/ Language: Русский / Genre:nonf_biography,

Голоса времен. Электронный вариант

Николай Амосов

"Эта книга - познание самого себя. Кем был, как менялся, что осталось..." Так скромно автор определяет задачу своих мемуаров, хотя имеет полное право на более высокую оценку столь долгой и яркой жизни. Воспоминания Н. М. Амосова - пронзительная, очень личная исповедь и в то же время объемный портрет эпохи: война, надежды шестидесятых, медицинские открытия, потрясшие мир, снова надежды и разочарования уже конца восьмидесятых, встречи, "голоса" и живые портреты современников - выдающихся хирургов С. С. Юдина, А. Н. Бакулева, А. А. Вишневского, академика Сахарова, политиков и деятелей культуры.

Николай Михайлович Амосов.

Голоса времен.

(электронный вариант)

Вместо предисловия.

Не будет декларации: "для чего пишу?", - пишу, для самовыражения, пишу потому, что мне 87 лет и боюсь оторваться от памяти, чтобы не потерять себя перед концом.

Пожалуюсь - плохо остаться без дела, даже в старости. Вроде бы есть ещё силы, но уже знаешь: конец близок, будущего нет. Значительного дела не сделаешь. Остаются размышления и прошлое.

Глава первая. Родня. Мама.

1. Семья Никаноровых: Север. "Медвежий угол".

Отец нас оставил, поэтому вся семья для меня была в маме. Самый идеальный человек: на всю жизнь.

Родина мамы - север Вологодской области, деревня Суворово, 20 домов, "Медвежий угол" - буквально! Охота на белку, на лис, на медведей.

Дед имел крепкое хозяйство. В семье, было, пять сынов и две дочери. Дядя Павел - чекист с 18-го года, дослужился до генерала, арестован, расстрелян в 1937. Тетка Евгения - колхозница, посажена "за колоски", умерла в тюремной больнице. Слыхал, что ещё двух дядей убили под Сталинградом.

Мама была старшей - о ней главный рассказ.

2. Мама. "Девичий грех". Акушерская школа. Село Ольхово. Замужество. Мои детские впечатления.

Мама родилась в 1884 году. Умная девочка. Читала книжки. Но: согрешила. Родила девочку, назвали Марией. По тому времени - позор. Замуж не возьмут.

Дед решил учить дочку. Отвез в Кириллов, нашли учителя: сдала экстерном за четыре класса гимназии.

Школа повивальных бабок в Петербурге - акушерка. Жизнь в столице: очень бедно, но интересно. В Питере мама стала, скажем так, "средне интеллигентным" человеком. И, даже, атеисткой.

В 1909 году земство дало ей место акушерки на фельдшерском пункте в село Ольхово, 25 км от Череповца. Тут она и закончила свою жизнь - профессиональную и физическую. "Кирилловной" её звали во всей округе.

Через три года вышла замуж за Мишу Амосова - в большую семью, против воли свекрови. Об этом я расскажу позднее.

В ранних двадцатых годах "аптека", как звали крестьяне медпункт, со слов мамы оставалась такой же, как и при земстве.

Всегда было три комнаты: ожидальня, приемная, где фельдшер или акушерка вели прием больных и сама аптека - шкафы с лекарствами, стол с аптечной кухней для приготовления лекарств. Аптекой ведала мама.

Медпункт обслуживал десять-двенадцать деревень и сёл в радиусе десяти километров - шесть-семь тысяч жителей. Ближайший врач в Череповце.

Воспоминание раннего детства: Перед медпунктом десяток саней и разномастные лошади, жующие сено из передка. Полная ожидальня мужиков, баб, детей - в армяках, полушубках, платках, тулупах. В лаптях, в валенках.

Главная работа акушерки - принимать роды на дому, от 100 до 150 родов в год. Две трети из них - в других деревнях, иногда за 8-10 километров.

Помню такие сцены. Ночью стук в дверь. Мама встает, зажигает лампу, накидывает платье, открывает дверь в сени. Слышу разговоры примерно такие:

- Кириловна! Марья родит. Поедем, бога ради:

Мужика впускают в избу, он приносит запах мороза и сена. Усаживают на кухне. Дальнейший разговор: какая Марья, давно ли "схватило", которые роды, приходила ли на осмотр.

Мама уже оделась, бабушка тоже встала, крестится на икону. Я лежу, вида не подаю, что не сплю. Прощальные поцелуи у нас не приняты.

- На, неси ящик.

Был такой особый ящик для акушерских принадлежностей. Довольно тяжёлый - много всего с собой брала - в некоторых избах было грязно.

Мужик забирает ящик, мама надевает тулуп, и они отправляются в ночь. Вот скрипнула калитка, у неё был особый скрип, до сих пор не забыл.

Бабушка тушит лампу, забирается на печку, зевает, шепчет молитву.

Все замолкает, и я засыпаю.

Утром мой первый вопрос:

- Мамы нет?

- Больно скоро хочешь. Туда шесть верст, небось, снегу намело. Слышь, воет в трубе.

Я слушаю, и мне видится метель - дороги нет, и лошадь, и мужика, и маму занесло снегом.

Пока маму не привезут с родов - в доме тревога. Как там? Что?

Обычно бабы рожали быстро и раньше времени акушерку не тревожили. Мама возвращалась через восемь-двенадцать часов. Но иногда задерживалась на сутки, и на двое - у "первородящих". Я это слово знал с раннего детства.

Но вот наступил вечер, а мамы нет: Я уже не отхожу от окна. Поздно ночью слышу, как бабушка становится на колени перед иконой и громким шепотом творит молитву:

- Господи, разреши от бремени рабу твою Марью: Господи, яви божескую милость к рабе божьей Елизавете, помоги ей. Под молитву я засыпаю: бабушка водит меня в церковь я знаю о Всемогущем.

Под утро слышу скрип калитки.

Радость - мама приехала.

Мы постоянно жили при родах. Каждый третий-четвертый день мама уезжала или уходила со своими вещами. Иногда с одних родов прямо на другие, потом - на третьи. По неделям дома не бывала. А мы с бабушкой жили в постоянной тревоге (она не только молилась, но и ругалась: "Ишь, прорвало их, б.. й! ", - грубая была старуха).

У мамы за двадцать четыре года работы, на три слишком тысячи родов, умерла одна роженица. Примерно пять она возила в Череповец, там им делали операции, и, кажется, тоже все остались живы. Видимо, деревенские женщины были крепкие, тренированные.

Было в интеллигентской среде слово "бессеребренник", тот, кто "не берет". Акушерки всюду принимали (и теперь грешат!) подношения - "на счастье дитя". Так вот, моя мама - не брала. При крайней бедности, во все времена. Вообще никогда не видел лжи, хитрости, всегда доброжелательность и доверие к людям. Все о ней так говорили.

Очень вспыльчивая была. То же и на меня - за пустяк, не разбираясь, схватит - и отшлепает. Потом жалеет, я видел. Не обижался.

И - весёлая. Голос был такой звонкий, что разговоры слышно было с другого проулка. Говорили: "Вон Кирилловна идет". Не помню сильно плачущей. Когда уже совсем допечёт - смахнет слезу, и всё.

Не хочется говорить банальности, но работа был главным смыслом в жизни.Она жила жизнью деревни и ни за что не хотела её менять.

3. Село Ольхово. Дом Амосовых. Деревня до революции и при НЭП-е.

Ольхово - большое село, домов двести, центр волости. Главная улица тянулась километра на три. Мостовых не было, и грязь по осени и весне была ужасная. А летом - пыль. Двухэтажная школа стояла на самом дальнем конце села, над рекой, а наш дом - на противоположном, километрах в двух.

Старый дом Амосовых тоже помню: хороший, под железной крышей. "Зимовка" - большая кухня с двумя маленькими светелками, и "летний дом" - по городскому типу: кухня и три комнаты.

К дому - через сени - примыкал скотный двор, с большим сеновалом.

Во дворе высился журавль над колодцем. На участке был огород и сад с яблонями, малиной и смородиной.

В общем, было нормальное хозяйство, называлось - "середняцкое".

Село Ольхово при НЭП-е помню отлично. Бабушка говорила, что так же было и при царе.

Жили бедно. Корова, лошадь, пара овец, куры. Посевы - 3-4 гектара. Многодетные - бедствовали: Хлеб - не досыта, с добавками картошки. Мясо - только в праздники и в страду. Молоко - в обрез. Самые бедные одевались в домотканное. Но лапти носили только на покос и в лес - уже была культура.

Сельский кооператив с маслодельней и "лавкой" был центром общения. Правда, была изба-читальня, она же клуб. Кино стали привозить в 1924г.

Разнообразие в жизни создавали престольные праздники.

Политических страстей не помню. При НЭПе крестьяне были лояльны к власти.

4. Род Амосовы. Судьбы.

Расскажу об Амосовых. Меня воспитала мама, но вышел я - Амосовым, а не Никаноровым. Получается: гены.

Мало было интереса к прошлому. Но знал, по крайней мере, два поколения Амосовых были полукрестьяне-полурабочие. Летом - хозяйство, зимой - завод. Отец - мастером, сыны - рабочими.

Жили Амосовы хорошо, но небогато. Наверное, могли бы лучше, но были две страсти у деда: - к лошадям и к водке. Сыновья тоже все стали пьяницами. Мама считала, что это наследственное, и боялась за меня.

О дедушке мама: "добрейшая душа". Бабушка: "Дурной. Бывало, в праздник всех зазывал выпить. Лошадьми менял. Зато сама бабушка, Марья Сергеевна, была властная женщина, всё хозяйство держалось на ней. Грамоты не знала. Родилась еще крепостной. У них было три сына и три дочки.

Я помню дядю Сашу. По рассказам мамы: В Питере работал на заводе и вышел в первоклассные мастера. Талант, изобретатель, патенты имел. Хорошо зарабатывал, но пил. В 1918 году, приехали в Ольхово. Работал механиком на мельнице, поэтому жили безбедно. Но не жилось. Умер от пьянства, оставив без средств четверых детей. Они жили рядом, и я с ними дружил.

Младший, дядя Ваня, окончил Техническое училище в Череповце, то же что и я. Был эсером. Погиб в 1918 году, в стычке с большевиками.

Тетя Катя выучилась на акушерку. Помню её отлично.

5. Отец. Сельский кооператив. Брак. Война. Плен. Возвращение. Череповец - служба. Попойки. Распад семьи. Другой брак. Болезнь.

Теперь об отце можно всё говорить: никто не обидится, все умерли. Мама его всегда хвалила: "был прекрасный человек". Не знаю (мне даже папой его называть не хочется). Кончил двухклассное училище. Был вполне грамотным. Несомненно, много читал. Собрал порядочную библиотеку: классики, политика, философия, история. Она и мне пригодилась..

Отслужил в армии. Организовал в селе потребительский кооператив и маслобойню: существовали до конца Ольхова до 1936 года. Идейный был.

Дальше биография замыкалась на маму и на меня.

Мама приехала в Ольхово в 1909 году и поселилась с молоденькой учительницей Шурой Доброхотовой. Тогда же состоялось знакомство: Миша Амосов, с претензиями на интеллигентность. Бабушка браку сопротивлялась.

Тяжело было маме с такой свекровью. Жизнь скрашивалась только любовью мужа. Говорила - всегда очень любил и были счастливые.

В положенное время родился я. Тогда не было отпусков по беременности. В связи с выездами на роды, молоко у мамы "пересохло" и пришлось кормить искусственно. Поэтому я был хилым, болел. Однако когда дорос до школы - болеть перестал.

1914 год - началась война. Фронт. Мне было восемь месяцев. И тут же кончилось мамино счастье. Через полгода перестали приходить письма: "Пропал без вести". Но война была гуманнее, и после восьми месяцев молчания пришла открытка - уже из Германии, из плена. Плен был не тот, что теперь, легче. Работал на разных работах, больше - в сельском хозяйстве. Дважды пытался бежать, неудачно. Из Германии вернулся только в начале 1919.

Смутно помню: комната, яркий свет, надо мной стоит мужчина - он кажется огромным. И чужим. Таким и остался для меня на всю жизнь.

Отец научился у немцев и хотел заняться хозяйством, но скоро уехал - пригласили в Череповец, на большую должность, по кооперации. Соблазнился работой и хотел обновить своё хозяйство. Оно было в полном упадке - осталась одна корова да куры. Работать было некому: бабушка постарела, мама - урывками, нанимать не на что.

Но ничего из этих планов не вышло. Дом и имущество разделили с дядей Сашей. Тот передвинул свою "летнюю" половину на соседний участок. Отец снес старую "зимовку", и начал строить хороший дом, но не достроил.

Стал сильно пить. Завел любовницу. Сошлись.

Семья развалилась.

Судьба у отца была грустная. В новой семье родилось два сына.

Не знаю, почему не был оформлен развод родителей, но будто бы мама потребовала, чтобы отец забрал дом с участка. И он это сделал: новый дом разобрали и увезли. Через год ольховские мужики помогли маме построить "особняк" в два окошка. В нем она и дожила век.

Когда в 1926 г. я приехал в Череповец учиться, отец давал мне на содержание 15 руб. в месяц. В 1929 г. Маруся закончила институт и мама отказалась от его помощи.

В 1930-м отец заболел - ослеп. От мамы слышал диагноз "атрофия зрительного нерва на почве алкоголизма". Лечился в Ленинграде, наступило некоторое просветление и он снова стал работать. В 1931 году внезапно умер, видимо от болезни сердца.

Мама его очень жалела.

Так мне не повезло с отцом. Простить ему никогда не мог, хотя мне он был не нужен: ушёл, ну и ладно. Мама же осталась!

Глава вторая. Детство, отрочество, юность.

1. До 1926 г. Одинокое детство. Школа. Пионерия. Книги. Город Череповец.

Пожалуй, можно перейти к сути дела, к своему детству. Оно было необычным для деревни: до школы с ребятами не общался. Так и в школу пошел - одинокий. Прямо-таки - барчук! Читать тоже не умел. Помню только, что много рисовал, фантазировал, больше о войне. Гулять не любил: зимой чуть не силой выгоняли "дышать воздухом". В общем - рохля и рохля! Неправильно воспитывала мама.

Зато школа стала событием. Одна учительница учила два класса: первый и третий. Меня посадили со старшими, у первоклассников места не оказалось. Тут я быстро выучил буквы и стал читать. Робинзона Крузо прочел за три месяца. Но школа сначала не нравилась: очень много шума, ребята буйные, все - незнакомые. Не было контакта. Даже на переменах я не выходил из-за парты. Освоился только к рождеству.

В первое школьное лето барство с меня слетело: бегал босиком, дни проводил с товарищами на речке. Но всё равно остался неловким - не научился плавать, не дрался, плохо играл в городки, в лапту, не умею ездить на велосипеде, танцевать, плавать. Всегда ощущал свою неполноценность. Удивляюсь, как это стал хирургом: ручная все-таки работа!

Учился хорошо, но учили плохо. Условий для этого не было - учебников, бумаги, уменья преподавать. Впрочем, нашу учительницу, Серафиму Петровну, вспоминаю с удовольствием.

В 1924 году организовался отряд пионеров. Это было очень интересно. Тогда же у меня появился первый чин - заместитель вожатого отряда. Такое хорошее было партийное начало - и не получило продолжения!

Общественная работа кипела: сборы отряда, "проработки" нерадивых, походы, стенгазета. Даже участвовал во взрослом драмкружке. На митинге к седьмой годовщине Октября на площади стихи читал! Помню, как в 1924-м году пришёл дядя Саша и сказал, что Ленин умер. Нет, не жалели, не слыхал.

В пионерии сложились "политические убеждения": все богатые - плохие, бедные - хорошие. Революция справедлива - равенство. Белогвардейцы - звери. Имена: Ленин, Троцкий, Зиновьев. О Сталине не слышал.

Ещё одно: организовал школьный кооператив - тетради, карандаши.

Красные галстуки привились легко, а вот с трусами было плохо - старухи протестовали: "Стыдобушка!". Случалось, ребята самовольно - ножницами (или даже топором!) - укорачивали подштаники, чтобы получились трусы.

В общем, ничего выдающегося в моем деревенском детстве не было. Река, лес, луг, игры. Лидером по части забав не был. Уважали, что хорошо учился. А летом - работа: сенокос, жатва, молотьба. У нас было тогда скромное, но хозяйство - корова Лушка, собака Арфик, кошка, куры. С 12 лет я был главный работник.

Почему-то не помню, чтобы готовил дома уроки. Наверное, не задавали: много новаций пережила школа.

Читал много книг - библиотека была хорошая. Особенно запомнилась толстая "История Великой французской революции" Карлейля.

В школе всё было интересно - шла общественная работа в пионерии.

В 1926 году кончилось моё счастливое детство и началась довольно грустная жизнь.

Нужно было учиться дальше. Для этого надо ехать в чужой город - Череповец, поступать в школу второй ступени.

2. 1926-29 гг. Череповец. Квартира. Обязанности. Финансы. Одиночество. Походы в Ольхово. Книги.

Мы приехали на пароходе, мама свела в школу - держать экзамен. Что-то писали, решали задачи, был уверен и не волновался. Познакомился с Леней Тетюевым, другом на целых сорок лет. Вернулись в Ольхово и ждали извещения о приёме. Помню, думалось: "Хотя бы не приняли". Но тут же: "Надо"! И так пошло на всю жизнь: "Надо"! "Надо! "

Пароход "Кассир" ходил от Череповца до Ольхова, ночевал у пристани и в 4 утра отплывал обратно. Такое себе суденышко с дизельным двигателем. Даже сейчас слышу: "Тук-тук-тук", над рекой.

Горько плакал, когда один пришёл с пристани в свою комнатку, у Александры Николаевны. До 15 лет меня охватывала лютая тоска по возвращении из дома. В одиночестве, со скупыми слезами.

Почти весь период жизни в Череповце прошёл тоскливо. Не было счастья. Полегчало лишь в последние годы, когда появились новые интересы.

Мама поселила меня к своей лучшей подруге Александре Николаевне Доброхотовой. Она учительствовала, жила одна, имела маленький домик, было две комнатки и кухня: площадь метров 20, потолки низкие. Учителя жили нищенски, хуже, чем мы - у нас дома огород. Электричество было дорого, освещались лампой. Пищу готовили в русской печке.

Мне полагалось носить воду от колонки, колоть дрова, чистить тротуар.

Александра Николаевна была отличным человеком и прекрасной учительницей. К ней часто приходили такие же одинокие, как она, коллеги, и разговоры были только об учениках. С тех пор школьные дела остались близки моему сердцу (вспоминаю её, маму, их подруг - и умиляюсь, до чего всё-таки люди были преданы своему делу!).

Как я уже упоминал, отец давал мне 15 рублей в месяц, Пять рублей платил за квартиру и на 10 должен был питаться. Два раза в месяц надо было ходить за деньгами к отцу в Губсоюз - там он занимал хорошую должность.

До чего же тягостны были для меня эти походы! Бывало, подойду к лестнице на второй этаж, - постою, вернусь, похожу по улице: Но куда денешься? У мамы денег не было - училась в институте сестра. Поднимусь, вхожу в комнату - это контора с несколькими столами, его - главный. Подойду, поздороваюсь, он всегда выглядел добрым.

- Папа, мне нужно денег.

- Сколько тебе?

Первого числа я отвечал - десять, а пятнадцатого - пять рублей. Он каждый раз задавал этот вопрос, но я ни разу не попросил больше. А он не предложил.

Все закупки делал сам. Всегда хватало денег: педант с детства. Не так уж плохо питался на 10 рублей. Суп с мясом (1 кг на месяц!), на второе гречневая каша с коровьим жиром - его в плошке растапливали в русской печке, он тут же застывал. Утром и вечером - чай с хлебом без масла, сахар в прикуску. Витаминов мало, поэтому по весне всегда болели глаза. Но других болезней не помню. За все годы своего учения не помню, чтобы пропустил уроки.

Два раза в месяц ходил в кино - 20 копеек, в первых рядах. Изредка покупал на лотке ириску - 1 копейка. Шоколадных конфет не пробовал ни разу.

Одевался бедно - мама обшивала себя и меня. Были две ситцевые рубашки, одинаковые, серенькие. Еще была суконная курточка перешитая из старья. Матрацную наволочку осенью набивали соломой на весь год. К весне она превращалась в труху и спал уже на досках. Простынь была, пододеяльника не полагалось. Одеяло ватное, лоскутное.

В баню ходил раз в две недели. Стирать белье возил домой.

Образ жизни (скучные слова!). Такой был и "образ".

Вставал в семь, ложился в десять. Ни разу не нарушил режима.

Невесело жил. Но - не скучал. Только сильно тосковал по маме и по дому. Через две-три недели обязательно бывал в Ольхове. Осенью и весной - на пароходе, зимой ходил пешком. Много раз я вымерял эти 25 км.

Учиться нравилось: всё легко давалось, был первым, даже старостой класса: журнал посещений доверяли. Но "не высовывался". Странные были порядки: оценки - "уд" и "неуд". Равенство? Глупость?

Уроки не готовил. Заданий мало, всё успевал делать в классе. Даже сочинений дома не писали. Между прочим, учителя были дореволюционной выучки. Только правильно писать не научили - до сих пор ошибки делаю.

Было и слабое место - физкультура. Неловкий, стыдился, хотя сила была. Поэтому хитрил, даже сбегал с уроков. Петь тоже не мог: ни слуха ни голоса. Музыку не слушал, электричества и радио у Александры Николаевны не было.

Любимый предмет - литература. Всё читал, всё знал, учительницы были умные.

Не помню, чтобы на переменах бесился, как полагалось мальчишке. Всё потому же: "рохля". В драках не участвовал, меня не били, потому что был сильный, сам не задирался. За всю жизнь ударили однажды - ещё в Ольхове.

Вне школы с ребятами не общался. Порядок такой: пришел из школы, пообедал, помыл посуду и читать.

Это и было, как говорят, "Одна, но пламенная страсть".

Книги. Состоял в трех библиотеках, детской, взрослой городской и школьной. Кроме того, в чулане у Александры Николаевны были "приложения к Ниве" за несколько лет - собрания Горького, Куприна, Андреева, Бунина, Сервантеса, Золя. Комплекты приносил и прочитывал "от и до". Гоголя и Пушкина уже раньше знал, в Ольхове. Еще читал всю новую литературу, что приходила в городскую библиотеку - в 20-х годах ещё свободно печатали "попутчиков". Конечно, был Есенин, кумир молодёжи. Но мне больше нравился ранний Маяковский: Строчки из "Облако в штанах" до сих пор помню. Вся моя "образованность" выросла из беллетристики, научных книг читал мало. Разве, что историю.

Общение. Первые четыре года домашних друзей совсем не было, только в школе. Пионеры не понравились, комсомола даже не попробовал. Однако культурные "мероприятия" были. Во-первых, театр. Для школьников по субботам билет последние ряды - 10 копеек. Выходной одежды не было, немного смущался, но превозмогал. Ещё ходил на публичные лекции. Ещё помню "чистки партии": здорово драили!

Историю как предмет, нам не преподавали, было "обществоведение". Я был "за революцию и социализм". Мама и Александра Николаевна - "в основном" тоже. Верили, что власть - для народа, и надеялись на будущее. О ЧК говорили шёпотом.

Вёл дневник. Неблаговидное о себе тоже писал, но по-немецки. Тетрадочку позднее взяла моя "любовь" и не вернула.

О любви. Конечно - влюблялся, и очень рано. Под домом ходил. Сирень в окна бросал. Но писем не писал, и слов не произнёс. Предметы: сначала Шура Венчинова, потом Валя Шобырева, особенно долго. Влюбленность чистая, в постели себя воображал с другими. Да, романтика была, мотивы в уме звучали.

Самое счастливое время - каникулы. От деревенских приятелей отошёл сразу, как попал в Череповец. Общался с сёстрами, они жили рядом. Пока вели хозяйство - была работа: сенокос, картошка, огород. Грибы, ягоды собирал в лесу. Всё вместе - не очень много времени занимало. А в зимние каникулы даже этой работы не было. В 1928 году организовались колхозы и хозяйство ликвидировали - остался только огород. Всё свободное время лежал на диване и читал книги. Мама называла: "книжный червь" и грозилась продать диван.

3. 1928-29 гг."Страсти-мордасти": Воровство книг. Бог спас?

Где-то у Горького написано: "Придут страсти-мордасти, принесут с собой напасти".

Да, приходили и ко мне. Но как-то всю жизнь удавалось удерживать их "в пределах", не заносило. За исключением короткого периода в отрочестве.

Все было в 14 лет. Сначала - факты. Помню до мелочей.

Я воровал книги. Добрый десяток. Все помню - пять томов сочинений Маяковского, Англо-русский словарь, Курс фармакологии, "Медицинская терминология" - собирался стать медиком- теоретиком.

Был большой книжный магазин с открытыми прилавками. Я приходил с папкой, рассматривал книги, листал и незаметно прятал книжку между своих бумаг. Заведующего помню: интеллигентное лицо с бородкой, средних лет.

И вот, последний раз: только я спрятал Маяковского, заведующий подходит, берёт у меня папку, вынимает книжку, кладет на место и говорит, почти ласково:

- Не надо это делать, молодой человек:

И - всё. Я убежал, раздавленный стыдом и страхом.

Мне и сейчас жутко, через 70 лет: чтобы могло быть! Бог спас?

4. 1928-30 гг. Конец НЭП-а, процессы, колхозы. Разрыв с отцом. Любовь. Лесная практика. Клятва.

В восьмом классе, на границе 15-16-ти лет, я сам и жизнь изменились.

Даже и страна. НЭП кончился, началось движение в социализм.

В классе были "лишенцы" - дети, у которых родители относились к "нетрудовым элементам", лишенным избирательных прав. Это все "бывшие" - дворяне, купцы, кулаки, попы. Мы знали о таких детях, но "дискриминации" не подвергали - слишком абстрактно для мальчишек.

За съездами партии не следил, но был в курсе дела: планы индустриализации. Первая пятилетка. "Левый уклон" - Троцкий. Дальше - "правый уклон" - Зиновьев, Бухарин, Рыков. Но пока их только ругали, не судили. Знали слово "вредители": "Шахтинское дело", "Промпартия".

Пошло наступление на кулака - сначала налогами, а потом раскулачиванием. Образовались колхозы, сплошная коллективизация. Партия посылала читать мужикам "Головокружение от успехов", даже нас, восьмиклассников. Началось массовое бегство из деревни наиболее предприимчивых мужиков. В том числе, и на "стройки социализма". Уверен, что без коллективизации и арестов. Партия бы не построила пятилетки.

На рынке ломали ларьки и магазинчики частников. За год все товары исчезли. Ввели талоны, а потом и карточки.

Мама в колхоз не вступила, определилась как служащая и ликвидировала хозяйство. Это уже назревало - работать некому. Мы уже жили в новом домике - маминой личной собственности, хотя с долгам. Маруся кончила институт и поехала на врачебный участок за 20 км. Отказались от папиной помощи и даже купили мне ботинки вместо деревенских сапог.

Между тем идея социализма уже укоренилась в умах "малой интеллигенции" и не помню, чтобы мама и учительницы у Александры Николаевны роптали на коммунистов. Конечно, мама переживала за "баб", что плакали, отводя скотину в общественные дворы. Но это относили за счет "ошибок". ГПУ ещё так не свирепствовало, как в 37-м, богатеев в наших деревнях было мало, поэтому раскулачивание в Ольхово шло сравнительно легко.

Школьные дела тоже изменились: после 7-го класса многие ученики отсеялись. Создали один класс из двух. В средних школах ввели специализацию - "уклоны". Нам достался "лесотехнический": инженеры из леспромхоза читали лекции. Было ново и интересно: "таксация", "геодезия", "лесоустройство". Зачётов не устраивали, но водили "в поле" - работать с приборами. Чего ещё лучше?

Любовь. Валя Шобырева из нашего класса. Каждое утро, как шел в школу глядел - не появится ли из-за угла чёрный берет с красным помпоном. Лицо, как сейчас вижу - очень красивое. Было "тихое воздыхание", никаких провожаний, встречаний и записок. Не скажу, что пользовался взаимностью, так - благосклонность. Был даже соперник - школьный поэт.

Странное это чувство - отроческая любовь без сексуальности. Кажется, так пели: "только сердце от чего-то сладко таяло в груди:" Притом, что грешные желания были - но к другим предметам, к взрослым женщинам.

На летнюю практику в лес мы поехали вчетвером: Валя, Шура Ванчинова, Коля Чернышов и я.

Маленький лесной поселок с конторой, с заводиком, службами. Встретили, как взрослых. Выдали продукты, отвели комнату в новом недостроенном доме - одну на всех. Мы, мужчины, устроились в углу за печкой, девочкам - лучшее место. Молодой техник - (ревновал!) два дня водил в лес и показывал как отводить лесные делянки и пересчитывать в них деревья.

Вечером девочки варили суп из мясных консервов. До этого о консервах только читал в романах.

Сплошной праздник жить в одной комнате с любимой! Через несколько дней отправились в "настоящий лес" ещё за 20 км. Дали нам в помощь двух лесников. Поселились в лесной избушке, с нарами, очагом в центе, маленьким оконцем без стекла: и тучами комаров. Спасались только дымом.

Работали с утра до вечера: мужчины измеряли, (инструмент: "мерная вилка") кричали цифры, девочки записывали на фанере. Уставали. Вечером лесники варили вкусный "кулеш" из консервов и крупы, чай в котелке, ещё - вяленая вобла. Спали на голых нарах из отёсанных жердей, подстелив одежду. Очень хотелось поцеловать Валю, приложиться, как к иконе, но не решился. Работу сделали за семь дней и вернулись на базу. Прошла одна из самых счастливых недель моей жизни.

Дальше всё было плохо.

Вернулись. Заявились в контору, к этим молодым и красивым техникам. Написали отчёт. Потом нас с Колькой отправили в лес, а девочек оставили.

Второй заход в лес был очень грустный. Совершенная глушь, вырубки, пустуши. Болота, кочки, комары. Кукушки тоскливо кукуют. Ветрено, деревья скрипят. Дождики, крыша в землянке течёт. Мужики неприятные. Работа не продуктивная - измерять и самим записывать, лес редкий, кусты.

А там, в леспромхозе, осталась любовь в окружении мужчин.

Через неделю я люто затосковал. Поздним вечером сидел перед дымным очагом, смотрел на огонь и думал горькие ревнивые думы, сжавши зубы, чтобы не заплакать. А тут ещё забытый дневник. Что тут ждать хорошего?

Результат - я сбежал с практики. Симулировал болезнь и рванул на станцию прямо из леса, вещи на Колю оставил.

Приехал домой. Сочинил "легенду". Мама была рада. Не думаю, что она поверила, но напрямую не пристыдила. Просто пропустила мимо ушей. Зато Маруся как-то потом сказала: "Все ты выдумал!" Я - не упорствовал.

Написал письмо Вале на леспромхоз - с тем же враньем. Стыдно было признаться. И стал ждать ответ, с большим страхом.

Письмо пришло через месяц, уже из Череповца. Очень грустное: "Я всё прочла. Поняла, что сбежал. Очень жаль, что ты такой". Обидных эпитетов не было, признаний, что любила - тем более, но дело ясное - конец!

Всё у меня сжалось внутри.

- Что ж, заслужил - получил.

Я не помню, чтобы произносил клятву, но чувствовал без слов:

- Никогда больше не допущу.

Чего - "не допущу?" - позора перед людьми? Греха перед Богом? Ни то, ни другое. По-прежнему, считал себя главным судьёй своих поступков. Выше людей. И не верил в Бога. "Не допущу слабости". Что это было? Пробуждение совести? Ещё - нет. Была - "Гордыня".

Только много позднее сформировалось другой внутренний закон - уважение к чувствам других людей, не причинять им горя. Права не имею! Сам слаб и грешен.

5. 1930-32 гг. Аресты. Ленька - компания. Техникум. Работа на "прорыве". Практика в Ленинграде. Смерть отца. Машинист. Окончание учения.

Грустно закончилось то лето: лежал, читал. Куприн, Арцибашев:..

Перед 1-м сентября приехал в город, прибежал к Лёньке и узнал потрясающую новость:

- 9-го класса не будет. Учеников распределяют - кто хочет остаться дома - в механический техникум, другие - в Ленинград, в Ораниенбаум, учиться на лесника. Уже идет запись. Валя записалась. Ты как?

- А ты?

- Я, и почти все - остаёмся. Денег нет в Ленинград ехать.

И я остался, вроде бы по той же причине - знал, как тяжело досталась маме Маруся. Только-только вздохнула и, чтобы опять: Да и стыдно было перед Валей. К тому же одеть нечего, очень беден для Ленинграда.

Записался в техникум, вместе со всеми. Из нас, школьников, создали отдельный класс, зачислили на второй курс.

Техникум был основан ещё в прошлом веке: выпускали механиков. Назывался "Александровское техническое училище".

Теперь индустриализация страны вдохнула новую жизнь: готовить техников для лесной промышленности и электростанций.

"Школьников" стали ускоренно обучать, чтобы догнать основных студентов-"техников". Занимались по восемь часов: математика, физика, химия, механика, черчение. Потом пошли специальные предметы - паровые котлы, машины, турбины. Учили много, но плохо. Была эпоха "бригадного метода": пять человек вместе готовили уроки, отвечал один от всей бригады.

Зато дали стипендию - 30 рублей! Обедали в столовой, не дорого, но жидко и порции малы. Домашние обеды прекратились, всё давали по карточкам, хлеб чёрный, 400 гр., а вместо сахара - песок, который я тут же съедал. Не голодал, но и сытым не был. Наедался только у мамы: бюджет её поправился, когда у детей появились свои получки.

Жизнь менялась на глазах.

Рыночная площадь опустела, частная торговля исчезла. Город быстро расстраивался: мужики перевозили дома из деревень - спасались от колхозов. Культура хирела: прекратились удешевлённые спектакли. Открылся торгсин - государство собирало золото и серебро на индустрию. Я в магазин не заходил.

В стране шла тотальная зачистка - арестовывали бывших офицеров, эсеров, меньшевиков, дворян, купцов. Не скажу, что нас, ребят, это сильно трогало - народ всё бедный, аресты коснулись лишь нескольких человек.

Моя жизнь значительно изменилась. Валя уехала в Ленинград. Я её не видел. Тоска осталась, но как-то притупилась. Отболело.

Зато мужская компания расцвела. У Леньки Тетюева открылся музыкальный талант - стал играть на гитаре, мандолине, на трубе в оркестре. Все мальчишки начали курить. Я - не поддался, но на "посиделки" ходил. Однако, к десяти часам всегда возвращался. Маме писал каждую неделю, но ездить стал реже.

В большом темпе мы проучились почти до нового - 1931-го года.

И тут пятилетка нас настигла: отправили на "ликвидацию прорыва" в лесопильные заводы на север, за Белое озеро. Там остро не хватало рабочих.

Шли пешком, расстояние около двухсот километров. Мороз 20-30 градусов, выдали фуфайки, ватные штаны и рукавицы. Валенки у всех свои.

На Кемском заводе я попробовал рутинную жизнь рабочего и понял классовую ненависть.

Работа была тяжела и однообразна - отвозить доски на вагонетках и складывать в стопы. К обеденному перерыву уже вымотан, а после ещё четыре часа тянуть. В общежитие сначала приходил чуть живой. Потом втянулся.

С ужасом представил: если бы так на всю жизнь? Понял, почему культурные рабочие шли в революцию - завидовали. И я бы пошёл.

Жизнь большой компании не тяготила. Народ подобрался хороший, не пьянствовали и не хулиганили. Вот только жестоко обовшивели - спали вповалку, мылись редко, дезкамер тогда не было. Без малого четыре месяца проработали, социализму помогли.

После прорыва мы все как-то повзрослели. Я чуть не через день ходил к Тетюевым, девушки приходили, разговоры вели. Ленька собрал струнный квартет. Танцевали. Но не я. Так и не выучился. Комплексовал.

Техника мне понравилась, читал по паровым турбинам, котлам, дизелям. Изобретал машину для укладки досок в стопы. Делал чертежи.

Учились без каникул до июля и сразу же поехали на новую практику, на этот раз под Ленинград, на целюлозно-бумажный комбинат.

Там снова была тяжелая работа кочегаром в котельной.

Очень хотелось повидать Валю. Ораниенбаум - вот он, рядом, час езды от Ленинграда, только в другую сторону. Уже знал, что она вышла замуж, но всё равно, хотя бы взгляд. О моей любви, конечно, не знали, но повидать одноклассников согласились. Поехали компанией в воскресение.

Запомнился бескрайний парк, болтовня с приятелями об учебе - они будут лесничими, и короткое свидание при людях с замужней женщиной Валей.

- Все очень хорошо, муж - студент, любит, имеем комнатку в общежитии.

Вот так: "Все прошло как с белых яблонь дым..."

Нет, не сразу прошло, года два ещё болело, девушки не нравились.

После практики был месяц отпуска: мама, диван, книги ("книжный червь").

В сентябре умер отец. Мы работали на разгрузке дров с барж, близко от города: возили на тачках на крутой берег. В обед бригадир сказал:

- Батька у тебя умер. Поезжай хоронить.

Никаких чувств не пробудилось.

Сижу около гроба, смотрю на мёртвое лицо, думаю о его прожитой жизни.

Гроб до кладбища несли на плечах. Я тоже нёс, всю дорогу. На поминках не был, да и не помню, чтобы приглашали. Зато помню, (о подлая память!) как на пути с кладбища купил красный ломоть арбуза - первый в жизни. Помянул.

Ни разу могилу не посещал. Не много места в душе занимал отец, а теперь совсем вычеркнул. А мама плакала:

- Хороший был человек.

С осени меня одного из "школьников" перевели к "техникам": их предполагалось выпустить досрочно. Пятилетка требовала.

В новой группе я был самый бедный - у меня, единственного, не было пиджака, его заменял джемпер Маруси. Оглядываясь, скажу - лодырь. Мог бы подработать, сила и время были. Так нет, только книги и трёп с друзьями.

Уроки по-прежнему, не готовил. Но положение в новом классе завоевал. На девушек совсем не глядел, хотя любопытство (всё по Фрейду!) имел. Всю жизнь с ним прожил, с сексуальным любопытством.

Занятия кончились как-то внезапно - послали на практику на полгода, разбросали по лесопильным заводам. Я попал в село Луковец, 12 км от города.

Проходили практику "на рабочих местах". Я - машинистом на паровой машине. Это было интересно и не тяжело. Заработал на тужурку из шинельного сукна и, наконец! - купил полушерстяной чёрный пиджак, самый дешёвый.

Сразу после практики объявили, что "техникам" учение кончилось.

Мне и Севке Милославову выписали путёвку в Архангельск, на лесозавод имени Молотова. Прибыть 25 октября.

До отъезда был ещё отпуск: путешествие с мамой по Шексне и Волге в гости к Марусе. Обратно ехали поездом с заездом в город Арзамас к дяде Павлу, начальнику НКВД, и в Москву на два дня.

Последние недели сидел дома под окном, непрерывно лил дождь, а я читал "Братьев Карамазовых", потом всего Достоевского подряд. Настроение было соответствующее.

Юность закончилась. Счастливая? Пожалуй - да.

Глава третья. Архангельск. 1932-39 гг.

1. 1932-35 гг. Проводы. Дорога. Сменный механик. Общежитие. ИТР - столовая.

Поздно вечером мама провожала меня на пароход - окончил техникум, еду на работу в Архангельск. Дорога к реке через луг. Было удивительно тепло. Не помню точных слов, но мама говорила приблизительно так:

- Провожала твоего отца на войну, так же было тепло, конец сентября в девятьсот четырнадцатом. Счастья после этого уже не было. Вот теперь ты уезжаешь.

Дышала неровно - сдерживала, слезы. Не показал, что заметил. К чему углублять горе? Смутно было на душе. Ничего не ждал хорошего. Жалко своего места дома у окна, книг. Мама сдержалась и не зарыдала, когда обнимала меня перед сходнями.

"Кассир" медленно зашлепал плицами и отвалил. Под керосиновым фонарем на пристани растаяла во тьме женская фигура в платке. Тогда только представил, как она побредёт одна в темноте. Сжалось сердце.

Ехали с Севкой Милославовым, однокурсником.

Вещи: самодельный чемоданчик, обитый белой клеенкой. В нём Маяковский, пирог "помазень", бельишко, две простыни. Ещё узел - лоскутное одеяло, подшитые валенки, подушка - всё упаковано в матрацную наволочку. Её набить соломой или сеном и будет матрац. Одежда и обувь вся на мне - тужурка из шинельной ткани, брюки, перешитые из отцовских, пиджак. Старые ботинки и калоши. Бедность не порок, но узел раздражал своим полосатым видом.

Дорога: Череповец- Архангельск. В Вологде пересадка. Страшная давка на вокзале. Посадка - штурм, уборная - проблема, поспать - если захватишь третью полку, на второй сидят. Мат и вонь. Великое переселение народов: крестьяне едут на Север, спасаются от колхозов. Часа через три всё утряслось, место уже не займут. На остановке стоим с кружками у будки "Кипяток".

Архангельск. Станция на левом берегу, город напротив. Мрачный полдень, грязный, истоптанный талый снег, широченная пустая Двина. Всё деревянное - вокзал, перрон, склады, пристань. Пароход "Москва", почти морской, с высокими бортами. Длинная очередь на переправу в город.

Переплыли. Близко от пристани нашли "Дом крестьянина", оставили узлы в камере хранения. Расспросили дорогу. Долго-долго ехали трамваем вдоль города. Лозунг: "Даёшь пятилетку в четыре года! " Снова переправа - через Кузнечиху, рукав Двины, в Соломбалу.

С трудом разузнали дорогу на наш завод "имени Молотова". Там электростанция куда нас распределили. Болото, на сваях эстакада из досок покрытых слоем грязи. Вдали маячит труба: "Вон ваш завод". Снег с дождём, темнеет. Измучились. "Не добраться!" Оставили чемоданы в крайнем домике. Нет, не боялись, что украдут. Вернулись в Дом крестьянина: койка, столовая, кипяток. "Правда" на стене под стеклом. Комфорт.

Утром легко добрались. Пешком, пять километров от города. Весь завод и поселок на щепе, слой два метра. Нигде ни кустика. Посёлок: деревянные одинаковые двухэтажные дома и дощатые бараки. Река, на берегу огромные штабеля брёвен, два низких деревянных корпуса лесозаводов, внутрь по желобам из бассейна ползут брёвна. Непрерывный металлический скрежет транспортеров. Этот звук над посёлком до сих пор стоит в памяти.

Электростанция даёт ток в общую сеть на город и лесозаводы. Их в окружности пятнадцать, пилят доски на экспорт: "валютный цех страны". Наш - самый молодой и большой, "стройка пятилетки".

Станция считается временной, поэтому у неё деревянный корпус в четыре этажа и железная труба. Транспортёры на столбах тянутся от корпусов завода, по ним плывёт щепа внутрь станции и дальше, на склад.

В поселке нашли контору. Директор (из рабочих) недоверчиво оглядел - мальчишки, мне восемнадцать, Севке девятнадцать. Но зачислил сменными техниками, иначе, сменный мастер, сменный механик. Можно назвать и совсем пышно - "начальник смены". До нас они все были из рабочих (вот были времена- начальник в 18 лет!).

Выдали пропуски, карточки, талоны на столовую: не шутите, для ИТР (Инженерно-Технических Работников) !, Тут же отсчитали подъёмные и дорожные - около двухсот рублей. Таких денег отродясь не видел. Зарплату назначили - 125 р. плюс "ночные". Маме 50 послал и ещё останется.

Проводили в общежитие, в дом на краю посёлка.

Комната на первом этаже, стены не штукатуренные, пять деревянных кроватей с досками. Стол под газетой, хлеб, кружки, тараканы. Ведро с водой, жестяной таз. Три табуретки, одежда на гвоздях в стене. Следы клопов. Печка, дрова. Уборная во дворе.

Уже живут трое механиков, как мы. Познакомились. Рассказали, где набить матрацы - есть только стружка. Соорудили постели - ватное одеяло из цветных лоскутков немного смущало. Ничего, народ простит.

Потом ходили в столовую. Отличная! Никогда в жизни так не ел.

2. 1932-35 гг. Станция. Смена. Обязанности. Авария. Работа.

Станция. Я вижу её до мелочей, даже с открытыми глазами. Маленькая дверь с улицы в машинный зал, через которую мы вошли в первый раз. Сразу окутал ровный гул турбогенераторов.

В машинном зале на высоких фундаментах две турбины - большая на 5000 киловатт и малая на 1600, куплены старыми. Здесь же распределительный щит. Тут царствовали щитовой монтёр и машинист. Они сидели за столиками и каждые полчаса записывали показания приборов.

В котельной на бетонном полу смонтированы четыре паровых котла. Высота в три этажа, с железными трапами и лесенками. Вверху у водомерных стёкол и манометра сидели водосмотры. Они регулировали поступление воды в котел. Они же давали гудки.

На втором этаже стоял кочегар. Он смотрел за топкой и регулировал подачу топлива. В самом низу, где вентиляторы и насосы, работали два подростка-зольщика, их обязанность - выгребать золу. Главным в котельной был старший кочегар.

Больше всего хлопот доставляла топливоподача. Станция работала на древесной щепе и опилках - отходах после распиловки бревен. Щепа подавалась на станцию к котлам и на склад по ленточным транспортёрам. Они тянулись через заводской двор на высоких столбах. Для работы на складе была команда из двенадцати девушек во главе с их "бригадиршей".

Сменный техник - командир над всей сменой.

Собственно, никаких специальных обязанностей у него не было -обеспечь выполнение графика нагрузок и всё. Топливо не экономили. Щепы - избыток, ею засыпали территорию посёлка. Вся беда в неритмичности. Если завод стоит, всё равно надо давать энергию в сеть. Вот и начинается аврал. Особенно в "часы пик", зимой - утром и вечером, - давай 6000 киловатт и никаких разговоров! Диспетчер из города не даст покоя сначала щитовому монтёру, потом сменному технику, потом и директору.

Всего одну неделю мы стажировались и заступили на свои смены. Не было особых трудностей. Помню только первую аварию ночью. Лампочки начали ярко светиться, машинист кричит:

- Сейчас вырубит!

Это значит, наш участок сети отключился от системы, нагрузка упала турбины идут вразнос и срабатывает автомат, пар закрыт - турбина отключилась. Тут начинается настоящий ад - свет гаснет, предохранительные клапаны на котлах травят пар под крышу со страшным свистом, дымососы останавливаются, пар, дым и искры заполняют всю котельную. Молодые рабочие убегали от котлов на улицу. А ты - командир, за всё в ответе!

Конечно, у каждого рабочего на такой случай инструкция, но нужно, чтобы они не растерялись, сделали всё как положено. И, чтобы, Боже спаси, не загорелась деревянная коробка здания.

В первый раз я тоже испугался, толку с меня было мало, в полутьме заблудился на лестницах, но всё обошлось - ребята дело знали. Потом уже не боялся. Если сравнить с кровотечением при операции на сердце, которые испытал спустя четверть века, такая авария - детская забава.

Освоение профессии прошло успешно и довольно быстро. Через пару месяцев я уже мог заменить любого из рабочих, исключая щитового монтёра и машиниста - они не доверяли мне своих дел.

Кроме нас с Севкой были ещё два сменных техника. Оба они практики, теорий не знали. Дружбу с ними не водил.

Моложе меня на смене были только зольщики. Все звали Колей и на "ты", но уважали. Наверное, за работу, за простоту без панибратства. Не знаю, за что, спрашивать не приходилось.

Смена была хорошая. Старший кочегар Коля Михайлов, почти ровесник, сын эмигранта, поэтому Коля боялся, что чуть-что - арестуют. Щитовой монтёр, Захарин Григорий, забыл отчество, много старше меня. Биография интересная: в 1914 удрал от войны на иностранный корабль, плавал по всему миру. Надоело, обосновался в Штатах, переменил много профессий. Поддался на советскую пропаганду и приехал "строить социализм". Потом проклинал тот день и час, а уж коммунистов поносил: "от и до". Выглядел очень импозантно - лицо как у профессора, комбинезон светло голубой с массой карманов и застёжек, читал английские книжки.

