/ Language: Русский / Genre:det_irony, / Series: Частный сыщик Василий Куликов

Откройте принцу дверь!

Наталья Александрова

И зачем люди смотрят мыльные оперы? Достаточно оглянуться вокруг, и станет ясно, что подобных сюжетов в нашей жизни хоть отбавляй. Взять, к примеру, Василису… Симпатичная молодая женщина неожиданно осталась без мужа, без жилья, без работы. Муж невежливо попросил ее убраться из его жизни, из дома после мерзкого скандала Василиса сбежала сама, а с работы вообще выставили, не объясняя причин. Пришлось Васе согласиться понянчиться с огромным бордосским догом, пока хозяева – Борис и Нелли Ланские – улетели во Францию вступать в права огромного наследства. Только Вася успокоилась и обжилась, как вдруг… в новостях объявили о гибели супругов Ланских, а потом началась такая криминальная круговерть вокруг этой семейки и французского наследства, что Василиса сто раз пожалела о том часе, когда согласилась на пустяковую непыльную работенку…

Откройте принцу дверь!: Роман / Наталья Александрова Эксмо Москва 2008 978-5-699-30236-9

Наталья Александрова

Откройте принцу дверь!

В Южном Провансе, западнее Ниццы, Канн и Сен-Тропе, располагается Жьенский мыс. Это полоска земли шириной около двух километров, вытянувшаяся узким рукавом с севера на юг, как рука, протянутая Францией в сторону Африки. У основания мыса расположен небольшой город Иер, на южном, расширяющемся конце – совсем маленький городок Жьен, крошечный поселок Тур Фондю и несколько рыбацких деревушек. По краям мыса с одной стороны проложено шоссе, связывающее Жьен с остальным Провансом, с другой – велосипедная дорожка. Средняя часть мыса залита соленой водой, в которой неторопливо бродят стада розовых фламинго. По берегам моря вдоль мыса прячутся в пышной зелени белоснежные виллы.

Здесь не селятся звезды кино и шоу-бизнеса, как в Каннах, знаменитые дизайнеры и «новые русские», как в Сен-Тропе. Владельцы здешних вилл – немногословные, сдержанные люди, которым не нужна скандальная известность: ушедшие на покой биржевые дельцы, финансисты, владельцы солидных фирм, известные адвокаты. Жизнь в окрестностях Жьена тихая и неторопливая, она течет по раз и навсегда заведенному порядку, как будто на дворе не двадцать первый век, а середина двадцатого, а то и конец девятнадцатого.

Каждое утро мадам Селье, экономка владельца виллы «Мадлен», приходит в маленькую кондитерскую на центральной площади Жьена, чтобы купить свежих круассанов и поболтать с хозяйкой заведения мадам Маню.

– Кажется, сегодня будет дождь, – говорит мадам Маню, аккуратно укладывая теплые круассаны в яркий пакет. – Надо будет убрать с улицы стойку с открытками…

– У вас чудесно расцвела японская камелия! – с пониманием отвечает мадам Селье. – Вы ее чем-то удобряете?

– Конечно! Если хотите, я дам вам немножко этого удобрения.

– Вот кого я совершенно не понимаю, так это господина с виллы «Ротонда», – продолжает мадам Селье, немного понизив голос. – Иметь такую прекрасную виллу и огородить ее глухой стеной! Нет, я его совершенно не понимаю!

Действительно, среди остальных жьенских вилл, окруженных невысокими белыми стенами или ажурными коваными оградами, над которыми нависают пышные лиловые грозди цветущей глицинии, пламенеющие ветви бугенвиллеи, разноцветные плети дамасской розы, вилла «Ротонда», окруженная глухой трехметровой стеной, выглядела, как мрачный военный корабль, случайно затесавшийся в яркую стайку нарядных прогулочных яхт.

– Вы знаете, я никогда не сплетничаю о соседях, – мадам Селье перегнулась через прилавок и еще немного понизила голос: – Но Люсьен, садовник из «Мандарина», говорил, что этот господин из «Ротонды» очень подозрительный тип! Он ни с кем не знается, никого не принимает… он не принял даже господина Лаватера, когда тот хотел нанести ему визит! Вы можете себе представить?

– И ничего не покупает у нас в городке! – вставила мадам Маню, неодобрительно поджав губы. – Ему все привозят откуда-то издалека, на специальном грузовичке! Подумайте только – он обходится даже без свежих булочек!

– Говорят, он то ли португалец, то ли мексиканец, а может быть, даже русский!

– И гости к нему приезжают очень подозрительные! – подхватила булочница. – Вот, смотрите – как раз приехал еще один! Прямо как в каком-нибудь детективном фильме! Помните этот фильм… то ли с Жаном Габеном, то ли с Аленом Делоном…

Действительно, по узкой улочке проехал длинный черный автомобиль и затормозил перед воротами виллы «Ротонда».

Камера над воротами медленно повернулась, просканировала подъехавшую машину, и ворота виллы медленно раздвинулись, пропустив гостя внутрь.

Черный автомобиль миновал подъездную аллею, развернулся и затормозил перед входом на террасу. К нему тут же подошли двое мужчин в черных, не по погоде, костюмах. Дверца автомобиля открылась, из него выбрался невысокий румяный толстяк лет шестидесяти с черным чемоданчиком в руке.

– Позвольте, доктор! – проговорил один из охранников, взяв из рук гостя чемоданчик.

Он отщелкнул замки, внимательно проверил содержимое. В то же время второй человек быстро и профессионально обшарил руками одежду прибывшего.

– Чисто! – Они обменялись взглядами, вернули гостю чемоданчик и пропустили его на террасу.

В дальнем конце этой террасы, откуда открывался изумительный вид на скалистые берега и лазурное безмятежное море, дремлющее в полуденном покое, в глубоком кресле сидел крупный, внушительный старик. Густые седые волосы, зачесанные назад, высокий лоб, изрезанный морщинами, делали бы его лицо красивым и благообразным, если бы не глаза.

Глубоко посаженные, тускло-серые, они смотрели на гостя со странной смесью подозрительности, угрозы и страха. И еще в самой глубине этих глаз таилась надежда.

На столике перед стариком стоял полупустой стакан, тяжелая, морщинистая рука лежала на подлокотнике кресла, вторая – на холке большой белоснежной собаки.

– Здравствуйте, док! – проговорил старик, попытавшись сложить лицо в приветливую улыбку. – Как добрались?

– Прекрасно, Алекс, прекрасно! – Гость быстро огляделся, остановился взглядом на стакане.

– Сок, всего лишь сок! – криво усмехнулся старик. – Я же не самоубийца!

– Я надеюсь, что так! – толстяк пожевал губами, покачал головой, наклонился над стариком, внимательно вглядываясь в его тусклые глаза с красными прожилками, в сухую, как старинный пергамент, кожу, в узкие губы нездорового синеватого оттенка. Он поставил на стол свой чемоданчик, открыл его, достал оттуда компактный кардиограф. Расстегнул пуговицы рубашки своего пациента, закатал рукава, закрепил на сухой коже электроды. С минуту следил за выползающей из прибора бумажной лентой, на глазах мрачнея.

– Ну что там, док? – осведомился старик с наигранной веселостью. – Сколько я еще протяну?

Толстяк молчал, потирая переносицу, и вдруг лицо старика исказилось яростью:

– Говори мне правду! Нечего разыгрывать тут дешевую мелодраму! Я не истеричная дамочка! Я должен знать, сколько мне осталось, с точностью до дня!

Белоснежная собака, почувствовав волнение хозяина, тоже забеспокоилась, настороженно заворчала.

– С такой точностью не знает никто, кроме Господа Бога! – толстяк испуганно отшатнулся. – Но я уверен, что у вас в запасе не больше двух месяцев…

Собака подняла голову, вопросительно взглянула на хозяина.

– Два месяца? – задумчиво переспросил старик, мгновенно успокоившись.

– Это в самом лучшем случае. Если вы будете строго выполнять мои предписания.

– Буду, – старик резко кивнул. – А если мы сделаем то… то, о чем вы говорили?

– Ну… вы же знаете, какие в вашем случае возникают проблемы… – протянул толстяк, пряча глаза. – У вас очень, очень необычный случай! Можно сказать – уникальный!

– Это мои проблемы! – оборвал его старик. – Так вот – если мы это сделаем?

– В этом случае вы можете прожить еще очень долго, – врач суетливо потер руки. – Но только имейте в виду – я не хочу знать, как вы будете решать эти проблемы!

– Само собой, док, само собой! – успокоил его старик. – Но только вы уж будьте наготове!

– Разумеется. – Врач неторопливо убрал прибор, закрыл свой чемоданчик. – Вы – мой самый важный клиент, и я всегда в вашем распоряжении! Конечно, мне было бы гораздо спокойнее, если бы вы находились в госпитале, но, как я понимаю, вы на это не согласитесь…

– Правильно понимаете, док! Здесь я в безопасности, среди своих людей, а в госпитале ни в чем нельзя быть уверенным…

– Ну что ж, тогда придется положиться на Господа Бога…

– Проводите дока! – произнес старик совсем негромко, но как будто из жаркого полуденного воздуха мгновенно появился охранник в черном и повел врача обратно к машине.

– И позовите Агата! – добавил старик.

Едва машина врача отъехала от террасы, возле старика появился невысокий худой человек неопределенного возраста с узким, бледным, невыразительным лицом.

При его появлении белоснежный пес насторожился, глухо заворчал, обнажив страшные клыки.

– Спокойно, Роджер, спокойно! – Старик потрепал собаку по шее и проговорил, обращаясь к вошедшему, не поворачивая головы и не повышая голоса: – Агат, список готов?

– Конечно, – на стол лег листок бумаги с аккуратно отпечатанным на нем перечнем имен и адресов.

– Сколько здесь? – процедил старик, наморщив лоб и вглядываясь в записку.

– Семь человек, – отозвался Агат.

– Россия… – прочел старик. – Италия… Кения… Снова Россия… Камбоджа… Австралия… и опять Россия. Ну что ж, все ясно. Начинай. Сроку тебе – месяц. Ни одного дня сверх! Ты понял?

Агат кивнул, лицо его по-прежнему ничего не выражало.

– Сделаешь – не пожалеешь, – продолжил старик многозначительно. – А не сделаешь… – И он выразительно замолчал.

– Сделаю, – коротко ответил Агат.

Он взял со стола список, щелкнул зажигалкой. Желтый, почти невидимый на полуденном солнце язычок пламени лизнул бумагу. Агат, держа список за уголок, дал ему разгореться, затем опустил пылающий листочек в пепельницу.

– Свободен, – отпустил его старик.

Едва Агат исчез за дверью, ведущей во внутренние помещения дома, на веранду выскользнула молодая миловидная горничная. Она подошла к старику, заботливо поправила сбившуюся подушку, заменила недопитый стакан сока свежим, забрала пепельницу и удалилась так же беззвучно, как пришла. Старик проводил ее равнодушным, невидящим, углубленным в себя взглядом.

Оказавшись на кухне, горничная огляделась, поставила на стол пепельницу с догоревшим списком, достала из кармана своего кокетливого крахмального фартучка крошечный пузырек с пульверизатором и несколько раз брызнула бесцветной, остро пахнущей жидкостью на обугленную бумажку.

На черном фоне обугленной бумаги проступили серебристые, едва различимые буквы.

Горничная достала мобильный телефон, трижды сфотографировала на его камеру проявившуюся на бумаге надпись и тут же отослала снимки какому-то абоненту. Получив подтверждение приема, она тщательно размяла обугленный листок и смыла пепел в раковину сильной струей горячей воды.

Процедура сильно напоминала поступление в тюрьму, только сразу оговорюсь, что сведения мои почерпнуты исключительно из сериалов. Сами посудите: тебя сажают перед камерой и суровым голосом командуют: смотреть прямо перед собой, не улыбаться, не кусать губы и не чесать нос. Потом повернуться в профиль и застыть, волосы не поправлять и не косить глазом по сторонам.

После того как у меня свело судорогой мышцы лица, молодой человек в наимоднейших очках, командовавший процедурой, смилостивился и разрешил повернуться анфас, только велел закрыть глаза. По инерции я собралась вытянуть перед собой руки, ибо происходящее стало здорово напоминать визит к невропатологу. Мне бы не помешало пообщаться с хорошим врачом, успокоительное бы выписал, что ли. Хотя, что толку? Проблем моих никакое лекарство не решит, разве что мышьяк или лучше цианистый калий, чтобы уж наверняка и без мучений. А так получится как в старом анекдоте, доктор спрашивает: помогло? Перестали просыпаться по ночам с жутким воем? Больной отвечает: по-прежнему вою, жена ушла, собака сбежала, но мне, доктор, после вашего лекарства все это теперь до лампочки…

– Откройте глаза, – скомандовал молодой человек, – и почитайте стихи.

– Какие? – растерялась я.

– Любые, какие помните, – в голосе его я услышала явно выраженную скуку, и очки блеснули равнодушно.

Конец! Сейчас меня вытурят! Вожделенная работа уплывала в туманную даль.

С перепугу я забыла, что приготовила на выбор два стихотворения Цветаевой и Ахматовой. То есть забыла, что учила вчера весь вечер. Из Цветаевой всплыли две строчки: «И стон стоит вдоль всей земли: «Мой милый, что тебе я сделала!»

Эти слова запали мне в душу накрепко, поскольку за последние две недели я повторяла их слишком часто. С Анной Андреевной же обстояло еще хуже – ну вообще не помню ни слова!

От полного отчаяния и безысходности я начала бормотать первое, что пришло в голову:

Грустно жить на этом свете,
В нем отсутствует уют.
Ветер воет на рассвете,
Волки зайчика жуют.

Плачет маленький теленок
Под ножом у мясника,
Рыбка бедная спросонок
Лезет в сети рыбака.

Бык ревет во мраке ночи,
Ветер воет на трубе,
Жук-буржуй и жук-рабочий
Гибнут в классовой борьбе…

Я понемногу начала входить во вкус, голос зазвенел.

