/ Language: Русский / Genre:sf_humor,

Виа Орден Единорога

Наталья Лукьянова

Немного рок-н-ролла в мире гномов, летучих кораблей, Великих Хомоудов и кухонных троллей. Фэнтази? Есть немного. Юмор? тоже присутсвует. Стёб? Замечен. Вот тольк жанр определяется затруднительно. Скорее всего это стебно-лирическая фэнтези-поэма в прозе. О чем она? Сразу не скажешь. ЭТО надо прочитать. Необычно как по стилю, так и по содержанию. Понравится или нет — сказать невозможно. Но что запомнится — это точно.

ru ru Black Jack FB Tools 2005-04-21 0670D8BA-586C-4808-AD85-E7A82A090CAB 1.0

Наталья Лукьянова

ВИА «ОРДЕН ЕДИНОРОГА»

Часть вторая.

ГЛАВА 1

Битя шла, задирая вверх голую, как коленка, голову и принюхиваясь к небу. Ведь где-то там, по тексту Шевчука, осенью жгут корабли. Ветер и правда обматывал вокруг ее благодарного носа чуть слышимые запахи кострища.

Конечно, Битя понимала, что это за Экоцентром дворники жгут листья, но все-таки ей хотелось верить, что к вполне земным запахам примешиваются и те, заоблачные. И, главное, не отрывать ни на секунду взгляда от неба, чтобы в какой-то момент вдруг заметить показавшуюся из-за рериховской кручи облаков панораму мрачноватого и торжественного ритуала, свершаемого небесными кормщиками.

«…Осень… Мне бы прочь от земли…»— благоговейно прошептала Битя, но получилось наоборот. Запнувшись за вечно развязывающийся шнурок, девчонка полетела носом в аккуратную рыжую кучу, разрушая работу мрачной техи в растянутой буклированной шапке и ватнике, на лету страхуя драгоценную гитару.

С насмешливым ржанием прошуршала мимо иномарка, в салоне которой надрывно ныл блевотный красавчик Влад Сташевский: «Листья! Стелите постели! Стелите постели! Для влюбленных на темных аллеях! На темных аллеях!»…

«Ага, представляю! — вызверилась ненавидящая попсу Битька, — Целая аллея трахающихся на асфальте влюбленных! Это ж надо такое петь!»Вообще-то, Битька принципиально не употребляла ни ненормативной, ни похабно-смысловой лексики вслух, если только эти слова не были частью текста какого-нибудь хорошего рок-энд-ролла. Ну про себя изредка.

Зато тетя в шапке припечатала на многострадальную Битькину лысину уйму непечатного.

— Дворник! Милый дворник! — нежно взвыла Битя, поднимаясь и отряхивая джинсы и куртку и протягивая к работнице метлы распахнутые руки, — Подмети меня с мостовой! — (теха на мгновенье приплющилась), — Дворник! Милый дворник… — и с чуть более безопасного расстояния, — Жопа с метлой!

— Ах ты! Углан …нутый! Рожа интернатская! Мать перемать! Лучше б всех вас топили как котят, отказников …нутых!!!

Битька по-Цоевски выпятила челюсть и показала тетке палец через плечо, как в «Игле».

То, что ее приняли за пацана, Битьку ничуть не огорчило — дело привычное, вон старухи даже небритых бугаев-байкеров «девушкой»называют, ориентируясь на «конские хвосты». Обидно, что разгадала детдомовскую принадлежность. Ведь вроде сейчас и тряпки современные вполне и неодинаковые, и парами можно не ходить — а все равно как клейменые. На всю жизнь. Будто негры.

Даже от тех воспитателей, что сами из интернатовских, казенной соской за версту тащит. И это просто убивает. На всю жизнь, а?! На всю жизнь!

Да нет, Битька не стыдится, просто… Просто так не должно быть! Не должно. Ущербные, третий сорт. Как совковые куклы Оли и Тани с вечной коричневой химией на одинаковых болванках.

А, впрочем, какую прическу ни делай… Вон даже под Котовского не помогает. Надо будет обновить рисованную татуировку на затылке.

Время вокруг принято называть «сумерки». Хотя Битька назвала бы его скорее «молочное время»или «Время мелованного воздуха». Теплое, но с прохладными, чуть солоноватыми прожилками. В такие часы спокойно на душе, и удивительно светло и прозрачно на улицах, а в домах кое-где зажигают легкий ненавязчивый свет.

И Битька заглядывает в окна. Без зависти и грусти, но с неизбывным доброжелательным любопытством.

Заоконные миры загадочны и гораздо более недоступны, чем любые параллельные. Битьке думается, что есть должно быть такие места, где и само понятие «место» совершенно не существует, и где абсолютно все так, как никогда не придумает и не опишет ни один фантаст, ибо он — человек, а там — все абсолютно «Иное». И тоже создано «по образу и подобию Его». Так же вот и эти, заоконные, миры.

Что такое семья? Как вести хозяйство? Что происходит, когда открываешь холодильник? И каковы чувства и ощущения пылесосящего ковер? Помогает, правда, телевизор, но и он лишь отчасти говорит на знакомом языке, а половина всего, что он показывает — для Битьки и остальных интернатовских — папуасские ритуалы.

Ну, конечно, для той их части, что никогда не имели семьи, и из роддомовской кроватки на колесиках сразу переселились под клетчатое одеяло и штампованное белье.

Сколько Битька вынесла из-за этого белья! Точнее, из-за своей борьбы с этими штампами. Она их вырезала и зашивала дырку; она их закрашивала и раскрашивала; дополняла расшифровками от которых «сокамерники»чуть не описывали постели со смеху; белое белье с помощью зеленки делала покрытым уютным горошком.

В ответ на все предъявляемые обвинения и наказания требовала, чтобы ей выделили одну пару только Ее белья, и она сама бы его стирала. Одну пару, ну хоть на десять лет. Не стоит и говорить, что все впустую. Ладно хоть имя свое она отстояла.

Лет в девять Битька торжественно покончила со своим, налепленным равнодушными (во всяком случае, такими они ей представлялись) тетками в Доме Малютки имечком, как там его: Оля? Таня? Маня? Достаточно того, что никто не ломал голову над тем, как ее назвать. И в журнале, доверенном ей как старосте с красивым почерком для составления какой-то сводки успеваемости, начисто вытерла липучкой на каждой странице То имя и вписала Настоящее: Беатриче.

Как раз накануне их вывели, как всегда строем, в настоящий театр. Весь спектакль будущая Беатриче просидела, вцепившись в рукоятки кресла с распахнутыми до боли глазами, а губы повторяли каждое движение губ актрисы, точнее, ее героини в берете с пером и со шпагой. Та тоже была сиротой, но кто бы ее в том упрекнул…

Война за имя заставила Беатриче отказаться от мелких претензий насчет общего отбоя и прочего во имя одной, Великой, цели. Надо сказать, рисковала она страшно. И если бы не благосклонность классной воспитательницы легко могла сгрохотать в психушку или спецуху. Та сумела склонить непреклонную Беатриче к компромиссу, и теперь пусть «липовое»имя и сохранялось в документах, но из памяти человеческой оно постепенно стиралось.

На старое имя Битька просто не откликалась и никак не реагировала. В конце концов, более умные и добрые учителя, смирившись, стали звать ее «Беатой», англичанка решила, что это в духе предмета и звала «Бьюти». Разве что математичка до сих пор с убийственной язвой зычно провозглашала: «Ваше величество, Биссектриса Ивановна, извольте к доске».

А ребята, те быстро перекрестили ее в Битьку. Не особенно красиво и звучно, зато это прозвище от настоящего имени. А что касается фамилии… Через полгода она у Битьки будет другая. Беатриче Гарвей. Съели?! Как захочется Битьке, так в паспорте и напишет — имеет право.

Правда у Битьки у самой внутри холодело от этого красивого имени, взятого наполовину у не запомненного драматурга наполовину у Грина. Она бы, вообще-то, предпочла быть просто Аленой Заболотных, например, или Машей Кутеповой, да и одевалась бы она, возможно, более скромно, но…

Что делать… Битька и сама осознавала, что в своем стремлении быть как все, она напоминает индусов в европейском костюме. Тот еще прикол. «Джимми, Джимми, ача, ача…»

Так, не особенно весело досвистела Беата Гарвей до «Мифа». Гордая корпорация с одноименным самому навороченному и модному в городе кафе нахохленными воробышками восседала вдоль кирпичной стены оного. Несмотря на теплый вечер, корпорация старательно куталась в короткие курточки и выношенные свитера, черепашками втягивая цыпчатые конечности под ненадежные панцири одежек. И только шеи напряженно вытягивались в сторону дороги и за угол: фирма ждала клиентов.

Битька приземлилась между двух ведер и товарищески притиснула к себе «Крана», самого маленького в компании. «Кран»являлся на этот момент еще дошколенком, и вряд ли был бы взят в дело, но жил на первом этаже, и его бабуля через раз позволяла набирать воду (за что и «Кран»). А с первого, это вам не с четвертого таскать. Кран тут же сунулся к Битьке за пазуху, и лишь зыркал оттуда на дорогу и еще тихонько сморкался в толстовку, где-то в плечо Вите Цою.

Старший в корпорации, «Хлебушко,»приходом Битьки видимо был выведен из обычного своего оцепенения индейского вождя и, вскочив, хрипло закричал: «Мифы! Игра „Музыкальные ж…ы! Рича! Веселенькую, пожалуйста!.“Тут же он изобразил на асфальте обломком кирпича несколько кривоватых кружков, расположенных по кругу же, и объяснил правила игры, мало чем отличающиеся от игры „музыкальные стулья“. Только здесь для выигрыша необходимо было бесстрашно приземляться пятой точкой в нарисованный кружок.

Мысленно Беата пожалела худенькие копчики. Все ребята здесь были домашние, но в наше время даже в, казалось бы, благополучных семьях учителей и врачей дети не жировали, а уж не то что такие, как Хлебушко, который свою «мамку»любил и защищал, говорил, что добрая, а запои называл «болезь». В продолжительные времена, когда маму его опять одолевала эта самая «болезь»или просто, когда заработок не складывался, а одноразовое питание тринадцатилетний организм не воспринимал нормой, «Хлебушко»отправлялся в соседние дома стучаться в двери с, неизменной скороговоркой выдаваемой, формулой: «Дайте хлебушка покушать, пожалуйста!»Будь организм посговорчивее, Хлебушко ходил бы реже: реакция ведь тоже разная была. Не зря ведь он учил пацанов: просишь — стой от двери подальше и на виду, чтоб, если что — ноги сделать успеть». Одно время круг подающих здорово сузился. Всего до одной квартиры. Там жили молодожены с карапузиком. Не то, чтобы они были богаче других, даже наоборот. Часто, когда перед Хлебушком открывалась дверь, в проеме с чуть виноватым смехом разводил руками здоровый парень с длинными волосами: «Сами сегодня на мели. Извини». Или другой раз: «Зайди к вечеру. Суп доварим». Тогда ждущей внизу парочке особенно голодных «мифов»Хлебушко так же разводил руками: «…на мели».

Собственно, к чему это? А к тому, почему — «Хлебушко». Как-то раз один из младших «мифов», когда в желудке стало так же пусто, как дома в холодильнике, дернул в семьдесят пятую квартиру и, услышав обычное в подобном случае: «Обождите, молодой чемодан», в волнении прильнул ухом к косяку. «Не Хлебушко, другой мелкий, но с тем же паролем…»— услышал он разговор. Пацан отпрянул от двери, и она распахнулась, пропустив огромный батоновый бутерброд с вареньем и яблоко. А вождь компашки стал «Хлебушком». Впрочем, он это, как и все вообще, воспринимал со спокойствием краснокожего. Только в играх раскрывался весь темперамент этого сероватого низкорослого подростка, с лицом тоже несмываемо пропечатанным, только «улицей»и «беспризорностью», в извечном, допотопном свитере с закондевевшими обшлагами и утеплением из школьной куртки без рукавов (курток таких, кстати, уже лет десять, как не выпускают) и резиновых сапогах. И тем не менее — вождь.

Беата, неистово молотя по струнам, вопила, прерываясь в самых неожиданных местах: «Солдат шел по улице до…», «…Мой и увидел этих ре…», «…Бят, кто ваша мама, ребята?»… малышня, вереща, теснилась вокруг кружков, потирая отшибленные места. Старшие, подсекая за Хлебушком, умело поддавались. «Мама — анархия! Папа — стакан портвейна!»

Однако, профессионализм — есть профессионализм. Беата и заметить не успела, как к еще не затормозившему «мерсу»подскочил шеф корпорации, и по незаметному знаку ведра были подхвачены . И вот уже, сгибаясь от неподъемной тяжести, стараются не расплескать; молча орудуя щетками и тряпками, как снаружи, так и внутри, доводят до рекламного блеска. Битька хотела подключиться, но Хлебушко запретил портить руки (сам он уже знал, что такое ревматическая ноющая боль в суставах) и распорядился «магнитофонить».

Продолжая Цоя, Битька запела про алюминиевые огурцы, и про то, что твоя девушка больна, и что видели ночь и гуляли всю ночь до утра-а-а. Старалась изо всех сил, знала, что настоят на том, чтобы взять ее в долю при разделе выручки. Да и песни были хороши. Для каждой жилки хороши и радостны.

Хозяин, выколупывая антенной мобильника из золотых зубов остатки бифштекса с зеленым луком, вышел из чугунных ворот «Мифа»произвести «госприемку». Он был один, и это погрузило команду в уныние. К счастью, тут же из-за его спины выплыла успевшая раскудрявиться чувиха в брючном костюме и налипла на стероидных бицепсах. Надежда на достойную оплату детского труда затрепетала, реанимируясь.

Подстегивая ситуацию, Битька заперебирала струны чувствительными переливами. Бычина, похоже, пересмотрелся рекламы «Денима», и почти не реагировал на томные и опасные поползновения когтистой девицы, хотя драконы на вывеске и то, глядя на нее, становились огнедышащими. А этот, больше уже напоминая корову, а не быка, флегматично жевал антенну.

Появление еще одной фифы, несмотря на молниеносность, тоже не произвело на золотозубого впечатления, он лишь слегка поежился от сквозняка, когда эта вторая сдернула с него первую и начала обрабатывать (видно, в свою очередь, обсмотрелась женских боев). Дрались дамы довольно активно. Точнее, одна активно визжала, а другая, вцепившись в лахудрую макушку, пинала противницу в лицо затянутой в черную кожу коленкой.

Битька взвыла было: «Видно — не судьба! Видно — не судьба!», — но девы глянули на нее дико, и она, почувствовав, что скальп стал дыбом, тормознулась.

Дамы подрались еще какое-то время. Их лениво поразнимали другие дамы. Затем одна прикурила у другой и, приговорив по сигаретке, девочки под ручку удалились к двери, откуда зазывно замахали к тому времени подгребшему к своему ультрамариновому кару мэну. Мэн отстегнул демонстративно больше таксы, пискнул тамагошкой сигнализации и, вдруг, прихватив Битьку за плечи, потащил с собой.

— Э! — Битька попыталась вынырнуть из-под здоровой, но мягковатой из-за выпитого лапы.

— Ты че, пацан? — дохнуло ей перегаром в нос, — Споешь за бабки, как приличный, в ресторане. Во — задаток корешам, — и в сторону «Мифов»прошуршал полтинник.

«Ладно, берите», — кивнула шкетам Битька, подумав, что с таких денег те могут больше сегодня не работать, и что, коли приняли за парня, то еще ладно — не страшно. И, утопая в мягкой, пропахшей смесью одеколона, перегара, курева и мужского пота туше размягченных мышц, вплыла в темную пасть легендарного кафе.

ГЛАВА 2

В общем-то, не так уж пошло. Столики, естественно, на резных ногах, зато всякие там свечи и канделябры, и даже пряно пахнущие букеты на столах.

А задником небольшой сцены здоровая копия этого…ну, известного художника-фантаста, у которого красавиц с лоснящейся кожей опутывают кольцами железные драконы, а те тащатся в их объятьях как удавы по стекловате. На этот раз, правда, вполне приличный сюжет. С драконом, конечно, это ж торговая марка. И с девицей в кожаных ремешках. Все честь по чести. Правда, рыцарь не особенно мясистый, зато с человеческим лицом. Молодой, но чуть лысоватый, губастый, носатый, на щите странный знак. И, вообще, такое чувство, что его писали с конкретного человека в отличие от остальной шайки. Впрочем, долго осматриваться было некогда.

— О. Молодое поколение сейчас изобразит на гитаре, — «бычина»подтолкнул Битьку под пятую точку так, что на сцену она попала на четвереньках, — Неформа-а-лы. Давай «Нирвану»свою, или чо, — с хихиканьем бычина ублудил куда-то вглубь мерцающей свечными аурами залы.

Пахло перегаром еды, зимним салатом и тому подобными жареными окорочками. В дверь вплыла метелка в коже. Воображает себя, наверное, этой в ремешках. Помахала в воздухе пятидесятирублевкой — видно забрала у корпорации: «Сначала пусть заработает. Кто не работает, тот не ест». Битька вызверилась. Ей вспомнился Африка из «Ассы». Да пусть подавятся своими бабками, дедками и окорочками Рябыми. Настроив микрофоны, Битька с издевательской задушевностью затянула:

— Мы вошли в дорогое кафе…

Как всегда я был при лавэ…

На тебе висело колье,

Официант нам подал оливье.

Однако через несколько минут Беата отметила, что отечественная попса настолько погрязла в пошлости, что в «Ляпис-Трубецковской»песне гопы не различили пародии и строки: «Музыкант играет шлягер — вспоминаю нары, лагерь. Музыкант играет хит, а у меня — душа болит»— за некоторыми столиками вышибает слезу.

А под слова: «За окном метель метет, белая красавица, скоро утро настает, а бабки не кончаются»— несколько широких, как грудь матроса, русских душ повыперло из-под новорусских пиджаков: «…Говорю, б…, в натуре, печатка с брюликом за восемь лимонов, а покупку лимонов на десять, б…, отпразднуем. Ага! А бабки, б…, не кончаются!»И поросячий визг любительниц «драгоценных глаз», и в пляс, и вприсядку: «…У-ух! А бабки не кончаются!»…

Вот так же оправдывался потом «Балаган Лимитед»: «Мы пародию хотели…», а получилась всенародная застольная песня: «Ты скажи, ты скажи, че те надо, че надо. Может дам, может дам, че ты хошь». Они, вишь, пародию хотели, а бабы поют — аж ревмя ревут и трикотаж рвут на трепетных грудях.

Подвалил какой-то молодой, в пиджаке с искрой, с холодными глазами:

— Еще им пару песен. Потом мы танцевать будем под нормальную музыку. Потом снова потренькаешь.

— Это под какую — под нормальную? — поинтересовалась Битька. Но пиджак будто не слышал. А что ему ее слышать. Они — люди, а она — обслуживающий персонал, типа: «живой магнитофон». У Битьки задергались коленные чашечки. Она машинально запела что-то из репертуара «Авторадио». Такое чувство, что ее не существует. Что все это равнодушное марево вокруг — химера. Или она — химера.

Сесть сейчас спиной ко всем, закурить (прим. Битька не курила, это так — образ), побрякать тихо что-нибудь родное и близкое. Обернуться, а зал — пустой и пыльный. Встать. Потянуться. Уйти. В джинсах. В амулетах и феньках. По пыльной дороге, ведущей в чистое поле. «По Шахрину», — хихикнуло в Битькиной душе. А в голове тепло и легко зашумело. И, наклонившись к микрофону, она тихо и нежно шепнула прямо ему в ухо. И шепот перекрыл все звуки в зале: «Братушки, гопы, песня для вас от нефоров всех времен и народов. Бесплатно». И втерла с удовольствием, в полный голос, свой и кунгур-табуретки: … Кто это идет, сметая все на своем пути?

Кто одет в цветную рубашку и красные носки?

… Кто бьет друг другу морду, когда бывает пьян?

У кого крутые подруги, за которых не дашь и рубля?

Кто не может связать двух слов, не сказав между ними ноту «ля».

… Кто всегда готов подбить нам глаз и всадить в наш бок перо?

Это гопники!

Они мешают мне жить!!!».

Наверное, больше всего Битька боялась, что скандала не будет. Поэтому, когда сочными маленькими фейерверками завзрывались, чмокая сцену и дракона за спиной, помидоры, твердо запрыгали по полу яблоки, а бутылка шампанского запереворачивалась в воздухе в обморочных сальто, роняя пену, Битька смотрела на это как зачарованная. Крики слиплись в ушах в гул вместе с разудалой музыкой, выбиваемой из надрывно веселящейся под ударами гитары. «Ей богу, кино!»— пропищал в голове сиплый от волнения восторг. О том, что та же бутылка может сломать ей нос или выбить глаз, Битька как-то не думала.

Перед ней — словно замедленные кадры шикарного клипа. Время будто село за один из столиков покурить и потянуть из соломинки виски. Упоительн…

Сильная рука сдернула возмутительницу спокойствия с пьедестала, громовой голос произнес в присевший от его силы микрофон: «Господа — стриптиз». И, словно прямо из стены откуда-то появилась буйноволосая дива в ремешках и под тягучие тамтамы стала из этих ремешков вылезать. Сладкий шепот зазмеился из динамиков с акцентом: «Ты скажи…ты скажи…чо те надо… чо надо…может, дам…может, дам…чо ты хошь…».

И только кто-то уж слишком пьяный для желаний всех, кроме подраться и побычить, настаивал «на продолжении банкета», то бишь разборок с Битькой, вплоть до ее полного уничтожения. Но Битьку, словно ветром сухой листик уже далеко утащило от обслюнявившегося в мгновение зала. Где-то, кстати, она эту лахудру-стриптизершу видела: то ли за кассой супермаркета с названием «Просто Маня», то ли на заднике сцены. Вот уж ни за что бы…

А рука все влекла и влекла безголовую Битьку вперед мимо алюминиевых кастрюль; гор нарезанного хлеба; потеющих в мойке стаканов; мусорных куч, прячущих в своих недрах бачки; по скользким пластиковым плиткам, по кожуре, по серым ошметкам расстеленных в лужах половых тряпок; сквозь облака пара, тошнотворной смеси запахов, диковатые и равнодушные взгляды теть в заляпанных халатах. И тут уж, казалось, расстояния растянулись, и путь долог, как Алисино падение в кроличью нору.

А вот и нора — длинный темный коридор с дверями по бокам и всякой железной чешуей в неподходящих местах, за которую Битька зацепилась ногой, а обо что-то другое, свисающее лианой, чуть не разбомбила гитару.

Владельца руки, увлекающей ее, отчего-то все не удавалось рассмотреть. По щеке густо скатывалась дорожка чего-то жидкого. «Помидорина, поди», — рассудила девочка, но небрежно прикоснувшись к щеке, отдернула руку. Словно выключателем щелкнула: руку и висок остро саднило. А кровь (все-таки) текла из припухшей, глубокой и длинной царапины, даже скорее ранки. Значит, все же задело осколком бутылки.

Саднило и плечо, а кожу на лице и шее щипали спирт и помидорный сок. Вместе с физическими ощущениями до Битьки, наконец, допер и страх. Ведь запросто бы пришлепнули! Не дай Бог, на корпорации сейчас отыграются. И куда меня? К директору? На выволочку?

Официант (а, судя по белой рубашке и обтягивающим брючкам, этот детина был официантом и, очевидно, вышибалой по совместительству) летел по коридору, не оборачиваясь, сжимая левой рукой руку нарушителя общественного порядка, а правой непонятно размахивая в воздухе.

«Пьяный официант! Не официант, а маньяк, прикидывающийся гарсоном!!!»— запрыгали в голове, загримасничали пугающие догадки. В поисках спасения завертела Битька головой, и глаза ее, и так не поросячьи, стали еще больше.

В сумраке ей мерещилось, что стены поросли травой, а трубы парового отопления пошли зеленеющими листочками, ржавый холодильник пустил корни, а потолок и вовсе невидим сквозь переплетающиеся ветви, в просветах которых что-то странно голубело. Что-то засветилось и в конце коридора. «А-а-а…»— в ужасе завопило внутри Битьки, — «…Свет в конце тоннеля! Меня все-таки убили, и я на том свете. А это — ангел. Или…»

Битька предприняла еще одну попытку разглядеть свой буксир. Теперь широкую спину обтягивала уже не классическая безликая рубашечка, а черная футболка. И на затылке, опять же знакомая, черная бейсболка.

А вот и не менее знакомое — незнакомое лицо. С картинки на стене. Крупный нос, изогнутые губы. Приятное такое, взрослое и доброе лицо. Наверное, художник, украшавший кафе, по приколу с этого официанта написал того рыцаря.

— Ну, что, парень, — сказал прототип рыцаря, — Удачи тебе в начинаниях. До встречи, — и пожал руку.

— Спасибо, дядя! — радостно подскочила, махнув вслед удаляющейся вглубь темноты спине, неудавшаяся ресторанная певичка и дернула к выходу. «Сейчас, главное, предупрежу Хлебушкиных воробьев, и…»

…Не было стены кулинарии напротив, не было разноцветных ярмарочных тамагошек-иномарок, не было колеса обозрения, привычно торчащего среди верхушек паркового массива.

Степь. Желтый ковыль в пояс, дорога из серого песка, и небо из голубого выцветшего неба.

Позади — коридор спутавших в клубки ветви исполинских деревьев без листьев, тающих, тающих во все том же белесом небе. Вот и нет их. Лишь полу-засыпанная золотой листвой дорога из побитой, обшарпанной плитки, голубой и серой, исчерченной черными полосками от обуви. И та обрывается под ногами.

Да. Еще степь. «Оренбург», — констатировала Битька, скептически капризно поджав нижнюю губу. Ковыль катил волны. Ветер нежно щекотал двухдневную щетинку на коленке нефорской ее головы. Других слов не было.

Битька села на край «своей», плиточной дороги. Пыль «их»дороги тут же завладела кроссовками. Теплая волна сильного воздушного потока пихнула в спину, пыль подхватилась в воздух. Закашлявшись, Битька задрала голову. Огромное деревянное тело старинного парусника медленно и бесшумно плыло над ее макушкой. Тяжело проседая в воздушных ямах, изъеденное и обветренное, обросшее, как раковинами, гнездами птиц. Мелькнула позолоченная женская фигура с распахнутыми руками на носу судна. Надпись на корме «СИРИНЪ»через ять. Донесся издали сверху смех, обрывки разговоров и команд, кажется, песни. И летучий корабль ушел к горизонту. Унося белую, золотистую на солнце, гору парусов.

ГЛАВА 3

Сэр Холл Фрогг мечтал о небольшой войне; о разбойничьем нападении; о заблудшем драконе; на худой конец, о банановой кожуре (тьфу, об этом он мечтать не мог, но о чем-то с подобным эффектом мечтал). В результате всех этих катаклизмов один единственный человек должен был бы погибнуть, или хотя бы непоправимо искалечиться.

Рисуя в трещинах потолка душещипательные картины славной (не жалко, пусть будет — славной) гибели и скромных, но трогательных похорон своего собственного оруженосца, сэр Фрогг едва не рыдал от горечи утраты, умиления и облегчения.

«Простите меня, о, доблестный и добрейший сэр Фрогг! Простите неблагодарную свинью, наивно пригретую Вами на благородной груди!.. — хрипло должно было срываться с покрытых кровавой пеной губ юнца, отдающего концы на руках благодетеля, — …простите мне все те неприятности… нет! — все те ужасные неприятности! — которые я имел непростительную наглость Вам доставить, простите мерзкое непослушание и дерзкую непочтительность… — сэра Фрогга мало смущала необычность длины этой тирады для уст умирающего. — …А особенно мое ужасное поведение, точнее, мое дерзкое и необъяснимое отсутствие, как раз в тот день, когда Вас посетил этот пошлый кривляка и изврат …(тьфу!)… Вас посетил этот почтеннейший из рыцарей сэр Амбризюайль Кру. Ведь знал же я, что должен был, кровь из носу, дождаться со смирением и покорностью, единственно приличными в моем возрасте и положении, сидя в ногах моего господина, то есть, сидя в Ваших ногах, мой господин, пока Вы изволите проснуться и, как это принято в кругах, которым этот Кру близок…(ну и двусмысленность!)… НАДЕТЬ НА ВАС, ЧЕРТ ПОБЕРИ, САПОГИ!!! А в результате моего свинячьего отсутствия, Вы, благородный хозяин мой, лежите, как последний идиот, и не имеете возможности встать, не упав в глазах света, и пойти в уборную!»

Нет, сэр Фрогг не настолько был зол на своего оруженосца, чтобы собственноручно стереть того с лица земли. Но как иначе от него избавиться? Внучатый племянник троюродной тетки его третьей любви — неудобно просто послать.

Оруженосец сэра Фрогга не был, в принципе, таким уж бичом Божьим, просто, строго говоря, он не был оруженосцем по призванию.

Амбрюзиайль уже встал и брился в серебряное зеркало, которое изогнувшись с любезностью, на какую Фрогг не мог смотреть без позывов к рвоте, держал его смазливый оруженосец. Дабы сдержать эти самые позывы, удовлетворить которые без сапог он опять-таки не смог бы, рыцарь плотнее смежил приоткрытые веки. «По крайней мере, — подумал он, — просыпаясь рано утром у костра и видя под боком моего оруженосца, не возникает желания вспомнить, откуда эта девица, и не заразился ли ты спьяну чем-нибудь».

Оруженосец же его, семнадцатилетний Рэн О' Ди Мэй, четвертый сын сквайра О' Ди Мэя, в этот самый момент был просто чудесно близок к осуществлению заветных мечтаний шефа. Выбоинка, которую нащупали его страстно шарившие по почти отвесной стене скалы пальцы, оказалась мягкой, гнилой и осыпалась на нет. Плюс ко всему запорошила глаза. Рэн тут же съехал метра на два вниз, раздирая мечтавшую ухватиться за рыжий песчаник скулу.

К счастью, в головокружении неумолимого «не за что зацепиться», за что-то он все же стопанулся, и весь мир, из рассыпавшегося было в спутанную мозаику, мгновенно собрался в нормальную картинку. Осторожно переводя дыхание и изгоняя из вестибулярного аппарата тошноту, Рэн поблагодарил Бога за то, что двадцать пять метров по-прежнему внизу, а не сверху, над его расквашенным трупом.

И, проверив надежность удерживающих его на этот раз щелок, потихоньку повел разведку нового пути наверх. Занимался Рэн этим уже четвертый день, выкраивая время в ранние утренние и поздние вечерние часы, и даже успел стать для окрестных крестьян привычным атрибутом скалы.

… Будучи уже наверху, счастливо раскинув руки и ноги в сухой траве вершины, весь в рыжем песке и царапинах, Рэн улыбался в полный рот. И ему казалось, что ставшие ближе белые облака с симпатией поглядывают на него, и не против проехаться влажным брюхом по его телу, словно губка, стирая пыль. А солнце компанией теплых котят устроилось на его ногах, плечах и животе, так что сам он только что не мурлыкал с ними, блаженно потягиваясь.

Как вы и поняли, о рыцаре своем он не думал. Он думал о щемящей душу радости медных стволов сосен; светлом беспокойстве их синих крон; о синем же, перевернутом, океане неба; о своем юном теле, в котором алая-алая кровь вскипала своим собственным загадочным морем; о неизвестном, о летучих кораблях…

Каждый раз, когда обветренное воздушными потоками сбирюза-черное тело с горой пенных парусов тяжело бороздило над его головой воздух, Рэн слышал пронзительное пение-стон где-то внутри себя. Этот стон, словно голод требовал удовлетворения, но ничто там, в замке, не приносило его.

Удовлетворение, тишину, покой всегда приносили вещи странные, необычные; поступки, которых никто вокруг не совершал. Например, вскарабкивание на тридцатиметровую рыжую скалу Шра — хи — тахра, на которую с обратной стороны вполне можно подняться по козьим тропкам даже верхом, правда основательно ободравшись и очернилившись ежевикой. Но вот он вскарабкался, с десятого, надо сказать, раза, и ему так, неописуемо, хорошо. Хотя тут, если подойти к краю, голова, просто-таки, кружится. И в этом тоже свое удовольствие…

Сердце Рэна дернулось пойманной птичкой: из-за порозовленных зарей облачных круч выплывала янтарно-желтая туча пышного такелажа. Захотелось как в детстве подхватиться, заскакать на одной ножке: «Летучка! Летучка! Возьми меня за тучку! Вокруг света прокати и обратно отпусти!»…

Но, конечно, он уже взрослый, и он лишь подскочил к краю и, весь устремившись к кораблю и приложив руку к глазам козырьком, загляделся.

Шхуна подплывала все ближе, и уже видны были белые блузы с синими воротами и цветные косынки на загорелых шеях и вольнолюбивых головах; слышен веселый, рабочий говор и свежий и крепкий запах странствий. Рэн забрался так высоко, что корабль огибал скалу фактически вровень с ним. Так близко ИХ юноша еще не видел и не слышал. Можно было крикнуть: «Возьмите с собой», но язык прилип к месту, и во рту пересохло, а сам Рэн взмок лягушонком и только жадно ощупывал взглядом расцвеченное солнцем дерево палубы, посверкивающий медью штурвал, шкиперскую бородку невозмутимого рулевого.

—…О! Кучи-кучи, мама! Я — кучи-кучи мэн!… — веселая песенка раздавалась из ухмыляющейся розовой пасти щуплого смуглого субъекта в изумрудной косынке на огненно-рыжей голове. Изгибаясь под тяжестью огромного мешка полуголым волосатым телом, он вылез из кубрика, умудряясь, однако, приветствовать жизнь и утро своей странной, но от того не менее жизнерадостной песенкой, — Перекати мое тело, мама! Я нынче кучи-кучи мэ-э-н!…

Перевалив открытую сторону мешка через борт, тип начал торопливо вываливать из него всякий хлам.

— Фунье! Кэп заставит тебя вернуться и все собрать! Помяни мое слово, Фунье, селедочная ты голова! — не оборачиваясь, предупредил рулевой.

— О, матка-бозка, Шон Кэй! Я ж нечаянно! Клянусь трясогузкой на стакселе! Вон и паренек…— тут он заговорщистски подмигнул Рэну, — …местный подберет все и сожжет. Совершит экологически полезный пионерский поступок, — Фунье заподмигивал Рэну, продолжая суетливо встряхивать мешок за углы. Рэн мало что понял про «экологический»и про «пионерский», но для небесных кормщиков он был готов на все, даже на сбор и сжигание мусора.

— Я уберу, сэр! — готовно воскликнул он, удивившись попутно тому, как хрипло прозвучал его голос.

— Клянусь желтыми шариками Полифлоя, ты — красивый и толстый парниша! — и, послав Рэну слюнявый воздушный поцелуй, Фунье скрылся в кубрике. Шон Кэй покачал с улыбкой головой и, по-прежнему не оборачиваясь, махнул Рэну на прощание бронзовой рукой. «Такая честь!»— сладко обмер паренек. Корабль скрылся за розовым сосновым бором, но ветер еще раз донес до Рэна: «Перекати мое поле, мама! О! Я — кучи-кучи мэн»!..

Оставшись один, Рэн окинул взглядом разметавшееся по краю скалы барахло и расхохотался: «Да, Рэн О' Ди Мэй, ты медленно, но верно идешь к осуществлению заветной мечты. Еще пара — тройка таких случаев, и тебя допустят мыть гальюн на самом корабле»… А вслух добавил:

— О! Я — кучи-кучи мэн!..

— Ба — ба — ба — ба! Нет. Пусть с этими летунами ООН разбирается, чтоб им пять проколов в правах! Нарушают природно-исторический баланс!.. — трава вокруг Рэна заходила ходуном, но суровые представители маленького народца, очевидно, не собирались на этот раз показываться смертному, — Этот — тоже! Стоит — ждет экологической катастрофы! Нет, чтобы до вулкана долететь или до мира, который уже и так жители в помойку превратили! Не мог сказать: мусор прочь от Шансонтильи?! Никакой активной жизненной позиции! Ну-ка, закрой глаз и загадай желание!

Рэн послушно закрыл и загадал про корабль.

— Размечтался, одноглазый! — ехидное хихиканье нескольких голосков заставило Рэна покраснеть от досады. Однако, он удержался от препирательств, не хватало только в лягушку быть превращенным в такой день.

Между тем мусор, состоящий по большей части из предметов Рэну совершенно неизвестных, с шуршанием уносился и укатывался во всех направлениях. Повинуясь вспыхнувшей вдруг жадности, Рэн подхватил из травы неподвижный пока, блестящий предмет. По легендам, кормщики шатались по всем мирам, и какая же глупость торчать истуканом, когда, пусть и забракованные, но небывалые диковины исчезают из-под носа.

— Ты чевой-эта? — иронически заскрипел, прикинувшись старушечьим, голосок, — Совесть задолбала, горемычный?

— Это я возьму, — отрезал Рэн.

— Оставь ему. Прикольно будет посмотреть подо что он саксофон приспособит: вино в него будет наливать, или на шею как трофэй повесит…

«Значит, эта штука называется „саксофон“, — отметил про себя оруженосец и внутренне передернул плечами от мысли, что кто-то имеет возможность постоянно наблюдать за ним и нахально этим пользуется.

— Ставлю на то, что он им будет землю копать, как совком…

Но голоски звучали уже далеко, и Рэн с облегчением понял, что остался один. Впрочем, это впечатление было ошибочным. Откуда-то из-за спины потянуло незнакомым горелым запахом. Первая мысль была о том, что маленький народец запалил-таки из мусора костерок. Но мысль эта, хоть и первая, верной не оказалась.

Источник дыма располагался дюймах в десяти над травой и имел вид зависшего в непринужденной позе в воздухе полупрозрачного существа, флегматично посасывающего углом рта маленький коричневый предмет наподобие толстой кровяной колбаски, какие делала мама. Из этого предмета и валили удушливые клубы синеватого оттенка. Оттенок же самого существа, его лица, рук и мускулистой шеи заставил Рэна выбросить вперед руку со сложенными должным образом пальцами и перекрестить существо, пробормотав что-то составное из «Изыди…»и «Отче наш…». Существо в ответ вынуло смердящую штуковину изо рта и перекрестило ею Рэна. Как сказали бы в несколько более поздние времена: «Есть контакт».

А в эти времена существо произнесло низким хрипловатым голосом:

— Это музыкальный инструмент, парень, — и вновь погрузилось в выпускание дыма.

— Саксофон? — больше от неловкости молчания уточнил оруженосец.

Человек, а человечком этого, пусть и маленького размером и полу-бестелесного, чернокожего как-то язык не поворачивался называть, кивнул, не взглянув на Рэна и, по-прежнему, пребывая где-то в себе.

— Он Ваш?

Человек неопределенно пожал плечами, подумал: «Кто-то из нас точно чей-то, парень». А вслух проницательно предположил:

— Если ты не глуп, и уже пришел к выводу, что к чертям я никакого отношения не имею, то пошли. Ты ведь спешишь? — Он легко, несмотря на явно пожилой возраст, поднялся, заломил на курчавый, присыпанный пылью седины затылок странную, выцветшую, голубого цвета, шляпу и двинулся к тропинке, напевая о некой Долли. Двигался он, естественно, в воздухе и в размере, по-прежнему, не увеличивался, но Рэн без колебаний подхватил блестящую штуковину и поспешил следом, так как поторапливаться ему, ой, как надо было.

ГЛАВА 4

Рэну повезло. Решившись-таки нарушить приличия и самостоятельно обувшись, его шеф как раз затягивал ремень. И долгожданное удовлетворение небольшой, но настоятельной потребности, так долго откладываемое, а от того еще более желанное, еще переполняло все существо сэра Фрогга легкостью, теплом и нежностью к жизни и ко всем ее проявлениям, даже самым несовершенным. И от того все наказание состоялось в виде ворчливого пожелания оруженосцу отправляться то ли в капусту, то ли к аистам.

Но вот когда Рэн помогал облаченному в легкий доспех сэру Фроггу изящно вскочить в седло, этот вонючка Амбрюзюайль чуть не испортил все дело невинным (на его взгляд) замечанием:

— Достопочтимый сэр Фрогг, а когда будут сечь Вашего нерадивого слугу? Не забудьте позвать и меня, моему оруженосцу весьма полезно будет поприсутствовать.

А на похотливой харе крупными буквами написано: «Я обожаю подобные мероприятия!».

Рэна передернуло, он едва не уронил не менее обалдевшего Фрогга. А физиономия паренька сама скорчила уроду в перьях рожу. Правда, юноша тут же пожалел об этом, ибо Амбрюзюайль нашел его вследствие такого поведения «Ах, какой прелестью!»и предложил Фроггу поменяться оруженосцами.

«О! Не-е-ет!»— прочел бы рыцарь на лице Рэна, если бы соблаговолил обратить на него внимание. Но свое внимание сэр Фрогг обратил в этот момент не на лицо, а на плотную крепкую фигуру своего слуги, его крупные кулаки и здоровую шею — все это было вполне недурственно для семнадцати лет и не шло ни в какое сравнение с хрупкостью и большеглазостью пажа Кру.

— О, нет-нет, любезный Кру. Такой дурной услуги я не оказал бы и врагу. Сам держу этого лентяя и недотепу лишь из дружеского расположения к его родственникам.

— Ну-у, милейший сэр, я, думаю, сумел бы найти применение и его скромным достоинствам, — и Кру так выразительно взглянул на Рэна, будто подцепил под подбородок пальцем как хорошенькую служаночку. Рэн поперхнулся, и стоило его господину произнести что-то вроде «пустое», изящно положил конец торгу, незаметно ткнув жеребца своего хозяина в брюхо острием кинжала. Получилось, будто сэр Фрогг сам прервал разговор и с места взял в карьер.

Задуманная поездка особой цели не имела. Через пару недель оба рыцаря были приглашены в Ланьежур, замок вдовствующей герцогини Хэллпутт. Раньше времени там не заведено было появляться, и Амбрюзюайль проводил время в соседнем с Ланьежуром поместье престарелого сэра Фэхри, с его вассалом Фроггом. Поэтому вскоре прогулка перешла в охоту и, соответственно, в ужин (невольно напрашивается сравнение с жизнью хищников).

Господа улеглись на предусмотрительно прихваченные с собой подушки, слуги занялись рябчиками и костром. Из-за отсутствия иной темы для размышлений, мысли невольно переходили на пресловутый обмен. И взгляды рыцарей невольно останавливались на юнцах, осуществляя их сравнительный анализ.

Оруженосец Фрогга Рэн О' Ди Мэй был высок, крепок и строен. Род О' Ди Мэев — обычный шансонский род, точнее, род изо всех сил старающийся быть обычным и шансонским, так как время от времени, но с пугающей регулярностью, происходило что-нибудь непонятное, и членом семейства становился буриец, или даже эльф, или шопленок со всеми вытекающими последствиями. Семья со стоном принимала в себя кровь чужаков и старательно возвращалась на круги своя, приучая отпрысков-метисов, что в мячик играют руками и ногами, а не взглядом; что камни кушать нельзя; и что хвостик — это дурной тон, и лучше прятать его от посторонних глаз в памперс. Естественно, сор старались не только не выносить из избы, но и в ней старательно прятать. Таким образом Рэн О' Ди Мэй и не задумывался, почему у него раскосые глаза, красивый прямой нос с легко начинающими трепетать от волнения ноздрями, ультрамариновый оттенок темно-русой шевелюры и миллион удивительных историй в голове.

Отец же его матери Дороп Бот О, Дри, едва взглянув на внука, схватил со стены арбалет и до ночи палил из засады на столетней сосне по пролетающим мимо кораблям. А муж, будучи истинным поместным шансонтильцем, только покачал головой и решил про себя, что наследником станет кто угодно, но только не это последствие стихийного бедствия, каковым род О' Ди Мэев считал эти внезапные рождения незаконнорожденных. И, кстати, решил так не из дурных чувств к несвоему ребенку, а просто предвидя, что этот малыш чаще будет пялиться в небо, чем в землю.

Впрочем, впоследствии, ко всеобщему, все-таки, успокоению выяснилось, что мать Рэна в этой фатовой ситуации виновата не была, и согрешила троюродная тетка по линии младшего кузена брата свекрови деда Рэна, а также отвратительное свойство чужеродной крови, подобно мышьяку, не выводиться из организма и, постепенно накапливаясь, давать вдруг бурную реакцию. Хотя, в случае с Рэном, коктейль в его жилах вел себя довольно мирно, и лишь изредка булькал, приводя к поступкам, подобным утреннему.

Оруженосец же сэра Кру имел вид не столь субтильный, сколько томный. Все окружающее, казалось, доходило до него не вполне ясно и отчетливо. И лишь приказы и, вообще, любое слово или движение его рыцаря вызывало мгновенную, очевидно рефлекторную, реакцию. Возможно такое поведение как-то связано было с головокружительно пахнущей жидкостью в маленькой серебряной фляжке, с которой этот юнец со странным именем Ханнибалл не расставался.

Имя это слегка раздражало Рэна, подспудно чувствовавшего в нем не истинное имя, данное при рождении, а позорное прозвище, вроде собачьей клички. И потому Рэн обычно обращался к «коллеге»без какого-либо обращения. Впрочем, тот был необщителен.

Рэн отмечал в Ханнибалле еще одну особенность: несмотря на юность, нежность и свежесть его лица и яркость нарядов, была в том какая-то потертость, что ли. Какая-то то ли несвежесть, то ли пропыленность. Может, это из-за неприятной черной пустоты в глазах. Вообще, для Рэна он был загадкой, но уж явно тонкой столичной штучкой, с хрупкой, как у цветка конституцией и изысканным воспитанием. Так что оруженосец Фрогга тщательно просеивал употребляемые в речи выражения, стараясь не ранить изнеженный слух.

И вот сейчас, когда он ломал голову над тем, как не грубо обозначить то, что у рябчика под хвостиком, оруженосец Кру повернул к нему свою красивую кудрявую головку и с мрачной ухмылкой заявил:

— Ну все, … тебе.

Рэн поперхнулся, слово, произнесенное Ханнибаллом употреблялось обычно в значении «конец», и еще означало, что зря он все это время напрягался, и в сквернословии ему еще очень далеко до пупсикообразного пажа. А тот, все так же скривившись, прокомментировал свою мысль:

— Теперь он от тебя не отстанет. Он же как ребенок: не успокоится, пока ему не дадут новую игрушку сломать.

И захихикал нервно. Без злорадства, скорее истерично:

— Все. Все, малыш. Влип. Не отстанет, — И испуганно заткнув рот горлышком фляжки, забулькал, заглотал судорожно.

Рэн, переваривая информацию, долго молчал, мрачнея. Потом протянул руку за еще одним рябчиковым трупиком и коротким движением отсек ему голову:

— Не отстанет — убью.

Ханнибалл качнул неопределенно кудряшками. Дальше готовка шла в молчании.

ГЛАВА 5

Из оцепенения зачарованности Битьку вывел вопрос, заданный чьим-то хрипловато-сипловатым голосом из-за плеча.

— Стопануть-то не догадалась? Ладно, давай по пиву.

Битька вздрогнула и, оглянувшись, едва не сбросила гитару от неожиданности: на грифе, щурясь холодноватым лучам солнца, потягивал из горла «Балтийское»Леннонообразный патлатый субъект в тельнике и видавших жизнь со всех ее сторон джинсах. Субъект лукаво щурился и ронял пену в патлы.

— Кстати, — поднял он палец, явно подражая Толику из «Черной розы»… — пиво гретое. Граждане! Пейте пиво! Оно вкусно и на цвет красиво!

Битька все еще молчала, уставившись на небольшого размера привидение (?).

— Ну-у… — протянул «некто», легко соскальзывая с гитары и перемещаясь по воздуху в сторону Битькиного носа, — Серафим Туликов. Музыка народная. Слова МВД. Песня о родинке, — и, словно нашаривающий контакт представитель иной цивилизации, закружил вокруг девочки, тыкая указательным пальцем в различные предметы, в том числе отсутствующие, — Шузы. Хайерсы. Тусня. Анархия, Металлика — пхай, пхай! Здравствуй, мальчик-бананан! А на столе стоит стакан, а в стакане — тюльпан. А с погодой повезло — Осень. В небе жгут корабли…

— Беатриче! — просиявшая Битька протянула пять брату по разуму.

— Можно подумать, я не знаю, как зовут тебя, родная. Повторяю вопрос: пиво будешь?

— Не нуждаюсь, — стеснительно, но принципиально отказалась Битька.

— Я тоже. Как говаривал Боб: не нуждаюсь, но регулярно употребляю.

— Ты, поди, и колеса употребляешь?

— Употребляю все, — блаженно побулькивая пивом, подтвердил нефор небольших размеров, — Мне не чужды все пороки порочного рок-энд-ролла, как отечественного, так и зарубежного.

— Может, у тебя и СПИД, и гепатит, и наркотическая зависимость?

— Скажите, пожалуйста, а вы случайно не корреспондент газеты «Комсомольская неправда»образца года 85 — 86?

Субъект небрежно отправил бутылку через плечо. Она разок перевернулась в воздухе и с легким хлопком испарилась:

— Заметила? Почему так? Потому что это — не пиво, а его духовная сущность. Его поэтический образ, можно сказать. Так и я — Дух. Дух этой кунгур-табуретки с наклейкой на брюхе.

Предупреждая дальнейшие Битькины расспросы, Дух пустился в «грузы», при данных обстоятельствах, правда, скорее, разгружающие:

— Дык вот, сестренка, не задавай тупого вопроса, почему ты меня раньше нигде не встречала. Козе понятно: нас с тобой забросило в Иное, и законы здесь — иные. Надеюсь также, что из всяких там миров Хайнлайна со Стругацкими, мы не в Кинговской виртуалке, и черви с облезлыми скелетами из земли на нас не полезут. Скорее всего (это я тебя благородно утешаю) — это какой-нибудь толкиенистский рай с хоббитами, хоботами и Хоттабычами типа меня. Хоттабыч из гитары… — тут Дух отвлекся, замурлыкав блаженно: «Пушкин, Пушкин, тебе подарю я электрогитару!..»

А Битька зависла в потоке мыслей и эмоций, переваривая услышанное. Как-то во все это с трудом верилось, и это было главным ощущением.

— Дошлындрала, бэби, без хайерса, похоже, приняли тебя за мальчонку с героическими наклонностями и закинули сюда, освобождать порабощенных принцесс и гномиков от какого-нибудь птеродактиля.

В подтверждение слов духовной сущности что-то довольно грубо проклюнулось под Битькиным ботинком, и из-под него появилась аккуратно присыпанная черно — и рыжеземом голова с бородой и громким пыхтением. Размером голова была с кокос недомерок из овощного ларька и цветом тоже похожа на этот заокеанский орех. Лицо на кокосе было пухлоносое и недовольное.

— Осподя-я-я… — пробормотало лицо, вытянуло из почвы ручку в пышных кружевах, пышно же присыпанных почвой и, отыскав в шейных складочках вишневый капюшончик, натянуло его на лысеющую макушку.

— Ой, гномик, — нежно проворковали Битька и духовная сущность кунгур-табуретки.

— Гнемик! — язвительно скорчилось лицо, — Вы тут что: ниточки красную и белую в стаканчик с ромовой конфеткой опускали и говорили: «Гномик — гномик, появись!»? — Детский са-ад! — донеслось уже из-под земли.

— Э-э-э-э! Эй! — отчаянно завопили Битька и Дух в дыру. Где-то в глубине поблескивало.

— Ну, что, Алиса, лезь туда. Там, в кроличьей норе, наверное, сад Королевы, где разговаривают лилии и розы… — меланхолично заметил Дух, когда ясна стала бесполезность криков, — Или хотя бы пирожок с надписью «Съешь меня»и бутылек с этикеткой «Выпей меня», — закончил он уже с глубоким вздохом.

Но Битька все не желала отчаиваться и, засунув в дыру руку по плечо, старалась нащупать там хоть что-нибудь. Что-то нащупалось, точнее, ткнулось в руку. С криком, в котором Битька безуспешно пыталась заменить инфантильное и устаревшее «Ой!»на более крутое и современно-молодежное «Вау!», рука была выдернута наружу. (Ружа была агентом польской разведки). На ладонь неизвестным доброжелателем была подсунута небольшая потертая монета и еще там был… (очередной гибрид «Ой!»и «Вау!», похожий на классический и более непосредственный первый вариант еще более) откровенно розовый червячок, настолько то ли липкий, то ли присосавшийся , что от Битьки совершенно не отклеивался.

Червячок широко и обаятельно, хотя не без навязчивости скалился и, выждав более спокойную в смысле тряски минуту, бойко затараторил:

— Милостивые господа нищие! Бесконечно милостиво одарил вас этой бесценной монетой в два шансонтильских шиша известный меценат, донатор и податель благ Вильгельм Жаб Кинъ, почтенный член Общины Милосердных, Сердобольных и Склонных К Самопожертвованию Гномиков имени Раскаявшегося В Момент Своей Смерти и Умершего В Слезах Скупого Рыцаря. Свои благодарные молитвы денно и нощно можете возносить с пожеланиями благоденствия по адресу …

Приписка: В мыре зказок тоже луби булочкы. Гнум.

Выпалив все это, жутко кривляясь, но без запинки, червячок вытянулся во фрунт и замер, сияя беззубой розовой пастью.

— М-м-м… — Битька поспешила задать практический вопрос: — А что, собственно, можно купить на два шиша?

Червячок в ответ готовно свернулся в изображение двух, собственно, шишков, то есть фигушек.

— Вылезают как-то из свежего перегноя два червячка… — мрачно прокомментировал события Дух.

— Эй! — из-под земли появилась все та же пухлая сизая ручка в кружевах: Визитку отдайте! — и ловко схватив тщетно пытающегося распутаться из двух фигушек рекламного агента, исчезла в дыре.

Правда, молниеносное появление микроконечности имело еще одно последствие: рядом с небезызвестной дырой оказалась аккуратная табличка в тяжелой раме с завитками, гласившая: «Внимание! Дырка в земле! Гнум.»Кроме того дощечка имела приписку: «(А не умеешь читать — смотри под ноги, болван!)»

—…»Меня зовут Вася», — говорит первый червячок»…— продолжил Дух.

Битька с тайной надеждой заглянула в глубь земли еще раз. А в ответ, как известно — тишина.

— …»А меня — твоя попа», — философски подытожил Дух.

— О! — вышел вдруг он из мрачной прострации, — О'кей! Хоккей!.. Эй! Достопочтимый меценат! Эге-ге-ге-гей! Эу-эу-эу-э! Посуду принимаем? Старье берем? Туземец! Махнем пушнину на стеклянные бусы?! Ломбард?! Скупка краденного?! Заклады?! Ростовщичество?! Ау!!!