Только один человек на смене меня полностью игнорировал - старик машинист. Еще при Цусиме был машинистом на корабле. Лишь через год мне удалось заслужить его минимальное уважение: я пустил турбину после аварии, когда сам старик спасовал и отказался.

Мне удалось сплотить смену примерно за полгода. Потом до конца не знал забот, мог спокойно заниматься в своей конторке. Для этого не нужно всех гладить по головке и сюсюкать о личных делах. Матерные слова я знал с детства, но практику прошёл на станции. Теперь без употребления лежат эти слова. Вернее, перешли во внутреннюю речь. Очень помогают при операциях и конфликтах.

Как гудок прогудит, смену сдали, все собираются в "красном уголке" на пятиминутку. Начальник скажет несколько слов о работе, разберет ЧП, если были, пожурит нерадивых, похвалит хороших.

Приятный момент на смене - еда. В полдень, а в вечерние смены часов в шесть-семь, заявлялся зольщик и спрашивал:

- Коля, небось, за обедом сходить?

Ему доставляло удовольствие поболтаться по поселку. Иногда что-то перепадало в столовой, наших зольщиков там знали. Рабочим пищу не носили, буфета или столовой не было. Перерыв не полагался, ели тут же, где работают, чаще черный хлеб с кипятком.

Времена года очень отзывались на станции. Летом не работа, а удовольствие. Нагрузки маленькие - светло всю ночь, освещение не включают. Топлива избыток. Склад полон. Ходишь, бывало, по транспортёрам, видно далеко, обдувает запахом древесины. На Севере тепло имеет особую прелесть, его все время ощущаешь как благодать. Но лето в Архангельске короткое - два месяца и снова пасмурно, тучи, дождь, холод. Зимой нам доставалось сполна - вечерний пик нагрузок и утренний пик. С трёх часов и до восьми, и утром - с семи утра до десяти - жмёт диспетчер: давай 6000 киловатт! Турбины работают почти на пределе.

Но турбины что им бы пар, а вот котельная в постоянной лихорадке. Требуется равномерная подача топлива и искусство ведения топки. Коля Михайлов дело знает, но топливом приходится обеспечивать мне: Вот и бегаешь вдоль пассов и транспортеров - от станции на завод:

- Почему ленты пустые?

- Видишь, простой, лесу нет.

Бежишь на склад:

- Девочки, давай, давай, пар садится!

Девочки уже платки размотали, телогрейки сняли, свежую щепу подобрали, приходится ковырять старую, она смерзлась в камень. Сам покопаешь для воодушевления и согреву, и снова на завод:

- Скоро топливо подадите?

- Да поди ты: тут план горит.

Я никогда не носил ватника, бегал в одной спецовке. Намёрзнешься, чуть живой, и на котлы к водосмотрам, в тепло. Постучишь по манометру, если стрелка идет кверху можно вздохнуть. Счастлив, когда смену дотянешь, с графика не сползешь.

3. 1932-35 гг. Быт. Именины. Сравнения.

В комнате жили дружно, хотя без особой теплоты. Костя Квасков - электрик, москвич, интеллектуал. Масса анекдотов, историй, немецкие журналы читает. В январе 1933 он первый просветил нас о Гитлере. Пашка Прокопьев - архангелогородец, модник, выпивоха. На третьей койке люди менялись - не помню. Еще был один приходящий - Володька Скрозников, старше нас, женатый, с завода. Добрый, прямой, картавый, низкорослый, матерщиник. Очень приятный.

Вечера и ночи - преферанс по четверть копейки с пивом. Пиво без карточек в главном магазине. Я играл без азарта, когда переходили на очко отказывался твёрдо.

В начале декабря вспомнили про мой день рождения (19 лет). Денег не было, Володька снял со своей книжки последние и купил вина. Первый раз в жизни попробовал - было противно, но пил и напился вдрызг. Не помнил, что было. Утром похмелье, рвота. Реакция осталась на тридцать лет - желудок не принимал. Этот рефлекс спас меня - у хирургов спирт всегда под рукой, спиться легко.

Вместо выпивок в моей жизни были отдушины - работа и чтение. Третья отдушина - любовь уступала первым.

Хочется сравнить "век нынешний и век минувший". Вот эти впечатления, выверенные и взвешенные. Отношение к труду было честное. Не воровали на производстве. Разводов было немного. Пили умеренно. Бедность - питались плохо, но не голодали. Одежду носили до износа. Жили в общежитиях и коммуналках. Преступность низкая.

Началась вторая пятилетка. Много было обещано, ничего не выполнено.

4. 1932-35 гг. Первая зима. Болезнь мамы. Любовь. Дядя Павел.

Когда начинал писать, казалось, все забыл. Потом пришло прояснение: последовательность событий, чувства, даже ключевые слова, по которым диалоги придумал.

Первый период, в той комнате на четверых, занял всю зиму. Это была адаптация к быту, освоение профессии, человеческих отношений. Настроение было неплохое. Тосковал по одиночеству, Редко удавалось одному подумать, кто-нибудь всегда в комнате разговаривал. Короткие письма писал маме каждую неделю, получал ответы.

Книги, конечно, читал. Библиотека на заводе была приличная. Приоделся. На базаре купил морской шлем (зюйдвестку?), шнурованные сапоги и: полушубок, а для выхода - желтые ботинки- экспортные - "Скороход"!. Соседка сшила рубашку с приставными воротничками. Первый галстук купил. Карточка сохранилась с той поры: смешной мальчик!

В первую же зиму мне нашли хорошее дело: заниматься с рабочими, готовить их к сдаче техминимума. Сначала учил кочегаров, потом машинистов. Народ пестрый, но больше молодые с тремя-четырьмя классами начальной школы. Семилетка среди рабочих тогда считалась "образованием". Учились с удовольствием, занятий не пропускали. Экзамены сдавали комиссии. Волновались, я тоже. От кочегаров началось мое преподавание и на всю жизнь.

Так и прошла бы первая зима 1932/33-го. если бы не случилось несчастье: заболела мама.

Маме не везло до конца. Она умерла в пятьдесят два года от рака желудка. На боли в животе жаловалась давно, ездила в Череповец на рентген. Подозревали язву, не нашли.

В марте 1933 года на станцию пришла телеграмма: "Амосову: срочно выезжай, мать больна". Отпросился, подменился сменами, поехал. Тревога.

В Череповец приехал утром. Сразу же отправился пешком в Ольхово. Солнечный день начала марта. Что-то меня ждет? Жива ли? Всякие мысли приходят на ум, когда идешь зимней дорогой.

Неожиданно встретил их на середине пути. Издали узнал тетку Евгению. Сердце сжалось. Побежал навстречу. Мама лежала в санях, закутанная в тот самый тулуп, в котором ездила на роды. Лицо бледное, глаза закрыты. Поцеловал, открыла глаза, оживилась. "Коленька, Коленька!"

Не плакал, слезы всегда были далеко.

Слабым голосом рассказала, что было желудочное кровотечение, потеряла много крови.

- Вот еду лечиться, да ты не бойся, не умру:

Даже тут она думала о моих страхах, а свои держала при себе. Поехали прямо в межрайонную больницу. Она стояла на окраине, на высоком берегу Шексны, недавно построенная.

Больную положили на носилки и внесли в вестибюль. Пришел хирург, посмотрел и велел отправить в палату. Я неумело помогал нести.

Три дня прожил в Череповце. Ходил на короткие свидания. Операцию не делали. Переливали кровь. Стало получше. Улыбалась: "Не бойся, Коленька: "

Уезжал из Череповца, не понимая опасности. Маму выписали, примерно через месяц. Процент гемоглобина повысился немного. Самочувствие улучшилось, дома пробовала даже работать, да не смогла. Однако почти каждый день ходила в медпункт. К этому времени открыли родильный дом на три кровати и была молодая акушерка. Сбылось то, о чем мечтала всю жизнь: принимать роды в больнице. Но уже не для нее:

Любовь. В 1933 году Весна в Архангельске началась поздно. В середине мая деревья стояли еще голые. Но день уже длинный, работать стало легко. К этому времени мы с Севкой остались в комнате вдвоем - уехал в Москву Костя, переехал в город механиком на спиртовой завод Пашка. Прошел ледоход по Двине. Ледокол ломал льды и несколько дней даже перевозил людей из Соломбалы. Такой себе небольшой ледокольчик.

К лету старая мужская компания распалась и сложилась новая: из Череповца приехали наши выпускники - Ленька Тетюев и Толя Смирнов. Оба друга работали сменными механиками на лесопильном заводе. Только работа у них была тяжелее. Как правило, ребята перерабатывали по три-четыре часа, пока ремонтировали механизмы после смены. Приходили домой в грязных ватниках, в опилках и валились от усталости. Жили они в том же доме, где была наша столовая, поэтому виделись ежедневно.

Еще: попробовал завести роман без любви, для секса. Девушка (из мелких служащих, забыл имя), малоразвитая. Но все оказалось не просто: не сумел. Переживал недолго, отступился. Но интерес к девушкам пробудился.

Севка уехал в Ленинград учиться в военную школу. Мне - на одного (!) - дали маленькую комнату в двухкомнатной квартире директора (!) станции: вот какие были времена! - Социализм.

В 32-м бараке жили девушки - бухгалтеры из ОРСа, Женя и Галя. Потом к ним подселили вторую Женю. Комнатка была маленькая, но кроватки (наши заводские деревянные) покрыты белыми покрывалами. Днем на них садиться не полагалось. Не то что мы: все свободное время проводили лежа.

Девушек я приметил в столовой ИТР с первых дней, они приехали из Вологды после техникума. Помню, как Галя стояла у столика кассирши: в кожаной куртке с меховым воротником, ножка в туфельке и шерстяном носке этак "художественно" отставлена. Все мужики на нее поглядывали и разговаривали преувеличенно оживленно.

Я тоже смотрел на них месяцев девять. Не решался заговорить, комплексовал. Познакомил нас, кажется, Володька Скрозников..

Трудно писать о любви. Ни одно чувство так не изъезжено словами, как это. Не случайно: большая значимость.

Любовь идет от биологии: в генах заложена главная программа природы --размножение. Чтобы ее реализовать, нужно общение, выбор партнера, соответствующие действия. Для действий - стимулы. Стимулы - от потребностей. Потребности - в половых железах и подкорковых центрах мозга. Они выражаются чувствами. Воспитание тренирует или подавляет их. Еще больше - успех или неудачи в реализации. Такова простая арифметика людского поведения.

Вот цепочка: Восхищение, Идеал, Красота. Хочется смотреть и смотреть. Но надоедает: адаптация. Нужно знакомиться ближе. Разговаривать. Требуются обратные связи. Отвергнут - повздыхал, успокоился. Поддержали, поощрили, заметили - уже счастье. Сначала кажется - больше ничего не нужно. Но: опять адаптация. Нужны прикосновения. Потом ласки. Потом: все остальное. На каждой ступени возможны остановки. Короткие или длинные - от характера (общительный, спокойный), от воспитания. И от обратных связей. Если все правильно, то счастье все растет и растет, прелести каждой ступени остаются и живут с тобой. Любимая все время в тебе -"эффект присутствия". На все, что бы ни делал, прикидываешь- как оценит она?. Всё принадлежит ей, "предмету". Во всем субъективность оценок. Боже мой, какая пристрастность! Где твои глаза? Уши? Ум? Она - красивая? Несомненно. Если не античная красавица, то симпатичная. Природный ум. Не развита? Ничего, выучится! Добра? Конечно, добра! Если не все качества, какие ожидались от идеалов, то просто жизнь у нее была тяжелая- " среда". Теперь все изменится.

И так далее.

Степень и темп смены этапов: смотреть, разговаривать, касаться, ласкать, спать: И - не смотреть, не разговаривать, не ласкать, не касаться, только секс. Все от типа и воспитания обоих, от обстоятельств.

Какая грубая картина! И ложная. Автор - злой старик, все забыл или не чувствовал.

Нет, любовь прекрасна. Даже ее грубые и животные ступени, против которых восстает наша идеальная романтика, обожествляющая человека. Но особенно хороша, когда все гармонично сочетается в обоих: красота, чувства, страсть, ум: Характер: Тогда любовь устоит против адаптации, которая безжалостно расправляется с преувеличениями.

Если идти от кибернетики, то любовь развивается по закону положительных обратных связей: сначала эффект усиливает первоначальное внешнее воздействие, но когда уже достигнут предел, то даже маленькое уменьшение эффекта рушит любовь. Поток начинает иссякать. Прозрение. Нет, хуже - переоценка с обратным знаком. Часто - несправедливая.

И у нас все было, как по писаному: "присутствие", "принадлежность". Вопросы внутренней речи по каждому поводу: "Что она сейчас делает? Как она к этому отнесется? "

Разумеется, я говорю о Гале. Развился классический вариант "чистой любви", почти как с было с Валей. Встречи в столовой, обмен книгами, кино, походы в городской театр. Катание на лыжах. Однажды был такой мороз и ветер, что я чуть не отморозил: самое главное, пока до дома добрались. Не скажешь ведь ей, что пропадаю!

Никаких поцелуев, изредка - под руку, только разговоры и разговоры. Мечтали поступить учиться. Я мечтал. Казалось, что она тоже. У женщин удивительная способность светиться отраженным светом.

Так прошло лето 1933 года

В августе я приезжал в отпуск в Ольхово. Было грустно, беспокоило состояние мамы, хотя опасности не понимал. Уехал, пожалуй - с облегчением. Любовь уже намечалась.

Возможно, платоническая канитель с Галей тянулась бы очень долго, если бы ревность не подтолкнула события. Приревновал к Володьке Скрозникову. У него уже два года была красавица жена Маша, но для разговоров она мало годилась. Поэтому он тянулся и сюда тоже. Таковы мужчины. Не знаю, далеко ли шли его намерения и ее "обратная связь", но Галя с ним вроде бы встречалась.

И вот наступило 7 февраля 1934 года. У меня ночная смена. Толька и Ленька позвонили мне около часа, что после чая Галя и Володька ушли прогуляться и их все еще нет.

Это была самая ревнивая ночь в моей жизни. Романов уже было много прочитано, видел себя со стороны: "Дурак, какой же ты дурак! Не смеешь поцеловать, а тут: " Володька не стеснялся в высказываниях по поводу женского пола, включая и свою жену. "Нет, все кончить! Немедленно! " В два часа позвонили, что пришла. Смену доработал, дома спать не мог, в одиннадцать пошел завтракать в столовую. Подруги, как ни в чем не бывало, сели за мой стол. Наверное, Гале рассказали , как ночью на телефон ребята бегали.

После завтрака были объяснения, совсем их не помню, но вечером друзья перенесли ко мне кровать и пожитки Гали. Женитьба состоялась. Но решили испытать временем: зарегистрировались только через полгода.

Брак был счастливым поначалу. Все его атрибуты присутствовали, но нет особенных слов для описания. Хотя были трудности в некоторых аспектах супружеской жизни, по моей вине, как понял позднее, когда стал настоящим мужчиной. Подозрения в адрес Володьки не оправдались, О Гале и говорить нечего. Классика: вместе теряли девственность.

Так обстояли любовные дела. Если считать по среднему, то этот фронт уже тогда, и всю жизнь стоял на третьем месте, исключая острые моменты. Первым делом - работа, вторым была страсть к выдумыванию, конструированию. К науке? Я всегда стеснялся называть себя ученым. Но всю жизнь создавал модели, рисовал схемы, что бы понять суть системы.

Началось еще на первом курсе, на "прорыве". Там, в завшивленном общежитии уже выдумывал "автомат для укладки досок в стопы". . Потом за жизнь еще много было изобретений, малых и больших. Довел до практики только одно, но очень серьезное: АИК, Аппарат Искусственного Кровообращения, но это было через 20 лет. Такой вот горе-изобретатель.

Зиму 1933-34 мама прожила у своего брата, дяди Павла, начальника НКВД Чувашии, в Чебоксарах.

Местные врачи поставили диагноз: подозрение на рак. Оперировали: опухоль удалить невозможно. Скрывали от больной, но она все равно поняла, хотя виду не показывала.

Я приезжал в конце марта всего на несколько дней. Познакомился с бытом начальников: жили богато, по моим тогдашним стандартам, по современным - скромно: три комнаты, кухня, ванна. Прислуги не было. Дядя сам выносил во двор ведро с мусором. Не знаю - фасон или демократизм?

Изредка вели с ним разговоры: признал меня взрослым.

Я рассказал как меня вызывал следователь. Он спросил напрямую:

- Не предлагали сотрудничать? Не говорили: " Кругом враги, нужно чекистам помогать".

- Нет. А что это значит?

Тогда я еще был стерильный по этой части.

Дядя объяснил. Назвал даже термин: " шкапной сексот" .

- Отказывайся наотрез. Ничего не сделают: а то попадешь к нам в лапы, так и будешь жить обосранный.

Обстановкой в стране был недоволен. Делал намеки в адрес Сталина, но не уточнял. Он первый зародил во мне антипатию к вождю.

К маме, конечно, относились хорошо, но все равно она чувствовала себя в гостях и тосковала. Сидела в своей комнатке за кухней, такая жалкая, исхудавшая. Плакала украдкой. Даже сейчас сердце сжимается, как вспоминаю.

Уехал с тяжелым сердцем. Нужно было работать, и, кроме того, ждала Галя. Женитьбу скрыл.

С приходом весны мама сильно затосковала по родным местам и Маруся привезла ее в Ольхово. Сама нашла работу в Череповце и приезжала по воскресеньям. За больной ухаживала тетка Евгения, "бабы" ее навещали, молодая акушерка приходила, рассказывала, советы спрашивала.

5. 1934 г. Заочный институт. Отпуск. Авантюра с университетом. Похороны мамы.

Очень хотелось учиться. По закону нужно отработать три года, чтобы поступить в вуз. Не было терпения ждать. Весной 1934-го выдержал контрольные испытания во ВЗИИ - Всесоюзный Заочный Индустриальный Институт в Москве. Энергетический факультет.

Но меня прельщала не инженерия, а теоретическая наука с уклоном в биологию. Изобретательство - только увлечение. Университет! Вот куда хотелось. Выбрали - Ленинградский.

Галя увлеклась идеей об институте и активно готовилась к экзаменам. Подали заявления на биофак.

Но были сложности. Мама тяжело больна, Я обязан ей помогать. Где взять деньги? Можно для начала продать книги, а потом буду подрабатывать.

По дороге в Ленинград мы с Галей заехали в Ольхово. Маме не сказали, что уже полгода женаты, будто "невеста". Она делала вид, что поверила. До сих пор стыдно за этот визит. Разве можно давать такую психическую нагрузку умирающей матери? Наверное, она все понимала. Черствый человек, Амосов.

В университет давал адрес Ольхова, а вызова на экзамены все нет и нет. Седьмого августа поехали, не дождавшись. Оказалось - недоразумение.Экзамены в разгаре. Допустили, но нужно в большом темпе наверстывать, и конкурс огромный, а служащих принимают в последнюю очередь. Самое главное -книги не покупают. Носился со своим списком по букинистам, магазинам - напрасно: "Своих много". Хоть плачь. Отправил обратно.

Все рассыпалось. Поступать в университет не решились. Галя поехала в Архангельск и сходу выдержала экзамены в мединститут, он открылся за два года перед этим.

После неудачи в Ленинграде я один вернулся в Ольхово, что бы побыть с мамой. Там и закончил свой отпуск, недели две прожил. Один разговор стоит в памяти:

- Если женишься, будь верным мужем. Знай, что женщина страдает неизмеримо больше, чем мужчина. Помни мою несчастную жизнь, удерживайся.

Этот завет мамы не исполнил - разошлись с Галей после шести лет брака. Правда, по взаимному согласию, без детей и обязательств.

Однако всегда помню мамины слова о женской доле страданий при семейных неприятностях. Старался их уменьшить. Чем? Увы - нарушением заповеди - тайной.

Не знал, что прощаюсь навек: мама умерла через три недели.

А жизнь продолжилась, как и не было летней авантюры с Ленинградом. Принял смену и начал работать. Жена - студентка, стала каждый день ездить на занятия в этакую даль: трамвай, переправа, автобус. Бывало, вечером жду, жду:

Маруся прислала телеграмму: "Мама умерла". Ничего не добавила - обида тлела - ей пришлось ухаживать за мамой, не мне.

Путь не близкий, прибыл в день похорон.

День четко отпечатался в памяти: яркий, осенний, северный. Красные ягоды на наших рябинах: на одной как киноварь, на другой - слегка оранжевые. Было тепло, окна в доме открыты. Во дворе и в комнате полно женщин, многие с детьми. Подумалось: всех их она первая подержала в руках. Но разве кто-нибудь знает о той акушерке, что помогала нам появиться на свет? Увы, даже учителей забываем. (А иные - и родителей).

Слез не было. Обстановка тормозила чувства. Мама лежала в гробу, почти не узнать. Не фотографировали, помню только живой.

Скоро ее понесли на кладбище. Долгим показался этот путь через село. Мужчины всю дорогу несли гроб на плечах, женщины голосили. За четверть века каждая приносила к Кирилловне свои горести и беды, не говоря уж о болезнях.

Много было народа на кладбище, как на пасху.

Хоронили без священника, мама не обратилась к богу. Музыки в Ольхове тоже не было. Председатель сельсовета сказал несколько чувствительных неумелых фраз, и под плач женщин сосновый гроб опустили в могилу, рядом с бабушкой Марьей Сергеевной.

Венков в Ольхове не делали, цветов тоже не растили в палисадниках. Поминок не было.

Горе охватило, когда вернулись домой с кладбища. Домик пуст. Кровать убрали, чтобы поместить гроб. Но будто еще витает дух мамы в каждой вещи. Слезы полились, и долго не мог их унять.

Все! Будто исчезла некая страховочная веревочка, за которую уже не держишься, но всегда можно схватиться, если начнешь падать.

Переночевал одну ночь. Не смел прикоснуться к ее вещам, но утром наткнулся на старую клеенчатую тетрадку. Вижу, что- то вроде дневника. Мысль: "Нарочно оставила на виду? " Нет, хитрость ей не свойственна. Возможно, перечитывала перед смертью, а спрятать уже не было сил.

Не стал читать, не смел касаться. Только взглянул мельком на короткие записи от времен войны. Резнули по сердцу. Горе, тоска по мужу, придирки свекрови , приставания мужчин, болезни Коленьки, долги, долги от жалования до жалования: "Нет, пусть полежит:" (И до сих пор не могу себе простить, что не взял с собой: дневники пропали.)

6. 1934-35 гг. Учеба в заочном институте. Увольнение. Мединститут.

Вернулся с похорон и начал усиленно заниматься в заочном институте. За один семестр прошел весь курс высшей математики и сдал ее в зимнюю сессию при учебном пункте в лесотехническом институте. Восемь часов длился экзамен - по разделам. Вышел чуть живой. Не скажу, что знал блестяще, но на "четыре" - честно. Шутка ли, всю математику зараз. Очные студенты учат полтора года.

В декабре 1934 г. убили Кирова. Помню, что услышал об этом из уличного репродуктора, когда шел на ночную смену. Трудящиеся - возмущались. Клялись. Тогда еще не знали - какие последуют гонения на интеллигенцию.

Но с января отменили карточки и на заводе появился белый хлеб. Мы - на севере - не пробовали его лет пять. Сначала стояли большие очереди.

Весной сдал физику, термодинамику и какую-то из общественных дисциплин. У Гали тоже были хорошие оценки. Она оказалась толковой.

Однако заочный институт меня не устраивал. Электростанции изучил, быть главным инженером не собирался. Нужно учиться по-настоящему, что бы для науки. Кроме того, было важное обстоятельство - призывной возраст, В армию люто не хотел.

Только университет! И не меньше.

На этот раз выбрал МГУ. Вызвали на экзамены, приехал, поговорил в приемной комиссии. Огорчили:

- Вы -служащий. Будут все пятерки - пройдете, нет - значит, нет.

Уверенности не было и армия маячила на горизонте. Забрал я, несчастный, документы и вернулся в Архангельск. Благо комната еще осталась пока за нами. Пришлось поступать в медицинский. Выдержал на пятерки, приняли.

Рассчитался в конторе. Простились хорошо. Предлагали возвращаться. . Сдал комнату и переехали в общежитие института. Галя - в женское, я - в мужское.

Так кончилась производственная работа. Впрочем, не совсем: весной и летом подрабатывал на старой должности в ночные смены, и делал чертежи.

Когда начинал вспоминать, думал, напишу чуть-чуть, самое важное, не для биографии (ординарная), для понимания людей, жизни и себя. Получилось много. И еще не все.

"Дело о вредительстве" на заводе все - таки создали в 1937. Директор Леготин построил лесопильно-целлулозный гигант на голом болоте, довел его до толку и загремел на много лет. Из наших станционных арестовали главного механика Марченко, но, слава Богу, через полгода выпустили. Очень боялись ареста мои друзья - Ленька и Толька, они работали на скользких местах: механизмы ломаются, завод простаивает, ущерб экспорту - вредительство запросто можно придумать. Но: пронесло. Оба были членами партии, но это не спасало тогда, скорее наоборот.

7. 1935-36 гг. Мединститут. Экзамены. Общежитие. Борис. Финансы. Два курса за год

Что такое был тогда наш Архангельский институт? За два года до этого его создали на голом месте. Дали два старых двухэтажных здания. Прислали из Москвы кандидатов для заведования теоретическими кафедрами. Теперь оглядываюсь назад: хорошие получились профессора,. Ассистенты молодые, после года аспирантуры в столице, "неостепененные". Но зато полны энтузиазма. Оборудование кафедр? Понятное дело, электроники не было, так где она тогда была? Зато трупов для анатомички сколько хочешь: много беглых крестьян помирали, хоронить некому, только возьмите. Когда мы пришли учиться, был уже первоклассный анатомический музей: попался хороший профессор и отличный энтузиаст-препаратор, из сосланных интеллигентов.

Больницы, где учат студентов, тоже были не так уж плохи. Что больные часто лежали в коридорах, так и теперь их встретишь там же.

Вот с общежитиями было очень плохо - двухэтажный барак на улице Карла Маркса переполнен. Новое здание не достроено. Поэтому нас временно поместили в в большую комнату в помещении, примыкавшем к анатомичке. Ходили через коридор, где в пол врезаны огромные бетонные ванны, очень глубокие, в них плавали трупы. Тот самый служитель-препаратор - будто нарочно вытаскивал и перекладывал свое хозяйство. Лежали груды рук и ног. Запах формалина разъедал глаза.

В этом общежитии я встретил Бориса Коточигова, с которым дружили потом тридцать лет - до самой его смерти. Он был мой ровесник, и жизненный опыт похожий - девятилетка с педагогическим уклоном, учительство в начальной школе. Даже мать у него сельская акушерка. Борис тоже был " читаль", пожалуй, глубже образован и вообще был умнее меня, хотя ученая карьера его в последующем остановилась на доценте. Мы сошлись сразу, еще экзамены шли, а мы уже ходили вечером по набережной Двины и вели разговоры о литературе и о политике. Он мне многое рассказал. "Сродство душ", как раньше говорили.

Странную вещь поведал о себе. Он - таки побывал тем " шкапным". Его завербовали на идейной почве: был большим комсомольским активистом и очень убежден в коммунизме. Вот его и попросили помогать.

- Это ваш гражданский долг!

Нет, никаких врагов народа Борис не нашел, долг не исполнил, но очень скоро люто возненавидел НКВД и понял, что попал в сети. Он был резкий человек - Борис. Поссорился с хозяевами, не испугался угроз, дал расписку о молчании и уехал в Архангельск. Но опасается, что припомнят. Меня предупредил:

- Если что случится со мной - знай - "достали". Но ты не беспокойся.

Потом его доставали несколько раз: студентом из комсомола исключали, с партией ссорился на войне. Но не посадили. Был истинный борец за справедливость и идеи социализма.

Я не беспокоился, что продаст. Очень любил его и уважал. Царство ему небесное. Это - к слову.

Экзамены мы с Борисом выдержали, были зачислены в группу, его назначили старостой, меня выбрали профоргом.

Первые лекции не вызвали волнения - одну скуку. Помню, так хотелось спать, что соседа просил: "Толкни". Месяца два привыкал. Занятия казались легкими. Угнетала только зубрежка. Но ничего, освоил технологию.

Месяц прожили в той комнате, позади анатомки, потом открылось новое общежитие, и мы с Борисом попали в комнату на шесть человек - кровать к кровати. (Кровать с сеткой - первая в моей жизни, раньше на досках спал.) Компания в комнате попалась плохая. Вечер спят, ночь зубрят в голос, не уснуть. Уши затыкал хлебным мякишем. Все вернулось "к истокам", к общежитию на "прорыве". Только народ хуже.

Галя жила на улице Карла Маркса. Семейная жизнь в таких условиях - дело трудное и неприятное. Супружеские дела вершили в бане, там были отдельные номера и дешево. А что делать? Стыдно, банщики смотрят косо. Не будешь же свидетельство о браке показывать. Но любовь еще горела, поэтому - не жалел о холостой жизни.

Самолюбие задевало, что жена учится на курс выше, но она превосходство не показывала. У меня уже были полтора курса в Заочном институте. Гораздо хуже - дела денежные. Стипендия 80 р. обеды - в студенческой столовой, завтраки и ужины - "из тумбочки" - хлеб, кружка кипятку - титан всегда кипит. Без заварки, разумеется. Я-то педант. Все продукты были рассчитаны: сколько калорий на копейку, но и то отощал до 54 килограммов. На маргарин хватало, а на масло нет. Но Галя любила одеваться, что - то ей было нужно купить. Хорошо, что Маруся стала посылать по 50 рублей в месяц, пока я не начал прирабатывать.

Заниматься было легко. После заочного института вся эта медицинская зубрильная наука казалась пустяком.

Проучился два месяца и заскучал. В это время случилось событие: стахановцы появились. Выполнение двух или больше планов. Как раз для меня:

- Даешь два курса за год!

Тем более что учились в две смены, второй курс днем, первый вечером. Пошел по начальству: директор отказал, но заместитель, Седов - разрешил, если профессора второго курса согласятся. Всех обошел, похвалился зачеткой из Заочного института и они согласились. Тогда Седов благословил:

- Давай. Но условие: без троек, практические занятия не пропускать, на обоих курсах, а на лекции - как хочешь.

Разумный человек, спасибо ему.

Так начался мой эксперимент. Сильно вдохновился, занимался как проклятый, с утра до десяти вечера - институт и библиотека.

Отличная областная библиотека была в Архангельске. Несчетные часы там проведены.

На втором курсе пристроился в группу к Гале. Сначала косились на "выскочку", потом привыкли, вел себя скромно, не высовывался .

Первая задача в зимнюю сессию - сдать анатомию и гистологию со вторым курсом. Оставалось всего два месяца вместо полутора лет при нормальной учебе. Нужно вызубрить, и найти на трупе около 1500 анатомических "пунктов". Пришлось сильно жать.

Днем ходил на занятия второго курса - на физиологию, биологию, политэкономию. Слушал лекции, которые интересны, на скучных занимался своим делом, учил. Ассистентом по физиологии была Мария Григорьвна Седова. Она же и кружек вела, очень интересно. При том - красивая женщина: помню ее грустный взгляд и пепельные волосы. Анатомичка Серафима Ильинична тоже красивая, но хромала. Они обе болели за меня при экзаменах. На женщин поглядывал Амосов.

Дело с продовольствием неожиданно быстро улучшалось. Денег только не было. Подрядился обслуживать электричество в общежитии за 25р. Поздно вечером, после библиотеки чинил поломки, менял лампочки.

Сессию сдал отлично.

Второе полугодие было уже легче. Начал увлекаться физиологией, читать и думать о теориях мышления, о регулировании функций. В начале 1936 г. умер Иван Петрович Павлов - ученый герой моей юности. Весной того же года не стало Горького - тоже моего любимого. Газеты и радио трещали об отравителях, арестовали врачей Левина и Плетнева. Мы с Борисом не верили ни одному слову - Сволочи!

Отношения с Галей периодически обострялись. Сказывалась раздельная жизнь и бедность.

Весной стал подрабатывать на станции - заменял отпускников. Приятно было вернуться в прежнюю стихию. Хороши июньские ночи, когда после вечерней смены в белую полночь возвращался домой в город.

Помню: заработал 250 рублей. Как раз для каникул.

Весенние экзамены хлопот не доставили - шли спокойные пятерки. По окончании года премировали именными часами. Они мне служили до середины войны. Когда был студентом, немножко баловался ремонтом часов. Еще сам сшил себе брюки, перелицевал костюм, по бедности и для интереса. Швейную машину Галя привезла в приданое.

8. 1937 г. Профессор Лашкарев. "Другая физика". Квартира.

В ту первую зиму я познакомился с Вадимом Евгеньевичем Лошкаревым. Его сослали в 1935 г. из Ленинграда, от академика Иоффе, будто бы за спиритизм. Возможно, так и было, "врага народа" упекли бы в лагерь. А тут - даже на кафедру, к молодому поколению, допустили. И две комнаты выделили.

Пошел к нему сдавать физику без подготовки и получил "четыре", стыдно для меня, просил о пересдаче. Тогда же начал мудрить с искусственным сердцем. Выдумка ерундовая, но идея логичная. Теперь на принципе такого насоса создали протезы сердца, некоторые работают уже по несколько месяцев, пока донора для пересадки подбирают. Чертеж показал Вадиму Евгеньевичу, он одобрил и пятерку в зачетку написал не спрашивая.

Сердца я не сделал, но знакомство состоялось. И след - на всю жизнь.

Летом его жена уехала, остался один ("невыезной"), скучал наверное и пригласил зайти, "попить чаю". Пришел, потом еще и еще. До утра просиживал.

ВЕ открыл мне мир "чудес": спиритизм, телепатия, телекинез, левитация, полтегрейт, йога. Советское воспитание и жестокая цензура скрыли от меня все эти вещи, давно известные культурным людям. Сам он участвовал во многих сеансах и верил абсолютно.

После ВЕ я интересуюсь этим всю жизнь. Но доказательств истинности так и не получил. Много раз в Отдел кибернетики приглашали "экстрасенсов"- ни разу они не показали того , чего обещали. Но и совсем отвергнуть не могу: очень уж много свидетелей и публикаций. Понять тоже не могу. ВЕ называл это "другая физика". В Киеве мы с ним встречались снова, но прежней близости уже не было. Во все эти "феномены" он продолжал верить.

Итак, пошел второй год учения, сразу на третьем курсе.

Каникулы прожили вместе, понравилось. Поэтому нашли квартиру в деревне, по дороге на завод, за три километра, платили 50 р. Хорошая комната, с мебелью, с видом на реку Кузнечиху. Только далеко и дорого.

На саночках по первому льду перевезли вещички и зажили по-новому. Пищу готовили по очереди. Концентрат "Суп-пюре гороховый" и немного мяса, кастрюля на три дня. Обедали вечером.

На третьем курсе началась настоящая медицина: клиники, больные. Нагрузка совсем пустяковая. Ходил в дирекцию, просился еще раз перепрыгнуть через курс, не стали слушать:

- Нужно видеть много больных.

Может быть и логично, но тогда жалел.

9. 1937-38 г. Проект. Процессы. Арест дяди Павла. Сталинская конституция. Выборы.

Заскучал от недогрузки. И сделал ложный шаг: восстановился в заочном институте. (Годом раньше был исключен за невыполнение заданий.) Не стоило этого делать, увлекло совсем в сторону, потребовало массу времени. Лучше бы занялся наукой у ВЕ.

Моя техническая специальность называлась "паросиловые установки для электростанций". Дело знакомое. Мог бы институт кончить без большого труда. Но: увлекла новая идея: спроектировать огромный аэроплан с паровым котлом и турбиной. Он забрал больше времени, чем сам институт или, к примеру - диссертация.

Теперь все время отдавалось технике, а точнее - проекту. Медицина изучалась между делом. Я нормально посещал занятия, но на лекциях считал на линейке свои проекты, слушая одним ухом. Сессию сдавал досрочно, потом ехал в Москву, в заочный. Кроме того, подрабатывал преподаванием в фельдшерской школе. Научился говорить, в будущем помогло.

Но самая беда - это "проект". Сколько пришлось перечитать, передумать, сколько сделать ложных расчетов. Понадобилось учить не только теплотехнику, но и аэродинамику. Теперь, когда вспоминаю, удивляюсь, как потерял чувство реальности. Я же всерьез рассчитывал спроектировать самолет, "который полетит". А ведь был уже неудачный опыт с машиной для укладки досок. Но не будем жалеть тех трудов. Они дали хорошую тренировку для мозга.

Весной 37-го года нам с Галей дали комнату в общежитии на улице Карла Маркса. Там и прожили до самого развода в 1940 году.

Еще на третьем курсе семейная жизнь дала первую трещину. Сначала я приревновал без должных оснований, потом сам стал захаживать к нашей старосте, Лёле Гром. И тоже - вполне невинно.

Внешне мы жили очень мирно. За все время брака была одна большая ссора. Как всегда в таких случаях - винят партнера. Не помню даже повода для громких слов, Галя замахнулась утюгом и тогда произошло ужасное: я ее ударил. ладонью, по спине. Одумался моментально. "Что ты сделал!" Стыдное ощущение в ладони чувствую даже теперь. Оно и уберегло от повторения на всю жизнь

События того времени: процессы врагов народа (Бухарин, Рыков) и выборы в Верховный Совет.

О как возмущали эти судебные спектакли на кремлевской сцене! Что бы пасть так низко героям революционерам! Тем и другим - обвинителям - то есть Сталину, и жертвам бичующим себя. Мы с Борисом не верили ни одному слову. Только спрашивали - как это возможно? Пытки? Но процессы - публичные - объяви, пожалуйся! Лион Фейхтвангер, ("Москва 1937") свидетельствовал: "отлично выглядели, никаких следов избиений". Вера в коммунистов окончательно рухнула. Всю жизнь носил в душе эту занозу антипатии и презрения. Нет, Амосов - будем точны: кроме короткого периода 42-го года вовремя разгрома немцев под Москвой .Но даже тогда не славословил Сталину и коммунистам. Ничего не подписывал когда клеймили академиков и писателей, не выступал на собраниях.

Но ведь молчал, Амосов? Против - только на кухнях. К диссидентам - не примкнул. Так, что - давай не будем.

Нет, не будем. Объяснение? Рассудочность: рано научился оценивать человеческую природу, рассчитывать "за и против", шансы на успех движений, сомнительность идей.

Впрочем, не стану оправдываться:

"- Трусоват был Ваня бедный!"

Не настолько что бы предавать, но достаточно что бы не бросаться в драку. Всегда жалко было потерять любимую работу. Полезность ее для людей не вызывала сомнений. Впрочем , и эти слова - не для героев.

Закроем эту тему. Пока закроем.

В том же 37-м, в июне во время экзаменов в Москве получил телеграмму из Горького, от Маруси: "Приезжай немедленно". Тут же поехал, в полном неведении.

Приезжаю и узнаю: дядю Павла арестовали. Два дня назад.

Вот оно: настигло и нас. Прожил в Горьком два дня. Хорошая квартира, беспорядок, следы обыска.

Жалко дядю, жалко тетку, сын у них Сережа 15 лет, балованный.

И тут же мысль на задворках сознания:" За все нужно платить: То сам арестовывал, теперь - тебя": Мне всегда казалось, что дядя - чекист гуманный, но умом-то знаю - не бывало таких! Поэтому и острой жалости не было. Или - от черствости?

Тетку, слава Богу, не тронули. Она переехала в Ярославль, к сестре и там дожила до смерти. Дядю расстреляли, а после - реабилитировали

Надо заметить, что Архангельск тогда дешево отделался, если сравнивать, например, с Украиной и Москвой. Интеллигенцию не тронули, посадили партийную верхушку, директоров заводов.

Чуть пораньше, будто в насмешку, родилась социалистическая демократия: "царь дал манифест" - Сталинскую конституцию. В декабре 1937 были выборы в Верховный Совет. Я даже был в театре на выдвижении кандидатов. (Борис меня свел, он был в комсомольском активе).

То еще было зрелище!

Первым кандидатом везде называли товарища Сталина. Хлопали стоя -15 минут, ей Богу не вру, замечал по часам. Ура кричали без счета раз.

Резервным кандидатом, от "союза коммунистов и беспартийных", выдвигали первого секретаря крайком Конторина. Аплодировали недолго, "Ура" не кричали, соблюдали дистанцию.

Выбрать его не успели. Три дня спустя я видел его жену заплаканной, она была нашей студенткой. Шепоток шел в массах: "Арестовали Конторина. Враг народа".

Каюсь: большой жалости к партийным вождям не ощущал.

"Носить бы вас не переносить!". Другое дело - интеллигенция, свое - родное. Попадали, как кур во щи, в чужую кашу.

Странно, но моя ненависть к партийным боссам сочеталась с верой в социализм. В то время европейские интеллектуалы тоже попадались на эту удочку: умел втирать очки Сталин. Достаточно было прочитать выступления Анри Барбюса, Бернара Шоу и Лиона Фейхтвангера, Ромен Ролана.

Бешеная пропаганда была перед первыми выборами. Из студентов создали бригады, что бы ходить по домам. Даже я не сумел увильнуть, дали мне двухэтажный дом, набитый жильцами под завязку (тогда всюду так было). Приказано было познакомиться с каждым избирателем, прочитать с ними "обращение": Б: р: р: ! В день выборов проследить лично, чтобы каждый пошел. Не может - принести ящик домой.

Все же я наплевал на них. Один раз зашел в домовой комитет, проверил список и больше не являлся. Бригадиру врал, что хожу. Ругался.

- Ну вас туда - сюда: (как на станции говаривал. Но - увы! - теперь только шепотом.)

В день выборов, помню, 12 декабря, с самого утра уехал на завод и только вечером заявился проголосовать. Общественные начальники на меня накинулись:

- Где ты шлялся, такой - сякой, за тебя пришлось работать.!

- Вот ужо - нажалуемся, со стипендии снимем!

Нет, не сняли. Последствий не было.

Много раз я потом ходил на "всенародное голосование", сначала честно отпускал бюллетени, боялся НКВД, потом осмелел и вычеркивал, благо в кабину рекомендовали заходить.

Не будем преувеличивать: "Дуля в кармане".

Еще запомнился эпизод из более позднего времени, когда уже Ежова арестовали. Шел какой то пленум ЦК и был доклад Кагановича, его тогда в Киев назначили. Он назвал потрясшую меня цифру: 80% членов партии киевской организации написали доносы в НКВД. Подумать только, что сделали коммунисты с народом! Надо же было так его изнасиловать. При том что всегда считал рядовых коммунистов, в массе своей, честнее нас, беспартийных.

В августе 1938-го были события на озере Хасан. Гитлер с японцами заключили союз. "Запахло жареным".

10. 1939 г. Вербовка в моряки. Институт окончен. Аспирантура. Пакт с Гитлером. Война.

Солдатская шинель меня чуть было не догнала. В последний год учения прибыл военврач первого ранга, моряк. Собрали мужчин двух курсов и объявили:

- В Ленинграде создается военно-морская медицинская академия. Вы архангелогородцы - моряки, вам и стать на рубежи родины!

Далее пояснил: Нужно набрать слушателей на старшие курсы, срочно нужны врачи во флот. Ждать пока подоспеют первокурсники некогда. В общем - набор: всем мужчинам пройти комиссию и потом, добровольно-принудительно, одеть шинели. Год доучимся здесь, а на выпуск - в Ленинград. Стипендия - 200 р., обмундирование, бесплатный проезд и т.д.

Я чуть не плакал. Допекли таки! Прощай наука и свобода! Но другой наш народ был доволен: чем в глушь, на сельский участок - лучше в госпиталь или на корабль. Форма шикарная. Даже кортик! Назначен день медкомиссии. Хожу в унынии.

И тут меня Партия спасла. Секретарь Партбюро института Гребенникова была нашей студенткой, женщина уже в возрасте, мы ее уважали. Подошла ко мне и сказала.

- Коля, не хочешь, небось?

- Да уж, куда как рвусь!

- А ты не ходи на комиссию: Ничего не будет, ты один такой, переживут.

Я и не пошел. И пропустили. Все ребята, и мой Борис тоже, через месяц уже ходили в шикарных черных кителях и сорили деньгами. А я спасся.

С деньгами стало получше: выкраивал немного времени от проекта для преподавания и Галя поступила на работу. Противную, но выгодную, ее устроила подруга: в медсанчасть тюрьмы. Я-то возражал, но что мог предложить?

Не можешь одеть жену - молчи. Не бойся, не продам тебя.

Правда, этого я и не боялся. Только противно.

Галя с подругой Шуркой Жигиной по очереди вели приемы заключенных. Мильтон приводил и присутствовал: разговоры не допускал.

Нет, не могу сказать, что ужасы рассказывала. К избитым не вызывали. Так, обычная работа. Мне не нравилось.

- Не кривись. Медик и в тюрьме может оставаться человеком.

Все свое время я тратил на "проект". Чертежная доска не снималась со стола. Получался огромный самолетище, почти такой, как современный Ил-86, но мощности моей машины были меньше. И вообще глупости - ставить паровой котел и турбину на самолет. Досадно даже вспоминать, что так залетел.

Практическая медицина не увлекала. Ходил на занятия, хорошо учился, но без удовольствия. К примеру, видел только одни роды. Пару раз держал крючки при простых операциях. К экзаменам готовился за 2-3 дня.

Два раза в год ездил в Москву на зачеты по технике. Тоже - без труда.

Перед окончанием института директор Раппопорт (из военных врачей) предложил аспирантуру по военно-полевой хирургии на своей кафедре. Место было единственное - согласился. Так прозаически попал в хирургию.

Институт окончен. Четыре года прошли в труде и увлечениях. Получил диплом с отличием. У Гали тоже был красный диплом: ее оставили работать в городе. Отношения постепенно охлаждались. Даже не знаю - почему? Любовь прошла. Купили старенький диванчик: спим отдельно.

Лёля Гром вышла замуж. Не довел я дело до конца!

В августе 39-го года началась моя "военно - полевая хирургия", а по существу травматология. Чистая, культурная клиника директора, тридцать коек. Больные с переломами, лежат долго. Работы мало - треп в ординаторской. За четыре месяца я научился лечить травмы. Так я считал.

В один из последних дней августа был в бане. Одеваюсь и слышу радио: "приезжал Рабинтроп. С Германией заключен Пакт о ненападении". С него началась Вторая Мировая война. О секретном договоре "Молотов- Рибентроп", которым Европу поделили, мы узнали только при перестройке.

Меня как обухом по голове. Ну не сволочи ли наши вожди? Трепались, трепались про фашистов, а теперь повернули на 180 градусов. Да разве же можно верить Гитлеру?

Перед тем несколько недель велись вялые переговоры с Англией и Францией, чтобы заключить союз. Они будто бы упирались и не хотели пропускать наши войска через Польшу. И вообще - саботировали, пытались столкнуть нас с Германией чтобы ослабли, а потом прихлопнуть обеих: "хитрые империалисты". Сначала японцев напустили в Монголии, на Халхин-голе, не получилось, так пусть, дескать, с Гитлером подерутся.

Все это выглядело похожим на правду, советские граждане верили газетам и даже я поддался. И вдруг - такая бомба!

Обсуждать события было не с кем: Бориса и всех моряков отправили в Ленинград, Ленька Тетюев уже год как служил в армии. Осталась Галя, но она политикой мало интересовалась.

1-го сентября 1939 года немцы напали на Польшу. Будто бы в ответ на их провокацию. Наши подавали это с серьезным видом. Еще через несколько дней вступили в войну мы: "Воссоединение братских народов".

Каждый день печатались реляции: " Украинцы и белорусы радостно приветствуют Красную армию освобождающую народ от польского ига".

Так вот: была Польша - и нет. Позади уже Чехословакия, Венгрия, Австрия. Силен Гитлер! Или - нахален?

