком Боруна опасный зверек таки был. Насколько отдаленным? Этого Борун, у которого от первых же шелестящих фраз, от взгляда змеиных глаз сделалось головокружение и ладонная потливость, счел за благо не уточнять. Глаза пращура – звериные, не человечьи – взирали на него с холодной благосклонностью из такой неизмеримой дали времен, когда и людей-то никаких не было и быть не могло. Так могла смотреть лишь древняя, страшно древняя, древнее самого времени, тварь – смотреть на легкую, жирную добычу из потаенной расщелины в скалах новорожденного мира. Борун старался не встречаться с существом взглядом, но все равно без конца смаргивал, слезы умеряли жжение под веками. Потому, наверное, и не сразу понял, что было самым странным в глазах обретенного родственника.

У него не было век. Совсем. Но Борун никак не мог сосредоточиться на наблюдении. Собственно, он вообще ни на чем не мог сосредоточиться, кроме дела, о котором повел речь «дедушка».

Впрочем, послушать стоило. Емко и сухо пращур обрисовал замысел такого масштаба, что собственные гениальные придумки показались «внуку» возней в песочнице. Речь шла, ни много ни мало, о том, как захватить власть – верховную власть в стране. Точнее, подобрать ее, валяющуюся в небрежении после безвременной кончины короля.

– Почему? – только и смог выговорить Борун.

Голос был сиплый, жалкий. Во рту пересохло, и Борун быстро, словно украдкой, облизал губы – точь-в-точь как его собеседник.

Тот сразу понял, что имеется в виду.

– Почему ты?

Помедлил, со значением оглядел потомка. Буравящий взгляд помягчел, подернулся дымкой благожелательности – засевшая в древней расщелине тварь всесторонне изучила добычу и сочла ее очень и очень недурной.

– Ты верно понял, мальчик. У меня есть еще отпрыски. Но они – не ты. Тебя я выделил сразу. Изучал, приглядывался. Ты не обманул моих ожиданий. Ты особенный, Борун. Единственный.

Борун блаженствовал. Он и сам знал, что особенный, единственный, но слова, произнесенные обволакивающим, вползающим в самую душу голосом, словно обретали новое качество – качество не мечты или веры, а самой настоящей полновесной реальности. Становились гимном осуществленному. Гимном ему, победителю. И Борун купался в этом голосе, в волнах счастья, самого чистого, самого подлинного в мире счастья – счастья утоленной гордыни.

– Так ты согласен?

Борун не мог отвечать, он задыхался, сердце разрывалось от невыразимой благодарности и любви. Властная сила чувства рванула его из кресла, он бухнулся на колени, потянулся к благодетелю. Тот чуть подался вперед, глаза его оказались вровень с глазами человека, совсем близко. Два провала во времени, два бездонных колодца, полных ядовитого тумана и яростных сполохов. Сердце Боруна остановилось на миг. Само время остановилось.

И снова пошло.

– Вот и умница, – ласково выдохнула сытая тварь.

Дрогнули, поползли в стороны, раздвинулись губы. Близко, возле самого лица Боруна замерцали слюной два ряда одинаковых, острых и длинных, как шилья, зубов. Улыбка стала шире, и длинный язык, выскользнув из пасти, неуловимо быстрым движением кончика облизал сухую пленочку на глазах. Сначала на правом. Потом на левом.

Разом все завертелось. План у дедули был уже готов. Оставались детали. И вот тут внучок – когда улеглось головокружение, вызванное размахом прожекта, – не ударил в грязь лицом. Ведь что, в сущности, требовалось? Завлечь людей, влюбить в себя, сделать их своими. Купить с потрохами. Это он умел. Только теперь, в величественной тени крохотули деда, он начал понимать, что всю предыдущую жизнь тратил талант зазря. Разменивался по мелочам. Нечто – непостижимое, далекое, совершенно чужое нечто, которое Борун скоро обучился именовать дедушкой, лучше его самого постигло собственную его душу. Порой казалось, что Борунова душа целиком, сколько ее ни есть, умещается у древнего хищника на ладошке. Сожмутся цепкие пальцы, стиснутся в кулачок, и... И вся эта голая, беззащитная душа состояла из одного-единственного желания – подлинного желания Боруна. Чтобы все его любили.

Такая любовь была ему обещана. Он будет купаться в ней, она вознесет его на самую вершину, дальше которой – лишь светила, не подвластные ничему, кроме закона времени и установлений божеств-демиургов. Даже маги, высшие маги Совета Двенадцати и Тринадцатого, склонятся перед ним. Что есть их сила – ни за что, даром, от рождения доставшаяся сила повелевать вещами и стихиями – в сравнении с силой истовой любви! Борун начал уже постигать природу этой высшей силы, все более понимая, что сам он ее лишен. Но это к лучшему. Это защищало его надежней самого страшного охранительного заклятия. Владеть чужими сердцами, не рискуя собственным. Это ли не подлинная власть!

Власть. Она была совсем рядом. Ждала. Давно ждала, с того самого дня, как разбился чудик король. Просто об этом никто не знал. Иногда Борун вспоминал о магах, напыщенных умниках, оказавшихся ничтожными невежами, и едва мог обуздать смех, неуместный в устах будущего правителя. Он полюбил стоять у трехстворчатого окна в верхнем этаже своего особняка, роскошного окна, затянутого цельными стенками плавательного пузыря морского змея, и взирать на хлопотливый центр огромного города, на замысловатые конструкции королевского замка, сквозившие сквозь кроны реликтовых деревьев. Все это скоро достанется ему, сыну провинциального винодела. Мальчику-калеке, который ничего не умел. И он выпрямлялся, подтягивал обозначившееся пузцо, оглядывая свое отражение в празднично бликующем окне.

Откуда дед знал о законе Избрания? (Так он назывался, этот многообещающий закон.) Почему помнил то, о чем давно забыли поколения государственных магов и придворных мудрецов? Порой Боруна потрагивало за селезенку беспокойное желание разгадать эту загадку. Но редко. Он был слишком занят, чтобы предаваться бесплодным умствованиям. Главное, был такой закон, всеми забытый, но никем не отмененный: по пресечении королевской фамилии суверена следует избрать всенародным голосованием, предложить же себя голосующим вправе любой, было бы желание. У Боруна желание было. До раздумий ли ему стало! Он и не подозревал, сколько энергии и предприимчивости требует борьба за трон. И без ложной скромности мог сказать, что превзошел самое себя. Дед ограничился ролью вдохновителя, деляга Кром взял на себя исполнение, но все меры по продвижению в народе своей персоны разработал сам Борун. И идея привлечь к делу голых танцовщиц из собственных таверн была, при всей своей эффективности, лишь самой очевидной и примитивной из них. Наскоро срифмованные славословия в адрес Боруна стали гвоздем полуночной программы во всех его питейных заведениях. На зажигательный мотивчик бесстыдницы делились с пьющей братией своими пылкими чувствами к «господину Боруну, всеми любимому» и что-то там, тра-та-та, «судьбою хранимому». Суть же номера заключалась в высоком выбрасывании ног, на которых выше колен ничего уже не было, но, чтобы эту самую суть увидеть, от зрителей требовалось подпевать. Чем громче, тем лучше. Самому голосистому – призовая бутылка! Очень скоро слова нового гимна столицы знали все.

Бескрылый торгаш вроде Крома этим бы и ограничился. В самом деле, правом свершить Избрание обладали лишь взрослые мужчины, а что может быть лучшей приманкой для таких избирателей, чем дармовая выпивка и задранные юбки потаскух? Но Борун глядел дальше. У мужчин дети и жены, и последних ничуть не радовали Боруновы нововведения. А злить их ни в коем случае не следовало. Только кажется, будто баба лишена права голоса. Это она голосовать не может, а вот дома, в обеденном зале да в спальне, очень даже при голосе – иных, почитай, через улицу слышно. И не все ведь дуры. Те, что поумней, не станут за супругом со скалкой гоняться, а мирно-любезно подкатятся ему под бочок, с лаской, с умильным словцом. Мужик – особенно из питейных завсегдатаев – скотина слабая, податливая. Кто под хвостом чешет, за тем и идет.

Атаку на женщин повел по всем правилам войны, через самую уязвимую позицию – детей. Для этого пришлось создать, ни много ни мало, новую отрасль – массовое изготовление детских игрушек. Открыть мастерские, сманить умельцев, вытравить из них вековую привычку к штучной работе. Денег на это ушло – прорва! Но Борун не жалел о деньгах. Давно схороненная младенческая его обида на детей и недоступный мир их волшебных игр, обида одинокого барчука, запертого в зале с мертвым дорогим хламом, вдруг вызрела и лопнула, будто застарелый гнойник. Он заваливал нынешних детей одинаковыми роскошными игрушками – и мстил тем, давнишним, голопятым свидетелям его бессилия и позора. Это их отпрыски теперь забывали слова извечных детских заклинаний, брезгливо отворачивались от светлячков и жалких бумажных бабочек. Боруновы куклы не умели играть с детьми. Они могли лишь совершать строго определенные действия, произносить тщательно отобранные фразы. У них были одинаковые лица, движения, голоса. Главным в этом пантеоне деревянных божков был «Борун-король» – самая большая и роскошная кукла с лицом, отдаленно напоминающим его собственное, но куда более благородным и значительным. Настоящим королевским лицом. И чем далее Борун смотрел на черты куклы-двойника, тем больше видел в них сходства с собственной персоной. Так и должно было быть. Все эти дети – осчастливленные обкраденные дети, – играя в него, любили своего «Боруна-короля», и мощь их бескорыстной любви гнула реальность, скручивала ее в бивень единорога, перекраивала по лекалу, отформованному Боруновой мечтой. Он действительно становился королем, переплавлялся в благородного наследника древнего трона. Он просто не был еще коронован.

И тайком потребовал у Крома изготовить для него копию королевского венца, чтобы, запершись в гардеробной среди бесценных, от пола до потолка, пластин отполированного зеркального камня, привыкать к новому себе.

А книги! Детские книги, которые он дарил! О, эти роскошные тома, одинаковые, будто отпечатки одной ладони! В столице шептались, что Борун истратил на них целое состояние. Нет, конечно. Он был слишком умен, чтобы делать себе в убыток то, что не требовало подобной самоотверженности. Это у прежних, у простаков, каждая буковка в книге сказок выписывалась тоненькой, в волосок, кисточкой, после чего еще долго кропотливо обводилась силой заклинания, наполнялась ею, прежде чем задышать, отлепиться от листа и занять свое место в живой говорящей строке, готовой заструиться со страницы на страницу красочной лентой. Потому и не случалось среди книг двух одинаковых, как не под силу человеку с точностью повторить одну и ту же сказку. Разными выходили они, рождаясь всякий раз заново. Разные песни пели на их страницах принцессы, согласно нраву своему и настроению, а иные особо впечатлительные маленькие читатели никогда не знали даже и того, чем сегодня кончится любимая сказка. Собственно, у волшебных книг и не было готового конца. По-всякому могло обернуться, если очень захотеть.

Одним словом, нелепица. Дорого, сложно, бессмысленно. Борун недоумевал, почему целые поколения прошли мимо этого дорогостоящего анахронизма, не заметив таящихся в нем возможностей. Он отлично помнил зачарованные, полные ужаса и восторга глаза детей, прикованные к книжным страницам. Для ребенка, с которым говорит книга, не существует в этот миг ничего в реальном мире – он весь там, в ней, в ее тихом, вкрадчивом голосе. Надо лишь, чтобы голос журчал и нашептывал именно то, что нужно Боруну. И никакой самодеятельности! Он нанял опустившегося, но не вконец еще пропившего талант поэта. Вышло недорого, простак никогда не сознавал своей истинной цены. И, еженощно напиваясь, скоро состряпал целую эпопею о Боруне, его подвигах, приключениях и благородных предках. Закон Избрания поминался там немногим реже его имени, да так, чтобы любой, даже самый недалекий, ребенок уяснил себе его суть и мог связно пересказать мамаше. Состряпал – и почему-то повесился на раме слепого оконца, под которым и написал последнее свое сочинение – лучшее, в глазах Боруна. Разумеется, никаких блужданий сюжета и вольностей с концовками не предусматривалось, о чем был строжайшим образом предупрежден ловкий молодой колдун, сменивший дурня-поэта.

Этот хандрой не страдал и цену за свои услуги потребовал самую что ни на есть настоящую. Но и дело свое знал, ничего не скажешь. Заклятие Остановки, наложенное на текст первого экземпляра, убило новорожденную книгу. Теперь в ней нельзя было изменить ни слова, ни буковки – только живое способно меняться. Голос у книги, правда, получился странноватый – будто крохотные шестеренки проворачивались в горле, собранном из кожи и деревянных трубок. Зато произносил он всякий раз одно и то же, даже интонации воспроизводя с удивительной точностью. Теперь книгу можно было сделать шаблоном, как любую другую вещь. С этого шаблона способный юноша ежедневно оттискивал на бумажных, в нежном кожаном переплете, заготовках еще по паре книг, а в особо удачные дни и больше. Борун, правда, пока не решил, как поступить с парнишкой потом, когда тот наделает достаточно книг. Ну не нравился ему острый блеск в глазах юнца. Впрочем, с этой мелочью можно было разобраться позже, уже заняв причитающийся престол. Пока же он исправно платил, денно и нощно сторожил продажного мага, а изготовленные книги раздаривал детям. В иных лачугах эти упоительно роскошные тома были самой прекрасной (и приятно пахнущей) вещью, единственной настоящей ценностью. И маленькие оборванцы надолго замирали над свежими страницами прямо на грязном полу, уступив одинокий табурет волшебному подарку. А потом взахлеб пересказывали сказки согнувшимся над корытами, копающимся в огороде вечно хмурым матерям, и те беззвучно повторяли незнакомое имя главного героя, будто пробуя на вкус.

И оно им нравилось. Они уже начинали его любить. Борун смотрел на свой город из покоя в верхнем этаже и за каждым окном, каждой входной дверью угадывал эту любовь, этот почтительный благодарный трепет. Из окна была видна часть пути к дворцовому комплексу. Как раз к западным воротам, за которыми располагались здания Большой королевской канцелярии и Зала официальных приемов. Для Боруна это совпадение было исполнено особого значения. Именно с западного входа он, соискатель, вступит в королевскую резиденцию! Все эти тонкости, основательно подзабытые за века, разъяснил ему всезнающий дед. Наследники крови – иное дело. Следуя на церемонию коронации, они торжественно въезжали в резиденцию с востока, и платформа, влекомая тройкой снежно-белых горных демонов, почти сразу оказывалась у подножия трехчастной лестницы Зала коронаций. Несомненное удобство, если учесть зубодробительную тряскость роскошной колымаги и злобный нрав упряжных дикарей (а пуще того – неистребимое зловоние их подхвостных желез). То-то, верно, несладко приходилось после такой поездки наследнику, одиноко ковыляющему по центральному лестничному маршу с процессией верховных магов по правую руку и депутацией виднейших сановников – по левую!

Когда Борун узнал, что ему как избранному по закону подобная честь не грозит, он едва не застонал от жуткого, ребяческого разочарования. Но здравый смысл привычно возобладал. Скоро он уже находил церемониал коронации избранного – лаконичный, деловитый, никакой тебе варварской пышности! – исполненным подлинного величия. Не будет необъятной мантии, не будет хора людей и птиц, не будет ритуала подношения плодов восьми стран света. Он пройдет под сенью западных ворот, минует чиновничьи службы, окажется на задах коронационного павильона, и двое стражей растворят перед ним скромную дверцу, простоявшую запертой несколько столетий. Через нее он и проникнет в Зал коронаций, полный магов и сановников, – как незваный гость, как мелкий воришка... Нет, вовсе нет! Он войдет как триумфатор. Один, без свиты, человек, сумевший в одиночку одолеть непреложный, казалось бы, порядок бытия. Тот, ради которого отверзаются запертые навечно двери.

А если порой и накатывала досада, стоило лишь подумать об отбитых задах принцев крови – и хандру как рукой снимало!

Глава 12

Ложка дегтя

Подготовив почву, Борун явился на Большой государственный совет, напомнить о законе Избрания и объявить себя претендентом. Выступление свое он помнил плохо. Хотелось бы сказать – совсем не помнил, но нет, память уцепилась за какие-то мелочи, за случайные вроде бы детали. По-настоящему ярко, выпукло запечатлелись почему-то стропила и балки открытой двускатной крыши, полутысячелетние стволы-исполины, золотисто отблескивающие в полутьме на головокружительной высоте. Снизу они казались жирными струнами великанской арфы, перебирать которые могла бы рука одной только судьбы. Борун, уж на что не поэтического склада натура, и тот почувствовал, как холодок бежит по спине, от воротника до поясницы и обратно. Возможно, это как раз судьба разыгрывалась, разминала пальцы. Пальцы у нее были ледяные, и как-то слабо верилось, что балки-струны могут отозваться на их прикосновение гимном славословий.

Все прочее тонуло в неопределенности. Туго налитые шары ярко-белого магического света, казалось Боруну, едва рассеивали полумрак огромного зала. Смутно маячили в светящемся тумане одинаковые столпообразные фигуры Двенадцати и Тринадцатого, подавляя величием. Советники, министры, сановники больше походили на людей, но и они казались выходцами из какого-то иного, безусловно, высшего мира. Скупостью жестов, властностью интонаций, врожденной уверенностью в своем праве повелевать они так же отличались от богачей Борунова круга, как их простые безукоризненные облачения – от роскошного платья этих последних. Он оценил настоятельный совет деда: поумерить гордыню и одеться скромнее. В этой компании кичливый нувориш был бы просто смешон.

Введенный в зал совета двумя гигантами стражами, будто конвоем, Борун проследовал на место оратора, пред очи Высших. Они сидели неподвижно – не люди, а символы высшей власти. Тяжело, осязаемо капало время, пока он, суетясь, сражался с непокорными застежками туфель. Нобили невозмутимо ждали, когда он разуется и встанет босыми ступнями на белоснежный песок в знак чистоты своих помыслов и праведности речей. И все это – терпеливая снисходительность, собственная приниженная поза, затемненные трибуны, возносящие над ним членов Совета, – казалось, нарочно было придумано, чтобы унизить и смутить его. Песок впился в кожу тысячами злых иголочек, стоять на нем было мучительно. Борун едва сдерживался, чтобы не переминаться, не почесывать о лодыжки зудящие стопы. Неудивительно, что голос его, когда он сумел заговорить, прозвучал жалко и просительно. Кто угодно растерял бы величие в подобных обстоятельствах!

Главное, однако, было не в голосе или фигуре Боруна, а в словах, которые он произносил. Только это имело значение. И Борун сумел сказать все правильно. Не зря дед заставил его задолбить нужные слова наизусть, не зря он сам раз за разом повторял их на разные лады перед зеркальными стенами. Он не сбился, не запутался.

Они услышали его срывающийся голос.

И услышанное их потрясло. В зале повисла невыносимая, мешающая вдохнуть тишина. И одна из фигур-статуй – прямо напротив Боруна, отчего он все время смотрел на нее, не различая ничего, кроме темного силуэта и бледного пятна на месте лица, – без сил стянула с головы глубокий капюшон мантии. Из-под черной материи полыхнули, будто языки пламени, вырвавшиеся на волю рыжие локоны. Борун увидел женское лицо, молодое и прекрасное. Юная женщина-маг смотрела на него с гневом и ужасом. Соседняя фигура шевельнулась, протянула было руку к женщине в жесте ободрения и поддержки – но рука упала, словно ее обладатель разом лишился и сил, и воли. До Боруна дошло, что он победил.

Дальнейшее казалось необязательным. Боруна сопроводили к неудобному деревянному стулу, отдельно стоящему у подножия возвышения. (Снова возня с обувью и собственное сопение в мертвящей тишине.) Призвали из числа собравшихся верховного хранителя законов – тучного, осанистого вельможу, из-за чего лишь сильнее бросались в глаза его растерянность и беспомощность. Окончание его речи потонуло в шуме и выкриках. Слишком многие не совладали с собой, не сумели сохранить маску церемонной невозмутимости. Несколько голосов зазвучали разом, силясь перекричать друг друга. Борун не слушал. Квадрат песка, где он только что стоял, притянул к себе его взгляд. На мерцающей поверхности остались следы его ног – маленькие, одинокие. Они мелели, плавились, текли и мало-помалу исчезли, затопленные песчинками, поднимающимися, казалось, из недр земли, из ее чистого и холодного ядра, где нет ни людей, ни страстей человеческих. Жалобно, просяще екнуло сердце.

Тогда на песок ступил некто, словно высеченный из цельного куска темного камня. Из каменных складок показалась рука. Худая рука, слабым старческим движением сронившая на плечи капюшон. Борун увидел старика с отрешенным лицом и взглядом, затуманенным печалью, на которого, хотя тот и спустился с возвышения, по-прежнему принужден был смотреть снизу вверх со своего жесткого стула-насеста. Борода, негустая и не особенно ухоженная, по старинке отпущена едва не до пояса, легкие, выбеленные сединой пряди лежат по узким плечам. Ничто в старике не поражало величием и не дышало силой. В нем было достоинство, одно только спокойное, возвышенное достоинство, которого не истребить никакой властью, никакими потерями, которое и в смерть уходит, не расплескав ни капли своей драгоценной сущности. Борун сразу понял, что это Тринадцатый, главное лицо в Совете. Маг был растерян и даже не пытался это скрыть. Видно, не умел и вовсе не знал, что это за штука такая – казаться лучше, чем ты есть. Просто привычка властвовать над своими чувствами была частью его самого, оттого-то удрученность и страх не столько виднелись, сколько угадывались в нем. Да еще эта несмываемая, как родимое пятно, печать достоинства... Борун, вспоминая потом о Тринадцатом, находил его просто жалким. Но это потом, а тогда, на Совете, – от духоты ли, от волнения, а может, из-за потустороннего свечения или других магических ухищрений – ощутил невольный трепет, сладостную дрожь преклонения низшего перед безусловно высшим. И возненавидел за это старого мага – безоговорочно и навсегда. Даже начал сомневаться, разумно ли сохранять Совет Двенадцати и Тринадцатого и прочие пережитки, как прежде планировал...

Тринадцатый стоял на колючем песке неподвижно и прямо, как статуя неотвратимости. Черная мантия крупными складками ложилась на белоснежное поле, над которым рождалось сияние. Оно разгоралось, росло, поднимаясь вверх вокруг черной фигуры, преображая ее, – черный камень обращался темным светом. Взгляд его, устремленный вверх, к рядам нобилей, был незряч, как отражение в колодце. На Боруна он не смотрел вовсе. И это тоже следовало записать проклятому магу на счет.

Тринадцатый заговорил. Негромко, без аффектации. Словно бы с усталостью, будто давно предчувствовал и ждал то, что происходило сейчас, и, надеясь избежать неизбежного, теперь встречал его стоически. Он говорил, что спорить не о чем, что закон Избрания, будь он хоть трижды забыт, никто не отменял, а стране действительно нужен король.

– Именно, король! – раздался чей-то презрительный возглас с верхотуры. – А не какой-то...

Тринадцатый, прерванный на полуслове, чуть приподнял бровь и с грустным удивлением оглядел трибуны. Сразу стало очень тихо. Старик едва заметно улыбнулся.

– Этот господин имеет право участвовать в Избрании. И не только избирать, но и предложить себя. Так гласит закон. И если он достаточно смел...

Короткое пожатие плеч. Шепот, шорох, общий вздох, как осенний ветер, пронесся по рядам над головой Боруна. Скользнул за ворот, вздыбил волоски над выбритой по столичной моде шеей. Или это опять судьба равнодушно, от скуки, трогала его ледяным пальчиком?

– Итак, Притязающий объявлен. Господин главный хранитель законов, прошу вас...

Откуда-то из-за правого уха Боруна тотчас полилось нараспев:

– Три смены дня и ночи отводится прочим, желающим заявить о своих притязаниях. Еще десять и четыре – на сбор голосов. Чиновники ведомства Хранения законов и присяжные маги по всей стране обязуются обеспечить оглашение соответствующих указов и имен Притязающих, всемерно содействовать сбору голосов и доставке их в столицу, а также надзирать за полной и безусловной законностью про...

Захрустела переворачиваемая страница. Борун даже не повернул головы в сторону чтеца. Он не мог оторвать взгляда от пронизанной светом фигуры мага, словно парившей над раскаленным добела квадратом.

– ...цедуры, – дочитал законовед. Шумно глотнул воздуха и пояснил совсем другим, неофициальным голосом:

– Все это, конечно, только с завтрашнего утра. Тут ведь, господа, такое дело! Подготовиться надо, подчиненных просветить... – И длинно, тоскливо вздохнул.

– Так что, три дня всего? – вопросил кто-то с верхотуры.

– Сказано же было, господа: три дня и три ночи.

– Вот и выходит три дня!

– Ничего не выходит! – подключились еще голоса.

– Ну что, найдется еще смельчак? – с вызовом выкрикнула женщина.

Для Боруна перепалка звучала как гомон птиц, повздоривших у кормушки. Он сидел. Смотрел. Вникал. Пытался – и никак не мог уловить нечто... Нечто очень важное. По-настоящему важное.

– ...до оглашения воли вершащих Избрание пребывать под сенью Дома правосудия! – Хранитель законов несолидно возвысил голос, силясь перекричать шум.

Но шум тотчас улегся сам. Только высоко, под самыми скатами крыши, протяжно и жалобно прозвенело что-то. Или это звенит у него в ушах? Все взгляды вновь обрушились на Боруна. Он чувствовал эту невыносимую тяжесть спиной и затылком, но не мог стряхнуть оцепенение, обернуться к недругам лицом, как надлежит. Он смотрел на мага. Маг смотрел в никуда. Светился. Лишь почувствовав совсем близко присутствие чужих, равнодушных, огромных тел – запах пота, пыли, дешевой рыхлой ткани, которую с удивительным упорством отряжала на государственные нужды казна, – Борун задышал и зашевелился. Над ним нависали две гигантские фигуры, два людоеда, демона, смутно напоминавшие стражей-привратников. Демоны тупо и терпеливо взирали на него, перетаптываясь, как вилороги в стойле. Побрякивала сбруя. У самой ноги Боруна, прямо у фиолетового щегольского башмака, основательно уперлось в пол древко копья. Они ждали. Демоны ждали его. Борун дернулся, отшатываясь от чудищ, взгляд его вновь метнулся к Тринадцатому. И встретился наконец с глазами мага. Тот весь разом потух, будто свечку задули, сделался обычной стариковской плотью, сединой спутанных волос, заношенной тканью одежды. И песок потух. Но вспыхнули глаза старика – не злым и не радостным, нездешним отсветом.

– Вы должны были знать, – пояснил он самым обыденным тоном. – Соискатель должен быть доступен к моменту оглашения решения. И для награды, если победит, и для наказания в случае проигрыша.

– Какого... наказания? – с трудом выговорил Борун.

– Лицо, заявившее необоснованные Притязания, карается смертью.

Борун неотрывно смотрел на мага и не видел в нем даже тени злорадства. Одну только сосредоточенную печаль. Стражники – конечно, никакие не демоны, а обычные солдаты, хотя и дюжие, – наклонились к нему, норовя подхватить под руки. Последним усилием не воли даже, а одной только бешеной поруганной гордости Борун задавил в себе порыв рваться и визжать. Повелительно вскинул ладони, отстраняя солдафонов. Встал, выпрямился, сколько смог. Протолкнул из горла в желудок шершавый ком. Даже улыбнулся.

– Все это, конечно, только с завтрашнего утра, – с издевкой повторил он слова законника. Раздвинул стражей. Те отошли, покорные едва заметному движению руки Тринадцатого. У выхода бросил, не оборачиваясь, через плечо: – Утром. Вы знаете, где меня найти.

В паланкине, едва слуга задернул плотный занавес, Борун скорчился среди ароматных подушек и то выл, то давился жутким хохотом. Опытные носильщики шли размашистой рысцой, в потемках мелькали и подпрыгивали в щели между шторами огоньки чужих окон, и от этой качки, и мельтешения, и пляски его вывернуло прямо на шапку поспешавшего рядом свитского. Тот даже не повернулся, разве что сбился с шага на мгновение, и Борун, поклявшийся себе во что бы то ни стало выгнать негодяя взашей прямо на рассвете, лишь даром напрягал слезящиеся глаза, силясь разобрать хоть какие-то приметы бедолаги. Не разобрал, решил рассчитать всех, и носильщиков, и кортеж, и остаток пути до дома провел, обессиленный, почти в беспамятстве.

– ...Пустяки? Это ты называешь пустяками? «Лицо, заявившее необоснованные Притязания, карается смертью»... Смертью, понятно тебе? О, небеса и недра!

Борун метался по комнате. Взгляд его слепо блуждал, выхватывая из багровой пелены отдельные приметы реальности. Бездымный магический огонь в очаге, золотые безделушки на столешнице низкого столика, выточенной из цельной пластины прозрачного сланца, кресло с фигурными ножками, опрокинутое им в недавнем приступе бешенства... Знакомые, любовно подобранные вещи, символы его статуса. Привычные, обыденные, убедительно настоящие. Мир, рухнувший для Боруна каких-то полторы ночные стражи назад, оказывается, и не думал рушиться, он даже не пошатнулся. Ровно грел очаг, маслянисто отливало золото, лениво дремали тяжелые складки узорных занавесей и покрывал. Он не был иллюзией, этот комфортный, роскошный, равнодушный мир. Он остался прежним, вовсе не заметив, как с грохотом и проклятиями вывалился из него достойнейший и виднейший гражданин. И оттого Боруну хотелось рвать и топтать эти наглые вещи, посмевшие остаться невозмутимыми, когда он оказался на краю гибели. Он метнулся к столику, повалил его яростным пинком. Роскошные вещицы посыпались с обиженным звоном. Одна, откатившись, остановилась возле блестящего кожаного сапога с фиолетовой отделкой. Новехонького дорогого сапога, слегка забрызганного свежей грязью. Борун медленно поднимал глаза, пока не добрался до лица – знакомого, вульгарно-красивого лица человека, снисходительно взиравшего на него из глубокого кресла.

– Кром, предатель! – взревел Борун, бросаясь к креслу и вцепляясь в подлокотники.

Человек даже бровью не повел, лишь поморщился слегка. Поднес к лицу руку, принялся изучать ноготь мизинца.

– Покуражиться пришел? Верный прихвостень нашего великого стратега! Где он, кстати?

– Ты что это, внучок?

Борун всем телом развернулся на голос. Дед, невесть откуда взявшийся, картинно восседал на краю столешницы, косо воткнувшейся в ковер. Как он там угнездился, бес его знает, – не сидел и не лежал, стлался по самому краешку, будто ящерица по каменному гребню. Вид у него был безмятежный, крылья расслабленно свешивались из-под складок плаща, только когтистая лапка цепко держалась за невидимые неровности на отполированном сланце.

– Бушуешь, вещи разбрасываешь. Никак недоволен чем?

Борун отклеил липкие ладони от подлокотников кресла.

– Ты знал?

– А что это меняет?

– Даже не спрашиваешь, о чем я, – упрекнул Борун, чувствуя, как улетучивается его ярость, уступая место беспомощной, детской горечи.

Существо ободряюще улыбнулось ему:

– Ты не понял, внучок. Этот их закон, заключение под стражу и... и прочее в том же духе – разве это что-то меняет в твоих планах? Ты что, собираешься проиграть королевские выборы?

– Я... Э-э-э, конечно, нет. Просто мне не очень-то... Если...