– Это вы сами придумали? – спросил молодой человек и даже снял очки.

Теперь в глазах его блестел несомненный интерес.

– Что вы! – Мне было неудобно его разочаровывать: – Это Николай Олейников, из обереутов… А что, не подходит?

– Ну почему же, подходит. До вас все девушки Цветаеву читали – знаете, это «Мой милый, что тебе я сделала?..». Вот я и удивился. А теперь прочитайте эти стихи лично для меня, как будто хотите сделать мне что-то хорошее.

Вообще-то это я хотела, чтобы он сделал мне кое-что хорошее, а именно: из всех ста пятидесяти кандидаток, присутствующих на кастинге, выбрал бы меня. Кастинг проводился для фильма о первой русской женщине-авиаторе, и режиссер, как мне объяснили, устал от засилья на экране одних и тех же опостылевших физиономий, и продюсеры разрешили ему искать героиню среди обычных женщин, даже не обязательно актрис. И летать уметь необязательно, это-то для меня важно, потому что я не только летать, я на велосипеде-то кататься толком не умею, не говоря уж о вождении автомобиля. А в любовники героини возьмут, к примеру, Машкова, или Меньшикова, или Хабенского, тогда публика пойдет, просто валом повалит, и будут хорошие сборы. А если фильм будет иметь успех, то я прославлюсь и получу потом много ролей. Стану много сниматься, мои фотографии обойдут все журналы…

Перед глазами замелькали кадры: вот я в Московском доме кино на премьере, вот в сопровождении режиссера стою на знаменитой красной дорожке в Каннах, вот – полный триумф! – я на «Оскаре» в шикарном вечернем платье, и Николь Кидман и Пенелопа Крус провожают меня завистливыми взглядами… И где-то там, вдали, у плохо работающего телевизора сидят Альбина с Володькой и смотрят на меня – такую красивую, богатую, знаменитую и недоступную.

«Как же я была не права и несправедлива к бедной девочке!» – вздыхает Альбина и утирает глаза.

«Ты! – пылко восклицает Володька. – Ты виновата во всем! Ты разлучила нас, ты разрушила нашу любовь, ты за все в ответе!»

– Хм! – в мысли ворвалось деликатное покашливанье молодого человека в очках. – Так как насчет стихов? Мне можно надеяться?

– Простите! – Вечно меня заносит в самый неподходящий момент. Казалось, бы, розовые очки, плотно сидящие на моем носу с самого детства, давно уже слетели под давлением обстоятельств. Так нет же, время от времени я превращаюсь в себя прежнюю и продолжаю мечтать. Во всем, что я представила сейчас так ясно, нет ни слова правды. Разве только слова Володьки, он в своих неблаговидных поступках обвиняет всех, кроме себя, это его кредо.

Мне же сейчас нужно срочно сосредоточиться и постараться произвести самое хорошее впечатление на своего собеседника. И я забормотала снова про рыбку, быка и теленка, а потом про блоху мадам Петрову, стараясь говорить как можно ласковее. Однако на нежное признание эти стихи ну никак не тянули, и молодой человек сердито блеснул очками.

Тихо прыгает букашка
С беспредельной высоты.
Расшибает лоб, бедняжка,
Расшибешь его и ты! —

вкрадчивым голосом пообещала я своему собеседнику. Получилось неубедительно.

– Ну ладно, – сказал он, – теперь прочитайте эти стихи как перед толпой, как будто с трибуны бросаете не слова, а камни.

Чувствовалось, что ему порядком надоела вся эта фауна, но он привык хорошо выполнять свою работу, оттого и не гонит меня прочь.

Все погибнет, все исчезнет!
От бациллы до слона,
И любовь твоя, и песни,
И планета, и луна… —

загробным голосом завыла я.

– Достаточно, – вежливо прервали меня, – вы свободны.

– А когда я узнаю о результатах? – Для того чтобы задать этот простой вопрос, понадобилось все мое мужество.

– Ну, из всего, что снято, сделают ролик на полминуты и покажут режиссеру. Сами понимаете, решать буду не я, – он снял очки и улыбнулся, отчего лицо показалось обыкновенным и даже приятным. К тому же я заметила, что он не так уж и молод, тридцать уж точно есть. Мнда-а, работенка-то у него тоже не сахар, кандидаток почти двести штук, с каждой он возится не меньше получаса, а результат – полуминутный ролик. И так – двести раз.

– Работа есть работа, – он совершенно правильно прочитал мои мысли, – девушки еще ладно. А парни все Маяковского читают, стихи о советском паспорте, представляете? Как будто больше в школе ничего не проходили!

– Сочувствую вам, Гера. – Я прочитала на бейджике «Герман Прохоров» и что-то там еще насчет его должности. Да, собачья должность, что уж тут говорить!

Он снова улыбнулся, развел руками и постучал по своим часам. Все ясно, пора и честь знать.

Каждое утро рядом с набережной в городке Ринкон, как и в сотнях других прибрежных городов Испании, открывается рыбный рынок. На его прилавках грудами лежат креветки и рапаны, морские гребешки и лангусты, кишат свежие осьминоги, каракатицы и кальмары, только на рассвете выловленные загорелыми обветренными рыбаками. Все это изобилие шевелится и сверкает на солнце, переливается всеми цветами радуги и издает восхитительный, ни с чем не сравнимый запах моря, запах свежести и дальних странствий.

Домохозяйки и повара, владельцы маленьких ресторанчиков и рыбных закусочных обходят ряды, ощупывают товар, прицениваются к сепии и дораде, к морскому языку и мидиям, к лангустам и «орешкам Сантьяго», к тунцу и морскому черту, выбирают самых крупных креветок и моллюсков. Через три часа этот рынок закроется, непроданный товар заберут оптовики и хозяева лавок-пескадерий.

Ранним утром вдоль рядов рыбного рынка шла высокая пожилая женщина с загорелым лицом и коротко стриженными седыми волосами. С ней уважительно здоровались ринконские рыбаки, хозяева магазинов и закусочных, она отвечала на приветствия сдержанным кивком, разглядывала товар, но ничего не покупала.

Пожилая дама шла на пристань, где ее уже ждал Пабло, хозяин лодки «Санта Кармен».

Увидев на причале приближающуюся женщину, Пабло завел мотор и приготовился отдать швартовы.

Она ловко перебралась по сходням на борт лодки, поздоровалась с хозяином.

На первых порах Пабло норовил подать ей руку, но заметил недовольство клиентки, а кроме того, почувствовал мужскую твердость ее сухой руки и уверенность, с какой она шла по узким мосткам, и больше не повторял своей ошибки.

Это была его самая лучшая клиентка, она постоянно арендовала «Санта Кармен» для прогулок на ближние острова и для рыбалки, хорошо платила и не изводила пустыми разговорами.

– Куда сегодня, сеньора? – осведомился Пабло, отдавая кормовой швартов.

– К Зеленому гроту! – ответила женщина, распаковывая дорогие удочки.

«Санта Кармен», бойко тарахтя мотором, отошла от пристани, прошла вдоль скалистого берега. Поравнявшись с часовней Девы Охранительницы на скале, Пабло перекрестился, привычно пробормотал молитву. Конечно, погода стояла хорошая, и они не собирались уходить далеко от берега, но, как всякий моряк, человек, жизнь которого зависит от таких ненадежных вещей, как ветер и море, Пабло был суеверен, обращал внимание на приметы и предзнаменования.

Лодка вышла дальше в море, сделала широкий плавный полукруг, прошла мимо маленького скалистого островка с характерным названием Козий Рог. Пабло внимательно следил за курсом – неподалеку от островка под водой прятались опасные камни.

Задул свежий северо-восточный ветерок, на бирюзовых волнах появились белесые барашки. Впереди снова показался высокий берег, в котором, словно стрельчатый портал готического собора, темнел провал огромного грота.

Пабло сбавил ход.

Клиентка насадила наживку, установила удочки вдоль кормы, устроилась в шезлонге.

Прошло полчаса, солнце поднималось все выше, ветерок постепенно стих.

Пабло дремал возле штурвала, сонно поглядывая на медленно проплывающий берег. В ведерке на корме плескалось несколько крупных рыбин.

Вдруг клиентка поднялась из шезлонга, окликнула хозяина лодки и попросила подойти к берегу около самого грота.

Пабло знал о ее пристрастии и уже хорошо изучил безопасные подходы к скалам. Приблизившись к крутому берегу на самом малом ходу, он застопорил машину. Лодка по инерции прошла последние метры и ткнулась правым бортом в каменистую террасу возле самого входа в грот. Привязанная к борту автомобильная шина смягчила удар.

Клиентка перепрыгнула с борта на плоский камень, прошла по узкой тропке над самой водой и скрылась в гроте.

Пабло не знал, зачем она туда ходит, да это его и не интересовало. Он надвинул на глаза выгоревшую кепку и снова задремал. На этот раз ему даже снился сон – Дева Охранительница почему-то строго смотрела на него, грозила рукой…

Пожилая женщина углубилась в грот.

Внутри его царил зеленоватый прохладный сумрак, объяснявший название. И еще усиливалось сходство с древним собором – высокий, теряющийся во мраке стрельчатый свод, величественные пропорции, удивительная акустика, усиливающая любой шепот.

Самый древний в мире собор, выстроенный самой природой десятки тысяч лет назад.

Но пожилая женщина приходила сюда не молиться, не любоваться красотами природы.

Она уверенно подошла к маленькой бухточке в глубине грота, над которой ниже, чем в других местах, нависал темный каменный свод. И в этом своде, как в настоящем соборе, виднелось маленькое круглое отверстие вроде слухового окна. Через это отверстие можно было сверху, со скалы, заглянуть в грот, можно было что-то в него бросить. Местные жители знали про это окошко, называли его Глазом дьявола и верили, что, если в полнолуние прошептать в него сокровенное желание – оно непременно исполнится.

Женщина вгляделась в зеленоватую воду бухточки и увидела то, что ждала: пластмассовую бутылку из-под пепси-колы.

Сняв ботинки и закатав удобные холщовые брюки, она вошла в воду и достала из нее бутылку.

Внутри находился свернутый в трубочку листок бумаги.

Конечно, в гроте, кроме нее, никого не было, но женщина инстинктивно огляделась по сторонам, прежде чем достать листок из бутылки.

Она использовала такие громоздкие, старомодные способы связи, потому что не доверяла современной технике. Интернет, электронная почта, даже телефон – все это слишком ненадежно. Телефон могут прослушать, электронную почту – перехватить.

Кое-кто из коллег смеялся над ее старомодными привычками. Тот же Сэм Роллинс, например… он говорил, что в наше время нельзя обходиться без электронных средств связи. Заказы принимал через Интернет, так же собирал информацию, деньги за выполненную работу ему перечисляли на кодовый счет в банке на Каймановых островах. Он считался лучшим в их профессии – быстрый, аккуратный, безжалостный.

Так его и поймали – хакер, работающий на Интерпол, вычислил физический адрес его ноутбука, и трое агентов накрыли Сэма в маленькой греческой гостинице.

И другие любители современной техники разделили его судьбу – кого убили при попытке ареста, кто отсиживает пожизненное.

А она, со своими устаревшими методами работы, жива и невредима.

Примером для нее служил один из последних крестных отцов сицилийской мафии – он только потому выстоял в борьбе с законом и дожил до двадцать первого века, что избегал больших городов и не пользовался ни компьютером, ни телефоном. Жил на уединенной ферме в горах, а связывался со своими людьми при помощи записочек, которые носили мальчишки-пастушата.

Так и она – получала записки, которые сбрасывали в Глаз дьявола те, кто нуждался в ее услугах.

Достав из пластиковой бутылки записку, женщина осторожно развернула ее.

Это был список – семь имен, семь адресов, аккуратно выписанных в столбик. Россия, Италия, Кения… Снова Россия… Камбоджа… Австралия… и опять Россия.

Внизу стояла цифра.

Женщина пересчитала нули и удовлетворенно кивнула.

Большая работа, но хорошие деньги.

Она будет вполне обеспечена до конца жизни и наконец-то сможет выйти на покой.

А что? Поселиться в Ринконе навсегда, выходить в море не для прикрытия, а только для рыбной ловли, для прогулок по маленьким безлюдным островкам… в конце концов, что может быть лучше этих скалистых берегов, этого бирюзового моря?

Неподалеку от Ринкона продается чудесный дом на самом краю обрыва, с белым круглым балконом, нависающим прямо над волнами… надо будет прицениться.

Женщина спрятала записку и отправилась обратно. Поднявшись на борт лодки, сказала Пабло, что пора возвращаться.

Перед порталом кафедрального собора Малаги, который местные жители называют одноруким, густо цвели глициния и дамасская роза. На ступенях паперти сидел слепой нищий старик, в шапку которого входящие в храм прихожане бросали мелкие монеты. Старик привычно ощупывал подаяние, чтобы оценить щедрость дарителей и соразмерить с ней свои молитвы.

Возле старика остановилась женщина.

Судя по походке – пожилая, но очень крепкая и выносливая.

Она бросила в шапку одну монету. Старик прикоснулся к ней заскорузлыми пальцами. Монета была необычная – с квадратным отверстием посредине.

Старик поспешно встал, подхватив шапку с подаянием и трость, заменявшую ему глаза. Постукивая тростью, он вошел под тенистые своды собора.

Выждав несколько минут, высокая пожилая женщина в строгом английском костюме тоже вошла в собор.

Пройдя мимо рядов плетеных стульев, она свернула к исповедальне, на которой было написано, что в ней принимают исповедь на португальском языке.

Войдя в темную кабинку, женщина опустилась на скамеечку и вполголоса проговорила:

– Грешна, отец мой… я грешна без меры! Грехи мои тяжким грузом лежат на моих плечах!

– Для того я и нахожусь здесь, чтобы облегчить твой груз! – отозвался из-за деревянной решетки глуховатый голос.

– Что вы должны передать на словах? – прошептала женщина, услышав условную фразу.