— Ну, допустим, — обладатель вишневого колпачка вновь показался из отверстия и оказался владельцем еще и больших счет, потертого калькулятора с полустершейся наклейкой «Love is»на спине и больших весов, судя по размерам, стянутых, очевидно, у какого-нибудь скульптурного изображения правосудия. Глазки его на этот раз казались оловянными с медным отливом, а сжатый ротик напоминал попку ощипанной курицы.

— Вот. Достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза, — еще более широким, чем штанины жестом, в котором чувствовалась, однако, легкая, подспудная неуверенность (ведь трудно представить, чего можно ожидать от туземца с калькулятором, может, его и не удивит такая для предположительного средневековья диковина), дух изъял из провисшего кармана джинсов кефирную бутылку еще сохранившую воспоминания о бывшем содержимом. — Фамильная драгоценность. Память о покойной тетушке из Бразилии. О! Донна Роза! — Дух отчаянно зарыдал, обильно сморкаясь в колпачок гнома, — Я — старый солдат, и не знаю слов любви, но когда я вижу Вас — тьфу! — когда я вижу эту бутылку, я сразу вспоминаю о ней (в смысле, о тетушке)…

К счастью, стекло оказалось, хоть и не в новинку гному, но в этом мире, все-таки, ценилось.

— Больше пяти золотых за нее не дам. Она грязная! — категорически завопил скупщик.

— А что можно купить за пять золотых? На обед и ночлег хватит? — со становящимся традиционным вопросом влезла в торг Битька.

Гном дико вылупился на нее. Какими бы оловянными ни были его глазки, в них можно было прочесть: «Ну, олух! У этих лохов и за пять шишков можно было купить этот драгоценный стеклянный сосуд нетрадиционной формы! О! Горе!»А вслух он пробрюзжал:

— Если молодой господин привык каждый раз заказывать обед на двадцать персон, то на пару раз ему хватит!

«Yes!»— чуть не вырвалось у Битьки, но, взглянув на духа, она прикусила язык. Тот просто трясся от возмущения:

— Грязная?! — наконец завопил он — Грязная?!!!! — и так вцепился в обшлага гномовой куртки, что его (духа) ноги в сабо забултыхались в воздухе. Гном от этого не изменил своего положения, но видно было, что ему неприятно, когда что-то болтается у него на обшлагах и мнет жабо, — Это же — оденки кефира! Кефир — напиток богов!

— Ага. Данон. Классический. Вкус детства, — закивала Битька.

— Ах! Донна Роза! Донна Роза! Вот как дешева нынче твоя светлая память!!! Нет! Я не продам тебя…

— Шесть золотых и отцепись от куртки!

— Я не продам тебя так дешево!..

— Семь золотых.

— Никогда-а-а!!! — Дух выразительно засморкался.

— Десять золотых! И спрячь свои сопли! — заверещал гном, бросил деньги, схватил бутылку и… нет, не скрылся, а только выразительно глянул на духа.

— Могу продать еще одну, вместе с кефиром. Даже за пять золотых из уважения к Обществу Нежадных Гномиков.

Очевидно этого подземный житель и ждал.

— Айн момент, плиз, — и Дух зашептал Битьке на ухо: А ну-ка сбацай про полбатона…

Не задавая излишних вопросов, Битька взяла пару аккордов, убедилась, что «табуретка»в порядке и запела «Оранжевое настроение»«Чайфов»:

— Бутылка кефира, пол батона.

Бутылка кефира, пол батона.

А я сегодня дома…

А я сегодня дома…

А я сегодня дома один…»

Как это ни странно, гном не возражал. И, как это ни странно, результатом песни явилась бутылка кефира с крышечкой из зеленой фольги. Холодная. Даже запотевшая. Еще одним побочным результатом, возможно, только почудившимся девочке было легкое пооранжевение ландшафта, включая небо; видение весело проскакавшего по этому самому небу апельсинового цвета трамвая, в открытом окне которого смеялись нестарый еще мужчина в тенниске и девушка в легком платье; атмосфера пахнула фантой и сиренью.

— Да-а… — мечтательно пробормотал гном-кокос. — А моя все только обещается с детями к матери на выходные, а как до дела так: «Я тебя оставлю, а ты сразу — шасть по мавкам — по русавкам, или к разведенке какой!»Тьфу! Дура! Я бы по пивку с мужиками, в костяшки бы перекинулся, кладовки спокойно обошел… Эх… Душевная песня. Не слышал такой. А ты сам-то, парень, на турнир менестрелей? Хорошее дело… — рассудив так и пристроив бутылки под мышки, гном солидно направился в дыру.

— Господин Жабкинъ, а девушкам можно принимать участие в турнире?

Оставшиеся к этому времени над уровнем ямы глазки моментально вылупились, и из-под земли донеслось громкое визгливое хихиканье:

— Ну, явно не отсюда Вы ребята. Девицам петь на турнире?!! Спасибо за свежий анекдот! — Яма сама собой закопалась прямо на глазах. Табличка, кстати, исчезла еще раньше.

— И этот тип еще пробовал изобразить, что попал сюда случайно или по плану ГОЭЛРО. Коммерсант приграничный! — расхохотался Дух и, обернувшись к Битьке, заключил: Ну, что? Получается надо идти за призом. По закону Чехова. Если уж повесили ружье — придется стрелять.

ГЛАВА 6

Похоже, этот Ханнибалл еще и фискал. Вот ведь пакость какая.

До заката еще далековато, еда , набившая желудок уже не так тянет к земле, и вино в самой той стадии, когда самой приземленной и солидной субстанции хочется… ну, пошалить что ли.

Набор развлечений в лесу, в средневековье не богат. Конечно Фрогг предложил пострелять: стрелок он очень неплохой. В отличие от сэра Амбрюзюайля. И вскоре ясно это стало до неловкости.

Однако Кру вышел из положения, предложив игру в Вильгемина Тюля.

Этот столичный «фантазер его мать»по слухам стрелявший из лука даже ногами и целящийся спиной, выдумал трюк с раскалыванием напополам яблок стоящих на головах оруженосцев. Одно, конечно, дело, сколько он перепортил продукта, а другое — сколько перепортил подставок, целясь к примеру из —под —мышки или в позе «лягушки, возомнившей себя пьяным гарольдом».

Но довольно о нем, вернемся к нашим баранам, точнее, к нашим рыцарям, что актуальнее. Так как именно сейчас решается вопрос, чья голова станет тумбочкой. Собственно, претендентов двое, и это явно не представители старшего поколения.

Рэн не без дрожи прислушивался к спору, и лишь одна мысль грела его трепещущее, как пепел любовного послания сердце: мысль, что он как раз только что посетил кусты неподалеку, ибо… Ибо если уж умирать, то достойно, не подмочив репутации.

А скотина Кру все настаивает на его, Рэна, кандидатуре: мол, и нервы у паренька покрепче и голова поустойчивей, и, вообще, он (в данном случае Кру) в гостях, и, если что, где он себе нового оруженосца найдет. А у О' Ди Мэя возраст-то уже, кстати, и амбиции наверняка. Вот-вот сам рыцарем быть захочет, конкуренцию старшему поколению составлять начнет, земли, замки, привилегии урывать, женщин отбивать. Да и утренние события показали, какой он некудышный слуга…

О, насобирали, да?

Слава Богу, деве Марии, всем святым и ангелам и архангелам, Фрогг сказал: стреляй в своего, а я в своего.

У Рэна даже ноги дрожать перестали, только руки еще не перестали. И левая нога вообще-то еще подрагивает тоже. Изредка. Но все равно спокойнее. Может еще разок в кусты сбегать?

А Ган этот спокойнехонек, посасывает из своей бутылочки, и глазки — как у пупсика — стеклянные и безмятежные… Накапал шефу, вон как тот поглядывает, погладывает прямо, даже кости сводит.

Отошли шагов на сорок для начала. Яблок, кстати не нашлось, по пареной репе на головы поставили. «Спасибо, Господи, что не по „конскому яблоку“, — нервно и несколько богохульно хихикнул оруженосец Фрогга. „Пожалуйста, Рэн. Будут деньги, заходи,“— ответил Бог, а может это колокольчики в ушах отзвенели. «Представляю, что могут спеть по этому поводу трубадуры:

Он целился в репу,

Но мимо попал.

И в репу сраженный

О' Ди Мэй упал.

Правда, ударение не в том месте, но потомкам какая разница…»

Ну все, теперь точно то самое слово.

Нервы не выдержали, и когда натянули тетиву на луках, он бросился на землю. И не просто упал, а сбил с собою вместе этого угорелого Гана. Собственно, из-за него и упал, так как ясно видел, что Фрогг-то целит куда надо, зато Амбрю этот точнехонько парню в калган. Ну и сбил его, а сам — чтобы Кру не обидно было, а то еще начнет палить без разбора. Нет, ну правда, шутки шутками, но ради забавы убивать? Нет, Рэн про такое слыхал, конечно. Но не у него, О' Ди Мэя на глазах!

Ну и что? Теперь — все. Это самое слово. Влип. Орут. Странно, что не бьют. Очумели от наглости, очевидно…О!.. Блин!.. Первая ласточка! Прямо под глаз засветил родимый…

— Сэр Фрогг! Прекратите! Фу! Как не эстетично! — (Что это с ним? Заступается? Точно ведь какую-нибудь гадость удумал!) — Мальчик у Вас, сэр Фрогг — чисто святой! За малознакомого человека заступился, рискуя жизнью! Может, он всю жизнь мечтал о подобном подвиге? Может, он великомученик в душе? Нехорошо его в прямом и переносном смысле сбивать с пути истинного. Нехорошо…. — (Да… что-то мне нехорошо от его заступничества. О! Точно! Вот блин!) — Надо дать мальчику проявить себя. Не хочет играть в Вильгельмина Тюля, поиграем в святого Себастьяна.

(Ноги надо делать, Рэн! Ноги!)

— То есть как, сэр? — похоже Фрогг даже ошалел слегка, — Расстрелять? По-настоящему? Но…

(Нет! Конечно, блин, нет! Не расстрелять! Не просто взять и расстрелять! Как можно так просто! А поставить к дереву пошире и обстрелять от пяток до макушки по силуэту. Один — с правой стороны, другой — с левой. И «мальчик», то есть я, на всю жизнь (оставшуюся) запомнит. И, опять-таки, развлечение нам… ублюдкам. Ноги! Ноги! И что я не бегу?! Впрочем. Достаточно взглянуть на твою рожу О' Ди Мэй, чтобы понять. Почему ты не бежишь, а стоишь, даже еще не связанный, руки в боки, и даже не сопротивляешься. Только взглянуть на твои презрительно сузившиеся глазки и раскрасневшиеся щечки и трепещущие от гнева ноздрюшки. На этой злой и отчаянной роже написано крупно и разборчиво: «А пошли вы!». Справиться ты с ними, взрослыми, вооруженными не справишься, а бежать, петляя от стрел, как заяц, не хочешь. Вот и стоишь гордым тупым ослом… Ну, а , вообще-то, ты просто обалдел. Так ведь не бывает!?

Бывает. Привязали. Отошли. Примерились.)

— Сэр! Ставлю полгоршка золота на победителя, и… в случае чего оплачу Вам ущерб.

(Вот этого не надо было говорить. Если до полгоршка Фрогг мог еще одуматься, то теперь… Пропадай моя телега. Все, в общем, четыре колеса! Мама, роди меня обратно!

Договорились стрелять по очереди. Сериями по три выстрела. Целятся. Пора вспоминать всю свою жизнь. Когда мне было четыре… Мама!

Все мысли куда-то делись. И все делось: ненависть, ярость, даже страх. Точнее, страх никуда не делся, просто стал настолько огромным, что поглотил весь мир.

Тук…Тук… Тук.

Это Фрогг. Точно. Стрела к стреле. От подошвы до щиколотки. В дерево. В кору.

Тук…

Не надо дрожать… Не надо… Не надо!!! Молчать! Не дергаться. Терпеть.

Тук.

Рэн захлебнулся болью. Он не ожидал. Ничего себе — промазал! Спутал плечо со щиколоткой, и стрела счавкала в руку. Как больно! Заткнись, тряпка! Не смей! Ни стона, ни всхлипа…. Ну, ладно… всхлипнул и ладно…тук… Тук… Тук… Точнее: вжииик — тук. Вжииик Тук. Вжииик Тук. Три спокойных вдоха-выдоха. Фрогг действительно хороший стрелок. Да и эта тварь тоже умеет стрелять, просто хочет меня прикончить. Боже! Какая же тварь! Урод! Ему ведь нравится так! Дьявол! Он прикон… Бедро… Еще раз в… Плечо )

— Ну, этак ты ему действительно все отстрелишь!

— Похоже, ты прав, я действительно не особенно меток, но я не изверг, не переживай… Оп, опять промахнулся! Не ловкий же я, право слово!.. Но я оплачу.

Когда одна из стрел Кру, по касательной разодрала щеку, Рэн закрыл глаза. Последнее, что он увидел, это только для него, Рэна, исподтишка, усмешку Кру. Тот, будто не решаясь выстрелить, шарил в воздухе кончиком стрелы, а в действительности же, будто спрашивая: «Ну что? Куда на этот раз? Пристрелить или попозже?». «Нормально он стреляет,»— со спокойствием обреченного подумал Рэн. Пару минут назад он изо всех сил напряг мускулы, но веревки и не подумали послушно лопнуть.

Зато в этот момент, как и полагается по законам жанра, раздался вдруг звук. Очень такой обнадеживающий, нехилый звук. Этакий рев кошкообразной лягушки со среднего слона величиной. Рев явно стремился к поляне, причем издалека, но очень быстро и прямой наводкой, не думая сворачивать. Но до скорости Кру, Фрогга и Ганибалла, мгновенно покинувших места дислокации, ему было далеко. Так как они исчезли до появления чудовища. А так же до его появления оставленный в одиночестве оруженосец успел подумать: «Спасибо тебе, Господи, и на том. Надеюсь эта зверюшка откусит мне голову прежде, чем я…». Короче, он хотел сказать: «Прежде, чем я приду в себя», но не успел, так как уже потерял сознание.

ГЛАВА 7

Теперь у них была цель, и жить стало сразу легче, жить стало веселей. Как при социализме.

Похоже, здесь был вечер. Небо светилось бирюзой аж до лимонности. Деревья сияли леденцовой зеленью. А над всем этим плыла ультрамариновая туча приближающейся ночи. Дорога сыпалась под ногами золотыми лоскутами света и серым песком.

— И сказал ребятам Боря просто так… — прервал молчание едущий на гитаре Дух, — А вот что, госпожа милостивая — сударыня, Беатриче, не прав ли наш любезный спонсер Жаб Кинъ? Не умнее ли, в порядке обеспечения Вашей безопасности так и оставаться Вам вьюношею, коли уж Вас за него столь близоруко и оскорбительно имеют наглость принимать все кому ни лень?

Битька лаконично пожала плечами. Подумала. Лаконично кивнула, соглашаясь. Хотя тут же сама себе возразила:

— А вдруг раскроют? И приз отберут, и, вообще, позорища не оберешься.

— До приза еще далеко, а мне, знаешь ли, тягостно ощущать себя лишь бестелесной субстанцией, не способной защитить от всяких там посягательств юную леди.

— Ой! А, кстати, кефирчик-то! Можно ведь так себе всякой еды и жилья наколдовать! — Битька аж встала, как конь среди травы (или как лист перед травой?).

— Ну какая у рокеров в текстах жратва?! Бухло одно. Какой-нибудь остывший чай да пачка сигарет в кармане. И жилье: «Закрой за мной двери — я ухожу», «Им не нужен свой дом», «Будто дом наш залило водой»и «…не работал даже телефон». Да и, главное — все это — духовные сущности, иллюзия. Короче, ловкость рук и никакого мошенничества.

— Мы что, гному иллюзию подсунули?

— Гном — сам иллюзия. Ему это в самый раз. Хотя и жаль. Я бы не отказался, если бы бутылочка у него в руках — пук — и испарилась. Но нет. Он-то напьется. А ты — вряд ли.

Битька печально согласилась, хотя про себя решила: еще пара-тройка кэмэ, и она точно попробует. Может, и от духовной сущности в желудке полнее станет. И она начала вспоминать еду в рокерских песнях. Вот, например: «Она не любит мужчин, она любит клубнику со льдом»…

Клубника не появилась. Появились мужчины. Мужчин было двое. Если не считать тех двадцати четырех рабов, что тащили их паланкины и тридцати шныряющих туда-сюда в поисках затаившихся врагов конных лучников.

Несмотря на ясную читателю уже из числа носильщиков длину паланкина, ноги мужчин торчали наружу, где каждая из них была погружена на плечи специального бегущего рядом невольника. Одеты мужчины так же были традиционно. В малиновые камзолы, коричневое трико и золотые цепи. Каждый держал у глаза по большому хрустальному шару с мерцанием внутри, в который они одновременно говорили, а в перерывах между разговорами ковыряли в зубах и рассматривали перстни на своих растопыренных пальцах.

Также в глубине паланкинов, видимых в перспективном сокращении, можно было заметить какие-то тюки, баулы, ящики, а также золотую бочку на львиных ногах, исходящую паром, кучи ковров с ворсом высотой с траву диких прерий, валяющихся в этом ворсе и изнемогающих со скуки до десятка дам, а также кучи глиняных и золотых бутылок.

Остального Битька заметить не успела, так как ее окружили конники и, наставив на нее копья и луки, подоставали из специальных сумочек на поясе маленькие хрустальные шары и начали наперебой передавать своим боссам сообщение о том, что встречен умеренно подозрительный субъект и т.п. При этом они роняли шары в пыль, спускались за ними, чертыхались, путались. В общем, суета началась еще та.

— Э! Сопля! Я, сопля, не поял, че там у вас?! — возмутился один из мужчин в шар.

— Да, сля, че… Какой-то лоханок, сля, движение перекрыл, — ответил ему другой тоже посредством шара.

— Са-а-апля! Я ж сейчас с этими, сопля, с секретерами связан. Я, сля, не с тобой, сля, Боб, базарю. Я тебя, сля, Боб, ваще не слышу, ты понял? — с досадой отозвался первый.

— У, сля-я-я… Ты не козел ли, кореш? Как завел шаровуху с раздрюшной насечкой, так не подойди, сля, к тебе.

Битька слушала этот, родной до боли говор и думала, что, возможно, наука умеет много гитик и разнообразие миров — возможно, но этот явно не особенно отличается от ее. Стоило ли…

Наконец, оба мужчины, попинав по привычке передних рабов, подгребли к Битьке. Найдя в бесконечной мути их мало членораздельной речи достаточную нишу, Битька вставила как можно более тихо и не агрессивно (не дразни быка):

— Пардон, месье, ай эм сорри. Ай нихт андестенд, — и слегка развела руками, — Сами мы не местные. Ай эм ту турнир оф менестрель.

— У, сля, удача. Я те, парень, говорил, что нече тащить с собой твой оркестр. Импорт послушаем. Не взял бы их с собой — не переломал бы им шеи по дороге, сля. А то все: громче! Громче! А они тебе, сля, не труба иерихонская.

Таким образом, после долгих пререканий, Битьку в качестве автомобильного магнитофона пригласили в один из «Кадиллаков». Ей, конечно, все это было не по кайфу, но известно ведь, насколько опасны пререкания со стихийными, дикими и неразумными, силами природы: кирпичом, падающим с крыши; слоном, укушенным осой под хвостик; или торнадо, легко поигрывающим над твоей головой цистерной с нефтью, КАМАЗом и кухонным гарнитуром.

Репертуар, благосклонно принятый в «Мифе»и здесь вполне покатил. Вскоре уже оба мужчины ритмично икали и подергивали конечностями в такт незамысловатым аккордам «Видно, не судьбы».

Раб, сгибающийся под тяжестью носилок рядом с местом дислокации новоиспеченной автомагнитолы, пусть и не имел никакого личного имущества и личной свободы, очевидно, тоже не имел, музыкального вкуса, как показалось Битьке, лишен не был. Ради него Битька изредка подпускала в мутные потоки попсы что-нибудь более «высокохудожественное».

Но особенно понравилось ему, когда она, вдруг ударив по струнам истошно заголосила:

«…Эх, да конь мой вороно-ой!

Эх! Да клинок (не знают ведь обрезов) стальной!

Эх! Да густой тума-ан!

Эх! Да батька — атаман!

Кони у секьюритов вздрогнули, а сами секьюриты едва не спустили курки арбалетов, целясь кто куда.

Означенный же раб хитро сощурил морщины и даже подпел неслышно.

Огромная туча, похожая на пухлого головастика переростка не спеша плыла над неспешно же движущейся среди округлых мягких холмов, пышно цветущих ароматных кустов, погруженных в их пену гигантских деревьев, которые Битька про себя называла платанами, организованной толпой. Время от времени на нее поглядывали, ожидая дождя. Время от времени у Битьки возникало ощущение, что сама туча, на нее или на них тоже поглядывает. Предчувствия ее не обманули.

Впрочем лучше так. Идиллическая картинка: все в полусне, рабы загребают ногами, «двое мужчин»пытаются переговариваться через свои шарики по принципу:

«— Вано, у тебя дуршлаг есть?

— Нэт. А что, он тэбе нужен?

— Нэт. Просто общаемся, да?». Не лишенный прелести, хотя и совершенно бессодержательный разговор плавно преобразовался в двойной, а затем и тройной, четвертной, коллективный храп.

Солнце светило мягко. Вечер убаюкивал шепотом листьев, стрекотанием неведомых существ, нежным и беспечальным пением птиц, дурманящими запахами. Прекращать играть Битьке запретили, но, по крайней мере, уже не следили за тем, что она поет. Потренькивает тихонько, не нарушая приказа, и ладно.

Может, все это было бы и обидно, если бы не такая красота вокруг и странность во всем. И Битька мурлыкала пасторально: …Все кто были, по-моему, сплыли,

А те, кто остался — спят.

Один лишь я

Сижу на этой стене,

Как свойственно мне.

Мне сказали, что к этим винам

Подмешан таинственный яд;

Но мне смешно — ну что они смыслят в вине?

И вот путь ведущий вниз,

А вот — вода из крана;

Вот кто-то влез на карниз —

Не чтобы прыгнуть, а просто спьяну…

Тут дорога на самом деле резко вильнула и пошла вниз. С правой стороны открылся обрывистый склон, несмотря на свою крутизну так же пышно, как и все вокруг, поросший цветастым кустарником, слева деревья склонились над дорогой зеленой шелестящей аркой. Однако пылящий желто-оранжевым песком путь был прилично широк, и кони под спящими седоками шли уверенно, так что Битька могла не беспокоиться о безопасности и спокойно обозревать распахнувшиеся перед ней окрестности.

Открывшийся вид заставлял сердце биться горячей в веселом восторге. Заросшие кудрявым орехом и колючей ежевикой горы, по солнечно зеленым склонам которых, смеясь, струились бирюзовые и золотистые ленты ручьев и речек. Деревенька, улыбающаяся оранжевыми черепичными крышами. Неспешные стада пятнистых толстобоких животных, предположительно коров (уверенности отчего-то не было). Звуки рожка запутавшиеся в голубоватых узорах низко стелящегося дыма из труб. На далеком холме короной — замок.

Все — как на ладони. Видно даже маленьких человечков, погоняющих стада, копошащихся в огородиках… А одна масепулечная фигурка и вовсе карабкается по отвесной стене рыжей скалы, возвышающейся среди окруженной горами долины как новогодняя елка.

Битьке захотелось вскочить, замахать руками, приветствуя все эти склоны, ручьи и человечков.

Эй, вы, как живется там?

У вас есть гиппопотам.

А мы в чулане

С дырой в кармане,

Но здесь забавно,

Здесь так забавно!..

Только вот упрямая фигурка на скале беспокоила: и что он туда полез? Битька почему-то сразу придумала, что это Он, а не Она. И прониклась симпатией и рассердилась, и восхитилась: Вот безголовый мальчишка! А может на скале что-нибудь важное для него? Или наоборот он спасается отчего-то , что внизу?

«Парень»чуть соскользнул вниз. Битька стиснула гриф гитары, скрипнула зубами: «Держись, поросенок!»Удержался и упрямо пополз выше. Битька сжала за «него»кулаки по старому детскому поверью…

Болея за местного «альпиниста», Битька пропустила момент, когда кавалькада, к которой она принадлежала, попала в самое настоящее ДТП.

То, на что налетел эскорт, а затем и «мужчинский»«кадиллак», больше всего напоминало стадо разъяренных бегемотов. Да! Это были самые настоящие бегемоты, только с окрасом в белое и черное пятно, как коровы. Так вот кого пасут местные пастухи с меланхоличными дудками.

Впрочем, особенно удивляться было недосуг. Так как «карета»Битьки оглушительно кракнула, кто-то мощно наподдал ее снизу, и девочка полетела. Сначала вверх, к обломкам кареты, сверкающим шарикам-телефонам, мечам и щитам, «мужчинам»в развевающихся штанах и их грохочущим своими доспехами как десятком прСтивней «секьюритами». А потом — вниз, прямо к приветливо зеленеющим холмам.

Битька в беззвучном крике распахнула рот, но испугаться по-настоящему не успела: что-то цепкое, мощное и похоже металлическое (крюк подъемного крана?) уцепило ее за куртку, подбросило и поймало опять, обхватив поперек туловища. Битька растопырилась напуганным лягушонком.

— Гиппопотамы, говоришь? — громоподобно хихикнуло над головой. Битька в ужасе вывернула шею, стараясь рассмотреть источник смеха.

В причудливом ракурсе, горящее в закатных лучах солнца, огромное, чешуйчатое, выдыхающее дым с просверками искр, свивающееся кольцами предстало перед ее взором то, что до сих пор она принимала за тучу. Это был не Винни Пух! Это был дракон! И она находилась в его лапах! А мощный ветер, раздувающий ее куртку и рвущий из рук гитару, создают его кожистые крылья.

— Мне нужно тут кое-с чем разобраться, малыш. Служба.

Дракон заложил крутой вираж, от которого мир вокруг закрутился в спираль, уши у девочки заложило, а в довершение ее слегка вырвало.

«Слегка»не в том смысле, что рвотных масс оказалось мало, а в том, что очень легко и непринужденно ее сжавшийся желудок опорожнился прямо на кого-то из бывших ее нанимателей. Вкупе с наступившим облегчением это было даже приятно.

— Арагард Белоснежный две тысячи пятьдесят восьмой, — отсалютовало жертвам крушения мифическое чудовище. — Предъявите права. Не надо! Знаки для кого понавешаны? Для тещи? Где? А вон, на кусте! Это надо умудриться полутораметровый знак не заметить! — (тут Битька действительно разглядела деревянный щит с изображением чего-то отдаленно напоминающего голову бегемота и скрещенные человеческие кости под ним). — Да и как можно позабыть, что по этой дороге постоянно перегоняют лурдов! Это надо так перепугать бедных животных, чтобы они со страху сожрали четырех лошадей и пооткусывали шестнадцать деревьев! Да не доставай ты свой кошелек, там все равно не достаточно, чтобы расплатиться! — Похоже, в этой стране румяных толстощеких гибддешников заменяют летающие змеи-горынычи. Кстати, несоизмеримо эффективнее. С таким вот не больно попререкаешься. А подкупить — никаких денег не хватит.

Тем не менее, один из пострадавших «крутых мэнов»попытался поспорить, точнее — хоть что-то выгадать.

— А вон этот, сля… В… сля… конечностях у вас… Заблевал мне, сля, весь костюм! Требую компенсации!

— Усю-пусю? — удивился небесный постовой. — Какую …с…сацию? А в моих, как ты выразился, конечностях, находится задержанный опасный преступник. Жуткий разбойник и убийца. Он втирается в доверие к почтенным людям, а затем разрезает их на мелкие кусочки, предварительно выколупывая через пупок сердце и вытягивая кишки. Сейчас он уже, можно сказать, в руках государства, так что все его движущееся и уже недвижущееся имущество принадлежит Его Величеству королю Шансонтильи. Я могу, конечно, ненадолго спустить его вниз… Ему, в принципе, уже все равно, за сколько трупов его вздернут на виселице…

Битька похолодела: неужто драконище действительно принял ее за какого-то маньяка? Вот и следил за ней всю дорогу в виде тучи. Но тут рядом появилась гигантская голова, и глаз размером с телевизор заговорщицки ей подмигнул.

Немного времени спустя Битька пришла в себя довольно далеко от места происшествия, похоже даже с другой стороны горной гряды. Она стояла на поголубевшей уже дороге среди длинных теней корабельных сосен. Кажется, дракон посоветовал, ни о чем не беспокоясь, спускаться по этой дороге. И тогда на пути ей встретится «недурное местечко, где можно перекусить и сложить на отдых усталые мощи».

Битька потрясла головой, прогоняя остатки тошноты, плеснула в лицо водичкой из придорожного ручья, смывая следы органических неприятностей, и шлепнула по карману. Золотые тяжело звякнули, вселяя в сердце радостную уверенность в завтрашнем дне и сегодняшнем вечере.

Из гитары раздались, усиленные до непереносимости, протяжные стоны духа. Затем показалась и его всклокоченная голова.

— В подобную ночь, как говаривал Боб, мое любимое слово «налей». С этим, детка, что-то нужно делать. Кефир, конечно, имеет крепость в один градус. Но, как говорят местные крестоносцы на двадцатом году осады Иерусалима: это не та крепость, какая нам нужна.

— Что-то ты путаешь на счет крестоносцев, — ехидно сощурилась Битька. — Да еще и далеко не ночь.

— В глазах темно. Я устал быть послом рок-энд-ролла в неритмичной стране. И, вообще, моя голова — там, где Джа. О, как меня на БГ-то провыперло!»Греби в сторону кабака, детка, иначе я за себя не отвечаю!

— Я-то тут при чем?

— Твоя вина — в отсутствии вина, бэби! — и дух провалился обратно, в черное, гулкое чрево кунгур-табуретки.

— Цитатник Мао Цзедуна, — фыркнула Битька и зашагала туда, куда и саму ее настойчиво влекли пустой желудок и гудящие ноги. Или ей это показалось, или в запахи леса потихоньку начали вплетаться ароматы жарящегося мяса и пекущегося хлеба.

…Сосны высоки, но этому дереву они по пояс. А при всем том, оно кажется приземистым потому, как обхватить его — все равно что шестиподъездную пятиэтажку. Впрочем, это дерево — одно-подъездное. Единственная его дверь гостеприимно распахнута, и именно из нее, и еще из круглых окон, обналиченных сплетенными в замысловатые узоры тонкими ветками, доносится с ног сбивающий аромат чудовищно сытного и вкусного ужина. Аромат схватил Битьку за нос и… дернул.

Пулей влетела девочка в харчевню, а там уж запах обхватил ее десятком теплых рук, усадил за стол и в мгновение ока материализовался в дымящееся жаркое, молоко в покрытой бисером холодных капель глиняной крынке, каравай хлеба и груду незнакомых плодов. Уничтожая предложенное, Битька нежно поглаживала карман: впервые в своей жизни она могла съесть, что хочется, сколько хочется и расплатиться не напрягаясь.

Осоловелую девочку проводили наверх в уютную комнату с одной кроватью. И, надо заметить: если карманы ее уже не так тянули к земле, то вина здесь уже духа гитары, добравшегося-таки до местного погребка.

Все было просто сказочно. Битька закрыла дверь, разделась, аккуратно сложила вещи, огляделась в поисках зубной щетки — увы, без этого ритуала придется обойтись — и бухнулась в кровать. Немного Битька беспокоилась на тот счет: не появятся ли здесь же и ее новые знакомые. Не дракон, конечно, и не гном, и даже не лурды. А местные «крутые». Весь кайф поломают (да ладно, лишь бы не кости!).

И точно: залаяли собаки и секьюрити, застучало, забренчало. Короче, «как раздастся шум да гром — не пугайтеся, это все те же лягушонки в коробчонках».

Вверх по лестнице затопотали короткие ножки прислуживающей гостям, похожей на булочку в чепце, гномихи.

— Черта с два! Я уже сплю, — решила Битька в уме в ответ на аккуратный стук…

…События должны были активно продолжиться. Должно было состояться Битькино выступление с исполнением Цоевских «Баллады»и «Дом стоит. Свет горит». В результате Битька заручилась бы поддержкой мрачного крестоносца с тремя шрамами, познакомилась бы с местными мойщиками паланкинов и накормила бы их роскошным ужином. «Лягушонки в коробчонках», несмотря на героическое сопротивление хозяина таверны «У Тум-дуба», должны были повести себя аналогично поведению их собратьев по разуму в кафе «Миф», погнаться за укрывшейся в своем номере Битькой и старательно ломиться в ее дверь. Собственно говоря, они и ломятся (не сами, а их дуболомы). Именно в это выламывание двери и перерос упомянутый выше аккуратный стук. Но так как запоры на двери пустили вдруг многочисленные побеги, оплели проем и расцвели цветами, листьями и маленькими стрекочущими жучками, то фактически все эти события переносятся на неопределенное время.

Важна лишь мысль, последняя, уплывающая корабликом в сон мысль, не оставшаяся незамеченной Деревом: «Вот бы такой дом для всех сирот…»«Хм… — подумало Дерево, — неплохая идея».

ГЛАВА 8

Проснулась Битька классически: с ощущением, что она дома, и с последующим вопросом: «Где это я?».

Первому способствовал доносящийся откуда-то из бодрящей прохлады появившегося за ночь в стене окна звук, напоминающий жужжание мотоцикла. Однако же, Битьке, подобно многим и многим героиням литературных произведений, попавшим в подобные ситуации, пришлось признать, что несмотря на стремительно нарастающий цивилизациеобразный гул, она все-таки именно «где-то».

Помимо знакомого по вчера интерьера в пользу нахождения не в своем мире наглядно свидетельствовал Дух, уныло слоняющийся по комнате, заглядывающий в разбросанные на полу бутылки и распинывающий порожние.

«Классическое рокерское похмелье,»— констатировала Битька, помахав рукой Духу, дабы тот отвернулся, позволив ей натянуть джинсы и футболку. Дух укоризненно глянул переполненными тоской по пиву глазами и демонстративно уткнулся лицом в стену.

Облачившись, Битька подскочила к окну — как раз в этот момент грохот дорос до предела и оборвался у ворот таверны. Нечто, издававшее его, подняло пыль до небес, и Битька расчихалась.

— Между прочим, — капризно заметил дух, — похмелье — неотъемлемая часть системы образов как российского, так и зарубежного рока. А пиво — один из самых светлых его символов. Например, у Цоя именно пиво обозначает приход весны: «Весна — я уже не грею пиво…», а вовсе не гнезда ласточек, цветы сливы или там ветерок китайских средневековых поэтов…

Пыль осела. Занавес был поднят, и перед Битькой как на сцене возникли две колоритные, на ее взгляд, фигуры: конь и, опять-таки, мужчина.

— Между прочим, — продолжал дух, постанывая, — пиво в некоторых случаях, вообще является определителем, так сказать, породы человека, его морфемы. Выявителем системы ценностей индивидуума, можно сказать. Короче, позволяет отличить человека от гопа…

«Мужчина», а также можно сказать — «незнакомец»был трудно определяемого возраста, так как был сед, но чернобров и юношески гибок, а манерой поведения и вовсе запутывал: взгляд его был весьма самоуверен и надменен, но впечатление важности изрядно портилось шмыганьем носом и попытками сбросить вцепившееся в сапог маленькое оранжево-зеленое существо, кроме того — другой его сапог расшнуровался.

Источник же мотоциклетного ора и пыли представлял собой обыкновенную лошадь, в равной степени с хозяином потрепанную и припорошенную песочком.

— Так, например, у Майка же о гопниках: «…они не греют пиво зимой». То же можно заметить и о шампанском, — обхватив лохматую голову руками, нудил дух. — В частности, еще Толик, то есть, Саня Баширов, сказал: «Шампанское с утра? Уважаю»…

— Эй! Достопочтенные! Пива! Но безо льда, умоляю, — (голос у незнакомца был хрипло-звонкий и очень звучный, Битька даже сказала бы: поставленный. А «умоляю»он произнес так, будто сказал: «А ну, живо, и если только что не так, так вы все здесь меня умолять будете!»). — Или шампанское на худой конец.

Битька и не заметила, как дух оказался впереди нее в окне и отчаянно затряс рукой незнакомцу, как желающий выйти ученик. Тот намек понял и, широко махнув в сторону духа, добавил :

— И сэру…

— Алиса Мон, сэр, мое имя — Алиса Мон, — запричитал дух.

— И сэру Алисамону тоже.

— Только без пузыриков. Нас от них пучит.

— Без пузырей, чтоб сэра не вспучило, — невозмутимо отдал распоряжение незнакомец. Губы его по-прежнему оставались плотно сжатыми, однако в глазах, да и пожалуй, не только в глазах, но и во всем его существе, заискрились-заскакали веселые чертики. Дух же кубарем скатился с подоконника, пробкой вылетел за дверь, и вот уже где-то внизу раздается известный по «Белой розе»напев:

— Нас пучит, нас пучит, нас пучит,

Нас пучит родная страна…

«Даже в глубокой эмиграции дух российского рок-энд-ролла не перестает пучить горячо любимая родина. Кстати, интересно, что чем глубже эмиграция, тем злее русские писатели и художники-эмигранты. Что вроде бы злиться? Можно наконец вдохнуть полной грудью воздух свободы, расслабиться в песке Майами или за пивом в Мюнхене. Так нет — желчь кипит, и слюни брызжут. Может, так допекли. Может, за это больше платят. Может, за друзей страшно. Может, писать больше не о чем. А, может, домой хотят…»— из раздумий о судьбах российской эмиграции Битьку вывел короткий, но явно к ней обращенный вопрос:

— Нну? — незнакомец откинул назад пышно ошевелюренную голову, упер руки в боки.

— Что — «ну»? — робко и изо всех сил вежливо поинтересовалась Битька. Ссориться с симпатичным забиякой не хотелось.

— Баранки гну. Что Вы, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, так на меня уставились?

Битька растерялась. Она, собственно, уставилась-то нечаянно, в задумчивости, только сложно это объяснить, когда ты высоко в окне, а твой собеседник — далеко внизу. Еще ей очень хотелось спросить, откуда этот человек знает арию Керубино из «Фигаро», но с языка само собой сорвалось что-то по поводу потрясающей быстроты коня незнакомца.

— Ну дак, — хмыкнул тот. Без хвастовства, скорее удивленный невежеством Битьки. — Это же чистокровный арагонец, — и отвесив, исполненный глубокого почтения поклон в сторону жеребца, добавил: — Достопочтенный Друпикус оказывает мне невиданную честь своею службой. Я многим обязан его скорости, верности, мудрости и другим, не менее выдающимся качествам.

Означенный Друпикус флегматично, с выражением лица (таки лица!), более подобающим перекормленному бассету, нежели скакуну, носящемуся по дорогам со скоростью «Явы», обернулся к незнакомцу и скорчил кислую гримасу. Что-то типа: «Да ну, ладно уж, не стоит. На моем месте так поступил бы каждый.»

— Мое имя — Санди Сан. Для друзей — Саня, для остальных — сэр Сандонато Сан Эйро. Род моих занятий, я думаю, для Вас, юноша, значения не имеет.

Обращение «юноша»очень кстати напомнило Битьке о необходимости представляться мужским именем. Впрочем, не случись такой оказии, большой беды бы не произошло, так как не успела Битька и рта открыть, как дверь позади нее скрипнула, и просунувшийся в нее дух, энергично засемафорил: «Мужское! Мужс-кое!»

— Бет Рич Гарвей, — с ходу сымпровизировала Битька. О роде занятий она сымпровизировать не успела, так как прямо под ней распахнулась дверь, из которой то ли с распахнутыми объятиями, то ли с увещевающе протянутыми к новому знакомому Битьки руками выкатился хозяин.

— О! Санди! Санек! Здравствуйте, Друпикус, — и в приветствии его тоже странным образом совмещались радость встречи со старым приятелем и плохо скрываемая тревога и тоска.

— Здорово, Пруни, дружище! — Санди Сан энергично вмял в мускулистые объятья пухлое тело Пруни, — Вижу ты мне опять не рад! — Санди констатировал факт с твердостию, но не без звенящей в голосе обиды.

Друпикус и Пруни тяжко вздохнули. Друпикус с удивлением и досадой покосился на конкурента по вздохам и подчеркнуто тяжело вздохнул еще раз.

— Когда ж ты, наконец, оставишь это неблагодарное занятие: обслуживать всяких кретинов и придурков. (Это я не вам, господа, прошу прощения, — шаркнул ножкой в сторону торчащих в окне Битьки с духом) … и старому другу можно будет спокойно посидеть у камина, вытянув усталые ноги… Всем привет, — и Санди Сан, к отчаянью своего коня, развернулся, чтобы умчаться прочь.

— Ну, Сань, ну что ты, право? Ну, куда? — вцепился в его рукав хозяин таверны — …Просто я только на прошлой неделе получил долгожданные новые ореховые столы и партию октябрьского шансонского вина.

— Ладно, ладно, парень. Если я ухожу — то я ухожу.

Эта душераздирающая сцена не оставила Битьку равнодушной, она перегнулась через подоконник, и, вложив в голос сколько могла умоляющих интонаций, пригласила сэра Санди разделить с ней завтрак в номере, завуалировав все прочие побуждения горячей жаждой продлить знакомство.

— Вы весьма изящно сумели прикрыть сочувствие к усталому путнику тонкой лестью, мой юный друг, — задрал голову кверху Сан.

— Не забывайте, что Вы только появились, а мы уже Ваши должники, братушка, — вставил повеселевший после опохмелья дух. — И считайте это очень быстрым возвращением долга.

— Да, Сань, да. Рябчики, значит, будут. Фрикадюль с клубникой и грибами, как ты любишь… — (и все же в уговорах Пруни Битька почувствовала не растаявшую тень тревоги за столы).

— Ну, что же, — сэр Санди резко кивнул, стукнувшись подбородком о потертую кольчугу. — Я с благодарностью принимаю ваше милостивое предложение, милейший Гарвей и Ваше, милейший дух, которому я еще, прошу прощения, не имею чести быть представленным…

— Слушай, мне так неудобно. Я ведь так до сих пор и не знаю, как тебя зовут. Не Алиса же Мон, честное слово.

— Ну, сказать по правде, никак меня пока и не зовут. И кстати: чем не рок-н-ролльное имя — Алиса? Алиса Кристи, например? Можно еще Боб Цой или Майк Шев Чук и Гек или Гарри Янкинсон. Костя Чайф? Пол Джагер? Джордж Кобейн…

— Тьфу на тебя. Развел гадость такую…

— А что? Все неформалы, знаешь, как детей называют? Если парень — Егорка, если дева — Янка.

— Боюсь, придется тебе все-таки Алисой Мон оставаться или на худой конец Анитой Цой.

— Ну, тогда какое-нибудь хорошее традиционное псевдо. «Паук», например, Dead, или Засранец.

(Разговор происходил под подоконником, был весьма поспешен, и поэтому сохранилась только его стенографическая запись).

— Ладно. Беру гитару, и на что Бог пошлет, — Битька схватила гитару, взяла, проверить настройку пару аккордов, и, зажмурившись, загремела по струнам, как Анка пулеметом: …Та-та Та-та-та Та-та Там! Та-та Татата Татата там!..

— Шизгаррет! — весело завопил Дух! О беби! Шизгаррет!!! На-на-нана! О! Дизайе!.. — и заскакал по кровати. Битька тоже вскочила и завыгибалась с гитарой, как подобает уважающему себя соло-гитаристу.

— Шез Гаррет. По-моему, неплохое имя, да?

— Только не «Шез», а «Шиз», беби! Шиз — это то, что нужно!

— Да здравствует солнцекамский панк-рок! Фа. — покачала головой Битька, но согласилась. Впрочем, не покачала, а активно помахала в ритме распеваемой ими композиции. Последний аккорд композиции украшен был акцентом в виде появившегося в дверях печального Пруни, словно двойню прижимавшего к себе заляпанную соусом, зеленью, и когда-то ранее покрытую плесенью бутылку, плюс грубо отломанную ножку орехового стола. На колпаке его висел, замерев, с выпученными глазками, маленький кухонный тролль, с ног до головы обсыпанный мукой с вкраплениями лука и морковки.

— Который раз я, господа, сожалею о своей невнимательности к голосу своего Ангела. Ведь раздалось же из-за правого плеча: «Пруни, почему бы тебе не предложить Санди подняться прямо через окно?».

ГЛАВА 9

— …Ну, ничего такого особенного они и не сделали.

— Ну, нет уж, Пруни!!! Ничего особенного, Пруни?!! Как ты только можешь так говорить, Пруни?!!

— Послушай! Санди!..

— Пруни!!!

— …Каждый второй посетитель…

— Пруни!!!

— …обязательно щелкает по носу…

— Пруни!!!

— …или по лбу маленького кухонного тролля. Это уже своеобразная традиция.

— Пруни! Как ты можешь так говорить?!

— …И стоит ли из-за этого устраивать такое разрушительное побоище? А если бы ты кого-нибудь убил, Санди?

— Ты прекрасно знаешь, Пруни, я никогда никого не убиваю! И, вообще, как ты можешь так говорить?! Ты! Ты — Черный плащ, Зорро этих мест! Нельзя! Мерзко! Гадко! Недостойно обижать маленьких кухонных троллей!

Пруни, Битька и новоиспеченный Шез Гаррет удобно расположились в выросших на их же глазах из пола плетеных креслах с обивкой из мха, вокруг полного разнообразной снеди круглого стола, напоминающего гигантский гриб с плоской шляпкой.

Санди Сан бегал вокруг, размахивая руками и хватаясь за шевелюру. Время от времени он сдергивал со стола массивную литую вилку с инкрустациями на перламутровой ручке и ударял ей со звоном то по крышке супницы, то по столешнице, то (без звона) себе по голове.

Снизу доносились охи и стоны мужчин и их секьюрити, радостное ржание мальчишек и лошадей, необычно громкое ворчание восстанавливающих порядок троллей (те, очевидно, алкали докричаться до ушей виновника всех этих бед. Уши рдели, как герань на солнце).

— Сандинюшечка, пампушечка моя с розовым кремом, пойми: от этого щелбана тролль споткнулся, кувыркнулся и побежал дальше. А вот что сделала с ним твоя защита! — и указующий перст Пруни вновь обратил внимание всех присутствующих к миниатюрной композиции, безучастно украшающей центр стола.

С далекой реки пахло рыбой, илом и купающимся солнцем.

Скульптура представляла из себя все того же маленького кухонного тролля, намертво вцепившегося скрюченными пальчиками в белый колпак Пруни, с вылупленными глазками и в ощерившемся в ужасе ротиком с четырьмя зубками, равномерно расположенными по диаметру.

Санди Сан бросил быстрый взгляд в центр стола. Вид самозаморозившегося от страха существа возымел эффект укола булавкой воздушного шарика. Шарик, естественно, лопнул. Санди Сан расстроено плюхнулся на предупредительно подставленный Пруни стул.

— Ну вот… Как всегда, — почти всхлипнул Рыцарь Без Страха И Упрека, и, схватившись за высокий резной кубок, начал топить горе в вине. Горе было велико, и вина потребовался не один литр. Битька осторожно поинтересовалась, не вредно ли и без того горячему юноше столько горячительного у хозяина с успокоенной и умиротворенной улыбкой поглощающего обещанный фрикадюль, эффектно сияющий алыми пупырчатыми дольками свежей клубники, плюс, сверху, тоненький листик чуть подплавленного сыра, капелька янтарного вина и трепещущий от дыхания листик пушистой петрушки. (Листик петрушки, кстати, в ту же секунду, как Битька обратила на него внимание, соскочил с сыра с воплем: «Ой! Не могу! Не могу! Это выше моих сил!»и, отряхиваясь от вина, скрылся под кроватью).

— Ой! Нет! Они у Вас что — все живые?! — с ужасом пролепетала Битька.

Пруни расхохотался, а Санди Сан вяло промямлил что-то по поводу любви своего друга к подобным шуточкам. А также успокоил Битьку, объяснив, что употребляет только свежие фруктовые соки и родниковые воды, действительно побаиваясь собственного темперамента. Пива же и шампанского требует исключительно, ну… для понту дела.

— Один положительный момент во всей этой ситуации все же есть, — помягчел от обильного приема вкусной и здоровой пищи Пруни, — Эта компания с цепями вряд ли бы оставила в покое нашего юного друга.

— А что такое? — слегка воспрял духом защитник несправедливо обиженных.

— Они хотели, чтобы я бряканьем на гитаре способствовал их пищеварению.

На недопонимающий взгляд Санди ответил Гаррет, указав широким взмахом на почивающую колками на подушке кунгур-табуретку.

— Наш молодой новый знакомый — талантливый менестрель, — счел своим долгом внести дополнительное пояснение Пруни, — И не протестуйте! Необходимо быть очень талантливым, чтобы остаться в живых, играя этим рыцарям от торговли.

— Только не это слово, Пруни! Только не слово «рыцари»! — взмолился, бледнея, Санди Сан.

— Ну, если они называются «Орден Золотого Тельца», — будто бы увещевающе, а на деле с горькой иронией возразил кулинар с загадочным прошлым.

— Да назовись они хоть «Орден Подвязки», хоть «Орден Самой Пошлой Пошлости»!.. — если бы Битька и Пруни одновременно не вцепились в правое и левое плечо Санди, тот взвился бы в воздух и пробил в потолке дыру (Пруни при этом выразительно махал в сторону скульптурной композиции «Испуганный кухонный тролль»), —…Рыцарями они от этого не станут! — шепотом закончил упрямый Санди и, высвободив руку, схватился за бокал.

— Мы, вообще-то, говорили, не об Этих, а о таланте нашего гостя — менестреля, — вернулся к баранам, то есть к Битьке с гитарой, Пруни.

—Да какой там особый талант, — смутилась девочка, — Что им надо, гопникам-то? Три притопа, два прихлопа. А в ресторане, а в ресторане, а там гитара, а там — цыгане… — (Гаррет, прижав ко рту салфетку, выскочил за дверь), — Ой! Не беспокойтесь! Это он не на еду, это он на попсу так реагирует. Ну, на песни такие, без души, без смысла, которые только ради денег написаны. Я спою, конечно. Если хотите. Только… Не такой уж, во-первых, у меня и талант, а, во-вторых, я ведь в основном рок-энд-ролл, а он не всем нравится…

Пруни и Санди Сан тут же утерлись салфетками и демонстративно отодвинулись от стола, всем видом давая понять, что не собираются мешать в одну кучу физиологические, пусть и стоящие на уровне искусства, удовольствия и духовные. Причем, выразительная физиономия Санди откровенно выдавала его беспокойство по поводу, понравится ли ему этот неизвестный «рок-энд-ролл», который нравится не всем и который является противоположностью той попсе, которая без смысла, и, вообще, для тупых «золотых тельцов»…

Битька потрогала струны, и опять удивилась настроенности номер один и необыкновенно чистому и богатому звучанию «Кунги».

Она очень волновалась: неизвестно сколько столетий между нею и слушателями, музыкальные гармонии столько раз сменяли друг друга. Что бы спеть, чтобы это не показалось новым друзьям какофонией и бессмыслицей? Она незаметно пригляделась к почтительно замершим в ожидании, причувствовалась, попыталась, как это у Хайнлайна в «Чужаке», грокнуть их, ветер, шелестящий в ветвях, запах реки и дороги, полет солнечных теней…

«…Десять стрел на десяти ветрах,

Лук, сплетенный из ветвей и трав.

Он придет издалека

Меч дождя в его руках…»

В дверь прополз Гаррет, комично хватая ртом звуки, как свежий воздух. Пруни прикрыл глаза. Легкая улыбка скользила по лицу Санди, а смуглые пальцы чуть слышно отстукивали ритм.

Битька допела и дурашливо поклонилась, скрывая волнение. Все помолчали. Пруни приложил к губам палец, а другой рукой помахал, призывая остальных, очевидно, не спугнуть появившуюся у него мысль, пока она окончательно не оформится. Санди же сиял глазами и продолжал неслышно отбивать ритм отзвучавшей песни по подлокотнику.

Наконец, хозяин таверны с чмоканьем отнял от губ указательный, чем отомкнул их, и изрек с важностью эксперта.

— Это — баллада. Но!.. — строго предупредил он шум, — Но легкая, стройная, емкая. Ускользающая как весенний ветер, как бег единорога, как свежее вино, — и откинулся на спинку стула.

— Да! Здорово! — рассмеялся Санди. Всем стало легко и весело. Подняли бокалы с виноградным соком.

— Но! — опять поднял палец Пруни, — Что обещает нам эта песня? Вот в чем вопрос.

— Да просто — песня… — слегка растерялась Битька и с удивлением заметила, каким серьезным вниманием ответил на замечание товарища Санди Сан.

— Он придет. Придет с мечом. И он… явно на нашей стороне. — выгрыз из ногтя глубоко задумавшийся рыцарь, — Просто так он не пришел бы. Значит, причина есть. Пусть мы ее еще и не знаем… — и оба: хозяин харчевни и его беспокойный гость настороженно обернулись. Только один будто и внутрь себя, а второй — в окно.

— Ребята, это просто песня. Ради красоты. И, вообще, ее БГ написал. Боб Гребенщиков. Борис Борисович.

— БэГэ? — сурово переспросил Санди, — Ничего не слышал еще о таком оракуле.

— Э-эх! — «рванул на груди рубаху»Гаррет, — Выкладываем начистоту, пока вы окончательно левизной всякой не загрузились, — Гаррет оперся одной рукой о скульптуру, другую распростер в «неведомое», — Не здешние мы! Из другой страны. Круче, робяты, из другого мира!

— Козе понятно, — отмахнулся Пруни и поднялся с кряхтением, — Пойду, посмотрю, пожалуй, что там звезды говорят. Что за столетье у нас наклевывается.

Троллик на столе внезапно встрепенулся, передернул плечиками, сказал: «О-О-Ой…»и сделал лужицу.

ГЛАВА 10

— Судя по описанию, парень с круглой ногой или в ножном шарике — это Белый Рыцарь Энтра… — рассуждал Пруни, пока Санди и Битька дожидались дочищевания до зеркального блеска боков, балдеющего от этой процедуры Друпикуса.

— Не в круглой ноге, а в футболке. Это — одежда такая, типа рубашки с коротким рукавом. И она не белая была, а черная.