Борун провалился в выпуклые, поблескивающие влажной слюной глаза. И ослабли тройные узлы, стискивавшие все у него внутри, испарился нутряной, панический страх. Даже звериное чутье на опасность примолкло, свернулось клубочком где-то глубоко в душе. Эти глаза были полны любви – всепоглощающей отеческой любви и гордости за него, особенного, единственного на свете мальчика. Облитый теплым сиянием, Борун преображался на глазах. Сами собой развернулись плечи, величаво выпятился живот, и сладко заныли виски, схваченные королевским обручем, представлявшимся ему так ясно, будто он уже увенчивал голову.

– Ну так никаких больше «если»! – возгласила тварь, столбиком вытягиваясь на остром сколе камня. – Иди, мальчик мой, иди и завоюй этот мир! А сейчас спать. Ты устал, ты пострадал от злых людей, они пугали и мучили тебя. Засни, а завтра явись к ним. Мой наследник, мой победитель, спи, спи...

...Борун ехал через город. Это был прекрасный город, напоминающий столицу, но во сто крат более обширный, роскошный и величественный. Сонмы и сонмы людей переполняли его улицы и площади – население целой страны, двух, трех стран вмещал он, – и все они ликовали. Он проехал под аркой, отлитой из чистейшего света, и главная площадь открылась перед ним. Где-то неизмеримо далеко миражом вставал призрачно-прекрасный дворец. Площадь была пустой и белой. Необъятное пространство такого светозарного, идеального белого цвета, подобного которому не встретить в нашем несовершенном мире. Торжество Боруна на миг омрачилось. Он не знал, как ему пересечь площадь, не нарушив ее идеальности. В то же мгновение он вместе с экипажем и упряжкой взмыл в воздух. Это любовь людей, наводнивших город, чудовищная сила их страсти подхватила его и понесла над площадью. Он всматривался в марево, млеющее над горизонтом. Дворец приближался, и все больше изысканных подробностей вылепливалось из миража.

Ровно на полпути он отчего-то бросил взгляд вниз. Там, в самом центре белоснежной пустоты, темнело крохотное пятнышко. Шевельнулось. Определилось силуэтом. Вдруг проявились детали: узкий кольчатый хребетик, растопыренные лапки в налипших крупинках белого песка, пара выпуклых, глядящих точно в зенит глаз. Непонятно, как можно было различить все эти мелкие подробности с такой большой высоты. У существа не было губ, но оно улыбалось. Небеса и недра! Оно улыбалось, глядя на парящего Боруна, и тот сразу почувствовал себя уязвимым и мягким, словно вынутый из раковинки моллюск. Улыбка стала шире, гостеприимнее, хрупкие челюсти раздвинулись – и пошли разъезжаться, открывая провал пасти. Пасть была цвета тухлятины, она ширилась, росла, вот превысила размеры самого существа, полностью скрыв его, и продолжала увеличиваться. Лопались зеленоватые пузыри на блестящих зубах, крупные волны пробегали по гортани, жадно, нетерпеливо сглатывающей, и прямо под ногами Боруна – а он вдруг очутился в воздухе один, без экипажа, – вскипела, вспенилась слюна под хлестами узкого, как ременная плеть, языка. Пасть, заполонившая уже всю площадь, алчно чавкнула, обдав его луковым смрадом, и...

– Господин, проснитесь! Господин! – Перекошенное лицо слуги было так близко, что Борун почувствовал вонь луковой похлебки из его рта. – Там пришли... за вами пришли.

Он был в своей спальне, раздетый, среди простыней, сбитых в отвратительный, мокрый от пота ком. В просвете между ставнями ветер трепал линялый лоскут раннего утра. Явились ни свет ни заря! Боятся, как бы он не удрал? Так ведь он мог удрать и ночью... Кстати, почему он этого не сделал? Ах да... Потому что он победитель. Да, он победитель, и, если придворная шушера ждала от него страха, слабости, бегства, она крупно просчиталась!

Он спустил ноги с высокого ложа, потребовал воды для умывания и разбавленного вина, чтобы отбить привкус тухлятины, поселившийся во рту, и отдался попечению слуг. Что за пакость ему снилась? И как следует понимать этот сон, начавшийся так правильно, так обнадеживающе, чтобы обернуться мерзостью и бредом? Трясущийся от страха камердинер кольнул его булавкой, и Борун от души врезал старой бестолочи по уху. Да бес с ним, со сном. Сны, видения, пророчества – это для стада, для обычных людей, с рождения зараженных магией, будто дурной болезнью. Он, Борун, уникален. Он не властен над магией. Так не значит ли это, впервые пришло ему в голову, что и магия не властна над ним?

К огромному его удивлению, у ворот его ждал не военный наряд, усиленный группой магического захвата, а заурядная карета с эмблемами дворцовой службы на дверцах. Даже обидно! Впрочем, кортеж из двенадцати обряженных по-парадному скороходов и почтительность обоих выездных лакеев несколько утешали. По всему выходило, что в нем видят не государственного преступника, но и не беспомощного выскочку. Фактически наследника. И он воссел на жесткое сиденье казенного выезда с истинно королевским достоинством.

Водворение под сень Дома правосудия было обставлено с благопристойностью и тактом. Сам глава ведомства исполнения наказаний почтительнейше встретил новосела на пороге. Статус узника представлял неразрешимую загадку, и бедняге тюремщику следовало посочувствовать. Как-никак перед ним был не заклейменный судом преступник, а претендент на королевский трон. Не вполне законный, хотя и незаконным не назовешь. Правда, простолюдин. Но дело-то могло обернуться как угодно! Сегодня возьмешь этого непонятного типчика под стражу, а завтра он уже никакой не типчик, а Избранный. И кого тогда введет «под сень» квартет дюжих молодцев в сизо-зеленых, как тюремная тоска, мундирах? Словом, начальник тюрьмы решил видеть в постояльце персону не столько охраняемую, сколько защищаемую законом, отнестись к означенной персоне со всей возможной почтительностью, самому же держаться тепло, по-дружески. Подчиненные получили строжайший приказ на сей счет – и не подвели. Весь штат неумело лучился улыбками. Даже стражники на постах старательно растягивали губы, отчего гляделись истинными чудищами. Борун аж взмок со страха, пока добрался до камеры. Впрочем, какой там камеры – покоев дорогого гостя!

Отведенные ему апартаменты во втором этаже – для бунтовщиков королевской крови, пустующие вот уже полтысячелетия, – стараниями зеленомундирных приобрели почти домашний вид. Конечно, окна были чересчур узки, решетки на них слишком отдавали казематом, устрашающе нависали каменные своды. Так уж строили тюрьмы во времена, когда в правящей династии еще водились бунтовщики! Зато очаг протопили на славу, натащили модной тонконогой мебели и драпировок для пущего роскошества не пожалели. Словом, когда Борун протиснулся внутрь, то увидел нечто вроде винного погреба, увешанного бархатом и парчой и уставленного разномастными предметами обстановки, среди которых почему-то преобладали мягкие подставочки для ног и тому подобные услады старушечьего быта. На столе был сервирован недурной завтрак. Жаль, его пришлось разделить с говорливым начальником тюрьмы и вкусить под жуткие ухмылки двух мордоворотов. Потом все ушли. Дверь с тяжким скрипом затворилась, лязгнул кованый засов. И он остался один.

Тотчас в камере стало очень, очень тихо. Даже огонь в очаге облизывал несгорающие дрова-иллюзию совершенно беззвучно, и Борун впервые в жизни вздохнул о самом обычном, немагическом пламени – старомодном огне в печурке, обогревавшем дом, где он вырос. Он медленно пошел вдоль стен, дышащих холодом (никакие ковры не помогали), попинывая мебелишку в бессильном раздражении. Остановился у окон, слишком высоких, чтобы в них можно было выглянуть. Постоял и у двери, но это зрелище – железные накладки в две ладони шириной, здоровенные шляпки костылей, загнанных в каменно-твердое дерево, а главное, отсутствие ручки с внутренней стороны – ввергло его в уныние, и Борун отвернулся с тоскливым вздохом.

За столом сидел дед. Придирчиво осматривал остатки трапезы. Выловил какой-то объедок, кинул за щеку, принялся жевать с довольным видом. Борун испытывал к этому существу разноречивые чувства – от брезгливости до суеверного страха, – но никогда прежде не ощущал при виде его столь искренней радости.

– Дедушка!

– Внучок!

Старый ящер вытер лапу о скатерть, сцапал недопитый кубок и жизнерадостно забулькал плохоньким винцом, которое здесь подавали. Борун отлично знал это вино. Это было его вино, он в свое время подмял под себя почти все казенные поставки.

– Дрянь винишко, – приговорил дед, отставляя пустой кубок. – Жаден ты, внучок. Ну да тем ты мне и люб. Что захандрил?

– А как ты сюда...

Дед замахал лапками:

– Нет-нет, даже и не помышляй! На волю не выведу, риск большой. Или неправым хочешь себя перед выскочками этими объявить? Сиди, ешь, пей. Две седмицы всего, чего не посидеть-то на всем готовом? А там и победа, там и корону тебе на блюде серебряном поднесут. Да с поклонами, со всем уважением.

Борун криво усмехнулся. Радость от того, что он здесь не один, померкла, уступая место привычному страху перед сверхъестественным созданием, мотивы которого – он вдруг это осознал – оставались совершенной тайной.

– А точно поднесут?

– Сомневаешься... – удрученно протянуло существо, и глаза у него стали грустные-грустные. – Не веришь. Родному деду не веришь! Я ли для тебя не...

– Ты стой, ты вот что, погоди-ка, – жарко, лихорадочно забормотал будущий народный избранник, налегши грудью на стол. – Мне из этих палат каменных два пути всего – на трон или на плаху. А твой-то, змеюка, твой в чем интерес? Ведь не человек ты, и нет за душой у тебя ничего человеческого...

– А у тебя есть? – холодно обронило нечто, сидящее напротив, и в голосе его отчетливо послышалось шипение. – Забыл, кто ты такой? Ты ж выродок почище меня! Тебя же слуги собственные боятся. А надо мне того же, чего и тебе: власти.

Змеиный голос смягчился и потеплел. С нежным присвистом он говорил с Боруном о самом для него сокровенном, словно приобщая к общей для двоих тайне.

– Власти, власти я хочу. Посмотри на меня, Борун, посмотри: я знаю и умею больше любого ныне живущего, я почти всемогущ. – И страшным, тоскливым бессилием дохнуло на обмякшего Боруна это признание древней твари. – Но кто я есть в этом мире? Бродяга, цирковая диковинка! Я живу среди подонков и шлюх, ничтожества окружают меня, я нелеп и смешон в их глазах. Ответь, Борун, изберут ли люди правителем такого, как я? Ты станешь королем и в благодарность сделаешь меня канцлером. – Он мгновенно успокоился, облизнул сизые губы раздвоенным языком: – Ведь сделаешь?

Борун кивнул.

– Вот и славненько. Ну мне пора. Отдыхай, набирайся сил. А я навещать тебя буду, о новостях рассказывать.

Дед хлопнул его по плечу, встряхнулся, шевельнул крыльями. И вдруг оторвался от пола, лентой заструился вверх, к окну, просочился между прутьями. Исчез. Борун, как сомнамбула, добрел до кровати, повалился прямо в одежде на постель и проспал до самого обеда.

Глава 13

Оглушительные итоги избирательной кампании

В день оглашения итогов Избрания к Боруну доставили вместо бестолковых тюремных слуг личного камердинера и куафера. Размеренно тек ритуал утреннего облачения. Борун был совершенно спокоен. От нервозности минувших дней заключения не осталось и следа. Он крепко, без всяких сновидений, спал и пробудился на рассвете свежий, с ясной головой, поднятый с постели не тревожным нетерпением, но бодрым предвкушением долгожданного момента. Пробудившись, он потребовал нормальный завтрак и напоследок допьяна напоил простофилю-начальника лучшим, что нашлось в личном винном погребе. Начальник угощался за троих, не забывая подобострастно выспрашивать, всем ли был доволен важный постоялец за время вынужденного пребывания в тюремных стенах. Сам же Борун – с истинно королевской воздержанностью – едва прикоснулся к яствам и кубкам. Ощущение величия момента приподымало его над пошлой обыденностью, возносило ввысь и несло, несло к горнему сиянию власти.

С этим драгоценным самоощущением он вплыл, едва касаясь подметками пола, в зал заседаний Большого государственного совета. На сей раз в зале не чудилось ничего сверхъестественного. Просто очень просторный сарай, гулкий и скудно обставленный. Гонцы из всех провинций, сопровождаемые депутациями виднейших граждан, уже доставили ко дворцу черные каменные урны, наглухо запечатанные заклятиями. Вся эта орава толпилась в прихожей. Знатные горожане с глазами-пуговицами потели от волнения под сукнами и мехами, стражники сбивали в кучу людское стадо, следя, «чтобы чего не вышло». Тут же присяжные маги проверяли сохранность печатей, и повсюду мелькали сполохи света, когда маги сопровождения оставляли в ведомостях личную подпись. В зале уже расселись положенным порядком нобили. Борун занял свое место на отдельном возвышении, у подножия которого встали кольцом воины. Подсчет голосов начался.

Первую урну водрузили на кучу белого песка. Двое служивых магов, явно волнуясь, распечатали узкое горлышко. Развязанное заклятие струйкой лилового дыма заструилось вверх и растаяло. В зеркально-черном тулове, выточенном из цельного куска отполированного камня, зазиял матово-черный просвет. Урна глухо вздохнула, и на волю потянулись чередой, покачиваясь с неловкой грацией, сгустки света и тени. Не ослепительного сияния и не запредельной полуночной тьмы – так, слабые подобия, бледные копии того и другого. Ничего удивительного. Никто ведь не вкладывал в Избрание душу, всего лишь отдавал голос «за» или «против», да и голосовали-то не боги и не маги, а простые обыватели. Но Боруна скудость чувств будущих подданных отчего-то задела. Он полагал, что любовь, которую почти все они, безусловно, питали к нему, сделает голоса, поданные за него, светозарнее и жарче, а ненависть немногочисленных врагов загустит черноту голосов «против». Видимо, он поспешил. Жалкие ничтожества осторожничали, копили силу страсти для будущего правителя, отказывая в ней кандидату. Это было понятно, объяснимо, и Борун, прислушавшись к себе, заключил, что может простить за это свой народ. И со спокойной снисходительностью наблюдал, как светлые и темные сгустки послушно разделяются на два потока, устремляясь каждый к своей чаше огромных, выше человеческого роста, весов. Темных было меньше, чаша «за» начала перевешивать.

Скудно и равнодушно отголосовали провинции. Тупоголовые селяне шарахались от урн, целыми деревнями отказывались голосовать. Словом, то была мелочь. Все решалось в столице.

Урны сменяли одна другую на чистом песке истины. Вдруг очередная словно поперхнулась, беззвучно закашлялась пылью или пеплом. И с усилием извергла из себя престранный шар – тяжелый сгусток неразбавленного багрового мрака. Он не был невесом и эфемерен, он полнился силой, и от упорного его продвижения к цели – нижней чаше весов – веяло угрозой и жутью. Борун видел, как отшатнулись маги, слышал, как согласно охнули члены Совета за его спиной. Он ничего не понимал, наблюдая, как адский шар, добравшись до весов, гирей рухнул в чашу. Из каменного сосуда, помедлив, выбрался невесомый комочек света и скользнул к весам. «Неприятная случайность, – гордясь своим хладнокровием, решил Борун. – Как бы не сочли дурным предзнаменованием. Скорей бы конец!»

Урн в очереди почти не осталось, уже голосовала метрополия. Перенаселенность столичного региона как никогда бросалась в глаза. А дальние провинции на западе пустуют. Не пора ли заняться выравнивающим развитием территорий? Многообещающий проект...

Борун так увлекся, что необъяснимая заминка в подсчете голосов ускользнула от его внимания. Между тем на белом песке в центре зала творилось бесы знают что. Урна хрипела и подпрыгивала, безуспешно пытаясь откашляться. Из ее каменного брюха доносились глухие удары, будто внутри ожесточенно боролись, давя и отшвыривая друг друга от горловины, какие-то тугие тела. Борун очнулся от грез, когда она опасно накренилась, и маг с отчаянным лицом рванулся подхватить урну, но не успел. Огромное каменное яйцо медленно, важно опрокинулось набок, глубоко уйдя в песок, и треснуло вдоль всего тулова, будто стенки его были не толще обычной скорлупы. А из разлома с торжествующим воем полезли багровые шары. Сталкиваясь налитыми боками, клокоча необъяснимой яростью, они устремились к нижней чаше весов и посыпались в нее, вколачивая в пол. А из разбитого сосуда напирали все новые и новые, и гора их росла, погребая весы, расплющивая чашу чудовищным весом.

Он не знал, долго ли длился этот кошмар. Чаша скрылась под черной, тяжко дышащей массой. Сколько на ней было шаров, уже не имело значения. Из выпотрошенного нутра погибшей урны выскользнула горстка темных и светлых задохликов, и все замерло.

Голосование совершилось. Все было кончено.

То есть было, конечно, еще много всякой суеты. Несколько багровых шаров сбежали с весов и ни с того ни с сего накинулись на ближайшего служку, мгновенно обратив в пепел здоровенный кус мантии у него на спине вместе с капюшоном и клоком волос на затылке. Маги, опомнившись, отогнали злобных тварей. Те прыснули в стороны, и паника охватила толпу. Депутаты-провинциалы давили друг друга в дверях, где-то на ярусах сидений затрещало ломающееся дерево. Борун отстраненно наблюдал, как пролетающий мимо шар вдруг остановился, завис в воздухе, задышал, запульсировал и, словно приняв решение, уверенно двинулся прямо к его лицу. «Сейчас я стану пеплом», – подумал за него кто-то чужой, и Борун, ко всему равнодушный, даже не стал закрывать глаза. Потому и увидел руку – хрупкую, легкую руку, в которой телесными остались разве что глубокие складки кожи. Рука ловко сцапала шмат багровеющей тьмы. Без усилий собрались в кулак пальцы. Короткий визг – и нет сгустка, только грязно-серый жирный пепел хлопьями да вонь мясного гниения. Борун посмотрел выше. Над ним склонился Тринадцатый, тот самый жалкий старик. Его отрешенное лицо смягчалось сочувствием. Борун убил бы его, если бы мог чего-то желать сейчас.

– Это мертвые, – объяснил старик, хотя Борун ни о чем его не спрашивал. – Их голоса. Они избрали вас, понимаете?

Борун хотел, чтобы его оставили в покое. Поэтому он кивнул. Рука Тринадцатого дернулась, жест был отчаянный, бессильный.

– Я ничего не могу поделать, понимаете? Я бы не допустил вашей казни в случае проигрыша. Но это – это не люди, понимаете, не голоса людей! Тут другое! Мы переловим их, задержим. У вас будет немного времени. Может быть, ночь. Чтобы проститься, понимаете?

Борун опять кивнул, с досадой. Старик раздражал его, мешал ничего не хотеть.

– У вас есть семья?

Борун встал. Все кончено, пора уходить. Но уйти не смог, что-то придавило плечи, пригвоздило к полу.

– Тише вы, остолопы, – грустно сказал старый маг, и давление ослабло.

– Слушаемся! – дружно грянули над головой стражники.

Тринадцатый вновь смотрел Боруну прямо в лицо, шарил по нему своими выцветшими глазами, пытаясь дозваться ответного взгляда.

– Нельзя покидать дворец. Вам придется вернуться в тюрьму. Они будут рваться за вами, будут искать, преследовать. Там город, люди – слишком опасно.

– Ненавижу, – тихо и очень отчетливо выговорил Борун.

Маг кивнул. Они были сейчас будто два заговорщика – вдвоем, совсем одни в центре хаоса, – будто два хранителя одной сокровенной тайны, намертво спаянные бесплодным бешенством одного и бессильным пониманием другого. И не было у Боруна во всей его жизни никого ближе, чем этот старик, враг, которого он ненавидел.

– Будьте вы все прокляты.

Тринадцатый знал. Он знал про него все. И лишь печально улыбнулся:

– Это ничего.

И Боруна увели.

– Вот ведь беда какая! Ну народ, а? Твари неблагодарные! Ты к ним со всей душой, обхаживаешь, добро им делаешь... Нет, чем отплатили, а? Хитры людишки, пройдошливы, ничего не скажешь.

Ящер вольготно развалился в кресле. Впрочем, сейчас в его облике почти не проглядывали черты рептилии. Худая шерстка распушилась, глазки поблескивали, и заостренная физиономия с подергивающимся носом определенно была мордочкой жестокого и опасливого зверька. Едва отскрежетал засов и затихли за дверью шаги тюремщиков, он возник на своем любимом месте за столом и с тех пор, не закрывая пасти, жевал и костерил избирателей. Разразившаяся трагедия не лишила его ни бодрости, ни аппетита. Борун окаменело смотрел, как исчезает за частоколом зубов последняя в его земной жизни трапеза, как весело льется в складчатую глотку вино, кубок за кубком. Сам он не проглотил ни крошки, ни капли. И чувств никаких не было. Если бы еще убрать это, этого... Этот голос. Борун очень устал, а голос мешал ему отдохнуть.

– Тут ведь как вышло... В дальних краях народ плохо голосовал, неохотно. Боялись, чурбаны деревенские. Больно дело непривычное. Ну и мы в провинциях особо не усердствовали, знали, что толку не будет. Столица – дело другое, тут все решалось. Тут и люди Кромовы по дворам ходили, за тебя агитировали. А чтоб простолюдье не отпиралось, придумали вознаграждать избирательскую, так сказать, активность. Проголосовал – получи монету. Поверишь, в очередь к урне выстраивались, не отгонишь. И кто бы мог подумать...

Боруну было глубоко безразлично, о чем именно не мог подумать поганый змей-совратитель. Но того нисколько не смущало очевидное равнодушие «внучка». Никогда еще не приходилось Боруну видеть предка столь оживленным и разговорчивым. А пытаться заткнуть рот существу, истинные возможности которого ты даже не представляешь, затея безнадежная. Против воли пришлось выслушать скорбную эпопею собственной гибели, изложенную, впрочем, жизнерадостно, с огоньком.

Если коротко, «короля Боруна» сгубила банальная страсть людей к дармовщине. Да еще предписанная древним законом система волеизъявления, прямо-таки толкающая избирателей на злоупотребления. Голосовать имели право все взрослые мужчины, но лишь один член семьи – старший родич, домохозяин – допускался к священной урне. Нагнувшись к самому ее жерлу, он сообщал сосуду выбор каждого из правомочных домочадцев, и урна откликалась звучным рыком на падение в ее недра каждого очередного голоса. Голос «против» – визгливым, «за» – пониже, побасистее. Вот эти-то, с позволения сказать, ветры и подсчитывали топчущиеся тут же добровольные наблюдатели из числа Кромовых приспешников. Дважды рыкнула урна сочным басом – получи, хозяин, две монеты. Рыкнула десять – ну ясно...

И все бы ничего, кабы не одно маленькое упущение. Никто не удосужился выяснить, сколько всего взрослых мужчин числится за тем или иным двором. Некогда было избирателей переписывать, да и незачем: урна-то магическая, ее не обманешь. В нее ведь не горловое воздухотрясение – жизненная субстанция вместе со звучанием имени падает. И не трудись выдумывать несуществующего родича, пустое будет имя, потому как нет за ним человека.

Ну а если есть? Самый что ни на есть настоящий, полновесный член рода – дедушка там, дядя или еще какой достойный муж. Зрелых лет и в полном праве, разве что не живой, а упокоившийся допрежь Избрания. Но имя-то непустое, был ведь в роду такой человек и, кабы не помер, беспременно в церемонии поучаствовал, волю свою изъявил. Какую именно волю? И гадалку не спрашивай – за преблагого господина Боруна, всякого ему благополучия и жить сто лет. Потому как дедушка (или там дядя) мудр был и добродетелен, не стал бы голос против преблагого господина подавать. Видимо, мысль эта пришла в голову многим столичным жителям. И ведь сработало! Глотала священная урна имена дорогих покойников и не кашляла. Рыгала себе басом. Вот только пресловутая жизненная субстанция от них, от покойников, исходила, скажем так, не вполне жизненная. «Трупешная эманация», – охарактеризовал ее змей-предок. И силы в каждой порции было столько, что один мертвый голос на сто живых тянул. А поскольку все они были за «преблагого господина Боруна»... Так и вышло, что стал Борун избранником мертвых.

– И что это значит? Что теперь?

Дед картинно развел руками:

– Да кто ж тебе скажет-то! Одно точно: среди живых тебе больше не быть. Заберут тебя мертвые к себе, на ту сторону, а там – боги подземные ведают, как выйдет.

– Маги...

– Да что они знают, маги эти! Ну подымут мертвого – тому уж лет шестьсот, как последний раз в этом мире подобным баловались. Так ведь ни спросить толком не могут, ни ответа добиться. Мучают душу зазря и сами маются.

Борун уперся взглядом в ухмыляющуюся мордочку.

– Ты знаешь, тварь. Скажи. Скажи, слышишь?

Улыбка не исчезла с лица зверя, она лишь остыла. Вмиг, будто короткий выдох из глотки самой смерти выстудил ее в ледяную маску. Не умеющие мигать глаза замерцали, как погибельные болотные огни, оскал обнажил янтарные корни клыков.

– Тебя приведут к подножию горной цепи. Ты будешь карабкаться по ней вверх, пока грудь твоя не разорвется, тщась вздохнуть, и сердце не лопнет от недостатка воздуха. Там ведь нет воздуха. Совсем. Восхождение будет мучительным. Все твое существо будет рваться обратно, но ты не сможешь даже оглянуться, бросить взгляд назад, и это хуже всего. Тело, раздираемое надвое, скоро откажет тебе, мясо лопнет, обнажатся жилы, вздувающиеся в чудовищном усилии. И все-таки ты будешь двигаться, неудержимо двигаться вперед, влекомый силой, превосходящей даже силу рождения. Минует вечность, и ты доберешься до вершины. Во всем мироздании нет пика выше – и в то же время пропасти глубже, и ты понапрасну стал бы допытываться у меня, как такое возможно, ибо есть вещи, недоступные и моему пониманию. Камень там уже не камень, он течет и плавится, обжигая жалкое мясо на твоих ступнях своим ледяным прикосновением. Страшный напор оттуда, с той стороны, выдавил, выпятил этот пик из пограничного кряжа и продолжает выталкивать все выше. Туда, где в пустоте безвоздушия и бессветности даже первоэлементы утрачивают присущие им свойства. И бывший камень закипает и плавится, изливаясь с вершины горы огненным лавовым водопадом. В его потоке низвергнешься ты туда, откуда никому нет возврата. Знай имя его – Огненный страж, за то нареченный, что лава его никогда не потечет вспять, не откроет пути обратно. Хотя жил прежде, говорят, герой, сумевший подняться против течения Огненного стража. Нянька твоя, старая ведьма Хамда, пела тебе песню о нем. Сильная была ведьма... Да ты ведь не помнишь, ты не слушал. А если б и слушал – что с того? Песня, просто песня о древнем герое. То ли жил такой на свете, то ли нет...

– Спаси меня, не хочу, спаси, помоги мне!

– Я не могу тебе помочь.

Борун стиснул голову в ладонях и завыл. Змей странно – с оттенком жалости и чуть озадаченно – смотрел на коленопреклоненного человека, скорчившегося перед ним на полу. То был первый и последний раз, когда Борун, взгляни он в лицо пращура, мог бы прочитать по нему, о чем тот думает. Но он не смотрел. Он, обезумев, вжимал кулаки в зажмуренные глаза, и багрово-черные сполохи заволакивали картину посмертного восхождения. А таинственное существо думало об очень простой вещи – что у него, вообще говоря, довольно-таки недалекий потомок.

– Я... я не могу тебе помочь... – вкрадчивым эхом прозвучал голос, змеей вполз прямо в голову Боруна.

И он вскинулся в безумной надежде – мокрый, больной, растерзанный.

– Кто? Кто может?

– Кто, как не ты? – ощерилась в нежной улыбке пасть. – Мой драгоценный, единственный мальчик! Есть, пожалуй, один способ... Кром!

Кром мгновенно возник из ниоткуда, только промчался через покои злой порыв сквозняка да хлопнула пробка некой незримой бутылки, откупоренной, должно быть, рукою великана. Впрочем, судя по туалету Крома, прибыл он вовсе не из ниоткуда, а прямиком с попойки, где как раз собирался перейти от возлияний к плотским радостям иного рода. С раздражением сдернув со спинки кресла парадный плащ Боруна, Кром завернулся в царственный шелк, прикрыв изгаженное вином и жиром исподнее.

– Ненавижу, когда ты вот так меня выдергиваешь!

– Цыц, парень, – добродушно пристрожил ящер, и царь воров и актеров моментально притих. – Борунчик, умница, решил попытать счастья. Обучи его. Да смотри, честно учи, не таи секретов. А то я тебе, милый ты мой, эти секреты, знаешь...

– Знаю, знаю, – буркнул Кром. – Научу. На точку работать, конечно, не поставлю, но простака любого облапошит.

Он задрал полу плаща грязной рукой, пошерудил в заднем кармане штанов и властным жестом призвал Боруна.

– Ну, пентюх городской, смотри.

Борун посмотрел. Три глиняные стопки донышками кверху стояли рядком на столе. Самые обыкновенные, грошовые, наспех слепленные. Одинаковые, на крайней правой щербинка. В руке Крома, загадочным образом переставшей трястись, возник, словно из воздуха, неприметный зеленоватый шарик. Ластясь, промелькнул между пальцами, источавшими, удивился Борун, нежность и силу. Исчез, вновь родился в теплом углублении ладони. И скользнул на столешницу. Разбойничьи руки коснулись стопок, и те пришли в движение, закружились в колдовском хороводе.

– Кручу-верчу, – отрешенно прикрыв глаза, забормотал Кром неведомое заклинание. – Кручу-верчу, запутать хочу... Приметил, где бусина?

Борун уверенно ткнул в среднюю стопку. Он отлично видел, как шарик поднырнул под нее мгновение назад.

Двое напротив него расхохотались: человек сиплым с перепою басом, зверек тоненько, дробно, с присвистом. Кром тычком опрокинул стопку. Пусто!

– Как это?..

– Объясняю...

Глава 14

Равновесие нарушено, или Как обыграть порядок

Борун смотрел на ограду, золотые прутья которой сами собой светились в темноте. Собственно, они не были золотыми, но никакое другое слово тут не подходило, а из чего они были на самом деле, не ведал, пожалуй, никто. Ограда была особенная. Непростая ограда, колдовской барьер, охраняющий не хоромы свихнувшегося от шальных денег купчины, а нечто куда более ценное. И темнота была особенная. Борун и не представлял, что здесь, в самом центре огромного суетного города, может быть такая полная, такая глухая тьма. И не было вокруг ничего больше – ни кольца пышных, как дворцы, канцелярий, ни улиц за ними, неугомонных богатых улиц, залитых светом из окон настоящих дворцов родовой знати и нуворишей. А может, лишь сегодня выдалась такая ночь? Непростая ночь. Ночь, когда он, Борун, переиграет порядок мира. Он повернул голову. Светящийся частокол убегал вдаль плавной дугой, постепенно растворяясь в неверном мерцании. Словно трепетали, туго натянутые между тьмой неба и тьмой земли, золотые струны, только что покинутые пальцами Судьбы, и послевкусие звука еще висело в воздухе и таяло, таяло...

– Подойди.

Борун сделал шаг к ограде.

– Ближе, еще ближе. Смелее!