– Срок – не более двух недель, – отозвался голос. – И поставка оплачивается только при выполнении всего пакета. Один невыполненный заказ – ничего, кроме аванса. Аванс – как обычно.

Священник ничего не знал о ее работе. Он передавал ей только безопасную информацию и в случае провала не мог быть опасен.

Женщина пошарила под скамьей. Она нащупала там приклеенный скотчем конверт – аванс в чеках на предъявителя, которые невозможно проследить.

Выбравшись на улицу после кастинга, я глубоко вдохнула горячий пыльный городской воздух и поняла, что если не съем сейчас чего-нибудь и не выпью холодненького, то умру прямо на тротуаре. В горле першило от стихов, хотелось чихать от пыли и плакать от разъедающего глаза выхлопа автомобилей. Как люди живут летом в городе? Да и зимой тоже.

Июнь месяц, у меня под окном сейчас распускаются розы. Белая, плетистая, цвета топленого молока и темно-красная. Розовых нету, я вообще терпеть не могу розовый цвет. Еще одуряюще пахнет сирень возле забора, и на кусте жасмина уже бутоны. А про пионы-то я забыла! Небось стоят во всей красе.

Стоп! Опять меня заносит! Где я и где пионы? И розы там же! Их нет, то есть они есть, но меня с ними нету. И никогда больше не будет. От этой мысли захотелось немедленно умереть. Я с ненавистью поглядела на пролетающие мимо автомобили. Ну уж нет, не дождетесь, чтобы я закончила свою жизнь под колесами железного отвратительно пахнущего чудовища!

И я юркнула в первое попавшееся кафе. Там было сумрачно и прохладно, девушка за стойкой разгадывала кроссворд в отсутствие посетителей, по телевизору показывали клип с Димой Биланом. Но звук отключили, так что очень забавно было смотреть, как Дима беззвучно шевелит губами. Сладкого совершенно не хотелось, о десертах со взбитыми сливками на жаре страшно было подумать. Я заказала пиццу с ветчиной и сыром и воду с лимоном, присовокупив, что о кофе подумаю позже.

В кафе не было ни души, сей факт должен был бы меня сразу насторожить, но как всегда я не отреагировала вовремя. Напротив, порадовалась, что никто не станет мешать и приставать с разговорами, и выбрала самый дальний столик, рядом с разлапистой монстерой в огромной кадке.

В пиццу никто не догадался положить ни сыра, ни ветчины, зато наличествовал в огромном количестве томатный соус, от которого у меня свело скулы. Воду девица принесла в простом граненом стакане, не слишком холодную, в ней плавал сильно постаревший кусок лимона. Я подавила в зародыше ужасную мысль, что в этом кафе лимон работает переходящим вымпелом, и его перекладывают из стакана предыдущего посетителя в последующий. Такого быть не может, хотя бы потому, что люди в это кафе не ходят, во всяком случае, за сегодняшний день я – единственный посетитель.

Воду надо подавать в высоком запотевшем стакане, заранее выдавив в нее несколько капелек лимонного сока, и чтобы призывно звенели прозрачные кубики льда, а кусочек лимона сажать на краешек стакана просто для красоты. И обязательно подать соломинку, чтобы тянуть воду не спеша и с наслаждением… Всему этому меня учила Альбина, и, кажется, я преуспела в науке. Во всяком случае, меня хвалили, и даже Володька признавал мои достижения. До поры до времени.

Делать было нечего, и я, чтобы не уходить из прохладного и тихого помещения, стала думать о своей жизни. Точнее, я пыталась найти выход из того тупика, в который попала исключительно по своей невезучести и доверчивости.

Родителей своих я не помню, они развелись вскоре после моего рождения. Тем не менее они были женаты и даже прожили вместе лет пять. Семейной идиллии помешал ребенок, то есть я. Оказалось, что родители не готовы к бытовым трудностям и могли совместно существовать, пока все было гладко. Все это мне рассказала бабушка, мать отца, она воспитывала меня долгие годы. И рассказала только тогда, когда я подросла настолько, что стала задавать такие серьезные вопросы. Бабушка никогда не ругала никого из родителей, не винила их, а говорила, что я все пойму, когда вырасту. При этом так удрученно качала головой, казалось, что и сама-то она ничего не понимает. И то верно: как могли двое взрослых людей за короткое время так опротиветь друг другу, что пришлось бежать на край света без оглядки, бросив четырехмесячного ребенка? Тысячи, миллионы пар заводят детей, многие испытывают трудности, пока их растят, однако мало кому приходит в голову бросить свое чадо. Это уж пожизненный крест.

Я недолго задавала такие вопросы, стало неинтересно. Все же родители у меня были, потому что регулярно раз в месяц на бабушкин счет в сбербанк переводились приличные суммы денег, я росла вполне обеспеченной. Но одинокой. Очевидно, расспросы любознательных соседей, где же находятся мои мама с папой, сильно повлияли на неокрепшую психику подрастающего ребенка.

Училась я так себе, без особого усердия. Ничто меня не интересовало, никаких особенных способностей я в себе не обнаружила. Учителя меня не доставали, делая, видимо, скидку на семейное положение, бабушка ни на чем не настаивала. После школы я поступила в экономический техникум, потому что туда пошли еще две девочки из нашего класса. Одна, впрочем, тут же вышла замуж за военного и уехала с ним в далекую Сибирь. Вторая, Валя Топтунова, училась старательно, она вообще была очень серьезной и целеустремленной девушкой. Возможно, это объяснялось ее феноменальной некрасивостью.

По-прежнему я не находила ничего интересного в учебе, прилежно записывала лекции, не вникая особенно в суть.

Через год случилось знаменательное событие. Бабушка пришла из сберкассы сильно озадаченная и показала мне чек. Ежемесячную сумму урезали наполовину, очевидно, кто-то из моих родителей вспомнил, что их дочери исполняется восемнадцать лет, и посчитал свой долг выполненным. Еще через некоторое время пришло поясняющее письмо от моего отца. Письмо было в иностранном конверте и адресовано бабушке. В нем коротко сообщалось, что отец нашел работу в Бостоне, собирается устроиться там надолго, начинает жизнь с нуля и денег больше присылать не сможет. И все – ни привета, ни поздравления и вообще никакого обращения к собственной дочери.

Впервые в жизни я вышла из себя. Мне захотелось заорать, порвать письмо на мелкие кусочки и растоптать их ногами. Но бабушка глядела так жалобно, и я вдруг заметила, какая она старенькая. Я обняла ее и пробормотала, что мы проживем, я найду работу.

До этого деньги приходили регулярно, и бабушке удалось кое-что отложить. Да еще пенсия и моя стипендия. Так что техникум я закончила, пришлось, правда, сократиться в расходах и подрабатывать по мелочам.

Бабушка к тому времени совсем сдала. Стала часто задумываться или просто застывала на месте, уставившись в одну точку. Она стала отдыхать днем на диване, чего раньше никогда за ней не водилось. И даже ходила по квартире в халате, и это насторожило меня больше всего, потому что бабушка всю жизнь ненавидела фланелевые халаты, дома одета была аккуратно, как будто ожидала гостей.

Уполовиненные деньги на счет приходили без учета инфляции, так что сумма становилась все меньше и меньше. Я училась в техникуме на бухгалтера, поэтому устроилась по специальности в крупную фирму. Бухгалтеров там было много, мне доверяли только самые незначительные бумажки. Я как могла старалась работать аккуратно, чтобы все было в порядке. Денег платили мало, но нам с бабушкой хватало.

Бабушка протянула еще год и умерла быстро, ничем меня не обременяя. После похорон я долго собиралась с духом – нужно было все же написать в Бостон отцу, ведь умерла его мать. Однако того конверта в бумагах бабушки я не нашла, а адрес, разумеется, не запомнила. Как видно, она нарочно уничтожила письмо, чтобы я не вступала ни в какие сношения с ее сыном. Я посчитала, что так тому и быть, и выбросила все из головы. Тем более что не нашла в бумагах никакого напоминания о родителях, даже фотографий не было.

С Володькой мы встретились случайно – он налетел на меня в банке, ударил по руке, так что рассыпались все бумаги. Пока мы вместе их собирали, он заглянул мне в глаза и, по его собственному выражению, понял, что сражен наповал. Помню, что тогда сильно удивилась. Не то чтобы я некрасива, наоборот, с внешностью все обстоит хорошо, не хуже чем у людей, как говорила бабушка, однако в силу семейных обстоятельств я личность малообщительная, замкнутая, не люблю шумные сборища, громкую музыку и многолюдные вечеринки. Толпу тоже не люблю, я в ней теряюсь.

Тем не менее я села в Володькину машину и разрешила подвезти себя до работы. На следующий день он встречал меня вечером.

Вы не поверите, но период ухаживания у нас затянулся на целых три месяца. Не то чтобы я несовременная и не знаю основного постулата каждой уважающей себя девушки: на первом свидании можно согласиться только на завтрак, на втором – на обед, и только на третьем – на ужин. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако в случае с Володькой, моим будущим мужем, я неосознанно была осторожной. То есть я вовсе не рассматривала его как подходящую кандидатуру, я вообще в то время не собиралась замуж. И это совершенно верно, перед собой я не стану хитрить. В то время я пыталась научиться жить самостоятельно.

Странное дело: казалось бы, в жизни моей не было любящих заботливых родителей, готовых подставить свои руки и плечи в любой ситуации, готовых преодолеть вместе со мной любые трудности, жизнь не баловала меня праздниками, однако и горьких дней не выпало. Я росла как во сне, вернее, в полудреме. И первым серьезным потрясением, первой утратой была смерть бабушки. Если бы мы с Володькой встретились хотя бы на год позже, думаю, ничего бы не случилось. Я бы вежливо отшила его еще в банке. Или повстречались бы немного и быстро охладели друг к другу.

А так мы гуляли по городу, ездили в Пушкин и Павловск, ходили смотреть на народившихся жирафят в зоопарке, кормили лебедей в Летнем саду. И по прошествии трех месяцев страстно предавались любви в моей нищенской квартирке на продавленном диване. У него встречаться было нельзя, потому что возлюбленный жил с мачехой, и она редко выходила из дома. По его словам, мать его умерла давно, отец женился вторично, и мачеха, Альбина, полюбила пасынка и растила его как сына, даже своего ребенка не завела. Отец умер, но между ними ничего не изменилось, по-прежнему они очень трепетно относятся друг к другу.

Я была сильно увлечена Володькой, и розовые очки намертво приросли к носу. В то время простой звук его голоса будил во мне бурю чувств, один взгляд на его широкие плечи заставлял сладко биться мое глупое сердце, и вид трех волосков над губой, которые он вечно забывал сбрить, вызывал слезы умиления.

До сих пор не пойму, как меня не уволили с работы, ведь я стала все путать и забывать. Однако начальница только пожимала плечами – она-то сразу поняла, что с меня, в смысле бухгалтерии, взятки гладки, долго я у них не задержусь.

Вы не поверите, но каждый вечер мы допоздна разговаривали по телефону. О чем? Да какая разница. Володька казался мне ужасно умным и эрудированным человеком, я внимала ему, как оракулу, и по любому вопросу признавала его мнение решающим. Он же признался мне позже, что по телефону просто слушал мой голос, казавшийся ему очень сексуальным.

Поскольку я была влюблена в своего будущего мужа, как полоумная, мне нравилось в нем все: то, как он ходит – уверенно, чуть вразвалку, как садится в машину, солидно крякая, нравился даже его едва намечающийся животик и небольшие залысины надо лбом – я находила это признаком мужественности. Он был старше меня на пять лет, и это мне тоже нравилось.

Нет ничего странного в том, что я заранее полюбила Альбину. Володька звал ее так, да и все окружающие тоже. Я готова была считать ее едва ли не родной матерью, но первое впечатление не обмануло. Немного покоробило меня то, что она слишком много обо мне знала. Знала от Володьки, он рассказал ей в подробностях, кто я такая, где живу и работаю, и всю историю с родителями. Оказывается, я много успела наболтать ему, а когда – и не помню…

Странно, но в изложении Альбины мое происхождение выглядело как-то несолидно, как будто меня нашли в квашеной капусте или принес сомнительный аист – не лощеный красавчик с галстуком «бабочкой», как рисуют на поздравительных открытках, а развеселый выпивоха в расхристанной рубахе навыпуск.

Странно, что я раньше никак не задумывалась об этом. Чего мне нужно было стыдиться? Я ни в чем не виновата…

Немного расстроило то, что Альбина узнала все не от меня самой, а, стало быть, Володька тоже все понял неправильно.

Вы думаете, я извлекла из инцидента какой-то урок? Дескать, поменьше болтай, а если уж хочешь рассказать про себя человеку что-то, то сделай это сама, с глазу на глаз. А мужчинам лучше вообще ничего не говорить про себя, поскольку рано или поздно это все обернется против тебя же.

Так оно и оказалось, но не сразу, а по прошествии шести лет. Ровно столько я прожила замужем. Но в то время я была полна радужных надежд, мне безумно хотелось иметь настоящую семью, чтобы все было как у всех – родители, дети…

В монастыре Святого Марка во Флоренции в этот день, как ни странно, было мало посетителей. Служительница, худощавая женщина средних лет, клевала носом. Время от времени она вздрагивала и протирала глаза: старший менеджер синьор Луиджи неоднократно предупреждал персонал, что спать на работе категорически запрещается. Ведь они охраняют великие произведения искусства, культурное наследие всего человечества – фрески бесподобного фра Беато Анжелико! Они должны понимать, какое важное дело им доверено, и относиться к своей работе с высочайшей ответственностью!

Конечно, «охраняют» – это громко сказано, несколько пожилых мужчин и женщин просто присматривают за монастырскими кельями и время от времени просят шумных туристов не подходить к фрескам чересчур близко и не фотографировать их со вспышкой…

Синьора Креди, как звали худощавую служительницу, была очень довольна этой работой. Ей нравилась серьезная, благопристойная атмосфера старинного монастыря, нравилась царящая в нем тишина. Правда, порой здесь бывало людно, но туристы вели себя чинно, переговаривались шепотом из уважения к этому святому месту. Кроме того (но это маленькая тайна), синьоре Креди нравился нарядный темно-зеленый форменный пиджак.