Англия и Франция объявили немцам войну, но воевать не спешили, сидели за линией Мажино. Называлось: "странная война". Много польских войск были интернированы в Союзе, Их судьбы будет долго обсуждаться пока окончательно прояснится: наши гебешники расстреляли офицеров в Хатыни. Из оставшихся во время войны создали польский легион.

Масса евреев устремились из Польши на восток, к нам. Пресса об этом помалкивала, но народ говорил. Будто - бы немцы сгоняют евреев в гетто.

Вообще чудные дела совершались: месяц назад - были фашисты, творили всякие безобразия: сажали, выселяли, конфисковали. Устраивали "хрустальную ночь". И вдруг, за один день все изменилось: вполне добропорядочные немцы.

Что оставалось советским гражданам?

Приветствовать правительство, "снявшее угрозу войны". Впрочем, хватило ума не устраивать митинги с нашим обычным "Одобрям!". Понимали, что трудно переварить дружбу с фашистами.

Несчастная Россия! Был царь, теперь Сталин.

11. 1939-40 гг. Война с финнами. Защита диплома. Клиники Алферова, Цимхеса.

В конце 1939 года началась война с Финляндией. Конечно, устроили представление: "Финны обстреляли пограничников": Мы - ультиматум -"отодвиньте границу". Всё врут: сами напали, хотели обезопасить Ленинград, а может быть и присоединить финнов к Союзу. Иначе - зачем было объявлять о правительстве во главе с коммунистом Куусином? Но - поторопились!

Позор был, а не война. Двести миллионов против трех. Эшелон раненых, три четверти - обмороженных. Сам видел - привезли в Архангельск даже к нам в клинику попали.

Но продукты из магазинов враз исчезли и больше уже не появлялись.

В ноябре подошло время кончать заочный институт. Пришла бумага - ехать в Москву. Попросил отпуск на три месяца и отбыл. В качестве дипломного проекта разрешили взять мой самолет. Но консультантов предложить не могли. Специалистов по паровым установкам для авиации не существовало. "Делай на свой риск". Какой мне риск? Проект дороже. Думал -"воплотить", чудак. Поехал в Москву.

Холод в ту зиму был адский. Шла финская война. Боялся, что не успею защитить диплом, вот-вот опять догонит армия, призовут.

Общежитие института было в Реутово, тогда ездили на электричке. В комнате жили втроем, ребята хорошие, только тихоходы. Работали целыми днями. В Москве тогда было голодно - за кусочком масла в 200 гр. нужно было становиться с 6 утра.

К середине января 1940 г. проект был готов. Вместо восьми листов чертежей, что требовалось, сделано двадцать. Текст - том. Можно защищать.

И тут застопорилось. Нужны подписи консультантов, а никто не смотрел чертежи. Да я и не просил, самоуверенный. Теперь к защите не допускают.

Спасибо декану факультета, нашел все-таки. Очень крупный инженер, членколлегии Наркомтяжпрома, согласился взглянуть. С трепетом понес ему чертежи.Встретил - седой, высокий, "породистый". Квартира богатая.

- Если плохо, верну без рецензии. Позвоните через неделю.

Томительно ждал. Через неделю позвонил и я явился. Встретил теплее, значит, понравилось. Чаем напоил. Покритиковал: и то плохо и это никуда, но в целом решение оригинальное и уж "инженер вы настоящий". Расспросил о планах. Сказал, что если задумаю стать конструктором, он поможет. Я был весьма польщен, весьма.

После этого защита прошла отлично. Чертежами завесил всю стену. Дали лишние двадцать минут на доклад, оценили "отлично" и присудили диплом с отличием. Из дома мне уже написали, что военкомат интересуется.

Снес проект в Министерство авиапромышленности, правда уже не питая особых надежд. Через полгода справился: "Не пригоден". Забрал.

Вернулся домой, жду повестку. Но в начале марта война с финнами закончилась. Обкакались, больше некуда. Одеть солдат и то не смогли.

Пока был в Москве, ушел на пенсию прежний директор, и отделение травматологии вернулось в состав клиники профессора Алферова М.В.

Трудный был шеф. Мрачный, вечно всем недовольный, держал в страхе весь персонал. Но хирург отличный - еще из земских. Оперировал все.

Помню его в большом стрессе: при травме области таза промывал мочевой пузырь через катетер раствором ртутного антисептика. Пузырь оказался порванным, яд попал в кровь, наступило отравление, почки отказали, и больной умирал на глазах всей клиники. На профессора было страшно смотреть в эти дни. Это было мое первое знакомство с роковыми хирургическими ошибками.

Выдержал в этой клинике только месяц. Ассистировал всего несколько раз, боялся, что обругает. Никогда меня не ругали за работу.

В начале апреля выпросил перевод в клинику факультетской хирургии, к профессору Д.Л.Цимхесу . Здесь была совсем другая жизнь. Больших операций мало, оперировали медленно. Резекция желудка тянулась по четыре часа, бывало, профессор от напряжения всю маску изжует. Ассистировал ему часто и даже сделал две аппендэктомии, с помощью старших, разумеется.

Но и здесь мне не нравилось. Не лежала душа к хирургии. Решил дотянуть до летних каникул и просить в Москве о переводе на физиологию.

В мире дела снова осложнялись: наши войска вошли в Прибалтику. Объяснили: дескать "нас народ хочет". Понимай - от немцев спастись. Как раз! Эстонцы и латыши спят и видят немцев, еще со времен Петра.

12. 1940-41гг. Расставание. Череповец, хирургия. Стасов. Операции. Смольская Л.Я. Наука.

Семейные дела шли плохо. Взаимное охлаждение. Не скандалили, но разговаривали все меньше. Супружескую верность не нарушил, но хотелось. Созрело решение: разъехаться, пожить отдельно. Посмотреть: как оно? вернуть? Долгов за собой не чувствовал: Галя повзрослела и стала умнее. Найдет мужа.

1 июля я уехал из Архангельска в отпуск, но с намерением не возвращаться. Странное было чувство, когда провожала на вокзале: и воспоминания щемят и даль манит. Все мои пожитки вошли в один чемодан. Взял десяток книг по хирургии и Павлова, другие оставил Гале.

Отныне моей базой стал Ярославль: там жила тетя Наташа - жена дяди Павла с сыном Сережей, и Марусей. Пожил у них неделю и поехал в Москву - попытаться в Минздраве устроить перевод на физиологию. Четыре дня ходил по начальникам - не разрешили.

Надумал попытать счастья в родном Череповце.

Не был в городе три года, он мало изменился. Правда, значительно прибыла вода в Шексне - плотина Рыбинского моря уже давала себя знать. Рассказали: все деревни, мимо которых когда-то ездил на пароходе, были выселены, и некоторые скрылись под водой. Включая и Ольхово. Бригады плотников разобрали дома, свезли на берег, собрали в плоты, погрузили на них скарб, живность, жителей, : и - Вниз по Волге-реке! Места для расселения определили в Ярославской области. Туда поехал и наш дом, и все имущество. По дороге тетка Евгения потопила половину скарба и все книги - будто бы был шторм. От мамы не осталось ни одной вещицы. Больше всего жаль дневник.

В Череповце у меня были две базы: Александра Николаевна, и Леня Тетюев. Он как раз вернулся из армии. Но по пути заехал в Архангельск и женился на "второй Жене" из то самой комнаты. На первой Жене уже был женат Толя Смирнов. Думалось тогда: дай Бог, чтобы их браки удержались. (Они таки да - удержались. Виделся в шестидесятых годах.)

А мне ну никак не хотелось возвращаться к Гале!

Денек у Леньки погостил и пошел устраиваться.

Череповецкая Межрайонная больница. Построена в 1930 году, два этажа: терапия, хирургия, акушерство, гинекология, рентген, лаборатория, 150 коек.

Вхожу в приемную и вспоминаю тот день семь лет назад, когда сюда занесли из саней маму. Тут ничего не изменилось.

Главный врач больницы, терапевт Стожков, предложил временно заменить уходящего в отпуск заведующего отделением и единственного хирурга Бориса Дмитриевича Стасова.

Наверное, я приукрасил себя, когда разговаривал со Стожковым. Когда вспоминаю, становится не по себе. Но была полная уверенность, что справлюсь.

Меня поселили в комнате при пищеблоке - он занимал отдельный домик. Хорошая комната, кровать с сеткой, постельное белье.

Тут же пошел знакомиться с заведующим отделения.

Не могу сказать, что он меня выучил хирургии, но несомненно - позволил выучиться самому. Именно он, а не профессора из института.

Итак: Борис Дмитриевич Стасов. Племянник того самого бородатого Владимира Васильевича Стасова. Интеллигента высшей марки. Критика, друга великих писателей. Это - раз. Два: родной брат: коммунистки Стасовой, личного секретаря ВИ Ленина. Вот какая славная родословная.

Впрочем, это ему ничего не давало. Любви начальства не замечал.

Б.Д. был хорошим земским хирургом. Лет ему тогда было 65. Когда -то поработал в клинике Федорова, участвовал в Русско-Японской войне, сменил несколько провинциальных больниц. В Череповце работал 6-7 лет.

Так и вижу его сейчас: высокий, сутулый, немного кривобокий старик с седым ежиком и маленькими усиками. Очень пунктуальный! Мои истории болезни проверял и ошибки правил. Типичные старые слова употреблял, вроде "батенька", как у Чехова. Между прочим - того же Чехова, а так же Бунина, Куприна, Андреева, Горького, Б.Д. встречал у дяди. когда был гимназистом и студентом.

Вот такой мне попался шеф. Но сейчас он торопился уезжать, супруга была его моложе лет на двадцать и давила: "Ехать! " Для такого случая я был просто находкой. Иначе - не отпустили бы. Я не стал хвастать, рассказал все что имел за душей по части хирургии. Едва ли ему понравилось, что сменил три клиники и удрал из аспирантуры. Но он, только смотрел с сомнением и просил ни в коем случае не проявлять излишней активности.

- В крайнем случае вызывайте из Вологды санавиацию и отправляйте!

Хорошо, что про свою инженерию и самолет не сказал, иначе счел бы за авантюриста.

Больных в отделении было мало, лежали прооперированные, и несколько хроников. Среди них два солдата с финской войны, с инфекцией и незаживающими культями бедер. Когда вышли из палаты, БД шепнул:

- Вы им давайте морфий: Они уже привыкли, еще до нас, в военном госпитале. Безнадежные.

Познакомил с сестрами. Операционная Катенька, красивая девушка, только высоковата. В палатах дежурила старуха из "бывших".

Отличная операционная. Немецкое оборудование: автоклавы, стерилизация, дистиллятор воды. Но ничего уже не работало. Обходились переносным автоклавом и стерилизатором на примусах.

Так я стал уже не Колей, как на электростанции, а Николаем Михайловичем, заведующим хирургическим отделением на 50 коек.

Потекла новая жизнь: холостой, самостоятельный молодой мужчина. Будто бы, даже интересный. Несомненно - образованный. По тем меркам.

На первом месте стояла хирургия. Впервые учебники приобрели зримый смысл. Много читал и проверял соответствие на больных.

К сожалению, больные не шли, не доверяли молодому, образованному. Подозревал, что коллеги в поликлинике отговаривали. Там работали два старых врача, устоявшиеся на амбулаторной работе.

- Ничего, пробьемся. От экстренной хирургии не скроешься.

К счастью, никаких драматических случаев не произошло, вроде заворота кишок или прободной язвы желудка. Мог бы оскандалиться. А может и нет, все таки видал кое что в клинике и уж точно - знал теорию. Соперировал несколько острых аппендицитов, одну ущемленную грыжу, накладывал гипсы на переломы лодыжек и костей предплечий. Даже приняли больного с переломом бедра, и я вполне культурно наладил скелетное вытяжение. А какую вскрыл флегмону! До сих пор помню. У пожилой крестьянки гной распространялся от подмышки, через грудь и живот аж до колена: отошло литра два. Поправилась.

Но сестры после этой тетки в меня поверили.

Еще одно запомнилось: про тех двух раненых - морфинистов. Они в буквальном смысле погибали: истощены, не ходят, раны и культи гноятся: сепсис. Ничтоже сумняшися, я запретил давать им уколы морфия и велел поднимать на костыли.

Сколько было стонов и криков! Как меня упрашивали сестры! Не поддался, жесток был. Один не выдержал, через две недели умер, а второй пошел на поправку и встречал БД на ногах и с нормальной температурой. Месяца через три выписался уже с протезом. Такие были подвиги.

Мена приняли временно, пока отпуск в аспирантуре. Права не имели держать дольше, есть законы. Но - не уволил главврач. Ординатор давно был нужен, даже два, не могли найти, а тут сам пришел. Пренебрег Стожков законами. Впрочем, институт и министерство меня не искали.

По части быта все было- "О-кей", полный порядок. Сестра хозяйка и кухня меня подкармливали, я не злоупотреблял. Регулярно в гости к Леньке ходил. Тут же нашлись дружки по техникуму. Интерес к девушкам был, объекты - тоже были, из числа врачей больницы. Молодые и неженатые или разведенные. Ухаживал чуть-чуть, к настойчивости не способен, податливости не проявляли. После экстренных ночных операций - (всего лишь аппендициты!)- провожал операционную Катеньку через весь город. Нравилась, но уж очень была: как бы сказать -"чистенькая". Только для влюбления. К этому желания не было - точно. Казалось, я уже навлюблялся на всю жизнь. Остались только телесные потребности, интеллектуальные интересы и требования по части минимума морали. Да-да, оглядываюсь назад - так и было.

Гале написал пару писем. Не спрашивал: довольна- ли холостой жизнью? Вдруг напишет, что "Нет", "возвращайся!"? Я -то точно знал: не хочу. Она отвечала спокойными письмами. Но тоска в них проскальзывала, я делал вид, что намеки не понимаю, не уточнял.

Борис Дмитриевич приехал из отпуска в начале сентября. Сделал обход, я все рассказал, отчитался, подробно-почтительно, не высовываясь со своими успехами. Покачал головой, когда встретил в коридоре того калеку-морфиниста. Но - промолчал.

Стожков решил меня оставить: "Если не затребуют". Поэтому нашлись новое дало: преподавание в фельдшерской школе. Хирургия была уже занята БД, но анатомия и физиология - свободны. Я их взял с удовольствием. Во-первых - нравится учить, во-вторых - приработок. Часов оказалось очень много - почти каждый день по 4-6, начало - с 12 или с 2-х. Директор - бывший хирург Угрюмов, принял хорошо и дал комнату в здании школы, на первом этаже, с отдельным входом. Тоже - удобство, в некотором смысле. Для холостого.

Ученики, а больше - ученицы меня полюбили. Другие преподаватели, все старики, читали скучно. У меня всего было в меру: строгости и приятности. Однако - без панибратства. Дистанция.

При техникуме была столовая: проблема обедов решилась.

Еще событие с дальними последствиями: приехала новая ординатор к нам в отделение - Лидия Яковлевна - Лида, ЛЯ. Она только что кончила институт в Ленинграде, незамужняя, моложе меня на год. Ей отдали мою комнату при кухне. Не скажу, что очень нравилась, но язычок имела острый. Знакомство, во всяком случае, состоялось и потом долго еще продолжалось, проходя через разные фазы "от и до". Однако, скажу авансом: с уважением, но без влюбленности. Чего не было, того не было.

Хирургия развивалась успешно. С приездом БД пошли больные на плановые операции. БД оперировал хуже, чем Алферов, но лучше Цимхеса. Во всяком случае, живот и урология были представлены во всех типовых операциях. В травматологии я понимал лучше, он мне ее и передоверил полностью. Головы, кроме травм, не касались, отправляли в Вологду или в Ленинград. Я ассистировал на всех операциях БД, пока Лида не отняла свою долю. Постепенно грыжи и аппендициты отошли ко мне, шефу они были не интересны. Потом пришлось поделиться с Лидой, а я перешел уже на более сложное: экстренные лапаротомии при "остром животе", однако - при обязательном надзоре БД. Не доверял. И правильно делал. Ответственное отношение к жизни у меня было - от мамы, а вот знаний - маловато.

БД к смертям пациентов относился спокойно. Меня это возмущало: было желание бороться до последнего. Впрочем "незаконных", смертей от прямых ошибок не было, а погрешности в лечении осложнений после экстренных операций встречались.

Из моих больных за год работы в Череповце не умер ни один. Не потому, что я был очень умный, просто БД всех трудных брал на себя. Еще - хорошее знание анатомии. Оно спасало от того, что бы не перерезать, чего не следует.

Еще дело: наука. Разработал (?!) "Теорию регулирующих систем организма". Не много и не мало! Тетрадки сохранились. \Между прочим, из этих тетрадок через двадцать лет, в Отделе биокибернетики родилась настоящая наука, с экспериментами, статьями, книгой и диссертациями.

Вот самая суть. " Внизу"- клетки, своя специфика. Над ними - регуляторы. Четыре системы: Первая "химическая" - химия крови, действует на все клетки. Вторая - эндокринная система, гормоны, их много -универсальные и избирательные. Действует главным образом на внутренние органы. Третья - вегетативная нервная система - симпатическая и парасимпатическая. Тоже регулируют внутренние органы , но более избирательно. Четвертая - кора мозга, чувствительная и двигательная - сферы --обеспечивают связь с внешним миром. Все системы соединены прямыми и обратными связями. Рисовал схемы.

13. 1940-41 гг. Комиссия от военкомата. Симуляция - белый билет. Поездка в Киев

В октябре военкомат забрал меня членом комиссии, чтобы пересматривать военнообязанных из запаса: готовились к войне. Целый месяц ездили по сельсоветам. С утра и до вечера осматривали всех мужчин до 50 лет. Много прошло через меня "великого русского народа". Свидетельствую: не симулировали.

Еще одно пикантное и позорное дело было в ту зиму: я симулировал, чтобы освободиться от призыва. Это уж точно было мое последнее прегрешение по части морали. Опишу, как на духу, прошло почти шестьдесят лет.

Стожков был председателем окружной комиссии. Он меня и вызвал:

- Коля, жалко тебя отпускать, но деться некуда - раскопали твое личное дело по приписке, из Архангельска. Придется пройти комиссию и служить. Полгода - солдатом, а потом - как приглянешься, может возьмут в санчасть и даже в кадры.

Смолчал: чего скажешь? Только завыл, про себя:

- "У... у... у, б::и ,- достали-таки..."

Не было уважения к власти, к родине, которая ее терпит, не видел высшего смысла, чтобы доктор уборную чистил, топтался на плацу и честь отдавал старшине. Дурацкий порядок, почему я должен ему подчиняться? Война, что ли?

Спустя день Стожков вызвал снова.

- Давай я тебя к себе в отделение положу, обследуем, может найдем какую-нибудь зацепку.

Знал, что здоров, но чем черт не шутит? А у самого комбинаторика закрутилась: симулировать? При благожелательном отношении комиссии...

Положили в терапию, надели больничный костюм, завели историю болезни. На рентген: "Все чисто". Взяли кровь - хорошо. Собрать мочу: Во! Если туда добавить глюкозы: То потянет к диабету!

Так и сделал. Лида принесла порошок, доверился ей, подсыпал в баночку с мочой. Стыдно было. Но - пересилил. По расчетам должен быть приличный процент сахара, не чрезмерный, но достаточный.

Сдал баночку. Жду результат.

Что вы думаете? Чуть не погорел: лаборатория работала плохо. В анализе нашли лишь "следы сахара".

Впрочем, Стожкову этого было достаточно - ему нужен лишь предлог, что бы меня оставить. Выписали мне белый билет: "Не годен к воинской службе"

Радости не испытал, было стыдно. Родину обманул, даже плохую.

Однако и моралистов успокою: когда через полгода началась война, в первый же день пришел в военкомат, сдал билет и просил направить на фронт.

- Я выздоровел. Могу служить.

Военком не уточнял, билет велел забрать, негодность ликвидировать. За всю военную карьеру история с белым билетом не возникала. Позорная, темнить не буду. Даже четыре ордена за войну ее не закрывают, если для себя.

Больше ничего выдающегося в тот год не было.

Была работа: учился оперировать. Сделал две резекции желудка, прооперировал язву и рак. БД сам предложил. Но - стоял надо мной и потребовал, чтобы оперировал по его методике. Я знал, что есть и лучшие, отрабатывал их на трупах, но конечно, вылезать с этими идеями не стал.

Какой был замечательный человек, это БД ! Приглашал нас с ЛЯ в гости. Жена (забыл имя!) угощала, чем могла, мы ее недолюбливали. Была она у него второй, из медсестер, Очень беспокоилась, что бы муж не умер, боялась остаться одной и в бедности. Еще было два взрослых сына от первого брака, инженеры, на хороших должностях. Гордился ими. В углу комнаты стоял дорогой радиоприемник, не пожалел старик денег, любил музыку. Пытался нас приохотить - но что мы? Рабоче-крестьянские или из мещан. Но о литературе я мог говорить вполне на равных, а может и выше. Только произношение некоторых слов БД поправлял: я же их не на слух, а с букв усваивал. Сам чувствовал недостаток культуры, но комплекса не было. Знал, что научусь.

БД слушал западные радио по францусски, владел свободно. Кое - что рассказывал, как позорят нас западные державы за союз с Германией. Говорят, что все равно Гитлер надует Сталина.

Другие мелкие события. ЛЯ в январе ездила в Ленинград и вышла там замуж. Очень хвалила мужа, но как-то без убежденности. Наши отношения не изменились.

Приехали на практику студентки четвертого курса из Ленинграда: "столичные штучки". С одной из них, очень красивой еврейкой, закрутил роман. Нет - романчик, очень приземленный.

Весна 41-го года была холодная. Войну ожидали: без конца шли комиссии запасных, многих специалистов брали в армию. Слышно было, что строили укрепления на новой западной границе.

В Череповце жили скудно, но не голодали. Впрочем, не мне судить, не избалован. Город жил ожиданием большой стройки: заложен гигантский металлургический комбинат. Пока это выразилось огромным лагерем заключенных.

Ленька отгулял демобилизацию и устраивался на завод - создавать лесопильное производство.

Что еще? В Киев к Лашкареву ездил на денек, специально показать свои Регулирующие системы (одобрил) и "теорию мышления" - забраковал. Сказал, что " это механицизм". Что все гораздо сложнее. Принял хорошо.

В театр ходили: своя труппа выглядела жалко, в зале холодно, народа мало, ходят в валенках. Не то, что было при НЭПе! На несколько дней приезжал балет из Ленинграда и праздник снова мелькнул. Я даже с дежурства сбегал (и получил выговор).

Это - все. Дальше пойдет - война.

Глава четвертая. Война.

1. 1941 г. Начало.

У меня достаточно материала о войне: был ведущим хирургом Полевого Подвижного Госпиталя-2266 от начала до конца. Мне полагалось вести "Книгу записей хирурга" в которой отмечалась вся работа за каждый активный день: операции, смерти, поступления, эвакуации. К ним - примечания. Я использовал их как дневник. Толстая книга около 600 страниц хранится до сих пор. Именно по ней в 1974 году я написал повесть "ППГ-2266" или "Записки военного хирурга". Все что там написано - правда. События, люди, раненые - все было, как было. Конечно, всего вместить невозможно, но основное есть. Диалоги - придуманы, а мысли и "ключевые слова" были или записаны или помнились.

Писать воспоминания заново мне не хотелось: будут хуже, после первой книжки прошло еще 23 года. Поэтому я только сделал сокращения и вставил то, что выбросила цензура. Такого оказалось порядочно. Все равно получилось длинно, но когда перечитываю - жалко выбрасывать.

... ... ...

Через темные сени я вхожу в большую комнату, совсем пустую. Жалкая мебель, комод с фотографиями, над ним на стене рупор.

Конец фразы диктора:

- ...Молотов...

И дальше - речь: "Граждане и гражданки Советского Союза ! Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы: "

Война: Война!

Я пришел в этот дом, чтобы навести справки о своих сводных братьях. Долго собирался - и так неудачно.

Тихо в городе. Домики дремлют под липами. По деревянным тротуарам изредка простучат каблуки девчонки. Иногда из окон слышится радио - музыка.

"Была ли речь-то?" - Была.

Обманчивая тишина. Те, кто слышал Молотова, уже горько думают. Но не все ещё и знают.

Мысли по инерции бегут по старым дорожкам, но натыкаются на острое. О больных: Вчера прооперировал старика с ущемленной грыжей. Нужно пойти посмотреть. Возможен перитонит.

"Хирургии теперь будет - сколько угодно! "

Пошел в больницу. За полчаса город уже изменился. Суета, тревога. Женщины спешат с кошёлками. У магазинов - очереди. Мужчин не видно. Наверное, дома - последние часы. По радио всё ещё музыка. Но вот-вот местный диктор объявит:

Приказ: "Явиться через два часа после объявления всеобщей мобилизации по адресу..."

В вестибюле много посетителей. Обычно в воскресенье здесь довольно приятно. Выздоравливающие выходят к родственникам, радостно улыбаются, что-то говорят и, тут же, на скамейках закусывают. Сегодня только плачут.

Девушка-санитарка даёт мне халат и сообщает:

- Вас вызывают в военкомат.

У военкомата, на углу Советской и Энгельса, оживлённо. Толпится разный народ, мужчины военные и в гражданском. Часовой. Свежий приказ на двери. Чернеют слова: "Всеобщая мобилизация".

Майор распорядился:

- Пойдете во вторую школу на призывной пункт хирургом в комиссию. Сейчас.

2-я школа новая, четырёхэтажная - украшение Череповца. Пока здесь относительно тихо. Врачи уже в сборе. Я знаю их всех: терапевт, глазник, отоларинголог, невропатолог и я - хирург. Начальник пункта, толстый подполковник, предупредил:

Товарищи врачи, судите строго и ответственно. Я знаю ваши штучки - направлять на консультацию, обследования. Этого не нужно. Времени нет. За два дня мы должны отмобилизовать наши контингенты.

Мы рассаживаемся в двух кабинетах. С четырёх часов пошли мобилизованные. Регистратура выдавала нам их карточки. Солдат вызывают из коридора по фамилиям, секретарь проверяет, когда проходил медкомиссию. Если давно - посылает к врачам, если недавно - спрашивает:

- Здоров? Служить можешь?

- Могу.

Штамп - и конец. Принят.

Вот они идут передо мной - защитники Отечества. От 20 до 35. Колхозники из пригородных деревень. Рабочие наших заводов. Мелкие служащие. Плохо одетые, но не запущенные, в чистых рубахах. В большинстве - худые. Хмурые. Слов не говорят. Собрались на тяжкую работу. Нужно.

Они раздеваются у входа в класс, в загородке из скамеек и подходят к доктору, прикрывая ладонями стыдные места.

Голый человек совсем беззащитен.

Он даже соврать боится, если, конечно, опыта не имеет.

- Ну, так что болит?

- Да так, ничего, к погоде плечо грызёт, перелом был.

Ему 35 лет, трое ребят. Руки от работы будто покрыты дубовой корой. Он робко говорит свои жалобы, чуть-чуть надеется, что доктор найдет какой-нибудь огрех в его теле и отпустит домой.

Я смотрю на его руку, проверяю силу и объем движений в суставах. Потом слушаю его грудь. Слушаю больше для порядка: он здоров.

Всё у вас хорошо. Нужно служить.

Служить так служить...

Следующим идет молодой парень, с чубом, с улыбкой всеми зубами.

- Не, не служил. Порок сердца признавали, отсрочивали. Да я здоров, доктор, здоров! На лесопильном работаю. На фронт надо, фашистов бить.

Послушал сердце и написал: "Годен к строевой службе".

Попадаются и такие, что симулируют. Наивно, большей частью без особых надежд на успех.

Часам к семи вечера народ пошёл густо. Очередь шумела в коридоре. Выпившие попадались всё чаще и чаще. Совсем пьяных отсеивали в регистратуре- складывали в один класс, вповалку, чтобы проспались. Без особых придирок.Тех, кто уже прошёл комиссию, собирали в другой класс, а как накопится взвод - строили на дворе и - на вокзал.

Из открытых окон видно, как вокруг разрастается целый лагерь. На телегахи на земле сидят бабы, дети и мужики компаниями, беседуют, едят, выпивают. Это из колхозов приехали, кто подальше. Изредка песни слышатся.

Когда из задних дверей школы выводят очередной взвод, весь лагерь подхватывается и люди кидаются к школе: посмотреть своих и провожать - совсем, на войну. Женщины бросаются прямо в ряды, всё мешается. Старшины, что отводят новобранцев, кричат охрипшими голосами, оттаскивают особо мешающих.

Взвод отправляется вдоль Советского проспекта. Мужчины держат за руки детей, жены виснут у них на плечах, другие - скромные - идут поодаль. Шум, возгласы, рыдания.

Потом женщины будут возвращаться домой, одинокие, растерянные - к новой жизни - Солдатки.

Работали без перерыва, вечер и в ночь. Окна завесили одеялами. От самолётов.

Отец мой пошёл на войну в августе 1914 года. Мама рассказывала, как провожала его из деревни в Череповец, и, наверное, также стояла около пункта и плакала. А потом возвращалась на пароходе в семью своей жадной свекрови.

К двум часам рассвело и сняли одеяла с окон, но работа остановилась. Людской поток иссяк. Вот и кончился наш первый день войны.

А что там, на фронте?

2. 1941 г. ППГ. Едем на фронт.

Сегодня мы едем на фронт! Нужно, нужно ехать, активно действовать.

Какими тягостными были эти дни... Утром 23-го на призывном пункте я слушал первую сводку: "Противнику удалось занять Кальвотин, Стоянут..."

Днём сходил в военкомат, сдал начальнику свой белый билет. Сказал, что хочу служить.

Он не расспрашивал. Затребовал личное дело и сделал пометки.

А вчера утром всё изменилось. Вызвали из больницы в военкомат...

- Пойдете на улицу Коммунистов, 5. Там формируется полевой госпиталь. Поговорите с начальником Хаминовым.

Пришёл, представился...

- Я врач, Амосов.

Вижу - разочарование: я молод, худ, невысок. Усадил и начал расспрашивать. Всё рассказал честно. Выглядело, наверное, слабо.

Начальник неплох. Хаминов Борис Прокопьевич, военный врач 3-го ранга. Одна шпала. Физиономия внушительная - второй подбородок, но на воротнике лежит жестковато. И животик при высоком росте и осанке тоже кажется жёстким.Посмотрим. Глаза у Хаминова карие, навыкате. Большая бородавка на щеке.

- Беру вас начальником хирургического отделения. Не скрою, хотелось бы большего, но нет и негде взять. Должен был из Ленинграда отличный хирург приехать, но нет его. Видимо, перехватили.

Так я попал в ППГ 22-66.

Хаминов взял и второго нашего ординатора, Лидию Яковлевну. Мы с ней близко дружили. Любовь? Нет, любви не было. Не знаю, для войны хорошо это или плохо? Но лучше бы она осталась дома!

Выдали обмундирование: гимнастерку, брюки "х-б", офицерские фуражки царского образца, с блестящим козырьком. Шинель. Обувь: портянки, обмотки, ботинки. Я их не взял, купил на базаре хромовые сапоги.

Прошёл ещё день в сборах и прощаниях, и вот уже на вокзале - первый раз все вместе - толпа уродливо одетых военных. Знакомимся, грузимся. Комиссар Медведев, политрук Шишкин, начальник АХЧ Тихомиров, начпрод Хрусталев, операционная сестра Зоя. Все мобилизованные в Белозёрске. Оттуда же санитары и лошади. Колхозные. Врачи - хирург Чернов и двое терапевтов, рентгенолог и аптекарша из Ленинградской области. Другие, медсёстры череповецкие. Тамара и Татьяна Ивановна - операционные из нашей больницы, из гинекологии, знакомые.

Потом потянулись десять дней в воинском эшелоне, в товарных вагонах, на голом полу. По несколько суток стоим на станциях, загаженных фекалиями: много эшелонов прошло. Извелись бездельем и неизвестностью.

Война идёт, а мы не работаем. Хуже - у нас даже имущества медицинского нет. Где-то ещё должны выдать. Все это убивает. Но особенно тягостны сводки.

Речь Сталина слушали на вокзале в Ярославле. Скорбная речь: будто даже зубы о стакан стучат. "Братья и сестры": Подумал злорадно: "Ишь, испугался:". Не люблю Сталина.

9 июля кто-то наверху наконец определил нам место. Быстро провезли через Москву, повернули на Киев и выгрузили на лугу около станции Зикеево, не доезжая Брянска.

Тут же вечером - бомбёжка. Паника страшная, все в соседний лес убежали, только к утру очухались. Так мы получили, выражаясь высоким стилем, боевое крещение. Да, две бомбы, несомненно, были. Никого не задели, но моральный дух, к сожалению, оказался невысок. Что поделаешь - нестроевые и необстрелянные. Тем более женщины. Я, по-честному, не ощутил страха.

Начальник потребовал в "штаб". Это всего лишь кусты. Сидит Хаминов и рядом с ним незнакомый военный. Представился, как инспектор Санотдела Армии.

И дальше - деловой разговор. Ко мне:

- Я привёз вам очень важную книжечку: "Указания по военно-полевой хирургии". В ней изложена единая доктрина.

- Следующее: назначаетесь ведущим хирургом ППГ. У вас вся полнота власти в решении хирургических вопросов и расстановке медицинских кадров.

Вижу, что Хаминову это не нравится.

- А что же тогда начальнику остается?

- Общее руководство и организация.

Я вежливо молчу. Хаминов был гинекологом и главврачем в городе Великий Устюг. Привык оперировать, руководить, а тут - мальчишка будет главным по хирургии. Отыгрался - приказал:

- Вы свободны товарищ военврач.

Займемся вплотную "Указаниями". С сознанием всей полноты ответственности("Все-таки это здорово звучит - ведущий хирург!").

- Эй-й, товарищи! Грузиться!

Оказывается переезжаем. "Передислокация". Это военврач дал указания перебазироваться (тоже новое слово) в пустующую сельскохозяйственную школу,что в лесу с другой стороны станции Зикеево.

Разместили в классах, как в вагонах: командиров, женщин. И отдельно - "рядовой состав".

Я забрался за дом, на брёвна, и изучаю "Указания". Сказали: завтра будем проводить учения.

Очень интересное понятие "Единая доктрина военнополевой хирургии". Это значит: все хирурги на всех фронтах должны лечить раненых одинаково, по этим самым "Указаниям". И тут регламентация! Где инициатива?

Нет. Дальше читаю разумное объяснение. Оказывается, регламентация нужна потому, что в большую войну хирургией занимаются, в основном, не хирурги, знаний у них нет, и от инициативы - одни потери. Да. Может быть.

"Указания" изучал несколько дней.

Самая суть. Четыре "кита": сортировка, хирургия, госпитализация, эвакуация. Обработка ран: рассечение не зашивать, при переломах - шины, гипс - в тылу. Живот и грудь оперировать в первые часы.

После этого был ещё один переезд - в г.Жиздру, где мы получили палатки и медицинское имущество. Теперь мы настоящий полевой госпиталь: штаты, оснащение, транспорт. Всё - кроме опыта.

Да, наш транспорт: 22 пароконные подводы, лошади и повозочные мобилизованы из колхозов Белозерского района. Были - тощие, но за десять дней в вагонах, при полных нормах овса - отъелись. Только очень пугливые - от встречных машин утыканных ветками длямаскировки, бросаются в стороны от дороги не разбирая канав.

... ... ...

А где-то шла большая война, грустные сводки - бомбардировки Москвы.

3. 1941 г. Дорога к фронту.

4-го августа мы вплотную подходим к фронту.

Вечереет. Впереди нас то ли туча, то ли сплошной густой дым - мрачно. Непрерывный гул артиллерийской стрельбы. Уже целые сутки мы его слышим.

ППГ-2266 шагает на запад. Приказ: "4-го августа к 18.00 развернуться в районе г.Рославль и принять раненых от МСБ".

Обоз уже двигается шестой день. Спешим - опаздываем.

Штабная подвода впереди, рядом с нею шагает Хаминов в крагах. Я знаю, что у него расширенные вены и он страдает, но впереди стрельба, и он должен идти первым. Комиссар сзади подстегивает, чтобы не растягивались.

Мы идём пешком. Лишь несколько женщин, которые стёрли ноги, стыдливо примостились на повозках. У некоторых туфли порвались, идут босиком - маленьких сапог так и не получили.

Моя база - телега операционной. Здесь же приписаны Лидия Яковлевна, Татьяна, Тамара, Зоя. Храбрый народ в нашей компании - боятся, но молчат.

Всю дорогу мы едем просёлками - избегаем бомбёжек и, чтобы машины нам не мешали. Радио у нас нет, сводки узнаём от встречных командиров.

Уже привыкли к походу. Спим на земле, с вечера валимся, как подкошенные, а ночью просыпаемся от холода - чертовски холодные ночи на Смоленщине. Но шинель хороша! И тёплые портянки тоже пригодились - на ночь я разуваюсь и ноги в них завёртываю.

В Жиздре кипятильник получили, поэтому кипяток есть два раза в день, а вечером - еще суп, если сон не сморит, пока повар Чеплюк варит.

Но сейчас не до желудка и не до ног. Впереди дым, стрельба явно усиливается. Ропот на Хаминова:

- Куда он нас ведёт? Сусанин нашелся! Прямо в пекло!

Мы уже выехали на шоссе, выстроили обоз на обочине. Стоим в нерешительности.

Военные машины и тракторы идут непрерывно к Рославлю.

Наконец к нам подъехал какой-то важный чин и скомандовал двигаться по шоссе обратно от Рославля. Начальник и комиссар сомневались

- А как же приказ?

- Я вам приказываю. Полковник Тихонов из тыла армии. Можете сослаться в санотделе. Ясно? Выполняйте!

- Слушаюсь.

Хаминов дал команду и сел в первую повозку.

- Ну, поехали!

И мы поехали. Да как! По асфальту легко, все забрались на телеги, повозочные взмахнули вожжами и бегом, рысью, а где и в галоп!

Отмахали километров двадцать. Ни разу не остановились, лошади не пугались и не хромали, колеса не ломались, возы не развязывались.

Наконец, переехав реку Остёр, мы свалились вправо от шоссе в реденький лесок. Не греем кипятильник, не раздаём даже хлеб и сахар - прямо спать.

Войска отступают. Всё дальше и дальше на восток. Сегодняшняя сводка: оставили Смоленск: Бои, надо думать, под Киевом, Умань и Белая Церковь уже упоминались.

Мы, ППГ-2266, тоже отступаем со всеми. Рославль, уже у немцев.

4. 1941 г. Сухиничи. ГЛР. Раненые.

Мы отступили в Сухиничи. Имеем приказ санотдела армии: развернуться. Даже машину дали для переезда. Едем вдоль железной дороги мимо станции, нефтебазы, обсаженной тополями, и поднимаемся в гору. Там бараки. Начальник вылез из кабины.

- Посмотри, Николай Михайлович, неплохое место для нас.

И вдруг: з-з-з-: Б-бах! И сразу еще, ближе: з-з-з-з-з: Б-бах!

Все ссыпались с машины, попадали, притаились. Пропал интерес к осмотру места.

Начальник вытащил свою карту, и мы рассматриваем окрестности. Километрах в трёх оказалась деревня Алнеры. Поехали.

И вот, мы здесь. Посмотрели и решили - быть госпиталю!

Наша деревня - это широкая балка с зелёным лугом, речкой, два ряда домиков по обоим косогорам. Просторно, вольно:

На холме - начальная школа в яблоневом саду, низенький дом.

Школа пуста - каникулы. Четыре классные комнаты, учительская. Трогательные маленькие парты для первоклассников.

Распланировали: регистрация - коридор, для тяжёлых раненых- классы, легких - в палатки под яблонями. Там же перевязочную. Баню, кухню - на улице. Штаб - в домике рядом. Персонал разместим в деревне.

Разгрузили машину. Ожидаем обоз. Палатки поставим сейчас же.

... ... ...

Итак, мы приняли раненых. Мы работаем, мы воюем. Боже, как это, оказывается, трудно! А что мы? Всего лишь госпиталь для легкораненых - ГЛР. Виноват я. Хаминов сказал: "Молод ты, начхир! Не доверили". Мы вошли в ПЭП - Полевой Эвакопункт армии. Состав: ЭП -Эвакоприемник и три ППГ. Все в Сухиничах. Раненых привозят из дивизии на поездах - санлетучках, разгружает ЭП, сортирует. Тяжёлых, главным образом, нетранспортабельных, развозят по госпиталям, где лечат и готовят к эвакуации.

Ну, а нам особая роль - ГЛР, госпиталь для легко раненых.

До войны ГЛР не было в штатах. Детище первых месяцев. Потери очень большие, а солдаты с пустяковыми ранениями отправляются на Урал в общем потоке эвакуации и неразберихи. Вот и придумали ГЛР.

"Категорически запрещается эвакуировать легкораненых за пределы армии". "Лечить в условиях, максимально приближённых к полевым". "Проводить военное обучение."

Пока у нас только приказ: "Развернуть ППГ-2266 на 1000 легкораненых". Основная база здесь, в деревне Алнёры. Выздоравливающих - в те самые бараки на косогоре.

Начальство нас инспектировало. Приехал начальник ПЭПа и инспектор - хирург, очень штатский доктор. Мы уже матрацы набили соломой, застелили простынями как в лучших домах. Но начальник распорядился по-своему:

- Не баловать солдат! Солому! Но вшей чтобы не было - ответите!

С утра сидим в ординаторской - ждём. Вот-вот приедут. Врывается сестра:

- Привезли!

Три санитарные полуторки с красными крестами на зелёном брезенте полным - полны, раненые сидят на скамейках. Документы - "карточки передового района", - у сопровождающего. Команда военфельдшера Рябова из приёмного отделения помогает вылезать, ведут в школу, рассаживают.

Вот они солдаты, уже попробовавшие огня. Прежде всего - уставшие. Щёки ввалились, небритые, грязные, большинство - в одних гимнастерках, шинелей нет. Некоторые - с противогазными сумками, но без противогазов. Разрезанные рукава, штанины. Повязки у большинства свежие, потому что в ЭПе смотрели раны, чтобы не заслать к нам "непрофильных".

Многие тут же засыпают, отвалившись к стене или прямо на полу. Хмурые, недовольные. Объясняем:

- Здесь будете долечиваться.

- Какое же тут лечение? Под самым фронтом:

- Самолёты, небось, бомбят? Отправляйте!

... ... ...

В углу коридора стол для регистрации. Много с ней мороки: вызвать по фамилии на карточке, в книгу записать, история болезни в ППГ положена - заполнить нужно её паспортную часть.

Набирается десяток - ведут в баню, в овраг. Иду и я посмотреть, что там делается, в овраге.

Банька маловата, но воды много - горячей, холодной. Рябов молодец. Мочалок только не хватает.

Тут настроение уже получше. Улыбки и даже шуточки.

- Спасибо, товарищ военврач, за баньку! С запасного полка не мылся: Все причендалы опарил.

С камерой, к сожалению, заминка - очередь на дезинфекцию.

В столовой, под навесом, солдаты сидят уже другие - весёлые, в свежем белье.

- Как в субботу, после покоса. Спиртику бы поднесли, медицина!

Но водка не положена.

... ... ...

Раненые поступили обработанные, но всё же перевязочная работает вовсю. У кого повязки кровью промокли, у кого замочили в бане, кто сам попросит. Все сидя перевязываются. Истории болезней тут же записываем.

Такие все простые ранения. Какая уж тут хирургия! Подождать, не трогать - и заживет. Но я впервые видел раненых, и поэтому интересно.

Наш профиль - сквозные и касательные пулевые и мелкоосколочные ранения мягких тканей конечностей, груди и живота. Пишут в "указаниях": мелкие осколки до пяти миллиметров не нужно торопиться доставать. Если размер больше - лучше удалить или рану рассечь.

Сделал первую операцию - удалил осколок. Долго не могли усыпить: было сильное возбуждение - раненый чуть со стола не убежал. Оскандалились.

5. 1941 г. Бомбежка.

Конец сентября. Мы уже больше месяца работаем в Сухиничах.

Наш фронт остановился. Даже больше - взяли Ельню. Маленькая станция и поселок Ельня, но это символ: "Наши тоже могут". Две недели почти постояннобыла слышна канонада, и все раненые прибывали оттуда. В день штурма и взятия они поступили такие возбуждённые, довольные - совсем не те люди, когда бежали. Что значит победа.

... ... ...

Немцы подошли к Киеву. Пришлось и его отдать. Все переживали утрату. Казалось, остановили! Но нет, пока нет. Обороняется Одесса. Ленинград, видимо, окружен, но крепко держится. Может быть, здесь остановят? Намечается союз с Англией и даже Америкой.

Мы живём с начальником в чистеньком домике. Он хороший человек Хаминов.Доктор хороший. Только власть любит, подхалимаж. Но всё - в меру.

Мы сильно разрослись. Сегодня на пятиминутке доложили-1150 раненых! Правда, здесь в Алнёрах, - 420, остальные в тех самых бараках, выздоравливающих.

Вчера приезжал генерал. Ругал порядки - приказал ликвидировать Алнёры и организовать весь госпиталь в бараках при станции.

... ... ...

Итак, мы почти переехали. Многих выписали в часть, и в Алнёрах осталось человек сто раненых - только в школе и в клубе. На матрацах, на простынях, в стираных штанах и гимнастёрках.

Госпиталь будет как игрушка. Бараки построены два года назад для ФЗО. Есть баня и прачечная, столовая. ГЛР на тысячу человек и даже больше. Разумеется - перевязочная, операционная. Сейчас у нас семьсот пятьдесят.

Едем с начальником на двуколке. Он правит.

- У меня такая же таратайка в Устюге была.

Обсуждаем сводку: "Бои по всему фронту". Примеры героических подвигов. В газетах - декларация СССР, США, Англии о координации усилий. Очень важно - не одни.

Заехали на хоздвор, Хаминов отдал лошадь, занялся хозяйством. Я иду в перевязочный барак. Нужно посмотреть, как Канский, санинструктор, автоклав устанавливает.

Вдруг - крики:

- Самолеты! Самолеты!

Замер: слышен мощный гул, такого ещё не было. Двор уже полон народа - солдаты, сестры и санитары. Доктор терапевт истошно кричит:

- Уйдите, уйдите в халатах! В щели!

Вот оно, настоящее. С запада в правильном строю движется на нас целая эскадрилья самолетов. Хорошо, что щели отрыты и бараки стоят не густо.

- Врачи, сестры! Не прятаться, пока раненые не укрыты! Вывести всех из бараков!

Впрочем, едва ли кто меня слушает. Самолеты почти подходят к краю нашего поселка. За ним стоят зенитки.

Вот они ударили - залп сразу из всех трёх орудий. Белые облачка разрывов ещё не достигли самолетов.

Приближаются. Зенитки медленно поднимают стволы, стреляют навстречу почти непрерывно. Три передних самолета странно повернулись на крыло, застыли на долю секунды и вдруг ринулись вниз - прямо на батарею.

- Пикируют!

Три высоких хвоста земли взвились и закрыли зенитчиков. И одновременно ударили звуки - визг пикировщиков, визг бомб, грохот взрывов:

Фонтаны земли осели. Храбрые ребята эти зенитчики. Задрали свои зенитки почти вертикально и стреляют прямо навстречу следующей тройке пикировщиков. Опять визг, грохот.

Уже не пикируют, к нам подходят - путь к станции через нас. Сейчас дадут! Взглянул - двор как вымело. С крыльца видно в щелях лежат друг на друге, лицами вниз. Сам хочу спрятаться, исчезнуть. Но стесняюсь - санинструктор Коля Канский глядит на меня: испугаюсь ли?

Смотрим: "Пронесло?" Но вот снова отделились бомбы.

З-з-з-з-з-з: Б-б-а-х!

Нет, не на нас. Мы не интересны. Станция.

Уже не опасно - последние самолеты над нами, значит, бомбы лягут впереди.Но сердце всё-таки бьется. Держать фасон, Амосов.

Посёлок пустой. Окна выбиты. Пыль ещё чувствуется в воздухе. Воронок невидно, наверное, за следующим бараком. Но всё тихо, не кричат.