Зверек, кутавшийся поверх плаща в собственные морщинистые крылья, сейчас больше всего напоминал не хорька и не ящерицу, а гигантского нетопыря. Он тоже светился, но совсем слабо, как болотный гриб, скользкий от зеленоватой слизи. Только глаза и зубы горели ярким живым огнем. Кром был возвращен в объятия очередной шлюхи, и сюда, на площадь Дома вердиктов, они перенеслись вдвоем. Казалось, их и осталось-то лишь двое на весь мир – двое существ, одно из которых даже не было человеком. Борун поежился под пристальным взглядом своего наставника, неохотно протянул руку к ограде и тут же отдернул, едва ее таинственное свечение коснулось кончиков пальцев.

Предок нетерпеливо заклекотал:

– Давай, давай, давай же!

– Давай, значит? – Борун развернулся к подстрекателю. – А сам-то что? Твердишь, безопасно это, а люди-то иное толкуют. Все знают, прикоснуться к ограде – смерть, не то что преодолеть ее! Вот и прикоснись, докажи мне!

Из темноты донеслось презрительное фырканье.

– Докажи-и! Да что я с тобой валандаюсь? Мне, что ли, к мертвецам на рассвете идти?

И зеленоватый контур решительно двинулся прочь. Борун ринулся следом. Впервые в жизни, с самого своего нерадостного одинокого младенчества, он почувствовал себя ребенком, страшащимся потеряться в темноте.

– Нет-нет, я готов! Я... я сделаю. – Он почти плакал. – Только боязно!

– Боязно! – передразнил пращур. – Огненный страж, помнишь? Ладно, – смягчился он. – Ты пойми, дурья твоя башка, колдовство эта ограда, просто колдовство и ничего больше.

– Ну... – неуверенно выдохнул Борун, не понимая, к чему тот клонит.

– Ну! А в тебе колдовской природы ни на грош. Чужда она тебе, не подействует на тебя колдовская сила. Для тебя ограда эта заклятая – просто красивый забор. И ничего больше.

Дед стремительно развернулся, полыхнул на Боруна оранжевыми плошками глаз.

– Берись! – рявкнул он. – Хватайся!

И Борун, зажмурившись, выбросил вперед руку. Пальцы сцапали что-то твердое, прохладное, гладкое, стиснули в горсти. Свечение не обжигало, рука вообще не чувствовала ничего, кроме плотной поверхности, которая не была ни железной, ни деревянной, ни каменной. И все же на ощупь это была просто вещь – безобидная, как любое звено самой обычной ограды. Он открыл глаза, торжествуя, потряс решетку. Спутник одобрительно хлопнул его по бедру – до плеча ему было не дотянуться.

– Открывай!

Борун, взявшись двумя руками за створки ворот, одним презрительным толчком распахнул их. Створки, не потревоженные в течение целой эпохи, разошлись на диво легко и беззвучно. Распалась надвое ажурная мерцающая лента в два человеческих роста высотой, и в разрыв – вязкая, черная, будто кровь земных недр, что выходила порой на поверхность в рудных горах, – втекла дорожка. Борун, хотя и чувствовал себя всемогущим после покорения ограды, невольно отодвинулся, словно неведомое вещество дорожки могло вылиться наружу и напасть на него.

– Что ты видишь, внучек?

Борун послушно вгляделся в темноту. Там, внутри охраняемого заклятиями двора, было еще темнее, чем здесь, снаружи. Борун то напрягал глаза до рези, то расфокусировал зрение. И начал различать колоссальную массу – различать лишь потому, что чернота воздуха в ней сменялась чернотой материи. Когда глаза привыкли к игре оттенков тьмы, он ясно увидел перед собой на другом конце дорожки огромную полусферу, правильную и чистую.

– Какой-то черный купол. Стоит прямо на земле.

– А украшения? Какие-нибудь башни, шпили, статуи?

– Какие еще башни! Эта штука гладкая, как лысина.

Предок длинно присвистнул. Мордочка его выражала недоверие и восторг.

– Подумать только... Совершенная иллюзия, идеальный покров, маскировка, созданная величайшими магами вселенной и служившая от начала времен, – обращается в ничто в глазах обычного простоф... хм, просвещенного человека. Ты великолепен, мой мальчик! Ты что же, никогда не видел Дом вердиктов?

– Как же, видел. Только это не Дом вердиктов. Место вроде то, а...

– Ага, как я и думал, энергия света... – непонятно забормотал ящер (или нетопырь?) себе под нос. – Дневных или ночных светил – все равно, так оно и работает. Стоило убрать свет, и...

– Убрать свет?

Борун впервые догадался поднять глаза к небу. Оно было совершенно черным – ни пары летних лун, непременного атрибута небосклона в эту поэтичнейшую пору года, ни россыпей ближних и дальних звезд.

– Ты хочешь сказать, что это ты... вы убрали луны и звезды?

– Не убрал, – ухмыльнулся предок. – Закрыл. На время. И кстати, что это за неуместная официальность? Мы же родичи!

– Чем закрыли? Э-э-э... закрыл?

Небрежный взмах лапки:

– Да какая разница! Не ломай голову, Борунчик, не твоего ума это дело. И кстати, ты жизнь свою спасать собираешься? Время не ждет.

– А что надо делать? – прошептал Борун, все еще под влиянием очередного потрясения, и дед выразительно закатил глаза.

– Идти! В дом идти, по дорожке.

– А ты?

– А мне хода нет. Иди-иди. Сам справишься.

Борун опасливо попробовал дорожку носком сапога. Вполне надежная твердь, вроде каменная, только кажется слегка упругой и – он поцокал железной набойкой – звучит глухо. Он сделал шаг, потом следующий. Черная, как смоляной наплыв, полоса неведомого камня под ним не подалась, не зачавкала с людоедской жадностью. Непохоже, чтобы его собирались засасывать в зыбучие золотые пески и переправлять в самые дальние пределы нижнего мира.

– ...иди все время прямо, слышишь?

Голос прозвучал едва различимо, будто слабый отзвук эха. Борун оглянулся. Он сделал лишь несколько шажков и не сомневался, что ограда от него не дальше вытянутой руки. Но он ошибался. За спиной разверзался провал, необозримое ничто, океан мрака, по неразличимой поверхности которого, словно дорожка света от фантасмагорической черной луны, пролегла призрачная тропа. Страшно далеко, на самом краю видимости, золотилась узенькая полоска ограды, разорванная посередине. В разрыве подпрыгивала, размахивала лапками фигурка-песчинка, отбрасывающая на черное, без малейшего проблеска небо совсем уж запредельно черную – неподвижную, огромную, жуткую – тень.

– Боги и демоны!..

Закружилась голова. Борун зашатался, словно прочная вымостка под ним и впрямь была лишь иллюзией дороги, отблеском черного света на воде. В океане тьмы, окружавшей его, что-то жило, пыхтело, пофыркивало, что-то с треском раскрывало слипшиеся крылья, чесало когтями каменную чешую. Крупные – прямо скажем, очень крупные – создания наполняли ночь своим холодным дыханием, размеренным биением сердец, толкающих по жилам ледяную медленную кровь. Они не видели его, кто бы они ни были, эти тяжелые существа. Они лишь чуяли что-то звериным своим чутьем и оттого беспокоились, раздраженно порыкивали и взлаивали, не покидая своих лежбищ.

И все же было жутко. Борун, наверное, кинулся бы назад, если бы не странный фокус с расстоянием. Осторожно поворотившись туда, куда вел его путь, он вновь вычленил из мрака громаду спящего здания. Она словно бы еще увеличилась. Занимала весь горизонт и, чем дольше он всматривался, тем весомее, материальней становилась. Притягивала взгляд. Ждала его. Борун вытянул руки, ощупал пустоту перед собой и сделал шаг. Колоссальная сферическая масса придвинулась. Если бы на небе стояли звезды, она, должно быть, уже заслонила их все.

– Прямо, только прямо! Всегда! Слы-ышишь?..

Крик донесся из невообразимого далека. Борун заставил себя стряхнуть наваждение, вникнуть в то, о чем кричали ему с другого конца вселенной. Прямо, только прямо... Повторяя эти слова про себя, как заклинание – первое и последнее заклинание в жизни, – он двинулся вперед, не помышляя о бездне, через которую брел вслепую от одного края бесконечности к другому. Он думал лишь о том, чтобы ставить ноги строго в линию и делать одинаковые шаги, чтобы не отклониться ненароком в сторону. Оглядываться было бессмысленно. Вперед он не смотрел, уверенный, что цель все равно обманет его, приблизится почти вплотную или отодвинется к самому горизонту, лишь попусту его мороча.

Шел он целую вечность. И в одно из ее мгновений ладони Боруна встретили препятствие. Прикосновение больше ничего ему не сказало. Нечто под ладонями не ощущалось ни теплым, ни прохладным, ни гладким, ни шероховатым. Оно просто было перед ним. Стена. Он дошел.

– Я на месте.

Он произнес это, не повышая голоса, не надеясь быть услышанным, – просто буркнул себе под нос. Однако получил ответ:

– Молоде-эц! Теперь входи!

– Входить? – Борун в растерянности провел ладонью по преграде.

Она была совершенно ровной и цельной. Ничего, похожего на дверную ручку, вообще никакого зазора. И отчего-то чувствовалось, что это сплошное нечто простирается во все стороны. Проверять он не стал, боясь оступиться.

– Как, хотел бы я...

Рука, шарившая по стене, внезапно ушла в пустоту. Потеряв равновесие, Борун подавился раздраженным выкриком и нырнул следом за рукой. Испугаться он не успел. Под ногами была прежняя, слегка пружинящая твердь. Дорожка влекла его дальше, внутрь загадочной постройки. Борун оглянулся напоследок. Чудеса закончились, до ограды было ровно столько, сколько следовало. Прадед, нормального своего роста и без чудовищной тени, ободряюще помахал ему. Ухмылка у него была радостная, а взгляд странный – жадный, полный жуткого напряжения.

– Прямо, – выговорил он одними губами. – Только прямо.

Борун послушно кивнул и пошел прямо вперед.

Сначала это было все. Абсолютная тишина, темнота, отъединенность от всего живого в мире, настолько полным было ощущение безжизненности пространства вокруг. Лишь его опасливые шаги, звук которых казался оглушительным в этом безмолвии. Потом – и ведь ничего не произошло, ничто не изменилось – темнота перестала быть темнотой, так и не став светом, а Борун вдруг увидел.

От увиденного подломились колени. Оказалось, что он ощупью пробирается по узкой, не более шага в ширину, ленте-тропе, туго натянутой посередине пустоты. Какое счастье, что он не пренебрег советом идти прямо, только прямо! Что за участь ждала его, если бы он отклонился на полшага в сторону? Нога проваливается в никуда, растянутый ужас падения и кровавая лужица, паскудящая блестящее железо... Или нечто, лишь напоминающее его, потому что мир не видывал такого чистого, не припорошенного ржавчиной железа. Теперь Борун различал, что пустота имеет границы, что она заключена в отполированный шар невероятных размеров, который между тем казался совершенно и безукоризненно цельным. Словно выдули из расплава пузырь через трубочку. В центре сферы на дальнем конце тропы висел шар. Не гигантский, а просто очень большой. Он тоже отливал металлическим блеском, но не светлым, цвета расплавленного серебра, а темным, маслянистым. Временами по зеркальной поверхности пробегали судороги, идеальная форма начинала плавиться и течь. Казалось, какая-то упорная сила пытается смять, прорвать обуздавшую ее оболочку, прорвать и выбраться наружу. Но все длилось лишь мгновение, шар оставался невредим. Тяжелый, гладкий, он выглядел несокрушимым.

Путь к шару преграждал такой же правильный, отполированный, отблескивающий темным железом куб. Высотой по пояс Боруну, он был недвижен и мертв. Больше в гигантском нутре дома, сколько Борун ни оглядывался, сколько ни напрягал зрение, не было ничего. Тропа. Шар. Куб перед ним. Во всем этом не было ничего страшного – просто шар, просто куб. Но сверхчеловеческая природа того и другого ощущалась столь явственно, что сделать еще один шаг казалось худшим святотатством, чем зайти облегчиться в святилище.

Борун оробел. Туманные намеки гадюки-пращура никак его к увиденному не подготовили, а собственные представления о Всё и Одном оказались ох как далеки от реальности. И ни намека на чье бы то ни было присутствие! Должно же быть здесь какое-то существо, хотя бы нечто, отдаленно на него похожее. Он же не в кубики играть сюда пришел. Он пришел играть...

– Зачем. Пришел.

Голос раздался сразу отовсюду. Ровный, отчетливый. Ни мужской, ни женский, ни взрослый, ни детский. Ничей и всеобщий. Идеальный голос, не подпорченный чувствами, человеческими интонациями.

– Кто здесь? – заозирался Борун.

Никого!

– Зачем. Пришел.

– Я Борун, сын Брокана из семьи Гарманго! – возвестил он, на всякий случай поворачиваясь вокруг своей оси. Кто знает, откуда смотрит на него всемогущий хозяин?

– Зачем. Пришел.

Голос звучал все так же ровно – ни следа нетерпения, раздражения. Хотя бы интереса!

– Мне надо... А вы... ты не мог бы... Не могло бы показаться? Я бы очень...

– Зачем, – повторил совершенный голос с оттенком настойчивости. Или это лишь почудилось Боруну?

– Играть, – брякнул он с перепугу.

– Игра-ать, – медленно повторило пространство с едва уловимой заинтересованностью. – Я люблю играть.

– А... ты, простите, где? И кто?

– Но мне не с кем играть, – меланхолично констатировало нечто и, прежде чем Борун успел вставить очередной бессмысленный вопрос, продолжило с нарастающим возбуждением: – Не с кем играть. Нельзя уйти. Нельзя отвлекаться. Всегда, всегда. Только я. Я самый главный. Самый! Я один, только я!

«Один, я один», – эхом отдавалось в голове Боруна, и его наконец озарило. Один! Вот кто разговаривал с ним, исповедуясь совершенным голосом во всепоглощающей страсти к самому себе и жалуясь на тоску и одиночество. Боруна охватил самый настоящий благоговейный трепет, в который отродясь не повергали его ни священные ритуалы, ни проявления магической силы. Он опасливо скользнул к кубу на шажок ближе. Тот остался недвижим. Его зеркально-гладкая поверхность ничего не отражала, не оживлялась ни единым световым бликом. Но теперь, когда Борун прозрел истину, он уже не мог воспринимать Одного как неодушевленный предмет. Один был невозмутим, собран, холоден – словом, идеален, и потому казался мертвой вещью. Но только казался, а значит, и его можно было расшевелить.

– Сыграем? – вкрадчиво спросил Борун и сделал еще один скользящий шаг.

Куб стыл в надменном ожидании. Борун потянул из-за пазухи сверток пунцовой ткани, где томились, готовые явиться на свет, искусительные предметы. Тяжело шевельнулся под манжетой запястный обруч, и длинная игла света вонзилась кубу в темную грань. Наверное, граненый камень в центре обруча вобрал в себя растворенный в воздухе свет, свел его в узкий лучик.

– Щекотно, – прозвучал тот же голос. На сей раз в нем угадывалось изумление.

С шуршанием распался сверток, заструилась освобожденная ткань, и пунцовый отблеск шелка вспыхнул на боку куба. Тот уже не выглядел черным и неподвижным, цветные блики заплясали по граням, будто гладь омута пошла рябью. Опьяняющее чувство победы подхватило Боруна. Без лишних церемоний он подошел к Одному вплотную и твердой рукой выставил на верхнюю грань три глиняные стопки. Грубые, небрежно раскрашенные, они вспухли на ней, будто прыщи. Но Один не возражал.

– Ух ты, совсем щекотно! – хихикнул ничейный голос. – Это игра? Что за игра?

– Смотри! – возгласил Борун, демонстрируя окружающей пустоте бусину, зажатую в пальцах.

Бусина прыгнула к стопкам, принялась виться вокруг них, будто сама собой. Конечно, Боруну было далеко до мастера. Движениям не хватало точности, и реквизит двигался неловко, рывками. Но Один не замечал ничего, одурманенный пляской бусины и бормотанием игрока. Устав писать кольца, зеленоватый шарик помедлил у средней посудинки, ткнулся ей в бок, и та, приподнявшись, впустила его внутрь. Пальцы у Боруна сводило с непривычки и от напряжения, но он был уверен, что все проделал правильно.

– Угадай, где шарик?

Он едва узнал собственный голос. Хриплый и вульгарный, в самый раз для мелкого бандита с рынка, никак не претендента на королевский трон. Смешно! Знаменитый на всю страну купец, один из богатейших людей в государстве, он не смел притязать на королевское достоинство. Он же – мошенник, обманом проникший в запретное место, шулер-самоучка, – выходит, может? Таким он больше годится в короли? Нескладная, видно, у этой страны судьба. Стыдная какая-то – в исторические анналы не запишешь. Вот и не будем записывать, приговорил Борун. Кто знает-то? Никто не знает!

– Я знаю! – с торжеством выкрикнул голос, и Борун вздрогнул от неожиданности. – Я знаю, знаю, знаю, я выиграл!

Странная штука: чем дальше, тем явственней голос Одного вылуплялся из панциря обезличенной идеальности – вылуплялся жалкий, тонкий, дышащий самозабвенной гордыней. Он чем-то был знаком Боруну, раздражающе знаком, но тот слишком был занят самой большой игрой в своей жизни, чтобы ковыряться в себе.

– Которую открываем?

– Среднюю! Среднюю-среднюю-среднюю!

– Вот эту?

Борун, интригуя, указал на глиняное донышко, густо выкрашенное киноварью – будто лужица крови высохла. Палец не дрожал.

– Эту-эту! – ликовал голос. – Открывай давай!

– Точно эту?

– Обдурить меня хочешь? Открывай!

– Угадал, молодец. Хочешь еще?

– Еще. Хочу еще! Давай, давай еще! – капризно потребовал голосок. – Я угадаю. Я все знаю, я самый умный.

После третьего раза Борун, не скрывая восхищения, заявил, что столь сильного игрока ему встречать не приходилось и играть с таким просто так – прямое оскорбление. Один небрежно согласился, даже не поинтересовавшись условиями договора. Его занимала сама игра, не выигрыш. Она захватила его целиком, и он играл с самозабвением младенца. Что до проигрыша, даже мысли о нем Один, похоже, не допускал.

– Чего хочешь за выигрыш? – поинтересовался Борун для проформы, улучив паузу в потоке самовосхвалений совершенного существа.

– Хочу? Не знаю, все равно. Я самый лучший! Потом придумаю, потом, крути давай.

– А если...

– Что еще?

– Ну если вдруг выиграю я?

Звонкий смех заполнил пространство под необъятным куполом, пошел гулять многократным эхо. Казалось, все сумасшедшие дети королевства собрались здесь и заливисто хохочут в приступе торжествующей гордыни.

– Я не могу проиграть. Я самый умный. Я самый лучший, самый главный, самый...

– Ну а вдруг?

Смех оборвался.

– Ладно, – с важностью заявил Один. – Выполню твое желание.

– Любое?

– Шарик бросай! – Куб гневно почернел.

Шарик с рассчитанной медлительностью закатился под стопку. Палец коротко ткнулся в глиняный бок, и стопка опрокинулась, открывая пустоту.

– Ай-ай, как же ты так? – Борун картинно всплеснул руками.

– Не-эт? – потрясенно застонал Одно. – Ничего нет?!

– Проиграл ты, братец.

И отпрянул от куба – так бешено заходили ходуном его бока, такие яростные сполохи на них заплясали. Даже вокруг все потемнело и запахло, как перед грозой. Борун испугался, что его просто испепелят. Он вдруг осознал, всем своим вспотевшим телом, с макушки до пяток, с какой могущественной неуправляемой сущностью дерзнул вступить в игру.

– Я так не играю! – страшно загрохотало со всех сторон.

– Уговор! – пискнул Борун, глупо прикрываясь руками. – Так нечестно!

Все стихло. Только грани куба тяжело дышали, и Борун мог бы поклясться, что улавливает не обычным, а глубинным, нутряным слухом обиженное сопение.

– Уговор. Я самый честный. Я лучше всех.

– Лучше-лучше! Конечно, лучше.

– Говори желание.

Так Борун вызволил свою душу из страны мертвых избирателей. Спасение едва взволновало его. Он думал уже не о спасении, а о настоящем выигрыше – о троне. В конце концов, что он выиграл? Всего лишь жизнь! А что такое жизнь без трона теперь, когда он так близко подкрался к власти, что почти чувствовал ее неповторимую тонкую вонь? Он предложил простаку отыграться, и тот моментально заглотнул наживку. Всемогущий Один мыслил так предсказуемо! Хотя чего еще ждать от сущности, избравшей для себя форму железного куба!

Неудивительно, что игроки ослепли и оглохли для всего прочего на свете, кроме трех скорлупок из размалеванной глины и зеленоватой каменной бусины. После, многократно возрождая в памяти те мгновения, Борун действительно не видел ничего больше. Светлое пятно, в котором стояли орудия игры или судьбы, было выхвачено из тьмы небытия, а больше ничего и не было в мире. И он искренне не понимал, в чем тут можно его винить! Он играл с кубом, и что за дело было ему до шара – непонятно как висящего в воздухе, железного шара, беспокойно пульсирующего, будто металл не успел еще остыть. Борун и глаз не поднял ни разу от игрового стола. Что ему этот шар? Ну висит себе – и пусть висит. И вообще, предупреждать надо было...

Даже почувствовав низко над головой невообразимую тяжесть чего-то огромного, двигающегося с легкостью водяного пара, он не опомнился, не оторвался от игры. Перепрятал шарик и лишь тогда впустил в сознание это жутковатое ощущение. Разогнул шею, перевел взгляд с полированной грани выше, в пустоту впереди. Потому что там, впереди, была теперь пустота. Куб уже не преграждал дорогу к дышащей сфере, упрямо борющейся с собственной правильностью. Он караулил теперь ничто, глупую, негодную тропинку в никуда. Шар исчез только что, мгновение назад. Боруну казалось, он еще различает контуры шара в том месте, где он висел, словно его колоссальная масса оставила в пространстве отпечаток. А вскинув голову, он уловил след над кубом, над собой, над дорожкой. След был не круглый, а растянутый, размазанный, словно толстая гусеница проползла по слизи. Самого беглеца в помине не было, но его след – а может, то была тень – убеждал, что шар не испарился, не исчез, а именно что удрал. И Борун успел еще удивиться, что этакая громадина ухитрилась молниеносно покинуть пределы необозримого подкупольного пространства.

В следующее мгновение ему стало не до любопытства. Жуткий визг, от которого загудели едва различимые отсюда стены, едва не вышиб душу из живота. Эхо доносило звук отовсюду сразу, но ясно было, что исторгает его недавний Борунов товарищ по играм – наивный и самодовольный куб. Только в нем уже не осталось почти ничего от куба. Его пучило и скручивало, форма за формой проскальзывала в конвульсивных изменениях некогда совершенного предмета. Сначала граненые, геометрические, они с каждой новой волной судороги становились все более сложными. Похоже, никакие формы, кроме жизнеподобных, не годились, чтобы исторгать из своих недр эти кошмарные крики. Стопки и шарик давно разлетелись в разные стороны, исчезли в пустоте за границами дорожки, а Борун все стоял на прежнем месте, прикованный к отталкивающему зрелищу.

– Всё! Всё-о! – проступило в визге и вое.

– Что – всё? – пискнул Борун и начал пятиться.

– Всё-о-о! Нет! Нет!

Сущность перед ним выла и вопила, повторяя с бессильной яростью те же два слова. И менялась, менялась. Как рисунок пляшущих языков пламени, трансформировался ее облик, вспухая лапами, хвостами, головами и вовсе уж небывалыми выростами, каким и названия нет в человеческом наречии. Борун вдруг понял, догадался, что Один ищет себе форму. И еще понял, что форма нужна ему, чтобы броситься в погоню. Форма куба, безукоризненная, если вечно пребываешь в покое, для преследования не годилась. Вслед за тем Боруну пришло в голову, что путь для погони всего один. Вот этот, который он сейчас преграждал. Где-то в середине между разъяренным Одним и выходом. И еще одна мысль неприятно поразила Боруна. Если великая сущность вздумает заняться поисками виноватого, они не затянутся. Вот он, Борун, как на ладони – незваный гость, нарушивший покой темницы и сосредоточение стражника. И тут же в очередной форме, которую принял Один, ему почудилось что-то особенно грозное.

Дожидаться следующего перерождения он не стал. Развернулся и припустил что было духу по бесконечной тропе, подвешенной внутри нигде, к далекой звездочке дверного проема. Почти сразу у его неровных шагов появилось эхо. Пугающее эхо, куда более ритмичное. Один наконец выбрал себе форму. Борун не стал оглядываться и так и не узнал, какую именно. Ужас гнал его вперед. Шаги преследователя грохотали, казалось, вплотную, и каждый миг Борун ждал, что неудержимая сила сметет его с пути или растопчет в пыль. Он вырвался из здания, пронесся через двор, с размаху налетел всем телом на прутья ограды, но удара не почувствовал. Холодок внутри, едва заметное сопротивление, словно воздух здесь был плотнее и прохладнее, – и колдовской частокол мягко выпустил беглеца наружу.

Лишь теперь Борун сообразил, что больше не слышит грохота шагов за спиной. Вспыхивали, постепенно успокаиваясь, растревоженные золотые прутья ограды. За ними виднелся пустой двор с дорожкой, обрамленной двумя рядами уродливых статуй на высоких постаментах. Вверху и всюду вокруг тяжело, как после обморока, просыпался день. Предка-подлеца не было и в помине. И лаконичного купола опустевшей темницы уже не было видно во дворе за волшебной оградой. На его месте, как положено, золотился изукрашенный Дом вердиктов. Все было, как всегда, – кроме одного. Дорожка из плит, проложенная к дверям через засыпанный песком двор, посередине вспучилась. Что-то потревожило плиты, а может, вскрыло их, приподняло и небрежно уронило обратно.

Борун поскорее нырнул в ближайший проулок. Чувствовал он себя погано и непривычно – нашкодившим сопляком, отколовшим очень, очень нехорошую штуку.

Глава 15

Разные встречи

Отоспавшийся за ночь, отменно закусивший с утра упряжной зверь энергично работал крыльями. Скрипучая кибитка уносила Алёну и Макара все дальше от подозрительного берега. По правую руку солнце споро карабкалось по небосклону вверх. Лес, над которым они летели, все не кончался. Макар, сколько ни бился, так и не освоил управление их удивительным транспортным средством. Он орал, махал руками, выбивал безумную морзянку на плетеной стене, рискуя истрепать ее в мочало. Все это лишь для того, чтобы понять: править летуном он не может, и курс их всецело зависит от прихоти фантастической твари, место которой разве что в сказках, а не в его, Макара, спокойном и бесцветном существовании. Черт, то ли желая держаться поближе к освежающей зелени леса, то ли еще по каким резонам, шел на бреющем полете. Кибитка уточкой ныряла вверх-вниз, едва не задевая макушки особо выдающихся лесных гигантов. Комфортным такой полет не назовешь, их с Алёной ощутимо потряхивало, зато и засечь их чужим глазам будет нелегко. В том, что чужие глаза есть, что некто упорно обшаривает горизонт, надеясь взять след, Макар не сомневался. Как и в том, что ищут беглецов вовсе не затем, чтобы попросить автограф.

– И чего прицепились? – буркнул он, когда летящая кабинка в очередной раз подпрыгнула, едва не исторгнув из него наспех проглоченный завтрак.

– Кто?

Алёна рассматривала колышущееся внизу море зелени. Она устроилась в рискованной близости от дверного проема, высунувшись едва не по пояс, и как будто нисколько не волновалась за свою безопасность. Да и вообще выглядела безмятежной и куда более довольной, чем сам Макар, совсем недавно ратовавший за продолжение приключения. Он же не особенно радовался победе. Во-первых, от него тут ничего не зависело, они просто продолжали бегство, повинуясь упрямству преследователей и необъяснимой прихоти упряжного черта. А во-вторых, на него давило ощущение опасности, неотвратимости беды. При таком умонастроении трудно наслаждаться путешествием.

– Да эти, на корабле. Которые за нами гонятся, – пояснил он, озабоченно разглядывая простор.

Алёна фыркнула:

– Неврастеник какой-то! Гонятся за ним, видите ли... Да кто мы такие, чтоб за нами гоняться?

– Не знаю. Но мы здесь чужаки, забыла? Может, они нас вычислили...

– О, уже и мания преследования!

– И хотят, ну...

– Убить? – саркастически осведомилась Алёна.

– Под замок посадить. И это в лучшем случае.

Невыносимая девица окатила его презрительным взглядом, будто два ведра холодной воды в лицо выплеснула.

– Между прочим, это ты вздумал драпать! И тогда, на площади...

Макар молчал – онемел от подобной несправедливости.

– ...и на берегу, да! Теперь вот летим неведомо куда.

– Ну, знаешь...

– А он еще ноет!

– Знаешь, ты просто нахалка, – вымолвил Макар.

Слова дались ему с трудом – Алёна была великолепна. Глаза сверкают, лицо пылает, волосы разлохматились. То ли ведьма, то ли принцесса в изгнании.

– А ты трус, вот!

Нет, все-таки ведьма. И дура к тому же, приговорил он, распаляя себя.

– Дура, я же не за себя боюсь! За тебя.

– Знаю, слышала уже песню. Отличная отмазка для труса, – процедила она и демонстративно отвернулась.

– Ой!

Правильные мысли об оскорбленном достоинстве враз вылетели у Макара из головы. Ему показалось, Алёна падает – так сильно подалась она вперед. Макар облапил ее за талию, и раздражительная барышня, странное дело, не стала отбиваться. Она едва заметила фамильярность своего спутника, пораженная зрелищем, открывшимся внизу. Макар тоже осторожно вытянул шею, попутно прикидывая, как бы половчее сохранить нежданно-негаданно обретенный контакт. Но и он забыл обо всем, когда увидел, что так потрясло девушку.

В роскошном пологе леса зияла уродливая прореха. Макар понятия не имел, как выглядят черные дыры. Разве что фантазировал на эту тему подростком, в пору увлечения научной фантастикой. Но самые буйные фантазии начитанного мальчика меркли перед увиденным. Там внизу, прямо по курсу, ничего не было. Чернота, пятнающая зеленое живое покрывало, не была чернотой обугленных лесным пожаром стволов или пробившегося из земных недр скального массива. То была чернота отсутствия чего бы то ни было, пустота, оставшаяся на месте выдранного с мясом куска мира. Или, может, гигантский червь – натуральный, не компьютерный – жрал-жрал вещество вселенной изнутри, да и прожрал себе выход на поверхность. У прорехи были неровные края, обрубившие часть мощных стволов и ополовинившие крону невезучих деревьев. По границе бытия и небытия вглядывающийся до рези в глазах Макар различил жутковатое шевеление. Нечто подобное наблюдал он в детстве, часами валяясь на песчаном обрывистом берегу, источенном маленькими воронками – ловушками личинок муравьиных львов. Так же беззвучно, неприметно, но неудержимо скользил на дно ловчей ямы песок, стронутый бедолагой-муравьем, и скоро уже трагедия одинокой вселенной, заключенной в блестящее тонконогое тельце, отыгрывала последнюю свою сцену перед глазами единственного зрителя.

