/ Language: Русский / Genre:detective / Series: Артефакт-детектив

Клинок князя Дракулы

Наталья Александрова

Князя Владислава из рода Дракулешти боялись подданные. Огнем и кровью молодой правитель укреплял свое могущество. При свете дня жители Валахии старались не попадаться ему на глаза, чтобы не коснулась их его суровая справедливость. Ночью же они не выходили на улицу без крайней необходимости, они знали: едва зайдет солнце, как на смену суровому Дракуле приходит другой владыка, еще более беспощадный. По ночам на улицах хозяйничал вампир… Лизе от полоумной двоюродной тетки достался в подарок изящный серебряный кинжал с искусно выполненным орнаментом. Тетка Капа принялась доказывать девушке: с помощью этой семейной реликвии можно убить… вампира. На следующий день кинжал помог Лизе отбиться от старого знакомого Никиты, который, как сообщили в полиции, сбежал из морга и, предположительно, выпил всю кровь у пожилой кладовщицы, а может, и у бывшей жены…

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Александрова Н. Н. Клинок князя Дракулы Эксмо Москва 2013 978-5-699-62973-2

Наталья Александрова

Клинок князя Дракулы

В конце октября в наших местах темнеет рано, так что пора было подумать о ночлеге. Калиныч огляделся по сторонам и приуныл. Впереди, насколько хватало глаз, вдоль дороги тянулся хмурый осенний лес, и не было видно никаких признаков человеческого жилья. И вообще ни души кругом, только маленькая собачонка бежала следом за ним, на безопасном расстоянии. Она увязалась за Калинычем в последней деревне – в той самой, где они разошлись с Кофейником.

Калиныч не раз уже пожалел, что поддался на уговоры Кофейника и отправился на промысел в область.

До сих пор он бомжевал в городе и горя не знал: там всегда можно найти какую-нито еду, а то и выпивку, а самое главное – в городе не было проблем с ночлегом, на каждом шагу попадались теплые подвалы. Но Кофейник расписал ему, как много в пригороде пустующих дач, куда ничего не стоит забраться и где можно разжиться и едой, и даже кое-какими теплыми вещами…

Ничего из этого не вышло, отовсюду их гнали, в одной деревне их чуть не убили таджики-гастарбайтеры, в другой едва не разорвали собаки. Они понемногу забирались все дальше от города, но здесь было еще хуже, люди злее, а собаки – и вовсе звери. В довершение ко всему они переругались с Кофейником. Калиныч решил возвращаться в город и пошел к станции, да, видно, выбрал не ту дорогу.

Дорога сделала крутой поворот.

Лес кончился, слева открылось унылое поле, на котором тут и там валялись пустые ящики, справа, на пологом холме, виднелся одинокий дом. Дом был большой и какой-то странный, как будто нежилой – то ли недостроенный, то ли, наоборот, начавший разрушаться. В нем было три этажа, но все как бы от разных домов, по чьей-то прихоти пригнанные друг к другу: первый этаж – из массивных серых камней, второй – из красного кирпича, третий – деревянный, с выступающими темными балками. Ни одно окно в этом доме не светилось, и вообще от него словно исходило тоскливое и мрачное чувство заброшенности и безысходности.

Но выбора не было: уже начинало темнеть, и лучше переночевать в самом мрачном доме, чем под открытым небом.

Калиныч свернул на узкую тропку, которая взбегала на холм.

Собачонка, которая до сих пор преданно следовала за ним, остановилась на дороге и залаяла, будто хотела остановить человека. Калиныч оглянулся на шавку и призывно свистнул. Все же какая ни на есть живая душа. Но собака за ним не пошла, она села посреди дороги и завыла. От этого заунывного воя настроение Калиныча, и так отвратительное, еще больше испортилось.

– Не хочешь идти – черт с тобой, но на нервы не действуй! – он поднял с земли камень, замахнулся.

Шавка вскочила, отбежала на несколько шагов и снова завыла.

Калиныч бросил камень, не стараясь попасть, и побрел к дому. Ноги поднимались тяжело, словно на каждую налипло по пуду грязи.

Дом окружал дощатый забор, но доски были пригнаны плохо, и бомж без труда нашел дырку.

Калиныч оказался возле задней стены дома, и тут его ждала неожиданная удача: одно из подвальных окон было открыто. Окно было небольшое, но Калиныч от плохого питания и беспокойной жизни отощал и без труда пролез в это окошко.

В подвале было темно и холодно, пожалуй, даже холоднее, чем снаружи. Этот сырой холод пробирал до самых костей, проникал прямо в душу.

Но больше, чем темнота и холод, Калинычу не понравился запах.

Казалось бы, он, бомж со стажем, привык ко всяким запахам, но здесь, в этом подвале, пахло чем-то особенно неприятным.

Здесь пахло смертью.

– Кошка, что ли, сдохла… – пробормотал Калиныч, оглядываясь по сторонам.

Глаза его привыкли к темноте. Он разглядел сваленные в углу обломки мебели, лестницу в дальнем от него углу и какой-то большой ящик, перегородивший проход к этой лестнице.

Ящик был старый, из толстых темных досок, обитых железом, сбоку на нем висел большой замок.

Хозяйственный бомж подумал, что, коли уж этот ящик заперт на замок, значит, в нем хранится что-то стоящее. Он снова огляделся в поисках какого-нибудь подходящего инструмента. На полу, среди многолетней пыли и мусора, валялась ржавая железная загогулина. Не лом, конечно, но лучше, чем ничего…

Калиныч поддел замок, нажал…

Его железный инструмент погнулся, но замок остался цел.

– Ну, ничего… – пробормотал бомж, – я тебя растолкую…

Он нашел щелку между досками, вставил туда свой инструмент, снова поднажал.

Доска треснула, кусок отлетел в сторону.

Из темной дыры хлынуло густое, невыносимое зловоние. Калиныч отшатнулся, закашлялся, но потом любопытство взяло верх над брезгливостью, он потянулся к пролому, заглянул внутрь.

Ему показалось, что в ящике что-то шевелится.

Но этого, конечно, не могло быть.

Бомж пристально вгляделся в душную зловонную черноту – и вдруг увидел глаза. Белки глаз тускло отсвечивали в глубине ящика. Из темноты на Калиныча смотрел какой-то огромный зверь.

– Матерь божия! – пролепетал Калиныч дрожащим голосом. – Что это за хрень?

И тут страшная, неведомая сила схватила его за шею и втащила внутрь.

Он успел подумать, что это невозможно, что, как бы он ни отощал, но пролезть в такую маленькую дыру не может, сюда и ребенок-то не пройдет…

Больше он ничего не подумал.

Больше вообще ничего не было – наступила вечная, бездонная ночь.

Встречная машина мигнула фарами, предупреждая, что впереди за поворотом затаился гаишник. Лиза механически притормозила. Ага, вот он, злодей, сидит в кустах! Смотрит сердито – прицепиться-то не к чему. А сам замерз весь, нос прямо синий. Сегодня ветер колючий, ледяной, к вечеру едва ли не ураган обещали. Все-таки махнул ей рукой. Вот еще напасть! Она свернула к обочине.

– Старший сержант Стриж! – сказал он хрипло. – Попрошу права и документы на машину!

Лиза молча протянула ему то, что он требовал.

Он делал вид, что смотрит документы, а сам разглядывал ее втихаря. Вблизи старший сержант оказался совсем молодым парнем. Все с ним ясно – просто человеку скучно на работе. А она при чем? Ей ехать надо! И так с этой погодой задержалась, приедет на час позже, Никита будет недоволен. Хотя какое он имеет право?

Вспомнив про Никиту, она пошевелилась и тяжко вздохнула.

– Что такая сердитая? – поинтересовался старший сержант. – Случилось что?

Заводит беседу, разговаривает душевным тоном, прямо как отец родной! А сам взятку ждет!

Лиза не ответила на вопрос, демонстративно взглянув на часы. Не станет она вступать с ним в разговоры, она ничего не нарушала, пускай сам придумывает, в чем она виновата. А если всерьез привяжется, то и ладно, она вообще не поедет к Никите. Тем более что он ее, кажется, и не ждет, раз телефон не отвечает. Снова забыл зарядить мобильник, знает же, что она сегодня приедет, давно договорились!

– Ладно, не буду задерживать, – сказал сержант, – вижу, что торопитесь.

Лиза молча воззрилась на него в полном удивлении.

– Вот еще что, – продолжал он, – на девяностом километре авария большая, четыре машины столкнулись. Езжайте лучше в обход, а то в пробке простоите долго.

– Спасибо, – Лиза благодарно улыбнулась, – мне раньше сворачивать, на Лиственное.

– Счастливо доехать! – он помахал рукой. – Осторожней только, ветер сильный!

«Попадаются и на дороге приятные люди», – подумала Лиза, улыбаясь. Она увидела себя со стороны – симпатичная молодая женщина в новеньком синем «Пежо». Одета хорошо, макияж, маникюр – все при ней. Только к чему это все? И улыбка сползла с ее лица.

Ветер крепчал – вон как мотаются сосны, растущие вдоль дороги. Да еще и дождь пошел, его косые струи ударялись в переднее стекло несчастного «Пежо». Лиза представила, как она будет долго ехать по проселку, разбрызгивая лужи, как с трудом загонит машину во двор, как пойдет по заросшей сорняками дорожке к дому, спотыкаясь и безуспешно пытаясь закрыться от ветра и дождя. И во что превратятся ее новые сапоги? И во что превратится она сама?

И какая награда ждет ее в том доме на холме? Да если честно, то никакой. Может быть, там ждет ее уютный огонь очага? Камин с расстеленной перед ним шкурой белого медведя (так и быть, можно синтетической)? Горячее вино с пряностями, из кухни пахнет жареным мясом и выпечкой… И сильный мужчина, который встретит ее на пороге и на руках внесет в дом…

Ага, размечталась!

Ни тепла, ни заботы, ни тем более любви человек, который живет в том доме, предоставить ей и не подумает. Не захочет, а скорее всего просто не может. Нет у него запасов любви и нежности, он никого не любит, даже себя.

Далее следовал неизбежный вопрос: за каким тогда чертом она едет к Никите сквозь ветер и дождь? Она задает себе этот вопрос уже почти месяц, с тех самых пор как Никита поселился здесь. И только сегодня Лиза нашла в себе силы ответить на него честно: она это делает по глупости.

Сначала ей было Никиту жалко – он так одинок, его все бросили, она не может поступить как все, заколотить последний гвоздь в крышку его гроба. Она должна ему помочь, поддержать в трудную минуту, уговорить вернуться к нормальной жизни. У него тяжелый период в жизни, кто-то должен быть с ним рядом. Она поможет ему, вытащит его из депрессии, вдохнет в него живительную струю. И они начнут новую жизнь, в конце концов, ему еще нет сорока, а ей и вовсе двадцать девять лет, сейчас для женщины это не возраст.

После того как она побывала в этом доме, ее решимости заметно поубавилось.

Дом был большой и пустой, в нем давно никто не жил. А те, кто жил в нем раньше, не оставили после себя ничего, кроме небольшого количества старой мебели. Ни картинки на стенах, ни детского рисунка, ни отметин о росте на косяке старой рассохшейся двери. Стоял дом на холме уединенно, соседей не было. Дорога была не слишком крутой, но совершенно запущенной, Лиза и прошлые разы с трудом добиралась до ворот, а нынче дорогу наверняка размыло.

Снова накатило раздражение. Для чего она все это делает? Для чего гробит свою новую машину, когда еще и кредит за нее не выплачен? Для чего отпрашивается с работы, хотя начальник глядит косо и заставит потом отработать эти часы в двойном размере?

Но, в конце концов, это неважно. Машина – это всего лишь бездушная жестянка, как утверждал Никита, хотя ей казалось, что ее синенький «Пежо» – одушевленная личность, все понимает и даже умеет разговаривать – то тихонько сыто урчит, то шумит негромко, когда едут по ровной дороге, то возмущенно взрыкивает, когда Лиза заставляет его взбираться на скользкий холм, будь он неладен.

И все же это не главное. Главное – что очень изменился сам Никита. Он стал удивительно желчным и неприятным в общении, хотя утверждал, что ему хорошо и спокойно в этом пустом доме в полном одиночестве, что наконец-то у него есть время подумать и, как он выражался, осмыслить свою жизнь.

Но она-то знала его очень хорошо, за то время, что они встречались – больше года все-таки, – она прекрасно его изучила. И теперь видела, что он растерян и совершенно деморализован. И понятия не имеет, что ему делать дальше. Но вместо того чтобы взять себя в руки и начать наконец искать выход из создавшегося положения, Никита обиделся на весь мир и ушел в себя. То есть он ведет себя, как избалованный капризный ребенок, который руководствуется единственным правилом: «Назло моей маме, отморожу уши!»

Капризный ребенок без малого сорока лет. Круто…

Он удалился в эту глушь, как король в изгнание. С той только разницей, что он был совсем не король. Однако упорно делал вид, что ему здесь хорошо. И добавлял, что никто ему не нужен, он вполне способен справиться самостоятельно. Это уже было открытым хамством, потому что навещала его одна Лиза, и он мог бы найти для нее хоть несколько слов благодарности.

В первый раз ей стало его ужасно жалко. Он спал с лица, и если еще не опустился, то такое было не за горами.

Когда она приехала во второй раз, то констатировала изменения к худшему почти спокойно. Он заметно похудел, глаза ввалились, волосы отросли, и видно было, что брился он только сегодня, перед ее приездом. В кладовке она нашла кучу грязного белья, на кухне кисла в раковине грязная посуда.

В доме имелся отопительный котел, но он не работал – что-то там сломалось, что неудивительно, поскольку дом долгое время был нежилой. В доме стоял жуткий холод, существовать можно было только в комнате, где Никита устроил спальню. Там стояли старая скрипучая кровать с деревянной спинкой, изъеденной жучком, и платяной шкаф с треснутым зеркалом.

Воду приходилось вручную доставать из колодца во дворе, потому что насос тоже не работал. Электричество в доме, как ни странно, было. На ее робкие попытки предложить ему починить насос или хотя бы поискать по окрестностям мастера, который смог бы это сделать, Никита ответил решительным отказом. Он ничего не хотел делать в чужом доме. Он вообще ничего не хотел делать.

Лиза с трудом отогнала от себя картину, как он валяется целыми днями в комнате, обогреваемой масляным радиатором, и шарит в Интернете. Этак можно и вовсе с катушек сойти.

Хоть он и утверждал, что ему ничего не нужно, тем не менее жадно съел всю еду, которую она привезла. Голод не тетка. Сам он питался консервами и черствым хлебом, который раз в неделю привозили в магазинчик в соседней деревне. Летом с продуктами было получше, но зимой деревни пустели, все жители перебирались в город.

Лизе все не нравилось в этом доме, он наводил на нее страх. С любовью тоже все вышло плохо. Так противно ложиться в эту старую кровать с мятыми несвежими простынями, ей было неуютно и скучно, ничего не хотелось. Никита же, казалось, ничего не замечал, он совсем не думал о ней.

Нужно было проститься еще в тот раз. Сказать, что она больше не сможет приезжать, с работы не отпускают, а выходные у нее заняты. И поскорее уехать.

А если по-умному, то следовало расстаться еще тогда, когда она узнала, что Никиту уволили с работы. Но ничто не предвещало крупных неприятностей. Ну, кризис, у всех проблемы, и все как-то их решают. Рано или поздно, с большим или меньшим успехом. И сначала она хотела дать ему время для того, чтобы прийти в себя.

А через две недели он огорошил ее известием: расстался с женой и уезжает за город, к друзьям.

Будь это в начале их романа, Лиза упала бы в обморок от счастья. Он наконец-то расстался с женой! Сам так решил, она, Лиза, нисколько на него не давила. Но к тому времени она уже прекрасно знала, что сам Никита решать ничего не может. Точнее сказать, не хочет. Ему и так хорошо. Что ж, она с этим давно смирилась. В конце концов, у нее тоже непреодолимые обстоятельства. Поэтому не нужно ничего менять.

Так они встречались от случая к случаю больше года. А потом вмешался кризис. Теперь волей-неволей приходилось что-то решать. И Никита выбрал путь наименьшего сопротивления, просто спрятал голову в песок, как страус.

Лиза не была знакома с его женой и не имела никакого желания с ней знакомиться. И никогда не спрашивала о ней у Никиты. Но все же какие-то сведения прорывались. Вскоре она поняла, что Никита не сам ушел, жена его просто вытурила. Тогда она возмущалась – как можно, человек и так в бедственном положении. Теперь же она думает, что все там было не так просто. И если бы она после второго приезда нашла в себе силы сказать твердое «Нет», всем было бы только лучше. Ей не нужно было бы тащиться сюда по ужасной дороге, а Никите не перед кем было бы притворяться, и он уехал бы в город и занялся поисками работы. Но тогда, неделю назад, она дала слабину, внезапно накатили воспоминания о первых неделях и месяцах их знакомства.

Как он ей нравился! Как приятно было смотреть на него – красивого, раскованного, улыбающегося открытой улыбкой! Еще приятнее было проводить с ним время и слушать его умные речи. Говорить он умел, это точно.

Они познакомились на корпоративной вечеринке, их фирма тогда удачно сдала большой проект, и на корпоративе присутствовали сотрудники рекламного агентства, которое занималось продвижением проекта. Было много народу, Лиза хорошо знала едва ли половину, с некоторыми просто здоровалась.

Никиту она увидела тогда впервые. Интересный, хорошо одетый мужчина сидел в углу за роялем и наигрывал что-то спокойное и удивительно подходящее к Лизиному настроению. Она не удержалась и подошла ближе. Он улыбнулся ей, как старой знакомой, затем поглядел внимательно и заиграл что-то совсем другое.

– Это я вас так вижу! – сказал он. – Музыкой можно очень многое выразить.

– А каким вы видите себя? – спросила она, но он ответил, что самому себя трудно оценить.

Они поговорили, выпили по бокалу вина, познакомились.

– Я буду звать вас Бета, – сказал он, – так вам больше идет.

Она не возражала. Так получилось, что никто не тревожил их в этом уголке за роялем, они проболтали почти час. Впрочем, говорил больше он, а Лиза слушала. Говорил он замечательно, любая самая простая история у него выходила веселой и занимательной. В процессе разговора он наигрывал какие-то музыкальные фразы, сыпал стихами, один раз нарисовал что-то на листке бумаги.

Она знала, что он – сотрудник рекламного агентства, но не спросила, чем он занимается. Ей не нравилось, когда все с ходу начинают выяснять, что за должность человек занимает, как будто важнее этого ничего нет на свете. Еще бы про зарплату спросили!

Тогда, в первую встречу, Никита ее просто очаровал. Ей нравилось смотреть, как он склоняет голову к роялю, как его длинные музыкальные пальцы перебирают клавиши, словно лаская их, как он улыбается, и в глазах появляются веселые искорки. Ей нравилось слушать его голос, нравилась его манера непринужденно перескакивать с одной темы на другую без всякого перерыва. Он показался ей разносторонней личностью, его внутренний мир был огромен. И он готов был делиться своим богатством, от этого оно не уменьшалось.

Вечеринка незаметно окончилась, кто-то отвлек Лизу, а когда она обернулась, за роялем уже никого не было. А ведь он так и не спросил номер ее телефона.

Следующая неделя была ужасной. Лиза не находила себе места, ночами ей снился Никита в виде прекрасного принца, она сама себя ненавидела за эти сны. Вроде бы не девочка, двадцать восемь лет, а вот, поди ж ты, угораздило так влюбиться. И ведь она совершенно не знает этого человека!

Кое-какие шаги она все же предприняла, сумела ненавязчиво выяснить его фамилию и должность. Можно было бы позвонить по служебному номеру и попросить господина Орлана. Фамилия его была Орлан. Никита Орлан, как красиво…

Но что она ему скажет? Вполне возможно, что он ее и не вспомнит. Неделю она боролась с собой, призывая на помощь гордость и здравый смысл. Даже Капа заметила: «Лизочек, что-то с тобой не то… Бледненькая, глазки больные, чашку разбила… Ты маленького ждешь? Как было бы хорошо, я свяжу ему носочки…»

Она тогда жутко наорала на Капу, до сих пор стыдно.

На восьмой день он позвонил. Сняв трубку служебного телефона, она узнала его голос сразу, но не поверила своим ушам. А он поболтал немножко, как будто они были старинными приятелями, и пригласил ее на кофе. Она едва нашла в себе силы сказать «Да» и долго сидела потом с идиотской улыбкой, прижимая к груди пикающую трубку. Начальник мимо проходил и тот удивился: «Что с тобой, Скворцова, наследство, что ли, получила от тетушки из Швейцарии?» Это он так шутил.

После второй встречи Лиза твердо поняла, что встретила мужчину, который ей нужен. Все остальные, кто был до этого, не шли с ним ни в какое сравнение. Скучные ограниченные мужчины, думающие только о машинах и рыбалке, некоторые, правда, были увлечены карьерой.

Никита был совсем не такой. С той, второй, встречи она твердо решила, что с этим мужчиной ей никогда не будет скучно. Как же она ошибалась!

Но тогда жизнь казалась ей расстилающимся под ногами ковром, покрытым живыми цветами. Впечатление не испортил даже тот факт, что Никита оказался женат. Лиза не собиралась за него замуж, она хотела его любить. В конце концов, он сам сделал первый шаг, а про жену сказал, что они давно уже чужие люди и живут вместе только по привычке. Все так говорят.

Им было очень трудно встречаться, чтобы побыть только вдвоем, поэтому интимная близость не надоедала. У него была жена, а у Лизы – Капа.

Капа – это отдельная песня, Капа досталась ей в наследство вместе с квартирой. Кем она приходится Лизе, трудно было определить, какая-то очень дальняя родственница. Капе было прилично за восемьдесят, точного возраста опять-таки не знал никто из родных. Лиза все же как-то задалась целью вычислить, кто же такая Капа. Получалась какая-то путаница – не то она Лизе двоюродная бабушка, не то троюродная тетя, не то и вовсе сводная сестра ее деда.

Капа всегда была бодра, весела, как птичка, всем довольна и счастлива. Ничем особенным не болела, кроме головы.

Капа была в маразме. Не то чтобы совсем ничего не соображала, но имела в голове порядочное число крупных, откормленных тараканов, которые постоянно множились. Что она делала с неизменной страстью – это следила за собственной внешностью, постоянно меняла блузки и шарфики, очень много времени проводила перед зеркалом, накладывая косметику по пять раз на дню, причем подворовывала у Лизы дорогую помаду и тушь.

Поручить Капе что-нибудь по хозяйству было невозможно: она путалась в кнопках бытовой техники, сломала кофеварку и едва не залила соседей, испортив стиральную машину. Вместо соли могла насыпать в кастрюлю стиральный порошок, а вместо жидкости для мытья стекол использовала Лизин лосьон для лица. Могла включить газ под пустой кастрюлей, так что Лиза всерьез боялась пожара. В конце концов пришлось врезать замок на дверь кухни, и Лиза запирала его, уходя на работу. Кормить Капу приходила соседка, она же следила, чтобы Капа не оставляла текущий кран в ванной и гасила ненужный свет.

Лиза никого не могла к себе пригласить, потому что Капа, скучавшая в одиночестве, гостей обожала. Она считала своим долгом занимать гостя бесконечными разговорами, пускалась в воспоминания, приносила огромный плюшевый альбом с фотографиями, перетряхивала перед гостем различные безделушки, которых было у Капы великое множество. И с каждой связана была какая-нибудь история, преимущественно любовная, Капа рассказывала все время разное.

В общем, не то чтобы уединиться, а просто поговорить о своем в присутствии Капы не было никакой возможности. Выдерживали Капу только немногочисленные родственники, и то забредавшие к Лизе редко.

Нет, Никите в доме Лизы не было места даже на вечер.

Они встречались в кафе, бродили по вечерним улицам, ездили за город, если позволяла погода. Занимались сексом в квартире ее подруги, которая уехала в Штаты на стажировку. Потом подруга вернулась, они встречались реже, затем на Лизу навалилось много работы, после заболела Капа, и они не виделись почти месяц.

А потом, на ежегодной корпоративной вечеринке, Лиза увидела, как он сидит в уголке за роялем, а рядом с ним – незнакомая девица. Судя по всему, она подошла к Никите случайно, они не были знакомы раньше. Лиза приблизилась, никем не замеченная, и услышала, что он рассказывает девице ту же историю, что и ей когда-то. Потом он наиграл знакомую мелодию и сказал, улыбаясь:

– Это я вас так вижу. Музыкой можно многое выразить.

Девушку позвал кто-то, и она ушла. Никита играл что-то тихо, а Лиза стояла и смотрела на него теперь другими глазами. Он был по-прежнему хорош, когда рассказывал что-то, но она знала, что истории его повторяются, и его оживление какое-то искусственное, и на фортепьяно он умеет играть лишь несколько мелодий, она все их слышала не раз. И стихи цитирует он одни и те же, и рисует… в общем, так себе. И весь он какой-то слишком легкий, поверхностный. И нет у него внутри никакого своего особого мира, все это ей только кажется.

Он поднял голову и улыбнулся ей, и Лиза выбросила из головы все здравые мысли. Все же ей было с ним хорошо.

А через некоторое время его уволили с работы.

Никита проснулся внезапно, как от толчка, сел в кровати. Сердце билось, как птица в клетке, в горле пересохло. Перед глазами еще теснились смутные обрывки сна.

В окнах была промозглая осенняя тьма. Он взглянул на часы – начало восьмого, до рассвета еще далеко…

Встал, выпил воды из кружки, что стояла тут же, на стуле возле кровати, хотел снова лечь и вдруг услышал в глубине дома странные звуки. Какой-то приглушенный скрежет, как будто что-то пилили ржавой затупленной пилой.

Теперь он понял, что именно эти звуки его и разбудили.

Никита испугался. Наверное, воры или бомжи ломают входную дверь, чтобы забраться в дом… А у него нет даже оружия, чтобы пригрозить им. Ни пистолета, ни охотничьего ружья, ни ножа, ни топора под рукой. Топор валялся где-то в сарае, были там и дрова, но Никита ленился топить печь, уж больно много хлопот.

Он привычно пожалел о том, что ввязался в эту авантюру, согласился поселиться в чужом загородном доме.

В первый момент это показалось ему прекрасным выходом – не нужно думать о жилье и работе, можно прийти в себя, собраться с мыслями, продумать линию поведения.

В глубине души он надеялся, что жена одумается, приедет к нему и будет уговаривать вернуться, начать все сначала…

Но она не приехала.

Она даже ни разу не позвонила. Видимо, не могла нарадоваться, что наконец избавилась от него.

Он вспомнил ее холодные слова, сказанные спокойно, без крика и накала, она вообще была женщиной выдержанной, никогда не срывалась по пустякам.

«Ты мне надоел своей пустой трескотней, – сказала она, – своим ничем не поддержанным самомнением, своей болтовней на отвлеченные темы. За всю жизнь, – сказала она, – я не слышала от тебя ничего дельного. Я понимаю, по-настоящему умных людей в мире не так уж много, с моей стороны было бы наивно надеяться, что мне достанется умный муж. Но если бы ты хоть что-нибудь умел делать по-настоящему! Я больше не могу, – сказала она, – давай расстанемся, ты будешь соблазнять молоденьких дурочек, возможно, они не сразу тебя разглядят…»

Он тогда ужасно обиделся. Он назвал жену предательницей, подколодной змеей и подлой тварью. Он упрекал ее в том, что она нарочно выбрала такой момент, когда у него трудный период, чтобы окончательно его добить.

Жена и бровью не повела, и даже не ответила на его оскорбления. «Ничего страшного, – сказала она, – с тобой не случилось. Уволили с работы по сокращению штатов в связи с кризисом? Да такое теперь на каждом шагу! Ищи другую работу, даже полезно – покрутишься, узнаешь, что почем, проверишь свои силы, возможно, сменишь профиль…»

В голосе ее он услышал легкую насмешку. И завелся по-настоящему. Если бы она кричала и упрекала его за бесцельно прожитые годы, если бы устраивала сцены ревности, он мог бы ответить ей, завязался бы какой-никакой диалог, а в таких случаях он всегда выходил победителем. Но жена не стала отвечать на его оскорбления, она просто смотрела на него с презрением. Тогда он наорал на нее, заявил, что ноги его не будет больше в этом доме, хлопнул дверью и плюнул на порог.

На работе выдали при увольнении какие-то деньги, он решил снять квартиру, но тут приятель предложил вариант. Его знакомые купили этот дом и искали кого-то, чтобы пожил там некоторое время. Он согласился – ему виделось в мыслях, как он, одинокий и не понятый всеми, сидит у камина и думает. А может быть, он что-то создаст – настоящий шедевр. И жена возьмет все свои слова назад, и его тоже возьмет. И попросит прощения. А он еще подумает, но потом простит.

Но жена даже не позвонила ни разу, чтобы узнать, как он там. А ведь прожили вместе десять лет! И вообще никто не звонил, как будто он исчез, будто его и не было никогда.

Правда, несколько раз приезжала Бета, но и она держалась отчужденно, неодобрительно и торопилась скорее уехать. Ее угнетала и мучила мрачная атмосфера этого дома.

Ему самому тоже было здесь неуютно, но Никита никому в этом не признавался, он делал хорошую мину при плохой игре.

По крайней мере, пытался…

Снизу снова донесся хриплый скрежет.

Никита торопливо оделся, схватил дубинку, которую он смастерил из ножки от старого стула, мощный электрический фонарь и вышел из своей комнаты.

Включил свет, огляделся по сторонам.

Пыль, запустение, холод. Хорошо, хоть электричество есть, хотя бы в некоторых комнатах, иначе он бы просто не выжил.

У него в спальне было тепло, Никита держал постоянно включенным масляный радиатор, но во всех остальных комнатах стоял арктический холод. Чтобы протопить весь этот огромный дом, нужно было расставить всюду не меньше сотни радиаторов или сжечь целый грузовик дров. В сарае имелись нераспиленные дрова и какие-то обломки мебели, можно было бы хоть изредка топить камин, но Никита боялся, что трубы забились сажей и возникнет пожар. Черт дернул его связаться с этим домом! Он сделал это назло жене, а она только обрадовалась. Он не сдержал вырвавшееся бранное слово.

Никита обмотал шею шарфом и прислушался, чтобы понять, откуда доносятся звуки.

Как назло, наступила тишина.

Наверное, воры услышали его шаги и затаились.

Он тоже замер, вслушиваясь в тишину большого старого дома.

Где-то чуть слышно поскрипывали рассохшиеся половицы, где-то подвывал ветер. Вдруг сквозь все эти мирные, привычные звуки снова раздался хриплый скрежет.

Он явно доносился снизу, с первого этажа.

Стараясь ступать бесшумно, Никита спустился по лестнице. В холле первого этажа электричества не было, большое помещение едва освещалось тусклым светом, проникающим из окон. Никита включил фонарь, посветил перед собой, затем пересек холл, подкрался к входной двери, замер, прислушиваясь.

Дверь была заперта, за ней царила тишина – точнее, обычные звуки осенней ночи: шум ветра, скрип деревьев. От сердца немного отлегло. Никита перевел дух и прислонился к шершавой стене.

И тут он снова услышал тот же страшный скрежет.

Теперь он был гораздо громче и доносился не с улицы, а сзади, из глубины дома.

Никита повернулся и пошел в направлении звука.

Скрежет доносился из-за двери, ведущей в подвал.

Все понятно – воры пролезли в дом через подвальное окно… Кажется, вчера он видел, что стекло разбито…

Но что они там пилят?

Никита толкнул подвальную дверь. Она была не заперта.

Он открыл ее, сделал несколько неуверенных шагов по лестнице, освещая перед собой ступени. В подвале стояла кромешная тьма, если и был сюда проведен свет, то лампочка давно перегорела.

За дверью было еще холоднее, чем в доме. Гораздо холоднее. Оттуда тянуло могильным холодом.

А еще… еще из подвала потянуло зловонием. Запах был такой отвратительный, что Никиту замутило.

Никита направил вниз луч фонаря и крикнул:

– Кто здесь?

Никто ему, разумеется, не ответил, но скрежет на какое-то время прекратился.

– Убирайтесь прочь! Я уже вызвал полицию!

Никита действительно достал мобильный телефон, взглянул на погасший дисплей…

Он, как обычно, забыл поставить телефон на зарядку, и теперь от него не было никакого толку. Но нельзя показать свою растерянность тем, кто хозяйничает в подвале!

Никита сделал еще два шага по лестнице, шаря по подвалу лучом фонаря.

На первый взгляд там никого не было. Только груды мусора, обломки старой мебели, покрытые густым слоем пыли.

И тут Никита снова услышал тот же самый скрежет.

На этот раз он раздавался совсем близко, его источник находился рядом с лестницей, ведущей в подвал. Никита направил туда луч фонаря и увидел огромный ящик. Ящик из темных досок, обитых заржавленными железными полосами.

Крышка ящика была заперта на висячий замок, а еще на ней виднелась темно-красная сургучная печать. Но боковая стенка ящика оказалась проломленной, там виднелась большая неровная дыра, сквозь которую ничего не было видно. Точнее – сквозь эту дыру было видно ничто – черная пустота, тьма, густой мрак.

И еще… хотя Никита стоял довольно далеко от ящика, ему отчего-то показалось, что именно оттуда, из этого темного пролома, сочится, расползаясь по подвалу и медленно проникая в дом, то самое невыносимое зловоние.

– Кто… кто здесь? – повторил Никита без прежней уверенности в голосе. Он взвесил в руке свою дубинку… и понял, что она совершенно бесполезна, что она не поможет ему, не защитит от того зла, которое таится за проломленной стенкой ящика.

И тут снова раздался душераздирающий скрежет.

Но теперь, когда Никита был совсем близко к его источнику, ему не казалось больше, что что-то пилят. Теперь ему казалось, что кто-то грызет деревянную стенку ящика.

Несмотря на царящий в подвале могильный холод, Никита покрылся липким потом.

– Черт знает что такое… – пробормотал он, попятившись. – Развели тут какую-то пакость…

Ему больше не хотелось доискиваться причин странного скрежета. Ему хотелось бежать отсюда прочь, бежать как можно скорее и как можно дальше. В город, скорее вернуться в город, к людям, к теплу и свету, к пустым разговорам, к жизни… Хватит уже, насиделся тут сычом, уже мерещится черт знает что…

А для начала – хотя бы выбраться из подвала и запереть дверь, отгородиться этой дверью от тьмы, холода и ужаса, таящегося в подвале.

Правда, возникала одна неприятная проблема.

Чтобы выбраться из подвала, нужно было повернуться спиной к этому жуткому скрежету, повернуться спиной к ящику, к сочащемуся из него мраку и зловонию – а это оказалось выше его сил. Глаза его против воли устремлялись к ящику, рассматривали замок и странную сургучную печать, в сильном свете фонаря Никита видел на ней необычного вида крест.

Никита попытался подняться по лестнице пятясь, спиной вперед, но зацепился ногой за ступеньку и едва не свалился. Он остановился, перевел дыхание, постарался взять себя в руки, постарался справиться с нарастающим в душе ужасом.

И в это время из ящика донесся тяжелый, хриплый вздох.

В этом вздохе была такая древняя, такая глубокая и черная злоба, что Никита не выдержал, развернулся и бросился вверх по лестнице.

Ему нужно было преодолеть всего несколько ступенек, всего две… одну… он уже схватился за дверную ручку…

И в этот момент на его плечо легла тяжелая холодная рука.

Тяжелая и холодная, как могильная плита.

Тяжелая и холодная, как сама смерть.

Лиза свернула с проселка на подъездную дорогу. Из-под колес полетели комья грязи. Машина забуксовала, мотор взвыл, пытаясь справиться с непосильной задачей.

«Ну вот, еще и машину угроблю, – подумала она с тоской. – И какого черта я сюда поехала? Тоже мне, благотворительница нашлась! Жалко тебе его? Да не нужна ему твоя жалость! Он сам себя не жалеет, своими руками разрушает собственную жизнь…»

Под колесо попал клочок твердого грунта, и машина справилась, выехала на дорогу, подкатила к воротам.

– Умница! – проговорила вслух Лиза и погладила панель управления.

Она считала, что нужно время от времени хвалить машину, компьютер, прочую технику, тогда все эти полезные вещи будут служить ей верой и правдой. А свой «Пежо» она просто обожала и наделяла его человеческими чертами.

Затормозив перед воротами, Лиза дважды надавила на клаксон.

Резкий, требовательный сигнал показался ей оглушительным, однако никто на него не вышел. Дом за воротами стоял мрачный и нежилой. Не шел дым из трубы, не горел свет в окне, не висели на перилах крыльца яркие половички, доски крыльца были мокрые, на них валялись опавшие листья и комья грязи.

– Что он, спит до обеда? – проговорила Лиза с раздражением, впрочем, сердиться в данном случае можно было только на себя.

Делать нечего, пришлось выбраться из машины, прошлепать по грязи к воротам и самой распахнуть их.

Она тут же заляпала сапоги и лишний раз удивилась собственной глупости – не хватило ума сообразить, что дождем размоет дорогу в полное безобразие. Это тебе не в городе добежать десять метров от подъезда до машины!

Ругаясь сквозь зубы, она вернулась в машину, въехала на участок, подкатила к крыльцу и заглушила мотор.

Вот теперь на нее обрушилась тишина, нарушаемая только унылым завыванием ветра и шорохом последних осенних листьев.

Лиза вышла из машины, запрокинула голову, оглядела дом.

Как и в первый раз, он произвел на нее странное впечатление мрачного благородства. Мощные валуны, из которых был сложен первый этаж, дышали какой-то первобытной силой, потемневшие от времени и непогоды оконные переплеты сохранили строгое изящество, крутая крыша напоминала средневековый рыцарский шлем. Приходилось признать, что этот дом удивительно подходит к скудной северной природе и сегодняшнему мрачному дню.

Лиза поднялась на крыльцо, громко постучала в дверь, окликнула Никиту.

Но он по-прежнему не отзывался.

– Да что же это такое! – пробормотала она сердито и взялась за ручку двери, решив, что это переходит всякие границы и что терпение ее лопнуло.

Но в конце концов, все к лучшему в этом лучшем из миров, как говорит Капа. Теперь у нее развязаны руки, она спокойно скажет Никите, что между ними все кончено, и больше она в эту глушь не приедет никогда. Осознав сей факт, Лиза приободрилась и дернула дверь.

Дверь была не заперта.

Она вошла в дом, огляделась по сторонам.

В холле, как и прежде, царили холод и запустение. Казалось, что в доме никто не живет, но точно так же здесь было и раньше, когда ее встречал Никита.

Ей показалось, что внутри еще холоднее, чем на улице. Но хуже, чем холод, было навалившееся на нее ощущение присутствующего в доме зла. Зла и страха. Лиза с трудом преодолела этот страх, откашлялась и снова позвала:

– Никитушка, где ты? Я приехала!

Да где же он? Почему не выходит к ней, почему не отвечает?

Лиза начала беспокоиться. Она позвала еще и замолчала на полуслове, почувствовав, что голос ее дрожит.

Может быть, он заболел, лежит с высокой температурой, не в силах подняться? В таком холоде это неудивительно…

Лиза торопливо поднялась по лестнице на второй этаж, вошла в комнату, которую он выбрал для себя.

Здесь чувствовалось присутствие человека, самое главное, здесь было тепло, вовсю работал масляный радиатор. Кровать разобрана и еще хранила отпечаток тела, но Никиты здесь не было.

Может, он понял, что сделал глупость, поселившись в этом доме, и уехал в город?

Подумав так, Лиза разозлилась: уехал, ничего ей не сказав, не позвонив, и она впустую проделала такую дорогу, потеряла целый день, чуть не угробила машину…

Но тут до нее дошло, что, если бы Никита уехал, он бы запер входную дверь и, уж во всяком случае, выключил бы радиатор…

Нет, конечно, он где-то здесь, в доме.

Лиза снова вышла из теплой комнаты в арктический холод, в растерянности остановилась на пороге, громко позвала Никиту, не дождалась ответа и спустилась в холл.

Чувство тоски и неясного страха, разлитое в доме, тут казалось особенно густым и концентрированным. Лиза зябко передернула плечами, огляделась.

Тусклый свет пасмурного дня с трудом проникал сквозь пыльные окна и едва освещал холл.

По углам стояли разрозненные остатки старой мебели – покрытый серой слежавшейся пылью ломберный столик с гнутыми ножками, венский стул, кресло с продранной обивкой.

В глубине, возле давно не топленного камина, виднелась полуоткрытая дверь.

Лиза не помнила, куда ведет эта дверь, но какое-то неосознанное чувство тянуло ее к ней и в то же время отталкивало, предупреждало о таящейся за дверью опасности.

Она все же преодолела страх, подошла к двери, открыла ее.

За дверью была крутая лестница, ведущая в подвал.

Оттуда тянуло еще большим холодом. И еще… еще из подвала сочился какой-то ужасный запах. Ее затошнило, сердце поднялось выше и забилось где-то у горла.

– Никита! – крикнула она.

Точнее, только хотела крикнуть, голос сорвался, горло сжал спазм.

Лиза пошире открыла дверь, вгляделась в темноту подвала… и увидела внизу, на лестнице, вытянувшееся безжизненное тело.

Это был Никита.

Он словно пытался выползти из подвала – но не смог и застыл, вцепившись в ступени.

– Никита! – вскрикнула Лиза с испуганной, запоздалой жалостью. – Никитушка…

Она спустилась к нему, боязливо схватила за плечи, встряхнула. Он не подавал признаков жизни. Тогда Лиза перевернула его, увидела лицо – и поняла, что уже ничем не может ему помочь.

Он был мертв. Это стало понятно и по его абсолютной, окончательной неподвижности, и по тому, каким он был холодным, но в первую очередь – по выражению его лица. На его лицо смерть уже наложила свою неизгладимую печать.

И еще… еще это лицо было искажено диким, невыносимым, первобытным страхом.

Лиза подумала, что сам этот страх вполне мог убить его.

Хотя она не сомневалась, что Никита мертв, она все же проверила пульс. На запястье не нашла, но на всякий случай дотронулась до шеи. Пульса не было, но она заметила чуть ниже уха две небольшие ссадины.

Еще недавно она думала о нем с тоской и раздражением, но теперь вдруг ее сердце пронзила жалость. Жалость и нежность.

Лиза прижала к себе его все еще красивую голову и заплакала.

Она сама не понимала, о чем плачет – об умершем любовнике или о своем потраченном впустую времени и о том, что впереди ее ждет такое привычное, такое ненавидимое ею одиночество…

Тело Никиты было невыносимо холодным – и она отстранилась от него.

И вдруг боковым зрением заметила внизу, в глубине подвала, какое-то движение.

Лиза вздрогнула, повернулась…

Ей показалось, что в темноте мелькнули два огонька.

Она оттолкнула мертвое тело Никиты, вскочила…

Огоньки стали ярче, они приблизились. И вместе с ними приблизился тот ужасный запах, который Лиза почувствовала, открыв дверь подвала. Лиза шагнула вверх по лестнице…

В это время осеннее солнце пробилось из-за туч. Его лучи проникли сквозь пыльные окна, озарили холл тусклым сиянием старого золота и просочились даже в подвал, залив своими слабыми отблесками стоящую на лестнице девушку. Из темноты подвала донеслось раздраженное шипение, какое издает потревоженная змея, и огоньки погасли.

Лиза перевела дыхание, поднялась по лестнице и закрыла за собой подвальную дверь.

Первым ее побуждением было как можно скорее уехать из этого страшного дома, вернуться в город, к своей тусклой, но нормальной и безопасной жизни.

Но потом она спохватилась, мысленно одернула себя. Она представила, как она уедет, а Никита так и будет лежать там, в подвале. Никто не придет, сюда приезжала только Лиза, никто не вспомнит о нем больше…

Нельзя бросить Никиту там, в подвале, оставить его одного навсегда… нужно что-то сделать… «Скорая помощь» уже не требуется, но милицию, то есть полицию, надо вызвать.

Значит, придется еще на какое-то время остаться в этом доме…

Лиза вспомнила огоньки, глядевшие на нее из темноты, и вздрогнула.

Что это было?

«Да ничего, – попыталась она успокоить себя, – может быть, это мне просто померещилось… ну, не померещилось, значит, это бездомная кошка поселилась в подвале…»

Лиза взяла себя в руки, достала телефон, долго соображала, куда звонить, долго тыкала в кнопки непослушными от холода пальцами.

Наконец она дозвонилась куда нужно, сумела внятно объяснить, что нашла в доме мертвого человека, и даже смогла объяснить, что это за дом и где он находится.

Некоторое время она провела в спальне Никиты, находиться в холле не было сил. Лиза обхватила голову руками и отдалась своему горю. Ей было плохо, плохо и стыдно за свое раздражение, за свои злые мысли, за свое решение больше не приезжать. Она ехала сюда и ругала его, а Никита был уже мертв. Есть от чего впасть в тоску!

Как ни странно, полиция приехала очень скоро. Как объяснил молодой разговорчивый парень, они были поблизости, разбирались с дракой в соседней деревне.