Похоже, что-то завертелось, похоже, они куда-то сейчас поедут, что-то там узнают и, может быть, им даже, о-хо-хо, придется совершать геройские подвиги (?!), но так ли это важно? Важно, что она уже не одна, ни под незнакомым небом, ни… вообще. Правда, похоже, нужно решать, не влюбиться ли в кого-нибудь из. Или пока не надо? Голова кругом.

— Не в цвете дело. Ты можешь переодеваться и раз пять на день, но ни имя твое, ни суть от этого не изменятся. Если про тебя сказано: «Он придет издалека. Он чудесней всех чудес», то…

Друпикус на минуту вышел из транса, чтобы закатить глаза и пожевать влажными губами, мол: «Да уж…чудо-юдо».

— Ну а где же лук? И меч дождя? И единорог? И белый волк?

Чем-то эти двое напомнили Битьке одну сумасшедшую испанскую парочку. Вот. И ирония их не пробивает.

— Ну-у… Меч дождя… Во всяком случае, как я заметил, эта туча постоянно движется за тобой, — хихикнул Гаррет, — И, может быть, может быть, откуда-нибудь из нее глядит на тебя Белый Гриф.

— НУ-НУ! — с громогласным восторгом хихикнула туча, — Я БЕЛЫЙ ОРЕЛ!!! — и с этим смутно напоминающим что-то Битьке воплем, туча умчалась куда-то неразличимо высоко в синеву.

— Что ж, я думаю, всему свое время: и мечу, и грифу… — задумчиво пробормотал Пруни, выходя из оцепенения и выводя всю остальную группу товарищей, — А раз так решил рыцарь Энтра, значит, так надо. И если уж он сам тебя сюда, значит, какие-то тучи… — непроизвольно взглянули на небо —…сгущаются. И куда-то надо идти. А куда-то — это все равно куда. И можно даже и на конкурс менестрелей… Здесь, значит, всякие сухопродукты: лепешки, отбивные и т.д. и т.п. А это еще что?

Маленький кухонный тролль помимо дорожной сумки, набитой продуктами, сжимал когтистыми лапками также узелочек, по-видимому, с пожитками, а так же лапку чрезвычайно похожего на него существа. Огромные глаза легко каменеющей жертвы шовинизма умоляли, глаза же его соплеменника были стыдливо полуопущены, ножкой этот, второй, водил по песочку, выписывая какие-то застенчивые иероглифы.

— Хочешь сказать, что собрался с ними, и это — твой внучатый племянник, остающийся работать за тебя?

Троллик не пошевелился в ответ, только взгляд его стал еще более умоляющим. И опять Пруни и Друпикус выдали сходные реакции: пожали плечами и скорчили мину, мол, что я поделаю.

— И что я с ним буду делать?! — в ужасе воскликнул Санди, так как, едва Пруни «умыл руки», взгляд тролля переключился на него. И что это был за взгляд! Столько в нем было восторженного обожания и преданности, что Санди тут же схватился за голову, — Я не могу, когда на меня так смотрят! Я зазнаюсь и погибну как положительная личность!

— Давай ему побольше поручений. Ему недосуг будет восхищаться, и все будет в порядке. Правда, ты можешь облениться. Но если вдруг задумаешь жениться — в хозяйстве он незаменим, — посоветовал хозяин харчевни.

— Так! Опять ты за свое, мой старый добрый хрыч! По коням! Сматываемся! — завопил Санди.

«А он — симпатичный, между прочим.»— в тему подумала Битька.

Дерево зашелестело, ласково заметались по Битькиным плечам зеленые тени. Девочка почувствовала как под коленки ее ударило приступом сентиментальности.

— Минуточку, можно я дереву еще спою. На прощание?.. — Битька просто умирала от смущения. «Вот, дура, дереву петь собралась»… Но…Надо и все. Стоп машина, сэр.

То ли этот мир — был миром сумасшедших, то ли все просто снилось ей, то ли что. Потому как все восприняли Битькину идею, как нечто вполне естественное. Битька прижалась взглядом к теплой коре, к весело подрагивающим листьям и запела. Опять из БГ:

«Ты — дерево.

Твое место в саду.

Но когда мне темно,

Я вхожу в этот сад.

Ты — дерево,

И ты у всех на виду.

Но, если я буду долго смотреть на тебя —

Ты услышишь мой взгляд…»

Последний аккорд потонул в шквале аплодисментов. Казалось рукоплескало не только это (живое) дерево, но и все остальные деревья, кусты, травинки. А, может, просто пролетел быстрый и шумный ветер, и именно он сорвал маленький, еще клейкий листочек и сунул его в Битькину ладонь.

Но нет, это был не ветер, или во всяком случае, не просто ветер. Битька поняла это по полным благоговения лицам новых друзей.

— Двадцать лет назад, далеко, на побережье Аху-риху-ула Живое дерево подарило такой же листочек как великую награду за одну, в общем, незначительную услугу. И вот теперь у меня есть таверна «У Тум-дуба», — задумчиво покачал головой Пруни, — Считай теперь, малыш, у тебя есть свой дом. Вот тебе чистый платок — заверни листок и спрячь на сердце. Не забывай поить три раза в день. Вперед пои его, потом — себя. Дом — это для человека очень важно.

— Я знаю, — хрипло выдохнула Битька. В глазах и носу у нее щипало. «Мужчины не плачут! Мужчины не плачут! А я теперь — мужчина, как будто!»— поспешила она подумать. И попросила воды.

— Да пока он не хочет, не переживай. Попросит — услышишь, — улыбнулся Пруни.

— Ну, с богом! А то и так набрали себе тамагошек полные карманы!

Еще раз обнялись. Битька пристроилась позади Санди, и Друпикус, хихикнув и откашлявшись, рыкнул для затравки пару раз и вдруг понесся, вздымая тучи пыли по радостно скачущей под ногами дороге. В бесконечной синеве туча двинулась за ними.

Прижавшись к кожаному плечу средневекового (Битька условно идентифицировала время именно так, по преимуществу сказочно-средневековой атрибутики) байкера, девочка думала о том, что, если бы не чрезмерное обилие усыпанного огромными, с супницу размером, цветами шиповника всевозможных оттенков розового и постоянно звучащие в ароматном воздухе незамысловатые песенки сиринок и цикалностиков, то все вокруг было бы совершенно как дома. Хотя дома была осень, а тут — лето. Да еще под нею не «Ява»какая-нибудь, а Друпикус, да еще Шез горланит во всю глотку Битлов в тему…

…Дома, дома… А где дом-то? Во всяком случае, от этой нагретой солнцем кожаной куртки так пахнет, так… как будто домом. Или обещанием дома? «Дорога к дому, дорога к дому…»— это, конечно, не рок-энд-ролл, и вообще. Но это — правда.

Кстати, сиринки и цикалностики — это тут типа птичек с человеческими головками, меленькие такие и довольно разноцветные, как колибри. Поют они, правда, совсем простенькие песенки, типа: «там-пам-пам»или «ля-ля-ля». Сиринки поют такие, вечерние, песенки, будто голубоватые, золотистые, и на язык как конфета «Барбарис», с кислинкой. А цикалностики — веселые, бесшабашные, и песни у них — ярко-алые и оранжевые, в золотую клеточку. Прикольно было бы организовать группу и этих мелких на подпевку: минор и мажор. Заодно интересный эффект в оформлении: тучи трепещущих цветными, блестящими крылышками живых ноток над сценой. Кстати, о группе. Чем Санди не ударник?

К мыслям о рок-группе Битька вернулась и на привале. Собственно, привала можно было и не устраивать. Не похоже, чтобы Друпикус утомился, да и Санди — просто кентавр какой-то (верхняя часть). Что касается Битьки, она тоже не устала, а Шез мог орать песни вообще всю свою жизнь, если бы ему позволили. Только голос его время от времени садился, и он начинал хрипеть «под Высоцкого», а иногда срывался на визг, и тогда Гаррет верещал как Нина Хаген на высоких нотах или как КВНовская пародия на Хэви Металл: Рок-группа «Три поросенка»— «Уи-Уи-Ури!!!»и т.д. Но Шез не терялся и подбирал соответствующий репертуар.

Как ни странно, оказалось, что Санди легко и активно протаскивается по композициям самых разных стилей: от классического ролла и буги-вуги до кибер-панка. Свою всеядность он смущенно объяснил, пожав плечами: «Я толком ничего не понял. Но слушать приятно. Совпадает». Друпикус выразительно пошевелил толстыми морщинами под челкой и пошамкал губами, что, очевидно, обозначало так же: совпадает.

Необходимость же привала, который был сделан на огромном как мамонт, душистом стогу сена была объяснена Санди просто:

— А куда спешить-то? Тут у нас расстояния не для Друпикуса, а для местных кляч. Если на турнир менестрелей, так нам полчаса ходу осталось, а если навстречу высшему предназначению — так где это, мы пока не знаем.

На вопрос: зачем же тогда так рано уехали из таверны? — последовал ответ в том духе, что мудрейший Друпикус всегда советует все делать заранее.

И друзья растянулись, подставив головы ветерку, а животы — солнцу. Пахучие травинки и засушенные ромашки покалывали щеки и щекотали нос и пятки. А уже упомянутые животы набивались подарками Пруни.

— Надеюсь… — тревожно пробормотал Санди. Но на что он надеется так и не сказал, захрапев. Из подвешенного к его поясу мешочка выполз бледный тролль. Тоскливым взглядом обвел небрежно разложенную еду. Инстинкт кухонного работника пионерским горном призывал его заняться сервировкой, но силенки иссякли в борьбе с непослушным желудком и беснующимся вестибулярным аппаратом. Маленький тролль упал в сено.

Битька всегда удивлялась способности мужчин к бесконечному дрыху. Все-таки, лень — это отличительная черта сильного пола. Женщинам не дано проникнуться кайфом ничего не деланья кверху брюхом под проплывающими так же лениво, кверху брюхом, облаками. К тому же, хочется в туалет, а великая мужская привилегия справлять малую нужду где угодно, хоть с крыши кафе в центре мегалополиса в наивной и непоколебимой уверенности, что никто не видит (мало ли зачем я тут стою, замерев, может, я журнал читаю?) ей так же недоступна.

— Интересно, земляника тут есть?

— О! — лениво раскинул руки Санди, демонстрируя земляничину величиной с сенбернара.

— Сопроводить? — столь же лениво поинтересовался Шез, почти не видимый среди ромашек. Битька сделала бо-ольшие выразительные глаза. Шез понимающе хмыкнул. А в ином ключе расценивший ситуацию Санди, успокоил, что хищных чудовищ и чудовищных хищников в этом лесочке быть не должно, разве что.., но он надеется… И опять захрапел.

Битька скатилась вниз и пошла к лесу. Лес был не особенно близко, но и не особенно далеко. И еще этот лес обалденно пах земляникой. Уже заметны стали ярко-алые пятнышки в изумрудно-зеленой траве опушки, когда земля вздрогнула, и Битька покатилась кубарем.

За минуту до этого Друпикус, мирно ощипывая стожок, наткнулся среди травинок на что-то такое, от чего, обладай он хоть чуточку более экспрессивным темпераментом, он бы взвился в воздух с воплем: «Спасайся кто может!», но, будучи сам собою, только огорченно пробормотал: «O, no…»

ГЛАВА 11

Мимо, насколько хватало взгляда: по всем лугам и полям, разлинованным узкими перелесками, неслись мамонты. Они трубили и страшно топототали.

Впрочем, Битька этого не видела, так как мамонты подняли пыль до небес и так трясли землю, что девочка чувствовала себя пинг-понговым шариком.

К тому же, что-то носилось в воздухе и с чмоканьем хлюпалось в нее, в Битьку.

Зато взорам вцепившихся всем, чем только можно во внезапно оживший стог Санди, Шеза и тролля, вся панорама открывалась в полной мере. Что касается Друпикуса, то он тоже мало что видел, так как вгрызшись зубами в то, что оказалось боком спящего прапонта (уже не спящего), закрыв глаза, но неуклонно, мчался вместе с ним.

А панорама впечатляла: сотни сотрясающих окрестности оживших стогов-великанов, трубящих в великанские хоботы, взрывающих воздух великанскими бивнями и превращающих в прах все, даже валуны (не говоря уже о всяких там деревцах и кустиках) великанскими ножищами-колоннами.

Звуковая дорожка соответствовала: ураган в Майами, старт сорока тысяч истребителей и рок-концерт с хорошим звуком — ласкающая уши тишина по сравнению с этим.

Но мамонты, все-таки, ведь бежали, и вскоре они убежали. К сожалению, вместе с ними, а, точнее, ими были унесены и новые Битькины друзья, и даже Шез вместе с «табуреткой».

Через долгое-долгое время девочка обнаружила себя где-то глубоко в лесу среди высоких кустов черники.

«Взяла девочка меда, намазалась им, рассыпала на дороге перьев и давай в них валяться. Валялась-валялась и стала настоящим чучелком», — вспомнилось Битьке по аналогии с ее теперешним состоянием. С ног до головы девочка была облеплена чем-то липким (со стоном Беатриче опознала в этом землянику и поняла, что за снаряды вляпывались в нее все время «стихийного бедствия»), а поверх… «В этой маленькой корзинке есть помада и духи, ленты, кружева, ботинки…»Нужно еще поблагодарить бога за то, что этакое случилось с ней здесь, а не дома. Дома бы, кроме пыли, песка, листиков, жучков и подобного природного материала, на нее в лесу такой бы гнуси поналипло: грязных упаковок, полиэтилена, собачьего помета и другой разнообразной мути.

«Воды! Воды!»— мысленно воскликнула Битька и побрела туда, где, как ей показалось, что-то журчало.

Нет, предварительно она, конечно, долго носилась среди зарослей черники, ежевики (бр-р), всяких мхов и цветов, пытаясь вырваться прочь из леса, с криками: «Шез! Санди! Друпикус!», но безрезультатно. До этого она уревелась, размазывая по щекам ягоды и грязь. До этого она постаралась убедить себя, что с настоящими героями ничего дурного случиться не может. Вспомнила, что мир вокруг почти что сказочный. Вспомнила о чудесном действии здесь песен и дрожащим голоском спела песню про Сашу, который «…очень любит фильмы про героев и про месть», особенно напирая на строчки: «Саша хочет стать героем, ну да он ТАКОЙ И ЕСТЬ», и про то, что «Саша взглядом на охоте убивает кабана», и про то, что «…он прошел через огонь», а в конце от души исполнила знаменитые «девичьи рыдания», украшающие означенную Цоевскую композицию.

И когда все это непонятным образом ее успокоило, она и бросилась с беззвучным криком: «Воды! Воды!»куда-то, откуда тянуло запахом рыбы и ила.

Речка оказалась маленькой и теплой. Собственно, это даже было не речкой, а ручейком. Это несказанно обрадовало Битьку: вдруг в здешних водоемах крокодилы какие-нибудь водятся, водяные или драконы. Ручеек — это, все-таки, ручеек.

Чтобы мокрую лысину не лапали мокрые ветки и не облюбовывали всяческие насекомые, Битька натянула капюшон полусырой толстовки. Если особенно не приглядываться и не заострять внимание на отдельных мелочах, а еще лучше вообще закрыть глаза, то можно было бы подумать, что ничего и не произошло с Битькой, что, по-прежнему, она в своем собственном, единственном реально существующем мире: шумят деревья, чирикают птички, магнитофон проигрывает кассету старины Армстронга или кого-то еще из этих чудесных негров, выдувающих из саксофонов известную мелодию из «Порги и Бесс»: Ла — ла — ла…Ла-ла-ла-ла… Ла-ла-ла

Ту-ту-ту…Туду-туду… Ту-ту…

Х х х

Мягкие и жалостливые, богатые сердечным теплом люди, наверняка, удивлены и озабочены фактом полного забвения привязанным к дереву и истекающим кровью молодого человека по имени Рэн О' Ди Мэй.

Люди же с задатками зоологов, юных натуралистов и монстролюбов, вероятно с нетерпением ожидают появления жуткого чудовища, очевидно намеревающегося этого молодого человека слопать, возможно даже вместе с деревом.

Любители ужастиков, триллеров, Черных рук и Кровавых драм жаждут откусывания голов, обгладывания костей и пережевывания с перевариванием орущей, как на американских горках, жертвы.

Увы, всех упомянутых, кроме, разве что, первой категории ждет разочарование. Чудовища не появились, хотя привязанность и истекание кровью и налицо и на лице.

Жуткий звук принадлежал золоченому горлу Рэновой утренней находки и являлся плодом находчивой мысли дядюшки Луи (как отрекомендовался Рэну старый негр, дух саксофона). Увы, дух — есть дух. У жизни духов свои законы, и помочь развязать веревки или, хотя бы, осуществить перевязки дядюшка Луи не мог.

Зато мог скрашивать последние, так сказать, часы жизни молодого человека странной и чудесной музыкой, настраивающей Рэна на философический и мечтательный лад.

Непонятные, но от того не менее приятные картины проносились между смыкающихся ресниц паренька. Огромный город из колоссальных, похожих на гигантские скалы белых домов, тонул в молочной голубизне вечера. Шелестели разлапистыми листьями странные голостволые деревья. Пахло неизвестными травами, горьковатым дымом и океаном. Сгустками ослепительного света проносились мимо толи огромные жуки, толи странного вида повозки. Мужчины в белых одеждах с такими же как у Луи кровяными колбасками в уголках рта выпускали из последних ажурные колечки и то и дело любезничали, обнажая сверкающие белые зубы, с похожими на разноцветные розы дамами. Блистали пеной и пузырьками золотистые напитки в высоких тонкостенных бокалах, и пары свивались в обольстительных, обещающих и манящих танцах. Играла музыка, в которой были и слезы, и смех, и наивность, и мудрость. И в волнах сменяющих одна другую мелодий, Рэн то забывался, то грезил, то, очнувшись, удивлялся миру, который вокруг.

Справедливости ради следует добавить, что игра на саксофоне для дядюшки Луи была сейчас не только применением пленительной анестезии, но и отчаянной попыткой призвать на помощь.

Весьма затруднительно ответить на вопрос: приманился ли бы кто-нибудь на помощь посредством саксофона, как субститута орущей SOS рации, если бы не наличие поблизости человека, для которого эти звуки являлись современными и естественными, и оттого ничуть не пугающими.

Х х х

…Однако, находиться в своем мире и идти в нем по лесу на звуки магнитофона может оказаться крайне опасным. Ситуация вполне может случиться сродни той, в которой очутился Мюнхгаузен в мультфильме о своих похождениях: скачет-скачет на спине оседланной Чудо-юдо-рыбы, орет, счастливый: «Корабль! Корабль!», и вдруг замечает зубастую ухмылку Веселого Роджера на мачте…

…Хотя, больше чем на магнитофонную запись, это похоже на живое исполнение. А человек, самозабвенно выдувающий из сакса блюз посреди леса, скорее всего свой. Возможны, конечно, и исключения в виде извращенцев. Поэтому двинулась на звук Битька очень осторожно, на всякий случай суеверно подпев: «Мы вместе! Мы вместе!»… На язык почему-то вылезло: «…ГДР и Советский Союз».

Интересно, какова бы была реакция Кинчева на подобную интерпретацию?

И, как заклинание, из «Битлов»: «Love! Love! Love!.. Love! Love! Love!..»

ГЛАВА 12

Теплый золотистый туман крепдешиновым шарфиком плыл над поляной. Пахло полупогасшим костром и медовыми цветами дрока. Над цветами жужжали пчелы. А над пчелами в теплом мареве плавал сияющий латунными боками саксофон. Сам по себе.

Почти. Так как неподалеку дремал среди метелок дрока… Сердце екнуло. Но нет, это не Шез. Хотя бы потому, что это был негр. И он не дремал потому, что, едва Битька ступила на поляну, он живо вскинул голову… Парня Битька поначалу не заметила…

Есть такая картина «Св. Себастьян». Битька видела репродукцию в «Крестьянке». Потрясающая картина. Люди на ней ходят, разговаривают, занимаются своими делами, вечер такой славный и теплый, и площадь такая чистенькая, уютная… А посредине стоит парень в белых плавочках, весь утыканный стрелами и истекает себе кровью. Обалдеть! Человек умирает, а всем и всему — по фигу. Может, потому и умирает. А может, наоборот, вечер такой славный от того, что он за него помирает…

Битька почувствовала, что кожа у нее на затылке встает дыбом (фантомные ощущения, память о волосах). И, одновременно, пчелы так мирно жужжали, а цветы так сладко пахли…

Битька подошла, вся как во сне, медленно. Парнишка был без куртки, в вязанных трико с кожаными нашивками, коротких сапогах, на ремне — пустые ножны, темные, позолоченные солнцем волосы завесили опущенное лицо. Живой? Или не живой? На труп, во всяком случае, не похож. Но, опять же, мухи.

Трясясь внутри как холодец, Битька протянула дрожащую руку к пульсу на горле. Горло было теплым и где-то в глубине тукала артерия. А кожа была нежной-нежной, как солнечный зайчик (?). Битькина рука сама скользнула вверх по щеке, другая отвела слипшиеся пряди…

Потом… Потом стало тепло. Будто мама потрепала по щеке. Или мяконький, нагревшийся на солнце котенок устроился спать рядышком. Какой-то тихий-тихий ветерок в лицо. Будто чье-то трепещущее дыхание или бабочка подлетела…

Парень вдруг нахмурился, тихонько простонал что-то и открыл глаза…

Он увидел огромные-огромные ярко-зеленые очи: черные бесконечные зрачки, переливающиеся вокруг них Вселенные радужек, живой мрамор белков и пушистые, все в мелких, сверкающих на солнце брызгах слез черные ресницы. Глаза светились такой нежностью, таким состраданием, и были такими теплыми…А еще были брови. С ума сойти! Такие черные брови, тогда, когда все девчонки их выщипывают до ноля и даже уничтожают ресницы… А еще — губы. Такие яркие, такие влажные, блестят как ягода…

Он так уставился на нее, этот парень, что в пору было сказать что-нибудь типа: «вали, вали,.. придурок… Чо вылупился?..»

«Хотя, может, это — ангел. Я дал дуба, и он пришел по мою душу. Что ж делать? Забирайте,»— Рэн попытался оттолкнуться от дерева. Нет, видимо, он, все-таки, жив: веревки не ослабли, а от боли перехватило дыхание.

Парень дернулся и, закусив нижнюю губу, замер…

— Может, я ошибаюсь, но, по-моему разумению, его нужно развязать, — проговорил за спиной девочки хрипловатый голос негра.

— Угу! — Битька истово замотала головой и, за отсутствием чего другого, вцепилась в веревку за спиной парня зубами.

— У костра есть кинжал, — посоветовал негр.

Занятия Битьки в последующее время можно было обозначить как «Курсы молодого бойца», разделы: «Сам себе доктор», «Сам себе повар», «Как выжить в лесу»и «Искусство маскировки». Под руководством дядюшки Луи Битька за неполные сутки стала настоящим бойскаутом.

Раненый Рэн тоже мог помочь Битьке почти только советами. Время от времени он вырубался то ли от боли, то ли под действием всяких травок и отваров из них и разнообразных странностей типа тени дуба, расщепленного молнией, заячьего помета или эльфовых колокольчиков. А будучи в сознании, как заведенный твердил: «Храни Вас Бог, прекрасная миледи!»

У Битьки все таяло и взлетало внутри от этих слов и от робких восхищенных взглядов раскосых и каких-то удивительно теплых и живых глаз. Только сейчас она поняла, насколько пустыми, мертвыми и холодными могут быть человеческие глаза. По сравнению с этими.

Конечно, внутри ее свербила мысль, что надо признаваться, тьфу ты, врать, что она — парень. Но, вся растерявшись, она ограничивалась отмалчиванием.

— Подозреваю, мы из одного мира, незнакомое дитя, — затрудняясь в определении пола Битьки, заявил дядюшка Луи, — Тебе известен саксофон, и в условиях природы ты совершенно беспомощно, как все белые.

— Да, сэр. Только я из конца двадцатого столетья, а Вы, должно быть, из начала. Я из России, а Вы — из Америки.

— О, Россия…— негр преклонных голов усмехнулся, — Я русский бы выучил только за то… Как там, еще играют старые добрые джаз и блюз?

Битька кивнула, радуясь, что может не разочаровывать старика.

— Интересно, какие имена сохранила история?

— Луи Армстронг, Элла Фитцжеральд, Би-Би Кинг…

— Хмм… — негр надолго задумался. Имелась у него такая привычка: посасывать ароматную гаванскую сигару, надвинув на глаза шляпу и философски добродушно улыбаясь мыслям.

— Потрясающе! Миледи и достопочтимый сэр Луи! — Рэн приподнялся на локте, глаза его сияли восторгом, — Сегодняшний день — самый чудесный и знаменательный в моей жизни! Наверное, я понял это еще утром, когда увидел корабль.

— Летучий? Значит, мне не примерещилось? — дела, кажется, были закончены, и все собрались у едва шающего (из мер предосторожности) костерка. Битьке, правда, хотелось разжечь костер до небес: вдруг Санди и Шез найдутся.

— Потрясающе! Мало того, что Вы из-за океана, Вы еще и знакомы с самим сэром Сандонато! Потрясающе!

— Потрясающе, что на этом саксофоне все-таки играли, а не варили в нем луковую похлебку! — хихикнуло в траве, — Давайте, гасите костер. Надоело уже отлавливать цикалностиков в полете. Вот ведь животная: башка человеческая, а мозгов в ней как у бабочки! Впрочем, логично.

— Это у вас что? «Авторадио»всегда с тобой? — озадаченно пролепетала Битька.

— Это у нас санитары леса, мать вашу, хомы безалаберные! — буркнуло из травы. И костер стал затухать сам собой.

— Ну и повадки! Прямо дежурные воспитатели! — Битька вспыхнула, несмотря на предостерегающий жест Рэна, — «Отбой! А не то в палату к мальчикам, в плавках!»!

— Во-от! Навыбрасывали! — завопила трава, — мало этого уродского полиэтилена с Кэмэлами на боку, еще и недомерков понаоставляли безродных беспородных! А я тут бальзамчику им припираю для заживления ран! Вот они люди! Вот она их благодарность! — Больно стукнув Битьку по лбу, на колени ей бухнулся небольшой горшочек с надписью «Бальзам Бить не Ра». Естественно, вокруг все тут же заподлянски захихикало, а успокоившись, заявило: Ладно, дети, баю-бай. Я гашу свет, — и костер тут же погас.

Битька только хотела высказаться по поводу того, как же ей в темноте раны бальзамом обрабатывать, а также по поводу «спасибо», как все тот же вредный голосок брякнул: Не за что. А это — бра. Намажешь — не забудь, что «уходя — гасите всех».

В траве вокруг Битьки и Рэна вдруг вспыхнули зелененьким, голубоватым и золотисто-янтарным светом мириады светлячков, образуя окутывающее молодых людей световое облачко, по траве — сверкающее и переливающееся ожерелье, а в воздухе — радуги мерцающего цветного сияния.

Будь Битька в душе своей чуть меньше мальчишкой и чуть больше современной девицей… Но Битька не коллекционировала вкладыши из жевательной резинки «Love is», не ходила, обнявшись с подругами, истеричным смехом распугивая сумерки и притягивая противоположный пол, и даже не читала Барбару Картленд, поэтому ей просто было так чудно, так сказочно от снующих в ночном воздухе фонариков, от блестящих глаз симпатичного паренька, от уютного храпа дядюшки Луи, от своей нужности, от…ой, наверное, все-таки…

Сердечко бьется-бьется, и за ушами щекотится, и луна запуталась в ветвях, и ветер холодит кожу… Все это — сон.

Все это сон. Сияет в ее глазах отражение изумрудных светляков, а золотистые делают кожу персиково-медовой. Притронься, и она теплым светом перельется к тебе в ладонь… А ее легкие прикосновения? Лекарство прохладное. Пахнет горьковатой травой. А от ее пальцев будто молниями бьет. Ведьма она, что ли? Странная. Странная одежда. Странный капюшон. Странные повадки. И такая…потрясающая. Шейка… как лунный свет. Эти светляки словно драгоценности ее украшают. Губы… Эй! Рэн О' Ди Мэй, ты ведь ее сейчас поцелуешь! Мама!!! Держите меня!!! Это наваждение! Этого нельзя допустить. Это все из-за светляков… Мы уже целую вечность просто смотрим друг другу в глаза. Это — кошмар… И это так… приятно. Как трещат цикалностики…

— Все, сэр. Теперь спите. И вы тоже, — обратилась Битька уже к светлячкам. Те разом потухли. Битька вздохнула с облегчением. Это так же, как тогда, когда гасят елку или выключают «Битлз»: с одной стороны — жалко, а с другой — пока этого не случится, душа каждой своей жилкой в постоянном бесконечном ожидании … чуда(?).

Спать на улице так непривычно, хорошо хоть Пруни подарил очень теплый пла-а-а-щщщ…

ГЛАВА 13

— Оба нача! Свято место пусто не бывает!

Битька попыталась разлепить веки и со смущением обнаружила, что в ночной зябкости бессознательно прибилась к теплу, которым оказалась спина Рэна.

Над сине-зеленой поляной клубился белый туман, и в нем, будто в сигаретном дыму, висела кунгур-табуреточка с Шезом Гарретом, распростершим объятия.

Сквозь волнистые туманы и заросли пробирался к Битьке также и Санди с Друпикусом и троллем.

— Шез! Санди! Миленькие! — взвизгнула Битька и бросилась на шею одновременно гитаре, духу, лошади и молодому человеку.

— Как видите, мы — друзья, сэр. Вы можете спрятать свой кинжал в ножны, — сделал через плечо девушки радостно обнимающий ее Санди замечание Рэну.

Тот смущенно потупился, пряча кинжал, но, кроме неловкости, за ресницами спрятался огонек ревнивого беспокойства, а отсюда и легкой неприязни к незнакомцу.

— Вы живы! Боже мой! Какое счастье! — Скакала вокруг друзей Битька, и смеясь и плача, — Шизгаррет! О, беби, шизгаррет!!! А это — дядюшка Луи и Рэн О' Ди Мэй . Они классные! А это — сэр Санди Сандонато, и сэр Друпикус, Шез Гаррет, и, конечно… (тут все поняли, что не в курсе, как зовут тролля)…

— Аделаид Таврский, — весьма солидно представился тролль, преобретший с этого момента дополнительный импозантный оттенок в многоцветье своего имиджа.

— О, майн гот! О, дюрди штрасс! Это же старина сакс!

В общем, радость, суета, волненье, знакомства. Опять же разжигание костра с целью обогреться и перекусить. И разливание по походным бокалам с целью обогреться и отметить.

— Ну… За благополучный исход и знакомство! — подражая небезызвестному генералу толкнул тост Шез.

— Прошу простить меня… Может, я касаюсь чего-то секретного, но госпожа так и не представилась… — зардевшись от собственной наглости решился-таки Рэн. Ночь-то он так и не спал. Проклятая кровь ходила ходуном, а потом выпала роса, и стало холодно.

— Госпожа? — непонимающе переспросил Санди, — Какая госпожа?

Шез закатил глаза и едва сдержал указательный палец рванувшийся к виску. Битька сжалась: «Ой, я попала!», вспыхнуло в голове: «Мама, роди меня обратно!»Шез опомнился скорее:

— Сэр, Вы что, Бэта за девицу приняли? — (Рэн, ничего не понимая, побледнел и переводил взгляд с Шеза на отвернувшуюся Битьку) — Бэт, ты что, не представился господину? Вы не обессудьте, он у нас без отца, без матери, ни кола, ни двора. Какое там воспитание…

Битька резко прервала расцветающие Шезовы грузы:

— Я, сэр, просто не понял. Не понял, джентльмены! Нет у нас такого слова «миледи». Откуда мне знать, что у вас так женщин называют? И просто еще… Ну не до того было. Ну, ему же плохо было… Ну, какая разница, кто я…ну…

— Просто молодому человеку действительно было нехорошо, — строго расставил все точки над «i»Санди, — Иначе он не спутал бы моего весьма мужественного друга с девицей! А если есть еще какие-то сомнения, то можно ведь разрешить их по-мужски!

— Нет, нет, извините, — сдавленно пробормотал Рэн, опустив голову и старательно занавесившись челкой, чтобы никто не заметил, как он вдруг позеленел, и какой стыд и разочарование перекосили его лицо.

— Замяли! Замяли! Давай-ка лучше, Бэт Рич, слабай что-нибудь. А то ведь потеряешь квалификацию, ИЗ ОБРАЗА ВЫЙДЕШЬ, ЧТО НИ К ЧЕМУ, — с нажимом поулыбался в Битькину сторону Шез, исподтишка показав кулак с татуировкой «Курт и Кобейн — близнецы-братья».

— Нет уж! Лучше расскажите, как вы сумели спастись?

— Ну-у-у, это был еще один беспримерный подвиг нашего доблестного Друпикуса.

Друпикус смущенно зашаркал ножкой, и все четверо заспорили, кто будет рассказывать. Улучив момент, Битька хмуро шепнула Рэну: «Прости. Мне и в голову не пришло, что может так получиться».

Тот сдержанно кивнул, избегая смотреть на экс-миледи. «Какого черта?!»— звенела в нем обида непонятно на что.

«Какого черта?! Все эти игры с переодеваниями… Признаться, вот и все,»— подумала Битька. Но не призналась.

— …Собственно говоря, если бы дело было осенью… — в конце концов, право донести до Битьки и новых знакомых правду о спасении от ископаемых исполинов, доверили Санди, — …я думаю, я бы не проморгал опасность так позорно и нелепо. Сейчас же, когда все просто провонялось земляникой, очень трудно в сплошном земляничном, или, как сказал бы наш незабвенный Пруни, «с легким добавлением запахов мяты, душицы и ромашки», бреду различить оттенок аромата апельсинов. Да и в целом, середина лета — прапонтам не сезон…

Очевидно хорошо знающий предмет разговора Рэн подтверждающе кивнул.

— …Обычно осенью, когда запахи прелые и тонкие, в прохладном прозрачном воздухе острый шипучий запах оранжа так и останавливает тебя, так и толкает в лоб, то есть в нос, предупреждая: да, апельсины — это вещь, но ты же не хочешь никогда их не попробовать. Очевидно, Пруни прав — что-то не так в этом мире, если прапонты начали засыпать на лето, а не на зиму…

Троллик нетерпеливо заверещал, заподпрыгивал, и Шез толкнул Санди бесплотным кулаком в плечо, мол, давай о главном: о бешеной скачке на миллиардах лохматых гор, когда небо смешалось с землей, и все чихали так, что чуть не лопнули тремя гранатами…(Друппи укоризненно покосился)… тремя гранатами и одной огромной бомбищей; когда самые странные предметы, включая небольшое стадо коров, две мельницы и очумевшего льва верхом на гигантском мухоморе проносятся рядом, а порой метеоритами шлепаются прямо на вас и вы орете: «Санди! Са-а-а-анди! Са-а-а-а»… И вдруг вам захлопывает уши громовым обрывком собственного крика…

— Но как же вам удалось спастись? Мамонты остановились? — решилась Битька вмешаться в затянувшееся молчание погрузившихся в созерцание созданной их эмоциональным рассказом друзей.

— Они никогда не останавливаются, — задумчивым хором произнесли Санди, Шез, Рэн и даже Друпикус с Аделаидом. Лица их, включая морды (хотя можно ли назвать мордой благородную физиономию Друпикуса?) были светлы и обращены к видению той беспредельности, в которую бесконечно несутся мохнатые пращуры современных слонов.

— Ну, останавливаются, конечно, — уточнил наконец Санди, — Но предварительно бегут очень, очень долго. Бывает, дольше нашей жизни. И даже дольше жизни всего человечества…

Теперь уже в возвышенное оцепенение впала и Битька. С ума сойти. Вот они сидят, а мамонты (или как тут у них? Прапонты?) все бегут. И завтра они лягут спать, а прапонты все будут бежать. И Битька вырастет, вырастут Битькины дети и внуки, а прапонты будут бежать. И даже в том, ее, времени, которое само по себе через много-много сотен лет, прапонты, возможно, все еще будут бежать. А люди будут думать, что это ураган и давать ему женские имена…

Битька даже не сразу заметила, как в порыве чувств одной рукой сжала лапку тролля, а второй — сильные горячие пальцы Рэна. Осознание вывело ее из оцепенения, и она сказала, что довольно уже сидеть, благоговейно замерев подобно американцам во время исполнения национального гимна (дядюшка Луи на это хмыкнул добродушно и иронично одновременно) и пора рассказать-таки, как же все-таки они спаслись, если прапонты не остановились.

— Быстро. Спаслись мы быстро, — на этом согласились все уцелевшие. А Шез нашел должным уточнить:

— Короче: в начале было как в кино с Боярским, а потом как в тетрисе.

В результате более развернутого рассказа Санди, в продолжение которого тролль, естественно, закаменел от переизбытка чувств, Битька наконец узнала, как было дело, но впечатление от услышанного действительно очень точно определялось емкой фразой Гаррета. Она будто сама видела, как похожий на Боярского и Харатьяна своей вечной юностью и романтизмом Санди с развевающейся шевелюрой вскочил, терзаемый жутким встречным ветром и, схватив гитару, куда тут же забился Шез, словно с балкона красотки изящно сиганул прямо в кожаное седло Друпикуса. И потом несся на скорости двадцать, тридцать, сто пятого уровня сложности, лавируя между мчащимися горами… О! Да!!!

Рэн был восхищен не менее, и с благодарностью к судьбе думал, что вряд ли бы этот беспримерный подвиг вызывал у него столь простые и однозначные чувства, если бы восторгающийся без предела Бэт Рич, сидящий рядом, до этих пор оставался девушкой.

— Но, самое главное, я ведь подозревал… — с досадой на себя закончил рассказчик.

И все, наконец-то, узнали на что он надеялся, засыпая на стогу.

ГЛАВА 14

Компания мило расположилась в тени пышно цветущего дерева возле реки. С поляны ушли-таки, хотя Санди и порывался встретиться с господами Амбрюзюалем и Фроггом, если те вдруг да вернутся за какой-нибудь надобностью. Но Рэн так твердо сказал: «Если надо будет, то сам», что Санди просто кивнул. Рэн был счастлив, что Санди понял все, как надо, меньше всего он хотел сейчас произвести впечатление человека, не нуждающегося в компании. Главной мыслью его сейчас была: жаль, если придется с ними расстаться.

Вообще, ему было хорошо. Он чувствовал себя свободным. Вот: лежит, на траве, сверху небо. Об руку — река. Сам себе человек.

И рядом такие же сами по себе люди. Правда, хотелось бы с ними…

Санди жует травинку, метет ее метелкой небо, разгоняет маленькие барашки облаков.

Тролль возится с каким-то чудодейственным снадобьем. По его словам, все остальное: отсталая человеческая медицина. Против «Бить не Ра»он дипломатично ничего не имеет, но вот его «замазка»— просто капля на рану — и раны нет.

Шез и Луи треплются о чем-то не очень понятном: о музыке своего мира. Это, конечно, здорово интересно, но они влезли уже в такие дебри, что даже Рич признался, смущенно вздохнув, что мало во что «врубается»и теперь тихонько перебирает струны. К тому же, эти двое духов не мыслят беседы без курева, и их отогнали под ветерок.

Друпикус, подобно хозяину (или наоборот?), жует травинку и мечтает.

Рэну нравилась музыка, которую играл Рич. Не вся, правда, но многое. А слова… Что-то он не понимал, что-то становилось понятным после долгого обдумывания. Иногда одна фраза становилась огромной, как море. Некоторые говорили о вполне знакомых вещах, но так, как никогда бы и не подумал, однако, с удивительной точностью.

— Ты знаешь потрясающие вещи, Рич. Сколько тебе лет? — поинтересовался Рэн у подростка. Битька понимала, что как парень, она на свои пятнадцать не тянет. Но что делать — не соврала. Хватит уже вранья. У Рэна хватило такта сдержать недоверчивые междометья. А Битька из благодарности призналась:

— Думаешь, я понимаю все, что пою? Песен знаю кучу. В каждой — свой смысл, а в каждом четверостишии — еще один смысл, и в строчке, и в слове. И люди их писали очень разные: Башлачев, Янка Дягилева, Цой, БГ, Пол , Леннон, группа «Нау», «Чайф», «Кремы»… Сто раз споешь, и снова найдешь что-нибудь, чего раньше не понимал. И даже открытия эти каждый раз по-новому случаются: то кирпичом по башке, то ангельским крылом по сердцу. Но! Но еще бабушка сказала надвое, что и в этот раз ты понял все правильно.

Санди, прислушивающийся лениво к неспешной беседе Битьки и Рэна, выловил из нее нечто совпадающее с его мыслями и перевернулся на живот:

— Вот ты… «группа»говоришь?

— Ну… группа. У нас в основном рокенрольщики — они по одному не поют. Надо ведь, кроме вокала, и соло гитары еще с ударными, бас и что-нибудь этакое: перкуссию там, контрабас, саксофон… — взгляды всех троих, независимо друг от друга плавно переместились на жаркие латунные пятна солнца скользящие по изогнутому боку духового инструмента. Пятна мягко вспыхивали, затягивая взгляд. (Несправедливо, однако, упоминать исключительно о трех взглядах, не замечая не менее попадающего в унисон взора Аделаида Таврского). Так вот, взгляды четырех пар глаз…

— Короче! — резко стряхнул оцепенение Санди Сан, — Если я все понимаю неправильно, то я к Вашим услугам, и вы это знаете. Но, короче, мне кажется, что всем нам тут неохота расставаться. Но все со своими тонкими душевными организациями жеманничают, как барышни. Я предлагаю: дружить до гроба, создать группу и всех тут всколыхнуть и перепотрошить этой необыкновенной музыкой! И, вообще, это судьба, наверное…— Санди закончил потише, весь пунцовый от смущения и возбуждения.

И друзья обнялись, чуть не раздавив Аделаида.

— Ой, ну все! Очередные «Черепашки-ниндзя», — досадливо развел руками Шез, — у вас же, кроме энтузиазма, ни одного музыкального образования на всех. Даже, включая меня…

— Зато у меня есть… — невозмутимо и умиротворяюще выпустил колечко дыма дядюшка Луи.

Х х х

Своя группа! Такого у Битьки и в мечтах… Да нет, в мечтах, конечно, было. Всегда только останавливало, нет, даже не отсутствие инструмента. В конце концов, как директрису Дома, так и начальство любого Дворца Культуры можно было бы разжалобить, а точнее соблазнить перспективой создать этакий «Ласковый майчик». Детки-сиротки-олигофренчики, еще и петь умеют. Мило и слезоточиво. Не то.

Если положа руку на сердце, для Битьки важнее была все-таки не музыка, а то, что она давала — ощущение собственного «я», не ущербного, кому-то нужного. И в этой группе, где Санди, как и по жизни, был ударником, через репетицию размолачивая по самопальной установке; Аделаид корпел и мудрствовал над перкуссиями (то орешки туда, то речной песочек, то алконстиков помет (по виду напоминающий, кстати, конфетки цветной горошек, причем, Аделаид утверждал, что и по вкусу, но попробовать никто не решился); а Рэн с удивительной легкостью осваивал параллельно и гитару и саксофон — для Битьки главным было, что теперь у нее есть друзья. Друзья, которые ее уважают, а если и опекают, как младшего, то стараются делать это незаметно.

Время от времени, а особенно сидя где-нибудь в кустиках и трясясь, вспоминая рассказанную как-то в своем «высокохудожественном шоу»Валерием Сюткиным историю про девушку горнолыжницу, снявшую в аналогичной ситуации под кустиком штанишки, но не снявшую лыжи, Битьку подмывало признаться. Подойти к ребятам с идиотской ухмылочкой и заявить: «Дядюшка Луи, Санди, Аделаид, достопочтенный Друпикус и… Рэн, я — не мужчина!». Тьфу, не так как-то надо. Так они сразу все заржут, не исключая Друпикуса. «Я вас обманула. Я — не парень, а девчонка, и зовут меня Беатриче»… А, вообще, почему-то хочется назвать свое старое имя, как там его..

Но потом она вспоминала, как несколько часов назад набросилась на порвавшего струну Рэна с криком: «Осел обдолбанный! Недоносок лажанутый! Тебя что, мама рожала — на пол уронила?! (и тот ей двинул прямо в ухо). Или про то, как вчера, лежа вповалку, с чувством, толком и расстановкой рассуждали они всей компанией о том, что не стоит надевать новые кожаные штаны на голое тело в холодную погоду и как избежать натирания, и еще о мужской дружбе, которая навек и „дам не надо“. Ну и еще, конечно, из-за конкурса.

С ним, оказывается, все совсем не просто. Он как ступенька к другому, более важному, и еще к одному, и еще. А если победить в самом главном — приглашают в Светлый Замок на Красивом Холме (как знал БГ, как знал!), и от той песни, что споют они там, зависит очень многое.

Битька было струхнула: явилась в чужой мир со своим уставом, своими песнями, и еще и может все тут переменить. К тому же, менять здесь пока ничего не хочется. Вот если бы там, в своем мире…

Но Санди сказал очень серьезно, что раз Белый Рыцарь Энтра его, Бэта, сюда перенес, то, значит, все пучком. И, нахмурив сурово брови: «Никакой ошибки тут быть не может». А Рэн добавил: «Знаешь, возможно, от этого конкурса действительно много зависит. Он ведь, хоть и проводится каждый год, да финал-то лишь — раз в тысячелетье. И, мне так кажется, какой только швали не понавылезет…»

«Да, драка будет!»— рассмеялся сэр Сандонато.

«Ну да,»— хмыкнула про себя Битька: «С ним придет единорог. Он чудесней всех чудес».

А единорог не заставил себя ждать.

ГЛАВА 15

—Видели ночь!

Гуляли всю ночь до утра-а-а!

Видели ночь! Гуляли всю ночь

До утра-а!

Рэн был просто счастлив: дорога стелилась под ноги белая и чуть пылила, деревья шумели вершинами, облака в небе плыли пухлыми буддами (Про будд, это Бэт рассказал. Еще бы, как про БГ и не про будд). А ночь? Ночь они действительно гуляли, то есть хохотали у костра, пялились на звезды. Хотя, конечно, на природе, это тебе не в городе. На природе ночью особенно не погуляешь. Птички затихли в саду, и рыбки заснули в пруду. Отдыхай и ты. Впрочем, это если сравнивать с тем городом, в котором живет (жила?) Битька. А в городах Шансонтильи ночью тоже тихо. Если только дождь зашлепает по листьям, или студенты нарушат общественный покой безобразным поведением.

— Кстати, перед студентами можно было бы выступить, — предложил Рэн, — Правда, это не безопасно. К тому же в репертуар нужно побольше песен о буйных попойках.

— Безобразная Эльза!

Королева флирта!

С банкой чистого спирта ты спешишь ко мне…— предложила Битька. Санди чуть поморщился: он не любил подобного отношения к женщинам. Рэн, подумав, кивнул, соглашаясь с выбором Бэта.

— Мой друг не пьет и не курит,

Уж лучше бы пил и курил…

— Не знаю насчет этих, «Сплюнов», — засомневался Шез, — Рокенрольщики ли они? Уж больно припопсовались. Хотя текст жизненный.

Трое молодых людей неопределенно пожали плечами.

— Слушайте, что я вам скажу, паррни! — Шез резко пронесся по воздуху несколько вперед Рэна, Бэта (так мы все-таки будем пока называть Битьку, о,кей?) и Санди с мото…с конем, и встал в позу оголтелого прокурора, — Вы, парни…— Я положа руку на сердце скажу — не рокенрольщики! И хрена ими станете!

Аделаид на плече Санди побледнел и схватился за сердце.

— Объяснись! — рука самого рыцаря нервно задергалась на рукояти меча.

Дядюшка Луи с улыбкой (впрочем, он всегда с улыбкой) покачал курчавой головой и тихонько замурлыкал себе под нос блюз про паровозы.

— Простите, конечно, парни. Я ведь люблю вас всех, братушки, как свое измученное сердце. Но вы же не пьете! Не колетесь! И даже не нюхаете! Простите, конечно, родные, но помимо этого, вы даже не ругаетесь по-матери и… вы уж меня простите, прямого незамысловатого, не спите не только с герлами, но даже и друг с дружкой! Где попойки?! Где драки?! Где скандалы?! Я вас спрашиваю?!!

— Бэт, — передернул плечами Рэн, — это правда обязательно?

Битька исподлобья взглянула в серьезные глаза друга:

— Обычно. Обычно так бывает.

— Естественно так бывает, — раздраженно воскликнул Шез, воздевая к небу худые руки, — Когда я встретил вас, сэр Санди Сандонато, Вы требовали шампанского! С утра! А сколько раз с той поры Вы пили? Шампанское хотя бы? А? — голосом придирчивого и неподкупного учителя допрашивал Шез покрасневшего Санди, — Все рокенрольщики пили и кололись! Спились и прокололись! Хендрикс! Дженис! Башлачев! Кобейн, наконец! Да, блин, кто не пьет-то! Половина песен об этом! О бухле, о траве! Даже про мышку на кухне и лошадку маленькую. Что БГ говорит в своих интервью? «В наркотиках не нуждаюсь, НО РЕГУЛЯРНО УПОТРЕБЛЯЮ». Цой: «И если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день»! «И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева, а снится нам ТРАВА, ТРАВА у дома, зеленая, зеленая трава»!,,

Придавленные неоспоримой логикой духа, парни, не двигаясь дальше, в задумчивости уселись на дороге.

— Я даже, братушечки, не знаю, как с вами и разговаривать. У меня, вообще, время от времени возникает такое ощущение, что все вы тут еще …девственники!

Громкое, дружное, возмущенное «Нет!!!»было ему ответом. Даже Аделаид к нему присоединился. А Санди добавил, что «можно и, извините, по лицу». Собственно, что они так дружно возмутились, они и сами не поняли, покраснели, замолчали (не исключая Шеза). И только дядюшка Луи вынул изо рта трубку и, придерживая одной рукой шляпу, упал на спину громко хохотать.

Под аккомпанемент этого заразительного, но, увы, никого не заразившего хохота. Резко встал Рэн. Щеки его горели, но в целом он был спокоен, лишь слегка морщился:

— Все это — чушь, Шез. Мне нравятся эти песни, я чувствую в них смысл, красоту и силу. И мне все равно, что те, кто их написал… Еще неизвестно, кто диктовал им эти строки… Я не хочу пить и хочу петь. И не все песни обязательно о выпивке. Например эта:

Утро. Я проснулся в начале шестого.

Я наблюдал охоту на единорога…

Раньше Рэн никогда не решался солировать, а голос у него оказался чистый и глубокий. Не оперный, конечно, но какой-то живой, как его теплые глаза. Он стоял и пел. А все сидели и слушали:

—… Но я оставался при этом спокоен.

Я много читал о повадках этих животных…

«Красиво. Как хорошо снятый клип,»— подумала Битька, — «…И единорог очень кстати появился… Только маленький какой-то… Единорог?!!»— Битька вскочила. Действительно из-за поворота внезапно, будто выскочив, появилось небольшое животное, похожее то ли на олешка, то ли на козленка с одним витым рожком на белокуром лбу. Глаза у него были ярко-бирюзовые и жутко напуганные, очевидно, он не слышал слов песни о том, что «… никто не может смирить их пулей, никто не может поставить их в упряжь», и эти глаза смотрели прямо на девочку и кричали о помощи. Битька, даже не соображая , что делает, протянула единорожку руки и…

Все произошло мгновенно: сильный удар в живот, вцепившиеся в ее плечи пальцы, буквально сдернувшего ее с дороги Рэна и налетевшая как смерч пылевая буря.

Пылевая буря оказалась не самой по себе, создали ее копыта шестерки взмыленных, блестящих от пота лошадей. Как наша компания обошлась без жертв — непонятно. Шез пробормотал что-то вроде: «Видно, не судьба. Видно, здесь не помирать.»Однако, что касается Санди, тот не был уверен, что уже «пронесло», так как меч из ножен вынул. Битька же, заботливо поддерживаемая Рэном, еще не пришла в себя: ей даже казалось, что лошадей не шесть, а штук восемнадцать, и все они кружатся, как снежинки вокруг елки.

Лошади, правда, действительно кружили на месте, видимо всадники берегли их, не давая стоять сразу после бешеного галопа.

Всадников Битька видела тоже смутно, но что-то подсказывало ей, что от них жди неприятностей. Возможно то, как сильно Рэн сжимал ее плечи. А стоило им заговорить, как девочка утвердилась в своих подозрениях.

— Эй ! Вы! — один из конников подъехал к сползшимся кучнее в высокой, в пояс, придорожной траве друзьям так близко, что Битька видела только бок его лошади, сапог и здоровое колено, — Не видели единорога?!

«Ого»— подумала Беатриче, — «Значит, не привиделся однорогий козленок!»— и осторожно огляделась: единорожка видно не было. Битька почувствовала, как Рэн подался было в сторону Санди, но остановить его уже не успел.

— Если я правильно понял, сэр, Вас зовут «Эйвы». Неплохое имя: короткое, но звучное. Сэр Сандонато Санэйеро к Вашим услугам!

Похоже, не только всадник, но даже и лошадь под ним подпрыгнула от ярости. «Ой-ой!»— подумала Битька, Рэн очевидно за эту неделю хорошо изучил характер их друга, жаль только реакция у него хуже, чем у языка Сандонато. Второй прыжок коня, скорее всего, был бы прямо на троицу, но коллега возмущенного мужчины придержал его, указав, как еще двое, ускакавшие было вперед, издалека сигналят, что возвращаются ни с чем.

Одним, а точнее, одной из этой парочки была странного вида женщина, наряд которой совершенно не вязался ни с внешностью ее ни с манерами, составляя крайне экстравагантный контраст.

Женщине было лет тридцать семь. На грубоватом, обветренном лице уже наметились морщины, какие бывают у китобоев и героев Джека Лондона. Жилистая шея, мускулистые руки и ноги, и фигура, требующая костюма, типичного для дамы-воительницы из фэнтэзи, то есть кожаных ремешков и металлических чашек на груди. Вместо этого на даме было то ли кисейное платьице на бретельках, то ли ночная рубашечка и съехавший в пылу погони на бок веночек из задохнувшихся в пыли ромашек. Единственная гармоничная часть наряда — высокие потертые сапоги со шпорами и в заклепках, пропыленные до приобретения одного цвета с дорогой и лошадиным брюхом.

— Что, Хорн, они его не видели? — дама бесцеремонно растолкала прочих, и теперь над друзьями нависала помимо ранешнего еще и надсадно дышащая грудь ее кобылы и ее (дамы) круглое колено.