В келью, за которой наблюдала синьора Креди, вошла высокая монахиня в скромном коричневом облачении. Она с должным почтением осмотрела роспись, а затем повернулась к служительнице и задала ей вопрос на каком-то незнакомом языке.

– Что вы хотите, сестра? – уважительно переспросила женщина, приподнимаясь со стула и прищурив серые, глубоко посаженные глаза. – Вы не говорите по-итальянски?

Монахиня снова что-то проговорила, вплотную приблизившись к собеседнице. Что это за язык? Не английский, не французский, не немецкий… может быть, латынь?

Служительница попробовала заговорить с монахиней по-английски. Правда, она не очень хорошо владела этим языком, но кое-как объясниться все же могла. Но та только улыбнулась и развела руками. При этом широкий рукав рясы немного откинулся, обнажив сильную загорелую руку с зажатой в ней старинной золотой заколкой.

– Я сейчас позову синьора Луиджи, – проговорила служительница. – Он знает несколько языков…

– Не нужно, – ответила монахиня на хорошем итальянском. – Зачем нам синьор Луиджи? Мы с вами и так прекрасно договоримся!

Значит, она владеет итальянским… тогда почему же…

Додумать эту мысль синьора Креди не успела: странная монахиня взмахнула сильной рукой и вонзила острие своей заколки в грудь служительницы, чуть ниже левой ключицы. Синьора Креди открыла рот, чтобы вскрикнуть или вздохнуть, но не смогла сделать ни того, ни другого. Крик застрял в ее горле, как острая рыбья кость, а воздуха в келье вдруг совершенно не стало.

На синьору Креди навалилась непосильная, гнетущая тяжесть. Ей на какую-то долю секунды показалось, что грудь придавила могильная плита покойного мужа, синьора Лоренцо Креди. Та самая серая гранитная плита, которую набожная служительница музея аккуратно протирала чистой тряпочкой каждую субботу, когда посещала могилу мужа… та самая плита, под которой и сама синьора Креди хотела быть в свое время похороненной…

Последней мыслью, посетившей ее в эту секунду, было: кто же теперь будет протирать по субботам надгробие, кто будет приносить на кладбище розы или гвоздики?

Ноги синьоры Креди подогнулись, и она упала бы на каменный монастырский пол, если бы странная монахиня не подхватила ее и не опустила на стул.

Со стороны могло показаться, что синьора Креди просто задремала на своем рабочем месте, несмотря на строгие предупреждения старшего менеджера.

Тем временем монахиня начала действовать быстро и собранно. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, она первым делам прикоснулась двумя пальцами к шее мертвой женщины. Пульса не было. Тогда она достала из рукава рясы два предмета: складной нож с перламутровой ручкой и небольшой бархатный футляр вроде тех, в каких хранят перстни и небольшие броши.

Выщелкнув из ножа короткое квадратное лезвие, она отхватила у мертвой служительницы первую фалангу мизинца. Затем она открыла бархатный футляр, достала оттуда красную звездочку с портретом кудрявого мальчика, на ее место положила мизинец, а звездочку аккуратно приколола на лацкан зеленого форменного пиджака.

Спрятав свой страшный трофей и нож, монахиня еще раз взглянула на синьору Креди. Та казалась со стороны мирно дремлющей.

Монахиня выскользнула из кельи, покинула монастырь Святого Марка, пересекла людную площадь, залитую ярким полуденным итальянским солнцем.

Присев на скамью возле фонтана, она достала из складок коричневой рясы сложенный вдвое листок бумаги и тоненький карандашик. Развернув листок, она внимательно проглядела список и вычеркнула из него первую фамилию.

– Кофе будете? – с непонятной ненавистью крикнула девица из-за стойки.

– А? – Я очнулась от грустных мыслей и поглядела на остывшую пиццу. Зрелище было отвратительное, как будто по тарелке размазали внутренности жертвенного животного. Не понимаю, что могли древние греки увидеть в таком безобразии?

Судя по всему, кофе в этой забегаловке пахнет клопами, а на вкус напоминает удобрение для цветов.

Говорю с полным знанием дела, поскольку после скандала, разразившегося две недели назад, я впала в такое отчаяние, что решила отравиться. Нашла в сарае бутылочку, на которой было написано: «Ядовито. Беречь от детей», и посчитала, что если детям будет плохо от содержимого бутылочки, то мне тоже. Впрочем, особенно не раздумывала, потому что, как уже говорилось, была в невменяемом состоянии. Глотнула из бутылки, но вкус оказался настолько отвратительным, что меня тут же вытошнило удобрением, не причинив особого вреда, эти двое злодеев ничего не заметили.

– Нет уж, спасибо, – решительно сказала я, – мне и пиццы хватило.

– Чего тогда сидите? – агрессивно начала девица, как видно, она одурела от скуки и хотела таким образом пообщаться.

– Слушай, ну что ты вяжешься? – миролюбиво начала я, поскольку не хотелось выбираться на шумную пыльную улицу. – У тебя что – очередь стоит, все столики заняты?

– И то верно, – опомнилась девица. – Извини, что-то я сегодня не в своей тарелке. Давай, я кофе сварю, поговорим хоть как люди, а то озверела здесь одна-то… Меня Милой зовут…

– А меня – Василисой, – усмехнулась я. – Можешь комментарии оставить при себе. Прекрасная, Премудрая – это не про меня. Ничего у меня нет – ни ума, ни красоты, ни денег. Времени вот свободного навалом, работу ищу…

Мила в это время колдовала у стойки и через несколько минут принесла и вправду вполне приличный кофе.

– Уйду я отсюда, – вздохнула она, – сама видишь, что творится. Денег – кот наплакал, за квартиру платить нечем…

– А у меня вообще квартиры нету, – еще тяжелее вздохнула я, – у чужих людей перебиваюсь…

Мы поглядели друг на друга с грустью во взоре, потом Милу позвали из подсобки, и она ушла, попросив меня приглядеть за помещением. А я вместо того, чтобы взять себя в руки и подумать, как жить дальше, продолжала вечер воспоминаний.

Собственно, вспоминать было нечего, все произошло буквально на днях, так что забыть я ничего не успела. Тогда я стала рисовать в памяти картину своей семейной жизни, в которой, честное слово, все было не так плохо, я чувствовала себя вполне счастливой.

Володька работал в агентстве недвижимости и зарабатывал неплохо. Тогда как раз начинался квартирный бум, и ему не нужно было бегать по старым районам, расселяя коммуналки. Он просто продавал квартиры в новых элитных домах, на них еще очередь стояла.

Свадьба вышла у нас тихая и скромная, поскольку друзей было мало, а родственников у жениха тоже не имелось никого, кроме Альбины. Зато мы съездили в Турцию, я ведь никогда не была на море. В детстве лето мы с бабушкой проводили всегда одинаково: в городе. Только на две недели отправлялись погостить в Новгородскую область к ее сестре. Потом сестра умерла, и нас больше не приглашали.

Жили мы после свадьбы то там, то здесь, пока Володька не пошел на повышение, теперь он занимался загородной недвижимостью. И однажды мы решили строить дом за городом, чтобы наши будущие дети росли на свежем воздухе. Продали мою квартиру и до поры до времени ютились в их двухкомнатной вместе с Альбиной, пока не пришлось продать и ее. Но дом к тому времени был достроен, так что Володька взял кредит, я бросила работу и полностью ушла в обустройство.

К тому времени прошло уже два года нашей семейной жизни, но о детях не могло быть и речи – в доме одни стены. Надо сказать, Альбина очень мне помогала. Не всегда мне хотелось следовать ее советам, но я утешала себя тем, что она все делает от души, старается как может. Она была слаба здоровьем, как заявила мне сразу же при первой встрече, так что даже не доработала до пенсии.

Я потому вспоминаю все так подробно, что никак не могу понять, что я сделала в своей жизни не так, что упустила и когда было еще не поздно бить тревогу? Отвечу самой себе честно: не знаю.

Время шло, жилище наше понемногу приобретало приличный вид, и если интерьер дома контролировала Альбина, то садом она совершенно не интересовалась. В сад я никого не пускала, это было мое и только мое царство. Я перечитала кучу журналов и книг по садоводству и ландшафтному дизайну, вручную перелопатила гору земли, рыскала по городу в поисках семян и саженцев. Я вставала к рассаде ночью, как к маленькому ребенку, чтобы укрыть от наступающих холодов. Каждую плиточку на дорожках я обтерла своими руками, каждый листик на кустах я погладила, с каждым цветком поговорила. Надо сказать, что растения платили сторицей. Они благодарно тянулись ко мне, цветы раскрывались при моем появлении. Господи, как же я их любила! Неужели сильней, чем мужа, как бросила мне в сердцах Альбина, когда мы скандалили первый и единственный раз в жизни?

Но это неправда, просто Володька сам отстранился от меня. Он вообще мало бывал дома, мотивируя это тем, что очень много работы. Зато привозил гостей по выходным. Все начинали бурно восхищаться еще у ворот, особенно летом, когда буйно расцветали розы. Дорожка вилась среди благоухающих кустов к каменной лестнице, которая, в свою очередь, заканчивалась широкой солнечной террасой, по углам которой были расставлены каменные вазоны с пунцовой геранью. У не слишком речистых гостей запас восторгов иссякал еще в холле – крупные, нарочно выщербленные плиты, деревянная лестница с резными перилами и бронзовые светильники на стенах, в которые так и хотелось воткнуть факел, а не электрическую лампочку.

Тут я заметила, что в кофейную гущу на дне чашки капнула слеза. Некоторые скажут – глупо и недостойно жалеть о вещах и цветочках, когда жизнь рухнула. Может, и верно, но в тот дом я вложила ощутимую часть своей души, а сад без меня просто погибнет.

Годы шли, жизнь в нашем доме текла безоблачно. Мы никогда не ссорились – муж мало бывал дома, я много работала, Альбина ко мне не цеплялась. В город я выезжала редко – незачем было. Разговоры о детях муж не поддерживал, я тоже со временем перестала их заводить. Мне вполне хватало цветов, да еще иногда нападали сомнения: если родители бросили меня в младенчестве, вдруг я унаследовала их гены и не смогу полюбить родившегося ребенка? Зачем тогда делать несчастным крошечное невинное существо?

Все же иногда приходилось выезжать в город – в парикмахерскую, пройтись по магазинам, поскольку я должна была посещать с мужем некоторые мероприятия, так уж было заведено у них в фирме. Володька к тому времени выбился в заместители начальника фирмы, он вообще преуспевал. И я, идиотка, еще ставила себе это в заслугу – дескать, я хорошая жена, создала мужу крепкие тылы, он может ни о чем не беспокоиться, не отвлекаться на хозяйство, заботы об Альбине и целеустремленно делать карьеру.

Водитель нажал на тормоза, и старенький, видавший виды джип затормозил, едва не встав на дыбы, как почувствовавшая удила норовистая лошадь. Женщина, которая стояла на обочине с поднятой рукой, подошла, приветливо улыбаясь.

Значит, это ему не почудилось! Здесь, в африканской глуши, в двадцати милях от ближайшего человеческого жилья и в тысяче километров от международного аэропорта Найроби, «голосует» белая женщина!

Женщина была средних лет, высокая и худощавая. Она была одета в пропыленный костюм цвета хаки и пробковый шлем. За спиной у нее был небольшой рюкзак, в руке – чемоданчик вроде докторского.

– Здравствуйте, мэм! – проговорил мужчина, щуря глубоко посаженные, выцветшие от африканского солнца серые глаза. – Простите за любопытство – как вы здесь оказались?

– Меня подвез досюда на своей повозке один темнокожий джентльмен, – ответила дама, – но дальше наши пути разошлись: ему нужно было в поселок Муранга, а я добираюсь до Нгасуми…

– Нгасуми? – переспросил водитель, вытирая лоб тыльной стороной руки. – Я как раз еду в Нгасуми. Садитесь, мэм.

– Я всегда знала, что все устраивается наилучшим образом! – щебетала дама, забираясь на переднее сиденье джипа. – Я очень верю в судьбу! Видите, как все удачно сложилось? Вы едете именно туда, куда мне нужно!

– Вам очень повезло, мэм! – проворчал мужчина, косясь на странную пассажирку. – В этом месте иногда за несколько дней не проезжает ни одна машина!

– Да, вы правы, – продолжала женщина, запихивая рюкзак под сиденье, – я очень везучий человек!

– А по ночам здесь шляются львы и, что гораздо опаснее, гиены… – продолжал мужчина, выжимая сцепление. – А скажите, мэм… если это, конечно, не секрет… Зачем вам нужно в Нгасуми?

– Вообще-то я врач, работаю на крупный благотворительный фонд, – ответила женщина, по-прежнему широко улыбаясь. – Но, кроме того, я хочу найти там одного человека…

– Кого именно? – поинтересовался водитель, объезжая колдобину. – Я в Нгасуми знаю всех…

– Мне нужен некто Питер Лански, – дама поправила шлем, посмотревшись в зеркало заднего вида.

– Оп-па! – крякнул мужчина, ударив по тормозам. – Ну и дела, мэм! А для чего вам нужен Пит Лански?

– У меня для него маленькая посылка, – отозвалась дама. – А что – вы его знаете?

– Еще бы мне его не знать! – хмыкнул водитель. – Я каждое утро вижу его помятую рожу в зеркале, когда бреюсь! Питер Лански, мэм, это как раз я и есть!

– О! – Дама всплеснула руками и счастливо засмеялась. – Недаром я всегда верила в судьбу! Надо же, как отлично все сложилось – именно тот человек, который мне нужен, встречается мне на дороге!

– Да уж, мэм, вы и вправду везучая! А раз уж мы встретились, скажите – что это за посылка и от кого она? Честно говоря, я ни от кого не жду никаких посылок!