– Ну, что тут у вас? – проворчал второй полицейский, молчаливый коренастый дядька лет пятидесяти.

Лиза с опаской открыла дверь подвала, показала лежащий возле лестницы труп. Полицейский спустился, осмотрел труп, пробормотал что-то неразборчивое, потом повернулся к Лизе:

– Вы потерпевшему кем приходитесь?

– Я? Ну… как вам сказать… – Лиза растерянно замолчала.

– Ясно. Любовница. – Полицейский, кряхтя, выбрался из подвала, вытер руки платком.

Его молодой напарник подскочил, как на пружине, и торопливо, возбужденно заговорил:

– Ну, значит, Михалыч, как мне это представляется… Она вот с ним, с потерпевшим, поссорилась, толкнула его, он упал с лестницы и сломал шею… причинение смерти по неосторожности, за это много не дают. Но чистосердечное признание смягчает вину…

– Да что вы такое говорите! – вспыхнула Лиза. – Когда я приехала, он уже был мертв!

– Документы у вас есть? – спросил, не глядя на нее, старший.

– Есть, в машине… – Лиза повернулась, собираясь принести, но молодой схватил ее за локоть.

– Я сам принесу!

– Отчего он умер? – нервно заговорила Лиза, когда он ушел.

– Медицина разберется. – Старший вернулся в холл, достал какие-то бумажки и огляделся, куда бы присесть. – Плохо живете… – осуждающе сказал он, – грязь кругом, пыль, стул хоть есть неломаный?

– Я не знаю, – Лиза отвела глаза, – говорю же вам, я тут не живу, приехала его навестить. Там наверху есть жилая комната.

Все переместились наверх.

– Вот, значит, где вы с покойничком… – хмыкнул молодой парень, и от его нагловатого взгляда Лизе стало так муторно, хоть вешайся.

– Виталик, – предостерегающе сказал старший, – ты на месте преступления находишься, веди себя соответственно.

– А с чего ты, Михалыч, решил, что это преступление? – тут же завелся Виталик. – Может, это несчастный случай, и он сам упал, по собственной неосторожности…

Как видно, ему было все равно, что говорить, лишь бы поспорить.

– Возможно… – протянул Михалыч, – только что ему в том подвале понадобилось? Не знаете? – он внимательно поглядел на Лизу из-под лохматых бровей.

– Понятия не имею! – занервничала она. – Говорю же вам, когда я приехала, он уже мертвый был!

Снова никто не обратил внимания на ее слова. Михалыч углубился в бумаги, Виталик походил по комнате, потрогал вещи Никиты, включил компьютер. Михалыч сосредоточенно писал, потом остановился и удовлетворенно поглядел на заполненные листы.

– Так… – сказал он, – тело найдено в подвале… угу… видимых повреждений не обнаружено…

– Да вы же его даже не осматривали! – закричала Лиза.

– Зачем? – удивился Михалыч. – Это уж врач точно скажет, от чего он помер. А мое дело – улики собрать. А вы, женщина, не кричите, а отвечайте на вопросы.

Лиза с большим трудом подавила стоявшее в горле возмущение и покорно сообщила, кто такой Никита, его фамилию, домашний адрес и телефон.

– А как же он здесь оказался? – Михалыч отложил ручку.

– Он с женой поссорился… – выдавила из себя Лиза, – ну и ушел… его друг пустил пожить.

– С женой поссорился, значит… – протянул Михалыч, – а ты, значит, уже тут как тут…

– Что вы имеете в виду? – Лиза рассердилась. Какое право они имеют так с ней разговаривать?

– А то, что нечего соваться между мужем и женой! – Михалыч, похоже, тоже вышел из себя. – Если бы ты здесь не вертелась, они бы, может, помирились, он вернулся бы к жене и не помер так глупо! Молодой ведь мужик, сорока нету!

– Какой вы, однако, моралист, – прищурилась Лиза, – человеческую природу знаете почище Зигмунда Фрейда. Вам бы психоаналитиком работать, большие деньги бы получали!

– Михалыч… – обрадованно завопил Виталик и оторвался наконец от компьютера, – а чего она обзывается? Счас мы ее оформим и в отделение свезем! Посидишь двое суток, забудешь все слова умные!

– Да я же уже все рассказала, – Лиза пошла на попятный, – больше ничего не знаю…

– Порядок такой, – твердо сказал Михалыч, укладывая в папку свои бумаги и ее документы. – Поедете с нами, в отделении разберемся, все как положено.

– Слушайте, но соседи ведь могут подтвердить, что я только что приехала! – взмолилась Лиза. – Кто-нибудь видел машину…

– Какие соседи! – отмахнулся Виталик. – Тут рядом никого нету, да и при такой погоде людям только в окно смотреть…

Посовещавшись, эти двое решили дверь не запирать, потому что санитары приедут за трупом.

Виталик скрылся на минуту и вышел, держа под мышкой сверток в цветастой наволочке, по его довольному виду Лиза поняла, что там Никитин компьютер.

Дорогу Лиза проехала на автопилоте, не смотря по сторонам. Она была в шоке. Неужели они и правда задержат ее на двое суток, как обещали? Что делать? Как выбраться?

Она уже не горевала о Никите, теперь ее охватил и страх, и злость. Ведь не хотела ехать сегодня никуда! Так и нужно было прислушаться к себе и остаться дома. Или уж потом, когда обнаружила тело Никиты, надо было бежать оттуда на предельной скорости. Этот Виталик прав, кто ее там видел… А потом позвонить в полицию из автомата. Или вообще не звонить. Господи, как плохо все…

Они приехали в поселок Лиственное, где находилось отделение полиции. Против ожидания, аккуратный двухэтажный домик выглядел вполне приветливо, и внутри было чисто, и стены выкрашены веселенькой желтой краской.

Ни в какую камеру Лизу, конечно, не посадили, а велели ждать в общей комнате, где за высокой загородкой сидел дежурный. Ее спутники удалились. Лиза просидела почти час в полусне, в отделении было тепло, и ее развезло. Она очнулась от зычного голоса дежурного:

– Которая Скворцова? Проходи в кабинет!

В кабинете кто-то грозный и усатый в форме смотрел на нее сердито. Рядом со столом примостился Михалыч на шаткой табуретке.

– Ну что? – спросил усатый. – Как же вы, гражданка Скворцова, дошли до жизни такой?

Лиза угрюмо молчала. У нее болела голова, хотелось есть, пить, в туалет и еще оказаться как можно дальше от этого усатого типа, от которого явственно пахло чесночной колбасой. Она до того устала и измучилась, что не было сил пошевелить языком. Да и что бы это дало? Все равно они ей не поверят, да и слушать никто не станет.

– Что произошло? Вы можете внятно объяснить? – усатый повысил голос.

– Не могу, – Лиза пожала плечами, – когда я приехала, то нашла его мертвым. Сразу вас вызвала…

Она сказала это с такой горечью, что те двое переглянулись.

– Михалыч, что скажешь? – на этот раз в голосе усатого появились человеческие нотки.

– Да что скажу… – пробурчал Михалыч, – он и правда холодный был, окоченел уже. Я так думаю, рано утром он помер.

– Но-но, – усатый нахмурился, – ты у нас не врач. Это он однозначно скажет…

– Что я – покойников не видел, что ли? – Михалыч обиженно отвернулся.

– Ну вот… – Лиза обрадованно посмотрела на давно не стриженный затылок Михалыча.

– Что – вот? – рассердился усатый. – Ни о чем это не говорит! Вы могли приехать рано утром, а когда он упал, не сразу полицию вызвали. Плакали-рыдали, думали, может, он очухается… Вот если бы кто-то вас видел… С соседями не знакомы?

– Да нет, он тоже ни с кем не знался… – с тоской ответила Лиза.

Она вспомнила долгий утренний путь, и как сосны качались вдоль дороги, и как струи дождя стекали по стеклу машины…

– Стойте! – она даже вскочила с места, – Я вспомнила! Меня гаишник остановил на тридцать седьмом километре. Старший сержант Стриж!

– А вы что же – правила нарушаете? – с усмешкой спросил усатый.

– Ничего я не нарушила, он предупредил, что на девяностом километре авария большая и чтобы я в обход ехала. А я сказала, что мне раньше, на Лиственное, сворачивать.

– На тридцать седьмом, говоришь? – оживился Михалыч. – А во сколько?

Она назвала примерное время. Ей велели посидеть в общей комнате, усатый уткнулся в бумаги, а Михалыч отправился звонить по телефону.

Дежурный посмотрел на Лизу уже не так грозно и даже предложил стакан чаю. Чай отдавал веником, но Лиза была рада и такому.

– Ну что, – через некоторое время Михалыч вышел из кабинета, – повезло тебе. Вспомнил тебя Стриж – машинка, говорит, ему понравилась – новенькая, синенькая… Так что подпиши бумаги и езжай-ка ты домой, на тебе лица нет. Да осторожней там, на дороге.

– Спасибо… – выдавила из себя Лиза, – а с ним что будет?

– Увезут его в морг, завтра врач приедет, вскрытие будет делать. Так и напишут – смерть от несчастного случая. Голова закружилась, или споткнулся – и упал. Дело закроют.

Только в машине перед Лизой встал вопрос, нужно ли звонить Никите домой, чтобы сообщить печальное известие.

«Не буду, – подумала она, – ничего не стану больше делать. Пускай они сами…»

Санитар и водитель труповозки сдали тело потерпевшего в морг и отправились по своим делам. Санитар давно собирался поправить забор у тещи на участке, а у водителя было назначено свидание с секретаршей сельсовета Лидой.

Проводив коллег, санитар морга Кондрат облегченно вздохнул. Он не любил живых, живые его раздражали своим суетливым и бестолковым поведением, своими бесконечными разговорами. То ли дело – мертвые! Мертвые – они не суетятся, не скандалят, не качают права. От мертвого всегда знаешь, чего ждать, ежели его положишь на оцинкованный стол, он так на нем и лежит.

Кондрат запер дверь морга и направился в крошечную комнатенку, которую он важно именовал своим кабинетом.

Здесь, под столом, у него был тайник. Тайник представлял собой самый обыкновенный кирзовый сапог, но в этом сапоге Кондрат хранил литровую бутыль первоклассного самогона, который по собственному рецепту гнала у себя в сарае соседка Кондрата, бабка Леокадия.

В процессе самогоноварения Леокадия использовала исключительно натуральные, экологически чистые продукты, поэтому Кондрат не сомневался, что этот самогон помогает от всех известных науке болезней и даже от некоторых неизвестных.

Убедившись, что живых на вверенной территории не имеется, а мертвые ведут себя пристойно, Кондрат достал бутыль из тайника, нацедил себе полный стакан, достал из ящика стола сушку и, со стаканом в одной руке и сушкой в другой, вернулся в покойницкую.

Пить в одиночестве Кондрат не любил, считал, что это – верный путь к алкоголизму, поэтому выпивал исключительно в компании своих молчаливых подопечных.

Сперва он хотел выпить с тем мужиком, которого только что привезли на труповозке. Но отчего-то передумал. Какое-то у этого мужика было недоброе лицо. Да и вообще – человек незнакомый, городской, кто его знает, что у него на уме.

Поэтому Кондрат отправился в другой конец мертвецкой, где лежал тракторист, загнувшийся вчера с перепою. Этот – свой человек, местный, с ним и выпить не грех, тем более что при жизни он этим делом охотно занимался. Правда, имя тракториста Кондрат забыл, но это дело поправимое.

Кондрат подошел к столу, на котором лежал тракторист, взглянул на бирку, привязанную к большому пальцу ноги.

На бирке было написано, что покойного звали Станиславом Бубенцовым.

– Ну, будь здоров, Станислав! – уважительно проговорил Кондрат и лихо опрокинул стакан самогона.

Занюхав самогон сушкой, он почувствовал, что жизнь не так плоха, как иногда кажется, и в ней всегда есть место маленьким радостям.

Тем временем короткий осенний день подходил к концу. На улице смеркалось, и в окна морга проникало все меньше света. Кондрат хотел уже включить верхний свет, да передумал: в полутьме ему было как-то спокойнее и уютнее.

Сумерки быстро догорали. В комнате становилось все темнее.

Кондрат зевнул и поплелся в свой кабинет за новой дозой, как вдруг услышал в дальнем конце мертвецкой, возле окна, какой-то подозрительный шум.

Кондрат расстроился. Шума он не любил и в своем хозяйстве всячески старался избегать. Он повернулся в ту сторону, откуда доносился шум, и увидел странную и немыслимую картину: на более светлом фоне окна виднелся темный силуэт, весьма напоминающий человеческую фигуру. Этот человек слезал с цинкового стола – поступок, совершенно недопустимый для порядочного покойника.

– Лежать! – крикнул Кондрат чужим, непослушным голосом.

Однако недисциплинированный покойник не обратил на его окрик никакого внимания. Он спустил ноги со стола и встал на кафельный пол, как будто находился у себя дома.

– Свят, свят, свят! – пробормотал Кондрат, отступая к стене.

Он потянулся к выключателю, чтобы включить наконец верхний свет и разглядеть подозрительную фигуру, но то ли выключатель сломался, то ли лампа перегорела, только в мертвецкой ничуть не стало светлее.

Тем временем непоседливый мертвец осмотрелся по сторонам и направился к Кондрату.

В голове несчастного санитара в долю секунды пронеслась его жизнь. Собственно, ничего особенно интересного в этой жизни не было, так что доли секунды вполне хватило. Кондрат попятился, споткнулся о провод, упал на кафельный пол и потерял сознание.

Очнулся Кондрат от резкого и неприятного запаха.

Он дернул головой, чихнул и открыл глаза. Перед глазами все дрожало и расплывалось, как на экране старого, плохо настроенного телевизора.

– Живой! – раздался над ним удивительно знакомый голос.

Кондрат потряс головой, чтобы привести мозги в привычное состояние, протер глаза кулаками и увидел над собой склоненное лицо Арсения Никодимовича.

Арсений Никодимович был доктором из районной больницы. За неимением отдельного специалиста он выполнял в районе обязанности патологоанатома и время от времени проводил вскрытия скончавшихся с перепою механизаторов и забитых мужьями доярок.

– Живой! – повторил Арсений Никодимович, выбросив тампон, смоченный нашатырным спиртом, при помощи которого он вернул к жизни Кондрата. – Ты что – дряни какой-то выпил?

– Я дрянь никогда не пью! – обиженно пробормотал Кондрат. – Я только хороший продукт употребляю, ик… экологически чистый!

Выговорив со второго раза такое сложное иностранное слово, он с гордостью взглянул на доктора. Впрочем, на того это не произвело никакого впечатления.

– А ежели ты живой, так показывай, где у тебя вчерашний труп.

– Это какой же «вчерашний»? – засуетился Кондрат, поднимаясь и оглядывая вверенное ему помещение.

В голове его крутились какие-то странные видения.

Такое случилось раз, когда киномеханик Мишка с пьяных глаз поставил пленку задом наперед, и вместо любимого индийского кино посетители сельского клуба двадцать минут смотрели какую-то непонятную артхаусную белиберду.

– Слушай, Кондрат, мне тут с тобой возиться некогда! – рассердился доктор. – У меня еще работы немерено! Покажи мне покойника, которого тебе вчера менты привезли, а потом можешь дальше спать!

– Ах, которого менты… – Кондрат направился к столу, на который вчера уложил доставленного полицейскими мертвеца.

Стол, однако, был пуст. Простыня свисала углом до самого пола, край ее был разорван.

Тут в голове у Кондрата возникли смутные и неприятные воспоминания. Темная мертвецкая и человеческий силуэт на фоне окна…

Во рту у Кондрата пересохло. Он подумал, что бабка Леокадия, судя по всему, добавляет-таки в свой самогон какую-то химию.

– Ну, чего ты там возишься? – раздраженно проговорил Арсений Никодимович. – Где тот покойник?

– Нету… – проговорил Кондрат внезапно охрипшим голосом.

– Что ты несешь? – Доктор подошел к нему, уставился на пустой стол. – Как это «нету»? Ты его спьяну не туда положил!

– У меня такого никогда не было! – обиженно возразил Кондрат. – У меня всегда порядок!

– Ладно, кончай заливать! Мне еще в Скотное ехать надо, а там дорога сам знаешь какая! Ну, где же тот покойник?

– Куда же он девался? – забормотал Кондрат и подошел к другому столу. Откинув простыню, увидел там знакомую покойницу – бабку Настасью из деревни Косопятовки, которая на сто втором году жизни отравилась грибами.

На третьем столе лежал таджик Мамед, утонувший на прошлой неделе и так никем и не востребованный. Еще в мертвецкой был Станислав Бубенцов, с которым Кондрат выпивал минувшим вечером…

Больше покойников не было.

– Ну, долго мне еще ждать?! – напомнил о себе Арсений Никодимович. – Где вчерашний покойник?

И тут Кондрат отчетливо вспомнил темную мертвецкую и приближающегося к нему ожившего мертвеца…

– Сбежал! – проговорил он вполголоса, доверительно склонившись к доктору.

– Ты что, Кондрат, белены объелся? – процедил Арсений Никодимович, брезгливо отстранившись от пропахшего карболкой и формалином санитара. – Ты что несешь? Как это покойник мог сбежать?

– Вот так и сбежал! – повторил Кондрат. – Ожил и сбежал! Я это своими глазами видел, вот как вас сейчас!

– Совсем глаза залил! – констатировал врач. – Вот отправлю тебя на принудительное лечение…

– Можете меня куда угодно отправлять, а только я его взаправду видел! – повторил Кондрат и добавил тихим испуганным голосом: – Мне бы водички святой…

Доктор с досады плюнул на грязный пол.

– Ходют и ходют, а мне за ними убирать! – Уборщица баба Рая шваркнула тряпкой по ногам позднего посетителя, сунула тряпку в ведро и поплелась к своей подсобке. Рабочий день закончился, и можно было возвращаться домой, где ее давно ждала ненормальная дочка Анфиска. Анфиске было уже за сорок, но она воображала, что ей пять лет, и вела себя соответственно – сосала палец, играла самодельными куклами и, встречая мать с работы, заглядывала в сумку и сюсюкала: «Мамочка, а чего ты мне принесла?»

Баба Рая включила в подсобке свет, сняла синий халат, надела теплую вязаную кофту, серую куртку с капюшоном. Она хотела повесить халат в стенной шкаф, потянулась было к дверце, но вдруг почувствовала такую тоску, такой холод, как будто за этой дверцей простиралось бескрайнее болото, поросшее низкими тщедушными кустами, припорошенное первым снегом. Болото, куда не заглянет по своей воле ни один живой человек, куда не забежит ни один дикий зверь, не залетит ни одна птица, куда и солнце-то никогда не заглядывает. Болото, в котором хозяйничает мертвый северо-западный ветер, уныло напевающий свою бесконечную песню.

Баба Рая испуганно отдернула руку и перекрестилась, чего прежде никогда не делала.

«Что это со мной такое? – подумала она с беспокойством. – Не иначе грипп подхватила! Надо будет дома выпить хреновухи!»

Она повесила халат на гвоздик, подхватила сумку, погасила в подсобке свет и отправилась домой.

Едва в подсобке наступила тишина, дверь стенного шкафа с негромким скрипом открылась. На пороге стоял человек с удивленным и растерянным лицом.

Он нервно сглотнул, огляделся, втянул воздух ноздрями.

Пахло карболкой, хозяйственным мылом и еще чем-то, чему он не мог подобрать названия.

Что это за комната? Как он здесь оказался?

В голове был какой-то багровый клубящийся мрак, в котором время от времени, как молнии во время ночной грозы, вспыхивали отдельные картины.

Он вспомнил, что прошлый раз проснулся тоже в очень странном месте – на оцинкованном столе, в большом холодном помещении, где стояло еще несколько таких же столов, на которых кто-то лежал.

Он сел на столе, спустил ноги, огляделся.

Вдруг до него дошло, что это за место.

Морг. Мертвецкая.

Наверное, он попал в аварию, его приняли за покойника и привезли сюда. Такие случаи бывают, он слышал о них, слышал часто.

Хорошо еще, что они не успели провести вскрытие. Иначе пришлось бы так и записать в свидетельстве о смерти: причина смерти – вскрытие…

Он слез на пол, сделал шаг, другой.

Как ни странно, у него ничего не болело, наоборот, он чувствовал себя удивительно сильным и здоровым. В покойницкой было холодно, но этот холод ничуть его не беспокоил, он только придавал бодрость и энергию. А то, что здесь было темно… это было вообще здорово, темнота отчего-то особенно его радовала. Кстати, он удивительно хорошо видел в темноте. Куда лучше, чем прежде. Вот только ужасно хотелось есть – до судорог, до головокружения. И еще… еще он никак не мог вспомнить, что с ним было раньше, до аварии. Если честно, он и аварию не помнил. Если это действительно была авария.

И еще у него чесалась и горела шея.

В дальнем конце мертвецкой, возле неплотно закрытой двери, послышался какой-то шум.

Он обернулся и увидел человека в белом халате. Тот странно себя вел – пятился, размахивал руками…

При виде человека он почувствовал себя как-то странно. Голод стал еще сильнее, и отчего-то ему показалось, что тот человек возле двери чем-то может ему помочь…

Он пошел к человеку, но тот взмахнул руками и упал.

Он подошел ближе, оглядел лежащего, облизнулся…

Голод стал просто невыносимым.

Да что это с ним?

Он сделал над собой усилие, обошел лежащего человека, вышел из мертвецкой.

За дверью был короткий коридор и еще одна дверь.

Открыв эту дверь, он оказался в другом коридоре, длинном, тускло освещенном льющимся из дальнего окна бледным расплывчатым светом уличных фонарей.

Он пошел вдоль коридора, толкнул одну дверь, другую…

Одна дверь особенно привлекла его внимание. Она была заперта, но он сильно надавил плечом, и дверь распахнулась.

Это было странно: раньше у него никогда не хватило бы сил высадить дверь плечом.

Он вошел внутрь и оказался в кладовой. Здесь был и большой белый холодильник, и стеллаж, на котором лежали коробки и пакеты с крупами, сахаром и хлебом. Он вспомнил, что голоден, разорвал один пакет, достал хлеб… и бросил его: хлеб не вызывал у него ничего, кроме отвращения.

В растерянности подошел к холодильнику, открыл.

На полках лежали масло, колбаса, сыр, стояли кастрюльки и судки с едой. Есть хотелось, но вся эта еда отчего-то не привлекала его.

Тем не менее он неуверенно взял кусок колбасы, потянул в рот, прожевал…

Вдруг желудок скрутило судорогой, он согнулся, и его стошнило колбасой.

Что же с ним такое происходит?

Он обвел взглядом содержимое холодильника, снова почувствовал тошноту, закрыл дверцу и торопливо покинул кладовую.

Снова оказался в коридоре и пошел вперед…

Очередная дверь заставила его остановиться.

Он привычно надавил плечом, вошел в большую комнату, где было несколько белых столов с какими-то медицинскими приборами и три закрытых шкафа. Отчего-то его неудержимо потянуло к одному из этих шкафов.

Он распахнул дверцу.

Внутри, на узких белых полках, стояли пробирки с темно-красной жидкостью. При виде этой жидкости голод стал еще сильнее. Жидкость издавала удивительный, волнующий запах. Он схватил одну пробирку, другую и жадно выпил их содержимое.

Это было восхитительно. Никогда прежде он не пробовал ничего вкуснее. Чуть солоноватая жидкость наполнила желудок чудесным теплом, тепло разлилось по всему телу.

Он хватал пробирки одну за другой и пил, пил, пил…

Опомнился, только когда выпил все, что было в шкафу.

Голод пропал, самочувствие стало еще лучше, чем прежде. Хотелось петь и танцевать.

Он чувствовал необычайный прилив сил. Вообще, он никогда, даже в молодости, не чувствовал себя таким сильным и молодым, как сейчас.

Он закрыл шкаф.

Только теперь до него дошло, что это такое.

Это – медицинская лаборатория, а восхитительная жидкость в пробирках – кровь…

Ну и что? Он слышал и читал, что многие народы употребляют кровь в пищу. Кровь очень полезна и питательна, и если не все еще оценили ее вкус, то это – вопрос привычки…

В окно заглянула луна. Он отступил в сторону – отчего-то не захотелось, чтобы лунный свет коснулся его кожи.

Тут вдруг он осознал, что ходит по больнице совершенно голым.

Открыл еще один шкаф, нашел там белый халат и мягкие тапочки без задников. Халат был маловат, тапочки сваливались, но лучше так, чем ничего.

Он снова вышел в коридор.

Теперь его переполняла странная пьянящая радость.

Впереди открылась одна из дверей, появился человек в мятом белом халате…

Отчего-то он понял, что лучше не попадаться этому человеку на глаза, и юркнул в темную дверную нишу.

Человек, негромко напевая, прошел мимо.

Почему-то ему снова захотелось есть, но это чувство быстро прошло – он был еще сыт.

Опять стало тихо.

Он крадучись двинулся по больнице, переходил из коридора в коридор, с этажа на этаж, пытаясь вспомнить, что с ним было прежде и кто он, собственно, такой.

Время быстро шло. Небо за окном начало понемногу светлеть, и тогда его охватила паника.

Это светлеющее небо… отчего-то оно пугало его.

Пока еще ничего, но потом, когда окончательно рассветет… нельзя остаться один на один с этим небом! Нельзя остаться наедине с солнечным светом! При одной мысли о солнечном свете его охватил ужас. Пока не рассвело, нужно найти себе какое-то убежище!

Больница тем временем начала оживать, где-то раздавались голоса, звякала посуда. Впереди в коридоре показалась санитарка со столиком на колесиках.

Он дернул первую попавшуюся дверь, оказался в подсобке, где уборщица держала свой инвентарь – ведра, швабры, дешевую бытовую химию. Здесь был еще стенной шкаф, и он забрался туда, вжался в дальний угол, завесив себя какими-то старыми ватниками.

Тут было тихо, спокойно, а самое главное – темно.

Он закрыл глаза и провалился в глубокий черный сон без сновидений.

И вот сейчас он снова проснулся, выбрался из своего убежища и огляделся.

Опять была ночь, а ночь – это его время.

Опять безумно хотелось есть.

Но впереди долгая осенняя ночь, так что он успеет насытиться.

А еще за это время нужно найти какое-то более надежное убежище, куда он сможет спрятаться на рассвете.

Немного выждав, он выбрался в коридор.

Больница понемногу затихала.

Кое-где еще раздавались голоса, ходячие больные в застиранных халатах переходили из палаты в палату – искали собутыльников или так – поговорить.

Он пробирался по коридору, инстинктивно выбирая самые темные места, затаиваясь, прижимаясь к стене, когда навстречу попадался человек. Его потянуло вниз, он нашел темную лестницу и спустился в больничный подвал. Там, перед неплотно закрытой дверью, горела тусклая пыльная лампочка. Он раздраженно покосился на лампочку, свет которой вызывал неприятное, болезненное чувство. Из груди неожиданно вырвалось глухое рычание. Впрочем, вопрос решился просто: подняв с пола обломок кирпича, он бросил его в лампочку. Сразу стало темно и спокойно.

Впрочем, тут же открылась дверь, оттуда вытек неприятный желтоватый свет, в нимбе этого света появилось злое красное лицо. Тетка в сатиновом халате огляделась и прошипела:

– Опять лампочка лопнула! Надо Федьке сказать…

Он инстинктивно вжался в темный угол, тетка его не заметила, вернулась, неплотно притворив за собой дверь.

Из-за двери выбивался тусклый электрический свет.

Свет его раздражал, но гораздо сильнее этого раздражения был голод, сводивший внутренности судорогой, темным ядом проникавший в каждую пору.

Отчего-то он подумал, что там, за дверью, можно как-то утолить голод.

Он подкрался к двери, приоткрыл ее, осторожно заглянул.

За дверью была кладовая, где держали одежду больных, пока они лежали в больнице. Кладовщица Васильевна шарила по карманам чужих пальто и курток, искала там забытую хозяевами мелочь. Она была так увлечена этим занятием, что не сразу услышала скрип двери. Услышав, повернулась в испуге – подумала, что ее застала за предосудительным занятием старшая медсестра Марья Дмитриевна или еще кто-то из начальства. Однако на пороге кладовой стоял какой-то доходяга из больных – бледный, сутулый, с горящими воспаленными глазами, в кое-как застегнутом халате с чужого плеча.

– Ты куда приперся, козел? – заорала Васильевна, вымещая на доходяге свой минувший испуг. – Тебя кто в подвал пустил? Ежели ходячий, так думаешь, где угодно шляться можешь? Вот я тебя сейчас быстро из ходячего в лежачие переведу!

Она схватила подвернувшуюся под руку швабру и с угрожающим видом двинулась на нарушителя больничного режима. Тот, однако, с неожиданной для больного ловкостью выбил у нее из рук швабру и ухватил Васильевну за руки. Хватка у него была железная, а руки – твердые и холодные, как мороженая рыба.

– Пусти! – завизжала Васильевна. – Пусти, сволочь инфекционная! Я племяннику своему, Лешке, пожалуюсь, он в полиции служит, отметелит тебя, как сидорову козу… После Лешкиного крещения ты прямым ходом на инвалидность отправишься…

Однако упоминание грозного племянника не произвело на странного больного никакого впечатления. Руки его сжались еще сильнее, рот приоткрылся, показались удивительно белые зубы. Но самым страшным в нем были глаза – черные, глубоко запавшие и совершенно пустые. Васильевне показалось, что эти глаза затягивают ее, засасывают, как бездонное болото. Еще мгновение – и она, наверное, исчезла бы, затянутая в черные провалы этих глаз, но вдруг он отвернулся, пристально уставился на лампочку, освещавшую подвал. Лампочка на мгновение вспыхнула ярче прежнего и тут же погасла.

Подвал погрузился в тяжелую свинцовую темноту, в которой светились только глаза страшного существа. Васильевна еще успела удивиться: при свете его глаза казались угольно-черными, в темноте же они светились…

Он смотрел на противную визжащую тетку и чувствовал что-то странное. Казалось бы, она не должна вызывать ничего, кроме омерзения, но в то же время она его притягивала, он чувствовал, что она может утолить его голод. И еще… еще он не мог отвести взгляд от жилки, бьющейся на ее дряблой желтоватой шее.

А голод стал просто невыносимым. И вдруг, сам не понимая, что с ним происходит, он впился зубами в ее шею.

Васильевна издала резкий пронзительный звук, затем странно закашлялась, закудахтала, как зарезанная курица, и обмякла в его руках.

А он жадно пил темную, чуть солоноватую кровь.

Кровь у старой кладовщицы была невкусная, какая-то затхлая, но все равно она утоляла мучивший его зверский голод, наполняла тело силой и энергией.

Он пил долго, жадно, и когда почувствовал, что насытился – кладовщица превратилась в пустой, легкий бурдюк, в чехол от человека. Он с омерзением отбросил ее и огляделся.

Это было удачное место: здесь хранилась одежда больных, и ему удалось без труда подобрать что-то по своему размеру. Одевшись, он вспомнил, что для существования в мире живых людей нужны деньги – и взял все, что сумела найти по карманам Васильевна.

Затем он сыто рыгнул и покинул подвал, а на улицу вышел через маленькую неприметную дверку.

На улице было хорошо – темно и тихо. Правда, кое-где горели фонари, но он их благополучно обходил.

Ноги сами несли его куда-то.

Он шел по безлюдной поселковой улице, принюхиваясь к струящимся со всех сторон запахам.

Странно, раньше он не представлял, как много вокруг разных запахов, в лучшем случае различал десяток-другой: запах кофе, корицы, ванили, еще кое-каких пряностей, духи знакомых женщин, запах бензина, запахи цветов, зимние запахи мандаринов и хвои.

Сейчас же он чувствовал и различал сотни запахов. Свой запах был у каждого предмета, у каждой вещи, у каждого живого существа. Больше того, свои запахи были у чувств и мыслей. Так, перед тем как умерла та противная женщина в подвале, он почувствовал резкий и жгучий запах ее страха, а потом – запах смерти, тяжелый и тусклый, как могильная земля…

Сейчас он почувствовал запах живого существа, агрессивный и самоуверенный. Взглянув вперед, туда, откуда доносился этот запах, он увидел бездомную собаку, большого косматого пса. Собака побежала было в его сторону, залаяла, обнажив крупные желтые клыки, но вдруг остановилась, словно налетела на невидимую стену, захлебнулась, попятилась, поджала хвост и жутко, жалобно завыла…

Он снова почувствовал запах страха – и усмехнулся, слегка обнажив зубы. Собака оборвала вой, всхлипнула и бросилась наутек.

Он прибавил шагу: какой-то голос внутри него сказал, что нужно поспешить.

Куда? Он этого не знал, но шел уверенно и быстро, как будто точно знал свою цель.

И очень скоро подошел к железнодорожной станции.

Не хотелось заходить в ярко освещенное здание вокзала, он обошел его и сбоку вышел на перрон. Здесь тоже горел фонарь, но в конце перрона было темно.

Вдруг из темноты долетел приближающийся грохот, появились два огромных слепящих глаза. Он почувствовал странное волнение, словно увидел какое-то высшее существо – но тут же понял, что это всего лишь пригородная электричка.

Так вот куда он торопился…

Дверь открылась прямо перед ним.

Он вошел в полупустой вагон.

Внутри было слишком светло, он поежился, во всем теле началась неприятная ломота. Тогда он прошел по вагонам и нашел один полутемный, в котором большая часть ламп перегорела. Сел в самом темном углу, прикрыл глаза и замер.

Электричка мчалась мимо ночных поселков и полустанков. Когда он открывал глаза и выглядывал в окно – видел рассыпанные в темноте огни, словно волчьи глаза, провожающие поезд.

На одном из перегонов в вагон вошли две женщины в железнодорожной форме. Одна из них подошла к нему и проговорила усталым монотонным голосом:

– Молодой человек, ваш билетик!

Он поднял на нее глаза, взглянул, не говоря ни слова.

Контролерша увидела его глаза. Она сглотнула, попятилась и прошла в другой вагон.

Наконец электричка подъехала к городу.

Он встал, вышел из вагона, как можно быстрее покинул вокзал с его круглосуточной суетой и назойливым светом, свернул в темный переулок и пошел вперед.

Теперь он точно знал, куда идет.

Он шел домой.

Из темной подворотни показалась сутулая приземистая фигура, заступила ему дорогу. Хриплый самоуверенный голос проговорил с наглой уголовной растяжкой:

– Дай закурить! Слышь, ты, козел, дай закурить! Я с тобой разговариваю – или ты не понял?

Правая рука незнакомца скользнула вниз, в ней сверкнуло лунным бликом узкое лезвие.

Он взглянул на незнакомца, чуть заметно опустил нижнюю губу, из груди вырвалось хриплое рычание. Тот покачнулся, как от удара, закашлялся и бросился бежать.

Наивный, он воображал, что ночь – это его время!

Фонарь возле подъезда не горел. Домофон на двери тоже не работал – кто-то из соседей вставил щепку в дверную петлю, и дверь не закрывалась до конца. Он проскользнул в подъезд.

Лифтом пользоваться не стал – представил себе тесную, ярко освещенную кабину, и от одной этой мысли заломило виски.

По лестнице легко, на одном дыхании поднялся на седьмой этаж, подошел к двери, позвонил.

Дверь открылась почти сразу.

На пороге стояла его жена, в розовом домашнем халатике, голова обмотана полотенцем.

– Гера, ты что-то забыл?

Он сразу же понял по запаху, что она только что занималась любовью. Никакая ванна не смогла смыть запах чужого мужчины. Вот, значит, как… Он там жил в полном одиночестве и отвратительных условиях, а она тут… Месяца не прошло, как они разошлись. Да они ведь женаты!

Наконец жена разглядела его и попятилась:

– Ты? Какого черта тебе здесь нужно?

– Какого черта? – переспросил он спокойно. – Живу я тут!

– Живешь? – проговорила она неожиданно спокойно. – Ну надо же, вспомнил! А я-то уже обрадовалась, что ты поселился где-то далеко и избавил меня от своего присутствия! Я-то уже подумала, что могу наконец сама строить свою собственную жизнь!

Он вспомнил этот спокойный насмешливый голос, голос, от которого у него сводило скулы и ломило виски, голос, который заставлял его чувствовать свою ничтожность, свою человеческую несостоятельность. Если бы она кричала, ругала его последними словами, била посуду – это было бы не так оскорбительно, это было бы легче перенести. Он мог бы ответить ей тем же. Но этот спокойный голос ржавым шурупом ввинчивался в его мозг, выносить это было невозможно.

Голод опять с новой силой проснулся в нем, голод слился в одно с ненавистью к этой спокойной, уверенной в себе женщине – и он бросился на нее.

Он хотел сразу же прокусить жене горло, чтобы заставить ее замолчать, заткнуться, но толстое махровое полотенце сползло на шею, и зубы увязли в нем.

В глазах жены вспыхнуло удивление и еще какое-то непонятное чувство.

– Ты с ума сошел? – проговорила она, слегка задыхаясь. – Да что с тобой? Нет, пожалуйста, только не это… надо же, откуда что взялось… да ты в своем ли уме?

Ему показалось, что в ее голосе, в ее глазах презрительное равнодушие сменилось женским интересом и волнением. И еще… он почувствовал запах ее кожи, чистый и свежий аромат ее волос…

Тут он наконец справился с полотенцем и добрался до горла, вонзил в него зубы, почувствовал вкус крови. Кровь была свежая, горячая, чуть сладковатая – не то что у той гнусной тетки в подвале. Он сделал жадный глоток.

– Ты… что… вообразил… – пробормотала жена, но тут же захлебнулась собственной кровью, закашлялась, ноги ее подломились. Он прижал ее к стене и медленно, смакуя, пил кровь. По ее телу пробежала короткая судорога, которая напомнила ему их лучшие времена. Впрочем, воспоминания о тех временах постепенно гасли, таяли в его мозгу, уступая место другим, новым мыслям и чувствам.

Она обмякла, глаза ее погасли. Он бережно поддерживал безжизненное тело и пил, пил, как пьют старое выдержанное вино, наслаждаясь каждым глотком.

Наконец он сыто отвалился от ее горла, осторожно опустил тело жены на пол. Что ж, прежде она мучила его, но сегодня она искупила прежние грехи, насытив его своей кровью и доставив странное, удивительное, беззаконное наслаждение.

Он оглянулся и оторопел – оказывается, все это он проделал при открытой настежь входной двери. Но никто не вышел, ни одна дверь на площадке не скрипнула, стало быть, никто ничего не видел.

Теперь следовало позаботиться о теле жены.

Он быстро обошел квартиру, всюду гася свет и старательно задергивая шторы.

В кладовке он нашел большой чемодан. Вспомнил, как они с женой ездили на море – шум прибоя, лунная дорожка на воде, привкус соли на ее коже. Впрочем, это теперь чужие, ненужные воспоминания, он задвинул их в дальний угол сознания. Это все в прошлом, когда они были совсем другими. Она была живой, а он…

Не додумав эту мысль до конца, он вытащил чемодан в коридор, легко поднял тело жены, привычно удивившись своей новой силе, запихнул труп в чемодан.

Она еще не утратила гибкости, и ему без труда удалось уложить ее в чемодане, только одна рука все время вываливалась наружу. Он нажал коленом, кое-как затолкал непослушную руку, закрыл чемодан и снова поставил его в кладовку. Потом нужно будет вынести чемодан из дома и бросить в воду. Или в строительный котлован. Совсем недалеко отсюда он видел строительную площадку.

Но это можно сделать позднее.

Он еще раз обошел квартиру.

Здесь было хорошо, темно и тихо.

Это – убежище, отличное убежище, в котором его никто не найдет.

А ему нужно убежище…

Сейчас он был сыт, сыт и спокоен, но потом будут другие ночи, придет голод, ему нужно будет охотиться, а потом где-то скрываться, потому что у таких, как он, много врагов…

Остаток ночи он ходил по квартире, в его голове мелькали какие-то смутные мысли, какие-то планы, звучали странные голоса – знакомые и незнакомые.

Наконец на шторах проступили смутные блики рассвета.

Он почувствовал беспокойство, беспокойство и тоску.

Его время кончалось, наступало время людей. Значит, нужно спрятаться, затаиться…

Он вошел в кладовку – туда, где стоял чемодан с телом жены.

Почувствовал сладкий и волнующий запах смерти.

Ему не будет здесь одиноко…

Он забрался в глубину кладовки, прижался к стене, набросил на себя старое ватное одеяло и заснул стоя. Заснул странным, черным сном без сновидений, больше похожим на смерть, чем на сон.

В день святого Кондратия никто в столице Валахии Тырговиште не занимался своим делом: гончары не лепили горшки и корчаги, бондари не набивали обручи на новые бочки, золотых дел мастера не стучали своими молоточками, менялы не обменивали итальянские дукаты на флорины и талеры. Все жители города высыпали за ворота, чтобы поглядеть на нового правителя.

Впереди стояли важные бояре в длинных шубах и высоких косматых шапках, воины в дорогих генуэзских доспехах, в блестящих шлемах, украшенных перьями заморских птиц. За ними теснились купцы и богатые цеховые мастера, а уж за теми – народ попроще: мелкие торговцы, подмастерья и совсем уж нищий сброд – всем ведь охота поглядеть на молодого государя.

И только мальчишки, не соблюдая никаких правил и приличий, умудрялись протиснуться в первые ряды, ящерицами проползти под ногами у купцов и мастеров, у бояр и воевод, чтобы раньше всех увидеть процессию.

И вот наконец на церковной колокольне зазвонил колокол: это был знак, что оттуда, с самой верхотуры, заметили приближающуюся к городу процессию.

– Едут! Едут! – закричали в толпе.

Зеваки от любопытства потянулись вперед, потревожили покой знати. Кто-то из бояр распорядился, и воины из охраны плетьми и черенками копий отогнали чернь на положенное ей место.

Все снова затихли – и тогда в наступившей тишине стал слышен ритмичный бой барабанов и дикие, хриплые звуки рожков. Из-за поворота дороги показалось облако пыли, толпа ахнула, а когда пыль осела, стали видны турецкие всадники на прекрасных конях, едущие по четыре в ряд.

– Сипахи! Это сипахи! – со знанием дела сообщил сын гончара Марко своему соседу, сыну разносчика. – Смотри, какие богатыри!

Отряд всадников-сипахов приблизился, и теперь горожане увидели, что следом за ними, между двумя рядами пехотинцев-янычар на белоснежном скакуне едет черноволосый юноша, почти подросток, в красном кафтане и собольей шапке.

– Это сам господин Влад! – прошептал Марко, не сводя глаз с разодетого юноши.

Сипахи проехали между рядами горожан, приблизился юный государь, окруженный янычарами. Лицо его было гневно. Привстав в стременах, он крикнул ломким еще голосом:

– Шапки долой! На колени! На колени, смерды! На колени перед своим государем!

Простонародье привычно опустилось в грязь, но бояре и воеводы стояли, полагая, что к ним это не относится.

– А вы что стоите? – крикнул Влад и выхватил из драгоценных ножен кривую турецкую саблю. – Запомните, смерды: государь Влад Дракулешти не повторяет дважды!

Бояре, кряхтя и вздыхая, сняли высокие шапки, опустились на колени. Только один из них продолжал стоять, не снимая шапку и хмуря густые брови.

– А ты что же? – Влад уставился на непокорного.

– Я – Стефан Данешти! – ответил тот гордо. – Мой род старше твоего! Моему деду император Сигизмунд даровал право не снимать перед ним шапку и не опускаться на колени! Неужели ты считаешь себя выше императора?

– Что ты, боярин, не считаю! – проговорил Влад смиренным голосом, – Если уж такое право даровал тебе император – мне ли его отнимать!

При этих словах кое-кто из бояр облегченно перевел дух: кажется, новый государь не так уж суров! Не чета своему свирепому отцу и старшему брату!

– Мне ли отнимать у тебя это право! – повторил Влад. – Больше того, я сделаю так, чтобы ты, боярин, не дай бог, не снял шапку по ошибке или по забывчивости.

Он повернулся к ближним воинам и приказал:

– Прибейте ему шапку!

Трое воинов выбежали из рядов янычар, двое схватили строптивого боярина за руки, третий приставил к шапке большой плотницкий гвоздь и двумя ударами молотка вбил его в голову. Боярин завизжал, как зарезанная свинья, и упал лицом в грязь.

– Сынок-то почище батюшки будет! – прошептал на ухо соседу старый боярин, переживший десятерых правителей.

Юноша, который в этот день приехал в столицу Валахии, Тырговиште, был сын покойного правителя Владислава Второго. Отец его получил прозвище Дракул, или Дракон, за свою жестокость, а также за то, что входил в небольшой и очень почетный рыцарский орден Дракона, учрежденный императором Сигизмундом. По нему род его именовался Дракулешти. Тринадцати лет отец отдал своего второго сына, Влада, заложником турецкому султану. Влад провел в плену четыре года. Владислав-старший погиб на войне, его место занял старший сын, Мирчо. Но потом и он пал жертвой боярского заговора. Тогда турки освободили юного Владислава и посадили его на отцовский трон под именем Владислава Третьего Дракулы, то есть сына дракона.