Обходим ближние щели. Они ещё заполнены, но уже слышны разговоры, некоторые стоят в рост. Даже смех слышен, но неестественный. Бодрятся. Спрашиваю нарочито бодро:

- Как, солдаты? Получили гостинцы? Есть потери?

Замечаю взгляды - одобряют. Нарочно халат не снимал.

Троих все-таки ранили, не тяжело. Отправил в перевязочную.

Вдруг снова ударили зенитки. Крики:

- Возвращаются! Они возвращаются!

- П-о-о щ-е-л-я-м!

И так четыре раза.

После второго захода началась паника. Раненые побежали в сторону Алнёр, и остановить их не удалось.

После третьего мы начали судорожно свёртываться, грузить узлы на телеги и гнать в деревню. За три часа управились - что значит страх!

Сейчас наш сад в Алнёрах гудит, как пчелиный рой. Разговоры вертятся около немцев и окружения. Если верить солдатам, то ноги нужно уносить. Я не верю. Приказ был бы.

Однако в пять часов на грузовике приехал незнакомый капитан и привёз приказ эвакуироваться на Козельск, Перемышль, Калугу - немцы прорвали фронт в районе Кирова и уже перерезали дорогу. "Из раненых сформировать пешие команды. Тех, кто не может идти, - везти на подводах. Никого не оставлять: "

... ... ...

Вечером и ночью пережили эпизод настоящей войны: недалеко от Алнёр немцы разбомбили санитарный поезд. Раненых развезли по госпиталям в Сухиничи, но и нам досталось 40-50, из которых с десяток были со свежими ранениями от бомбежки. Пришлось развертывать перевязочную, обрабатывать раны и даже сделать ампутацию плеча - была перебита кость и артерия. Первый калека "моего производства". Боялся изрядно. Лежачие раненые усложнили эвакуацию.

... ... ...

Выхожу на крыльцо посмотреть на отправку ходячих. Ночь тёплая и довольно светлая. Вся площадка перед школой шевелится, как муравейник. Разговоры негромки. Изредка блеснёт огонек и сразу крики: - Эй ты! Погаси! - Жизнь надоела?

У выхода из школьного двора - пять подвод, нагруженных мешками и ящиками. На первой - сестра Нина с двумя санитарными сумками, сидит, дремлет. Устала. Чернов о чём-то хлопочет. Ему нелегкая миссия выпала - этакая орава: А если немцы налетят? Проверяю, взяли ли носилки, запасной материал, костыли, санитаров. Всё как будто предусмотрел Чернов. А случись что, обязательно окажемся не готовы.

Начальник вышел на крыльцо.

- К-о-м-а-н-д-а! Строиться! По четыре! Общее командование возлагаю на политрука Шишкина!

Серая масса зашевелилась. Странная это процессия. Разношёрстные, в шинелях, фуфайках, в гимнастёрках с разрезанными рукавами, с палками, с костылями, с повязками на руках, на голове, некоторые - в опорках, если ботинок не лезет. Построенные по четыре. Пока построенные.

Пешим порядком отправилось около шестисот человек. Больно было смотретьна них. Далеко до Козельска, а посадят ли их там в поезд? Как они дойдут -хромые, слабые? Сколько их дойдет? А что делать?

Начинаем укладываться. Так или иначе, надо уезжать. Раненые, что не могут идти, смотрят на наши хлопоты с опаской: не оставим ли их?

Нет, не оставим. У нас машина и ещё шестнадцать подвод. Если имущество бросить, можно всех взять.

Смотрю, как девушки свертываются, пакуют ящики.

Хорошо пакуйте. Где и когда ещё будем развертываться? Немцы бросали листовки: "Сдавайтесь, через неделю Москва будет взята! Война проиграна!"

В семь часов комиссар привёл подводы. Много мужиков приехало, около полсотни телег. Лошадёнки, правда, слабые.

Началась сутолока погрузки. Я смотрю оперированных - как-будто все в порядке. Никто не жалуется. У кого, может быть, и болит, но терпят. Боятся, чтобы не оставили.

Накладываем сена в телеги. Лежачих - по двое, к ним ещё по двое сидячих. Мужики ворчат - тяжело. Ничего, не галопом поедете.

На свои крепкие, проверенные телеги грузим имущество. Страшно много имущества появилось. Одеял, белья, подушек, продуктов. Обросли. Готовились зимовать на 1000 коек. Физиотерапию, ванны готовили. Все это к черту теперь.

В девять часов обоз тронулся.

6. 1941 г. Отступление за Москву.

Уехали. Ещё слышен скрип телег и говорок. Мы немного задерживаемся. У нас машина, мы ещё должны подождать подводы, чтобы погрузить остатки имущества.

Сидим с начальником в саду под яблоней. Падают жёлтые листья. Пора тоски. Странная пустота в голове. Будто окончилось что-то в жизни.

... ... ...

Восемь немецких бомбардировщиков летят на восток. Не быстро, не высоко, спокойно. Безразлично летят - просто долбить станции, дороги, может быть, и санитарные поезда. Не боясь никого.

И тут - наш, родной "ястребок", И-16. Он один, и мчится прямо на этих. Один! Стреляет - видны трассирующие пули. Пролетел между ними. Задымился бы хоть один фашист, упал:

Нет, летят. "Ястребок" повернулся, сделал петлю. Слышна стрельба.

- Ну, улетай, что ты сделаешь один, улетай!

Это мы кричим, как будто он может услышать.

Но лётчик снова делает заход и прямо сверху пикирует на немцев. Снова короткая сильная стрельба - все они стреляют в него, в одного.

- Он просто ищет смерти!

Истребитель не вышел из пике. Загорелся, черный дым и падает где-то за холмами. Парашют не появился.

Стоим, растерянные, потрясённые, слезы в глазах и даже, кажется, текут.

... ... ...

Они пролетели над нами, как утюги, не нарушив строя. Будьте вы прокляты!

Нет, никто не поднимал кулаков и не сказал этих слов, мы все не любим слов. Но каждый подумал, уверен. В голове вертится: "Безумству храбрых поём мы песню. "А может, это не храбрость, а отчаяние?

... ... ...

Уезжаем, когда уже стемнело.

К Козельску подъехали часов в одиннадцать. Тёмный, тихий городок, одноэтажные домишки.

Вокзал вяло дымится, под ногами обломки кирпича, щепки.

Всё призрачно, замерло.

Разыскали коменданта. Совершенно измученный человек, чёрный, охрипший, еле отвечает на наши расспросы.

- Всё. Наработались. Два часа назад отправили последний эшелон. Нет, всех не погрузили: Пошли пешком.

... ... ...

Обоз догнали в большом селе Каменке. Он остановился на ночёвку, съехал с дороги, и мы чуть не промахнули дальше.

... ... ...

Утро 6 октября. Погода испортилась. Выхожу на двор - снег везде. Вот тебе - на! Вчера ещё было сухо и довольно тепло.

По деревне движение - выдают сухой паек, кухня сготовила баланду. Поэтому все тянутся с котелками, с кружками к большому двору, где посередине возвышается походная кухня. Над ней, ещё выше, Чеплюк с длинным половником.

Часов в десять по улице прокричали посыльные:

- Выезжать! По коням!

Легкораненых собрали впереди. О строе уже не поминали, могут и "послать", все злые и усталые. И считать не стали.

Обоз растянулся на полкилометра. Подводы перегружены, медицина идёт пешком. Даже толстая аптекарша.

Только вечером подъехали к Калуге, сдали раненых в городе. Двести двадцать человек. Из Козельска отправили человек сто. Выходит, что около трёхсот растаяли по дороге. Где они?

Сбежали: кто пошли вперед мелкими группами, но те, кто уже под немцами - домой подались.

... ... ...

Третий день движемся по старой Калужской дороге - к Москве. Екатерининский тракт, обсаженный березами. Мощные деревья сильно состарились, но ещё держатся. Листья не все опали, солнце подсвечивает.

Ночевали в деревнях всей операционной компанией. Спали вповалку - очень уставали за день пешей ходьбы. Иная хозяйка соломы принесет, рядном застелет. Но лучше бы мы на земле спали. Только бы не слышать тяжелых упрёков:

- Неужто, немцы придут? Как же это вы допустили?

В первую же ночь после Калуги было происшествие, очень странного и страшноватого свойства - арестовали Татьяну Ивановну, нашу старшую операционную сестру, Она была из Череповца, работала в гинекологии.

Хаминов комментировал скупо:

- За язык.

Так и было - много разговоров вели во время переездов, Татьяна высказывалась резко, порочила Сталина, НКВД. Мне это импонировало, но помнил о дяде Павле и сам осторожничал. И вот, пожалуйста. Теперь обнаружилось, что представитель "Особого отдела" периодически появляется в госпитале. А я-то думал отступились на время войны, дадут вздохнуть. Оказалось даже за нами следят. Кто-то Татьяну продал.

Да, забыл написать, ещё в августе зачитывали приказ Сталина о предателях из штаба какой-то армии, включая и командующего: всех расстрелять.

... ... ...

Утром 16 октября через Калужскую заставу въезжаем в Москву.

При входе в город встретили батальон ополчения, идущий защищать столицу, длинная колонна пожилых мужчин, в новых, ещё не обмятых шинелях. Идут не в ногу. В последнем ряду шагают сестрички.

Это был самый страшный день для Москвы. Накануне разнесся слух: город сдают. Началась паника - закрылись заводы, учреждения, прекратилась торговля. Все кто мог, стали собираться бежать от немцев, а многие уже и побежали. Магазины закрыты. Жалюзи опущены на витрины. Народ суетится около домов. Связываются пожитки, укладываются на тачки, на детские коляски. Кое-где грузятся машины, выносят из квартир даже мебель. Около стоят женщины и смотрят с завистью: "Небось начальники бегут".

В одиннадцать часов изо всех рупоров раздались позывные и было объявлено о речи секретаря ЦК и МГК партии А.С.Щербакова. Мы выслушали её на ходу.

Щербаков объяснил сложность обстановки на подступах к Москве. Опроверг ложные слухи: ": за Москву будем драться упорно, ожесточённо, до последней капли крови". "Прекратить панику, начинать работать, открыть магазины. Паникеров привлекать к суровой: " и т. д.

Мы вздохнули с облегчением. Значит ещё не всё потеряно.

Проехали краешком Москвы на Рязанское шоссе и потянулись на восток, на Люберцы. Там будем ночевать. А куда потом? Не знаем.

Газета "Правда" за 16 октября: "Враг угрожает Москве." "Положение на Западном направлении ухудшилось:"Враг продолжает наступать - все силы на отпор врагу!"

С Хаминовым решили - за Урал не пойдем. Дезертируем в Устюг.

7. 1941 г. Егорьевск. Гипсы.

Мы остановились в Егорьевске, почти сто километров за Москву. Объявилось начальство. Оказывается мы, ППГ-2266, вышли из отступления с честью, имущество почти всё вывезли, раненых эвакуировали. Что много разбежалось, об этом не упоминаем.

ПЭП перешёл во фронтовое подчинение, потому что наша 28-я армия перестала существовать. Где санотдел, пока неизвестно.

Учитывая наши заслуги, нас повысили - будем выполнять функции госпиталя для раненых средней тяжести.

Здание эвакогоспиталя, что мы получили, было рассчитано на 300 коек, в трехэтажной школе. Всё сделано по высшему классу.

... ... ...

В "Книге хирурга" есть пропуск. Помню, что приняли около двухсот раненых из-под Москвы, с саналетучки. Что были они очень тепло одеты (мороз - под 30!) - Финляндия значит не повторится.

... ... ...

Дальше идут записи.

Бочаров обучал нас глухому ("Юдинскому") гипсу. Это очень смущало - как так, гипс прямо на обнаженную рану? Оказывается, писали в хирургическихжурналах после финской о глухом гипсе. История у него давняя и источники русские. От Пирогова, с Кавказской войны.

Преимущества для лечения переломов: обломки не могут сместиться, правильно и быстро срастаются, раненый может ходить, наступая на ногу, нет атрофии мышц. Но для раны сомнительно. Не верю, что микробы погибают в гное, который медленно просыхает через гипс, а наблюдать за раной невозможно - вдруг флегмона, гнойные затеки, газовая, сепсис?

Техника гипсовой повязки очень важна. Юдинцы применяли строго стандартизованную методу, её легко освоить.

Мы уже обучились накладывать повязки на голень, предплечье и плечо. Первым гипсую я сам, потом - Канский, потом сестры.

Из резерва прислали группу медиков - все они вышли из окружения. Нам дали операционную сестру, и она сразу заболела. Подумалось: "То-то будет работник".

Это Лида Денисенко. Высокая, худая, белокурая: довольно красивая. Очень скромная. Стыдно ей, что голова кружится и ходить не может.

Студентка третьего курса пединститута в Смоленске. Кончила курсы медсестёр во время финской, но тогда на войну не успела, а сейчас - пошла добровольно.

Вот её история: Медсанбат. Лес. Подвижная оборона. Больше ездили, но несколько раз оперировали сутками, раненые умирали. Знаменитая Соловьева переправа через Днепр. Потеряли все машины, погибли люди. Дали новое имущество, дивизию пополнили. Снова работа. В октябре - прорыв немцев на Вязьму. Окружение. Приказали: "Выходить мелкими группами". Оказалась в лесу с подругой, немцы рядом, слышна речь. Их подобрали наши солдаты, с ними и выходили тридцать дней. Страх, голод, холод. Немцы, обстрелы, предатели в деревнях. Потеряли двух человек. Обносились, обессилели. Наконец, попали к партизанам, и те перевели через фронт. Эмоции.

Спросил Лиду, кем у неё отец работал. Она засмеялась, потом сказала: - Первым секретарем обкома. Пока на курсы не послали перед войной. Теперь даже не знаю где. Сказали, на Ленинградском фронте.

... ... ...

Вчера "В последний час": наши взяли Ростов! Однако сегодня оставили Тихвин - к Череповцу близко. Но почему-то нет ощущения тревоги.

У нас что-то вроде хирургического праздника: обработали и загипсовали "бедро", то есть огнестрельный перелом бедра. Принесли ЦУГ-аппарат и Бочаров всё сделал в лучшем виде. Гипс от сосков до пальцев стопы.

... ... ...

Под Москвой идут тяжёлые бои. Больше отступать некуда. Радио и газеты: Жуков назначен командующим Западным фронтом. Дерутся на дорогах к Москве. Городов не называют, но уже сданы Можайск, Калинин и Волоколамск. На юге фашисты наступают на Донбасс, на Крым.

... ... ...

Прошли Октябрьские праздники.

Сталин речь произнес, провёл парад. "Враг не так силен, как его изображают."Всё это так здорово, что и сказать нельзя. Даже я потеплел к нему.

13 декабря.

Ура! Ура! Ура!

"В последний час": "Поражение немецких войск на подступах к Москве!"

Наши остановили врага, и перешли в контрнаступление. Освободили Солнечногорск, Истру, десятки других населённых пунктов. Уничтожено массу техники, разбито много дивизий.

Выстояли все-таки, выстояли, не отдали Москву, а теперь гонят немцев! И как гонят!

Скоро прибудут раненые - уже "наступающие". Возможно, их будет много.

А на дворе - 27 градусов! Но нашим солдатам мороз не страшен. Ещё не видел ни одного обмороженного. Одеты хорошо.

С утра хожу по палатам и поздравляю раненых. Они уже знают, и тоже ликуют. И их кровь влита в эту победу.

- По сто грамм надо, товарищ военврач!

Надо бы, верно: Но есть строгие приказы. Может, дать вина для тяжелых? Нет, нельзя - для других обида.

Япония напала на Соединенные Штаты, разгромила военную базу на острове Пирл-Харбор. Потери у американцев большие. Рузвельт объявил войну. Говорят, что это выгодно для нас, что теперь мы будем союзниками.

... ... ...

Кретин и дурак я. И не мне руководить хирургией в госпитале.

"Плохо, Николай Михайлович, очень плохо". Так сказал Бочаров, больше ничего не прибавил.

Только что пришел со вскрытия: умер раненый в голень от газовой гангрены. Просмотрели, не оценили тяжести. Делали разрезы, ждали, а нужно было ампутировать бедро. Возможно, был бы жив.

8. 1942 г. Наступление. Подольск.

Опять пропуск в "Книге записей".

По памяти: Егорьевск закончили благополучно, если не считать той смерти. В самый канун нового года дали машины и повезли через Москву, аж до Подольска. В Подольске развернулись вместе с ЭП в школьном здании. К нам пришел хирург Залкинд в ранге заведующего отделением. Работали с ним посменно. Поступления большие. Гипсовать не успевали. Двое свежих раненых с бомбежки умерли - "живот" и "бедро". Опять ошибки - оперировали, а надо было выжидать, пока сможем повысить кровяное давление. Впрочем, это могло и не удаться, ждали три часа. Так трудно даётся опыт. Удивительно, но газовой нет. Холод страшный, а обмороженых не было.

9. 1942 г. Калуга. Кошмар.

23 января после полудня принесли приказ: немедленно переезжать в Калугу. ПЭП прислал машины - два автобуса и полуторку.

С начальником в последнюю неделю случилась беда: он запил. С утра трезвый, смущённый, в обед - весёлый, а вечером - пьяный. Противно. Поэтому собирались без него. Комиссар и Тихомиров командовали погрузкой.

Автобусы большие, но на тяжёлый груз не рассчитаны. В первую очередь взяли хозяйство операционной. Кажется, ещё погрузили белье, одеяла. Чеплюк и часть кухни - на грузовик. Всё остальное - в обоз. Продукты обещали в Калуге дать. Развертываться в зданиях, как в Подольске. Город уже три недели наш, небось, всё есть. Так мы рассуждали в автобусе.

Приехали в Калугу утром 24-го, совершенно замёрзшие.

Длинная вокзальная улица, каменные дома сожжены или взорваны. Людей мало. В стороне от проезжей части - немецкая техника.

Трупы ещё не все убраны - видели несколько, валяются в подворотне, в легких френчах, очень белые лица, и волосы развеваются на ветру. Вот они, "белокурые бестии". Домаршировались! Ищу внутри себя чувства - нет, не жалко.

В центре много целых, но замороженных домов без стекол.

Нам понравился Педагогический институт. Начали ремонтировать, пытались отогреть.

Мы, четверо врачей, обосновались недалеко, в деревянном домике. Чудные русские люди попались. Первые пережившие немцев. Старый учитель естествознания. "В Дерпте вместе с Бурденко кончал". Его жена - помоложе, тоже учительница. Приняли нас, как родных. Вскипятили чай, принесли картофельных лепешек.

Но следующим утром (26 января) приехал начальник ПЭП-а, сказал, что дом мал. Приказал сейчас же принять помещение ЭПа вместе с ранеными.

Мрачное трехэтажное здание бывшей духовной семинарии. Высокие полукруглые окна заделаны фанерой и досками, во многих торчат трубы, из которых валит дым. Солидный подъезд, большие двери и ряд машин с ранеными. Разгружают. Знакомая по Подольску картина: носилки, торчащие из-под шинелей шины Дитерихса, согнутые сидячие фигуры с разрезанными рукавами шинелей и белыми бинтами. Стоны, чертыханья, просьбы.

Заходим. Вестибюль со сводчатым потолком. Темно. Едкий дым, влажный туман. Чуть виднеется свет нескольких коптилок из снарядных гильз. В четыре ряда на полу стоят носилки с ранеными, посредине проход, едва можно разойтись. Холодно. В центре стоит бочка, в которой тлеют сырые дрова, и дым валит через дыру. По обе стороны коридора - классы. Окна в них забиты почти полностью. В каждом - бочка, труба торчит в окно. В некоторых стоят кровати без матрацев, на них носилки. В других - носилки прямо на полу. В третьих - голый пол.

Мечутся фигуры в белых халатах поверх шинелей, в шапках.

- Санитар! Дай каску!

Каску... Немецкие каски вместо подкладных суден. Вон несет санитар сразу две - к двери на улицу - вылить у крыльца.

Разыскали перевязочную. Очень большая комната. Такой же дым, туман, холод. Посредине стоит бочка, труба тянется далеко в окно. Вокруг печки кучи дров, две скамейки. Сидят раненые. Три стола, на них перевязывают одетых. Две сестры устало передвигаются, халаты поверх шинелей, в шапках. Врач в такой же одежде сидит за столиком и заполняет карточки. Тут же стоит автоклав, отгороженный вешалками, на них висят шинели.

Санпропускник есть, но заложен ранеными. Воды нет. Пить разносят в консервных банках.

Второй этаж еще почти пуст. Окна заделаны, бочки поставлены, кое-где топятся. На третьем этаже потолки ниже, печек нет, окна заделывают солдаты из саперного батальона.

Теперь всё ясно. Пошли искать начальство ЭПа. Нашли начмеда. Пожилой, измученный, небритый доктор.

- Мне приказано к 12.00 передать раненых. После полудня начинаем работать на новом месте. Начальник уже там.

Передача состоялась. Доктор просто сказал, что в здании лежит около двухсот раненых, ежедневно они, ЭП - будут давать нам ещё примерно сто.

Эвакуации пока нет, потому что возят на Алексин, а мост взорван и раненых переводят по льду. Дрова можно брать где-то около лесопилки, а воду нужно возить в бочках из реки.

- Засим будьте здоровы! Раненые говорят, что бои тяжелые.

Упрашиваю:

- Вы хотя бы сегодня нам не направляйте новых. Только сегодня.

- Не обещаю. Там у нас, наверное, ещё хуже. Так что... сами понимаете.

Через час они свернули перевязочную и уехали.

Что делать? Ответ ясен: Убирать кал и мочу. Напоить. Согреть. Накормить. Только потом - предусмотреть кровотечение, заметить газовую, чтобы ампутировать, выловить шоковых и попытаться помочь. В последнюю очередь - перевязки и обработка ран для профилактики инфекции и заживления.

Начальник не приехал. Комиссар не знает, не может.

Пришлось мне командовать. Вызвал хозяйственников, старших сестер и аптекаршу.

Оказалось ещё хуже, чем думал. Простыни есть, а подушек нет. Миски есть, ложек нет. Крупы тоже нет. Аптека, не приехала. ("Никогда больше не доверюсь начальству. Никогда! ")

Начпроду приказал накормить. Рябову - организовать приём.

После этого началась работа. То есть ничего радикального и быстрого не совершилось, но дружинниц из соседних домов навербовали, привели, поставили на каждую палату по два человека и обязали обслуживать круглые сутки. Обещали кормить.

Такими мерами освободили мужчин для заготовки дров, чтобы воду подвезти, за продуктами съездить, чтобы новые палаты осваивать - раненые не переставали прибывать. Котёл в прачечной затопили, начали варить гречневый суп. Пришлось идти по дворам просить посуду - ведра, ложки.

Самое трудное было наладить отопление. Дрова сырые, тяга в бочках плохая, дым просто жить не даёт. Промерзшие стены сразу покрылись влагой и дали туман. Разломали пару сараев в соседних домах.

Наконец, осталось моё собственное дело - хирургия.

С Залкиндом договорились сохранить старые бригады, как в Подольске, и он уже выйдет на ночь.

10. 1942 г. "Челюстник": кровотечение.

Перевязочную развернули пока в той же комнате, где была. Только дрова подобрали посуше. Расставили сразу семь столов - это важно для лежачих раненых.

К трём часам начали работать.

Я пошёл с беглым обходом. Тягостная картина. Да, это пока даже не Подольск. Почти неделю лежачих раненых собирали в ППГ и МСБ в Сухиничах, Мосальске, Мещерске. До того лежали по хатам в деревнях. Только три дня назад их начали перевозить в Калугу. Большинство раненых были не обработаны - много дней их не перевязывали, повязки промокли. Кроме того, они были очень измучены. Полтора месяца идёт изнурительное наступление по морозу, обозы отстают, питание плохое - больше на сухарях. Горячее редко. Селения сожжены, спать негде - замерзнешь. Мороз затрудняет любое наступление и наше тоже. Немцы теперь в более выгодном положении - у них опорные пункты, цепляются за каждую деревню, контратакуют.

С виду все раненые кажутся старыми, заросли бородами: госпиталям не до парикмахеров. Но и по документам - сорок, даже сорок пять лет. Молодежи мало Их уже выбили в первые месяцы. Лежат, укрыты шинелями, под головами ватники, разрезанные ватные брюки.

Мне нужно среди них "выловить" срочных и выбрать первоочередных. ЭП перевязал не больше десятой части - тех, чьи раны кровоточили. Нужно собрать раненых в голову, которые без сознания. Выделить челюстно-лицевые ранения. Я впервые увидел этих несчастных. Они, кроме всего прочего, ещё и голодны: их нужно специально кормить и поить - этого никто не умеет.

Самые тяжёлые раненые не те, что кричат. Они тихо лежат, потому что уже нет сил, им все как будто безразлично. В дальнем углу коридора обнаружили такого солдата. Лицо бледно и безучастно, губы сухие, потрескались. Шина Дитерихса, стопа замотана грязной портянкой, повязка вся промокла от сукровицы. Пульс нитевидный. В карточке указано: "Осколочное ранение правого бедра с повреждением кости". Ранен 21-го, еще не оперирован.

- Болит нога, солдат?

- Н-н-е-т... уже не болит... отболела. Пить хотя бы дали... перед смертью напиться... квасу бы...

- В перевязочную.

Газовая. И, наверное, уже поздно. Иду дальше, смотрю, раскладываю марки для срочных и первоочередных перевязок. Увы - их набирается несколько десятков, а я не прошёл ещё и половины нижнего этажа. "Брать только срочных".

Позвали в перевязочную: "Уже развязан, идите".

Смотрю: да, газовая настоящая, классическая, с гангреной.

Сделали высокую ампутацию бедра. Живой пока. Может, чудо? Бывают же чудеса. Нет, не бывает чудес.

На столах в перевязочной уже лежат обработанные раненые с талонами. Вещи их складывают на скамейку, шинели - на вешалку. Асептика - ниже всякой критики. А что делать? Раздевать до белья? Холодно и долго.

Обхожу ещё одну, другую, третью палату. Выбираю уже только срочных, "первую очередь" даю редко. Всё равно сегодня уже не успеть. Как шина Дитерихса, так на час стол занят. А если рассечение ран - то и на два.

С трудом пробираюсь между носилками, чтобы пощупать пульс, посмотреть ногу - нет ли газа.

Что делать? Что делать? Наши силы так ничтожно малы.

Но вот опять бегут из перевязочной:

- Николай Михайлович! Кровотечение, скорее!

Кровотечение! Именно этого я боялся все полгода войны. К этому готовился,читал про сосуды в книгах. Но еще в жизни не перевязал ни одной большой артерии - рисунки с ними молниеносно мелькают в голове.

Посреди перевязочной на столе сидит раненый, его держит под мышки, как ребенка, санитар Иван Иванович Игумнов. Вся голова в уродливой повязке, виден только один глаз, бинты грязные, промокли слюной и кровью, что течет из отверстия, где раньше был рот. Из-под бинтов по щеке стекает яркая алая кровь, почти струйкой, и капает частыми каплями на пол. Вокруг столпились сестры и врачи.

- Клади его, чего держишь!

- Не может лежать, захлебывается:

"Что я буду делать? Как подступиться?"

- Срезай повязки!

Тамара разрезает ножницами слипшиеся бинты, а я думаю, что делать. Дваспособа: зажать кровоточащий сосуд в ране или перевязать магистральную артерию вне раны, через особый разрез. Первый лучше, но - говорят авторитеты- трудно выполним. Второй - как на рисунке.

Повязка спала: Ужасно! На месте правой щеки сплошная грязная рана - от глаза до шеи. Видны кости - верхняя челюсть, отломок нижней, глубина раны заполнена кровавыми сгустками, из которых пробивается струйка артериальной крови. Правый глаз не закрывается, нижнее веко опущено, не имеет костной опоры. Левый глаз заплыл отеком. Страшен, непереносим взгляд этого правого не закрывающегося глаза. Отчаяние, и мольба, и безнадежность уже. Стараюсь не смотреть в него. Что-то бормочу.

- Сейчас, дорогой, сейчас...

Где там найти артерию в ране, в этой каше из сгустков, костей, мышц. Нет, только на протяжении: на шее, наружную сонную артерию. Скорее! Сняли повязку и потекло сильнее. Надо положить, иначе я не справлюсь.

Положили на левый бок, голову еще повернули влево, так, чтобы кровь стекала, не заливалась в дыхательные пути.

- Йод! Перчатки! Новокаин! Бельё! Будет больно, ты, парень, потерпи. Сейчас всё сделаем.

Верхнее веко страшного глаза благодарно замигало, Обложился стерильной простыней, чтобы соблюсти минимальную чистоту. Темно, лампа светит тускло, дым. "За что мне такое наказание? Лучше бы воевать."

- Светите лучше! Добудьте ещё лампу! Скорее, черти, течёт...

Боюсь, что в любой момент может хлынуть, и тут же наступит конец.

Нащупал пульс на шее - на участке шеи, оставшемся от раны. Новокаин, разрез. Зажимы. Нужно, чтобы сухо, анатомично: не спешить: только не спешить. Как темно! Вот фасция: кивательная мышца: отодвинуть кнаружи: или вовнутрь? Так, кажется, на рисунке было? Да, вот сосудистый пучок. Ура! Тут рядом бьется артерия. Рассечь оболочки. Вот они лежат - артерия, вена, еще нерв позади должен быть.

Я уже почти успокоился, руки не дрожат больше. Подвёл лигатуру под наружную сонную артерию. Теперь можно переждать, посмотрим, что будет. Наложил мягкий зажим.

Тамара, убирай осторожно сгустки из раны.

Это тоже не просто, но убрали, промыли кипяченой водой. Обнажилась страшная зияющая рана. Дефект нижней челюсти, остатки зубов, пораненный язык, щеки нет совсем, верхняя челюсть разбита. Все это покрыто грязным налетом - инфекция. Но кровотечения нет. Перевязал артерию.

- Операция окончена. Не бойся, солдат, кровь больше не потечет.

Взгляд страшного глаза потеплел. Да, о глазе этом нужно подумать - наложить наводящий шов на угол раны, чтобы он закрывался, иначе высохнет роговица, потемнеет. Теперь напоить и накормить его.

Ввели через рану резиновый зонд в пищевод и через воронку налили гречневого супа с маслом, потом - почти литр чаю сладкого. Накормили парня - по завязку! На завтра отложили шинирование - очень уж темно с лампами.

В одиннадцать часов вечера пришла вторая бригада, и мы продолжали работать вместе до двух ночи. Очень устали, но пришлось тащиться "домой", потому что в госпитале негде было приткнуться, во всех отапливаемых местах лежали раненые.

Так кончился наш первый день работы в Калуге. Мужик с ампутированной ногой был жив пока. Но очень слабая надежда.

11. 1942 г. Прогресс. Глухой гипс.

27 января мы сменили ночную бригаду в семь утра. Завтрака, конечно, ещё не было. Но Чеплюк энергично действовал и обещал накормить раненых к девяти. За ночь привезли еще сорок человек лежачих. Тихомиров сумел отопить ещё два класса второго этажа, и их туда сгрузили.

В десять утра в перевязочную явился Хаминов. Мне даже смотреть на него противно, не то чтобы говорить. Вид виноватый, обещал всё сделать.

Снова работали до двух часов ночи. Нет, не работали, а барахтались, пытались что-то организовать, пересортировать, но новые машины с замерзшими стонущими ранеными всё сметали:

Примитивно шинировал своего "челюстника". Снова накормили. Научил сестру Шуру Маташкову вводить зонд через рану.

Вечером пришёл обоз со всем имуществом. Аптеку ещё утром Хаминов привёз на машине: "Я из-за неё задержался." Вот подлец, пытался оправдываться!

За два дня удалось всех раненых поднять с пола - достали кровати, набили соломой матрацы, выдали подушки, одеяла, простыни. Однако раздеть не смогли - холодно. Очень жаль, потому что сразу завшивели постели. Теперь придется всё прожаривать, когда разденем.

Активизировались работы по отоплению. Все-таки начальник умеет руководить. Дал зарок не пить.

Кормим уже три раза в день, хотя блюдо одно. Со снабжением плохо - все тылы отстали. Начали восстанавливать кухню.

1 февраля включили отопление. Батареи чуть тёпленькие, но всё же "домны" погасли, дым исчез.

В сводках - сведения о взятых населённых пунктах. Раненые говорят: каждый дом приходится брать с боем.

Аркадий Алексеевич Бочаров пришел первый раз только 30-го.

- Нужно думать о гипсах. Лечить нужно, а не только возить.

Всё верно, но до гипсов ли, если у нас ещё есть раненые, ни разу не перевязанные с момента, как мы их приняли?

Идёт интенсивный ремонт операционной и перевязочной на втором этаже. Красят масляной краской и остекляют все рамы. Там будут серьезные операции на мозге. Для этого нам придали специалистов: невропатолога, глазника, ларинголога. И рентген. Я немножко завидую Залкинду.

4 февраля произошло "великое переселение народов" - полная пересортировка раненых по отделениям. "Наших" (с ранеными конечностями) снесли вниз, "грудь, живот и голова" - на второй и третий этажи. Не знаю, где будет легче: "Черепники" лежат без сознания или буйствуют - припадки, судороги, ругань. Впрочем, все ругаются, наши тоже. Удивляюсь, ещё мало ругаются.

5 февраля. 3алкинд торжественно пригласил меня на открытие своей операционной и перевязочной. За старшую - Лида Денисенко.

6 февраля железнодорожники наладили прямое сообщение и в очередную летучку взяли лежачих раненых. Это очень хорошо, у нас ведь совсем забито - свыше семисот человек лежачих раненых!

Великий был аврал! На улице холод, нужно всех одеть, закутать, натянуть брюки на шины Дитерихса, подрезая штанины. У многих не оказалось тёплых вещей, их где-то добывали на складах - правда, "б-у", не новые.

7-го наложили первый глухой гипс на голень.

8 февраля дали электрический ток.

- Теперь с вас будет полный спрос! Водопровод, канализация, отопление, электричество, завтра-послезавтра передвижной рентген получите. Это Аркадий Алексеевич сказал, когда увидел наши лампочки.

Спрос спросом, а работа идёт по-прежнему тяжело. С восьми утра и до двух часов ночи мы непрерывно перевязываем, оперируем, теперь ещё и гипсуем - пока немного.

И эффект от всего этого небольшой. У каждого второго с "бедром" или "коленом" - высокая температура, и их уже нельзя отправлять. Их надо лечить.

Инфекция нас погубит. Раненые ослабленные и замученные, никакой сопротивляемости нет.

Газовой инфекции не очень много (если в процентах), но для нас - вполне достаточно. Каждый день привозят три-четыре случая. Ампутации уже не консультируем с Бочаровым - не хватило бы времени ни у него, ни у нас. Половина ампутантов умирают. И это ужасно.

12. 1942 г. ЦУГ- аппарат. Награда.

Три недели работаем, как проклятые. Каждый день с восьми утра до двух ночи. Если бы раньше сказали, не поверил бы, что можно выдержать. Сёстры - те вообще не знаю, спят ли? Ещё создали челюстное отделение. Теперь нам всем легче. Кстати, того парня, прооперированного в первый день, они шинировали по настоящему и он уже сам научился себе зонд вставлять. Отек спал, левый глаз открылся, он даже пытается что-то говорить, только понять трудно. Одна Шура Маташкова его понимает.

18 февраля испытывали новый ЦУГ- аппарат и наложили первый гипс на бедро. Ивана Ивановича придется целиком перевести на гипсование.

В нашем отделении около ста тяжелейших нетранспортабельных с переломами бедра, ранениями коленного сустава.

Уж эти коленные суставы: Бочаров (да и сам Юдин) утверждают, что глухой гипс с ними делает чудеса. Мол, если началось гнойное воспаление - артрит - достаточно вскрыть полость сустава, наложить гипс, и все будет в порядке. Мы уже сделали десяток таких операций, загипсовали, но желанных результатов пока не достигли.

23 февраля. День Красной Армии - наш военный праздник. Сводка хорошая, поздравления, приказы.

С утра наложили два высоких гипса. Иван Иванович уже сам накладывает, я только помогаю.

В одиннадцать часов в перевязочную заявилось начальство - комиссар ПЭП-а Хаминов, Медведев. Я в фартуке, руки в гипсе.

- Что-нибудь случилось?

- Товарищ военврач третьего ранга! Командование ПЭПа награждает вас именными часами за отличную работу во время зимнего наступления.

Вот уж никак не ожидал! Да за что? Что половина газовых умирает, что лежали иногда по три дня не перевязанные?

Я сказал: "Спасибо". Комиссар поправил, шутя:

- Служу Советскому Союзу, нужно говорить. Ну, мы пошли, работайте.

После этого все разглядывали новые часы.

Приятно. Если бы ещё раненые не умирали, да фронт двигался, совсем бы жить можно.

13. 1942 г. Попытка самоубийства.

В двенадцать в перевязочную привезли высокого парня, белокурого, широколицего, курносого. Фанерная шина на левом предплечье. Усадили. Развязали. Он морщился от боли и упрашивал делать осторожно.

- Насилу дождался госпиталя. Так болит, так болит...

Смотрю. Есть причина болеть. Слепое, осколочное ранение предплечья, с повреждением кости. Газовая. Несомненно. Но процесс ещё не пошел выше локтя. Значит, это пока не очень опасно. Разрезы должны помочь, а уж ампутация - наверняка спасет.

Расспросили: ветеринарный фельдшер, ранен два дня назад, обработку раны не сделали из-за перегрузки медсанбата. Потом эвакуация подвернулась, упросил. Надеялся - в госпитале свободнее. Но ехали почти сутки из-за заносов.

Подумалось: "Хороший парень". Температура на карточке - 39,7°!

- Сейчас сделаем тебе операцию. Не бойся - пока разрезы, не ампутацию. Тамара! Наркоз.

- Тамара за кровью уехала на станцию, сейчас Аня освободится.

Аня не очень опытна. Здесь нужно хорошо разделить мышцы предплечья. А что, если сделать проводниковую анестезию - новокаин в нервы плечевого сплетения? Полное обезболивание на час или больше, и никаких осложнений. Пробовал эту анестезию в Череповце пару раз. Хорошо получалось. Нужно её осваивать на войне.

- Зоя, будет проводниковая анестезия. Набери двухпроцентного новокаина в десятиграммовый шприц.

Усадил его, как полагается по методике, с оттянутой вниз и кзади рукой, повернул голову вправо и попросил санитара постоять около, зафиксировать положение. Шприц готов. Перчатки, йод, длинную иглу. Вколол её в надключичной ямке. Немножко новокаина, иглу глубже, дотянул поршень обратно - нет ни воздуха, ни крови: значит, ни в сосуд, ни в легкое не попал. Все три наши врача стоят вокруг, смотрят, как я это делаю - интересно - новая методика.

Ввожу два кубика, ещё раз проверяем на воздух и кровь. Подождал секунд двадцать.

- Eщё три кубика... нужно осторожно...

И вдруг вижу, парень начинает валиться. "Обморок, вот какой слабый..."

- Держите его!

Вынул иголку, подхватил уже совсем расслабленного. Лида - руку на пульс.

- Пульса нет!

- Кладите на стол скорее! Санитар!

Иван Иванович подбежал, схватит, как маленького, и положил на стол. Я тоже за пульс - нет! Дыхание - редкие отдельные вздохи.

- Кофеин! Искусственное дыхание! Да я сам:

Начал делать искусственное дыхание - руки за голову, на живот, снова за голову, на живот.

- Обнажайте вену в паховой области. Скорее, Лида, без асептики. Скорее, он же умирает!!

На секунду приник ухом к груди. Не слышу, ничего не слышу: Умер! А может просто такие слабые сокращения, что от волнения не слышу. Может?

В этот момент вошёл Бочаров. С ходу включился, быстро обнажил артерию на бедре, начали нагнетать кровь, одну ампулу, другую: Потом Бочаров послушал трубкой сердце и выпрямился.

- Прекратите. Он мёртв.

Все замерли. Стало совершенно тихо. Бочаров пошёл к двери, бросил на ходу:

- Потом расскажете: не сейчас.

Вот и всё. Лежит мертвый человек на столе, руки вяло свесились. Уже не нужно операции, не нужно анестезии.

Убил человека.

Но я же: хотел спасти. "Мало ли что, хотел. Под другим наркозом - был бы жив". Да, если бы не умер от газовой. "От такой ограниченной - не умер бы, ты знаешь". Знаю. "И вообще - каков твой актив? Раны заживают сами собой. Природа. А ты только суетишься около. Многих ли ты реально спас?"

- Я, наверное, выйду, пройдусь. Вы продолжайте перевязки.

"Нужно с этим кончать. Нельзя убивать людей. Защитников... нет, вообще людей".

Около стола - большая коробка с ампулами морфия. Она открыта, потому что часто используем. И шприцы в антисептическом растворе тут же. Заслонился спиной от всех, взял горсть ампул, сунул в карман, взял шприц. Боюсь, что кто-нибудь заметил. Хотя они все отводят от меня глаза, им неловко на меня смотреть, как на преступника.

Вышел в коридор, переобулся в валенки. Лида вышла за мной.

- Только не утешать!

- Ты что-то взял. Покажи!

- Ничего не брал. Отстань от меня.

Перепрятать ампулы. Суну их в валенок, там портянки, не провалятся. И шприц. Надеть шинель.

Вот она, оказывается, какая улица днём! Я, кажется, её не видел очень давно. На работу - темно, с работы - ночь, обедать - спустился в подвал, там окна заделаны фанерой выше роста.

Хватит умиляться!

Да, хватит! Зашёл в ближайший двор. Пусто. Снял валенок.

Всё-таки часть ампул провалилась за портянки и разбилась. Вытряхнуть стекла. Осталось: раз, два, три... всего восемь... Мало! Вернуться? Взять ещё? Боюсь, что уже и так Лида сейчас у начальника. Задержат. Введу эти: "Мало, не умрешь. Струсил! " Жалобно оправдываюсь: нет, - не струсил, но, видишь, невозможно больше достать. А откладывать - не смогу. "Вводи! " По крайней мере, хоть усну... Высплюсь.

Отламываю кончики у ампул одну за другой, набираю через иголку в шприц. Семь с половиной кубиков. Нет, не умру. "Обрадовался, жалкий трус!"

Укол. Ввел под кожу, желвак растер. Теперь скорее бежать домой, пока морфий не успел подействовать. Свалюсь дорогой... А так, дома - спит, мол, устал.

Вот наш дом. Хозяйка открыла, удивилась:

- Что-нибудь случилось, Николай Михайлович?

- Нет, ничего.

Действительно, ничего. Ничего пока не чувствую. Даже спать не хочется. Та же картина крутится перед глазами.

Снимаю валенки и ложусь, не раздеваясь.

Закрываю глаза. Снова крутится этот фильм. Ага, начинает мешаться... Уснуть, просто уснуть, не надо снов. Хватит мне всего этого, хватит!

А может, он не умер? Приснилось всё?

Нет. Всё правда. Умер. Спать, всё равно спать: Куда-то проваливаюсь.

Просыпаюсь - уже тёмные окна. В соседней комнате горит слабый свет. На кровати кто-то сидит.

Кто это?

- Это я, успокойся, я, Бочаров.

- А мне показалось... Простите.

- Молод ты, Никола, горяч. Это хорошо. Нет, не рассказывай, не говори. Всё уже рассказали. Не знаю, отчего умер. Только одно - бывает поразительная непереносимость новокаина. И смерти такие вот: ужасные: бывают у каждого хирурга. Ты должен быть готов к этому. И ещё будет, не спастись.

Он говорил тихо, как убаюкивал. Голова была тяжелая, но всё ясно воспринималось. И так-то равнодушно, как чужое. Он рассказывал о всяких ужасных случаях. И у него были. Ни в одной профессии не бывает такой очевидной виноватости врача в смерти пациента, как у хирургов. Иногда - подряд несколько. Юдин говорил: "Не полосит" и уезжал на охоту.

- А мне сплошь "не полосит": Куда же деться?

- Ничего. Ты хорошо работаешь, поверь, я знаю. Просто ты вымотался. Нервы сдали. Нужно немножко побольше спать. На часок хотя бы.

Меня стало тошнить. Что-то обеспокоило Аркадия Алексеевича.

- Поедем ко мне: у меня переночуешь.

И увез к себе. На дрожках, они у крыльца ожидали. Зачем- то промывал мне желудок. Я давился от толстого зонда, не мог проглотить.

И я уснул на его кровати. Спокойно уснул, как праведник.

На следующее утро мы пошли с Бочаровым на вскрытие. Патологоанатом Туров был серьезен и аккуратен.

- На сосудах - артерии и вене - нет следов прокола, в кровь не попало. Плевра тоже цела. Значит, только повышенная чувствительность к новокаину. Но слишком уж быстро умер.

14. 1942 г. "Черепа". Резекция сустава.

3алкинд заболел, и я временно руковожу обоими отделениями. Приходится заниматься нейрохирургией, с которой был совершенно незнаком. Аркадий Алексеевич приходит каждый день, смотрит больных и даже оперирует. Я ассистировал ему три раза и теперь тоже "делаю черепа". Все раненые проходят рентген, их смотрит глазник и невропатолог. Здесь тоже есть свои проблемы, но мне они кажутся намного проще наших "бедер" и "коленок". Взгляд на "черепников" другой - повреждение мозга, человек без сознания, умер - значит, такое было тяжелое ранение, можно списать на войну. А у нас: подумаешь, в ногу ранен - почему бы ему умирать?

Военная нейрохирургия несложна. Однако трепанация черепа - это операция,делаем ее в операционной, со всеми правилам асептики. Помогает Лида Денисенко - отличная сестра. Она старшая здесь.

... ... ...

А в нашем отделении умирают.

Идет март месяц.

Да, у нас электричество и водопровод бесперебойно, да, рентген, да, лаборатория, лечебная гимнастика, физиотерапия. Вши - уже ЧП. Кормят отлично. Истории болезни с дневниками и эпикризом.

Всё это есть. А кризис нарастает. Поток раненых не только не ослаб, усилился. Хотя фронт, кажется, стоит.

Мы работаем планомерно и упорно.

"Коленки", инфекция коленного сустава - вот что мучает нас неимоверно. Установка юдинцев - при появлении гноя вскрыть сустав, наложить гипс - и порядок!

Черта с два! Раненый продолжает лихорадить, худеет, истощается, развивается тяжелейший сепсис через две-четыре недели. Если ногу не успеть ампутировать - смерть.

- Разве так можно, Аркадий Алексеевич?! Где же хваленый эффект? Нет этого эффекта. Миф!

Он молчит. Конечно, раненые тяжёлые, измученные холодами и бессонными ночами: Но нельзя же так, чтобы только третий ходил на своей раненой ноге!

Сказал ему, что буду искать свой метод. Он промолчал, он - мой авторитет, ничего не может предложить. Но в отделение к нам перестал ходить. Обиделся.

Надеяться не на кого.

Думаю, неотступно думаю о "коленках". Результат - я придумал новую операцию - вариант экономной резекции коленного сустава с сохранением связок. Чтобы оставить надежду на сгибание. Пошёл к Турову в морг и прорепетировал на трупе.

22 марта сделал эту операцию.

Парень Саша Билибин, ранен в колено, развился гнойный артрит. Артротомия, глухой гипс, - никакого толку: сепсис угрожает жизни. Можно ещё ампутировать и спасти. Не хочет. Предложил попробовать новую операцию. "Надеюсь, но не уверен". "Да, давайте, Николай Михайлович! - Вдруг поможет, а? Очень жалко ногу."

Если этот Сашка умрёт, уйду из госпиталя. Куда угодно. Уйду в медсанбат или в полк.

Аркадий Алексеевич пришёл через два дня после операции. Сашка явно не умирает от операции, но температура высокая, радоваться рано. Конечно, я рассказал Аркаше все, что было за время его отсутствия. Он был смущён.

Потом сказал:

Ну, что же: Продолжайте.

Кончился март.

Сашка ещё продолжает температурить, гипс сильно промок, но состояние - "тьфу-тьфу" - вполне удовлетворительное. Ест хорошо - это главное.