– Бывает, что человек не ждет, а судьба делает за его спиной свое дело! – проговорила дама нравоучительным тоном. – Посылка вам от некоего доктора Гринвуда из Кейптауна…

– Первый раз о таком слышу! – Питер недоуменно пожал плечами.

– Не знаю, не знаю… может быть, он ваш родственник или знакомый ваших родителей…

– А что за посылка-то? – продолжал расспрашивать заинтригованный мужчина.

– Сейчас я найду ее… – Дама наклонилась, раскрыла свой неказистый чемоданчик и достала из него какой-то небольшой предмет.

Питер Лански поставил машину на ручной тормоз и всем корпусом развернулся к пассажирке.

– Вот она, эта посылка! – женщина подняла руку, в которой была зажата старинная золотая заколка с длинным острием.

– Что за черт? – удивленно протянул Лански. – Это явно какая-то дамская побрякушка, на что она мне? И что – никакого письма этот ваш доктор Гринвуд не приложил? Никак не объяснил, зачем посылает мне эту штуковину?

– Нет, никакого письма, – подтвердила женщина и вдруг сильным, уверенным ударом вонзила острие заколки в грудь Питера, чуть ниже его левой ключицы.

Питер Лански широко открыл рот, чтобы вдохнуть сухой и горячий африканский воздух, но не смог этого сделать. Ему показалось, что солнце сожгло весь воздух в Кении своими безжалостными лучами, и вокруг – безвоздушное пространство. На него навалилась страшная, неумолимая, гнетущая тяжесть, как будто гора Килиманджаро всем своим весом придавила его к земле. Питер откинулся на раскаленное сиденье джипа, и его угасающие глаза уставились в небо, где медленными сужающимися кругами парил огромный гриф.

Последней мыслью, которая промелькнула в его угасающем сознании, было – что он так и не расплатился до конца за магазинчик, который несколько лет назад купил в рассрочку.

Жизнерадостная дама, дождавшись, пока ее доверчивый спутник перестал подавать признаки жизни, прикоснулась к его шее, чтобы констатировать смерть. Затем она достала из своего чемоданчика два предмета – складной нож с перламутровой ручкой и маленькую коробочку из черного бархата. Выщелкнув короткое квадратное лезвие, она умело и аккуратно отрезала у трупа первую фалангу мизинца. Открыв бархатный футляр, дама достала оттуда странную красную звездочку с портретом кудрявого ребенка. Положив в освободившийся футляр палец мертвеца, звездочку она аккуратно приколола к отвороту куртки покойного мистера Лански.

Завершив эту странную, лишенную на первый взгляд всякого смысла операцию, женщина выбралась из джипа, прихватив свои вещи, и бодро зашагала по пыльной африканской дороге. Вернувшись на то место, где ее, на свою беду, подсадил Питер Лански, она свернула с дороги и пошла по узкой тропе, едва заметной среди сухой травы. Пройдя по ней метров двести и обогнув невысокий холм, женщина увидела джип. Бросив вещи на заднее сиденье, она села на водительское место и завела мотор. Однако прежде, чем тронуться с места, достала из кармана своей куртки сложенный вдвое листок и тонкий, аккуратно заточенный карандаш.

На этом листке в столбик было выписано несколько имен и адресов. Одно имя из списка уже было зачеркнуто, и женщина, положив листок на приборную доску, вычеркнула второе – имя Питера Лански.

Сам же Питер, точнее, его медленно остывающий труп, неподвижно сидел за рулем джипа. Гриф, который кружил над ним, начал медленно опускаться, и к нему присоединились еще два.

– Сегодня мне нужно больше круассанов, – проговорила мадам Селье, поправляя шляпку. – К господину Полю приехал племянник из Нанта со своей девушкой. Очень милый молодой человек, но эта особа… знаете, из современных! Ходит по дому в бикини, курит в гостиной, всюду разбрасывает окурки…

– Что вы говорите! – Мадам Маню, хозяйка булочной, пристально оглядывала витрину, выбирая самые пышные булочки. – Что поделаешь, времена меняются… как ваша камелия?

– Спасибо, то удобрение, что вы мне дали, делает просто чудеса… но вот дамасская роза никак не соберется расцвести! У всех соседей расцвела, а у меня – ни в какую! А эта особа, которую привез племянник господина Поля, совершенно не интересуется цветами! Представляете – абсолютно не интересуется!

– Не может быть! – Мадам Маню округлила глаза. – Добавить шоколадных бриошей?

– Нет, пожалуй… Но она хоть молодая, что с нее возьмешь, а этот господин с виллы «Ротонда»… пожилой человек, но такой странный! Смотрите-ка, к нему опять пожаловали гости!

К железным воротам виллы «Ротонда» подъехала маленькая бирюзовая машина – новенький «Пежо». Камера над воротами повернулась, ворота негромко загудели и разъехались. Бирюзовый автомобиль въехал на подъездную аллею, развернулся и остановился перед террасой. К нему подошли двое охранников.

Дверца «Пежо» распахнулась, и на гравий дорожки выскочила худощавая подтянутая брюнетка лет сорока. Один из охранников шагнул к ней, протянул руки… Брюнетка обожгла его взглядом, узкие губы презрительно скривились.

– Убери руки! – прошипела она сквозь зубы.

Охранник невольно попятился.

– Вы знаете правила, мадам! – проговорил он обиженным тоном. – Не я их выдумал. Дон Александр…

– С доном Александром мы как-нибудь сами разберемся! – отрезала брюнетка и зашагала к дому.

Хозяин сидел на самом краю террасы, не сводя глаз с моря. На столике перед ним стоял неизменный стакан сока. Белоснежная собака, лежавшая у его ног, забеспокоилась, подняла голову. Старик повернулся, увидел приближающуюся женщину, и его бледные губы шевельнулись в подобии улыбки.

– Здравствуй, Инга! – проговорил он хриплым, срывающимся голосом, и вдруг закашлялся.

– Здравствуй, Алекс! – ответила женщина, вглядываясь в лицо старика.

– Что – плохо выгляжу? – спросил тот, справившись с кашлем.

– Ты – сильный человек, – ответила брюнетка уклончиво. – Ты справишься…

В действительности внешний вид старика ее очень беспокоил. За те две или три недели, что они не встречались, Алекс очень сдал. Кажется, за это время он постарел лет на двадцать. Кожа на шее и щеках висела сухими складками, узкие губы приобрели синюшный оттенок, широкие плечи безвольно поникли. Только в глубоко посаженных глазах цвета облачного осеннего неба все еще таилась сила – та сила, благодаря которой он стал тем, кем стал. Та сила, которую чувствовали в нем и мужчины, и женщины. Та сила, которая даже сейчас заставила чаще забиться сердце темноволосой гостьи.

– Ты – сильный человек… – повторила она.

– Был, – отозвался дон Александр с грустной иронией. – Когда-то был. Теперь от меня прежнего осталась только тень. Только никому об этом не говори! – Он поднес палец к губам и усмехнулся. – Никому не говори, а то вся моя шайка выйдет из повиновения!

– Незачем сдаваться прежде времени! – оборвала его брюнетка. – Игра еще не закончена!

– А я и не думаю сдаваться! – Старик выпрямился, расправил плечи, глаза его сверкнули прежним блеском, блеском закаленной стали. – Когда я сдавался без боя?

– Вот это – другое дело! – оживилась женщина. – Узнаю тебя прежнего! Но скажи – ведь ты вызвал меня не для того, чтобы жаловаться и вспоминать прошедшее?

– Разумеется! – проскрипел старик. – Я вызвал тебя, потому что только тебе полностью доверяю.

Глаза женщины радостно блеснули: он верит ей! Она ему нужна!

Правда, она знала его давно и близко, и она знала, как он умеет манипулировать людьми, то приближая их, то удаляя. Так что его слова никогда нельзя принимать за чистую монету…

– Ты знаешь, какие у меня проблемы…

Женщина молча кивнула.

– Я поручил Агату решить их, найти нужного человека и доставить его сюда. Казалось бы – не так уж сложно… тем более что вся информация была в его руках. Но он явно не справляется…

Женщина сжала узкие губы, чтобы не показать свою радость: она всегда ненавидела Агата, этого мелкого интригана, который сумел втереться в доверие к боссу…

– Кто-то идет по тому же следу, что Агат, – продолжал старик. – Кто-то убивает людей по моему списку. Когда убили одного человека – это могло быть простым совпадением, но когда то же самое случилось и со вторым… ты знаешь, я не верю в случайности. И никогда не верил. За всякой случайностью стоят чьи-то интересы.

– У кого, кроме Агата, мог оказаться список?

– Ни у кого, – уверенно отозвался старик. – Он не мог попасть за пределы этого дома…

– Но если список не мог попасть ни к кому, кроме Агата, это значит…

– Не может быть, – губы старика скривились, как будто сок в его стакане оказался прокисшим. – Не может быть!

– Ты так веришь этому выскочке? – ревниво спросила женщина.

– Я никому не верю! – отмахнулся дон Александр. – Может быть, только тебе. Но Агат не так глуп, чтобы убивать людей по этому списку. Ведь он сам его подготовил и прекрасно понимает, что будет первым подозреваемым…

Послышались легкие шаги, и на террасе показалась миловидная горничная в кружевном переднике поверх короткого темного платья и в кокетливой крахмальной наколке. Приблизившись к старику, она заботливо поправила клетчатый плед у него на коленях, поставила перед ним чистый стакан.

– Ты сказал, что список не мог попасть за пределы дома… – задумчиво проговорила брюнетка, провожая горничную пристальным взглядом.

– Ты думаешь… – старик поднял брови. – Малышка так мила, так исполнительна… впрочем, ты права – верить нельзя никому. Я скажу Люку, чтобы занялся ею… но, собственно, я вызвал тебя не для того, чтобы решать кадровые вопросы.

Он выпрямился, глаза стали еще холоднее.

Женщина почувствовала, что возникшая на какое-то мгновение в его голосе и взгляде теплота была только способом взять ее в руки. Его обычный метод – приближать и удалять. Метод кнута и пряника. Но она знала его много лет, знала его методы управления людьми – и, несмотря ни на что, была ему предана, как собака. Как эта белоснежная собака, которая лежит, свернувшись, у его ног.

Разница между ними была только в том, что собаку он никогда не прогонял.

– Я слушаю! – проговорила она, не сводя глаз со своего повелителя.

– Как бы то ни было, Агат не справляется, а для меня это, как ты знаешь, вопрос жизни и смерти. Так что я хочу, чтобы ты… помогла ему.

– Помогла? – удивленно переспросила женщина.

– Разумеется, он не должен об этом знать.

– Разумеется!

– Подойди ко мне ближе, – приказал старик.

Брюнетка послушно приблизилась, наклонилась к нему. Он зашептал в самое ее ухо.

– Запомнила? – осведомился под конец.

– Разумеется! – ответила она, выпрямляясь. – Вот еще что. На всякий случай запиши для меня адреса для связи в России.

Старик удивленно поднял брови, но женщина уверенно встретила его взгляд, и он прочел в ее глазах безмолвное послание. Сдержанно кивнув, вырвал листок из блокнота, написал на нем несколько слов.

Женщина прочла их, щелкнула зажигалкой и поднесла листок к пламени. Листок вспыхнул, почернел. Опустив его в пепельницу, Инга сдержанно кивнула старику и покинула террасу.

В ту же минуту на террасе снова появилась горничная. Она снова подошла к хозяину, поправила подушку, взяла пепельницу и скрылась во внутренних покоях.

На этот раз взгляд, которым проводил ее старик, не был безразличным.

Войдя на кухню, горничная закрыла за собой дверь, поставила пепельницу на стол, достала пузырек с пульверизатором и несколько раз брызнула на обугленный листок.

На черном фоне проступили серебристые буквы.

Горничная достала мобильник, но прежде чем сфотографировать записку, прочла ее.

На листке было написано:

«Спокойной ночи, и спасибо за службу».

Девушка отшатнулась, как от удара.

В ту же секунду из-за огромного холодильника выскользнула высокая гибкая фигура.

– Прочитала? – спросила Инга, и ударила горничную ребром ладони по шее.

Дел у меня никаких нет, я все сижу и сижу в этом кафе, вспоминая свою неудачную семейную жизнь.

Беда, как это обычно бывает, пришла неожиданно. Опущу тут всякие набившие оскомину слова типа, что ничто не предвещало неприятностей, что ни одна тучка до этого не набегала на безмятежный небосклон нашего семейного счастья и что все счастливые семьи похожи друг на друга, и так далее…

Примерно две недели назад, в мае – ну да, две недели и три дня, в конце мая, тогда как раз отцветали голландские махровые тюльпаны – праздновали день рождения Володькиного агентства. Праздновали с помпой, какая-то там была круглая дата. Веселились от души, ничего не могу сказать, шампанским налились под завязку. Я тоже отпустила тормоза – Володька сказал, что домой нас отвезут, так что можно расслабиться. Не то чтобы я люблю выпить, но в тот раз – чудная погода, белые ночи, запах сирени и все такое…

Я не из тех жен, которые на корпоративных вечеринках и праздниках держатся возле мужа как приклеенные, таскаются за ним всюду, как коза на веревочке, не дают ни мужчинам неприличный анекдот рассказать, ни дамам комплимент отпустить. И за столом обязательно садятся рядом, дергают за локоть и прикрывают рукой рюмку, если им кажется, что благоверный слишком много пьет. Володька выпить не дурак, но меру свою всегда знал, уж тут я врать не буду.

Поэтому я дала ему полную свободу, а сама спокойно отдыхала на открытой террасе ресторана. В голове слегка шумело, я лениво размышляла, что бокал вина, который я держала в руке, будет явно лишним. Пьяные голоса шумели вдалеке, визжали дамы, хохотали мужчины, играла музыка – все было как обычно.