– Ну, и где эта твоя деревня? – Тоня остановилась, поправила лямку рюкзака и взглянула на Иваныча. – Четыре часа топчемся вокруг этого болота, и никакой тропинки! Может, и нет ее? Сколько времени прошло с тех пор, как эту карту нарисовали!

– Правда, Иваныч, сколько можно! – поддержал Тоню Шурик. – Надо возвращаться, если мы хотим при свете вернуться на станцию!

– Сейчас, ребята! – Иваныч снова сверился с картой, оглядел поляну, на которой они стояли. – Сейчас, это должно быть где-то здесь…

Впереди, за невысокими кустами, насколько хватало глаз, протянулось бесконечное Суоярвинское болото. Юго-западный ветер уныло трепал чахлую болотную траву, покрывающую редкие кочки, время от времени на поверхности болота с глухим странным звуком лопались пузыри болотного газа. Откуда-то издалека, из самого сердца болота, донесся глухой тоскливый вой.

– Что это? – спросила Тоня, опасливо понизив голос. – Волки?

– Здесь нет волков, – уверенно ответил Иваныч. – И что волкам делать на болоте? Это просто ветер…

– Странный какой-то ветер!

– Хватит ныть! – прикрикнул на нее Иваныч. – Ты забыла, как в прошлом году под Вологдой мы чуть не заблудились? А зато какую потом нашли деревню! Чего там только не было – и прялки, и мотовила, и расписные туеса, и даже несколько икон!

Уже несколько лет Шурик, Иваныч и Тоня занимались «черным краеведением» – находили на бескрайних просторах страны заброшенные, обезлюдевшие деревни и собирали по пустым домам разную старинную утварь – иконы, прялки, самовары, деревянную посуду и прочие изделия народных промыслов. Эти вещи они потом продавали антикварам и коллекционерам. Это приносило им кое-какие деньги, а самое главное – вносило в их однообразную офисную жизнь элемент приключения, яркие впечатления и незабываемые минуты.

Все трое работали в крупной консалтинговой компании, но звезд с неба не хватали, были самым обыкновенным «офисным планктоном». Готовили скучные отчеты, пресмыкались перед начальством, заискивали перед клиентами. Зато в те дни и недели, которые они проводили в своих поисках и путешествиях, ребята чувствовали себя первопроходцами и героями вроде Индианы Джонса, их жизнь наполнялась смыслом, приобретала яркие краски.

– Вот оно, это дерево! – радостно воскликнул Иваныч, бросившись вперед.

– Какое же это дерево? – разочарованно протянул Шурик. – Это пень…

Действительно, на краю поляны, возле самого болота, темнел огромный корявый пень, оскаленный черными неровными краями, как клыками какого-то гигантского доисторического животного.

– Конечно, пень! – проговорил Иваныч тоном знатока. – Карту рисовали лет сорок назад, уже тогда эта береза была очень старая, а с тех пор она сгнила и рухнула, один этот пень и остался. Но я уверен, что это она, все приметы совпадают! Отсюда начинается тропинка, которая ведет в глубину болота к той самой деревне!

Несколько месяцев назад Иваныч раздобыл у знакомых краеведов старую карту, на которой была помечена опустевшая деревня вепсов, скрытая в глубине этого болота. Опустела эта деревня лет сто назад, никто не знал, по какой причине. Да причина эта никого не интересовала. Главное, что там очень давно никто не был, а значит, можно найти много интересных вещей…

– Вот, в десяти шагах от пня валун, – Иваныч пнул носком сапога заросший мхом камень, – от него отсчитываем восемь шагов на северо-запад, и тут начинается тропа…

– Ты уверен? – опасливо проговорила Тоня. – Не забредем мы в трясину?

– Уверен! – отчеканил Иваныч, хотя в глубине души у него оставались сомнения. – Но я пойду первым, если что…

Продолжать он не стал – это было ясно без слов.

Все трое вооружились заранее запасенными слегами – длинными прочными палками, сделанными из тонких осиновых стволов, и Иваныч шагнул на первую кочку.

С первой кочки он перешагнул на вторую, третью…

Скоро все трое углубились в болото. Твердая земля, высокие деревья остались далеко позади, вокруг были только чахлые болотные растения, редкие кочки да бездонные окна черной болотной воды.

Иваныч шел уверенно, перепрыгивая с кочки на кочку, ощупывая дорогу слегой. Один раз слега провалилась в яму, он с трудом удержал равновесие, выдернул слегу и едва заметно изменил направление, сверившись с какими-то почти неуловимыми приметами.

Вокруг царила та вязкая, гнетущая тишина, какая бывает только на болоте, – тишина, не нарушаемая пением птиц, шорохом листьев, скрипом ветвей. Тишина, которая обволакивает человека, как ватой.

Из-за этой тишины путники, разговаривая, невольно понижали голос, будто боялись разбудить какое-то дремлющее в болоте зло.

– Долго еще идти? – проговорила Тоня.

Иваныч остановился, опираясь на слегу, прислушался к каким-то отдаленным звукам и только после этого ответил:

– Мы прошли пока лишь четыре километра. Судя по карте, до деревни всего семь… так что сама считай!

– Только четыре? – огорчилась Тоня. – А мне кажется, что все десять…

– На болоте всегда так! – И Иваныч продолжил путь.

Прошел еще час, и впереди показался пологий холм, на котором виднелись невысокие корявые деревья и прячущиеся среди них полуразвалившиеся избушки.

– Пришли! – проговорил Иваныч, опершись на слегу и повернувшись к спутникам.

В голосе его звучала не столько радость, сколько усталость и настороженность.

Они прошли последние метры болота и наконец ступили на твердую землю. От края болота начиналась едва заметная тропа, поднимающаяся на холм. По этой тропе они прошли метров двадцать, и наконец вся деревня открылась перед их глазами.

Впрочем, это трудно было назвать деревней.

Даже в лучшие времена это было жалкое поселение, насчитывающее не больше десятка вросших в землю приземистых избушек. Сейчас же все эти избы развалились почти до основания, кровли из дранки и соломы сгнили, сквозь них проросли деревья. Правда, в центре деревни сохранилась маленькая часовня. Ее крутая крыша была почти цела, только крест свалился и лежал рядом, в густой траве.

– Интересно, почему жители покинули эту деревню? – проговорила Тоня, оглядываясь по сторонам.

– Гораздо интереснее, зачем они здесь вообще поселились! – отозвался Иваныч.

– Вряд ли мы тут найдем что-то стоящее! – разочарованно протянул Шурик.

– Не говори раньше времени! – возразил Иваныч. – Кое-что могло уцелеть. Во всяком случае, здесь никто до нас не был, так что ничего не растащили…

– Да тут наверняка и тащить-то было нечего!

– Не спеши! Часовня есть – а это уже хорошо: там могли сохраниться иконы…

Однако, прежде чем осмотреть часовню, Иваныч заглянул в ближнюю избу.

Внутри нее пахло сыростью, плесенью, запустением и еще чем-то странным и неприятным. Большую часть избы занимала печка. Она неплохо сохранилась, и даже местами проглядывала старая побелка. Впрочем, по белой поверхности тут и там были разбросаны какие-то темные пятна. В одном месте пятно было странно знакомой формы – темный овал, а от него отходят пять неровных полос, одна чуть в стороне от других. Тоня подошла к печке и приложила руку – ладонь точно легла на пятно, только по краям остался узкий темный обвод.

– Это отпечаток чьей-то ладони! – проговорила Тоня, невольно понизив голос.

– Ладонь была побольше твоей! – отозвался Шурик.

– А чем это она была испачкана? Сажей?

– Нет, не сажей! – Шурик потер край пятна. – Сажа давно отошла бы.

– Тогда чем же? – Тоня испуганно смотрела на отпечаток руки. В ее голове крутилось страшное слово, но она не могла его произнести. Просто не могла.

– Это кровь! – спокойно проговорил Иваныч, подойдя сзади.

– Кровь? – в один голос выпалили Тоня и Шурик. – С чего ты взял?

– Видел, – ответил тот. – А вон и тот, чья это кровь…

Он обошел печку и показал в угол.

Там на полу лежал скорченный скелет. Костлявая рука лежала на груди, как будто мертвец от чего-то пытался заслониться. Пальцы скелета были сложены щепотью.

– Он крестился перед смертью! – едва слышно выдохнула Тоня.

– Ну и что? – отозвался Иваныч. – Пошли отсюда, все равно здесь нет ничего интересного!

– Да, ничего… – подтвердила Тоня, пнув валявшуюся возле двери дубинку, заостренную с одного конца.

Ей хотелось скорее выйти на воздух, покинуть это жилище, пропахшее гнилью, запустением и чем-то еще. Теперь она поняла, чем – смертью.

– Тебе ничего не показалось странным? – проговорил Шурик, когда они вышли из избы.

– Странным? – Тоня усмехнулась. – Да тут все странно… это еще мягко сказано!

– А все-таки…

– Ну, говори уж!

– Здесь не было икон. Ни одной иконы. Прежде ведь в любой деревенской избе непременно висели иконы.

– Ну, жители забрали их, когда покидали деревню!

– А ты уверена, что они ее покинули? Ты видела этот труп… то есть скелет…

– Ну, мало ли – кто-то один не захотел уйти и потом умер в собственном доме…

– Ага, и оставил на печке кровавый отпечаток!

Иваныч тем временем уже зашел в следующую избу.

Тут они тоже не нашли ничего интересного – только засохшая связка чеснока висела над дверью.

– Странное место для приправы! – проговорила Тоня. – Обычно такие вещи хранятся возле печи.

– Это не приправа, – возразил Шурик. – Чеснок вешали для защиты от вампиров.

– Вампиров? – насмешливо переспросил Иваныч. – Ты, дорогой, перепутал. Вера в вампиров, вурдалаков распространена в Румынии и Венгрии, а мы находимся на Карельском перешейке! Ну, идем в часовню, там-то мы наверняка найдем что-нибудь интересное…

Он распахнул дверь часовни и замолчал, не переступая порога.

– Что там? – спросил Шурик, заглядывая через его плечо.

Иваныч не отвечал.

Прямо перед ними, свисая с потолочной балки, раскачивался в петле скелет. Еще два скелета лежали на полу, сцепившись, словно и после смерти они продолжали непримиримую борьбу.

Иваныч преодолел испуг, шагнул вперед и наклонился над сцепившимися мертвецами. В груди одного из них торчал короткий заостренный кол, острый конец которого был обуглен.

– А вот и иконы! – проговорил Шурик, показав в угол часовни. – Только проку от них будет немного!

Действительно, в углу валялась груда обгорелых досок. Кое-где можно было еще различить темные лики святых, изломанные фигуры грешников. На самой верхней иконе была хорошо видна страшная морда одного из чертей, вилами сталкивающих грешников в котлы с кипящей смолой.

– Неужели не осталось ни одной целой? – Иваныч склонился над обгорелыми иконами, пошуровал концом палки. – Нет, с этими ничего нельзя сделать!

– Вон там, кажется, одна уцелела! – Шурик показал куда-то наверх, под купол часовни.

Иваныч проследил за его взглядом.

Наверху, рядом с потолочной балкой, и правда висела икона.

Только икона эта была какая-то странная: святой, на ней изображенный, смотрел на путников грозно и сурово, будто в чем-то их обвинял или чем-то грозил.

– И правда, хорошо сохранилась! – обрадовался Иваныч. – Ну-ка, помоги…

Он подтащил к стене какой-то чурбан, залез на него, потянулся к иконе, но не достал до нее.

Слез, огляделся, нашел еще несколько досок и соорудил из них помост. Теперь ему хватило роста, он схватился за икону обеими руками и рванул на себя. Икона осталась на месте, а сам Иваныч потерял равновесие и свалился со своего пьедестала.

Он вскрикнул, Тоня поспешила на помощь.

Иваныч сидел на полу, прижимая к себе левую руку.

– Что с тобой?

– Кажется, сломал… – проговорил он сквозь сжатые зубы.

– Ох, как чувствовала – не надо было сюда идти!

Тоня нашла две подходящих доски и соорудила из них лубок.

– Ну, нужно хоть эту икону достать! – повторял Иваныч. – Шурик, слазай за ней!

– Нет! – отрезала Тоня. – Не хватало, чтобы теперь Шурик что-нибудь сломал! Это еще хорошо, что ты сломал руку, а не ногу – иначе как бы мы тебя отсюда вытаскивали через болото? Все, приключения заканчиваются, надо, пока не стемнело, переходить болото, пробираться на станцию и ехать в город. Тебе нужно к врачу…

Они вышли из часовни.

За ней была ложбинка, на которую они сперва не обратили внимания. Теперь, приглядевшись, Тоня поняла, что это деревенское кладбище. Тут и там стояли покосившиеся кресты, виднелись невысокие могильные холмики. Но ее внимание привлекли несколько глубоких ям среди старых могил. Видимо, это тоже были могилы, только не засыпанные землей или скорее разрытые.

Тоня не удержалась, подошла к краю кладбища, словно какая-то сила тянула ее туда, заглянула в одну разрытую могилу, в другую…

На дне каждой могилы в открытом гробу лежал человеческий скелет с вбитым между ребер осиновым колом.

А в одной могиле…

Тоня остановилась перед ней в ужасе.

Здесь скелет лежал не в гробу, а на краю ямы, лицом вниз, вцепившись костлявыми пальцами в глинистую почву, словно мертвец пытался выбраться из могилы, и уже на самом ее краю его все же настигли и забили в спину осиновый кол.

Что же произошло тут, в этой затерянной среди болот деревеньке, много десятилетий назад? Какой ужас поселился здесь и прогнал последних уцелевших жителей – если только кто-то из них уцелел?..

– Пойдемте скорее отсюда! – Тоня повернулась к своим спутникам. – Я не хочу остаться тут, когда стемнеет!

На этот раз даже Иваныч не стал возражать.

Они подобрали свои слеги и пустились в обратный путь через болото. Всю дорогу они молчали, безуспешно пытаясь забыть то, что увидели в опустевшей деревне.

Наконец впереди показалась опушка леса, и скоро они дошли до края болота.

– Пойдем через этот лесок, – предложил Шурик, сверившись с компасом. – Так мы должны скорее выйти к станции.

Они нашли подходящую тропу и пошли по ней на север. Понемногу начало темнеть.

Однако вскоре тропа сменила направление. Идти в сгущающихся сумерках по бездорожью спутники не решились, они пошли дальше по тропе и в результате вышли не к станции, а к краю безлюдной пустоши.

К этому времени почти совсем стемнело. Впереди, на пологом холме, возвышался большой мрачный дом. Ни одно окно в нем не светилось, однако идти в темноте по незнакомым местам казалось сродни самоубийству, нужно было найти ночлег, а ничего, кроме этого дома, поблизости не имелось. Шурик, возглавлявший теперь группу, зашагал вверх по холму.

Скоро они подошли к ограде дома. Ворота были открыты, темный дом словно приглашал их. Спутники вошли в ворота, опасливо оглядываясь по сторонам. Вокруг наступила какая-то особенная, гулкая тишина, какая бывает перед рассветом или сразу после заката. Шурик поднялся на крыльцо, постучал.

Этот стук гулко разнесся в настороженной тишине, отдался эхом внутри дома.

– Смотрите! – проговорила Тоня, опасливо понизив голос, и показала на одно из окон.

Там за пыльным стеклом появился одинокий колеблющийся огонек, словно кто-то пронес свечу. Огонек переместился и исчез. За окнами снова воцарилась темнота.

– Ну что, есть там кто-нибудь? – проговорил Шурик.

В голосе его звучали раздражение и страх. Он опять постучал – и вдруг входная дверь дома с ревматическим скрипом открылась.

Шурик заглянул внутрь дома, опасливо шагнул вперед, повернулся к своим друзьям:

– Ну, заходите!

Тоня вошла следом за ним, Иваныч последним переступил порог – и дверь захлопнулась за ним.

– Что за черт? – Иваныч покосился на дверь, затем оглядел помещение, в котором они оказались.

Кроме них, здесь не было ни души.

Впрочем, в доме было темно, как в желудке огромного доисторического животного, и даже если бы здесь кто-то находился, они его не увидели бы.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – крикнула Тоня, вглядываясь в темноту.

Ее голос гулко разнесся по дому, и словно в ответ на него, в дальнем конце помещения появился крохотный мерцающий огонек. Этот огонек ничего не осветил, не рассеял темноту, а только сделал ее еще гуще, еще непроницаемее. Он горел высоко над полом – наверное, в глубине помещения была лестница, и тот, кто нес свечу, стоял на ее верхней площадке.

– Эй, у вас что, нет электричества? – проговорила Тоня, обращаясь к невидимому обитателю дома. – Извините, что явились без приглашения, мы шли к станции, но заблудились, нам нужно где-то переночевать…

– Переночевать! – повторило странное эхо ее последнее слово, и по комнате пронесся порыв ветерка, едва не погасив мерцающий, таинственный огонек.

– Так можно у вас переночевать? – повторила Тоня, не дождавшись ответа.

Огонек покачнулся и поплыл вверх и назад, словно тот, кто держал свечу, поднимался по лестнице. Шурик решил считать это приглашением и пошел вслед за огоньком. Тоня отчего-то медлила, Иваныч стоял рядом с ней, прижимая к груди больную руку.

– Идите сюда, – проговорил Шурик откуда-то сверху. – Здесь лестница…

В следующую секунду раздался треск, грохот, и рядом с ними упало тяжелое тело.

– Что случилось? – испуганно вскрикнула Тоня.

В первый момент она инстинктивно отскочила в сторону, но потом бросилась к упавшему, наклонилась над ним…

Это был Шурик.

Он лежал вниз лицом, не подавая признаков жизни.

– Шурик, ты что? – запричитала Тоня, пытаясь перевернуть его. – Не пугай меня…

Тоня стащила со спины рюкзак, дрожащими руками отстегнула клапан, достала фонарик. В голове ее мелькнула запоздалая мысль, как она не вспомнила об этом фонаре раньше – ни она, ни ее спутники.

Она нажала кнопку, направила луч на лицо Шурика…

И закричала от ужаса.

Его глаза были открыты, но в них ничего не отражалось. Это были пустые, мертвые глаза. И голова Шурика была повернута под немыслимым, невозможным углом.

Рядом с ней опустился на колени Иваныч. Он прикоснулся здоровой рукой к руке Шурика, потом к его шее и звенящим, чужим голосом проговорил:

– Пульса нет… он сломал шею…

– Ты хочешь сказать… – едва слышно проговорила Тоня, – ты хочешь сказать, что он…

Она не могла произнести последнее слово – и Иваныч сделал это за нее.

– Он умер.

– Черт! – выкрикнула Тоня и повернулась туда, где по-прежнему мерцал огонек. – Черт бы вас побрал! Кто вы такой? Наш друг умер! Вы понимаете – умер!

Никто ей не ответил, огонек по-прежнему мерцал, ничего не освещая.

– Чего вы от нас хотите? – проговорила Тоня, теряя надежду.

Она направила фонарь в ту сторону, где мерцал огонек, успела разглядеть лестницу, сломанные перила – и тут луч фонаря начал слабеть и вовсе погас.

– Да кто вы такой? Что вы о себе возомнили?

Вдруг раздался голос – очень тихий, но при этом заполнивший собой весь дом, очень тихий, но проникающий прямо в мозг, бесцветный и вкрадчивый голос. Невозможно было понять, принадлежит он мужчине или женщине, старику или ребенку.

– Я не звал вас, – проговорил этот голос. – Вы сами ко мне пришли. Но раз уж пришли – я приму вас, как дорогих гостей, и сделаю вам поистине царский подарок. Я подарю вам силу и вечную молодость. Слова «старость» и «болезнь» станут для вас пустым звуком. Не жалейте о вашем друге – он был не готов к моему подарку. Вы – другое дело…

– Вы что – сумасшедший? – зло, раздраженно проговорила Тоня. – У нас умер друг, а вы несете какую-то чушь…

– Не перебивай его! – воскликнул вдруг Иваныч. – Замолчи! Дай мне послушать!

– Не надо! Не слушай его! – Тоня вскочила, закрыла уши ладонями. – Я не хочу слушать! Я не буду слушать! Я уйду отсюда! Я лучше переночую под открытым небом, в придорожной канаве, чем останусь в доме этого сумасшедшего!

Но тихий, вкрадчивый голос продолжал звучать в ее голове, хотя она и заткнула уши:

– Ты, конечно, можешь уйти, но потом ты пожалеешь, горько пожалеешь о том, что упустила, горько пожалеешь о том, что не приняла мой щедрый дар.

Тоня бросилась к двери, попыталась ее открыть, но дверь была заперта. Как же так, ведь только что они без труда ее открыли…

Тоня трясла дверь, безуспешно дергала дверную ручку, но дверь не поддавалась. Девушка услышала за спиной приближающиеся шаги, точнее, не услышала, а почувствовала чье-то беззвучное приближение. Она повернулась, прижалась спиной к двери – потому что чувствовать это за своей спиной было невыносимо, легче уж встретить это лицом к лицу.

Она смотрела в темноту – и вот темнота уплотнилась, в ней проступил смутный, едва различимый силуэт.

Тоня не столько видела, сколько ощущала его приближение. Она испытывала страх, но вместе с тем странное влечение.

Такое или почти такое чувство она пережила однажды, когда несколько лет назад стояла в Коктебеле на самом краю скалы над штормовым морем. Ревущие, беснующиеся валы с диким грохотом разбивались внизу о каменную преграду – и Тоня испытывала страх перед разбушевавшейся стихией, но в то же время восторг перед ее мощью. Внезапно ее охватило почти непреодолимое желание шагнуть вперед, шагнуть со скалы, чтобы слиться с этой древней и вечно юной стихией.

И сейчас она почувствовала, что из темноты к ней приближается нечто почти такое же древнее и могучее, как море. Ее охватило непреодолимое желание подчиниться этой темной силе, стать частью ее.

Тогда, в Коктебеле, она смогла удержаться на краю скалы, смогла преодолеть самоубийственное желание. И сейчас какая-то часть ее души сопротивлялась приближающейся к ней темной силе.

«Доверься мне, – шептал беззвучный, вкрадчивый голос в ее голове. – Оставь сомнения! Доверься мне – и перед тобой откроется новая, необыкновенная жизнь! Жизнь без болезней, без старости, без увядания! Ты станешь не только бессмертной – ты останешься вечно молодой!»

Она еще пыталась сопротивляться, но древняя сила уже прикоснулась к ней с вкрадчивой нежностью опытного любовника. Тоня вжалась спиной в закрытую дверь – и ощутила на своем горле горячие губы. Поцелуй становился все жарче, все крепче, и вдруг зубы древнего существа пронзили ее кожу. Девушка почувствовала боль – и вместе с тем небывалое блаженство.

И в следующее мгновение тьма приняла ее.

Она пришла в себя от боли. Что-то жгло ее правую руку. Нестерпимо, мучительно.

Она открыла глаза, приподнялась на локте, огляделась и увидела незнакомое просторное помещение, стены, обшитые потемневшими от времени деревянными панелями, лестницу, ведущую на второй этаж. В этом помещении было несколько окон, и сквозь одно из них пробивался луч света.

Этот-то луч, падая на ее руку, и вызвал то мучительное ощущение, от которого она проснулась. И вообще, пробивавшийся в окна свет раздражал, мучил ее, от него хотелось укрыться. Как хорошо было бы сейчас оказаться в темноте…

Она отползла под лестницу.

Здесь было темнее, и она смогла сосредоточиться, смогла вспомнить…

Правда, воспоминания были какие-то отрывочные, их нужно было сложить вместе, словно части пазла или осколки разбитой вазы.

Безлюдная деревня посреди болота, дорога через лес, темный дом на холме…

Она вспомнила, что у нее было двое спутников, что один из них погиб, упав с лестницы. Но это ничуть ее не огорчило. Это почти не имело к ней отношения – к ней сегодняшней. Это было в другой жизни, с другим человеком. В прежней жизни ее звали… как же ее звали? Она не могла вспомнить, да и не очень хотела, потому что вспомнила главное: жгучий поцелуй Хозяина, превративший ее в другое, высшее существо.

Хозяин…

Она и сейчас ощущала его незримое присутствие.

И еще она чувствовала голод.

Она оглядела помещение голодным взглядом и увидела неподалеку распростертое на полу тело.

Она узнала его – это был один из ее спутников.

И каким-то шестым чувством она поняла, что он – такой же, как она. Что он тоже служит Хозяину.

Это вызвало у нее легкий укол ревности, но в то же время она поняла, что они близки, их связывают узы более крепкие, чем родственные. Их связывает кровь…

Она забилась в самый темный угол и снова заснула.

Когда она проснулась, в доме было темно.

Это было прекрасно. Темнота обволакивала ее, как дружеское объятие, придавала ей силы.

Она легко вскочила, вгляделась в темноту…

Впрочем, для этого не понадобилось больших усилий: теперь она прекрасно видела в темноте.

Хозяин не обманул ее: она чувствовала себя отдохнувшей, свежей и полной сил.

Рядом послышался шорох, в темноте блеснули белки глаз – и она увидела своего спутника, своего брата по крови. Он подошел к ней, облизнул губы и прошептал:

– Темнота… как хорошо! Темнота – это наше время. Только очень хочется есть!

– Пойдем на охоту! – предложила она. – Я чувствую, здесь полно дичи!

И тут в ее голове зазвучал голос Хозяина:

– Вы можете, конечно, поохотиться, но потом… потом вы должны выследить особенную дичь. Я приведу вас к ней – и вы сделаете то, что я прикажу!

– Да, Хозяин! – проговорила она послушно и вышла из дома.

Они с братом, братом по крови, бежали по осеннему полю, не ощущая холода, порывов ледяного ветра, швыряющего в лицо капли дождя, не чувствуя усталости. Она делала огромные прыжки, на какое-то время зависая над землей и переживая восхитительное чувство полета.

Вдали показались огоньки поселка.

Они замедлили шаг, теперь они крались вперед, низко пригибаясь к земле, сливаясь с тенью, сами превращаясь в тень.

На улице поселка было безлюдно, жители разошлись по домам, прячась от осенней ночи, от ветра и дождя. Прячась от темноты и от того, что в ней таится.

Впереди мигала вывеска кафе.

Вдруг двери кафе распахнулись, оттуда вывалилась шумная компания.

Ночные охотники прижались к стене, сливаясь с тенью.

Люди поговорили и разошлись – трое пошли направо, четвертый – налево. Ночные охотники, не раздумывая, устремились за ним.

Это был мужчина. Он шел по улице, подняв воротник пальто, вглядываясь в темноту.

Охотники скользили следом, беззвучно и почти незримо.

Мужчина подошел к машине, достал из кармана брелок с ключами, отключил сигнализацию.

Охотники переглянулись, поняли друг друга без слов.

Она вышла из тени, окликнула мужчину, который уже открывал дверцу машины:

– Мужчина, вы в город?

Тот обернулся, окинул ее оценивающим взглядом, улыбнулся:

– Допустим, в город.

– Не подвезете одинокую даму? – она склонила голову набок, кокетливо опустила ресницы. – Понимаете, поссорилась со своим парнем, и он, паразит, уехал…

– Почему бы и нет? – мужчина отступил чуть в сторону от машины. – Даму – это я всегда готов, как юный пионер… Садись…

Она подошла к нему грациозной танцующей походкой, поравнявшись, вдруг прильнула всем телом, потянулась губами. В глазах мужчины вспыхнуло радостное удивление, он облапил незнакомку…

Темно-красные губы коснулись шеи, обожгли ее поцелуем, и тут же в беззащитную плоть вонзились острые клыки.

– Ну, ты даешь… – пробормотал мужчина, но тут же замолчал, задохнувшись, в глазах его потемнело, но он успел еще заметить, как из темноты выскользнула вторая фигура.

Охотники, урча от жадности и отталкивая друг друга, пили кровь. Утолив первый голод, они втащили безжизненное тело на заднее сиденье машины, чтобы избавиться от него по дороге.

Она села за руль, повернула ключ в замке зажигания.

Голос Хозяина звучал в ее голове.

– Вы насытились, теперь поезжайте в город. Я говорил вам, что вы должны выследить для меня особенную дичь!

В отделении полиции поселка городского типа под названием Лиственное царило уныние, потому что начальник отделения майор Загребельный был в гневе. А в гневе он бывал всегда, когда чего-нибудь не понимал.

В данном случае он не понимал, что за петрушка творится в поселковой больнице. Начать с того, что из морга исчез труп потерпевшего Орлана Н. Г. Вот вечером был, а наутро исчез. И ничего нельзя было добиться от пьяницы-санитара, тот только тряс головой и бормотал какую-то чушь по поводу живых трупов. И все крестился и порывался бежать в церковь за святой водицей.

Начальник сгоряча распорядился запереть Кондрата в камере – пускай там проспится. Но Кондрат не спал, а только трясся и подвывал, как собака по покойнику. Когда же он стал биться головой о стену, дежурный испугался и позвонил в больницу, чтобы прислали кого-нибудь сделать Кондрату успокоительный укол.

В больнице, однако, сказали, что послать у них некого, один врач на обходе, второй на дежурстве, а хирург уехал в Скотное. В результате Кондрат так надоел всем своими завываниями, что начальство распорядилось его выпустить. На пороге санитар истово перекрестился, но, по наблюдению Михалыча, побежал не в церковь, а к бабке Леокадии, чтобы разжиться у нее лечебным самогоном.

Чуть только перевели дух, стряслась новая беда. Из больницы позвонили, что у них умерла кладовщица Васильевна. Умерла скоропостижно, никто не видел как. Нашел ее утром электрик Федор. Со страху чуть богу душу не отдал. Лежит, говорит, вся бледная, синюшная, кожа да кости. И вроде не такая старая была тетка, и в теле, на здоровье не жаловалась, а вид такой, будто год тяжело проболела, ничего от нее не осталось.

– Езжай, Михалыч, – вздохнул начальник, – погляди там, как и что. Эта Васильевна та еще была пройда, ведьма каких мало и вороватая к тому же. У меня жалоб на нее полный ящик – то у больного часы пропали, то кошелек. В прошлый раз, когда двоих после аварии привезли, серьгу у женщины уперла с изумрудом! А вторую не успела…Та потом, при выписке, по-хорошему просила – отдайте, я заплачу, это о маме память! Нет, ни за что не призналась, хотя зачем ей одна серьга? Так, может, ей кто-нибудь помог на тот свет отправиться? Опять же труп исчез… Вот куда он делся, скажи на милость?

– А может, он живой оказался, проснулся ночью да и домой почапал? – ввязался в разговор неугомонный Виталик. – Значится, мне такая видится картина происшествия: он очухался в морге, захотел уйти, а тут осознал, что совсем голый, да и пошел в кладовую за одеждой. А там Васильевна. Ну, он ее и…

– Да молчи ты, балабол! – досадливо поморщился Михалыч. – Не такая была Васильевна тетка, чтобы вот так просто перед полуживым доходягой спасовать. Ох, чует мое сердце, не оберемся мы с этим делом неприятностей!

И как в воду глядел: после обеда влетел Виталик с вытаращенными глазами и сказал, что прислали из прокуратуры следователя.

– Ну и что? – не врубился Михалыч. – Прислали и прислали, у них своя служба, а у нас своя…

– Дак это… – Виталик потоптался на месте, – он же…

– Что – Малахольный? – Михалыч откинулся на спинку так резко, что едва не опрокинул стул. – Ну, дождались…

Малахольный был кошмаром всей областной полиции. Если приезжал он – значит, обычное проходное дело тянулось долго и нудно, как поздняя осень в средней полосе. Следователь цеплялся к каждой закорючке, к каждому слову, к каждой запятой в протоколе. Он заставлял все переделывать, допрашивать свидетелей по нескольку раз. Он не пил, не курил, не увлекался рыбалкой, то есть ничем нельзя было его соблазнить и задобрить. Относительно женского полу тоже был тверд и морально устойчив, как писали раньше в служебных характеристиках.

Впрочем, твердость эта давалась ему легко, поскольку внешностью следователь обладал самой непрезентабельной. На голове его лежали редкие волосики, сквозь которые просвечивала желтоватая кожа. На носу сидели очки в старой потертой оправе. Узкие губы были постоянно сжаты, как будто он боялся сказать лишнее слово. Он никогда не ругался и не повышал голоса, говорил тихо и медленно.

Словом, следователь был непроходимым занудой и крючкотвором. Он перевелся в районную прокуратуру недавно и всем уже успел надоесть хуже горькой редьки. Кто он, с кем живет, откуда приехал – никто не знал. И хотя поговаривали, что в прошлом его существует какая-то история – не то жена его бросила, и он с горя начал пить, оттого и понизили его в должности, не то наоборот, он увлекся девицей из стриптиза, а жена накатала телегу начальству, но никто особенно этим слухам не верил. Глядя на прилизанные волосики и за очками тусклые глаза, не представить было, что этот человек способен на сильные страсти. Фамилия следователя была Малашкин, естественно, что между собой сотрудники называли его Малахольный. А учитывая глаза снулой рыбы, к кличке добавили еще слово «хек». Малахольный Хек, причем некоторые в сердцах еще, выходя из кабинета Малашкина, заменяли последнюю букву на другую, уж очень умел Малашкин доставать людей.

И вот этот тип приехал на исчезнувший труп. Никто не удивился – Малахольный умел находить такие нудные дела, где ничего не понятно и не за что ухватиться.

– Ну, огребем теперь мы лиха! – обреченно вздохнул Михалыч, провожая взглядом Малахольного, идущего в кабинет начальника отделения.

И точно, через десять минут раздался начальственный рык, призывающий Михалыча и Виталика в кабинет.

– Это что вот такое? – толстый палец тыкал в протокол осмотра тела. – Почему не зафиксировано положение тела? Где список вещей, что при нем были?

У Виталика забегали глаза – не дай бог начальство узнает, что он позаимствовал у покойничка ноутбук, ох, при Малахольном мало ему не покажется!

– Где акт сдачи покойника в морг? – противным скрипучим голосом осведомился Малахольный.

– Наверное, там, в больнице… – неуверенно сказал Михалыч и вспомнил, что должен был заехать в больницу вчера, но совершенно позабыл про это, пока они возились с девчонкой-свидетельницей.

– Так, может, он и не мертвый был? – тихо спросил Малахольный. – Может быть, вы по ошибке живого человека в морг определили?

– Мертвый… – замахал руками Виталик, – совсем мертвый! Что мы, жмурика от живого человека не отличим?

– А тогда где официальное медицинское заключение? – так же тихо спросил Малахольный, и от этого голоса Виталик замолчал резко, а Михалыч поежился.

– Так утром же должно было быть… – с тоской сказал он.

– Ну-ну… – Малахольный поднялся, и Михалыч удивился, что он немаленького роста – Едем в больницу. Сам на месте все разузнаю, раз у вас ничего не готово.

Михалыч успел еще перехватить злобный взгляд майора Загребельного.

В больнице Малахольный устроил форменное безобразие. Он обшарил весь морг, залезал во все углы, осмотрел едва ли не в лупу стол, где лежал исчезнувший покойник, ничего, естественно, не нашел, кроме грязной простыни.

– Голый, стало быть, убыл… – пробормотал он, – совсем голый.

Михалыч не поверил своим ушам: в голосе Малахольного звучала неуверенность.

Пошли в больницу. В коридоре Малахольный увидел уборщицу, которая несла полное ведро битых пробирок. Оказалось, в лаборатории прошлой ночью случился погром, кто-то побил пробирки с образцами крови, раскидал штативы, теперь все анализы придется заново брать.

– Что, не заперто было? – поинтересовался Михалыч.

Уборщица отвечала, что вроде заперто, а дверь просто высадили. Малахольный не поленился пройти полтора коридора, чтобы взглянуть на дверь. И правда высадили. Судя по всему, не ломом, не стамеской, а плечом с разбега.

– И кому такое понадобилось? – хмыкнул Михалыч. – Это же не аптека, а лаборатория, наркотиков никаких нету, даже лекарств нету, одни пробирки…

Следователь ничего не ответил.

В кладовой никого не было, тело Васильевны увезли на вскрытие. В помещении было грязно, вещи валялись в беспорядке, одежда вперемешку с обувью. Вызванный электрик Федор клялся, что ничего не трогал, как увидел мертвую кладовщицу, так и бросился опрометью за начальством. Беспорядку он не удивился, сказал, что у Васильевны всегда так было, за то и от больных жалобы поступали. Выяснить, что же пропало из одежды, не представлялось возможным.

Малахольный все больше мрачнел, а Михалыч испытывал легкое злорадство – вот так-то, гражданин следователь, зануда и крючкотвор, как ты ни старайся, в этой больнице сам черт ногу сломит, какие уж тут улики найти…

Из больницы вышли на воздух. Сегодня погода была хорошая, солнце пробивалось сквозь желтую листву берез в больничном саду, по синему ясному небу проплывали кудрявые облака.

– Вас куда доставить? – на лице Виталика было явное облегчение.

– Поедем на место происшествия, – ответил Малахольный тусклым голосом.

– Так это ж даль какая! – взвыл Виталик. – Час целый трястись!

– Ничего, проедемся, нестыковки в протоколе устраним… – и следователь зашагал к машине.

– Хек Малахольный! – сквозь зубы прошипел Виталик.

Дом стоял мрачный и хмурый, несмотря на солнечный день. Казалось, он смотрит на незваных гостей, как злой, склочный старик. Ворота были распахнуты настежь. На участке царило полное запустение.

– Так и было, – буркнул Михалыч, перехватив взгляд следователя, – этот, что жил тут, ничего не делал.

Дверь была не заперта, а слегка прикрыта.

– Вот санитары, черти! – ругнулся Виталик. – Мы ж им велели двери запереть и ключ под крыльцо положить!

Он пошарил под третьей ступенькой крыльца и нашел ключ – большой, старинный, с фигурной бородкой.

– Вот же он!

Малахольный не оглянулся: он внимательно рассматривал дверь. Дверь была старая, дубовая, потемневшая от времени, но крепкая. Рядом с замочной скважиной едва просматривались следы старинной печати, как будто кто-то аккуратно вырезал ее из дерева. Какой-то странный крест в круге, и еще полустершаяся надпись, ее было совсем не разобрать. Следователь достал было из кармана лупу, но, оглянувшись на нетерпеливо топтавшегося Виталика, пробормотал: «Ладно, это потом» – и потянул на себя тяжелую дверь.

И тут же мысли о странной печати вылетели у него из головы, поскольку в холле они увидели лежащую навзничь мужскую фигуру.

– Мамочки! – взвизгнул Виталик, которому показалось, что это позавчерашний покойник вернулся в дом, чтобы умереть в нем еще раз, что называется на бис.

– Это чтой-то? – голос Михалыча от неожиданности пустил петуха.

Один Малахольный не потерял присутствия духа, похоже, его ничем невозможно было удивить.

Труп принадлежал молодому человеку лет двадцати пяти. Он лежал, раскинув руки, на лице застыло непонятное выражение. Шея была повернута под немыслимым углом. В холле было полутемно. Михалыч повернул выключатель – никакого эффекта.

– А ведь позавчера свет был! – заметил он. – У него еще масляная батарея комнату наверху грела…

Теперь в доме стоял вселенский холод.

– Я ставни открою! – Виталик с видимым облегчением выскочил из дома и стал открывать ставни снаружи.

У Михалыча в голове мелькнуло воспоминание, что в прошлый раз ставни были открыты, в холле было не так темно. Но он посчитал эту мысль неважной.

При свете дня Михалыч нашел электрический щиток, который располагался в углу. Все рубильники на нем были выключены.

– Эти, из труповозки, постарались? – вслух спросил он и сам же себе ответил: – Ага, электричество вырубили, а дверь не заперли… вот умники, прости господи!

Он повернул рубильник, но ничего не произошло. Теперь видно было, что лампочка под потолком разбита, один патрон торчит.

Малашкин осматривал труп, Михалыч же поднял голову и оглядел лестницу. Перила на ней были сломаны.

– Значится, мне так видится картина случившегося, – залопотал вернувшийся Виталик. – Это бомж какой-нибудь забрался ночью, дверь-то не заперта, вот он и решил поживиться чем-нибудь. Или переночевать. Полез в темноте, а перила старые, они и подломились…

– С чего это им ломаться? – недоверчиво спросил Михалыч, он вспомнил, что, когда они в тот раз ходили наверх, перила на лестнице были хоть и старые, но крепкие.

– Никакой это не бомж, – сказал, поднимаясь, Малахольный, – одет прилично, вон, куртка фирменная, норвежская, и лицо чистое. Брился недавно.

Лицо и правда было гладкое и чистое. А на руках грязь, но не давнишняя, въевшаяся в поры и под ногти.

– Городской он, – согласился Михалыч, – и как здесь очутился?

В карманах потерпевшего не было никаких документов, только билет на электричку в оба конца от Финляндского вокзала до станции, следующей за Лиственным.

– Тот, прошлый, так же лежал? – спросил Малахольный.

– Не, тот в подвале отдыхал, – заторопился Виталик, – и шея вроде нормальная у него была…

– Вроде… – хмыкнул Малахольный, – работнички…

Света в подвале тоже не было. При скудном огоньке Михалычевой зажигалки удалось рассмотреть только кучу досок на полу. Лестница была пустая – все ступеньки целы и ни следа крови.

– Ладно, идем наверх, научу вас, как протокол осмотра составлять положено…

Под занудливый, пробирающий до печенок голос Малахольного Михалыч писал протокол. Виталик рыскал по дому и под лестницей нашел три не слишком плотно набитых рюкзака. Набор вещей в них был примерно одинаков: термос, пустой контейнер из-под еды, топорик, складная лопатка, моток веревки… В одном рюкзаке была походная аптечка и косметичка со скромным набором: помада, пудра, носовой платок, влажные салфетки… Этот рюкзак был поменьше и понаряднее.

– Бабский, – уверенно заявил Виталик.

В последнем рюкзаке нашли компас и карту.

– Все ясно, – вздохнул Михалыч, – копатели это. Шляются по деревням, ищут невесть чего… Не то оружие в финских дотах, не то иконы старые, не то еще что… Некоторые скелеты выкапывают, которые с войны остались, а потом хоронят как положено. Судя по вещам, их трое было. Заблудились, сунулись в дом этот, только куда они потом делись? Так испугались, что товарища своего бросили и дали деру? Это уж совсем надо сволочами быть…

– Или очень испугаться, – вполголоса проговорил Малахольный, – только такие хлюпики не стали бы по болотам ошиваться… А вот это что такое? – он ткнул пальцем в старую карту, где посредине болота был поставлен шариковой ручкой крестик.

К нему шли едва заметные стрелочки через лес от станции, той самой, куда, согласно билету, приехал утром покойник.

– Что там находится?

– Да черт его знает! – Михалыч пожал плечами. – Болото там гиблое, никто не ходит…

– Эти же пошли… – Малахольный упрямо наклонил голову, вглядываясь в карту.

– Значится, мне так видится картина происшествия! – встрял приободрившийся Виталик. – Что-то случилось там, на болоте, и этот… – он мотнул головой в сторону покойника, – за помощью побежал. Но сам навернулся…

– Ага, только зачем он три рюкзака с собой тащил? – хмыкнул Михалыч. – Тяжесть такую…

– Дом кому принадлежит? – отрывисто спросил Малахольный. – Хозяину сообщили?

– Да нет его, он за границей надолго! Так девчонка сказала, свидетельница. Она его не знает.

– А вы проверили? Мало ли что девчонка скажет! В регистрационную палату в Выборге звонили? Кто раньше хозяином был?

– Позвоним… – глухо сказал Михалыч, добавив про себя еще несколько непечатных слов.

Малахольный сам позвонил в морг и добился того, что санитары обещали приехать сразу же. Затем он тщательно запер входную дверь, закрыл ставни и, пройдясь вокруг дома, даже поставил на место оторвавшуюся доску от окна в подвале.

Два дня после того как она узнала о смерти Никиты, Лиза провела как в тумане. Хорошо, что они пришлись на выходные. Лиза вернулась в пятницу совершенно без сил и молила Бога только об одном: чтобы у Капы было относительное просветление и она не устроила пожара, всемирного потопа или еще какого-нибудь светопреставления.

Капа встретила ее во всеоружии. На ней были винтажная широкополая шляпа и трикотажные Лизины брюки, а сверху – клетчатая мужская рубашка, в которой Лиза красила в прошлом году балкон. Она точно помнила, что выбросила ее, стало быть, Капа успела тогда перехватить и спрятать. Морщинистую Капину шею и плечи прикрывал шелковый шарф, который волочился сзади по земле.

Капа вышла в коридор босая, и чтобы ни у кого не осталось сомнений, чей образ ее вдохновил, еще и мурлыкала песенку «Айседора Дункан – ля-ля-ля…».

Впрочем, из зрителей в наличии была одна Лиза, а она давно уже изучила все Капины заморочки.

В квартире, как ни странно, было относительно чисто, на плите остывал суп, и посуда вымыта – соседка честно отрабатывала деньги, что платила ей Лиза.

Лиза думала, что без сил упадет в постель и проваляется там два дня, однако, увидев суп, она осознала, что безумно хочет есть.