– Назад-назад-назад! – завопил Макар и заметался по тесной кибитке. Но черт не стал ждать команды. Взвыл, заклекотал и вильнул в сторону, ушел от прорехи по широкой дуге. Алёна уже не свешивалась вниз, сидела в уголке тише мыши, влажно моргая. Макар подобрался к проему, чтобы посмотреть, продолжается ли чернота наверху, в небе. Но почему-то не посмотрел. Духу, что ли, не хватило? Его мутило и от увиденного на земле. Он ничего не знал о мире, в котором очутился, понятия не имел, по каким законам тот существует, но чувствовал сердцем, печенью и всеми своими потрохами: им явилось нечто противоестественное, невозможно, нечто абсолютно и безоговорочно враждебное. Нечто такое, чему не могло быть места ни в какой, даже самом фантастической, стране. Что-то плохое творилось здесь, очень плохое. Оставалось лишь гадать, было ли это проявлением чьей-то злой воли или неуправляемым стихийным злом, и Макар положа руку на сердце сомневался, что предпочел бы второе первому.

Скоро солнце забралось так высоко, что лучи обжигали ездоков через щелястую крышу. Поэтому ни Макар, как ни хотелось ему сильнее оторваться от преследователей, ни Алёна, с некоторых пор с опаской поглядывавшая на безмятежные джунгли, не возражали, когда черт решительно пошел по крутой дуге вниз. Его крылья заработали с удвоенной силой, кибитка болталась, будто консервная банка, привязанная к собачьему хвосту. Стремительно придвинулась сплошная масса переплетенных ветвей, и густая зелень разошлась над небольшой поляной. Черт ухнул туда точнехонько, словно мяч в лунку. После жесткой посадки ездокам пришлось сначала выпутываться из клубка, в который сплелись причудливым образом их тела, руки и ноги.

Наконец Макар, слегка помятый, но вполне довольный, выбрался, потирая ушибленный лоб, на волю. Вкусно, от души, вздохнул. После духоты и зноя мир под пологом леса казался настоящим раем. Вблизи масса зелени заиграла оттенками от лимонного до густо-лилового, распалась на множество деталей, очаровательных или причудливых. Теперь Макар видел, что вокруг не тропический лес, известный ему по фотографиям и телепрограммам. Незнакомые деревья с необхватными стволами были коренасты, словно тесное соседство каким-то чудом не мешало им насыщаться водой и светом в свое удовольствие, не вынуждало бешено рваться вверх, состязаясь за место под солнцем. Среди кряжистых исполинов с лопающейся от напора соков корой красовались изящные розовоствольные живые колонны с ажурными кронами. Множество деревьев и кустов отличались невиданным цветом или формой листьев, ветвей, крон. Вперемешку с почти знакомыми, полузнакомыми и неуловимо знакомыми растениями росли, ползли, свисали, вились совсем уж небывалые экземпляры, чья причудливая форма и фантастическая раскраска делали их чем-то средним между деревьями, животными и минералами. Одни рассыпались каскадами ярких, как отшлифованные драгоценности, цветов. Другие лоснились чем-то, более напоминающим кожу, чем кору. Третьи томно истекали соком из мерно работающих дыхалец. Все здесь было щедро, изобильно, избыточно – и на диво складно. Цветущий, движущий соки, дышащий лес наводил на мысль о гигантском организме, отменно здоровом и процветающем. Макар и вообразить себе не мог, что где-то в мире существует столь полное и сложно устроенное благоденствие.

– Кто мог выдумать такое? – воскликнул он, оборачиваясь к Алёне, и сам удивился словам, в которые облеклись его ощущения.

– И что могло сотворить здесь то черное, над которым мы пролетали, – пробормотала она, настороженно вглядываясь в красоту, разлитую вокруг.

Вроде бы здесь не было примет распада и эрозии. Ничего уродливого, противоестественного, механического. Но где-то рядом, совсем близко... Макар тоже чувствовал это. Скверное было ощущение. Будто на краешке сознания – или на краю мира – тихонько сыплется и сыплется песок... Сухой, мертвый шелест, мерное равнодушное движение. Куда, почему? Макар поежился. Благодатное тепло, смягченное густой листвой, на мгновение исчезло, провалилось в никуда, оставив его голым, одиноким и беззащитным.

Алёна потянула носом воздух, густой и сладкий, как патока, и Макар тут же вернулся обратно, на маленькую поляну, угревшуюся за пазухой живого леса. Откуда-то он знал совершенно точно: пока она рядом сопит, дышит, ворчит и возится, он должен быть спокоен, собран, бодр и готов ко всему. Даже к самому худшему. Чувство полной от нее зависимости всех его действий и даже эмоций не окрыляло, но и не угнетало. Оно просто наполняло его, как воздух наполняет шар, превращая из кучи прорезиненной ткани в инструмент с идеальной формой и ясным предназначением.

Впрочем, сейчас предназначение не требовало от него ничего героического, разве только воды, пищи и охраны. Макар двинулся вокруг поляны, теперь уже с осознанным вниманием вглядываясь в буйство растительной жизни. Интересно, что из этого можно есть? От выбора глаза разбегались. Практически на каждом растении среди листьев, чешуй, ворсинок и прочих форм вегетации виднелись ярко окрашенные округлости, столь приятные взгляду проголодавшегося путника. Макар, конечно, предпочел бы отбивную побольше, но фрукты тоже ничего. Он нацелился на густо-желтый с малиновым бочком плод вроде банана, но с утолщением на нижнем конце. Висел плод низко, руку протяни. Макар протянул. Пальцы схватили пустоту. Макар сморгнул, ничего не понимая. Вот же он, банан проклятый, висит себе как ни в чем не бывало в паре сантиметров от руки. Он передвинул руку. Банана не было. То есть был – но опять не в горсти у голодного Макара, а между листьями. Соблазнительный и доступный. Повернутый все тем же призывно подрумяненным боком. Макар заскрежетал зубами и погрузил обе руки в зелень. Его закоротило. Под хохот Алёны и недоуменное квохтанье черта, окруженный плодами всех мастей, он снова и снова стискивал пальцы в кулак, охотясь за тем, единственным.

Банан сдался первым. В промежутке между двумя Макаровыми бросками он с недовольным писком соскользнул с ветки, промелькнул между листьями и, совершив немыслимый кульбит, вонзился в землю узким концом. Утолщение, оказавшееся вверху, чмокнуло и приоткрылось. Трудно было сказать, что отверзлось перед Макаром, глаз или рот. Что бы это ни было, выражение оно имело самое недовольное. Желтое туловище почмокало губами – или, может быть, веками – и принялось энергично извиваться. Несколько движений – и все оно ушло в землю, только рыхлый холмик остался. А Макар остался стоять, глазея на кучку земли под ногами. Алёна хлопнула его по плечу:

– Ну что, добытчик, удрала твоя добыча? Нарвал бы лучше фруктов, что ли. Они хотя бы не уползут.

– Сама бы нарвала, – проговорил Макар и медленно перевел взгляд на пустую ладонь.

– Так я и нарвала, – с неожиданным дружелюбием откликнулась девица. – Во, гляди, какая дынька!

И предъявила нечто голубовато-зеленое, округлое, с выростами вроде юбочки.

– Это скорее патиссон. Только малость волосатый.

– Какая разница! Он висел, я сорвала. Пахнет вкусно, понюхай.

Макар наклонился к подозрительно спокойному плоду, принюхался.

– Ну не знаю. Приятно, но не едой. На духи похоже.

Алёна выразительно фыркнула:

– А ты чего хотел? Сала с чесноком?

– Ага... Стой!

Макар прижал ухо к шероховатому боку.

– Там внутри треск какой-то. Возня...

– Сам ты... Возишься и трещишь! Ну что там еще?

Алёна поднесла добычу к уху, и недовольное выражение сменилось озадаченным.

– Нож есть у тебя? – спросила она чуть дрогнувшим голосом, и Макар в который раз подивился ее решительности. – Доставай, посмотрим. Ой!

Плод, мирно лежавший у девушки в ладонях, вдруг подпрыгнул, будто понял, что ему грозит, и сам собой развалился на четвертинки. Были они мясистые, губчатые, а в середине открылось чашеобразной углубление, полное пыльцы. Оттуда, из пушистой шевелящейся массы, одна за другой стали выныривать полупрозрачные фигурки с мельтешащими за спиной крылышками. Крылышки были не бабочкины и не стрекозиные, больше всего они напоминали радужные крылья колибри, едва различимые из-за бешеной скорости взмахов. Трещали они до крайности раздраженно. Две, три... Еще две! Создания суматошно перемещались вверх-вниз над рыхлой сердцевиной плода. Наконец оттуда выплыла последняя, сонно потягиваясь. Остальные окружили ее, и вся стайка, напоследок пугнув сначала Алёну, а затем и Макара дружным броском в лицо, поднялась выше и стремительно унеслась в чащу.

Алёна прочистила горло.

– Не знала, что у фей такие короткие ноги...

– Что это было?

– Просто до смешного короткие. И еще, кажется, кривые.

– Нет, я имею в виду, что это было на самом деле, – допытывался Макар.

Алёна аккуратно опустила покинутый плод на землю. Разогнувшись, взяла Макара за руку и крепко стиснула. Лицо у нее стало белым, глаза дикими.

– Я это чуть не съела.

– Ты ведь не знала!

– Видишь ли, я собиралась это съесть.

Макар, не зная, что делать, неловко погладил ее по плечу. Плечо, шея, лицо, губы – все было совсем рядом, и некто решительный, лихой и самоуверенный, живший, оказывается, у Макара глубоко внутри, четко выдохнул: «Давай, целуй ее». Этот некто не чувствовал голода и не ведал страха. И был, конечно, прав. Но Макар совсем его не знал, а мама в раннем детстве научила его не разговаривать с незнакомцами. Поэтому вместо единственно правильного и такого естественного поступка он еще раз по-товарищески погладил Алёну по плечу и отступил. Теперь он вновь видел не линию щеки и губы, а все Алёнино лицо целиком – уже не белое, а почему-то красное до самых волос, с золотистыми бровями, недовольно сведенными.

– Черт опять чего-то добыл, – проговорила она, глядя мимо Макара в середину поляны.

Он обернулся. Их верный слуга и товарищ возбужденно скакал над порядочной грудой плодов всех форм и расцветок. Бестолковые хозяева, не глядя друг на друга, направились к месту пира.

– Молодец, – похвалила Алёна, усаживаясь в траву.

Обезьянья морда крылатого существа растянулась в улыбке, обнажившей полный ряд зубов. Зубов было много, все больше клыки. Макар невольно поежился.

– Не бойся, – бросила Алёна, будто прочитав его мысли. – Видишь, он хороший, кормит нас.

– Ага, вот откормит как следует и... Погляди, какие у него зубы.

– Какие?

– Плотоядные. Как он будет весь этот силос жрать?

Макар тем не менее сел и воззрился на гору подношений. Присмотрев самый безобидный с виду фрукт, он крепко схватил его и, помедлив самую малость, решительно откусил.

Дальнейшее живо возродило в памяти Макара раннее детство, когда он в первый и последний раз в жизни отведал бабушкино фирменное блюдо из острого перца, слегка разбавленного фаршем и баклажанами, которое та именовала мусахаем. Мусахай, помнится, обладал порабощающим душу ароматом и свойством прожигать насквозь танковую броню, сложенную вдвое. То, во что Макар вгрызся сейчас, благоухало не чесноком, а чем-то вроде ванили, но с легкостью могло бы вступить в те же реакции с танковой броней. Сначала Макар просто сидел, выкатив язык и глаза. Потом завыл и повалился в траву. Черт, будь он неладен, по-бабьи всплеснул лапищами, метнулся к пострадавшему... Вновь от него... Наконец сообразив, что надо делать, припал к земле посреди поляны. Сквозь потоки слез Макар различил, как он охлопывает землю ладонями, что-то бормоча. И вдруг из-под разошедшихся ладоней показался хрустальный росток родника. Вода растеклась лужицей, нащупала уклон и уверенно побежала сначала струйкой, потом ручейком. Макар подкатился к воде, зачерпнул горсть и метнул в опаленную пасть. Черт умильно наблюдал, как он пьет, отфыркиваясь, что твоя лошадь.

Когда Макар отвалился от ручья, зверь уже очистил надкушенный им плод и подал на ладони, преданно заглядывая в глаза. Макар предпочел бы не рисковать, но как было его обидеть? Под едкой коркой оказалась прохладная сладковатая мякоть, тающая во рту.

Полюбовавшись на жующего хозяина, черт, от греха подальше, начистил фруктов для обоих людей. Он давно подозревал, что эти уродливые создания, в сущности, несуразны и беспомощны. Теперешнее путешествие развеяло последние сомнения на этот счет. Обеспечив повелителей пищей, чертокрыл выбрал из лежащей отдельно грозди самый толстый и сочный стручок, стиснул его и отхватил добрую половину, невзирая на яростное трепыхание и визг. Отличная пища, отличный день! У чертокрыла было отменное настроение. Отменное, но странное. Не такое, как в обычные просто хорошие дни. Он никогда не бывал в этих краях, родился в неволе на ферме в столичном пригороде, но откуда-то знал, что движется верным курсом. И еще он знал, что скоро все изменится. Просто не понимал пока что и как, но будоражащий запах этой новой жизни уже вполз в ноздри и теперь впитывался в кровь, отчего она становилась горячей и быстрее неслась по жилам. Чертокрыл рвал скулящую мякоть, глотал ее большими кусками и чувствовал себя почти счастливым.

Нажравшись верещащих стручков, черт долго лакал воду. Отбежал к деревьям, встал, подбоченясь, выпятил живот и (Алёна отвернулась) потревожил тишину леса мощной струей. Потом вернулся к роднику и снова пил, уже не спеша, с расчетливой жадностью. Макар, успевший проделать все то же самое куда быстрее и неприметнее, надеялся, что теперь путь продолжится. Куда там! Чертяка уселся в тенечке, блаженно разбросав расслабленные крылья. Посидел, благодушно щурясь на поляну, залитую белым полуденным солнцем.

– Полетели, а? – попросил Макар, энергично тыча пальцем в сторону кибитки.

Черт зевнул, невзначай продемонстрировав впечатляющий зубной ряд, и начал клониться в траву, но, спохватившись, выпрямился и заворчал с неведомо кому обращенной укоризной. Протянул лапу к ручью. Ворчанье сменило тон, зажурчав лаской, и родник будто припал к земле, похудев вдвое. Вот уже не ручей, а тоненькая струйка воды змейкой скользила в траве. Тогда черт раскатисто рыгнул, свалился как подкошенный и тут же, с ходу, захрапел.

– Может, все-таки полетим? – безнадежно воззвал Макар.

– Ну чего ты к нему пристал? – сонно пробормотала Алёна откуда-то сбоку. – Жарко как, фу...

И преспокойно заснула. Макар взглянул на зенит сквозь полог листвы, и раскаленное добела небо ожгло глаза, словно прибрежный песок голые стопы. Приходилось признать: нежелание черта впрягаться в постромки имело веские причины. Интересно, у тех, с корабля, тоже сиеста? И на чем они путешествуют?

Макар напряженно вслушался в одуряющую тишину. Не свистели крылья, не трещали ветки, не шуршала трава под ногами. Казалось, они здесь одни на много километров вокруг. Но этого просто не могло быть! В южном лесу, да еще таком благодатном, просто обязано обитать процветающее сообщество живых существ. Впечатляющая пищевая пирамида для серьезного хищника! Впрочем, хищники как раз любят вздремнуть после обеда. Но не может вся эта неисчислимая живность жить по одному для всех расписанию. Здесь же не пустыня – лес. Живые стручки. Сбегающие груши. Феи какие-то, будь они неладны. Где все? Конечно, не обезьяны, гепарды и крысы, это же не передача «В мире животных». Но где все-таки, пусть необычные, пусть даже совсем невиданные, звери? Впечатление было такое, что их просто забыли придумать.

Вяло дожевывая эту идиотскую мысль, Макар, оказывается, уже спал. Выяснилось это спустя долгое время после того, как солнце перевалило через зенит. Длинные тени перечеркивали все еще залитую светом поляну, уползали дальше в чащу, и там, глубоко-глубоко, уже приподымались стоглавым телом сумерки.

Выспавшийся Макар полежал, созерцая небо. Один досадный пустяк мешал предаться безмыслию – маленькое, плоское, твердое нечто под правым боком. Он лениво пошевелился, надеясь, что докука исчезнет сама собой. Нет, не исчезла – наоборот, еще явственней вторглась в полудрему. Макар зашарил по бедру рукой и нащупал под слоем ткани рельефные швы кармана, а в кармане – тот самый небольшой прямоугольный предмет. Телефон! Его замечательный почти новый телефон с фотокамерой и практически пустой памятью. Ну и придурок же он! Сколько потрясающих кадров упустил – живые стручки, кривоногие феи... Ну да ничего, они лишь в начале путешествия, а шанс сделать эпохальные снимки в этих краях выпадает чаще, чем дождь со снегом в ноябре. Расслабленность как рукой сняло. В голове Макара, обычно наполненной, будто гелием, мыслями эфемерными и непрактичными, стало тесно и горячо от замыслов самого делового толка. Он осторожно вынырнул из зарослей пахучей травы и осмотрелся. Подельники спали как убитые. Отлично! Перекатившись на живот, Макар воровато открыл телефон. Удались ли сцены из городской жизни? Он так залюбовался нащелканными в столице снимками, что его запросто можно было бы оглушить ударом по затылку, а не то что гневным возгласом из-за плеча:

– Ты что, снимал? Совсем сдурел?

Макар вздрогнул так, что выронил скользкую вещицу. Перед ним мелькнула рука, осиянная золотыми волосками, вставшими дыбом, словно шерсть у разъяренной кошки. Нырнула в траву и вынырнула с добычей. От разочарования Макар взвыл, как в детстве, когда лишали самого важного по надуманным причинам:

– Отдай!

Алёна даже взглядом его не удостоила. Это был конец. Нет, не идеальной любви, разлюбить эту девушку Макар был уже не в силах, хотя давно убедился, что сама она далеко не идеал. Но полный и бесславный конец его планов легкого обогащения. Можно орать, молить, скандалить, нельзя только отобрать телефон силой. Силу, даже в самом травоядном варианте – бог знает почему, – Макар применить против нее не мог, а все прочее не годилось. Оставалось трепыхаться в ногах повелительницы, наблюдая, как она изничтожает его скудный улов.

– Алёнушка, – заныл он без всякой надежды.

В этот момент она ткнула пальчиком в нужную кнопку, телефон покорно пискнул, подтверждая команду на удаление. А в следующий – на поляне вырос дворец. Без предупреждения, мгновенно, будто фотка вывалилась на монитор.

В волшебство Макар давно не верил. Но представления о том, как оно должно выглядеть, у него были, и на диво четкие. Все мы лучше всего разбираемся в том, что нас меньше всего касается. Из детских книжек, из тех мифологических времен, когда не сериал о роботах-кунфуистах, а мамина сказка провожала дошкольника в страну сновидений, он вынес твердое убеждение, что проявлению волшебства должно предшествовать явление волшебника, а само волшебство сопровождаться клубами лилового дыма, золотыми искрами, адскими сполохами и прочими спецэффектами. Ладно бы дворец постепенно вылепился из загустевшего воздуха, к чему-то подобному он был уже мало-мальски готов после всего пережитого. Но порядочных размеров строение возникло посреди девственной поляны сразу, без артподготовки. Чудо, конечно, – но какое-то неправильное. Деловитое и экономное в средствах. Не делается так! Только не здесь, не в мире глубокого, мифологического прошлого, не в эпоху, когда времени у людей было много, а вещей мало, и каждая не производилась – поскорее и порентабельней, – чтобы с жадностью потребить и выбросить, а рождалась, выпестованная с любовью и тщанием. Макар это чувствовал всякий раз, как входил в музеи и видел их, эти вещи, все эти гребни, щипчики, стеклянные склянки-эфемериды, обреченные разбиться, расплавиться, сгинуть, но упрямо пробившиеся сквозь века войн и метры культурного слоя – тел, бесчисленных тел своих владельцев, – чтобы рассказать суетливым потомкам обыденную историю своей вечной жизни.

Не таким уж, кстати говоря, шедевром был он, этот дворец. Нагло раздавшийся в стороны, весь в кренделях. Здоровенный кирпич, разубранный кремовыми розами и взбитыми сливками из баллончика. Узенькие оконца – видно, стекло здесь дороже золота – взирали на мир с подозрительностью бойниц. Хрестоматийного парадного подъезда и вовсе не было, просто лестница, узковатая и крутая, кое-как приткнутая к массивной входной двери. Только амбарного замка не хватало. Лабаз, вот что это было такое на самом деле. Обычный купеческий лабаз, при котором жил, где-то в задней комнатке, и сам купчишка. Жил-жил да и вылез в негоцианты. Себе, наверное, одежу богатую справил, а жилище толстым слоем декора обмазал, чтоб людишки завидовали.

Что-то маленькое стукнуло Макара по плечу и упало рядом. Алёна выронила причину забытой распри – его телефон. Капали мгновения, ничего не происходило; дворец высился, висело молчание. Наконец приоткрылось, забликовало окошко рядом с дверью, и нечто огромное, темное, шевелящееся появилось в проеме.

Борода. Не просто борода – бородища! Имелось, наверное, и все остальное лицо, но оно терялось за выдающейся растительностью, прямо-таки рвавшейся на волю из тесного оконного проема. Было нечто невыразимо странное, неправильное, но совсем не страшное и в самом дворце, и в окружающем пейзаже. Бородач тем временем захлопнул окошко и объявился на крыльце. Постоял, бессмысленно глядя вдаль, сошел по ступеням и двинулся прямо на беглецов.

– Ты что? – Алёна в панике ухватилась за спутника.

Макар высвободился и, захваченный головокружительным предчувствием чуда, пошел навстречу. Полнотелый бородач не остановился, не сбился с шага, даже не сморгнул. Никак не изменилось его застывшее лицо, вблизи поражающее пустым неживым выражением. Макар будто на родину перенесся. Такие точно лица он видел, и в избытке, в час пик на улицах и в метро. Омертвелые, со взглядом, прикованным к цели несуществующей, потому что с такими глазами можно сколько угодно, не ведая усталости, переставлять железные ноги, но нельзя прийти домой, какой уж тут дом... Бородач шагал, но его грузное тело не приминало ни единой травинки, проходило сквозь мир, как дым просачивается сквозь прутья решетки. Макар остановился прямо на его пути, и все у него внутри трепыхалось от ожидания невероятного.

Фигура надвинулась. Вблизи она стала более четкой – прорисовывалась каждая ворсинка темно-зеленого суконного одеяния, каждая петелька на ажурной отделке воротника – и менее реальной, словно бы пустотелой. Маслянисто-желтая брошь у ворота вошла Макару в переносицу (незнакомец был на голову выше и раза в два шире). Призрак надвинулся и поглотил Макара, окружил со всех сторон. Мгновение он был отсечен от мира, его звуков, запахов и красок, различал лишь формы, которые видел как сквозь зеленое стекло, если бы стекло могло быть мягким и ворсистым. И тут же все кончилось. Окружавший его не то кокон, не то громадный мыльный пузырь выпустил Макара на волю, и реальность накатила сквозняком, вздыбившим волосы надо лбом.

Пошатываясь после пережитого, он обернулся. Призрак удалялся прежним размеренным шагом, только теперь Макар видел его спину, затемнившую яркую зелень леса. Макар громко, не таясь, рассмеялся.

– Не бойся, это не человек, просто видение.

– Просто, – буркнула Алёна, выползая из колючего кустарника. – Привидение, куда уж проще!

Он протянул ей руку. Алёна поднялась, почесываясь и охая. Долго следила за одинокой фигуркой, отчего-то жалкой, несмотря на осанистость и решительную поступь, уходящей в никуда сквозь живой и прекрасный лес.

– Как думаешь, сколько он так прошагает? – спросил Макар.

– Не знаю, на сколько энергии хватит. – Она пожала плечами.

– Батареек, что ли?

– Не так примитивно, но по сути... Чудеса чудесами, но в основе любого движения все равно лежит энергия. Просто она тут другая, не такая, как в нашем мире, и ведет себя черт знает как. Должно быть, она каким-то образом высвободилась из удаляемого снимка. Но подпитываться ей нечем, так что рано или поздно и дворец исчезнет, и этот целеустремленный сгусток тумана рассеется.

Макар, гуманитарий до мозга костей, с уважением посмотрел на девушку. Та хмыкнула:

– Просто у меня в школе «пятерка» по физике была. И математике.

– И по всему остальному. Ты же типичная отличница!

– Это еще почему? – отчего-то обиделась та.

– Вся такая правильная, целеустремленная. Перфекционистка.

– Иди ты! Сам-то, видно, «трояки» за одно только хорошее поведение выслуживал, разве что читал запоем. И без разбора. Все больше о дальней космической разведке.

Макар вскинулся – задето было святое. Он до сих пор гордился, что осилил «Таинственный остров» в третьем классе. Даже срисовал влекомый бурей воздушный шар в тетрадку по домашнему чтению. И до сих пор негодовал на училку, не оценившую его подвига. Может, она не читала «Таинственный остров»?

– Вот и не только!

– Ну конечно, еще про героев на горячих мустангах и прочую лабуду. – Алёна победно улыбнулась.

Секунду Макар обдумывал ответ. И не просто ответ, а такой, чтобы проклятая ведьма и думать забыла ездить по его самолюбию на грязной метле. Одну короткую секунду. Потому что в этот самый момент его озарила идея.

– Идея, – прошептал он, потрясенный собственной креативностью. И вывалил идею на Алёну.

– Макар...

Голос дрогнул, самоуверенная девица устремила на спутника робкий, восхищенный взгляд:

– Ты просто гений!

Творчески сочетая выразительные жесты и команды на разных языках, они убедили черта впрячься в опостылевшие постромки. Вольные ароматы леса вскружили башку городского зверя. Совсем скоро привычка к повиновению сползет с него, как слинявшая шерсть. Но Макара это тревожило мало, отныне их пути расходились. Он покидал в рюкзак необременительные пожитки, сбегал к источнику набрать воды в одну из принесенных чертом загогулин, из которой после выедания сладкой мякоти вышел отличный сосуд. Тут Алёна и щелкнула его, отметив, что он «даже где-то фотогеничен». С ней самой вышло куда больше возни. Капризная барышня долго выбирала выигрышный фон, надавала Макару кучу наставлений по поводу ракурса и забраковала один за другим пять снимков, найдя их неудачными и вообще отвратительными. На шестой попытке Макар жестко, по-мужски, положил конец фотосессии – перестал молить и уговаривать, а просто отправил фото на удаление. Поэтому призрак Алёны появился на поляне первым. Потоптался, явно не понимая, куда идти и что делать, да и замер перед ними с безучастным видом.

– А вдруг она уйдет не пойми куда, как тот, чужой? – шепнула исходная Алёна, оробевшая при появлении двойника.

– Тоже вариант, нам лишь бы погоню в сторону увести.

Дубль-Макар, растрепанный и красномордый, разогнулся над ручейком с призрачной баклажкой в руках. Вид у него был тупо-сосредоточенный, как у робота из ранней кинофантастики. В упор не видя собственный первоисточник, он направился прямиком к фальшивой Алёне, торчавшей в прострации посреди поляны, и без церемоний ухватил ее за руку. Макар приосанился: фотка Алёны демонстрировала полную недееспособность, тогда как от него самого произошло на редкость целеустремленное привидение, энергично спасающееся бегством.

Черт вскинул башку при виде гостей, задергал ноздрями. Чем-то призраки его насторожили. Макару показалось было, что он раскроет обман и взбунтуется, но все обошлось. Ожившие фотоснимки благополучно загрузились в возок, троекратным стуком подали сигнал к отправлению. Нехотя оторвавшись от земли, крылатый черт сделал круг над поляной. Макар прощально вскинул руку. Существо издало крик, в котором чудились обида и недоумение, хотя, конечно, он мог и ошибиться. Что он знал про крылатых чертей! В дверном проеме кибитки мелькнули в последний раз два бледных пятна – лица двойников. Проводив ложный след взглядом, Макар без церемоний ухватил Алёну за руку и повел в лес. И она не посмела возмутиться!

Ей-богу, было в этом мире нечто, заставляющее людей меняться. Может, и есть у него шанс стать пусть не супер, но хоть каким-то героем.

Глава 16

Сравнительное изучение гадательных практик

На деревню они набрели как по заказу, когда всерьез повернуло на вечер. Непотревоженный лес поредел, словно капнули отбеливателем на сочно-зеленую ткань, и домишки явились, как новорожденные грибы после дождя. Собственно, они и напоминали грибы с массивными шляпками-крышами, почти скрывавшими невысокие стены. Двое путников остановились у кромки леса. Что за люди здесь живут, как отнесутся к чужакам, какой их ждет прием? Хорошо, если прогонят без затей, а могут ведь властям донести или бесхитростно пришить, польстившись на скарб. Голоса разделились. Алёна рвалась к людям, по собственным ее словам, на деле же помыться и выспаться под крышей, а не в окружении неведомых насекомых и зверей. Макар предпочел бы обойти поселение стороной. Благо ночь обещала быть теплой, воды и пищи хватало, и пополнить запас того и другого, надеялся он, ничего не стоит.

Судьбу пришлось доверить оракулу. Потревоженная мясорубка вздрогнула, захрипела и выплюнула облачко сизого пара, в котором сгрудились беспорядочной кучей буквы и обрывки слов на разных языках. То ли утратила чудесное умение, то ли попросту капризничала, утомленная путешествием. Если бы герцогини имели раструб на макушке, дырявый кругляш с фронта и рукоятку в спине, то герцогиня, которую дворник отчитал за оброненную бумажку, выглядела бы точь-в-точь как их железная прорицательница. Макар не мог отделаться от ощущения, что мясорубка что-то знает, но почему-то молчит. Он пригляделся к ней внимательней. Да, она определенно что-то знала.

– Может, ей вопрос нужно задать?

Алена фыркнула:

– На площади разоткровенничалась без всяких вопросов.

Макар склонился над раструбом мясоприемника и почтительно вопросил:

– Скажи, пожалуйста, где наш преследователь?

– Да глупость все это. Какая-то железная дура...

Алёна осеклась. Железная дура тоже фыркнула, очень похоже, и выцедила цепочку слов в росчерках-завитушках: «Один ближе другого».

– Один ближе другого?

Выходит, врагов видимо-невидимо? Они растянулись, прочесывая лес, и авангард уже дышит им в затылок?

– Бежим, скорее!..

– Колдуете, чародеи?

Оба взвились, будто застигнутые врасплох заговорщики. На них со взрослой доброжелательностью взирала крохотная девочка в заношенном и нечистом платье.

– Э-э, деточка, – засуетилась Алёна, – давно ты здесь?

– А я все видела, – доверительно сообщила малышка. – Все-все, честно!

– Что ты, деточка, видела, мы ничего не делали! – фальшивым голосом пропела Алёна и постаралась заслонить Макара, скорчившегося над мясорубкой.

– Вот и нет, делали. Колдовали, про будущее загадывали, про нынешнее выспрашивали!

– Ничего мы не выспрашивали, что ты выдумываешь! Сказок начиталась?

Девочка удрученно вздохнула:

– Не. У меня была сказочка, про Сивейку-свинаря, но она замолкла что-то. А читательные книги дорогие больно, да не умею я читать-то. Со мной вам надо.

– Ничего подобного! С чего ты взяла? Ты нас, наверное, с кем-то перепутала. Удивительно приставучий ребенок. И куда только твоя мама смотрит!

– Да мамка теперь все больше в угол смотрит, – охотно разъяснила девочка. – А что туда смотреть – стена белая, и не висит на ней ничего. У меня над кроваткой картина висит очень красивая, из цветных лоскутков, бабушка еще шила, только я не помню. А она уткнется в стену и так сидит, а то плакать начнет. Даже в сома и человечка с закорючкой больше не заглядывает, а мы ведь и про вас оттуда узнали, да они после того совсем перестали показывать.