— Ну, что, малохольные, будете нормально разговаривать?!! — вместо ответа прогавкал Хорн .

Рэн и Битька помалкивали, понимая, что партию разыгрывает Санди.

— Да!!!

Так вот чего так боялся добряк Пруни. Меч Санди со свистом метнулся вверх. Или это со свистом сорвало с Санди крышу как с закипевшего чайника:

— Слазь с подставки!!! Златоуст!!! — и, подпрыгнув, Санди ловко сдернул раза в два более массивного охотника в траву. Не ожидавший такой наглости здоровяк морской звездой распластался под вибрирующим от клокочущей внутри хозяина ярости мечом. «Сейчас прольется чья-то кровь!»— с ужасом подумала Битька, — «И не без нашей!».

Пронзительная полицейская сирена парализовала дернувшихся было затоптать копытами дерзкую компанию охотников. Черная тень накрыла замершую в различных экспрессивно окрашенных позах группу с воздуха. С официальной наглостью зашарили синюшные прожекторы. И ехидный громовой голос задушевно завопил:

— Нарушаем!!! Браконьерствуем!!! Живодерствуем!!! Бесчинствуем!!! Противодействуем!!! Ноги за голову! Уши — на уровень плеч! Шире, мля, я сказа-ал!!! Оружие бросить! Всем бросить оружие!!! Так — так — так…

Мечи системы «Браво! Нинк!»— запрещены к ношению с января будущего года! Так — так — так … Оу!!! Мечи «А в томат?!»и даже «Кал ашников». Нихренаська. Арбалеты: «Рев в вольерах»? Ну, вы меня просто убиваете, — Что-то металлически зажужжало, щелкнуло, и брошенные мечи с послушным хлюпом утянулись в нависшую темноту, — Кто же у нас тут такой вооруженный? Так…парень при гитаре. Это правильно. Держи ее крепче. Парень без гитары никому не нужен. Единорог — 1 штука. Парень с саксофоном. Причем, ручаюсь: не козел. Жаль. А то бы сейчас: «А козел на саксе: ту-ту-ту-ту-дю-ту!.. Тролль кухонный без набора салфеток — 1 штука. Два несанкционированных…пардон, вижу-вижу знак Энтра, два санкционированных духа… Ой! Ой!!! О ба нача! Матка бозка! Это ж он! Это ж Он! Ленинградский, можно сказать, почтальон! Сам рыцарь Сандинюша Сандонато собственной парсуной , можно сказать, нарушает! Нехорошо! Нехорошо! Еще и малолетних привлекаем?! Давай-ка сюда права. Давай, давай. Сразу все давай. Беспечный ангел. Разберемся. Остальные тоже вытягивайте свои четки, не стесняйтесь! — (Права в мире Санди и Рэна представляли собой что-то типа янтарных ожерелий на поясах у всех владельцев оружия, транспортных средств, а также значительной физической и магической силы. Рожи, с которыми эти бусы вытягивались из-под курток и специальных мешочков, очень сродни были страдающим от непереносимой душевной боли гримасам водил из Битькиного мира, когда неумолимые щипцы гибэдэдэшника пробивают их права, словно трепещущие и кровоточащие сердца. Когда неведомой силой с ниток стянуло по янтарному шарику, не одна скупая мужская слеза затерялась в лесу щетины), — Так вот, ребятки. Не надо нарушать. Одни вот тоже так нарушали… — и переключившись с тона ворчливо-развлекательного на бодряще командирский, некто пролаял:

— А теперь для доблестного меня песню «Милиционер в рок-клубе». А потом двадцать раз для профилактики вам пропеть, а вам прослушать: «Я занимаюсь любовью, а не войной». «Чижатину»не особенно уважаю, но этот песняк в тему. И для дамочки… — Нечто будто бы строго нахмурило брови в сторону охотницы, — …что-нибудь о ее, о бабьем. Диана нашлась. Хватит уже по болотам в белом веночке шастать. Пора и по хозяйству там… Все такое…Туда-сюда… Ну, че? Битлызы-самоучки? Фузите! Мочите! Бацайте! Да здравствует, как говорится, панк-рок! — Туча резко всплыла и затерялась в облаках. Тут все вспомнили, что на самом деле может и ночью быть вполне светло. И дружно перевели дух.

— Надо было документы у него спросить… — зло проворчала «Диана», с ненавистью шаря по лицам и врагов и соратников.

— Ага, — тяжело поднимаясь с земли, усмехнулся Хорн, — Сейчас он сбросит тебе свой полицейский значок величиной с крышу на пустую головку. На фиг им документы. Они все легавые. Они рождаются легавыми.

Другой из охотников, постанывая как от зубной боли, пересчитывавший оставшиеся бусины, окрысился уже на первого: А это все ты, Хорни, как выпьешь, так словно язык куда засунешь и на других подавляюще действуешь. Не зря ведь говорят, что плохая примета. Когда молчат под выпивку. Вот и расплодили их.

— И, вообще, можно было по-хорошему разобраться с ребятами. На фига им единорог этот сдался. Мы по-хорошему, и они — как люди. Правильно, мужики? — «подъехал на кривой козе»рыжеватый охотник, вылитый Алеша Попович. Ретирующиеся незаметно к вылезшему из розового куста, где благополучно (ну, не вполне благополучно, если вспомнить о колючках) отсиделся во время налета, Друпикусу, друзья активно как бригада соцтруда, прячущая от мастера бутылку водки, заподдакивали, загалдели, закивали.

Битька поглядывала на небо: все-таки иногда моя милиция она меня…, хотя не КГБ ли это местное пасет ее с самого появления ее в этом мире. КГБ — это, конечно, «…Хочу чаю кипяченого»…

А дама цепко поглядывала на тройку . На тройку, потому что остальные в данной ситуации в расчет не принимались.

— Среди них — девка.

Хорн, стоявший спиной к сумевшей побороть страх и не спешиться «дамочке», закатил глаза и скорчил рожу:

— Дринди-ика-а-а!

Заявления явно не хотели рассматривать всерьез. И, тем не менее, Битька внутренне содрогнулась и, обернувшись на Шеза, наткнулась на внимательный и какой-то непонятный взгляд Рэна. Показалось: в его глазах вспыхнули разноцветные луговые светлячки, и спрятались за упавшей на лицо челкой.

— Вы что, не слышали, тупорылые, как этот коп сказал: «Единорог — одна штука»?! А он только в девке может быть. Во мне его нет. И если они никого тут в кустах не спрятали, то кто-то из них определенно — девка, — Леди решительно спрыгнула в траву, ужалилась крапивой и, задрав облепившую мускулистые ноги легкую ткань своей «ночнушки», пошлепала загорелой рукой по месту укуса.

— А Вы похожи на Шарон Стоун в «Быстром, мертвом», — ляпнула, стараясь лестью ослабить бдительность врага Битька.

— А ты — на девку, — зло и хрипло выплюнула Дриндика, глянув из-под немытых прядей красивыми таки, колючими глазами. Непонятно каким образом, она не приняла Шарон Стоун за ругательство, очевидно, слова «быстрый»и «мертвый»вызвали приятные ассоциации. У самой же Битьки сравнение охотницы с кинозвездой опять включило в голове «клиповое восприятие действительности», если можно так квазинаучно выразиться.

Она увидела Дриндику будто на экране телевизора: среди черной полыни и белых трепещущих цветков-мотыльков — сильную, загорелую, похожую на хипповок семидесятых, с обветренным лицом и венком ромашек. В трогательной рубашке. Перезрелую, как девственница Дали: только прикоснись — и упадет в ладонь, и от того — злую. Увидела со стороны их, трех юнцов по пояс в этой траве и белозубой юности, с челками, с распахнутыми плечами и воротниками, с нежным пушком над верхней губой и с трезвостью невинности. Увидела и отметила, что сцена до краев переполнена чувственностью.

Красные кони лоснятся боками, лоснятся голые напряженные плечи с мишурой тесемок, дурманяще тонут в зелени цветы. Сушит рот от свежести и юности дружной тройки, каждый из которых хорош по-своему.

— Раздеть их и проверить, если сами не признаются! — Дриндика решительно шагнула, протянув руки. Но не к Битьке, черт подери! А ведь она, как ни крути, единственная походила на девчонку, даже с лысой своей головой. И, если Рэн и Санди от такого напора растерялись, то девчонка, продолжая существовать где-то внутри клипа, внутри подспудно назревающего ритма, вдруг не похоже на себя усмехнулась и, демонстративно опустив руку на ширинку и станцевав бедрами, приспустила замок. Его легкий металлический щелчок заставил Дриндику вздрогнуть и остановиться как вкопанную.

Ободряюще хихикнул прямо в ухо невидимый Шез, а у напарников весело блеснули глаза. Санди, откинув голову, медленно провел по густым блестящим волосам и, не сводя с женщины подернутых поволокой очей, начал снимать с манжет изумрудные запонки. Самый, очевидно, неопытный в деле соблазнения Рэн сначала растерянно блеснул зубами (что, кстати, подействовало на леди как базука), а затем отдул с лица челку каким-то невообразимо красивым веером (от чего даже у Битьки сердце защемило) и, слегка пританцовывая, начал расшнуровывать куртку. Короче, издевательство.

А тут еще гитара сама ткнулась в Битькины руки. «Лед Цеппелин», «Лестница на небеса». Битька не думала, что им с Рэном удастся это сыграть. В общем, в конце композиции они вскочили на мото… на Друпикуса и умчались, разворотив и вывернув наизнанку души, и тела, и весь пейзаж.

Над поляной носились синие облака. По краю поляны носились красные кони. А люди лежали в бьющейся в ветре траве и смотрели в небо и в себя . В центре поляны женщина плела венок. Волшебная сила искусства.

ГЛАВА 16

Бегство длилось недолго. Во-первых, необходимости как таковой не было. Во-вторых, Битьку укачало, и она, бледная как мел, опустилась до того, что ущипнула Санди за локоть с просьбой об остановке. И повалилась в траву, едва Друпикус затормозил. Голова кружилась. В ушах звенело.

Впрочем, остальные выглядели тоже неважно. Санди скалился, бормотал что-то о военной хитрости, но руки у него дрожали. Рэн, бледный, с жалкой улыбкой копошился в седельных сумках. Если бы в этом мире курили, то эти двое сейчас отправились бы стрельнуть по папиросочке. Друпикус с выразительным хмыканьем пожевал губами и отвернулся.

— Сексуальное отравление, плюс отходняк после первого выхода на сцену, — констатировал факт Шез. Он-то курил, выпуская в воздух клубы дыма двусмысленной формы. Дух обернулся к Рэну, — Ну, что, Рэн О' Ди Мэй, девочка не взятая моя? Может, все-таки, по пиву?

— Ты пользуешься своей бестелесностью, сэр Шез, — холодно обратился все к тем же седельным сумкам Рэн, — То, что все мы испытали сильный соблазн… То, что я бы испытал, например, сильнейшее желание напиться, но не напился бы — это не порок, а достоинство, — и, обратившись к Битьке вопросительно качнул головой, мол, как ты себя чувствуешь. Битька скорчила гримасу и отвернулась. Что-то шевелилось у нее в животе, распинывая кишки. И зачатки волос потихоньку начинали вставать дыбом при мысли о гигантских глистах. А что? В этом мире все. Что угодно может быть. Ела же немытые ягоды. Ой, нет! Еще минута и закричу.

Чтобы отвлечься от страшной догадки, Битька вступила в разговор, прокомментировав слова Рэна цитатой из «Места встречи», старательно подражая хрипоте Высоцкого:

— Работа угрозыска определяется не количеством вор-ров, а умением их обезвреживать.

(С неба хихикнуло, впрочем, к заоблачным ремаркам начали привыкать).

— Чего ты добиваешься, Шез? Хочешь протащить сюда из нашего мира знамя сексуальной революции? Вместе с наркоманией и СПИДом?

— Просто все вы здесь замаринованы в собственных комплексах, а я хочу сделать вас гражданами Вселенной, — высокомерно и устало пожал плечами дух.

— Да, если хочешь знать, если уж пошла такая пьянка — все рокенрольщики — люди закомплексованные. Внутренне свободный человек не будет скакать по сцене голышом с полосатым носком на одном месте. На фиг ему это нужно. Достоинство рокенрольщиков не в наличии у них полной внутренней свободы, а в борьбе за нее, — Битька и сама поразилась выданной ею сентенции.

Что-то внутри нее тоже будто бы поразилось. Во всяком случае опять шевельнулось. Битька ойкнула. К счастью, остальные, поглощенные спором, этого не заметили.

— Вот знаешь, Шез, мне, например, за эти твои намеки так охота сейчас личность тебе подправить. Так, что, то, что я сдерживаюсь — это комплексы? Внутренняя несвобода? Может, мне с этой несвободой бороться надо?! — горячился Санди.

— Ну, во-первых, это просто невозможно, чтобы ты мне фэйс начистил, — самодовольно развел руками Гаррет.

— Ну, отчего, если он очень попросит меня, я могу передать тебе от него горячий увесистый привет, — улыбнулся, отрываясь от трубки, молчавший до сей поры дядюшка Луи.

— Постойте, господа, стоит ли все это ссоры, — опомнился Рэн, — Давайте сменим тему. С чего это мадам, то есть мадемуазель решила, что среди нас есть дамы?

Шез досадливо поморщился: все-таки всплыло, и именно там, где он и думал.

— Ну, почему, — отмахнулся не так легко переключающийся Санди, чуть не потеряв так и не застегнутую запонку, — единорог потому что куда-то делся. А они, как известно, прячутся в девственниц. Для чего, кстати, эта роза с ними и шастает. Притворяется невинной голубоглазой овечкой, чтобы в случае чего бедный наивный единорог бросился к ней как к маяку.

«Ой, мама! Я беременна!»— заколотился в лысой голове Битьки набат, — «Единорогом!»Хотя надежда на то, что в ней все же не бычий цепень-переросток успокаивала.

— И что…что потом с этой девушкой? — пролепетала она.

— Ничего, — отмахнулся Санди, — Выходит.

— То есть как выходит? Через куда?

Уяснивший себе ситуацию Шез, забеспокоился: Слушай, Санди, а не бывало ли в истории случаев, когда единорогу сгодился бы и девственник?

— Так среди нас нет девственников…

— А если бы вдруг…

Парни подозрительно переглянулись, и Битька, не выдержав, спрятала лицо в ладони.

— Ты не переживай, — хлопнул ее по плечу зардевшийся вдруг Санди, — Строго говоря, я тоже.

— Что тоже? — ехидно встрял Шез.

— Тоже, — припечатал Рэн, — Тоже девственник. Как и я тоже. И не вякай по этому поводу, а то дядя Луи посылку передаст.

— А что?.. — Санди придвинулся боком поближе к Битьке, попытался заглянуть ей в лицо, и тут же хлопнул себя по колену, — Да нет же! Не бывает так.

Битька всхлипнула.

—Не реви, — обнял ее с другого плеча Рэн, — Будь мужиком. Ну подумаешь…

— Подумаешь — залетел, — хихикнул Шез, крайне обрадованный реакцией парней, — Шварцнейгер Мценского уезда! Премию теперь получишь. Миллионщиком станешь.

Битька всхлипнула громче:

— Откуда он вылезет-то?

— Ну, как влез, должно быть, так и вылезет. Через куда он влез-то? — солидно и успокаивающе рассудил Санди.

Рука Рэна дрожала и смотрел он в сторону. Наконец, тоже обернулся:

— Бэт, — опустил глаза, — Ты точно не девчонка, а?

Битька взвилась, сама не зная от чего. В поисках спасения чисто по-девчоночьи прижалась к Санди: Ненавижу тебя, Рэн О' Ди Мэй! А у Санди почему не спрашиваешь? Тебе тоже доказательства нужны, да?

Да, Рэну О' Ди Мэю нужны были доказательства. Рэну О' Ди Мэю очень не нравилось кое-что, что происходило с ним и связано было с Бэтом.

— Тебе хорошо, Рэн! У вас нормальный мир. Мужики как мужики. Девчонки как девчонки. Здоровая пища. Физический труд. А у нас из спорта только физра и телек. Порции вроде большие, а всегда голодный. Старшие забирают у младших, младшие воруют. У большинства родаки — пьяницы и наркоманы. Большинство с рождения с таким букетом болезней, что таким здоровяком как ты никак не вырастешь… — Битька запнулась от того, что Санди прижал ее к себе настолько крепко, что можно было и задохнуться. Рэн опустил голову так низко, что не видно было лица, только пылающие уши. А внутри девочки что-то заплакало…

— Бэт… Бэт… Я не достоин прощения… — хрипло пробормотал Рэн и, протянув Битьке кинжал, распахнул на груди куртку. В горле у него что-то хлюпало и кипело.

— К чему эти позы, юноша, — скривился Шез. Рэн дернулся было в его сторону, но тут же сник. Битька потрогала теплую рукоятку. Рэн не шутил, он действительно считал ее в праве убить его сейчас за оскорбление. Она поняла это и по тому, как напряглись мускулы Санди перед тем, как он убрал с ее плеч руки, отстраняясь, и по тому, как, нервно посвистывая, отвел он в сторону взгляд. Кухонный тролль в кармане рыцаря упал в обморок.

Что-то мягко толкнулось внутри Битьки, и между ней и Рэном появилось маленькое лошадкообразное существо белого цвета с позолоченным винтообразным рожком на лбу.

— О.А.О.О. У.Ю.А, — сказало высоким золотистым голосом существо, — Бэ. Пп. Эс. Р-р-р. М.М.Ма… Е-Е-Е-Е-Е…тусовка…е-е-е-е-е…шузы…е-е-е-е-е…Pink Floid… Не реви. Будь мужиком. Шварцнейгер Мценского уезда. К чему эти позы…Юноша… — при этом существо лупило на свет и компанию бездонными голубыми глазками, точнее, глазищами с пушистыми как у германской куклы ресницами, — Если я правильно понял…Ноги за голову…Матка бозка? — существо с любопытством и мольбой о понимании оглядело присутствующих, вздохнуло и безнадежно прошептало, — Так-то вот, ребятки,.. Да здравствует панк-рок…

— Хинди-руси пхай-пхай… — растерянно улыбнулась Битька.

— Do you speak English? — поддержал Шез.

—Настоящий Единорог, чтоб я с дерева упал… — прошептал Санди и от души ущипнул себя за щеку.

А Рэн, мрачно до сей поры молчавший, протянул единорожке руку, — Рэн.

— Рэн… — сунуло было в ответ лапку с позолоченным копытцем существо, но испугалось, бросилось на грудь Битьке, и оттуда, заглянув снизу вверх в лицо, снова пискнуло: Рэн!

— Очевидно, оно думает, что «Рэн», это что-то типа «Здравствуйте»или «Приятно познакомиться!»— предположил восторженно сияющий Санди.

— Очевидно, он считает Рэна недостаточно чистым, юным и непорочным для знакомства, — констатировал Шез.

Дядюшка Луи неодобрительно покачал головой и что-то тихонько шепнул на ухо нахохлившемуся было снова О' Ди Мэю. Тот тут же встрепенулся и, с желанием поднявшись, скрылся в лесу. Прочие же всецело поглощены были новым знакомым.

— Мое имя — Бэт.

Существо лучисто пучило глазки, в которых помимо синевы и детской простоты и наивности Битька заметила и легкий отблеск лукавого: «Я кое-что знаю, но это наш с тобой секрет».

— Ну все. Взошла звезда удачи, — Изрек кухонный тролль, самостоятельно вышедший из обморочного состояния и теперь, как о перила балкона, опирающийся о край кармана Санди. Его небольшое серьезное лицо обратилось к небесам, а губы задумчиво вытягивались в трубочку ко все тем же небесам, где до появления звезд было еще далеко. Затем он, не торопясь, слез по куртке на колено к Санди и, устроившись в позе лотоса перед единорожком, погрузился в его созерцание. Изредка он хмыкал сам собою, улыбался сомкнутыми губами и счастливо морщился, когда его окатывало бирюзовым взглядом чудо-козлика.

Правда, с колена Санди ему пришлось переместиться на заботливо подкаченный рыцарем округлый валун средних размеров, так как сам Сандонато не в силах был перенести свершившееся спокойно.

«С ним придет единорог! Он чудесней всех чудес!»— вопил он, и это было, очевидно, самым экспрессивным исполнением меланхоличной гребенщиковской баллады.

Рэн смотрел в переплетение розовых ветвей и золотой листвы, прозрачной и пульсирующей, и на губах его такая же легкая и неясная как шелест зелени играла улыбка. Если ей угодно по какой-то причине и дальше валять дурака — пожалуйста. Но единорог — это Единорог. И баста.

ГЛАВА 17

Битька уперла кулаки в раскрасневшиеся с досады щеки.

Собственно, эта картинка приведена здесь с единственной целью — не начинать главу с затертого:

— Нет! Пардон! Так не пойдет! — хлопнула Битька кулаком же по медному тазику, приспособленному на роль тарелок, — Это — тазик! От цирюльника! Но он исполняет обязанности шлема! Медный подносик назначен Вам щитом!… — девочка с яростью и отчаяньем цитировала Шварца, тоскливо вглядываясь в свое изображение, расплывшееся по поцарапанному рыжему боку.

— Наконец! Доперло, — радостно забрюзжал Шез, — Я давно говорил, что это — не звук. Кроме, как ни странно, «табуретки», естественно, сакса, и… — поклон в сторону Аделаида, — …перкуссии даже для акустики все звучит на короткую, но очень популярную букву.

— Как это буква может быть короткой?! — возмутился было Санди.

— О, не надо переводить стрелки на всеобщую одиннадцатилетнюю безграмотность! Нужен звук. Понимаете, звук! Это Леонарды всякие могли на спичечных коробках рисовать гениальные шедевры. А дерьмовый звук сносен лишь тогда, когда все вокруг и так уверены, что круто. Или по обкурке. Ну что за ударные: барабаны из каких-то кокосов…

— Это не кокосы, это урцульские орехи…

— Каких-то уру…Тьфу ты, что такое!

— Ты ел, тебе понравилось… — попытался спорить спокойно Санди. Рэн и Битька, наученные горьким опытом подобрались к нему поближе.

—…Обтянутые шкуркой из-под хвоста…

— …хвоста.

Не то, чтобы Санди мог нанести урон Шезу, но зрелище бегающего по поляне и молотящего мечом по воздуху (так как любое оружие сквозь Шеза просто проскакивало) рыцаря угнетало. То есть становилось жаль его до слез.

—…Из под…

— Не «из-под», а именно ИЗ ХВОСТА. За который нужно было дернуть, чтобы эта тварь его отбросила. Бэту же жалко зверушек! А мы с Рэном до сих пор не залечили лишаи от яда этой твари!

— Ну а звук-то, все равно, как из-под…

Рэн и Битька навалились на Санди. На них шлепнулись Единорог и Аделаид. Друпикус подумал было водрузиться сверху. Но, к счастью, передумал.

И, тем не менее, Шез от греха подальше взмыл в воздух. Уж больно громко Санди скрежетал зубами и булатом. И уже оттуда продолжил проповедь:

— И без усилителей! Как без усилителей?! Звук на рок-концерте должен быть громок как рев сорока тысяч реактивных истребителей на взлете. Он должен сдирать мясо и дробить кости, оставляя только трепещущие от ударов по струнам нервы. Только жилы, в которых кровь звенит от литавр, как от взрывов полуденного солнца. Крышу сносит ветром, а мозг взрывает сверхновой звездой… И тогда теплой, щекочущей океанской волной, такой ласковой и золотистой, снизу накатывает саксофон, и душа тихо-тихо отчаливает в мир вечной любви и покоя… Love! Love! Love!

В наступившей тишине слышно было только как Аделаид царапает перышком колибри по пергаменту. Вид у него был сосредоточенный. На кончике носа висела капелька пота.

— А теперь говори, — с видом врача, закончившего заполнять медкарту умирающего, тролль обратился к духу. В верхней части желтоватого листа в завитушках и загогулинках значилось: «Перечень просто необходимого для создания и воплощения явления, именуемого „Звук“силами группы товарищей». Двоеточие.

Х Х Х

— До турнира осталось меньше недели. Как, интересно, ты предполагаешь добраться до Анджори и обратно? — Рэну очень не нравилось выступать в роли самого здравомыслящего в компании, но обычно практичный Аделаид закусил удила, а дядюшка Луи и Шез просто не знали, насколько нереален предложенный Санди план.

— Ну, я не знаю! — Санэйро яростно сверкнул изумрудными очами и красиво откинулся на мягкую кочку, как на спинку кресла.

Естественно, он тут же взвыл, напоровшись на шипы местного подобия клюквы (которая к своей в три раза увеличенной кислоте имела еще и трехсантиметровые колючки).

— Почему нельзя выступить с акустикой?! Песни Рича и так настолько новы и необычны, что не смогут остаться незамеченными, — Рэн поморщился, сочувствуя мужественно сопевшему Санди, из спины которого Аделаид извлекал шипы, — Лучше уж потратить время на репетиции. А так мы все измотаемся дорогой, переломаем инструмент и слажаем на сцене!

— Да туда: день туда, день — обратно, что ты как беременная девица!

— Раз, два, три… — Рэн вцепился в гриф гитары побелевшими пальцами, цедя сквозь зубы, — …Четыре… Да, если бы я… не знал, что всему виной колючка, я бы тебя… пять …шесть…

— Гриф не раздави, парень, — умиротворяюще прошептал за спиной Рэна дядюшка Луи, и Аделаид, принявший в свои маленькие, но сильные руки «табуретку», страстно ее расцеловал.

— Какой смысл в акустическом выступлении? Мы не должны заинтересовать, мы должны победить безусловно. Новое никогда не примут с распростертыми объятьями, если оно не будет ошеломляющим, — пожал плечами Шез, — Если бы возможна была забойная рекламная компания — тогда другое дело. Подготовить народ, просветить… Если это возможно, конечно… Честно говоря, кореша, я бы лучше попытался через год.

Все притихли.

— Через год никакого турнира не будет, — приподнял голову лежащий на животе Санди. На его спине Бэт останавливал сочащуюся кровь листком подорожника.

— Ну, еще через год.

— И через год не будет, — пожал плечами Рэн, ревниво косящийся на худенькие пальчики Беаты, нежно касающиеся смуглой спины друга, — Финальный турнир бывает один раз в одну тысячу лет. Как ни пошло это звучит.

— Пошло? — удивился Аделаид, — Мистично! Волшебно! Странно! Страшно! Но не пошло.

— Да ну, вот еще, — зябко передернул плечами Шез, — Действительно пошло. Тысяча лет! Судьбы мира! Армагеддон! Клянусь мятыми трусами Брюса Уиллиса, изрядная пошлятина! Увольте меня от участия в третьесортном фильме катастрофе. Мало мне было затертого фэнтэзи, так еще и это! О, нет! Однако, давайте дергать за этими буцефалами. Если мы тут главные герои, то за три минуты до конца все закончится благополучно. Я понял это еще тогда, когда из-под земли полезли гномики. Расслабимся же и начнем совершать ошибки, которые приведут нас к победе! — так наполовину патетично, наполовину с издевкой закончил дух гитары свое несколько противоречивое выступление.

— День — туда, день — обратно, — тупо подытожил Санди, из всей тирады Шеза понявший лишь то, что его поддержали.

Рэн залился краской и попытался с достоинством пожать плечами. Единорожек тыкнулся белой бородатой мордочкой ему под ладонь, подсунулся, подластился. Рэн взял его на руки и зарылся лицом в шелковистую, пахнущую мятой шерстку. По правде сказать, он был рад, что спор разрешился в пользу путешествия, просто кто-то ведь должен был рассуждать трезво. А, может, и нет.

Во всяком случае, когда с трудом выведенный из транса, в который его повергло сообщение о предстоящем, Друпикус несся, рассекая волны луговой травы, куда-то на запад, и ветер забивался в горло и бился в волосах, Рэн чувствовал себя по-настоящему счастливым. Правда, хотелось самому править лошадью. И быть обнимаемым за талию.

ГЛАВА 18

— Вообще-то, лилии-буцефалы — невозможная дрянь. От них запросто можно не только оглохнуть, но и ослепнуть. Потому, что от грохота собственного дыхания рядом с буцефалом глаза могут лопнуть и вытечь. Конечно, это если не уметь с этими цветочками обращаться.

Бедняги анджорийцы из-за этих лилий попали в лапы к изрядному мошеннику и проходимцу . Правитель и Вершитель, Дитя Грома и тэ пэ и тэ дэ. А на деле — палец измарать не обо что.

Знаете, обычный сценарий. Красивейшая девушка страны в карете из чистого золота, обвешанная драгоценностями, приносится в жертву. Все плачут и молчат. А дюжина нечистых на руку людишек делает на всем этом деньги, почести и власть, — Санди досадливо сплюнул, и на его физиономии отразилась смертельная скука, — Все дело в валерьянке. Безмозглые лилии обожают ее как коты. Стоит пролить рядом с ними капельку, и они замолкают. Правда, сказать так — не совсем верно. Лилии, как и все цветы, разговаривать не умеют. Зато они как эхо отражают звуки. Правда, увеличивая в десятки, а может в сотни раз, громкость.

Дядя попросту подбрасывал буцефалики в дома к неугодным, и те, в лучшем случае, глохли, в худшем — сходили с ума или выбрасывались в окно. А ведь в прошлом — обычный такой аптекарь. Вечно ныл, изводил семью стонами о несуществующих болячках и завистью ко всему и всем. Естественно, валерьянка всегда с собой. Собирая всякие травки, забрел в буцефалью пещеру и, слегка оглушенный., брякнулся в обморок, соответственно, разлив валерианку из пузырька. Очнулся в благословенной тишине. Ну а дальше, как я уже говорил: по сценарию.

— А что с девушками?

— Это чувствительность или нездоровый интерес, мой юный друг? — щелкнул Битьку по носу Санди, — Девушек он, естественно, продавал в дома терпимости.

— А что, у вас такие тоже есть?

— В Сэйлио есть. У нас нет. Попробовали бы они в Шансонтильи или в Анджори устроить такое безобразие!

— Я думаю, мало бы им не показалось, — важно усмехнулся кухонный тролль, гордо взглянув снизу вверх на своего покровителя, в кармане которого сидел.

— А та девушка, которую ты спас? — Битька пристроила постепенно обраставшую ежиком головку на коленях героя.

Рэн подумал, что он не завидует Санди, и очень его любит, но подобные фокусы слишком болезненны для его горячего сердца. И он, как ни стыдно признаться, все-таки немного рад, что Санди не знает пока того, в чем Рэн почти уверен. Хотя очень стыдно признаться. И если бы не столь стойкое и очевидное желание самой девушки скрыть свою тайну, Рэн перешагнул бы через страх оказаться ничтожеством по сравнению с графом Сандонато и честно поделился бы секретом с Санди. Впрочем, что это меняет? Только то, что граф смотрит пока на Бэт как на мальчишку и никаких чувств, кроме дружеских, питать к ней не может, соответственно, и не пытается завоевать ее сердце. Но и без его усилий Бэт смотрит на седовласого юношу с обожанием. «Обожрусь мышиным горошком и сдохну от мышьяка», — с юмором висельника решил Рэн, общипывая стручки акации и ссыпая в рот засохшие как камешки бобики. Компания расположились на привал. На утро был назначен переход через Аль-Таридо, отделяющий Шансонтилью от Анджори.

— Вообще-то, я спас всех девушек. Хотя от некоторых из них стоило уже спасаться самому. Знаете ли, жизнь в таких заведениях не всегда делала бедняжек забитыми, робкими , и не все они в слезах мечтали об избавлении. А Карита… Ну что Карита? Она теперь королева Анджори. Нет, не тиранша, конечно. Видите ли, сейчас там любой ребенок таскает в кармане пузырек с валерьянкой. Года два назад вышла замуж. Родила. Кстати, сразу пятерых девочек. Видано ли дело?! Замучились давать им имена. Я было посоветовал: «Раз», «Два», «Три», «Четыре», «Пять».

— Как котят?

— Ну, вроде того. Так она чуть не порвала меня как котенка же.

— Нет, Санди! Тут что-то не стыкуется, — Бэт сердито поворочала головой, — Это ты должен был на ней жениться. А не какой-то там, не знаю кто.

— А это кто бы, интересно, меня заставил?! — весело расхохотался Санди и повалил в траву оторопелую Битьку и призадумавшегося Рэна. Легкая дружеская потасовка, как уже стало заведено, окончилась ничьей. Санди и Рэн неоднократно балуясь армреслингом, выяснили практическую идентичность мускульной силы. Конечно, мастерство рыцаря Сандонато в бою Рэну и не снилось, так же дело обстояло и со стрельбой и с фехтованием, но уж силушкой паренька с ультрамариновыми глазами Бог не обидел. И оба они в подобных потасовках щадили слабого Бэта.

Санди неоднократно пытался браться за физическое воспитание младшего из «братьев», каковыми молодые люди уже почти считали друг друга. Но отступался, по непонятным ему причинам не находя поддержки у Рэна. Впрочем, уроки владения мечом и шпагой брали у Санди оба, более того, даже тролль регулярно тренировался. Хотя, конечно, на упражнения с оружием времени тратилось меньше, чем на гитару, ударники или вокал.

…Аль-Таридо оказалось не ущельем и не рекой. Хотя, и ущельем и рекой одновременно. Перед стоящими на краю скалистого плоскогорья друзьями, а еще точнее, мимо них, сметая все на своем пути, стремительно мчался ветер. Будто смерч, только текущий горизонтально. Подобно горной реке в глубоком расколе неслись, увлекая камни, обломки деревьев и песок, бурлящие потоки воздуха. Не так мало времени понадобилось Битьке, чтобы понять, что эта река ветра постоянно движется в иссеченных гранитных берегах. Как обычная река. Не выходя без особой причины из русла, то мелея, то поднимаясь, становясь то тише, то неуправляемей.

— Июль. Сейчас даже летучие корабли не рискуют плыть по Аль-Таридо. Кажется: рукой подать до Анджори, а как тот локоть, который не укусишь, — раздраженно поморщился Санди. Преграды обычно вызывали у него легкую досаду, впрочем, тут же переходящую в смех и деловитое возбуждение.

— Ой! — Битька испуганно вцепилась в руку Рэна, — Бедная птица! Она попала в поток! Погибнет!

— Ну, что ты, — улыбнулся Рэн, — эти птицы живут Аль-таридом. Как оляпки ныряют в воду, так альтаридские чайки ищут свой корм в ветре. Смотри, какие они ловкие и сильные, — Рэн подвел Битьку к краю пропасти, и они, улегшись на животы, так, что уровень «реки»оказался выше них, попытались заглянуть вглубь.

— Эй! Осторожнее. Скальп снесет, — обернулся решавший с Аделаидом, духами и достопочтенным Друпикусом проблемы переправы Санди.

— Да, Бэт, голову внутрь не засовывай, можно задохнуться или сломать шею, — заботливо посоветовал Рэн, увлеченный при этом раскрывшейся перед глазами картиной.

Если же действительно не засовывать голову вглубь стены ветра, то тот лишь не очень сильно лохматит волосы. Правда, может и глаза песком запорошить. Но игра стоит свеч.

Непонятно чем, будто стеклом аквариума, река удерживалась в невидимом русле, поднимая свой уровень выше окружающих скал. Птицы, большие и маленькие, но все с четкими и легкими телами и словно нарисованными одним росчерком кисти с тушью крыльями, ныряли и кувыркались в прозрачных, серых, белоснежных и золотисто-песочных струях. Они ловили металлически сверкающих стрекоз, носившихся реактивными самолетиками и оставлявших за собой такой же пенный след; светящихся мошек, стайки которых река проносила в волнах своих как сияющие кисейные платочки; какие-то споры, колючие комочки перекати-поля и даже цветы.

Рэн, спохватившись, в последний момент отдернул руку, которая сама потянулась было за нежно-лиловой фиалкой. Вот бы идиотом он показался, если бы подарил ее сейчас Бэт. Впрочем, гораздо скорей ему просто оторвало бы кисть.

Движение Рэна не ускользнуло от Битькиного взгляда. Признаться, сама она чуть не потянулась за цветком. Внутри мягко разлилось щекочущее тепло. Проносящиеся мимо песочные смерчи и дождевые облака окутывали лицо ее спутника мимолетными тенями и пятнами света, непостоянство освещения каждый миг преображало карьеры русла, делая их то бирюзовыми, то золотыми. Шум воздушной реки был не громок, но завораживал своей неустанностью. Он похож был на шум морского прибоя, но тот звучит мирно, как метроном, а эти звуки были так бесконечны, рвали душу куда-то в путь, к несбыточному.

— Уровень поднимается, — за спинами Битьки и Рэна стоял Санди, скрестив на груди руки, — Я нашел пару указателей. Где-то вверх по течению реки здесь был мост.

— А если сделать плот или что-нибудь типа досок для серфинга? — предложила Битька. Выслушав объяснение по поводу досок, путешественники решили все-таки для начала поискать мост, так как у всех возникли некоторые сомнения по поводу серфингистских способностей Друпикуса. Оставить же его на этом берегу — означало затянуть поход дня на три-четыре. Даже если бы национального героя Анджори снабдили каретой или простыми лошадьми.

Наглядным доказательством ни с чем не сравнимой пользы от Друпикуса стала быстрота, с которой, несмотря на условия пересеченной местности, был найден мост. Правда, зрелище он из себя представлял малоутешительное.

— Признавайтесь, уважаемые джентльмены, у кого из вас есть свежие враги?

Висячий мост, сплетенный из чего-то похожего на одну лиану, не провисал вниз, как ему было положено, а, наоборот, прогибался вверх, упруго поднятый потоком на высоту полутора человеческих роста. Волны ветра перехлестывали через него, несколько птиц сидели на его краю, как на бортике ныряльни, и выглядывали в глубине потока добычу.

— Не думаю, что Нина Капитоновна или Рая Вторая пробрались за мной в этот мир и подняли здесь уровень реки, — пожала плечами Битька, — Да и этот хряк новорусский вряд ли.

— Дело не в уровне ветра, изменить его вряд ли под силу человеку, и не только человеку. Хотя я слыхал и о таких фокусах, — скорчил кислую рожу Санди, — Дело в мосте. Мост — мертвый, — и тут же пояснил, — Мост этот такое же живое дерево, как и трактир Пруни. Поэтому он и умудряется пережить любые наводнения и катаклизмы. Убить его тоже трудно. Живуч. Да и у кого рука поднимется? Это ж надо вообще быть законченной мразью, чтобы дерево убить!

Битька прижала руку к груди, где испуганно затих вечно тихонечко пульсирующий, будто играющий сам с собой, росток.

— Конкуренты? — сморозил глупость Шез. А, может, и не глупость. Если тут судьба Вселенной?..

— А это не могут быть твои «друзья», Рэн?

Рэн в ответ даже засмеялся:

— Да они уверены, что меня саксофон слопал. Да и что они за враги? Название одно. Это если бы я им пьяный да связанный попался — тогда другое дело.

— Мост надорван где-то посредине. Я правильно полагаю, что если бы это было живое дерево, оно смогло бы самовосстановиться? — внес дядюшка Луи нотку рационального.

— Я знаю, надо сесть на Друпикуса, разогнаться и ввау! Перелететь. За нами все это, конечно, порвется, но мы, сто процентов — на том берегу. Во всех видаках так.

— Не слушайте это искалеченное дитя прогресса, — махнул на Битьку рукой Шез, — Не стоит так делать хотя бы потому, что нам еще назад возвращаться. Лучше бы вспомнил песню какую к случаю, чтоб срослось.

— Да я уже пытаюсь. А на ум только всякая дрянь: «Я знаю, что мое дерево не проживет и года»…

— Не надо Цоя дрянью ругать! — это уже Санди.

— Но к этому случаю — дрянь, — пожала Битька плечами.

Задумавшийся Рэн попросил вспомнить что-нибудь об очень длинной веревке.

— Если друг оказался вдруг, — выпалила Битька и пояснила удивленному Шезу, — Ну, это в «Ну, погоди!»волк у Высоцкого свистит и по веревке на многоэтажку поднимается.

— Ты бы еще «Узелок завяжется, узелок развяжется»спела! — возмутился дух.

Рэн задумчиво посмотрел на друзей и начал разматывать веревку, традиционно для шансонтильских мужчин обмотанную вокруг пояса. Его примеру последовали Санди и … тролль. Кстати, именно у него самым парадоксальным образом веревка оказалась наиболее длинной. Юноши почтительно склонили головы перед запасливостью Аделаида. А поднимая головы, обменялись весьма красноречивыми взглядами. В результате, Рэн счастливо вспыхнул и торопливо начал обвязываться, а Санди с понимающей, хотя несколько встревоженной, улыбкой, покачал головой: он предпочитал сам совершать подвиги , нежели нервничать на берегу — и наклонился затягивать узлы.

Перед Рэном шатались уходящие наверх ступени из спутанных и потертых лиан, сухих и хрупких на вид. В ногах и животе задрожало, а в горле отчаянно и весело зазвенело. Ощущения, что он совершает геройство, к счастью, не было. Зато страх опозориться был, впрочем, не долго.

Рэн обернулся, ребята все обвязались, и даже подстраховались, присоединив к связке Друпикуса. Он увидел, как побледнела и азартно закусила губу Бэт, и ему стало весело.

«Наступает ночь, и выступают звезды на небе,

А я опять думаю о тебе, моя беби»…— мысленно пропел он не без иронии. Лиана пугала, осыпаясь в руках трухой, однако он решительно подтянулся, и тут же лестница ухнула вниз.

Рэн даже не успел услышать крик друзей, уши тут же забило ветром, а боль от натянувшейся веревки перервала его напополам. Перед лицом заметались, изрезав его крыльями, испуганные птицы. Но мост не лопнул, а лишь провис в поток. «Хорошо, что пальцы не оторвались», — пришло Рэну в мигом опустевшую голову. И, не разжимая болезненно спаянных с лианой рук, оруженосец попытался закинуть на нее ноги. В этот момент снизу его подбросило накатившей волной ветра.

«…Почему любовь ко мне так жестока,

Почему любовь родилась ко мне с одного бока!»— воскликнул Рэн и подумал, что «Ляпису»бы понравилось исполнение их песни в таких условиях. Но это все лишь в первый миг. А потом был ни с чем не сравнимый кайф полета, ни с чем не сравнимая борьба с рвотными массами, рвущимися наружу по приказу вестибулярного аппарата, ни с чем не сравнимая боль срываемой с суставов кожи и лопающихся от напряжения мышц. А также нечто, что Шез мог бы сравнить с попытками по пьяни вдернуть нитку в ушко иголки.

«…Стал ходить на сейшены, с нефорьем колбаситься,

Все равно не любишь ты, только дразнишься…»— скрипел зубами Рэн, прижимаясь к шершавой плетеной половице моста, как у Высоцкого солдаты к земле. Он не оглядывался, и не видел, как мотает вдоль обрыва ребят, и зарывается в землю копытами Друпикус. И как маленький единорожек пристально вглядывается вверх большими девчачьими глазами. Он думал только о еще одном метре вперед.

Козе понятно, веревка дернулась и кончилась. Мост, будто выжидая, чуть успокоился. Рэн почти с удовольствием почувствовал, как ужас поднимается по ногам, заставляя тело каменеть, замораживает сердце. «Ну, хватит,»— подумал Рэн, останавливая страх и, зафиксировавшись ногами и плечом, отрезал веревку. Попытка привязать ее к мосту обломилась. Веревка вырвалась из рук реальностью из мозга шизофреника. И, одарив оруженосца отрезвляющей пощечиной, исчезла в потоках.

Когда оруженосец вернется, Санди врежет ему так, что тот едва не улетит обратно в реку. А Битька будет старательно отворачиваться, пряча зареванное лицо. Только дядя Луи скажет: «Ну а кто бы из вас повернул назад и не дошел до поврежденного места и не починил бы его?»

А Рэн тихонько отползет в заветренную сторонку и, наконец, переведя дыхание, будет улыбаться тому, как извивался под его распластанным телом мост, как вокруг — и снизу и сверху — и с криком, и бесшумно носились птицы, как пыль обметывала губы и забивала глаза.

— Ну че? — подергивая плечами, остановился рядом Шез, — кайфуешь, новоиспеченный наркоман?

— Это плохо? — поднял ошарашенное и счастливое лицо Рэн.

— Думай, — скривил рот Гаррет.

Рэн пожал плечами, немного побаиваясь, обернулся и тут же опустил голову.

— Ладно. Надо переправляться. Потом будешь думать, — примиряюще хлопнул его по плечу Санди, — Просто про маму забывать не надо, когда на рожон лезешь, да и нас тоже. Вон Бэт…

— Идите вы все… — топнул ногой Бэт. — Ты Рэн — чувак! Меня с тебя прет, колбасит и тащит! Одно дело, что мы тут переживали, а другое, что он все-таки сделал это! — и Бэт рывком обнял оруженосца. Смущению того помешал переход единичного объятия в кучу малу. Рэн шепнул Бэт: «Знаешь, это надо почувствовать!»

— Сейчас почувствуем! — перехватил обращение Санди.

— По закону жанра нас снесет. Но, скорее всего, на обратном пути, — пробрюзжал Шез.

ГЛАВА 19

— Можно подумать, мы на дне пруда… — Битька задрала голову. Над ними по чрезвычайно яркому розовому небу плыли черные против света плоские листья кувшинок. Сами цветы ныряли и взмывали вверх, плавно кружились и выписывали стремительные арабески вокруг своих живых аэродромов, чуть слышно шлепая по их упругим спинам длинными мокрыми стеблями.

— Скоро дождь. Изумительное, надо сказать, зрелище. Яркие в закатных лучах цветы, танцующие в натянутых бриллиантовых струях…

— Какой удивительный мир…

«…Хочешь, я договорюсь с капитаном летучего корабля. Мы спрыгнем с их борта и побежим — поплывем — полетим по пружинистым летящим листьям. Будем гоняться за смеющимися в дожде цветами. Радуги запутаются у нас в ногах, щекотные и длинные»…

— О чем это наш соло гитарист задумался? О беспримерном утреннем подвиге?

— Хватит же, Шез!

«… Янтарь и малиновый сироп — небо.

Черная шумящая трава — земля.

Пропасть ослепительного света — твои глаза… Тьфу ты, пропасть!»..

—…Что над нами — километры воды,

Что над нами — бьют хвостами киты,

И кислорода не хватит на двоих.

Я лежу в темноте и слушаю наше дыханье…

— Накаркаешь, Шез!

— Китов уже накаркал…

Навстречу путникам по колышущейся, широколистной черной траве (действительно, похожей на водоросли) двигалась повозка, напоминающая нечто среднее между чудо-юдо-рыбой-китом и китайским драконом. Повозка катилась легко, на высоких тонких колесах, нежно звеня миллионами маленьких колокольчиков и шелестя тучей бумажных вымпелов и фонариков. Никаких там вам лошадок или осликов, на худой конец, видно не было, да и шума мотора не слышно. На изящной площадке над глазами золотой рыбы три тонких мальчика в пестрых курточках и коротких брючках цепко держали натянутые до небес нити.

— БГ твою мать! — прокомментировал явление Шез, — Иван Бодхихарма движется с юга на крыльях весны…

А Санди заметно нахохлился, однако взял быстро себя в руки и бодренько объявил:

— А вот и принцесса Карита…

Тем временем в звоне начала угадываться занятная мелодия.

— О, нет… — покраснев, простонал Санди.

— …О, доблестный, о, доблестный! О, доблестный герой! — звенели колокольчики.

Друпикус ехидно закатил глаза.

Мальчики энергично завертели в руках чем-то вроде золоченных спиц с самоцветными набалдашниками, скручивая соединяющие их с небом нити. Повозка приблизилась вплотную. Мальчики резко взмахнули блестящими палочками, те закрутились сияющими веретенцами, и из туч кувшинковых листьев вылетели золоченые стрелки-крючки. Так вот каким образом двигалась удивительная карета.

Впрочем, поскольку золотая рыба тут уже остановилась, то видно стало и ее сердцевину. Так в позолоченном орехе может таиться кусочек тончайшего цветного шифона.

— Гуд бай, Америка, оупс. Все это вместе напоминает мне «Наутилус-помпилиус».

Даже Битька приоткрыла рот, зачарованная гибким оливковым чудом в пышных прозрачных шелках насыщенного ультрамаринового цвета и узорчатых золото-алых.

Мальчики где-то наверху церемонно закрыли руками лицо и склонились в низком поклоне.

А она… Соскользнула с вишнево-золотистых подушек, и вот уже рядом. Смеется, протягивает тонкие, шелестящие браслетами руки.

— Малыш, ты меня волнуешь… — повел плечами по-прежнему смущенный Санди.

— Санди, что это за девочка? И ты уверен, что к ней можно припираться с такими рожами? — бесцеремонно вмешалась, пытаясь помочь другу Битька.

— Это твоя дама сердца? — конкретизировал Рэн.

Прекрасно слышащая рассуждения друзей по ее поводу Карита все так же загадочно улыбалась.

— Она по-русски-то ферштейнит?

— По-русски? — удивилась прекрасная правительница. И трое друзей покраснели. Негр белозубо ухмыльнулся, а Шез цинично оскалился а ля Бегунков из «Чайфа»: «Yes, baby, по-русски».

— А как эта штука движется, когда кувшинкам по небу не сезон плавать?

— На воздушных змеях из рисовой бумаги.

— Красиво, — кивнула Битька, после чего скисла и будто невзначай утянулась подальше от оживленно зашумевшей компании.

— Ты расстраиваешься, Бэт…

Ветер прохладно перебирал волосы Битьки, как сухие стебли травы вокруг. Рэн, ласково положив руку ей на плечо, присел рядом.

— Меня убивает эта красота… — пожаловалась девочка, — Мне бы хотелось иметь хотя бы маленькую хрустальную пуговку из тех сотен, что на ее блузке или один золотистый колокольчик.

«Сказать ей, что она и так прекрасна, и что я подарю ей сотни таких пуговок? Нельзя, так еще сильней обижу».

— У тебя замечательный голос. Твое пение лучше ста миллионов этих колокольчиков. И, вообще, пора забыть, что когда-то кто-то…

Битька подняла на Рэна полные слез глаза и подумала: «…пора забыть одиночество и жестокость, равнодушие и сиротство, зависть и ущербность».

— А пуговки я тебе куплю. У человека должны быть сотни разноцветных пуговок.

И Битька облегченно рассмеялась той серьезности, с которой ее друг произнес это обещание.

— Мне иногда так обидно-обидно. Что даже слезы клокочут в горле и спина болит. Я прячусь тогда в уголок и засыпаю. К сожалению, не всегда есть такая возможность: спрятаться и заснуть… Неужели это должно было случиться, то что я здесь…— и тут, рассказывая о своих злоключениях Битька поняла, что они позади, что она действительно в совершенно Другом Мире. И дело не в реке из ветра, и не в кувшинках над головой, а в ясном и теплом взгляде и нежной и сильной руке, сжимающей ее плечо. Будто открылась дверь, и в нее вошла одна Битька, а вышла другая: спокойная, веселая, уверенная в себе и легкая.

Чудесная повозка катилась по шумящей степи. То справа, то слева ряды лилий вдруг расступались в небе, и на землю обрушивался прохладный, мутноватый водопад, остро пахнущий прудом. Так: не было скал, но были водопады, заставлявшие воздух вокруг себя искриться брызгами. Газовыми шарфами стелились по земле туманы, и попадавшиеся изредка деревья были изящны и причудливы. Плоды на них по виду и вкусу напоминали мандарины, только нежно-зеленого цвета. Большие розовые птицы, скользя мимо, обмахивали повозку крыльями, как опахалами.

Санди был хмур, а Карита беспечна.

— Как персиковый цвет ланиты неба,

Полет фламинго тоже беспечален.

Мой друг с тоской поет о недоступном,

А я мочусь на стену старого сарая… — озабоченно пробормотал Шез, однако, Битька заметила, как ехидно блеснули стеклышки его очков. Помогло: Санди покачал головой, но раздвинул губы в ухмылке, а Рэн расхохотался.

— …Гляжу на стены древнего Пхеньяна,

Гляжу на хризантемы и ромашки.

Братушки, надо ноги делать рьяно,

А то размокли все, как промокашки.

— Помнят с горечью древляне,

Хоть прошло немало лет,

О романтике Демьяне,

Чей лежит в лесу скелет, — завела Битька балладу из «Короля и шута»о неком несчастном, влюбленном в повелительницу мух и съеденном этими неразборчивыми в еде и любви насекомыми, хотя и крылатыми. — В час, когда он видел фею

Начинал ей повторять:

«Жизнь свою не пожалею,

Чтоб любовь твою познать»…

Карита оборачивалась к ним и улыбалась нежно-розовыми губами. Глаза ее с бело-бирюзовыми белками смотрели открыто и ласково.

— И как ты мог отказаться от такой красоты, Санди? — улучив момент, шепнула на ухо рыцарю Битька.

— Ну… — Санди растерянно взлохматил шевелюру, — Пожалуй, я просто не нашел места, куда мог сесть так, чтобы ничего не измять и не разбить, — и он указал подбородком туда, где в качестве иллюстрации возникал в слоистой дымке дворец правительницы …

— Сальвадор Дали твою мать! — в очередной раз восхитился Шез.

Высоко над землей на тоненьких золотых подпорках парил настоящий воздушный замок, напоминающий индонезийский храм из легкой золоченой фольги. Тысячи воздушных змеев, похожие на разноцветных драконов, шелестели над ним. По обе стороны низвергались водопады. А с семи сторон к подножью его вели аллеи, обе стороны каждой из которых составляли ряды огромных белоснежных львов с выпученными глазами и розовыми языками.

«Как живые, ей-богу!»— подумалось Битьке, — «Глаза будто смотрят!». В этот момент рассматриваемый ею лев моргнул.

ГЛАВА 20

— …Удержать ее было совершенно невозможно. Национальная безопасность для этого поколения — пустой звук. Конечно, не мне вспоминать с нежностью «старые, добрые времена», но нельзя же совершенно забывать об осторожности.

—…Вот-вот, — вмешалась в разговор Битька, — Тут недавно Акунин по телеку выступал. Говорит: современные молодые японцы очень и очень отличаются от прежних поколений. Беспечное и легкомысленное поколение. Учатся на филологическом факультете, а ни писателей своих, ни поэтов ни разу не читали. Им говорят: «Назовите какого-нибудь знаменитого русского», а они: «Россини». Ну а что от них ждать, если они своих не знают. Благополучие и безопасность развращают и расхолаживают.