Он зажгла под кастрюлей горелку и заставила себя переодеться и вымыть руки. Всю одежду нужно отправить в химчистку, а сапогам, похоже, уже ничего не поможет, из новых они стремительно превратились в старые, и изменения эти необратимы, как у человека. Но в данный момент это Лизу не интересовало.

Она набросилась на еду, как будто не ела неделю. Съела тарелку супа и положила добавки.

– Лизочек, какой у тебя замечательный аппетит! – тотчас восхитилась Капа, сама она ела, как птичка, обожала только сладкое печенье и мягкие шоколадные конфеты. – Я знаю, ты ждешь маленького! Конечно, теперь надо питаться за двоих…

Это был больной Капин вопрос, она то и дело утверждала, что безумно любит детей. По наблюдению Лизы, она просто понятия не имела, что это такое – маленький ребенок. У самой Капы детей никогда не было.

Ответить Капе у Лизы не было сил.

Утром она спала долго, так что Капа в конце концов вломилась к ней в комнату и принесла даже чашку растворимого кофе, очевидно, с утра она кое-что соображала. Лиза попробовала кофе с опаской – в последний раз Капа перепутала банки и вместо сахара положила в чай две ложки питьевой соды. На этот раз обошлось – большое везение.

Лиза занялась домашними делами, а физический труд, как известно, способствует душевному здоровью, так что к вечеру беспорядочные мысли кое-как улеглись в голове.

Никита умер. Что ж, вероятно, это судьба. Может, кто и виноват в его смерти, только не она, Лиза. А скорей всего, никто не виноват, это был просто несчастный случай. А ей нужно жить дальше. Тем более что она никогда не строила никаких серьезных планов относительно Никиты. Снова с ней будет ее одиночество, которое разделяет только Капа.

– Лизочек! – Капа напомнила о себе. – Мы будем пить чай?

– Будем, Капа, – улыбнулась Лиза, – я блинчики с вареньем пожарю…

В понедельник Лиза задержалась на работе. Нужно было подготовить файлы к завтрашней презентации, и, как всегда, в последний момент всплыли какие-то мелкие недоделки. Разумеется, начальник велел остаться ей, поскольку она отпрашивалась в пятницу. Лиза и не сомневалась, что так будет. Как ни грустно это признавать, но шеф ее отчего-то невзлюбил. В фирме работало много сотрудников женского пола, у всех были свои проблемы – у кого дети маленькие, у кого свадьба, у кого, наоборот, уже с мужем нелады, а то и развод. А у Лизы только Капа, которую нельзя было оставлять одну в выходные, потому что соседка уезжала обычно на это время к сестре на дачу. Многие отпрашивались с работы, шеф часто шел навстречу – сам говорил, что работают у него живые люди, не машины. Лизу тоже отпускал, только смотрел на нее почему-то волком. Может, думал, что она врет про Капу? Поглядел бы сам на нее или пожил вместе хоть недельку…

Так или иначе, шеф затыкал Лизой все дыры. Надо задержаться подольше? Скворцова останется. Нужно прийти в офис раньше всех, чтобы впустить мастеров по ремонту кабеля? Скворцова приедет, у нее машина. Срочно надо доставить плакаты из типографии к предстоящей презентации? Скворцова в обед съездит, ничего, что поесть не успеет, ей похудеть только полезно. Это уж была совершеннейшая ложь, но, как известно, с начальством спорить – все равно что против ветра плевать.

Вот и сегодня шеф ни минуты не раздумывал, кому поручить недоделанную работу. И Лиза только вздохнула покорно.

Когда она вышла на улицу, было уже совсем темно. Моросил мелкий осенний дождь, резкие порывы холодного ветра гоняли по тротуару опавшие листья.

Лиза нашла на парковке свою машину, села за руль. Ей было как-то зябко, и прежде чем поехать, она включила печку.

Несмотря на позднее время, на дорогах было полно машин, перед Кантемировским мостом выстроилась пробка, в которой она проторчала минут сорок.

Наконец она добралась до дома.

Ее обычное парковочное место было уже занято, и Лизе пришлось дважды объехать квартал, прежде чем удалось припарковаться. Она закрыла машину, включила сигнализацию и пошла к дому.

Пройдя мимо овощного ларька, возле которого трудился смуглый гастарбайтер, она свернула на дорожку, ведущую к ее подъезду. Как всегда в это время года, меняли трубы, и посреди дорожки красовалась огромная яма. Лиза чертыхнулась и ступила на газон. Ноги сразу промокли. Она прибавила шагу, и тут навстречу вывернулся какой-то здоровенный подвыпивший мужик.

– Д…девушка, куда идешь? – пробасил он, перегораживая дорогу. – Д…давай познакомимся!

– Пошел к черту! – Лиза отступила в сторону, нога попала в лужу, и она еще больше разозлилась. – А ну, пошел к черту, козел!

– Ишь, какая сердитая! – пьяный осклабился, попытался обнять ее, потянулся жирными губами. – Брезгуешь простым человеком? Тебе только прынца подавай? Или этого… аллигатора… тьфу, олигарха?

Лиза с размаху ударила его сумочкой и бросилась бежать. Впереди были густые мокрые кусты, она продралась сквозь них, оцарапав лицо и руки, прислушалась.

Ее никто не преследовал.

Она огляделась, пытаясь понять, где находится, и вдруг из темноты показалась девушка в свитере и джинсах, с широко открытыми темными глазами.

– Пьяный привязался, – проговорила Лиза, чтобы объяснить свой испуганный, растрепанный вид.

Впрочем, девица и сама была не в лучшей форме: воротник свитера разорван, на рукавах налипли желтые листья, на щеке – какое-то красное пятно, а само лицо мертвенно-бледное. Губы, правда, подкрашены, но эта кроваво-красная помада совсем ей не шла. А самое главное – глаза: слишком большие, слишком темные и совершенно пустые.

«Наркоманка, что ли?» – подумала Лиза. Во всяком случае, спиртным от странной девицы не пахло. Зато пахло чем-то другим. Чем-то куда хуже спиртного. Пахло тлением и смертью. Этот запах напомнил Лизе тот загородный дом, где она нашла мертвого Никиту. Только там запах был гораздо сильнее. При этом воспоминании Лизу передернуло, сердце ухнуло вниз, в висках застучало.

– Пьяный? – переспросила девица каким-то неживым голосом. – Здесь полно пьяных… Пойдем, я тебя провожу, со мной ты можешь никого не бояться!

Она взяла Лизу за локоть.

Рука ее была неожиданно сильной и очень, очень холодной.

Лиза ахнула, резко выдернула руку и отскочила в сторону.

И тут из-за кустов появился высокий парень с таким же бледным лицом, с такими же кроваво-красными губами и большими, пустыми, темными глазами.

– Куда же ты? – проговорил парень таким же неживым голосом. – Пойдем с нами… Мы с сестрой тебя проводим!

– Не надо меня никуда провожать! – выкрикнула Лиза, оттолкнула бледного парня и снова бросилась сквозь кусты, не замечая колючих веток, хлещущих по лицу.

Выскочила она возле овощного ларька. Смуглый рабочий шел навстречу с ящиком в руках. В ящике было что-то белое. Увидев выбежавшую из кустов Лизу, он испуганно попятился и проговорил что-то на своем языке, Лиза поняла только слово «шайтан».

Впрочем, она тут же забыла о нем, потому что следом за ней из кустов вылетела бледная девица с кроваво-красными губами. Буквально вылетела, почти не касаясь земли ногами.

А навстречу уже бежал ее брат, такой же бледный и ужасный, с полуоткрытым ртом, в котором белели длинные острые клыки.

Лиза заметалась между двумя кошмарными существами и налетела на растерянного гастарбайтера. Тот споткнулся и выронил ящик. Его содержимое рассыпалось, раскатилось по земле, словно маленькие белые мячики. Несколько мячиков подкатилось под ноги бледной девице, несколько – ее брату…

И тут с ними случилось что-то непонятное.

Они зашипели, как две огромные рассерженные кошки, и бросились прочь. Только кусты трещали еще некоторое время, а потом и этот шум затих.

Лиза уставилась на маленькие белые мячики, рассыпанные под ногами, и наконец поняла, что это такое.

Чеснок.

В голове что-то крутилось, какая-то легенда, какое-то суеверие, что-то связанное с чесноком, но ее мысли прервал гастарбайтер.

– Наркоманы, шайтан! – проговорил он, глядя вслед сбежавшей парочке.

Он повернулся к Лизе, пристально взглянул на нее и добавил:

– А ты – тоже нехороший дэвушка! Хороший дэвушка ночью по кустам нэ ходит, хороший дэвушка дома сидит, плов варит!

– Да отстань ты! – вяло сказала Лиза. – Тоже еще придумал – плов…

Она подобрала головку чеснока и спрятала ее в карман.

«Баллончик с собой носить… – думала она, – или шокер купить… Совсем обнаглели наркоманы проклятые, житья от них нет…»

Тощая кошка с рыжим пятном на боку подняла голову. В подвал, где она поселилась, кто-то забрался. С виду это были обычные люди – девушка в джинсах и свитере, с ней парень постарше. Только пахло от них не так, как от людей. Пахло от них опасностью. И еще кровью. И лица у них были такие бледные, а губы – красные, как кровь. Кошка вскочила, шерсть у нее поднялась дыбом. Она прокралась к полуоткрытому окошку и выскользнула на улицу. На улице шел дождь, но лучше дождь, чем страх и опасность.

Девушка с бледным лицом и кроваво-красными губами услышала подозрительный шорох и огляделась.

Нет, показалось.

В подвале было пусто, тихо и, самое главное, темно. Здесь можно будет переждать светлое время. Правда, очень хотелось есть, но она вспомнила тот омерзительный запах, который исходил от овощного магазинчика, зябко передернулась и решила, что голод можно утолить и завтра. Она забралась в самый темный угол подвала, свернулась калачиком. Ее спутник устроился рядом. Они уже начали засыпать тяжелым, глухим сном без сновидений.

И тут раздался голос Хозяина.

Этот голос слышался сразу отовсюду, со всех сторон, справа и слева, сверху и снизу, он заполнял собой темный подвал, он звучал прямо в голове.

– Я недоволен, – проговорил Хозяин грозно. – Вы не смогли сделать такую простую вещь. Не смогли привести ее ко мне. Я подарил вам вечную жизнь, вечную молодость, а вы не хотите служить мне!

– Мы хотим! – ответила девушка за них обоих. – Мы хотим, Хозяин, но там был какой-то ужасный запах. Невыносимый запах…

– Это чеснок, – голос Хозяина стал чуть тише. – Такие, как мы, не выносят его запах. Но это не должно вам помешать! Я должен получить ее! Должен! Она мне необходима! Без нее я не могу обрести свободу!

– Мы сделаем все, что в наших силах, Хозяин!

– Ладно, я дам вам еще один шанс. Найдите людей – обычных людей. Не убивайте их, только припугните или подкупите. Сделайте так, чтобы они похитили ее за вас. Потом – когда они это сделают – можете утолить голод. Но ее не трогайте. Она – моя добыча. Привезите ее ко мне. Вы должны сделать это завтра.

– Мы сделаем это, Хозяин!

– Это все? – Хорек пересчитал деньги и недовольно взглянул на Петровича. – Побойся бога! Там барахла было тыщ на пятнадцать, а то и больше!

– Хватит с тебя! – отмахнулся Петрович. – Я же знаю, что это ворованное…

– Ничего не ворованное! – Хорек оскалил гнилые зубы и правда стал похож на обозлившегося хорька. – Ну, добавь хоть пару сотен!

– Обойдешься! Не хочешь – отдавай деньги!

Хорек разозлился. Петрович жмот, лишнего рубля у него не выпросишь. Он не любил Петровича, но что делать, если нужны деньги! А деньги нужны всегда…

– Черт с тобой… – Хорек сунул деньги в карман, вышел из гаража и направился в сторону магазина.

Пока они препирались с Петровичем, на улице стемнело. Тропинка шла мимо кустов боярышника. Вдруг эти кусты зашевелились, и перед Хорьком появился парень с очень бледным лицом. Хорек подумал, что это нарик. Нариков он не любил. Впрочем, он никого не любил.

Хорек оскалился, пошел прямо на нарика, сжав кулаки. Но тот ничуть не испугался. Наоборот, двинулся навстречу, облизывая чересчур красные губы. Хорек вдруг испугался. Непонятно, почему он испугался – нарик был не очень-то крупный. Тот снова облизнул губы, сглотнул и проговорил тусклым холодным голосом:

– Заработать хочешь?

Хорек удивленно прищурился: обычно нарики не предлагают денег, они сами вечно ищут деньги на дозу.

– Так хочешь или нет?

– А что делать-то? – спросил Хорек, настороженно оглядывая нарика.

Нет, точно, хлипкий. Такого пристукнуть ничего не стоит. Пристукнуть и забрать деньги. Если они у него есть.

– Работа простая, – тянул нарик, косясь на кусты.

– Как бы заработать, чтобы не работать… – пропел Хорек и придвинулся поближе, примериваясь. – Так что за работа?

– Девку одну похитить.

Это прозвучало так буднично, словно он сказал, что нужно разгрузить машину картошки.

– Что? – Хорек вызверился на нарика. – Это что ты мне такое предлагаешь? Как это – похитить? Я таких и слов-то не знаю!

– Вот только не надо тут невинность изображать! – прошипел нарик. – Все ты знаешь! Люську Кудрявую помнишь?

Хорек растерялся. Откуда этот нарик знает про Люську? Он что – в голове копается?

Нарик усмехнулся:

– Вижу, что помнишь! В общем, сделаешь так: вдвоем с другом встретишь девку возле дома – я ее тебе покажу, скрутишь ее и приведешь ко мне. Тогда я тебе заплачу…

– А я думаю, ты мне прямо сейчас заплатишь! – Хорек ударил нарика левой в живот и одновременно правой в челюсть.

От такого двойного удара и люди покрепче падали замертво. Но тут произошло что-то непонятное: левая рука вошла в живот нарика, не встречая сопротивления, как будто там ничего не было, а правая попала вовсе в пустое место. А сам нарик оказался сбоку от Хорька и навис над его горлом, оскалив нереально белые зубы.

Хорек испугался пуще прежнего. Эти белые зубы возле горла и пустые темные глаза нарика… да что же это такое?

И тут, словно этого было мало, из кустов появилась девица – такая же бледная и красногубая. Облизнув губы, она прошипела:

– Ну, что ты тянешь?

– Может, мы его… того? – отозвался нарик, и его зубы коснулись горла Хорька.

– Хозяин не велел! – прикрикнула на него девица.

– Правда, не велел! – с сожалением отозвался нарик и нехотя отстранился от Хорька, как пьяница от полного стакана. – Ну так что – договорились?

– До… договорились! – произнес Хорек.

Он был готов на что угодно, только бы эти двое оставили его в покое.

Нарик отпустил его, сделал шаг назад.

Хорек почувствовал облегчение и решил поторговаться:

– А как насчет аванса?

– Никакого аванса! – отрезал нарик. – Я тебя знаю: тебе вперед ни копейки нельзя давать. И не тяни: отправляйся за другом, и чтобы через час были возле дома номер девять по Шадринской улице! Смотри, Хорек, если обманешь – мы тебя везде достанем!

И тут же странная парочка исчезла.

Хорек покрутил головой: может, ему все это померещилось? Может, не было никаких нариков?

Но вспомнил пустые черные глаза, красные губы возле своей шеи – и понял, что это было на самом деле. И что нужно делать, что они велели, иначе ему будет плохо. Так плохо, как никогда не бывало. Тем более что работу они предлагали плевую.

Хорек нашел своего старого друга – Вазелина, в общих чертах обрисовал предстоящую работу. Про странного нарика и его подругу, а особенно про пережитый страх, говорить не стал – отчего-то не захотелось, да Вазелин и не понял бы.

Сказал только, что работа легкая и деньги заплатят приличные.

Вазелин, может, и удивился, но лишних вопросов задавать не стал – на то он и Вазелин.

В назначенное время приятели стояли возле дома девять по Шадринской улице.

– Ну, и чего теперь делать? – осведомился Вазелин.

– Погоди минутку… – протянул Хорек.

И тут кусты у них за спиной зашевелились, и тусклый, холодный голос проговорил:

– Вон она, из синего «Пежо» вышла!

На этот раз Лиза почти не задержалась на работе, но долго стояла в пробках, и когда подъехала к дому, было совсем темно. Она поставила машину на свободное место и быстро пошла к подъезду. И вдруг от темной трансформаторной будки отделились две фигуры и вразвалку двинулись ей навстречу.

– Куда это ты так торопишься? – проговорил, остановившись у нее на пути, тощий тип, похожий на хорька. – Поговорить надо!

– Пошел вон! – огрызнулась Лиза и сунула руку в сумочку. – Не о чем нам разговаривать!

– Ответ неправильный! – Тощий потянулся к ней, а второй, рослый и толстый, с безвольным скошенным подбородком, зашел сбоку, раскинув руки, как для объятия.

Лиза выдернула руку из сумочки – и разряд электрошокера отбросил тощего в сторону.

Но второй бандит уже обхватил ее поперек туловища и тащил к темным кустам.

Лиза завизжала, но липкая волосатая рука зажала ей рот…

Она в ужасе смотрела на приближающиеся кусты. Там, среди черных ветвей, кто-то ее поджидал… кто-то куда более страшный, чем эти бандиты…

И вдруг толстяк охнул, разжал руки и отпустил Лизу.

Девушка выпрямилась, отскочила в сторону.

Ее глазам предстало удивительное зрелище. Толстый здоровяк неловко топтался в круге света под фонарем, а перед ним выплясывал худощавый мужчина средних лет совершенно не героической внешности. Неожиданно подпрыгнув, этот незнакомец ударил толстяка ногой. Тот покачнулся, охнул и неловко осел на асфальт. В это время за спиной незнакомца возник второй бандит, очухавшийся от электрошока.

– Сзади! – крикнула Лиза.

Незнакомец быстро обернулся, выбросил вперед ногу, потом руку – и похожий на хорька тип отлетел в сторону.

Тем временем толстяк поднялся с земли и снова попытался напасть на неожиданного противника. Тот, однако, был начеку: он пригнулся, поднырнул под руку толстяка, затем резко выпрямился и перебросил его через свою спину, как мешок картошки. Толстяк с грохотом упал прямо под ноги своему более ловкому напарнику. Хорек споткнулся, потерял равновесие и полетел вперед, нелепо размахивая руками. Незнакомец придал ему дополнительное ускорение, и Хорек с треском влетел в кусты. Оттуда донеслись какие-то странные звуки – будто наступили на хвост огромной кошке.

Толстяк снова встал, но на этот раз не напал на незнакомца, а бросился наутек. Его тощий приятель выбежал из кустов с перекошенным от страха лицом и побежал следом, не оглядываясь.

На поле боя наступила тишина.

– Спасибо! – проговорила Лиза, подойдя к своему спасителю, – Если бы не вы…

Прежде чем ответить, тот достал из кармана очки, водрузил их на нос, расправил ладонью редкие волосики, сквозь которые просвечивала желтоватая лысина, и только тогда проговорил:

– Следователь Малашкин. Я веду дело по поводу событий в загородном доме возле поселка Лиственное и в самом поселке. У меня к вам имеется несколько вопросов. Я вам звонил, но ваш телефон не отвечал. Вот я и решил…

Настроение у Лизы резко изменилось. Только что она чувствовала к этому человеку горячую благодарность, а сейчас… нет, она, конечно, была ему очень благодарна, но его заурядная внешность канцелярской крысы, а особенно этот сухой, занудный голос заметно понизили градус этой благодарности.

Действительно, кто-то названивал ей весь день, но сегодня была презентация, и она отключила мобильник. А потом забыла про эти звонки, потому что презентация прошла неудачно, и шеф устроил после грандиозный разбор полетов. Попало больше всех Лизе, хотя как раз с ее стороны работа была сделана неплохо. Но разъяренному шефу никто не решался возражать, а уж она-то особенно.

А теперь этот Малашкин, или как его там, еще подумает, что она уклоняется от допроса. И повестку пришлет, на работу сообщит…

Какой странный человек! Сейчас трудно было поверить, что он только что в одиночку отделал двоих бандитов. Эти гнусные очки, и глаза за ними такие маленькие, противные. И волосики жидкие…

Однако, напомнила она себе, этот тип ее и вправду спас! Как он раскидал тех уродов! Нужно проявить к человеку хотя бы элементарную вежливость…

Лиза улыбнулась как можно приветливее и проговорила:

– Зайдемте ко мне, я вам сварю кофе… и потом, у вас здесь кровь! – она заметила ссадину на щеке у своего спасителя. – Нужно это срочно обработать, чтобы не попала инфекция!

– А, ерунда! – отмахнулся Малашкин. – Заживет. Хотя я бы к вам зашел. Кофе я не пью, а от чашки чаю не откажусь. И заодно задам вам несколько вопросов.

При этих словах Лиза помрачнела.

– Только не удивляйтесь ничему, – сухо сказала она, – моя тетя… она очень старая и больна…

Она не успела достать ключи, как дверь квартиры распахнулась. На пороге стояла Капа в шокирующем виде – в розовой шелковой блузке и зеленых клоунских штанах. Только лицо у нее было непривычно встревоженным.

– Лизочек! – воскликнула она, всплеснув руками. – Ты в порядке? Не поверишь, я отчего-то так волновалась за тебя! Просто места себе весь день не находила!

Тут она увидела следователя и мигом забыла о пережитых волнениях:

– Мужчина! С тобой мужчина! Что же ты не предупредила меня, я в таком виде…

– Да в нормальном ты виде! Не хуже, чем обычно! – проговорила Лиза, входя в прихожую, но Капа уже умчалась к себе. – Ну, это вот Капа, моя тетя… – с непонятным смущением проговорила Лиза и провела Малашкина в кухню. – Садитесь, – она показала ему на угловой диванчик. – Сейчас я сварю кофе…

– Я не пью кофе, – напомнил ей следователь.

– Ах, ну да… тогда чай. Ничего, если пакетик?

– Ничего.

Лиза поставила перед ним большую чашку с петухом, включила чайник.

Тут в кухню ворвалась Капа.

За считаные минуты она поработала над собой: подкрасила губы, подвела глаза и даже, кажется, немного нарумянилась. Причем из-за спешки и плохого зрения все получилось неаккуратно – рот сбился на сторону, и румяна на одной щеке были выше, чем на другой.

А еще Капа завязала волосы большим шелковым бантом.

В общем, вид был такой – в цирк ходить не надо.

Лиза привычно расстроилась. Теперь придется объяснять незнакомому человеку про Капу. Впрочем, он не казался ни шокированным, ни удивленным, ах да, следователь, наверное, и не такое повидал.

Капа же чувствовала себя превосходно. Она уселась рядом с Малашкиным, кокетливо взглянула на него, склонив голову к плечу, и пропела фальшивым контральто:

– И я была девушкой юной…

Продолжать она не стала, вместо этого жестом циркового фокусника вытащила альбом с фотографиями и положила его на стол перед Малашкиным:

– Посмотрите, вот это – моя бабушка Матильда в девятьсот третьем году… не правда ли, Лизочка на нее удивительно похожа? А вот это – мой троюродный дедушка…

– Капа, – строго проговорила Лиза, – ему неинтересно.

– Если молодой человек хочет войти в нашу семью, он должен интересоваться ее корнями! – строго возразила Капа.

– Капа, он никуда не собирается входить!

– Как? – Капа удивленно заморгала. – Не собирается? Какая, однако, сейчас пошла легкомысленная молодежь! Но вообще, молодой человек, имейте в виду: Лизочек будет прекрасной женой. Во-первых, она превосходно готовит, – Капа загнула один палец, и без того скрюченный артритом. – Во-вторых, у нее отличный характер…

– Капа, ты наконец прекратишь этот балаган? – оборвала ее Лиза. – Во-первых, у меня отвратительный характер, во-вторых, он – не молодой человек, и пришел сюда исключительно по делу. Кстати, – она повернулась к Малашкину, – я даже не знаю, как вас зовут. Не могу же я обращаться к вам по фамилии или по должности – товарищ следователь? Домашняя обстановка не располагает.

– Меня зовут Михаил Юрьевич, – сообщил Малашкин, который совершенно спокойно пил чай, невзирая на Капины старания.

– Замечательное имя! – одобрила Лиза.

– По делу? – недоверчиво переспросила Капа. – Какая жалость! А я уже подумала…

– И совершенно зря! – оборвала ее Лиза, не дав тетке поделиться результатами своих раздумий, – Михаил Юрьевич, хотите печенья? Правда, оно покупное – насчет моих кулинарных способностей Капа явно погорячилась.

– Спасибо, – вежливо сказал Малашкин и отставил чашку. – Спасибо, я напился.

– Следователь? – завопила Капа. – Из полиции? Так это с вами мы говорили по телефону?

– Да, Капитолина Васильевна, это я, – Малашкин поклонился.

– Кто это – Капитолина Васильевна? – удивилась Капа и даже оглянулась по сторонам.

– Зовите ее Капа, ее все так зовут, – вздохнула Лиза.

– Капитолина Васильевна… Капа была так любезна, что сообщила мне, когда вы приходите с работы и где ставите машину, – Малашкин блеснул глазами из-под очков.

– Капа, я же просила никому ничего не говорить! Так она и дверь кому попало откроет…

– Ох, простите… – Капа почувствовала себя виноватой и бочком выбралась из кухни, прижимая к груди заветный альбом.

– У нас есть пятнадцать минут! – объявила Лиза. – Так как потом она забудет обиды и явится снова со своим альбомом! Поэтому задавайте свои вопросы!

– Так… тогда расскажите мне, пожалуйста, как вы нашли труп вашего… приятеля.

Лиза решила не тратить время и быстро рассказала все, что случилось в пятницу.

– Вы меня извините, я хочу кое-что уточнить… – теперь в голосе Малашкина слышалось явное смущение, – как он лежал? Видели ли вы внешние повреждения?

– Н-нет… – Лиза вскинула на него удивленные глаза, – но разве врач…

– Какие-нибудь переломы, раны на теле… – перебил он ее.

– Да откуда я знаю! – раздраженно сказала она. – Он был мертв, потому что холодный и очень бледный. А раны… нет, ран не было и крови тоже… хотя… вот я вспомнила… были две крошечные ссадины на шее, вот тут…

– Не показывай на себе, Лизочек, это очень плохая примета! – Капа стояла в дверях и выглядела необычайно серьезной.

И почти нормальной, даже румяна исчезли, и розовый бантик в волосах тоже куда-то делся.

– Послушайте! – Лиза сделала над собой усилие и говорила почти спокойно: – Это вы должны мне сказать, отчего он умер. Есть же у вас там врач…

Она не смогла произнести слово «вскрытие».

– И вы сообщили его… его родственникам? – наступала Лиза на следователя. – Все-таки человек умер, нужно похоронить… Раз это несчастный случай, то что может быть неясно? Там, в отделении, мне сказали, что дело закроют…

– Дело нельзя закрыть, потому что… – Малашкин вздохнул, – потому что трупа нету!

– Как – нету? – Лиза попятилась и села на удачно подставленный Капой стул.

– Информация конфиденциальная, но раз уж мы с вами так приятно беседуем, – Малашкин покосился на пустую чашку с петухом, и Лизе на мгновение стало стыдно – человек ее от бандитов спас, а она даже чаю нормального не заварила!

– Что у вас там творится? – спросила она, выслушав историю о том, что тело Никиты исчезло.

И тут же закрыла рот рукой, вздрогнув от совершенно дикого предположения.

– То есть вы хотите сказать, что он… что он – живой? Что я не смогла этого определить и вместо «Скорой» вызвала к нему этих придурков из полиции?

– Успокойся, Лизочек! – Капа дернула ее за руку и показала глазами, чтобы была повежливее, этот следователь может обидеться. Лиза мимоходом удивилась, с чего это на Капу напало вдруг такое здравомыслие.

– Я излагаю вам факты, – кротко заметил Малашкин, – невероятно, но факт исчезновения имеет место.

– А что такого? – заговорила Капа. – Заснул человек летаргическим сном, потом очнулся и пошел домой. У человека стресс, он и не подумал, что нужно как-то заявить о себе, он сразу к близким отправился…

– Ну уж, Капа, ты придумаешь… – фыркнула Лиза и поняла по глазам Малашкина, что он, пожалуй, с Капой не то чтобы согласен, но допускает такой поворот дела с ничтожной долей вероятности.

– Да вы с ума сошли! – заговорила она. – Такого быть не может! Да вот я сейчас…

Она рылась в сумочке, ища мобильник, нашла наконец, схватила его и дрожащими руками нажимала кнопки.

– Не отвечает… – сказала она, – он не отвечает…

– Правильно, – невозмутимо согласился Малашкин, – мобильник потерпевшего Орлана Н.Г. выключен и находится в камере вещдоков. Вы по домашнему попробуйте!

Глядя в его тусклые глаза под очками в старомодной оправе, Лиза поняла, что он нарочно завел весь этот разговор и нарочно подвел ее к мысли позвонить. Нужен ему был зачем-то этот звонок. Она набрала номер, не думая, что скажет сейчас Никитиной жене.

В трубке раздались длинные гудки, затем писк, а потом она услышала голос Никиты:

– Добрый день! Нас с женой некоторое время не будет дома, если вы хотите что-нибудь передать, то говорите после сигнала. Но если это не срочно, то просим не беспокоить по ерунде! Пока!

В трубке давно уже пикало, а Лиза стояла, сжимая трубку одеревеневшими руками.

– Присядьте, – Малашкин осторожно вытащил у нее из рук трубку, положил на стол.

– Это его голос… – прошептала Лиза.

– Ну да, это автоответчик. Очевидно, текст был записан уже давно, с тех пор не менялся…

– Вы не понимаете…

Лиза замолчала. Эти слова… Никита никогда не говорил с ней о жене, но когда проскальзывало что-то, голос его звучал мрачно, и Лиза верила, что живут они плохо. Это не значит, что он готов был развестись, да она этого и не хотела.

Но сейчас… голос его звучал совсем по-другому. «Мы с женой»… «Просим не беспокоить»… Что подумает человек, услышав такое по телефону? Уехали супруги отдохнуть, хотят побыть вдвоем. Помирились, стало быть…

Она прекрасно помнит, что не было раньше такой записи на автоответчике. Ей ли не знать! Потому что Никита вечно забывал поставить мобильник на зарядку, и она звонила домой, где автоответчик разговаривал равнодушным женским голосом. Но она ни за что не расскажет такое этому противному следователю, он подумает, что она ревнует.

– Если у вас ко мне все… – начала она.

– Да-да, – Малашкин заторопился, – извините за поздний визит. Всего доброго, берегите себя!

Лиза заперла за ним дверь и ушла к себе, игнорируя обеспокоенный взгляд Капы.

– Ну, вы выяснили что-нибудь насчет прежних владельцев этого дома? – спросил Малахольный своим сухим, как промокашка, голосом.

«И ведь не просто так спрашивает, – тоскливо подумал Михалыч, – с подковыркой. Наверняка, мол, и не подумали о таком важном вопросе! Так вот фиг тебе!»

– Выяснили, – сообщил он важно. – В регистрационную палату ездили, в Выборг. Прежним хозяином этого дома был гражданин Венгрии. Уж извините, имя и фамилию выговорить не могу, там сам черт ногу сломит. Если хотите, могу найти, у меня записано…

– Это само собой, – кивнул Малахольный. – А до этого гражданина кто владел домом?

– В регистрационной палате таких данных нет… вообще, – проговорил Михалыч после непродолжительного раздумья. – Про старые дома в наших местах больше всех знает Сыч.

– Что это такое, – поморщился следователь. – Мы же с вами не в кабаке, а в государственном учреждении. Так что не нужно употреблять всякие клички и прозвища. Фамилия у этого Сыча есть?

– А это и есть его фамилия. Евгений Евгеньевич Сыч. Правда, по имени-отчеству его никто не называет – уж больно ему фамилия подходит. Самый настоящий сыч. Но уж про наши места он много всего знает – кто где жил да кому какой дом принадлежал. Книги всякие собирает, документы… краевед, в общем.

– А где этот Сыч обитает?

– Так у нас же, в Лиственном. В доме на углу Железнодорожной и Лесной, где магазин «Все для дачи».

Малашкин сделал у себя в блокноте пометку и отпустил Михалыча. Он решил самостоятельно пообщаться с Сычом. Известно ведь – если хочешь, чтобы дело было сделано как следует, делай его сам. Кроме того, дотошного следователя заинтересовал старый краевед, и хотелось задать ему несколько вопросов про подозрительный дом. Причем задать их самому, без посредников.

Дом на углу Железнодорожной и Лесной улиц был старой финской постройки – добротный, из серого камня, с готическими стрельчатыми окнами и крутой крышей. Правда, красивый фасад этого дома был испорчен огромной вывеской магазина «Все для дачи».

Квартира Евгения Евгеньевича Сыча находилась в полуподвале, вход в нее был сбоку, рядом со служебным входом магазина. Возле служебного входа трое грузчиков кантовали тяжеленную печь для барбекю, сопровождая этот процесс цветистыми выражениями. Малашкин неодобрительно покосился на грузчиков и нажал на кнопку звонка.

Из-за двери донеслась глухая надтреснутая трель, а вслед за ней – раздраженный старческий голос:

– Вот я вас, разбойники! Позвоните еще, я вам сейчас так наподдам!

Следователь пожал плечами и снова позвонил.

Дверь распахнулась. На пороге стоял небольшой старичок с густыми кустистыми бровями, крючковатым носом и круглыми выцветшими глазами за толстыми стеклами очков. В руке его был ремень. Малашкин подумал, что старичок и правда похож на старого сыча.

– Вот я вас! – прокаркал старик и замахнулся на следователя ремнем.

Тут он разглядел его, спрятал ремень за спину и смущенно проговорил:

– Извините, я думал, что это мальчишки. По десять раз на дню звонят, а потом убегают…

– Я, как видите, не убежал. Вы ведь Евгений Евгеньевич Сыч?

– Так точно. – Старик вопросительно уставился на следователя. – А вы по какому вопросу?

– Можно войти? – Малашкин покосился на грузчиков.

– Да, конечно, – старик пропустил следователя внутрь, закрыл за ним дверь.

От двери вниз вело несколько ступеней.

Малашкин спустился по ним и огляделся по сторонам.

Жилище Сыча представляло собой единственную комнату, правда, довольно большую, но темную и неуютную. По стенам ее стояли многочисленные книжные шкафы и стеллажи, полки которых были плотно заставлены старинными книгами в потертых переплетах и картонными папками. На свободных местах между шкафами висели старинные гравюры и выцветшие коричневатые фотографии различных домов и людей.

– Чему обязан? – спросил хозяин, внимательно разглядывая посетителя.

– Михаил Юрьевич Малашкин, – представился тот. – Следователь.

– Следователь? – Старик побагровел, брови его распушились, и он двинулся на Малашкина с угрожающим видом. – Значит, они решили натравить на меня органы? Решили избавиться от меня таким неблаговидным путем? В чем вы меня обвиняете? Имейте в виду, я не сдамся!

– Постойте, Евгений Евгеньевич! – запротестовал Малашкин. – Я вас ни в чем не обвиняю! Я только хотел задать вам несколько вопросов по поводу одного дома… Вы крупный специалист по здешним местам, и я хотел узнать у вас…

– Вопросы по поводу дома? – старик остановился, смущенно заморгал. – Так вы ко мне пришли как к краеведу?

– Ну да… а вы что подумали?

– Извините… – Сыч развел руками. – Я тут ввязался на старости лет в конфликт… Одна коммерческая фирма приобрела участок земли, на котором находится историческое здание восемнадцатого века. Они хотят его снести, а я пытаюсь этого не допустить. Так они сперва пытались меня подкупить, потом – припугнуть… вот я и думал, что вы тоже пришли по их наводке.

– Нет-нет, – заверил его Малашкин. – У меня к вам вопросы по поводу одного старого здания.

– Ну, в таком случае я к вашим услугам! Я и мой архив! – старик обвел рукой шкафы и стеллажи. – Могу вас заверить, что в этой комнате собраны самые полные сведения о старинных домах и усадьбах нашего района.

– Да, я вижу, у вас здесь собран огромный материал! – с уважением проговорил Малашкин. – Только, извините, помещение не очень подходящее. Тут темно и сыровато…

– А что вы думали? – старик нахохлился. – Это ведь бывшая дворницкая. До сорокового года, при финнах, все это здание принадлежало моему деду, Евгению Евгеньевичу. Он был крупным лесоторговцем, имел конторы и в Лиственном, и в Выборге, и в Гельсингфорсе. Потом нам оставили только эту дворницкую, и на том спасибо…

Сыч снял очки, протер их, снова водрузил на нос и проговорил деловым тоном:

– Так каким домом вы интересуетесь?

– Старый дом на холме неподалеку от деревни Тарасовка.

– Ах, этот… – Старик достал с полки толстый том, положил на стол, открыл. Перед ним была старинная, очень подробная карта.

– Возле Тарасовки, по-старому Лапасари… – бормотал он, водя по карте пальцем, – А вот этот дом вас не интересует – рядом со Снегиревкой? Трехэтажный каменный дом середины девятнадцатого века. Его построил, выйдя в отставку, генерал Доппельдорф, знаменитый исследователь Африки. Из одного путешествия он привез жирафа, носорога и черную жену. Жираф почти сразу издох от холода, а носорог сломал клетку, сбежал и целый год блуждал по окрестным лесам, пугая крестьян…

– Нет, меня интересует дом возле Тарасовки!

– Ах, ну да, возле Тарасовки… А вот еще интересная усадьба, ее владельцем был знаменитый спирит граф Нильский. Он прославился тем, что соорудил стол для спиритических сеансов на восемьдесят персон, а потом построил зеркальную галерею для связи с потусторонним миром, вошел в нее и пропал…

– Нет, – повторил Малашкин, стараясь не раздражаться. – Меня интересует только дом возле Тарасовки!

– Ага, вот он! – старик ткнул скрюченным пальцем в точку на карте и победно взглянул на следователя. – Объект номер триста двенадцать «Б»! Соответствующая папка на третьей полке второго стеллажа!

Он достал с полки картонную папку, положил на стол рядом с атласом и развязал тесемки.

В папке находилось несколько документов и с десяток газетных вырезок.

– Интересный объект! – проговорил Сыч, перебирая бумаги. – Построен не так уж давно, в самом начале двадцатого века, в стиле северный модерн. Однако! – он поднял палец, подчеркивая важность того, что собирался сообщить, и повторил: – Однако на этом холме гораздо раньше была какая-то постройка, от которой сохранился только каменный фундамент. На этом-то фундаменте и возвели интересующий вас дом. Вы спросите, что это была за постройка, кто и когда ее соорудил, кто и когда разрушил?

Малашкин ничего подобного спрашивать не собирался, но не стал разуверять старика. Он придерживался того мнения, что чем меньше перебиваешь человека, тем больше от него узнаешь.

И старый краевед продолжил:

– Так вот, я не смогу вам ответить ни на один из этих вопросов. По крайней мере, не могу ответить точно, с источниками и фактами на руках. Правда, достоверно известно, что, когда в этих местах появились воины и торговцы из Скандинавии, а было это в десятом веке от Рождества Христова, на этом холме уже были развалины. Крупнейший специалист по местному фольклору, профессор Гельсингфорсского университета Грейсвальд, сообщал в одном из докладов, что у местных угро-финских племен существовала легенда, будто в глубокой древности на этом холме жил злой дух. Поэтому якобы эти развалины назывались Чертовым городищем. Но, как вы понимаете, все это – легенды и домыслы, а мы с вами предпочитаем факты и документы.

Он снова склонился над своими бумагами и продолжил:

– А факты таковы. Как я вам сказал, тот дом, который сейчас стоит на холме возле Тарасовки, построен в начале двадцатого века финским торговцем Арви Саланайненом. Он торговал мебелью и произведениями искусства, много путешествовал. Женился он на иностранке, говорили, что она родом то ли из Венгрии, то ли из Румынии…

– Из Венгрии? – переспросил Малашкин. – Потом этот дом тоже купил гражданин Венгрии…

– Что в этом удивительного? – старик взглянул на следователя поверх очков. – Венгры и финны – можно сказать, родственники.

– Что? Они же ничуть не похожи! Финны – северный народ, спокойный и медлительный, они в массе голубоглазые блондины, а венгры – темпераментные брюнеты, одни венгерские танцы чего стоят…

– И тем не менее это так! Оба народа принадлежат к финно-угорской группе, даже языки у них похожи. Вы же знаете, бывает, что два родных брата совсем не похожи друг на друга… И вообще, лучше бы вы меня не перебивали, я еще не закончил!

– Да, конечно, извините…

– Итак, Арви Саланайнен женился на иностранке, но брак этот продлился недолго и завершился трагедией…

Старик вынул из папки пожелтевшую газетную вырезку:

– Это вырезка из газеты «Гельсингфорсские ведомости» за тысяча девятьсот девятый год. Можете сами прочесть эту заметку, знаете же, как говорят – лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Малашкин осторожно взял вырезку и прочел:

«Чудовищная трагедия разыгралась в загородном доме известного торговца и мецената Арви Саланайнена. Торговец жил в уединенном доме неподалеку от селения Лапасари с женой и несколькими слугами. Впрочем, слуги, за исключением одной горничной, жили в соседней деревне и приходили в господский дом каждое утро. И вот третьего дня они в обычное время пришли к порогу дома, но на их стук никто не открыл. Тогда истопник Юхан Лапанен выломал дверь, слуги проникли в дом и нашли в нем ужасную картину. Хозяин дома лежал в собственной постели, горло его было перерезано или скорее перегрызено каким-то животным. Горничная, тоже мертвая, находилась на пороге своей комнаты. Казалось, что она пыталась от кого-то убежать, но свирепый враг настиг ее и загрыз, как и хозяина. Молодая жена торговца пропала бесследно, однако от спальни через весь дом тянулись следы крови, которые обрывались возле распахнутого окна.

Местная полиция встала в тупик перед таким ужасным и загадочным преступлением. Тогда для помощи следствию был приглашен из Санкт-Петербурга знаменитый сыщик Кузьма Кутилин. Осмотрев место преступления, Кутилин высказал предположение, что в дом через открытое окно проник какой-то дикий зверь, который загрыз хозяина и горничную, хозяйку же уволок в свое логово. Как ни невероятно звучит такое объяснение, пока это единственная версия следствия. Тем более что среди местного населения издавна ходят слухи об обитающем в лесах огромном волке. В настоящее время усиленный наряд полиции, присланный из Выборга, прочесывает окрестные леса в поисках кровожадного чудовища. Мы будем сообщать нашим читателям о всяких новостях по этому загадочному делу…»

– Ну и как – нашли этого зверя? – поинтересовался Малашкин, возвращая старику газетную вырезку.

– Нет, конечно! – краевед развел руками. – Искали больше месяца, но не нашли никаких следов ни зверя, ни молодой женщины.

– А что потом было с этим домом?

– Примерно через год после трагедии объявился наследник – родной брат пропавшей жены Саланайнена. Он предъявил законно оформленное завещание, по которому покойный торговец оставил ему в наследство этот дом. Поскольку дом считался проклятым, никто из родственников Саланайнена на него не претендовал, и венгр поселился в этом доме со своей женой. Впрочем, жену эту никто не видел. Новые хозяева жили затворниками, никуда не выходили и никого у себя не принимали. Так продолжалось более двух лет… – Старик замолчал, глядя прямо перед собой.

– И что же случилось потом? – напомнил Малашкин о своем существовании.

– Потом… потом в наши места приехал с гастролями знаменитый румынский цирк Петра Малинеску. Акробаты, дрессированные животные, танцовщица на проволоке… сам хозяин – знаменитый фокусник…

Старик достал из своей папки пожелтевшую программку, на обложке усатый брюнет в чалме размахивал волшебной палочкой.

– Цирк дал несколько представлений в Гельсингфорсе, еще два – в Выборге. На второе представление пришел тот самый венгр, который жил в интересующем вас доме. То, что он пришел в цирк, само по себе было необычно – ведь он до того вообще никуда не выходил. А тут он к тому же привел свою жену, которую до этого дня вообще никто не видел. Женщина была в густой вуали, но жена аптекаря, которая на представлении сидела рядом с ней, утверждала потом, что венгерка один раз приподняла вуаль и что она была как две капли воды похожа на пропавшую жену Саланайнена. Только бледна, как полотно.

После представления венгры подошли к хозяину цирка и о чем-то разговаривали с ним на неизвестном языке – то ли венгерском, то ли румынском. А потом сам хозяин и несколько его ведущих артистов отправились в гости к венграм, в тот самый дом, которым вы так интересуетесь…

Старик снова замолчал, затем, ничего не говоря, протянул Малашкину вторую газетную вырезку. Вырезка была из той же газеты, только за тысяча девятьсот тринадцатый год.

«Новая трагедия в проклятом доме.

Наши читатели, конечно, хорошо помнят о чудовищном происшествии, которое случилось четыре года назад в уединенном доме торговца и мецената Арви Саланайнена. Тогда сам хозяин и горничная были найдены загрызенными неизвестным зверем, а молодая жена хозяина, иностранная аристократка, бесследно пропала. Долгие поиски ничего не дали.