– Стой, погоди. – Замороченная Алёна беспомощно всплеснула руками. – Что ты болтаешь, какие сомы, какие закорючки, нам идти нужно!

– Совсем не умеешь с детьми разговаривать! – Макар кончил возиться с рюкзаком и отодвинул предводительницу в сторону. Сделал строгое лицо, пошевелил для внушительности бровями, а потом свел их к переносице. – Ты вот что, девочка, иди домой. Нам пора. А ты иди давай.

Девочка совершенно не устрашилась.

– Не, вам нельзя. Вам со мной нужно.

– Почему нельзя?

– Так ищут вас. – Дитя выразительно закатило глаза. – А то сами не знаете?

– Мы-то знаем, а вот ты откуда...

Девочка посмотрела на него с бесконечным терпением женщины, вынужденной жить в мире, где правит мужская дурь. Проговорила раздельно:

– От сома и человечка с закорючкой, – по-свойски ухватила Алёну за безвольно повисшую руку: – Бери, чародейка, свою прорицательную машину. Со мной пойдете, заночуете у нас. Покушаете. А вы нам за то гадать будете, судьбу предсказывать, мамку вразумлять. – Малявка по-старушечьи, с присвистом, вздохнула. – Совсем она у меня задуровала. Сидит, плачет...

– А как же враги?

Девочка уже нырнула в заросли, не сомневаясь, что гости следуют за ней. Лишь коротко глянула через плечо острыми блестящими глазами.

– А они на север полетели.

– Откуда... – в один голос начали было горе-чародеи.

Но продолжать расспросы было бессмысленно, и еще глупее – торчать на краю стремительно темнеющего леса. Переглядываясь, бодрясь друг перед другом, они устремились за крохотной провожатой.

Неприметная ленивому взрослому глазу тропка привела их к дому, стоявшему, как первым делом удостоверился Макар, чуть в стороне от деревни, в окружении густейших зарослей, буйно, но неопрятно цветущих. Удовлетворенный результатами рекогносцировки, Макар пропустил Алёну в низенькую калитку и сам нырнул следом. Двор, насколько можно было судить в густеющих сумерках, являл собой смесь обычной бесхозяйственности и запустения какого-то иного, высшего масштаба. То было хозяйство людей без царя в голове, живущих в сошедшем с ума мире. Сошедшем с ума недавно, иначе не осталось бы здесь следов былого благополучия. И буйные кущи кто-то ведь сажал и холил, и дорожка от калитки к дому была затейливо выложена цветными камешками, и купы цветов диковато выглядывали тут и там из травы, а видневшийся за домом клочок земли точно был когда-то огородом. Одряхлевший забор не валился лишь потому, что зелень подпирала его с обеих сторон. На бельевой веревке уныло обвисли брошенные вещи – платье, юбка и детский фартучек, – как различил придирчивый Алёнин взгляд, жутко истрепанные. Опрокинутая бадья, разбитые горшки, еще какой-то хлам валялись по всему двору. Было очевидно, что обитатели дома не придают особого значения порядку и уюту.

Но никакая, даже самая оголтелая, бесхозяйственность не могла бы покрыть огород слоем шевелящейся зеленоватой слизи и вырастить посередине одно-единственное, зато безупречно отвратительное нечто. И сам одноэтажный, когда-то, наверное, опрятный и веселый домик стоял перекошенный, покореженный, словно картонная пачка, стиснутая равнодушной рукой. Так почудилось Алёне, Макару же привиделся огромный плод, напоминающий очертаниями дом, и плод этот усыхал и гнил одновременно, теряя форму и покрываясь мерзкими пятнами. Девочка отважно шуганула невидимую пакость, кинувшуюся ей в ноги из травы, и с усилием потянула перекосившуюся дверь. Дом был не из тех, куда так и хочется войти, но путешественники с облегчением захлопнули дверь за собой, оставив снаружи ночь и двор, полный всяческой чертовщины.

За дверью их встретили застарелая вонь нестираного тряпья, пыли и прокисших объедков, размеренные полувздохи-полувсхлипы и темень, натолкнувшись на которую, будто на стену, гости поначалу застыли в растерянности. Не слишком-то хотелось вступать в эту вздыхающую, ворочающуюся тесную темноту.

– Маманя, опять в потемках сидите! – с досадой воскликнула маленькая провожатая. – Клялись ведь, что к кузнечихе за огнем сходите.

Темень откликнулась длинным, с подвываниями, вздохом.

– У кузнеца огонь пока держится, всегда угольком разжиться можно, да идти надо через всю деревню, вот она и ленится, – быстрым шепотом разъяснила девочка.

Глаза пообвыклись и стали различать кое-какие подробности. Одна комната, углы тонут в чернильной тьме, а может, чем-то отгорожены. Посреди комнаты смутно белеет большой круглый стол, задрапированный тканью, а за столом, совсем уж смутно, – серая фигура, бессильно уронившая руки на скатерть. Не шевельнулась, даже не подняла головы, чтобы взглянуть на вошедших.

– Ничего! – трагически выдохнула фигура. – Снова ничего!

Макар решительно выступил вперед:

– Здравствуйте, хозяюшка!

Не услышав в ответ ничего, кроме подвываний, обернулся к девочке:

– Посветить есть чем у вас? Лампа, свеча, лучина – все равно!

– Маманя, лампа наша где? – возвысила голос малышка, перекрывая материнское вытье.

– На рундуке посмотри, – откликнулась та неожиданно нормальным, разве что гнусавым от слез голосом. – Или у очага. А может, на лавке под окном?

Девчонка уже шебаршилась по комнате.

– Вот!

И сунула в руки Макару нечто вроде приплюснутого низкого сосуда с носиком, липкое и пыльное одновременно.

– Только огня все равно нет.

Макар молча поставил нечто на край стола, нащупал фитиль. Щелкнул зажигалкой, благополучно просохшей. Над округлым туловом затеплился огонек, и стала видна вся лампа – крохотный масляный светильничек, а также круг сомнительно белой скатерти и край чего-то сложносочиненного, снизу лаково-темного, вверху мерцающего, высящегося посреди стола. Девочка восхищенно пискнула, натащила еще ламп разного вида и размера, со стеклянными колпаками, с выпуклыми полированными отражателями и без таковых. Скоро помещение явилось из небытия. Захламлено оно было невероятно. Не дом, а лабиринт, передвигаться по которому без риска споткнуться или удариться могла разве что крыса. Скатерть, свисавшая с круглого стола до самого пола, тоже не обманула ожиданий – разноцветные потеки, пятна, прорехи делали из нее подобие географической карты. Нечто, темнеющее и мерцающее над столом, оказалось здоровенным шаром мутного стекла, приподнятым на резную подставку.

– Похоже, в доме проживает интеллигенция, – весело объявил Макар.

Аккуратистка Алёна не находила слов, лишь озиралась с брезгливым ужасом.

– Мама твоя лечит или будущее предсказывает?

Девочка, хлопочущая с посудой, откликнулась без малейшего удивления:

– Прорицает больше. Может и хворь прогнать, если для того за травками идти не надо. По лечобе у нас больше бабка-травница. Та до рассвета вставать не ленится, травы звать, корни ловить, семена уговаривать. В выучку к ней пойду.

Серая фигура за столом встрепенулась, прикрикнула без всякого ломанья:

– Я те пойду! Ишь удумала...

– И пойду!

– Потомственная прорицательница, наследница рода Ровеев, к дуре деревенской в ученицы! Чтоб не смела с этой простотой, необразованщиной рядом отираться...

Пока спор хозяек катился наезженной колеей, гости бесцеремонно разглядывали старшую из рода Ровеев – по ее же словам, самого знаменитого и могущественного среди магов северной провинции, не уступавшего и столичным зазнайкам. Сельской интеллигентке было на вид никак не больше тридцати. К тому же природа кроме славного происхождения наделила ее немалой красотой. Однако заметить все это – и относительную молодость, и красоту – мешала крайняя неопрятность и следы долгого самозабвенного рева. Светлые волосы, плащом сбегающие едва не до пола, наверняка оказались бы роскошными, если бы хозяйка соизволила их отмыть и прочесать. Опухшее лицо покрывали лихорадочные пятна. По всему видно, законченная истеричка, к тому же ленивица. Алёна не сомневалась: один неосторожный вопрос, и они, чужие люди, интересующие ее не более, чем собственная дочь, немедленно получат вместо ужина развернутую историю жизни ее самой и благородных предков. Историю, наверняка полную чужого коварства и несправедливости. Как подобная особа могла выжить в деревне, где столько всего надо уметь и успевать делать, просто непонятно! Должно быть, действительно обладала недюжинными магическими способностями. Здесь, в мире, где практически каждый, как давно поняла Алёна, показался бы ее соотечественникам заправским чудотворцем, надо иметь редкостный дар, чтобы занять положение признанного мага.

– Взгляни, Дейника, он ничего мне не показывает! – простонала хозяйка, простирая изящную руку над стеклянным шаром.

И словно близость хозяйкиной руки пробудила шар, нутро его слабо осветилось. Подвижные светящиеся нити сливались в ленты, свивались в кольца, разгораясь, убыстряя безостановочное движение, в котором чудился уже ритм – праздничный, ликующий. Женщина приободрилась, лицо ее разгладилось и в потоках ласкового света стало по-настоящему, без оговорок, прекрасным. Только у богини, творящей новый чистый мир, может быть такое лицо, только у самой воплощенной любви, живородной, самоотверженной... Трепещущие пальцы на расстоянии нежили, поглаживали шар, и тот млел, как щенок, истекая светозарным соком. Ладонь напряглась, взмыла вверх, следом за ней выстрелил упругий язык света. Рука плавно отодвинулась, освобождая ему место. Протуберанец стал меняться, сосредоточенно, целенаправленно преображая себя во что-то, что начало уже проступать очертаниями, схожими с человеческой – нечеловеческой? – фигурой...

Вмиг все оборвалось. Шар потух, живое пламя исчезло разом, будто свет в подвале, где выключили лампочку. Женщина взвыла, как от боли, и на сей раз никому из невольных зрителей ее отчаяние не показалось наигранным.

– Видишь, он не хочет говорить со мной, не хочет показывать!

Маленькая Дейника смотрела на мать с горечью и обожанием.

– Мама, он не может.

– Что значит «не может»?

– Не может больше показывать. Случилось с ним что-то... Что-то очень плохое. Мама, мамочка, а вдруг он умирает?

Две колдуньи, взрослая и маленькая, застыли в невыразимом ужасе. И тогда Макар, бесцеремонно опуская рюкзак на стол, преспокойно осведомился:

– А что, сударыня, воду в вино обращать умеете?

Колдунья тотчас очнулась:

– Обучены. Вода только нужна особенная, из чертова родника, да где ж такую добудешь...

Торжествующий Макар без лишних слов продемонстрировал ей кривулину, которую заполнил водой во время привала на поляне. Та деловито откупорила емкость, понюхала.

– Дейника, стаканы!

– Ну мама, ведь зарекались! Опять будете, как третьего дня, когда к Саволовой девице напророченный жених посватался...

– Доча, да ты что, я ж ради гостей, знаемо ли дело, гостей не уважить, – очередным свои голосом, заискивающим, торопливым, заговорила мать, и сразу стало ясно, какой грешной слабости эта даровитая красавица более всего обязана нынешним своим упадком.

– Смотрите, мама, я вашу норму знаю. Чтоб никаких...

– Ни-ни-ни!

Вино радостно забулькало в глиняные стаканы, которые Дейника наспех обтерла застиранным фартуком. Будто сами собой, так ловко и споро управлялась маленькая девочка с запущенным хозяйством, явились на стол миски с щедрыми ломтями хлеба, катышками сыра, чем-то вроде сухофруктов – как видно, весь скудный припас. Алёна дополнила трапезу свежими фруктами из леса, и вечер потек своим чередом, что называется, в непринужденной дружеской обстановке.

Мать Дейники («Элека Ровея. – Многозначительная пауза. – Из тех самых Ровеев!») разговорилась после первого же тоста («За прекрасную хозяйку дома!» – это уже Макар). Говорила и говорила, только успевай подливать. Подливал – правда, по чуть-чуть, жалея маленькую знакомицу, – все тот же Макар, он же поддакивал. На Алёну дамочка поначалу и не взглянула, сразу сосредоточившись на интересном молодом мужчине. Ему и пришлось в одиночку тянуть воз пьяной беседы, то и дело норовивший съехать в сторону. Их с Алёной больше всего интересовало будущее, настоящее и недавнее прошлое. Элека же охотнее всего распространялась о давних временах – о себе, своем семействе, своих талантах, своих планах и, разумеется, об интригах завистников, все это сгубивших. Разглагольствовать в таком духе она могла часами – всей воды в чертовом источнике не хватило бы, чтобы исчерпать эту благодатную тему. Ценой невероятных ухищрений Макару порой удавалось направить разговор в нужное русло. Но что с того? Эгоистичная особа моментально перехватывала инициативу, ему же деликатность не позволяла грубо оборвать излияния дамы.

– Неудачный брак... Типичный мезальянс... Оболгана клеветниками... Силою печальных обстоятельств ввергнута... В самом подлом окружении...

Речь лилась непрерывным потоком, и только истерические интонации рассказчицы, все эти драматические шептания и патетические выкрики, мешали Макару окончательно соскользнуть в сон. Из-за оконной рамы выплыл месяц, по-хозяйски расположился в окне слушать, и в его обвислых рогах чудилось нечто скептическое.

Алёна шепталась с Дейникой.

– Мамка правда хорошая ведьма, сильная. Все тут ее знают. Не больно-то любят, гордая она у меня, нос, говорят, задирает. Но ходят со всей округи. Шар у нее фамильный, это тебе не с воды читать, он все как есть показывает. – В глазах Дейники, мерцающих в полутьме, скользнул страх. – Показывал... А потом все стало не так.

– Что значит «не так»?

Девочка непроизвольно оглянулась, передвинула стульчик дальше от черного провала окна, будто боялась темноты. То и значит. Все стало делаться не таким. Не таким, как раньше было, как должно быть. Перестали удаваться заклинания – сначала сложные и редкие, потом все более употребимые, пока, наконец, не дошло до самых расхожих, которыми крестьянки кровососов от себя отгоняют да лучины светят. Земля разучается давать пищу, лезет из нее что-то невыразимое, и кое-что из этого кажется Дейнике живым. Живым – и не живым, а как бы ожившим, что ли, вот как поднятый из могилы мертвяк, в котором все есть от живого, кроме самой жизни. В этих, что растут в сорняках – я ж вам объясняю, госпожа, заклинания удаваться перестали, вот сорняки и поперли, – была к тому же необъяснимая злоба, и Дейника с некоторых пор боялась, выходя в огород, что им надоест шнырять в траве, а захочется вытянуть хваткие лапы-плети и утащить одну маленькую девочку... Куда? Этого она не знала, и шар уже почти не приходил в себя, и даже сом и человечек...

– Давно это началось?

Девочка надолго замолчала, добросовестно вспоминая. Почему-то они с мамкой ни разу не задумывались об этом. Давно ли? И с чего? Так тихо подкралась эта напасть, так незаметно крепла. Тихо-тихо, как вода вытекает из прохудившегося бурдюка. Того и гляди, вся вытечет...

Может, когда король погиб – с этого все началось? Горе тогда было великое, плач стоял по всей земле. Боялись они сильно, как бы мир совсем не опрокинулся. Шар гибель монаршую предсказывал, только больно уж путано, не разобрать. Да и разбери они, что бы они с мамкой сделали? В столицу донесение послали? Смешно, право слово! Станут, пожалуй, в столицах ведьму-то деревенскую слушать! Да и обошлось тогда вроде. Горевали все сильно, свадьбы гулять запрещено было, а так-то нормально все шло, как всегда. Дейника тогда удивилась еще: как же так, король погиб, а мир ничего, стоит.

Дальше? А дальше и впрямь было одно дело чудное. Шумное дело и небывалое, на всю страну прогремело. Король-то бездетным помер и вовсе без наследников, и дошел до них слух, что будут взамен его нового короля избирать. К ним в деревню из соседнего города начальник приезжал, гордый такой, со свитой. И с магами. Очень он перед ними лебезил, потому как маги были столичные, а при них ваза особая, черная, чарами страшными запечатанная, и лучшие люди ходили с той вазой уединяться и слова в нее шептать. Дейника сама не видела, и Элека тоже, какие уж они «лучшие». Но ребята, у которых папани есть, ей после все как есть обсказали. Потом все уехали, оставив деревенских тешиться пересудами, а дальше... Дальше из столицы глухо, как вонью немытого тела сквозь духи, потянуло дурными вестями. Рассказывали жуткое, невозможное – такую, откровенно говоря, дичь, что и поверить нельзя, и отмахнуться не получалось. Будто бы на избирании этом все пошло наперекосяк, и кандидат – ну дядька тот богатый, что в короли метил, – мертвякам достался. И никто, конечно, не верил, хотя маги переполошились и дядьку того под замок упрятали. Но он таки пропал, в ту же ночь из темницы исчез, будто сквозь стену просочился. Выходит, забрали его мертвые, а им, живым, никого не досталось, и воцарилось безвременье, и старики в один голос приговорили, что теперь уж миру никак не устоять. У них в деревне сразу двое сговорились уйти, спасения от последнего дня искать. И ушли, только сперва дома свои запалили, хрычи старые, чтобы, значит, освободить дух от нажитого. Дома по бездождью полыхнули сильно, страшно, и сколько ни скликали тучи сбежавшиеся со всех концов деревни ведуньи, и могучий старшой колдун, и кузнец, и даже мамка, ни одной капли воды вымолить у оглохшего неба не удалось. Дейника проснулась ночью от истошных криков, от поспешных материных сборов и смотрела с крыльца на дальнее пламя, бешеное, вроде бы мертвое, потому что бессмысленное, но с живой жестокой волей и живым неутолимым голодом. Под людской вой оно пожрало пять домов и приело бы всю деревню, если бы не овраг и не ветер, загнавший пожар в реку.

Вот тогда-то шар впервые мамкиной воли не послушался. Или нет, не тогда, не после пожара, а пораньше, как раз когда в столице избирание проходило? Дама важная приехала гадать, городская. Она к ним часто ездила, как в доме что случится или событие важное намечается. И вот снова приехала, только шар, сколько мамка ни требовала, ни просила, вместо даминых обстоятельств белиберду какую-то показывал. Морды каменные, жуткие, рычащие, бьющиеся нетопырьи крылья, блестящий металл, светящуюся дорожку в черноте. Потом вдруг мелькнула-прокатилась зеленоватая бусина, такая настоящая, что хоть лови ее. И снова непонятное: маслянистый блеск стали, темные движущиеся тени. Шар вспыхивал воспаленным светом, будто лихоманка его била, и затаившейся в уголке Дейнике казалось – он старается выполнить просьбу хозяйки, старается, но не может сладить с потоком болезненных видений, хлынувших через него, будто паводковый поток.

И мать, глядевшая остекленелыми глазами, откинулась, болезненно охнув, на спинку стула и долго еще после ухода раздосадованной заказчицы не приходила в себя. Было то глубокой ночью, горожанка эта богатая всегда ночами гадать приезжала, так оно ей вернее казалось. Мать до рассвета бредила едва слышно – «все пропало, все вытечет, вытечет, вытечет». Под утро сказала неожиданно ясным голосом, сухо, по-взрослому, глядя дочери в глаза: «Всё и Один ушли. Равновесие нарушено, мир умирает». И повалилась в сон, а проснувшись за полдень, ничегошеньки не помнила. С тех пор Дейника ломает голову, что все это значило. Нерадостные это мысли, иной раз жуть такая берет, что хоть вой. А спрашивать боится, потому как мамка от этих вопросов начинает рыдать и драться, и никакого с ней сладу.

Вышептав свою историю, Дейника преспокойно принялась грызть нехитрое лакомство, болтая ногами под столом. Казалось, страшная тайна, переложенная на плечи взрослого, умного и сильного, перестала мучить ее, как мучила прежде, когда приходилось тащить груз в одиночку. Алёна с незнакомым до сих пор и беспричинным как будто чувством неизбывной вины смотрела на маленькую, худенькую чужую девочку в обносках, с руками в цыпках и с быстрым, приметливым взглядом, из которого жизненный опыт, будь он проклят, слишком рано вытеснил блаженную детскую наивность.

– Дейника, а где твой папа?

– Помер, – равнодушно откликнулась девочка.

– Бабушки, дедушки, дяди какие-нибудь...

– Нет у нас никого, одни мы с мамкой. Дяди, правда, объявляются иногда, ненадолго. И разные они все время, так что я думаю, – она потянулась к Алёне с заговорщицким видом, – никакие это не дяди, а просто...

– А как ты нас нашла?

– Так караулила. Знала, что придете, не знала только когда да как. А как увидала, сразу признала вас. Точь-в-точь как в соме...

– И человечке с закорючкой. Дейника, бога ради, объясни ты мне наконец, что это за сом такой!

Та вместо ответа юркнула в темноту, а когда вернулась за стол, в руках у нее была тоненькая книжица или, может, тетрадка в пестрой обложке.

– Вот!

Девочка с почтением выложила тетрадку в пятно света. На ветхой обложке неслись куда-то фигуры в старинном платье, тщательно прорисованные карандашом. Крупные желтые буквы перечеркивали картинку поперек. «Comics», – прочитала Алёна, не веря своим глазам. Странновато написанная латинская «m» была больше похожа на «м», и в начале слова отчетливо читался какой-то сом.

– Комикс! Откуда?

– Осторожно! Осторожно бери, это такая вещь особенная! Мне от мамки досталась, а той от ее мамки. Теперь она моя, потому как вещь эта детская, со взрослыми не разговаривает. Вот он, сом, видишь? – Пальчик, едва касаясь замурзанной бумаги, обвел первые три буквы. – А рядом человечек, головка кругленькая.

Тайну «эс» и закорючки Алёна разъяснила уже сама. Вот оно, значит, как. Комикс. На английском. Она вгляделась в обложку и недоуменно вздернула брови. Тысяча восемьсот семьдесят второй год? Исключено! Не было комиксов в девятнадцатом веке! Некогда глянцевая, но порядком растерявшая лоск бумага показалась странной на ощупь, чем-то непривычной. И рисунок, виртуозно-точный, добротный рисунок с объемной растушевкой – так уже и не рисует никто. Вокруг, вписанная в фигурную рамку, вилась надпись. «Приключения пресветлой госпожи Аленны и ее верного стража», – перевела Алёна, отметив кучерявость шрифта и пару спеллинговых ошибок. Чудной какой-то английский...

Только это все не главное. Виньетки, ошибки, бумага... Господи, о чем она только думает? А главное вот что: сюда еще кто-то шляется. По крайней мере, шлялся. Кто-то приходил сюда с их стороны и снабдил бабушку Дейники этой библиографической диковиной – комиксом позапрошлого века.

– А откуда он взялся, не знаешь?

Простой вопрос глубоко поразил Дейнику.

– Чудная ты ведьма!

– Да я не ведьма, у меня просто...

– Заливай больше! Будто самой неведомо: кто ж знает, откуда магические вещи берутся. Они просто есть, а мы их находим, если повезет. Моему роду везло. – Крохотная девочка горделиво вытянулась на стульчике. – Мы много вещей находили. Только не осталось ничего. И никого, одни мы с мамкой, да шар ее, да вот это...

Она снова опустила плечи, стала прежней маленькой сиротой, трудно и одиноко живущей на окраине чужой деревни с истеричной ленивицей матерью. Лукавые сиротские глаза блеснули:

– Да я ведь и сама знаю, что ты не ведьма, а совсем-совсем другое. Знаю, кто ты есть. От сома. Да не тревожься, никому не скажу.

Алёна слушала вполуха, перелистывая хрусткие страницы. Большинство были желты и пусты, и казалось отчего-то, что так было не всегда. Взгляд еще угадывал, где лежали прежде линии рисунков. Но самих рисунков уже не было. Начали постепенно исчезать, и многие совсем исчезли, подтвердила Дейника. Были еще и подписи, но Дейника не могла их прочесть. Она вообще не умела читать, мать все ленилась выучить, но этого колдовского языка неведомо каких племен и времен не знала и мать. Алёна скрыла улыбку, склонившись над одним из уцелевших рисунков. Один среди безжизненных опустевших страниц, он был словно обрывок фразы, донесенный эхом из такой дали, что растерял по пути смысл. Две фигуры, мужская и женская, схоронясь среди кустов...

Нет, не может быть!

– Вот, – с гордостью сказала Дейника. – Сразу вас узнала.

Алёна смотрела и не верила своим глазам. Мужчина полуотвернувшись – лица почти не видно, короткие волосы топорщатся на затылке – сидел на корточках и держал в руках мясорубку, очень тщательно прорисованную, так что на ошибку рассчитывать не приходилось. Женщина, склонившаяся рядом, с тревогой оглядывалась через плечо. Тревога сильно меняла черты – Алёне редко приходилось видеть в зеркале подобное загнанное выражение, – но все же не настолько, чтобы сделать их неузнаваемыми. Несмотря на сложную прическу, несмотря на все художественные изыски, это было ее собственное лицо. Нарисованная Алёна в страхе смотрела с пожелтевшей от времени страницы на Алёну настоящую, Алёну остолбеневшую, Алёну, лишившуюся дара речи. Ни разу с того момента, как она нашла бабушкин кристалл, у нее не было такого головокружительно сильного чувства, что она угодила в зазеркалье.

– Видишь, и труба твоя гадальная, все как есть, – жарко шептала девочка, гордясь собой и своей магической «вещью». – А ты нам поможешь, госпожа? Скажешь, как сделать, чтобы мир не умирал? Ты и твой благородный страж, вы пришли спасти нас, правда?

Алёна механически кивнула. Мольбы ребенка не доходили до ее сознания, она вглядывалась в рисунок, вчитывалась в надпись на подпорченном английском языке. «Пресветлая госпожа Аленна и ее верный страж Маггар не знали, где преклонить голову в этом чужом краю. Кто даст приют благородным беглецам, где отдохнут они, пока погоня еще далеко?» Погоня еще далеко – это хорошо, отметила рациональная часть сознания, крохотный упрямый комочек рассудка, продолжающий трудиться, пока все остальное Алёнино существо тупо повторяло: «Госпожа Аленна. Пресветлая госпожа. Это я – пресветлая госпожа Аленна...» Она перевернула пару пустых страниц. Ох, как бы пригодились сейчас эти рисунки! Они с Макаром хотя бы знали, что вообще происходит, поняли, как им надлежит действовать, а не метались вслепую с риском выскочить прямо на ловца. Мир гибнет, мир утекает... Пора убираться из этого мира, знать бы только как! Помочь они все равно не могут, да и не их это забота – чужой мир спасать.

Ни с того ни с сего Алёну придавил к месту невыносимый стыд. Даже дышать стало трудно. Ну да, чужой! Господи, почему тебе так тошно, пресветлая госпожа? Совпадение, все это просто дурацкое совпадение. Говорят, у каждого человека есть где-то двойник, а если заглянуть в другие времена, то и число двойников увеличится. Вот и объяснение портрета из антикварного комикса. А мясорубка? Да при чем тут вообще мясорубка, речь, возможно, идет о ее жизни!.. Она наконец добралась до очередного уцелевшего изображения, подписанного: «Они бежали от погони, не различая друзей и врагов». Старика, заросшего бородой по самые брови, она узнала моментально. Он мчал на колеснице, потрясая посохом, а над ним кружило нелепое существо с мордочкой грызуна и слишком крупными перепончатыми крыльями. Его Алёна тоже вспомнила. Вспомнила – и поежилась. И этот на их головы! Тогда, в первый ее переход, в цирке он заглядывал ей в глаза, а через них в душу – и он ведь что-то понял про нее, что-то узнал о ней. Или просто узнал ее? (Проклятье, да кто же она такая? И почему любая деревенская девчонка, любая крылатая тварь знает о ней больше ее самой?) Он тогда не сделал ей ничего плохого, отпустил с миром. Но она, угодив единожды на острие его взгляда, поняла – он зло, от которого нужно бежать, бежать без оглядки. Про старого мага тоже все понятно: ставленник системы, служака, жестокий и ограниченный. Изловить чужаков, посадить в тюрьму, казнить – как-то так. И вот выясняется, что эти двое сговорились. Кажется, весь этот гибнущий мир ополчился против них с Макаром!

Новый поворот сюжета: кипящая грозовыми тучами бездна. На следующем рисунке Алёна с содроганием узрела себя, связанную наподобие закатанного ковра, на плечах бритоголовых дядек в одинаковых ночнушках, споро бегущих в горку. Она нервно перелистнула последние страницы. Больше рисунков не было.

– А чем кончался рассказ? – спросила она с тяжело давшимся спокойствием.

– Точно не знаю, последний рисунок пропал, когда я его открыла.

– Но что-нибудь ты должна была заметить.

– Ну там было такое... В общем, я не разобрала.

– Дейника!

Девочка боролась с собой – ей мучительно не хотелось откровенничать. Наконец оторвала от скатерти взгляд, полный невыразимого сочувствия:

– Там ты была, пресветлая госпожа. И на тебя бросались два чудовища – огромных, черных, я таких никогда не видела. Шерсть густая, глаз вовсе нет, а пасти все в зубищах, так огнем и пышут. А ты стояла перед ними, такая красивая, гордая, и улыбалась! – Сочувствие в глазах-плошках сменилось восхищением: – Ты очень смелая, госпожа. Я знаю, даже если эти чудовища утащат тебя под землю, ты все равно не испугаешься. Но сначала ты всех нас спасешь.

– Почему? – оглушенно выговорила Алёна.

– Потому что я тебе верю. Ты обещала, и я верю.

Алёну что-то толкнуло изнутри. Прерывая токующую Элеку, едва не сшибив с табурета закемарившего Макара, она нависла над хозяйкой и отчеканила:

– Значит, так. Завтра раненько встала, космы свои прибрала – и разгребла бардак. Барахло перестирать-заштопать, пол вымыть, огород прополоть, еду сготовить. Все как полагается. Ясно?

Элека, застывшая с открытым ртом, закрыла его, сглотнула и открыла снова.

– Так ведь, это... заклинания не...

– Плевать на заклинания. Сама, ручками. Иголочку взяла, ниточку вставила, узелок завязала... И ни слова про благородных предков, а то я тебе такое устрою – имя свое забудешь. Усекла?

Та кивнула, взирая на Алёну, как кролик на удава.

– И научи наконец ребенка читать, аристократка хренова. Дейника, есть у вас сарай, загон для скота – что угодно? И постелить что-нибудь?

– Что вы, что вы, на кровати ложитесь!

Макар, с трудом оторвав от Алёны восхищенный взгляд, встал и с хрустом потянулся:

– Нет уж, хозяева дорогие. Мы же не захватчики какие-нибудь! Отлично заночуем в сарае.

Загон нашелся. Тесный, полувросший в землю и с дверью до того низкой, что им пришлось поясно поклониться притолоке. Зато в нем так давно никого не держали, что, кроме пыли и старого дерева, внутри ничем не пахло. В углу нашлось немного сена, даже не полусгнившего, – Алёна почему-то представляла себе сено исключительно в связке с этим эпитетом – «полусгнившее». Едва на сено легла выданная хозяевами подстилка, она повалилась поверх, уже спящая. Снились ей большие лица с нежными губами – коровьи, что ли? Они тянулись к ней сквозь туман, нашептывая что-то умиротворяющее. А может, они не выступали из тумана, а состояли из него, и выходило, что сено – это тоже туман, мягкое, обволакивающее и совсем не колкое, и земля, и стены загона – всё один лишь туман, и только в самом зените туман расходился кружком, словно глаз, в котором глубоко-глубоко, на самом дне, помаргивали звезды.