Я выбрала самый темный уголок террасы, чтобы отдохнуть. Однако меня все же заметили, потому что вкрадчивый мужской голос сказал: «Вы позволите?» – и кто-то облокотился рядом на балюстраду. Я узнала Олега Ивановича – несколько месяцев назад пришел к ним на работу один такой тип – лет сорока, довольно интересный, вроде бы он у Володьки в подчинении, но точно я не знала.

– Чудная ночь! – начал он дежурный разговор, и я слегка поморщилась, отвернувшись.

– Что такая красивая женщина делает одна в темноте? – сделал он вторую попытку.

Молчать дальше было неприлично, и я рассмеялась.

– Не хотите прогуляться по саду? – предложил он.

Ресторан на Аптекарском проспекте занимал аккуратный особнячок в глубине двора. В свое время люди, купившие здание, снесли все ненужные постройки – гаражи и старые дровяные сараи – и разбили на их месте милый садик – с клумбами, фонтанчиком, красивыми коваными фонарями и тремя скамейками, прятавшимися в густых кустах сирени и жасмина. Сейчас ввиду белых ночей фонари не горели, и жемчужные сумерки разбавлялись причудливым светом китайских бумажных фонариков, развешанных вдоль ограды.

Я поглядела на Олега Ивановича – не растрепанный, глаза не слишком блестят, о том, что выпил, говорит только расстегнутая верхняя пуговка на рубашке да ослабленный галстук – и решила, что с таким приличным человеком не будет никаких неприятностей, а мне полезно прогуляться на свежем ночном ветерке: может, хмель пройдет. Я поставила недопитый бокал на каменное ограждение, Олег Иванович сложил руку кренделем, и мы пошли, чинно и не спеша. Не хватало только веера в другой руке, чтобы томно им обмахиваться!

Мой спутник молол какую-то чушь, я вежливо смеялась в нужных местах и немного ослабила контроль. Между тем мы подошли к самой дальней скамейке, уютно спрятавшейся в кустиках, и я села по приглашению своего спутника.

И тут началось. Как только Олег Иванович утвердил свое весьма упитанное тело на скамейке, он разительно переменился. Исчезла приветливая улыбка и вкрадчивый голос, видимо, он решил не тратить зря времени и, рывком притянув меня к себе, стал шарить жадными руками по груди.

В первый момент я замешкалась, потому что просто обалдела от удивления. Уж слишком внезапно начал он свои действия. Ничто не предвещало… и так далее.

В следующую секунду я попыталась отодвинуться, но скамеечка была маленькая, там и двоим-то едва усидеть, куда уж тут двигаться! Он навалился на меня всем телом и дышал в лицо жарким перегаром. И вообще был весь красный, всклокоченный, я слишком поздно поняла, что мой спутник здорово пьян.

– Послушайте, – бормотала я, – простите, но…

Он молча впился мне в губы. Держу пари, он вовсе не хотел меня целовать, просто требовалось заткнуть мне рот. Руки все так же нетерпеливо теребили застежку у меня на груди.

Это платье я купила совсем недавно, долго мерила, сомневаясь, уж очень открытый вырез, но девушка из бутика сказала, что к платью есть коротенькое кружевное фигаро. Я прикинула – и согласилась, фигаро удачно прикрывало вырез. Не то чтобы мне нужно было что-то маскировать, однако так я чувствовала себя более уверенно. Альбина без устали внушала мне, что замужнюю женщину украшает скромность, что я ведь не актриса и не топ-модель, а всего лишь жена заместителя директора фирмы, незачем выглядеть вызывающе и выставлять себя напоказ.

Я не стала бы слушать свою свекровь, если бы ее наставления не совпадали с моим собственным настроением, в тот момент я вполне искренне признавала ее правоту. Застежки у фигаро не полагается, и я скрепила его у горла ажурной золотой заколкой.

Олег Иваныч потянул тонкую ткань, что-то лопнуло, и фигаро слетело с плеч. Этот монстр издал утробный рык и запустил руки за вырез, больно прижав грудь. Я дернулась и почувствовала, что он укусил меня в губу. Тогда в полном отчаянии я схватила его за волосы и дернула назад что было сил. Он охнул и отпустил наконец мой рот, который наполнился чем-то соленым, наверняка этот подонок прокусил губу до крови. Точно, вот она ранка, да еще и губа теперь распухнет.

Осознав сей факт, а особенно то, как я буду объясняться с мужем, я страшно рассердилась и залепила Олегу Скотиновичу ощутительную пощечину.

– Вы что – совсем рехнулись? – накинулась я на него. – Если перепили, так суньте голову в фонтанчик, остудите пыл.

– С-сука… – прошипел он, схватившись за щеку, – чем ты меня зацепила?

Кольцом. Кольцом с бриллиантом, который подарил мне муж на нашу пятую годовщину свадьбы.

– Сами виноваты, – ворчливо сказала я, – нечего было набрасываться. Я вам повода не давала, подумаешь – по садику прошлись!

Я натянула на плечи злосчастное фигаро и почувствовала себя увереннее. Но тут выяснилось, что потерялась золотая заколка. Я очень расстроилась – заколку дала мне Альбина, и думать нечего вернуться без нее! Я пошарила по скамейке, но, очевидно, безделушка провалилась вниз. Под скамейкой был песок, так что я опустилась на колени и принялась водить по нему ладонью. Проклятые фонари не горели, и в полутьме ничего не было видно. Мой неудачливый соблазнитель отнял от щеки руку, увидел на ней кровь и тут же прижал обратно.

– У вас нет зажигалки? – спросила я. – Я потеряла ценную вещь…

– Нет у меня ничего! – грубо ответил он, вставая, хотя я прекрасно видела, как он курил в начале вечера. – Так тебе и надо, строишь из себя недотрогу, придуриваешься, цену набиваешь…

– Что значит – цену набиваешь? – возмутилась я. – Я вообще-то замужем и мужу своему изменять не собираюсь! Тем более с таким уродом, как вы! И не смейте мне «тыкать»!

– Замужем? – Он издевательски расхохотался: – Ну-ну… Ты дурочку-то не валяй, все знают, что муженек твой живет с Ольгой Петровной!

– Что вы несете? – возмутилась я. – Вы это со злости, что вам ничего не обломилось!

– Ой-ей-ей! – Он замахал руками. – Да нужна ты мне была сто лет! Они уже больше года трахаются, квартира специально снята на Комендантском, и он, муженек твой, жук этакий, еще за счет фирмы ее оплачивает! Умеют же некоторые люди устраиваться! И деньги есть, и любовница красотка, и жена на все сквозь пальцы смотрит!

Так я узнала, что муж мне изменяет – сидя на корточках, шаря в грязном песке, с распухшей губой и в порванном платье. Очевидно, на лице моем все отразилось так четко, что даже урод Олег Иванович понял. Во всяком случае, он сбавил тон.

– Ты это… я не вру, – забормотал он, – все про них знают, они уж и не скрываются. И в Москву в главный офис они всегда вместе ездят, и на семинар в Репино…

Все было: и семинары в Репине, и частые командировки, и мастер-класс в Анталье, и даже какая-то выставка в Париже. Ольга Петровна! Эта наглая молодая девица, да еще недавно ее звали просто Ольгой! Мы с ней прекрасно знакомы, встречались на вечеринках, она даже приезжала к нам домой пару раз, когда муж болел и нужно было срочно доставить какие-то бумаги. А может, это был предлог? Ольга Петровна! Значит, за то время, что мы не виделись, ее повысили в должности, наверняка мой благоверный посодействовал!

Мне она не нравилась – худая, коротко стриженная, нос длинноват, а губы слишком полные, наверняка гель вкачала. Одевается, правда, неплохо. А ему, значит, нравилась…

– Уйдите, – проговорила я одними губами, – уйдите от меня немедленно.

Подонок не заставил себя ждать и тут же удалился, втянув голову в плечи.

Я пришла в себя от сильной боли – найденная золотая заколка впилась в палец. Действуя на автопилоте, я поднялась, почистила платье, пригладила волосы и отправилась на розыски мужа.

Если бы я увидела их вдвоем – честное слово, дело могло кончиться плохо. Я просто не смогла бы удержаться, высказала бы Володьке все прямо там, при всех, устроила истерику – в общем, достойно завершила бы вечеринку. Однако муж был в компании сослуживцев. Они лениво гоняли шары в бильярдной и пили виски.

Он оглянулся на меня недовольно – как посмела помешать чисто мужскому времяпрепровождению? Однако сразу понял, что я не в себе, и ничего не сказал.

– Домой, – проговорила я одними губами, – немедленно домой!

Держу пари, что и тогда у него в голове ничего не сверкнуло, паршивец был настолько уверен в себе, а точнее – в моей несокрушимой глупости, что жил себе преспокойненько с двумя женщинами, ничего не опасаясь.

– У тебя голова болит? – спросил он. – Лишнего, что ли, выпила?

В машине я сдерживалась из последних сил. Я кусала губы и до боли сжимала кулаки, громко кашляла, чтобы не скрипеть зубами, и дышала глубоко, пытаясь хоть немного успокоиться. Не знаю уж, что помогло, но из машины я вышла самостоятельно и даже нашла в себе силы поблагодарить водителя.

Дом встретил нас темной тишиной, только зажегся фонарь у входной двери. Я прошла через холл и зажгла все светильники, чтобы видеть лицо своего муженька во время разговора.

– Скажи мне, дорогой, – протянула я внешне спокойно, – а кто такая Ольга Петровна?

Хоть Олег Иваныч и оказался полным подонком, я поверила ему сразу же, очевидно, давно уже подозрения витали в воздухе. Но если бы у меня оставались хоть какие-то сомнения, то в данный момент они развеялись в прах.

При упоминании имени любовницы глаза у Володьки вспыхнули желтым кошачьим огнем и заметались по лицу. Только на одно мимолетное мгновение, он тут же взял себя в руки, но мне этого было вполне достаточно. Я осознала, что жизнь моя напоминает курьерский поезд, с огромной скоростью несущийся в тупик, который заканчивается бездонной пропастью.

– Ну что ты завела тут разговоры… – недовольно заворчал Володька, – поздно уже, я устал… завтра побеседуем…

Я тут же шагнула к лестнице и встала на нижней ступеньке с самым решительным видом, чтобы он не улизнул наверх.

Муженек опомнился, пожал плечами и сказал равнодушно-фальшивым голосом:

– Странные ты задаешь вопросы. Ты и сама прекрасно знаешь, кто такая Ольга Петровна, она бывала в нашем доме…

– А где еще она бывала? – не в силах сдерживаться, закричала я. – Где она бывает давно и слишком часто? В твоей постели?

– Кто тебе наболтал такую ерунду? – праведно возмутился он. – Ленка-секретарша? Или Антонина из бухгалтерии? Они все врут, Ольге завидуют! Завтра же обеих уволю!

– Не надо напрягаться, – на меня внезапно навалилась нечеловеческая усталость. – Я ведь все знаю – и про Репино, и про Париж, и про Анталью…

– Мармарис, – машинально поправил он и тут же понял, что попался.

Мне было безумно стыдно. Я вспоминала какие-то недоговорки и намеки, которым не придавала значения при общении с сослуживцами мужа. Эта Ольга появилась у них в фирме года полтора назад, а если они уже год… Как раз тогда дамы начали при встрече со мной делать большие глаза, а я, кретинка, ничего не замечала… Разумеется, они думали, что я в курсе, просто мне все равно или не вижу ничего неприличного в жизни втроем. Ведь я эту стерву еще и кофе поила! Печеньем откармливала, чтоб ей подавиться!

– Ну, детка, – благоверный решил сменить тактику, – ну не надо принимать все так близко к сердцу, – ну с кем не бывает случайно… Ну прости меня…

– Простить? – заорала я. – Да ты с ума сошел! Ты с этой… живешь целый год, обманываешь меня почем зря, а теперь мило улыбаешься и говоришь, что это получилось случайно! Да за кого ты меня держишь?

«За полную дуру, – тут же прочитала я в его глазах, – так ты такая и есть…»

Я шагнула к нему, чтобы вцепиться в лысоватую шевелюру, чтобы расцарапать наглые лживые глаза.

– Что случилось? – остановил меня голос Альбины. – Отчего вы так кричите в три часа ночи?

Вот и она собственной персоной возникла наверху лестницы в длинном шелковом халате и кружевном чепце. Прямо как графиня в «Пиковой даме»!

Я не шучу. Она утверждала, что плохо спит по ночам от духоты, а если открыть окно, то голова мерзнет и тогда воспаляется лицевой нерв. Я понятия не имела, что у человека имеется такой нерв, но у Альбины был целый букет непонятных болезней, на двух руках пальцев не хватит пересчитывать.

– Мы тебя разбудили? – встрепенулся Володька. – Вот видишь, что ты наделала, – с упреком обратился он ко мне, – ты же знаешь, что она теперь не сможет заснуть до утра.

«Да мне плевать!» – собралась я заорать, но опомнилась.

– Альбина, идите к себе, – как могла спокойней сказала я, – у нас важный разговор с мужем.

Как бы не так! Глаза у нее странно блеснули, она бодрым шагом почти вприпрыжку спустилась с лестницы и подошла к Володьке вплотную. Мне видно было, как они перемигнулись.

– Сын! – сказала она патетическим голосом. – Я вижу, что это случилось! Жизнь расставила все по своим местам, и наш долг выяснить все до конца. Не нужно прятать голову в песок и слепо верить, что все может остаться в прежнем состоянии! Я твердо верю, что разбитую чашку не склеить!

Я оторопела – о чем это она говорит? Засыпает меня словами, чтобы я увязла в них, как в зыбучем песке?

– Оставьте нас одних! – крикнула я. – Это наше личное дело! Мы сами разберемся!

– Я не могу! – Она повернулась ко мне, и глаза скорбно мигали из-под допотопного чепца. – Я не могу не вмешаться. Я должна помочь своему сыну.

Мне захотелось наброситься на нее с кулаками, потом затопать ногами, заорать что-нибудь несусветное, разбить светильник, сокрушить лестничные перила…

И пока я пыталась взять себя в руки, Альбина начала свою речь.