— Ну-ну, а сама-то назови хоть одного знаменитого японца, — справедливо съехидничал Шез.

— Йоко Оно!

— Ага, еще скажи: Йяк Йола!

— Квартет «Ройал найтс»!

— Это еще кто такие?

— Ограниченный ты, человек, Шез Гаррет! Кроме своего рок-энд-ролла ничего больше не знаешь. Они в годах семидесятых пели по-русски: «Я иду искать тебя…». Очень красивая песня, кстати.

— А безопасная жизнь, она по сути и должна наносить удар по интеллекту, — вступил в разговор Санди, — Когда каждую минуту нужно думать о том, как бы не погореть, мозги нагреваются до высочайших температур и закаляются.

— Как закалялась сталь! — захихикала Битька. — Как закалялась кость! Тогда самыми умными должны быть папуасы Новой Гвинеи, у них постоянная опасность, что их сожрут, или офицеры КГБ, у них такая же опасность.

— …Если речь идет о знаменитых японцах, то устроят вас имена Басе, Акутагава, Мисима? Извините, — раздался откуда-то сверху чуть скрипучий голосок.

— Это кто там? Лейта? Похоже молодое поколение утерло нам нос и на корню разрушило стройную теорию, — хмыкнул Санди, — Лейта, выходи, не прячься!

— Не выйдет, — покачала головой Карита, — Да она вас уже и не слышит. У нее избирательный слух. Она слышит только теории и гипотезы. Итак: она отправилась в Шановасс. В Университет Терра-Сиенской магистры. Что само по себе — прямой вызов тамошнему общественному мнению: девица в магистре! Да еще и переодетая! Ты бы, Санди, только видел эти приклеенные усики и жидкую бороденку!

— Увы, Лейту я представляю только пускающим пузыри розовым пухлым созданием.

Карита притворно надула губки:

— Ты намекаешь на мой возраст?

— Я имею в виду мыльные пузыри. Ты же помнишь, что твоя сестра в свое время стала чемпионкой в области запускания пузырей.

— Еще бы! Она сумела выдуть чудовище величиной с нее саму в соревновании на размер; две тысячи пузырьков в конкурсе на количество, и только на высоту и дальность полета у нее нашлись соперники. А что касается долговечности: ее пузырь-долгожитель до сих пор хранится в городском музее.

В зале, где происходил разговор, вместо колонн хрустально шелестя струились с потолка золотистые ленты воды. Стены казались сплетенными из настолько тонкого кружева цвета слоновой кости, что странно было осознавать их мраморную природу. Крупные бабочки самых изысканных молочно-кофейных с салатовым, нежно-алых с серебряным и оливковым оттенков трепетали вокруг заключенных в прозрачные и тонкие как мыльные пузыри шары изысканных и томных орхидей. Иной раз в струях «колонн»мелькали рыбки.

— Хуже всего, что и этой авантюры Лейте оказалось недостаточно. Для своего первогоднего научного труда она взяла тему «Размножение Великих Хомоудов».

Битька прыснула было: вот тоже, девчонка — «то, что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить». Конечно, в этом мире к таким вещам более строго относятся. И, все-таки, реакция Санди и Рэна ее удивила: они дружно выпучили глаза и открыли рты. Затем Рэн нахмурился и отвернулся, а Санди застонал, схватившись за волосы: «Вот что значит — обезумевшие от счастья родители! После твоего освобождения и воцарения совсем Лейку избаловали! Надо же такую глупость отмочить! Это же уже не шалость!».

— Да какая шалость! Будто Лейку не знаешь! Сидит квочкой и теоремы под нос бурчит. Она к этой теме со всей ответственностью подошла, какую только от нее ожидать и можно. Читала я эту ее «первогодку». «Часть 1. Допущение.

П.1. Хомоудов приносят аисты.

П.2. Хомоудов находят в капусте.

П.3. Души Хомоудов гроздьями висят в космосе и время от времени вселяются во что попало.

П.4. Хомоуды — это аватары бога Хомы.

П.5. Хомоуды совсем не размножаются. Они вечны и бесконечны». И т.п.

— И они ей позволили взять эту тему? — нервно застучал Санди пальцами по кофейной чашке. Та закричала под ударами столь звонко и жалостно, что юноша тут же прекратил избиение фарфора.

— Конечно. При условии, что по окончании труда ей отрубят голову, а рукопись сожгут.

Пальцы Санди поискали в воздухе в задумчивости и раздражении обо что бы постучать: но все казалось слишком хрупким, кроме, пожалуй, собственного колена. Санэйро сжал пальцы в кулак и стукнул кулаком по колену.

— Мама с папой в истерике кричали: Надо звать сэра Сандонато!..

— Но ты справилась сама, как я вижу…— сощурился рыцарь.

— Угум, — так же сощурилась принцесса и, подавшись вперед, потерлась носом о нос старого друга. Очевидно, между этими двумя существовали и старая симпатия и старое соперничество.

— Как же тебе это удалось, стесняюсь я спросить? Ведь всем известно, что даже за одно упоминание имени священных Хомоудов, в Шановассе не избежать смерти через раздавливание Хомоудом…

— Стойте, стойте, позвольте мне угадать! — азартно завопил Шез. — Внимание! Чудеса психологии! Ловкость рук и никакого мошенства!

Все оживленно заулыбались, с затерянной среди потоков и бабочек лестницы свесилась аккуратно зачесанная девичья головка, с интересом по-птичьи склоненная к плечу, Карита весело зааплодировала.

— Нет! Право же, господа — она прелесть. Самая прелестная прелесть всех времен и народов! А ты, Санди, болван! Целую рончики, Ваше величество!..

…Рэн успел заметить мелькнувший слегка обеспокоенный взгляд, который, против воли, бросила на него Бэт: а ты тоже думаешь, что она самая?.. И на свой страх и риск чуть улыбнулся сомкнутыми губами: самая — ты… Или это им обоим показалось?..

— Не отвлекайся, Шез, давай свою ловкость рук! — Санди раскраснелся, и хотя подбородок его был высоко и независимо задран, взгляд прищуренных глаз растревожено блуждал среди кофейных чашек и золотых приборов.

— Я думаю, между этими двумя постоянные терки наподобие как у Паниковского с Шурой Балагановым в «Золотом теленке»: «— Кража, Шура, только кража! — Ограбление! — Кража! Шура!». Я это к тому, что, если наш обожаемый друг Санди предпочитает рубить с плеча, то леди, наверняка, воспользовалась дипломатией. Приемы юридические, приемы экономические и неземное, опять-таки, обаяние, я угадал?

Удовлетворенное хмыкание сверху подтвердило догадку. И пояснение:

— Она просто отдала им за меня пещеру с буцефалами. Все буцефалы. До последнего цветка. До последней семечки.

— Что?!!

ГЛАВА 21

Жизнь Битьки никогда не была скучна, как бы ни линовал ее в навязчивые графы режим дня. То увидит сразу двух гуляющих с хозяйками такс и придумывает, о чем они могут говорить, то в автобусе на соседнее сиденье сядет дед со шкиперской бородкой и трубкой (старый морской волк?), то ярко-зеленая гусеница переползет дорогу, а то и война с одноклассниками не на жизнь, а на смерть. Однако сейчас у Битьки было такое впечатление, будто кто-то переключает каналы, забавляясь с пультом, и миры, события, люди и существа и антураж обрушиваются на нее словно морские волны. Так что она просто захлебывается впечатлениями и, отфыркиваясь как щенок, ошарашено вертит головой.

Только что бродила она по закоулкам дворца Кариты, где каждый уголок украшен и обыгран, где даже заглянув в замочную скважину, ты можешь увидеть там изображение цветка или загадочную аллегорию. Где вещи говорят друг с другом, где повороты лестниц звучат в унисон с колоннами, взмахами рыбьих хвостов и движениями многоруких богов на росписях. Где действительно, если захочешь присесть, то необходимо сперва убедиться, не устроился ли на приглянувшейся тебе подушечке хамелеон с веточкой сакуры во рту, так гармонирующий с искусно нарисованной на хрустальной стене трещиной. А если хочешь попить, то лучше проверить, может в стеклянном кувшине с золотым вином кучи прозрачных, лишь на просвет заметных, шариков, которые на этом просвете загадочно блестят, но которыми импульсивный человек запросто может подавиться. Здесь окна и зеркала устроены так, чтобы свет заката чертил на стенах загадочные иероглифы на старинном полузабытом языке предков прекрасную, тоже уже забытую почти полностью, только аромат еще чудится, легенду. Только что.

И вот — тяжелые серо-ржавого цвета небеса влажно давят на плечи. А земля — пепельные холмы и неряшливой формы воронки. Птицы, похожие на нарисованные пером «галочки»— ни головы ни хвоста, то ли скаты, то ли просто какие-то треугольники движутся над головой правильными клиньями. Шанавасс.

— Потрясающе, насколько шановасская природа тиранична, — поежился Санди, — я был здесь жалкие года три назад, повсюду расстилались типичные анджорийские ландшафты. Они тоже не беспечальны и не бестревожны, но местные пейзажи всегда меня угнетают угрюмостью и однообразием, впрочем, как и сами неумеренно умные шановасцы.

— Позволю себе не согласиться. Шановасс, одновременно с угрюмостью и однообразием, производит впечатление силы, и это бодрит. Бывают такие лица у невеселых, но сильных и добрых людей. Такой, знаете ли, глыба-лесоруб и пары слов из которого не выжмешь, — со своею обычной учтивостью, но и без тени застенчивости и неуверенности в себе, отметила Лейта.

Вот так же, даже не подняв вопроса о своем участии в походе, она направилась с «группой товарищей, движущейся в поисках звука»в Шановасс. Никому в голову даже не могло прийти, что она надумает отправиться с ними, но когда вышли усаживаться на Друпикуса, она уже сидела верхом. Лошадь оказалась безразмерной. А что удивляться — это же «чистокровный арагонец». И ведь, представьте себе, ни наглости во взоре, ни моления в том же взоре, ни сомнения в отказе. Просто села, как стул поставили — и сидит. Как всегда тут и было.

— Твоя сестра… — Санди покачал головой, ему хотелось сказать об опасности предприятия, о неуместности молодой леди царской крови в чисто мужской компании, о сложных отношениях самой Лейты с правительством Шановасса и о том, как ее присутствие осложнит дело, если затея вдруг потерпит крах, и их поймают тамошние власти… Но все его аргументы, еще не произнесенными, разбивались об Лейтино ощущение полной своей уместности.

Карита же гладила тонким пальчикам по узорам блестящей ткани своего платья и загадочно молчала. От этого молчания Санди начинало казаться, что никакой Лейты здесь нет, и вообще никого нет. Вот он и сел на Друпикуса, будто один, и будто один, уехал. И Лейта вместо мебели тоже отправилась с ними.

На взгляд Битьки, да, увы и ах, Лейту трудно было назвать красивой девушкой. Как трудно назвать было ее и принцессой. Она выглядела… как англичанка. Да, точно, как англичанка. Из книжек про Джейн Эйр и так далее. Высокая, худая, тонкокостная и сутуловатая. С неопределенными волосами и неопределенной прической. Крупноватый нос, тонковатые губы и, как это там (в английских романах) принято: большие, выразительные глаза. Еще она напоминала Битьке приятного богомола. Да, с такой внешностью, живи Лейта в интернухе, она обросла бы комплексами, как афганская борзая шерстью. Да и афганскую борзую Лейта Битьке тоже напоминала. А здесь — ничего. Посверкивает глазками вокруг с любопытством и едет себе. И вот так посмотришь — самая натуральная Принцесса Диана. В этом тоже что-то такое есть, как у детдомовских, словно налет какой — не спутаешь, так и тут, смотришь и видишь — порода. И за этой породой уже ни сутулости, ни длинного носа, ни жидковатых волос. Пожалуй, такой налет Битька не отказалась бы приобрести.

В компании Лейта вела себя совершенно непринужденно. Хотела, вступала в разговор, хотела — нет. Первое время Битька как-то недоумевала и даже обижалась чуть-чуть: Лейта совершенно не проявляла никакой женской солидарности, никак не выделяя Битьку среди остальных. Может не замечала девочку с высоты своего положения и возраста (Лейта была старше Беаты года на два на три), а может Битька ей просто чем-то не нравилась? Вот глупая! Забыла, что теперь она — парень, и для Лейты действительно между ней и остальными — никакой разницы.

Но успокоилась девочка ненадолго. Теперь в голову ей пришла мысль, что получается — Лейта единственная среди всех девушка, а значит, единственный объект для мужского внимания. Вот уж никогда раньше Битьке и в голову не приходило, что подобные мысли могут забрести в ее голову, и, тем более, принести досаду и беспокойство. А парни будто и не замечали всех недостатков Каритиной сестры. Дядюшка Луи ей благоволил, Шеза она прикалывала, а Санди и Рэн были с нею внимательны и улыбчивы.

Конечно, Лейта — очень умная и эрудированная особа, к тому же приветливая и уверенная в себе, но и Битька училась не на тройки. Только Битькины знания к этому миру никакого отношения не имеют и практического значения потому — тоже, так — сказки. А сейчас — времени в обрез — не до сказок. Да и не такая уж она и некрасивая, увы и ах. Справедливости ради следует признать, что она, эта Лейта — ничего себе, своеобразная. Ей бы хорошего стилиста и не хуже всяких там будет. Эле-гант-ная.

— Местность-то хоть узнаешь? Ориентируешься, в смысле? — кисло поинтересовался Шез у Санди.

— Ну-у… Где-то как-то…

Они сидели на дне одной такой воронки, что однообразили Шановасский ландшафт и чувствовали себя более чем неуютно.

— Тут ртуть с неба не падает? Вместо дождя? — поежилась Битька.

— Нет, дожди тут обыкновенные. Только нудные, — снизошла до ответа Битьке Лейта.

«Это ты — нудная,»— подумала Битька.

— Тут другая опасность, Бэт. Великие Хомоуды. И все остальное население.

— Вы же говорили, что-то там насчет: умные, спокойные, мужественные, как за каменной стеной. Я имею в виду население, — недоумевала Битька.

Лейта с достоинством кивнула, а Санди состроил рожицу:

— Все это правда, конечно. Взять, например, Великих Хомоудов: когда эта глыба движется плавно без суеты, надвигается как скала, приходят на ум эпитеты: «величественный», «вечный». Кажется, эти существа погружены в глубокие раздумья о Вселенной и тому подобном, впору встать неподалеку на колени и замереть в религиозном экстазе, приобщаясь. Но я бы посоветовал в такой ситуации, делать ноги, причем изо всех сил. Потому что, как ты никогда не узнаешь, о чем думает Великий Хомоуд, так никогда и не узнаешь в какую сторону он повернет. А, повернув в твою, он вряд ли сочтет необходимым замечать твое присутствие на своем пути. Так же и местные жители…

— Послушай, Санди, — вмешался тут в разговор Рэн, тревожно наблюдавший до сей поры за окружавшим их со всех четырех сторон горизонтом, — твои рассуждения насчет делать ноги, они … имеют под собой серьезные основания, в том смысле, что, увидь ты сейчас какого-нибудь Хомоуда…

— Я бы сразу сказал: «Гасимся!»— авторитетно подтвердил свои слова Санди.

— Тогда…— Рэн неуверенно поднялся во весь рост, накинув на плечо гитару. — Тогда гасимся!

ГЛАВА 22

Эу Рохо был неподвижен. Издалека его можно было принять за изваяние из постаревшей зеленоватой бронзы.

Если подняться над беспредельной пустыней Шановасса, увидишь сотни десятиметровых гранитных стелл, увенчанных такими же окаменевшими фигурами, в скрывающих их очертания тяжелых плащах, с руками, будто навек заснувшими на плечах огромных, полных глухой угрозы, арбалетов. Но сон их — мнимый.

Как мнимо устало приопущены тяжелые веки Эу Рохо. Взгляд его в никуда. Но лишь оттого, что он, не смотря ни на что конкретное, видит сразу все. Как орел рассеянно парит над землей, растворяясь в ней, становясь всей ею, каждым ее камнем, холмом и трещиной в почве.

Серо-оливковое лицо стража и безволосый серо-оливковый череп исчерчены тонкими шрамами, и глаза его того же серо-оливкового цвета. Заглядывать в них все равно что пытаться увидеть что-нибудь в глубине каменной стены. Но это внизу. Здесь же глаза Эу Рохо прозрачны и глубоки, хоть и пасмурны. Сейчас они — небо Шановасса. И его земля.

Что-то шевельнулось на самом краешке достижимого взгляду. Тридцать лет Эу Рохо служит Всевидящим Оком, одним из сотен Всевидящих Очей, и его голове не нужно думать, теряя бесстрастный покой молчания, чтобы определить: это ни Великий Хомоуд, ни кирхи, ни шерны.

Легко выскальзывает Эу из тяжелого, остающегося стоять плаща, оставляя его бронзовым памятником неподвижности и вниманию. Сам же ступает на тот край гранитного столба, где на длину его ступней, на ширину его плеч, не видит, а знает, есть прямоугольник подъемника. Под весом мужчины медленно растягивается гуттаперчевый трос. Привычным движением проверяет Эу крепление его высоких, фактически на всю длину ноги, сапог, больше чем наполовину изготовленных из металла. С досадой потирает сухожилия (жест излишний, но ведь потом ноги согнуть будет фактически невозможно, а годы дают-таки себя знать). Из подошв на локоть выступают прочные шипы. Оружие Эу не проверяет — оно часть одежды, а можно сказать, и часть его самого.

Когда трос исчерпывает свою растяжимость, подъемник останавливается в полутора метрах от земли, Эу Рохо прыгает вниз.

Под ногами привычно дрогнуло: Великий Соху проснулся. Мышцы Эу Рохо привычно напряглись, рывок — и вот вокруг него уже танцуют арки и кольца огромного чешуйчатого тела. Все — лишь обычный ритуал. Вряд ли Великий Соху всерьез намеревается сбросить своего наездника: как никак тридцать лет вместе. Однако расслабляться не стоит: что там в плоской змеиной голове Великого? Может как раз тридцатилетняя ненависть? Каждый раз, когда закаленные до алмазной твердости шипы с тихим хэканьем входят меж пластин чешуи — Эу Рохо морщится. Ему неприятно признаваться даже самому себе, но, похоже, с годами он становится сентиментальным. Конечно, Великий Соху — это не его Рэу Ветер — жеребец харской породы, верный друг, оставшийся в с головой засыпанном песками Шановасса прошлом, но с другой стороны — это единственное существо, чем-то его напоминающее.

Тем временем Соху закончил демонстрацию силы и стремительно нес Эу туда, куда тот направлял его. Мелкая песчаная пыль высоко поднималась в воздух, но страж и не стремился быть незамеченным: мало кто мог бы оказать сопротивление Эу Рохо, и уж совсем никто не подумает вступать в пререкания с великим Соху.

…Великий Хомоуд напоминал внешне серый гриб наподобие лисички, но огромной лисички. Двигался он тяжело, и, казалось, не быстро, но, во-первых, неотвратимо, а во вторых…

— Эти твари еще и прыгают! — завопил Шез, когда колышущаяся всем телом лисичка-восьмиэтажка вдруг шатнулась и, оторвав от земли липкую на вид ножку, довольно резво скакнула в сторону вязнущих в песке, как муха в варенье, друзей. Остальные и завопить не могли, так как рты, стоило их приоткрыть, тут же забивались клубящимся в воздухе песком. Впрочем, и воздухом-то эту взвесь песка назвать было трудно. Битька закашлялась так, что думала: грудь ее разорвется на куски. Кто-то схватил ее, прижал, спрятал на груди в куртке лицо, замотал рот и нос тряпкой. Видимо, стало легче, только некогда было это осознавать: тот же кто-то тащил ее, железной хваткой вцепившись в руку. По краю сознания пронеслось, что зато теперь ясно, откуда тут воронки — от прыжков Великих Хомоудов. Не солидно, господа Хомоуды! Не солидно! Хотя, что уж не солидно — от каждого прыжка земля просто вздрагивает и все валятся на землю и катятся, захлебываясь песком и рискуя потеряться навсегда. Чья-то острая лапка вцепилась в ногу Битьки так, что в другое время она бы взвизгнула, но сейчас она только нащупала эту лапку и впилась в нее с тем же отчаяньем. Ноги завязали почти по не могу, а обе руки были заняты руками друзей: упасть и сдохнуть — самое большое желание, как в страшном сне — бежать нет сил…

Вдруг все кончилось. Битька обнаружила себя лежащей ничком в песке, сжимающей по прежнему изо всех сил худенькие пальцы Лейты. С трудом разлепив запорошенные глаза, она хотела было удостовериться в наличии остальных, когда услышала напряженный голос Санди:

— Никому не двигаться. Говорить буду я.

От холодности и суровости приказа у Битьки по спине побежали полчища мурашек, но она, не удержавшись, все же незаметно повернула голову и пригляделась: Лейта лежала рядом, не шевелясь и прикидываясь ветошью, духи сидели, замерев сфинксами; Аделаида видно не было, парни стояли: Рэн, вынув из ножен кинжал (Битька и со своего места слышала его хриплое дыхание), а Санди зачем-то молниеносным движением разорвал рукав своей рубахи и поднял высоко красивую смуглую руку: вся она от запястья до локтя, а может и выше, исчерчена была тонкими длинными шрамами.

ГЛАВА 23

Так отличалось ли сегодняшнее утро чем-нибудь от других или нет? Что замедлило его реакцию, заставило изменить привычному порядку? Пустое. Искать сейчас оправдания — пустое. Только Великий Соху взял в кольцо несколько плохо различимых сквозь песчаную завесу фигур — нужно было кончать с ними. Потом, когда пыль рассеялась бы, силуэты, ставшие уже реальными людьми, были бы уже мертвы: золотые звезды аркасов легко разрезали бы тонкокожее горло семнадцатилетнего с явной примесью харакской крови шансонтильца, литы проткнули бы спины лежащих ничком мальчишки и девицы, золотая пчела нашла бы тролля. Ему осталось бы лишь скользнуть по освободившимся вместилищам душ сожалеющим взглядом, они остались бы в его памяти неподвижной картинкой, и тут же он поднял бы глаза в небо, а Соху… Бог его знает, что они делают с телами эти Соху: совьются кольца — разовьются — и нет ничего, кроме бескрайнего шановасского песка.

И не было бы ни этого любопытного глазка, метнувшего на него из-под платка испуганный взгляд, ни этих слишком знакомых шрамов на вытянутой и бесстрашно и умоляюще руке четвертого нарушителя.

…Битька выглянула осторожно и тут же зажмурилась. Не в ее привычках было визжать, но сейчас, не будь все ее горло забито песчаной пылью — она бы повизжала. Со всех сторон они окружены были телом огромной, метра два в диаметре, а длиной — о-го-го, змеи, свернувшейся в кольцо. На спине змеи, каким-то макаром с нее не падая, стоял воин. Что это был воин — ясно было с первого взгляда, хотя ни меча ни лука там со стрелами у него не было. Только в руках его что-то неприятно поблескивало. И потом: все тело его было покрыто, словно тусклым золотым узором, металлом кольчуги.

…Страж молчал. И молчание это слишком затягивалось. Санди стоял и молил всех святых, чтобы тот задал вопрос. Только один вопрос, и появится шанс. Рыцарь уже успел проклясть себя за глупую идею с походом за буцефалами, правда, в душе ему не верилось, что славное его существование так просто закончится . Однако, не раз же и не два видел он на лицах погибших выражение безмерного удивления .

…Маленькие копытца проваливались в песок, однако Великие Хомоуды уступали ему путь, как КамАЗы велосипеду, если его дорога — главная. То, что его, как слишком маленького, не взяли с собой, нисколько не огорчило единорожка: он не умел ни огорчаться, ни обижаться, особенно по пустякам. А идти по пустыне было интересно и одному. Друпикус, конечно, тоже хотел с ним, но он слишком тяжел и слишком заметен. Хомоуды проплывали мимо единорожка опустившимися на землю тучами, вокруг них клубилась серо-сизая пыль, изредка под его маленькими ножками земля начинала мягко вздуваться, это проползали под землей Великие Соху. Все было очень интересно. Правда, единорожек спешил. И вот, наконец, горизонт открыл перед ним то, что ожидал он увидеть, и единорожек сказал:

— Почему ты до сих пор не спросил его, какой поход оставил эти следы на его теле?

Эу Рохо медленно обернулся. Единорог смотрел в его глаза огромными глазами и задавал вопрос. Для Рыцаря Ордена Единорога Великие Хомоуды остаются, конечно, Великими, но единороги для них — священны. Пусть даже ты уже забыл, что когда-то, тридцать лет назад, был Рыцарем Ордена Единорога. Что толку забывать себя? Это все равно, что забывать, что у тебя есть уши — они все равно услышат позвавший тебя голос…

— Это был Пятый Великий Поход. Мне было двенадцать лет, я был седьмым оруженосцем сэра Бэджа Ольга Славного. Правда, ко времени похода нас осталось трое: Энди Хоппа, Гуди Лук и я…

— …Бэджи Славный не вернулся из того похода, — словно про себя отметил Эу Рохо. Неподвижен был великий Соху, и неподвижен был воин, опустивший глаза. Прошлое, казавшееся надежно погребенным в песках Шановасса, легко поднялось из них — юное, грозное, неизменное.

— Он погиб на моих глазах… Иногда мне кажется, он погиб из-за меня… Или ради меня?.. — Санди осознавал, что этих дополнений лучше было не делать в их положении, но не изжитая полностью боль все-таки просочилась сквозь плотно сжатые зубы.

— Расскажи о его конце, — произнес Эу и додумал: «я так хорошо знал его начало».

Санди никогда не называл своего возраста, а в пятнадцать все, кто старше двадцати — древние старики. Но сейчас Битьке подумалось, что все-таки Санди еще очень молод, если ему и есть тридцать… хотя вряд ли. Санди здорово взволновался, забыл о своем запрете двигаться и сделал несколько нервных шагов взад вперед, а потом и вовсе сел на песок. Щеки вспыхнули, голос стал звонче:

— …Эта тварь… Нет смысла, я думаю, говорить какой это был бой, он уже закончился тогда. Мы все вымотались, до звона, до пустоты… Только для них же не существует понятия боя!.. — казалось исчез уверенный в себе, не одной победой увенчанный и не одной потерей обветренный взрослый мужчина, герой, и на его месте появился растерянный и отчаявшийся мальчишка-оруженосец — так преобразили сэра Сандонато воспоминания. — …Сэр Бэджи… он стоял и смеялся на краю обрыва… Хотя, я помню, незадолго до того дня он говорил о смерти… Не помню что, что-то необычное, странное. Думаю, когда моя смерть подступит так же близко, я вспомню, что он о ней говорил. Тогда меня все это просто бесило… Я любил сэра Бэджи… А он смеялся, хотя руки у него тряслись от усталости. А я ныл, меня в том бою впервые более-менее серьезно ранили, и мне было страшно от вида своей крови. Тем более, что Хью Пальчик сказал, что если в мою кровь попадет кровь убитого в этом бою, «кровь мертвяка», как он назвал это, то все — крышка: либо отравится моя кровь, и я сгнию заживо, либо мертвяк залезет в мою душу. Единственное спасение — три раза в рану плюнуть, прижечь раскаленным мечом и попросить командира помочиться тебе на голову. И еще меня бесило, что Бэджи стоит на самом обрыве — то ли предчувствия, то ли это от того, что тогда я еще жутко боялся высоты… Когда эта тварь успела протянуть свои волоски и опутать его ноги — ни я ни он не заметил: оба были смертельно усталы и тупы. Нет, Хью тогда с нами уже не было, мы вообще были вдвоем. В том бою погиб Эри Альгар, а для Бэджи он был… ну, что ли как талисман. Вот Бэджи и понесло куда-то в горы, а я всегда был с ним, как привязанный. Я ныл от страха и просил его сказать: правда или нет про «мертвую кровь», и это его в конце концов насмешило… Она рывком сбросила его со скалы, я успел вцепиться в его руку. Конечно, он сволок бы меня за собой даже одним своим весом, но, по счастью, вся скала вокруг изрыта была трещинами и сколами. В одну из таких трещин я сумел засунуть ноги, и повернуть их так, что уже и сам бы не смог вытащить. Проклятая Хая полностью опутала его, и он с руганью пытался заставить меня разжать руку, но я вцепился так, что мои ногти до крови впились в его запястье… Я уже жалел, что не могу освободить ноги, так меня разрывало напополам. Боль была такой, что я мечтал уже об одном — разделить судьбу мессира, тем паче, что «волосы»уже обхватили и мою руку до плеча. Думаю, Хая уволокла бы в тартарары вместе с сэром Бреджи и половину меня, но тут мессир непонятно каким образом извернулся, выдрал из сплошного колтуна кровожадных волосков правую руку и ударил меня кулаком в лицо… Так он спас мне жизнь… Он никогда не хотел погибнуть в бою.

Глава 24.

… И горел погребальным костром закат,

И волками смотрели звезды из облаков,

Как раскинув руки, лежали ушедшие в ночь,

И как спали вповалку живые, не видя снов…

Битька пела и жалела, что не в исполнении самого Цоя слушают эту песню сидящие вокруг вечным огнем пылающего костра. Голос у того низкий, глуховатый и гулкий, как тяжелые взгляды мужчин, погруженные в пламя.

— Кто написал эту балладу? — слова Эу Рохо звучали словно издалека, из той, утонувшей в тяжелых сумерках долины, откуда многие ушли в поля вечных туманов; где, натыкаясь на искалеченные тела, думаешь о них, словно о брошенной одежде того, кто спешно собрал чемоданы, чтобы больше не возвращаться сюда.

— Его зовут Виктор Цой…

— Сколько ему было, когда он погиб?

— Он действительно погиб, — удивилась прозорливости старого воина Битька, — Ему было двадцать восемь, когда его машина столкнулась с автобусом. Это было давно.

— Засада… — понимающе пробормотал Эу.

И как хлопало крыльями черное племя ворон,

Как смеялось небо, а потом прикусило язык.

И дрожала рука у того, кто остался жив,

И внезапно в вечность вдруг превратился миг.

Солнце, не видимое обычно за пасмурной взвесью неба, упав к горизонту, внезапно выкатилось кирпично-красным кругом, и сияюще рыжими стали песчаные холмы Шановасса, и иссиня-черными тени. Эта невзрачная земля на закате стала прекрасной: истовой и горячей, гордой и дерзкой, как отчаянно, стягом взвившаяся рубаха командира, бросающегося с отрядом своим на штыки. Она молчала, но в молчании слышалась суровая песня огня и крови.

Эу Рохо уходил. Он ни о чем не рассказал, ничего не спросил. Его ноги непривычно проваливались в песок, но идти было легко. Что он оставлял в этой пустыне? Все, что было до нее, весь груз, который когда-то помешал ему просто жить. Что он забирал с собой из Шановасса? Да ничего. Идеальное место: его можно заполнить ненужным тебе скарбом и уйти.

Эу Рохо, рыцарь Ордена Единорога, на личной эмблеме которого тридцать лет назад скалился белый волк, уходил налегке.

…— Даже не помог… — разочарованно протянула Битька.

— Но и не помешал, — мудро изрекла Лейта.

— Ты хоть представляешь себе, Бэт, каковы были наши шансы спастись в такой ситуации? — поинтересовался Санди и тут же ответил, объяснив на пальцах — чудесной зрелой фигой. — Если бы не Единорожка, мы слушали бы сегодня «Балладу»в исполнении автора.

— Вот именно, если бы не Священный и Сияющий! — вставил свое веское слово тролль, во время предыдущих событий пребывавший в перманентном обмороке.

— Но не надо расслабляться. Не думаю, что пещера с буцефалами охраняется. Достаточно было одного этого стража, чтобы мы туда не попали. И все-таки…

— Короче, показывайте мне эту пещеру, брателлы, в натуре. На разведку пойдем мы с афро-американским товарищем Нельсоном Зимбабой, — встрепенулся задумчиво молчавший до сей поры Шез. — А дерьмовое у нас с тобой положение, братишка, — обратился он уже к Луи, лицо его нервно подергивалось, — вот они, минусы бестелесности: порезали бы сейчас нашу молодежь, а мы бы и поделать ничего не могли, только шататься здесь потом веков пять призраками рок-оперы и пугать местную флору и фауну. Тень отца Гамлета среди шагающих экскаваторов, как я это называю… — тут Шез и Луи вдруг исчезли, просто растворились в воздухе. На месте, где они только что были, чуть задержалась фраза: «Однако, есть и свои плюсы.».

Предоставившейся паузой путники воспользовались, чтобы перекусить. У Санди по выходу из переделки привычно разыгрался аппетит, у Рэна напротив, вопреки обыкновенному, пропал. В чем дело? Ведь за последнюю неделю жизнь его не раз висела на волоске, отчего же именно сейчас эта противная дрожь и тошнота?

Рэн задумался, пытаясь отыскать разницу между той и этой ситуациями. Взгляд его скользнул по вновь посеревшим холмам, по лицам спутников и замер на обрастающем темно-русыми волосами затылке Битьки. Понимание задело легким крылом его сердце, и он торопливо опустил глаза. Конечно, ведь сейчас рисковал не один он, а все. Истекая кровью у дерева, или фиглярничая на мосту, или судорожно цепляясь за осыпающуюся песком спину скалы, разве тогда верил он в реальность своей смерти? Ни фига. Ну и даже если бы он погиб, что бы изменилось для него? Он не знает. Но если бы погибли Санди, Аделаид, Лейта эта даже? Бэт… И если бы при этом ему удалось выжить?.. Тут Рэн плюнул и перестал об этом думать. Тем паче, что в воздухе с хлопком нарисовались Шез и Луи, они были несколько взбудоражены. Шез вихлялся и напевал: «Не смотри на меня, братец Луи — Луи — Луи! Не нужны мне твои поцелуи — уи-уи! Говоришь, что прекрасна, я знаю-знаю-знаю! Я всегда хорошо загораю!..».

— Товарищ полполковника, разрешите докладать! Кони стоят пьяны, хлопци запряжены! Короче, наш друг Белый Волк, на которого мы столько всякой напраслины нагородили (точнее, Бэт, противний!) отправил доблестный местный ОМОН в нирвану к Курту Кобейну, а было их ни много ни мало пятнадцать голов, и пока они не прочухались, надо срочно бежать, лить кругом валерианку и сбирать журовиночки, точнее… ну вы сами поняли!

Тут же остатки еды были побросаны во рты, ноги взяты в руки, и маленький отряд, успевший слегка отдохнуть за время вынужденного простоя, со всей возможной по колено в песке быстротой устремился за буцефалами. Время от времени путники беспокойно оглядывались по сторонам — не видно ли местных опять же «журовиночек — переростков». И время от времени на горизонте плавно проплывали силуэты этих «Титаников»пустыни, к счастью, ни одному из Великих Хомоудов за время этого пешего варианта ралли «Париж-Даккар»не пришла в то место, какое у них можно назвать головой, грязная мыслишка свернуть в сторону наших друзей.

Спустя некоторое время у Битьки возникло нестерпимое желание поковырять пальцем в ухе, или даже в обоих. Что-то неладное творилось с ее слухом. Осторожно оглядевшись, она заметила, что подобным желанием одержима не она одна.

Тут Санди остановился, хлопнул себя по лбу, кивнул Лейте, которая тут же извлекла из небольшого мешочка на поясе инкрустированную слоновой костью серебряную фляжку. Когда свернули колпачок, над песками поплыл знакомый Битьке еще по интернатским учихам запах валерианки. Неприятные ощущения в ушах сразу исчезли. На всякий случай все они намазались настойкой как духами: впадинку на шее, запястья, и за ушами.

Очень скоро они достигли небольшой горной гряды из грязно-рыжих скал. Санди вздохнул: он помнил эти скалы ярко-оранжевыми в обрамлении пышной синевато-изумрудной зелени. Стражи, лежащие на спинах строго по периметру полукруга у каких-то развалин, действительно пребывали где-то в мире грез, лишь у пары из них, судя по позам, хватило времени сообразить, что происходит что-то не то и попытаться отреагировать. Проходя на цыпочках мимо, молодые люди сумели разглядеть тонкие как иглы шипы неизвестного им растения, вонзившиеся в определенные точки рядом с ухом или виском.

Рэн с натянутым наготове луком остался снаружи на тот случай, если кто-нибудь из стражников придет в себя. Остался там и дядюшка Луи, чтобы в той же ситуации подать знак, спустившимся в пещеру, что смог бы сделать мгновенно. А остальные двинулись внутрь. Санди и Бэт несли тускло поблескивающие медные резервуары, похожие на горизонтально расположенные бочонки с ручками сверху и по бокам; внутри плескалась, опьяняюще благоухая, все та же любимая котами жидкость.

Битька поспешала за Санди, с любопытством оглядываясь по сторонам. По словам рыцаря развалины принадлежали дворцу бывшего повелителя …. Когда-то это было нечто, как поняла по описанию друга Битька, напоминающее одновременно пирамиду Хеопса, мавзолей Ленина, Тадж-Махал и Эйфелеву башню вместе взятые. Нет, конечно, Санди не называл все это такими названиями, но по описанию было похоже. Правда, раз тиран был в Анджори скороспелый, то и дворец у него лишь поначалу строился из мрамора и гранита, а дальше и глиняный кирпич в ход пошел, и фанера всякая, солома…сушеные навозные лепешки. Все это, конечно, сверху старательно было замаскировано бюстами тирана, скульптурными изображениями лилий-буцефалов, всякими устрашающими изваяниями, а также лозунгами и транспарантами, прославляющими владельца вышеупомянутого бюста. И, конечно, с падением тирана тоже быстро все поупало.

Сейчас они шли мимо почти бесформенных фрагментов стен, плотно припудренных песочной пылью, то и дело спотыкаясь о торчащие под ногами головы. Те посматривали из-под ног со чванливыми, хотя одновременно жалкими минами. Во времена прежней славы вход в пещеру прятался в глубине гигантского золотого грифона, сейчас же с предельной ясностью видна была гипсовая природа позолоченного чудовища, рожки которого валялись где-то справа, а ножки и, хм…пятая точка с хвостом оставались на прежнем месте, и, чтобы проникнуть в полость живота монстра, пришлось немного позаниматься альпинизмом (правда, было еще предложение Шеза обойти фигуру сзади в поисках «черного хода»), хотя раньше (еще до дворца) пещера представляла из себя просто дырку в земле. Неудивительно, что в нее в свое время свалился аптекарь с дурным характером.

Внутри грифона выстроен был целый лабиринт из узких, марких гипсовых ходов. Ходы переплетались, путались и становились все уже. Действительно, сомнительно, что Правитель и Повелитель каждый раз при надобности ползал здесь так и маялся, особенно, когда обзавелся от всяких чревоугодных удовольствий круглым пивным брюшком. В один из моментов Битьке показалось, что она застряла, и в тот же самый момент ей пришло в голову, что вряд ли эти проходы сделаны чтобы через них проходили, скорее всего это — самая настоящая ловушка. Перед ее лицом в темноте ширкали-пыркали сапоги Санди, сзади ухватилась за щиколотку Лейта, поцарапала ноготком, как-бы спрашивая, почему остановилось движение. Битька подергалась, подергалась еще. Впереди Санди прекратил движение , услышав, что у Битьки проблемы. Но развернуться и помочь — увы. Битька снова попыталась освободиться, на этот раз Лейта тянула Битьку за ноги из-за всех сил — бесполезно. Битьке захотелось зареветь в голос, так она испугалась, но при Лейте было стыдно, поэтому Битька принялась хохотать. Истерически. И выкрикивать: «…Если нам удастся, мы продолжим путь ползком по шпалам! Ты увидишь небо, я увижу землю на твоих подошвах! У-У! У-У!..». Невесть откуда появился ухмыляющийся Шез с заявлением: «…Как я всегда утверждал, в этих тоталитарных государствах все всегда через задницу! Классический служебный вход с табличкой „Посторонним В“непосредственно под хвостом …». Тут он заметил бедственное положение Битьки и язвительно возопил:

— Вини! Я же говорил тебе: «Хочешь похудеть — спроси меня как»! А ты все: «А что? Еще что-то есть? А что? У вас еще что-то есть?». Придется тебе тут торчать, пока не похудеешь!

— Не понимаю: Санди же пролез, почему Бэт застрял? — задумчиво проговорил где-то позади скрипучий голосок Лейты.

— Дело не в габаритах, а в опыте, — ответил Санди.

Голоса друзей звучали глухо и неузнаваемо.

— Давай, Лейта, ты вылазь. Все равно, дальше только хуже. А я попытаюсь вытолкнуть Бэта.

Дальнейшее было просто неописуемо. Санди как-то умудрился подползти поближе, упереться руками в своды, а ногами в Битькины плечи, согнул ноги в коленях и начал попытки вытолкнуть Битьку наружу. Та втягивала голову в плечи, как котенок, вылезающий из руки хозяина. Лейта все это время тихонько отколупывала гипс кинжалом вокруг застрявшей части спутницы. Шез комментировал действия с присущим ему тактом и тонким остроумием:

— Итак перед нами на татами мастер тяжелой атлетики, подниматель штанги сэр Сандонато Сан Эйро, любимец публики и бретер!…

— Шез! — выкроила минутку для возмущения Битька — Какие бретеры?! Какие подниматели?! Откуда штангисты на татами?!

— …Не мешай, я пародирую невежественных комментаторов!… А знаете ли вы, что самое страшное в тяжелой атлетике? Знаете, почему лишь немногие смельчаки приходят в залы, чтобы насладиться поистине захватывающим зрелищем этих соревнований? Не знаете? А вы приглядитесь, что делает наш Геркулес, наш Илья Муромец, наш Белорусь Камазовец? Вот он расставляет пошире ноги, вот он фиксирует их на хрупких плечах своего партнера по этому нелегкому, не побоюсь этого слова, бизнесу, свои мощные нижние конечности, вот он фиксирует в нужном положении и верхние конечности… Вот он набирает побольше воздуха в легкие… И вот он напрягается… напрягается… — следите за моими комментариями! Ведь что делает воздух, в то время как напрягается наш, можно сказать, последний герой? Воздух, он же движется! Ему трудно найти выход среди сжатых напряжением мускулистых органов героя, и он устремляется вниз… все ниже и ниже по организму нашего Сухэ Батора, нашего Мусы Джалиля, нашего Чингиза Айтматова к выходу… А тот все напрягается… напрягается… Сейчас что-то будет! Сейчас что-то вырвется наружу из железного сфинктера…

— Заткнись! — ревет с гневом и смехом Санди, бессильно падая на дно хода. Битька по-прежнему остается иллюстрацией к бессмертному произведению Милна.

Глава 25.

Однако снаружи они оказались благодаря Лейте, что все это время колупала своим миниатюрным кинжальчиком гипсовую стену. Похожая на тройку разномастных Пьеро компания направилась к более просторному входу, найденному Шезом.

— Милейшая миледи Лейта, предлагаю вам объединиться союзом против двух этих остолопов, как представителям мощного интеллекта против сторонников грубой физической силы.

Сторонники грубой физической силы, вытряхивавшие гипсовую крошку из волос и одежды, показали духу кулаки.

…Пещера, где росли лилии, представляла из себя анфиладу маленьких округлых залов с озером-блюдцем в каждом. Черные, блестящие гладкой поверхностью, озерца соединялись каналами, кое-где через них были перекинуты ажурные мостики. Пара изящных лодочек застыла на неподвижной воде около ведущих к ней ступеней. Невысокие своды причудливо переплетались сотнями арок. Ну и, конечно, тысячи прекрасных белых и зеленоватых лилий. Битька восхищенно вздохнула, но тут же, опомнившись, побрызгала за ушами из флакона.

Дурманящий аромат кружил голову сидящих в маленьких лодочках. Было влажно и бесконечно спокойно. И даже сырая прохлада не прогоняла сонного очарования. Тяжелые густые капли снулой воды неспешно стекали по толстым тягучим стеблям, по тонким рукам девушек. Они старались вытянуть стебли как можно длиннее, а потом перерезали их и складывали грузные мокрые бутоны в золотые посудины. Битьке хотелось откинуться на дно медленно вращающейся на месте лодки и, не думая ни о чем и ничего не помня, кружиться, кружиться, глядя вверх в сгущающийся сумрак. В этом сумраке как-то лирично звучали вопли Шез Гаррета, проникновенно и пронзительно исполняющего из «Ляписа-Трубецкого»:

— Як у леси мы были да с подругами, да с подругами мы были-и! Да сбирали там журавиначак… Ля-ля-ля-ля! Туру-руру-ру! Могхгилки у лесе! Могхгилки в бору!..

— Через три зала сохранился еще помост со столбом, к которому привязывали неугодных Бертельхуану Первому поданных. Вокруг разливали немного валерианки и зажигали несколько факелов. Валериана испарялась и приговоренный умирал, оглушенный звуком собственного дыханья. Так погиб мой кузен Эрки. Он пытался освободить свою девушку. Говорят, почувствовав, что действие настоя кончается, он выкрикнул ее имя, и так погиб, — будто бы не обращаясь ни к кому, своим занудным голоском произнесла Лейта.

Битька тут же встрепенулась, она и забыла, что не на прогулке. Однако история несчастного влюбленного принца ее задела, и она поинтересовалась, что стало с девушкой.

— Когда с балкона, на который вывел ее «полюбоваться»на казнь тиран, она увидела смерть возлюбленного, она бросилась вниз в свою очередь с его именем на устах.

Битька едва сдержала возмущенное фырканье: и как только можно говорить о таких печальных и романтичных вещах таким тоном, будто физику в школе объясняешь!

Несмотря на валерианку, долго находиться в подземных залах было тяжело: казалось, сырой и тяжелый воздух давит на уши и ватой набивается в нос и горло. На поверхность все поднялись мокрые, как мыши. В похожих на квасники сосудах утробно булькало. Санди со своим справлялся, играючись, а вот Битька в очередной раз пожалела о своей конспирации. К тому же, в процессе извлечения из гипсового плена, что-то там такое сделалось с ее плечом. Короче, Битька страдала.

Рэна они застали слегка потрепанным: двое из усыпленных Эу Рохо оказались обладателями более крепких организмов и, если первый дал себе труд постонать и помотать головой, пытаясь прийти в себя, то второй не изволил предупредить Рэна заблаговременно о том, что очухался, а наоборот — подло затаился и, улучив минутку, набросился на парня сзади. Спасло того вмешательство дядюшки Луи. Замельтешивший перед глазами стража дух на мгновение сбил того с толку, и Рэн успел повернуться и сгруппироваться. Сейчас прыткие стражи, оба связанные, один — раненый, отдыхали в тени развалин.

— Наш герой как всегда в своем амплуа! — воскликнул Шез. — Только он остался один, как тут же в жизни возникло то самое место для подвига! Братишка, ты случайно, не будил их специально?

Рэн, будто невзначай оказавшийся за спиной Битьки и, преодолев легкое сопротивление, завладевший одним из сосудов с лилиями, покраснел от обиды.

— Что ты все время на него заедаешься, Шез?! — возмутилась освобожденная от притягивающей к земле ноши Битька.

«А что это ты все время за него заступаешься? Нравится он тебе, что ли?»— хотел язвительно произнести Гаррет, но вспомнил, что говорить такое вслух сейчас нельзя, и промолчал.

«Действительно, что это ты на меня все время заедаешься? Ревнуешь, что ли?»— хотел воскликнуть в запальчивости Рэн, но тоже вспомнил, что говорить такое вслух сейчас нельзя и тоже промолчал.

— А может, у меня комплексы? — кокетливо пожал плечами дух Кунгур-табуретки, однако, буквально через минуту опять привязался к оруженосцу: — Интересно, а наш юный друг не составляет какого-нибудь расписания на день по подобию небезызвестного барона Мюнгхаузена? Например: «Пятнадцать ноль-ноль — запланирован подвиг»?

Тут уже покраснел Санди, который в юности в дневнике действительно так и писал: «Три часа пополудни — подвиг». И неизвестно, чем бы закончилась перепалка, если бы Единорожка вдруг тревожно не заржал, и друзья не обратили бы внимания на несущегося на достаточно большой для такой гробины скорости Великого Хомоуда. Уверенными скачками, от которых пыль поднималась до неба, гриб-переросток двигался с юго-запада прямо в сторону развалин.

Первым побуждением друзей было подхватиться и бежать, но тут раненый страж сдавленно выругался, тем самым напомнив о себе, и Битька застыла на месте:

— Мы не можем оставить так этих!

— А что ты предлагаешь?! — завопили мужчины. — Срочно привести их в себя, чтобы они тут же покончили с нами?!

— Не надо в себя! — испуганно затрясла головой Битька, — Может, просто куда-нибудь их перетащить?

— Легче тебя самого с собой утащить! — воскликнул Шез.

Но оказалось, тащить в таком случае придется и Лейту и единорожка. Те не принимали участия в споре, просто смирно сели в песочек.

— Гринпис!!! — непонятно, что вызвало у Шеза желание сассоциировать маленькую группу протеста с зелеными, возможно, сидячая забастовка как метод борьбы.

Единственным более или менее подходящим для укрытия местом показался друзьям небольшой тамбур перед входом в буцефалью пещеру. Туда и потащили они пребывающий духовно в мире грез, а телесно — в зоне повышенной опасности, местный спецназ. Как и полагается спецназу, воины Шановасса были изрядно громоздки и тяжелы. К тому же воздух все больше и больше наполнялся пылью. Несмотря на то, что рты и носы у всех были замотаны платками, что напоминало Битьке детсадовское время, морозы, колючий шарф вечно в соплях и слюнях. Было так тяжело и страшно, что Битька просто прокляла собственный альтруизм. А все остальные, должно быть, прокляли Битьку. Однако, вцепившись по двое, по трое (если считать тролля и Единорожку), таскали в залитую валерианкой комнату потенциальных врагов.

Конечно, они не успели.

По счастью, великий Хомоуд проскочил левее. Однако всех с головой засыпало песком, и пришлось откапываться самим и откапывать пятерку мирно сопящих стражей. Не успели откопаться, заметили, что зловредный Хомоуд повернул обратно. И все началось сначала. Наконец, забив тамбур почти до отказа бесчувственными телами, забились туда и сами, расположившись прямо на шанавассцах, кашляя и задыхаясь от дурного запаха валерианки и стоящей даже здесь столбом пыли.

Толчки сотрясли землю совсем рядом. Когда пыль слегка улеглась, путники осторожно выглянули наружу. Половину грифона снесло напрочь, плюс с этой стороны ландшафт непередаваемо изменился: от развалин ничего не осталось, зато огромных ям добавилось.

— …Вот… ж..а… — выразил общее мнение Шез.

— Если эта тварь не прекратит утюжить направо и налево, нам, пожалуй — все, — задумчиво высказался Санди. — Что по этому поводу говорит наука?

Наука в лице Лейты ничего по этому поводу сказать не смогла. Зато по этому поводу внес свое рациональное предложение Шез:

— А как там у нашего героя, никакого подвига на это время не запланировано?

— У меня запланировано, — мрачно откликнулся Санди, — Если мы сейчас отсюда не выберемся — эти очухаются и перережут нас из чувства благодарности, — он легонько толкнул в плечо рванувшегося было к двери Рэна и отправился «на встречу бессмертию». Шез почувствовал себя неуютно и прикусил язычок. Рэн выскочил за Санди. За ним потянулся и Бэт: да будь он сейчас и Битькой, ей-богу, не усидел бы. Лейта, как принцесса, осталась. Она внимательно оглядела ненароком оставленное на нее недвижимое хозяйство и, заметив шевеление одного из стражей, аккуратно тюкнула его по лбу рукояткой висевшего на ее поясе кинжала. Не удовлетворилась результатом, тюкнула еще раз. А тут заглянул в двери Рэн: непредсказуемый Хомоуд скрылся, подвиги отложились на неопределенное время, зато очень пора было делать ноги.

Когда друзья, бегом, насколько это было возможно, миновали остатки грифона, Шез, верный сегодняшнему своему вредному настроению, заметил:

— А вот и та извилина, в которой застрял Бэт. Может, задержимся, оставим автограф типа «Киса и Ося были здесь», или мемориальную доску повесим с текстом наподобие… — тут он заметил, что спутники его далеко уже удалились от грифона и совсем его не слушают.

ГЛАВА 26

К тому времени, когда друзья пересекли границы Шановасса, Битька совсем расклеилась. Мало того, что все эти долгие пешие путешествия были ей совсем непривычны, да еще и борьба с песчаными бурями, да еще и перетаскивание тяжеленных воинов, а тут еще Санди здорово оттоптал ей плечо, когда пытался вытолкнуть из гипсового лабиринта. А эти медные посудины с лилиями? И ведь, если она парень, отказываться нельзя. Вон как хорошо и легко Лейте: идет себе, себя несет. Не раз Битька украдкой показывала Шезу то кулак, то язык.

Спасибо заботливому Рэну: Битька не без смущения уже не первый раз замечала, что парень старается, как может, облегчить ее ношу. И на ее стыдливое бормотание корректно ссылается на разницу в физическом воспитании молодежи в их и Битькином мирах: мол, что поделаешь — два мира, два образа жизни, ты не виноват. А, вообще, этот Рэн… Вчера во дворце Анджори, когда его попросили спеть первое, что придет ему в голову, он слегка покраснел, а потом решительно и нежно взяв аккорд, запел: Я знаю, что ты живешь в соседнем дворе…

И строки: «У-у-у-у…Это не любо-о-овь…

У-у-у-… Это не любо-о-вь»… пропел с какой-то неуверенностью. Битька всегда раньше считала, что песня о том, как парень просто на девчонку запал, в смысле физически, ну там «научи меня всему, что умеешь ты, я хочу это знать и уметь. Сделай так, чтоб сбылись все мои мечты. Мне нельзя больше ждать. Я могу умереть». Короче: у-у-у-у, это не любовь. А Рэн пел так, будто этот парень, от чьего лица песня (у Битьки сладко заячьим хвостом затрепетало сердчишко от мысли, что он пел будто бы и от себя тоже), действительно влюблен, но просто не решается себе самому признаться, что с ним это действительно произошло. И те самые строчки, про «научи»вовсе не про секс, а про музыку, про рок, про Битькин мир…

А вечером я стою под твоим окном.

Ты поливаешь цветы…поливаешь цветы

А я стою всю ночь и сгораю огнем

И виной тому ты, только ты.