Сновидения Макара были куда менее умиротворяющими. Стоило задремать, как начиналось: белый туман, такой плотный, что не видно собственной вытянутой руки, и только ощущение накатывающей сзади неотвратимой опасности, от которой он бежит изо всех сил, бежит вслепую, наудачу и волочет за собой Алёну, сам не зная куда – не к худшему ли злу. Алёна задыхается, начинает отставать, ее рука выскальзывает из его ладони, и он, как ни сжимает хват, не может ее удержать... В этот момент Макар клацал зубами и просыпался. Алёнино тепло, ее близкое спокойное дыхание постепенно успокаивали его. Какое-то время он лежал, боясь пошевелиться, чтобы ненароком ее не разбудить, смотрел в мирную темноту и думал об Алёне. О том, что она значит для него. Макар, конечно, всегда знал, что у мужчины есть долг. Вот, скажем, защищать и оберегать любимую женщину – долг. И раз он мужчина, значит, должен его выполнять. Он знал это с самого детства – и всегда эту мысль ненавидел.

Ненавидел, может, сильно сказано, но подспудное раздражение ощущалось. Ну не хотел он кому-то быть должным на том лишь основании, что подходит под определенное техническое описание. Он очень рано почувствовал в себе – себя, не имя нарицательное, а себя, Макара, очень рано понял, что вот сейчас, именно сейчас, живет свою единственную и неповторимую, свою конечную, такую короткую жизнь. И искренне не понимал, почему, по какому праву некто посторонний может вдруг ворваться в его судьбу и предъявить на него, Макара, и на саму его жизнь свои права. Следуя этой логике, выходило, что он и на свет-то родился для того только, чтобы исполнить свою мужскую функцию – кого-то защитить, кого-то, может быть, зачать, сколько-то попутно заработать... Что и сам он не человек, а эта пресловутая функция. Исполнил – и адью, в отсев! И понесется лавина дальше, подминая под себя всё новые жертвы мужского долга. А что он такое, этот самый долг, если разобраться? Общественный договор, и только! Сговорились когда-то люди, которым так было удобнее или выгоднее, а для остальных долг придумали.

Стройная была теория. Макар разработал ее еще в юности и до сих пор иногда любовно полировал, подбавляя чужой поучительный опыт вместо мастики. Да и собственный, если честно. Пусть не блещущий красотой или золотой кредиткой, он все-таки был нормальным молодым мужиком, имел каких-то подружек. Случалось и ему сорваться, пойти на поводу социальных шаблонов в ущерб – нет, не жизни, конечно, и даже не здоровью, Бог миловал, но своим интересам, желаниям, правам, своему времени, наконец. Кончалось все это ничем, а встречные жертвы лишь раздражали, потому что Макар, хоть убей, не видел за ними той ценности, какая мнилась подруге. А сейчас он лежал в темноте, в чужом сарае на задворках чужого мира, рядом с едва знакомой женщиной. И пальцем ее не трогал, потому что она устала. Сейчас она спит, а он не может спать, потому что кто-то должен стоять на страже. Потом она проснется, и они пойдут куда-то вдвоем – очень может статься, навстречу беде, – и Макар будет защищать ее всеми силами, любой ценой, не взвешивая и не рассчитывая. Это он тоже знал совершенно точно, а ведь они еще даже не поцеловались ни разу.

Размышляя об этих странностях, Макар незаметно для себя соскользнул обратно в туман. Теперь он был неподвижен. И вокруг, в тумане, тоже ничего не двигалось. Может, там и не было ничего? Он стоял, окруженный белой стеной одиночества, и не мог сделать ни шагу, потому что не знал, куда ему шагать и зачем. Вдруг он понял, что это навсегда, что вот она – вечность, он угодил в пустую холодную вечность совсем один! Но тут его руку нащупала теплая рука. Это Алёна, заворочавшись во сне, накрыла его ладонь своей. Туман сновидения уполз куда-то, оставив Макара во власти сна. В нем было звездное небо куполом и огромные легкие тени живых существ, беззвучно пасущихся вдалеке...

Разбудил их размеренный стук, перемежающийся диким верещанием и визгом. Макар с Алёной подскочили на своей подстилке, метнулись к дверному проему. Было раннее утро. Над кустами и грядками поднимался вверх туман, будто кто-то снимал пену с бульона гигантской шумовкой. А посреди огорода мать Дейники старательно пилила раскоряченное нечто, ужаснувшее их накануне. Нечто лихорадочно меняло цвет и вопило что есть мочи. Элека, приостановившись, кивнула им и удвоила усилия. Выглядела она неважнецки: лицо опухшее, на щеках пятна. При свете дня бросались в глаза и болезненная худоба, и ранние морщины. Но волосы были заплетены и аккуратно обкручены вокруг головы, платье она сменила и даже чистым фартуком подвязалась. Макар без лишних слов подошел, вынул пилу из ее хрупкой лапки и быстро прикончил чудовище.

В доме стало как будто просторнее, не хрустел сор под ногой. Со стола исчез загаженный покров, магический шар упокоился где-то в укромном месте. Дейника собирала завтрак. Алёне поклонилась, глядя с почтением и восторгом, повинилась:

– Простите, господа, подать-то вам нечего...

– Ты мне эти поклоны с господами брось, – ужаснулась Алёна. – Тоже мне госпожу нашла.

Когда все собрались за завтраком, Макар, порывшись во внутреннем кармане рюкзака, выложил на стол наторгованные в столице деньги. Веско объявил, отметая возражения:

– Не обсуждается.

Элека вскинулась было, гордячка. Но взглянула на дочь в обносках, на скудный стол и сникла, молча сгребла монеты, убрала поскорее с глаз долой. Алёна, покосившись на мертвую холодную печь, тоже полезла в рюкзак. Нашарила на дне зажигалку. Почти полная, отлично!

– Вот. Полезная вещь. – Она крутанула колесико, и пламя послушно вспыхнуло. – Это не магия, просто такое устройство. Как объяснить-то вам, не знаю... В общем, работает, и все. Как жидкость внутри кончится, работать перестанет, но к тому времени...

– Либо все наладится, либо всему конец придет, – улыбнулась Элека одними губами.

Убрав остатки трапезы, спорили, советовались с хозяевами и снова спорили, даже крутили мясорубку («Враг моего друга – мой враг», – отозвалась лукавая железяка). Элека подивилась неведомому артефакту, но в меру. Спросила позволения потрогать, даже сама крутанула ручку и одобрительно хмыкнула, прочитав безапелляционный наказ гнать какого-то Убрака в шею. В целом она нашла гадательную трубку гостей небесполезной, но слишком тяжелой и неизящной. Уважение колдуньи вызвало лишь то, что эта неудобная железная штуковина все еще работает, тогда как ее гадательный шар, подлинное совершенство, отказал. Но Элека не могла увидеть того, что с тревогой заметили Алёна и Макар: как долго «думала» мясорубка на сей раз, прежде чем дать ответ, какими бледными выходили из нее буквы и как быстро таяли, едва успев связаться в слова. А этот бред про друга врага? Издевательство, а не предсказание! Не сегодня завтра их магический арсенал постигнет судьба колдуньиного шара.

Наконец решено было идти к морю. Решение принял Макар, как единственно верное, хотя Алёна из духа противоречия еще долго пыталась искать изъяны в его плане и предлагать собственные варианты. В самом деле, зов дальних дорог в душе у Макара как-то поутих, и за вычетом тяги к приключениям выходило, что нужно им возвращаться домой. Другого способа вернуться, кроме как с помощью бабушкиного кристалла-подвески, они не знали, а работал кристалл не где попало, а в строго определенных местах. Собственно, только в двух – у Дерева перехода в окрестностях столицы и у Круглого озера, потому что никакие другие точки с подобными свойствами Алёне известны не были. Переход у озера она по чистой случайности обнаружила сама, и, возможно, им дело не исчерпывалось. Но бродить по стране вслепую, надеясь на удачу?.. Они запросто могли пройти в десяти шагах от нужного места, так его и не обнаружив.

Погоню сбили со следа – и славно. Пока маги гоняются за их дублями среди гор и лесов, они доберутся до какого-нибудь порта, найдут корабль до метрополии и ускользнут прямо из-под носа у преследователей. И необъяснимое истощение магической силы им, в отличие от местных, только на руку: маги, считай, слепы и глухи, а это уравнивает шансы! Оставалось разузнать у хозяйки путь до ближайшего портового городка и распрощаться.

Дейника проводила их окольной тропкой, обходящей деревню стороной. Пылко обняла Макара, почтительно – Алёну. По ее личику, удивительно похожему сейчас на лицо матери выражением уязвимой гордости, видно было, что она твердо решила не плакать и не заплачет. Уходя, Алёна оглядывалась. Девочка, сколько можно было различить, все стояла, глядя им вслед. Она ничего не сказала на прощание, но ее голос почему-то звучал и звучал у Алёны в ушах: «Я тебе верю. Ты обещала».

Она вдруг поняла, что неизбежно обманет Дейнику. Она обманывает ее уже сейчас, потому что думает о бегстве, а не о судьбе, постигшей мир Дейники. Она ничего не знала об этой судьбе. Знали те, кто гнался за ними. Алёна ощутила неодолимое желание повернуть навстречу преследователям, разыскать их как можно скорее – и сдаться.

Разумеется, этот совет внутреннего голоса постигла обычная судьба. Ему не последовали.

Глава 17

Дерево желаний и другие химкинские чудеса

Всё так давно был лишен свободы, что успел подзабыть, как ею пользоваться. Когда в сосредоточенном внимании Одного появилась крохотная трещинка, что-то подвижное, пахучее, щекотное, будоражащее коснулось тела Всё. Он даже не понял, что происходит. Понимание не составляло его сильной стороны. Всё принадлежал ощущениям, и этого было ему достаточно. Если бы Всё был человеком или животным – кем-то, кто дышит воздухом, – это нечто, просочившееся в трещинку, показалось бы ему сквозняком с воли, ворвавшимся в тюремную камеру, где его держали без капли воздуха бессчетное множество эпох. Но если бы Всё был человеком или животным, он бы не смог провести без воздуха даже одной, самой короткой эпохи и просто не дожил бы до спасительного сквозняка. Вот в чем штука. Поэтому Всё не видел смысла в логике. Она не могла объяснить простейших вещей, имеющих к нему самое прямое отношение. А тем, что не имело к нему прямого отношения, Всё не интересовался. Впрочем, такого в мире почти что и не было. Ведь он был Всё – вот в чем штука.

Когда он уловил щекотное и будоражащее, то едва не взорвался, потому что слишком давно ничего не чувствовал, кроме цельнолитой концентрации своего тюремщика. И Всё, не дивясь и не рассуждая, бросился на зов того, что двигалось и щекотало, рванулся туда, откуда это пришло. Сначала он просто перемещался. Потом ощутил, что не переживает всей полноты движения. Для этого не нужны, но весьма желательны были кости, жилы, мышцы. И Всё, неумело с отвычки, но ликуя от каждого оттенка превращения, обрел их в избытке. Теперь он уже не двигался, а бежал. Летел! Или скакал? Мчался, слыша погоню в такой опасной близости, что кровь ревела в новообретенных сосудах, то и дело перекраивая русло наново. Он почти и не боялся, его гнало возбуждение. А что двигало вперед его преследователя? Чувство долга и чувство порядка? Да есть ли у Одного другие чувства, кроме этой жалкой пары!

Но Один – серьезный противник. Он такой... такой цельный! Как железная чурка. Не знает сомнений. А Всё чувствует всё: страх – и не страх, счастье – и совсем наоборот. Поэтому ему так тяжко бывает думать, без конца что-то отвлекает. А подумать иногда так нужно! В последний раз, когда он задумался, его поймали и заточили. Туда, в плен, он не собирался возвращаться ни в коем случае. Он бы скорее уничтожил мир, чем вернулся в клетку, в нем приготовленную. Но Всё не умел ничего уничтожить – в смысле уничтожить совсем, без остатка. Всякий раз что-то оставалось, только делалось другим. Ведь он был всем, а не ничем, вот в чем штука.

Всё глубоко вздохнул. Закашлялся, сбившись с бега и едва не полетев кубарем. Уменьшил объем легких, чтобы заглатывать меньше ядовитого воздуха, и подкорректировал свои размеры. Поскольку у него пока не было глаз, он не мог видеть, что за странный мир встречает его, и от любопытства весь покрылся глазами, чувствительными, как у глубоководной рыбы. Удар двух потоков света ослепил Всё, от рева и визга едва не лопнули перепонки в ушах, и Всё понесся в темноте, не разбирая дороги, чувствуя одну только боль в разрывающемся, захлебывающемся сердце.

Была ночь. Была темнота. На небе ночи не было звезд. Звезды были внизу, на земле и невысоко над ней. Должно быть, они опали вниз, как сухие листья с деревьев. Многие неслись попарно, с тугим шелестом и такой же плотной вонью. Большинство соткалось в сеть, покрывшую землю. Сети не было конца, и Всё опасливо всхрапывал, когда одни огоньки в ней зажигались или тухли, сменяясь другими. Одолевал страх, что это ловчая сеть и он в нее угодит, если двинется. Довольно скоро он понял, что возможности его здесь не безграничны. Он не мог быть достаточно большим, чтобы не бояться. Иногда Всё нравилось быть очень-очень большим. Но здесь этого нельзя было делать: ткани тела истончались и становились слишком нежными для здешнего отравленного воздуха. Всё превращался в одну сплошную боль и после уменьшения долго еще отфыркивался и отплевывался черно-зеленой слизью.

Рассвет нашел Всё где-то на земле под кустами. Нашел его очень красивым – валики мышц на спине, пролепленные долгим бегом, были особенно хороши. Здешний рассвет не слишком ему понравился. Линялый какой-то. День разгорался нехотя, и в пепельном небе долго еще видна была единственная луна. Вернее, месяц, оброненный кем-то старенький ковшик. Солнце долго не могло вылезти из-за высокой стены – кому может понадобиться такая высокая стена, зачем? – а когда вылезло, осветило твердую голую землю, где Всё спал ночью среди незнакомого хлама. Успев порадоваться, что он не травоядное существо и вовсе не обязан таковым быть, Всё сосредоточенно вчувствовался в бесконечную стену, часто-часто проколотую одинаковыми квадратными отверстиями. И вдруг почуял там, за стеной, великое множество людей, а за этой стеной еще и еще стены. Высоченные, но хрупкие, будто изъеденные древоточцем, они громоздились одна за другой до самого горизонта. Одинаковые. Им не было конца, и за каждой кишели люди. Все они просыпались прямо сейчас, одновременно, просыпались мучительно, словно неисчислимая армия мертвяков, поднятых приказом вселенского злодея-мага.

Всё нервно заскулил и отодвинулся от домов и людей. Он видел и чувствовал теперь только ближнее. Убитая земля наново поразила его. Всё понюхал землю, оглядел так и эдак, поворчал. Прискучив, решил отправиться на прогулку. Что-то быстро двигалось за кустами и пыльной загородкой, под которой он спал. Что-то невероятно быстрое, шумящее, ревущее, воняющее. Всё захотел посмотреть. Когда он умчался, покинутая им земля вспучилась, зашевелилась, запыхтела. Так пыхтит и приподымается корочка на пироге в раскаленной духовке. Корочка треснула, и наружу весело поперла буйная зелень. Случившаяся поблизости ворона опасливо отскочила, но улетать не спешила. Это была совсем уже взрослая опытная ворона, поворотившая на четвертую свою зиму. Давным-давно, совсем еще молоденькой, она ушла от матерой кошки и полагала с полным на то основанием, что едва ли осталось в мире нечто, способное ее напугать. Вполоборота к чудесам одним умным быстрым глазом следила она, как лезут из земли жирные стебли и разлапистые листья, как вспухают бутоны, лопаются цветами с банку шпрот величиной, тут же осыпают лепестки, обнажая плоды, которые в свой черед пухнут и взрываются, разбрасывая семена. Зелень дышала, росла, менялась, скидывала слишком нежную листву, отращивала новую, более стойкую. И наконец угомонилась. Ворона бочком приблизилась. Зеленая стена чуть колыхалась перед ней. Широкие листья дружно ловили солнце, крупные цветы-колокольца призывно благоухали кукурузными палочками, крекерами и колбасными обрезками, и уже из глубины зарослей удивленно голосили воробьи. Ворона подскочила, ловко сдернула с ветки соблазнительный плод-стручок и была такова.

Всё провел утро в невинных забавах. Он так засиделся в темнице, что новообретенное тело ныло и словно бы жало с отвычки. Разнашивая его, Всё сначала покатался по шоссе в потоке истерически гудящих автомобилей. Он подрезал неповоротливые повозки, лихо разворачивался через полосу и дразнился, гудя в ответ. И сам он, и потрясенные его видом автомобилисты дружно создавали аварийные ситуации, но всегда почему-то уходили от столкновения самым натуральным чудом. Хотя человек с полосатой палкой, наблюдавший с обочины, как легковушки и автобусы разъезжаются на двух колесах или взмывают вверх, перепархивая друг через друга, выразился как-то иначе. Вырвавшись из заторов на чистый участок шоссе – дома там пошли нормального размера, только завшивевшие, как побирушки, – Всё вдоволь поносился наперегонки с огромными свистящими монстрами о многих колёсах. Ему нравилось давление воздуха от проносящихся мимо чудовищ и то, как забавно, извиваясь неповоротливым телом, они улепетывали, когда он выезжал навстречу, лязгая разъемной радиаторной решеткой и треща декоративными крылышками.

Потом Всё вернулся в город. Самозабвенно прыгал по козырькам подъездов, упиваясь смешным испугом людей. Знакомился с кошками (бежали с воем, покинув душистый мусорный бак, где он с увлечением порылся) и собаками (пришли в возбуждение, нюхались, тоскливо выли, снова обнюхивались, ретировались). Наблюдая за собаками, он научился от них замечательной спортивной забаве и обошел уже несколько дворов, перемечая столбы и деревья бьющей вверх пахучей струей, когда внезапный приступ тоски и парализующего страха подломил его ноги. Всё совсем забыл о своем тюремщике! А тюремщик не забыл о сбежавшем арестанте. В развлечениях и трудах бедному глупенькому Всё и в голову не пришло, что его ищут и будут искать. Неотступно, неустанно, не рассуждая, пока не найдут. Испуганно заскулив, Всё распластался по земле, скользнул за угол дома, по стене взвился на крышу, пометался там. Перепорхнул на соседнюю, раскинув перепонки вдоль боков. Вновь спустился на верх бетонного забора и понесся по нему большими скачками, ничего не соображая от ужаса. Мир вокруг вдруг показался ему чужим и враждебным. Не только Один угрожал ему. Казалось, все вокруг затаилось, выжидая случая напасть. Подвывая и поскуливая, Всё бежал, не видя, куда несут его лапы.

– А про дерево желаний слышал?

– Слышал, – отмахнулся Ванька. – Фигня!

– А вот и не фигня!

Костик загорячился, и у него сразу покраснели щеки и уши. Они всегда краснели, когда он волновался. Но если против щек Костик ничего не имел, то уши, светящиеся, как стоп-сигнал на светофоре, лучше было не замечать – дрался Костик больно.

– Таньку, Надюхину сестру, знаешь? Которая Барби хотела?

Сестер Ванька, конечно, знал. Мама сестер, ужасно сердитая и старая, как бабка-ёжка, работала в круглосуточном ларьке. А папой у них был аист. То есть это бабушка так сказала про Таньку – мол, аист ее принес. Но это она так, для фигурности сказала, соврала то есть. Ванька, пока маленький был, верил, хотя Надюха жутко ругалась и даже подзатыльник ему отвесила, дылда. Сейчас-то он, конечно, знал, что дети бывают от поцелуев. Не верилось, правда, чтобы кто-то когда-то захотел поцеловать теть Люду. Лично Ванька, например, точно бы не смог, уж лучше лягушку. Так что вопрос о Танькином происхождении оставался как бы открытым, хотя дела это не меняло: о Барби дурехе, так и так, оставалось только мечтать. Когда еще он, Ванька, вырастет и купит ей куклу эту дурацкую!

– Ну и что? – спросил он, выдержав равнодушную паузу.

– Что-что... – передразнил приятель. – Барби-то появилась! А к ней еще платьев куча, барахло всякое. Домик даже и мебель!

Ванька напрягся.

– Может, подарил кто?

– Да кто? Здесь таких дураков нет. Надюха говорит: мать зенки выкатила, допытывалась у Таньки, где взяла. Та уперлась – нашла, и все дела.

Костик тоже выдержал паузу, но не равнодушную, а торжественную. Досказал страшным шепотом:

– А ее перед тем под деревом видели, тем самым.

– А ну покажи!

Дерево выросло на пятачке между «ракушками» и бетонным загоном для мусорных баков. Ванька, настроившийся на чудо, был немного разочарован. Виду, правда, не показывал, чтобы не обидеть впечатлительного друга. Очень уж Костик завелся из-за этого дерева желаний. Из-за папашки, наверное, чтоб ему...

Во-первых, дерево было ненастоящее. Ванька деревьев по именам не различал. Ну там дуб опознал бы, конечно, и березу, да еще пальму, на картинках ее видел. А все прочие для него были просто деревья, ничего личного. А вот поди ж ты, враз сообразил, что ничего подобного до сих пор не встречал, даже на картинках. Ствол у дерева был совершенно неправильный, снизу тоньше, чем сверху, и гладкий, будто не корой, а кожей обтянутый. Ветки слишком толстые, а в то же время гибкие, будто шланги или что. А листья вообще никакие не листья, а вроде ладошки растопыренные. Не просто похожие, не как у клена (во, еще одно дерево вспомнил!), а точь-в-точь. Ванька вытянул руку, сравнил с ближайшим листом. Очень похоже оказалось, даже размер совпадал. Плоские только. Словно кто-то вымазал ладонь в розовой краске, понаделал отпечатков, вырезал и к дереву этому непонятному прицепил. Ванька вдумчиво оглядел ветку в поисках завязок каких-нибудь или клейкой ленты. Ничего такого не заметил. Дерево стояло себе, на ветру граблями своими пошевеливало, вроде как так и надо.

Во-вторых, оно оказалось совсем даже небольшое. Ванька приготовился к чему-то выдающемуся. А оно едва со взрослого мужика, если в высокой шапке. Правда, еще на прошлой неделе здесь вообще ничего не было, это он точно знал – прятался от одного гада большого. То есть не то чтобы вообще ничего. Бутылки были, их теперь только совсем уж конченые собирают, невыгодно. Остатки двух ящиков разломанных были, от магазина овощного притащенные, мусор всякий. Но неделя – это же страшно долго, за неделю что хочешь успеет вырасти. К тому же здесь какашек собачьих столько, есть и человеческие, а бабушка говорит, в какашках силы удобрительной очень много.

В общем, не сказать, чтобы Ванька сильно впечатлился. Косте, однако, ничего такого говорить не стал. Друг все-таки. Еще и старше почти на год, Костик-то и сильный, не смотри, что тощий такой. Глаза у Костика горели. И щеки горели, и уши. Ванька, если бы мог в такое поверить, даже подумал бы, что друг сейчас – ну того, разревется, что ли.

– Ну как?

– Круто, – важно кивнул Ванька.

Костик посмотрел на него с благодарностью. Все-таки Ванька человек, хоть и малышня, правильно они подружились. И потом, Ванька ж растет. Вот подрастет еще немного и дорастет до него, Кости. Может, они даже в один класс тогда будут ходить.

Пока Костик, сияя своими сказочными ушами сквозь листву, шептался с деревом, Ванька думал, что, во-первых, фигня все это, не выйдет ничего, не вернется к Костику папашка. А во-вторых, если даже вернется, как бы не пришлось им потом к дереву этому бежать назад отшептывать, чтоб от счастья такого избавиться. Откровенно говоря, дрянь у Костика, а не папашка. Работать не хочет, дурит. То пить удумает, то в драку лезет, а то свалит на сторону, а там, глядишь, уже и аисты залетали над соседним кварталом. Фигурно выражаясь.

Дома Ваньку встретили упреками. Будто он не сын родной, а приблуда какой, вроде Золушки. То есть сначала на него обрушился Светкин вой – и какой, аж стекла прогибались, – а потом упреки. Где шлялся, ничего поручить нельзя, ну и все такое. Ванька смолчал, хотя считал, что чихвостят его не по делу. У него, может, у самого претензии накопились. Чего у них младенец орет? Того и гляди, лопнет. Днем орет, ночью орет, ужас какой-то. Если не могут за младенцами ухаживать нормально, чтобы без ора, зачем тогда рожать было? А теперь, пожалуйте, Ванька сиди, Ванька качай...

Ванька строго посмотрел на мать. Она сидела на краю разобранного дивана боком, кое-как, и зло трясла коляску. Вид у нее был замотанный, голоса почти не слышно за Светкиными истошными воплями. И Ванька стерпел. Молча подошел, отобрал ручку коляски. Мать тут же ускользнула, что-то загремело, посыпалось. Ванька катал коляску взад-вперед, нарочно стараясь дергать посильнее. Тугой сверток со Светкой бултыхался и корчился внутри. Ничего человеческого в свертке не угадывалось, был только мокрый раззявленный рот. Ванька супился, растравлял себя, но никак не мог избавиться от неуместной жалости и стыда. Стыда – что гулять удрал, когда мать со Светкой тут одни убиваются, а жалости – к Светке. Мало того что без мозгов и страшная, даже на человека непохожа, так еще валяется все время одна в коляске. И на руки ее лишний раз не возьмут. В рекламе по телевизору младенцы были совсем не такие: нежно-розовые, забавные, как игрушки, и мамы там, в телевизоре, брали их на руки, улыбались и бормотали им всякие глупости.

Ладно бы еще брат был, а то – сестра. Собака, конечно, лучше всякого брата, но брат еще куда ни шло, на брата Ванька согласился бы. Чтобы играть с ним, драться подушками и с большими уродами. Уроки вместе делать и то веселее. Он задумчиво воззрился на содержимое коляски. Светка наоралась, примолкла. Ванька ловко подсунул ей липкую от слюней соску. Убедившись, что сестра спит, метнулся в прихожую, просочился за дверь и наконец не таясь загрохотал вниз по лестнице. Как там Костик объяснял? Поговорить, ствол погладить, вокруг трижды обойти и через оба плеча поплевать? Так-так-так...

Духовный целитель, белый маг двадцать третьей степени посвящения, почетный академик и действительный член Хрисандр Вальде (Чесоткин) – «снятие сглаза и порчи без греха и вреда здоровью, приворот-отворот, заговор на удачу, исправляю работу шарлатанов» – считал себя человеком, готовым к любым неожиданностям. Много лет назад, вставая на неверный путь чудотворца, он не искал себе легкой доли. Нет, искал он исключительно легких денег в количестве несколько больше среднего и вовсе не требовал, чтобы они доставались без всякого риска. Неудачливый актер, чьи весенние годы промчались невозвратно в безвестности, с того самого момента он играл одну-единственную роль. И надо признать, играл бесподобно. Хрисандр Вальде прирос к нему до того основательно, что, беря изредка в руки собственный паспорт, он испытывал шок. Так дико и неприятно было видеть рядом со своей фотографией чужое неблагозвучное имя! До странной истории доктора Джекила и мистера Хайда, впрочем, не доходило. Во-первых, Чесоткину и Вальде совершенно нечего было делить, они мирно трудились сообща над собственным благополучием. Барственный европеизированный Вальде охмурял истеричных дур, а тихий инсайдер Чесоткин приглядывал, чтобы увлекающийся маг не вляпался в неприятности. Во-вторых, он таки не был психом с манией величия и переливами Хрисандрова колдовского баритона не обольщался. Совесть кудесника была чиста – навредить он клиенткам не мог, это уж точно. Какой вред от бормотаний, разноцветных свечек, сырого яйца и доброй порции лапши на уши! Пожалуй, он даже мог гордиться своей работой. Разве не давал он отчаявшимся, готовым на любую крайность идиоткам покой и надежду? Поэтому, угодив из своей мирной, отлично налаженной жизни в воплощенный кошмар, Хрисандр имел все основания негодовать на судьбу.

Кошмар подкрался, как саркома. Лишь потом, ретроспективно, так сказать, он нащупал нечто вроде предсказания или намека. Намека, впрочем, такого туманного, что сам Нострадамус ни черта бы не понял. Незадолго до пробуждения ему пригрезилось, будто он смотрит в окно, а там, снаружи (квартира была на втором этаже, и окно спальни приходилось прямо над козырьком подъезда), подпрыгивает и вытягивает шею некое существо неопределенного вида – как в биологическом, так и в самом буквальном понимании этого слова. Существо, пожалуй, больше всего напоминало гигантского плюшевого мишку, но постоянно меняло форму и цвет, так что сходство могло спящему Хрисандру поблазниться. Поручиться он мог только за глаза. Круглые и желтые, как пуговицы с дождевика Гулливера, они сияли на морде зверя детсадовским жизнерадостным любопытством. Глаза заглянули прямо внутрь Вальде, и все заволоклось туманом... В остальном же день начался, как обычно – с сигареты в постели, комедийного сериала и очередной главы «Каббалы для чайников», в одиннадцать часов утра. Чесоткин-Вальде сибаритствовал, ни сном ни духом не ведая, что цветок его жизни уже вызрел в гнилой плод. Досмотрев сериал, он размышлял, встать ли ради уборной и кофе или поваляться еще, противясь зову естества, когда его грубо потревожил трезвон дверного звонка. Хрисандр занервничал и спрятался за спину Чесоткина. Тот в неописуемом раздражении пошел открывать – неумолчные трели звонка хоть кого доконали бы. Мелькнула отчего-то мысль, что это участковый, но участкового Чесоткин, проживавший по месту прописки и ни в чем таком не замеченный, не боялся. А может, кто-то из клиенток Вальде? Не постоянных, конечно, – те ни за что не потревожили бы ясновидца в утренние бесценные часы блуждания в астрале. Должно быть, новая психопатка со жгучей проблемой. Немедленно поставить на место!

Он распахнул дверь и поперхнулся словами отповеди. Пышная колышущаяся грудь облепила его подбородок.

– Верните, верните его, умоляю!

– Кого вернуть? – прогундел полузадушенный Вальде, отступая в прихожую.

– Верните немедленно! – Грудь вдвинулась следом, прежде чем Вальде успел прикрыться дверью. – Только небольшой! Большой я теперь не хочу.

Вальде высвободился, отпрыгнув в сторону, как тушканчик.

– Что вернуть? Кто небольшой? Кто вы такая? Я ничего не понимаю!

– Ах, мой венец безбрачия! – воскликнула захватчица и захрустела пальцами. – Верните, но как бы слегка, понимаете?

– Госпожа Сысоева?..

– Ах, о чем я, чтоб вы – и не понимали, вы маг, вы кудесник, вам все по плечу, но поймите, это немного чересчур. Один раз – это ах, божественно, прекрасно! Два куда ни шло. Но трижды за один день...

– Госпожа Сысоева, боюсь, я вас не вполне... – забормотал Вальде, отгоняя чудовищную догадку.

Сысоева, важная скучная старая дева – ныне, впрочем, расхристанная и взбудораженная до неприличия, – метнулась к нему, метя в руку мокрым поцелуем. Глаза ее горели опасным огнем.