Сделал ещё девять таких резекций. При одной из них стоял Бочаров - и всё одобрил.

Я уже торжествовал - проблема колена решена! Но вот, пожалуйста: смерть. Прооперировали очень слабого, и он умер в первую ночь. Не перенес. Значит, для таких - тяжело. Только ампутация может спасти.

А над старыми, загипсованными ранеными с "бедрами" и "коленками" сепсис висит страшной угрозой. Все лихорадят на грани сепсиса, а о том, чтобы ходили, как в кино Юдин показывал, не может быть и речи.

Ранения голени и плеча в глухом гипсе - дело другое, но они, возможно, и другими методами лечились бы хорошо.

Бесконечно спорим с Аркадием Алексеевичем на эту тему.

15. 1942 г. Смена власти. Диссертация.

Мы остановились на отдых. Пришел приказ эвакуировать всех транспортабельных и не загружать госпиталь. Думаем, что будет наступление.

За несколько дней отправили почти всю свою старую гвардию. У нас есть успехи - выздоравливающие после резекций суставов. Иные уже ходят в гипсах, а другие хоть ещё лихорадят, но невысоко. Вполне "надёжные" ребята.

"Бёдра"- переломы - хуже. Уверенности в них нет. Не поручусь, что останутся с ногами, если в тылу не найдутся более умные доктора, чем мы.

Ампутантов провожали из газовой палаты и других - после сепсиса. Многие уже ходят на костылях. Оделись в своё обмундирование, но штанины - подколоты булавками. Такие незнакомые стали.

Вывели вечером раненых в эвакоотделение - там они должны ожидать машины в полной готовности, на постелях, но уже одетые. И тихого мужчину, Семена С., двадцати девяти лет, с ампутированной из-за сепсиса ногой тоже вынесли. Он говорил сестре в палате: "Не поминай меня плохо, Люда". С врачом простился, благодарил за операцию. Только странно как-то прощался, как потом вспоминали. Вечером поздно, когда потушили свет, закрылся одеялом и полоснул себя ножом по горлу. Соседи по кровати услышали странное клокотание, не поняли сначала. Пока свет зажгли, пока кричали, вызывали врача - в перевязочную уже бесполезно было нести.

Письмо нашли от жены: ": Прости меня, не могу с безногим..."

Это мы виноваты, я виноват в такой смерти. Неужели нельзя спасти конечности раненым в бедро и колено, кроме тех, что с газовой?

Просто мы не умеем. И не нужно прятаться за авторитеты, нужно думать самому.

... ... ...

"В последний час": "Три дня назад наши войска прорвали оборону в районе Волчанска и Краснограда. Продвинулись от 20 до 50 километров. Действуют массы танков, большие трофеи."

... ... ...

Подвел итоги зимней боевой операции.

18 июня была научная конференция врачей ПЭПа, и мне поручили доклад о лечении ранений коленного сустава. Программный доклад! Первый научный доклад в моей жизни, если не считать Череповца. Были представлены все данные - статистика, графики, рентгенограммы, рисунки моей операции. Говорил два часа, горячо говорил, и... не уложился. Но выдержали все, не разбежались. Потом были прения, и мне изрядно всыпали. Больше всего попало за незнание авторитетов.

А Бочаров сказал:

- Надо мне было с вами прорепетировать. А то уж очень долго, едва с трибуны стянул.

... ... ...

Дополнение: дело о вступлении в партию.

В повести о ППГ это вычеркнули. Да-да, я сделал попытку вступить в "ряды ВКП(б)". Когда зимой погнали немцев и даже забрезжила победа, я зауважал партию. Это-таки сила, если из такого положения сумела повернуть вспять. Даже и Сталину можно простить. Кто не грешен?

Комиссар Медведев с восторгом принял мою инициативу и быстро провел через ячейку. После этого раза два меня приглашали на собрания. Потом, слышу, объявлено, а мне - не говорят. Я - жду... Так и прошло несколько месяцев. Сижу, не напоминаю - зачем проявлять нетерпение? Если они - Партия - передумали, значит, и я без них обойдусь.

Но в мае месяце Медведев пригласил. Объяснил задержку - не утвердили в высших инстанциях, потому что поручители должны знать новенького шесть месяцев, если часть стоит в тылу, как мы стоим с осени. Теперь время уже пришло. Мне следовало снова подать заявление.

Я отказался: "Передумал". Действительно, так и было. Восторг от победы прошёл, фронт остановился. Плюс к этому узнал, что Особый отдел шпионит за ранеными. Снова вспомнил грехи коммунистов и вождя. "Пошли вы к черту". И даже, дальше.

Так и остался в беспартийных на всю жизнь.

... ... ...

ППГ-2266 лихорадит. Комиссара и Тихомирова снимают, отправляют в резерв фронта. Начальника отдали под суд. Перед отъездом Медведев зашёл ко мне.

Ну, будь здоров, Николай Михайлович! Если что не так было, извини. Только о деле беспокоился. Выполню свой долг перед родиной.

Я твердо знаю - выполнит.

Начальника судили военным судом, хотя не арестовывали. Обвинили в растрате, вспомнили и пьянство во время переезда в Калугу. Приговор был суровый - десять лет. Но потом заменили отправкой в полк.

Заходил к нему незадолго до суда. Единственный раз был на квартире. Связь ослабела ещё после переезда в Егорьевск, а в Калуге совсем порвалась

Хаминов уезжал на вокзал вечером. Пьяный, со слезами лез ко всем целоваться. С трудом забрался в пролётку, а там вдруг выпрямился и снова стал важным и значительным, каким мы его знали в походе.

Лиза и Тамара уехали в Череповец, домой. Комиссовали по болезни. Зоя выходит замуж за какого-то командира и уезжает к нему в часть. Интенданты сменились. Повозочные - раньше всех. Скоро останемся только Чеплюк, Канский, я, Лидия Яковлевна, да, пожалуй, Белозерские лошади.

В начале марта к нам пришло пополнение - много новых сестёр из Москвы, сразу после курсов. Особенно отличились Катя Яковлева, Аня Сучкова, Тася Тарасенко.

И аптекарша новая - Фурсова, Зиночка. Москвичка, нам нравится.

И, самое главное, начальство новое. Комиссар, майор Казаков. Высокий, плотный, лет сорока пяти. Раньше был политруком. Будет налегать на дисциплину, на занятия и всякую военную формалистику.

С новым начальником дело проще: мягкий, интеллигентный. Военврач 2-го ранга Леонов - прекрасный глазник, москвич. Должностью тяготится.

Ещё у нас новый начальник АХЧ - вместо Тихомирова. Молодой техник-строитель Мокеев.

Итак, ППГ-2266 вступил во второй год войны в новом составе.

... ... ...

Я чувствую, что вчерне мы сладили с коленными суставами. На очереди - "бедро". Ампутация среди тех, кого мы лечили гипсами зимой и весной, - двенадцать процентов, смертность - восемь процентов.

По этому поводу и состоялся разговор с Бочаровым. Сказал ему:

- Гипс - это миф. Годится только для транспорта. Нужно лечить вытяжением, как в мирное время, если раненый всё равно нетранспортабелен.

Бочаров сердился. Ссылался на Юдина. Долго спорили, но я получил разрешение попробовать лечить переломы бедра вытяжением.

Приготовились - достали шины, спицы, дрели, скобы. Я знаю, как лечить, был пару месяцев в травматологии. Механика эта нехитрая - вытяжения. Случай представился скоро.

В июле привезли несколько человек с высокими переломами бедра, очень тяжёлые. По старым представлениям не миновать ампутации, а то и умереть можно. Мы наладили пятерым скелетное вытяжение.

Через пять-семь дней раненые были неузнаваемы. Температура снизилась, самочувствие стало просто хорошим, хотя раны гноились.

Аркадий Алексеевич все внимательно просмотрел и сказал:

- Да. Убедительно. Но пока - мало. Продолжайте.

Я торжествовал. Нет, я ликовал!

Не потому, что я придумал новое. Всё это давно известно.

Просто я почувствовал, что теперь можем лечить "бёдра", раненые не будут больше умирать.

Наконец, пришла зрелость в лечении ранений конечностей. Теперь мы готовы к наступлению.

Но наступления не было Хуже того, на юге наши войска отступали. Немцы подошли к Воронежу, форсировали Дон и двигались к Волге и на Кавказ.

Комиссар приказал собрать всех командиров: читали приказ Сталина. Приказ № 227.

Ничего подобного мы не слышали. Текст забыл, но суть вот в чем: "Ни шагу назад!" Введены штрафные батальоны и заградительные отряды.

Всё правильно, так и надо.

... ... ...

18 августа начался поток раненых.

У нас было всё готово. Мы не боялись никакой работы.

В сводках что-то скупо сообщалось о сражениях под Ржевом.

Раненых - масса. 19 августа в Калугу пришло девятнадцать летучек, свыше четырех тысяч раненых, к нам в госпиталь - больше четырёхсот.

Но мы работали, как часы. Всех раненых мыли, переодевали в чистое, все лежали на матрацах с простынями, три раза в день горячая пища. Всех перевязывали и оперировали в день поступления. И работали только до полуночи. Примерно половину раненых эвакуировали в гипсах.

Народ не тот, что зимой. Солдаты отдохнули, медсанбаты и ППГ подучились, транспорта прибавилось. Заносов не было, машины ходили быстро, летучки подавали регулярно.

Так продолжалось дней десять. А о продвижении фронта - ничего.

К концу массового наступления раненых в отделении было почти триста человек: на вытяжении, в высоких гипсовых повязках, человек пятнадцать ампутантов. Всех кого могли - отправили. Осталось человек сто раненых. Мы знаем, как их лечить. Для "коленок"- резекции, для "бедер" - вытяжение, потом гипс.

... ... ...

В Москве проходила фронтовая конференция хирургов, Бочаров взял и меня с собой. Доклады не интересные, но зато мы побывали в институте Склифосовского и даже дома у самого Сергея Сергеевича Юдина! Попили чаю, он подарил мне книгу и написал: "Доктору Н. М. Амосову, с приветом. Юдин".

Видел целый ряд раненых в бедро, все в гипсах. Внушительно, но не убедили, потому что все раненые подолгу лихорадили.

Аркадия Алексеевича назначили главным хирургом 5-й армии.

- Хочу поработать в войсковом районе, Никола. От них, от медсанбата зависит всё дальнейшее.

- Меня возьмите...

- Уже пробовал - не удаётся.

Очень жаль. Я люблю его, как старшего брата, который всегда готов подумать вместе, погоревать и порадоваться, дать совет. Разумеется, он передал нам опыт института Склифосовского, Юдина. Главное - он разрешал дерзать. Зачем анализировать? Просто жалко расставаться.

Решил написать диссертацию. Чем я хуже других? Не стал бы об этом думать, если бы немцев не остановили. Но, похоже, они накрепко завязли в Сталинграде и не могут перелезть за Волгу. "Теперь подходит наша очередь". Так говорят ребята в комсоставской палате.

Вот только не знаю, как писать. Ни одной диссертации не видел и некого теперь спросить. Тема: "коленки", то есть "Хирургическое лечение эмпием коленного сустава после ранений". Есть своя методика операции. Нашел переплетенную конторскую книгу страниц на двести. Писал в перевязочной каждый день, всё свободное время.

23 ноября.

Победа! Грандиозное наступление наших под Сталинградом. Ударили с севера и юга, прорвали оборону, гонят немцев, соединились, окружили. Такого ещё не было: окружено свыше 300 тысяч немцев.

16. 1943 г. На фронт.

Пришел приказ - свернуть ППГ-2266, ввести в штатные нормативы и приготовить к отправке на фронт.

Снова новый начальник. Военврач 3-го ранга Сафонов. Вот он - высок, толст, лицо бесформенное. Кадровый, но ни малейшего военного лоска.

Зато у нас есть майор, наш комиссар.

Канский - с нами. И Быкова, Любовь Владимировна, и Лида Денисенко, и Маша Полетова и Зиночка.

Дали машину - ЗИС-5. Конную тягу тоже сохранили, 22 повозки.

Наши войска на юге наступают, настроение у всех отличное!

Встретили Новый год. Третий военный год. Устроили вечеринку с патефоном для медицинского и командного состава.

Ездил в Москву, сдал кандидатские экзамены и представил диссертацию к защите. Звучит... а? "Представил к защите!" Да, да, в 1-й Московский Медицинский Институт, не куда-нибудь. Секретарь поморщилась, увидев мою конторскую книгу, исписанную фиолетовыми чернилами. "Я ещё не видела такой диссертации. Неужели нельзя на машинке? " Упросил: "С фронта!" В Москве слышал по радио - наши прорвали блокаду Ленинграда.

... ... ...

ППГ-2266 снова едет на фронт в воинском эшелоне. Назначение неизвестно. Сутками стоим на разрушенных замерзших станциях, с взорванными водонапорными башнями и сожжёнными вокзалами. Где-нибудь в землянке или в старом вагоне сидит небритый телеграфист, к которому бегаем узнавать сводку.

Только сводки и радуют душу!

О завершении Сталинградской битвы мы узнали морозным утром, когда остановились в поле перед Ельцом. Рядом по шоссейной дороге ехали машины. Одна остановилась, из кабины выглянул молоденький командир и прокричал:

- Под Сталинградом порядок! Немцы разгромлены! Паулюс в плену!

Все закричали:

- Ура! Ура!

Утром 6 февраля, наконец, остановились. Станция Русский Брод.

- Выгружаться!

Мороз двадцать градусов. Прямо на земле вдоль путей разложено добро - ящики со снарядами, бочки с селедкой и солониной, насыпанные горы пшеницы.Население эвакуировано перед боями. В отдалении видно зенитки.

С полчаса толкали наши вагоны, пока нашли местечко, где выгрузиться. Прибежал комендант.

- Сбрасывайте, сбрасывайте как попало! Потом разберётесь, пути нужны!

Все дружно взялись и быстро выгрузились.

На санитарной машине подъехал командир в белом полушубке, представился:

- Начальник армейского ПЭПа Хитеев. Наступление началось. Потери большие. Слушайте приказ: Сегодня же развернуться в селе Покровское и принять раненых. Сегодня же! Всё. Выполняйте. Сел в кабину и уехал.

Скоро приехали из санотдела четыре санитарные полуторки с капитаном.

Складывайте всё быстро! Я повезу вас в только что освобожденную деревню, надо сменить медсанбат.

Бросали в машины, что поближе лежало, забрались наверх сестры и врачи, поехали. Капитан успокоил:

- Всего восемнадцать километров. Мигом домчим - и обратно. Всё заберем.

Мигом не домчались, потому что дороги товарищ не знал. Начало смеркаться, когда подъехали к назначенному пункту - в село Покровское.

Тут мы увидели передовую. Нет, тыл, конечно, но - дивизии. Передовая для солдата - это его окопчик. Для госпиталя - пятнадцать километров от него. Такова психология.

Пулеметные очереди слышны отчетливо, но дело не в этом. Покровское полностью сожжено немцами, остались полуразрушенная церковь и школа. В них ютился медсанбат, мы видели, как подходят машины с ранеными, их выгружают и ставят носилки прямо на снег.

Затурканный начальник медсанбата сказал, что километрах в трёх есть деревня Угольная, сплошь забитая ранеными их дивизии, и что они лежат там совсем без помощи. Указал нам дорогу.

Да, вот она - настоящая медицинская война!

17. 1943 г. Угольная - начало.

Подъезжаем к Угольной уже при луне. Видны домишки между голых огромных деревьев. Много разрушенных, остались лишь печки, припорошенные снегом, и чёрные трубы. Окоченели совершенно - целый день на таком морозе. Одеты обычно, как в Калуге: гимнастерка и шинель.

Машины стали у крайних домов. Холодно, накурено и тесно. На полу, на лавках, на печке лежат раненые в следующих домах - то же самое. Вся деревня забита ранеными, свезенными сюда прямо из полков.

Около полупустой хаты выгрузились. Улеглись прямо на полу, без еды. Было одиннадцать часов вечера.

... ... ...

Встал, когда чуть обозначилось серое окно. Растолкал начальника АХЧ, и пошли на разведку.

В деревне домов сто, разбросанных в радиусе полутора-двух километров. Третья часть разрушены, или сожжены. Между домами - окопы, наполовину засыпанные снегом - передний край нашей обороны. В центре деревни есть школа, но от неё остались только стены и крыша.

Почти все надворные постройки в домах уже разобраны на топливо. Домов пригодных для жилья, нет. Большая часть занята ранеными.

Но новых раненых нужно принимать, и наше первое дело - развернуть перевязочную. Наконец нашли избу: довольно большая комната и рядом, за печкой, закуток. Канский установил в сенцах автоклав, и часам к трём перевязочная на два стола была готова.

К полудню уже приняли раненых. Приняли - это значит, что старшие и младшие сестры обошли "свои" территории и сосчитали "по головам". Триста двадцать человек в двадцати восьми хатах. Прежде всего, их нужно кормить. Чеплюк установил котёл, разобрал сарай и сварил кашу, но как её раздать? Посуда была ещё на станции. Начали разносить в котелках, вёдрах.

Как здесь не хватало людей! В Калуге мы мобилизовали дружинниц, а здесьнаселение было эвакуировано. Санитаров у нас всего восемнадцать - половинаещё не пришли с обозом, другие заняты на заготовке дров.

К полудню поднялась метель и замела просёлок, который сворачивал к Угольной с наезженного большака. Машина уже не прошла, только лошади. Обозники долго искали дорогу и подошли только ночью.

До темноты я сумел заглянуть в соседние с перевязочной дома - картина была невесёлая. Многих раненых нужно было оперировать - они лежали в первичных повязках, с полковых пунктов.

В первый день мы оперировали четверых. Мне попался раненый в грудь. Рана слева на груди, обширная - снесено пять ребер, зияют серые дышащие легкие. Пришлось произвести операцию ушивания пневмоторакса. Наложили тугую повязку, отнесли в соседнюю хату, положили на печку. Надежды почти никакой.

У других трёх раненых были повреждения сосудов с омертвлением конечностей, и им сделали ампутации - два плеча и одна голень.

В полночь работу закончили, потому что дальше упорствовать было бессмысленно - в темноте выбрать раненых, нуждающихся срочных операциях, невозможно.

Все врачи и перевязочные сёстры улеглись прямо на полу в закутке. Было очень холодно.

С самого утра начали поступать новые раненые. Тяжёлых везли на лошадях прямо из полков, а ходячие шли пешком. Я пытался организовать что-то вроде сортировки - освободили одну большую избу. Но... через час "сортировка" была полна.

Важнейшая задача - перевязочная. Ни одного подходящего дома. Нужна большая палатка, с бочкой вместо печки. С трудом натянули её: колья не шли в замерзшую землю, пришлось вмораживать в лед. Это требовало времени. Только к полудню растопили печь и развернули семь столов.

Часов в одиннадцать вечера работа замерла, и вся Угольная погрузилась во мрак. Сестрам и санитарам вменено навещать свои хаты.

9 февраля наша бригада работала в перевязочной. Начальник организовал перевозку к перевязочной на санях. Здесь санитар Бессонов с помощником разгружали и ставили носилки на пол у входа. Дальше раздевали. Стаскивали шинель, ватник, валенки и раненого клали на стол. Тут снимали лишь часть одежды, где нужно оперировать. Но Лида Денисенко стояла у инструментального стола в стерильном халате, как положено.

К вечеру подсчитали - сорок человек, из них четыре ампутации.

Кроме перевязочной, организовали "летучку". Это Лидия Яковлевна с Машей и с санитаром, нагруженные стерильным материалом, шинамии бинтами, ходили из дома в дом и перевязывали раненых на месте. Хотелось хоть чем-нибудь помочь тем, кто дожидается очереди в перевязочную.

Хозяйственники уже сумели обеспечить водой, три раза готовили горячее, в каждый дом завезли немного дров. Печь топили сами раненые. Страшно, вдруг где-нибудь вспыхнет пожар. Но другого выхода не было, один санитар на три-пять домов. Конечно, он дежурил бессменно и спал с ранеными. Только палатные сёстры имели одну небольшую хату для сна.

18. 1943 г. Угольная - продолжение.

10 февраля - мой день работы в "палатах" и руководства "летучкой".

Я выбрался на обход только часов в десять - пока утрясались всякие неполадки с питанием и размещением вновь прибывших.

Вхожу в хату прямо с улицы, так как сени разрушены. Клубы морозного воздуха, полумрак после яркого дня. Окрик:

- Двери закрывай!

Закрываю. Рассеивается туман, привыкают глаза. Оконце маленькое, наполовину закрыто снаружи соломой для тепла. Народ настроен сердито, но быстро смягчаются, когда поговоришь, Просят перевязки, эвакуации и уж потом - еды.

Смотрю каждого: проверяю карточку, сыворотку, обработку раны, повязку, ощупываю ткани - нет ли отёка или газа. Сестра измеряет температуру, поправляет повязки.

Не успел обойти и трёх хат (выбрал человек восемь для больших перевязок и операций), как прибегает Бессоныч.

Николай Михайлович! Начальство требует.

Оказывается, приехал главный хирург армии Лысак. Ругается:

- Что вы тут устроили! Разве это госпиталь! Почему нет сортировки ?! Что это за перевязки по хатам?! Почему раненые лежат на полу? Почему в шинелях в перевязочной? !

По-честному, он прав. Только, по-честному же, я не вижу возможности что-то быстро исправить.

Обговорили обстановку. Постановили: открыть два отделения: 1-е для приема и ходячих, 2-е - для лежачих. Мне досталось первое.

Ох, как медленно всё делается! Нам по "конвенции" отошло двадцать пять домиков, тридцать пять - второму отделению. Выделили одну лошадь для перевозки тяжёлых раненых.

13 февраля мы закончили сортировку и отделились совсем.

Теперь есть некоторый порядок: всех прибывающих раненых принимаем в большую палатку, записываем в книгу поступлений. Я или Лидия Яковлевна смотрим их. Лежачих, а также череп, грудь, живот - отправляем во второе отделение без перевязки, других, полегче, перевязываем и даже раны рассекаем. Ещё кормим и горячим чаем поим, Быкова всё устроила. Бочка - отличная вещь, можно какую угодно температуру нагнать. Только у стен холодно.

К 15 февраля в госпитале было восемьсот раненых. На скорую руку восстановили школу. Больше расширяться некуда.

После 16 февраля поступления раненых сократились. Армия продвигается, - везти далеко, дорога к нам только санная, машины не проходят. Лежачих почти совсем перестали привозить. Но ходячих приходило много. Правда, мы научились с ними управляться: принимали в сортировочной, кормили, перевязывали, даже оперировали некоторых, и оставляли ночевать. Утром к ним присоединяли своих из хат, кто уже мог ходить, давали сухой паёк на сутки и отправляли на Русский Брод, в ЭП. Так каждое утро собирается около сортировки команда "пилигримов". Хромые, у некоторых руки в шинах, завязанные головы, иногда вместо сапог опорки или разрезанные и перевязанные бинтами валенки. Вытягиваются длинной цепочкой и идут. Восемнадцать километров - не малый путь. Правда, через три километра, на большаке многим удается пристроиться на попутные машины.

Самое главное в госпитале - преодолеть кризис рабочей силы. Для этого существует команда выздоравливающих, а попросту - легкораненых. Она уже достигла пятидесяти человек, хотя и неумело работают, но стараются.

В госпитале - шестьсот раненых.

Все хаты забиты. Мы пока не можем наладить госпитального режима. Но самой острой оставалась проблема эвакуации. Ходячие уходили, а вот лежачие превращались в ходячих очень медленно. Машины к нам не ходят. До большака всего три километра, но непреодолимых.

Выход придумал начальник. Предложил поставить на большаке палатку с сестрой и подвозить туда раненых, для эвакуации, чтобы грузить на проходящие с передовой порожние машины. По мере освобождения палатки подвозить новых. Преодолеть три километра мы можем на своих санях. Машины останавливает бравый сержант из выздоравливающих с повязкой и автоматом. Так мы отправляем до полусотни раненых в день.

19. 1943 г. Один.

Залкинд заболел и мне пришлось его заменять. Сделал обход его отделения: положение трудное.

Правда, вид "палат" изменился в лучшую сторону по сравнению с первыми днями. Нары, одеяла, подушки. Но пока в своем обмундировании. Отделены грудь, живот, "черепники", газовые. Остальные хаты - конечности: бедра, суставы и тяжёлые ранения голени. Всего около двухсот человек, двадцать две хаты. Есть вши. Нужно бы всех продезинфицировать вымыть, перевязать и перевести в новые палаты. А они были такие тяжёлые, что даже страшно подумать о такой перетряске. И... я не решился на это.

Особенно тяжелы септические - с ранениями в конечности. Тактика ясна - нужно делать ампутации. Вернуться к пироговским временам. Многие столь плохи, что и усечение конечности для них могло стать смертельным. Но делать нечего, надо использовать последний шанс.

Раненые встречают мой обход настороженно. Те, что выздоравливают, смотрят с сомнением, слабые - с надеждой.

До обеда я обошёл всех. Часть "спокойных" перевязок сделали во время обхода. После двух часов начали оперировать. На сегодня выбрано шесть наиболее тяжелых раненых - в бедра и суставы. Четырём пришлось ампутироватьбедра. Сделал одну резекцию коленного сустава, наложил гипс.

В таком же темпе мы работали ещё два дня.

1-го марта начальник получил приказ: "Передислоцироваться своим транспортом в деревню Кубань. Развернуться 2 марта. Раненых эвакуировать в Русский Брод". Я вспыхнул:

- Пошлите их к черту! - На чём возить? Масса не транспортабельных.

- Да, их пошлёшь, как же.

Приказ выполнить не пришлось. На следующий день разразилась страшная метель, дорогу замело совершенно. Получили сигнал со "стрелки", что машины по большаку не ходят, целые колонны стоят на дорогах, заметённые снегом.

Только на пятый день движение стало оживать. "Студебеккеры" пробили дорогу к большаку и мы приступили к эвакуации более тяжёлых раненых. Каждое утро снаряжаем обоз из десятка саней, набиваем соломой, укладываем в спальные мешки, в одеяла. Посылаем сестру с сумкой сопровождать. Поехала наша тяжелая артиллерия!

Больного начальника отделения Залкинда отправили в санотдел армии. Не выдержал нагрузки.

8-го утром получили новый приказ: "Передислоцироваться в деревню Кубань,развернуться и 9-го принять раненых". Опять "своим транспортом". А крепкихлошадей осталось только семь, другие еле двигаются.

С помощью запасного полка, и через "стрелку", мы вывезли двести раненых. Осталось ещё около ста, но только восемнадцать - совершенно нетранспортабельных. Их поможет отправить запасный полк - он приходит на наше место. Если они будут живы.

10 марта началось "передислокация"(!). Отличное морозное утро. У штаба выстроилась колонна - пешая команда и четверо саней, запряженных клячами, на которые погружен наш "первый эшелон" - имущество для срочного развёртывания. Все сёстры и санитары, кого можно высвободить от раненых, снарядились идти пешком. Вещмешок, сухой паек на два дня - и с Богом! Майор, Быкова, я, Чеплюк и ещё трое человек из команды должны выехать завтра утром на машине - в неё мы нагрузили кухню и продукты. Погода такая, что снабжение может прерваться в любой момент. Без перевязок можно прожить, без еды - никак.

- Ну, воинство, трогай!

Пошли медленно - глубокий снег нанесло за ночь. Майор смеётся:

- Как в Арктику отправляем!

Следующим утром выехали на машине и мы. До деревни Кубань добирались два дня.

В Угольной оставили в блиндаже замёрзшие трупы и ампутированные конечности. Жутко было туда зайти.

20. 1943 г. Вперед на запад.

Весну и лето опишу кратко.

Итак, деревня Кубань. Март - апрель 1943-го. До передовой пять километров, но фронт стоит. Слышна редкая артиллерийская канонада. Непролазная грязь: застревают даже студебеккеры.

Приняли от медсанбата около тридцати оперированных раненых. Эвакуировать их не смогли из-за бездорожья. "Грудники", " животы", после шока. Свежие ранения - редки. Сделал несколько интересных операций.

Главная проблема - ранения груди. Закрытый пневмоторакс: выхождение воздуха в полость плевры, накопление крови. Лечение - проколы, отсасывать кровь. Открытые пневмотораксы: зияющие раны груди с обнаженными легкими - дыхательная недостаточность - нагноения - сепсис - смерть. Методики медсанбатов зашить рану и скорее отправить несовершенны: в госпиталях швы прорезаются, пневмоторакс открывается - нагноение - смерть.

Разработал свою операцию - зашивать рану легкого и грудной стенки. Попробовал на случайном раненом - хорошо, но сложно и страшно.

Провел курс военной хирургии для сестер: "Кубанский университет".

... ... ...

Оставлены Харьков и Белгород. Неужели снова позор?

Зато родной Западный фронт перешёл в наступление, освободили Ржев, Гжатск и Вязьму. У Бочарова была работа.

Введено слово "офицер", погоны и новая форма Всё - от царя. Медики приравнены по званиям к строевым. Теперь у нас тоже будут лейтенанты, майоры, полковники, генералы. С добавкой: "медицинской службы".

"Положил глаз" на Лиду Денисенко. Платонически.

... ... ...

С 20 апреля месяц был на курсах в Ельце. Тяжёлые бомбёжки. Проверил себя - могу не прятаться. Возвратился в госпиталь на новое место самолетом. Очень понравилось.

Разрушенная деревня Ворово. Раненых получили не много - фронт в обороне. Работали хорошо. Прооперировал тяжелейшую аневризму подключичной артерии. Было очень страшно: порвется - не спасти.

5 июля началась битва на Курской дуге. Нам достался только фланг. Немцев удержали, раненые бодрые, хирургия успешная. Нетранспортабельных эвакуировали санавиацией. Остальных передали в соседний ППГ.

... ... ...

25 июля - деревня Каменка. Недолгая напряжённая работа. Стандартное развертывание в палатках и хатах. Вполне справлялись, но без хирургической экзотики. Не гипсовали, начальство торопило. Говорили - "Вперёд"! Приняли 1700 человек. Умерло - 16. Для эвакуации лёгких ловили порожняк на большаке. Тяжёлых отправляли самолётом, отличная вещь!

Особенность: тучи мух и черви-личинки очень пугали раненых, хотя - безвредны. Жил в шикарном немецком блиндаже. Прислали (в туфельках! Прямо из Баку) - новую докторшу - Анну Васильевну Малахову.

13 - 20-го августа постояли в посёлке Лубашево и поехали - 70 км!- в деревню "пьяный Олешок." Пьяный - потому что вся деревня пила - праздновали возвращение партизан. Были ссоры и драки: сводили счёты после оккупации.

Работа небольшая, эвакуация колоннами порожняка - студебеккеры возвращались после доставки снарядов на передовую. Теперь им начальство приказывало забирать раненых без возражений. Отдыхаем.

Присвоили звания: Лидия Яковлевна - капитан, я - майор.

У нас - новость:

Майор влюбился в Тасю. Все подтрунивают исподтишка. Как Тася поглядит на какого-нибудь офицера или на неё кто-нибудь взглянёт - всё: строгости, проверки, отбои. Сам майор в любое время ночи может проверить дежурного. Поговорит Тася ласково с майором - он расцветает, строгости смягчаются.

Девчонки просят:

- Таська! Ну, смягчись. Чуть-чуть, хотя бы на недельку, пока раненых нет. А там, как поток пойдет, отшивай его, сколько хочешь.

Но Тасе не нравится майор, хотя она от природы кокетка и ей льстит поклонение. Разве что чуть-чуть пофлиртует, для пользы общества.

В Угольной было не до романов. В Ворове, пока фронт стоял, яблони цвели да пели соловьи, всё изменилось. Стали приезжать на машинах офицеры и сержанты из частей: свидания, прогулки по вечерам после отбоя. Любовь. Даже на войне, среди смертей.

Был такой термин "ППЖ - Полевая Подвижная Жена". Это когда живут вместе, как муж с женой, но брак не оформляют, поскольку муж уже женат. Или не хочет. В нашем госпитале таких не было. То есть романы были, но на уровне "случайных связей" и всегда с офицерами извне. Наши мужчины не котировались. За всю войну только трое уехали по беременности от "чужих". Это мало. До сотни девушек прошло через госпиталь, с учетом Калуги. Так что разговоры о развратности фронтовичек, скажем, "сильно преувеличены".

Один раз за всю войну мне пришлось делать аборт операционной сестре: не хотела уезжать да и жалко было отпускать - работник отличный. Сроки былипропущены, справился плохо, скоблил, скоблил, а малюсенький плод на следующий день отошёл. Но задачу выполнил. До конца войны служила.

После Олешка переехали в местечко Семеновка - в Украину.

Старая земская больница, всё есть - три корпуса, баня, кухня, прачечная.У немцев тоже был госпиталь, оставили деревянные кровати. Торопились.

Из ближайшего медсанбата перевезли триста раненых, а потом и дальше пошло. Но развернуться успели, и поэтому не было никаких проблем.

Поток раненых прошумел и стих в несколько дней. Фронт подвинулся, возить далеко - санотдел выбросил вперёд новый госпиталь.

Эвакуировать опять не на чем, нет санитарных машин. Но уже укоренилась новая практика, заезжают автоколонны и забирают раненых.

7 октября переезжаем: Прощай, Семеновка! Хорошо поработали, подлечили чуть не две тысячи раненых.

... ... ...

Поехали на запад. Без спешки, подолгу стоим, ожидаем обоз.

Сухая осень, тепло. Поля, перелески. Белоруссия. Следов боёв мало, видно, что немцы отступали быстро. Но деревни сожгли недавно, при отступлении, каждая вторая. Живут в землянках. Наружу торчат трубы.

Деревни бедные. Люди картошку собирают, молотят во дворах рожь с частных делянок, с огородов. Голодная зима предстоит. Местами пашут. На коровах, на жалких клячах, женщины сами впрягаются в плуг. Хотят посеять немного озимых.

- Где народ? Почему деревня пустая?

- И-где? Вакуировались некоторые. Девок немец угнал. Мужики служить пошли. Из лесу вернулись - и служить. Померли тоже много... особенно ребятишки. Вот и весь народ. Да и тем, что остались, чем кормиться, где жить? В самом деле, как будут жить люди? Чем дальше продвигаемся по Белоруссии, тем больше пепелищ и свежие, и старые - это за партизан. Непросто давалась партизанская война. Смелый налет, диверсия - ответные репрессии - сожжённые села, расстрелянные жители. Трудно сказать, какой баланс жизней.

Когда видишь этих женщин и детишек в лохмотьях, копающихся на пепелищах, смотрящих голодными глазами, в груди глухо поднимается ненависть к немцам.

Мы едем к Гомелю. В дороге сказали: "Возьмут Гомель - там работать будете". Все довольны, города давно не видали, с Калуги.

Но остановились в двенадцати километрах от Гомеля, в деревне Ларищево. Фронт стоит.

Госпиталь отдыхает. Ребята ходят на речку Ипуть, глушить рыбу, ухой потчуют. Я же частенько заглядываю в гости к своим перевязочным сёстрам. Даже слишком часто. С Лидой гулять ходим.

Да, кто-то получил известие о Хаминове - он прибыл в полк в самый разгар боев летом 42-го, отличился при эвакуации раненых, был помилован, потом попал под Сталинград и там погиб. Пожалели.

21. 1943 г. Хоробичи-1.

На новое место приехали 4 ноября под вечер. Село Хоробичи - четыреста пятьдесят домов, почти совсем целое. Рядом - станция через которую снабжается наша армия, южнее Гомеля.

Будем работать в ГБА - Госпитальной Базе Армии. Мы, ГЛР и ЭП.

Все раненые будут поступать на санитарных и попутных машинах к нам. Мы должны тут же на машинах их сортировать, снимать тяжёлых для себя, а ходячих и сидячих отправлять теми же машинами в ЭП, в соседнее село Городню. Где-то там есть ещё ГЛР.

Но развертываться опять негде. Стоит летная часть, генерал и разговаривать не стал с нашим начальником. Где там!

Придется ставить палатки среди площади.

Но есть, однако же, высшая справедливость! 6 ноября летчики уехали.

И еще, Киев наш! Я даже не знаю, чему мы больше радуемся.

Теперь мы обладатели школы, клуба, и ещё около двадцати домиков под службы и квартиры личного состава.

В праздник развернулись. Всё продумали и приготовились для большой работы. Задачи трудные, на носу зима. Но мы не повторим Угольную!

Итак, наше развёртывание: Сортировочное отделение - три большие палатки для приёма раненых, отсюда они идут в баню, потом без белья - в конвертах и под одеялами, в халатах - собираются в палатку-буфер, где ожидают перевязки. Это важное новое изобретение. В перевязочной им меняют повязки и только тогда надевают чистое бельё и отправляют в госпитальное отделение - в школу. Однако не всех. Кто с легкими ранениями, тех несут обратно в "буфер", там их одевают в прожаренное обмундирование и везут в эвакоотделение - 220 коек - в клубе, сельсовете и палатках. Госпитальное отделение на двести мест, в школе. Шестьсот раненых можем вместить не занимая хат.

Операционно-перевязочное отделение на восемь столов развернули в "доме учителя". Перед входом поставили палатку - "накопитель".

... ... ...

С 10-го ноября началась работа. Нам привезли всех нетранспортабельных из ППГ первой линии и специализированного ППГ ("голова"). Заняли почти все койки в школе.

16-го в полночь, когда шёл дождь со снегом, за мной прибежал санитар перевязочной, Бессоныч:

- Николай Михайлович! Привезли... Страшное дело!

Слышу мощный гул машин, как будто идёт эскадра самолетов, и в окне мелькают отблески фар. Одеваюсь, как по тревоге. Бегу...

Вся огромная площадь перед школой заполнена медленно ворочающимися и ворчащими "студебеккерами" со вспыхивающими и гаснущими фарами, сильными, как прожекторы. В их свете падает снег.

У сортировки ругань. Шофёры обступили Быкову, кричат, матерятся.

- Сгружай немедленно, старая карга! Замёрзли! Слышишь, стонут? !

Вот он - критический момент. Вот сейчас их нужно матом, как я умел раньше, когда был сменным механиком. Но тут эта Быкова. Нельзя.

- А ну, тише! Старшего сюда!

Старшим был капитан, но он молчал. У него был приказ, и он знал порядок, но ехать по грязи в Городню совсем не хотелось. А тут ещё дождь со снегом. Веду переговоры: - Сколько машин? -43 Сколько раненых? Не знает, возможно - пятьсот.

- Не сметь сгружать! Здесь снимаем только лежачих и тяжёлых. Знаете приказ? Остальных везёте в Городню.

В кузове, на соломе, или прямо на железном полу, лежали раненые - без одеял, только в шинелях или ватниках. Между лежачими - согнутые фигуры сидящих, с завязанными головами и шеями, с разрезанными рукавами, штанинами, запорошенные тающим снегом, мокрые. Куда тут их ещё везти! Но если мы примем всех, значит, сразу заполнимся до отказа. А завтра? Нет, солдат должен терпеть. Это его первая обязанность.

Санитары с носилками следуют за мной и Быковой. Залезаю в машину и отбираю.

Лежачих быстро стаскивают с машин. Тех, кто сидит, проверяю. В других машинах командуют Быкова и Аня Сучкова. Разгрузка идёт споро - в сортировке много мест. Укладывают подряд, потеснее. Там раненые сразу замолкают, потому что бочка уже шумит от пламени, дрова сухие заготовлены.

В иных машинах шофёры командуют ходячим:

- Слезай, чего ждешь? Не выгонят!

Но мы неумолимы и отправляем из приёмной снова на машину. Майор тут же, помогает объясняться с шофёрами и капитаном. Это очень важно, потому что у меня плохо получается уговаривать.

По мере разгрузки машины ворчат моторами, зажигают фары и начинают маневрировать к выезду с площади. Она постепенно пустеет. Разгрузка заняла всего полчаса. Лоб мокрый от пота, хотя на мне одна гимнастерка. А может, от снега?

В сортировке уже идёт работа. Прежде всего, согреть, напоить. Бочка пылает, бак с кипятком и даже чайник с заваркой стоят на бочке. Настроение уже совсем другое. Слышатся даже благодарности.

- Спасибо, сестрица... Так замерзли, так замерзли, что и сказать нельзя. - А кормить будут?

Только потом спрашивают о перевязках.

Приняли 152 человека. Все три палатки загрузили до отказа. В палатках сделаны очень низкие нары, застланы соломой и покрыты брезентом. Низкие - это важно, чтобы санитар мог с ногами забираться, перекладывать на носилки. Оставлять на носилках мы не можем, они неудобные и много места занимают.

Теперь нужно их пересмотреть - выбрать срочных и назначить очерёдности перевязок на завтра. С начальником решили, что ночью плановых перевязок не будет. Без сна долго не вытянем, а работа на ГБА - это месяцы. Станции снабжения меняются не часто.

22. 1943 г. Хоробичи-2. Две тысячи раненых.

Каждый вечер приходила автоколонна и привозила нам сотню и больше раненых. В первые дни управлялись за сутки разгрузить сортировочную, вымыть и перевязать всех поступивших.

Но всё было заполнено за три дня. Начали выводить в ближайшие хаты.

Не все живыми доезжают. Чуть не каждый день снимаем с машин покойников. Писать рапорты избегаю, знаю как там впереди, всё забито, а новые поступают. Очень трудно отбирать на автоколонну, чтобы максимум отправить и нетранспортабельного не пропустить. Есть у нас морг: палатка. Туда складываем своих и привезённых. Был случай, что на утро обнаружили живого - за ночь оклемался. Правда, потом все-таки спасти не смогли.

На пятый день, когда число раненых достигло тысячи, нас захлестнуло. Сортировка забита, вынести некуда, перевязывать всех не успеваем. С трудом освободили два десятка мест в приёмной палатке, чтобы иметь возможность снять самых тяжёлых.

Ночью пришла колонна, и мы не смогли её разгрузить. Сняли только самых тяжёлых, остальных начальник с санитарами лично повёз разгружать прямо в хаты. Дома, разумеется, все были заняты военными, но мы уже не церемонились. Машина подъезжала, начальник стучал в дверь рукояткой пистолета. Санитары заносили раненых в хату и складывали на пол, на кровати, на лавки, на печку. Квартиранта не выселяли - живи вместе с ранеными.

Цифра поползла за полторы тысячи.

И всё-таки Угольная не повторилась. Первое дело - уход и питание. Быстро создали большую команду выздоравливающих - человек до ста, а потом и больше. Но, конечно, они не могли обслужить всех раненых, ведь 90 процентов - лежачих, лишь половина могли с помощью передвигаться по комнате.

Обслуживание строилось так: на каждую улицу или две выделялась сестра и в помощь ей - ответственный санитар, "старшина". Кроме того, улица прикреплялась к врачу, который, разумеется, вёл ещё основных больных в госпитальном отделении. Врачей ведь всего пять. За ранеными ухаживали хозяйки домов. Кухня могла прокормить только полторы тысячи. Женщины приходили со своей посудой и по талончикам, выданным "старшиной", получали обеды. Для остальных выдавали продукты на дом - по таким же бумажкам с печатью. Хозяйки варили сами. Мы никогда не размещали в одной хате "чистых" и "нечистых", мыли всех обязательно. Конечно, в наших госпитальных и эвакоотделениях все были мытые, и о вшах не было даже речи.

Чтобы возить раненых внутри госпиталя, мобилизовали колхозников с лошадьми. Свои подводы едва успевали снабжать нас продуктами. Бывали дни, когда одного хлеба уходило до двух тонн! Пекарни не было, пекли хлеб сами. Для этого пригласили несколько колхозниц, которые славились и имели большие печки. Женщины работали очень хорошо, и мы им благодарны несказанно. А мужики работали плохо. Только не догляди, уже подводы нет! Ох, попортили они крови! Раненого нужно везти с перевязки, а подвода исчезла. Прости меня, господи, но не раз пришлось матюкнуться, а однажды даже потрясти такого "куркуля".

Наши хозяйственники работали хорошо, ничего не скажешь.

Медицину обеспечить было труднее. Мы оперировали только срочных и осложнённых раненых, К счастью, первичная обработка ран в медсанбатах проводилась прилично. Фронт двигался медленно, да и врачи подучились.

Но перевязки необходимы. Нужно было перевязать по первому разу, чтобы не пропустить осложнений. Через четыре-шесть дней нужно перевязать повторно - почти все раны гноятся, повязки сползают. За сутки мы перевязываем больше двухсот человек, но, кроме того, пришлось направлять "летучки". Часть раненых в домиках перевязывали "палатные" сестры. Работали с семи утра до двенадцати ночи.

Разумеется, врачи не могли каждый день смотреть всех раненых в хатах. Только раз в три дня. Но сёстры обходили свои "улицы" каждый день по два раза и даже измеряли температуру.

К 23 ноября число раненых достигло 2350! Из них полтораста - в команде выздоравливающих. У нас было семьсот человек на дальних улицах, за два километра от центра. Они не прошли санобработку, но многих перевязали на месте. Остальных вымыли и пропустили через главную перевязочную. Вшей у них не было. Это важно, потому что в некоторых деревнях встречались заболевшие сыпным тифом.

Нет, мы не "потонули" в смысле хирургии. Только благодаря отличным сестрам и правильной сортировке. Не зря восемь колхозных подвод целый день перевозили раненых с места на место. Нам удавалось вылавливать всех "отяжелевших" и собирать их в основных помещениях, где был постоянный врачебный надзор. За всё время в домах умерло двое, и был один просмотренный случай газовой флегмоны: раненого доставили в перевязочную уже без пульса.

... ... ...

Главная медицинская забота - не пропустить кровотечения. У многих через неделю - две, после ранения развивается инфекция, самое время для так называемых "вторичных" кровотечений от разрушения гноем стенки артерий. Как выловить такого раненого за один-два километра, в страшную грязь и темень? Помощь нужна немедленная. Первое, нужно зажать кровоточащее место и держать. Потом жгут, и только тогда - операция.

Это совсем не просто, "зажать". И мы проводим обучение хозяек - пока они стоят в очереди за питанием, им рассказывают, как нужно прижать рану ладонью через повязку, если из нее потекла кровь. Это же сестры рассказывают самим раненым при обходах. Жгутами мы не можем снабдить каждую хату, да и не так легко его наложить. Зато около перевязочной круглосуточно дежурит наша повозка, а в палатке - наши отличные санитары.

Ночью прибегает в перевязочную запыхавшийся бледный паренёк:

- Дяденька, скорее! Кровь идёт... Мамка послала, раненый помирает...

Бессоныч просыпается моментально. Хватает паренька в телегу, сам стоит во весь рост и гонит по грязи, куда укажет пацан. Тут он застаёт страшную панику, уже горит коптилка, все возбуждены. Хозяйка или кто-нибудь из раненых прижимает повязку, из-под рук сочится кровь. Пострадавший чуть жив от страха. Быстро накладывает жгут, в телегу и - опять галопом, к перевязочной.

А тут уже другой санитар прибежал ко мне, разбудил Лиду или Машу Полетову, и она уже надела перчатки, ждёт. У дверей стаскивают одежду и на стол. Канский режет ножницами бинты, мажет кожу йодом и медленно ослабляет жгут. Обычно тут же оперируем вдвоём с сестрой, под местной анестезией. Коля переливает кровь и глюкозу.

Я здорово насобачился на сосудах! Кажется, в организме нет артерии, которую бы не пришлось перевязывать. Одни простые, как сонные и бедренная, другие - коварные: ягодичная или подключичная.

Перед отъездом из Хоробичей я подсчитал по перевязочному журналу: свыше ста! Конечно, не сто раненых - некоторые "кровили" по два и три раза, С конца ноября, пожалуй, не было ночи, чтобы мы с Лидой Денисенко не оперировали кровотечение. Бывало и по несколько случаев подряд.