И вот теперь в том же доме разыгралась еще одна леденящая душу трагедия.

Накануне вечером многие жители Выборга и окрестностей имели удовольствие наблюдать выступление знаменитого румынского цирка господина Петра Малинеску. После этого выступления наследник Саланайнена, поселившийся в его загородном доме, пригласил господина Малинеску и ведущих артистов цирка на ужин в свое имение. Директор цирка и артисты с благодарностью приняли приглашение, не подозревая, чем оно для них обернется.

Никто из них той ночью не вернулся в гостиницу «Англез», где они остановились. Хозяин гостиницы ничуть не обеспокоился, считая, что циркачи заночевали в доме своего нового знакомого. Однако и наутро они не возвратились, а в тот день тоже должно было состояться цирковое представление.

Остальные артисты, обеспокоенные отсутствием своих коллег, наняли несколько экипажей и отправились в дом покойного Саланайнена. Вместе с ними поехал частный пристав господин Федулов, у которого возникли неприятные подозрения.

Дом сразу произвел на них мрачное и гнетущее впечатление.

На стук никто не открыл, и тогда господин Федулов велел кучеру выломать дверь.

Войдя внутрь, они увидели картину, ужаснее которой невозможно вообразить.

Сам господин Малинеску лежал напротив входной двери без всяких признаков жизни. Лицо его выражало крайнюю степень ужаса, горло было прокушено, в теле, по словам производившего вскрытие доктора Розенталя, почти не осталось крови.

Неподалеку от него, у основания лестницы, ведущей на второй этаж дома, лежала в луже крови танцовщица на проволоке мадемуазель Фифи. Прекрасную танцовщицу тоже зверски убили, и ее хорошенькое личико было до неузнаваемости искажено страхом.

В разных концах дома нашли остальных артистов. Все они были мертвы, а на лицах печать невыносимого ужаса. Не нашли только тел хозяев дома и дрессировщика диких животных господина Франца Бакенбека.

Все приехавшие в злосчастный дом были до крайности испуганы найденными следами злодеяния, но еще больший страх они испытали, когда из дальней комнаты верхнего этажа до них донеслось жуткое рычание, переходящее в леденящий кровь вой. Услышав его, одна дама из кордебалета упала в обморок, так что ей пришлось немедленно дать нюхательную соль. Пристав Федулов, однако, не испугался и направился в том направлении, откуда доносились подозрительные звуки. К нему присоединились цирковой борец Иван Подольный и двое крепких акробатов из труппы господина Малинеску.

Казалось, после того, что они обнаружили на первом этаже, ничто уже не могло поразить их воображение, однако, открыв дверь, из-за которой доносилось рычание, пристав и его мужественные спутники были потрясены.

Посреди комнаты лежал укротитель диких животных господин Бакенбек, мертвый, как и остальные. Над его трупом сидела огромная обезьяна породы орангутанг, которая и издавала напугавшие публику звуки. Ужасная морда обезьяны была перемазана кровью. При виде пристава и его спутников обезьяна зарычала громче прежнего, свирепо оскалилась и прыгнула вперед с самым угрожающим видом. Однако доблестный пристав не растерялся и выстрелил в кровожадного монстра из револьвера системы «наган». Орангутанг был ранен в плечо. Издав кошмарный вопль, он выскочил в окно и убежал в сторону леса.

Расспросив уцелевших артистов цирка, пристав Федулов сумел приблизительно восстановить картину чудовищной трагедии.

Господин Бакенбек, отправившись на званый ужин, взял с собой дрессированного орангутанга, с которым почти никогда не расставался. Должно быть, во время ужина обезьяна по какой-то неясной причине пришла в неистовство и убила своего дрессировщика. Лишившись его благотворного влияния, чудовище вернулось в первобытное состояние, проще говоря, совершенно озверело и в считаные минуты растерзало всех остальных участников злополучного ужина.

Правда, остается неясным вопрос, куда подевались хозяин дома и его жена, но пристав Федулов придерживается того мнения, что взбесившаяся обезьяна утащила их трупы в лес, дабы растерзать их позднее без помех, а потом возвратилась в дом за трупом своего хозяина.

Конечно, остаются неясными еще некоторые вопросы. Скептикам кажется невозможным, чтобы обезьяна, от которой, по остроумной теории господина Дарвина, произошел человек, была способна на такое чудовищное зверство. Да и хватило бы у обезьяны сил, чтобы расправиться с несколькими людьми?

Таким сомневающимся можем возразить, что и среди человеческих племен встречаются еще в наш просвещенный век случаи каннибализма, что уж говорить об обезьянах! А что касается сил – те, кому посчастливилось побывать на представлениях труппы несчастного господина Малинеску, видели этого орангутанга и понимают, что это чудовище обладало невероятной силой.

Есть и более серьезные возражения. Так, проживающий в Выборге зоолог и ветеринар господин Альтшулер утверждает, что орангутанги питаются исключительно растительной пищей и ни при каких обстоятельствах не пьют кровь. Но при всем нашем уважении к господину Альтшулеру вряд ли кто-то в наших краях хорошо знает обычаи диких обезьян, кроме того, привычки этого зверя могли измениться в неволе. Во всяком случае, никто не в силах придумать более правдоподобного объяснения чудовищной трагедии…»

Кроме этой большой статьи, в папке была еще одна вырезка, поменьше, датированная тем же годом.

«У наших читателей, несомненно, свежа в памяти кошмарная трагедия, разыгравшаяся несколько месяцев назад в загородном доме, принадлежавшем родственнику покойного купца Саланайнена. Тогда взбесившаяся обезьяна растерзала своего укротителя и еще несколько человек. Мы обещали господам читателям информировать их о ходе расследования. Так вот, можем сообщить, что ужасная обезьяна пока не найдена, а в окрестностях злополучного дома время от времени находят трупы загрызенных овец, собак и коз, а дважды были найдены и человеческие тела: одно принадлежало поденному рабочему Ивану Мустонену, второе – крестьянке Анфисе Григорьевой, которая направлялась на богомолье в Печерский монастырь. Таким образом, можно сделать вывод, что кровожадное чудовище все еще на свободе и представляет опасность для одиноких прохожих…»

– Это последняя вырезка, касающаяся событий столетней давности? – спросил Малашкин, положив заметку на место.

– Последняя, – кивнул краевед.

– То есть на этом таинственные события вокруг этого дома прекратились?

– Вовсе нет. Просто через несколько месяцев после публикации последней заметки началась Первая мировая война, и читателям «Гельсингфорсских ведомостей» стало не до взбесившейся обезьяны. А потом – революция, Гражданская война, Финляндия получила независимость… ну, что было дальше, вы сами знаете.

– Да, и по прошествии целого столетия в этом доме снова начали происходить странные вещи. Только на этот раз нет орангутанга, на которого их можно списать…

Старый краевед ничего не ответил.

Следователь поблагодарил его и собрался уже уйти, но в последний момент передумал. Он достал из портфеля карту, которую нашел в рюкзаке погибшего туриста, и показал ее Сычу.

– Вы случайно не знаете, что отмечено здесь крестиком? Я сравнил эту карту с подробной топографической картой района, так на этом месте ничего нет, кроме огромного болота…

– Ну-ка, дайте взглянуть… – Краевед придвинул к себе мятую карту, сдвинул очки на нос и нахохлился, отчего еще больше стал похож на старого сыча.

– Откуда это у вас? – проговорил он наконец, повернувшись к Малашкину.

– Ну, вообще-то, есть такое понятие – тайна следствия…

– Ладно, не так уж важно! – Старик снова придвинул к себе старинную карту района. – Видите, на карте начала двадцатого века в этом месте, посреди Суоярвинского болота, отмечено кружком поселение – деревня вепсов. По переписи девятьсот второго года в ней обитало тридцать два человека. А на всех более поздних картах эта деревня не отмечена. Считают, что ее жители то ли вымерли от какой-то болезни, то ли просто покинули деревню и перебрались в более подходящие для обитания места. Но среди жителей соседних деревень ходили какие-то странные слухи. Будто бы без малого сто лет назад по тайной тропе через болото выбрался старик, последний житель той деревни. Он едва мог идти, трясся от страха и повторял одно только слово: «Кровь! Кровь!»

К утру тот старик умер, и больше о деревне болотных вепсов никто ничего не слышал.

– Вот как… негусто… – вздохнул Малашкин.

– Уж извините – что знал, то и рассказал. Еще могу добавить лишь одну деталь, возможно, она вас заинтересует… – Старик выдвинул ящик стола и достал оттуда пожелтевший листок бумаги. – Один крестьянский мальчик, который в детстве жил в деревне возле болота, куда пришел умирать тот старик, хорошо рисовал. Позднее он выучился в Выборге, стал художником. Скончался он лет двадцать назад. Так вот, в его архиве я нашел вот этот рисунок. Судя по бумаге и другим признакам, этот рисунок сделан как раз в то время, когда обезлюдела деревня вепсов.

На листке бумаги простым карандашом был очень живо нарисован бледный, изможденный, еле живой старик в рубахе с вышивкой по воротнику. Рядом были отдельные зарисовки – орнамент той же вышивки, резная ручка посоха и какой-то деревянный кругляшок с вырезанным на нем символом – восьмиконечный крест в круге.

– Вышивка на воротнике – вепсская, – продолжал говорить краевед. – Так что можно уверенно утверждать, что на этом рисунке изображен тот самый несчастный старик, последний житель вымершей деревни на болоте… Судя по посоху с резной ручкой, этот старик был нойдом, так у вепсов называется колдун, знахарь. Раньше в каждой вепсской деревне был нойд – он не только боролся со злыми духами, но был по совместительству лекарем.

– А вот это что такое? – перебил его Малашкин, указывая на крест в круге.

– А, это! – старик оживился. – Это оберег, защита от злых духов. Вепсы носили такие обереги на груди под одеждой или вешали перед входом в свое жилище. Они верили, что оберег защитит их от куржаков – злых духов, которые обитают на кладбище и по ночам нападают на людей, чтобы выпить их кровь. Как вы видите, крест, который вырезан на нем, – не совсем христианский. Это – древний солнечный символ, общий для всех угро-финских народов…

– То есть у венгров тоже такой был?

– В древности – вне всякого сомнения, – подтвердил старик. – Венгры называли этот крест «рука Бога», венгерское название очень трудное, воспроизвести его я не в состоянии…

Малашкин внимательно слушал его и разглядывал старый рисунок.

Он не сомневался, что уже видел точно такой же восьмиконечный крест, заключенный в круг, на двери того злополучного дома и на воротах, и еще где-то…

И это его очень беспокоило.

Следователь Малашкин был человеком очень здравомыслящим. Всю свою сознательную жизнь он верил только в то, что видел собственными глазами, а любую мистику считал порождением больного воображения. Но в том деле, которым ему сейчас пришлось заниматься, было слишком много такого, что не поддавалось объяснению.

– Да, вот еще что, – спохватился Малашкин, прежде чем уйти. – А что же было в этом злосчастном доме после войны?

– После войны? – Краевед снова углубился в свои бумаги и выдернул из папки очередной листок с таким радостным видом, с каким рыболов вытаскивает килограммового леща. – Вот оно! До девяносто четвертого года прошлого века в этом здании находился санаторий-профилакторий НИИОИ имени Инститориса.

– Кто это такой – Нииои Инститорис? – осведомился Малашкин. – Странное какое-то имя, да и фамилия ничуть не лучше.

– НИИОИ – это не имя, – возразил Сыч, – это аббревиатура, проще говоря – сокращение. Научно-исследовательский институт особых исследований. Профилакторий принадлежал этому институту и назывался именем Инститориса, а кто такой этот Инститорис – понятия не имею, – Сыч пожал плечами. – Может быть, какой-то финский революционер. Или деятель международного рабочего движения. Так вот, до девяносто четвертого года дом был на балансе этого института, надо думать, сотрудники института отдыхали там и поправляли здоровье, а потом его продали гражданину Венгрии Иштвану Дьерди.

– НИИОИ… – Малашкин записал название института в свой блокнот. – Ну-ну, узнаем, что это за такой особый институт…

Он поблагодарил краеведа и отправился восвояси.

После страшной расправы со Стефаном Данешти бояре притихли и молча сопроводили нового правителя в княжеские хоромы, где был уже приготовлен праздничный пир. Столы ломились от изысканных кушаний. Безмолвные слуги стояли вдоль стен, ожидая приказаний.

Владислав, однако, не притронулся к яствам. Пригубив чарку венгерского вина, он обвел присутствующих мрачным взглядом и проговорил:

– А что же я не вижу любезного брата своего Мирчо?

Бояре застыли в страхе: уже два месяца прошло с той ночи, когда семеро из них, сговорившись с воеводами и подкупив княжескую стражу, ворвались в опочивальню государя Мирчо и задушили его шелковым шнурком. Турецкий султан прислал на замену Мирчо его младшего брата Владислава, и вот теперь, по всему выходит, Влад собирается сурово покарать заговорщиков…

– Что же вы молчите, бояре? – Правитель поднялся, взялся за драгоценную рукоять своей сабли, взглянул на янычар, безмолвно стоявших возле входа в покой.

– Дозволь молвить, государь! – проговорил, низко поклонившись, самый старый из бояр, не замешанный в заговоре.

– Говори! – бросил ему правитель небрежно, как бросают кость голодной собаке.

– Твой высокородный брат, государь, скончался в день святого Трифона и похоронен по христианскому обряду.

– Вот как? – переспросил правитель. – По христианскому, говоришь? А я слышал, что его зарыли, как собаку!

– Разве можно, государь! – старик осенил себя крестным знамением. – Разве можно так обойтись с высокородным воеводой? Он похоронен, как положено доброму христианину!

– А коли так, покажи мне его могилу, старик!

Старый боярин, низко кланяясь, покинул зал. Правитель последовал за ним в окружении верных янычар. Позади семенили остальные бояре и приближенные, вполголоса переговариваясь.

Выйдя из хором, старый боярин проследовал к церкви. Здесь, на маленьком огороженном участке, были похоронены прежние правители Валахии.

– Вот могила твоего высокородного отца, а вот здесь похоронен твой доблестный брат…

Проговорив эти слова, боярин испуганно замолчал.

По старости лет он стал подслеповат и не сразу увидел, что каменный крест на могиле князя Мирчо Дракулешти покосился, а сам могильный холм выглядит так, будто его недавно разрыли, а затем поспешно закидали землей.

Бояре и придворные застыли в страхе. Молодой правитель окинул их грозным взглядом.

– Что это, старик? – произнес он, по-прежнему обращаясь только к старому боярину. – И ты говоришь, что мой брат похоронен, как подобает доброму христианину?

– Он был так похоронен! – воскликнул боярин, перекрестившись. – Не знаю, кто посмел осквернить его могилу!

– Я это скоро узнаю! – грозно проговорил Влад. – Но, прежде чем заняться этим, я похороню брата, как положено! Он не должен лежать возле самой ограды, как нищий, но рядом с самой церковью!

Повернувшись к янычарам, он что-то проговорил по-турецки.

Те бросились к могиле и принялись разрывать невысокий холм.

– Что ты делаешь, государь? – к молодому правителю подошел митрополит. – Разве можно тревожить христианскую могилу? Так поступают только язычники!

– Ее уже и так кто-то потревожил! Не путайся у меня под ногами, монах!

Митрополит отшатнулся, как от удара.

Янычары тем временем разрыли могилу.

Присутствующие, гонимые любопытством, шагнули вперед – и по толпе пробежал вздох ужаса.

Гроб правителя Мирчо был разломан. Сам покойник лежал поперек ямы, как будто собирался выбраться из нее. Но не это больше всего испугало бояр и придворных.

За два месяца, прошедших со дня похорон, тление не тронуло труп правителя. Мирчо был румян и свеж, как живой человек, он даже пополнел, и на его лице ярко-красные губы цвели, как маки на весеннем поле. Только волосы его отросли до самых плеч, и ногти на руках выросли и загнулись, как звериные когти.

– Вампир! – проговорил кто-то в толпе бояр, осенив себя крестным знамением.

– Вампир! – подхватили другие голоса. – Упырь! Вурдалак! Вот отчего в городе умирает так много людей!

Правитель меж тем приблизился к могиле брата, спрыгнул в яму и обнял труп.

– Брат мой, брат мой! – говорил он, не обращая внимания на перепуганных придворных. – Я вижу, что и в могиле ты не можешь успокоиться, потому что кровь твоя не отомщена, потому что убийцы твои все еще ходят по земле! Но недолго так будет, брат! За каждую каплю твоей крови они заплатят кувшином своей! Клянусь тебе, брат, я отплачу им сторицей!

Проговорив эти слова, он выбрался из ямы и приказал рыть новую могилу, возле самой паперти, и приготовить все, что положено для пышных похорон.

Тут к нему снова приблизился старый боярин, низко поклонился и проговорил:

– Я уже стар, я пережил десятерых правителей и не боюсь смерти. Но я хочу сберечь свою бессмертную душу. Дозволь сказать, государь!

– Ты и так много говорил сегодня, – мрачно ответил Влад. – Но ладно, говори!

– Ты видел, государь, что брат твой не упокоился в могиле. Ты видел, что тление не коснулось его. Ты видел, что волосы и ногти его отросли, а губы вымазаны свежей кровью. Должно быть, он вампир, вурдалак, который выходит по ночам из земли и пьет кровь живых, чтобы утолить свой вечный голод. Наши отцы в таких случаях забивали в грудь вампира осиновый кол, дабы он перестал беспокоить христиан, перестал выходить по ночам из могилы. Следует и тебе, государь, так же поступить с телом своего брата!

– Что?! – глаза правителя загорелись мрачным огнем, он схватил старика за плечи и встряхнул его, как мешок с костями. – Забить кол в грудь моего брата? Да как ты посмел такое сказать? Да как ты посмел такое даже помыслить? Тебе, тебе я забью кол за твои нечестивые речи! Ты и так прожил слишком долго, старик! Одно ты сказал верно – Мирчо не успокоился в могиле, и не успокоится до тех пор, пока жив хоть один из его убийц!

Он отбросил старика, повернулся к янычарам и приказал:

– На кол нечестивца!

– Не вели казнить меня столь позорной смертью! – воскликнул старик. – Я принадлежу к древнему роду…

– К древнему роду? – переспросил правитель. – Что ж, я окажу тебе уважение: кол будет позолоченный и самый высокий – высокий, как твое происхождение!

И снова по толпе придворных пробежал вздох ужаса.

– Этот правитель превзойдет жестокостью своего отца! – вполголоса проговорил один из бояр. – Настоящий Дракула, сын дракона!

Двое сидели в том же подвале в полной темноте, их терзал страшный голод. Девушка пошевелилась, когда в голове у нее зазвучал прежний властный голос:

«Итак, вы не сумели выполнить задание? Вы не смогли захватить ее, не смогли выполнить мой приказ?»

– Да, Хозяин, – призналась она, – мы не смогли… На помощь ей пришел человек. Там было светло, и мы…

«Я понял…» – в голосе Хозяина девушка расслышала что-то такое, от чего ей стало плохо. И даже голод, терзавший ее с утра, стал казаться не таким сильным.

– Хозяин, – взмолилась она, – я сделаю все, что ты скажешь! Только прикажи!

«Наберитесь сил, – ответил голос в ее голове, – теперь вам придется действовать днем».

– Но мы не можем…

Хозяин ничего не ответил. Снова вернулось чувство голода. Голод скручивал ее, казалось, что внутренности выедает какое-то злое маленькое животное. Нужно было не отпускать тех двоих, которых они наняли для похищения девицы.

Она повернулась к своему спутнику, к своему брату по крови.

– Почему ты отпустил этого Хорька? – спросила она гневно. – Хозяин разрешил нам утолить голод…

В ответ он показал ей след от ожога на руке, напоминая события того вечера.

Они сидели в кустах, тщательно следя, чтобы ни один лучик света не попал на них. И наблюдали за дракой. Этот странный человечек не показался им опасным. Но когда он ловко зашвырнул в кусты Хорька и отлупил второго, они поняли, что он достойный противник тех двоих. Но голод терзал их так сильно, что, почувствовав рядом живую плоть, они не смогли сдержаться. Девушка облизнула губы и посмотрела на Хорька темными бездонными глазами.

– Иди сюда… – прошипела она.

Хорек взвыл дурным голосом и попытался отползти от нее, потому что ноги его не держали. Но она-то видела, что сзади Хорька готовится схватить ее брат по крови. Он вцепился в шею жертвы сильными холодными пальцами, так что Хорьку показалось, что его сдавливают железные тиски. Он захрипел, но в это время его мучитель с криком отдернул руки. У Хорька на шее была серебряная цепочка. На бледных руках багровели две полоски ожогов.

«Серебро, – подумала девушка, – мы должны бояться серебра…»

Хорек не стал ждать, он крутанулся на месте и вылетел из кустов, после чего побежал так, как в жизни не бегал. Лысый человечек в очках уже уводил ту девицу к дому. Они ее упустили, но сейчас больше переживали за то, что упустили Хорька, который мог утолить их голод.

Приехала еще одна машина, из нее вышло трое здоровенных мужиков, нечего было и думать найти среди них жертву. Потом прошел мужчина с большой собакой, которая грозно рычала и пыталась броситься в кусты, с этими двумя им тоже не справиться.

Нужно было обязательно повстречать одинокого мужчину, тогда девушка запросто могла бы заманить его в темное уединенное место, а там уж…

Но первый же встреченный мужчина, увидев ее, резко шарахнулся в сторону, да еще и толкнул так сильно, что она отлетела и упала на землю. Если бы она смогла увидеть себя в зеркале, то поняла бы, от чего шарахнулся встречный прохожий. Грязная куртка, растрепанные волосы, явственный запах помойки, потому что они днем спали в подвалах. И темные страшные глаза, и кроваво-красные губы…

Они без толку пробродили до рассвета и пришли в тот самый подвал, мучимые голодом. Они готовы были уже выпить кровь какого-нибудь бездомного животного, но трехцветная кошка, увидев этих двоих, зашипела и выпрыгнула в окно, решив никогда больше не возвращаться в этот подозрительный подвал.

Девушке было плохо, но ее спутнику – еще хуже. Его бил озноб, ожоги на руках воспалились и горели огнем. Внезапно они услышали лай собаки и грозное мяуканье кошки.

Девушка выглянула из подвала и увидела, что та самая трехцветная кошка сидит на дереве, а внизу облаивает ее собачонка – небольшая, неизвестной породы, белая, с черными пятнами. Уши свисали по сторонам, одно белое, другое – черное.

Муки голода стали нестерпимыми, и девушка осторожно вылезла в окошко. Собачонка прекратила лаять и неспешным шагом отправилась по переулку.

Занимался рассвет, небо быстро светлело, бледная луна собиралась на покой. Нужно было спешить, нужно было успеть утолить голод, пока не взошло солнце.

В переулке не было ни души, девушка почувствовала сзади присутствие своего брата по крови. Собачонка, не проявляя признаков беспокойства, трусила впереди. Вот она завернула за угол, перебежала улицу и углубилась в проход между домами. Двое ее преследователей ускорили шаг – пора, удобный случай, там темно…

Они уже нагоняли собачонку, когда увидели впереди небольшой лесочек. А скорее всего, это был просто пустырь, поросший чахлыми деревцами. С одной стороны пустыря была ветка железной дороги, с другой – улица, третью огораживал глухой и высокий бетонный забор. Оттуда, из-за деревьев, слышался стук топора. И еще негромкий человеческий голос.

Двое переглянулись – кажется, им улыбнулась удача, кажется, у них появилась жертва, и они смогут наконец утолить свой страшный голод… Они крались бесшумно, заходя с двух сторон, чтобы не дать человеку ускользнуть.

На полянке в дальнем конце пустыря возле забора были навалены только что срубленные молодые деревья. Худенький подтянутый дедок в кепочке блином и аккуратно заштопанном армейском ватнике ловко орудовал топором, обрубая сучья. При этом он непрерывно разговаривал. Его собеседника не было видно, что насторожило двоих.

Оказалось, однако, что старик беседует с собачонкой. Она сидела на ломаной табуретке и внимательно слушала. Чуть в стороне дымил маленький костерок.

– Вот я и говорю, Ипатьевна, что дело свое ты понимаешь плохо, – сердился старик, – шляешься где-то, а положено тебе – нести караульную службу. И делать, что хозяин велит. Такой, Ипатьевна, порядок. Так положено.

Он взглянул на собачонку, убедился, что та слушает внимательно, и продолжил:

– Вот я, к примеру. Велит мне давеча наш-то, – старик мотнул головой в сторону забора, – велит мне деревья эти срубить. Это, говорит, непорядок, что возле забора насаждения, потому как если пожар, то нехорошо. И завсегда инспектор пожарный может прицепиться. Потому как работа у него такая. Ну, говорю, раз надо, значит, надо, отчего не срубить?

Дедок снова взглянул на собачку. Она внимательно слушала, свесив одно ухо.

– Только ему еще мало: ты, говорит, Михеич, эти деревца непременно поруби да поколи, у меня, говорит, на даче камин, буду ими камин топить. И опять я соглашаюсь, хотя если честно, то какой дурак осиной печку топит? Дрова нужно березовые использовать, а осина – дерево нехорошее, сырое, дымное. И противное оно. Вот летом – ель если от ветра шумит, то солидно, авторитетно, березка шелестит ласково, а на осине будто не листья, а крышки от банок жестяных – так и скрипят. Нет, я это дерево не уважаю, не зря говорят – Иуда на осине повесился…

Двое, затаившиеся в темноте, посмотрели друг на друга, и девушка махнула рукой – не пора еще, подойдем ближе, подождем более удобного момента.

Бестолковая собачонка и тут ничего не учуяла, прав был ее хозяин – караульную службу она несла из рук вон плохо. Вместо того чтобы поднять лай, она спокойно принялась выкусывать блох да слушала поучительные рассуждения старика.

– Но раз велит наш-то, – снова кивок в сторону забора, – осину ему поколоть – да с нашим удовольствием! – бубнил старик, тюкая топориком. – Потому что он – начальник, его слово главное. Вот если бы я был начальником, я бы ему приказывал. Но только я не хочу, мне и в сторожах неплохо. Работа непыльная, на свежем воздухе, опять же ночью спокойно, никто здесь не ходит…

Хрустнула ветка, и старик настороженно поднял голову. И увидел почти рядом странную девушку. Девушка была не в лучшей форме – темные глаза глубоко ввалились, сама бледная, и одежда на ней грязная, пахнет опять же плохо.

Старик ничуть не испугался, он при своей ночной работе повидал уже всякого.

– Ну, здравствуй, девонька, – сказал он, – погреться пришла? Садись ближе к огню. Сгони вон Ипатьевну – тоже мне барыня, на табуретке расселась! Вот закончу тут – чаем тебя напою с бубликами, а больше-то ничего нету.

Девушка ничего не сказала в ответ, а только шагнула ближе.

Ипатьевна неожиданно сорвалась с табуретки и залилась истеричным лаем. Причем облаивала не неизвестную девицу, а кого-то, кто затаился позади старика. Тот обернулся и увидел еще одного доходягу. Этот выглядел даже хуже девушки. Бледный, как покойник, глаза горят темным светом, сам весь трясется.

– Это чегой-то? – растерялся старик. – Это вы, ребята, зря надумали! У меня денег нету ни копейки, вы тут на дозу не получите! Нашли, понимаешь, кого грабить!

– Молчи, старик… – прошипела девица, – молчи…

Старик неожиданно ловко крутанулся на месте и кинул в девицу длинный сук. Она не успела отскочить, и сук попал по глазу. Девица взвыла нечеловеческим голосом и бросилась на старика. К тому времени этот, сзади, обхватил старика за плечи. Но хватка его была недостаточно сильна, старик вырвался и не глядя махнул назад топором. Не попал, но заставил парня отступить. Тут Ипатьевна отважно вцепилась парню в ногу. Он не испытывал боли, но собачонка путалась у него в ногах и мешала свободе передвижений.

– Врешь… – старик осторожно отступал от девицы, – не возьмешь так просто… Ишь, чего удумали, сволочье проклятое, наркоманы…

Он приближался к костру, девица же костер обходила, она даже поморщилась от жара. Обостренными чувствами старик это заметил и сделал так, что костер оказался между ними.

Тот, второй, избавился наконец от собачонки и приступал теперь к своей жертве сзади с твердым намерением не упустить ее. Девице надоело ждать, она издала жуткий вой и прыгнула на старика. Тому показалось даже, что она не прыгнула, а взлетела. Дедок метнул в нее топор, но он пролетел сквозь девицу, не причинив ей никакого вреда.

Старик ощутил, как остатки волос под кепкой встали дыбом от страха. Ноги стали ватными, он опустился на колени перед костром. И под руку ему попалась горящая головня. Он схватил ее брезентовой рукавицей, в которой колол дрова, и ткнул в приблизившуюся девицу. Синтетическая куртка, что была на ней, тут же загорелась. Девица отпрянула, старик хотел вскочить на ноги, но сзади уже навалился ее напарник. Издав ужасное рычание, он попытался вцепиться старику в шею, но помешал плотный простеганный ватник. И старик умудрился попасть горящей головней в лицо парню. Парень закрылся рукой – той самой, что была уже обожжена и плохо ему служила. Старик же, не успев удивиться собственной силе, вскочил на ноги и, размахивая головней, наступал теперь на парня с криками:

– Ах, ты так? Да я ж тебя…

Вот оторвался от головни уголек и упал парню на волосы, следующий угодил по щеке, и он взвизгнул и отшатнулся. А старик вошел в раж, ему теперь не было страшно.

– А вот так… – выдохнул он, – а вот этого не хочешь…

Парень отступал все быстрее, потом вдруг отпрыгнул и упал, повалившись на кучу срубленных молодых деревьев. Из груди его торчал острый осиновый кол.

Старик рубил деревца умеючи, быстро, одним ударом, наискось. И топор хороший, заточенный…

Тело парня дернулось и затихло.

И тут же начали с ним происходить странные вещи. Вдруг хлынула кровь – темно-красная, почти черная. Она лилась не из раны, а непонятно откуда – то ли изо рта, то ли из ушей. Крови было очень много, но она мгновенно впитывалась в землю. И когда кровь перестала течь, перед стариком лежала только оболочка от человека. Впрочем, он давно уже понял, что людьми этих странных визитеров считать нельзя.

Оболочка высыхала на глазах, вот она потрескалась, потом измельчилась в труху, и внезапно налетевший ветер взметнул в воздух небольшое количество пыли. На куче деревьев осталась лежать лишь одежда – куртка, брюки…

– Свят, свят, свят… – забормотал старик, истово крестясь, – чур меня, сгинь, нечистая сила!

Все это случилось за считаные минуты, и девица успела за это время только стащить с себя горящую куртку. Сейчас она наступала на старика, рыча низко и облизывая темно-красные губы. В лице ее не было уже ничего человеческого. Обессилев от страха, он поднял навстречу ей руки, сложенные крестом, но она только усмехнулась пренебрежительно и все продолжала идти к нему, протягивая руки, которые все удлинялись и удлинялись, и пальцы на них уже были не пальцы, а когти… А может, все это привиделось ему со страху.

– Матушка Пресвятая Богородица! – вспомнил старик детские молитвы. – Спаси и сохрани!

И вдруг первый луч восходящего солнца осветил пустырь и догорающий костер и попал на девицу. Она закрыла лицо, как от ожога, и попятилась в тень от кустов. Солнце вылезло уже на четверть, и девица, хныча и стеная, как обиженный ребенок, убегала, закрываясь рукавом, и наконец исчезла в переулке.

– Святые угодники! – прошептал старик, падая на землю. – Что же это было?

Он пришел в себя от прикосновения чего-то теплого к лицу – это его облизывала подползшая Ипатьевна.

Лиза сидела на совещании у начальника, когда у нее на вибровызове зазвонил телефон. Номер на дисплее был незнакомый. Она сбросила вызов, но телефон снова зазвонил. Подумав, что это может быть что-то важное, Лиза извинилась и вышла в коридор. Шеф проводил ее таким злобным взглядом, что, казалось, пиджак задымился между лопатками.

В трубке раздался еле слышный, прерывающийся, незнакомый женский голос.

– Это Лиза? Лиза Скворцова? Извините, у меня тут старушка…

– Какая старушка? – переспросила Лиза, начиная догадываться.

– Такая странная старушка… Она говорит, что ее зовут Капа… дала ваш номер… у нее в кармане бумажка была…

Так и есть, случилось то, чего Лиза больше всего боялась! Капа ушла из дому и забрела невесть куда! И теперь не понимает, где находится, не помнит своего адреса, хорошо, хоть бумажка с телефоном в кармане оказалась!

Лиза рассовывала такие бумажки по всем Капиным карманам – и в пальто, и в кофты, и даже в заднем кармане зеленых клоунских штанов лежал картонный квадратик с ее номером. Домашний адрес она не указывала, умные люди научили. А то прочтет адрес какой-нибудь жулик, проводит Капу до дома да и обчистит квартиру. Или ключи отнимет, а старушку бросит. Пока суд да дело, успеет в квартире побывать и вынести все ценное.

– Она в порядке? Где она? Где вы? – выпалила Лиза, плотно прижимая трубку к уху.

– На Обводном… – донесся слабеющий голос, – Обводный канал, дом сто семьдесят три… это недалеко от Балтийского…

– Господи, но как же она туда попала? Ведь это даль какая! – вскричала Лиза.

Ответа она не дождалась. Голос окончательно угас, из трубки доносился только треск и шорох.

Лиза бросилась к двери… нужно ехать, спасать Капу! Вдруг она выскочила из квартиры без пальто, а сейчас холодно. Еще Капиного воспаления легких Лизе не хватало!

Но тут в ней проснулся здоровый скептицизм. Прежде чем мчаться на Обводный канал, нужно на всякий случай проверить – вдруг это какая-то путаница или чья-то злая шутка? Вдруг Капа спокойно сидит дома и смотрит свой любимый сериал?

Она набрала свой домашний номер. Из трубки доносились длинные равнодушные гудки, и с каждым гудком паника у нее в душе нарастала, как снежный ком. К телефону никто не подходил. Капы действительно не было дома.

Все же, прежде чем ехать, она на всякий случай позвонила соседке – той, которая согласилась время от времени приглядывать за Капой. Но и у той телефон не отвечал. Да что ж это такое!

Лиза перестала колебаться и схватила сумку, всовывая руки на ходу в рукава пальто.

– Скворцова, ты куда это направилась? – Оказывается, совещание закончилось, сотрудники расходились потихоньку, и шеф стоял в дверях своего кабинета, сложив руки на груди, как Наполеон.

– Я… мне очень нужно уйти… это срочно! – умоляюще проговорила Лиза и побежала к выходу.

Шеф что-то кричал ей вслед, но она не остановилась.

Всю дорогу она кляла себя последними словами. Нужно было сделать так, чтобы Капа не могла бы открывать двери, им следовало бы нанять постоянную сиделку, наконец!

Пока она ехала, совсем стемнело.

Дом номер сто семьдесят три оказался старым заброшенным складом. Окна его были или заколочены, или забраны решетками, вокруг не оказалось ни души.

Растерянно оглядевшись по сторонам, Лиза достала телефон и набрала тот номер, с которого ей звонила незнакомка. К счастью, он сохранился в памяти телефона.

Та ответила почти сразу, но связь, как и прошлый раз, была плохая, голос звучал как-то странно.

– Это вы мне звонили? – проговорила Лиза. – Это Елизавета Скворцова! Я приехала на Обводный… где вы? Где Капа? Здесь какой-то склад… Куда мне теперь идти?

– Вы стоите перед складом? – в голосе незнакомки прозвучали какие-то странные, вкрадчивые нотки. – Справа от него есть узкий проход, идите по нему, окажетесь во дворе… свернете налево, пройдете мимо гаража, я вас там буду ждать и проведу к Капе.

Лизе все это не понравилось, но выбора не было.

Она пошла по узкому темному проходу между складом и глухой кирпичной стеной, за которой находилась какая-то заброшенная фабрика. Из-под ног у нее выскочила черная кошка.

«Не к добру», – подумала Лиза и сжала в кармане электрошокер, который в прошлый раз использовала против тех двоих бандитов, что напали на нее возле собственного подъезда. Правда, она тут же вспомнила, что шокер ей не помог, а помог следователь Малашкин. Лиза остро пожалела, что его сейчас нет с ней рядом. Его ординарная внешность и занудный голос ее сейчас здорово бы успокоили.

Тут проход кончился, и она оказалась в мрачном дворе, где не росло ни единого кустика, ни единой чахлой травинки. Прямо перед ней находилась какая-то мастерская, из которой доносились негромкие голоса и взвизги дисковой пилы. Слева был кирпичный гараж, на его стене красовалось цветное граффити.

– Кажется, она сказала налево, мимо гаража… – пробормотала Лиза, сворачивая налево. Здесь было уже совсем темно.

Из мастерской вышли двое рабочих в спецовках, которые несли тяжелый деревянный сундук. Следом за ними семенил невысокий мужичок средних лет в сером халате, из нагрудного кармана которого торчала золотистая авторучка. Все трое были восточного типа – буряты или представители какого-то другого малого народа Сибири, но человек в халате, судя по командным замашкам, являлся мелким начальником.

– Осторожно, осторожно несите! – кричал он, суетясь и только мешая рабочим. – Не уроните! Угол не отбейте!

Лиза остановилась, пропуская рабочих с сундуком, потом прошла мимо гаража.

Навстречу ей выступила какая-то тень, поманила.

– Это вы мне звонили? – осведомилась Лиза, вглядываясь в незнакомку.

– Я, я! – проговорила та едва слышным прерывающимся голосом. – Пойдемте со мной!

– А где Капа? – спросила Лиза.

Она остановилась, отчего-то ей не хотелось идти за этой странной фигурой. Тут хоть поблизости люди…

– Пойдем, пойдем! – доносился из темноты шелестящий шепот. – Здесь твоя Капа!

Лиза неуверенно шагнула вперед.

Она почувствовала доносящийся из тьмы запах – запах тления, запах смерти, тот самый запах, которым был наполнен загородный дом, где она нашла Никиту.

В это время в разрыв облаков проглянула луна, ее бледный мертвенный свет на мгновение осветил темный закуток за гаражом, упал на фигуру, которая манила Лизу странными гипнотическими движениями. Лиза увидела неестественно белое лицо, черные, пустые провалы глаз и губы, тоже казавшиеся черными при лунном свете. Она узнала это лицо – это была та девица с кроваво-красными губами и сильными, холодными руками, девица, которая два дня назад караулила Лизу возле дома со своим братом… если, конечно, он и вправду являлся ее братом. Лиза тогда подумала, что они наркоманы, но теперь она не была в этом уверена.

Луна снова скрылась за облаками, неестественно белое лицо спряталось в темноте, но Лиза видела гипнотические движения рук, слышала тихий, шелестящий голос:

– Пойдем со мной! Сколько можно сопротивляться? Тебе самой хочется отдаться во власть первозданной тьмы! Ты – такая же, как мы, ты – дочь мрака, иди же к нам! Мы ждем тебя!

Шелестящий голос обволакивал Лизу, завораживал ее, проникал в самую глубину ее существа. Она еще пыталась сопротивляться, пыталась противостоять голосу тьмы, но ее уже охватила странная слабость, руки повисли вдоль тела, как плети, левая нога сделала неуверенный шаг вперед, даже не шаг, а маленький шажок, но это было уже поражение…

И тут боковым зрением она заметила какое-то движение. С трудом преодолев сковавшую ее апатию, Лиза чуть повернула голову.

Неподалеку от нее стоял тот мужичок средних лет, который только что командовал парой грузчиков. Тот мелкий начальник с невзрачным и напыщенным лицом, по которому минуту назад Лиза скользнула равнодушным взглядом.

Но с ним на ее глазах происходила удивительная метаморфоза.

Он сбросил серый сатиновый халат, под которым оказалась кожаная рубаха ручной выделки, расшитая орнаментом из каких-то магических знаков. На шее у него висело ожерелье из волчьих зубов, на голову он напялил странную шапку из рысьего меха. Все это могло показаться нелепым карнавалом, но, наоборот, необычный наряд придал лицу этого человека грозную значительность и даже величие. Вместо самодовольного начальника, помыкающего своими подчиненными и по мелочи подворовывающего у хозяев, перед Лизой стоял гордый воин древности… нет, это был не воин, а колдун, шаман, которому преданно служат могучие силы природы!

Шаман пристально смотрел в темноту, туда, где таилось существо с мертвенно-бледным лицом и черными провалами глаз – и это существо, почувствовав опасность, попятилось, шипя, как кошка, отступило в самый темный угол двора, и затих шелестящий вкрадчивый голос, только что звучавший в душе Лизы.

Но шаман не остановился на этом.

Он запел, запел, не открывая рта.

Странная, дикая мелодия возникла в ночном воздухе. Звуки сплетались, поднимались к ночному небу и падали обратно. Они заполнили собой мрачный двор и вылились из него, как выливается вино из разбитой чаши. Впрочем, этот захламленный двор на набережной Обводного канала перестал существовать. Пение шамана вызвало к жизни бесконечный простор безлюдной степи, редкие деревья на скованных морозом сопках, долгие переходы и еще более долгие ночи возле костра.

Лиза поняла, скорее почувствовала, что волшебство этого пения куда сильнее, чем темная магия шелестящего голоса, темная магия таящегося во мраке существа. И действительно, то создание с белым, как полотно, лицом, которое только что уверенно чувствовало себя в темноте и пыталось увести за собой Лизу, теперь металось в углу двора, корчилось и шипело, как будто пение шамана причиняло ему невыносимую боль. Узкие кроваво-красные губы извергали проклятия и чудовищные ругательства.

Но шаман продолжал петь – и вдруг с неба обрушилось разветвленное слепящее пламя, и темное существо, на мгновение ослепительно вспыхнув, превратилось в горстку пепла.

Слепящее пламя погасло.

Во дворе стало еще темнее, чем прежде.

– Кто вы? Что это было? – Лиза, словно проснувшись от страшного сна, повернулась к шаману. Голос ее дрожал, и сама она тряслась мелкой противной дрожью от пережитого ужаса.

Но никакого шамана не было – в нескольких шагах от нее, освещенный светом, падающим из приоткрытой двери столярной мастерской, стоял неказистый, малоприятный тип в сером сатиновом халате с торчащей из нагрудного кармана ручкой.

– Что это вы тут делаете? – спросил он Лизу с едва уловимым акцентом. – Тут не надо ходить, тут с крыши может камень упасть. Вам-то что, а у меня неприятности будут.

– Я… я заблудилась, – ответила Лиза, пытаясь преодолеть дрожь. – Я искала…

Она пыталась вспомнить, что же она искала, но мысли путались в голове.

– Ладно, – проговорил человек в халате, внимательно оглядев ее. – Я смотрю, вам нехорошо. Пойдемте к нам в мастерскую, выпейте чаю, вам сразу станет лучше.

Лиза не стала возражать.

Она вошла в дверь мастерской.

Здесь пахло столярным клеем и свежим деревом, хвоей, опилками и еще чем-то трудноуловимым, но приятным. Тут было очень шумно – визжали пилы, стучали молотки и какие-то другие инструменты. Вокруг суетились крепкие парни, немного похожие друг на друга – с широкими невозмутимыми лицами и узкими загадочными глазами прирожденных охотников.

– Мы соплеменники, – проговорил Лизин спутник, перехватив ее взгляд, – Можно даже сказать, родичи. Мы – чагатаи, наша родина – Сибирь.

Лиза кивнула.

Они вошли в небольшую комнату, отделенную от мастерской застекленной перегородкой. Сразу стало тише. Ее спутник кому-то помахал через стекло, вошел молодой парень с черными, как смоль, волосами, собранными в хвост, что-то спросил на незнакомом языке, старший ему коротко ответил и вышел. Парень поставил чайник и улыбнулся Лизе:

– Сейчас будет хорошо, будет чай…

– А кто он? – спросила Лиза, показав глазами вслед вышедшему человеку. – Начальник?

– Не начальник, нет! – парень округлил глаза. – Кайчи!

– Что такое кайчи? Шаман?

– Зачем шаман? – парень поморщился. – Шаман – вот! – он показал рукой совсем низко над полом. – Кайчи – вот! – он поднял руку высоко, как мог. – Шаман – слуга духов, кайчи духи слушаются, как своего отца! Когда кайчи поет – слушать его слетаются духи со всей тайги! Он поет – и духи делают все, что он прикажет!

Чайник закипел, парень насыпал в фарфоровую кружку сухую заварку, залил кипятком, и каморка наполнилась незнакомым, удивительным запахом.

Парень налил чай в большую синюю чашку, подал Лизе. Она сделала глоток.

Пожалуй, на вкус этот чай ей не понравился – он был слишком резкий, с каким-то смолистым ароматом. Но зато по телу разлилось тепло, и холодная дрожь, охватившая Лизу в темном дворе, отступила.

Дверь снова открылась, вернулся хозяин. Отпустил парня, сел за стол рядом с Лизой, налил себе чаю и повернулся к девушке.