У-у-у-у… Это не любовь…

У Рэна очень приятный голос. Не то чтобы даже приятный… Он просто будто прямо на душу ложится. Попадает. И Битьке чудится, что где-то есть у нее этот самый балкон, на котором как в мультике про «Ну погоди»растут ноготки какие-нибудь или розовые ромашки, с кухни аппетитно пахнет блинчиками, которые печет никогда не существовавшая для Битьки мама. А Рэн — парень из соседнего подъезда. Может, у него есть мотоцикл, а может, он занимается в секции айкидо. В общем, не гоп, не скинхед… толкиенист? Хи-хи. Вот он выходит из своего подъезда, в булочную идет, например. Идет, а она сквозь цветы смотрит украдкой ему в спину, и тут он оборачивается… Битька вспыхивает от этой мысли, и как будто отворачивается, будто бы смотрит в окно на кухню, на свою маму… Какая она была, ее мама? Скорее всего какая-нибудь девчонка-малолетка: аборт делать уже поздно, или побоялась, легче бросить обузу, подписать бумажку. Тем более, что отец — парень из соседнего подъезда… Рэн вздрагивает, наткнувшись на полный ненависти взгляд Битьки. У-у-у-у…

Санди не особенно хотел проезжать на обратном пути через дворец Кариты, но, во-первых, куда деваться, если ты — истинный джентльмен; во-вторых, нужно было завезти на место Лейту, сдать с рук на руки; в-третьих, жрать охота.

Во дворце произошел конфуз. Утомленных путешественников, конечно, обласкали, накормили, обогрели и т.п. А Карита, как на грех, поинтересовалась, отчего у высокочтимого юного гостя (имелся в виду, естественно, Бэт) такой замученный вид. Битька по простоте душевной и пожаловалась, что жутко болит спина. Тут же был предложен какой-то особый восстанавливающий силы и вправляющий кости массаж. Откуда ни возьмись появились три миленьких девушки в бирюзовом и розовом, похожие на китаянок, с цветками в волосах, и, молитвенно сложив ручки, закивали, мол, «тысяся тлиста»(это так на Солнцекамской рынке в своем время китаянки торговали: хоть джинсы, хоть спортивный костюм — на все одна цена «тысяся тлиста»). Битька аж подскочила: «Нет! Нет! У нас не принято, чтобы разнополые люди делали друг другу массаж!». Но легче не стало: свои услуги как массажисты предложили Санди и Аделаид. Битька еще энергичнее головой замотала: «И однополые не принято!»

«А кто же у вас делает массаж? — прищурился Рэн. — Специально обученные животные?»

«А у нас, вообще, массаж несовершеннолетним не делают!»— отчаянно завралась Битька и покраснела, заметив как удивленно поднял брови дядюшка Луи. Шез же изображал из себя застенчивого Карлсона, выписывая в воздухе круги носком кроссовки.

Принцесса, наподобие своих девушек сложив на груди руки, попыталась вразумить гостя, объясняя, что ничего дурного и предрассудительного в массажах нет, и, кроме пользы, вреда не будет, и даже снизошла до того, что предложила собственные услуги. Тут уж Битька поняла, что отказываться никак нельзя, тем более, что спина разламывалась на кусочки, и все они были острые и кололи друг друга, а протянувшиеся между ними жилы жутко ныли. Убито поплелась она из общего зала, а вслед ей отчаянно жестикулировал Шез. «Так тебе и надо! Курице — помада!»— пробурчала себе под нос Битька, а оставшись наедине с Каритой, щедро одаряющей ее нежными улыбками, мрачно произнесла: «Принцесса, вы умеете хранить тайны?». «Да,»— ответила принцесса.

х х х

— Давай уже… Ехать пора, — довольно грубо вернул Санди Бэта к грубой действительности из эдемских садов, в которые того вознесли удивительно сильные и нежные одновременно ручки принцессы Анджори. Битька удивилась было перемене в отношении к нему всегда приветливого друга, но тут же просекла ситуацию и схватилась за голову, сожалея о своей бестактной близорукости.

Выразительная физиономия Санди гневно пылала, впрочем лицезреть ее Битьке пришлось недолго: едва удостоив ее сплюнутой сквозь зубы фразы, рыцарь устремился прочь из дворца. Справедливости ради следует заметить, что и спина его была не менее красноречива. Даже перед не вполне вкусившим всех прелестей отдыха в королевских конюшнях Друпикусом он извинился без обычных церемоний.

«Ну что же ты?»— спросил укоризненный взгляд Рэна.

«Да мне и в голову не пришло, что она ему настолько нравится!»— виновато пожала в ответ плечами Битька и вслух добавила: Нашел же он к кому ревновать!

— Это точно! — с двусмысленной интонацией поддакнул Рэн.

Дядюшка Луи пыхал трубкой, а Шез кривлялся, подражая Бегунову, хрипло напевая:

— Прощай, детка!

Детка, прощай!

Подлетая к седлающему коня Санди, он взял тон добродушно-увещавательный:

— Ну, дружище! Что за глупость ссориться из-за юбки! А как же бескорыстная мужская дружба? А как же «если случится, что он влюблен, а я на его пути»?

— Санди! Она же замужняя старая женщина! — поднырнул под руку друга Бэт. — Это, во-вторых…

— А во-первых? — опешил от неожиданной характеристики принцессы Кариты Санди Сан.

— А во-первых, если бы я знал, что она тебе действительно так нравится, я бы лучше развалился на куски без массажа!

Санди в ответ неопределенно станцевал спиной, но нашелся, хотя и поздновато для того активного возмущения, какое он изобразил:

— Можно подумать, ты не знаешь, что у каждого рыцаря есть такая штука, называется «Дама сердца». И всякие там мелкособственнические чувства, основанные на низменном животном в человеческой натуре, здесь ни при чем. Я, между прочим, просто заволновался, как бы не произошла классическая ситуация: «Внезапно муж вернулся со Святой земли».

— Ага! Ага! — вмешался «весьма кстати»Гаррет. — Про дам сердца я знаю, они еще свое нижнее белье дарили рыцарю, чтобы он в походе удовлетворялся фетишизмом, а на турнирах привязывал его к концу копья, чтобы противник, разволновавшись, отвлекся и стал более уязвим.

— Рукав они дарят, а не нижнее белье! — прорычал сэр Санди.

— Да что ты? Это у вас не продвинутые какие-то дамы, у нас в так средневековье чулочки, подвязочки, что являлось доказательством особого расположения, мол, этот фраер, у которого моя подвязка на шесте, видел и коленку, — продолжил было дразниться неуязвимый для Санди Шез, но тут получил оплеуху от дядюшки Луи.

— Все, Шез, прикрути фитилек, не копти, — раздраженно вмешалась Битька. — Ни мужу, ни твоим возвышенным чувствам там нечего было оскорбляться, Санди! Честное слово!

— Ну все, замяли. Как, кстати, мог там появиться муж? Что-то ни во время первого, ни во время второго визита его видно не было? — примиряюще положил руки на плечи друзьям Рэн, стараясь перевести тему.

— У нее такой муж… — сменил гнев на милость, все еще, правда, мрачный, Санди. — Он в любой момент появиться может. Причем, прямо в спальне. И к долгим разбирательствам не склонен. Сначала — голову с плеч, а потом только: «Милая! Какое горе! Это действительно был твой брат?»Вот и лишились бы солиста…

— А кто у нас муж?.. — поинтересовалась Битька. — Волшебник местный какой-нибудь?

— Костя у нее муж. Акунщиков. Никому это имя ничего не говорит?

Имя никому ничего не говорило.

— А как насчет его титула? Белый рыцарь Энтра. Твой старый знакомый. Забросил бы тебя куда-нибудь на кудыкину гору, воровать помидоры. Ладно бы — обратно, в твой мир, а то может и без обратного адреса.

Тут все друзья слегка притихли. А действительно, случись такое: расстанься они вдруг сегодня…

— Я бы все равно тебя нашел, Бэт, — Рэн резко отвернулся и отошел, испугавшись собственной откровенности.

— Конечно, нашли бы! — Санди обнял Бэта за поникшие вдруг плечи.

— Козе понятно! — заключил Аделаид.

А Шез Гаррет хмыкнул:

— Не пойму, что общего у такого мощного мужика и этой кисейной барышни с ее икебаной и подушечками для иголок?

— Например, коллекция теней от серебряных колокольчиков, — хмыкнул в ответ садящийся на коня Санди. — Рыцарь Энтра вообще известен своей любовью к изящному и диковинному, а также редкой педантичностью. Он, например, сейчас увлечен тем, что составляет бестиарий существ всех известных ему миров. Трудоемкая работенка. Да и опасная… — несмотря на все старание Санди придать голосу почтение, старое соперничество проглядывало белыми нитками.

ГЛАВА 27

Во второй раз Аль-Таридо встретил путников совсем уже неприветливо. Стена ветра поднялась уже метров на пять над берегами, да и, если можно так выразиться, разлилась вширь. В этих разливах сила потока была еще ничего, умеренной, но в глубине, бурлящей разноцветным песком, время от времени с посвистом проносилось нечто тяжелое. По словам Санди, это были сорванные с места валуны, иногда весьма крупные. Тут уж во все, даже в наиболее лихие головы пришла мысль, что переправляться — подобно самоубийству.

Мост отыскался с трудом. Не будь он мертв, он вырос бы к этому времени, и им, с немалой, правда, долей риска, можно было бы воспользоваться. Сейчас же его длины не хватало, чтобы подняться на поверхность потока, и найдены были, собственно, его приросшие к берегу концы. Найдены благодаря тому, что такие мосты запускали мочальные, похожие на веревки, корни в грунт далеко от обычного берега. Видимо как раз с расчетом на половодье.

Путники еще во дворце Анджори запаслись веревками и, очевидно, само наличие этих веревок послужило решающим фактором, среди подстегнувших их к действительно неразумным действиям. Основной причиной была, конечно, боязнь опоздать на турнир менестрелей. А так же полная фантастичность всех остальных вариантов, из надуманного этими горячими головами.

Перво-наперво друзья, вдохновленные обилием веревок, примотали их концы к корням моста, там, где они выступали из земли, а вторыми концами обмотали стволы трех довольно крупных деревьев, последних из могикан лесного мира на степной Анджорийской стороне пролива. Затем корни были обрублены. Дважды вязанный веревочками мост взвился вверх. Какое-то время он лихорадочно потрепыхался, но, все-таки, натянулся и замер под счастливые вопли компании.

От деревьев до центра пролива вздымался туго облепивший тело Аль-Таридо пандус, в другую сторону — опускался. Друпикус нервно пофыркивал и медлил. На его физиономии можно было прочесть: «Не совершу ли я благодеяния, не допустив осуществления этой авантюры». Однако же сказать о том он возможности не имел, а значит не имел и возможности заявить потом: «я вас предупреждал». Всякие храпы и попытки попятиться назад наверняка восприняты были бы просто как проявление постыдного малодушия, а хуже того, страха. Поэтому он лишь одарил долгим изучающим взглядом лицо тут же смутившегося хозяина и отправился исполнять свой лошадиный долг, то есть подчиняться седоку. Он разогнался и…

— … Расписаться, говорю, где? — сквозь помехи и шум в ушах услышала Битька. — Ну и нововведения — никакой экономии! Хотя, опять же, надежность доставки!.. Ну ладно, давай квитанцию и отдавай посылку! — Битька затрясла звенящей головой и снова обессилено уронила ее. Что-то, стоящее на груди, загораживало обзор. Наконец девочка поняла, что это деревянный ящик, который она, к тому же, сама изо всех сил прижимает к груди. Тут она вспомнила, как мост лопнул вдруг, и копыта Друпикуса потеряли опору; вспомнила жуткий удар и понесшиеся мимо нее берега, когда ее по инерции несло еще по поверхности, помнила чьи-то железные пальцы, вцепившиеся в ее плечо: очевидно, этот человек и пихнул ей в судорожно хватающиеся за воздух пальцы эту не понятную тогда деревянную штуковину с прозрачными воздушными пузырями по бокам, а сам… А сам? Битька зарыдала, не додумав еще до конца свою невеселую мысль.

— …Эге? Это что? Еще и озвученное извещение о чьих-то похоронах? Или в посылке было что-то хрупкое, а ты, такой-сякой постмэн не довез в сохранности?

Сквозь слезы, застилающие глаза, Битька разглядела невысокого такого, коренастого мужичка при бороде, с носом-картошкой и глазками-изюминами. Рожа у мужичка была красная и прелукавая, однако, изюмины в глубине хранили серьезность:

— А может, ты просто какой воришка, которого Бог покарал? Когда ты из Аль-Тарида пытался изловить мою посылочку, он тебя ветром сюда и сдул и прямо в мои почтовые сети зафугасил?

Битька, продолжая реветь, не снизошла даже до того, чтобы отмахнуться от надоедливого дядьки с его «посылкой», она перевернулась сначала на живот (взгляду ее представился чисто выметенный глиняный пол), потом встала на четвереньки, и, не сумев достигнуть большего, на четвереньках и отправилась к выходу, горестно завывая и заливаясь горючими слезами.

Дядька же, проследив ее движение без тени улыбки, двинулся за нею, прихватив со стены багор:

— Судя по всему: либо посылок было больше, либо ты, паря, был не один, а со сватом, братом или с милой.

Битька в подтверждение взвыла громче и отчаянней. А может, взвыла она и от неожиданности: дом, который она пыталась покинуть оказался пещерой в высокой скале над Аль-Таридо. Поток здесь непонятным образом делал поворот, и прямо под дверями обитаемой пещеры образовывал что-то вроде заводи, по бокам которой крутились пары три колес наподобие мельничных, а внутри свивались в колечки несколько разнокалиберных смерчиков. По периметру «заводи»расставлены были сети, и чего только в них не застряло: и крупного и мелочи. Дядька отодвинул замершую у края и решающую с какой целью броситься вниз: то ли, чтобы больше не жить, то ли чтобы отыскать на дне тела друзей с еще теплящейся в них жизнью, Битьку. И вперил в глубину наметанный глаз…

…— Держи меня, соломинка! Держи!

Когда вокруг шторма двенадцать баллов!

Держи меня, соломинка! Держи!

Когда друзей по жизни разбросало!!! — хрипло и безутешно вопил кто-то над головой Рэна, он захотел было застонать и протереть глаза, забитые песком так, что звенели от невыносимой боли, но, заметив шевеление, голос взвыл:

— Держи!!!

И Рэн инстинктивно сжал готовые разжаться руки. Тут он понял, что даже в бессознательном состоянии держал в руках нечто живое, мягкое и довольно увесистое, еще он понял, что висит, зацепившись за что-то ремнем гитары и похолодел, вспомнив, что ремень крепится на маленьких таких несерьезных с виду гвоздиках с большими, скорее чисто декоративными шляпками.

— Песен еще не дописанных сколько?

Скажи, кукушка! Пропой!…— с бабьими подвываниями затянул все тот же голос.

— Шез? — наугад спросил Рэн.

— Ой, лучше тебе вообще ничего не говорить, а то ты висишь на самых настоящих соплях. И боюсь, что они и твоего участившегося дыхания не выдержат… В городе мне жить или на выселках?

Камнем лежать или гореть звездой?

Звездо-оё-ё-ой!..

Рэн тихонько промычал от боли и безвыходности положения, а тут еще нечто, что он прижимал к себе, заворочалось в его руках, потом затихло, очевидно сориентировавшись в ситуации. А затем теплый влажный язычок шершаво заелозил по лицу юноши, и Рэн понял, что на руках у него единорожка. По крайней мере, за двоих из их компании можно не волноваться, если, конечно, забыть о том, что все они висят на соплях и вполне возможно, над тем же Аль-Таридо. По крайней мере где-то рядом он шумит. Когда единорожке удалось-таки очистить глаза, нос и уши Рэна от песка, тот смог воочию убедиться в правильности своих худших предположений. Правда, был и положительный момент: в наличии было не двое, а трое — вцепившись одной рукой в загривок единорога, а второй за воротник кожаной куртки Рэна, висел окаменевший тролль.

Вся эта гроздь держалась, как и положено, на довольно хилой ветке над пропастью. Ветка принадлежала какому-то совершенно жалкому кустику, очевидно, исключительно ради такого случая выросшему на отвесной скале. Что-то такое скала эта напомнила Рэну. Да тут и думать нечего: ту скалу, с которой и начались все эти приключения. Неужели так они и закончатся? Вот если бы руки у него не были заняты…

Проследив задумчивый взгляд Рэна, единорожка внес свое замечание:

— По-моему тролль меня очень крепко держит, извините… Мне кажется, даже если вы меня отпустите — я не упаду…

Одной рукой Рэн зашарил по стене, другой помог единорожке перебраться к нему за спину на гитару, вот когда жалко стало, что у единорога копытца, а не какие-нибудь лапки с коготками. Слава богу, булавка из окаменевшего от ужаса тролля действительно держала прочно. Шез все это время суеверно вопил про соломинку, плюясь на попсу, но обещая не забыть о помощи Пугачевой в этой фатовой ситуации. Но соломинка, конечно, соломинкой и была, вскоре она переломилась — кончились ее сверхсоломинковые силы. В качестве реквиема Шез пропел ее уносящимся вниз остаткам из Тухманова: «Подумал я вслед: „Травиночка, ветер над бездной ревет. Сахарная тростиночка, кто тебя в пропасть столкнет. Чей серп на тебя нацелится? Срежет росток? На какой плантации мельница сотрет тебя в порошок…“. По счастью, это было уже тогда, когда вцепившись в выступы и трещины Рэн полз по скале наверх, и Шез вернулся к своим обязанностям группы поддержки: „Так оставьте ненужные споры, я себе уже все доказал. Лучше гор могут быть только горы. На которых еще не бывал…“

… Санди казалось, что если он спрыгнет с Друпикуса, во весь опор мчащегося по берегу Аль-Таридо, то сумеет бежать еще быстрее, чем скачет конь. Во всяком случае, ему хотелось двигаться так быстро, чтобы беспокойные мысли не успевали за его головой. При этом рыцарь зорко осматривал берег и, насколько это возможно, местами видимое дно. Сказать, что он ругал себя, значит ничего не сказать. Молодой человек настолько был зол по поводу собственного легкомыслия, что старался и не отдавать себе в своей злости и вине отчета, чтобы не лопнуть от переполняющих его негативных эмоций. Санди даже думать не хотел о том, что он с собой сделает, если хоть кто-то из их компании пострадал. Его-то, как уже бывало, сумел вытащить верный и мудрый Друпикус.

Скакали они уже час. Такова уж была сумасшедшая скорость реки, превосходящая даже способности Друпикуса. И долго никого из унесенных ветром не мог ни на берегу, ни на поверхности, ни на дне заметить Сандонато.

Наконец, его внимание привлекло нечто, висящее в воздухе над потоком. Нечто тоже заметило рыцаря и замахало большой черной рукой. И с радостью и тревогой рыцарь поспешил ближе к месту, где над Аль-Таридо ногу на ногу, трубка в руке — «Пых-пых»— меланхолически зависал дядюшка Луи. Оказывается, как раз под этим местом «затонул»дядюшкин саксофон, и теперь негр кантовался на поверхности, как привязанный.

Обменялись информацией. Информации больше было у духа. Санди, топором ухнувший на дно вместе с Друпикусом, ничего не успел рассмотреть, даже не сразу осознал, что никто не держит его больше за пояс. Единственное, о чем он мог сообщить, это то, что он почти уверен: выше по течению никого из их компании нет. Дух же, менее зависимый от всяких отвлекающих от главного мелочей типа недостатка воздуха, песка в рот, нос и глаза, камней в лоб и по лбу, сбивающего с ног потока, сумел заметить, как Рэн повис, вцепившись в обрывок моста, а за него почти бессознательно цеплялся Бэт, Шез что-то орал, указывая пальцем непонятно на что. Потом Рэну удалось выловить проносящееся мимо нечто на сверкающих прозрачных пузырях и сунуть в руки младшему члену их команды. Бэта тут же сорвало с места и со свистом унесло, к счастью, пузыри держали его на поверхности. Самого оруженосца тоже схватило, кувыркнуло и бросило. Дальнейшего дядюшка Луи не помнил, потому что выпавший из седельной сумки Санди саксофон ударило обо что-то на дне, и негр потерял сознание. Очнувшись, почувствовал, что инструмент унесло течением, и, повинуясь внутреннему чутью, отправился искать его.

На этом моменте их разговора дядюшка досадливо хлопнул себя по колену: саксофон опять понесло прочь. Негр развел руками и устремился за вещью, к которой был привязан незримыми узами накрепко. Время от времени он с сочувствием оглядывался на товарища, которому все труднее и труднее становилось пробираться берегом.

Местность вокруг значительно преобразилась. Если раньше один берег Аль-Таридо напоминал степное гладкое плато с парой-тройкой мощных деревьев, а второй зарос лесом, то сейчас по обе стороны громоздились скалы, совсем не рассчитанные на передвижение по ним конных путников. Благо под Санди был Друпикус, хотя и у него некоторые участки вызывали законную столбняковую реакцию. Еще бы, одни из скал состояли сплошь из мягкого рассыпчатого песчаника, в который проваливались копыта, зато другие были гладкие и твердые, как алмаз. Добавьте сюда еще те, что представляли из себя гигантские куски льда, этакие айсберги в окружении обычных серых братьев. Все эти разновидности почти нигде не спускались к руслу воздушного потока полого, обрываясь отвесными, а порой и, наоборот, нависающими карнизом стенами. У Санди даже разболелась голова от тревоги за друзей.

Впрочем, и остальные из раскиданной вдоль Аль-Таридо компании страдали от того же переживания.

ГЛАВА 28

Если возвратиться к Рэну О' Ди Мэю, так тот страдал еще и от того же ландшафта. Чудом вскарабкавшись на верхушку каменной глыбы, Рэн с тоской огляделся: места его окружали абсолютно дикие. Возникало ощущение, что не только нога человека, но даже и копыто какого-нибудь горного барана здесь не ступало. Площадка, на которую взобрался Рэн сотоварищи, шириной оказалась не более полутора шагов, и за спиной Рэна, так же как и перед лицом отвесно обрывалась пропастью. В право и влево она продолжалась, неуклонно, правда, сужаясь до ширины ступни, и, кто знает, до какой в дальнейшем. Рэн никогда особенно не страдал высотобоязнью, но сейчас у него неприятно похолодели ноги, и закружилась голова.

Дух тяжело вздохнул, спрятавшись за спину паренька. С одной стороны ему доставляла определенное неудобство мысль о собственной неуязвимости в сочетании с невозможностью оказать помощь как раз таки полностью уязвимому подростку , с другой стороны в голове его вызревала не более приятная мысль о небезграничности этой неуязвимости, когда он сравнивал царапины и вмятины на поверхности гитары и невесть откуда взявшиеся на его теле синяки и ссадины. Это все равно, что сын полка тащит на себе по минному полю многоопытного, но контуженого командира. Навернется оруженосец со скалы вместе с «табуреткой»— и готова братская могила.

Усилием воли Шез придушил готовые вырваться строчки : «на братских могилах не ставят крестов и вдовы на них не рыдают». Почему-то в этой гористой местности все время на ум лезет Высоцкий. Шез ухватил за хвостик скользнувшую с губы: «Каждый раз меня из пропасти вытаскивая…». В этом мире никогда не знаешь, сработает ли твоя песня и как она сработает. С трудом дух настроил себя на распевание «Клубники со льдом», стараясь не отдавать себе отчет в том, что группа ее исполняющая называется «Крематорий».

Рэн тем временем безуспешно пытался привести в чувство окаменевшего тролля. Привести в себя, чтобы провести небольшой совет: спускаться ли вниз по отвесному склону или же вручить судьбу все сужающейся тропке. Так как от того, куда двинется оруженосец зависит жизнь всех остальных, Рэн считал необходимым узнать мнение всех рискующих. Сам он склонялся к тому, что хрен редьки не слаще, и мечтал лишь об одном: чтобы в этой ситуации он оказался без нематериального духа, зависящего от хрупкой неудобной бандуры, микроскопического тролля и малолетнего единорожка. Тогда бы он либо пошел по — бр-рр — сомнительному перешейку, либо попытался выгадать у смерти метров пять-двадцать пять: хотя падать — без разницы.

Наконец, непонятно, что на него подействовало, возможно исполнение Шезом на подобие заклинания: «Перемен требуют наши сердца! Перемен требуют наши глаза! В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен!», тролль очнулся. С минуту он деловито озирался, несколько недовольно подергивая носиком, затем решительно поднялся и отправился к перешейку. Обернулся:

— И что вы тут до ночи собрались сидеть? Хурдов кормить? Или вы ночью видите лучше, чем днем? С нами же Единорог! Вперед! Без страха и упрека! — и зашагал. Возможно, кроме перечисленных факторов в таком бесстрашии маленького кухонного тролля немаловажную роль играло и то, что тролли — изначально горные существа, а также, что Аделаиду с его размерами тропа между пропастями казалась значительно более широкой, чем, скажем, Рэну.

Единорожка, то ли вдохновленный примером, то ли вспомнивший о каких-то, действительно, своих способностях заскакал вслед, отчего у Рэна с Шезом в первый момент внутри все похолодело: все равно, что первоклассника отпустили через шоссе перебегать. Однако взгляд, которым одарил приятелей обернувшийся зверек, отчего-то заставил их поверить Аделаиду с его отсутствием сомнений во всемогуществе козленка с позолоченным рожком на лбу. «В конце концов, он же — мифическое животное. Может, он вообще летать умеет,»— пожал плечами Шез. — «Пожалуй, кроме нас с тобой, дружище, тут никому не угрожает опасность сверзиться». «Надеюсь,»— кивнул Рэн, поднимаясь во весь рост и поправляя гитару.

Через пару минут молчаливого продвижения по неприятно узкой дороге, когда Шез мучительно старался вспомнить что-нибудь вспомогательное, а в голову лезло только: «Не кочегары мы не плотники…»или «Аквалангисты — это не игра!», Рэн вдруг поинтересовался, нельзя ли в этот неоднозначный момент, в том смысле, когда не однозначно, что им удастся выжить, задать достопочтимому Шезу Гаретту вопрос. Предисловие духу не понравилось, но он, естественно, ответил, что последнее желание — закон.

— Шез, тут никто не слышит, и никто не узнает. К тому же, я и сам ( я это говорю на случай, если мы выберемся) умею хранить чужие тайны. Ответь честно: Бэт — девушка?

Единорожка хитро улыбнулся издалека, и Шез сделал ему издалека козу и страшные глаза.

— Э-э, может, ты лучше будешь смотреть за дорогой? — постарался перевести стрелки дух.

— За этой дорогой лучше и не смотреть, — вздохнул Рэн — к этому моменту ему уже приходилось ставить ноги строго на одну линию, так похудела дорожка. — А тебе самое время ответить на мой вопрос.

— Я не стал бы воспринимать ситуацию так фатально, — вновь заюлил Шез. — И вообще — это шантаж! — вскрикнул он, когда юноша покачнулся, пытаясь обернуться и заглянуть духу в лицо.

— Бэт всегда говорил, что рок-энд-ролл по духу своему честен, прям и правдив. Ты меня разочаровываешь!

— Больше слушай этого мальчишку, он не то еще тебе напоет. С чего он взял эту честность? Откуда такая узость? Рок-энд-ролл — он как сама, понимаешь, жизнь — в нем всего до фига: и правды и наоборот.

— Примеры? — и, воспользовавшись замешательством духа, который никак при всем своем горячем желании не мог откопать в бесконечных архивах своей памяти, что-нибудь, что говорило бы о хотя бы неискренности рок-энд-ролла, попросил его вернуться «нашим баранам», то есть к своему вопросу. Однако выигранные духом во время отвлекающих маневров минуты Шез сумел-таки использовать себе на пользу:

— Знаешь, Рэн, если ответ на этот в высшей степени странный вопрос так для тебя важен, отвечать я на него сейчас не могу. Откуда я знаю, что ты хочешь услышать: вдруг я скажу не то, ты с расстройства сделаешься рассеян, и мы с тобой навернемся. Нет уж, пусть эта загадка станет для тебя дополнительным стимулом к выживанию в трудных условиях момента! — и дух подленько захихикал.

— Что-то ремень мне плечо натер, да и «барабан»мешает равновесие сохранять… — отомстил Рэн, впрочем, оставив попытки дознаться истины. Хотя они помогали оруженосцу отвлечься от пугающей мысли: а удалось ли спастись этому самому таинственному или таинственной Бэт? Зато теперь появился новый перетягивающий на себя одеяло внимания фактор: дорога стала настолько узка, что паренек не увидел бы ее по сторонам своих башмаков, если бы рискнул глядеть прямо под ноги. Он же старался смотреть под копытца к мирно трусящему единорожку, беспечное помахивание хвостиком которого словно гипнотизировало оруженосца, погружая в состояние покоя и бездумия.

…Битьке было очень стыдно, но она ела. В начале ей казалось, что с горя ей и кусок не должен в горло полезть, но теперь уничтожая четвертую по счету копченую аль-таридскую птичку, она думала о разнесчастной своей судьбе, но отчетливо осознавала, что съест, пожалуй, еще одну. Девочка искала себе оправдание в том, что якобы аппетит не пропадает у нее из-за добрых предчувствий. Вот будь она на сто процентов уверена, что друзья ее нашли свой конец на дне Аль-Таридо, ничто не заставило бы ее вонзить зубы в истекающее жиром мясо и не удержало бы на краю нависающего над пропастью порога гостеприимного дома, хозяином которого был, как оказалось гном. На удивленный взгляд Битьки, знакомой со значительно меньшим по размеру экземпляром этого народца, гном с легким оттенком самодовольства ответил:

— Все, понимаете ли, юный хомо, дело в широте душевной. Что, спрашивается, заставляет гномий, как и человеческий, кстати, организм уменьшаться в калибрах? Мелкие устремления, скупердяйство, завистливость, мелкое (опять-таки) пакостничество. Зацикленность на собственных, мелких (что и говорить), по сравнению со вселенскими, нуждах. К тому же подземный образ жизни: просочиться, пробраться, прокарабкаться, приютиться. Опять же: чем меньше гномий дом, тем меньше в нем объективно (объективно!) места для гостей. Низкие потолки, то да се. Объединенный санузел. В некоторых местах даже с кухней и туалетом. Нет, конечно, они пытаются подрасти, такие, как мой двоюродный братец, кузе-ен-пурген. Благотворительность, клубы. Но все мелко. Вот нагрузил бы тележку и всем кого на дороге встретит в зеленом — дарил изумруды, в красном — рубины, а голым — бриллианты, — тут гном оглушительно захохотал. Захохотав, он будто бы подрос на глазах, а то в течение довольно желчной речи по поводу родственников и своего от них разительного отличия, как-то на глазах же измельчал.

Эти ростовые колебания не остались без внимания самого гнома, он даже, будто невзначай, глянул на дверной косяк, и Битька сразу догадалась, что обозначают достаточно заметные зарубки на различном расстоянии от пола. Простой и наглядный тренажер для духовного роста.

Кроме копченых птичьих тушек на столе присутствовал и просто мясной окорок, сладкая дымящаяся каша, кисленькие маринованные яблоки и соленые грибы под сметаной. Хлеб наличествовал в виде сухарей. А кроме вина предлагался… апельсиновый сок в картонной коробке «Я».

— Джюс? — с американским прононсом предложил гном, пуская густую оранжевую струю в бокал для мартини, — Вас, молодой человек, судя по синим штанам, именуемым на исторической родине джинсами, удивляет наличие здесь в глуши и иномирьи родного и знакомого по лавкам своих городов и весей продукта народного потребеления? Да. Служба почтовых перебросок «Аль-Таридо-транзит»год от года работает все эффективнее. Правда, я все равно предпочитаю пользоваться услугами летучих кораблей: посылки кантуются меньше, плюс общение…

Битька скромно отламывала ножку за ножкой, не в силах остановиться. Ей думалось сейчас, что, наверное, самое замечательное, в этом ее приключении — обилие еды. Будто гастрономические сны ее нашли лазейку в реальность. «Боже мой,»— думала она, — «Боже мой, ведь этого скорее всего никогда не было бы в моей жизни. Всяких фрикадюлей с клубникой и копченого мяса, и соленых грибков под сметаной. И всего этого вдосталь. Наешься, запейся, девочка моя, Беатриче, вкуснее запеканки творожной из оставшихся с обеда рожков не пробовавшая в своей пятнадцатилетней жизни. Хочешь, понимаешь, мороженое, хочешь пирожное! И странно ведь, людей здесь совсем это не удивляет — живут себе, едят как ни в чем не бывало окорока и фрукты. А ведь некоторые личности, например, я вот, или мои сокамерники по интернату, только во сне иногда такое видят. А во сне, что там: откусить можно, а ни вкуса, ни сытости. Видишь как живое, а откусишь — все та же запеканка из творога. И, что страшнее всего, такое положение дел неисправимо. Почти неисправимо. Ведь после школы — только в ПэТэУху, дальше — маляром каким-нибудь, и прощай китайско-французская кухня и пиццерии „Ла мама“. Немудрено, что те, кто поотчаяннее, воруют на рынке сначала мандарины, потом арбузы, а потом и кошельки… Наверное, я никогда не разучусь бояться, что этот раз — последний, когда я так ем «…

«… Итак. Если я-таки осталась одна. Если все мои друзья остались лежать на дне, кормя рыб, то есть этих самых птичек, которых ем сейчас я?»— тут аппетит все же покинул девочку. — «Если этот обед — последний подарок судьбы?»— Битька тяжело вздохнула и прибегла к старому проверенному способу: помолилась Богу и Джону Ленонну. Напоследок полагалось спеть что-нибудь из «Битлз», в голову не пришло ничего кроме закономерного «Мистер Постмен». Довольно наивный и необычный способ общения с Господом, но по тайному мнению Битьки — эффективный.

ГЛАВА 29

Наступала ночь. Не сумевшее добраться до невидимого среди горных гряд горизонта, солнце укладывалось спать здесь же, среди скал, выстилая их неуютные склоны веселенькими оранжевыми и розовыми одеяльцами. Битька, пристроив тяжелую от усталости, переживаний и густым киселем наполняющего ее сна голову неотрывно следила за теряющимися в белесой дымке тумана поплавками на сетях гнома.

Поплавки покачивались в ее мозгу, как перья страуса в разученном когда-то в школе стихотворении Блока. «И очи синие, бездонные цветут на дальнем берегу,»— шептало в голове. Но, увы, на дальнем берегу ничего такого не цвело, на подобие синих, а точнее — ультрамариновых очей.

«На холмах Грузии лежит ночная мгла,»— похоже, сегодня вечером на ум придет вся школьная программа. Впрочем, сейчас все эти стихи не казались Битьке ни противными, ни казенно-обязательно-ненужными. Битька вспомнила, как одна из девчонок у них выполнила домашнее задание по рисованию «Сказочный город». Изобразила кладбище, а на нем могилы всех их учителей, а между ними два надгробия, подписанные А.С. Пушкин и М.Ю. Лермонтов. Конечно, учительнице она не сдала задание, а все долго хихикали, вспоминая рисунок, Битьке, правда, немного было тогда жутковато и неприятно. А сейчас она подумала: «И что мы все время так взъедались на этих Пушкиных и Лермонтовых. Вон как ложится на душу: „Синие вершины спят во мгле ночной. Тихие долины полны… мглой… мглой… Не пылит дорога, не шумят кусты. Подожди немного, отдохнешь и ты“.

Вдруг пара поплавков задергалась. Битька вскочила, вся сжавшись. На крыльце появился гном, взял прикрепленный к стене шест, отцепил плотик, со всех сторон обвязанный тускло сияющими пузырями, поднял со дна плотика еще одну веревку с крючком на конце и, накинув крючок на протянутую вдоль сетей леску, отправился «на инспекцию».

Гном еще неторопливо подгребал к участку с затонувшим поплавком, а Битька сидела, замерев, закрыв глаза и заткнув уши, когда в темноте над Аль-Таридо показались стремительно приближающиеся белые штаны. Компанию штанам составляла знакомая Битьке бело-голубая шляпа. При еще большем приближении между шляпой и штанами появилась белозубая улыбка. От принадлежащей чеширскому коту она отличалась трубкой, зажатой в углу рта.

— Бэт! — радостно воскликнули штаны, шляпа и улыбка, и, счастливо вскинувшая голову Бэт, обнаружила перед собой дядюшку Луи.

… «Я памятник себе воздвиг нерукотворный,»— с полным правом мог заявить о себе сэр Сандонато, если бы изучал когда-нибудь русскую литературу в рамках школьной программы. Но так как он ничего подобного ни в каких таких рамках не изучал, то ничего он и не заявил, даже не менее подходящее к случаю «На берегу великих волн стоял он, дум великих полн».

Стоял он, а точнее — сидел верхом на Друпикусе, словно на пьедестале, на одиноко возвышающейся среди живописных пропастей гранитной скале. Дороги вперед, влево и вправо не было, а дорога назад была еще совсем недавно, сейчас же только клубящаяся далеко внизу пыль напоминала о потерянной возможности вернуться. «Вот так и буду здесь стоять день за днем, месяц за месяцем. Как указатель. Табличку бы еще — „Пути нет“„, — невесело размышлял рыцарь. — «Я, конечно, предполагал, что когда-нибудь, посмертно, нам с Друпикусом поставят конный памятник, но не думал, что процесс создания статуи будет напрямую связан с процессом моей смерти“. Тут он подумал о том, что, возможно, ловушка, в которую попал он — не случайна. Пришло ему в голову, что, может быть, порой подвиги его не такими уж были и подвигами, а просто следствием ненужной и вредной горячности, а то и гордыни. Вдруг, да и надоел он Господу со своим постоянным вмешательством в дела ближних… С другой стороны — может, это происки врагов?

Молодой человек вздохнул. Подобная растерянность охватывала рыцаря без страха и упрека нередко. В сущности он был довольно одиноким человеком, и гораздо чаще слышал не благодарность за свои подвиги, а хулу. Люди ведь довольно легко смиряются, свыкаются и даже сживаются с несправедливостью, если она впрямую их не касается. А восстановление справедливости — процесс зачастую шумный, хлопотный, грязный, доставляющий дискомфорт окружающим. Ведь не защищай рыцарь, например, от дракона девицу, тот не снес бы в агонии полгорода, а тихо мирно унес бы ее за тридевять земель, откуда даже воплей пожираемой жертвы не слышно было бы. Так что частенько именно те, кого спасал Санди, бросали в него камни. И иногда он боялся: вдруг они правы. Был только один проверенный способ восстановления душевного равновесия — Санди сложил руки на груди и начал молиться.

Небо светилось тысячами маленьких лампадок, и молитва лилась словно из сердца рыцаря. Он даже забыл по какой причине находится на острие утеса, и когда откуда-то снизу кто-то назвал его по имени, он не сразу огляделся, подернутыми синей пеленой вечности глазами. Впрочем, оглядевшись, весело подскочил в седле (хорошо все-таки — Друпикус по натуре флегматик) — прямо под копытами Друпикуса, но на расстоянии от них равном метрам трем вниз находился довольно вместительный, шага четыре в ширину, шагов шесть в длину, уступ. Собственно Санди приметил его и раньше, но не видел в нем для себя никакого толку. Сейчас же там радостно подпрыгивал Бэт в компании весьма серьезного и почтенного гнома, с нее же взлетел к нему наверх дядюшка Луи, объяснивший, что на выступ ведет одно из ответвлений подземной дороги гномов, поэтому, если Друпикус сумеет совершить прыжок прямо вниз, то очень скоро они выберутся отсюда.

Санди нисколько не удивился, точности с которой гном и его друзья из-под земли определили его месторасположение. Просто поднял к небу глаза, благодаря Бога за то, что тот услышал его молитвы. Когда он снова посмотрел вниз, гнома на площадке не было, зато слышались гулкие удары кайлом по камню: новый знакомый расширял проход, чтобы в него мог пройти конь.

…Рэн старался не вздрагивать, когда за спиной его то с шуршанием, то с гулким рокотом рассыпалась в прах узкая дорожка, по которой они шли вот уже несколько часов. Стемнело, правда все небо усыпано было крупным горохом звезд, и выкатилась куда-то под ноги круглая толстая луна. Подолгу ходить оруженосцу было не привыкать: по чину ему не полагалась лошадь, но глаза устали пристально вглядываться под ноги. Маленький тролль уже давно утомился и, доверив свою жизнь заботам Рэна и золотой звезде удачи, заснул в ременной сумке парня увесистым булыжничком. Единорожек же шел и шел, неутомимо и легко, что и неудивительно — он же легендарное животное. Впрочем, устраивать привал все равно было негде: узкая дорожка умудрялась струиться, нигде не прибиваясь ни к скалам, ни к склонам, и сама тоже не расширялась. По обе стороны по-прежнему гостеприимно распахивали объятья пропасти, за спиной — то шуршало, то грохотало.

«Куда ты тропинка меня завела! Без милой Принцессы мне жизнь не мила!..»— дабы не забивать голову тяжкими думами ни о судьбе остальных (так как помочь им все равно не было ни малейшей возможности), ни о своей судьбе (так как и себе помочь никак не получалось), Рен разучивал песни под руководством Шеза. Так как настроение у обоих маятником раскачивалось от более менее до никуда, то не всегда предлагаемые для разучивания песни были рок-энд-роллом: порой это оказывалось даже мелодиями из мультфильмов (впрочем, все знают, что наиболее продвинутая молодежь обожает мультфильмы своего отечества).

Заметив, что образ «милой принцессы», заставляет голос его юного друга как-то особенно звонко и надрывно звенеть, Шез торопливо переключился на оптимистическое: «Куда идем мы с Пятачком большой-большой секрет!», потом на любимую песню всех подвыпивших компаний «Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету! Е! Е!»(тут Рэн опять вздохнул). Наконец, предложив вниманию Рэна Цоевскую электричку, которая «везет туда, куда я не хочу», дух понял, что наткнулся на золотую жилу, и над горами зазвучали «Дополнительный тридцать восьмой», «Опять от меня сбежала», «Дай мне напиться железнодорожной воды»и кое-что из последнего Гарика Сукачева, что-то там ему кто-то говорил про супер-классные места, куда ни за что не доехать. Наверное, имелась в виду Шамбала.

Рэн только покачал головой по поводу того, куда их-то заведет не дающая ни малейшей возможности свернуть тропа. Иногда ему мерещилось, что впереди дорога обрывается пропастью, а иногда она казалась ему или телом гигантской змеи или даже языком неведомого чудовища, по которому они придут прямо к нему в пасть.

Похолодало. Время от времени начинал дуть довольно сильный и промозглый ветер. Это означало, что тропа уводила друзей все дальше от самого Аль-Таридо. Рядом с тем ветра почти не было. От лунного света некоторые скалы вдруг начинали нестерпимо сверкать, и от мельтешения яркого мертвенного света неприятно кружилась голова. В желудке заворочался голод, ноги налились свинцом. И желание найти хоть какой-нибудь приют порою ударяло нестерпимостью.

Пару раз, нарезая на ломти и лоскуты ночной воздух проносились мимо огромные хищные птицы. Первый раз, заметив скользящую навстречу тень, Рэн с рискованной быстротой бросился прикрыть собою единорожка. Они едва не сверзились вместе с приютившего их перешейка. Что сильнее взъерошило волосы на голове Рэна, близкие взмахи могучих крыльев или обжигающий холодом желто-черный взгляд? Однако даже маленький единорог — очевидно, не добыча. Во всяком случае, и второй раз встретившаяся на их пути крылатая хищница пролетела мимо.

Рядом, но уже с полным равнодушием, пронесся и немыслимой длины и обхвата золотой змей. Чешуя его жестяно грохотала, от него несло жаром и чуждым, незнакомым запахом. Рэн с трудом удержался на ногах, и даже прикрыл рукой глаза, едва не потерявшись в сиянии и шуме. Потом снова наступила холодная темнота. И Рэну даже захотелось, чтобы снова пролетела мимо птица, или змей ослепил и оглушил его. По крайней мере не так одиноко и бесконечно однообразно.

Наконец и маленькие ножки единорога начали ступать по песку и камню нетвердо и подрагивая. Рэн усмехнулся сам с собой: так бывает иногда в тот момент, когда силы твои уже, кажется, на исходе, жизнь подбрасывает еще нагрузочки — и поднял на руки единорожка. Шез за его спиной затосковал еще сильнее и перестал даже насвистывать.

Усталый и рассеянный Рэн замечал однако, как менялся ландшафт по обе стороны от него. Все меньше видно было горных гряд и даже групп гор и холмов, все больше становилось отдельно стоящих скал и утесов. А те, в свою очередь, становились все более сначала прямоугольными, а потом и вовсе более широкими сверху, чем снизу. Постепенно все вокруг заполнено стало подобием гигантских каменных полугрибов-полуцветов, состоящих из гранитных тонких стеблей и плоских шляп-плато.

Начинало светать, когда Рэн осознал вдруг, что тропа пошла под уклон. Теперь его ноги сами скользили вниз, и чтобы не сорваться, он просто уселся на пятую точку и… действительно покатился. Должно быть, такое парадоксальное решение пришло в его голову из-за полной в ней пустоты: все мысли заснули. И надо же: ему действительно удалось достигнуть самой настоящей, бесконечно протяженной и в длину и в ширину поверхности земли. Если бы там его мог встретить В.В Маяковский, поэт наверняка пожал бы руку молодому человеку, на собственных штанах убедившемуся, что «земля поката», но (и к счастью) никто Рэна внизу не встретил. А ощутив под собой эту прекрасную бесконечность и протяженность, Рэн тут же вытянулся прямо на земле и заснул. Единорожек, свернувшись клубком пристроился ему вместо подушки, а Шез с облегчением закурил, нежно оглаживая взглядом золотящийся в лучах восходящего солнца рыжий бок кунгур-табуретки.

ГЛАВА 30

Они вернулись в жилище гнома уже на рассвете, чтобы хоть немного отдохнуть. Санди оказался не из тех, кто легко смиряется с потерей, а Битька, та вообще готова была продолжать поиски всю ночь. Если бы были силы. К благоразумию призвал дядюшка Луи: ночь, темнота, горы… А если они сами заблудятся или оступятся и сорвутся вниз?! — хорошо ли будет Рэну, Шезу, Аделаиду и единорожке, когда они-то найдутся, только встретит их пара могилок.

В результате долгих рассуждений все пришли к выводу, что большие опасения внушают судьбы Шеза и юного оруженосца. Аделаид в критических ситуациях имел свойство окаменевать (а камень из него получался твердостью не уступающий алмазу), единорожек — хоть и детеныш еще — все-таки волшебное существо. А вот сохранность фанерной гитары среди несущихся на огромной скорости валунов и тому подобных штук — вещь проблематичная. Что же касается Рэна О' Ди Мэя… В общем, если решили все-таки хоть немного поспать, лучше обо всем этом не думать.

Во сне Битьке приснились «Битлы». Они плыли по Аль-Таридо на желтой подводной лодке. По небу летел разрисованный типа как граффити дирижабль, на его боку было написано «Лед Зеппелин», а также целая куча надписей типа «Кто-то плюс кто-то равно любовь». Особенно запомнилась почему-то Битьке такая «Света плюс Смирнов». Битька со смятением в сердце начала искать среди всех этих автографов-признаний свое имя и с кем она плюс, но в это время в кабине дирижабля появился БГ и начал разбрасывать оттуда листовки. Битька сумела поймать несколько, во всех них были вопросы. Например: «Какая рыба в океане плавает быстрее всех?», «Мама, что мы будем делать, когда она двинет собой?», «Когда наступит время оправданий, что я скажу тебе?». Тут Битьке стало горько от последующих строф, где говорилось, что «я не видел шансов сделать лучше». Потом она вспомнила строчку: «Сны о чем-то большем». И начала искать во всем сокровенный смысл. В погоне за смыслом Битька схватилась за лестницу, свисающую с борта дирижабля и начала подниматься. «Лестница на небеса»— подумалось ей. В кабине сидел все тот же БГ в очках как у летчиков начала двадцатого века, и пел про Дубровского. Кроме него там был Бутусов, он ломал стекло, как шоколад в руке и пронзительно кричал: «Я хочу быть с тобой!». Битька села рядом с ним на пол и заплакала. Мимо окна пролетели веселой стайкой «Битлы», они показывали на нее пальцами и пели «О! О! What can I do! Baby in black!». Тут в кабине пилота появился Шез, и они вместе с БГ принялись утешать Битьку песней: Не плачь, Маша, я здесь.

Не плачь солнце взойдет!

Тут действительно взошло солнце. Битька открыла глаза, а в душе ее звучало:

Не прячь от Бога глаза,

А то как Он найдет нас.

Небесный град Иерусалим

Горит сквозь холод и лед.

И вот Он стоит вокруг нас и ждет нас…

…Рэн открыл глаза: небо над ним было ослепительно синего цвета. Рэн подумал о том, что небо не могло бы быть таким солнечным и безмятежным, если бы его друзей больше под ним не было. Конечно, оруженосец был убежденным христианином, и даже мысли не допускал о том, что люди, которых он успел полюбить, в случае гибели могли попасть куда-нибудь кроме рая (хотя, конечно, если его старые подозрения не беспочвенны, то ой-ой-ой), но уж лучше бы они были все-таки с ним рядом.

Единорожек нежно лизнул паренька в нос. Рэн сел. Пейзаж вокруг показался ему по меньшей мере необычным: куда ни глянь — песок, который россыпи мелких ракушек и скорлупы птичьих яиц раскрашивали в сиреневые, розоватые, белесо-желтые полосы; и все те же перевернутые вверх основанием скалы на тонких ножках. Кое-где такие скалы слипались в пары и небольшие группы. Тогда получалось что-то вроде арок. Камень скал кое-где изранен был шрамами, изъеден дырами, даже на просвет, а порой отполирован до блеска. Было очень ветрено.

— Устье Аль-Таридо, — прокомментировал сидящий рядом на песке тролль, — здесь на много-много дней пути вокруг такие вот лабиринты из обточенных ветром скал. Кстати, некоторые из них запросто могут и рухнуть. Аль-Таридо вливается в великий океан Бурь.

— Это что? Целый океан ветра? — заинтересовался оруженосец.

— Не совсем, — тролль устроился поудобнее, дабы с должным пафосом описать удивительное природное явление. — Тысячи рек ветра и тысячи рек воды несутся по горам и долинам, чтобы впасть в океан Бурь. Там они все яростно перемешиваются так, что весь океан состоит из жутких воронок, водоворотов и взбалмошных морских течений. К тому же, раз вся вода там перемешена с воздухом, то, можно сказать, океан состоит из бесчисленного множества снующих и суетящихся пузырьков…

— Короче, коктейль «Молотов». А если нас угораздит попасть туда, так сразу получится коктейль «Кровавая Мери», — заключил появившийся из-за соседней арки Шез Гаретт. — Эти края мне также очень понравились, как члену кружка «Юный садомазохист». К счастью, во время моей непродолжительной прогулки по местным ленинским местам я не обнаружил никого потенциально желающего использовать нашу компанию в качестве калорийного завтрака. Но поспешу вас огорчить, никто здесь и в наши завтраки не годится. И даже кофе здесь не вскипятить, так как воды нет. За сим хочется мне воскликнуть: «Гори, гори, мой трансформатор!», а если быть точнее: «Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!», — призыв свой дух гитары обратил к маленькому козленку с рожком на лбу, все это время получавшему истинное удовольствие от речи Шеза, будто какой-нибудь лингвист-коллекционер, — Желательно нам выйти отсюда, пока у большей части нашей команды не возникло желание позавтракать.

Единорожек готовно вскочил и двинулся куда-то вбок. Все остальные тоже поднялись с песка и уже привычно двинулись следом. Правда, где-то минут через пятнадцать единорожек остановился и не без некоторого смущения уточнил:

— Я только не знаю, куда нам идти…

— В конце концов, он еще маленький, — заступился за предмет своего обожания верный тролль, хотя никто и не думал выказывать разочарования способностями единорожки.

Рэн хмурил брови, пытаясь вычислить путь к Аль-Таридо по солнцу. Но, во-первых, солнца в молочно-белом небе видно просто почему-то не было, и даже теней оно не отбрасывало, а во-вторых, хотелось бы не просто выйти к Аль-Таридо, а приблизиться к нему с какой-нибудь безопасной стороны. Что-то внутри Рэна взвыло отчаянно. «Желудок»— определил он. А голова, у которой как известно не в привычках давать покоя ногам, заставила Рэна крутануться на месте. От резкого движения гитара за спиной оруженосца немелодично звякнула. Паренек и дух одновременно подняли друг на друга взгляды, озаренные одной идеей.

— Козе понятно, все это полная чушь. Но других шансов все равно — ноль. Только давай первое, что придет в голову, оруженосец. Первая мысль — самая верная.

Рэн перетащил гитару из-за спины, прикрыл глаза, на ощупь отлавливая первую мысль взял тихий аккорд. Остальные встрепенулись, готовые уже в путь. Рэн еще раз коснулся струн, теперь уже похоже было, что он знает, что ему хочется сыграть, но выбранная песня вызывает у него смущение. Наконец, зардевшись и подняв полные вызова глаза, он посмотрел на Шеза и запел битловскую «Мишель».

— I want you! I love you! I need you! — нежно выводил дрожащий от смущения юношеский голос, и Шез закатил было в возмущении глаза, как вдруг почувствовал: есть. В нем возникло желание идти, двигаться, лететь. Лететь вместе с песней к той, чей образ покачивался на длинных ресницах оруженосца. И, адресовав Рэну осуждающую гримасу, он, как бы не хотя, поманил за собой маленький отряд. «Ишь ты! I want you! Он, интересно, понимает, что он вообще поет!»— думал Шез, еще он думал, что надо, определенно надо вправить пареньку мозги (точнее, запудрить) до встречи с Битькой, которая, а теперь он в этом почти уверен, все-таки жива, втереть ему, что Битька — парень. Ради общего дела, судьбы всех стран и народов. (Как духа в большей степени российского рок-энд-ролла, Шеза иной раз заносило в социальность и глобальность). Надо. Но не сейчас (Прямо мексиканский сериал!). Но ведь действительно не сейчас, иначе парень замолчит, не сможет петь, и вообще, черт его знает, что с ним, таким местным, средневековым, станется, при известии, что он втюрился в однополое с ним существо. Запросто свихнется там, или с собой покончит. Это ведь не Древний Рим, все-таки, а что-то такое типа Англии века тринадцатого. Шансонтилья — одним словом. И до очередной сексуальной революции тут еще,.. ну петь-то он точно перестанет, и тогда они застрянут здесь. «Надежды тающая нить»лопнет, и пытаться «изменить хоть что-нибудь»будет бесполезно.