Наконец 25 ноября пришла летучка. Страшный был аврал! Непросто вывезти на станцию и погрузить семьсот лежачих раненых. Расстояние хотя и небольшое - всего три километра, но нужно каждого проверить, кое-кого подбинтовать, одеть, положить в телегу, привезти, перенести в вагон, там уложить. Мобилизован транспорт, люди. Женщины упрашивают за своих квартирантов, но мы строго придерживаемся принципа: в тыл только обработанных. Вывозили дотемна и справились

На следующее утро сообщили, что в летучке умерло несколько наших раненых. Оказывается, поезд не ушел. Я поскакал на вокзал верхом, прямо в халате. Умер только один раненый, его хозяйка из хаты привезла самовольно. Однако пришлось вернуть ещё несколько человек с мочевыми и каловыми свищами. Теплушки не приспособлены для них.

Обещают наказать меня. Наверное, правильно - заслужил.

А сегодня утром сказали, что наградили орденом Красной Звезды.

26 ноября наши взяли Речицу. Ох, и дорого она досталась!

После этого дня поступления раненых пошли на убыль. Возить стало очень далеко - до фронта 120 км. Начались холода. Раненых привозили совершенно замерзших, потому что при эвакуации на попутных машинах практически невозможно обеспечить одеялами и спальными конвертами.

После второй летучки у нас осталось только 1500 раненых, и мы смогли навести некоторый порядок. Освободили дальние улицы, провели планомерную санобработку и перевязки тех, которых сразу развозили по домам.

Стало немножко меньше работы. Это значит, что можно встречаться за обедом, поболтать, справиться о сводке и выслушать комментарии. Даже отпраздновали мое тридцатилетие. Да-да! Мне 30 лет.

Была даже "личная жизнь". Мы с Лидой все больше сближались. Конечно, это становится заметным. Отношения с Лидией Яковлевной ухудшились.

Хирургические проблемы: кроме кровотечений, нас мучили "мочевики". В МСБ и ППГ знали только одну урологическую операцию - свищ мочевого пузыря. "Холодный" уролог Гамбург, который пришёл в госпиталь осенью из полка, очень пригодился. Он ходил в жаркой палате в своём неизменном меховом жилете и с наганом, пот с него течет градом. Своими квалифицированными промываниями спас многих. Сам пропах мочой.

Конечно, были грудные клетки, бёдра и суставы. Мы не могли их лечить в этих условиях. Нужен рентген, нужно вытяжение, нужен гипс... время, наконец! Мы не пропускали начавшуюся газовую, не давали умереть от кровотечений, но не могли предотвратить развитие сепсиса. Только вскрывали гнойные затеки, флегмоны. И ждали эвакуации.

А раненые отяжелевали и становились нетранспортабельными. Тогда - ампутация. Так и получалось - ожидали время для ампутации. Ужасно.

16 декабря отправили последнюю летучку и тут же получили приказ переезжать. А у нас 90 нетранспортабельных раненых.

Оставили Гамбурга, перевязочную и палатных сестёр, повара, двадцать выздоравливающих. Снарядили их как на зимовку - всё хотелось предусмотреть: медикаменты, перевязку, питание. Да разве можно оставить главное - опыт, уменье?

И вот я сижу наверху машины, надел массу всякой одежды. Тепло, хотя ветер злой, мороз около двадцати.

Выпал снег и закрыл израненную землю, пепелища. В сожжённых деревнях люди живут, как кроты в норах: видны сугробы, из которых торчат железные трубы с лентами жидкого дыма.

Дорога накатана военными машинами. Едем довольно быстро. Вот уже Сож, временный мост. Гомель. Что от него осталось! Вся длинная улица, что ведёт на север, разрушена, одни остовы сгоревших кирпичных домов со слепыми черными глазницами окон да пустыри с грудами кирпича. Но уже заделывают досками окна, уже выставлены в некоторые окна трубы, как было в Калуге. Сколько таких городов уже оставила война, а сколько ещё разрушат? Велики успехи, но как много ещё нужно освободить.

Потом начинаю думать о близком, о своих кровных медицинских делах. О только что прошедшей работе в Хоробичах. С 10 ноября по 18 декабря средняя загрузка составила около тысячи человек, 80 процентов - лежачие. Свыше восьми тысяч прошло через госпиталь за это время, больше двух процентов умерло. Несколько братских могил оставили на кладбище. Даже страшно назвать, цифру смертности, если сложить все этапы: и медсанбат, и ППГ первой линии, и ГБА, и дальше - фронтовую базу, как в Ельце или Калуге.

Кто виноват? Сколько здесь моей вины?

Всё это я передумал уже сто раз за этот год.

Из внешних событий помню Тагеранскую конференцию: Сталин встретился с Рузвельтом и Черчиллем - вышел в свет. Следили, в пределах возможного. Одобряли. Надеялись.

23. 1944 г. Буда. Женитьба.

В Буду приехали вечером. Остановились у взорванного вокзала. Разожгли костёр.

Начальник пошёл к коменданту: "Плохо!" Станция снабжает две армии. Всё забито тылами.

Следующий день искали помещения, даже в окрестностях. Безнадежно: авиаторы, автобазы, склады. Вечером, когда возвращались, увидели двухэтажную школу без окон и дверей. Потом нам рассказали: в 41-м году в ней немцы собирали евреев перед тем, как расстреливать.

Посмотрели. Рамы и двери выломаны, печки попорчены. Но полы и потолки целы. И крыша.

Решились восстанавливать - имеем сто человек выздоравливающих, есть мастера, но нет материалов. Пошли искать украденное по домам. Обнаружили. Отобрали. Окна частично заложили кирпичами.

Полностью воспроизвели схему Хоробичей, только в лучшем варианте - в одном здании 250 коек, баня и перевязочная. Вместе с палатками снова имели 500 мест. Плюс хорошие дома в соседних улицах.

На этот раз раненых, привозимых в Буду, сортировали в ЭПе. Проблемы не было - приходит колонна машин, сортировщик командует: "Ходячие, вылезай! " Все, кто может, моментально слезут. Остальных везут нам.

26 декабря ещё не окончен ремонт, а работа уже началась. ППГ первой линии "накопили" раненых, и везли по 50-60 человек в день. Раненые были тяжёлые. Наш контингент.

Пошло наступление, и поток увеличился. Такого сумасшествия, как в Хоробичах, не было. Скоро пошли летучки, поэтому больше семисот раненых у нас не собиралось. Занимали, максимум, одну-две соседние улицы.

В эвакуации была только одна трудность - захватить вагоны в летучке. Но санитары, ребята бравые, справлялись.

Наша армия вела наступление до 20 февраля. Куда наступали, мы не узнали. Бывают такие бои, которые в сводки не попадают. Только потери дают.

Работали культурнее, чем в Хоробичах, все раненые проходили санобработку и перевязку в первые сутки, перевязывали до 250 и даже 300 человек. Но суть дела от этого не менялась. Лечение было по-прежнему только срочным. Лечили тяжёлых, кого нельзя отправить, а их было слишком много, чтобы лечить хорошо. Вытяжения для бедер и даже гипсы накладывать не могли - не было мест и условий. А тут ещё недостаток марли: бинты, салфетки и даже марлевые шарики стирали до черноты, никогда не резали повязки. Где же тут гипсовать?

Произошло важное событие в моей жизни - я женился. В первых числах января Лида Денисенко переехала ко мне. Было объявлено во всеуслышание - жена!

Кончилась моя свобода. Три с половиной года я был холостым после Гали. Так мало! А первый раз (дурак!) женился в двадцать. Теперь мне уже тридцать. Пора! Но предвижу трудности в отношениях с Лидией Яковлевной.

Нам нашли комнату рядом с госпиталем. Хорошая комната, есть даже радио. Хозяева живут в другой половине, и нам никто не мешает. Настоящие молодожены.

Было несколько бомбёжек. Один раз бомбили днём, все столы в перевязочной были заняты. Не слышали, когда прилетели самолеты, и вдруг - взрывы совсем рядом, полетели стекла. Наших тяжёлых раненых, как ветром сдуло со столов - сразу оказались на полу. В палатах тоже попрятались под топчаны. Паника была изрядная. Но сёстры все оставались на местах и успокаивали своих пациентов. Какие молодцы!

Второй раз бомбили целый вечер. После первого налета привезли раненного в живот лейтенанта, он оказался приятелем нашей сестры Веры. Только вскрыли живот - бомбы! Одна, другая, совсем рядом. Все наши держались мужественно, никто не нарушил асептику. Лида боится самолетов, но и она только присела, выставив стерильные руки вверх. Лейтенант умер спустя пять дней после операции. Развился перитонит, и не смогли спасти.

Ещё одно событие: в Буде судили и повесили полицаев. Три дня висели, было противно подходить к окнам. Я за наказание предателей. За смертную казнь для злостных. Но надо ли публично? Зачем разжигать жестокость в людях, допускать, чтобы это видели дети. Не могу понять.

Мировые события: была конференция "тройки властителей" в Ялте. Нам сообщили, когда она уже кончилась. Прошло почти без внимания.

Началась весна. Третья военная весна. В первых числах апреля раненых передали эвакогоспиталю, который приехал на наше место. Кончился ещё один этап работы. Как будто все делали хорошо, но удовлетворения не осталось. Нет, грубых ошибок почти не было. Но условия крепко держат нас в руках и не дают добиться решительных успехов. Неужели до конца войны так и не испытать радости настоящей эффективности хирургии, которую испытали в последний период работы в Калуге?

Итак, "межбоевой период". Войска в обороне. Большинство госпиталей свёрнуты. Время переездов, инспекций, учёбы и конференций, В апреле ездили с начальником и Канским в Речицу на армейскую конференцию. Была выставка: мы похвалились гипсом, повязки были наложены на санитара Степу Кравченко, срезаны, заглажены и высушены. Получились как античные скульптуры. Очень всем понравились. Думаем под них получить профиль спецгоспиталя "бедро - суставы", если такой будет.

В президиуме сидели строевые генералы. Армейский хирург сделал обзорный доклад - пересказал "Указания". Ни слова о трудностях, будто и не было Угольных и Хоробичей. Научные доклады очень слабые. Я тоже выступал, даже дважды. Повторил калужские материалы о "коленках" и рассказал новое о пневмотораксах.

А самым лучшим было сообщение:

- Одессу освободили!

Со смешанным чувством еду домой, в Буду. Приятно, что доклады прошли хорошо. Вот и ящик с гипсами едет обратно, жалко было выбросить, хотя на что они? Приятно завести знакомство с хорошими людьми - хирургами. Но противно слушать фальшивые речи, хвастовство и славословия. До Берлина ещё ох как далеко!

На следующее утро пришло письмо из 1-го Московского мединститута: диссертацию не допустили к защите. Горько стало. Хотя и не очень рассчитывал, но все же надеялся.

Кончится война - кому будут интересны "бедра" и "коленки", пневмотораксы? И станешь ты, Амосов, опять ординатором. В районной больнице.

20 мая переехали в село Озерщину, под Речицей - ожидать в свёрнутом состоянии. Хорошо устроились. Но скорее бы уже наступление.

Мы с Лидой законные муж и жена. Ездили в Речицу, там уже восстановлена Советская власть, есть ЗАГС. Я не двоеженец, от Гали весной пришло письмо, что вышла замуж и уже ждёт ребёнка. Адрес узнала от подруги Лидии Яковлевны, которая оказалась с ней в одной части. Я её поздравил.

Сообщили, что началось вторжение союзников на континент. Наконец долгожданный второй фронт открыт. Скоро и у нас начинается летнее наступление. Сшибить бы Гитлера до осени, а?

Скоро получили назначение - поселок Пиревичи, в составе ГБА.

Едем опять старой дорогой через Гомель. Сейчас он куда красивее. Отцветают яблони. Масса зелени, она закрывает пепелища деревянных домиков на окраине. Странно торчат черные трубы среди цветущих деревьев. Трава ещё не растет на пепелищах, и чёрные фундаменты домов врезаны в зелёные рамы двориков. Но всюду уже копаются люди. Уже живой наш, советский город.

24. 1944 г. Наступление.

Сообщения о втором фронте довольно сдержанные, дескать: "Наконец-то родили!" Информация к нам доходит плохо. Надеемся, что будут воевать получше, чем в Африке и Италии.

Мы приехали в Пиревичи на четырёх машинах - Санотдел дал.

Здесь был деревообрабатывающий завод. Он пострадал, но уцелел длинный сарай, пойдет под сортировку, а большой цех - для эвакоотделения.

Перевязочная получила домик. Девушки выбелили стены. Лида работала кистью на козлах, как заправский маляр. Мы решили показать, что можем гипсовать не только для выставки. Летом получили передвижной ортопедический стол Юдина, чрезвычайно удобный. Прямо сам просится - гипсуйте!

Впрочем, может, опять захлестнёт. Как немец будет сопротивляться? Как будут действовать наши генералы?

Никогда у нас не было таких приятных соседей. Не удивительно, техническая часть. Инженеры, техники, много ленинградцев. Вечерами они собираются на нашем дворе, приносят радиолу и открывают танцы. Один парень чудно играет на гитаре и поет.

- "Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя привозил... "

Песни трогают не только меня, трогают и наших девушек. Даже самые скромницы завели себе кавалеров и тем повергли майора в страшную тревогу. И вот у нас уже строгости. Подъёмы, отбои, проверки, патрули. Уже организована ловля опоздавших. Уже их сажают на гауптвахту.

22 июня, в третью годовщину войны, сапёры ушли на передовую. Говорят, мосты через Днепр будем наводить.

Летучка уже на станции стоит и ждёт раненых. Вот как нынче!

Напряжение ожидания нарастает с каждым днём. Наши самолеты-разведчики летают постоянно, немецкие - редко.

... ... ...

Наконец, началось! 24 июня утром проснулись от страшной канонады. Стрельба не прекращается целый день, хотя и потише. Ходим и слушаем: не дальше ли? Не глуше ли? Нет, пока так же.

Вечером уже привезли первых раненых на нескольких санитарках. Прямо из МСБ - с ранениями конечностей. Говорят: "Не продвинулись. Бьёт. Подняться не даёт".

Проработали до поздней ночи, наложили три высоких гипса и несколько на голень. Юдинский стол отличный.

Завтра нужно ждать большого поступления. Прорыв, видимо, даётся не легко.

... ... ...

Два дня работали интенсивно.

27-го слышим страшный гул. И бомбят. Вечером шофёры с машин сообщили: "Прорвались!" Теперь, наверное, пойдут. Дай-то бог!

У нас уже скопилось человек пятьсот раненых. Гипсуем немного, не успеваем. Раненые идут хорошие. Настроение - побеждать.

30 июня вдруг рывок: всё время везли из-под Бобруйска, а тут сразу - Осиповичи. Теперь пойдут! Рассказывают, что под Бобруйском немцев окружили, что авиация работала отлично, что машин валяются - тысячи. Немцы бродят по лесам, сдаются. Во, господа, и вам привелось прятаться! Трудновато будет на нашей территории. Партизаны, небось, того и ждут.

После 1 июля поток раненых резко спал. А 6-го нас предупредили, что скоро нужно ехать. Пока мы собираемся, войска уже ушли далеко, даже толком не знаем, где идут бои. Каждый вечер по несколько раз передают приказы Верховного Главнокомандующего. Вся страна живет наступлением.

9 июля получили приказ ехать в район Бобруйска.

... ... ...

В Рогачёве переправились через Днепр и покатили по настоящему шоссе. К полудню уже подъезжали к Березине, что недалеко от Бобруйска. И тут мы увидели то, что осталось после разгрома окружения.

Поле и редкий лесок, сколько видит глаз, усыпаны техникой. Почти вплотную друг к другу, стоят и лежат перевернутые и целые автомашины всех марок, тягачи, орудия. Между машинами - воронки от взрывов, покалеченные деревья, тряпье, масса разбросанных бумаг. Трупов уже нет, их убрали. Трудно себе представить, что здесь делалось, когда 27-го наши самолеты бомбили этих немцев, густо сбившихся в кучу.

... ... ...

Особист, который "курирует"(!?) наш госпиталь вёл со мной доверительную беседу: о врагах народа, шпионах. Я слушал, выражал удивление: "Неужели? В самом деле? Вот сволочи!" Отлично знал куда ведёт. Так всё и произошло:

Не хотите ли вы помочь нашему общему делу?

И предложил сообщать.

Ответил ему вежливо:

- Я бы с дорогой душой... Но не могу. Убеждения не позволяют, моральные установки.

Он был разочарован. Но подписку о неразглашении разговора взял. В этом я не отказал. Побоялся. Так что "Заседание продолжается, господа присяжные заседатели". Вот с войной покончат и начнут новый заход.

... ... ...

Бобруйск более или менее цел. Получили указания ехать к Минску.

Дорога - асфальт. Мы и не видели такой после Рославля.

Трудно было немцам защищать эту дорогу от партизан. Леса вырублены по обе стороны, построены деревянные форты, в которых держали гарнизоны.

Мостики все взорваны. По обочинам валяются вздутые трупы лошадей с задранными ногами, запах от них - за полкилометра.

Теперь мы вдоволь насмотрелись на немцев. Их вылавливают в лесах - попрятались во время окружения. Впрочем, они сами выходят и сдаются, партизан боятся. Жалкий вид имеют пленные немцы. Вот ведут группу человек в пятьдесят. Не ведут, а сопровождают в плен, дорогу показывают и от населения охраняют. Один пожилой солдат нестроевого вида идёт впереди колонны, устал, ему жарко, винтовка сзади через плечо. Он не беспокоится, что пленные разбегутся.

По дорогам идёт бесконечный поток обозов и машин. Много трофейных, некоторые даже раскрашены в желтый цвет, говорят, что немцы привезли их из Африки.

Войска идут вперёд так быстро, что нам со своим обозом не догнать. Получили приказ ехать до деревни Бобовня, что находится где-то около старой границы.

Долгое и скучное сидение в селе Бобовня, близко к старой границе.

18 июля пришел обоз. Наконец наш ППГ воссоединился и готов работать. Поехали дальше.

25. 1944 г. Польша.

Мы догнали фронт в начале августа за Белостоком. Остановились в местечке Брянск. Совсем целый маленький городок.

Развернулись в хорошей больничке, типа земской. Скоро и раненые подоспели, их везли прямо из полков. Мы вышли на линию медсанбата.

Сделал операцию, о которой давно мечтал: радикально прооперировал ранение груди с обработкой раны лёгкого. Дрожал ужасно, особенно, когда отсекал по зажиму кусочек доли с осколком. А потом боялся, что не ушью. При кашле легкое страшно выпирало в рану и воздух пузырился. Но всё кончилось хорошо.

Другая хирургия была обычная. То есть не совсем обычная, потому что мы гипсовали.

Раненых принимали всего восемь дней. Войска опять довольно ходко пошли вперёд, и начальство выдвинуло другой госпиталь.

Едем по Варшавскому воеводству.

Ландшафт? Он мало отличается от Центральной России и Белоруссии. Ровные места, перелески. На перекрестках дорог высокие кресты с Распятием или статуей Божьей Матери у основания, с засохшими или свежими цветами.

Развёртываемся в городке Комарово. Фронт близко. Стрельба слышна хорошо, ночью даже пулемёты.

Работаем, как медсанбат, получаем раненых из полков. Организовали "шоковую" палату. Лечим по всем правилам. Но если кровяное давление низкое более двух часов, не вывести из шока.

Первый день оперировал только животы и пневмотораксы, весь день был загружен до отказа. К сожалению, когда в сортировке очередь, приходится торопиться.

Страшные злодеяния творили немцы. Недалеко от нас был лагерь Тремблинка. Сейчас там работает комиссия. Разрыли рвы, заполненные трупами, и производят вскрытия. В них участвует и патологоанатом нашей армии. Он приходит оттуда почти в шоке. Слой за слоем снимают трупы, и у всех находят сквозные пулевыеранения головы. Всех убивали выстрелом в затылок.

Отшумела работа. Эвакуировали раненых. Помогала авиация - очень удобно! Почему их мало, самолётов?

... ... ...

Район Длугоседло, деревня Карнациска. В садах мы и поставили свои палатки. Работаем как спецгоспиталь по бёдрам и суставам. Скоро и раненых привезли.

Дело уже знакомое. "Бедра": "хорошие раны" гипсуем, "плохие" (угроза газовой) - операция и вытяжение. Опасность минует - гипс.

"Коленки": плохие раны - держим в шине Дитерихса дней пять и, если все спокойно, накладываем глухой гипс. Хорошие раны - гипсуем сразу. Не эвакуируем 5-7 дней, боимся инфекции.

Все остальные раненые идут между делом. Ампутация - одна.

В первый же день наложили двадцать семь высоких гипсовых повязок (!) и трём раненым наладили вытяжение. Работали нашу обычную норму - 18 часов. Коля так устал, что еле выполз из перевязочной. Печка в палатке уже пылает - гипсы нужно сушить.

Удачной ли была наша работа в Карнациске? Несомненно - да.

Нетранспортабельных мы не имели. Начальник ПЭПа сказал, что следующий раз снова будем работать по такому же профилю.

Да, ещё новости: получили массу наград. Начальник, майор и я - ордена Отечественной войны 2-й степени, Лидия Яковлевна и Лида - "Звездочки", ещё несколько человек - медали.

В конце декабря - новое назначение: развернуться в лесу около реки Нарев, поближе к линии фронта. Предполагалось, что мы будем принимать раненых в бедро и суставы во время наступления. Думалось, последнего.

Поехали смотреть: три домика и сосновый бор. Уныние. Начальник поехал плакаться в ПЭП. И тут случилось чудо, нам дали строителей. Сказано было - сделать землянки на 200 человек. Сделали.

Землянки топились целыми днями. К сожалению, дрова сырые, горят плохо. Влажность высокая, беспокоились: как будут гипсы сохнуть? Но ещё было время подсушиться и дрова достать. "Даешь 40 высоких гипсов в сутки! "- такой лозунг.

Военные говорили, что особенно больших потерь не ожидают, что артиллерия и авиация имеют огромный перевес над противником.

Новый год по традиции встречали в аптеке. Собрались все офицеры и сестры. Было тепло, сытно, вкусно, чуточку пьяно. Но всё скромно. Скромный у нас госпиталь! "Высоко моральный". Будто? Амосов!

14-го января утром началось наступление. Об этом услышали по канонаде.Орудия ревели несколько часов. Первых раненых привезли около полудня.

- Нет, не прорвали...

- Страшно укрепились. Чувствуют, гады, что последний бой.

Да, не позавидуешь фашистам: столько ненависти накопилось к ним! Эренбург её подогревает статьями в " Красной Звезде", вроде: "Убей немца!"

Работа пошла спокойно с самого начала. В сущности, это было повторение Корнациски. 40 высоких гипсов не наложили - просто некому было, но за тридцать перевалили.

19 января раненые сказали, что войска подошли к границам Восточной Пруссии, 23-го и нам было приказано готовиться к переезду.

26. 1945 г. Восточная Пруссия.

Похоже, что война для нас кончается. Мы в Германии, почти не работаем и только ездим. То ли госпиталей теперь много? Скорее, раненых мало, иначе нашли бы для нас место. Есть авторитет у ППГ-2266.

В газетах фотографии: Сталин, Черчилль Рузвельт. Такие важные вершители судеб мира. В Крыму, в императорском дворце Ливадии проходила их встреча. Вроде бы договаривались как заканчивать войну и поделить Европу. Подробностей никаких. Но сам факт приятен. Но так же есть сомнения: неужели Вождь пойдет на твердый мир с империалистами?

Политику мы не обсуждаем, живём изолировано, радио нет, газеты - редко, народ аполитичный - одни женщины. Общаемся с внешним миром через раненых. Майор не просвещает, да и нет охоты с ним беседовать, не люблю.

26 февраля нас внезапно перебросили на север в городок Либштадт. Ехали по дороге, по которой удирали немцы. Они все уехали, страна пустая. Обочины усыпаны брошенными вещами - колясками, подушками, выпотрошенными чемоданами. Видимо, тогда была оттепель, потом заморозок. Всюду на деревьях примерзший пух перин. Не могу унять злорадное чувство: "Вот и вам досталось испытать".

С ходу развернулись в здании вокзала, чтобы принимать раненых, уничтожавших окруженную группировку в центре Пруссии. Устраиваться легко: помещений, перин, угля, мяса - сколько угодно. На нары в сортировке разложили матрацы и накрыли коврами, как у султана во дворце.

Хирургия не представляла труда. Приняли всего около трёхсот раненых, большинство - лёгких, уже обработанных в МСБ. 10 марта их эвакуировали и переехали в Морунген. Город окружной, тысяч на двадцать жителей. Пустой, как и другие. Нам снова установили профиль - ранения нижних конечностей. Раненых мало, и проблем не возникало. Нашли больницу и добыли там аж два маленьких рентгена. И плёнки, и все химикалии. Теперь мы имеем вполне культурную травматологию.

Наш народ ходит по городу, ищут "трофеи". Дело совсем невинное: жителей ни души. Не мог себе представить такую картину бесхозного богатства: мебель, утварь, книги, техника, картины. Одежду солдаты и офицеры подбирают и отправляют домой в посылках. Для госпиталя набрали много белья, одеял, подушек. Всю войну берегли, всё числилось за старшими сестрами, дрожали за каждое полотенце, а теперь - бери, не хочу!

Поскольку в Восточной Пруссии не было жителей, то и мародерство не имело почвы. То же и о насилии над женщинами: слухи ходили, но чтобы массовость - нет, не было. Впрочем, не поручусь, я мог и не знать, дело такое.

9 апреля взяли Кенигсберг. Мы с начальником ездили, спустя два дня, посмотреть город. Масса впечатлений. Выглядит как Сталинград.

В конце апреля нам приказали свернуть госпиталь, переехать в Эльбинг и там развернуться для приема раненых. Выбрали трехэтажную школу.

Шло последнее наступление на Берлин, и мы с нетерпением ждали: вот-вот возьмут!

1-е Мая отметили, как в доброе старое время. Торжественное заседание, доклад майора, праздничный обед в школьной столовой. Вместились все.

А 2 мая наши взяли Берлин. Началось напряженное ожидание мира. Пошли слухи с перехваченных радиосообщений, что "вот-вот".

Нам привезли около ста раненых из ближайших медсанбатов, из тех дивизий, что сражались на косе Фриш Гоф. Немцы там упорно сопротивлялись, неизвестно зачем.

Одной из последних раненых привезли девушку-разведчицу. Ей уже сделали высокую ампутацию бедра по поводу оскольчатого перелома, и она находится в тяжелейшем остром сепсисе. Красивая белокурая девушка с мужественным лицом. У нее было четыре ордена, из них два - Красного Знамени. Теперь её представили к званию Героя, но ей уже не дожить до награды.

- Я умру, доктор? Да?

- Ну, что ты, милая. Жалко ноги, но жизнь дороже. Сделают протез.

- Что, протез... Я чувствую, как жизнь уходит. Засыпаю, забываюсь и всё боюсь, что не проснусь... А не спать не могу...

Что мы могли для неё сделать? Переливали свежую кровь каждый день, вливали глюкозу, давали витаминные препараты. Культя была покрыта омертвевшими тканями, из нее торчал острый обломок бедра почти у шейки.

Сепсис развивался стремительно, каждый день потрясающие ознобы и поты по несколько раз. В интервалах лежит бледная, как труп. За ней ухаживала Шура Маташкова. Слабеньким голосом больная спрашивала:

- Шурочка... уже объявили о победе?

- Нет ещё... ещё нет.

Ты же меня сразу разбуди. Так хочу дожить...

И она дожила.

Вечером 8-го радисты из соседней части принесли новость: готовится формальное подписание капитуляции.

Утром 9 мая наша перевязочная работала как всегда, хотя все ждали экстренного сообщения.

На столах лежали раненые, некоторые развязаны, другие ожидали перевязки, третьих готовили к гипсованию. Было часов одиннадцать.

Вдруг слышим стрельбу из винтовок и автоматные очереди. Всё сильнее и сильнее. Сначала не поняли.

- Что они там, сказились? Сейчас кого-нибудь подстрелят.

Вдруг Степа Кравченко объявил из дверей:

- Победа! Победа! На улицу!

Все кинулись наружу. Я тоже. Лида накладывала повязку и задержалась.

- Сестрица... Останьтесь с нами.

Она осталась и ходила от одного стола к другому, пожимала руки, поздравляла.

А на стадионе около госпиталя уже собралась толпа. Наши в халатах, другие в форме, солдаты из разных частей. Кругом слышим беспорядочную стрельбу.

Майор влез на ящик и объявил:

- Товарищи! Фашистская Германия капитулировала! Ура!

Все закричали, бросились обниматься. Майор выстрелил вверх, нашелся ещё кто-то с оружием, послышались редкие хлопки.

Долго ещё не хотели расходиться, с трудом удалось отправить сестер и врачей.

В перевязочной Лида уже успела перевязать почти всех, что лежали на столах. Я поздравил их с победой.

... ... ...

Дальше были сцена, которая запомнилась во всех деталях, на всю жизнь.

Шура Маташкова заглянула в перевязочную.

- Николай Михайлович, пойдемте к Зое.

- А что, плохо?

- Нет, нужно ей сказать... просила. Вы лучше скажете.

Мне не хотелось идти. Нет, не хотелось. Но что сделаешь - ты доктор, надо.

Она лежала бледная, с синевой, глаза закрыты, и даже не знаешь, жива ли. Шура шепчет:

- У неё был озноб в восемь часов. Теперь забылась. Но очень просила разбудить.

- А может, не будить? Проснётся - скажем.

- Разбудите, Николай Михайлович. Пожалуй, и не проснется уже сама.

- Зоя, Зоечка!

Чуть приоткрыла веки. Облизала сухие губы.

- П-и-ть.

Щура напоила её из поильника морсом. Глаза совсем открылись.

Взгляд осмыслился.

- Зоя, Германия капитулировала! Поздравляю тебя с победой!

Оживилась, улыбнулась болезненной, слабой улыбкой. Слеза поползла из угла глаза по виску вниз.

- Позд-р-а-в-ляю... и вас поздравляю... Дождалась... Теперь бы поправиться...

Сел около неё на кровать, взял руку, тонкую, бледную, бескровную, с грубой кожей на ладони, с неровными ногтями. Говорил, утешал.

- Ты усни, Зоечка. Набирайся сил.

И она уснула.

К вечеру был ещё один озноб, после которого полный упадок сил и сердечная слабость. Ничего сделать не могли. Умерла.

Это была последняя смерть в нашем госпитале. И оттого особенно обиднаяи печальная. Но всё вокруг так переполнилось счастьем, что ничем не затмитьрадость. Просто не верилось, что уже не убивают.

27. 1945 г. Дальний Восток. Конец ППГ.

Днем 9 мая заканчиваются мои дневники в "Книге записей хирурга". Дальнейшую историю ППГ-2266 я кратко расскажу по памяти.

Она не кончилась сразу, после победного салюта. Госпиталь расформировали только в ноябре. Пока была война, казалось, что как только немцев побьют, сразу всех распустят, и начнётся счастливая мирная жизнь. Но была ещё Япония.

Эти полгода были нудные: исчезла главная связь между людьми - работа, великая общая цель - победить!

Мирное будущее уже отдельное, а не общее встало перед каждым. Для многих оно ожидалось суровым и неприглядным.

Но хорошо быть молодым! Молодые жадны к жизни, храбры. Помню, я был счастлив в те первые дни мира.

... ... ...

Обратимся к истории госпиталя.

В Эльбинге мы работали ещё больше месяца: "доводили до кондиции" раненых, лечили случайные травмы. Стержня уже не было, но держали обязанности и инерция.

В нашем госпитале проводилась армейская хирургическая конференция: "Подведение итогов". Я опять делал два доклада, на этот раз о суставах и о бёдрах. Банкет был, много еды и питья. Хирурги выпили изрядно.

Ещё я писал научные работы. Целых восемь. "Бедро", газовая, переливание крови, вторичные кровотечения, две статьи о ранениях груди, две статьи о "коленках". Они и сейчас у меня хранятся. Прочитал - вполне приличные статьи, с хорошей статистикой. Грамота только страдает. Никуда их не посылал, не рискнул после неудачи с диссертацией.

Ещё ездили всей компанией получать ордена и медали в штаб армии. Орденами наградили ещё прошлой осенью, а медали свеженькие: за победу над Германией, за Москву, за Кенигсберг.

В середине июня получили приказ свернуться, сдать лошадей, машины, всё лишнее имущество и готовиться к погрузке. Радовались, рассчитывали, что едем на расформирование. Но были и сомнения - очень много частей ушло на восток из Пруссии.

Погрузились в товарные вагоны, как четыре года назад, только с нарами, и отправились в Россию. Ждали, что поедем в Череповец, но проехали Москву, повернули на восток. Когда перевалили за Урал, осталось только гадать - в Монголию или в Приморье?

Грустное это было путешествие, как помню. Ехали целый месяц, надоели друг другу до чёртиков.

... ... ...

За это время были события: майор крутил приёмник и немного рассказывал. В Потсдаме шла конференция глав стран союзников. Обсуждали послевоенное устройство, проект ООН. Из старых членов остался только Сталин. Рузвельт умер, хороший человек, пришёл Трумен. Не симпатичный. Черчилля "благодарная нация" неожиданно провалила на выборах. Небось, горько ему было - столько сделал для победы. Пришли лейбористы, лидер - Этли, бледная личность.

Главная новость из высших сфер - испытание атомной бомбы. Наши официозы только мельком сказали, но Запад шумел. Майор - верный товарищ, чуть-чуть приоткрыл нам, что говорили западные радио на русском языке. Подробности я узнал недавно, но писать уже не стоит. Был большой толчок нашей науке. Однако, как пишут, Сталин будто бы и вида не подал, что оценил, когда Трумен ему сказал о взрыве.

... ... ...

Выгрузились на станции Лесозаводск в Приморье, и снова началась военная жизнь. Имущества много, вплоть до рентгена. Нас определили в 35-ю армию, что простояла всю войну на дальневосточной границе.

На второй же день я поехал разыскивать Бочарова, зная только, что его 5-я армия где-то здесь. Ехал поездом, машинами, расспрашивал военных и добрался до штаба армии. Аркадий приехал только к вечеру, и мы проговорили до утра. Сделал ему подробный доклад об Угольной, о Каменке, о Хоробичах, о Карнациске, о 35 высоких гипсах, об ушивании раны легкого. Никто так не понимал военную хирургию, как Бочаров. Он тоже рассказывал о своей армии. Конечно, у них было гораздо лучше нашего, даже сравнить нельзя. Специализация с 43-го года, транспорта много больше. Смертность по тяжелым ранениям значительно ниже. Но до ушивания ран легких, до вытяжения бедер и первичных резекций колена они все-таки не дошли, он признал. Похвала Аркадия была мне очень приятна. Утром он проводил меня на своем "виллисе" до станции. Дружба наша продолжалась потом лет двадцать пять, до самой смерти Бочарова, уже генерал-лейтенанта, заместителя главного хирурга Советской Армии, профессора.

... ... ...

Потом мы пережили рецидив войны. К счастью, короткой.

9 августа утром началась артподготовка. "Опять стреляют! " Ничего, кроме раздражения, эта музыка не вызвала. Через несколько часов стали прибывать раненые, необстрелянные дальневосточные ребята. На нашу долю пришлось всего человек двадцать - "семечки" для нас.

14 августа приказали срочно свернуться и отправляться в Маньчжурию. Скоро услышали, что японцы капитулировали. Обрадовались, но теперь ехать вперёд вдвойне не хотелось: "Зачем?"

Следующие сутки были последним испытанием доблестного ППГ-2266. На санотдельских машинах, под лёгким дождичком, повезли к реке Уссури, к границе. Нас завернули на обочину километра за два до реки. Пошли смотреть.

На понтонном мосту - шлагбаум, патруль, охрипший полковник, несколько его подручных офицеров. Со всех сторон на них наседают жаждущие наступать. Не пускают никого. Оказывается прошли дожди, размыли дорогу, непроезжая. Запрещено. Нужно ждать солнышка, чтобы просохло.

Под вечер, когда надежды на переправу исчезли, нам приказали идти пешком в некий населённый пункт, который указали на карте, для того, чтобы оказывать там хирургическую помощь. Это километров десять от границы.

Приказ есть приказ. Дальневосточный, то есть не воевавший подполковник не стал слушать начальника: "Выполняйте!" Быстро перетряхнули свои ящики, собрали всё необходимое, чтобы можно было сделать полостную операцию, распределили и двинулись.

Надо думать, что колонна была смешная: впереди толстый начальник, за ним майор и дальше мы: врачи, сёстры. Санитаров было всего восемь - Канский, конечно, Бессоныч, Кравченко. Вооружение - пистолеты у начальника и майора. Полковник на мосту удивился, посмеялся, но пропустил.

Засветло прошли немного. Дорога была разбита, грязи по колено, кругом болота, заросшие высоченной травой, никакого жилья не видно. И тучи комаров.

Колонна растянулась на километр. Когда стемнело, стало страшновато. Один японец мог перестрелять нас из тростника. Часам к двенадцати заметили впереди огонёк. Оказалось - несколько покинутых фанз, в одной - солдаты, костёр. Тут и свалились полумертвые от усталости.

Утром обнаружили невдалеке тот самый пункт, куда шли. Это оказалось что-то вроде японской пограничной заставы. Днём, действительно, привезли одного раненого в живот, и мы использовали имущество, принесённое на себе: сделали лапаротомию. Раненого не спасли, экспромты в хирургии не проходят.

К вечеру дорога подсохла, пришли машины с имуществом, забрали нас и повезли куда-то. Два дня путешествия по Маньчжурии, китайцы всюду приветствовали нас. Кричали:

- Шанго! Шанго!

Не знаю что это означало, но лица - радостные.

Наконец развернулись в городе Боли и даже приняли около сотни свежих раненых. Не помню - откуда. Через пару дней их эвакуировали.

На этом окончилась наша последняя война.

... ... ...

В середине сентября госпиталь вывезли в район Владивостока - на станцию Седанка.

Месяца полтора "персонал" разъезжался отсюда. Сначала проводили демобилизованных санитаров, потом отпустили младших сестёр. Уехала Лидия Яковлевна, не простившись. Пришла наша очередь: мы с Лидой были направлены в другой ППГ. Последними оставались начальник, майор, Канский и хозяйственники. Кажется, они оформляли ликвидацию ещё недели две.

Так умер ППГ-2266.

Со многими мы с Лидой встречались после демобилизации. Анна Васильевна долго работала в Брянске и в Киеве. С Быковой дружили в Брянске до самой её смерти. Многие годы заезжали к Зиночке в Москву. А вот Канский - как в воду канул. Майора и начальника мне видеть не хотелось.

28. Заключение.

Когда переписывал свои записки, всё время оценивал и свою работу, и товарищей, думал о народе, о войне, хирургии. Нужно эти мысли записать.

Море страданий человеческих. Свыше 40 тысяч раненых, большинство - лежачих, тяжелых. Почти тысяча умерли. Это только в нашем маленьком ППГ на конной тяге, рассчитанном на двести коек, с пятью врачами.

Какие они были молодцы, наши раненые! Мужественные, терпеливые - настоящие герои! Но сами о себе, о своих подвигах они рассказывают просто, как о чём-то будничном.

Вот какие свои записки, писанные в Эльбинге в мае 45-го, нашёл я среди черновиков научных работ.

"Да, о героизме. Какой героизм можно увидеть в полевом госпитале? Немец нас не окружал, в атаку наши санитары не ходили. И даже странно сказать - я мало слышал рассказов раненых о героических подвигах. "Приказали... поднялись... пошли... он строчит... мы идем... он побег... вскочили в его окопы... " А чаще даже не так. "Лейтенант кричит: "Вставай! Пошли!" - а он строчит... головы не поднять... лежим, не глядим на лейтенанта. Тут он опять: "Вставай!" Пистолет вытащил и стал вылезать из окопа: "Ну, и х..... с вами!" Пришлось и нам... Побежали... вперед... Тут его убили, а нам вроде стыдно стало, старшина нас повёл... Так и добежали до их окопов... Тут в меня один фриц выстрелил. Хорошо, что не убил". О таких лейтенантах я слышал не раз. Но сами они рассказывали иначе: "Капитан звонит: "Поднимай своих!" А мои все лежат в окопчиках, головы не поднимают. Немец бьёт из пулеметов сплошь. Где же их поднять? Звоню: "Александр Иванович, не поднять мне! Подави вон те точки... " А капитан в ответ только материт: "Приказ!" Что будешь делать? Приказ! Кричу своим: "Вперёд! За Родину! За Сталина!" Побежал вперёд, и что вы думаете? Поднялись - один, другой... побежали. Ну, думаю, теперь только бы подальше пробежать, пока не стукнут. Бегу что есть духу, на них не оглядываюсь, слышу, что кричат... "Ура!". Думаю: "Добегите, миленькие!" Но тут меня стукнуло... упал и сознание потерял, потом очнулся, подумал: "Вот и всё, мамочка..." Но видите - ожил... не бросили меня мои, вынесли."

За всю войну мне не довелось быть свидетелем броских, эффектных, героических поступков, кроме того отчаянного летчика в октябре 41-го в Сухиничах. Но я видел другой, повседневный, ежечасный героизм, видел массовое мужество. Нужно мужество, чтобы переносить страдания. Страдания: физическая боль - острая, когда снимают повязку, когда распирает бедро, пораженное газовой флегмоной. Когда трется гипс о пролежень на крестце. Когда месяцами болит голова после ранения черепа. Голод и жажда челюстного раненого, с развороченным ртом, не глотающего, которого не могут накормить, пока не привезут к специалистам. Страдания: холод, отсутствие постели, неудобное положение в гипсе. Сколько из них плакало и кричало в палатках, при перевязках и наших хирургических процедурах? Единицы... Кто из них просил себе частного, отдельного снисхождения или льготы по тяжести ранения или по чину? Единицы.

А мужество принятия решения? "Нужно отнять ногу..." "Нужно сделать резекцию сустава. Да, нога гнуться не будет".

Героический наш народ. Мужественный, терпеливый, стойкий. Это не просто дисциплина. Это величие духа.

Низкий поклон им, всем раненым, которые прошли через наш ППГ, через все госпитали.

Звучит напыщенно, но это так и есть.

... ... ...

Вот уже прошло 55 лет после войны. Много я перечитал за это время.

Прояснилась ли истина о войне? Нет, не прояснилась. При советской власти её больше затемняли, чем проясняли. Говорилось: Мы - мирная страна. Гитлер напал вероломно. Внезапно. Смех! Как будто не знали, кто - Гитлер? Дескать, мы готовились, но не успели. Но нет официальных цифр - как готовились? Сколько было танков, самолётов? Каких? Сколько дивизий?

Вот недавно появился Суворов - беглый чекист из ГРУ и написал скандальную книгу "Ледокол". Сказал: Сталин сам готовил нападение на Германию, но не успел. Что у нас был огромный перевес в вооружениях. Что страна была отмобилизована. Недавно мелькнуло в прессе, что и Жуков в генеральном штабе готовил планы вторжения, но какие-то слабые, и Сталин их будто - бы забраковал. Не солидно.

Суворову я не очень поверил. После перестройки должны были появиться истинные цифры об оружии и войсках. Не появились.

Но кое-что есть. Танки и самолеты "новейшей конструкции", (устаревших не считают). Так вот: в июне 1941 преимущество немцев было 1:3, в декабре - по танкам - сравнялись, по самолетам мы отставали 1:1,2. Но производственные мощности и конструкции оружия были, поэтому и произошёл в 1942 перелом в соотношении сил. К концу войны он достиг 5:1 в нашу пользу.

Впечатление? Была какая-то фатальная военная глупость Сталина. Обманули его немцы дезинформацией. Репрессиями он уничтожил лучших генералов и задавил остальных: они могли только поддакивать вождю.

Мнение: планов завоевать Европу не было. Было нагромождение военной мощи из панического страха перед Гитлером. Но не было настоящего руководства армией. В результате - неразбериха и поражение.

Да, Сталин умел побеждать. Но только тем, что не жалел людей. Это - и стройки, и колхозы (голодомор). Но больше всего - война. Цифры потерь менялись и не достоверны до сих пор. Точных - просто не существует. Самые вероятные: страна не досчиталась 20 - 25 миллионов. Это - в четыре раза больше, чем немцы и раз в двадцать больше союзников.

Генералы завоевывали победы трупами солдат, а вовсе не гением. Кстати: недавно всплыла интересная цифра: 300 000 положил Жуков только для взятия Берлина. Торопился, видите ли. Зачем? Город и так лежал под ногами.

Такой была и вся война.

Глава пятая. Москва. Брянск.

1. 1945 г. Еще раз Манчжурия.

Итак, ППГ-2266 умер. Мы с Лидой получили предписание ехать на какую-то станцию, не помню, в госпиталь 497, к начальнику Гарелику.

Упаковали чемоданы и ноябрьским вечером нас посадили в поезд. Ехали часа три. Приехали уже в темноте. Ночевали у добрых людей.

Какая неприкаянность! Как будто от родной матери оторвались.

Утром нашли госпиталь, на окраине посёлка, в военном городке. Комсостав жил в "фанзе", этаком круглом доме из досок на манер чукотского чума. Тесно и скучно прожили целый месяц. Отвратительное настроение. Не было желания что-нибудь делать, все казалось сугубо временным. Начальник - молодой энергичный капитан, Саша Горелик, я его знал по прежней армии. С ним жена, не ППЖ. Собака овчарка. Еще служили трое врачей, молодые женщины. Одна интересная (замечал, Амосов!). Но имена забыл.

В конце декабря получили приказ выехать в Манчжурию и возглавить лагерь японцев, в котором свирепствует сыпной тиф.

Прислали студебеккеры. Погрузились. Поехали. Мороз 20 градусов.

Прибыли в город Мудедзян, километров двести. Выгрузились в большом посёлке, бывшем военнном городке японской армии.

Боже мой, какая жуть! Почти как в Гомеле или Кенигсберге. Одноэтажные дома, улицы, перекрестки. Но от домов - одни стены. Даже крыши не везде. Не только рамы - косяки, полы выломали китайцы. Мстили?

Но всё-таки нашли обжитый район - команда и комендант, двадцать солдат и пьяный капитан. Чуть дальше японский военный госпиталь, их ППГ. Окна вставлены, стекло, фанера. Крыши и дым из труб. Живут люди.

Наше докторское дело телячье - сиди и жди. Комендант нашёл дом, несколько целых комнат с печками и даже дровами. Выгрузились, стали печки топить и греться. Начальство с хозяйственниками пошло дела делать - дома занимать, имущество разгружать, ремонт начинать. Но, прежде всего, горячую пищу. Полевой госпиталь всё имеет: походная кухня, котлы, кипяток. Через час уже еда готова. Живём! Мрачно шутим: "ППГ в своей стихии".

Пришёл начальник, Саша. Дал информацию.

Лагерь военнопленных, около 500, точно никто не знает. Карантин из-за тифа. По идее есть организация - команда солдат и японский госпиталь. В действительности - хаос и вымирание. Лагерь не охраняется, пленные убегать боятся - китайцы тут же убивают. Японцев кормят сухим пайком, но в действительности голод - команда продаёт и пропивает продовольствие. Госпитальные себя кормят, но никого не лечат. Задача: оздоровить лагерь.

Посовещались с Сашей. У него вся полнота власти, есть приказ свыше. Наметили: сортировка и учёт. Больных собрать вместе, вымыть, лечить. Крепких заставить работать. Дел много: утеплиться, отопиться. Кормление из кухни. Прожарить одежду. Проверять на вшивость и заболевания. Здоровых после карантина и переболевших отправлять на советскую территорию. Тифозных принимать из других лагерей.

Вызвали японца начальника госпиталя. Крупный, очень вальяжный, одет по форме. Есть переводчик. Заявляет:

- Не признаем себя побеждёнными: Микадо приказал сдаться.

Саша припугнул:

- Не будем выяснять. Командуем мы, за неподчинение - расстрел.

Пошла работа. Планы выполнялись, фронтовой опыт.

Помню первый обход бараков для сортировки "контингента".

Входим: начальник, врач - японец, с ним их переводчик и писарь. Потом я, хозяйственники. В бараках адский холод. Дыры в окнах. Сидят на корточках у стен, другие лежат, ослабли.

Офицер что-то кричит с порога, наверное, наше "Встать!".