– Так что вы здесь делали?

Но Лиза, вместо того чтобы ответить, задала ему встречный вопрос:

– Что это было – во дворе? Вы пели, а потом эта вспышка… и то существо, которое пряталось в темноте, – его больше нет?

Мужчина помолчал, сложив перед собой руки, потом поднял на Лизу взгляд проницательных узких глаз и заговорил:

– Мы, чагатаи, тысячи лет жили в лесу, в степи. Кроме нас, там жили другие – олени, лоси, медведи, волки… Мы с ними не ссорились. У каждого своя жизнь. Конечно, мы охотились, но так уж заведено: всем нужно жить. Иногда к нам приходили другие люди. Якуты, эвенки, буряты, русские. С одними мы воевали, с другими менялись – шкурки на соль, на патроны. Так уж заведено. Но иногда случалась беда. Если кто-то из чагатаев умирал плохой смертью, его забирал Зубастый дух. Тогда мертвый человек вставал из могилы, приходил в стойбище и забирал других людей. Такой мертвец называется ойолунчи – мертвый, который ходит. Это плохо. Если его не остановить, ойолунчи может забрать всех людей в стойбище. Но кайчи знает такую песню – если ее спеть, приходят духи и забирают плохого мертвеца. Совсем забирают.

– Но мы сейчас не в лесу, не в степи! – подала голос Лиза.

– Верно, – кайчи кивнул. – В нашу степь пришли люди с большими машинами, вырыли большую яму, сделали море. Чагатаи поехали в город. Здесь плохо – места мало, людей много. Но чагатаи привыкли, так уж заведено, всем надо жить. Чагатаи делают скамейки, столы, оконные рамы. Только недавно я почувствовал, что-то нехорошо. Я услышал голос Зубастого духа. А сегодня во дворе увидел ойолунчи – мертвого, который ходит. Мертвый хотел забрать тебя. Я спел песню, и духи забрали мертвого. Совсем забрали.

Слова кайчи звучали убедительно, но в его лице, в его голосе было беспокойство.

– Значит, теперь я могу ничего не бояться? – спросила Лиза.

– Нет, не можешь. – Кайчи пристально взглянул на нее. – Духи забрали ойолунчи, мертвого, который ходит. Он больше никого не заберет. Но я чувствую, что где-то близко прячется сам Зубастый дух. Против него песня кайчи бессильна.

– Он что – приехал сюда из Сибири вслед за вами?

– Нет, – серьезно ответил кайчи. – Я чувствую, это другой Зубастый дух. Не тот, с которым я боролся в Сибири. Он из другой земли. Из незнакомой земли, про которую я ничего не знаю.

Он немного помолчал, а когда снова заговорил – в голосе его была тревога:

– Люди, звери – все могут жить вместе, хоть в Сибири, хоть в городе. В городе, конечно, хуже, но здесь тоже есть свой порядок. Но Зубастый дух – он совсем другой. Он убивает не потому, что хочет есть. Он убивает потому, что любит смерть. Он плодит ойолунчи, ходячих мертвецов, и учит их убивать. Он хочет, чтобы на Земле остались только мертвые. Я думал, что на свете один Зубастый дух, я думал, он остался там, в Сибири. Но тут я чувствую другого, и я не знаю, что делать. И я чувствую, что этот Зубастый дух ищет тебя. Ты ему для чего-то нужна. Я вызвал духов, они забрали ойолунчи, но Зубастый дух сделает новых ходячих мертвецов, а может, он сам придет за тобой. Так что будь осторожна!

– Я постараюсь, – ответила Лиза. – А теперь, извините, мне нужно идти, и спасибо вам!

Она наконец вспомнила, зачем приехала на Обводный канал: неизвестная женщина по телефону сказала ей, что нашла здесь Капу. Но это явно была хитрость, уловка, чтобы заманить саму Лизу в темный безлюдный двор…

Может быть, Капа все же дома?

Простившись с кайчи, Лиза поехала домой.

По дороге она несколько раз звонила Капе, но телефон, как и прежде, молчал.

Ее квартира была пуста, Капа отсутствовала.

Лиза встала посреди прихожей с колотящимся сердцем.

Что же делать?

Неужели Капа и вправду ушла куда-то, и ей полностью отшибло память? И теперь она бредет где-нибудь в незнакомом районе или прибилась к бомжам, а то и вообще умерла?

«Спокойно, – сказала себе Лиза, – главное – не впадать в панику. Для начала нужно зайти к соседке, может быть, она вернулась и что-то знает…»

Она вышла из квартиры, подошла к соседней двери.

Из-за двери доносились громкие, фальшивые голоса.

– Я думал, что ты – мое солнце, мой свет, вся моя жизнь! – с пафосом кричал мужской голос. – Ты же оказалась презренной ползучей тварью… Я дал тебе все…

– Но, Борис! – перебил его женский голос, в котором слышались фальшивые рыдания. – Ты совершенно не так все понял…

Лиза позвонила.

Ей никто не открывал, но голоса за дверью стали, кажется, громче.

Лиза позвонила еще, еще раз, потом принялась колотить в дверь кулаками и даже стукнула пару раз ногой.

Наконец за дверью раздались шаркающие шаги, дверь открылась, и перед Лизой возникло перепуганное лицо соседки.

– Лизонька, это ты? – пролепетала та. – Что случилось? Пожар?

– Нет, не пожар! – выкрикнула Лиза.

– А что же ты так стучишь? Мы испугались…

– Вы? – переспросила Лиза дрожащим голосом. – Вы… с кем?

– С Капой, конечно…

– Так Капа у вас? – Лиза почувствовала безумное облегчение и в то же время злость. – Я вам звоню, звоню, а вы не открываете… и к телефону не подходите…

– Ну, мы смотрим сериал по телевизору, – проговорила соседка, – а ты же знаешь, мы обе немножко плохо слышим…

Это было мягко сказано, соседка глуха как пень, но честно это признавала, Капа же утверждала, что слышит прекрасно, хотя недалеко ушла от соседки.

– Так, значит, с Капой все в порядке?

– Ну да, конечно!

Лиза, все еще не веря своим ушам, прошла в комнату.

Там, перед орущим телевизором, сидела Капа – как обычно, в розовой шелковой блузке и с розовым бантом в волосах. Перед ней на столе стояли большая чашка чая и вазочка с печеньем и сушками. На лице у Капы было выражение тихого блаженства.

– Это ты, Лизочек? – проговорила она, увидев Лизу на пороге. – Ты представляешь, какой мерзавец этот Борис – оставил бедную девочку с ребенком! Нужно написать на телевидение – пусть хоть что-нибудь сделают, нельзя же смотреть на это сквозь пальцы!

Лиза без сил плюхнулась на диван прямо в пальто.

– Капа, – проговорила она, стараясь не взорваться, – ты не представляешь, что я пережила!

– А в чем дело? – Капа заморгала глазами.

– Я тебе звонила много раз, – Лиза говорила тихо, и Капе пришлось убавить звук телевизора, чтобы расслышать ее слова. – Ты не отвечала, и я очень беспокоилась…

– Ну, конечно, как я могла ответить, если я была здесь, у Тамары Ивановны! Ты представь, наш телевизор сломался, а тут как раз начинался мой любимый сериал. Кстати, ты зря его не смотришь! Он очень, очень жизненный! Так вот, к счастью, Тамара Ивановна пригласила меня к себе, так что понятно, что я не могла тебе ответить…

– Сюда я тоже звонила… – проговорила Лиза. – Ладно, что уж теперь. Ты останешься здесь?

– Нет, сериал уже кончился, пойдем домой!

Капа все же чувствовала себя немного виноватой, поэтому говорила не переставая.

– Представляешь, телевизор сломался в самый неподходящий момент! Надо же, какие некачественные делают телевизоры! Только я села, включаю, а он ничего не показывает! Теперь придется вызывать мастера…

– Подожди с мастером, – отмахнулась Лиза. – Ты уверена, что телевизор не работает?

– Ну, разумеется! – ответила Капа с апломбом. – За кого ты меня принимаешь? Я пока еще не в маразме!

Она нажала кнопку на пульте, но экран телевизора остался черным.

– Вот видишь? Он не работает!

– Вижу, – с голубиной кротостью проговорила Лиза и подняла с пола кабель с вилкой. – Вижу, что телевизор не включен в сеть!

– Как? – Капа смущенно уставилась на провод. – Не может быть! Как не включен?

– Очень просто! – Лиза вставила вилку в розетку, взяла у Капы пульт и снова нажала кнопку. Экран засветился, раздался жизнерадостный голос диктора:

– Сегодня исполняется ровно двести пятьдесят лет с того знаменательного дня…

– Как же так? – бормотала Капа. – Ведь я была уверена… кто же его выключил?

– Наверное, ты сама и выключила. Ведь ты включала в эту розетку чайник? Вот он стоит! А потом забыла поменять…

– Ну, не знаю, не знаю! – Капа обиженно поджала губы. – Кстати, Лизочек, я давно хочу отдать тебе одну вещь… мне кажется, она тебе очень пригодится!

– Капа, может быть, как-нибудь в другой раз? – взмолилась Лиза. – Я очень устала, переволновалась…

– Я тоже очень за тебя волнуюсь, когда ты возвращаешься домой так поздно! И эта вещь тебе просто необходима!

С этими словами Капа отправилась в кладовку.

Если Капа себе что-то вобьет в голову – спорить с ней бесполезно.

Лиза приготовилась к тому, что ей сейчас будет вручена очередная фотография какой-нибудь прабабки, или полуистлевший веер из страусовых перьев, или еще что-нибудь такое же полезное.

Из кладовки донесся грохот и полузадушенный голос Капы:

– Лизочек… Лизочек… помоги мне!

Лиза бросилась в кладовку и застала там душераздирающую картину.

Капа стояла на табуретке перед стеллажом, одной рукой вцепившись в полку и с трудом удерживая равновесие, а второй прижимая к себе старый потертый кожаный саквояж. На полу валялась груда старых книг, свалившихся с верхней полки.

– Лизочек, возьми у меня саквояж! – взмолилась Капа. – Мне его не удержать…

Лиза взяла саквояж, помогла Капе слезть с табуретки и восстановила в кладовке прежний относительный порядок. После этого она покачала головой и проговорила:

– Капа, ну когда ты наконец поймешь, что в твоем возрасте нельзя заниматься акробатикой? Если уж тебе что-то понадобилось, сказала бы мне, я бы все тебе сама достала.

– Что за намеки на возраст? – надулась Капа. – Незачем мне напоминать о нем! Вообще, ты же знаешь, как говорят – женщине столько лет, на сколько она выглядит!

– Ну, Капа, ты извини, но столько не живут!

– Вот как? – Капа поджала губы. – Не ожидала от тебя такого! Я пока еще в состоянии сама о себе позаботиться!

– Ну конечно… – Лиза пошла на попятную и обняла старушку за плечи, – Не обижайся, Капочка, но сама понимаешь – я о тебе беспокоюсь… Что ты там хотела мне показать?

– Не показать, а подарить… точнее, передать, потому что это – наша семейная реликвия!.. – С этими словами Капа потянулась к саквояжу.

– Надеюсь, это не саквояж? – испугалась Лиза. – Он такой огромный… ты же не хочешь, чтобы я с ним ходила на работу?

– Нет, нет, не беспокойся… – щебетала Капа, открывая саквояж.

Внутри этот саквояж был битком набит каким-то немыслимым барахлом – старые, лопнувшие по швам лайковые перчатки, театральный бинокль на ручке из слоновой кости, но без одного стекла, пустой хрустальный флакон из-под духов, до сих пор хранящий тонкий цветочный аромат, полуистлевшая от времени шелковая блузка с вышитыми на ней лиловыми ирисами, колода потертых карт, на которых масти представляли собой персонажей четырех классических итальянских опер, фигурка всадника, выточенная из слоновой кости, и множество других столь же бесполезных вещиц.

– Где же он? – бормотала Капа, перебирая это барахло. – Ведь он здесь был… ну куда же он запропастился… Ах, вот же он! – С этими словами Капа извлекла из груды бесполезного хлама маленькую театральную сумочку, вышитую бисером. Расстегнув эту сумочку, она достала какой-то удлиненный предмет, завернутый в платок из зеленого шелка, в уголке которого был вышит странный символ – восьмиугольный крест, вписанный в круг.

Лиза подумала, что где-то уже видела этот символ, но не додумала эту мысль до конца, потому что Капа развернула платок.

В руке у нее оказался небольшой очень красивый кинжал с каким-то странным, тускло блестящим лезвием.

Рукоятку кинжала покрывал удивительно красивый орнамент из переплетенных листьев и цветов, среди которых был помещен тот же символ, что на платке, – восьмиконечный крест в круге.

– Какая красивая вещь! – восхищенно проговорила Лиза, осторожно приняв кинжал из рук Капы. – Откуда у тебя этот кинжал? Наверное, он очень ценный!

– Конечно, ценный! – Капа была явно довольна произведенным эффектом. – Я же сказала тебе – это наша семейная реликвия, кинжал хранился в нашей семье не одну сотню лет, и я хочу, чтобы теперь он был у тебя. И ты непременно должна всегда носить его при себе! – Капа повысила голос: – Ты возвращаешься с работы поздно, ходишь одна, а в наше время это очень опасно! По телевизору все время говорят о разгуле преступности!

– Капа, Капа! – Лиза покачала головой. – Мне очень нравится этот кинжал, тем более если это семейная реликвия, но сама посуди – какой смысл носить его с собой? Вряд ли им можно воспользоваться для самозащиты! Если на меня кто-то нападет, я его и вытащить-то не успею, а если успею – так будет только хуже: это же не оружие, а ценный антиквариат, который только раззадорит грабителей! У него и лезвие какое-то несерьезное, кажется, даже не стальное. Если хочешь знать, я ношу с собой электрошокер, это куда надежнее, он меня уже…

Она хотела сказать, что шокер помог ей отбиться от грабителей, но вовремя опомнилась: незачем пугать Капу, незачем рассказывать ей о событиях последних дней.

– Не верю я в эти новомодные штучки! – возразила Капа, неодобрительно поджав губы. – Этот кинжал куда надежнее! Это особенный кинжал! Как-то он спас жизнь нашей пра-пра-пра – и еще много раз прабабке. Это такая удивительная история, мне рассказывала ее моя прабабушка, когда я была ребенком…

Капа открыла рот, собираясь продолжить рассказ, и вдруг удивленно заморгала:

– Как же так? Я помню, что она рассказывала мне удивительную историю, связанную с этим кинжалом, но в чем там было дело, не могу вспомнить… Неужели это и правда старость?

Лиза почувствовала жалость к бедной старушке, обняла ее и ласково проговорила:

– Ну, не переживай, я тоже иногда забываю разные вещи. Помнишь, месяц назад забыла ключи. Хорошо, что ты была дома. Это бывает и у молодых людей.

– Правда? – Капа засияла. – Ты меня утешила! Но все-таки я была бы гораздо спокойнее, если бы ты носила при себе этот кинжал. Он и правда особенный.

– Ну, хорошо, – согласилась Лиза. – Если это тебя успокоит, я буду его носить. Завтра же положу в сумку…

Уже год прошел с того дня, как на престоле Валахии воцарился Владислав Третий Дракула. Огнем и кровью молодой государь укреплял свое могущество. Что ни день, совершал он новые казни. За этот год он казнил больше половины бояр, многих знатных людей и военачальников. Но в Валахии за этот год прекратились воровство и лихоимство, перевелись воры и разбойники. Возле колодца на главной площади Тырговиште висела золотая чаша, чтобы любой прохожий мог из нее утолить свою жажду. Висела эта чаша днем и ночью, никто ее не охранял – и никто не украл ее, так боялись жители города сурового правителя. Говорили о нем, что Влад Дракула суров, но справедлив. Справедлив, но очень суров.

Проезжал как-то Дракула мимо крестьянского поля и увидел, что крестьянин, который его возделывает, одет в рваную рубаху.

Остановился правитель и велел крестьянину подойти.

– Довольно ли у тебя земли? – спросил он земледельца.

– Слава богу, хватает, справедливый господин! – ответил тот, низко кланяясь.

– Хороший ли ты собрал урожай?

– Грех жаловаться, справедливый господин!

– Довольно ли ты собрал льна?

– Слава богу, довольно!

– Значит, ты хороший хозяин и заслуживаешь моей милости.

– Благодарю тебя, справедливый господин! – и крестьянин поклонился ниже прежнего.

– Ты собрал довольно льна, но ходишь в рваной рубахе, – продолжал Дракула. – Значит, жена у тебя дурная и ленивая. Я окажу тебе милость: казню твою дурную жену и дам тебе другую, хорошую.

– Помилуй меня, справедливый господин! – закричал крестьянин, упав лицом на землю. – Помилуй! Я двадцать лет прожил со своей женой в любви и согласии, позволь мне дожить с ней, сколько осталось!

– Ты сам назвал меня справедливым, – ответил ему Дракула. – А справедливость не знает снисхождения.

Говорили о Дракуле, что он суров, но справедлив.

Пришли как-то в Валашскую землю два странствующих монаха из немецких краев. Призвал их к себе Дракула и спросил:

– Вы ходите среди людей и слушаете разговоры. Скажите, что говорят обо мне мои подданные?

– Твои подданные славят тебя каждую минуту, – сказал первый монах. – Они молятся за твое здоровье и долголетие. Они говорят, что никогда еще не было у них такого доброго и щедрого правителя, никогда им не жилось так хорошо, как при тебе.

– А что скажешь ты? – обратился Дракула к другому монаху.

– Твои подданные пугают детей твоим именем, – отвечал тот. – Они говорят, что никогда не жили в таком страхе, как при тебе. Говорят, что у тебя нет сердца.

– Благодарю тебя за честные слова, – сказал Дракула второму монаху и протянул ему кошель, полный золота. – Я знаю, что подданные меня боятся, и я радуюсь этому. Только тогда, когда подданные боятся своего государя, они служат ему верой и правдой. А тебе, – повернулся он к первому монаху, – следовало бы знать, как я воздаю за ложь.

И отдал лживого монаха в руки палача.

Говорили о Дракуле, что он справедлив, но суров.

Приезжали в Валашскую землю послы из разных земель, от разных государей. Среди прочих приехал к нему из Италийской земли посол Флорентийской республики. Понравился тот посол Дракуле своей рассудительностью и умом. Еще понравился тем, что внимательно слушал государя и записывал его слова в особую книжицу. Понимал итальянец, что многому может научиться у молодого правителя. Звали того посла Никколо Макиавелли.

Говорили о Дракуле, что он справедлив, но суров.

При свете дня его подданные старались не попадаться на глаза правителю, чтобы не коснулась их его суровая справедливость. Ночью же они запирали двери и окна, не выходили на улицу без крайней надобности, потому что знали: едва зайдет солнце, как на смену суровому Дракуле приходит другой владыка, еще более беспощадный.

По ночам на улицах Тырговиште хозяйничал вампир.

Утром нередко находили на городской площади или в темном проулке мертвецов с прокушенной шеей, мертвецов с белым, как мел, лицом. Это были либо странники, ничего не знающие о вампире, либо те, кто вышел на улицу по легкомыслию или же по крайней необходимости.

Мертвецов этих не хоронили по христианскому обряду. Им отрубали голову, протыкали грудь осиновым колом, а затем опускали гроб в речные воды. По старинному поверью, только так можно хоронить тех, кого убил вампир. Если же этого не сделать – на следующую ночь мертвец оживет и сам станет вампиром.

Жители города знали, что вампир – умерший брат правителя, и так велик был страх перед Дракулой, что никто не смел просить у него помощи от ночной напасти.

Как-то единственный сын одного богатого горожанина вернулся на родину из дальней поездки. Когда он подъехал к городским воротам, уже стемнело. Он спешился и пошел к дому своего отца, удивляясь, что улицы города совершенно безлюдны.

«Неужели чума опустошила мой город? – думал молодой человек, проходя по узкому переулку возле городской стены. – Или жестокие враги вырезали жителей?»

Беспокоясь о своих близких, он торопливо шел вперед и не оглядывался. Поэтому не заметил он тени, которая скользила по его пятам. Он уже подходил к крыльцу отцовского дома, когда эта тень метнулась вперед и острые зубы вонзились в горло.

Утром слуга открыл двери и увидел на пороге тело молодого господина. Горло его было прокушено, лицо бело, как дорогое голландское полотно.

Отец долго рыдал над телом единственного сына.

Потом он взял это тело и пошел в замок Дракулы.

Все подданные боялись правителя, и несчастный отец боялся его, но ему уже нечего было терять.

Войдя в покои Дракулы, он положил тело сына на каменный пол и низко склонился перед правителем.

– Зачем ты принес сюда этот труп? – мрачно спросил его Дракула. – Чего ты от меня хочешь, купец?

– Я прошу справедливости, великий государь! – отозвался несчастный отец, не поднимая глаз на владыку.

– Знаешь ли ты, что справедливость не знает снисхождения?

– Знаю, великий государь!

– Тогда говори.

И несчастный отец рассказал Дракуле, что его единственный сын вернулся домой из далеких стран живым и здоровым и погиб на крыльце родного дома, убитый вампиром.

– Так что теперь, великий государь, я даже не могу похоронить его по христианскому обряду.

– Чего же ты хочешь от меня, купец? – спросил Дракула, нахмурившись.

– Ты справедлив, великий государь. Поступи же по справедливости. Вели выкопать тело твоего брата из могилы, вели отрубить ему голову, проткнуть его грудь осиновым колом и опустить труп в речные воды. Вели освободить город от вампира.

– Ты не знаешь, о чем просишь, купец! – сурово ответил Дракула.

– Я прошу о справедливости. Справедливость не знает снисхождения.

– Верно, справедливость не знает снисхождения, когда речь идет о крестьянине или торговце, о простом воине или даже о знатном боярине. Но меня это не касается. Я сам решаю, что справедливо и что несправедливо. Я не позволю и пальцем прикоснуться к телу моего возлюбленного брата.

– Будь же ты проклят! – проговорил несчастный отец.

И Дракула ничего ему не ответил и не приказал его казнить, а велел просто выгнать из замка, потому что знал, что никакая казнь не устрашит отца, потерявшего единственного сына.

Следователь Малашкин отличался фантастическим упорством и дотошностью. Занимаясь расследованием, он не оставлял без внимания ни один след, ни одну зацепку. Поэтому, как только у него оказалось немного свободного времени, он залез в Интернет, чтобы выяснить все, что можно, про загадочный Институт особых исследований, НИИОИ, про который узнал от краеведа со смешной фамилией Сыч.

Но Всемирная сеть, которая знает все обо всем, в этом случае не порадовала Малашкина обилием информации. Ему удалось найти единственную ссылку десятилетней давности, где сообщалось, что НИИОИ срочно требуется сотрудник в отдел кадров. Там был указан телефон и адрес института.

Телефон, который набрал Малашкин, не отвечал, и тогда он решил съездить по указанному в ссылке адресу – набережная Обводного канала, дом сто семьдесят один.

Но перед этим заехал в больницу, чтобы повидать врача Арсения Никодимовича, который преступно долго тянул с выдачей заключения о смерти.

– Ну, что вы можете мне сказать по поводу умершей кладовщицы? – приступил Малашкин к врачу.

– Да черт ее знает… – врач выглядел смущенным и слова произносил неуверенно, – понимаешь, старуха была крепкая, никаких болезней я у нее особенных не нашел. Так, возрастные изменения, что у всех… Не могла она в одночасье помереть…

– Убили ее, что ли?

– Так тоже никаких повреждений! Такое впечатление, что всю кровь из нее выкачали!

– Тогда так и пиши – умерла от потери крови! – против обыкновения Малашкин повысил голос.

– Ага, а где она – кровь эта? – закричал врач. – Вот такая лужа должна быть! А ее нету! Сами же однозначно определили, что убили старуху в кладовой! Черт знает что!

Против обыкновения Малашкин был с ним полностью согласен. Но все же потребовал срочно прислать официальное заключение, потому что в деле должен быть порядок. Сам же решил все же выяснить кое-что насчет пропавшего без вести Орлана Н. Г. И дал указания Михалычу.

С утра следователь Малашкин отправился в НИИОИ.

Нужный ему дом оказался старинным особняком, расположенным рядом с заброшенным складом.

Однако перед входом в этот особняк вместо скромной таблички с сокращением НИИОИ красовалась бронзовая доска с надписью:

«Бизнес-центр Магистр».

Малашкин расстроился, но решил довести дело до конца.

Он вошел в двери бизнес-центра и прямиком направился к стойке администратора.

За стойкой сидел кудрявый молодой человек в темном офисном костюме. Лицо его чем-то неуловимо напоминало баранью морду. При виде Малашкина он натянул на это лицо дежурную улыбку, отчего сходство с бараном стало просто удивительным. Однако администратор разглядел поношенный и недорогой костюм следователя, его унылый и явно непроцветающий вид, и улыбка слиняла за ненадобностью.

– Торговым агентам вход запрещен, – процедил молодой человек неприязненно.

– Я что, похож на торгового агента? – сухо осведомился Малашкин.

– Тем более, – ответил администратор непонятно.

Однако когда Малашкин предъявил свое служебное удостоверение, молодой человек снова подтянулся. Правда, вместо дежурной улыбки на его лице появилось выражение испуганного подобострастия.

– Наш бизнес-центр на самом лучшем счету, – забормотал он. – Мы своевременно выполняем все распоряжения… а если кто-то из арендаторов нарушает, то мы тут ни при чем…

– Я по другому вопросу, – успокоил его Малашкин. – Меня интересует институт, который прежде располагался в этом здании. Что с ним стало, куда он переехал…

– Институт? – на лице администратора проступило искреннее удивление, какое появилось бы у барана, если бы вместо свежей травы перед ним вырос такой же свежий номер газеты «Нью-Йорк Таймс». – А разве здесь был какой-то институт? Я тут работаю только два года… я думал, тут всегда был бизнес-центр…

– Ага, еще в девятнадцатом веке… – пробормотал Малашкин.

– А разве нет? Ну, в общем, я не в курсе. Это вам, наверное, нужно обратиться к Нелли Ивановне.

– А кто это – Нелли Ивановна?

– Заместитель директора по общим вопросам. Она здесь работает с самого основания, она все знает.

– И где мне ее найти?

– К сожалению, нигде, – администратор вздохнул, – Нелли Ивановна в отпуске, на Сейшелах.

– А кроме нее, кто-нибудь есть?

– Конечно, есть! – молодой человек засиял. – Есть еще Альберт Иванович, заместитель директора по организационным вопросам. Только… – сияние потускнело, как старое серебро, – только он, к сожалению, тоже в отпуске, на Мальдивах.

– А директор? Или он на Канарах?

– Нет, отчего же! Директор, Генри Вильямович, в Майами. Он там постоянно живет, он, вообще-то, гражданин Соединенных Штатов.

– Так что – кроме вас, здесь вообще никого нет? – осведомился Малашкин, понемногу теряя свое знаменитое терпение.

– Ну, есть еще главный бухгалтер, Зульфия Ивановна, только она…

– Тоже в отпуске?

– Нет, но она живет в Хорватии, работает удаленно. А так – пожалуйста, вот список наших арендаторов, они все на местах… – И он показал Малашкину аккуратно отпечатанный на принтере список названий фирм и телефонов.

– Арендаторы мне вряд ли чем-то могут помочь… – пробормотал следователь, однако машинально взглянул на список.

И почти в самом его начале прочитал:

«Агентство недвижимости «Инститорис». Объекты для клиентов с особыми запросами».

– Инститорис! – оживился Малашкин. – Как тот профилакторий!

– Что, извините? – переспросил администратор. – Да, у нас здесь есть лечебный профилакторий – сауна, СПА, солярий, массажный кабинет, некоторые специальные услуги, исключительно для мужчин, только, извините, у них цены очень высокие… – он выразительно оглядел поношенный костюм Малашкина, – хотя, я уверен, для вас они сделают большую скидку.

– Нет, мне скидка не нужна, и вообще этот профилакторий не нужен. Меня интересует вот это агентство недвижимости.

– Пожалуйста, это на втором этаже, офис двадцать восемь. Позвонить им?

– Не нужно, – отрезал Малашкин.

– Понимаю, – и администратор проводил его преданным взглядом.

Малашкин поднялся на второй этаж и вошел в офис двадцать восемь.

Это была просторная, светлая комната. В ней было несколько белых офисных столов, за которыми сосредоточенно трудились пять или шесть человек. У стен стояли такие же белые стеллажи, заставленные папками и темными томами в старинных кожаных переплетах. На дальней стене висела большая карта Петербурга и еще одна – Ленинградской области. На обеих картах тут и там были воткнуты разноцветные флажки – синие, зеленые, желтые. Прямо перед стеной с картами стоял еще один стол, за которым никто не сидел, зато на нем стояли три телефона – белый, зеленый и красный.

Малашкин остановился в дверях, оглядывая сотрудников агентства и думая, к кому из них обратиться. Ближе всего сидел высокий мужчина в свободном сером свитере. Волосы его были тоже какого-то мышиного цвета и такие длинные, что пришлось стянуть их сзади в хвост.

Этот хвост отчего-то очень не понравился Малашкину. Сам он, как уже говорилось, волос почти не имел, ибо ту чахлую растительность, аккуратно уложенную на его желтоватой лысине, волосами назвать было никак нельзя. Однако длинные волосы этого типа в сером свитере вовсе не вызывали у него зависти. Они вызывали у него легкое подозрение. В чем он подозревал мужчину, Малашкин и сам затруднился бы ответить.

Он перевел взгляд на других сотрудников агентства. Слева от мужчины в сером свитере сидела довольно молодая женщина. Вроде бы ничего в ней не было особенного – черные джинсы, кофточка в неприхотливую полосочку, волосы зачесаны гладко и заколоты, однако выглядела она странно, и после некоторых наблюдений Малашкин понял, почему. На лице женщины не было никакой косметики, отчего оно выглядело подчеркнуто, даже вызывающе бесцветным.

Малашкин совсем уже решил подойти к ее столу, но в это время зазвонил красный телефон.

Все работники офиса оторвались от своих занятий и тревожно уставились на телефон.

Высокий мужчина в сером свитере вскочил, поспешно подошел к столу с телефонами и снял трубку.

– Инститорис! – проговорил он озабоченным голосом и замолчал, внимательно слушая. Выслушав, осторожно положил трубку и оглядел притихших сотрудников.

– Красный уровень! – проговорил он наконец. – Эльвира, срочно бригаду на объект четыре-восемь!

Та самая бесцветная сотрудница немедленно сняла трубку со своего телефона и, не набирая номера, проговорила:

– Срочно бригаду на объект четыре-восемь! Красный уровень тревоги! Полный комплект оборудования – да-да, это обязательно… об исполнении доложить!

Мужчина в сером, убедившись, что его распоряжение выполнено, повернулся к Малашкину:

– Я вам чем-то могу помочь?

– Думаю, что можете, – ответил следователь. – Это ведь агентство недвижимости «Инститорис»?

– Да, именно так, – сотрудник агентства подозрительно смотрел на Малашкина.

– А загородной недвижимостью вы тоже занимаетесь?

– Занимаемся, – риелтор бросил выразительный взгляд на большую карту области.

– Очень хорошо! – оживился Малашкин. – Тогда вы мне скажете, занимались ли вы продажей дома в деревне Тарасовка Выборгского района. Это рядом с поселком Лиственное.

– Тарасовка?

Несмотря на очки, глаза у следователя Малашкина были зоркими. И сейчас он сразу заметил, что при упоминании Тарасовки его собеседник напрягся.

– Да-да, деревня Тарасовка, рядом с Суоярвинским болотом, – в голосе Малашкина было ангельское терпение. – Дом большой, снизу облицован серым камнем…

– Насколько мне известно, дом не продается… – медленно проговорил мужчина, и Малашкин готов был поклясться, что в глазах его просматривается беспокойство.

– Ошибаетесь, уважаемый, – сказал он, – этот дом был продан больше месяца назад, сделка зарегистрирована в Выборге.

– Эльвира, выясни… – приказал серый свитер, не отрывая глаз от Малашкина.

Эльвира бешено застучала по клавишам компьютера.

– Виссарион Григорьич! – раздался ее растерянный голос. – Все так и есть, дом продан!

– Продан? – загремел начальник. – И кому?

– Новый хозяин… – начал Малашкин.

– Самые обычные люди, семейная пара… – скороговоркой говорила Эльвира.

– Необладающие? – заорал мужчина, нависая над ней, как подъемный кран над бетонной плитой.

– Так точно, – обреченно ответила Эльвира потухшим голосом, – совершенно необладающие. Виноваты. Недоглядели.

– Так что там с домом? – Малашкин напомнил о себе.

– Прошу прощения, – мужчина в сером, видимо, взял себя в руки, – мы не занимались продажей дома и ничем не можем вам помочь. Знаем не больше вашего.

Он невежливо отвернулся, склонился к Эльвире и заговорил вполголоса. Следователь Малашкин отличался не только зоркими глазами, но и острым слухом.

– Немедленно перекупить… не допустить… возможно, еще не поздно… – донеслось до него.

Он кашлянул.

– Вы еще здесь? – повернулся к нему мужчина в сером. – Вам же сказали, что мы не в курсе… Кстати, а что там случилось с домом? Почему вы пришли?

– Ну, раз вы не в курсе и не занимались продажей, то я, пожалуй, пойду, – мстительно ответил Малашкин.

Однако ушел он недалеко. Выйдя из бизнес-центра, он сел в машину и объехал дом. Там, рядом со зданием старого заброшенного склада, была стоянка для машин сотрудников центра. Припарковавшись напротив, Малашкин принялся ждать. Что-то подсказывало ему, что ждать он будет недолго.

Так и оказалось, буквально через три минуты на стоянке появился начальник агентства «Инститорис», сопровождаемый верной Эльвирой. Она несла довольно большой чемодан, положила его на заднее сиденье черной машины и сама же села за руль.

Малашкин аккуратно вырулил за ней на набережную. Через полчаса ему стало ясно, что едут они за город.

Черная машина проехала по Литейному проспекту, затем по Лесному, а потом, миновав площадь Мужества, вырулила на проспект, который переходит в Выборгское шоссе. Малашкин следовал за ней, не особенно стараясь скрываться. Впрочем, можно было не преследовать сотрудников агентства, он и так знал, что едут они к тому самому подозрительному дому возле болота.

Так и оказалось. Малашкин остановился, не доезжая до места метров двести, спрятал машину в придорожных кустах и дошел до дома пешком, успев заметить, как черная машина въехала в ворота.

Сам он проник на участок через дыру в заборе, которую приметил в прошлое свое посещение. Осторожно выглянув из-за угла дома, он увидел, что двое приехавших стоят на крыльце и рассматривают вырезанный на двери знак, тот самый непонятный крест в круге. Была на двери еще одна печать, сургучная, Малашкин лично поставил ее в прошлый раз. На эту печать визитеры не обратили никакого внимания, серый свитер только буркнул «Эльвира!», и та сорвала бумажку.

– Так-так… – пробормотал Малашкин, – незаконное проникновение на место преступления… это интересно…

Тут до него дошло, что эти двое так и не узнали, что в доме произошло преступление, и приехали сюда по какой-то другой, неизвестной ему причине. И, судя по тому, как быстро они собрались, причина эта весьма серьезна.

Между тем Эльвира поставила на крыльцо допотопный чемодан и вытащила из него какие-то палки с крючками, в который Малашкин узнал отмычки.

– Так-так… – повторил он, – взлом частного дома… это еще интереснее. Грабить там нечего… что же им нужно?

Эльвира возилась долго, за это серый свитер ругал ее вполголоса.

– Сейчас, Виссарион Григорьич, замок очень сложный… – оправдывалась она.

Замок и правда был непростой, старинный, судя по большому ржавому ключу с фигурной бородкой, что лежал сейчас в отделении в комнате вещдоков.

– Знак на месте, – бормотал серый свитер, – будем надеяться, что еще ничего не случилось…

«Случилось», – злорадно подумал Малашкин, отчего-то этот тип в сером свитере ему не понравился с первого взгляда. Хорошо бы его прищучить, вот повертится, объясняя, что они делают в чужом доме. Но нельзя, нужно посмотреть, что дальше будет.

Наконец усилия Эльвиры увенчались успехом, и двое незваных гостей вошли в дом.

Малашкин приблизился к крыльцу, но по дороге заметил окно, что было в холле. Окна первого этажа закрывали ставни, оттого в доме было полутемно даже днем. Но эта ставня почти отвалилась, за ней виднелось мутное от грязи стекло.

Окно было довольно высоко, Малашкин нашел чурбачок и с его помощью забрался на каменную облицовку, затем осторожно заглянул в окно.

Серый свитер обходил помещение, внимательно вглядываясь в стены и остатки мебели. Сломанную лестницу и след мелом от упавшего тела он оставил без внимания.

Тем временем Эльвира доставала из чемодана множество каких-то мешков и свертков.

– Ага! – ее начальник остановился перед небольшой дверцей, которая вела в подвал. – Это, я думаю, там…

Он пристально вгляделся в дверь, едва не обнюхав ее, потом открыл и отшатнулся, как будто к носу его поднесли ватку с нашатырем.

– В подвале… – протянул он, глядя вниз.

Эльвира протянула ему фонарь – не электрический, а старого образца, в стеклянной колбе помещался масляный светильник, в голове у Малашкина всплыло название «летучая мышь». Фонарь, однако, горел не хуже самого сильного, на аккумуляторах.

– Будем действовать в подвале? – спросила она.

Он посветил вниз и покачал головой:

– Останемся здесь.

Дальше Эльвира, не тратя времени даром, развернула бурную деятельность.

Она нарисовала на полу мелом пятиконечную звезду, причем не такую, как обычно, а перевернутую, острием вниз. И два ее растопыренных конца как бы рогами охватывали ту самую дверцу в подвал. По концам звезды Эльвира поставила тускло блестевшие подсвечники, воткнув в них черные свечи. В центре звезды установлена была странная конструкция, напоминавшая пюпитр для нот. На нее положили какую-то толстую большую книгу.

Следователь Малашкин переступил ногами и поежился. Было очень неудобно стоять на узенькой приступочке да еще тянуть шею. Но он ни за что не бросил бы это занятие, ему было любопытно, что же задумали эти двое.

А они менялись на глазах. Мужчина распустил волосы и перевязал лоб черной лентой. Эльвира подала ему длинный балахон, расшитый звездами и полумесяцами.

«Цирк какой-то», – с неудовольствием подумал Малашкин, нет, определенно этот тип ему не нравился.

Сама Эльвира отошла в уголок, задержалась там минут на пять и вышла полностью преображенная. Вместо недорогой полосатой кофточки на ней тоже было просторное одеяние черного цвета, волосы она распустила, и они стояли на голове, как будто не волосы, а пружинки. И лицо ее изменилось – теперь оно было подчеркнуто ярким – красные губы, черные брови, тени над глазами.

«Ага, экспресс-макияж», – со знанием дела отметил Малашкин.

Неделю назад он ходил к стоматологу и, сидя в очереди, от скуки пролистал какой-то глянцевый женский журнал. Подковался он здорово и теперь ничему не удивлялся. Эти женщины – настоящие доки в своем деле. Вот, к примеру, зашла в лифт на третьем этаже серая мышка. А на семнадцатом выходит из кабины шикарная красотка. Экспресс-макияж, и никакого волшебства!

Эльвира вынула из кармана своей черной хламиды тускло блестящую зажигалку в форме факела и зажгла черные свечи, что стояли по концам пятиконечной звезды. Свечи горели дымно, и дым этот поднимался к потолку. Странное дело, вроде бы смотрел Малашкин через стекло, а не только слышал все, что говорилось в доме, но и почувствовал даже тяжелый приторный аромат, что источали горящие свечи.

Мужчина подошел к одному из растопыренных концов звезды, наклонился к горящей свече и крикнул:

– Митатрон!

И пламя свечи взвилось высоко в воздух.

Затем он передвинулся в сторону от двери в подвал и подошел к следующей свече.

– Иегова! – крикнул он, также наклонившись, и так же пламя взвилось в воздух.

Ту же операцию он проделал со следующей свечой, только кричал уже другое слово:

– Элохим!

А потом:

– Адонай!

С каждым разом крик его становился все громче, и вот он дошел уже до второго растопыренного конца нарисованной звезды. И наклонился к последней свече и затрубил рассерженным слоном:

– Анаэль!

И пламя свечи взвилось так высоко, что лизнуло закопченные балки потолка.

«Пожарных позвать? – забеспокоился Малашкин. – Ведь спалят дом к чертовой матери эти психи!»

В том, что эти двое – совершеннейшие психи, он не сомневался. И все-таки нужно их задержать. Малашкин хотел было спрыгнуть с окна, войти официально в двери и прекратить это безобразие, но его смущал взгляд мужчины. Волосы развеваются, голос зычный, прямо не голос, а глас, да еще глаза горят! Если сейчас его одернуть, то вполне может в буйство впасть. Сумасшедшие могут очень сильными быть, Малашкин один с ним не справится. А Эльвира скорей поможет своему Виссариону Григорьичу, слишком она ему предана, судя по всему.

Не отводя взгляда от окна, Малашкин достал мобильный телефон и тихо попросил прислать людей в деревню Тарасовка к тому самому дому, будь он неладен совсем.

– Что там еще, неужто снова кого-то убили? – всполошился дежурный, но Малашкин уже отключился и приник к стеклу.

Неистовый Виссарион вошел внутрь нарисованной звезды, причем ни на секунду не поворачивался спиной к дверце подвала, раскрыл старинную книгу и заговорил звучным голосом:

– О, Предвечный! О, Вечный Царь, Неисповедимый Бог, создавший все из любви и на здравие людей, помоги нам, рабам Твоим недостойным, и прими чистое намерение наше! Удостой нас ниспосланием ангела Твоего Анаэля, и пусть он управляет нами и приказывает нам, Тебе подвластным и созданным Тобою! О Ты, Всемогущий, вечно существовавший, сущий и будущий существовать, пусть во имя Твое Анаэль придет сюда и поможет нам, Обладающим Знанием, извести страшное зло!

Эльвира неслышно выбралась из своего угла и бросила на каждую свечу горсть какого-то порошка, отчего дым стал желтым и запахло восточными пряностями.

– О, Бог мой Триединый, Всеблаженный, превыше херувимов и серафимов, судящий свет огнем – услышь нас! – неистово заревел Виссарион, схватил книгу и потряс ею в воздухе.

Малашкин подумал, не вызвать ли заодно и «Скорую помощь», пускай вкатят этому типу убойный укол, и взялся уже за мобильник, но проклятый телефон выскользнул из рук и шлепнулся на землю.

– Приди, Анаэль! – трубным гласом орал Виссарион. – Приди по твоему добровольному соизволению быть во мне волею твоею, приди, Анаэль, во имя грозного Иеговы, приди, Анаэль, ради доблести бессмертного Элохима, приди, Анаэль, властью всемогущего Митатрона, приди, Анаэль, во имя мудрости Адоная, приди к нам и прикажи подвластным тебе помочь нам победить зло!

Голос его метался по большому дому эхом, казалось, он проникал всюду, во все уголки. Но вот эхо затихло, и наступила тишина. Следователю Малашкину за окном показалось, что тишина тяжелая и недобрая, он видел, что и Эльвира шевельнулась беспокойно в своем углу.

Виссарион помедлил немного, затем шагнул к дверце, ведущей в подвал. И распахнул ее рывком, и закричал туда, вниз:

– Ты, находящийся под знаком, ты, запертый печатью, говорю с тобой живущим во мне Анаэлем, приказываю тебе никогда не выходить из пределов, установленных тебе не мною, но более сильным Обладающим! Не смей выходить и творить зло, ибо и так его много на этом свете!

Он поднял руку и принялся чертить в воздухе тот же символ, что видел Малашкин на воротах и дверях дома, но в этот момент дверь, ведущая в подвал, вдруг стукнула о стену, как будто кто-то хлопнул ею. И в полной тишине послышался шипящий голос:

– Поздно… Ты опоздал, Обладающий… Я окреп, твоих жалких силенок не хватит, чтобы справиться со мной. Не зови на помощь, никто к тебе не придет, они не слышат таких, как ты!

Малашкин увидел, как из подвала появился вдруг черный вихрь, как мгновенно погасли свечи и согнулись, опали, как завядшие цветы, как с грохотом упал на пол пюпитр.

«Хоть пожара не будет», – машинально подумал он.

Он видел, как Виссарион покачнулся, будто на него давила какая-то сила, как он раскинул руки, чтобы не упасть. И пытался что-то кричать, но только разевал рот.

– Виссарион! – Эльвира бросилась к нему, но споткнулась о подсвечник и упала.

В холле стало темно, казалось, он наполнен какой-то вязкой черной субстанцией, и эта вязкая чернота кружится, увлекая за собой предметы, мебель, людей.

Малашкин не пытался уже что-то разглядеть и хотел спрыгнуть, но тут со звоном лопнуло стекло, и черный вихрь ударил ему в лицо. Он успел заметить еще на месте, где стоял Виссарион, черную воронку, не удержался и упал вниз, ударившись головой о чурбак, который сам же и подставил под окно.