– Это даже хорошо, что ты все узнала от постороннего человека, – говорила она быстро-быстро, чтобы я не успела ее прервать. – Постороннему человеку все равно, он высказал тебе все, не утруждая себя жалостью. Жалость унижает! Мы же близкие люди, нам было трудно начать этот разговор, мы слишком привязаны к тебе…

– Мы? – не веря своим ушам, прохрипела я. – Вы хотите сказать, что все знали?

– Да! – гордо выкрикнула Альбина. – Конечно я все знала! К кому сын должен пойти, с кем он может еще поделиться, как не с собственной матерью?

«И вы молчали?» К счастью, я не произнесла этих слов вслух. Подумать только, какая сволочь! Володька уезжал из дому на целый день, а мы с ней оставались одни. Сколько чашек кофе подала я ей прямо в постель, когда этой заразе, по ее же собственному выражению, «не моглось»! «Что-то мне с утра неможется, голова кружится, Васенька, детка, принеси кофейку!» И я, как последняя дура, таскалась с подносами, где был не только кофе, но и горячие булочки, рецепт приготовления которых Альбина любезно вытащила для меня из Интернета, и свежевыжатый сок из спелого ананаса, а потом под ручку провожала ее вниз, и целый день бегала вокруг нее, принося то плед, то грелку, то минеральную воду, то журнал, то еще что-нибудь!

А она, оказывается, все знала и покрывала этого негодяя, моего муженька! Я представила, как они обсуждают все за моей спиной, он обманывал меня с полного одобрения Альбины! Вот что я ей сделала плохого?

– Что ни дается, все к лучшему! – вещала Альбина. – Бог внял моим мольбам, ты все узнала! Бог решил позаботиться о маленьком беспомощном существе!

– Что вы несете, при чем тут Бог? – машинально спросила я, потому что голова неожиданно заболела, и в ушах как будто застучал паровой молот или какой-нибудь формовочный пресс.

– Да-да, Оленька беременна! – торжественно заявила Альбина. – И Володя наконец станет отцом!

– Что значит – наконец? – возмутилась я. – А что ему раньше мешало? Не ты ли, дорогой, всеми правдами и неправдами уговаривал меня подождать с ребенком?

Муженек снова не удостоил меня ответом, вернее, фурия ему не дала и слова вставить.

– Теперь это уже неважно! – Ее голос перекрывал даже шум у меня в ушах. – Нужно думать о малыше! Жизнь сама расставила все по местам! Ребенок должен родиться в законном браке – это раз!

– Что-о? – Откровенно говоря, я не ожидала, что она так быстро повернет дело к разводу. Я-то к такому не была готова. Ну, поскандалили бы, потом я стала бы прикидывать все «за» и «против»… Все же мы прожили шесть лет, я узнала об измене только час назад… А они, оказывается, уже все рассчитали! Еще бы, у них было время, почти год!

– Да! – с жаром продолжала Альбина. – В противном случае у ребенка могут возникнуть комплексы, и это отразится на его здоровье и всей дальнейшей жизни! И к тому же, имеет очень большое значение, какую жизнь ведет мать во время беременности, так что Ольге срочно нужно переехать к нам!

– К нам? – как эхо повторила я.

– Ну да, в этот дом, на свежий воздух!

Альбина стояла насмерть, ее пасынок, мой муженек, все же не выдержал и отвел глаза. Если бы не эта… не могу даже подобрать эпитета, он бы не посмел такое мне предложить!

– Вы рехнулись? – спросила я. – Вы думаете, что я позволю ей жить со мной под одной крышей?

– Разумеется, вместе вам жить было бы неудобно! – снисходительно рассмеялась Альбина. – Но мы все посоветовались и нашли выход! У Оленьки есть комната, конечно, квартира коммунальная, но зато в центре. Ты временно, подчеркиваю – временно! – переезжаешь туда, раз уж у тебя нет своей жилплощади…

– А вы не забыли, что свою квартиру я отдала, когда мы покупали этот дом? – против воли заорала я.

Альбина нарочно забалтывала меня бесконечными разговорами, вязкими, как сироп, втягивала в какие-то разборки, вместо того чтобы дать серьезно поговорить с мужем.

– И теперь вы хотите выгнать меня из этого дома, который я создала своими руками?

– Ты только домом и занималась! – вступил Володька, почувствовав твердую почву под ногами. – Вечно возилась со своими цветочками, только о них и говорила!

– Тебя больше ничего не интересует! – вступила Альбина. – Посмотри на себя – волосы, как пакля, глаза размазаны, губы – что это за губы? Сколько раз говорила тебе, что нужно заниматься лицом!

Это точно, сама она вечно накладывает кучу всяких масок и кремов, вон и сейчас еще морда из-под чепчика жирно блестит!

Мне захотелось сдернуть со старой ведьмы чепчик, скомкать его и запихнуть ей в пасть. А потом смотреть, как она будет давиться и кашлять, спокойно наблюдать за ее выпученными глазами и багровыми щеками.

Не помогло.

– Я никуда не поеду! – сказала я по возможности твердо. – Я еще ничего не решила. И если вы не будете вклиниваться между нами, то, возможно, нам все же удастся поговорить с Володей серьезно.

– Да о чем тут говорить? – завопили они хором, я прямо физически чувствовала, что Володька черпает поддержку от Альбины. – Все уже решено!

– Конечно, я понимаю, как тебе дорог этот дом, – сказал муженек рассудительно и весомо, таким голосом он, наверное, разговаривает с богатыми клиентами, – но и ты должна понять. Сейчас у меня трудное положение, но со временем я, конечно, выплачу тебе деньги, чтобы ты смогла купить себе приемлемое жилье, удобное и комфортабельное…

– Может, еще кредит поможешь в банке оформить? – прищурилась я. – С твоими-то связями…

– Возможно, – согласился он, не моргнув глазом, – это будет зависеть от твоего поведения.

– Скотина! – я снова сорвалась. – Имей в виду: я никуда отсюда не уеду! Я имею полное право на половину этого дома. И мне плевать на твоих внебрачных детей!

– Вот как? – снова вклинилась Альбина. – Я тебе говорила! – заорала она визгливым голосом. – Я тебя предупреждала! Я сразу все про нее поняла! Но ты разве слушал свою мать? Чтобы ты, молодой человек из приличной семьи, женился на какой-то… на какой-то приблудной кошке! Без роду, без племени, без отца, без матери!

– Что значит – без отца, без матери? – по инерции завелась было я.

– А то и значит! – победно заявила Альбина. – Это ты ему могла впаривать про то, что родители тебя бросили! Да нет их у тебя вообще! И никогда не было! Подкидыш ты! Ублюдок! Мать родила тебя неизвестно от кого и бросила на такую же бабку!

– Оставь мою бабушку в покое! – озверела я. – Ты ногтя ее не стоишь!

– Она еще надеялась ребенка родить! – надрывалась Альбина голосом пароходной сирены. – Да как тебе в голову пришло, что мы тебе это позволим? Да это какая же у ребенка будет наследственность? При такой-то мамочке!

Вот как! Оказывается, для того, чтобы вкалывать как проклятая по дому и на участке, я гожусь. И для того, чтобы подавать ей кофе в постель тоже! И для того, чтобы выносить за ней горшки! (Бывало пару раз и такое, когда у этой ведьмы, по ее собственному выражению, был полный упадок сил. Ведь и тогда я чувствовала, что она врет, а вот не нашла в себе сил отказаться!)

А теперь я им не подхожу. Тоже мне, голубая кровь, благородные!

И я шагнула к Альбине с намерением вцепиться в чепчик. Но наткнулась на Володьку, который отшвырнул меня плечом. Я больно ударилась о перила и сломалась. Именно сломалась, как кукла. Руки и ноги перестали гнуться, все чувства отказали.

Не помню, как я выбралась из дома, как спустилась по лестнице, как прошла по саду. Очнулась я в сарайчике на окраине участка. Тут-то на глаза мне и попалась бутылка с концентрированным удобрением, и я глотнула его, долго не думая.

Из попытки отравиться ничего не вышло, однако я очухалась и, умывшись холодной водой, решила, что нужно немедленно уходить. Иначе я просто не выдержу – либо повешусь в этом самом сарае, либо убью лопатой Володьку или Альбину. И тогда закончу свои дни в тюрьме или в сумасшедшем доме. Возможно, потом я найду в себе силы вступить с мужем в переговоры, но сейчас я просто не могу видеть их обоих.

Дверь была не заперта. Сняв туфли, я прокралась через холл и поднялась по лестнице. Наша семейная постель была пуста. Я подавила смешок, представив, как Володька спит на кровати Альбины, а она охраняет его сон, стоя у двери и держа на изготовку ножку от табуретки. Да нет, вот его храп слышен из комнаты для гостей. Все к лучшему, я смогу спокойно собрать вещи.

Я собрала небольшую сумку, прихватила документы и все деньги, что этот жмот выдавал мне на хозяйство. Прямо скажу, там было негусто.

На улице занимался рассвет.

– Простите меня, – сказала я кустам и цветам в саду, – знаю, что вам будет без меня плохо, но ухожу навсегда. Прощайте!

Калитка не скрипнула, а собаки у нас не было, у Альбины аллергия на шерсть, и они не разрешали мне завести даже хомяка.

– Мисс Картер?

Голос в трубке был женский, немолодой, уверенный в себе. Моника Картер считала себя знатоком человеческой природы – а как же иначе, если она торгует недвижимостью? – Так вот, она могла с уверенностью сказать, что эта женщина достаточно обеспечена, одинока и решительна. И что она обладает тяжелым, но сильным характером.

– Мисс Картер, вы не могли бы показать мне дом Флемингов? Я видела его только снаружи, но он мне очень понравился! Если внутри все на уровне, я его куплю!

Моника мгновенно изменила мнение о незнакомке: она – просто ангел! Святая! Шестикрылый серафим! Ведь этот злополучный дом Моника не могла продать уже целый год!

Вся беда была как раз в том, что он всем клиентам казался удивительно мрачным. Темный, приземистый, с массивными кирпичными стенами и маленькими окнами, дом Флемингов был расположен на отшибе от городка, среди угрюмых холмов.

Так что, если дом понравился этой женщине внешне – можно считать, что большая часть дела сделана. Внутри дом вполне удобный и комфортабельный.

– О, конечно, я с радостью покажу вам этот дом, миссис…

– Мисс Джонсон, – ответила незнакомка.

– Я с радостью покажу вам дом, мисс Джонсон! Когда вам было бы удобно?

– Прямо сейчас! Подъезжайте к дому прямо сейчас, я тоже буду там, и, если дом мне понравится, мы тут же оформим сделку!

– Прекрасно, мисс Джонсон! Я выезжаю! – и Моника поцеловала телефон.

Неужели ей удастся отделаться от этого мрачного кирпичного урода, да еще и получить большие комиссионные?

Владелец дома уже отчаялся продать его и в случае успеха обещал Монике огромное вознаграждение. Такое большое, что, если все выгорит, Моника сможет перебраться в Сидней, оставив свой захолустный городишко в австралийском штате Квинсленд.

Моника поспешно привела себя в порядок, прыгнула за руль своего «Лендровера» и помчалась к дому Флемингов.

«Лендровер» она купила не от хорошей жизни и не из соображений престижа. Ей, как риелтору, необходима была мощная машина с отличной проходимостью.

Свернув с шоссе на широкую подъездную дорогу, Моника увидела злополучный дом и невольно вздрогнула. Да, надо признать, что он выглядит довольно зловеще, и человек, которому он мог понравиться, – настоящий оригинал! Но Монике нет дела до психического здоровья покупателя, ей важно состояние его счета…

И тут она увидела рядом с домом Флемингов неприметный темно-синий «Фольксваген».

Торговля недвижимостью – бизнес глубоко психологический.

Настоящий риелтор должен владеть техникой убеждения, чем-то вроде «цыганского гипноза», он должен суметь внушить покупателю, что тот всю свою сознательную жизнь мечтал именно о том доме, который ему предлагают, что именно в этом доме он, покупатель, будет жить долго и счастливо. Причем подвести покупателя к этой мысли нужно незаметно, исподволь, так, чтобы тот не почувствовал, что им манипулируют, чтобы ему казалось, что он сам пришел к такому решению.

Если приходится иметь дело с семьей, риелтор должен с первого взгляда понять, кто в этой семье принимает окончательное решение, кто в этой семье глава. И именно на этого человека нужно направить свои основные усилия. Это может быть муж, может быть жена, может быть старая властная бабушка, распоряжающаяся в семье всеми финансами, это может быть капризный ребенок, которого все близкие боготворят и чье мнение оказывается самым важным. В практике Моники Картер был даже такой случай, когда таким «главным членом семьи» оказалась собака, огромная канадская лайка, которая приехала на просмотр вместе с хозяевами. Когда хозяин увидел, что собака почувствовала себя как дома, он вытащил чековую книжку и решительно сказал: «Ну, раз Снапу здесь нравится, то и нам будет хорошо!»

Но, может быть, еще важнее, чем умение найти главу семьи и убедить его в необходимости покупки, это способность быстро понять, действительно ли этот конкретный покупатель настроен на приобретение дома и позволяют ли ему финансы такую покупку. Потому что часто попадаются люди, которые в виде бесплатного развлечения осматривают десятки выставленных на продажу домов, вовсе не имея намерения и возможности купить один из них. Такие люди просто бессовестно тратят время риелтора. И в практике Моники такие типы встречались нередко, поэтому она выработала целый ряд приемов, чтобы сразу определить серьезность покупателя.

Одним из таких критериев является его машина. Если человек прибыл на просмотр на дорогом, ухоженном автомобиле, это говорит в его пользу. Хотя иногда встречаются эксцентричные миллионеры, которые из принципа разъезжают на подержанных «Шевроле», считая, что тратить деньги на машину – это выбрасывать их на ветер…

Старый «Фольксваген», который стоял на подъездной дороге, не говорил о высоком материальном уровне покупательницы. Но, в конце концов, лучше потратить впустую лишний час, чем упустить выгодную сделку…

Моника заглушила мотор, поставила машину на ручник и выбралась из нее, предварительно натянув на лицо самую приветливую из своих улыбок.