И вот чудо: полумертвые встают, шатаясь, строятся. Снова команда, отвечают хором странным грудным звуком, вроде: - О... о... х!

Кто поднимается лениво, или молчит, того офицер бьёт по лицу. Слабых поддерживают. Они падают, как только офицер проходит дальше.

(Думаю: "Да,... а сильны япошки! Это не немцы. И не русские.")

Сортируем, даем бирки, писарь переписывает. Совсем слабых ведут и грузят в машину. Сильных уводят хозяйственники. Строем ведут!

Навели порядок за два дня. "Вошебойка" дымит круглые сутки. Рядом в домике что-то вроде бани (воды мало), сидят голые, ждут одежду. Сухие пайки прекратили, обед из кухни, кипяток, сахар и хлеб. Оказалось, что нормы приличные: консервы, крупы, рыба, жир. Хлеба - 600 гр.

Японские сёстры и санитары очень пригодились, а с врачами контакта не получилось, лечили мы сами.

Главное открыли барак на 100 мест. Вместо кроватей были носилки и топчаны. Белья и одеял госпиталь имел в избытке: "трофеи наших войск". Было и всё другое имущество. Лида, старшая: вспомнила лучшие времена. Заместительницей у ней была фельдшер Хамада - старая, тощая и деловая. Лиду называла: "Лида-сан", госпожа. Младшие сёстры - японки тоже приятные. Была бригада санитаров, очень дельных ребят. Не чета нашим. Врачей и офицеров положили в отдельной палате - дань субординации.

Отношения между японцами нам казались странными. Парни и девушки соберутся вечером у печки, песни поют, не лапают, как у нас, даже не касаются. Офицеры, разговоров с рядовыми не ведут, нас стараются не замечать: чёртовы самураи! Японки - сёстры, наоборот, очень наших полюбили.

Когда тифозные больные выздоравливают, прорезывается зверский аппетит. Бывало крали пайки хлеба из-под подушки соседа. Если кого уличали, старший командовал "смирно" и бил по лицу, на полном серьёзе.

Умирали не часто, только крайние дистрофики. Но всё же почти каждый вечер на околице поселка японцы сжигали трупы - пепел отправить домой.

Лечение сводилось к минимуму: кофеин, камфора при плохом пульсе. Кормили, поили, переворачивали, когда сознание мутилось от высокой температуры. Смотрели, чтобы не убегали в бреду. Вшивость ликвидировали быстро.

Труднее было обустроить помещения для здоровых, карантинных: много ремонтной работы. Но справились. Наши командовали. Японцы работали.

Быт персонала наладился. У нас с Лидой была комната-кухня. Холодная, как во всех домах. Вот когда пригодилась немецкая перина!

Выдавали пачки оккупационных денег - юаней. Что бы их потратить ездили в город на базар. Очень многолюдный, масса китайцев продают с рук сущие пустяки - кусок материи, пачку сигарет, съестное. Цены для китайцев очень высокие, их взвинтили наши военные. Рассказывал начфин, что юани в штаб дивизии машинами привозят. Лида купила несколько японских кимано.

Еще были в гостях в деревне. Русской нищеты много повидал за войну, но китайская - из рук вон. Глинобитный домик, малюсенькое окно, земляной пол, печка и что-то вроде нар-лежанки, под которой дымоход проходит. Грязь первобытная. Угощали нас, много блюд, не вкусно.

На китайский новый год ездили в город. Видели представления: драконов, фонарики, фейерверки, шествия.

В конце февраля Бочаров, мой друг и главный хирург округа, вытребовал меня к себе, в Ворошиловск-Уссурийский, в окружной госпиталь.

Впечатления от японцев: "О... о... !!!" Сильная нация. Это оправдалось потом в "Японском чуде".

От китайцев, наоборот, слабые. Это не оправдалось. Обманулся.

За полтора месяца, что прожили в Манчжурии, написал вторую диссертацию "Организация хирургической работы в полевом госпитале". Материал: "Книга записей хирурга" и память. Хотелось поучить потомков.

2. 1946 г. Ворошилов-Уссурийский. Кирилл. Отпуск.

23 февраля 1946 года. День Красной Армии. Мы с Лидой едем из Маньчжурии. Зима, холод, дорога между сопками, сидим в грузовике на ящиках и тюках, ветер пронизывает шинель насквозь. И будто бы китайцы даже стреляют вслед: "хунхузы".

Полгода назад, когда японцев гнали, китайцы встречали с ликованием: "Шанго ! Шанго!". А теперь разочаровались: вывозим все японские трофеи, а наши оккупационные деньги сильно подняли цены на базарах.

В Ворошилов-Уссурийский, там штаб и окружной госпиталь, приехали вечером, совершенно замёрзшие. Четырехэтажный "генеральский" дом. Остановилась машина, сползли на землю. Лида осталась греться - прыгать, а я поднялся на третий этаж. Открыл молодцеватый офицер: чёрные глаза, шевелюра с проседью - "кавказский человек". Ждали:

- Ты Коля Амосов?

Вышел Аркадий, расцеловал, сказал "сейчас", сесть не предложил. Через минуту вышел одетый: "Пойдём".

Вот так встреча! Обида, почти слёзы. Дружба побоку? Даже погреться не предложил. На улице поздоровался с Лидой, велел нам забираться наверх, сел в кабину, поехали.

Потом ещё с полчаса стояли около госпиталя, пока Аркаша куда-то ходил. Вернулся с офицером и солдатом, чтобы вносить вещи. Очутились в красивой светлой комнате, с обстановкой.

- Здесь Вишневский жил до отъезда. Располагайтесь, завтра поговорим.

И ушёл. Но в комнате так тепло! Санитарка принесла отличный ужин, обида почти прошла.

На следующий день Аркаша всё разъяснил. У военных, как и везде, квартирный кризис. Бочаров пришел вечером к начальнику госпиталя и сказал: "Прибыл из Манчжурии хирург с женой, о котором договаривались. Совершенно замерзли. Прикажите разместить". Тому некуда деться, велел ночевать в кабинете при отделении физиотерапии, где уже раньше жил генерал.

- Если бы я тебя оставил даже на ночь, квартиры бы уже не получить. Им не надо знать, что ты друг. Пока, не надо.

Тот офицер, что встретил у Аркаши, оказался Кирилл Симонян, капитан. Для меня и друзей просто Кирка. Он числился в штабе, жил у Аркадия - они готовили к печати сборник научных работ хирургов Пятой армии. Способный, чёрт, за машинку только сел и как стучит! "Я же пианист!"

Меня определили старшим ординатором в травматологическом отделении окружного госпиталя. Начальник - Фамелис, грек, москвич. Очень знающий, но и я не промах. Работы не много, дело подчинённое.

Через месяц нам дали комнату. Почти каждый день ходили в гости к Бочарову. И разговоры, разговоры с Киркой. Очаровывал, был у него к этому талант, очаровывать: санитарку, академика, кого угодно.

"Сын персидского подданного". Отец - армянин, ростовский коммерсант, уехал в Иран вскоре после белых, оставил жену с двумя детьми без средств, на попечение родственников. Бедствовали. Кира много рассказывал о школе: был тесный кружок умников. Среди них - А.И.Солженицын. В 43-м Кира попал на фронт в пятую армию, к Аркадию. Быстро выдвинулся до ведущего хирурга медсанбата. Работал отлично.

После того как от Аркаши уехала одна, скажем так, знакомая, а попросту ППЖ ( хирург), Кирка с ординарцем вёл все хозяйство.

Помню, Лида пекла пирог, ставилась минимальная выпивка, и мы очень хорошо проводили время. Главный разговор - о войне. Но уже строили планы на мирную работу и на науку. Сборник трудов закончили, но не напечатали.

... ... ...

В марте была Сессия Верховного Совета - опубликовали планы на 4-ю пятилетку. Восстановление страны, к 1950 достичь 70% от 40 года.

... ... ...

В июне (1946 г.) мы втроём поехали в Москву. Лида, уже свободная - кончать пединститут, Киру обещали демобилизовать, а я в отпуск и к Юдину, за протекцией. Аркаша написал письмо и просил за меня. Без блата демобилизоваться молодому врачу на Востоке было немыслимо.

Страна дышала особым воздухом: облегчение, мир внешний и внутренний. Аресты тридцатых годов заслонились потерями войны. Имя вождя сияло, рапорты заводов и республик "дорогому и любимому" печатались в каждой газете. О новых репрессиях ничего не было слышно, скрывали очень тщательно, научились. Приступили к восстановлению производства. Профессорам удвоили зарплату: поняли цену науки.

Запомнилась дорога с Дальнего Востока. Переполненный вагон. Поезд в Ворошилове брали штурмом, с помощью солдат. Одна полка на троих. Путь - 12 дней, долгие остановки на станциях, очереди у будок "Кипяток", скудные пристанционные базарчики, оборванные дети с ведёрками из консервных банок: "Подайте, дяденька!" Безногие инвалиды с медалями на заношенных гимнастёрках. Уборные со сплошь исписанными стенами. Мы с Кирой специально изучали солдатский фольклор. "Нынче новая программа срать не меньше килограмма".... дальше совсем непечатное. Миллионная армия, что прокатилась на восток и назад оставила следы "на скрижалях".

Сделали остановку в Ярославле: новую жену показать и лишние вещи оставить. По поводу жены - волновался. Не любят невесток, да и Галю помнят. Но всё сошло хорошо, Лида умела себя вести.

Из Ярославля сделал марш-бросок в Череповец: нужно вещи забрать, с друзьями повидаться. Прожил два дня.

Череповец был близко от фронта - около двухсот километров. Город не пострадал, всего несколько бомб сбросили в вокзал. Но голода хватили.

Мои вещи, что оставлял у знакомой докторши проели. Обиды на это не держал. Спасибо, что бумажное имущество сохранили: дипломы, книги, письма. Тетрадки с "теориями".

Ходил по городу, по гостям. Минуло пять лет, а впечатление - как вечность прошла. Зачем-то собор снесли. Александра Николаевна умерла. Лёнька Тетюев вернулся с войны инвалидом. Рука не гнулась после ранения, на скрипке играть не может. К выпивке пристрастился. Но уже был при хорошем деле - лесопильном, шло строительство металлургического комбината. Его мать, Титовна, умерла, у Жени двое детей народилось. Катеньку, операционную, видел. Замуж вышла, ребёнок есть. Рассказала больничные новости: Борис Дмитриевич постарел, его выпирают на пенсию, а он не хочет. Из-за этого я даже не пошёл к нему: жаловаться будет, а что я скажу (...по-жлобски поступил, Амосов...)?

На обратном пути перечитывал старые письма. Те, что от женщин - порвал. От соблазна. "Моя судьбы уж решена... я вышла замуж... ". Нет, зарок себе тогда не давал.

По дороге из Ярославля в Москву украли самый главный чемодан - в нём было наше парадное обмундирование, Лидины вещи. Не помню, чтобы очень переживал. Когда что-нибудь безвозвратно пропадает, я всегда себе приказываю: "Отринь!"

В Москве ночевали у Кати Яковлевой, нашей сестры. Год назад я оперировал её по поводу тяжелой язвы желудка. Побоялся сделать резекцию, наложил соустье, потом она всю жизнь мучилась, а я себя клял за трусость.

Яковлевы жили в двухэтажном деревянном доме на Таганской улице, настолько дряхлом, что стены были подперты брёвнами (теперь его уже нет - искал). Но квартира в полуподвале уютная по моим тогдашним стандартам. Приняли с той особой русской теплотой, от которой душа тает.

С трудностями доехали в Харьков - в гости к тёще, Екатерине Елисеевне Денисенко. Ей тогда было немного лет, около пятидесяти, но казалась старше. Зятя принимала, как положено. После этого свидания мы с ней мирно сосуществовали двадцать лет. Я не зря написал это политическое слово: душевности в отношениях не было, звал по имени-отчеству, "на вы", голоса ни разу не повысил. Она отвечала тем же.

Отец Лиды, Василий Михайлович Денисенко происходил из рабочей семьи, из Кривого Рога. Был шахтёр, очень энергичный, рано вступил в партию, быстро пошёл на выдвижение: судья в сельском районе, потом секретарь райкома. Потом, так же быстро в верхи - аж первым секретарём обкома в Смоленске. Проработал секретарем пару лет и был направлен в Академию Общественных наук. Там его застала война. Мобилизовали и отправили на фронт, в чине полковника. В 1945 заболел раком и умер.

В семье, кроме Лиды, были еще сестра Рая, геолог на Колыме и брат Коля, студент в Харькове.

Когда немцы подходили к Смоленску, семью эвакуировали в Коми-Пермяцкий округ. Там тёща работала на хозяйственной работе.

Лида после средней школы училась в Днепропетровском Университете, перевелась к отцу в Смоленский пединститут, в 41-м кончила третий курс. Из рассказов Лиды секретарь обкома жил скромно: три комнаты и полдома - дача.

3. 1946 г. Демобилизация.

На Украине в то лето была сильнейшая засуха. Уже в июне в парках Харькова пожухла трава и сморщились листья. Последствия были тяжёлые - не так как в 33-м, но смерти от голода бывали. Это, однако, позднее, уже зимой.

А в июне было хорошо. У Елисеевны две комнаты. Сын Коля кончил школу, поступил в институт. Продукты по карточкам, базар, деньги есть. В комендатуре паёк выписали на отпуск, получил.

Отдыхали. Читали. Гуляли. Харьков большой и красивый, разрушений от войны не видно. Ели домашнюю пищу.

... ... ...

Меня не покидала забота: как избавиться от армии?

Когда, после месяца отпуска, я приехал в Москву, Кира уже работал в институте Склифосовского и даже женился. Тесть, делец, его демобилизовал. Жену тоже звали Лида, она была из того же ростовского школьного кружка.

Мне предстояло трудное дело - просить у Юдина протекции для демобилизации: нож острый.

И вот Кира привёл меня к шефу. Он уже был здесь как свой - умел подойти! Нет, я не завидовал таким... Не нужно мне.

Кабинет Юдина. Сергей Сергеевич только что пришёл после операции. Встречался с ним в 1942 году, но я не напоминал. Клеёнчатый фартук с капельками крови висел у двери. На стенах фотографии корифеев хирургии с личными надписями. Старинный письменный стол, с разными штучками. Описать лицо Юдина невозможно: худое, в непрерывном движении. Руки его рисовал кто-то из крупных художников, не помню.

Представление:

- Вот это Коля Амосов, ближайший ученик и друг Аркадия Алексеевича...

Довольно безразличный взгляд. Взял письмо, прочитал.

- Не могу вам помочь. Мне ещё самого Аркашу надо добыть. Возможности мои ограничены.

Ну что ж. Значит, так и будет. Не обиделся. В жизни ни разу по знакомству не пробивался. Как все, так и я. Будем служить. С тем и ушли.

Ночью меня осенила идея: а что, если использовать мой второй инженерный диплом? Организовалось новое Министерство медицинской промышленности, инженеров нет, а я с двойным образованием.

Не хотелось, но снова пошёл к Юдину, уже без Киры. Рассказал идею. Он сразу же загорелся:

- К Третьякову, к министру!

Вышли во двор, выгнал из гаража машину, усадил. Теперь могу похвастать: сам Юдин меня возил на машине. Помню, немецкая, бежевого цвета, открытая. Личные машины у профессоров тогда были крайне редко.

Мимо швейцара, контроля, почти бегом, прямо в кабинет к министру.

- Вот (не помню имени-отчества), я вам привёз инженера и хирурга. Для вас - просто клад! Помогите, и будем его использовать пополам!

Третьяков был человек спокойный, доброжелательный, дело решил быстро: выдали ходатайство в Главное медико-санитарное управление армии. И я исчез. Два дня потом добивался к начальству, но бумага сработала, резолюцию получил. Подполковник вручил предписание и напутствовал.

- Демобилизовываться придется в Ворошилове. Туда придет приказ.

Лида оставалась в Москве, её приняли заканчивать педагогический институт, а я поехал снова на Дальний Восток.

Тогда же познакомился с женой Аркаши, Анной и тёщей. Они жили в маленькой квартирке в районе метро Бауманская. Бабушка была в прошлом стоматолог, но из "бывших". У Татьяны был муж - министерский чиновник и дочь Ирина, кончала школу. Обе семьи были очень дружны.

Анна и Ирина поехали со мной на Восток, в гости к Аркаше. То ли он приглашал, то ли сами напросились. Сделали роковую ошибку.

События развивались так. Аркаша был очень рад гостям (был ли?). Женщины взялись за хозяйство, разговорились с соседками и получили информацию: - У полковника была ППЖ.

Боже, что тут началось! Истерики, слезы....

Анна измену мужа переносила трудно. Отлучила его от себя почти на год. Разговаривала только по необходимости. Дорого обошлась Аркаше ППЖ!

Я терпеливо ходил к ним в гости, чтобы разряжать обстановку. Подружился с Ириной, потом вместе возвращались в Москву оставив Аркашу на съедение Анне. Следующий раз я увидел их через два года, но и тогда ещё Анна подпускала шпильки мужу.

Проработал в госпитале месяц, пока не пришёл приказ. Написал за это время ещё одну, третью уже, кандидатскую диссертацию: Предыдущую, вторую, об организации госпиталя, Аркаша решительно забраковал. Новая называлась: "Первичная обработка ран коленного сустава". Все материалы были в "Книге записей хирурга" и статьях написанных в Восточной Пруссии.

... ... ...

Грустный и неприятный период жизни - Москва 46-го.

В доме, где жила Катя Яковлева, нам сдали комнатку - четыре квадратных метра. Стояла железная кровать, комод, столик и стул. Свободного места не было. Когда приезжала сестра Лиды - Рая, я спал на полу, но ноги находились под кроватью. Готовили на керосинке, ею же отапливались.

При демобилизации в военкомате выдали на два месяца паёк: три кило крупы, несколько банок консервов и много буханок хлеба. Его доедали уже заплесневевшим. Лида получала студенческую карточку, но отоваривали плохо. От такого питания похудел, и голова покрылась коростой. Впрочем, не стоит преувеличивать, настроение портилось не от этого.

Я не работал целый месяц. Ходил в медицинскую библиотеку и читал иностранные журналы, в основном по военной хирургии. Но как их хирургия и условия отличались от наших! Они уже свободно оперировали ранения груди, пневмоторакса не боялись. При переломах применяли металл для скрепления отломков. О гипсе не писали.

В декабре, как договорились летом, Юдин взял меня заведовать главным операционным корпусом Института Склифосовского, хотел чтобы я привел в порядок технику. Операционная когда-то была хорошо оборудована немцами. Всё было запущено. Юдин жаловался, что сам должен надевать шоферскую робу и смазывать столы, когда они совсем теряли подвижность. В Министерство к Третьякову, я не пошел , никто не напоминал.

Обязанности мои были несложны - составлять расписание операций - было четыре операционных на шесть столов, смотреть за порядком, подписывать рецепты. Ещё одно: каждый день чинил эзофагоскопы. К другой технике что-то не лежали руки. Делать мне было просто нечего, поскольку была ещё старшая операционная сестра - очень активная женщина.

Всё-таки я много насмотрелся в институте Склифосовского. Обычно до конференции делал утренние дела и шёл в операционную.

Замечательные были хирурги. Сам Юдин величина мировая, к нему ездили из Европы и Америки. Главное - была у него "харизма", как теперь говорят. Ученики: Б.А.Петров, Д.А.Арапов, Б.С.Розанов, А.А. Бочаров. На войне были главными хирургами фронтов, флотов, армий. Теперь тесновато им было всем вместе. Особенно Петров стал в оппозицию к шефу.

Ко мне отношение институтской элиты менялось. Сначала, пока работал - не замечали ("бродит тут какой-то мальчишка"). Потом, когда приезжал из Брянска - приглядывались. Потом я их ещё успел перегнать.

Как относился Сергей Сергеевич?

Спустя годы, он говорил - "Мой ученик! "Хотя я даже скальпель в институте не держал. Нет, ни к какой школе я не принадлежал, учителя у меня не было. Честно. Был друг - Аркаша, да. Но кое-что у юдинцев подсмотрел - да.

... ... ...

Не прижился я тогда, в 46-м, в Москве. И не потому, что комната была в четыре метра, еда плохая и короста на голове. Работы не было, хирургии.

В должность, заведовать операционной, я вступил с 1 декабря 46-го. К Новому году уже знал - это не для меня ! С 18 лет, с электростанции, привык командовать и делать дело. А тут - вовсе безделье.

Сначала смотрел операции, на два месяца хватило. У Алофёрова и Стасова таких не видел: внутригрудные резекции пищевода или удаление рака кардии через живот. Спинно-мозговая анестезия обезболивала всё под диафрагмой, на три часа. Оперировать - благодать!

Хороши операции, нет слов, но трепета почему-то не испытывал. И смотреть чужую работу надоело. Отравлен самостоятельностью: "Дай мне, и я сделаю".

Но никто не предлагал даже ассистировать. А дурацкое самолюбие не позволяло просить. Кира отлично вписался в этот быт, а я - нет. Технику я тоже не наладил - мастерской нет, да и сердце не лежало. Тошно мне было ходить в институт. Развлекали только утренние конференции - Юдин, как артист!

Поэтому я изучал объявления в "Медицинском работнике", ходил в Минздрав. "Вон из Москвы! В глушь, в Саратов! "В Саратов, точно, не светило, хотя бы в городок, тысяч на пятьдесят жителей. Трудно было устроиться после войны - много таких активных фронтовиков, как я, вернулись с притязаниями на должности. И с арапством.

... ... ...

Москва зимой 46-47-го была мрачна и голодна, год был неурожайный. Карточки отоваривались, но продукты были плохие и с очередями. Рынок непомерно дорог. На военные сбережения надо было ещё одеться. Единственная гимнастерка надоела. Поэтому ходил на барахолку, купил пиджак, почти новый, и пальто. Вот если бы ещё хирургия.

Кирке не завидовал, ординаторское положение меня не прельщало.

1947 год встретили с однополчанами: аптекарша Зиночка, сестры Аня Сучкова, Катя. Очень весело. Запомнилось огромное блюдо винегрета.

Про тайную жизнь общества имел сведения от Кирки. Общее впечатление - примирение и привыкание. Старое Сталину простили, о новом заходе, аресте всех бывших военнопленных, знали не многие. Процессов теперь не устраивали. В войну поднимали Отечество, вернули стране историю, даже с церковью заигрывали. Казалось, вождь одумался. Если бы не эти газетные письма трудящихся! Сколько можно?

Однако два товарища Киры из их школьной команды, сидели в тюрьме, в 44-м их арестовали, ещё на фронте. Один из них Санька Солженицын. Его невеста (или жена?), Наташа, училась в аспирантуре и приходила к Кире. Слышал её рассказы о передачах, допросах, видел слёзы. Вот их история в общих чертах: друзья, фронтовые офицеры, обменялись письмами, в которых нелестно отозвались о вожде народов. Их тут же замели.

... ... ...

В феврале 47-го мы получили письмо из Брянска, от бывшей старшей сестры Быковой: писала, что в областную больницу ищут главного хирурга. "Может, приедете? " Я помчался тут же.

Брянск после Москвы - маленький, а после войны - большой. Больница вполне приличная, здание выстроено перед войной. Пожилой главный врач, интеллигент до революции - Николай Зинонович Винцкевич, терапевт. Принял хорошо. В активе у меня мало: стаж 7 лет, из них 5 - война. Ещё работаю в прославленном институте. К тому же диссертация готова. Вот только вид был уж очень заморенный, Николай Зинонович даже спрашивал у Быковой : здоров ли?

В общем, пригласил зав отделением и главным хирургом области.

Юдин меня не задерживал. Думал, небось: "Надежд не оправдал. Технику не починил. Неконтактный". Только и сказал:

- Что ж, поезжайте.

Кира осуждал:

-Тут карьера, московская прописка, комнату получишь, диссертацию защитишь. В провинции закиснешь!

- Ну нет! Главный хирург области! О чем ещё можно мечтать?

Вещей собралось изрядно, ехали насовсем. 10 марта вечером распрощались с Москвой, шел снег с дождем.

Да, по поводу диссертации - давал почитать Арапову. Он сказал:

- Хорошо, пойдет. Только выбрось рассуждения по механике ран. Не поймут. Себе напортишь.

Я жалел, казалось, самое умное. Но выбросил.

4. 1947-52 гг. Брянская хирургия.

Брянские годы, с 47-го по 52-й, самые светлые в моей жизни. Испытал хирургическое счастье, дружбу с подчинёнными. Потом такого уже не было.

Дело чуть не кончилось катастрофой в самом начале. Мой предшественник оставил больного после резекции желудка. Пятый день, а его рвёт - "непроходимость соустья". Нужно оперировать. Непросто переделывать чужую работу, шансов мало. Но без этого - смерть верная. День ходил вокруг, сомневался. Ещё сутки переливали физраствор, а потом взяли на стол. Трудно отделить неправильно пришитую к желудку тощую кишку, наложить новое соустье. Возился четыре часа.

На следующий день пришлось ехать в район. Два дня меня не было. Возвращаюсь в тревоге, а больного опять рвёт.

Говорю ему:

- Нужно снова оперировать!

- Нет уж. Я тебе не мешок - разрезай да перешивай. Не дамся. Так умру.

Ну, что скажешь, друг? Первая операция - и смерть. Собирай чемоданчик.

Ещё два дня переливали жидкости, отмывали содержимое желудка через зонд. Мужик уже совсем доходит. На третий день через дренажную трубочку из полости живота отошло кубиков двести жидкого гноя и проходимость пищи восстановилась. Репутация была спасена и даже упрочена - непросто было решиться на такую операцию сходу после приезда.

- Амосов! Бог тебя любит.

... ... ...

Из Брянска я часто ездил в Москву. Лёгок был на подъем. Дела с диссертацией, совещания областных хирургов и просто так, в библиотеку, почитать иностранные журналы. Весной на конференции в институте демонстрировал историю болезни: ларинголог проткнул пищевод при удалении косточки. Возникло гнойное воспаление средостения, умирал человек. Я сделал уникальную, для того времени, операцию - вскрыл заднее средостение, дал сток гною и спас больного от верной смерти. Юдин выслушал моё сообщение, удивился, видимо не ждал такой прыти от беглеца. Но похвалил.

Летом 48-го года всех хирургов поразило, как громом - Юдин арестован! И Марина, его помощница, тоже. Дело так и осталось тёмным. Клеветников всегда было достаточно. Подозрение падало даже на учеников.

По институту Склифософского как чума прошла: имя шефа вычеркнуто, говорят о нём только шёпотом. Старшие ученики - профессора, молчали. Да и много ли после 37-го года было смельчаков, чтобы защитить учителя? Увы!

Никого, кроме Марины, не посадили, но Киру перевели заведовать отделением в городскую больницу. На пользу ему пошло - сделался хирургом.

... ... ...

Хирургом меня сделала война. Но настоящим - Брянск.

Мы выгрузились из вагона 10 марта 1947 года. Шёл снег. Встретил шофёр Толя с машиной. Мы потом с ним дружили.

Приехали. Явился к Винцкевичу. Он велел показать квартиру. Да, да, целых две комнаты, с кухонькой в домике во дворе больницы. Хоромы, после четырёх московских метров. Правда, до уборной не дотянули - во дворе. О ванной и не говорю.

Нет, я не буду стараться воссоздать картинки из брянской жизни. Многое забыл, выдумывать не хочу. Но вкратце расскажу о людях.

Хирургическое отделение 100 коек. Уже есть один молодой хирург - Шалимов, Саша. Мы с ним поговорили и разделились: у меня мужчины и травматология у него - женщины и урология. Есть четыре ординатора: Наташа Худякова и Ольга Авилова, обе незамужние, обе воевали, живут во дворе, днюют и ночуют в больнице. Они захотели к Саше. Замужняя, не военная, помоложе - Гайнанова Фаина, муж в горкоме, и Рогинская, подруга двух первых, городская. Они достались мне. Потом оказалось - все хорошие.

Лида перед отъездом из Москвы перевелась на заочное отделение, теперь её назначили старшей операционной. Тыл я обеспечил. И нажил головную боль - очень ретивая, службой донимала даже дома. Но это потом.

Коллеги-врачи в других отделениях обыкновенные. Все со мной дружили. Колоритная фигура только гинеколог, Игрицкая, много старше меня, фронтовичка, коммунистка, хотя - поповна. С ней - нейтралитет. Вооружённый.

Должность областного хирурга при Облздравотделе. Заведующий Георгий Ильич Воронцов, тоже очень хороший. Дружит с Винцкевичем. Дочь его - Вера только кончила институт, работает у Игрицкой. Её муж - Исак Асин - патологоанатом. Стал моим другом.

Работа - две должности. Первое - руководить хирургией в области. Это - 23 района. Районные больницы с хирургией, от 10 до 50 коек, 1-3 врача.

Второе - областная больница, отвечаю только за свою половину.

Предстояла нормальная работа, нужно показать класс.

В области - информация и "единая хирургическая доктрина", то есть общие правила лечения, регламентация. Так решил по опыту войны. И не ошибся. Для этого нужно объехать районы, посмотреть, немного поучить хирургов, собрать вместе, обсудить потом - приказать. И - пригрозить. Как в армии.

О, я рвался в бой! Всегда имел страсть к организации, а тут такое поле. Поэтому, начал ездить в районы, чуть не каждую неделю. Ритуал: телеграфирую, приезжаю на поезде, хирург встречает, ведёт к себе, угощает яичницей с салом, предлагает спиртику - отказываюсь. Беседуем, вхожу в курс дел. Идём в больницу, общий осмотр, есть ли электричество, лаборатория, рентген. Какова поликлиника. Подробнее смотрю отделение, операционную, инструменты, автоклав. Делаю обход больных. На это уходит целый день.

На вечер прошу отчёт за прошлый год, операционный журнал, истории болезни всех умерших, данные вскрытий. Всё это анализирую, проверяю, чтобы сходилось, чтобы не врали, ищу ошибки, "законность" смертей.

После этого всё ясно: квалификация, работоспособность и... нахальство. Это важно, все хирурги хотят делать сложные операции, например, резекции желудка. Но очень немногие готовы к этому и имеют условия.

Сплю в больнице, ем больничную еду - независимость инспекции. Утром провожу беседу по результатам. Достаточно жёсткую. Определяю, что разрешаю делать сейчас, что - осваивать, какую помощь просить у начальства. Доктор, как правило, не возражает, раздавлен фактами и боится начальства.

Через полгода вся область была как на ладони. Осенью пригласил на конференцию. Собрал в зале, чтобы огласить порядок.

Был "бунт на корабле", когда хирурги собрались вместе, то обнаружили, что я самый молодой из всех. Осмелели, начали высказывать недовольство.

Я перетерпел, посмотрим, что скажите потом.

Сначала их нужно "убить". Поэтому начал с показательной операции. К тому времени я уже был на коне - на желудке, кишках, костях, суставах делал любые сложные реконструкции.

Операциями я покорил недовольных - никто из них подобного не делал. Дальше всё пошло, как надо. Отчет с цифрами, выводами, типичными ошибками, установками в каких условиях и что можно делать, приглашение поучиться. С фамилиями был осторожен, нельзя позорить публично. В общем, бунт подавлен, областной хирург состоялся.

Последующие пять лет не знал горя с областью. Завязались симпатии, хирурги - народ хороший. На ежегодные конференции всегда были научные доклады и свежие операции на легких, на пищеводе. Врать уже никто не пытался. Водки я не пил, подарков не брал. Хотя пробовали.

Отношения с Облздравом были отличные - писанины не требовали, по пустяковым делам не тревожили. "Жалобы трудящихся" - это бич божий для начальства. Чаще всего вздор, но ведь это была обратная связь для верхов.

Зарплата: ставка в Облздраве сначала 1000 ("старыми", новыми -100), а с 1950 набавили до 3000! На них машину купил в 1950-м. Кроме того, полставки платили за хирургию, да Лида получала - жили безбедно. Но почему-то не разбогатели. Только книг накупил много. Одежду, впрочем, завели.

Центр жизни составляла хирургия. Что я был до Брянска в мирной хирургии? Только опыт Череповца. Война дала смелость и полную свободу ориентировки в тканях и органах. Кое-что подсмотрел у Юдина и очень много прочитал в библиотеке.

Свои возможности я знаю - никогда не был блестящим рукоделом. Но хорошим был. Зато знания и выдумка присутствовали всегда. Однако, смелость никогда не обгоняла уменье. Жизнь больного для меня священна, никаких фокусов за счёт риска. Впрочем, это не точно. Хороший хирург без риска невозможен. Вопрос - когда и сколько рисковать. Первое, насколько вообще нужна операция? Сомнительно? - Откажи. Второе, может ли больной найти лучшего хирурга? В Брянске лучше не было. Москва была недоступна.

Самое главное для хирурга - много оперировать. Только опыт даёт уверенность. Ещё - не путать операции с деньгами. Большой хирург - это подвижник, идеалист. К сожалению, на этом многие спотыкаются. Я - нет.

Но обратимся к делу. Моё дело - операции. Понимаю, что это интересно только врачам, а больше хирургам, но как я могу утерпеть, не похвастать в самом главном? Отними хирургию и что останется от меня в Брянске? Мельтешение по науке, скромный быт, книги, застолья без выпивки, автомобиль. Поездки в Москву, Ленинград, в Крым. Дружба? Да, дружба была. Интерес к женщинам? Смешно отрицать, но ведь была Лида. Не размахнёшься! Жена серьёзная, не ругалась, но могла замолчать на неделю, а я не мог, изводился. Но... Бес силен!

Вот динамика освоения новых операций по годам:

1947 г. - желудок, кишечник. 1948 г. - желчные пути. Кости, суставы. 1949 г. - пищевод, урология (уехал Шалимов!). 1950 г. Удаление лёгких при раке и туберкулезе. Прямая кишка. Операции на нервах.

А сердца не было.

Основная трудность - обезболивание. Весь мир оперировал под наркозом, с аппаратами. Только мы одни, советские, под местной анестезией. А.В.Вишневский, блаженной памяти, придумал методику, пригодную на любой орган и заболевание, в любой больнице. Кроме маленьких детей, они не понимают, что советский гражданин должен терпеть. Во всем терпеть, и в операциях тоже. Метод специально для нищих: не нужно аппаратов, анестезиологов. Копайся себе в паре с сестрой, даже в районе. Если умеешь.

Одних только резекций лёгких я и мои помощники в Брянске и Киеве сделали под местной анестезией свыше трёх тысяч.

Не утерплю, картинка, уже в Киеве. Приехал в 1955-м из Лондона всемирно известный профессор-анестезиолог - Мэкинтош. Просил показать удаление лёгкого под местной анестезией. Я нормально сделал операцию, больная с тяжелейшим туберкулезом не проронила ни звука. Гость сказал:

- Этой девушке нужно дать звание Героя социалистического труда.

Только в 1955 году, когда я пошёл на сердце, пришлось осваивать наркоз. Больная, под местной анестезией, чуть не умерла. Обрушился метод.

Результаты. Не знаю почему, но смертей у нас было относительно мало. От резекции желудка при раке умирали 5%, при язве 1-2%. Лёгочные резекции при туберкулезе - 3%, при раке - 12%. Но при раке пищевода умирали часто.

А вот теперь, уже точно - об операциях - всё, конец.

Будем говорить о жизни?

5. 1950-52 гг. Брянская жизнь. Диссертация.

Хорошая жизнь! После того как первый злополучный больной поправился, всё пошло по восходящей. Рынок оказался дешёвым. Денег достаточно. Квартира тёплая. Городок маленький, ходим пешком.

Есть друзья: Быкова, "Любочка" из ППГ. Журналы читала, музыку по радио слушала ("Ах Лемешев! , Ах Козловский, Иван Семенович!"). Мы ходили к ней раз в неделю: чай, пирог, разговоры, воспоминания. Сплетни. Политика.

Исаак Асин, ("Исак"!) патологоанатом, зять Облздрава Воронцова. Год, как институт кончил. Делает вскрытия наших покойников и исследует под микроскопом удалённые органы. Собирает в бочку с формалином вырезанные части легких, богатейший материал для науки, поскольку в Союзе никто такого не имел. Очень современный. Циник. Бабник. Не дурак выпить. Би-би-си слушает, "контрик".

Отношения с помощницами хорошие. Дистанция соблюдается, они меня "на вы" я их на ты". Кабинета у меня нет, все собираемся в ординаторской. В девять вечера делаю вечерний обход со своей дежурной. Ольга или Наталья сидят допоздна. На мои именины, 6 декабря, Лида устраивала "приём".

Так шла жизнь: в центре всего - работа, около неё - общение. Плюс к этому командировки в районы.

События? Значительных внутренних не помню, разве что отмену карточек в декабре 1947 и обмен денег - для нашей компании безболезненно, накоплений не сделали. Но было много разговоров о потерях спекулянтов и плутнях начальства. После реформы Брянские магазины враз наполнились товарами. Икра в бочках стояла! Бум, к сожалению, был скоротечный.

К компаниям по займам привыкли. Снижения цен приветствовали.

В первый год, в августе дали отпуск. До этого шла переписка с Борисом - личная , с профессором Цимхесом - по диссертации. Он уже в Горьком работал. Приглашал приехать, обсудить.

Ленинград. Борис ещё служит в Ориниенбауме, подполковник, в морской форме. Специально приехал принимать гостей. Коммунальная квартира, на шесть хозяев, большая комната, разгорожена шкафом и ширмой: спальня, столовая, кабинет. Окошко узкое - темно.

Не в этом дело. Борис обрёл семью. Рассказывает.

- Надежда-таки меня достала! (Надежда - врач на родине, у отца. Была любовь). Как мой роман с генеральшей (писал мне раньше), погорел в 40-м, я и затосковал. Тут Надя в Ленинград прикатила, прописалась, начала меня утешать, старое вспомнили и сошлись. Оженила молодца! Когда война началась, меня отправили на "Ориенбаумский пятачек", начальником санчасти. Там был настоящий ад, расскажу потом.

Замечу сразу, "за рюмкой". Боря начал сильно попивать:

- Единственное спасение.

Было у них второе спасение, только он слабовато реагировал - дочка Маха, двух лет. Чудное дитя, Лида умилялась, а я не оценивал. Не созрел ещё.

Семью вела Надежда, очень энергичная. Борис смахивал на квартиранта - из части приезжал не часто, не мешался в хозяйство, книжки читал. Успел уже поссориться с Партией.

- Вора-начальника разоблачил. Матросов обкрадывал. Добился -исключили. Да нет, не заблуждайся, через полгода восстановили.

Но от социализма мы с Борей пока не отказались.

Ходили с Лидой в Эрмитаж. Третьяковскую галерею и Пушкинский музей я уже знал, а в Эрмитаже не был.

Неделя прошла хорошо. Приятно и полезно.

Потом поехал в Горький по делам диссертации. Там у меня была "база" - наш госпитальный патологоанатом Туров. Мы с ним в Калуге очень подружились. Он вскрывал мои "проколы": в Егорьевске - газовую , в Калуге - умершего от анестезии.

Ходил в город, вспомнил 37-й год, дядю Павла.

Давид Лазаревич Цимхес в Горьком заведовал кафедрой. Принял меня дома, хорошо. Обиды, что сбежал от него в сороковом не держал. Рассказал ему эпопеи с тремя диссертациями. Просмотрел рукопись. Обсудили.

Только не тяните!

С тем я поехал в Ярославль, а Лида за это время съездила к маме.

Дела в Ярославле: никаких сведений о дяде Павле не было. Сына Сережу летом 41-го убили в первом же бою. После войны тетка оклемалась. За мужа её не преследовали. Даже работала в райсовете ответственным секретарем. В работе "нашла себя". В партию вступила! Так странно устроена жизнь.

... ... ...

Снова пошла брянская жизнь.

Работа по доработке диссертации заняла три месяца. Цимхес представил ее к защите, как от своего бывшего аспиранта. Машина в институте завертелась и в мае 1948 года получил телеграмму: "Срочно приезжайте на защиту".

Так волновался, что даже острая экзема обсыпала... всякие места.

Защиты никогда не видел - Архангельску они не позволялись.

Приехал утром. Зашёл в канцелярию, ознакомился с отзывами оппонентов. Один - топографоанатом, второй - хирург. В последующем, даже очень знаменитый, Н. Н. Блохин, онколог, депутат и президент АМН.

Понятия не имел как речь держать. Сидел на откосе и приготовился... на 40 минут! Когда после спросил секретаря, она в была ужасе.

- Двадцать и ни минуты больше!

Всё прошло хорошо. Оппоненты работу похвалили: "Фронтовик!" Нет, ордена и планки я не цеплял, не хвастал. И Цимхеса похвалили за ученика. А что? Законно. Мог и не признать.

... ... ...

Летние отпуска из Брянска, когда и куда ездили, в памяти начали путаться. Значения не имеет. Но, лето 1948 года помню - были в санатории в Ялте. Впервые на юге: море, набережная с пальмами. Плохой курортник - плавать не умею. Но Лида лежала бы на солнце сутками, если бы светило.

Главное было в другом, съездили в Старый Крым, это городок по дороге на Феодосию, родина Грина. Там жила тетя Катя и двоюродная сестра, тоже Катя (с другими сестрами в детстве дружил, а позднее контакта не было).

Встретили хорошо, как иначе? С теткой не виделись лет двадцать. Катюшка - фельдшер, разведённая, бездетная, домашняя женщина, хлопотунья. О тете Кате совсем кратко - уверовала в Бога после убийства сына в 41-м.

Дом, на главной улице, вполне приличный. Его купил Толя, брат трёх сестер. Он плавал электриком на китобойной флотилии. Купил дом, чтобы деньги не пропить и передал тётке. Много приятного с ним связано.

А тогда, в 1948, мы прожили два дня, я выслушал доклады о родственниках и уехали, пообещав вернуться через год.

Отпускные дела последующих годов: одно лето жили у Елисеевны в Харькове. Довольно скучно. В другое - поехали дикарями в Сочи. Сняли комнату. Выдержал дней десять, вернулся к операциям.

В 1950, в июне, купил "Москвич 401". Машины продавали свободно, стоили дёшево: Москвич 900 р. ( зарплата, с кандидатской, была уже 400).

За машиной поехали втроём: шофер, Лида и я. До того за руль никогда не садился, хотя мечтал поездить. На шоссе Москва - Симферополь было свободно, за тот день я и научился. В Брянске "по блату" выдали права.

Много удовольствия получил от машин! Самого разного ... Перепробовал четыре машины: два "Москвича", "Победу" и 21-ю "Волгу". Продал последнюю в 1969 под давлением жены, всё боялась, что разобьюсь. Любил быстро ездить.

Тем же летом 1950 года поехали в Крым. Замечательное ощущение, когда выезжаешь дикарем на юг на машине: свобода, дела отряхнул, больные не достанут. Чувство за рулём, почти как овладение женщиной: могу!

Лет на десять после того нашей базой оставался Старый Крым. Спали в саду под орехом, купаться ездили в Коктебель. А в тот первый год было особое удовольствие - проехали весь Южный Берег. Дороги трудные, серпантин.

Так приобрёл ещё один опыт.

6. 1949-51 гг. Хирургия лёгких. Дебют.

Жизнь шла в темпе овладения операциями, перечень был уже представлен. Но, кроме того, наука, культура, жена и любовь, общение, эволюция взглядов. Деньги и вещи. Даю краткие пояснения к хирургии.

Вот первое удаление лёгкого, 19 октября 1949 г. Всё помню. Парень лет шестнадцати, из села. Гнойная мокрота до 300 кубиков в день. Запах, как от падали. Повышена температура, истощённый, еле двигается. Почти покойник. На рентгене - тёмное правое легкое с округлыми просветлениями. Диагноз: множественные абсцессы, почти гангрена, "мертвое лёгкое". Спасти? Только операция. "Жизненные показания". Мать плачет. Предупреждаю:

- Только удаление лёгкого. Очень опасно, едва ли перенесёт.

Согласна, куда ей деться?

Операция под местной анестезией длилась шесть часов. Методика уже была отработана на трупе, рисунки изучены в Москве в библиотеке (В натуре операции не видал). Процесс воспаления тянулся несколько лет, поэтому спайки - железные, сосуды и бронх корня лёгкого - один сплошной рубец. Когда вышел из операционной, не мог стоять, с трудом доплёлся до ординаторской и рухнул на диван.

Счастье не оставило парня - поправился. И меня тоже, получил моральное право на такие операции. Потом уже всё шло легче.

Именно операции на лёгких вывели меня в люди, читай - в хирурги. Долгое время был лидером в лёгочной хирургии, особенно в туберкулёзе. Когда после первых семи операций удаления лёгкого с одной смертью, послал статью в журнал "Хирургия" редактор Левит вернул: "пришлите заверенное подтверждение от администрации". Не поверил: откуда, дескать, такой взялся? А ведь были посланы рентгеноснимки до и после операции. Я рассердился, не стал посылать.

- Подите вы,... туда-сюда!

Бенефис был в Москве, в большом зале был, в декабре 1951 года, когда уже сделаны сотни операций, и вчерне написана докторская диссертация.

В те годы в Союзе начиналась грудная хирургия и по инициативе А.Н.Бакулева и П.А.Куприятнова ежегодно собирались конференции. Я рискнул послать заявку аж на два доклада: резекции лёгких при гнойных и туберкулезных процессах. Приняли оба, включили в повестку.

Доложил хорошо, имел успех. Бакулев после доклада подозвал.

- Отличный материал, была бы хорошая кандидатская диссертация.

- У меня уже есть докторская, по туберкулезу, но боюсь представлять - заклюют фтизиатры.

- Давайте мне, я посмотрю.

Так я получил покровителя. Это важно для меня - безродного провинциала.

... ... ...

Другие операции на органах груди описывать не буду: очень специально. Самые трудные были при раке пищевода.

Наука притягивала всегда, как себя помню. В институте мешал проект, но все же на кафедре физиологии с чем-то копошился. В Череповце, придумывал механизмы Мышления и Регулирующие системы организма. Следы этих идей и теперь использую.

После защиты в 48-м сразу стал искать куда дальше? В доктора! Сначала думал о желудках, но тут пошли лёгкие. Первые - гнойные и раки, потом - туберкулёз. Больных таких - масса, запущенных кавернозных. Самое время удалять пораженную долю или даже все лёгкое. Потом правильным лечением и режимом можно повернуть процесс вспять. До меня семь операций сделал Л.К.Богуш умерло у него двое больных. Конечно, были публикации с Запада, но не так, чтобы блестящие.

Так я начал оперировать туберкулёз. Дело пошло. Смертность была низкая - 2-3 процента. После операции больные долечивались в областном санатории. До 90 процентов выздоравливали. Все довольны.

Эту жилу я и начал разрабатывать. Создал лабораторию по физиологии дыхания, Лида помогала. Завели строгую документацию. Удалённые части легких Исаак исследовал и хранил в бочке с формалином. Срезы с них я возил на консультацию в Ялту и в Киев. Готовился, что профессора не поверят, как когда-то Левит. Оно потом так и было, но Бакулеву все материалы показал, и он меня прикрыл. Докторская диссертация была готова к 1952 году. Два солидных тома, текст и приложения, по 500 страниц.

Был широкий фронт в операциях, но все нужно опубликовать. Поэтому в 1950 году задумал издать книжечку "Сборник работ хирургов Брянской области". Я один написал все 15 статей, но себе взял авторство только в трёх, другие расписал своим помощникам. Вот она - книжечка в 100 страниц.

Кадры. Такое скучное канцелярское слово, а как под ним много памяти.

Сначала было у меня два ординатора. Потом Саша Шалимов уехал - стало четыре. Через два года приехала наша докторша из ППГ - Малахова. Из Онкодиспансера перешёл к нам Ваня Дедков.

В первое время я не очень давал оперировать помощницам, слишком сам любил это дело. Но наплыв больных всё время возрастал, я уже не мог охватить всего. Так ординаторы перешли с грыж и аппендицитов на желудки, а потом и на лёгкие. Результат - отличные хирурги. С тремя из них потом приехал Киев покорять. И успешно. В профессора вышли.