– На меня напали в парке, напали на лестнице, даже в лифте. Я изнемогаю!

– Вы что же, недовольны?

– Довольна, – быстро откликнулась дама. – Но я хотела бы сама выбирать время и место для... э-э, встреч с поклонниками.

Медленно облизнувшись, она надвинулась. Прихожая показалась Вальде очень маленькой.

– Госпожа Сысоева...

– Господин маг... Нет, просто господин, мой господин!

Метким броском дама завладела его рукой и принялась тыкаться в нее губами. Вальде забился, призывая нимфоманку к порядку и тоскливо прислушиваясь к шуму на лестнице. Шум был нехороший, и ему отчаянно хотелось отгородиться от него своей добротной входной дверью. Кудесник решительно поволок присосавшуюся клиентку к выходу.

– Ступайте, мне срочно нужно в астрал, ваш случай очень сложный!

– Ах, вы мой бог!

– Что ж ты, гад, делаешь, что творишь! Дом зачем пожег, чудотворец хренов?

– О, мужчина, интересный какой!

– Да идите уже, наконец! – Хамоватый Чесоткин толкнул тетку на нового визитера. – Так, а вам чего надо?

Визитер имел вид боевого слона, в разгар атаки вдруг забывшего, куда он несется и зачем трубит. Госпожа Сысоева вывалилась на него, как желе, и он увяз в ней совершенно.

– А? Это я-то?

– Да, вы, – опамятовался Вальде.

– Вы дуре моей, Лизке, проклятие родовое снимали? Ну дом у ней дедовский, ссорились они все из-за него. Лет пятьдесят ссорились...

– Ну и?

– Вы такой интересный. Я Софья, а вы?

– Что «ну»? А, это... Сгорел дом. Дмитрий, очень приятно!

– Вот и кончилось родовое проклятие! – крикнул Вальде вслед удалявшейся парочке.

Все это было престранно. Попросту говоря, дичь полная. Вальде лишь минуту помедлил на пороге, размышляя о совпадениях, от которых, будучи высокопрофессиональным мошенником, считал себя полностью избавленным. А надо-то было не размышлять, а запираться на все замки и драпать через окно без оглядки! По лестничным пролетам, будто прорвало канализацию, уже пер неудержимый людской поток. Вальде смяло, подхватило, закружило в водовороте чужого безумия. Толпа разновозрастных женщин, обращавшихся когда-то за «присушкой навеки без греха и вреда», требовала отсушить окаянного обратно, потому как надоел хуже горькой редьки. Еще одна толпа, поменьше, жаждала пройти этот самый обряд: подруги уж очень хвалили. Затесался среди фурий и дядечка, доведенный до отчаяния обострившейся страстью супруги. Теперь он искренне недоумевал, почему было не закрыть глаза на маленькие супругины шалости, и молил или развернуть жену обратно в сторону инструкторов по фитнесу, или возвратить ему мужскую силу.

Трое несчастных слезно жаловались на фантомные боли в отрубленных кармических хвостах. Иные, наоборот, благодарили, совали пачки денег – попер нереальный успех в делах, – отмечая, впрочем, что под «полным устранением конкурентов» в общем-то не подразумевали их безвременной кончины от самых неожиданных причин. Хор избавленных от алкоголизма вопрошал, так ли необходимо при виде водки, хоть на столе, хоть в рекламе, терять сознание на полчаса; один сетовал даже, что нюхать кокаин очень уж дорого, беленькая дешевле обходилась. Людское море ревело и клокотало, подпитываясь непересыхающим ручейком вновь прибывших. Вдруг его волны разрезало нечто вроде канонерской лодки в облике разъяренной дамы.

– Ты мне мужа убил! – дала залп дама еще с лестничной площадки.

Пала тишина. Хрисандр передернул ноздрями: в его стильной прихожей омерзительно запахло статьей. Выпихнув свидетелей вон, он ухватил даму за локоть и поволок ее в кабинет, сдавленно шипя:

– Ополоумели вы, что ли? Чего орете на весь подъезд? Никого я не убивал, я на это неспособен!

– Батюшка... – всхлипнула та, отчего-то пугаясь. – Не гневайся, прости дуру, не проклинай! Муж у меня, Казанова лысый, чтоб ему, к другой переметнулся. А мне ж перед людьми стыдно, да и дети у нас. Ну попросила я тебя, грешная, поколдовать, чтоб, значит, оставила она его в покое...

– И?..

– И оставила! В покое! В полном! В больнице он, дурень старый, в реанимации. Врачи говорят, в кому впал. В глубокую! – Дама хрюкнула и заревела, как баба.

– Ай-ай-ай, как нехорошо вышло.

– Миленький, голубчик, ты уж расколдуй его обратно, зарплата у него, дурака, хорошая, да и люблю я его, черта лысого, муж он мне...

– Сейчас-сейчас, – испуганно залепетал ясновидящий и посвященный, узрев прорезавшимся внутренним оком судебное разбирательство.

«Мать вашу, что за лабуда?» – лихорадочно размышлял Чесоткин, пока Хрисандр размахивал руками над магическим шаром. Шар светился мистическим светом, медленно вертелся вокруг своей оси и парил над подставкой – все это, понял вдруг Чесоткин, при выдернутой из розетки вилке. Поняв это, маг жалобно застонал и рухнул без сознания.

Тем временем Ванька, вырвавшийся из семейных уз, уже мчался к дереву желаний. Не обманул Костик. Дерево не подвело, взаправду волшебным оказалось. Правда, недогадливым, но тут уж Ванька сам сплоховал, плохо объяснил, чего хочет.

Утро началось обычно: в полседьмого, со Светкиного голодного испуганного рева. Ванька почти и не разочаровался. В самом деле, глупо было надеяться. Что он, детсадовец – в сказочки верить? Стал дальше спать. Ну потом проснулся, утащил чего-то такого из холодильника пожрать, во двор выскочил. А чего, сегодня суббота, у отца выходной. Не маленькие, сами справятся! Ждал Костика, но друг не вышел. На крик Ванькин выглянул из-за шторы – лицо дурное, счастливое, будто Новый год на дворе, – помахал и показывает Ваньке, чтобы тот, значит, шел пока. Ванька пошел, слегка обиженный, оглянулся – а там, в окне, папашка с Костиком, и, главное, ласково так за плечо его обнимает, будто и правда отец, а не так, недоразумение.

Ванька удивился ужасно. Послонялся по двору, но одному было скучно и не тянуло как-то на обычные развлечения. Вернулся домой. Мать как раз Светку кормила. Глянула на него недовольно, но без сердца, а так, по привычке. Промолчала. А вот минут через тридцать, когда Светка нахлебалась молочной смеси и справила свои младенческие обязанности в утренний, отцом ставленный памперс, мать как заорет! Стоит над распеленатой Светкой, пялится ей на середину и завывает сиреной. Ванька подкрался поближе. Вот это да! Светка, озадаченная материнским воем, лежит-пялится в голом виде на пеленальной клеенке: голова ее, даже дерматит на пузе ее, а вот ниже дерматита – штучка эта самая, ну вы понимаете. Тут Ваньку, конечно, отогнали подзатыльником, но самое главное он видел. Остался, в целом, доволен. Но как говаривает бабушка, полное счастье редко достается нам в удел. Он не понимал, что не устраивает мать, но лично его огорчил возраст нового брата. Он вообще-то заказывал товарища. А не новую версию никчемного младенца, разве что писающегося не лужицей, а струей. Тот как раз выдал струю, и какую! Мать бросила орать и схватилась за телефон. Пока она дозванивалась в «скорую», а отец, как обычно, метался веником по комнате и причитал (отец у Ваньки вообще хороший, только бесполезный), сам Ванька благополучно улизнул. И прямиком к дереву, желание перезагадывать. Теперь он не сомневался, что возвращаться будет уже в нормальную семью. И никакая «скорая» ее не испортит!

Если потомственный ясновидец Хрисандр Чесоткин думал, что жизнь – порядочная сука, тогда как сам он сама скромность, ничего непосильного от этой суки не требующая, то потомственный алкаш-интеллектуал Анчоус ничего такого о жизни не думал. Строго говоря, он вообще не думал о жизни. Да и, признаться, не только о ней. Он и помнить-то почти ничего уже не помнил. Так, отдельные штрихи к портрету: кликуха, излюбленные места ночлега, совсем уж разрозненные воспоминания, стыдливо поблескивающие, будто осколки пивной бутылки, в грязи и прозе жизни. Потомственным интеллектуалом он был в силу происхождения от деда-метростроевца, отца – токаря немаленького разряда и матери – давно порвавшей с родным селом учительницы в вечерней школе. Потомственным алкашом – в силу того же наследия: дед-метростроевец, отец, лихо спившийся на ранней своей пенсии по плоскостопию и тромбофлебиту. Освобожденный родовым плоскостопием от армии, Анчоус поначалу угодил в родовую же профуру, но покинул ее, не успев огрубеть душой, ибо избрал себе поэтическую стезю. Дальнейшее помнилось смутно. Вот, правда, брат у него был – младшенький, змееныш коварный. Брат Анчоуса оказался подонком и низменным рвачом, и Анчоус уже сколько-то времени не делил с ним родного крова – нет, не из-за подлости означенного рвача и трезвенника, сменившего замок, а исключительно по собственному выбору. Вольный воздух замкадовских переулков точнее отвечал тонкой биохимии организма Анчоуса, всю жизнь шедшего против системы.

Сперва он нашел приют в отличном подвале. В глубоких местах подвала плескалось реликтовое озеро кипятка, и климат был как в экваториальном лесу, душный и влажный от испарений. Однако жильцы дома – тоже, однозначно, рвачи и подлюки бездуховные – вдруг организовали ТСЖ. С территории не сразу, но исчезли знакомые Анчоусу отрешенные лица жэковских работников, подвальное озеро пересохло, а дверь в подвал безнадежно запер мудреный замок. Вследствие этой катастрофы Анчоусу пришлось искать себе ночлега в чужих негостеприимных дворах. Несколько раз его истинно даосское отношение к жизни было поколеблено грубостью окружающей иллюзорной реальности. И даже вовсе не иллюзорными физическими воздействиями легкой степени тяжести.

Но тому, кто постиг философию жизни, сама жизнь помогает оставаться философом! Или, говоря попросту, нет худа без добра. Анчоус слишком отрешился от людского общества, заанахоретствовался в комфорте своего подвала. Странствия же свели его с весьма достойными людьми, людьми с биографией. Помнить они ее не особенно помнили, но багаж интеллигентности сказывался в их манерах и развлечениях. Благодаря этой встрече Анчоусу уже не приходилось думать о ночлеге.

Правда, и на солнце бывают пятна. Вот на днях: пустячная размолвка вбила клин между друзьями, развела их на время по разным дворам. Но интеллигентные люди отходчивы. Уже почти забылась, ушла в область преданий та бесприютная ночь за гаражами, где разочарованный Анчоус прикорнул прямо на траве под деревцем, таким же одиноким, как он сам. Он был отвержен и покинут. Заветная бутыль оставалась за пазухой, но она была пуста. А ведь он не просил многого. Ну пусть не целая бутыль – пусть! Но хотя бы половина! Кошмарно было засыпать в этой пустой, ледяной вселенной.

Кошмарным оказалось и пробуждение. Он разлепил веки. О ужас, бесчисленные детские ладошки (одни только ладошки, ничего больше!) жадно, отталкивая друг друга, тянулись к нему сверху. Он было решил – белая. Но как допиться до белочки, если пить нечего! Проморгавшись, Анчоус опознал в ладонях листья, осторожно выполз из-под кошмарного дерева и дал деру.

Друзья встретили его с распростертыми объятиями. О ссоре, как принято у людей приличных, не говорили, но в отношении товарищей к Анчоусу, подчеркнуто заботливом, ощущался гнет вины. Ему предложена была едва надкуренная и совершенно неподмокшая сигарета, ему достался глоток с донышка оставленной каким-то добрым человеком пивной бутылки.

Но что такое жалкие опивки с донышек? Анчоусу, понятно, хотелось еще. Так хотелось, что он привычным движением сунул руку за пазуху и извлек плоскую посудину, заполненную до половины. Весь он запрокинулся и превратился в распахнутый рот.

Ё-моё, заполненную до половины! – как куранты, ударили эти слова в мозгу Анчоуса, словно кто-то крикнул их внутри насаженного ему на голову медного котла. Он с трепетом вслушивался в их отзвук, пока жидкость из бутылки ввинчивалась в его внутренности. Товарищи беспомощно следили, как она исчезает там без остатка. Невыносимое разочарование в людях, ощущение утраты ценностных основ бытия придавили и обездвижили их.

– Ну и кто ты после этого? – едва сумел вымолвить незлобивый Витюша.

Он и сам не понимал, почему разговаривает с этим гадом, а не бьет его сразу, без разговоров. Так его оскорбляли только однажды, в далеком до нереальности детстве, когда он натаскал из соседских запертых чуланов на чердаке прорву макулатуры, а почетная грамота и слава достались гаду-однокласснику, присвоившему добычу под угрозой разоблачения.

Иван Иваныч же просто молчал, не в силах даже возмутиться.

Анчоус, пронзенный стыдом насквозь, взглянул на сосуд. Он был до половины наполнен той же жидкостью.

– Пожалуйте, Виктор, – вымолвил он, передавая напиток коллеге.

– Спа... спасибо, Анатолий, – отозвался тот, прикладываясь.

– Э-э-э, молодежь, совесть поимейте!

Иван Иваныч потянул емкость к себе и одним махом проглотил остатки. Анчоус – что значит навык философского восприятия жизни! – наконец завладел своей бутылкой и... тоже сделал немаленький глоток. Заполнена бутылка была ровно наполовину.

Всё часто забывал, что с ним случилось. А ведь оно не просто случилось, но продолжало случаться и всякий миг могло обернуться бедой. Но столько всего интересного было вокруг! Многое в этом новом мире нравилось-не-нравилось ему, радовало-не-радовало его, и Всё наслаждался острыми эмоциями на всю катушку. Мир был туговат, неподатлив, но разнашивался на диво быстро. Изредка уже удавалось почти полностью раствориться в нем. Ему определенно не хватало жизни, очень много в нем оказалось закоулков, где не пульсировали токи живой энергии. Здешние люди не умели простейшего, даже самыми покорными вещами не умели распорядиться собственной волей, не хватая их в руки и не прилагая сил. Всё, правда, наткнулся на одного чудотворца и даже помог ему немножечко, хотя и понял, что чудотворец поддельный. Вообще люди здесь вкладывали уйму сил в само свое существование. Только и делали, что тратили энергию, как только дух в них до сих пор держался!

Но было у этого недоделанного, скованного нелепыми запретами, опутанного правилами места одно громадное преимущество. Здесь ведать не ведали о Равновесии. Треклятом балансе сил, которому самоотверженно служила и высшая власть, и высшая магия в той вселенной, которую Всё самоуправно покинул. Здесь не знали подлинной силы хаоса – неисчерпаемости Возможного, но не знали и мертвящей силы порядка – диктата Непреложного. Это был свежий непуганый мир! А Всё обожал непуганых. С ними интересно и все можно. Здесь даже нет Одного!

То есть не было. Пока Всё не привел его за собой. От этой мысли Всё сначала грустнел, потом впадал в панику. До него вдруг доходило, как часто он выдавал себя здесь, как сильно наследил. Вдруг ненавистный, безжалостный Один отыщет его по следам? Всё кидался путать преследователя, и там, где прошел он, вставал в одночасье лес фантастической пестроты, вспучивался асфальт радужными пузырями, да и не асфальт это был уже, а таинственное текучее вещество антрацитового цвета – постовые падали в обморок по обочинам, а машины обрастали кто веслами, кто плавниками и плыли неспешно, словно крупные рыбы. Всё оборачивался, душа в нем обрывалась: проследить его путь теперь было куда проще, чем до всех этих ухищрений. Один непременно догадается! Сам он, такой сложный, был прост, а простой Один, наоборот, ужасно хитер, и Всё, пытаясь разобраться, запутывался окончательно.

Когда он в очередной раз спрятался, чтобы поразмыслить – отлично спрятался, за одинаковыми большими коробками, которые сделал зелено-розовыми и мохнатыми, чтобы лучше маскировали, – и глубоко-глубоко задумался, кто-то внезапно погладил его по спинке. Прикосновение было таким приятным, что Всё заурчал и зажмурился, вместо того чтобы срочно выяснить, кто подкрался к нему незамеченным.

– Ты хороший, – доверительно сообщил незнакомый голосок. – Хороший, глупенький...

Всё поглядел сверху вниз. У колена стоял маленький человек, почти голый, с волосами, заделанными в два длинных свисающих жгута. Человек смотрел на него с восхищением. Всё, чтобы покрасоваться и немножко напугать нового знакомца – очень забавно, когда пугаются! – выпрямился во весь рост, еще и подбавив, сколько удалось. Человечек всплеснул руками.

– Ой, какой глупенький! Ты здесь прячешься, да? За гаражами все прячутся. Только ты не умеешь совсем, тебя же видно отовсюду.

Всё пригнулся и тревожно забил хвостами. На человечка он теперь смотрел не горделиво, а искательно. Мудрец (интересно, здесь все мудрецы такие маленькие?) поощрительно потрепал его по шее.

– Вот умница, хорошая зверушка. А теперь скажи, зачем ты так нахулиганил? Нет, не отворачивайся, посмотри, что ты наделал! Это ведь ты наделал! Качели зачем сломал, горку вверх ногами перевернул? Глобус вон на крышу закинул. А дом зачем наклонил?

Всё воровато взглянул на высоченную многослойную башню. Она уже не была такой уродливой, как сначала. Всё успел разнообразить высоту слоев, придать башне красивый изгиб и как раз начал подбавлять винтообразности, когда вновь нахлынули мысли и раздумья.

– А там у нас квартира, между прочим, – продолжал строгий мудрец. – У нас из шкафа все вывалилось, даже папа с кровати скатился, он по выходным всегда полдня спит. Отсыпается, понятно? А ну делай все, как было!

И ногой топнул. Всё отшатнулся, моментально вернул действительности прежний скучный вид, после чего осел на мягкую попку и заплакал. Маленький строгий человек схватил его за обвисшую лапу и тоже захлюпал носом:

– Ой, не плачь, бедненький, лапочка, не надо! Я тебя обидела, да? Ты испугался? А может, ты голодный? Я сейчас!

Всё потянулся было за мудрым человеком, но тот повелительно взмахнул рукой:

– Сиди тут, жди. Только тихонько! Я скоро.

И исчез.

Оставшись в одиночестве, Всё огляделся вокруг, будто впервые видя место, где очутился. Мудрый старейшина пробыл с ним всего ничего, но без него Всё вдруг почувствовал себя таким беззащитным, что свернулся в клубок и зарыдал – едва слышно, потому что густой пух и чешуя глушили звуки. От собственных рыданий ему стало до того страшно, что он едва не пустился снова бежать. Но тут же стало хорошо. Явился мудрый человек, начал гладить Всё, утешать, совать угощение, и Всё, благодарно мурлыча, ел, чтобы не обидеть.

– А теперь, – сказал мудрец по имени Даша, решив, что Всё насытился, – теперь тебя надо спрятать. Знаешь, ты не обижайся, но ты прятаться совсем не умеешь. Но ты не огорчайся. Я тебе помогу, я очень хорошо прячусь.

Мудрый Даша задумался. Всё молча ждал, даже сопеть перестал, чтобы не помешать. Он знал, что думать очень трудно. Но Даша – не просто мудрец, а самый настоящий старейшина – справился моментально.

– Чердак! – воскликнул и даже хлопнул себя по лбу. – В нашем старом доме. Мы там раньше жили, пока не переехали. Тебе понравится. Там тепло, сухо, голуби. И еще такое окошечко круглое, на улицу смотреть. Знаешь как здорово!

Даша примолк, как будто радостные мысли о чудесном чердаке и окошке отчего-то сделали его грустным. Но скоро стал таким же бодрым и распорядительным, как прежде, и Всё успокоился, не успев как следует испугаться.

– Только как бы нам туда добраться?

Всё поспешно вытянул вперед лапы, показывая – видишь, лапы, дойдем как-нибудь. Спохватившись, начал было отращивать крылья, но Даша замахал руками. Хватит, мол, прекрати, не надо крыльев, лапами обойдемся.

– Понимаешь, вид у тебя... Ты только не обижайся! Знаешь что... Ну-ка встань!

Даша медленно обошел Всё кругом, придирчиво рассматривая.

– Вот этот рог – нельзя ли как-нибудь без него, а?

Быстро превращаться по команде Даши оказалось весело и приятно. Всё никогда еще не превращался для кого-нибудь другого, и ему так это понравилось, что он испытал ужас при мысли, что Даша может исчезнуть насовсем. Надо было подумать, как этого избежать. Но думать у Всё получалось плохо, и он предпочел отогнать невыносимую мысль.

– А уменьшиться ты не можешь?

Всё кинулся уменьшаться и так в этом преуспел, что едва мог вздохнуть. Даша тоже тяжело вздохнул:

– Это все, да? Дальше не получается? Только не плачь! Ладно, попробуем так. Как-нибудь дворами проберемся. Иди рядом, ничего не делай, не отвлекайся. И не вздумай гоняться за кошками!

Глава 18

Магические злоключения в Химках

– Что вы знаете о Библии? Хотите узнать больше?

Две пары вылинявших от прилежного чтения глаз воззрились на него тревожно и требовательно.

В прошлой, нормальной жизни Виночерпий был жаден до новых знаний, причем безразлично, из какой конкретно области. Было, конечно, нечто, владевшее его сердцем. Например, тонкие преобразования глубинной структуры материи путем сверхмалых воздействий стихийной магии при помощи скрытых ритуалов уровня не ниже восемнадцатого без использования внешних источников Силы... Короче, Виночерпий, Одиннадцатый маг, был чистой воды теоретиком, единственным в Совете. И как теоретик считал, что никакие знания не бывают лишними. Тем более что с их помощью можно строить увлекательные новые теории.

Две немолодые дамы, обратившиеся к нему на улице с вопросом-загадкой, вид имели вполне располагающий. Правда, не слишком пристойный. Юбки выставляли на всеобщее обозрение не только щиколотки, но даже икры, а украшения ограничивались одинаковыми подвесочками из двух перекрещенных палочек на морщинистых шеях, даже серег в ушах не наблюдалось. Но Виночерпий, чей мощный аналитический ум, развитый постоянными упражнениями, уже постиг, несмотря на рассеянность своего обладателя, что вокруг не родина, а какое-то чужое странное место, решил особо не придираться. Тем более что пойти ему было, в сущности, некуда.

Стоило ему кивнуть, как глаза дам загорелись и даже словно бы окрасились в яркие цвета любви и страсти. Взяв мага в клещи, проповедницы тройкой зарысили по улице. Виночерпий впервые в жизни ощутил себя не источником магической силы, а объектом ее применения. Казалось, тело не просто перестало подчиняться волевым импульсам, а и сами импульсы куда-то подевались, растворились в могучем поле абсолютной любви, которое генерировала захватившая его парочка. Виночерпий и не пытался понять, куда влечет его сила. Мелькали закоулки, сменяли друг друга дворы, полные визга бесприглядных детей, вони фекалий и самодвижущихся карет.

Виночерпий едва успел охватить взглядом приземистый домишко, выкрашенный небесно-голубой краской, с розовым порталом и огромным золотым перекрестьем над козырьком. Дамы ввинтились в стеклянные двери и вознеслись со своей добычей по лестнице. На втором этаже перед ними распахнулся просторный покой, почти пустой. Тщательно отполированный пол, обширный стол, отполированный совсем уж идеально, и все тот же крестообразный символ, парящий посреди зеркального окна на фоне неопрятной стены соседнего дома. Из-за стола с готовностью поднимался навстречу человек. В окружающем человека сиянии Виночерпий едва мог разглядеть подробности, разве что чудной черный костюм, узкий до невозможности, да улыбку из-под тонких золотых очков. Эта улыбка словно бы обладала собственной светозарной силой, она изливалась на входящего Виночерпия, как источник благ из кувшина в руках у аллегории Щедрости. Казалось, встающий из-за стола человек и был-то здесь ради него, Виночерпия, сидел тут и ждал его день, год, всю жизнь.

– Вот, спасенного доставили, – пискнули два голоска.

– Чудо! – возгласил хозяин чертога, воздевая руки.

Виночерпий, смутно припоминающий, как очнулся на скамье в крохотном домишке с тремя только стенами, и те прозрачные, вплотную к ревущему потоку карет, не стал спорить. Он действительно чувствовал себя спасенным, причем именно что чудом, и неизвестно от каких опасностей.

– Воистину так! – отозвался женский дуэт октавой выше.

– Ибо спасен он, обретенный нами, дочери мои, в пучине греха, будто малая щепочка в бездне океанских вод!

– Воистину спасен, отец наш! – всхлипнули подпевалы.

Человек склонил голову к Виночерпию, неведомо как оказавшемуся на стуле, и две золотые молнии ударили сверху вниз прямо ему в лоб.

– Но это лишь первый шаг, – припечатал голос, обретший грозную глубину. – Главный же шаг к спасению предстоит сделать ему самому, не так ли, дочери?

– Воистину так!

– Ступайте же. Я стану говорить с вашим будущим братом. Да отверзнутся уши его для слова Истины!

Просеменили удаляющиеся шаги, и обмякший на стуле Виночерпий остался один на один с хозяином. Тот обошел стол кругом, непринужденно присел на край столешницы и осведомился будничным тоном:

– Итак, что вы знаете о Боге?

Часа через полтора Виночерпий молча брел по улице куда глаза глядят. Полученное только что откровение переполняло его, бурлило так, что аж в животе делалось нехорошо. Он снова и снова вспоминал жизнеописание могущественного существа по имени Иисус. Преславное и превеликое божество! Вот только... неправильно он все сделал, этот Иисус. Убеждал в своем могуществе не пойми кого – козопасцев каких-то, вдовиц убогих, бандитов да бродяг. А то и просто ходил да разговаривал. Нет, чудеса – оно как-то вернее слов, убедительней. Ну, допустим, начать можно и с малого, но дальше-то, дальше! Вот будь он, Виночерпий, на месте Иисуса, уж он бы своего добился! Главное, правильно начать, с чудес.

Да вот хотя бы... Виночерпий завертел головой – хотя бы превращение воды в вино! Неподалеку за столиком трое горожан убогого вида разливали по стаканам привычный завтрак. Неделикатно глазеющий Виночерпий привлек внимание одного из них:

– Ну че уставился? Водки не видел?

И сунул под самый нос чудика стакан.

Ф-фу! Утонченный Одиннадцатый едва не задохнулся, непривычный к сивушному аромату.

Уф-ф! Горожанин опрокинул стакан в глотку и довольно осклабился. К ужасу Виночерпия, остальные последовали его примеру, хрюкая и хокая. Но более всего экс-мага поразила тут же извлеченная вторая бутыль того же зелья. Вот он, шанс! Может, недаром Иисус начинал с блудниц и мытарей? Где-то в глубине сознания ученого мага копошилось воспоминание, что такие вот невостребованные обществом люди весьма внушаемы.

– Остановитесь!

Троица пошевелиться не успела, как Виночерпий властно простер длань над бутылкой.

– Пейте!

– Мужик, ты чего? – с опаской и угрозой поинтересовался один из собутыльников.

Второй поспешно, пока приблудный псих не успел чего учудить, вскрыл бутылку и расплескал жидкость по стаканам.

– Ах ты!.. Вот же!..

Он растерянно переводил взгляд с полупустого стакана на собутыльников и обратно. А судя по выражению детской обиды на лицах приятелей, их ощущения от выпитого были ничуть не лучше.

– Ты че сделал, козел?

– Я?

Виночерпий растерялся. Чего-чего, а такой реакции на чудо он не ожидал.

– Ты, ты. Больше некому, – подтвердила троица, выдвигаясь из-за стола. – Ты чего, сука, с водкой сделал?

Превращая омерзительное пойло в изысканный «Венок мага» (он единственный был способен создать все нюансы подобного аромата при помощи чистой магии!), Виночерпий был готов почти ко всему. К изумлению. К выражению почитания и поклонения. Даже к бегству потрясенных свидетелей в ужасе перед неведомым. Не готов чудотворец оказался только к удару в челюсть. Впрочем, такое хоть кого застанет врасплох.

Возможно, тут бы и пресеклась жизнь наивного теоретика. Но в один непередаваемо прекрасный момент удары вдруг перестали сыпаться. Какое-то время Виночерпий, которого в последний раз били ногами страшно давно – еще в университете, – боялся открыть зажмуренные глаза. А когда наконец решился, то увидел двух молодых чисто одетых людей.

– Вот сволочи, – с чувством произнес один достойный юноша.

Второй бережно помог магу подняться.

– Не бойтесь, убежали они. Больше не тронут.

Виночерпий осторожно ощупал себя за бока. Слегка поклонился спасителям, одновременно пятясь.

– Премного вам признателен. Пойду, пожалуй.

– А можно спросить?..

Молодые господа смотрели уважительно, даже просительно:

– Мы вот видели... Э-э... Что это вы с водкой сделали?

– А что?

– Да так, просто интересно. Мы, извините, разговор услышали. А потом они вас бить стали, ну мы и вмешались. Это что, трюк какой?

Второй юноша, более решительный, отодвинул стеснительного товарища в сторону и взял быка за рога:

– Покажите, а?

И протянул небольшую бутылку темного стекла.

А ведь все обернулось совсем даже неплохо! По крайней мере, не нужно искать, где переночевать и раздобыть еду. Конечно, место, куда привели Виночерпия новообращенные адепты, никоим образом не годилось на роль дома для столь достойных молодых горожан. Да и на роль дома вообще. Чулан при кухне жены бедного ремесленника и тот просторнее. Виночерпий ничего не помнил из своей прошлой жизни, но нутром чуял, что в подобных покоях и не бывал ни разу, не то чтобы в них обитать. Но где они, его покои, он не имел ни малейшего представления, так что кочевряжиться не приходилось.

Совсем уж честно говоря, он даже не знал, что он – Виночерпий.

Быстро установив, что чудотворец отвечает на вопросы о собственном имени смущенной улыбкой, молодые люди сами дали ему прозванье, чудное, но уважительное – Ганимед. Ему понравилось. «Ганимед» звучало импозантнее, чем кургузые «Дэн» и «Юрась», которыми они отрекомендовались. Мессией его, правда, не сочли. Зато чудеса шли на ура, так что будущий основатель истинной церкви был полон оптимизма.

– Дядя Ганимед! – В приоткрывшуюся дверь просунулась взлохмаченная голова, сияющая в потоке солнечного света. – А можете еще сделать такого же, как вчера, синего?

Виночерпий улыбнулся, созерцая юную деву, о которой непостижимый юноша Дэн буднично отзывался «подруга моя Танька». Вздохнул про себя. Вчера он, увлекшись, сотворил пару бутылок «Голубой мечты тирана». Напиток был редчайший, подавался исключительно императорской чете и наследнику, да и то по государственным праздникам.

(Странно, откуда эта чушь в голове, про императорскую чету и государственные праздники? Он и не знает, что это вообще такое, а вот поди ж ты, само из памяти выскакивает!)

– Могу. И еще вот, попробуй.

Завтрашний мессия протянул пачку сигарет. Солнечная дева, облаченная в одно лишь... – правду сказать, практически разоблаченная, – с некоторой опаской вытянула одну, щелкнула зажигалкой.

– О! Ё-моё, не может быть!