А Рэн, осмелев, пел уже во весь голос и «Чижовую»«А не спеть ли мне песню о любви», и Цоевскую «Братскую любовь», и «Серенаду»группы «Браво». Правда, в основном, он пел все-таки «Битлов». Русские рокенрольщики как-то обычно стесняются про любовь-то, кроме того же «Брава», пожалуй. Они лучше про то, какое дерьмо — жизнь, или про ширево-порево. А ливерпульцы, они и в расцвете своей юности и карьеры каждой песней заявляли то, в чем БГ не постеснялся признаться только лет в пятьдесят: «Да, собственно, играем-то мы для девчонок».

И сколько ни морщился Шез, внутри него, чуть повыше желудка будто вертелась красно-синяя стрелка компаса, точнее не вертелась а поворачивалась при необходимости свернуть. Изредка только дух оглядывался на Рэна, ворчливо советуя: «Не дери так глотку, нам еще неизвестно сколько переться». Но, видимо, существовала какая-то связь между тем насколько «от души»«рвал глотку»оруженосец, и скоростью того, как несло дух Кунгур-табуретки к заветной цели. Этакий двигатель с приводом своеобразной конструкции был здесь задействован. Духа гитары несло душевными порывами исполнителя. Причем несло путями безопасными, хотя и опять тревожаще заносило все повыше, на какие-то пригорочки, перешеечки. Возвышенные чувства — рассудил Шез Гаррет. Будь мальчик поиспорченнее, глядишь, какие-нибудь подспудные низменные побуждения затащили бы их в подземелья.

Долго ли, коротко ли неслась лихим голопцем наша небольшая компания по странным и причудливым местам, долго ли, коротко ли составлялись второй половиной рок-группы во главе с Санди и при участии научного консультанта в лице гнома планы исследования Аль-Таридского дна и окрестностей, но вот только в какой-то определенны момент Битьке показался смутно знакомым ритм, машинально отстукиваемый их новым другом, коротко представившимся вчера как Руби Гумм (имя на взгляд Санди Сана совсем не гномье, и Битька, кажется догадывалась, почему так). Нет, можно, конечно, допустить, что «Аль-Таридо транзит»занимается так же перевозками аудио и CD-продукции, на всякий случай, она невпопад спросила у гнома, кто ему больше по душе: «Битлз»или «Роллинг Стоунз», но тот ответил непонимающим хмурым взглядом, и еще потом долго морщил в задумчивости квадратный загорелый лоб. Тут Битька заметила, что и остальные ее друзья, сами того не замечая, насвистывают, оттопывают и попыхивают трубочкой шлягер ливерпульской четверки. «I love you. I need you. I whant you,»— пропелось ей, а перед глазами ясно возникло яркое и выпуклое, как июньский полдень видение смуглой шеи, изогнутых «стрелой амура»таких теплых на вид губ, быстрого, пронзительного взгляда. «Да я ведь чокнусь, если с ним хоть что-нибудь случилось! Я просто прыгну со скалы и расшибусь в лепешку!»— эта не особенно новая мысль отчего-то с особенной отчетливостью и силой подбросила вдруг Битьку с табурета и метнула к двери. И мысль эта была еще и ко всему прочему радостная. И как хочешь, так это и понимай.

Санди удивленно приподнял голову, от выстроенной из веток, орешков, костей и камешков (среди которых, словно невзначай, скромно светились пара изумрудов, с пятерку янтарей и потертый рубин) схемы прилегающей местности: «Ты что? Знаешь?». «Да-да! Я знаю! Знаю!»— отсалютовала взглядом дивящаяся своей невесть откуда взявшейся самоуверенности Битька. Негр многозначительно двинул челюстью, гном и Друпикус синхронно закатили глаза — сомневаются. А Битька уже вытаскивала из-под порога веревочную лестницу, одновременно тянулась за багром, подпрыгивала и напевала. Ну и думала: «Вот же я опарафинюсь, если окажется, что все мои „знания“— чушь.»Хотя позор — не самое худшее при таком исходе, конечно…

При встрече они с Рэном даже не подали друг другу руки (ну не смогли!), тогда как всех остальных тискали в объятьях как сумасшедшие. К счастью, никто этого не заметил. Кроме Шеза, дядюшки Луи и Единорожка. Первый пробормотал себе под нос, что нужно что-то делать, второй просто озадаченно пыхнул трубкой, а последний… в общем, прикололся. Посмотрел на обоих с веселым интересом.

ГЛАВА 31

— Назад в Уэмбли. Автостопом до Вудстока… — удовлетворенно бормотала Битька в спину Рэну О'Ди Мэю, обтянутую кожаной курткой, горько пахнущей травой и сладковато пылью. Под копытами Друпикуса наконец-то была настоящая дорога. Пусть и такая, какую в Битькином мире принято называть проселочной: не асфальтированная, не мощеная, а так земляно-песчаная. Позади и по бокам — луга, впереди — полоска леса. Можно подумать, ты на какой-нибудь Туфтуевской или Городищенской дороге в окрестностях Солнцекамска.

Если бы Битька в это самое время могла видеть лица Санди и Рэна, она бы благодушничала поменьше. Лес, приветливой голубой лентой маячивший на горизонте, согласно предупреждению гнома, находился во владении друлиний — народца лесных феечек-дриад, славящихся крайне амазонскими взглядами. Увы и ах: этот путь был самым коротким и средним по опасности из всех возможных. Потому и был выбран. Но, сами понимаете, если вам предложили или голову с плеч долой или зуб кариесный без наркоза полечить, то вы выберете, конечно, зуб, но лечить вам его от того менее больно не будет. Так что, по мере приближения к этому неприятному, а, возможно, и весьма опасному месту, лица молодых людей тоскливо вытягивались. Не по себе было так же и Шезу, и Аделаиду, и Друпикусу. Благодушничали только Битька с единорожкой. Негр, как всегда индифферентно попыхивал трубкой внутри саксофона.

…Три грации с непомерно высокими бюстами, длинными ногами и мохнатыми ресницами, лениво покачивая бедрами, перегородили дорогу нервно несущемуся на предельной скорости Друпикусу. Визг тормозов, искры из-под копыт и чудесная встреча щеки с асфальтом. Ну, не тормозов и не с асфальтом, само собой, но в целом — что-то в этом роде. С трудом сдерживая ругательства и стоны, выползли из-под Друпикуса те, кто не слетел с него при падении. Битькина голова кружилась, в поисках поддержки она уцепилась рукой за что-то гладкое и уходящее вертикально вверх и не сразу поняла, что это голая нога одной из, ну, будем называть их по-прежнему, граций.

— Ты что?! — раздался рядом ехидный голосок Шеза. — Они ж из шоу!

— Какой милый мальчик! — нежным басом проворковала обладательница спасительной ноги и приподняла Битьку за шиворот над землей.

— Эй ты! Урод! Поставь моего друга на место! Извращенец! — прохрипел с земли придавленный слегка оглушенным в результате падения Друпикусом Санди, косящийся под неумеренно для здешних нравов короткую юбку одной из «гордых юных девиц».

— Они что, и правда из шоу? — сунулся было заглянуть туда же Шез.

— Как пошло, господа! — воскликнула , подпрыгнув от возмущения и пытаясь натянуть юбчонку на узловатые коленки, одна из дам, субтильная брюнетка.

— И правда, мужики! Что за жеребячьи привычки, не познакомившись за коленки лапать! Федор, — сурово с немалой обидой в голосе представилась крупноватая, рыхлая блондинка, опуская на травку очумело хватающую ртом воздух Битьку.

Третья же, рыжая, ничего не сказала, только обвела друзей томным взглядом, послала брезгливо хмурящемуся Санди слюнявый воздушный поцелуй и вдруг совершенно пьяным тенором заголосила: — Когда я на почте служил ямщиком, был молод, имел я силенку!…

Впрочем, не только голос у гнедой красотки был пьяным. И сама «она»и ее «товарки»пребывали в изрядном подпитии. И действительно, по своей половой принадлежности являлись мужчинами, и точно были «из шоу». Точнее, слов таких здесь не знали, но и Вольдесьян, и Левуасьен и не понятно отчего так зовущийся Федор на поверку оказались трубадурами, жонглерами, короче мастерами того, из чего выросла впоследствии эстрада.

— Понимаете, мужики, — бия себя в накладную грудь, делился впечатлениями и важной информацией чрезвычайно гордящийся своим экзотическим именем Федор, — ну им принципиально, ва-а-ще, чтобы в джазе, как говорится только девушки. А платят… — тут он полез неверной рукой за пазуху и, достав оттуда горсть нехилых алмазов, потряс ими перед носами слушателей. — ..О-го-го! Не, они, конечно, понимают, что к чему. Но ведь у нас в Шансонтильи только петухи поют, а курям одно занятие — сидеть дома и нестись. Вот представьте себе: баба бы в менестрели подалась! — (за спинами остальных Шез «сделал выразительные глаза»Битьке). — А им видишь — подавай поющих баб. И, главное, не то что бы им, ну сами понимаете, нравились бабы, а не мужики. Нет. Все в порядке. Но! Дело принципа!

— Ой, рябина кудрява-ая! Белые цветы! — встрепенулась время от времени вырубаящаяся рыжая, точнее, Левуасьен.

— Ой, ну заткнулся бы, так эта иностранщина надоела, противный! — замахал ручками не выходящий из роли Вольдесьян, — Федька, домой пошли, моя уже икры наметала, рыбу жарит, наверное, да и Левкина опять ему фонарей навешает — недели две работать не придется.

— Ну, а так, парни, даже и не суйтесь. Мужиков они не жалуют и через лес не пропускают. Однозначно. Ну, а как вы, свой брат — жонглер, даю бесплатный совет — рядитесь в юбки, — и с сочувственным хмыканьем оглядев перекошенные лица молодежи, утешил. — Ну, или хотя бы солиста переоденьте. Такой номер тоже иногда проходит. Нравится им, если мужики в подчинении у бабы. Тем паче вон он у вас какой, смазливенький.

Кавалер-девицы крякнули, поднялись, Федор на прощание едва не сломал рукопожатием протянутые руки, реабилитируя свое мужское начало. Вольдесьян бросился целоваться, едва оттащили, а безучастный Левуасьен вновь затянул импортную песню.

— Ах! Рябина-рябинушка! Что взгрустнула ты!… — растаяло вдалеке, и только тогда друзья подняли смущенные взгляды на Бэта.

— Да как два пальца об асфальт! — гордо хмыкнул Бэт и кокетливо подцепил пальцем с куста шиповника (?) ярко-рыжий парик незадачливого Левуасьена, — Уан момент, плиз!

Вооружившись зеркальцем не забывающего, а точнее, время от времени вспоминающего о своей внешности Санди и удалившись за частые кустики, Битька посмеивалась и хмыкала сама собой: так она скоро и сама позабудет какого пола в действительности, ну, по крайней мере, никакая проверка ей не страшна. И еще она немного волновалась: как-то воспримет ее в женском облике Рэн О' Ди Мей. Все-таки, потрясающе красивое имя. Справедливости ради, следовало отметить, что и Алессандро Сандонато звучит офигенно, да и сам он очень и очень ничего, только похоже для Битьки это уже не имеет решающего значения. Она старательно подкрутила кудряшки парика и, расковыряв тонким прутиком одну из здешних гигантских черничин, чуть-чуть подвела глаза. Хотела было еще и земляничиной губы намазать, но вовремя одумалась: это дома она была бледна и сера, а теперь и щечки разалелись и губки без всякого «Уотершайна»— натуральный «Полибрильянс». Ведь я этого достойна? Подумала еще, и, хмыкнув, размотала стягивающее маленькую, конечно, еще, но все-таки грудь, полотенце, и приспособила его наоборот грудь увеличивать: слегка нарочито, но так и надо. Платья-то взять негде, чем еще обженственниться?

Битька попыталась увидеть себя всю в карманное зеркальце. Мудреное занятие. Но что смогла увидеть в особый восторг ее не привело. «Здравствуй, девочка — секонд хэнд», — презрительно усмехнулась Беатриче самой себе, припомнив из читанной в детстве сказки: «Ишь, нарядная какая! Прочь ступай! Прочь ступай! Повариху я узнаю, как ее не наряжай!». Разве сравнится она с принцессой Анджори! «Впрочем, — утешила себя девочка, — в сказке для поварихи все закончилось благополучненько.»

— Не переживай, на девчонку ты даже не смахиваешь. Но для этих мужененавистниц вполне сойдет, — поспешил ее успокоить заранее подготовленной фразой Санди. Аделаид и Друпикус поддержали его, каждый в силу своего темперамента. Рэн промолчал, ковыряясь взглядом в носке сапога. Шез прыснул в кулак, и покосившись на искусственно нарощенный бюст, показал большой палец, продекламировав: «Силиконовая грудь! Это радость или жуть?!».

— Бэт — это производное от Элизабет или от Беатриче? — отмер наконец Рэн, и вопросец был не без язвительности.

— Бэтти Куш! — окрысилась Битька, впрочем, к тому моменту, она уже придумала, что петь будет под Кэтти Буш. Ей все так это представилось: ночь, светляки, луна, зачарованный лес, прекрасные и томные друлиньи и колдовские мелодии Кэтбушкиных композиций.

…Собственно, все практически так и было. Даже еще чудеснее. Потому что луна над сияющим в ее лучах прудом огромна настолько, что на ней видны все океаны и кратеры. Сцена устроена на шляпке гигантского в радиусе, хотя и невысокого (метр — полтора) мухомора. Беатриче побеспокоившись, поинтересовалась у одной из отданных ей в помощницы девиц, не могут ли мухоморовые испарения как-нибудь вредно повоздействовать на артистов. Друлинья нагло и загадочно полупала глазищами, пробормотав что-то насчет «куража»и «кайфа». Битьке это не понравилось. Но выбирать не приходилось — хозяйками-то положения были все эти не вызывающие у Битьки ни доверия, ни симпатии кишмя кишащие вокруг, как на подбор зеленоглазые феечки.

Нельзя сказать, что все представительницы лесного народа были одинаково красивы. Как оказалось в процессе подготовки концерта, все зависело и от породы дерева, которому благоволила друлинья и от того, насколько повезло ей с деревом-подопечным: не дай Бог, покровительница поленилась, не досмотрела, и деревце выросло над подземным источником, например, или кабаны по осени корни подкопали, или еще какая напасть — так можно и кривобокой оказаться и прыщами или оспинами запаршиветь. Ну, конечно, девушки старались, хотя с породой, там уж ничего и не поделаешь. Если ты — ясинья, то сколько не бейся — особой женственностью страдать не будешь, и судьба твоя — быть охранницей. Вон, как эта например, даже и не скрывающая, что представлена к ним в качестве надсмотрщицы: мускулистые руки и ноги, спортивная, поджарая фигура, ястребиный взгляд, сухие скулы — тренер по дзюдо, а не нимфа. Санди попытался незаметно примериться к ней взглядом, та тут же среагировала: зыркнула в ответ, как бичом обожгла. Санди гримасой показал остальным: действительно опасна.

Всякие кустарниковые — пышненькие, шумные, смешливые, в волосах цветки. Березиньи — стройные, белотелые, чернобровые, со знатными, до полу, шевелюрами. Кленаи — напомнили Битьке коренных жительниц Соединенных штатов — меднокожие, с угольными косами. Осиньи — огненноволосые, шалые. Ивеи — глаза с поволокой, вечно на мокром месте, губы страдальчески вздрагивают, а руки так и норовят обнять-обмотать за шею. В общем, каких только нет. По большому счету, кроме березиний все — оливковокожие, гибкие и, на Битькин взгляд, тормозные. Впрочем, им-то что — их век даже длиннее, чем век деревьев, к тому же вечная молодость, да и вообще, что им особо то спешить, напрягаться?

А, еще одно. Странная у них к мужчинам ненависть. На о-очень большую любовь похожа. Парни даже краснеть вспотели от повышенного внимания. А вот Битькина спина едва не сгорела от ядовитых ненавидящих взглядов. Деревянные, а тоже, туда же. Впрочем, Битьке пришло в голову вполне логичное объяснение всех этих амазонских заморочек: мужчин сюда не пускают по той же причине, что и женщин на корабли английского флота — из чувства самосохранения. Ведь в пять минут друг другу глотки перегрызут, и где уж там за лесом следить — за соперницами следить надо. А положа руку на сердце, так дай Битьке сейчас спички, ох, уж она бы со всех четырех сторон этот лес, да при хорошем ветре. А ничего, нечего так на ее мальчиков пялиться, особенно на Рэна, прилипалы зеленошарые.

Особенно невзлюбила Битька их королеву. Но тут уж само получилось. Дело в том, что эта правительница друлиньского народца, не понятно какое она там дерево, оказалась того самого типажа, какой Битька всегда терпеть не могла: пухленькая, гладенькая, золотоволосая усепусечка, с аккуратным носиком, наивными глазками, и по глубокому подспудному убеждению девочки с зубами в два ряда. Вся такая чистенькая, благополучненькая, приветливая. Ни одного комплекса за душой. Староста этажа. Активистка. Пьяная, помятая пионервожатая. Впрочем, конечно, не помятая и не пьяная. Это уже просто из Битьки-детдомовки злость поперла. И на Рэна эта дрислинья посмотрела так, что у Битьки сразу руки опустились, и сердце упало и в траве заблудилось: ласково так, заинтересованно и с той много обещающей и ничего не требующей легкостью, на какую любой мужчина покупается ни за грош и с потрохами.

А впрочем, вскоре все это стало для Битьки не так уж важно, а потом совсем забылось: ведь это был первый их настоящий концерт. И первая сцена. И первые зрители. И когда, по веленью королевы занавесом закрывавшие мухомор деревья разом откинули кроны. И когда вспыхнули иллюминацией миллиарды разноцветных светляков. И Битька подошла к краю сцены и, поднеся к губам бутон лили-буцефала, пощелкала по нему ногтем и проверила звучание неизменным: уан, ту, фри, она уже любила всех этих друлиний, любила от всей души, любила вместе с луной, прудом, деревьями, травой, звездами, морями, пустынями, африками и антарктиками. Любила так сильно, что любовь эта излилась из нее песней, английских слов которой Битька и сама не понимала, но которые были и не к чему, потому что песня выплескивалась прямо из ее сердца волнами и ручьями, омывала все сердца и души, и что там у деревьев, трав и луны внутри, в самой сердцевинке.

ГЛАВА 31

Восторг обжег Рэна — весь он вмиг сгорел и одновременно продолжал гореть в ослепительном пламени ритма, мелодии, голоса, звука, единения. Песни делали всех одним и одновременно одного всем. Руки сжимали руки, а слезы сжимали горло. Гитара заставляла тело Рэна двигаться едино с ее смехом и плачем. Смущение отступило не сразу, но вдруг сметено было необыкновенной легкостью, будто душа всплыла куда-то высоко, и так ей весело, что можно и пошалить. И он раскачивался с гитарой, танцевал с ней извечное танго соло-гитаристов, так что Шез только головой покачал, и, надо сказать, сентиментально умилился: надо же, вот тебе и средневековый оруженосец.

Иногда Рэн взглядывал на Санди, когда уже перестал бояться за свои пальцы. Санди неистовствовал. Похоже, огонь был его стихией. «У этого парня действительно бешеный темперамент. Но до чего же я люблю его», — промелькнула мысль. Неизвестно где: в сердце, в голове, а, скорее всего, прямо в руках Рэна, по струнам. Потому что Санди на миг обернулся и ослепительно блеснув белыми зубами махнул Рэну ослепительно же белой шевелюрой: «Кайф, правда?». «Бц! Бц! Бц!»— выбивал он из своих барабанов, к каждому из которых привязано было по лилии-микрофону, громы и молнии, просто как молодой языческий бог.

Рассыпался горячим песком шорох маракасов. Похоже, маленький тролль не выдержал-таки напряжения момента и закаменел, однако импровизировал, несмотря на полную неподвижность всего кроме лапок виртуозно.

Бэт…

Упасть сейчас на колени вместе с гитарой к ее ногам, не в силах ничем, кроме пронзительного соло сказать ей, что ее голос божественен, что сама она сейчас для Рэна больше, чем жизнь, или есть сама жизнь. Что даже не будь она для оруженосца ничем до этого момента, сейчас она стала бы для него всем. Она как маленького ребенка взяла за руку его душу и от песни к песне ведет его через причудливые миры, через боль и радость, ярость и нежность, золото и белизну, тьму и свет, с любовью. И его гитара играет эти чувства и эти миры. Помогает ее голосу передать все их краски и оттенки. Как делают это ударники, саксофон, маракасы. И они открывают эти неизведанные дали всем, кто слышит их. Откидывают перед ними занавесы и рассыпают под ноги несметные богатства и своих душ и их же собственных. Души слушающих словно цветы раскрываются под прикосновением музыкантов к струнам, и незаметно музыканты начинают озвучивать их тревоги и печали, надежды и устремления. Теперь уже зал ведет, сам того не осознавая Бэт, Рэна, Санди, Аделаида в свою жизнь. И у нее свои законы. И маленькая ирландская чародейка Кэт Буш откуда-то хорошо их знает.

Это законы ночи, с ее терпкими, дикими запахами, с ее пронзительными тенями и бархатным светом, с ее запутанными звуками, с ее замысловатыми чарами. Здесь можно заблудиться и пропасть, можно стать цветком, и умереть, истекая ароматом. Здесь полеты в черноте, по наитию, сжимают тоской сердце и сладко кружат пустую голову. Здесь путается правильно и неправильно.

И, пожалуй, ты сказал бы «стоп», но ведь это ты играешь эту песню. Хотя одновременно ты идешь по этому лесу. Деревья и тени трутся друг о друга гибкими телами, переплетают ветви, мешают листву. Свет неверен. Пляшут зеленоватые блики, так что больно смотреть на ломаемые их танцем собственные руки.

Рэн огляделся, прислушался: где-то вдалеке звучит музыка, играет его гитара. Но ветер шумит сильнее. Тревожно и хорошо. И нестерпимо хочется прижать к своему сердцу чье-то маленькое и горячее и успокоиться, забыться в их совместном тихом стучании.

Рэн почти уверен, что она придет. Глаза больно от отчетливости происходящего, будто в них песка насыпало. Он слышит как в запястьях и в горле больно колотится пульс.

От прикосновения ладоней, закрывших сзади его глаза, Рэндэлл слишком сильно вздрагивает. И еще только схватив запястья, уже понимает, что с ним — не она.

Королева. Таковы законы этого сна, этой ночи, что он и жутко разочарован и нет. Друлинья начинает что-то говорить ему. Но сперва оруженосец не слышит слов, он слышит только, как говорят ее волосы. Тонкие пряди змейками струятся — ими играет ночной ветер, как золотыми нитками; ее плечи — они певучи и томны, они жалуются на прохладу, ее грудь… — о, ее речи слишком откровенны, и Рэн шарахаясь от них, прислушивается к щекам, глазам и, наконец, губам, которые шевелятся и, наконец, в их танце Рэн начинает различать слова.

— … такие ошибки случаются, и в них нет ничего страшного, ведь ты так юн и не опытен. Люди того мира отличны от нашего. Не удивляйся, нам ли не отличить свое от чужого. Не удивительно, что их юноша, показался тебе слишком похожим на женщину. К тому же, ты храбр, благороден, силен, ты мужественен. Твоя кровь горяча. Слишком уже горяча для мальчика. Она требует превращения в мужчину. Не мудрено, что за неимением лучшего, ты принял желаемое за действительное. Но позволь мне дать тебе узнать, что такое настоящая женщина, и ты уже никогда не спутаешь…

Еще она говорила, что он сводит ее с ума, и много всяких других лестных вещей, которые сводили с ума уже его. На ее тонких и одновременно пухлых пальчиках перламутрово поблескивали ноготочки, и это было как-то особенно мило и привлекательно. И еще эта музыка. С содроганием Рэн понял, что Бэт сама своим воркующим и стонущим где-то за деревьями голосом толкает его на… Слово «предательство»мелькнуло и сгинуло, в таких снах оно просто вне закона.

Королева потянулась к нему своими карамельными губами, томно прошелестев ветвями над их головой: «Это твой первый поцелуй, не так ли?»

— Так ли! — Голос Бэт яростно взвился где-то, где продолжали играть гитара и сакс, а рядом он прозвучал негромко, но не только Рэн, но и королева вздрогнули. Конечно, та тут же бы опомнилась, если бы Битька, непонятно откуда выскочившая на поляну, не отшвырнула ее в сторону и не обхватила растерявшегося оруженосца за шею. Ни секунды не мешкая, Битька ткнулась в губы Рэна решительно сомкнутыми твердыми губами, чуть не разбив и свои и его в кровь. «Вот это первый,»— пробормотала она уже менее смело и, похоже, всхлипнув. И все куда-то пропало.

А потом Рэн сидел за сценой и вертел в пальцах какой-то маленький мягкий предмет. Голос Бэт успокаивающе звучал из-за «кулисы», образованной чем-то вроде бузины. В воздухе плотно стоял сигаретный дым. И сквозь него все виделось смутно. Но он тоже очень успокаивал. Перед носом Рэна с щелканьем вспыхнул голубой огонек, и он понял, что в руках мнет сигарету, а рядом Шез.

ГЛАВА 32

— Такие дела, брат, — Шез старался держаться за спиной оруженосца, в чем, впрочем, не было особой необходимости. Во-первых, в синеватых клубах сигаретного дыма все видимое искажалось, колеблясь и обманывая, а глаза щипало; во-вторых, Рэн сидел, низко повесив тяжелую голову, не поднимая глаз на собеседника. — Не твоя, она, короче, не твоя. Я думаю, эта фишка — пропуск на второй тур, минуя первый, должна была окончательно убедить тебя. Ты ведь сам говорил, что для этих, в Белом Городе, которые все решать будут, ничего неявного нет. И ты сам знаешь правила этого конкурса самодеятельности: только мужские коллективы. С логикой-то у тебя вроде все в порядке — делай выводы.

Рэн ожесточенно потер виски. Шез сочувственно поморщился: не будь бы вы оба, парни, такими прямолинейными, можно было бы сговориться и вперед.

— Ну что, давай уже, снова туда, где море огней. Будь, короче, смелей, акробат… Ему тоже тяжело. У нас, знаешь, на такие вещи немного спокойнее смотрят. Да и ты постарше. Ответственность на тебе.

Мальчишка в ответ с неохотой шевельнулся и приподняв руку тяжело помахал ей, мол, иди, я сейчас. Когда дух исчез, Рэн какое-то время посидел еще, не поднимая головы и невидящими глазами рассматривая крупную серебряную медаль с цифрой «два»и печатью Белого Города. Затем он решительно поднялся. Остановившись возле очарованно наблюдающего из-за невысокого куста шиповника за происходящим на сцене Друпикуса, он опустил в одну из его седельных сумок пропуск, взглянул еще разок на друзей и скрылся в темноте.

…Движение — хорошая вещь. Первое время в душе у Рэна была такая огромная черная пустота, что жить с ней просто казалось невозможным. Но ночной ветер будто отрывал от этой пустоты по маленькому-маленькому кусочку и уносил с собой. Рэн подумал, что это как слезы, они также уносят с собой боль, по песчинке размывая ее глухое черное здание. Иногда Рэн прищуривал глаза и смотрел на звезды, наклоняя голову от плеча к плечу. Звезды тогда вытягивали длинные слепящие лучи и покачивали ими, будто обнимая и успокаивая. Вот так и будет он идти долго-долго, пока эта рана — дыра в его сердце не затянется совсем. Сначала на ее месте останется грубый шрам, потом только тонкая нитка, а потом ничего не останется. Все пройдет. Интересно, а Бэт… тут Рэн схватил за хвостик паскудную мыслишку: расстроилась ли (расстроился ли? Расстроился ли!!!) она (Он!!!). У этой мыслишки жадный зубастый ротик, она продолжит разрывать рану в сердце, делая дыру пустоты все больше и больше. В конце концов, все — лишь глупая, хотя и жестокая ошибка. Если взять себя в руки, и заставить спокойно рассмотреть ситуацию — у него остались друзья, тот же Бэт, не говоря о Санди, Аделаиде, Луи, Шезе, единороге, Друпикусе; осталась музыка. В конце концов, все живы и здоровы. Хотя такое чувство, будто и нет. Рэн снова вскинул голову к звездам, на этот раз их лучи расплывались. В конце концов, всегда и все говорят, что первая любовь не бывает единственной. Правда, Рэн О' Ди Мэй не знал, что практически никто и никогда не желает с этим смиряться…

…Битьке казалось, что физически ее нет. Она так устала, что тело ее просто сдохло и осталось где-то брошенное под кустиком валяться, как вконец сношенный костюм. А вот освобожденная душа парила в восторге и эйфории. Впрочем, нет, тело тоже было здесь, оно обнимало и целовало всех подряд. И глаза были здесь, они искали оруженосца.

Кое-как освободившись от поклонниц, друзья собрались возле Друпикуса. Только что им сообщили, что вопреки всем возможным правилам и традициям, им будет накрыт стол и устроен ночлег. Обычно жонглерам такой чести не полагалось, но в порядке исключения с благодарностью за доставленное удовольствие. Битька поморщилась: да, здешнюю публику еще воспитывать, да воспитывать, в смысле идолопоклонничества по отношению к молодежным кумирам, звездам эстрады и кино. А Шез порадовал, это, конечно, слабо сказано, переводом сразу на второй тур, минуя первый. Но все омрачало отсутствие Рэна. Битька не раз уже беспокойно поглядывала на Шеза: не его ли это заморочки. Он к ней ведь не раз уже подкатывал на счет: подойди к парню, скажи: я не я и лошадь не моя. И она, Битька, все, конечно, понимала и со всем, конечно, соглашалась, и даже разок попыталась, но чуть не утонула в теплых глазах оруженосца, чуть не рассыпалась от охватившей ее дрожи и не сгорела в лучах его смущенной улыбки. Попробуй тут: «Здравствуйте, я ваша тетя». И потом, это ведь правду «говорить легко и приятно», а врать, разбивая свое, а может и не только свое (?!) сердце — совсем наоборот. Тут Битьке вдруг вспомнилось, то, что помнилось-пригрезилось ей, пока она пела. И сердце ее упало: а вдруг он с той. Но нет: вон она, королева лесных друлиний. После концерта феечки устроили пляски. Очень впечатляющее шоу. Пару-тройку таких в подтанцовку — и у мужчин успех группы обеспечен. Вон как свои-то шею вытягивают: что Санди, что остальные. Одно что Шез и дядюшка Луи — бестелесны. Впрочем, эстетическое удовольствие тоже не слабое. Однако, где же Рэн?

— Его нигде нет, — лаконично сообщил дядюшка Луи, воспользовавшийся эфирностью, дающей возможность легко с большой скоростью перемещаться с места на место для того, чтобы поискать по лесу пропавшего О' Ди Мэя. Друзья возбужденно, правда и без тревоги, переглянулись. Что касается Шеза, тот скромно и уныло посиживал в сторонке. Выглядел при этом он слегка слинявшим, как с лица, так и вообще. Заметив, что Битька, да и остальные, обернулись к нему, удивленные и настороженные необычным его поведением, Шез постарался с показушной легкостью соскочить с большого барабана, на котором грустил до того, и попытался разудало запеть. Однако это плохо у него получилось.

— Да что вы, в самом деле, братцы? Может, девчонку какую подцепил? Дело молодое… — тут Шез хотел симпровизировать что-нибудь к случаю, но обнаружил, что не может и сник. Да и вообще, если признаться, чувствовал себя дух кунгур-табуретки неважно — гитара-то исчезла вместе с оруженосцем. Очевидно, тот факт, что Шеза не потянуло за увозимым инструментом объяснялся мощной притягательной силой происходящего на сцене. Что и говорить, если даже звук кунгур-табуретки еще долго после ее отбытия царил на концерте, аккомпанируя голосу Битьки. А вот сейчас Шезу стало худо, и еще как худо. Извилины в его голове начали слегка путаться и расплываться, но при том противная мыслишка о смерти, точнее, может и не смерти, но о истончении и затерянии в тонких мирах, без материальной опоры, какой была для него гитара известной небезызвестным невысоким качеством продукции музыкальной фабрики города, знаменитого своими сталактитами и сталагмитами, была вполне отчетлива и нагоняла тоску.

Также вполне ясною была и догадка о «справедливой расплате»: увы, дух догадывался о мотивах исчезновения оруженосца, и не то, чтобы раскаивался, но весьма сожалел, если не о случившемся, то о последствиях. Хандра навалилась на Шеза большой неумолимой подушкой в грязной наволочке.

— Слушай, Бэт, сделал бы ты марихуаны на пару затяжечек, а еще лучше трехлитровую бутылку кристально чистой.

— Так ведь гитара у Рэна, — пробормотала не менее пришибленная Битька.

— Госпади-и…— проскулил по-старушечьи Гаррет, — Если б я только знал, что вот так будешь помирать, и никто и стакана не подаст… И это после всего, что я сделал для всемирного и отечественного рок-энд-ролла и даже, не побоюсь этого слова, для авторской песни… — дух, медленно сполз на пол, закатывая небольшие, но выразительные глаза. — Да! Да! — истерически вскинул он указательный палец. — Мне нечего стыдиться! Да, один раз на моем инструменте играли «Изгиб гитары желтой»! Ну И Что! — тут силы покинули измученный дух, и он хлопнулся в обморок.

Когда же беспредельно слабый, но со слегка просветлевшей головой дух повел сперва ушами, а потом приоткрыл один глаз, его моргающим очам предстала не самая утешительная сцена. Жестко сжавший челюсти Санди седлал Друпикуса, Аделаид окаменел в позе беспредельного отчаянья и вопрошания: «О! Боги за что?!», дядюшка Луи с мягким осуждением качал головой , единорожек плакал навзрыд, а Битька сидела на барабане, точь-в-точь повторяя недавнюю позу Рэна О' Ди Мэя.

— Как я понял, тут никто и не собирается меня спасать, — пробрюзжал он, кряхтя.

— Почему же?! Я как раз собираюсь этим заняться. Хотя и не стоило бы, — жестко заметил едва взглянувший на очухавшегося друга Санди. — Нужно вернуть Рэна с гитарой. Пока для вас обоих это плохо не кончилось.

Битька вскинула было с отчаянной надеждой голову, по пыльной щеке слеза прочертила влажную дорожку: возьми с собой. Но Санди только диковато глянул на нее, как на неведомую зверушку, и запрыгнул в седло. Дядюшка Луи еще раз недовольно покачал головой — теперь очевидно было, что осуждение предназначено не Битьке.

— Ну, допустим! Допустим мы виноваты! Господа присяжные заседатели! — цвет лица Шеза плавно переходил от бледно-зеленого к серо-стальному, однако даже в состоянии летаргического сна или клинической смерти у духа российского рокенролла хватит сил и ярости для выражения протеста. Шез вскочил и сотрясаясь неатлетического сложения фигурой гневно воззвал: Друзья! Мать вашу называется! Шовинисты! Фашиствующие милитаризованные скинхеды, вашу мать! С чего, спрашивается вас этак зашкалило? Вас переколбасило от того, что баба на гитаре играет? Или от того, что вы с ней на равных как с корешем, как с братушкой якшались? Феодалы недобитые… Или вы, как честные пионэры, возмущены фактом вопиющего обмана?! Так это правила ваши мелкопоместные виноваты! Нас тут, понимаешь, бесплотных и несовершеннолетних забросило к черту на кулички во враждебную среду без скафандров и парашютов — вертитесь, как хотите, а первые же попавшиеся друзья оказываются такими чистоплюями, что не способны простить даже маленького прегрешения. Которое к тому же совершено вынужденно, из чувства самосохранения !..

— Да не в этом дело! — с досадой и горечью перебил духа Санди. — В конце концов, у нас мозги не каменные — переварят и такую информацию. Но с Рэном, вот с кем погано получилось! Я понял, у вас в мире всякое бывает (хотя я бы с этим поборолся), но у нас, слава богу, мужчины — это мужчины, а женщины — женщины, и как Рэн справится с мыслью… Короче, если вы со мной, то нечего здесь рассиживаться!.. Хотя, хм, леди, положа руку на сердце, не ожидал я от вас: так хладнокровно и жестоко играть на чувствах человека, да еще в такие игры.

— Я не играла! Я… Я сама… Он… А может у меня первая любовь! — со слезами выпалила Битька — Но ведь судьбы миров …

Санди вдруг вздохнул , грустно улыбнулся и покачал головой:

— Знаете, леди… Знаешь, Бэт, мне все чаще приходит в голову, что судьбы мира решаются без особого шума и помпы, и совсем не на турнирах. И что для них очень большое значение имеют радость и печаль, праведность или грешность какого-нибудь просто человека. Да даже, может, от того, помог ли ты упавшему в ведро с водой жуку… Все. Поехали.

— А я вот думаю, что эти ваши мудрые из Белого Города на Холме вполне могли знать, что Беата — не парень, и это им совсем не помешало пропустить вас на второй тур… — заметил дядюшка Луи.

— А им это по фигу, — единорожка не упускал случая расширить свой словарный запас.

ГЛАВА 33

В юности мир рушится и восстает из пепла в считанные минуты. Несданный зачет сбрасывает с неба солнце и взрывает его в клочки, а улыбка незнакомой девушки на глазах красит траву в зеленый, а небо в ультрамарин. В более старшем возрасте мы тоже впадаем в отчаянье, но у нас есть спасительный опыт, который шепчет на ухо: подожди такое уже было, и ты, прикинь, до сих пор жив. Больно. Но, как у зубного, мы знаем, через полчаса — домой, таблетку анальгина и накрыться одеялом — все пройдет. К сожалению, это правило справедливо и для приятных моментов. И иногда думаешь, что поменял бы защищенность на беззащитность, чтобы уж все на полную катушку.

Рэн в полной растерянности сидел на ступенях, ведущих к воротам Белого города. То, что это именно Белый Город, казалось, не вызывало сомнений: город, сложенный из белого шершавого камня, стоял на холме, опоясанный такими же выбеленными солнцем и ветром каменными лестницами, как верхушка на пирамидке. На его приоткрытых воротах камнерезами выбиты были загадочные для Рэна знаки и символы, а колонны у ворот покрывало из того же камня кружево. В щель виднелся фрагмент залитой бледным лунным светом площади, замощенной узорными плитами. Лунным, потому что была еще ночь. Тоже белая.

Несмотря на то, что в лесу была обыкновенная черная, точнее — сине-зеленая, чернильная ночь.

То, что и ворота приоткрыты, и на стенах не видно стражи, не удивляло Рэна: он уже успел убедиться, что и внутри крепостных стен никого нет. Как сказала бы Битька: «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. И совершенно ни одного человека.».

И это то самое место, в котором живут те, что управляют миром? Те, что разговаривают с богом, точнее, с кем разговаривает бог. Сами почти боги. Те, что прислали разрешение на второй тур. Признаться, по наитию отчаянья выбираясь из леса, Рэн в своих мечтаньях сумел доутешаться до надежды найти этот самый Белый Город, добиться аудиенции у Старейшин… Тогда все ему объяснят и все окажется ерундой и глупостью. Нет, правда, если бы все для Рэна О' Ди Мэя действительно оказалось бы так плохо, разве бы не потеряла ночь все свое очарование, свои ароматы, свой шелест, свою нежность. Разве мир остался бы по-прежнему прекрасным? Да нет же. Он остался таким же, как был только чтобы намекнуть: на самом деле, Рэн, все нормально, все хорошо, наступит утро, и тревоги растают.

Даже сейчас, слушая как совместный хор цикалностиков и лягушек встречает занимающийся рассвет полными сладкой истомы руладами, совершенно невозможно поверить во что-нибудь плохое. А ведь достаточно вроде бы произошло, чтобы отчаяться раз и навсегда. Включая пустоту Белого Города. Как забилось в горле сердце отчаянной надеждой, при виде внезапно выступивших из молока посветлевшего неба стен. И как болезненно затихал этот радостный стук вместе с затиханием звука одиноких шагов Рэна. Ветер беспечным и неприкаянным бродягой слонялся по улицам и площадям, по домам, которые со своими распахнутыми дверями и окнами казались продолжениями переулков; составлял компанию оруженосцу.

Рэна заставил обернуться даже не шорох, а один из запрограмированных генетическим коктейлем рефлексов. Но и при том, что ему хватило мгновенья, чтобы дернувшись в сторону, избежать нападения сзади, схватка была некинематографически короткой. Рэн успел почувствовать секундное удовлетворение от пары попаданий мечом в твердое и живое и несколько обжигающих ударов, и вполне мог больше ничего не почувствовать, если бы склонившиеся над его поверженным телом нападавшие не замешкались, молчаливо переглядываясь. Душа Рэна успела метнуться от ужаса до надежды и опять скатиться в тягучий детский ужас, когда у одного из них блеснули в лунном свете клыки. Рэн едва не взвизгнул и забился, рука машинально дернулась к нательному крестику, и была остановлена жалом клинка. Тут краем сознания парень заметил, что крестик на его груди горит, даже отблески его золотого сияния заметил в глазах четверых напавших. И растерянность в них.

Поэтому когда один из окруживших Рэна типов вдруг заорал и повалился прямо на оруженосца, тот не удивился, а готовно выхватил из слабеющей руки меч . Через пару минут он уже стоял, пытаясь успокоить признательно выскакивающее из груди сердце, и с благодарностью протягивая руку человеку спасшему его жизнь.

— Браво! Браво! Какая гамма бурно сменяющих друг друга чувств. Восторг, благодарность. Клянусь, он уже готов был выкрикнуть имя своего дорогого друга Сандонато. Но каково разочарование, удивление, даже брезгливость! Браво, Рэн О' Ди Мэй! — неожиданный спаситель расхохотался и деловито воткнул меч в грудь шевельнувшегося тела одного из четырех, лежащих на ступенях.

— Сэр… — имя Амбрюазюайля противным колючим комком застряло у Рэна в горле. Впрочем, он испытывал не только разочарование и отвращение, но и некое ироническое удовлетворение. Забавное орудие спасения выбрал господь.

— Можешь звать меня барон Амбр. Согласись, имя, которым меня называли в Шансонтильи звучит смешно и жалко. Под стать образу придурковатого неприятного чудака. Опасного, но не более, скажем, скорпиона: исподтишка он может причинить неприятности, но хрустнет под каблуком хорошего сапога.

— Вы воображаете, что так выглядите более импозантно, — в голове Рэна царила пьяная пустота, ночь переполнилась событиями настолько, что оруженосец перестал их воспринимать. — Укоротили имя, переоделись в черное, развязали бантики и перестали сюсюкать. Впрочем, благодарю Вас, волею божию вы спасли мне жизнь. Правда, не думаю, что чем-то вам обязан: был случай, когда вы чуть было ее у меня не отняли.

— Ну-ну, парень! Вот так раз! Это же были самые настоящие вантерлукские вампиры. Клянусь, не ожидал от тебя подобной холодности!

— А чего ожидали? Что я как романтическая девица брошусь вам на шею с воплем: «Мой спаситель»?

— Надеялся, что по крайней мере ты примешь мое приглашение, тем более, что ты стоишь уже в луже собственной крови, и похоже через пару минут ты в нее ляжешь. Друзей твоих здесь, как ты убедился быть бывало, в замке божка, которому ты поклоняешься — пусто. А если ты по поводу своего банального талисмана на груди…

Так как Амбр в первом своем утверждении был действительно близок к истине, у оруженосца хватило сил лишь огрызнуться: «Не ваше дело». Это, конечно, ни чуть не смутило барона.

— Потрясающий пример шансонтильской мелкопоместной твердолобости. Боюсь, ты всерьез полагаешь, что если человек когда-то совершает поступки неправедные, то он совершает только неправедные поступки, и не способен на благородные, и наоборот. Представляю, что случится с твоими бедными принципами, если вдруг я поведаю тебе что-нибудь о паре-тройке весьма неблаговидных поступков, ну того же почти святого сэра Сандонато. Только боюсь, ты просто заткнешь свои нежные ушки. Ты же уже прикрыл глаза на впечатляющий моральный облик того же горячо обожаемого тобой духа. Да и второй , чернокожий, боюсь его умудренность результат многих и многих своеобразных опытов. Да, присядьте, Рэн О' Ди Мэй, вампирский клинок — слишком гибок., чтобы служить тростью. Я еще не дошел до главного — до вас самого, мой юный друг.

Рэн действительно присел, точнее, почти упал на залитую кровью ступеньку, машинально удивившись, что в рассветной мгле вампирская кровь выглядит точно такой же, как его собственная, а тела их не делают никаких попыток вспыхнуть и рассыпаться пеплом в первых лучах занимающегося солнца. Впрочем, ему это было почти безразлично, как и то, что сидеть вот так рядом с врагом довольно опасно.

— Юный симпатичный оруженосец весьма благородного происхождения сошелся с сомнительной компанией странных принципов и увлечений и увлекся распеванием вместе с ними сомнительных же песенок. Естественно, все это не прошло для него даром: наш герой увлекся несовершеннолетней особью своего же пола. Мораль его отцов и преступные позывы плоти пришли в непреодолимое противоречие и сподвигли на так называемый побег от себя самого. О, какой радостью воспылало измученное сердце нашего героя, когда на прекрасном холме увидел он пресловутый, пардон, благословенный Белый Замок! Однако, замок-то пуст!

— Вы бы заткнулись, а то не ровен час, я вас убью.

— Но убьешь ли ты голос своей совести? — скорчил укоризненно-ханжескую гримасу Амбр.

— Ваш голос — последний из тех, чьим будет говорить моя совесть, — у Рэна сильно кружилась голова, ему чрезвычайно хотелось прилечь, вот хотя бы даже на грудь к почившему вампиру. Впрочем, и при его состоянии уколы Амбра достигали своей цели.

— Да черт с ней, с твоей совестью. А к голосу моему тебе придется привыкнуть: я думаю много времени пройдет, прежде чем ты услышишь еще хоть чей-нибудь еще. Что же до бантиков, так они мне попросту надоели. Ты ведь и представить себе не можешь, сколько мне вещей надоело в свое время: женщины, игры, политика, турниры, друзья, благородство, поступки, путешествия, чародейство, даже война. Бантики в том числе. Мне скучно. Как, кстати, голова? Не кружится еще?

— Раздайте деньги бедным, повесьте себе на шею пять дочерей и отрубите себе ноги — скучать не придется. Кстати, кружится.

— Может, ко мне?

— Не стоит беспокоиться. Отлежусь и пойду, — надо отметить, говоря это, Рэн уже склонил голову на хладную грудь ближайшего трупа и прикрыл глаза. От трупа пахло костром, железом и кровью, еще мужскими благовониями, и не только благовониями.

— Куда, позволь спросить? — разговор явно доставлял удовольствие вольно рассевшемуся на ступенях барону.

— А хоть матросом на летучий корабль.

— Ты разобьешь сердце дедушке О' Ди Мэю! — в притворном ужасе замахал руками Амбр.

— Все, что можно было, я уже давно разбил. К тому же, в дедушкиных привычках хвататься в случае чего не за сердце, а за то, что под руку попадется, — сквозь плывущий перед полусомкнутыми веками туман Рэн видел, как невесть откуда появляются люди в черных доспехах и плащах. Судя по знакам отличия — это был отряд барона. Рэн еще подумал: «Странно, что имея под рукой столько солдат, Амбр собственноручно занялся вампирами».

— Представь себе, хотел произвести на тебя впечатление. Ну так я в последний раз тебя спрашиваю: ты предпочитаешь игру в друзей или игру во врагов? Клянусь, мне интересен любой вариант, а тебе лучше не принимать опрометчивых решений, — невнятно произнесло колыхающееся и пылающее золотым , красным и черным видение. В ответ Рэн последним усилием поднял клинок.

ГЛАВА 34

Сколько раз ни открывал Рэн сплавленные жаром глаза, столько перед ними покачивалось одно и то же видение: серый каменный шурф-коридор, чадящие факелы на стенах. Иногда такие же или более низкие и узкие коридоры ответвлялись в стороны. Часто возле них стояли воины в черном, такие же, как те, что шагали рядом с везущей оруженосца повозкой. Рук и ног он не чувствовал, правда, чуть погодя научился определять их месторасположение. Его тюремщики проявляли одновременно и заботливость и предусмотрительность: они связали его, но время от времени перемещали веревки, чтобы к концу пути пленник не лишился конечностей. Впрочем, и при том приятного было мало. Хотя камень вокруг производил на Рэна впечатление куда хуже: паренька тошнило от клаустрофобии, и он закрывал глаза почти отказавшись от мысли запомнить дорогу.

Очевидно, клаустрофобия ( или тот, кто за ней стоял) решила свести Рэна О' Ди Мэя в могилу, и не стала откладывать приведение приговора в действие. В девяносто пятый или сто одиннадцатый раз очнувшись от забытья, Рэн лишь огромным усилием воли и вековым опытом средневекового фатализма подавил желание тут же перегрызть себе вены на освобожденных от пут руках или разбить голову о камень, который теперь стал ближе к нему, чем когда-либо. «Ты слышишь, небо становится ближе с каждым днем,»— съиронизировала оставшаяся в состоянии сделать это часть сознания.

Иронизировала она голосом очень тихим, да и было ее очень немного, как немного было и жизненного пространства вокруг оруженосца. Каменный мешок, в котором имел несчастье горизонтально располагаться оруженосец, в длину был немногим больше его роста, в ширину немногим меньше раскинутых рук, а в высоту позволял ходить исключительно на четвереньках. Впрочем, Рэну хватило и размаха рук, чтобы понять, что идти в мешке особенно некуда. Ко всему прочему, как и полагается, темнота кромешная.

Однако внутри всякого инь находится зародыш ян, о чем, правда, шансонтильский оруженосец не догадывался, и вскоре во тьме отчаянья пареньку удалось нащупать пару светлых моментов. Во— первых, наглухо (увы) закрытый люк, наводивший-таки на мысль о том, что возможно когда-нибудь его, еще возможно не вполне мертвого, извлекут на свет божий (по крайней мере, это не гроб, уже легче), во-вторых, жалобно дзынкнувшая под рукой гитара.

Петь и играть в таком маленьком помещении было почти невозможно, ну если только совсем потихонечку. Да и, собственно, ради кого надрывать голос: сквозь такую толщу стен никто не услышит, да и самому свой голос слышать необязательно — песня звучит внутри. Слова и мелодия появлялись сами по себе, видимо из памяти «кунгур-табуретки», сами по себе всплывали имена и лица тех, кто когда-то написал их. Правда, несправедливо было бы говорить об однобокости контакта: все, что приходило, приходило в унисон с творившимся в душе Рэна. И вот теперь он узнавал полные надрыва и горечи песни Янки, Башлачева, «Крематория». Песни дотла сжигали душу, она от этого становилось вдруг чистой и легкой, печаль врачевала и вливала полынной горечью в потрескавшиеся губы силу и мудрость. Порой Рэну казалось, он видит, как сияют белоснежной сталью крылья его души в ясном небе, и он даже говорил: спасибо за эту радость. Ну и других глюков тоже было немало.

Странные существа с круглыми головами скользили из стены в стену, когда звучало с цинизмом и иронией и лирикой:

Когда уходит любовь,

Когда умирают львы,

И засыхают все аленькие цветки,

Блудные космонавты

Возвращаются в отчий дом,

Она приходит сюда

И ест клубнику со льдом.

Плавно вращаясь, проплывали в воздухе чьи-то обжигающие мраморным холодом колени, по ним скользили и падали вниз, шипя жидким кислородом о камень, алые сладкопахнущие капли. Возможно, такие видения показались бы банальными и несвежими знатокам творчества Сальвадора Дали, однако Рэн О' Ди Мэй не был с ним знаком так же, как и с основами фэншуй, так что ему было интересно.

Очень созвучную настроению «наутиловскую»про «над нами километры воды, .. над нами бьют хвостами киты, и кислорода не хватит…»Рэн успел сжать губами на вылете, зато Янкина «я повторяю десять раз и снова: никто не знает, как же мне х..во»порадовала и заметным облегчением и хоть и непонятными, но радующими душу картинками. Несколько испугали правда, заструившиеся с локтевых сгибов змейки крови, но под взглядом они свернулись, зато с низкого потолка повис вдруг странный опутанный цветными корявыми веревками ящик, с названием телевизор, его передняя стенка зашипела, пошла рябью, а затем растаяла, а внутри ящика появилась дама приятной наружности средних лет официально, но не без тепла сообщившая Рэну О' Ди Мэю эсквайру, что его друзья знают, что ему х..во (прямо так и сказала!), и делают все возможное, чтобы исправить сложившуюся ситуацию. Видение, потрясающее своей реальностью, весьма и весьма утешило оруженосца, и он заснул.

Так он засыпал и просыпался, в перерывах между сном молясь, играя на гитаре и делая доступную в заданных условиях гимнастику. Вполне естественно, что питался он кефиром и полбатонами. Никаких других песен про еду эта отдельно взятая кунгур-табуретка не знала. Однажды, поднатужившись, она вспомнила из студенческого фольклора опус про «маленький и гнилой апельсинчик», но есть его было совершенно невозможно, к тому же он еще долго потом вонял в уголке.

Если же совершенно ничего не помогало, Рэн использовал (опять-таки неизвестный ему, но от того не менее действенный) опыт Маяковского. С тем лишь отличием, что трибун революции советовал «тело японской гимнастикой мучить»и колоть дрова, а наш пленник отжимался.

Ну и иногда (совсем-совсем редко, не чаще двадцати-пятидесяти раз в день) Рэн позволял себе предаться запретным мечтаниям, что Бэт — все-таки девушка, что она его любит, что когда-нибудь они будут вместе… После этого он отжимался.

Недостаточно четко видимый Шез тем не менее исправно служил компасом. Только показывал он не стороны света, а направление в котором следовало искать пропавшего оруженосца. Так следуя его указаниям, издаваемым нарочито слабым голосом, друзья часа через два после рассвета вышли в долину, полную округлых живописных холмов. К одному из них и тянул компанию Шез как овчарка кинолога. (Впрочем, на такое сравнение Шез обиделся).

Едва указанный холм оказался виден более или менее в подробностях, к нему заспешили уже без призывов Шеза: на склоне явственно можно было разглядеть несколько кучно брошенных тел, вряд ли мирно отдыхающих. Вместе со стремящими Друпикуса рок-музыкантами к телам спешили полчища мух и других мерзкого вида мелких существ, где-то вдалеке слышалось ворчание луговых духов, злящихся на необходимость приступать к уборке.

— Бэт, будьте так любезны, придержите единорожку: зрелище не для детских глаз, — едва спрыгнув с лошади попросил Санди, естественно, имел он в виду, что и не для женских, но последнее время держался старательно тактично.