Семья. Оч-ч-ень трудна тема! Три года свободы помнил и жалел. И на сторону взгляды бросал, каюсь. Лида при всех её отличных качествах, имела трудный характер. Максималистка! Нет, она никогда, подчеркиваю - НИКОГДА не упрекала меня, не высказывала подозрений. Семейных сцен между нами не было. Она просто замолкала. Могла и на неделю. Для меня - это нож острый.

А тут ещё её общественная деятельность: идейная коммунистка партийным секретарём больницы была всё время, пока в Брянске жили.

Свой пединститут Лида закончила в 50-м году. Ездила на сессии, как я когда-то. Получила диплом, взяла немного часов в фельдшерской школе (забыл написать, я там преподавал хирургию). Я бы уже не возражал, если бы ушла учительницей, приглашали. Так - нет!

- Хочу быть хирургом.

Жили весело, в гости ходили, сами принимали. Летом на машинах всей кампанией за город выезжали. У Исака был "опель-капитан".

7. 1952 г. Быт и страна.

Наша область значительно пострадала: партизанский край в Брянских лесах. Плохо было в первую зиму, после неурожая 1946-го. За год было около ста случаев заворота кишок - все от суррогатной пищи. Собрали хлеб и как отрезало. Второй бич - мальчишки с ранениями от мин и снарядов. Десятки ампутаций за год, сколько выбитых глаз, исковерканных лиц. Жутко вспомнить. Как на войне. Извечное мальчишеское любопытство к технике - найдут, копаются, развинчивает, пока не бабахнет.

Не было больших сомнений в праве коммунистов управлять страной. Как же, победили немцев, доказали. Тем более, что капитализм газеты и радио полоскали денно и нощно. Кажется, что даже я смягчился. Вот только рапорты в газетах товарищу Сталину очень раздражали.

Так и хотелось крикнуть ему:

- Ну, хватит тебе, хватит! Всех уже подмял, соратников расстрелял, генералиссимусом стал - уймись ! Правь спокойно.

Но крикнуть уже с тридцатых годов никто не мог.

Поэтому:

- Ну вас всех к черту! Займемся своим делом - лечить больных.

С начальством не имел дела. Не помню, чтобы даже разговаривал.

Ещё одна тема: этика . Никаких подарков больные не приносили, ни одной вещицы не сохранилось. Довольны были, если спасибо скажут. Врачи жили на зарплату, на полторы ставки, если хороший доктор. Бедновато жили.

А у начальства вся мебель была из трофеев, их вывозили вагонами, сам был свидетелем. Трофеи - что, мелочь. Хуже - ложь о войне.

Остановлюсь: увлёкся. Занесло. Трудно решать, что лучше: дать зарасти "травой забвения" или очищаться через раскапывание грязи. Сам бы ты, Амосов, согласился разгребать? Нет, не согласился. То-то же. "Непротивление злу"? Или нужна количественная мера? Очень скользко.

... ... ...

По своей должности - областной хирург! - меня приглашали на конференции. Особенно любил Ленинград - там Борис, наши врачи-моряки. Бочарова назначили главным хирургом Ленинградского округа. Получил генерала. Анна за это время уже остыла, жили мирно. Это были счастливые поездки - в Ленинград! Сколько умных разговоров! Борис - резкий, Аркаша - осторожный, но в меру. Наверное, побаивался: "Ушибленное поколение".

Очень жалели Юдина. Вот, что узнал от Киры: Юдин просидел в тюрьме два года, потом режим ослабили, начал оперировать в Новосибирске, к нему потянулись больные начальники. И даже разрешали инкогнито приехать в Москву. Приходил к Кирке, узнать про дела в институте. О том, кто его "заложил" говорить не стал.

8. 1952 г. Киев. Тубинститут.

Брянское время шло и приближалось к концу.

В ноябре 1951 года в Киеве была важная хирургическая конференция. Тогда же познакомился с тубинститутом и, главное, с директором - Александром Самойловичем (АС) Мамолатом. Дело было так. Я привез чемодан со срезами туберкулёзных лёгких к диссертации. Решил показать их патологу.

Разыскал Тубинститут, патолого-анатомическое отделение, заведующую, В.Ф.Юрьеву. Когда открыл чемодан и рассказал, она даже ахнула:

- Неужели все это в Брянске... наделали? (Читай: "нарезали").

Рассказал. Она куда-то исчезла и вернулась с директором - этим самым Александром Самойловичем. Кругленький, доброжелательный, очень приятный. Повел в кабинет, там уже был зам. - Клебанов Марк Абрамович. Я повторил историю. Мамолат загорелся:

Вот бы в наш институт такую хирургию!

Марк Абрамович, пожилой уже человек, осторожно заметил:

- Посмотреть бы оперированных больных.

- Нет вопросов. Приезжайте, вызову, покажу.

Чаем напоили. Вернулись к Юрьевой, часа два она смотрела препараты, диктовала описания и анатомические диагнозы. С тем и вернулся в Брянск.

События развивались, собирали десятка два оперированных больных, к назначенному сроку. Клебанов приехал, сел за экран рентгена и всех просмотрел. Ночевал у нас дома. Резюме:

- Я потрясен. Вам нужно переехать в Киев.

- Подумаю. Но один туберкулез меня не прельщает.

На том и расстались. Не знаю, когда Лида с ним говорила, но на следующий день заявила.

- Буду поступать в Киевский мединститут. Обещали помочь.

- А я?

- Тебя же зовут - поедем!

Визит имел продолжение - пригласили сделать доклад в институте на конференции. Приехал. Доложил. Имел успех. Познакомился с институтским хирургом Гришей Горовенко. Судьба его как моя, ровесник, прошёл фронт в медсанбате, орденов полно. После войны обосновался у Мамолата, у "тубиков".

Директор приглашение повторил.

Я поставил условия: чтобы кроме туберкулеза дали в городе отделение для общей хирургии. Мамолат добился, Министр, Л.И.Медведь, обещал создать торакальное отделение в Госпитале для инвалидов войны. Коек - сколько потяну. В самом же институте выделили всего 20 кроватей.

- Знаю, что мало, но больше не можем. Если дела пойдут ... Да и кафедра в Мединституте светит. После защиты. Жене поможем с поступлением.

Перспективы не вдохновили. Уж очень в Брянске хорошо!

Вернулся и снова окунулся в хирургию. Но Лида не забыла и стала готовить документы.

Перед тем и в тот год были события. Началась компания борьбы с космополитизмом. Это маскировка, а напрямую - с евреями.

Победу в войне коммунисты приписывали одной России. Союзники - будто-бы, только тушёнку давали. Сильно загордились. Стали неимоверно хвастать всякими мнимыми открытиями в науке: "Россия - родина слонов".

Начался ползучий антисемитизм. Под разными предлогами отстраняли евреев от руководства институтами, отделениями, кафедрами.

В Москве закрыли еврейский театр, Потом таинственно погиб артист Михоэлос. Ещё позднее открылось "дело врачей" - Виноградов, Иоффе.

Другое, местно-медицинское явление, но того же порядка. Сначала была "Сессия ВАСХНИЛ" и Лысенко съел генетиков. Потом сессия АМН - "Павловское учение". Иван Петрович в могиле перевернулся бы, какой шабаш вокруг его имени устроили. Лозунг звучал культурно:

- Даешь Павлова в практическую медицину!

Все болезни - от нервов и лечить их нужно бромом и сонной терапией. Всюду организовали "сонные палаты", чтобы к брому и снотворным было ещё темно и тихо. Я в это не верил, но палату организовали: приказ начальства.

Шел 1952 год. Диссертация закончена, переплетена. Два тома. Свёз их Бакулеву, в 1-ю Градскую больницу. У него был большой, но неуютный кабинет, второй стол занимал его заместитель, профессор Гуляев. Секретарь сидела в темной проходной перед кабинетом. Вот так, кремлевский хирург, президент Медицинской Академии и без всякого форса. Гораздо скромнее Юдина. При том ещё и беспартийный. Это уж вовсе странно.

АН взвесил том диссертации на руке, приложения перелистал: там каждый больной был описан и фотографии рентгенограмм приклеены.

- Это не нужно, вижу, что честно. Прочитаю, через месяц.

В конце июля Лида собралась и уехала в Киев, сдавать экзамен. Дрожала, наверное, но бодрилась. Я думал, с удивлением: "Вот завзятая! Мало ей одного диплома! В хирурги, вишь, захотела! Ну-ну... "

Прожил холостяцкой жизнью две недели. Не скажу, что переживал за Лиду, проживет и без этого института, если не поступит. И в Киев не нужно будет ехать. Не хотелось - Брянск уж очень мил. Но скоро получил телеграмму:

- Выдержала!

"Ехать так ехать" - сказал попугай, когда кошка тащила его под кровать.

Была договоренность - еду на машине, в Киеве забираю жену, отдыхаем в Крыму до начала учения. Потом я, не торопясь, собираюсь. Когда будет всё оговорено на новом месте, Лида приезжает за мной и катим. В неизвестность.

Долго и нудно пилил в Киев, через брянские районы в Белоруссию. Проехал немного по той дороге, что в 41-м двигались "на конной тяге". Вот Гомель, мост через Сож, тут мы когда-то стояли. Дорога на Украину, на Чернигов. Машина всё время барахлила, колеса спускали, ночевал в какой-то участковой больнице. С трудом дополз до Киева, уставший, грязный, потный.

Не буду описывать встречу. Такая, как должно, поздравления с победой. Повидался с Мамолатом.

Да, приеду. Куда мне деться, раз Лида такая настырная.

Никаких приключений по дороге в Крым не случилось. Провели десять дней у тети Кати, там был Толя, хорошее застолье на веранде. Толя выпивал, пел, и рассказывал о морях и китах. Проверил мой Москвич, подтянул, смазал.

В Брянске Лида прожила пару дней и уехала. В сентябре я приезжал в Киев и сделал операцию в институте. Приходил смотреть профессор М.И.Коломийченко - авторитет. Небось, никогда не видел таких операций.

Тогда же был у Бакулева, забрал диссертацию, он её прочитал, видны пометки. Одобрил. Подписал отзыв, за руководителя. В тот момент был у него профессор Березов, Ефим Львович, из Горького (опять!). АН познакомил и попросил быть оппонентом.

Хороший человек был Бакулев!

На Октябрьские праздники Лида приехала, мы сложили вещи в контейнер и отбыли.

Смешно сказать, но пустил слезу, (чуть-чуть), когда прощался с больницей и помощникам. Сделали фотографию, подарили часы, храню их.

Окончился еще один период жизни. Счастливый, стал хирургом и доктором наук.

Глава шестая. Киев

1. 1952-53 гг. Киев. Доктор наук.

Жизнь ускорилась: замелькали киевские годы...

Первый год. Дали квартиру в доме при институте: комната 15 метров, проходная кухонька 2 метра. Плохо и тесно. Возвращение к Москве 1946-го.

Ещё хуже помещения для больных: 20 кроватей в чужом отделении. Помощники: Гриша Горовенко и Ваня Слепуха. Только оперировать некого - фтизиатры не доверяют. Но в госпитале инвалидов дали отделение 50 коек - клади любых больных. До меня работал ортопед Бабич. Думаю: антисемитизм.

Политика на верхах мало интересовала: Сталин царствовал, народ рапортовал, кого-то выдвигали, кого-то задвигали (будто даже Молотова?). Был Съезд партии, но я не прочитал ни одной газеты. Вознесенского, который руководил военной экономикой, расстреляли. Туда же Кузнецова с товарищами из Ленинграда: очередные враги народа и шпионы. Но сделали тишком, без театра, объявили только приговор.

Продолжалась война в Корее. Не верил, что напали южные корейцы, я-то знал лицемерие коммунистов. Атомная угроза уже обозначилась, у нас тоже бомба есть. Образ врага в американцах за войну сильно поблек. А теперь ещё этот антисемитизм! Неймется!

... ... ...

Начальник госпиталя приличный. Но здание на Подоле, отстоит от Тубинститута на 5-6 километров, больше часа езды. "Москвича" в Брянске продал, он совсем дошёл. Были деньги на машину, купил опять Москвича. Решил проблему транспорта. Только заливка воды в радиатор мучила.

... ... ...

На организацию операций пошло две недели. Лежал на "тахте", жестоко тосковал. Очень жестоко. Проклинал всех и вся. Но с Лидой не ссорился, она увлечена институтом. Понимал.

Живи, Амосов, борись, нет обратного хода!

Из первого десятка операций в институте была смерть на столе. Не справился, возник пневмоторакс на втором лёгком. Матерился про себя.

Больные после ранений в инвалидном госпитале тяжёлые - абсцессы в лёгком вокруг осколков, плюс многолетние гнойные плевриты - рубцы, как железные. Операции длились по 4-5 часов. Умер один: огромная опухоль средостения, с прорастанием в аорту. Не справился с кровотечением.

Была отдушина: ездил оперировать в Брянск. Там по мне тосковали. Малахова переехала в Киев уже к Новому году, появился надёжный тыл - доктор под рукой в любое время. Скоро и Ваня Дедков приехал

В январе пришло письмо от Исака. Вот что писал: "В Брянск не приезжай, на тебя завели уголовное дело. Будто-бы ты экспериментировал на больных, удалял здоровые органы. Бочки с препаратами опечатали, меня допрашивали. Истории болезни изъяли. Партийное собрание во главе с секретарем Игрицкой поддержало следствие. Все друзья - в панике."

Я не придал значения - абсурд! Но ездить перестал. Больные здесь пошли.

Уже после смерти Сталина, когда "дело врачей" прикрыли, мне разъяснили - была большая опасность. Один следователь хотел на мне карьеру сделать. И сделал бы! Так что, спасибо товарищу Сталину, во время умер.

Но смерть вождя потрясла общество. Вся страна лила слезы. Лида тоже. Слухи про Москву: давка при похоронах до смертоубийства. Меня смерть вождя не взволновала, хотя побаивался худшего: Берии не доверял. Обошлось. Даже легче вздохнулось, как похоронили вождя. Рапорты из газет исчезли.

Теперь много написано о Сталине: пока идёт очернение. Но не исключаю, что воскреснет. Вспомним Наполеона.

Новые правители: Маленков - Совмин, Хрущёв - партия, Берия - КГБ. Народ доволен, что Жукова опять подняли до наркома. Большая амнистия напугала публику. В 21-м году ЧК с бандитами лихо справилась: "К стенке!"

В апреле мы с Исаком ездили в Горький защищать диссертацию.

Событие важное, но описывать не буду - всё прошло как надо. Оппоненты - Е.Л.Березов, Л.К.Богуш, Б.А.Королёв дружно хвалили. Вот только на ужин не пришли, сидели мы с Исаком и Туровым, как дураки.

Через пару месяцев погиб Исак. Вечером пришёл из гостей, сильно пьяный и по ошибке выпил каустик. Сжёг пищевод и желудок до полного омертвения. Спасти не смогли, через два дня умер. Я ездил на похороны. Остался сын лет трёх. Погрустил с Верой, уже вдовой. Замуж она не вышла. В 70-х годах приезжал в Брянск на юбилей больницы. Захирели, хирургия слабая.

2. 1953 г. Кафедра.

Вот я стал доктором. В Харькове кафедру предложили: плохая. Отставить. Тут же пригласил киевский директор, на кафедру хирургии сан-гиг.факультета. Клиника на улице Рейтерской тоже плохая. Но - Киев. Согласился.

Объявили конкурс и в сентябре с трудом выбрали на учёном совете. Не блестяще: 21 - "За", 18 - "против". Говорили: "Какой он профессор!" Переживём. В конце сентября проректор Е.И.Чайка привёз меня на кафедру и представил сотрудникам.

Нет, я не чувствовал неполноценности. Операции? Лекции? Пожалуйста!

Помощники были слабые. Два старика доцента - только для студентов. Ассистенты помоложе: три женщины и молодой человек. Бесцветные "безрукие хирурги", очень послушные. Далеко до моих брянских.

Скоро начал делать операции на лёгких и пищеводе. Новые помощники их никогда не видели, поражались. Доцент жаловался министру, П.Л.Шупику:

- Запретите ему! Как можно! Человека поперёк перерезывает!

Лекции пошли сходу. Готовился, писал план, не бубнил. Студентам нравился. Дисциплину требовал. Но в преподавание ассистентов не вникал - не важна хирургия санитарным врачам. Однако двойки на экзаменах ставил.

В госпитале и тубинституте стал бывать меньше, по одной операции в неделю. Малахова оперировала. Между тем, они с Дедковым поженились. Ваня не только поехал за мной, но и удрал от прежней жены (мне не нравилась). Они стали у нас бывать каждую субботу.

Ходил на Хирургическое общество, ближе познакомился с М.И.Коломийченко (полюбил меня), с И.Н.Ищенко, генералом (долго не признавал). Демонстрировал больных с операциями, которых до меня Украина не знала. Выдвигался! Но без нахальства, вполне скромно (так я считал).

В декабре 53-го, очень тихо, дома, отметили мои сорок лет.

В мае 54-го был Украинский съезд хирургов. Были знаменитости: Юдин, (и Петров), Е.Л.Березов, Б.В.Петровский. На съезде меня уже принимали как вполне взрослого хирурга. Делал доклад по лёгким. Имел успех.

Умер Юдин. Возвращался из Киева, в самолёте стало плохо, только довезли до института и смерть. Инфаркт. Говорили, что накануне нервничал, будто бы Петров его обидел.

3. 1955 г. Операции на сердце.

Невозможно описывать в подробностях всё, что делалось в стране, в разных сферах. Жизнь ускорила темп. События буквально мелькали.

В верхах вроде бы было мирно: правители - Маленков и Хрущёв - правили, народ привычно безмолвствовал. И вдруг: "Берию арестовали". Подарок партия сделала народу. Интеллигенция очень одобряла.

Правда, КГБ работало, диссидентов объявляли и арестовывали, но уже "поштучно", а не целыми загонами. Теперь партия всё списала на Берию. На Сталина ещё не посягали.

Нам поменяли квартиру - две комнаты и кухня. Домашняя атмосфера была спокойная. Лида с увлечением училась. Ко мне за помощью не обращалась. Может я был рад этому? Большой теплоты к ней не было. Неужели повторение прошлого?

Одно Лида знала твердо.

- Хочу ребенка!

А как я ? А никак. К детям чувств не испытывал. Но и не возражал.

Были трудности - забеременеть. Даже в больнице лежала. Как-то я вёз ей передачу и попал в аварию, получил лёгкое сотрясение мозга.

Январь 1955 года. Всесоюзный съезд хирургов: Дом Союзов, торжество. Мой дебют: дали доклад: "Резекции лёгких при туберкулёзе". Доволен.

Главное внимание съезда было не к лёгким, - к сердцу. Представлен первый опыт - от Бакулева, от Куприянова - митральные стенозы и "Синие (врожденные) пороки сердца". А от Саши Вишневского - комиссуротомии под местной анестезией. Как раз для нас, поскольку наркозом пока не владели.

У меня тоже был острый интерес к сердцу, в западной литературе уже полно статей: начали оперировать детей на "открытом сердце", под гипотермией. Охлаждали в ванной до 25 градусов, останавливали сердце, разрезали и штопали врождённые отверстия в перегородках. Основной этап операции нужно уложить в 20 минут.

После доклада мне тут же предложили переехать в Москву, давали отделение по хирургии туберкулёза. В пригороде, в Захарьино, где сам Юдин начинал. Мне не приглянулось. Не мог на туберкулёзе замкнуться.

Но использовал - сообщил Мамолату. В открытую не шантажировал, просто сказал, что "думаю". Эффект был тут же, дал директор другое отделение, уже на 50 кроватей. Прибавились новые помощники: Костя Березовский, Юзеф Когосов, Паша Винокурова (двое уже умерли, Юзеф постарел, эмигрировал). В институтскую клинику, на Рейтерскую, приехала Ольга Авилова. Вместе с Дековым они заняли место стариков-доцентов. В госпитале оперировала Малахова. Я бывал раз в неделю.

Так снова собралась первоклассная команда.

... ... ...

Весь 1955 год прошёл под флагом сердечной хирургии.

Не просто подобрать сердечных больных. Доцент Лихтенштейн, терапевт, взялся мне помогать. Разумеется, я сам прочитал всё что доступно. Впервые у меня появился в кармане фонендоскоп - слушать сердца. Это очень непросто слышать шумы. Рентген я хорошо знал ещё с Брянска.

Первая операция при митральном стенозе - комиссуротомия: расширение пальцем сращенных створок клапана между левым предсердием и желудочком.

Оперировал: местная анестезия, как у Вишневского. Только ввёл палец в сердце, как больная потеряла сознание. Быстро сделал, что нужно и, к счастью, удалось оживить.

Ох, наволновался! Умрёт первая больная и всё, другие не пойдут. Нет, любимая местная анестезия для сердца не подойдёт! Нужен интратрахеальный наркоз, из аппарата, через трубку в трахее, с искусственным дыханием.

Так пришлось осваивать новую специальность, анестезиологию. Её у нас в Союзе просто не было. К счастью, простенький аппарат остался от американцев, с войны, по ленд-лизу. Приспособил двух молодых врачей - Депутата и Маловичко. Пока их учил, сам вводил трубку в трахею, потом переходил оперировать, а они уже давали наркоз дальше. Дело пошло.

Следующий опыт был ближе к осени - нужно оперировать врождённые пороки маленьких детей. Начинать с самых тяжёлых, обречённых- тетрада Фалло. При этом венозная кровь из правого желудочка попадает в аорту, поэтому больные синие ("синие мальчики"). Нужно исправить, пустить часть крови в лёгкие из аорты, в обход порока. Это называется наложить анастомоз, соустье. Облегчающая, не радикальная операция.

Всё так и сделали. Хотя мне не просто давались сосудистые швы, руки от волнения очень дрожали. Но операции пошли успешно. До этого ещё пришлось инструменты изобретать, чертежи делал, мастеров искал.

Ликовали - мальчик порозовел! Нужно быть хирургом, чтобы понять радость успешной новой операции. Тем более на сердце!

Одна смерть на первые десять "синих", всё-таки была - это не много для смертельной болезни. Помню всё, но описывать сложно. Одно скажу: не было ещё знаний по реанимации и самой необходимой аппаратуры.

Терапевты плохо ставили диагнозы пороков сердца. Им и не нужна точная анатомия, важно знать, как пострадала функция, чтобы лекарства давать. Другое дело хирургам. Послушать, это нужно, но мало. В мире уже были сложные исследования: ангиография и зондирование полостей сердца. Это когда в сердце вводят тоненькую трубочку измеряют давление, берут пробы крови, вводят контрастное вещество делают рентгеноснимки каждую секунду. Видны полости сердца, движение по ним крови, то есть пороки.

Ничего этого у нас не было. Снова пришлось изобретать самоделку - приспособление для быстрой смены кассет с рентгенплёнкой.

4. 1955 г. Начало кибернетики.

Помню, как на нашей сцене появился новый персонаж с очень большими последствиями! - Екатерина Алексеевна Шкабара.

От неё началась моя кибернетика - просветила, дала книжку Эшби, потом Винера, познакомила с академиком В.М.Глушковым. Умнейшая женщина. Но лидер. И, даже, слишком. Из-за этого потом и разошлись - пыталась командовать

Но именно она создала для меня Отдел биокибернетики в составе Института Кибернетики. Отдел существует до сих пор, в нём работают мои ученики, а теперь уже просто друзья, супруги Касаткины, Куссуль, Талаев.

Кибернетику мы начали с диагностических машин. Катя рассказала о перфокартах, я разработал форму историй болезней, чтобы были признаки болезней, набивай их на перфокарты, вставляй в машину, получишь диагноз. Разумеется, до того нужно сделать статистику - при каких признаках болезнь. Это тоже моя забота. Тут подоспел Озар Минцер. Он обставил механическую обработку перфокарт. Скажу сразу, из этого медицинского направления кибернетики ничего полезного не вышло - диагнозы машина ставила плохо. Впрочем польза была, осталась и до сих пор действует, так называемая "формализованная" история болезни. В ней заготовлены все признаки, только подчеркивай, проставляй цифры и совсем мало текста - облегчение врачам.

... ... ...

Я напишу авансом о втором приложении кибернетики - физиологии. Началась она сугубо с практики: от освоения на собаках первого АИКа (Аппарата Искусственного Кровообращения) в 1957 году. Потом Володя Лищук и Ольга Лисова создали настоящую экспериментальную лабораторию по исследованию сердца с полным инженерным оснащением. Сердце испытывали как насос: "снимали характеристики" как меняется производительность при повышении венозного подпора. Наши ребята достигли полной повторяемости кривых. Позднее написали книжку. Её даже в Германии издали.

Потом группа работала с камерой. Об этом будет тяжёлый разговор.

На базе той же лаборатории потом осваивали с хирургами операции по протезам клапанов, а ещёпозднее и пересадку сердца.

Теоретические разработки по физиологии закончились много позже в "Модели внутренней сферы организма". Заумное название, а содержание простое: даны зависимости четырёх регулирующих систем (РС), как они совместно регулируют функции. Я их задумал еще в Череповце, перед войной. Команда Лещука создала под них стройную математику. Написали ещё одну книгу. К сожалению, физиологи остались глухи - они не знают математики.

В общем, была серьезная теоретическая наука.

Коллектив распался в семидесятых годах. Я хотел повернуть их на новую тему по "проблеме человека", а они не захотели и отделились. А потом разошлись. Лищук уехал в Москву. Процветает.

... ... ...

C 1955 начались зарубежные поездки на конгрессы. По лёгким, по сердцу, по кибернетике, просто по хирургии., по физиологии. Румыния, Чехословакия, Турция... много. Ездил обычно с группой по "научному туризму", за свой счёт. Дальше ещё буду вспоминать самое интересное.

В Румынии докладывал по резекциям лёгких: самые большие и лучшие цифры, но в "соцлагере". Принимали как "старшего брата".

Осенью 1955-го я уговорил министра организовать кафедру грудной хирургии в Институте Усовершенствования врачей. Пока параллельно с кафедрой мединститута. Объявили по республике, приехали человек десять общих хирургов, хотели освоить операции на грудной полости.

Началась новая работа - создавать курс лекций для врачей.

... ... ...

А между тем сбылась мечта жены, забеременела. В институт ходила, уроки зубрила, но больше всего боялась, что не сохранит. Я смотрел на это спокойно. Хотя, что грех таить, на глазах таяла надежда ещё раз испытать свободу, если не будет мира в семье. Так уж устроен человек. Или только я?

5. 1956 г. Дочь.

И вот, пошёл год следующий - 1956-й. Очень важный год! Можно сказать, судьбоносный. Надел на Амосова шёлковые оковы. Навсегда.

Лида очень тяжело переносила беременность. Бывала на опасной грани - высокое давление, очень плохие анализы, отёки. Профессор гинеколог Александр Юдимович Лурье - отличнейший оператор и человек - наблюдал во всеоружии, готов в любой момент вмешаться. Срока не дождались на месяц. Взяли в клинику, стали вызывать роды.

И тут начались тревоги, как только наступала схватка, прекращалось сердцебиение плода. Предполагали, что пуповина обвила детёнышу шею - может умереть в любой момент. Не помню их акушерских подробностей, но стоял вопрос - ребенок, или большая опасность для матери. Я выступал за мать. Но для Лиды нет вопроса:

- Только ребёнок! Любой ценой !

Операцию кесарево сечения делали под местной анестезией, наркоз был опасен. Я стоял у изголовья, всё видел. Хирург блестящий. Через 20 минут уже добыл ребёнка, отдал помощнице. А он, ребёнок, молчит. Не кричит, как положено и не дышит. А Лида слушает. И не слышит звуков.

- Что с ребёнком ?!

- Ничего-ничего... Подожди,... девочка.

Похлопали по попе,... оживили. Закончили операцию. Увезли роженицу, унесли ребёнка. Недоношенный, тощий.

Потом меня пригласили в палату, посмотреть на дочку.

Никогда не забуду этого мгновения: лежит что-то красненькое, маленькое и... шевелит губками, как облизывается!

Будто у меня кран какой в душе открылся:

- Твой, на веки!

После этого ..... не скажу, что я всегда был уж очень любящий муж, я - сухой человек. Но одно точно, никогда не стоял вопрос: Сбежать!

Дочка прочно припаяла.

Дальше всё шло, скажем, трудно, но не страшно. Дело сделано, ребёнок есть. Якорь. Дней через десять я самолично привёз их домой на машине.

Так открылась ещё одна сторона жизни - отношения с дочкой.

Назвали Екатериной, в честь бабушки, а по мне, как тетю Катю.

Больше Елисеевна домой в Харьков от нас не убегала. Прилипла к внучке. Лида - служака, как оклемалась, пошла в институт. Прибегала кормить, но скоро молоко пропало. Началось искусственное вскармливание. Потом обнаружили, что у Кати кривошея. Пошли бинтования, массажи. Справились.

Воспитательные проблемы надолго вошли в список моих занятий. Я даже книжечку написал: "Здоровье и счастье ребёнка". Лекции педагогам читал.

Суть взглядов. Чтобы сделать умной, нужно рано, интенсивно и много учить. Привить мораль - через пример и опять же, через книги. Даже через Христа. Родители всё время под прицелом ребёнка. Ни слова лишнего. Своё плохое храни от детей. Пока они сформируются, пусть не знают. Потом самим решать, как судить о родителях.

Долго думал, что в паре: "гены - воспитание" главное. Постепенно акценты сменились: гены важнее. Но без воспитания их не реализовать.

Теперь под обучение подвели научную базу. Оказывается, от умственных занятий растут новые нейронные связи в коре мозга. Но есть пределы - они от генов.

Поэтому Катю с пелёнок развивали, как могли. Не ошиблись, успех имеем: в 33 года стала профессором-кардиологом. А теперь даже в член-корры Академии Меднаук избрали. И не под моим крылом, совсем от другой, терапевтической кафедры.

Летом 1956 года нам дали квартиру в новом доме для врачей. Даже не просил, начальство дало. Уехали из Тубинститута.

6. 1956-57 гг. Крах культа Сталина. Новая клиника.

Профессиональная жизнь между тем продолжалась. Более того, была на первом месте.

В 1956-м был в Чехословакии, снова по лёгочным проблемам. Описывать чужие города теперь нет смысла - все ездят, по ТВ смотрят. В городах я любил ходить пешком, чаще один. Брал карту и шёл. Музеи, галереи посещал. Альбомы покупал. Рассчитывал, постарею - полюбуюсь. Постарел, а времени как не было, так и нет. Но приятно узнавать на экране: "Здесь я бывал". Магазинами не увлекался, денег всегда мало. Зато книг английских навозил вагон! Около двух тысяч. В каждом городе разыскивал книжные магазины и букинистов. Впрочем, всё это позднее, когда стал депутатом и не боялся таможни. Нет, боялся, конечно, по части крамолы, но не очень. Знал, что не посадят, разве что выезд запретят. На этих книжках дочку английскому выучили. Да и сам романы читал. Теперь перестал, не интересно.

Самое знаменательное внешнее событие того года - речь Хрущева на XX съезде. Впрочем, сам текст я так и не читал, но пересказ слышал - партийным людям читали. Очень впечатляюще! Но для меня нового ничего не прибавило. Знал, что Сталин прохвост. Но так же и:. Может быть гений? Злой гений! Все-таки, если дурак, или банальный подлец не смог бы так Россию раскрутить, вывести на самый верх. Опять же я не заблуждаюсь, не по всем статьям вывел и цена велика, но кто цену меряет через полвека? Важен результат.

Никита, да простят мне фамильярность - тоже личность выдающаяся. Оттепель запустил, Солженицына, "Ивана Денисовича", разрешил. Домов много построил. Правда, с кукурузой в Архангельске насмешил, но кто "Богу не грешен "... Не буду вдаваться в политику. Мне нравился Никита. Даже смешно, когда он в Манеже художников шуганул. Народ и теперь до них не дорос. Впрочем, это не оправдание. Если не растить народ, то и никогда не вырастет.

... ... ...

В 1956 году я отказался от Мединститута и остался только в Институте усовершенствования. Клиника на Рейтерской сохранилась, Ольга заведовала.

С января у нас был второй набор грудных хирургов. Приехали хорошие ребята, заниматься было интересно. Двое из них остались в истории клиники: Юра Мохнюк и Лена Сидаренко. Оба потом вышли в профессора. Слава Богу, живы и теперь. Лена приехала, аж, из Казахстана, учиться лёгочным операциям. Речь о ней ещё будет. Юра - из Новоград-Волынска, там он был главным хирургом. Юра мне друг, хотя давно отошёл от нашей клиники. Ездил на работу в слабые страны. В теннис с правителями играл. Невезучий партнер, в Камбодже с Сиануком, его свергли. Потом в Иране, с шахом - того изгнали.

... ... ...

Хирургические успехи были, но условий не было: три больницы - Рейтерская, Тубинститут и госпиталь и все плохие. Перед начальством не скрывал - недоволен.

И тут опять повезло. Мамолат построил трехэтажный корпус для костного туберкулёза. Эта проблема когда-то была серьёзной, но уже потускнела. Вроде бы и дом для этого не нужен.

А дальше случилось вот что: меня пригласил к себе в заместители, аж, сам А.Н.Бакулев! Да-да. Он поссорился со своим учеником и главным помощником Е.Н.Мешалкиным, который всю сердечную хирургию Бакулеву сделал. Мамалату я о приглашении сказал: -Уеду в Москву.

Переезд к Бакулеву не состоялся - я запросил слишком много самостоятельности и проект отпал. Но об этом я молчал. Начальство струхнуло, что уеду и Мамолат отдал мне новое здание - три этажа на 150 кроватей, с операционной, рентгеном, приёмным покоем.

Мы переехали 7 января 1957 года. Сбылась мечта, получил клинику, которая всё вместит. Первый этаж отвели под туберкулёз (зав - Бендет), второй - (Малахова)- под другие лёгочные болезни, третий (Дедков) целиком для сердца. На втором, кроме того, операционная и рентген. На третьем, конференцзал, кабинет и реанимация.

... ... ...

Каждый понедельник я сам вёл приём, доходило до ста человек!

Однажды был случай: пациент сказал, что здоров, но просит поговорить без свидетелей. Пожалуйста, в кабинет после приёма. И что вы думаете? Оказался КГБ-ешник, предложил стать сексотом. Ох, как я его шуганул! О первом таком предложении, я уже, кажется, писал - это было на фронте. Но чтобы в 58-м году, профессору? Сильна система!

В тот же первый год пришли новые работники - Неля Черенкова - наш ЭКГ-ист. Розана Габович - "машинистка" для АИКа. Валя Гурандо - биохимик.

Самым важным для меня был Яков Абрамович Бендет. Он вышел из фтизиатрии, стал кардиологом, доктором наук. И остаётся большим другом.

... ... ...

Весь 1957 год я писал труд "Очерки торакальной хирургии", 60-печатных листов. Сначала прочитал лекции курсантам со стенографисткой, потом обработал, добавил литературу. Книга вышла в киевском "Здоровье" в конце 1958-го. Тираж был большой и в магазинах пылилась долго.

В начале лета 1957 года в Москве был съезд фтизиатров, с хирургической секцией. Был и мой доклад. Приехали знакомые хирурги и мои новые ученики. Лена Сидаренко попросилась в аспирантуру.

Между тем, прошёл ещё один съезд партии. Хрущёв снова гремел, Сталина ещё раз клеймили и вынесли из мавзолея. Ленин опять остался в одиночестве. Я был в Мавзолее только раз, когда коллективно водили весь Верховный Совет, уже при Горбачёве. Впечатление неприятное. Как и от мумии Пирогова в его музее в Виннице.

Дедкова и Ольгу я торопил с диссертациями, они просто необходимы для преподавателей. Темы определились ещё в Брянске: резекции легких при нагноениях, при раке, операции на желудке и пищеводе.

"Шумим, братцы, шумим!" Много диссертаций вышло от меня. Научность их не преувеличивал, но во всех был большой "материал", то есть много больных и хорошие результаты. И без вранья! Цифрами всё же похвастаю, не утерплю - до двадцати докторских и с сотню кандидатских.

Впрочем, за сорок пять лет моего профессорства это не так много.

7. 1957 г. Конгресс в Мексике.

Октябрь 1957 года. Поездка в Мексику на конгресс хирургов, первая в капитализм и самая значительная по результатам.

Утром 6 октября в Москве узнали - запущен первый спутник. Вся поездка шла под его флагом, космос прибавлял авторитета всему советскому.

Советская делегация 27 человек. Я один из самых молодых.

Путь в Мексику был сложен: Дания, Англия, Канада.

Четверть века потом ритуал поездок почти не менялся: инструктаж в ЦК, в министерстве, в Интуристе. Сведения о шпионах, предупреждения, ограничения. Паспорт выдадут в день отлёта. Черт бы их побрал !

Нет лучше людей при заграничных поездках, чем хирурги. Они не скупы, свободно треплются о политике, крамолу подбирают и читают по очереди, не прячась. На стриптиз ходят. Водку пьют.

В Торонто я впервые посмотрел капитализм. Витрины, витрины, целые улицы магазинов. Все завалено товарами. Медленно ходим, любуемся: все мы в китайских плащах с мощными плечами, в широченных черных брюках.

В сумерках приземлились в Мехико-сити: западный мир рангом ниже. Народ мелкий, смуглые лица, одеты плохо.

Конгрессы обычно устраивают поздней осенью, когда ниже цены на обслуживание. Американцы живут в отеле Хилтон, западные европейцы подешевле, "социалисты" в третьесортных номерах. Мы, советские, живём богаче их, отрабатываем престиж великой державы. Но зато на расходы дают по доллару в день. Если попадётся ловкий руководитель, выдаст "кормовые" вместо обедов и набежит еще 10-20 долларов.

В Мексике всё было шикарно - гостиница, ресторан, экскурсии. И стоило тогда дёшево, за месяц на другом континенте взяли 900 р. "новыми".

В газетах сообщения о нашем спутнике: "Гром среди ясного неба".

Начался конгресс. Уже тогда в Мехико-сити был построен отличный университетский городок на окраине города, как в Штатах, много простора, газоны, дороги, деревья. Факультеты в небольших домах - один, два, максимум три этажа, обязательно красивой архитектуры. Здесь, в Мексике, кроме того, всюду мозаики и фрески Сикейроса.

Первый раз советские хирурги были на таком большом конгрессе - тысяча участников, большинство из Штатов - высокие, улыбчивые, поджарые, самоуверенные, руки в карманах, многие с трубками и даже с сигарами.

До докладов я посмотрел выставку аппаратуры. Она меня сразила: как же мы бедны! Нет, социализмом не оправдаешься. И даже спутником.

Пошли доклады и, конечно, обнаружилась наша очередная серость. Языков не знал ни один человек. Гид переводил на ухо Петровскому и Вишневскому. Мы, все остальные, были как глухие. Поскольку я сносно читал по-английски, то просмотрев тезисы и слайды, мог понять суть. Но этого было мало и утомительно. Доступен был только кинозал, где показывали фильмы с операциями: на экране можно разобраться, что режут и как шьют. В том зале мы и сидели, в темноте. То есть не все сидели. Многие просто уезжали в гостиницу, чтобы бродить по городу.

Во время докладов делегатам свобода, в кучу их не собирают, а к обеду они сами явятся. В Мексике нам выдали много - по 20 долларов. Любимой доченьке купил вельветовые брючки за 3 доллара. Остальные деньги как раз пригодились на другое.

Самым важным событием поездки в Мексику была операция с АИК, которую удалось увидеть впервые в жизни. Мы смотрели операцию втроем: Б.В.Петровский, А.А.Вишневский и я.

Помню большое здание, хорошая операционная, средних лет доктор, типичный мексиканец. Оперировали тетраду Фалло у мальчика лет 12, с АИКом самой первой модели Лилихая. Знал о нём из журналов.

Грудь вскрыли поперечным разрезом, выделили сердце, ввели гепарин и присоединили АИК. Пустили насос, искусственное кровообращение началось. В общем, хирург удачно закончил операцию, зашил отверстие в перегородке сердца, расширил вход в лёгочную артерию. К нам он не проявил особого интереса, но сказал, что это уже тридцатая. Вот тебе и Мексика!

Впечатление огромное. Вынь да положи, нужно добыть АИК и начать оперировать!. Только... Только ничего у нас нет. Я слышал, что в Москве, в Институте по инструментарию занимаются АИКами, но для Киева недоступно. Значит, нужно сделать аппарат самим! Конструкция не столь сложна, я же инженер. Но вот трубок таких нет и, самое главное, нет у нас гепарина против свертываемости крови. Но у меня же есть ещё 15 долларов!

Тут уж я проявил инициативу. Разыскал магазин медицинских средств и вложил весь свой капитал - купил трубки и немного нужных лекарств. Видимо, тогда это было очень дёшево. Коллеги удивлялись: "Тратить свои деньги?"

Пожалуй, нужно сказать ещё о приёме. Еда и напитки расставляются заранее на длинные столы. Как только открываются двери, все бросаются, будто век не ели. Разметают за 15 - 20 минут! Удивлялся: и им - не стыдно?

В Мексике был ещё бой быков. Отвратительное зрелище! Не хочу даже описывать. Хотелось плюнуть и уйти, но боишься, что дорогу не найдёшь.

Туристская программа была замечательная. Кончился конгресс, и мы поехали на машинах поперёк всей страны, около 500 километров. Тогда по дороге видели уже настоящую индейскую бедность. Хижины - навес из пальмовых листьев на столбиках, одежды - минимум. А почти рядом, роскошный курорт Акапулька, как Сочи.

Из Мексики летели через Стокгольм. С погодой нам повезло, в Стокгольме туман. Застряли за счёт авиакомпании, гостиница, питание, экскурсии. Очень интересный город на воде.

Но главное, были в Каролинской больнице, на операции у самого Крэффорда (кардиохирург первого ряда!). Он делал суживание клапанного кольца больному с митральной недостаточностью (это когда не смыкается клапан между левым желудочком и предсердием). Надо же! Сорок лет назад. Оригинальный АИК шведского изобретения я рассмотрел. Искусственное кровообращение длилось два часа, и результат операции, наверное, был плачевный, если на следующее утро нам не сообщили о больном.

Ещё одно помнится, наши запустили в космос собак, Белку и Стрелку. Здорово?! Но, оказывается, ханжи из капитализма вопили в газетах в защиту животных, вот, дескать, какие большевики живодеры!

8. 1958-59 гг. АИК-Аппарат Искусственного Кровообращения.

Путешествие окончилось, следствия остались. По крайней мере, два - анестезиология и искусственное кровообращение.

О первым уже говорил: Маловичко и Депутат научились вводить трубку в трахею и через неё давать смесь кислорода с парами эфира. Одновременно улучшилось слежение за больным и управление организмом с помощью капельных вливаний и лекарств. Называется "обеспечение безопасности".

Но была нужна теория.

На конгрессе я купил английский учебник по анеситезиологии, проработал и перевёл всё самое важное. После этого в Институте Усовершенствования объявили прием курсантов по новой специальности - анестезиологии. В начале 1958 собрались врачи из областей и Киева. Я прочитал им короткий курс лекций. Потом передал кафедру А.И.Трещинскому.

От него и пошла вся школа анестезиологов и реаниматоров Украины.

В 1957 году жить не давала главная проблема: искусственное кровообращение.

Приехал из Мексики и сразу засел за эскизы АИКа.

За неделю был сделан чертеж по всем инженерным правилам. Принцип кровяного насоса взял у Крэффорда. Оксигенатор для насыщения крови кислородом - от Лилихея. Машина получилась не очень сложная, но требующая точности. Нашлись инженеры-энтузиасты, но нужна тысяча рублей новыми, но "живыми" деньгами. Достали. Аппарат был готов за два месяца.

Экспериментальной лаборатории у нас не было, собак жалел. Но тут пришлось переступить. Создали собачью операционную прямо в клинике, на первом этаже. И нашли лаборанток - Ольгу Лисову и Розану Габович.

С начала 1958 года уже пробовали присоединять АИК, выключать сердце. Учились выхаживать. Утром на конференции дежурный врач после больных докладывал и о собаке. Больше всех работал Лисов. Трудно двигалось дело, половина животные умирали после часа искусственного кровообращения.

Но все же в конце 1958 года мы рискнули выйти на человека. Ждали критической ситуации, когда при закрытой операции останавливается сердце, чтобы попытаться оживить с АИК. Дождались, несчастье случилось. Массаж сердца, спешно присоединили АИК. Но оживить не смогли.

После этого ещё год экспериментировали и сделали ещё попытку и снова смерть, от воздушной эмболии. Только третий больной 10 марта 1960 года перенёс операцию. Помню его. Мальчик с тяжёлой тетрадой Фалло (из детдома). Звали его Коля Кравчук.

Мы не были первыми в Союзе. На полгода опередил Саша Вишневский на аппарате Института инструментария. Фактически всё приготовил и делал Володя Бураковский. Вторыми были Институт Бакулева. Они пригласили бригаду с АИК-ом из Англии, те сделали пять операций, с одной смертью, и оставили аппарат бакулевцам. Третьими были мы. Ещё позднее - ленинградцы, от П.А.Куприянова. Они тоже свой аппарат создали.

Так или иначе, но в первый же год мы обогнали всех - сделали 50 операций и потеряли только пять больных. Потом бы нам такие результаты! С тех пор и держим первенство, по крайней мере, по количеству операций. Теперь уже под новым директором, Геннадием Кнышовым, уже академиком. Он пришёл к нам аспирантом в 1962 году.

Тогда, после первого аппарата было ещё две самоделки. На последней "рыжей" машине прооперировали несколько сот больных. Нет, я не скажу, что наши АИК-и были лучше импортных. Много хуже. Но, отечественных приличных машин мы так и не дождались. Хорошо, что стали покупать за границей.

Операции с АИК усложнили жизнь - потребовалось больше людей.

... ... ...

В 1962 году я удалил долю лёгкого (рак) писателю Дольд-Михайлику, Юрию Петровичу. Он был единственный пациент, с которым потом подружился. Операция прошла нормально, пациент - терпеливый и при том, богатый, щедрый, всем сёстрам конфеты раздал.

Через две недели, когда всё позади, пригласили в гости. И, оказалось, очень душевно и интересно. Так и создалась привычка - два раза в месяц по субботам, в гости к Дольдам.

Две вещи сделал для меня Дольд, не считая прелести общения, научил пить коньяк, чтобы в удовольствие и без тошноты и пристроил "Мысли и Сердце" в издательство. Писатель он был средний, человек - умный, убеждения - "контрик". К сожалению, пьяница. А тут ещё рак лёгкого.

От алкоголя я потом получил много удовольствия. Даже жалел, что поздно разобрался. Борис уж очень этому радовался:

- Ты теперь человеком стал, Никола!

Аркаша тоже одобрял. Он любил выпить, в меру.

9. 1959-63 гг. События и встречи в 60-х.

Жизнь на грани 60-х была наполнена до краёв. Конференции, съезды, поездки, командировки. Защиты диссертаций помощников. Банкеты. Заседания хирургического общества: демонстрации больных, доклады. Лекции курсантам.

Но превыше всего были два дела: операции, которые никогда не откладывались - это 150-200 в год. И дочка. Её утренний час и вечерний час.

Ещё гимнастика. Забыл написать, в сорок лет начала сильно болеть спина. Сделали снимок, позвонки срастаются. Профессор-ортопед сказал:

- Это от стояния. Будешь на карачках ползать. На грязи! Каждый год !

На грязи не поехал, разработал гимнастику: система из 10 упражнений каждое по 100 движений. Так и пошло, без единого пропуска, до сих пор. Только методики менялись. Отсюда пошла моя пропаганда здоровья: "Режим ограничений и нагрузок". Некоторые говорят, что она принесла пользы людям больше, чем операции. Не знаю. Если судить по мешкам писем, которые получал после каждого издания книги "Раздумья о здоровье", то может и так. Книгу издавали 12 раз с общим тиражом 8 миллионов. Но это было много позже. В 1961 гимнастику описал в газете.

... ... ...

Из числа конференций особенно запомнилась в Ленинграде в конце 1958 г. Отправлялся в плохом настроении, как раз умер первый больной с АИК.<