Пришел в себя он от мужских голосов, раздававшихся над ним.

– Ну скажи мне, Михалыч, какого черта этому Хеку Малахольному тут надо было? В такую даль тащились…

– Помолчи, – строго сказал Михалыч, – не видишь – человеку плохо. Врача надо!

– Не надо врача, – пошевелился Малашкин, – я вроде живой пока…

С помощью Виталика он поднялся на ноги и огляделся. Двери были распахнуты настежь, черная машина исчезла.

– А где эти? – тупо спросил Малашкин. – Потерпевшие?

– Нет тут никого, – вздохнул Михалыч, – пусто в доме…

Пошатываясь и опираясь на крепкое плечо Виталика, Малашкин поднялся на крыльцо. В доме все было перевернуто вверх дном, валялись обломки мебели, остатки черных свечей в подсвечниках и странная конструкция в виде пюпитра. Книга исчезла. И те двое, что называли себя Обладающими, тоже исчезли.

Малашкину захотелось перекреститься.

– И кто ж это вас по головушке звезданул? – с сочувствием спросил Михалыч.

– Сам упал, – буркнул Малашкин.

– А тут что за ведьмин шабаш случился? – Виталик втянул носом воздух. – Запах какой-то восточный…

Он прошелся по комнате, расшвыривая ногой остатки мебели, поднял подсвечник.

– Ого, вроде бронзовый, старинный!

– Не тронь! – закричал Малашкин. – Ничего тут не трогай и дверь вон ту не открывай!

И замолчал, видя, как оба напарника воззрились на него в полном недоумении, а Виталик, как более непосредственный, едва не покрутил пальцем у виска.

– Что за дом такой, вечно тут что-то случается, – дипломатично нарушил молчание Михалыч, – вот и сегодня… говорите, двое каких-то сюда приехали?

– С ними я разберусь! – в глазах Малашкина сверкнул мрачный огонь. – Обладающие, мать их…

– Да, вот, кстати, новости есть! – оживился Михалыч. – Насчет того неопознанного трупа, что с переломанной шеей. По городской сводке сообщили – без вести пропали трое, двое парней и девушка. Один полностью подходит под описание нашего – двадцать пять лет, блондин, одет в красную куртку и так далее. Вроде бы точно они копатели. Как раз накануне уехали… Не иначе в болоте они утопли, тут болото гнилое, страшное, утянет – никто не найдет… А этот выбрался или за помощью побежал и тут свою смерть нашел. И какого дьявола им неймется, скажи пожалуйста, а? Ну, сидели бы дома или по клубам шастали! Ведь двадцать пять лет всего парню было!

Малашкин вспомнил вдруг про заброшенную деревню вепсов, что находилась посреди болота. Не иначе туда ходили незадачливые копатели. Надо бы там побывать… Но это потом.

– Двери досками заколотим! – решительно сказал он. – Раз хозяев не найти.

– Тут еще вот что… – Михалыч переминался с ноги на ногу, – насчет этого… Орлана Н.Г. Позвонил я в то отделение, оказалось, участковый там знакомый служит. Ну, попросил я его разведать, как и что.

– Ну? – следователь теперь был совсем не похож на Малахольного. – И что?

– А то, что видели этого Орлана. Соседка видела. Выходил из дома с чемоданом, сказал, в командировку уезжает. В квартире никого нету, жена, сказал, тоже в отъезде. Участковый не поленился, узнал у соседки все номера телефонные, даже к жене на работу. Такая баба ушлая, все про соседей знает. Пока этого Орлана не было месяц, к жене хахаль ходил. Теперь не ходит, ясное дело.

– Еще что? – Малашкин всеми внутренностями чуял, что дело нечисто с этим Орланом.

– На работе у жены все уверены, что она приболела. А подружка ее закадычная мялась-мялась, да потом и сказала, что прислала ей жена Орлана эсэмэску – мол, с мужем помирились и улетают на неделю в Египет, отметить это дело. Прикрой, мол, меня от начальства. Ну, та и прикрыла.

– А когда это сообщение пришло?

– Да аккурат в тот день, когда этот Орлан из больницы исчез! Нет, на день позже.

– Насчет отлета проверить нужно в аэропорту, – сказал следователь, – ладно, сам позвоню. А завтра с утра в город, уж я этих Обладающих потрясу как следует!

Он проснулся в каком-то странном месте.

Все здесь было странно, непривычно, хотя смутно знакомо.

Самым же странным было то, что он проснулся не только не в своей постели – это его ничуть не удивило бы, к этому он привык, – но он проснулся вообще не в постели. Он спал стоя, в каком-то затхлом, темном углу, закутанный в старое одеяло.

Он сбросил это одеяло, шагнул вперед и наткнулся на чемодан. При этом сверху на него упал альбом с фотографиями.

Он машинально подобрал альбом, попытался отодвинуть чемодан и почувствовал исходящий от него сладковатый запах.

Этот запах его странным образом взволновал.

Запах был неприятный… и одновременно возбуждающий, волнующий. С этим запахом было связано что-то очень важное для него.

Он еще раз огляделся.

Он находился в тесном, темном помещении – но, как ни странно, он и без света видел окружающие предметы: пылесос, коробки с ненужными книгами, старой посудой…

Наконец он понял, где находится. Пылесос, альбом с фотографиями, чемодан. Это была кладовка в его квартире.

Память возвращалась медленно и неуверенно. Проступали какие-то смутные, туманные картины, словно фрагменты головоломки, фрагменты огромного пазла, – старый полузаброшенный дом, холодные комнаты, лунные блики на полу… пустое помещение с металлическими столами и холод, холод…

Он все никак не мог вспомнить, что было потом и как он оказался в этой кладовке.

Нужно было выбраться отсюда, оглядеться, но на пути у него стоял чемодан. Он снова попытался отодвинуть его, чемодан приоткрылся, и оттуда высунулась женская рука…

И тогда он вспомнил все.

Вспомнил пробуждение в морге, блуждание по больнице, вспомнил невыносимый голод, вспомнил вкус крови на губах.

Вспомнил свое преображение, вспомнил, что стал совсем другим существом.

Вспомнил ужас в глазах жены.

Вместе с воспоминаниями к нему вернулся голод.

Он снова закрыл чемодан, вытолкал его из кладовки и сам выбрался наружу.

Снаружи была ночь.

Его время.

Он понял, что нужно сделать две вещи: избавиться от тела жены и утолить голод.

Собственно, труп жены ему ничуть не мешал, исходящий от чемодана запах смерти был даже по-своему приятен. Но он был осторожен и понимал, что через день-два этот запах станет таким сильным, что вызовет подозрения соседей. А ему нельзя вызывать подозрений. Эта квартира – идеальное убежище, и нужно ее сохранить как можно дольше.

Он проверил замки чемодана, убедился, что он не раскроется в самый неподходящий момент, подтащил его к входной двери и собрался уже выйти из квартиры, как вдруг в дверь кто-то позвонил.

Он замер.

Он не был испуган – то новое существо, которым он стал, почти не знало страха. Но разумная осторожность заставила его затаиться, прислушиваясь к доносившимся из-за двери звукам.

– Лапочка, – раздался там озабоченный мужской голос, – это я! Открой, лапочка! Мы так давно не виделись!

Вот оно как! Значит, едва выгнав его из дома, жена успела завести любовника. А может, он у нее давно уже был. Может, она удачно сочетала приятное с полезным.

Впрочем, это его почти не беспокоило. Во-первых, он теперь стал совсем другим, его волнуют другие вещи, куда более важные, а во вторых… во-вторых, жена теперь – всего лишь окоченевшее тело в чемодане. Неодушевленный предмет, который глупо ревновать.

– Лапочка, открой!

Этот голос вызывал раздражение и неприязнь. Но в то же время от него притихший было голод снова стал почти невыносимым.

– Ленусик, открой! – повторял мужчина за дверью. – Открой, говорю! Я шампанское принес, твое любимое… Открой, лапусик! Не торчать же мне тут всю ночь!

Можно было и дальше таиться, делать вид, что в квартире никого нет, но этот идиот за дверью так голосит, что скоро все соседи выйдут на его крики. А ему никак нельзя привлекать внимание соседей к этой квартире. Эта квартира – идеальное убежище.

Так что лучше впустить этого любвеобильного говоруна внутрь.

Тем более что можно будет утолить голод.

Он повернул головку замка, открыл дверь.

На лестничной площадке стоял вальяжный мужик лет сорока в черном кашемировом пальто, с букетом в одной руке и бутылкой в другой. На лице его играла блудливая улыбка. Однако тут же эта улыбка сползла, ее сменили недоумение и детская обида.

– Ты кто? – спросил мужик, вглядываясь в темноту прихожей. – А Лена где?

– Лена в ванной, – последовал лаконичный ответ. – А я, вообще-то, муж. А вот кто ты?

– Я? – мужик растерянно заморгал. – Я Георгий… Постой, какой муж? Она говорила, что разошлась с мужем…

– Мало ли что она говорила. Женщины много чего говорят, нельзя всему верить. А ты что на лестнице стоишь? Заходи, поговорим!

Он попятился, облизнул губы.

– О чем говорить-то? – растерянно пробормотал мужчина и сделал шаг назад. Вся его вальяжность как-то полиняла.

– О жизни, – он едва заметно скривил узкие губы, наметив улыбку и прикинул – если сейчас шагнуть вперед, схватить этого Ромео за локти, втащить в прихожую, он и опомниться не успеет. А там – в горло и пить, пить, пить…

Голод стал невыносимым, от него начали путаться мысли. Он облизнул губы и начал медленно, незаметно приближаться к незадачливому любовнику. И тот замер, словно кролик под взглядом удава. Его глаза остекленели, лицо застыло, как маска.

Еще немного, еще несколько секунд… Он уже приготовился к прыжку, но тут в другом конце площадки приоткрылась дверь, из щелки высунулась острая лисья мордочка. Соседка. Он попытался вспомнить, как ее зовут, но не смог.

– Кто это здесь? – донесся любопытный голос. – Это вы, Никита? Вы знаете, который час?

Только ее не хватало! Теперь ничего не получится, нельзя же у нее на глазах…

Как будто этого было мало, у ног соседки из приоткрытой двери высунулась еще одна мордочка, раздался визгливый истеричный лай. Ну да, эта соседка никуда не выходит без своего йоркширского терьера… маленькое визгливое создание!

И тут любовник жены, который, казалось, уже полностью был в его власти, шевельнулся, тряхнул головой, словно сбрасывая оцепенение, и бросился бежать. Он не остановился у лифта, а скатился вниз по лестнице, и где-то внизу громко хлопнула дверь.

Жаль, конечно, что не удалось утолить голод, но одно хорошо – больше этот идиот сюда не сунется…

Соседка проводила беглеца горящим от любопытства взглядом, терьер продолжал лаять, но без прежнего энтузиазма.

Он закрыл дверь, застыл в прихожей, выжидая, прислушиваясь.

Лай соседской собачонки наконец затих, дверь захлопнулась.

Можно подождать еще несколько минут и выходить – избавиться от чемодана и утолить наконец голод.

Он подождал еще немного, открыл дверь и вышел на лестничную площадку.

И тут дверь в дальнем конце площадки снова открылась, и соседка выкатилась из своей квартиры – на этот раз в пальто, прижимая собачку к необъятной груди.

– Представляете, Никита, – она бросилась ему наперерез и встала так, что перегородила дорогу к лифту. – Представляете, вы с вашим знакомым так шумели, что разбудили моего Плюсика. И теперь он ни за что не хочет спать, требует вывести его на прогулку! А кто это к вам приходил – Леночкин родственник? Кажется, я его несколько раз видела…

– Родственник, – процедил он сквозь зубы, пытаясь обойти соседку.

– А вы куда-то уезжаете? – соседка пронзительным взглядом уставилась на чемодан.

Ему показалось, что она просвечивает чемодан насквозь, как рентгеном.

– В командировку, – проворчал он.

– В командировку? С таким чемоданом? Что, очень длительная командировка?

– Нет, не длительная! – огрызнулся он. – Там у меня образцы продукции… разрешите пройти!

– Проду-укции? – протянула соседка с живейшим интересом, не обратив внимания на последние слова. – А что у вас за продукция? Косметика? – она потянула носом. – Какая необычная косметика! Как она странно пахнет!

– Нет, не косметика, ядохимикаты, – прошипел он, одновременно загораживая собой чемодан и заслоняясь рукой от света. – Средства для борьбы с насекомыми.

– С насекомыми? – интерес в ее глазах погас, но она все еще не сдавалась. – Меня этим летом на даче комары просто измучили! И что – действенное средство?

– Очень опасно для домашних животных! – добавил он, покосившись на притихшего йорка, не сводящего с него темные бусинки глаз.

– Да что вы! – соседка попятилась, испуганно прижимая к себе песика. – Какой ужас! Ты слышал, Плюсик? Очень опасно! Мы с тобой ни в коем случае не будем пользоваться таким средством!

При этом она так и не освободила дорогу.

– Разрешите пройти! – проговорил он, едва не переходя на крик.

– Да, конечно, – она и не подумала сдвинуться с места. – А что-то я Леночку давно не видела…

– Она тоже уехала в командировку!

– Да что вы?

Он чуть прищурил глаза, заболевшие от света. Вроде неяркая лампа, а как раздражает…

Голод снова скрутил внутренности.

Соседка рядом продолжала что-то бормотать.

Он искоса посмотрел на ее обрюзгшую шею. А что, если…

Нет, нельзя. Ее могут хватиться, начнутся нежелательные вопросы, и придется оставить эту квартиру, это удобное и надежное убежище.

Нет, нельзя охотиться так близко к своему логову.

А соседка все не унималась.

– Извините, Никита, – бубнила она, держа его за пуговицу. – Я, конечно, понимаю, между супругами бывают недомолвки, даже ссоры, но все это можно преодолеть. Леночка – такая славная! Вы должны за нее бороться! Правда, Плюсик?

«К черту, – подумал он. – Пусть даже придется оставить эту квартиру… но терпеть это больше нет сил!»

Он наклонился к соседке, приоткрыл рот, потянулся к дряблой шее…

Но тут между ним и этой шеей, как чертик из табакерки, возник йоркширский терьер. Он оскалил свои мелкие острые зубы и оглушительно залаял.

– Что ты, Плюсик? – всполошилась соседка. – Что с тобой? Ах, мамочка совсем про тебя забыла! Мамочка разговорилась и забыла, что бедный песик хочет пи-пи!

Она наконец сдвинулась с места и направилась к лифту.

Песик смотрел на него с видом победителя.

– Ну, ничего, – прошептал он едва слышно. – Я тебя еще достану, маленький паршивец!

– Вы поедете? – соседка обернулась из раскрытых дверей лифта.

– Поезжайте! – ответил он, едва сдерживаясь. – У меня слишком большой чемодан!

Ехать в лифте с ней и ее маленьким чудовищем было выше его сил. Он бы это просто не пережил.

Он дождался, когда кабина вернется, втащил в нее чемодан.

Несколько минут спустя он уже шел по ночной улице.

Наконец-то было по-настоящему темно!

Он наслаждался темнотой, впитывал ее всей кожей, пил, как дорогое вино.

Свернув с улицы, пересек пустырь и подошел к забору стройплощадки.

Именно здесь был котлован, куда он собирался сбросить чемодан с телом жены.

На дне котлована стояла грязная вода, там довольно глубоко, так что чемодан никто не заметит, а потом… потом здесь выстроят жилой дом или торговый центр, и тело жены будет надежно похоронено.

Он подтащил чемодан к краю котлована, толкнул его.

Чемодан покатился по глинистому откосу. К счастью, на этот раз замки не раскрылись.

Он следил за тем, как чемодан скатывается в яму… и вдруг он остановился, немного не докатившись до края воды. Видимо, зацепился за какую-то неровность почвы.

Он раздраженно зашипел: яркий чемодан был заметен издалека. Его найдут, как только рабочие придут на стройплощадку.

Придется спуститься в котлован и дотащить чемодан до воды…

Он полез вниз.

Пальцы соскальзывали с глинистой поверхности. Он спускался ниже и ниже и наконец оказался на одном уровне с чемоданом…

Возле чемодана копошился какой-то бомж.

Бомж пытался открыть замки, но корявые пальцы не слушались.

Он шагнул к бомжу и прошипел сквозь зубы:

– А ну, проваливай, скотина!

– Чего это «проваливай»? – забормотал тот. – Я его первый нашел, значит, это мой чемоданчик! По всем правилам мой и даже по понятиям! А то, видишь, шляются тут всякие… это ты сам проваливай, пока не получил по сусалам!

Он сделал еще шаг, потянулся к бомжу.

– Ишь, какой умный! – Бомж чуть отступил и полез за пазуху. – Тут вообще мое место! Все, что здесь плохо лежит, – мое по понятиям! Так что лучше вали отсюда!

Бомж выпростал руку из-за пазухи. В руке сверкнуло лезвие опасной бритвы.

И тогда он прыгнул.

Скользкая глина котлована не дала ему как следует оттолкнуться, и он промахнулся, приземлился на глинистый уступ рядом с бомжом. Однако пока тот неловко разворачивался, он успел схватить его за плечи, нацелился на горло…

Бомж с неожиданной прытью извернулся, всадил лезвие бритвы ему в живот. Он почти ничего не почувствовал – только приятный холодок лезвия. Потянулся к горлу, открыл рот…

– Да что ж это такое? – Бомж выдернул бритву, снова вонзил ее, еще и еще раз. – Да что же это? Его бритва не берет!

– А ты как думал? – Он усмехнулся одними губами и вонзил клыки в морщинистое горло бомжа.

Через несколько минут он насытился, отбросил опустошенное тело, как пустой чехол, столкнул в грязную воду на дне котлована, туда же спихнул чемодан.

Вода немного побулькала и успокоилась.

Он перевел дыхание, легко вскарабкался на край котлована.

Голод отступил, он снова был полон сил.

И тогда в его голове зазвучал голос Хозяина. Он звучал одновременно со всех сторон – и ниоткуда, он был оглушительным, как раскат грома, и тихим, как утренний ветерок.

«Ты насытился, нашел себе убежище – не пора ли заняться серьезным делом?»

– Серьезным делом? – переспросил он.

«Не повторяй, как попугай! – в голосе Хозяина звучало недовольство. – Да, я хочу поручить тебе серьезное дело!»

– Приказывай, Хозяин! Я сделаю все, что ты хочешь!

«Хотелось бы верить… Приведи ко мне девушку».

– Какую? – спросил он.

«Не будь дураком! Мне нужна она – та девушка, которая приезжала к тебе… та девушка, которая приезжала в Дом…»

– Бета?

«Мне нет дела до человеческих имен! Ты должен привести ее ко мне. Тогда ты заслужишь мою благодарность».

– Я могу… могу укусить ее?

«Ни в коем случае! – на этот раз Хозяин был по-настоящему разгневан. – Ни в коем случае! Ты должен привести ее живой – понимаешь, по-настоящему живой! Только живая она может сделать то, что мне нужно! Только живая она может снять печати!»

– Печати? – переспросил он. – Какие печати?

«Не твоего ума дело! – резко оборвал его Хозяин. – Выполняй мой приказ!»

– Скворцова! Я, кажется, с тобой разговариваю? – Шеф, оказывается, давно ждет ее ответа, а она даже не слышала вопрос.

Лиза очнулась от тяжких раздумий и поглядела на шефа затуманенными глазами. Он смотрел сегодня как-то особенно сердито.

– Что с тобой происходит в последнее время? – шеф прибавил в голос децибел. – У меня такое впечатление, что работа тебя совершенно не интересует!

Лиза молчала. Во-первых, нечего было сказать, а во-вторых, шеф и не ждал ответа.

Однако, похоже, ее молчание его еще больше разозлило.

– Если тебе не нравится работать у меня, давай расстанемся по-хорошему. Я найду более ответственного сотрудника, а ты – работу, больше соответствующую твоим интересам.

– Нет, я просто задумалась… – пробормотала Лиза виновато. – Извините, Леонид Палыч…

– Думать, конечно, полезно, – проговорил шеф саркастически. – Важно только, когда и о чем. Мне почему-то кажется, что ты думаешь не над своим отчетом… Имей в виду, все личные проблемы ты должна оставлять у входа в этот офис. Это ясно?

– Ясно, – Лиза покорно опустила глаза. – Я могу идти?

– Иди уж. – Шеф отвернулся и пробормотал, чтобы слышала Лиза: – И за что мне такое наказание?

В стеклянной двери она видела его отражение. Шеф поднял глаза к потолку с видом величайшего смирения – дескать, вот он какой, держит на работе убогую Христа ради…

Она вышла с работы усталая и подавленная.

Настроение у нее было отвратительным: на работе все шло наперекосяк, а дома… что ее ждало дома? Разговоры с Капой, невкусный ужин и одинокая постель…

И шеф еще подлил масла в огонь своими взглядами. И раньше-то к ней придирался, а теперь и вовсе как с цепи сорвался. На самом деле она работает не хуже других, а он ее чуть ли не умственно отсталой представляет…

Она отчетливо почувствовала, как жизнь утекает, словно песок между пальцев. Скоро ей исполнится тридцать, и она подходит к этой дате с ужасными результатами. Точнее, без всяких результатов: ни семьи, ни любви, ни ребенка… годы летят неудержимо, и она не заметит, как превратится в чокнутую старуху вроде Капы…

Да еще в последнее время вокруг нее творится всякая чертовщина, от этого жизнь кажется чужой, взятой взаймы. Временами ей казалось, что высоко наверху кружит недобрая огромная птица, кружит и следит за Лизой злыми глазами. И снижается понемногу, описывая причудливые фигуры, и навязывает свою волю – медленно, но упорно. И Лиза потихоньку впадает в сон – долгий и унылый.

От этих видений Лиза плохо соображала, так что шеф в своих претензиях где-то прав. Но Лиза вдруг поняла, что ей совершенно все равно, что он о ней думает, хочет, пускай увольняет.

Лиза подошла к стоянке, нашла свою машину, нажала на кнопку, отключая сигнализацию. «Пежо» отозвался как-то тихо и смущенно, словно чувствовал себя в чем-то виноватым, но Лиза не обратила на это внимания. Она была слишком поглощена своими безрадостными мыслями.

Она открыла дверцу, села на привычное место, вставила ключ в замок зажигания…

И вдруг у нее за спиной раздался шорох и вздох.

Дыхание перехватило от страха, и поэтому в первую долю секунды она не закричала, а только обернулась.

На заднем сиденье сидел плохо различимый в темноте человек.

Лизе показалось, что это – страшный сон. Ужас сковал ее, она не могла пошевелиться, не могла даже вздохнуть. Все, чего она так боялась, случилось. Сейчас он убьет ее, чтобы ограбить и чтобы потом она не узнала его в лицо.

– Не кричи! – проговорил негромко мужчина на заднем сиденье.

И тут Лиза закричала.

Она закричала дико, истошно, так что чуть не сорвала связки, и одновременно попыталась выскочить из машины… но ее держал кто-то, прижимал к сиденью.

– Отпусти! – крикнула она, снова дернулась… и только тогда осознала, что ее никто не держит, точнее – ее держит ремень безопасности, который она сама же только что застегнула.

Она попыталась отстегнуть ремень, но дрожащие руки не слушались, они никак не могли нащупать пряжку.

– Бета, перестань кричать! – проговорил голос у нее за спиной. – Я оглохну!

И она замолчала. Замолчала от удивления: только один человек на всем белом свете называл ее Бетой, но ведь этот человек… этот человек…

Она снова оглянулась и на этот раз рассмотрела лицо человека на заднем сиденье.

Это был Никита.

Бледный, очень бледный, но это был он.

Как же так? Ведь она видела его, распростертого на подвальной лестнице загородного дома, с искаженным ужасом лицом. У него не прощупывался пульс, и он был холодным, как лед.

Она не сомневалась, что он умер…

Но потом… потом в полиции ей сказали, что его тело пропало. То есть, может быть, он все же ожил, пришел в себя…

– Это ты? – проговорила она, с трудом справившись с голосом.

– Ну конечно! – проговорил он с плохо скрытой обидой. – Кто же еще? Неужели я так изменился за несколько дней, что даже ты… даже ты меня не узнаешь?

– Но ведь ты… но ведь с тобой… – она не могла произнести вслух то, о чем думала. Она только с недоверием вглядывалась в бледное лицо Никиты и ждала, что он сможет как-то объяснить ей все это дикое, необъяснимое, непонятное.

– Это очень трудно объяснить… – проговорил он наконец, не сводя с нее глаз. – В это очень трудно поверить. Но я постараюсь все тебе рассказать. Только, конечно, не здесь. Поедем куда-нибудь… Я знаю одно приятное местечко, там можно будет поговорить.

В это время к машине подошел Геша, охранник офисной парковки. Заглянув в машину, он удивленно проговорил:

– Лиза, это ты сейчас кричала? Что случилось?

Лиза бросила взгляд в зеркало заднего вида.

Никиты не было.

Может, его и вообще не было? Может, он привиделся ей? Может быть, она уже сходит с ума от тоски и одиночества?

– Что случилось? – повторил Геша.

– Случилось? – Лиза облизнула пересохшие губы, лихорадочно придумывая какое-нибудь правдоподобное объяснение. – Ну да, еще как случилось! Представляешь, я поставила ногу на педаль, а там мышь! Представляешь, какой ужас?!

– Мышь? – Геша расхохотался. – Ничего себе! То-то я слышу – кто-то орет дурным голосом! Как же она туда пролезла?

– Кто-нибудь подшутил. Я даже догадываюсь, кто.

– А сейчас-то она где?

– Выскочила, наверное…

– Значит, у тебя все в порядке? – в голосе Геши еще звучало сомнение.

– Все в порядке! – заверила его Лиза. – Я уж поеду, если ты не против!

Она нажала на педаль и медленно тронулась. Геша проводил ее машину долгим взглядом.

Лиза оглянулась.

Никита снова сидел позади нее.

Ну да, наверное, он пригнулся, чтобы не попасть на глаза охраннику…

– Что же с тобой случилось? – она постаралась, чтобы ее голос звучал ровно, без эмоций.

– Не здесь! – повторил он с плохо скрытым раздражением.

– А где?

– Поезжай сейчас налево, в следующий переулок…

Лиза послушно свернула.

Впереди горели разноцветные буквы вывески.

– Вон туда, к этому бару!

«От заката до рассвета», – прочитала Лиза, поставив машину на свободное место.

Они вышли от машины, спустились по вытертым сотнями ног ступенькам и вошли в дверь.

Бар занимал просторный подвал со сводчатыми потолками. В помещении царила полутьма, только кое-где мерцали багровым светом тусклые светильники. В глубине располагался большой камин, в котором неярко тлели дрова. Около камина, на маленьком свободном пятачке, сидел гитарист с длинными черными волосами и со смуглым лицом, с серьгой в одном ухе. Он негромко наигрывал на гитаре какую-то латиноамериканскую мелодию и вполголоса подпевал.

За низкими столами, упрятанными в стенные ниши, сидели немногочисленные посетители. Между столами сновали официантки в кожаных жилетках, с мрачным макияжем – черная помада, черный лак на ногтях, сильно подведенные глаза.

Никита беспокойно огляделся, нашел свободный столик в самой темной нише, они сели.

Лиза внимательно разглядывала своего спутника.

За прошедшие дни он сильно изменился.

В его лице, во всем его облике все время чувствовались беспокойство, тревога. Он то и дело поправлял воротник, как будто он был тесен, облизывал губы, оглядывался. Казалось, он чего-то ждет или чего-то боится. В то же время его лицо стало как-то выразительнее, одухотвореннее, чем прежде. И еще – гораздо бледнее. Но возможно, так казалось из-за полутьмы, окутывающей помещение.

– Ты расскажешь мне, что с тобой случилось? – проговорила Лиза, когда официантка положила перед ними меню и отошла.

– Да, непременно! – проговорил он, подняв на нее темные, глубоко запавшие глаза. – Но сначала… сначала ответь мне, что я для тебя значу. Что я значу для тебя на самом деле.

«Вот так номер! Нашел время выяснять отношения!»

Лиза молчала, и он снова заговорил:

– Все эти дни я думал о тебе… думал о нас. И я понял, что у меня нет никого ближе тебя.

«А как же жена? – подумала Лиза, вспомнив трогательную запись на автоответчике. – По той записи не скажешь, что вы совершенно чужие люди!»

Впрочем, вслух она этого не сказала – не хотела начинать нудное, бесконечное, бессмысленное выяснение отношений, и вообще Никита был сегодня такой странный.

Но хотя она ничего не сказала, он словно прочитал ее мысли.

– Жена? Она совершенно не ценит меня, не понимает. Я для нее – только источник материальных благ…

«Сомнительный источник», – подумала Лиза, вспомнив, где он провел последний месяц.

– Да, и как только я потерял работу, она выгнала меня, выкинула, как ненужную вещь!

– И теперь ты надеешься, что я тебя подберу… – пробормотала Лиза, опустив глаза.

Но на этот раз он, казалось, не услышал ее.

– Бета, я должен рассказать тебе многое! – проговорил он, перегнувшись через стол. – За эти дни я очень изменился!

– Вот это, пожалуй, правда! Ты совсем не такой, каким был раньше! Я тебя не узнаю!

Он хотел еще что-то сказать, но в это время к столику подошла официантка.

– Вы готовы сделать заказ?

– Мне только «Кровавую Мэри», – резко ответил Никита. – А тебе? – он повернулся к Лизе. – Ты после работы, наверняка проголодалась, закажи что-нибудь…

Странно, Лиза готова была поклясться, что сам Никита голоден. Глаза его горели, он нервничал и суетился, у сытого мужчины движения гораздо спокойнее.

– Я возьму чашку американо и чизкейк, – решила она.

Едва официантка отошла, Никита перегнулся через стол, взял ее руки в свои – его ладони были очень холодные, просто ледяные, – и заговорил тихим, завораживающим голосом

Терпкий запах осени. Как будто винной пробкой,
Отдает плечо твое. В чьей оно крови?

«Да это стихи, – удивленно подумала Лиза. – Он читает мне стихи! Надо же, лет десять мне никто не читал стихов…»

А он продолжал:

Мы с тобою связаны неправомерной, робкой,
Ненадежной логикой любви.
Я тебе не верю. Мы нисколько не похожи.
Ты еще не пробовала моего вина.
Водяными знаками пульсируют под кожей
Тайных ожиданий письмена.
Что мне, что мне делать с бесконечной этой жаждой?
У тебя в глазах бессмысленно искать ответ,
Ведь, прожив две жизни, умираешь тоже дважды,
Третьей смертью ждет меня рассвет.

Скоро пропоют его назойливые трубы,
Отворят лазурную тюрьму.
Небо золотеет. Я облизываю губы
И склоняюсь к горлу твоему…[Стихи А. Танкова.]

– Что это? – прошептала Лиза, испуганная и пораженная. – Чьи это стихи? Твои?

– Конечно! – проговорил он, сильнее сжав ее руки. – Я написал их для тебя, чтобы лучше объяснить свои чувства…

– Какие странные стихи… – проговорила Лиза и невольно вздрогнула. – Какие страшные…

– Страшные? – переспросил Никита. – Вот уж чего я не хотел – это испугать тебя!

«Да уж, не хотел… – подумала Лиза. – Сначала забрался в мою машину, потом это…»

Но она должна была признаться самой себе, что странные стихи Никиты произвели на нее сильное впечатление. И сегодняшний Никита был интереснее прежнего. Во всяком случае, он не казался таким пустым и поверхностным. В нем что-то было, какая-то тайна. Во всяком случае, это был не тот пижон, который охмурял на корпоративах молоденьких дурочек.

Дурочек вроде нее.

Официантка снова подошла к их столу, поставила коктейль, кофе, чизкейк и удалилась.

Никита схватил стакан с красной жидкостью с какой-то странной жадностью, сделал глоток, другой, но тут же на его лице проступило недовольство, даже отвращение, он отставил стакан, причем Лиза думала даже, что он бросит стакан на пол. Но он сдержался и снова взял Лизу за руки.

– Выслушай меня! – проговорил он тихим, взволнованным голосом. – Я должен так много тебе сказать! Это очень важно – не только для меня, для нас обоих…

Как долго она ждала таких слов! Как часто раньше, в начале их знакомства она просыпалась ночью и представляла, как Никита приходит к ней и говорит, что он много думал о них и должен сказать ей важное, потому что от этого зависит их общее будущее. Не дождалась. И ждать перестала. А потом зачем-то тянула, боялась остаться одна, после ей было его жалко…

Лиза поймала себя на том, что сейчас он не вызывает жалости.

– Я слушаю! – сухо сказала она и попыталась отнять руки, но он сжимал их как в клещах. – Я давно тебя слушаю, но ты толком ничего не говоришь! Ты должен мне многое рассказать – начни хотя бы с того, что с тобой случилось в том ужасном доме. Ведь я была уверена, что ты умер, я не сомневалась в этом…

– Ах, это! – он поморщился. – Люди еще так мало знают… Представь, каждый год несколько тысяч человек хоронят живыми! Иногда самый лучший врач может ошибиться!

– Вот как… – Лиза вспомнила его тело, лежащее на ступенях, его неживое лицо, и как она минут сорок провела, держа на коленях его голову. – Возможно… но все же…

– Подожди, – перебил ее Никита. – Мы говорим не то, не о том! Нужно думать не о прошлом, а о будущем! В прошлом у нас было много ошибок, много обид, но будущее… будущее будет совсем другим!

– Будущее? – Лиза поморщилась. – О чем ты говоришь? Разве у нас есть будущее? Ведь наши обстоятельства не изменились! Для начала, где ты собираешься жить? Жена тебя, насколько я понимаю, выгнала, у меня дома – Капа… Снимать квартиру? Но я зарабатываю не слишком много, а ты вообще безработный…

– Бета, Бета, о чем ты говоришь?! – воскликнул Никита, еще сильнее сжав ее руки. – Это такая ерунда, такие мелочи в сравнении с тем будущим, которое вот-вот откроется перед тобой! Где жить? Да хоть в том доме, куда ты ко мне приезжала!

– В том доме? – Лиза невольно вздрогнула. – Благодарю покорно! Этот холодный полуразрушенный сарай без всяких удобств, без отопления, без мебели… да это еще полбеды, это можно пережить, но там у меня было такое чувство, будто за мной кто-то следит, кто-то или что-то, я все время ощущала в доме присутствие чего-то злого и страшного! Это ужасный дом!

– Ну, это бывает, особенно у женщин! – Никита улыбнулся одними губами. – Это пройдет. На самом деле тот дом, если привыкнуть к нему, если прислушаться и приглядеться, обладает собственной душой, собственным характером, не то что современные панельные страшилища. Я уверен, что мы с тобой будем там счастливы. Ты говоришь, что там холодно? Но я согрею тебя своей любовью! А какие прекрасные ночные прогулки мы будем там совершать!

– Ночные? – удивленно переспросила Лиза, подняв на него глаза. – Почему ночные?

– Потому что ночью окрестности того дома прекрасны! Представь озаренные луной холмы, деревья, выстроившиеся вдоль дороги, как заколдованные рыцари… вообще ночь куда красивее, куда удивительнее, чем день! День – это время вульгарности, время примитивных радостей, время толпы. Ночь – это время волшебства, время тайны, время прекрасных одиночек.

Никита перегнулся через стол, пристально уставился на Лизу темными глубокими глазами.

– Я научу тебя любить ночь! Я научу тебя ее удивительному языку, языку лунного света и таящейся во тьме тайны!

Лиза с удивлением слушала его – и с еще большим удивлением прислушивалась к себе.

Слова Никиты непонятным образом околдовывали ее, одурманивали, окутывали, как кокон окутывает гусеницу перед тем, как она превратится в бабочку.

– Да, да! – шептал Никита, снова непостижимым образом проникая в ее мысли. – Так и будет! Из вульгарной гусеницы ты превратишься в прекрасную бабочку, в волшебную ночную красавицу! И я помогу тебе в этом превращении! Тебе нужно только довериться мне, только не сопротивляться…

Слова Никиты обволакивали Лизу, затягивали ее в вязкую, мягкую, податливую полутьму. Она ничего не слышала, кроме этих слов, странных и завораживающих, ничего не видела, кроме темных, бездонных глаз Никиты. Ее окутывал тусклый серебристый туман, сквозь который пробивались мертвенные лунные лучи. У нее не осталось своей воли, не осталось собственных мыслей, собственных желаний. Она готова была идти за Никитой куда угодно и делать все, что он от нее потребует. Впрочем, разве он потребует от нее чего-то трудного, чего-то дурного? Ведь он любит ее…

Окутывающий ее туман стал еще гуще. Лиза больше не видела посетителей бара, не видела снующих между столиками официанток, исчезло само мрачное помещение с низким сводчатым потолком. Перед ее внутренним взором замелькали странные, фантастические картины – бесконечная ночь, освещенные луной холмы, и они с Никитой, взявшись за руки, бегут по этим холмам, едва касаясь ногами земли, скорее не бегут, а летят. Она ощутила небывалую, удивительную свободу. Она не чувствовала холода, не чувствовала ледяного осеннего ветра…

– Доверься мне, – шептал Никита. – Я желаю тебе только добра… только добра…

Лиза слушала его, слушала и верила каждому слову.

Она готова была слушать его вечно и идти за ним куда угодно…

И вдруг у нее в сумочке тревожно зазвонил телефон.

Звонок с трудом пробивался сквозь окутавшую Лизу мутную густую тьму, прорывался к ней, как крик о помощи. Лиза потянулась к сумочке, открыла ее, нашарила телефон…

– Не отвечай! – проговорил Никита. – Не отвечай! Забудь обо всем! Ничто не имеет значения, кроме нас с тобой, кроме нас и ожидающей нас великой свободы!

Лиза хотела подчиниться, хотела закрыть сумку, но в это время вместо телефона она наткнулась в сумке на что-то горячее, на что-то раскаленное. Она не успела подумать, что это такое. Она вскрикнула от боли – и словно пробудилась, туман перед ее глазами начал редеть, рассеиваться. Сквозь этот туман проступили очертания реальности. Перед глазами был все тот же жуткий бар, сновали официантки, одетые в черное.

– Не отвечай! – повторил Никита.

Но Лиза уже достала телефон из сумочки, поднесла его к уху.

– Это Малашкин, – донесся до нее издалека тусклый невыразительный голос.

– Кто? – переспросила Лиза.

– Следователь Малашкин. Вы меня помните, Елизавета Сергеевна?

Этот голос пробивался к ней как сквозь вату, как сквозь толстый слой воды. Но Лиза наконец поняла, кто это говорит, вспомнила скучного человека с редкими бесцветными волосами, который спас ее от хулиганов, и почувствовала неловкость.

– Да, я слушаю вас!

Никита смотрел на нее через стол с обидой и раздражением, но она чуть заметно улыбнулась ему и пожала плечами – мол, потерпи немного, этот разговор не затянется!

– Я слушаю вас! – повторила Лиза, намеренно не назвав Малашкина по имени-отчеству. Пускай Никита думает, что звонит малознакомый человек по пустяшному делу.

– Елизавета Сергеевна, – начал Малашкин, – я хотел вас предупредить… дело в том, что ваш… знакомый, Никита Орлан… снова появился. По-видимому, он не умер.

– Да что вы говорите?! – Лиза фыркнула.

Следователь не сообщил ей ничего нового – в данный момент Никита сидел прямо напротив нее. Но говорить об этом Малашкину она не собиралась. Пусть сам делает свою работу.

– Да, я понимаю, это звучит дико, – продолжил Малашкин, по-своему истолковав ее интонацию. – Но его видела соседка. Только вчера он был в своей квартире. Правда, сейчас его там нет.

«Да, – подумала Лиза, – его там сейчас никак не может быть. Сейчас он в баре «От заката до рассвета». Сидит напротив меня за столом».

– И вообще, все очень странно… На автоответчике в квартире записан его голос, он говорит, что они с женой в отъезде. И сослуживица жены подтвердила эту информацию – якобы Никита с женой улетели в Египет. Но дело в том, что я проверил в аэропорту… – следователь откашлялся, – и там мне сообщили, что Орлан Н. Г. не вылетал от них ни одним рейсом. Ни в Египет, ни в какую другую страну. Ни один, ни с женой. Так вот, у меня возник вопрос: где он находится? И где находится его жена? Вам ничего об этом не известно?

– Ничего, – ответила Лиза, слегка покривив душой.

Про жену Никиты она и вправду ничего не знала.

– Вы уверены? – переспросил Малашкин. – Во всяком случае, Елизавета Сергеевна, если вам что-то станет известно – позвоните мне! Это очень важно!

– Непременно… – пробормотала Лиза. – Непременно позвоню.

– И еще… я очень прошу вас, Елизавета Сергеевна, – будьте осторожны!

На этой оптимистической ноте Малашкин завершил разговор и отключился.

– Кто это был? – ревниво осведомился Никита.

– А, не обращай внимания! – отмахнулась Лиза и спрятала телефон в сумку. При этом ей показалось, что внутри сумки что-то светится.

Да что же там такое?

Она не хотела исследовать содержимое сумки при Никите и использовала классический прием.

– Извини, дорогой, я тебя на пару минут покину, мне нужно…

Она встала из-за стола и отправилась к двери с женским силуэтом.

Закрыв дверь за собой, открыла сумочку и заглянула внутрь.

Там, под грудой всевозможных женских мелочей, лежал старинный кинжал. Тот самый кинжал, который откопала в кладовке Капа. Как она выразилась – семейная реликвия.

Лиза была уверена, что не клала этот кинжал в сумку. То есть она, конечно, обещала Капе, но вовсе незачем носить с собой холодное оружие, еще найдет кто-нибудь… Значит, это Капа тайком подсунула его…

Но самым удивительным было даже не присутствие кинжала у нее в сумке. Самым удивительным было то, что лезвие кинжала светилось ровным голубоватым сиянием.

– Что за фокусы? – пробормотала Лиза, достала кинжал из сумки… и тут же уронила его: лезвие не только светилось, оно было очень горячим на ощупь.

Так вот что обожгло ей руку, когда Лиза доставала из сумочки телефон!

Тогда ожог пробудил ее, вырвал из плена гипнотического Никитиного голоса, вернул ей собственную волю. Сейчас новый ожог обострил ее сознание. Она стала лучше видеть, лучше слышать, а самое главное – отчетливее воспринимать окружающее.

Что с ней происходило за столом? Почему голос Никиты так странно подействовал на нее? Она была им буквально околдована…

Лиза осторожно подняла кинжал, двумя пальцами держа его за рукоять.

Впрочем, рукоятка кинжала была прохладной, только лезвие светилось и обжигало. Держа кинжал в руке, Лиза невольно залюбовалась им, драгоценной резьбой рукояти, совершенной формой лезвия.

И чем дольше она смотрела на светящееся лезвие, тем яснее раскрывалось перед ней происходящее. С него словно слой за слоем снимали пелену обмана.

Теперь она отчетливо понимала, что Никита пытался заманить ее в тот загородный дом. Пытался заманить, преследуя какую-то собственную недобрую цель…

Нет, тут же поняла она, не собственную цель он преследовал! Он – всего лишь послушное орудие в чьих-то руках, орудие чужой воли!

Воли столь страшной, что не хотелось даже думать об этом… Лиза вспомнила, как она сидела там, в подвале, и плакала, думая, что Никита умер, и словно кто-то наблюдал за ней из темноты. И ей было так плохо, и казалось, вот сейчас случится что-то страшное, как вдруг случайный луч солнца осветил подвал. И все прошло.

И вот теперь Никита хочет, чтобы она снова очутилась в том доме? И вообще, Никита ли это? Он так изменился, совсем не такой, как раньше, чужой человек… Человек ли?

Она тут же отогнала от себя эту дикую мысль. Что значит – не человек? Он же сидел с ней за столом, разговаривал, ей не привиделось.

Но кинжал в ее руке вспыхнул особенно ярко, словно стараясь сказать ей что-то, предупредить…

Лиза приоткрыла дверь, выглянула в зал…

И тут же испуганно отшатнулась: Никита пристально смотрел на дверь, за которой она пряталась, поджидал ее за столом, как кошка поджидает мышь.

Но даже за ту долю секунды, что она смотрела на него, Лиза увидела гораздо больше, чем за весь вечер: ведь теперь она была разбужена ожогом и видела все вещи в истинном свете.

Она разглядела мертвенно-бледное лицо Никиты, его темные, пустые, глубоко запавшие глаза, его узкие, кроваво-красные губы.

Все это напомнило ей ту девицу, которая сначала вместе со своим спутником, таким же зловещим, подстерегала ее возле дома, а потом заманила в темный двор возле Обводного канала… Тогда ее спас сибирский шаман, или кто он там, и его удивительная песня погубила ту служительницу мрака. Та исчезла, просто распылилась в воздухе, и Лиза твердо знала, что это навсегда.

И вот теперь вместо нее появился Никита, и ему едва не удалось подчинить Лизу своей воле…

Да кто же они такие? И кем стал Никита? И чью злую волю все они исполняют?