— Да нету его там, — капризно закатил глаза Шез. — Совершенно бесхозные мертвяки. А вот буквально рядом, меньше, чем в двух шагах, кое-кто действительно страдает, — и он выразительно и весьма музыкально застонал.

Единорожек, не позволив девочке себя удержать, ходко направился вслед за Санди и Луи. Конечно, и Битька последовала за всеми, о чем, впрочем, скоро пожалела: как-никак убийства она прежде наблюдала только на телеэкране. Самым удивительным было поведение Аделаида: он не окаменел. Наоборот, шустро бегал по месту происшествия, напоминая этакого Лестрейда-недомерка.

— Комедия какая-то тут происходила, ей-богу, — с тревогой и досадой проговорил Санди. — Двоих из четверых явно пристрелили издалека болтами, из арбалета, а потом, уже постскриптум, демонстративно закололи специальным ударом против вампиров. Боже мой! Челюсти-то еще чьи! Аделаид, ты заметил, у них у всех зубы на месте? — воскликнул он чуть позже с брезгливым ужасом.

— У них все на месте, — деловито отрапортовал тролль, а Битька, преодолевая ужас и отвращение, сквозь пальцы рассмотрела белеющее у сапога Санди.

— Знаешь, это напоминает одну штуку из нашего мира, то есть я не говорю, что она такая же точно, но очень похоже на челюсти Кинг-Конга из пластмассы: малолетки в пионерлагерях такими друг-друга пугают.

— Вот я и говорю: комедия какая-то, — раздраженно пнул челюсть Санди, тут его кивком подозвал Аделаид. Битька срочно пристроила ушки на макушку: ее явно не собирались вводить в курс дела, а это при том, как тревожно забилось ее сердце.

— Это его кровь, — тихо бормотал почти в ухо Санди тролль. — Не понимаю, зачем он лежал на груди у трупа, раньше за ним подобных наклонностей не наблюдалось, — и он с осуждением глянул в сторону мигом покрасневшей Битьки.

— Не говори ерунды! — резко одернул перкуссиониста рыцарь, и тот едва не окаменел с горя, но было не время. — Ясно, что он упал на тело, ослабев от раны. Да, думаю, ты прав, что это не кровь несчастного псевдовампира, все ранения на другой стороне, а тут струйка текла из размазанного по поверхности пятна. Кстати, натоптано тут не пятерыми.

— Комедия игралась при аншлаге! — важно заключил тролль.

— Хотел бы я встретиться с режиссером. Думаю, он заслужил бы не только аплодисменты, — зло пробормотал Санди (не стоит удивляться наличию в словарном запасе наших героев не типичных для их времени слов: за время дружбы с пришельцами из иного мира они многому у них набрались).

ГЛАВА 35

— Номер два, — удачно пошутил Рэн, имея в виду круги ада. Больше в течение трех дней он не шутил, и потом еще в течение пяти, когда был без сознания. Номером два была довольно обширная комната без окон, переполненная мало совместимыми с жизнью приспособлениями.

Во время пребывания в ней Рэн, как ни странно, не выучил ни одной рок-композиции. С губ его к его собственному удивлению, вместо героических баллад или даже молитв срывались странные слова и мелодии типа : «Больно мне! больно! Умирает любовь! „или „Ты скажи, ты скажи, че те надо!?“или „Ветер с моря дул!“, «И после смерти мне не обрести покой! Я душу дьяволу продам за ночь с тобой!“. Песни откровенно дурацкие и орал их Рэн как придурошный, так, что ему самому становилось вдруг смешно. Тем более, что в пыточной сами по себе появлялись странного вида глюки: мужчины с алмазами вместо глаз; две молниеносно бегающие от стены к стене девицы, при том непрестанно целующиеся взасос и кричащие, что их не догонят (кстати, их и не догнали); мужик с накрашенными губами и зализанными волосами, манерно умирающий на белом-белом покрывале; пожилая дородная женщина в шапочке с заячьими ушками отплясывающая канкан с двумя весьма еще молодыми мужчинами: один сверкал безумными черными глазами, другой не менее безумной тридцатидвухзубой улыбкой, оба были сперва в таких же шапочках, а потом вообще начали превращаться в разнообразные непонятные, а иногда непотребные предметы, и так далее.

Однако, когда стало совсем уже тяжело и страшно, на ум пришло: «Прощайте, товарищи! Все по местам! Последний парад наступает!». А мимо зашагали, тяжело чеканя шаг, митьки в тельняшках и бескозырках. Они сурово подмигивали, вздымали вверх метлы, утешали видением припрятанных под полою бутылок самогону. В колоннах, подпевающих мальчику, он различал знакомые лица БГ, Курехина, Сукачева, Шевчука и других товарищей. Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! Пощады никто не желает! Врагу не сдается наш гордый варяг! Пощады никто не желает!..

Пощады и не было.

— И что же? Сыграете мне что-нибудь, мой юный друг? Споете? Ну, не клещами же мне из Вас вытаскивать? — барон Амбр откинулся на подушки, весело рассмеявшись удачному, на его взгляд, каламбуру.

Рэн передразнил его, растянув губы в гримасе, и протянул руку за круглым оранжевым плодом с толстой пористой поверхностью.

— Это оранж. Его чистят.

— Я знаю, — Рэну захотелось было добавить, что угощался он такими во дворце анджорийской принцессы, но подумалось, что это будет выглядеть, будто он выпендривается, наподобие его разыгрывающего из себя доброго приятеля тюремщика. Поэтому просто вгрызся в толстую шкуру и, откусив кусок, прицельно выплюнул в бокал своего сотрапезника. — Извините. С ножом у меня аккуратнее получается чистить фрукты.

— Счас. Нож, вилку, алебарду и топор.

— Не доверяете? — Рэн с удовольствием вытянулся на гигантской шкуре, похоже медвежьей. Несмотря на отвращение к собеседнику, ему нравилось, что потолок высокий, воздух свежий, как и еда, и никто не выворачивает суставы и ничего не втыкает в различные части тела, и юноша старался максимально использовать выпавшую передышку.

— Крепкие нервы и стоическая психика. Фатализм крестоносца. Или я до сих пор не изъял из Вашего обращения понятие «надеяться на чудо»? Представьте себе: моя страна полностью находится под землей. Это собственно замок. Даже нет, это каменная коробка наподобие той, в которой вы провели первую неделю пребывания у меня в гостях, с четко известным количеством клетушек и выходов на поверхность. Каждый выход охраняется, а для каждой клетушки нет понятия неприкосновенность жилища. Мои солдаты входят в любое помещение моей страны, как ветер входил в дома Белого города. Кстати, как вы думаете, каким образом Белый Город, не говоря уж о самом Боге, допускают противоестественное существование моей страны?

— Все ваше население, наверное, давно сошло с ума… — внутренне содрогнулся Рэн.

— Люди — такие твари. Привыкают ко всему, — в голосе барона слышалась смесь самодовольства, брезгливости и в то же время застарелого удивления. — Хотя к физической боли и собственной беспомощности привыкнуть невозможно. Так? Или нет? Вы ведь у нас уже эксперт, О' Ди Мэй? Моими стараниями.

— Ну что вы, барон! Какое там привыкнуть! Столько разнообразия! Обоссаться от страха — обалденное в своей новизне ощущение. Кстати, на счет надежды, надеюсь, когда-нибудь я сумею помочь и Вам получить это незабываемое впечатление. Так что, барон, пытаясь убить во мне надежду, вы только порождаете во мне все новые и новые упования. Например, ваш упоительный рассказ о том, как чудесно вы тут все у себя устроили — после него я твердо решил Вас убить.

— Бог мой! Кто это передо мной? На мгновение мне показалось, что это не тот сопливый мальчик, что ныл и плакал в руках палача, а сам рыцарь Сандонато. Его чудесные принципы: «С нами Бог»и «Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы». Ты, кстати, не знаком, наверное, с принципами звездных гороскопов? Так вот, твой приятель Санди по указаниям звезд — Стрелок, а именно из этого знака появилась большая часть всех тиранов подлунного мира. Остановись он в какой-то из тех стран, какие так чудесно освободил от чужого гнета, и бедный народишко получит еще более чудесного железнорукого правителя. Ты можешь, конечно, сказать мне о мычащей корове, но, поверь, исключительно скука и страсть к экспериментам над человеческой натурой толкнула меня на создание своего кукольного баронства, твой же Сандонато просто иначе не сможет — примитивное устройство, сильная воля и недалекий ум.

Во время рассуждений барона Рэн лишь слегка морщился, поверхностно воспринимая выпады врага по поводу его друзей: для себя он уже все решил и, как без разницы сколько раз упадет на землю платок, который мы уже твердо решили выстирать, так и что бы не делал Кру, участь, ждущая его, неизменна. Удивляло Рэна другое. Ведь это правда (нет, конечно, не умолял он и не плакал), но были, были моменты там, внизу, о которых ему совсем не хотелось бы вспоминать, откуда же опять вернулось достоинство и какая-то гордость, что ли? Почему он не чувствует себя раздавленным червяком, а верит по-прежнему в то, что он человек? Мало того, есть в нем не то что надежда, вера в то, что и впредь, что бы ни случилось, в какой бы грязи ему не пришлось захлебываться, маленькое зернышко в его груди всегда будет ждать малейшего луча света или капли влаги, чтобы прорасти и вновь стать душой. Правда, появился и страх, что там — ужас. Он твердит: молчи, спрячься — сожмись, не поднимай головы и, может быть, беда пройдет стороной. Он твердит это непрестанно, и трудно не поддаваться ему.

Может, дело в песнях? Проживая их на уровне эмоций, Рэн, независимо от реалий, приобрел опыт ползанья по трамвайным рельсам и получания сапогами по морде, где, тем не менее, «ты увидишь небо»и «еду я на Родину, пусть и не красавица».

— Вот вы, О' Ди Мэй, кажетесь мне не столь безнадежно примитивным. В вас есть сложность художника, искателя удовольствий. Все эти ваши эксперименты с собственной судьбой и даже жизнью… Наверное, это следствие полукровности. Единственное, что мешает вам, как яичная скорлупа цыпленку — ваша упрямая невинность. Вы не пьете, не участвуете в буйствах, какие устраивают штуденты или крестьяне, не проломили пока ни одной головы, не зажимаете по углам девок. Я не говорю о других более аристократических способах снять со свей натуры мешающие ей узы условностей. Даже примкнув к более чем сомнительной компании, вы продолжаете блюсти идиотские рыцарские кодексы, все при том, что уже не собираетесь быть рыцарем. И туда же — на летучий корабль. Не думаю, что там смогут оценить вашу нелюбовь к ямайскому рому, или что они там хлещут бочками. Даже это ваше не такое уж тщеславное желание спотыкается о глупые надуманные ограничения…

— Зато для вас никаких ограничений не существует: хотите — запираете целый город в подземной тюрьме, лишая маленьких детей возможности видеть солнце, радугу, дождь; стреляете в голову собственному оруженосцу…

— … Беру другого оруженосца, совершенно незнакомого мне человека, вырываю его из контекста его собственной жизни и судьбы, и разыгрываю его существование на свой лад. Мало того перекраиваю его самого, перелепливаю во что мне вздумается! Да я равен Богу! Или дьяволу. Впрочем, без разницы, я не особенно капризен — сойдет сравнение с любым из них.

На взгляд Рэна О' Ди Мэя барон не выдерживал ни одного из двух сравнений. Скорее уж, он похож был на маленького дурно воспитанного карапуза: пописал в горшок, а не в кровать — уже считает себя безусловно хорошим, оторвал крылышки мухи — да он гигант и силач.

— Посмотри на это еще под одним углом. О чем ты молился там, на ступенях? О помощи? Ты оказался в ситуации, которую в тогдашнем своем состоянии не мог перенести. Появился я. И я, пожалуй, смогу разрешить твою проблему. Ибо изменись сам, и ты изменишь ситуацию… — барон выдержал небольшую паузу, оруженосец внутренне напрягся: последнее время у него выработалось чутье, неизменно подсказывающее ему об угрозе удара, командующее «приготовься к боли, сожмись в кулак». — На твой неискушенный взгляд произошло немыслимое и кощунственное — ты влюбился в мужчину, ну, в мальчика…

Рэн тяжело давшимся ему волевым усилием не дал себе дернуться: тонкие, но прочные цепи на его запястьях и щиколотках наверняка рассчитаны были на то, что в любом рывке ему не удастся дотянуться до Амбра, смешить же палача не хотелось.

— Эк тебя переклинило, О' Ди Мэй! Не пытайся сделать из своей выразительной физиономии ничего не выражающую маску — тебе это не дано! И еще раз повторяю — спасение ты ищешь не в том. Ну, скажи, детка, — тут барон со слюнявой нежностью протянул анемичную влажную руку к щеке юноши. — Что тебя так напугало? — барон имел в виду, конечно, «что тебя так напугало в твоем чувстве к Бэту Ричу?», но Рэн так шарахнулся от протянутых пальцев, опрокидывая блюда и бокалы, что выражение потеряло первоначальный смысл. Тут уже Рэну не удалось избежать опасности насмешить врага.

— Ну вот, пожалуйста! Наглядный пример! Чего ты испугался? Что моя рука оставит на твоей нежной коже глубокие кровавые царапины? Или сам факт, что к тебе прикоснется мужчина?.. — просмеявшись, продолжил барон.

— Тот же самый Бэт Рич, сэр, научил меня, что грязные руки передают самые разные болезни, которые весьма трудно излечить. Ту же проказу.

— Ну вот, люди со взглядами, несходными с твоими, для тебя уже и прокаженные. Узость твоего мировоззрения, мой мальчик, пугает. Однако, я надеюсь, случай не безнадежен, и я сумею тебе помочь. Шаг за шагом я отучу тебя от твоего, поверь мне, омерзительного чистоплюйства. Я уже помог тебе лишиться невинности по отношению к боли. Не кажется ли теперь тебе, насколько нереальны и надуманны россказни о якобы имевших место подвигах святых великомучеников. А ведь никто еще не распарывал тебе живот и не душил тебя твоими собственными кишками…

— При чем здесь взгляды. Руки распускать не надо, сэр, — Рэн устал, он наелся и еще минуту назад собирался вольно откинуться на подушки, но теперь не решался. А сидеть на полу, на коврах и шкурах было непривычно и неуютно. По мере того, как слабела напряженно выпрямленная спина, на душе становилось все кислее и муторнее. Контраст между довольно просторным, сотнями свечей, чьи огоньки множились в драгоценном убранстве, расцвеченным залом, мягким ложем, сладким питьем, едой и ждущей его вот-вот холодной сырой и душной каменной темницей мучил сознание, разрывая явь на несоединимые между собой клочки. Усмехнувшись про себя, оруженосец припомнил, как всего несколько дней назад эта самая камера после пыточной показалась ему лучшим местом не только на земле, но и на небесах. Из жара в холод, из холода в жар, как клинок. Правда, и с клинками случается — лопаются и корежатся, не выдерживая закалки. Ей-богу, лопну.

Потом ему в голову пришло воспоминание о сообщенной бароном новости, по поводу подземности его города-баронства. Череп сдавило осознание целых гор камня над головой. Страстное желание увидеть небо и ощутить на своем лице ветер, дождь едва не свело с ума. Он попытался подумать о первых христианах, которым приходилось скрываться в катакомбах, проживая там целые жизни. Впрочем, они по крайней мере страдали за идею, а не по прихоти какого-то придурка. Хотя… по сути и он страдал за идею, за идею спасти от стрелы этого урода Ханимеда, которого, впрочем, здесь он ни разу не видел.

— … Что же касается твоих увлечений, или увлечения, то я решил предоставить тебе прекрасный шанс переубедить меня по поводу твоей склонности к мужскому полу, — услышал Рэн, когда воспоминание о яблоках и репах невольно обратило его взгляд к в холостую разглагольствующему барону. На этом кстати барон прервался и щелкнул пальцами. Тут же в бесшумно распахнувшуюся дверь впорхнула пестрая стайка малоодетых молчаливых девиц, с обильно увешенными браслетами ручками, молитвенно сложенными на пышных грудках. Девицы, должно быть, были красивы. Юный оруженосец постарался обойтись без пристального разглядывания, зато едва за хозяином замка захлопнулась обитая подозрительно похожим на золото тяжелым металлом дверь, поспешил протянуть руку за гитарой.

Через два часа гитара была вырвана из рук оруженосца парой дюжих стражников, а девицы с позором изгнаны. Девицы не знали, кто такие «летчики»и что такое «звездолет»и «воздушные шары», а также кто такая «Таня Львова»и что за «медицинский институт»она захотела, но слова о том, что кому-то стоит, а кому-то не стоит дарить свою любовь, не могли не найти отзвука в их сердце, как и многие другие песни группы «Браво», и про балкон, и про мостовую, по которой «бродили мы с тобой и это было как вчера», и про «не там счастье, ангел мой». Конечно, они все до одной влюбились в темноволосого гитариста с будоражащим сердце голосом и романтическими песнями, но именно поэтому лезть к нему с примитивными приставаниями первой ни одна не захотела.

Волшебная сила искусства.

Глава 36.

Дни слиплись для Рэна в отвратительное месиво, Битька бы сравнила это с комком подтаявших пельменей, где оболочки и начинки (где дни и ночи, явь и бред) перемешались и поменялись местами, и порвались, и соединились в нелепой последовательности. Странные существа, люди, события и разговоры, объединенные только злом и вызываемым ими ощущением гадливости кружились вокруг оруженосца нескончаемым кривляющимся хороводом, дергали его, тормошили, хохотали жирными красными ртами прямо в лицо.

Иногда, поначалу, ему казалось, что он движется, подталкиваемый и подпихиваемый со всех сторон, по уходящей винтом вниз дороге вглубь бездонной ямы, которую по многим, легко узнаваемым приметам определил как пресловутые «круги ада». Но потом его словно бы толкнули так, что он полетел кубарем, запутался и лишь время от времени ощупывал себя, выясняя целы ли кости, на месте ли голова, и вообще, сам он — есть ли еще, и он ли это.

Пару или значительно больше раз ему удавалось сбежать. Удавалось (!). В кавычках. Еще в первом случае до него дошло, что побег подстроил сам тюремщик, уж больно сам он был слаб и беспомощен (сейчас тем более) перед всей этой неумолимой и безупречной системой — баронством Амбр. И тем не менее и первый и последующий разы он пытался выбраться. Его ловили, его обманывали, его загоняли — ему только что не давали умереть. А внутри у него все равно жила крошечная надежда, подогреваемая, как подозревал Рэн исключительно чувством юмора: надежда оставить барона на этот раз в дураках.

Барон старался истрепать волю Рэна отчаяньем, вновь и вновь заставляя захлебываться его отравленными слезами, а оруженосец учился тупо биться головой о неприступную стену, когда ничего больше не оставалось, и вставать, падая. Однажды в один из таких тяжких моментов, Рэну открылось, что и отчаянье имеет свое дно. Что погрузившись в его черноту и глубину можно довольно быстро нащупать ногами точку опоры и, оттолкнувшись, всплыть опять к солнцу. Тогда Рэн О' Ди Мэй улыбнулся и с горечью, но без зла сказал своему палачу «спасибо». Что, впрочем, никак не изменило его решения, при первом удобном случае очистить землю от вышеуказанного господина.

Во сне Рэн видел море. Огромное море сурового стального цвета. С моря дул холодный и влажный ветер. Брызги умывали глаза, как слезы, делая взгляд ясным. Море было бесконечно огромным. Ветер был сильным и терпким.

У серой «бетонной»стены, сама по себе стоящей среди дюн, курил парень в кожаной «косухе», и пепел падал в песок. Парень глянул на Рэна из-под черной челки блестящим углем глаза. Запах его сигарет мешался с запахом моря, пыли и бензина. Рэн вдыхал этот запах и вдыхал запах моря. И чувствовал, как в душе его судорожное чувство конечности мгновения сливается воедино с ощущением вечности.

Еще Рэн видел другого человека. Тот сидел, щурясь котом на вечернее солнце, на лавочке в кустах сирени. Голые пятки щекотал о крапиву. В руках держал ситар, издающий монотонное и завораживающее мяуканье. Во все щели скамейки навтыканы палочки благовоний: они курятся, их дурман мешается с запахом топящейся бани и царственно разросшейся крапивы.

Шинель третьего хлопала большими крыльями. Как ни в чем ни бывало, шел он по покрытому шагреневой кожей волн морю, погруженный в какие-то свои непростые и нелегкие думы. Брови его сурово морщились, а мягкие губы шевелились. Море выпустило рукавами реки. Над ними выросли нереально крутые мосты. Человек ступил на спину одного из них, выгнутого немыслимой дугой. Наверху он встретился с четвертым, шумным и непримиримым. Тот все кричал, прокатывая «р-р-р»заклинание «Питерр-питерр!..», и, повинуясь крику, море вскипало, и из пучины его вырывались в небо серые мраморные колонны с крестами и опустившими голову ангелами на них. Тысячи огромных мраморных колоссов. Замерзшая женщина жалась зябко к перилам моста. Ветер трепал ее длинные светлые волосы. Сероватые пряди били женщину по щекам, норовили затушить крохотный огонек папиросы в маленькой цепкой руке. Другой рукой женщина подпирала синеватую от холода щеку. Женшина смотрела на Рэна со вниманием и приязнью. А потом стала смотреть на реки и море.

И Рэн все смотрел на реки и море…

…Некоторые песни в исполнении саксофона , конечно, шли туго. Вообще-то, это был бы довольно интересный проект — рокенрольное ассорти на саксе. Только кто об этом думал — о прикольности проекта?

Бедный сакс, он привык к совершенно иным гармониям и настроениям. Теплая грусть джаза и блюза, ау. Вот уже неделю золоченое горло издает раздирающие тоской душу вопли. Рэп на рояле.

Но гитары не было.

Битька прижимала к уху солнечный бок саксофона, как динамик радиоприемника. Впрочем, саксофон в некотором роде и был радиоприемником.

Полуживой и почти растерявший обычную иронию Шез безвылазно сидел вместе с негром внутри позолоченной трубы, подавая голос лишь в тех случаях, когда чувствовал необходимость свернуть. Остальное же время он прислушивался к себе, точнее к далекому голосу его кунгур-табуретки, зовущей к себе свой дух. Конечно, точность такого компаса легко можно было поставить под сомнение, но другого-то не было. Все же попытки поставить поиски Рэна на научную, типа дедуктивную основу, потерпели фиаско.

Мало того, что кунгур-табуретка как верный шпион в тылу врага посылала радиосигналы о местонахождении оруженосца, она еще и, как могла, передавала его настроение и состояние, беспроволочным телеграфом донося до друзей мелодии, которые соло-гитарист извлекал из ее фанерных недр. Впрочем, вполне может быть, что связь не ограничивалась односторонностью: откуда-то же Рэн там у себя, неизвестно где, брал все эти песни, которых раньше даже и не слышал.

— Маленькая девочка со взглядом волчицы,

Я тоже когда-то был самоубийцей,

Я тоже лежал в окровавленной ванной,

И молча вдыхал запах марихуаны…

— До свиданья, малыш,

Я упал, а ты летишь,

Ну и ладно, улетай. В рай…

— Видишь там на холме

Возвышается крест,

Под ним десяток солдат.

Повиси-ка на нем.

А когда надоест —

Возвращайся назад.

Гулять по воде…

Всех этих песен они не пели, пока были вместе. Иногда саксофон пел о любви. Только и эти песни не были совсем веселыми, хоть порой и исполняются с улыбкой.

— А у Тани на флэту

Был старинный патефон, железная кровать и телефон.

И больше всех она любила «Роллинг стоунз», Дженис Джоплин, «Тирекс»и «Дорз»

Или:

— А мы пойдем с тобою погуляем по трамвайным рельсам…

Вряд ли Рэн понимал, что такое «начало кольцевой дороги», «черный дым трубы завода»и «желтая тарелка светофора», но похоже он отлично понимал, что это такое, когда убивают за прогулки по этим самым «трамвайным рельсам».

Битька нахохленным воробьем цеплялась за кожаную куртку Санди: счастливый мир вокруг начал демонстрировать изнанку. Как все было хорошо и легко до последнего времени. Может, она во всем виновата, нельзя было врать. Опять же: если бы она не соврала… А было ли бы вообще все это: группа, концерт, друзья, Рэн?

Иногда Битька наклонялась к медному горлу, в котором не без аскетического комфорта устроились духи-радисты, и в отчаянии шептала: «Я хочу быть с тобой!..»

Шез морщился: «А ты знаешь, что решительно заявило по поводу этой, извиняюсь, композиции „Нау“в полном составе, после того как Бутусов впервые исполнил ее на междусобойчике? „Г…о!“. Это же песня на самой грани попсни!», — но передавал.

ГЛАВА 38

Рэн прислонился к холодной влажной стене и рассмеялся. Не особенно весело, хотя и старался. В своем роде барон тоже артист, творец. Как сказала бы Битька, эту бы энергию, да в мирных целях. «Злой гений»! Какая, ей-богу, ерунда. Богатый, скучающий бездельник. Тоже мне, круги ада.

Некоторое время, по первоначалу, все обиды, боль и пытки бесконечно прокручивались в голове Рэна. Но потом…

Сосны, янтарь в черном мусоре болтается у берега, желтые волны лижут сиреневые дюны…

Интересно, раньше он грезил небесами, теперь все чаще покой ему приносит видение моря или большой реки. Бесконечные темные волны все катят и катят, и шумят.

Собственно, на друзей он не надеялся. Когда-то он надеялся во всем на семью. Но теперь дом был так далеко. Ни отцу, ни матери, ни братьям не узнать, где их блудный непутевый сын и братец. Ничего семейству О' Ди Мэев не останется, как ожидать, что когда-нибудь спустя пару десятков лет покрытый шрамами и славой оруженосец вернется поклониться их могилам.

Конечно, Сандонато — величайший рыцарь всех времен и народов… Рэн помотал головой. Нет. Единственное, на что еще можно надеяться — на то, что, когда-нибудь он поднадоест «алхимику человеческих душ», тот перестанет взрываться миллионами идей, и оруженосец сумеет вырыть подкоп или еще что-нибудь в этом роде. «Даже если он ноги мне вырвет,»— Рэн растягивал рот в злой упрямой улыбке: «Даже если от меня останется одна голова без ушей — укачусь».

Наконец что-то в этом роде произошло. Не то чтобы больная фантазия барона иссякла, может, просто закончился период обострения. Или навалились государственные дела? По крайней мере он решил на какое-то время «законсервировать»неподатливую игрушку. Правда, в новой тюрьме Рэна проблематично было сделать подкоп, потому что висела она над людной площадью и представляла из себя железную клетку лишь с одной стороны прикрепленную к стене замка.

Рэн, немелодично позвякивая цепью, соединяющей железный ошейник, немилосердно натирающий его шею и кольцо в стене, не без иронии отметил плюсы и минусы нового жилища.

Плюсы:

— наличие удобств, расположенных в углублении стены и отгороженных от взглядов перегородкой;

— свежий воздух и теоретически — небо над головой;

— расположение клетки достаточно высоко над головами обывателя, дружно принявшегося выражать свою преданность барону, бросаясь в пленника всевозможной дрянью; плюс-то как раз в том, что не всякому удавалось добросить…

Ну что еще?..

Ладно. Минусы:

— те же самые удобства устроены так, что нет никакой возможности долго пользоваться предоставляемой ими защитой от публичности: цепь коротка, каждый поход за перегородку вследствие этого превращается в муку, а горло Рэн берег. Возможность играть и петь — собственно, единственное, что еще осталось у оруженосца.

— небо и свежий воздух — действительно лишь в теории. Влажно, холодно и душно, а за стелящимися над головой туманами — каменный потолок. Появившиеся в подвалах кашель и клаустрофобия получили новый простор для развития;

— не так уж высоко, попадают в беззащитную мишень многие, а когда какие-то умники устроили тотализатор…

Ну, я не знаю, надо все-таки, найти какие-нибудь еще плюсы.

А, самое-то главное: гитара по-прежнему со мной. Да и аудитория — Филипп Киркоров позавидует, или как там зовут знаменитого попсера из мира Бэта? «И тогда он им все рассказал, про то как был на войне. И они сказали: „Врешь музыкант“, и он прижался к стене»…

Рэн настроил гитару, выпрямился и запел:

— Все наши мечты повстречали смех.

Никто из нас не хотел умирать.

Лишь один это сделал за всех…

Его голос и голос его гитары зазвучали неожиданно громко и отчетливо. Мало того, страна, посаженная в каменный мешок, в одно мгновение превратилась в огромный концертный зал. Сколько лет барон Амбр пользовался, уникальным устройством пещеры-гиганта, позволявшим легко прослушивать все жилища-камеры подданных, запугивать население тем, что крики казнимых на главной площади расползались по всем улочкам и закоулкам, и заблудившись, еще долго бродили там ужасным эхом, и вот впервые чудо природы сыграло шутку с ним самим. Правда, барон не сразу осознал это. Не сразу и внизу произошли изменения. Все так же летели снизу нечистоты и гнилые овощи, раздавались проклятья, ругань и издевательский смех. Но кое-кто, пряча глаза, просачивался в переулки, и там, сжавшись в комок, претворившись больным или пьяным, жадно впитывал:

— Зерна упали в землю,

Зерна просят дождя,

Им нужен дождь.

Разрежь мою грудь, посмотри мне внутрь:

Ты увидишь там все горит огнем.

Молотки каменщиков, метлы уборщиков, даже зыбки, раскачивающие малокровных детей подземелья постепенно подстраивались под один и тот же жесткий ритм:

— …Через день будет поздно.

Через час будет поздно.

Через миг будет уже не встать…

Отныне утро, определяемое в баронстве Амбр пронзительными воплями жестоко и методично избиваемого Главного Гонга и зажиганием факелов, начиналось с позывных первой и единственной в мире Рэна, Санди и летучих кораблей радиостанции.

Глава 39.

— Приветствую вас, жители самого свободного баронства в подлунном мире! Сегодня на улице ярко светит солнце, а ведь еще вчера вечером лил проливной дождь. С вами радиостанция «Голос свободы»и ее неизменный ведущий Шалтай-Болтай, как известно с утра до вечера и с вечера до утра сидящий на стене под охраной всей королевской конницы и всей королевской рати.

Снова новый начинается день,

Снова утро прожектором бьет из окна.

И молчит телефон.

Отключен.

Снова солнца на небе нет.

Снова бой — каждый сам за себя.

И мне кажется, солнце — не больше, чем сон.

Все вы сейчас, я знаю, плотно позавтракали яичницей, беконом, молоком и свежими овощами и фруктами. Разве нет? Ну, что ж, это тоже правильно, ведь сытое брюхо к учению глухо. А вам весь день предстоит учиться. Учиться низко кланяться и лизать сапоги, учиться прятать взгляд, предавать друга, доносить на соседа. Это нелегкая наука. Ведь в нашем справедливейшем баронстве никто не умеет этого делать. Не у кого поучиться. Слава богу, есть у нас хорошие учителя: строгие, но любящие нас всей душой. Если когда кого и обидят, ну там побьют немножко, покалечат, убьют, отберут что-нибудь или все, так для нашего же блага. Не будь их, мы бы просто запутались в этом мире, не понимая что к чему. Итак о нашем сложном мире, изнывая от восторженной благодарности к мудрейшим учителям, песенка!

— Здесь непонятно, где лицо, а где рыло.

И непонятно, где пряник, где плеть.

Здесь в сено не втыкаются вилы. А рыба проходит сквозь сеть.

И неясно, где море, где суша.

Где золото, а где медь.

Что построить, и что разрушить.

И кому и зачем здесь петь…

…Итак, я снова с вами. И в эфире новости дня. Вчера четвертый сын вдовушки с третьей Помойной улицы и седьмой внук бывшего каменщика из левого Выгребного переулка. Пардон, с третьей Благоуханной и левого Неизъяснимой Прелести впервые напробовались Великой Амбрской дури до полной отключки. Очнувшись, они перепутались и вместо того, чтобы пойти каждый к себе домой, отправились один в дом другого. Не менее трезвые родители так и не заметили подмены. Для обеих семей исполняется:

Нас выращивали денно

Мы гороховые зерна

Нас теперь собрали вместе

Можно брать и можно есть нас…

… Для четырех стражников изнасиловавших и убивших в прошлом году единственную и неповторимую внучку восемнадцатого дворника, старичка, эта песенка. Сегодня внучке исполнилось бы тринадцать. И дедушку можно только поздравить с тем, что ей не пришлось мучаться в нашем благословенном графстве еще и этот год. Преисполненный благодарностью восемнадцатый дворник покорнейше просит принять господ стражников его небольшой презент:

Джульетта лежит на зеленом лугу

Среди муравьев и среди стрекоз

На бронзовой коже на нежной траве

Бежит серебро ее светлых волос…

…Отпусти его с миром и плюнь ему вслед

пусть он с этим проклятьем пойдет

пусть никто никогда не полюбит его

но пусть он никогда не умрет…

… Ну да ладно, пора передать приветы и тем, кто начинает просыпаться только сейчас. Этим ребятам повезло по жизни, у них вдоволь хавки и ханки, то есть, пардон, еды и выпивки, кроме того, чудесные привилегии — бить любую морду и спать с чьей угодно женой, дочерью, да даже и с сыном и с мужем. На вкус и цвет, как говорится… Уж они-то наверняка счастливы. Что же им снится? Боюсь, что не рокот космодрома и не эта голубая синева, прошу простить меня, если опять-таки затронул чьи-то вкусы. А снится им трава, трава у дома. Зеленая-зеленая трава. Да, ребята, по большому счету, все мы тут равны. Только кого-то сюда продали, а кто-то сам сюда продался за миску побольше. Пожалуй, куплет я для этих парней возьму из одной песни, а припев из другой:

— Если ты пьешь с ворами

опасайся за свой кошелек

Если ты пьешь с ворами

Опасайся за свой кошелек

Если ты ходишь по грязной дороге

Ты не можешь не выпачкать ног…

…Возьми меня, возьми

на край земли

от крысиных бегов

от мышиной возни

и если есть этот край

мы с него прыгнем вниз

пока мы будем лететь

мы забудем эту жизнь…

Вам кажется, что я слишком сентиментально и нежно отношусь к сволочам? Ой, ребята, не надо! Ей-богу, каждый второй из вас мечтает оказаться на месте такой сволочи, и, оказавшись, станет точно такой же сволочью. Так будем же взаимно вежливы. Все мы тут скованы, хм, одной цепью. Исполняется одноименная песня…

… Впрочем, вечерами, в непонятном местном сумраке, когда устраивали искусственную ночь путем постепенного гашения фонарей, Радио Шалтай-Болтай пело зачастую немного другие песни и посвящало их, ведь есть же они в этом городе-стране, ведь не может же даже здесь их не быть (?!), тем, кто любит.

— …Я смотрю в чужое небо из чужого окна

И не вижу ни одной знакомой звезды…

— …А мне приснилось миром правит любовь

А мне приснилось: миром правит мечта…

— …А за окном — сказка с несчастливым концом…

— Я выключаю телевизор

Я пишу тебе письмо

Про то, что больше не могу

Смотреть на дерьмо

Про то, что больше нет сил

Про то, что я почти запил

Но не забыл тебя.

— …И я вернусь домой

Со щитом, а может быть, на щите.

В серебре, а может быть, в нищете

Но как можно скорей.

ГЛАВА 40

Амбр, собственно, не был человеком глупым, и пышным своим цветением единственная и неповторимая радиостанция обязана была отсутствию барона в его подземных имениях. И вот он вернулся, и только в течение времени, понадобившегося главе тоталитарного мирка на продвижение от окраин его до своей резиденции, успел услышать уйму грозящих немалыми осложнениями, даже и бунтом, песенок и высказываний, в том числе и в свой адрес. Причем песенки, посвященные тирану, имели зачастую характер оскорбительно уничижительный, представляющий его грандиозную фигуру как мелкого озабоченного старикашку. То багровея, то белея от гнева Амбр, выслушал исполняемые в его честь «Мочалкин блюз»(«Я мэн крутой! Я круче всех мужчин. Мне волю дай, любую соблазню…»), «Поручик Иванов»(«Где ты теперь, поручик Иванов? Ты на парад выходишь без штанов…»), естественно, «Старик Козлодоев», стремящийся в окошко залезть, к какой-нибудь бабе, в мокрых штанах к тому же, и так далее.

И, черт подери, он видел, нет, видеть, конечно, он не видел, это было бы слишком, но он чувствовал ухмылки в бородах сопровождающих его, слышал, нет, тоже конечно, не слышал, но кожей чуял хихиканье за серыми стенами — хихиканье его рабов.

Конечно, не было ничего проще, как послать вперед себя приказ заткнуть пасть осмелевшему оруженосцу. Залить его хамский рот расплавленным оловом или выбить все зубы, или просто вырвать грешный его язык. Но барон предпочел покачиваться в седле, ощущая, как бродит по жилам гнев, как захлестывает он горячей волной мозг, как дрожит в кончиках пальцев. Вот ярость наполняет, наполняет, наполняет его… Спасибо, оруженосец, за острые ощущения. Браво. Три ленивых хлопка. Ты надеялся на бурные овации?

Дверь клетки за спиной Рэна распахнулась, когда он пел «Партизанов полной луны». Горло паренька перехватило от звука заскрипевшего позади железа, но он не сбился продолжая:

— Тем, кто держит камни для долгого дня

Братьям винограда и сестрам огня

О том, что есть во мне, но радостно не только для меня.

Я вижу признаки великой весны —

Серебряное пламя в ночном небе.

У нас есть все, что есть; пришла пора —

Откроем ли мы двери?..

Гитара, вырванная из рук вскрикнула не испуганно, а скорее возмущенно. На мгновение в подземном баронстве Амбра замерли все руки, остановились все глаза. Нет, конечно, некоторые из глаз наполнились и злорадством тоже, некоторые руки запотирались: чужая смелость, она ведь, собственно говоря, раздражает… Но не все, не все. А замерли все. На мгновение.

Двое стражников прижали юного диджея спиной к решетке, не давая не то что двинутся, но и дышать толком. В клетку зашел барон. С любопытством оглядел оруженосца с ног до головы: странное дело, несмотря на едва прикрывающие израненное тело лохмотья, стягивающий горло ошейник, изможденность и явное нездоровье, глаза парня были на удивление ясными, да, что там — они просто светились, ярко и спокойно. Только на дне их едва заметно плескалась тревога, не за себя.

Барон повертел в руках потертый рыжий инструмент, гитара заворчала, тихо, но не без вызова. Барон подумал, что можно было бы бросить эту фанерную погремушку вниз на камни, чтобы остатки ее растоптала толпа. Та самая толпа, которой наивный певец пытался внушить крамольные мысли. Что ж, было бы эффектно… Однако по некоторым причинам, он опустил гитару к собственным ногам, и лично опустил на нее сапог.

Струны закричали, барабан хрустел, как грудная клетка. У Рэна, сперва пытавшегося вырваться из сковывающих его рук, лицо совершенно побелело, и с закушенной известково-белой губы черной струйкой текла кровь. Порванные струны с жалобным дребезжанием бессмысленно шарили в воздухе тонкими пальцами. Барон с удовлетворением заметил, что юный враг его бессильно дрожит, и короткий вздох оруженосца, полный бесконечного отчаянья, порадовал его и удовлетворил.

Однако стоило ему лишь двинуться к выходу, как он услышал негромко, но отчетливо произнесенное:

— Так кто у нас начальник и где его плеть?

Страх — его праздник и вина — его сеть.

Мы будем только петь, любовь моя,

Но мы откроем дверь.

Мальчишка с разбитым ртом упал на труп своей гитары. Впрочем, песню он закончил.

ГЛАВА 41

Шел дождь. Здесь довольно часто шел дождь. Хотя неба тут не было. Просто высоко, под самым каменным потолком вечный здешний смог сгущался в жидкие тучи с дырявыми брюхами, сыплющими противной холодной моросью. Еще здесь всегда было промозгло.

Рэн с трудом приоткрыл глаза. Взгляд его помимо воли с надеждой скользнул в сторону гитары, но чуда, увы, не произошло. Невыносимое отчаянье навалилось чугунной плитой. Шез погиб. Рэн хорошо помнил тот случай на Аль-Таридо, когда одновременно с вмятинами на саксофоне появились синяки на «бестелесном теле»дядюшки Луи. Гитара же сейчас размолочена была вдрызг, просто вдрызг! И ведь он, он сам виноват в гибели друга. Как можно было так рисковать чужой жизнью, ведь не трудно было бы предположить реакцию этого урода барона. Отобрать и сломать гитару — странно как раз, что тот не сделал этого раньше! Рэн застонал, стискивая зубы: ну что же он не сдох-то вчера! С таким грузом на совести, да еще и без музыки — он свихнется, ей богу! Хотелось зажмуриться, забыться, наврать себе с три короба чего-нибудь утешительного. Только Рэн уже знал, что это не выход: самообман — опора ненадежная, как поверхность болота, покрытая напоминающей веселенькую травку ряской. Гораздо правильнее повернуться к черной бездне отчаянья лицом, погрузиться в нее до конца, до дна, и отчаянье само вытолкнет тебя на поверхность.

Вот и сейчас среди черных мыслей начали появляться такие как: а может ли вообще Шез умереть, он ведь и так дух? Но с другой стороны, если он так связан со своей гитарой? А, может, он только рад был избавиться от привязывающего его к земле якоря и вознестись туда, куда ему давно, может, пора? Однако, что-то не припомнится с его стороны слезных просьб типа: «Ребята, шарахнете-ка обо что-нибудь эту кунгур-табуретку, освободите мою бессмертную душу!». Воспоминание о бессмертности души почти рефлекторно вызвало у Рэна желание подняться на колени и помолиться, что он и сделал. А произнеся «Амен», почувствовал, что капли дождя на его щеках смешиваются со слезами. Душа его переполнилась благодарностью, и он разрыдался. Беды последнего времени заставили оруженосца забыть не только о слезах, но и вовсе о нормальных человеческих эмоциях. Душа обросла мозолью, и новые удары он принимал, не изменившись в лице, только отмечая про себя, что откуда-то появились неведомые раньше вещи: физическая боль в сердце, дрожь в руках и так далее. Так же давно он перестал чувствовать радость. Иногда он задавал себе вопрос: а любовь? Он еще чувствует любовь? И ему становилось больно, будто по нервам водили тупым ножом. А когда он пел… Это будто и не он был вовсе: его голос поднимался куда-то высоко над головой и пел там. А Рэн оставался внизу, и снизу смотрел, безмолвно. И вот теперь он плакал. Это было как чудо.

Утерев нос и глаза не менее мокрыми ледяными руками, Рэн присел на корточки рядом с гитарой. Первым делом он сгреб все до единой щепочки подальше от краев клетки. Затем осторожно поддел пальцами не оторвавшиеся, только продавленные внутрь участки и попытался расправить их. Между камней стены, к которой прикреплена была тюрьма оруженосца, сочилась густая вязкая смола. Такое иногда бывало: каменная смола, она, кстати, становилась чрезвычайно прочной, застывая. Рэн вырвал небольшую прядку из шевелюры и постарался затолкать ее в полупрозрачную субстанцию — кисточка для клея.

Оруженосец устроился поудобнее и приступил к «ремонту». Главное — не отдавать себе отчета в невозможности задуманного, особенно по началу. И Рэн теперь целыми днями отыскивал микроскопические кусочки мозаики и соединял их между собой.

Снизу, с площади снова свистели и бросались нечистотами, со своего балкона с усмешкой поглядывал барон: ну, давай, собирай, чтобы было, что сломать вновь. Бил озноб, слезились глаза, и мучил кашель, но оруженосец клеил, будто всерьез верил, что это способно воскресить его друга.

… — Строго говоря, Шез прекрасно понимал, на что шел. Я пытался его переубедить, но это было все равно, что меня отговорить быть черным. Рок-энд-ролл — всегда был музыкой бунтарей. Я ему объяснял, что он подставляет не только себя, но и мальчика, но он так увлекся своей идеей… Еще и хитрил, будто передает Рэну эти песни просто для поддержания духа. Но теперь-то очевидно, что парень пел это вслух, и пел там, где петь было опасно, — дядюшка Луи покачал головой. — Ну что там, сэр Сандонато?

Санди в ответ сердито буркнул себе под нос, деревянные ступеньки под его тяжелыми шагами надсадно заохали.

Друзья, задрав голову и наблюдая за спускавшимся к ним с неудачей рыцарем, стояли на улице города Карфоколя, куда завели их поиски какого-нибудь практикующего колдуна. Наступили сумерки, и в сизой дымке Карфоколь казался, должно быть, еще более странным городом, чем был. Если это возможно.

По словам Санди, когда-то на месте современного города находилось поселение ныне неизвестных древних племен. Местные жители считали, что раньше Карфоколь населяли эльфы, но, конечно, у эльфов совсем другая архитектура. Кое-кто предполагал, что в прежние времена это была столица какого-нибудь подводного государства, которую постигла участь, обратная катастрофе Атлантиды. По крайней мере, трудно было спорить с предположением о куда более высоком уровне цивилизации на этом месте в те времена, когда Карфоколь носил иное имя.

Огромные, все одинаковой высоты, примерно с четырехэтажный дом здания-дворцы то из полированного, то из шершавого гранита и мрамора многочисленных оттенков серого, стены которых сплетены из ажура бесчисленных рельефов и статуй, изображающих величественных и странных существ, только отчасти напоминающих что-либо знакомое. Иногда казалось, видишь морду льва, или спину дракона, или что-то померещится тебе похожим на сфинкса или василиска, но присмотришься — нет, это совсем другое.

Здания эти не то чтобы стояли плотно друг к другу, они вовсе слиплись в две серые каменные ленты по обе стороны узкой улицы. Собственно, эта улица в Карфоколе была единственной. Зато она была бесконечной. Завиваясь в странные узлы и переплетения, она как мифическая змея, в конце концов кусала себя за хвост. Правда, необходим был день, чтобы пройти ее от начала до конца. Говорят, если посмотреть сверху — можно было увидеть или какой-то знак, или прочесть какую-то надпись… Никто никогда не смотрел сверху, и поэтому все оставалось на уровне слухов и догадок. Мол, можно узнать свою судьбу, потому что каждым человеком узор прочитывается по своему; или узнать судьбу города, или вообще всего мира.

Правду знали только птицы и драконы. Последние без конца потешались над карфокольцами, утверждая, что с высоты птичьего полета можно прочесть фразу: «Дураки все, кто живет в этом городе», в других интерпретациях неприличную картинку. Из-за таких драконьих выходок на окраине Карфоколя случались порой стихийные стычки с мифическими животными, и даже на гербе города изображен был крылатый змей, изгоняемый отважной горожанкой, с помощью то ли скалки, то ли метелки.

И то верно, новые жители Карфоколя отличались активностью жизненной позиции и всепроникновенностью. Древнее городище они обжили плотно, как мухи гипсовый бюст какого-нибудь советского партийного лидера или классика литературы. Битьке пришло в голову, что все это похоже на Дворец культуры сталинской застройки, отданный под малосемейное общежитие. Цветные занавесочки, белье на просушке, сомнительного вида пристройки и лесенки веселеньким граффити разукрашивали серый величественный гранит и элегичный пожелтевший мрамор.

На истерические взвизгивания ступенек под сапогами Санди распахнулось несколько дверей и окон, раздались вопли, сводящиеся к настоятельным просьбам быть поаккуратней. Санди сердито огрызнулся, но перед своими друзьями оправдал жителей сетованием на то, какое все здесь старое, только тронь — рассыплется. В подтверждение своих слов рыцарь грохнул кулаком по стене.

Кулак тут же провалился внутрь как в песок и со всех сторон: и сверху, и справа, и слева — сперва тонкими струйками, а затем все увереннее хлынул каменный прах.

— Сматываемся! — друзья бросились прочь по улице. Оглянувшаяся Битька заметила, что осыпь прекратилась, но здание лишилось части стены. Впрочем, в образовавшуюся дыру ничего не было видно, так как она заблаговременно занавешена была изнутри куском материи. Угол тряпки отогнулся, выпуская голову в помятом чепце. Голова пробурчала что-то навроде: «е-мое», однако без особой экспрессии. Очевидно, сказывалась привычка.

Тем не менее, остановились друзья, лишь достигнув пределов видимости. Отдышаться мешал смех.

— Представляю: сидишь ты в туалете, — сгибалась, ухватившись за живот Битька, — и тут дом вокруг тебя раз — и рассыпается.

— Да этого города Санди не больше чем на полчаса. Не дай бог, кто-нибудь оскорбит его, а потом начнет от него убегать! — прибавил Луи.

— Смех смехом, но видимо поэтому здесь все стены внутри домов и позанавешаны, не гобеленами и коврами, так тряпками.

— Очевидно цех ковроделов и ткачей тут благоденствует, — проявил натуру глубокого эконома Аделаид.

— И каменщиков.

— Да. Нам не плохо живется, — раздался откуда-то сверху веселый молодой голос, — Пока, детка! — и прямо из окна второго этажа на мостовую спрыгнул мальчишка лет тринадцати, коротко стриженный, высокого роста, крепкого сложения. Вся одежда, и даже лицо, и голова, и шея его были насыщенного серого цвета из-за покрывавшей их пыли. Только на щеках имелись участки чистой смуглой кожи — влажно блестевшие следы свидания, — Много отвалилось-то? Ну там, на повороте Ушастого медведя?.. Люмэль. Цех каменщиков, — приветливо протянул он руку всем по очереди, — У вдовы Милгрета поди? Ну, у такой надутой особы со здоровой бородавкой на кончике носа. Ей-богу, давно пора было. Да вы не местные! Ищите чего-то?

— Да не местные, — (Битька заметила, что Санди старается без особой нужды не представляться, очевидно, предпочитает инкогнито ) — Я не пойму, что у вас с колдунами. Мы уже полгорода обошли, и у всех какие-то «неприемные часы». Какое-то «трудовое законодательство»и какие-то «права трудящихся». Можно подумать, я не собираюсь с ними расплачиваться, или они здесь питаются манной небесной.

— Что-то вроде того! — загадочно улыбнулся Люмэль, — Их весьма и весьма прикармливает герцог. Вот как раз три дня назад началось празднование Дня Колдуна. Сначала все они ездили на пир в замок. Сегодня у них отсыпной, завтра — законный выходной. Ну а послезавтра начинается месячник работы на герцога. К тому же у них шести часовая рабочая ночь. А сейчас еще не вполне вечер. Так что вы, ребята, здорово не вовремя!

— Но нам просто позарез нужен колдун, — растерянно пробормотал Санди, что касается Битьки, ей в местном положении дел почудилось что-то смутно знакомое и родное.

Парень сочувственно, хотя и не переставая при том улыбаться, поморщил лоб, пошевелил губами, поподпрыгивал на месте. Наконец решился.

— Ну… если вам очень нужно, могу порекомендовать одного… типа, который уж точно возьмется за работу в неположенное время. Правда, он еще так себе… ну, может и не особенно колдун пока. Не гарантированно. Но если не к нему, так только к самому герцогу. А я лично таким славным ребятам как вы, этого бы не советовал. Короче, пятнадцатый поворот отсюда, Крылатая Свинка. Дом с Волосатыми Магнолиями… Ну, собственно, колдун — мой брат Флай. Ну, уж если не поможет — так что тут делать?! — он со смехом же пожал плечами. — Ну не дай Бог Битум, потерял из-за вас заказ! — и мальчишка задорно погрозив кулаком друзьям, припустил прочь. По пути он обернулся и дополнил. — Зато брату помог подзаработать, верно?

— У этих горожан абсолютно никакого воспитания. Им, ей-богу, что рыцарь, что пустое место, — возмущенно проворчал Сандонато.

— Успокойся, Санди. Зато есть колдун.

ГЛАВА 42

Не смотря на некоторую путаницу со свинками и магнолиями (крылатые свинки, волосатые магнолии, полосатые спинки, брылатые… дурак ли я? чмо ли я? г…, а магнолиями) необходимый дом был найден. Естественно наименования поворотам ( а так как улица была всего одна, город делился на повороты) давали находящиеся на них наиболее выразительные скульптуры.

Дом Волосатых Магнолий по внешним признакам мог так же называться Домом Одной Двери или как-нибудь по-свойски, например «Старая развалина». Вот уж точно: сапожник без сапог. До такого состояния запущенности не было здесь, пожалуй, доведено ни одно из встреченных компанией жилищ.

Растительность в Карфоколе представлена была маргаритками и анютиными глазками, произраставшими в горшках на подоконниках, а так же многообразием плющей. Дом Волосатой Магнолии обилием зарослей плюща напоминал Робинзона Крузо или мрачного хиппи. Возникало подозрение, что серо-малахитовая шевелюра оставлена хитроумными хозяевами в своей буйной тропической девственности с целью естественного прикрытия многочисленных брешей в стенах снаружи.

Однако медный колокольчик у сомнительной двери сверкал начищенными боками.

Друзья переглянулись в сомнении: все посещенные ими до этого жилища колдунов и ведьм имели куда более презентабельный вид, украшенные затейливыми вывесками, с небольшими привратными грифонами на цепях и занавесками из змей.

Но делать было нечего. Весь цех колдунов дружно отдыхает. Народная же мудрость неоднократно указывала на полезные качества всяческих Иванушек-дурачков, Коньков-горбунков и прочей сказочной некондиции. Санди решительно дернул шнурок и на стоящих на крыльце путников прямо из воздуха выплеснулось ведро воды. Опрокинувшись, емкость с хлопком исчезла, а рыбка или что-то вроде нее, в виде рельефа изображенная на двери вдруг подняла деревянные веки и вылупила на мокрых с ног до головы гостей живые круглые глазища. Глаза подозрительно сощурились, придирчиво осмотрели компанию, большие губы задумчиво пошевелились с причмокиванием.

— Она нас сейчас не съест между делом? — машинально попятилась Битька.

В этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял мальчик лет пятнадцати. На голове его был щлем. В одной руке — тяжелый, старый на вид меч. Другой он держал на цепочке небольшую фиолетовую зверюгу. Мальчик был в потертых тапочках и халате.

— Я вас слушаю, господа — вежливо сказал он мягким усталым голосом. Однако войти не пригласил.

— Мы вообще-то то Вашего брата. Нам нужен колдун, — видно было, что Санди едва сдерживается.

— Ой. Вы от Люмэля. Простите за неприветливый прием! Проходите. Только осторожно, — взгляд мальчика заметно потеплел. Заметно даже физически, так как от гостей тут же повалил пар: они начали интенсивно высыхать.

В тумане испарений, друзья неловко