Экс-маг был горд собой. Вчера гостеприимные хозяева угостили его вот этим самым. Называли волшебное нечто «травой» – но, вероятно, имелась в виду не простая трава, а какая-то особенная и чрезвычайно редкая, судя по тому, как скрупулезно делили на всех малую ее толику. Виночерпий не вполне осознал, какое воздействие оказала на него местная гомеопатия. Помнил только чудесное ощущение легкости и свободы. Он летал, летал! Незабываемо... И полдня потратил, чтобы добиться от скучного растения «табак» тех же впечатлений. Пачка между тем уже исчезла у него из руки. Из-за двери донесся одобрительный рокот учеников. Одиннадцатый, утомленный религиозно-просветительскими подвигами, соскользнул в дрему.

...Он шагал по галереям замка. Сомнений не было, что это именно замок, хотя внутренним очам уснувшего Виночерпия открылась лишь крутая лестница, стиснутая колодцем ледяных каменных стен. Шагал, сопровождаемый поклонами встречных вассалов и слуг. Расшитая зодиакальными знаками мантия ползла за ним по гулким плитам. Распахнутая дверь встретила его тишиной – но не беззвучием пустого помещения, а веским молчанием неподвижно сидящих людей, привыкших к долгому ожиданию. Он замер в дверном проеме, наткнувшись на взгляды двенадцати человек, сидевших просторным кругом. Две женщины, десять мужчин разного возраста, обличия, нрава. Одинаковые мантии, одинаковое дисциплинированное величие, одна на всех священная тайна, высокая миссия...

– Ну что, мессия, – женский голос, низкий, сочный и до боли знакомый, – снискал славу? Да там скоро любой сможет такие чудеса творить, что тебе и не снились! А про Хаос забыл? Кто его искать будет? Ишь, теоретик...

Виночерпий подскочил, ударившись макушкой об абажур лампы. Оказалось, заснул за столом. Сон моментально забылся, будто удар выбил его из головы. Лишь маячило что-то на самом краешке сознания: лестница, балахоны, что-то про поиски... Муть какая-то.

Он задумчиво оглядел большую банку с пищевой содой. Подцепил подушечкой пальца, помял. Нюхнул и расчихался. Интересно...

И все-таки при чем тут хаос?

За глаза о Третьем маге, Тандеме, поговаривали, что он удручен не только годами, но и головой. Однако старейший, а также самый легкомысленный и недалекий член магического Совета удрученным себя не ощущал. Самочувствие у него было прекрасное, пищеварение отродясь не подводило, а состояние легкой эйфории не изменяло ни в каких ситуациях. Как воздушный шарик, он перелетал через очередное бедствие, не успев испугаться. Знающие Тандема лично снисходительно улыбались, крутя пальцем у виска. Сам он называл это своим жизненным кредо – и был, пожалуй, прав. Во всяком случае, он ни разу не изменил этому принципу. Ум у Тандема сызмальства был живой и воображение выше всяких похвал, но пользоваться этими дарами иначе, кроме как для собственного удовольствия, он не умел и не считал нужным. Так и превратился для всего света из блистательного юноши в старого чудака, что его нимало не заботило.

Всего этого он, конечно, не помнил, открывая глаза на детской площадке позади магазина шаговой доступности «Пиво-Вино-Водка». Но память уходит, а личность остается. Личность Тандема амнезия освободила от вороха университетских знаний и прочей скучной премудрости. Осталось главное: неуемное детское любопытство да неунывающая страсть к жизни. Иные засомневаются, довольно ли этого, чтобы выжить в Дальних Химках. Но Тандем не знал слово «сомнение». Сидя согбенным воробушком на влажной от росы качалке, он вертел головой во все стороны и впитывал новые впечатления.

Местные жители восхитили его своим безобразием. Он и двух раз не переменил позы на своем неудобном насесте, а мимо него уже прошли – вернее, промчались недостойной рысью – целых пять женщин, ряженных нищими мужчинами, к тому же омерзительно тощих. Старец с грустью провожал взглядом костлявые ляжки, обтянутые дешевой сизой тканью. До того плотно провожал, что одна несчастная даже обозвала его «грязным старикашкой». Попалась, впрочем, одна красавица, но и ее великолепное тело было вбито ниже живота в такие же линялые штанишки. Тандем, гордившийся своей проницательностью, сразу смекнул: он угодил в бедняцкий квартал, где даже самой негожей ткани и той на всех не хватает. Выше живота на красавице не было вообще ничего. Не считать же одеждой клочок второй кожи белого цвета! Тандем, не избалованный зрелищем женской плоти, ничего такого и не считал – просто любовался, пока дают. Великолепная женщина брезгливо бросила мимоходом непонятное «Пьянчуг развели!» и выкатилась из двора.

А что это был за двор, всеславные предки! Крохотный закуток между громадными строениями. У Тандема в глазах потемнело, когда он запрокинул голову, пытаясь разглядеть верхний этаж. Дома, кстати, были тоже безобразные и одинаковые, как... как... Тандем напрасно старался подобрать сравнение. Как две капли воды? Смелый образ, ложный, как почти все поэтическое. Любой ученый знает, что нет менее схожих миров, чем отдельные капли воды. Как две ракушки, два камушка с морского берега? Такая чепуха даже для стихотворения не годится! Тандем в детстве предпочитал болтать со сверстниками и подслушивать разговоры взрослых, а не ковыряться в полосе прибоя, как иные юные анахореты, но ему хватало наблюдательности, чтобы заметить: легче новое заклинание изобрести, чем сыскать две одинаковые гальки. А эти, с позволения сказать, жилища (назвать их домами язык не поворачивался) были удручающе одинаковы, противоестественно одинаковы. Это было так ненормально, что Тандем сразу сообразил: у чужого мира, куда (смутно брезжило на краешке сознания) он отправился с какой-то жутко важной миссией, явно не все дома. Собственно, он как ученый и интеллектуал вообще не постигал, как подобному миру удается существовать

И в эдаком мире очутился он, старик, ничего не знающий о нем и ничего не помнящий о себе. Если вникнуть, недолго с ума сойти от отчаяния. Но Тандему не было свойственно задумываться над чем-то одним достаточно долго, чтобы вникнуть хорошенько. Да и не до того ему было. Из домов-уродов вдруг посыпались горохом одинаковые люди в сиротских штанах. Ожили заполонившие дворик мертвые звери, вспыхнули желтыми буркалами, заурчали железными кишками. На самом-то деле это были, конечно, никакие не звери, а самые обычные кареты, просто сила, приводящая их в движение, пряталась у них внутри корпуса. Тандем прикинул, что это могли быть за демоны, – разумеется, чисто теоретически. Дурацкая, совершенно не практичная идея! Сколько же надо магической силы, чтобы запечатать на веки вечные в экипаж подобную мощную и злобную тварь! Причем, заметьте, кормиться сама она после этого не сможет, а жрать должна немерено, судя (маг с неудовольствием принюхался) по густоте и интенсивности отхождения нижних газов. По привычке избавляться не задумываясь от всего, что мешает комфорту, он повелел воздуху очиститься. Хоть бы хны! Кареты продолжали извергать ядовитый дым.

Тандем впервые задумался. Он даже сделал над собой сверхусилие, проанализировав случившееся. Выходило, он был убежден в своей способности заткнуть пасти своре демонов одним мановением мысли. Демоны, однако, не заткнулись. Значит, такая способность была у него раньше, но он ее лишился. Размышлять дальше не вышло, переживания захлестнули мага. Клочки воспоминаний, слишком крохотные, чтобы действительно что-то вспомнить, образы распада, уничтожения, хаоса бешено носились во мраке его сознания, будто злые кометы по новорожденной вселенной. Хаос, хаос! Потеря... Они все потеряли что-то важное. Кто эти «они», в чем состояла потеря – все тонуло не то в тумане неведомого, не то в клубах вонючего выхлопа демонических задниц. Сквозь туман проступали стены домов-переростков, по стенам, мгновение назад одинаковым, грязно-серым, величаво плыли волны алого, рубинового, малинового цвета...

Тандем сморгнул. Палитра сменилась с красной на синюю. Новое шествие сочных, радостных оттенков. Полудетский разум Тандема сразу уловил суть: кто-то шел там, снаружи, за великанским частоколом из домов-башен. Брел неспешно, будто по колено в воде, и вода расходилась кругами, снова и снова накатывалась на каменный и железный мир, ненадолго его оживляя. Тандем безотчетно потянулся вперед и встал бы даже без поощрительного тычка промеж лопаток, столкнувшего его с качалки. Он оглянулся на хмурую женщину – ее хмурая дочь тотчас полезла на сиденье – и бросился к проходу между домами, туда, где шло-двигалось сквозь мир Нечто.

Он выскочил на улицу – и потерялся. Череда домов убегала за горизонт. Должно быть, скорбный умом гигант строил из них, будто дитя из кубиков, бесконечную стену. Сразу несколько дорог, невероятно гладких, вились, будто змеи по весне, сплетаясь, вновь расходясь, взлетая в небо на высоких, неверных с виду подпорках. Дороги были заполонены разноцветными каретами, в недрах которых яростно рычали и выли бесы от нетерпения помчаться во всю мочь. Тандем удивился: к чему делать дороги такой отменной гладкости, обещающей радости стремительной езды, если экипажи по ним все равно движутся медленнее пешеходов. Но и пешеходы оказались поголовно сумасшедшими: солидные мужи, дамы в возрасте, все как один в непотребном платье, неслись в разные стороны чуть не бегом, забыв себя и стыд.

Повернув голову, Тандем засмотрелся на новое диво. Странные обыкновения аборигенов вылетели у него из головы. Ближняя к нему дорога забирала понемногу вверх, будто разгонялась перед прыжком, и вдруг выстреливала в пустоту, распрямляясь мостом невероятной протяженности – дальний берег едва был виден. По реке, едва касаясь воды, несся корабль без единого паруса, а дальше по реке, над самым горизонтом, висел еще один мост, похожий на обломок ажурного наруча. Тандем, погрузившись в созерцание, угодил в поток пешеходов. Его закрутило, зашвыряло из стороны в сторону, как щепку в горном ручье. Толчки, презрительное фырканье, непонятные, но, судя по тону, оскорбительные замечания обрушились со всех сторон. Старый маг едва ли не впервые в жизни почувствовал себя стариком. Его вытолкнуло на обочину, швырнуло на хлипкую стенку крохотного, как паланкин, сарайчика. Сарайчик вонял жареным мясом, прогорклым жиром, простонародным луком, и эти грубые ароматы так раздразнили впечатлительного Тандема, что у него голова закружилась от голода.

– А ну хорош стены обтирать! – раздалось над ухом.

Он отпрянул. В стенке сарайчика, оказывается, имелось окошечко, а в окошечке, в знойном и зловонном аду, истекала соками такая красавица, что пальчики оближешь.

– Чего уставился, хрен старый? – беззлобно осведомилась красавица.

Маг учтиво поклонился прелестной простолюдинке, хотя и не по статусу ей было. Совсем небольшой поклончик, просто как дань уважения чуду вселенной – красоте. И сглотнул слюну. Именно оттуда, из ада, где царила эта женщина, несло головокружительными миазмами. Широкое лицо царицы преисподней едва уловимо дрогнуло.

– Эх, жизнь-то что с людьми делает, – произнесла она ни к селу ни к городу. – Что, бедолага, плохо дело? Податься небось некуда?

Третий кивнул, нисколько не покривив душой. Куда ему податься, он действительно не знал.

– Жрать, поди, хочешь? Ладно, хватай чебурек, благодари дуру-бабу.

– Вы не дура! – возмутился Тандем, с признательностью подхватывая нечто раскаленное. – Вы прекрасны, вы...

– Малахольный, – убежденно произнесла царица. – Как жить-то будешь? Ты бы хоть бутылки собирал, что ли.

– Бутылки?

– Да, да, бутылки, – очень медленно повторила она, будто малому ребенку, и даже руками на воздухе показала плавный контур. – Пивные, по дворам. Тут как раз за углом приемка. Теперь, правда, не разживешься на них, дают совсем мало. Ну да тебе не выбирать. Одежонка, смотрю, у тебя...

И она безнадежно махнула рукой.

– Спасибо, прекрасная сударыня, – пробормотал Тандем сквозь горячее тесто с чем-то скользким внутри и снова поклонился.

– Иди уж. – Женщина сделала строгое лицо. – Иди-иди, нечего тут шляться.

Переживания и голод вытеснили из ушибленного амнезией рассудка Тандема свежее воспоминание о цветных сполохах на стенах домов. Он и не знал уже, зачем кинулся на улицу. Дожевывая чебурек, Тандем вернулся во двор. Там все чудесно переменилось за краткое его отсутствие. Кареты поразъезжались, облако вони от них почти рассеялось, зато через полдвора змеилась длинная шеренга людей в неживописном рубище. Каждый нес печать тяжелой доли – а также грязные сумки с угадывающимся кое-где клетчатым узором. Люди перебрехивались, сумки дзенькали. Сначала Тандем упал духом. У него не было клетчатой сумки, а без этого артефакта, судя по всему, предложенная красавицей карьера ему не светит. Вдруг от макушки до подошв прокатилась и ушла в землю теплая щекочущая волна, от которой закололо в кончиках пальцев и засвербело в носу, и нечто вполне материальное навалилось ему на ногу. Тандем поглядел: набитая бутылками грязная, некогда бело-красно-синяя, сумка. Он подхватил ношу и молодой рысцой поспешил к вратам, куда тянулась людская линия. Врата были ржавыми, в темном проеме едва виднелись составленные в башни одинаковые ящики, на фоне которых, вальяжен и небрит, распоряжался купчишка ну очень мелкого разряда. Люди перед купчишкой, однако, заискивали. Голоса их разом понижались и даже каким-то волшебством очищались от излишней хриплости. Он же, паскуда, держался с бедными горожанами заслуженных лет с такой непристойной грубостью, что вся аристократическая кровь, до последней капли, вскипела в птичьем тельце Третьего мага. Одним рывком преодолев дистанцию до врат, он загородил собой еще более тщедушного старичка и возопил:

– Как смеешь ты, молодой нахал, обращаться к старцу в столь непотребной манере?

Красные глаза купчины выкатились над небритыми щеками, будто лопнули от невыносимого напряжения.

– Ты... ты че, дед?..

Как ни прискорбно, старец, за которого вступился Тандем, не проявил ни капли признательности. Его глазки заполошно метнулись с купчишки на мага и обратно, перепрыгнули вниз на Тандемову сумку и побелели от возмущения.

– Это он без очереди решил пролезть! Не пускайте его, товарищ приемщик. Ах ты, хорек старый!

Тандем пошатнулся от чувствительного тычка в плечо. Соседи гневно загудели. Купчишка, рекомый приемщиком, малость успокоился и обронил почти дружелюбно:

– А ну, гондон драный, шкандыбай в конец.

– В ко-нец, в ко-нец! – принялась скандировать толпа.

Тандем с независимым видом двинулся вдоль очереди в конец. «Жалкое простонародье, – думал он в запоздалом приступе сословной гордыни. – Сволочь неблагодарная».

Очередь двигалась медленно. Тандема, однако, снедали стыд и обида, и он едва замечал бег времени, приближаясь мало-помалу к заветным вратам.

– А, гондон драный, – приветствовал его приемщик как старого знакомого. – Ну давай, сдавай.

Он заглянул в сумку.

– Эт-та... Эт-та что?

– Бутылки. – Тандем позволил себе горделивую усмешку. – С Вольного острова, из стеклодувных мастерских самого...

– Эт-та что за хрень, я тебя спрашиваю?

– Вы же видите, бутылки.

Тандем указал на изящный сосуд бордового стекла, казавшийся подлинной драгоценностью в грязной лапище лавочника.

– Забирай свое барахло, нормальную тару тащи!

– Вы что, ослепли? – обиделся Тандем. – Да бутылок лучше в целом свете не сыскать! Качество первостатейное, без изъяна, и...

Приемщик покраснел уже весь, словно голова его была на самом деле телом гигантского клеща, налившегося кровью.

– Взял свое говно, – раздельно проговорил он, – и свалил. Понял? Ну!

Множество рук вытолкали ничего не понимающего Тандема прочь, переправили, передавая его по цепочке, обратно в конец. Попутно Тандем собрал немалый урожай насмешек, тычков и торопливых советов.

– Ты уж не зли его...

– А ну как закроется Степка, лапу будем сосать?

– Сам-то откуда будешь? С лица вроде не таджик, а в халате!

– Бутылки простые бери, чурка нерусский, обычные, пивные...

Сосед даже продемонстрировал Тандему «бутылку обычную, пивную». Маг пренебрежительно оглядел убогое изделие, послушал жалобы на то, как мало теперь дают и как трудно с бутылочного промысла кормиться. Еще бы не трудно, отметил про себя. Сумка-две, вот и вся добыча – прокормишься тут, пожалуй! И отошел в сторонку, за гаражи.

Завершив расчеты с очередным собиральщиком, Степан, раздражительный приемщик стеклотары, бросил усталый взгляд в сторону и оцепенел: к дверям пункта давешний старый идиот с усилием волок здоровенную платформу на колесиках, уставленную в несколько этажей ящиками, полными бутылок. Перспектива одним махом покончить с волынкой настолько окрылила Степана, что он, преодолев свойственное ему презрение к физическим усилиям, сам выскочил во двор помочь пердуну. Пересчитал ящики и одобрительно хмыкнул:

– Упер, что ли, где? Ну молодец, старый хрыч, молодец!

Тандем с торжеством ссыпал деньги в потайной карман мантии. Не замечая тяжелого взора несчастных с клетчатыми сумками, вышел из врат на вольный воздух. Он был сыт, был богат, был, бесспорно, невероятно удачлив и могуч. Эйфория затоптала в самом зародыше простые вопросы: почему то, что не вышло с вонью самодвижущихся карет, вышло теперь с бутылками? Что изменилось с той поры во дворе, что произошло с миром? И главное, кто шел там, на улице, по ту сторону домов? Кто – или что? Но Тандем забыл задать их себе. А через мгновение ему и вовсе стало не до вопросов.

– Закрыто! – выкрикнул купчишка Степан, загремел и задвигал жестью. – Говорю вам, прием окончен, тары нет!

– Окончен? – взвыла очередь, как один человек, брошенный на съедение мифическому чудовищу. – Окончен?! Вон он, ребята, вон уходит! А ну бей!

И Тандем, не вполне еще понимая, что творится за спиной, побежал. Он бежал, не различая дороги, бежал так, как не бегал даже в детстве – болтовня с друзьями и даже подслушивание разговоров взрослых никогда не требовали от него подобных экзерциций. Опамятовался неведомо где, далеко от места роковой торговли. Сердце выпрыгивало из груди, и только клацающие зубы, кажется, не позволяли ему расстаться с бренным телом. Ноги подламывались, противная старческая слабость окатывала туловище холодной волной. Что хуже всего, денег не было. Только на дне слишком мелкого кармана каким-то чудом задержалось несколько монеток. Тандем взглянул на кругляши, жалко темнеющие на его жалкой морщинистой ладони, и слезы – жалкие стариковские слезы ожгли глаза, неудержимо заструились по щекам.

– Дедушка, ты плачешь? – прозвенело у локтя.

Девочка, маленькая. В одной нижней сорочке, почти босиком, беднота. Гордый маг поспешно обтер лицо и вздернул подбородок.

– Вот еще!

– Соринка в глаз попала? – понимающе улыбнулась девочка, и маг вдруг постиг тайну женщин, всю жизнь остававшуюся недоступной его мужскому уму.

– Дедушка, а ты кто? Звездочет, да?

– Нет, конечно! – отрезал Тандем, оправляя бархатную мантию, златошитую символами родового созвездия.

– Значит, нищий?

– Да как ты смеешь!..

– Ну не обижайся. Тебе просто есть нечего и жить негде, да?

Девочка задумалась, решая непростую задачу. Замечательный сухой чердак с голубями легко вместил бы еще одного жильца. Но вдруг дедушка не любит животных? Тогда он будет обижать ее зверушку. Правда, он выглядит добрым. Но мама говорит, нищие злые, потому что у них злая жизнь. Строго говоря, ей вообще не следовало бы заговаривать с ним, даже приближаться. Ей здорово влетит, если мама узнает. Но мама не узнает, а дедушка в чудном халате такой беззащитный и так жалобно плачет... Да, но зверушку она нашла раньше и теперь вроде как не может ее предать. Несколько секунд судьбы вселенной колебались на этих ненадежных весах...

– Ты сейчас за угол заверни и иди все время прямо. Там парк будет, у него забор такой красивый, называется ограда. А за парком дом длинный, зеленый. Двухэтажный. Называется приемное отделение. Там тетя Лида медсестрой работает. Скажи там, что бывший звездочет, то есть астроном, а больше ничего не помнишь. Найдешь, не заблудишься?

Успокаивая себя тем, что сделала для бедного старого нищего все, что могла, девочка Даша поспешила домой. Спешить нужно было. Утренняя прогулка непозволительно затянулась, а если мама, выглянув в окно, не увидит ее во дворе (а как ее, Дашу, там увидишь, если она здесь?), то улицы ей вовек не видать. И кто тогда будет кормить зверушку? Итак, она помчалась домой, а история пресветлой госпожи Аленны и ее верного стража помчалась в предел белого тумана, к самому краю мира, и даже дальше. Предопределение? Что же еще, скажет верящий в судьбу. Но не странно ли, что судьба ходит по своим заповедным тропам в растоптанных детских сандалиях?

– Эй, хозяева! Есть кто? Принимайте...

Молодой врач широким жестом показал на носилки.

– Примем как родных.

Показавшийся в дверях санитар – ровесник врача, но с глубоко, не по возрасту, залегшими морщинами – уже выкатывал каталку.

– Поторапливайтесь, там их много.

– Переложить поможете?

Умотавшийся врач – дежурство выдалось хлопотное – замялся:

– Вы что, один?

Санитар молча водворял покойника на последнее место временной регистрации. Не в его интересах было вдаваться в объяснения. Не рассказывать же этому славному, но совершенно постороннему врачу, что в один прекрасный день обнаружил себя посреди улицы с начисто отбитой памятью, безымянным и бездомным, в каких-то диких тряпках – пацаны пальцами тыкали – и буквально чудом пристроился сюда, бессменным ночным работником морга и дневным постояльцем каптерки. Как известно, подлинная, кристальная благотворительность встречается редко. Он тогда нисколько не удивился, услышав требования: днем помогать с уборкой территории, ночью отстаивать вахту в одиночку. А что такого? Даже хорошо, что людей мало. В смысле живых. Так-то оно спокойней. Мертвых же он не только не боялся, но даже, странная штука, испытывал к ним нечто вроде дружеского расположения. Хотя Двенадцать магов, его сотоварищей по магическому Совету, не нашли бы в этом ничего удивительного. Санитар, приучившийся откликаться на «дядю Семена», им же известный как Тарантул, или Восьмой, с юности отличался склонностью к некромантии и большими в этом деле дарованиями.

Не дождавшись ответа, врач, которого словно бы распирало что-то, юркнул следом за санитаром в двери морга. Догнал уже у стола, как ни в чем не бывало взялся за мешок.

– Узнаёте?

– Кого? – Санитар пригляделся к лежащему на каталке. – Да мы вроде незнакомы...

– Эк его перекосило, – хмыкнул врач (по молодости лет он был склонен щеголять цинизмом). – Не узнают! На сцене-то они и впрямь посимпатичнее. – И, все еще наблюдая на лице собеседника непонимание, пояснил: – Это ж Бэзил! Ну звезда!

Санитар не питал ни склонности к модной музыке, ни пиетета к ее героям. Однако кое-что о ней знал – поневоле. Ночные вахты тянулись долго, а морг, понятно, особых развлечений не предлагал. Водкой «дядя Семен» не увлекался, оставался крохотный телевизор, уверенно ловивший на свою антенку только музыкальный канал. Вот и приходилось солидному в общем-то человеку наблюдать, как извиваются на экране существа в блестящих перьях и татуировках. Бэзил, «мировая звезда ар-энд-би, только что выпустивший свой первый альбом», был особенно густо покрыт татуировками и извивался как-то на редкость противно. Неудивительно, что каждый его хит влет брал первые строчки хит-парадов. Кроме интенсивной клубно-концертной деятельности звезденыш раздавал интервью направо и налево, носился по презентациям и отравил санитару не один телевечер. А сейчас, молчаливый и безобидный, виднелся из пластикового мешка, как мертворожденный мотылек из лопнувшей куколки. Санитар без тени злорадства взглянул на его юное глупое лицо.

– Чего это с ним?

– Утопление, – отчего-то усмехнулся врач. – Пошли, там таких красавцев еще четыре штуки.

– Кто ж это их всех?

– Сами утопли. В тачке.

«Дядя Семен» с озадаченным видом покатил каталку следом за врачом.

Поднапрягшись, он еще мог представить утопление в ванной, но как пятеро взрослых людей, пусть и звезд поп-музыки, утонули в тачке – это было выше его понимания. «Ничего, уйдут все, сам разузнаю», – мелькнула странная мысль.

Задумываться над нею было, однако, некогда. Перевозка с распахнутыми дверцами торопилась вывалить на каталку новую порцию ужасов. Следом за Бэзилом в морг перекочевали три музыканта из его группы. На каких инструментах играли юноши, видеоклипы не проясняли, но двигались они в такт и подпрыгивали высоко. А «на сладкое», по словам молодого циника-врача, последовала девчонка с простецкой мордашкой, имевшая при жизни загадочную профессию светской львицы. Девчонка тоже охотно вертелась перед камерами, в последнее время в компании Бэзила, с которым у нее был «роман». Ничего львиного в ней и при жизни не наблюдалось, а сейчас, при виде перекошенного лица бедняжки, приходили на ум сравнения разве что с мокрой мышью. Санитар со вздохом повез тело в свою вотчину. К смерти он относился философски, несправедливостью ее не считал, но ерничать по поводу безвременной, как ни крути, гибели даже таких вот уродцев его почему-то не тянуло.

– Всегда ее терпеть не мог! – припечатал врач, захлопывая дверцы машины.

– Ну, долго еще? – простонал из кабины, как из преисподней, бестелесный голос.

– Все-все, едем!

Санитар остался в тихой компании новопреставленных. Не спеша прибрался, согрел себе чаю. С горячей чашкой в ладонях обошел незадачливых соседей – познакомиться поближе, все-таки вместе ночь коротать. Постоял над каждым, вглядываясь в лица так пристально, что, казалось, погружался взглядом глубоко в разум и еще дальше, в самую сокровенную впадинку, оставленную душой. Впадинки у юных покойников оказались мелкие, смазанные, словно ямки в сухом песочке. Санитар ощупал их вполсекунды. Рука сама собой вытянулась ладонью вниз, описала круг над каждым. Ладонь жгло. Видно, слишком горячим оказался чай в чашке.

Поймав себя на дурацких пассах, «дядя Семен» смутился и отвернулся от покойников. Даже кресло переставил, чтобы не видеть их хотя бы и краем глаза. Именно сегодня смотреть музыкальный канал отчего-то не хотелось, но телевизор был неумолим – по всем прочим кнопкам серебрилась рябь.

«Невосполнимую утрату понес этим вечером музыкальный мир! – вырвался из маленького ящичка истерический голос ведущей. – Мы потеряли Бэзила! Друзья, я понимаю, в это невозможно поверить, это несправедливо, немыслимо, но это правда. Бэзил, молодая восходящая звезда...»

– Сука, какая восходящая! – мяукнуло за спинкой кресла санитара. – Я, блин, суперзвезда!

«Как удалось узнать нашему корреспонденту, Бэзил сам сидел за рулем своего нового «Порше-Кайен», пробившего ограждение моста. Видимо, певец не справился с управлением, и...»

– Нет, ну чего несет, кошка драная! – К возмущенному голосу за спиной добавилась подозрительная возня. – Это я с управлением не справился? Да я круто вожу...

– Нажираешься ты круто, – вклинился другой голос, обиженный. – Придурок!

– Сам придурок!

– Говорил же вам, придурки, давайте тачку поймаем. Нет, погонять захотелось! Понтярщики.

– Мальчики, а чего это? Это мы где это?

– Ну ты, полегче! Я тебя на помойке подобрал, чмо!

– На помойку и отправил! Урод, ты ж нас всех зарыл!

– Ой, блин, я ноготь сломала!

– Заткнись! – хором гаркнули пацанячьи голоса.

– А ну все заткнитесь! – прикрикнул санитар, не оборачиваясь. – Слушать мешаете.

«Кроме Бэзила и трех музыкантов его группы в машине находилась подруга певца, культовая фигура, светская львица и просто красавица Глафира Кристи». – Ведущая округлила глаза, неумело изображая сочувствие.

– Ой, какой у Ксанки макияж безвкусный! И шмотки, – прокомментировал девчачий голосок. – Ишь распинается. Она ж меня, стерва, терпеть не могла. А кстати, о чем это она?

– Корова тупая, ты меня достала.

– Фу, Васька, какой ты грубый! Ой, смотри, это ж твоя тачка! Твоя, да? Ну точно, твоя. Ой, а что это из нее вода льется? Откуда это ее вытаскивают? Ой, мальчики...

– Заткнись!!!

Сюжет кончился, и, сочтя свой долг выполненным, телевизор замерцал помехами. В этот момент что-то щелкнуло в голове у санитара. Словно лампочка зажглась там, озарив светом постижения нечто непостижимое. Он начал оборачиваться, одновременно привставая. Посреди помещения на столах возились пять мокрых, посиневших тел. Мужские вяло перебрехивались, женское затихло, уйдя в созерцание маникюра.

– ...! – в первый и последний раз в жизни изрек холодноватый, сдержанный, невозмутимый Тарантул, Восьмой член Совета магов.

Это коротенькое бессмысленное восклицание единственное оказалось способно вместить всю гамму его переживаний. Не было среди них только одного – страха. Вот страха Тарантул не чувствовал ни в малейшей степени. Тем временем на экран телевизора вернулась «картинка». Бэзил с командой и его пассия, вполне еще живые, но словно бы ненастоящие в неприятном синем свете концептуального видеоклипа, кривлялись под звуки последнего своего хита. На всех пятерых были серебряные плавки, у светской львицы дополненные силиконовыми грудями с приклеенными кисточками.

– Эй, мужик, прибавь! – взвизгнул один из трупов, густо покрытый татуировками. – Погромче, ну!

Соскочив с жестяного ложа, беспокойный покойник лихо завихлялся в ритме песни и подхватил, гнусаво и мимо нот: «Иди ко мне, крошка, будь смелей немножко, о, моя беби, дай обнять твое тело!»

– Давай, Бэз, вжарь! – оживились остальные, тоже покидая столы.

– О-о-о, беби-беби-беби... – выводили дуэтом два Бэзила, мертвый в покойницкой и живой в телевизоре.

– Мое соло, – пискнула девица и затрясла грудями.

– Заткнись!!!

Пение внезапно прервалось грохотом: увлекшись, Бэзил споткнулся о забытый кем-то бак и с размаху приложился о стол.

– Бардак, – вымолвил санитар, отхлебывая из чашки, будто там вместо остывшего чая плескалась водка. – Хаос!

Хаос... Он разом забыл обо всем – о поющих мертвецах, телевизоре, даже о собственной необъяснимой забывчивости и то забыл. Хаос – вот что важно. Только это, больше ничего. Сброшенный халат, покружившись, опустился на кресло, будто обессилевшее привидение. Хлопнула дверь. Бывший санитар – нет, бывший маг – несся по ночной улице туда, откуда едва уловимо тянуло, словно сквознячком, таинственным присутствием.

Дверь морга он, вопреки всем инструкциям, ос