У Лизы не было ответа на все эти вопросы. Что-то говорил тот человек, кайчи, что-то он говорил про Зубастого духа, Лиза тогда страшно беспокоилась за Капу и восприняла его слова как волшебную сказку. Но все же надо это выяснить…

Но она решила, что будет искать ответы позже, в свободное время. А сейчас гораздо важнее сбежать от Никиты, скрыться от него – и от того, чью волю он исполняет. Потому что, в чем бы эта воля ни заключалась, ее саму не ожидает ничего хорошего.

Однако это было не так просто.

Столик, за которым сидел Никита, располагался так неудачно для нее (или удачно для Никиты), что она не смогла бы миновать его, направляясь к выходу из бара.

Лиза снова приоткрыла дверь, выглянула в щелку.

Никита расплатился с официанткой, поднялся из-за стола и направился в ее сторону. Наверное, долгое отсутствие Лизы насторожило его, и он решил отправиться на поиски.

Никита шел быстро, движения его были гибкими и пластичными, как у опасного хищника.

Нужно было действовать, и действовать как можно быстрее.

Официантка подошла к двери туалета, свернула в сторону кухни. Лиза выскользнула в полуоткрытую дверь и, прячась за официанткой, как за живым щитом, проскользнула в шумное и жаркое помещение кухни.

– Эй, ты куда? – окликнул ее молодой парень в белой куртке. – Сюда посторонним нельзя!

– Где ты видишь постороннего? – отмахнулась от него Лиза. – Я – новый мерчендайзер!

– Кто? – переспросил парень, но Лиза уже прошла мимо него, пересекла кухню и оказалась в полутемном коридоре. Навстречу ей двое смуглых рабочих тащили какую-то большую коробку.

Лиза опасливо оглянулась и увидела в конце коридора стремительно идущего вслед за ней Никиту. Она толкнула одного из грузчиков. Тот споткнулся, выронил коробку, и по полу оранжевым дождем рассыпались апельсины. Лиза метнулась вперед и выскочила на улицу.

Она оказалась во дворе, возле служебного входа ресторана. Рядом с открытой дверью стоял грузовой пикап, из которого грузчики выгружали ящики и коробки. Лиза растолкала их, стремглав пробежала через двор, проскочила под арку ворот и оказалась на улице, прямо рядом со своей машиной.

Она торопливо вытащила брелок с ключами, в спешке выронила его, поймала на лету, нажала кнопку сигнализации.

Боковым зрением она увидела, что из подворотни стремительно вылетела темная фигура, в которой трудно было узнать Никиту. Буквально вылетела – странная фигура почти не касалась ногами земли, нарушая закон тяготения.

«Пежо» пискнул, Лиза распахнула дверцу, плюхнулась на водительское сиденье, успела нажать на кнопку блокировки замка – и в ту же секунду темная фигура ударилась в борт машины.

Лиза испуганно повернулась.

Никита – если это действительно был Никита – тряс дверцу. Лицо его было перекошено яростью.

– Открой! – шипел он, сверля Лизу темными, бездонными глазами. – Открой, сука! Открой, или я разнесу твою чертову машину! Открой! Впусти меня!

– И не подумаю! – Лиза повернула ключ в замке зажигания. Мотор заурчал, но вдруг кашлянул и замолк.

– Открой, милая! – Никита сменил тактику, теперь в его голосе зазвучала фальшивая ласка и прежние гипнотические ноты.

Лиза скосила на него глаза.

Теперь в его лице не осталось ничего человеческого.

Лицо его было сейчас не белым, а какого-то мертвенного зеленоватого оттенка, оно слабо светилось, как светится ночью гнилой пень. Темные глаза совершенно провалились и смотрели на Лизу, как два бездонных колодца, на дне которых – не вода, а густая, беспросветная тьма. А губы… губы, и прежде узкие, превратились в две кровавые полоски, из-под которых виднелись белые, длинные клыки.

– Открой! Ведь мы с тобой любим друг друга… ведь мы с тобой – одно целое…

Пальцы Никиты… точнее, того ужасного существа, в которое превратился Никита, пальцы, скользившие по дверце машины, удивительным образом удлинились, на концах их появились самые настоящие когти, как у зверя.

– Открой, милая! – шептал он.

– Черта с два! – пробормотала Лиза и снова повернула ключ. – Ну, миленький, прошу тебя, не подведи!

Конечно, эти ласковые слова были обращены не к Никите, а к синему «Пежо». И автомобиль не обманул ее ожидания: мотор ровно заурчал, и машина тронулась с места.

– Стой! Не уезжай! – кричал Никита. – Ты не представляешь, что будет со мной, если я тебя не приведу!

– А вот это – твои проблемы! – пробормотала Лиза, нажимая на педаль газа.

Машина тронулась с места, но Никита, или тот, кто когда-то был Никитой, еще быстрее рванулся вперед и оказался прямо перед бампером машины.

– Ты не сможешь… – выкрикнул он в ту долю секунды, что осталась до столкновения.

И черные, пустые, бездонные глаза уперлись в Лизу, как два ружейных ствола.

– Еще как смогу! – прошептала она и еще глубже вдавила в пол педаль газа.

«Пежо» набрал скорость.

Лиза ждала удара, крика, она вцепилась в руль… но ничего не произошло. Точнее, почти ничего.

Вместо удара раздался противный хлюпающий звук, словно «Пежо» на всем ходу влетел в воду, точнее – в грязную слякоть. На лобовом стекле остались брызги, а машина понеслась вперед по улице.

Лиза бросила взгляд в зеркало заднего вида – и ничего там не увидела.

Тогда она вывернула шею и посмотрела на дорогу позади «Пежо».

Там стояло существо с тусклым зеленоватым лицом и двумя провалами глаз…

Он проводил машину тяжелым, мрачным взглядом. Вокруг была сырая осенняя тьма. Он был одинок в этой тьме. Он был в отчаянии.

Ему не удалось выполнить приказ Хозяина, а это значит… это значит, что Хозяин будет разгневан…

«Ты прав, – раздался внутри его головы мощный, властный голос Хозяина. – Я тобой недоволен. Ты не смог сделать для меня такую простую вещь! Не смог привести ко мне женщину, которая тебя когда-то любила! Не смог овладеть ее сознанием, не смог подчинить ее своей воле… Я разочарован!»

Голос Хозяина доносился одновременно изнутри и снаружи, он обрушивался сверху и поднимался от земли, он проникал в каждую клетку тела, причиняя невыносимую боль.

– Пощади меня! – Он упал на колени, запрокинул лицо к ночному небу, но там ничего не было, кроме тьмы и стремительно мчащихся сквозь нее угольно-черных туч. – Пощади меня! Прояви ко мне милость и снисхождение!

«Достоин ли ты моего снисхождения? Достоин ли ты милости? Ты слишком слаб, а мои ученики должны быть сильными, сильными и безжалостными… Почему ты не справился с ней? Тебя остановили жалкие человеческие чувства?»

– Нет, Хозяин! Чувства здесь ни при чем! Мне что-то помешало… у нее в сумке было что-то, что помогло ей справиться с моей волей!

«Что? – ему показалось, или в голосе Хозяина зазвучала неуверенность. Нет, этого просто не может быть! – Ладно, я даю тебе еще одну попытку. Твое счастье, что она мне очень нужна, что без ее помощи я не могу покинуть этот дом, не могу выйти на свободу и что у меня не осталось под рукой никого, кроме тебя. Но на этот раз ты не можешь совершить ошибку. На этот раз ты не будешь полагаться на свои собственные силы. На этот раз ты наймешь профессионалов…»

– Профессионалов? – он не смог сдержать своего удивления. – Они… они такие, как мы? Такие, как я?

«Что?! – голос Хозяина обрушился на него, как гневный раскат грома. – Не думаешь ли ты, ничтожный, что мы с тобой равны? Не думаешь ли ты, что мы – существа одной породы? Я, сотни лет таящийся во тьме, сотни лет вбирающий в себя силу мертвых, силу самой смерти, и ты, только вчера шагнувший во тьму, ты, только вчера впервые попробовавший вкус крови, ты, который не может справиться с жалкой девчонкой?»

– Нет, Хозяин, такого у меня и в мыслях не было!

«То-то… – голос Хозяина стих, как стихает перед рассветом ветер. – Нет, ты найдешь профессионалов среди обычных людей. Среди тех, кто может действовать днем, при свете солнца. Ты найдешь таких людей, которые за деньги выполняют любую работу. Любую работу! Ты найдешь их… Это твой последний шанс! Последний шанс!»

Хозяин дважды повторил эти слова, чтобы подчеркнуть их значение.

– Но, Хозяин… – робкие, неуверенные слова сами слетели с языка.

«Что еще?»

– Но, Хозяин, у меня нет денег…

– Ах, это! – ему послышалось, что в голосе Хозяина прозвучала усмешка. – Об этом ты можешь не беспокоиться. У тех, кто служит мне, никогда не бывает проблем с деньгами. Вот что ты сделаешь…

Хозяин рассказал ему, что нужно сделать, а потом его голос затих. Но еще несколько минут в голове звучало эхо властного, могущественного голоса.

Лиза не помнила, как она добралась до дома, вероятно, кто-то там наверху сжалился над ней и послал ангела-хранителя, который вел машину. В полной прострации она поставила «Пежо» около подъезда, машинально поздоровалась с соседом и даже поговорила с ним о погоде, на автопилоте поднялась в лифте и очнулась, только когда увидела в дверях Капу.

Сегодня на Капе было вполне приличное одеяние – Лизины джинсы и свободная темная блуза, которую Лиза не могла вспомнить. Откуда Капа ее взяла, где откопала? Хотя у нее в шкафу такие завалы… Сегодня на Капе не было ничего розового – ни платочка, ни бантика, ни заколки, и косметикой она не злоупотребила – губы только слегка помадой тронула. Волосы не торчат взбесившимся ежиком, духами Капа не облилась, как всегда, так что стоять рядом было невозможно.

– Лизочек! – Капа всплеснула руками. – На тебе лица нет! Случилось что-то?

– Случилось… – против воли ответила Лиза, – ох, Капа, до чего же мне плохо!

Она тут же пожалела о своих словах – сейчас Капа, как обычно, начнет твердить, что Лиза ждет маленького и Капа потом свяжет ему носочки и будет кормить с ложечки. Просто зациклилась на этой мысли!

Капа, однако, не стала распространяться на эту тему, она втащила Лизу в квартиру и тщательно заперлась на все замки. В другое время Лиза бы удивилась, с чего это на Капу напала такая рассудительность, но у нее не осталось сил.

– Сейчас попьем чаю с печеньем… – суетилась Капа, мешая Лизе снять сапоги, – все и пройдет.

– Не хочу чаю, – капризно сказала Лиза, – хочу есть! Напилась уже и чаю, и кофе!

И вздрогнула, вспомнив жуткое темное помещение кафе и того, кто сидел напротив за столом и когда-то был человеком, которого она любила.

Капа бодро поскакала на кухню и жестом циркового фокусника открыла кастрюлю, стоящую на плите. Пахнуло наваристым борщом.

На второе были котлеты с гречневой кашей, соседка готовила по старинке – сытно и просто.

– Вот что, Капа, – строго сказала Лиза, отодвинув от себя пустую тарелку, – расскажи-ка мне подробно, откуда у тебя взялся этот кинжал.

– Кинжал? Какой кинжал? – Капа вытаращила глаза.

– Капа, не притворяйся! – рассмеялась Лиза. – Я вижу тебя насквозь! Ты прекрасно знаешь, о каком кинжале я говорю!

– Ты будешь ругаться… – расстроилась Капа, – ну да, я положила его тебе в сумку, я хотела тебя защитить.

– Тебе это удалось, – Лиза обняла старушку, – ты молодец, Капа! Этот кинжал спас меня от…

– От смерти? – ужаснулась Капа.

– От чего-то более страшного, чем смерть! – пробормотала Лиза. – Скажи же, откуда он взялся?

– Этот кинжал, – начала Капа, – принадлежит нашей семье очень давно и передается по женской линии. Мне отдала его моя прабабка. Она дожила до девяноста пяти лет и умерла в трезвом уме и твердой памяти. Голова у нее всегда была ясная, это у нас наследственное…

– Да-да, – вздохнула Лиза.

– Так вот, прабабка рассказала мне, что ей, в свою очередь, передала его перед смертью ее прабабка. И велела хранить как зеницу ока. Понимаешь ли, этот кинжал… он – могущественное оружие против вампиров!

– Что?! – воскликнула Лиза. – Капа! Какие вампиры? Мы живем в двадцать первом веке!

Но тут же она вспомнила ужасное существо, царапающее когтями дверцу ее машины, вспомнила черные провалы глаз, из которых смотрел на нее древний ужас, вспомнила отвратительный хлюпающий звук, с которым ее машина переехала того, кто когда-то был Никитой… и замолчала.

– В двадцать первом? – переспросила Капа и принялась что-то считать на пальцах. – Ну да, действительно… Как в это трудно поверить! Никогда не думала, что доживу до двадцать первого века! Значит, этому кинжалу лет пятьсот… понимаешь, Лизочек, наш род происходит из Трансильвании, это была такая область между Венгрией и Румынией. Так вот, у нас вампиры, может быть, и редко встречаются, может, они уже в Красной книге, а там, в Трансильвании, они попадались на каждом шагу, прямо как собаки или кошки. И представляешь, Лизочек, – Капа понизила голос, – говорят, что наш далекий предок, князь Дракула, сам был вампиром! Но я в это не верю… он был приличный человек, и прабабка говорила, что именно он передал этот кинжал своей дочери, чтобы защитить ее от вампиров… и с тех пор он передается по женской линии…

– Князь Дракула? – переспросила Лиза. – Князь Дракула – наш предок? Ну, Капа, мне кажется, это перебор! Ты просто начиталась каких-то дурацких книжек!

Капа обиженно надулась и пробурчала:

– А как же кинжал?

«Действительно, – подумала Лиза, – ведь меня спас именно этот кинжал. Если бы не он, я бы уже давно была… где? Что он хотел со мной сделать? Выпить мою кровь? Укусить и сделать себе подобной? Отчего ему нужна была именно я? Твердил о нашей неземной любви… Вот уж в это я не поверила бы без всякого кинжала…»

Шел уже второй год правления Влада Дракулы, когда в его владения прибыл богатый венгерский купец. Он вез в Геную вина и шелка и по дороге задержался в Валахии.

На второй день после своего прибытия венгр пришел ко двору правителя с богатыми подарками и с жалобой: у него украли кошелек, в котором было двести дукатов.

Дракула разгневался: он гордился тем, что в его владениях не было воровства, и столь прискорбный случай бросал тень на его имя.

Заверив купца, что непременно найдет и сурово накажет вора и тотчас же вернет ему пропажу, правитель тайно распорядился, чтобы еще до поимки вора венгру подбросили кошель, положив в него двести один золотой дукат.

Наутро купец снова пришел во дворец и с удивлением сообщил правителю, что вор вернул ему украденный кошелек.

– Мало того, государь, он положил в него лишний дукат! Поистине, государь, в твоих владениях даже воры честны и щедры!

Дракула расхохотался:

– Ты честный человек, купец! Если бы ты не сказал про этот дукат, я велел бы казнить тебя. А так я дарю тебе этот кошелек вдобавок к тому, который найдут у вора.

В тот же день Дракула самолично пришел на постоялый двор, где остановился купец, и отдал ему второй кошель.

– Я люблю честных людей, – сказал он. – Можешь каждый год приезжать ко мне и торговать беспошлинно.

В это время из соседней комнаты вышла юная девушка в простом зеленом платье. У девушки этой были зеленые глаза, как полуденное море, и волосы, золотые, как солнце на рассвете.

Дракула застыл, как громом пораженный.

– Прости, отец, – пролепетала девушка, смущенно потупившись. – Я не знала, что у тебя гость.

– Позволь, государь, представить тебе мою дочь Марию, – проговорил купец, испуганный реакцией правителя. – Ее мать умерла три года назад, и теперь Мария сопровождает меня в поездках.

– Я не знал, что у тебя такая прекрасная дочь, – проговорил Дракула, прервав молчание.

– Дочь – это все, что у меня есть, – ответил ему купец. – Иди в свою комнату, Мария, и займись рукодельем.

На следующий день Дракула велел венгерскому купцу прийти в замок. Купец вошел в покои государя и низко склонился.

– Я не спал сегодня всю ночь, – проговорил Дракула, опустив голову. – Мне виделись зеленые глаза и золотые волосы твоей дочери.

– Дочь – это все, что у меня есть! – сказал купец, еще ниже склонившись перед государем.

– Отдай мне ее! – Дракула подошел к купцу и уставился на него пылающим взором. – Отдай мне ее, купец, и я сделаю тебя богатым, как Крез!

– Дочь – это не сундук золота, не стадо коров и не богатый дом. Дочь – это часть моей души, дочь – это моя жизнь. Я не могу отдать тебе ее ни за какие сокровища. Конечно, ты можешь силой отнять ее. Но если ты отнимешь у меня дочь – ты отнимешь мою душу, мою жизнь. О тебе говорят, что ты суров, но справедлив. Справедливость дороже золота и сильнее булата! Поступи же по справедливости! Оставь мне мое единственное сокровище, оставь мне мою дочь!

– Верно, справедливость дороже золота и сильнее булата, если речь идет о тебе, торговец, если речь идет о простолюдине, о простом воине или даже о знатном боярине. Но меня это не касается. Я сам решаю, что справедливо и что несправедливо. Я не могу спать, не могу есть, пока твоя дочь не станет моей. Отдай мне ее добром, торговец, иначе я возьму ее силой.

– Я растил ее не для того, чтобы она стала игрушкой государя. Я растил ее, чтобы она стала женой и матерью. Но ты не хочешь повести ее к алтарю, ты хочешь взять ее, как вещь. Но она – не вещь. Я растил ее, как добрую христианку, она боится Бога и боится греха. Если ты возьмешь ее силой – Мария умрет, чтобы остаться чистой, и грех ее падет на твою голову.

Дракула застонал и схватился за голову.

– Что же мне делать, купец? Я не могу жить без твоей дочери – и не могу получить ее!

– Государь, обвенчайся с ней – и Мария почтет честью для себя войти в твой дом.

– Ты не знаешь, о чем просишь, торговец! Все мои бояре, все военачальники будут разгневаны, если я женюсь на простолюдинке, если я приведу ее государыней в свой замок. Даже митрополит, святой старец, будет разгневан. Я держу их всех в страхе и могу казнить любого из них, но если разгневаются все разом, они сбросят меня с отцовского трона, лишат меня жизни…

– Я не знаю, что сказать тебе, государь.

– Иди прочь, торговец, иди и жди моего решения!

Но торговец не стал ждать государева решения. Он собрал самые дорогие свои вещи, переодел дочь в мужское платье, и ночью они бежали из Тырговиште.

Знакомые цыгане за большие деньги вывели купца с дочерью из города, и тайными тропами дошли они до границы владений Дракулы.

Но тут настигла их погоня.

Купца и его дочь схватили и привели в замок.

Дракула встретил их, багровый от гнева.

– Я велел тебе ждать моего решения, а ты посмел ослушаться! – закричал он на купца. – Ты знаешь, как я поступаю с ослушниками! Готовься же к смерти!

Но тут к ногам его бросилась Мария:

– Выслушай меня, государь!

Дракула увидел ее зеленые глаза, переполненные слезами, ее золотые волосы и смягчился:

– Говори, девушка.

– Отец сказал мне, что ты хочешь моей любви. Но разве можно получить любовь силой? И разве можно получить любовь, заплатив за нее смертью? Отец дороже мне всех людей на свете, и если ты казнишь его – никогда я не смогу полюбить тебя. Если ты казнишь отца – казни и меня вместе с ним.

Дракула застонал, схватился за голову и воскликнул:

– Ты победила меня, девушка! И ты победил меня, торговец! Отдашь ли ты мне дочь в жены по святому христианскому обряду?

– Почту за честь, государь!

– А ты, Мария, выйдешь ли за меня?

– С радостью, государь!

Тогда Дракула позвал в свои покои простого священника из церкви Святого Фомы и велел ему обвенчать его с дочерью купца.

И священник обвенчал их втайне от митрополита, втайне от бояр и военачальников.

И Дракула поселил Марию в отдельной башне своего замка и каждый день навещал ее, и каждую ночь проводил в ее башне, и был с нею счастлив. И Мария была с ним счастлива, только одно ее удручало: что встречается с ней Дракула тайно, как с любовницей, и никто в замке не знает, что она – его законная жена, венчанная с ним по христианскому обряду. Но Дракула о том и слышать не хотел, он говорил, что перед Богом они муж и жена, и Мария понемногу смирилась. И через год она родила дочь.

Поздним утром следователь Малашкин отправился в агентство недвижимости «Инститорис» с твердым намерением вывести на чистую воду если не всех, то хотя бы двоих его сотрудников. И получить вразумительный ответ, что они делали в том злополучном доме, что находится вблизи деревни Тарасовка.

Он припарковал машину возле бизнес-центра «Магистр» и вошел в просторный вестибюль.

– Вы куда? – обратился к нему кудрявый молодой человек за стойкой, ничем не показывая, что узнал Малашкина. Физиономия у него по-прежнему напоминала баранью морду.

– В агентство «Инститорис»! – ответил Малашкин на ходу.

– Они переехали! – бросил молодой человек нелюбезно.

– Куда? – Малашкин от неожиданности встал на месте как вкопанный.

– Не знаю, не могу вам сказать, – парень смотрел неприветливо и голову наклонил, как баран перед новыми воротами, – они не оставили ни адреса, ни телефона… Эй, вы что?

Малашкин одним шагом приблизился к стойке и схватил администратора за плечо.

– Ты мне лапшу на уши не вешай, – прошипел он, – как это «они переехали», если вчера еще об этом и знать не знали?

Молодой человек попытался вырваться, но неудачно. Плечо как будто сжали стальными тисками, он увидел посетителя вблизи и понял, что за гнусными очочками и жидкими волосиками скрывается человек сильный, жесткий и безжалостный, если нужно.

– Сам не понимаю, – он поник головой и стал похож на барана, который узнал, что назавтра у хозяина ожидается много гостей на шашлык, – рано утром бежит от них эта…

– Эльвира? – понимающе усмехнулся Малашкин, отпуская многострадальное плечо администратора.

– Ну да, она говорит, что переезжают они, и чтобы я никому про это не говорил. И еще что-то пробормотала, руками вот так сделала и ушла… А так бы я разве посмел с полицией спорить…

– Я следователь прокуратуры, – напомнил Малашкин.

– Тем более… – проблеял молодой человек.

Но Малашкин этого уже не слышал, он побежал в офис под номером двадцать восемь, где буквально вчера находилось подозрительное агентство недвижимости «Инститорис». И застал там полупустую комнату, где на полу валялись рассыпанные бумаги, в углу были сложены оставшиеся папки, столы сдвинуты к стене, а вся офисная техника исчезла, стоял только посредине ксерокс.

Пока Малашкин горестно обозревал комнату, открылась дверь, и вошли два грузчика. Были они в фирменных синих комбинезонах, с виду аккуратные и непьющие. Не обратив внимания на Малашкина, грузчики взялись за ксерокс и потащили его к выходу. Но младший споткнулся о папку, некстати валявшуюся на пути, и выронил свой угол. Старший тоже не удержал, и ксерокс свалился ему на ногу.

Перед тем как снова взяться за ксерокс, старший грузчик высказал младшему все, что он думает о нем самом и о его родственниках примерно до четвертого колена. Малашкин вышел в коридор и подождал грузчиков у лифта. Они сели в подъехавшую кабину, а он побежал вниз по лестнице. Да так быстро, что успел заметить, куда они повернули в холле.

– Я ж вам велел по черной лестнице носить! – сердито крикнул администратор, но грузчики и на него не обратили никакого внимания.

Они пересекли холл и скрылись за дверью служебного входа. Малашкин устремился за ними и осторожно выглянул наружу. Посреди двора грузчики препирались с худенькой бесцветной женщиной, одетой подчеркнуто скромно – джинсы, туфли без каблуков, серенькая неприметная курточка… Волосы причесаны гладко, на лице никакой косметики, даже губы не подкрашены.

– Ну-ну, – усмехнулся Малашкин, вспомнив, в каком виде была Эльвира вчера в том злополучном доме.

Эльвира же, добившись от грузчиков понимания, махнула рукой в сторону ворот и пошла вперед.

Там за воротами стояла «Газель». Грузчики забросили в кузов ксерокс и сели в кабину. Эльвира поглядела им вслед и пошла вдоль забора, что отгораживал двор бизнес-центра от соседнего двора. Малашкин вспомнил, что за забором находится помещение старого склада, каких осталось еще много на Обводном канале. Эльвира отодвинула две доски в заборе и проскользнула туда. Малашкин немедленно бросился следом, и только быстрая реакция помогла ему запомнить нужные доски.

Удвоив осторожность, он просунул голову в соседний двор и едва успел увернуться от сильной ладони, которая норовила ударить его по шее. Малашкин тут же убрал голову и вылез в соседний двор вперед ногами. Мигом крутанулся вокруг своей оси и уклонился от удара ногой в солнечное сплетение.

– Что вы себе позволяете? – прохрипел он, кружа вокруг Эльвиры. – Я все-таки лицо официальное, могу документы показать…

– Ах, это вы… – протянула Эльвира, снова превращаясь в малозаметную тихую женщину, на первый взгляд не стоящую никакого внимания. – На каком основании вы меня преследуете?

Малашкин так разозлился, что хотел гаркнуть ей в лицо, что такая чувырла ему и даром не нужна, но вовремя вспомнил, что находится при исполнении.

– Я вас не преследую, а веду за вами наружное наблюдение, потому что вы уклоняетесь от разговора. С чего это вы так скоропалительно свернули дела? И куда собираетесь бежать так стремительно?

– Мы просто переезжаем в другой офис… Имеем полное право.

– Допустим. Мне нужно срочно поговорить с вашим начальником… как его…

– Виссарионом Григорьевичем? Он на больничном.

– Вот как? – Малашкин поднял глаза и посмотрел на Эльвиру поверх очков.

Очевидно, она заметила в его взгляде что-то такое, что посчитала серьезным. Но сдаться на милость победителя ей мешала преданность начальнику. Она сжала губы, так что они превратились в узенькую бледную ниточку, и поглядела на следователя твердым взглядом.

«Мне бы такую сотрудницу!» – позавидовал Малашкин.

– Ладненько! – почти весело сказал он. – Но вы-то не на больничном, так? Стало быть, я сейчас быстренько везу вас в отделение, а там задерживаю на двое суток. Пока, – он поднял палец вверх. – А потом предъявляю обвинение и оформляю на неопределенно долгий срок до суда. Сами знаете, сколько у нас суда ждут.

Эльвира и бровью не повела, чему Малашкин нисколько не удивился. Кремень, а не женщина!

– Знаю, что не испугались вы моих слов! – заговорил он и даже отважился подойти к Эльвире ближе. – Знаю, что ради своего неистового Виссариона готовы вы, храбрая женщина, сидеть в камере хоть год! Но! – он снова поднял вверх палец. – Время… время, время, которого у вас катастрофически не хватает!

– С чего вы взяли? – криво усмехнулась Эльвира.

– А с чего вы забегали, как муравьи в муравейнике, когда мальчишки туда палку сунут? – непритворно рассердился Малашкин. – Или как крысы под отравой? Вам как больше нравится?

– Да в чем вы меня обвиняете? – Малашкин с удовлетворением отметил в голосе Эльвиры легкую панику, как видно, насчет времени он угадал.

– А незаконное проникновение в чужой дом? – вкрадчиво напомнил он. – Отмычечки-то вы там позабыли, а на них ваши отпечаточки имеются. И мебель поломали, стекло разбили, на полу чего-то нацарапали – стало быть, порча имущества. Отправление культа, все эти ваши черные свечи и завывания – приди к нам, Ариэль!

– Анаэль, – поправила Эльвира.

– Без разницы! – отмахнулся Малашкин.

– Вот это вы зря… – вздохнула она, – разница есть. И большая.

– И меня, потерявшего сознание человека, без помощи там бросили, – закончил Малашкин, – в общем, как говорят, был бы человек, а статья найдется.

– Вы не понимаете… Я должна была его увезти оттуда срочно.

– Что он – помирал, что ли? – ворчливо спросил Малашкин.

– Это хуже смерти!

– В общем, так, – следователь поправил очки и снова стал выглядеть непроходимым занудой, – я свои намерения изложил. Так что решайте.

– Ладно, так и быть, – Эльвира неодобрительно посмотрела на Малашкина. – Я чувствую, что вы из тех мужчин, которым легче уступить, чем объяснить, что не хочешь…

Малашкин хотел обидеться, но передумал. В конце концов, важен результат. Они пересекли двор и обогнули здание склада. С той стороны здание выглядело не таким заброшенным, окна были не заколочены, а забраны решетками, за ними слышался визг пилы и стуки. Пахнуло свежим деревом. Все это походило на небольшое производство.

Эльвира, больше не обращая на него внимания, вошла в столярную мастерскую. Малашкин последовал за ней.

В мастерской было очень шумно – визжали пилы, стучали молотки, басовито верещали рубанки. Здесь пахло клеем и опилками, скипидаром и хвоей. Малашкин отчего-то вспомнил детство, ночь перед Новым годом, когда он проснулся и почувствовал свежий морозный запах елки.

Вокруг сновали крепкие молодые парни, немного похожие друг на друга – широкие восточные лица, узкие, цепкие рысьи глаза прирожденных охотников.

«Гастарбайтеры», – привычно подумал следователь.

Казалось, эти ловкие столяры замечают своими рысьими глазами каждую мелочь, каждую деталь, но при этом они не замечали Эльвиру и ее спутника. Или делали вид, что не замечают.

Эльвира прошла через большое шумное помещение, свернула в узкий коридорчик. В конце этого коридора стоял старый трехстворчатый платяной шкаф.

Оглянувшись на Малашкина, Эльвира открыла дверцу шкафа.

В шкафу висели какие-то старые ватники, рабочие халаты и спецовки, пропахшие скипидаром и растворителями. Эльвира раздвинула эту одежду, открыв заднюю стенку шкафа.

– Не отставайте, – бросила Эльвира своему спутнику и уверенно вошла в шкаф.

«Ну и дела! – подумал следователь. – Всякое со мной бывало, но проводить следственные мероприятия в платяном шкафу до сих пор не приходилось!»

Эльвира тем временем нажала какую-то незаметную кнопку, и задняя стенка шкафа отъехала в сторону. За ней обнаружился темный проход, из которого потянуло холодом и сыростью.

Эльвира нашарила в шкафу свечу в позеленевшем от времени медном подсвечнике, зажгла ее и, высоко подняв над головой, нырнула в темноту. Малашкину ничего не оставалось, как последовать за ней.

Перед ним оказались крутые каменные ступеньки, уходящие вниз, в темноту и неизвестность.

– Осторожно, ступеньки! – запоздало предупредила его Эльвира.

– Да уж вижу! – проворчал Малашкин, нащупывая ногой очередную ступеньку.

Впрочем, спускаться пришлось недолго. Лестница кончилась, перед ними была тяжелая дубовая дверь. Эльвира поднесла к этой двери свечу, и Малашкин различил вырезанный на двери знак – восьмиконечный крест, вписанный в круг. Он вспомнил, что точно такой же крест видел на том злополучном доме возле Тарасовки.

Эльвира произнесла какое-то странное заклинание, дотронулась до резного креста – и дверь послушно открылась перед ней.

Малашкин последовал за ней.

На этот раз они оказались в большой мрачной комнате со сводчатыми потолками. Посреди этой комнаты стоял длинный стол, накрытый темно-красной скатертью, на нем горели черные свечи в двух серебряных канделябрах. Вокруг стола стояли стулья черного дерева с высокими резными спинками.

В дальнем конце комнаты в огромном камине горели, тихо потрескивая, смолистые дрова. Слева от камина стояла деревянная ширма, украшенная искусной резьбой, справа – массивное черное кресло с резными подлокотниками, в этом кресле сидел директор агентства «Инститорис» Виссарион Григорьевич.

Впрочем, он скорее не сидел, а полулежал в кресле. Голова его безвольно свесилась на левое плечо, длинные волосы спутались, пустые безжизненные глаза смотрели прямо перед собой, рот был приоткрыт, и из него тянулась по подбородку ниточка слюны.

– На больничном, значит! – проговорил Малашкин, в упор разглядывая Виссариона.

– Да, на больничном! – с вызовом повторила Эльвира. – Самая настоящая производственная травма!

– Это он в том домике травму заработал? – осведомился Малашкин, но на этот раз Эльвира не удостоила его ответом. Малашкин вспомнил, как рванулся из подвала черный страшный вихрь, и поежился.

– И что же теперь с ним делать? – продолжил следователь. – Ему квалифицированная медицинская помощь нужна, а то ведь так и останется, извиняюсь, корнеплодом!

– Вот именно – квалифицированная! – Эльвира подошла к камину, подняла голову и крикнула куда-то в дымоход:

– Иван Ажалаевич, можно вас пригласить?

Почти тут же рядом с камином открылась незаметная дверца, и оттуда вышел мужчина средних лет в сером рабочем халате, с золотистой ручкой, торчащей из нагрудного кармана. Судя по широкому восточному лицу и узким внимательным глазам, он был соотечественником тех гастарбайтеров, которые трудились в столярной мастерской. Судя же по начальственным замашкам и более солидному возрасту, он был либо мастером, либо директором этой мастерской. Впрочем, Малашкину почему-то показалось, что слово «мастер» больше к нему подходит.

– Звали? – новый персонаж взглянул на Эльвиру, на Малашкина, потом на сидящего в кресле Виссариона. – Что тут у нас?

– Видите, Иван Ажалаевич, – производственная травма. Требуется срочная помощь.

– Производственная травма? – переспросил мужчина. – А незачем было самим выезжать на аварию! Вы же знаете третий пункт правил техники безопасности!

– При чем тут третий пункт? – возмущенно перебила его Эльвира. – Здесь идет речь о разграничении сфер влияния, в таком случае третий пункт не применяется!

– Это спорный вопрос! Я думаю, что по этому вопросу нужно собирать комитет…

– О чем вы говорите! Пока мы будем его собирать, процесс может стать необратимым… Вы видите, в каком состоянии Виссарион Григорьевич? Надо скорее что-то предпринять…

– Я вижу, что у нас посторонние на объекте! – мастер покосился на Малашкина. – Я не могу работать в таких условиях.

– Это не совсем посторонний, – возразила Эльвира. – Это представитель следствия.

– Только его нам тут не хватало! – мастер поморщился и шагнул в сторону.

Эльвира подошла к нему, взяла за локоть и начала что-то тихо говорить. Как ни прислушивался Малашкин, он ничего не разобрал, кроме каких-то странных слов – «неотения», «протагонист» и еще «несанкционированное внедрение».

Мастер слушал ее с явным неудовольствием, но наконец кивнул и проговорил:

– Ладно, но ответственность за все возможные последствия ложится исключительно на вас.

С этими словами он зашел за деревянную ширму. Оттуда некоторое время доносился негромкий шорох и пыхтение, и через минуту мастер снова появился.

Но за эту минуту он стал совершенно другим человеком.

Вместо серого халата на нем была теперь длинная рубаха из оленьей кожи ручной выделки, на груди красовалось ожерелье из волчьих зубов, на голове – странная шапка из рысьего меха. В руке у него был мешок из такой же оленьей кожи.

Но самым удивительным было то, что этот маскарадный костюм полностью преобразил самого мастера.

Из мелкого незначительного начальника он превратился в древнего колдуна и знахаря, повелителя духов.

– Отойдем в сторону, – вполголоса проговорила Эльвира, прикоснувшись к плечу Малашкина.

Он послушно отошел подальше от колдуна, подальше от кресла, в котором полулежал Виссарион Григорьевич.

Колдун подошел к креслу, пристально взглянул на больного, посыпал ему на голову какой-то зеленоватый порошок. Затем отступил на шаг, хлопнул в ладоши и прислушался.

Из-под сводчатого потолка на его хлопок отозвалось эхо – и Малашкину показалось, что это не обычное эхо, а какой-то злобный, издевательский хохот.

– Однако плохо, – проговорил колдун. – Душу Виссариона взял не простой дух. Это Зубастый дух, один из самых сильных, которых я видел. Однако очень плохой дух.

– Что же делать? – всполошилась Эльвира.

– Работать! – коротко ответил колдун.

Он достал из кожаного мешка бубен, ударил в него и принялся плясать вокруг кресла с Виссарионом. Это был странный, первобытный танец. Колдун то прыгал на месте, то поочередно топал ногами, то махал перед лицом Виссариона растопыренными руками и сопровождал свою пляску ритмичными ударами бубна.

Танец выглядел бы смешно и карикатурно, но сам колдун был так органичен, так захвачен своим действом, что все вместе вызывало сильное и волнующее впечатление.

Так продолжалось долго – может быть, полчаса или час, Малашкин утратил чувство времени.

Наконец шаман остановился, взял со стола канделябр с черными свечами и поднес его к лицу Виссариона. Когда пламя свечей почти коснулось безжизненного лица, колдун свободной рукой бросил в огонь прежний зеленоватый порошок. Пламя свечей из бледно-желтого стало зеленым, комната наполнилась резким волнующим запахом.

Шаман долго, пристально вглядывался в лицо Виссариона, словно пытался найти в нем перемены, наконец недовольно покачал головой и поставил канделябр на прежнее место.

– Упорный, однако! – проговорил он, ни к кому не обращаясь.

Затем достал из своего мешка маленькую металлическую пластинку, зажал ее зубами и заиграл на ней.

Это была странная, непривычная музыка. Она то уплывала под потолок, то водопадом устремлялась обратно. Так продолжалось недолго, всего несколько минут. Потом шаман убрал свой инструмент и запел.

Пел он как-то странно, не открывая рта. Собственно, это было скорее не пение, а удивительная музыка. Колдун как будто превратился в какой-то музыкальный инструмент вроде органа или фисгармонии, и этот инструмент издавал странные, фантастические звуки. Малашкин отчего-то представил, что находится не в подвале посреди огромного города, а в скованной морозом бескрайней тайге, над которой нависло живое небо, усыпанное сияющими морозными звездами. И это не человек пел – это пели сами морозные звезды, и их ледяная музыка сливалась в сверкающие ручейки, в могучие реки.

На какое-то время Малашкин перестал воспринимать действительность. Действительность как бы исчезла, растаяла, стала прозрачной. Вместо нее была только удивительная музыка, музыка звезд.

Неожиданно в эту музыку вплелись посторонние звуки. Словно кто-то недобрый пытался помешать живому сверканию звездной музыки, пытался противостоять ей. Живые переливающиеся звуки прерывались вдруг то резким издевательским смехом, то злобным рычанием, то змеиным шипением. Казалось, сама тьма издает эти звуки, пытаясь заглушить, извратить прекрасную музыку звезд.

Но звездная музыка не сдавалась, не отступала, она снова сливалась в сверкающие ручьи, в певучие реки звуков. Наконец она полностью заглушила, подавила музыку зла, восторжествовала над ней, взмыла к небу, зазвенела последним победным, торжественным аккордом – и тут же наступила тишина.

Малашкин пришел в себя. Он отряхнулся, как отряхивается собака, выйдя из воды, и снова оказался в полутемной комнате.

Перед ним стоял шаман в своем экзотическом костюме, а в черном кресле сидел Виссарион Григорьевич.

Но его лицо не было пустым и бессмысленным, как прежде. На нем было живое, осмысленное выражение.

– Где я? – спросил он, увидев Эльвиру. – Что случилось?

– Случился прорыв, – ответила своему шефу Эльвира. – Вы приняли на себя основной удар. К счастью, Иван Ажалаевич смог провести восстановительный ритуал. Сами знаете – старые народные средства надежнее всего…

– Вот как? – Виссарион Григорьевич помрачнел. – Значит, мы не справились… не смогли ликвидировать угрозу… ситуация выходит из-под контроля…

– Послушайте, господа хорошие, – вмешался в их разговор Малашкин. – Не пора ли объяснить мне, что здесь происходит? Вы меня, конечно, извините, но вся эта чертовщина, как говорится, переполнила чашу моего терпения! Я требую разъяснений!

– Эльвира! – строго произнес Виссарион, демонстративно игнорируя Малашкина. – Почему на объекте посторонние? Вы же знаете инструкцию! Это недопустимо, особенно во время ритуала…

– Посторонние? – возмутился Малашкин. – Я не посторонний, я представитель компетентных органов и имею право получить всю информацию, которой вы располагаете! У меня следствие застопорилось, у меня то ли два, то ли три трупа на руках, и еще разная ерунда… В общем, или вы сейчас ответите мне на мои вопросы, или я вас всех задержу на двое суток, и мы продолжим этот разговор в официальной обстановке!

Эльвира и Виссарион переглянулись.

– Вы видите, Виссарион Григорьевич? – проговорила женщина. – Очень настойчивый человек! Поэтому мне и пришлось…

– Ну, я не знаю… – протянул Виссарион. – Утечка информации может усугубить положение…

– Вы сами сказали, что ситуация выходит из-под контроля, – напомнил ему Малашкин. – Значит, вы должны проинформировать меня как представителя власти, чтобы мы могли подключить соответствующие службы…

– Службы? – удивленно переспросил Виссарион Григорьевич. – Какие службы?

– Ну, не знаю… МЧС хотя бы…

– Милый вы мой! – Виссарион усмехнулся. – Что здесь может сделать МЧС? Подогнать поливальные машины со святой водой? При всем моем уважении это не по их части!

– Ага! Но вы-то тоже опростоволосились! Видел я, как вы в том доме художественной самодеятельностью занимались! Приди к нам, Азраэль, приди к нам, Иаким! И что в результате? Ничего, сами признались!

– Да тише вы! – Эльвира непритворно испугалась. – Не смейте упоминать никаких имен, тем более вы все путаете! Это может привести к ужасным результатам!

– А сами-то… – отмахнулся Малашкин.

– Допустим, мы пока не справились, но если подпустить к этому делу посторонних, будет только хуже, уж поверьте мне! – авторитетно заявил Виссарион.

– Я бы и рад поверить, но вы же мне так и не объяснили, что здесь происходит! Объясните – тогда я, возможно, смогу предложить какие-то меры…

Эльвира и Виссарион снова переглянулись.

– Может быть… – начала Эльвира.

– Ни в коем случае! – возразил ей шеф. – Вы же представляете, к чему это может привести!

– Но тогда, возможно…

– Нет, это тоже ничего не даст! Вы же помните, что случилось три года назад!

– А если…

– Ну, это, конечно, можно попробовать, но только как самую крайнюю меру! – Виссарион Григорьевич повернулся к Малашкину и неохотно проговорил: – Ладно, так и быть, задавайте свои вопросы!

Малашкин растерялся. У него были десятки, даже сотни вопросов, но он не знал, с чего начать. И задал первый вопрос, который пришел ему в голову:

– Кто такой Инститорис?

– Генрих Инститорис – это один из основателей нашей службы, – немедленно ответил Виссарион Григорьевич. – Доминиканский монах, который во второй половине пятнадцатого века вместе со своим коллегой Якобом Шпренгером не только провел большую практическую работу, но и создал уникальный труд, знаменитый «Молот ведьм», в котором подвел под практику основательную базу, заложил теоретические основы…

– Теоретические основы чего? – осведомился Малашкин.

Виссарион Григорьевич снова переглянулся с Эльвирой, вздохнул и продолжил:

– Понимаете ли, уважаемый Михаил Юрьевич…

Малашкин отметил, что Виссарион знает его имя-отчество. А ведь только мельком взглянул на удостоверение!

Виссарион же продолжал:

– Понимаете ли, на всем протяжении своей истории человечество сталкивалось с разного рода темными силами, с таинственными и опасными явлениями, которые не поддаются объяснению, но причиняют ощутимый вред и несут серьезную угрозу. Если не контролировать эти силы и явления – они могут распространить свое влияние на большую часть Земли. В какой-то момент может быть достигнута критическая масса, и тогда людей ждет полное истребление, исчезновение как биологического вида. К счастью, все это время существовали и другие силы – те, которые не позволяли темным созданиям слишком распространиться. Иногда темные силы выходили из-под контроля, начиналось что-то вроде эпидемии. Так вот, Генрих Инститорис принял активное участие в борьбе с эпидемией, охватившей почти всю Европу в пятнадцатом веке, и подвел под эту борьбу теоретическую базу…

– Одну минуточку, – перебил его Малашкин. – Не можете ли вы выражаться яснее? Что это за «темные силы», «опасные явления»? Говорите уж прямо!

– Ну, – Виссарион Григорьевич замялся, – честно говоря, я просто не хотел вас шокировать. Не хотел произносить слова, которые вы не готовы услышать. Но раз уж вы настаиваете… я имею в виду оборотней, ведьм, ну и вампиров, конечно. Изредка встречаются и другие, более редкие формы жизни, такие, как домовые, водяные, лешие, но они, по-видимому, вымерли. Во всяком случае, достоверные наблюдения не отмечались последние триста-четыреста лет.

– Ну, это как сказать! – подал голос Иван Ажалаевич, до того скромно молчавший, как и п