– Мисс Джонсон? – проговорила она, приближаясь к «Фольксвагену». – Я не опоздала?

– Нисколько, милочка! – ответила, неловко выбираясь ей навстречу, высокая немолодая дама. Дама эта выглядела весьма необычно: она была одета в широкие брюки из плотного черного шелка в узкую полоску, в длинный жакет удивительно яркой расцветки, да еще и расшитый блестками, и маленькую черную шляпку с воткнутым в нее пером серой цапли. На левом локте у нее болталась небольшая театральная сумочка в блестках и облезлой позолоте. Как будто этого было мало, на руках клиентки были черные кружевные перчатки, а на шее болтались на золотой цепочке очки в черепаховой оправе. Казалось, что странная дама посетила лавку старьевщика и нацепила на себя все самое яркое и необычное, что ей там попалось.

– Итак, милочка, мы говорили об этом доме. Мне кажется, он такой готический… такое впечатление, что он буквально вышел из ночного кошмара! В нем наверняка живут привидения…

Моника всполошилась. Неужели за полчаса, прошедшие после их телефонного разговора, клиентка успела изменить свое мнение о доме и раздумала покупать его? При такой необычной внешности она наверняка очень взбалмошная…

– Что вы! – воскликнула Моника, поворачиваясь к дому Флемингов. – На мой взгляд, он очень, очень милый… вполне уютный дом для одинокой пожилой леди…

– Вы меня разочаровываете, милочка, – процедила покупательница, поджав губы. – Где вы видите одинокую пожилую леди?

Моника прикусила язык: надо же так проколоться на первых же минутах разговора! Что с ней сегодня? Назвать женщину пожилой, несмотря на ее возраст, совершенно недопустимо! И кто ей сказал, что эта мисс Джонсон одинока? Только потому, что она мисс, а не миссис?

– А главное, милочка, – продолжила покупательница, несколько смягчившись. – Где вы видите милый и уютный дом? Такой дом никогда бы меня не заинтересовал! Я хочу купить именно мрачный, безрадостный особняк, навевающий тягостные мысли… И кажется, это как раз такой дом, какой я ищу! В поисках чего-то подобного я объехала весь Квинсленд…

«Точно чокнутая! – подумала Моника. – Но мне-то что за дело? Лишь бы денежки заплатила…»

– Это именно то, что вам нужно! – воскликнула она с энтузиазмом. – Вряд ли во всем штате вы найдете дом мрачнее этого! Он одним своим видом вгоняет в депрессию…

– А как насчет привидений? – с сомнением осведомилась странная дама.

– Привидений? – удивленно переспросила Моника. – Что-то я не слышала ни о каких привидениях…

– Жаль! – вздохнула клиентка. – Ну что ж, пойдемте посмотрим внутри… если мне понравится, я прямо сейчас внесу залог…

– Это замечательно! – вздохнула Моника, вставляя ключ в замочную скважину и открывая дверь особняка. – А скажите, если не секрет: почему вы ищете именно такой мрачный, депрессивный дом?

– Дело в том, милочка, – ответила клиентка, внимательно оглядываясь по сторонам. – Дело в том, что я – писательница, автор «черных», готических романов. Может быть, вы читали один из них – «Кровавое подземелье», «Призрак возвращается в полночь», «Близнецы-монстры», «Безжалостный карлик»?

– Нет, к сожалению! – вздохнула Моника. – Но я непременно прочту…

– Так вот, чтобы написать новый бестселлер, я решила купить такой мрачный особняк и погрузиться в готическую атмосферу… Но внутри этот дом вовсе не такой мрачный, как я думала! И вы уверены, что в нем нет привидений?

– Надо будет спросить у владельца… – проговорила Моника машинально. – Вот здесь – кухня… в столовой замечательные дубовые панели… наверху шесть спален…

– А здесь что? – с интересом осведомилась мисс Джонсон, толкнув невысокую дверь темного, словно закопченного дерева.

– Здесь кладовая… – заученно сообщила Моника. – Очень просторное помещение, вы можете хранить в нем не только продукты, но и ненужные вещи…

– А что, здесь довольно мрачно! – радостно воскликнула покупательница. – Эти каменные полы… и крючья на потолке… пожалуй, я устрою здесь свой кабинет! А насчет привидения… я более чем уверена, что оно здесь скоро появится! Я чувствую, что меня уже охватывает вдохновение!

– Рада за вас, – пробормотала Моника, которой действительно стало неуютно в полутемной кладовой.

– Кажется, я даже знаю, как будет называться моя новая книга! – не унималась странная леди. – «Призрак риелтора»!

– Как, простите? – переспросила Моника, шагнув к выходу.

– Неважно, милочка, – мисс Джонсон махнула рукой. – Скажите, как вы относитесь к старинным украшениям?

– Честно говоря, никак, – ответила Моника, пытаясь обойти клиентку, которая преградила ей дорогу к двери. – У меня их никогда не было.

– Взгляните на эту вещицу, – продолжала старуха, вытаскивая из своей экстравагантной сумочки старинную золотую заколку с длинным, тщательно заточенным острием.

– Какая странная вещь, – пробормотала Моника, мельком взглянув на заколку. – А теперь давайте осмотрим второй этаж…

– Не сейчас! – ответила старуха и вдруг сильным ударом вонзила острие заколки в грудь Моники, чуть ниже ее левой ключицы.

Моника удивленно открыла рот.

Она хотела то ли закричать, то ли просто вздохнуть… но крик застрял в ее горле, а вдохнуть было нечего – воздух внезапно кончился в этой мрачной кладовой…

На несчастную Монику навалилась страшная, невыносимая тяжесть – как будто вся мрачная громада дома Флемингов придавила грудь.

Последней мыслью, которая промелькнула в ее угасающем сознании, было: все-таки она ошиблась в этой покупательнице, ее подвело на этот раз профессиональное чутье… и еще – никто никогда не купит этот проклятый дом после того, что здесь сегодня произошло…

Ноги Моники Картер подогнулись, и она мертвой упала на холодные каменные плиты пола.

– Ну вот, – проговорила «мисс Джонсон», опускаясь на колени возле трупа. – Я была права насчет вдохновения!

Она прикоснулась двумя пальцами к шее Моники, убедилась, что та мертва. Затем, открыв свою нелепую сумку, достала оттуда складной нож с перламутровой ручкой и небольшой бархатный футляр. Выщелкнув из ножа короткое квадратное лезвие, словно маленькой гильотинкой она отрезала у мертвой женщины первую фалангу мизинца. Открыв бархатную коробочку, она достала оттуда маленькую красную звездочку с портретом круглолицего кудрявого мальчика. Положив отрезанный мизинец в освободившийся футляр, она приколола звездочку на лацкан строгого делового костюма Моники. Убрав футляр с трофеем в сумку, ловко поднялась и вышла из кладовой.

Прежде чем покинуть дом Флемингов, несостоявшаяся покупательница остановилась перед изящным столиком в холле, достала из своей сумочки сложенный вдвое листок бумаги и тонкий, тщательно заточенный карандашик.

Развернув листок, она бегло просмотрела столбик из нескольких имен и адресов.

Два из них были уже зачеркнуты.

Женщина вычеркнула третье имя – Моника Картер, – сложила листок и убрала обратно в сумку.

После этого она вышла из особняка, заперла дверь на ключ и спрятала ключ под камень возле порога.

Подойдя к своему «Фольксвагену», она бросила последний взгляд на дом Флемингов. Мрачное, приземистое здание как будто неприязненно смотрело на нее всеми своими окнами.

– Что ж, теперь здесь точно появится привидение! – проговорила странная дама.

Она села за руль и поехала в сторону Брисбена, где располагается ближайший крупный аэропорт.

В кафе заскочил водитель маршрутки, чтобы купить бутылку воды из холодильника. Рубашка у него была такая же, как у того парня, что подобрал меня утром на шоссе после неудачной попытки самоубийства и подвез до города, не взяв денег. По дороге сквозь дрему я сообразила, куда ехать. Собственно, выбора у меня не было: только Петюня.

Петюня приходится мне троюродным братом – он внук той самой бабушкиной сестры из Новгорода. Но, кажется, не простой внук, а неродной – не то сын ее женился на женщине с ребенком, не то невестка нагуляла Петюню, пока сын служил в армии, а может, досужие кумушки все врали нарочно. Короче, я предпочитаю не разбираться и считаю Петюню родней. Он, кстати, тоже. Потому что в свое время, лет пятнадцать назад, когда я еще училась в школе, Петюня свалился к нам как снег на голову из своего Новгорода и жил несколько месяцев, пока не устроил свои жилищные проблемы. Что-то он там продавал и покупал, судился с родственниками и в результате пропал примерно на три года. Потом опять появился и стал ходить два раза в неделю – обедать и занимать у бабушки деньги. После чего снова пропал на какое-то время, а вернувшись, пригласил меня на новоселье, бабушка к тому времени уже не выходила из дома. Петюня оказался обладателем жалкой двухкомнатной квартирки в пятиэтажке, но не мне бы говорить тогда…

Я простила ему все долги, потому что Петюня здорово поддержал меня после смерти бабушки, очевидно, для этого и нужна родня. Так что Петюня меня приютит на первое время.

Я допила остывший кофе и сердечно простилась с Милой. Пора идти. Однако идти мне было некуда, и я еще немного посидела в скверике под кленом, делая вид, что просматриваю газету с вакансиями. Газета была старая, она завалялась у меня в сумке с тех самых пор, когда я купила ее после того, как сумела выйти от Петюни. Три дня я валялась у него на диване и тупо смотрела в стенку. Надо отдать должное Петюне, он сделал единственное возможное в данной ситуации – оставил меня в покое. За три дня я малость оправилась от шока и начала соображать. Денег было маловато, и сколько Петюня будет меня терпеть? О возвращении в милую семейку нечего и думать – как только я вспоминаю про мужа и его мамочку, тут же хочется схватиться за лопату или вилы. Стало быть, нужно искать работу. И я стала прилежно изучать все печатные издания, в которых предлагали работу.

Надо сказать, предложений было множество, но все они в основном мне совершенно не подходили. К сожалению, я не программист с высшим образованием в возрасте до тридцати лет, не системный администратор, не инженер-технолог с огромным опытом работы, не водитель с петербургской пропиской и без вредных привычек и даже не пекарь-кондитер высшего разряда. Все перечисленные специалисты требовались в неограниченном количестве. Правда, требовались также бухгалтеры, а по этой специальности я какое-то время работала, но это было еще до замужества, и я уже тогда поняла, что бухгалтерия – не мой профиль, и без постоянного надзора могла запросто перепутать дебет с кредитом. А с тех пор я забыла и то немногое, чему научилась в техникуме.

Так что приходилось с грустью признать, что по своей квалификации я могу рассчитывать только на работу горничной или экономки.

Однако даже в этих малопрестижных номинациях мне не из чего было выбирать: горничные требовались исключительно до двадцати пяти лет, а экономки – непременно с отличными рекомендациями…

Так что волей-неволей пришлось достать со дна сумки диплом бухгалтера и трудовую книжку. Также попался мне блокнот с записями времен учебы, а в нем телефонный номер той самой девочки, что училась со мной в техникуме, – Вали Топтуновой. Я обрадовалась, посчитав это знаком свыше. Позвоню Валентине, попрошу посодействовать в поисках работы, все-таки мы с ней знакомы с пятого класса.

Днем трубку никто не брал – понятное дело, человек на работе, а телефон домашний. Но если надо, то я могу быть упорной, тем более, что времени было навалом. Так что через три дня к вечеру Валентина ответила. Я узнала ее сразу – по резкому скрипучему голосу.

– Здравствуй, Валя! – жизнерадостно начала я. – Ты ни за что не догадаешься, кто тебе звонит!

В ответ я услышала короткие гудки и вспомнила, что Вальку в классе все считали жуткой занудой. Я набрала номер снова.

– Извините, пожалуйста, я, наверное, ошиблась… – заговорила я как можно серьезнее, – мне нужна Валентина Топтунова…

– Валентина Сергеевна, – поправила она.

– Валя, ты, наверное, меня не узнаешь… – растерялась я. – Я Вася, Василиса Круглова… то есть не Круглова, а Селезнева (я вовремя вспомнила, что Валя знала только мою девичью фамилию).

Я ожидала, что Валентина сейчас рассмеется, заахает, и мы станем болтать о житье-бытье и перебирать общих знакомых. Та, однако, голосом не потеплела, хотя и призналась неохотно, что меня помнит.

– Как ты живешь? – против воли голос мой звучал неуверенно.

– Вы извините, – сухо ответила она, – я много работаю и ценю время, отведенное для отдыха. Вы звоните по домашнему телефону, так что не занимайте мое свободное время пустой болтовней. В виде исключения я согласна вас выслушать.

– Слушай, что за официальный тон? – принужденно рассмеялась я. – Зачем ты говоришь мне «вы»? Мы же сидели за одной партой!

– Мы никогда не сидели за одной партой, – последовал твердый ответ, – ты сидела с Геной Козловым, а я – одна.

Точно, я вспомнила, Генку в шестом классе посадили к Вале на исправление, он выдержал ровно неделю и сбежал ко мне в угол, хотя там безбожно дуло от окна, и Генка вечно ходил с красным носом. Он признался мне тихонько, что от Валькиного скрипучего голоса его пробирает дрожь и он скоро начнет заикаться. Мы посмеялись и до девятого класса так и сидели вместе, прекрасно уживаясь друг с другом, а потом его родители купили квартиру, и Генку перевели в другую школу.

Сейчас я должна была догадаться, что Валентина еще тогда затаила на меня обиду, однако не сообразила.

Вообще, вы как относитесь к народным пословицам и поговоркам? Моя бабушка их очень уважала и часто цитировала, не уставая повторять, что народ в своей массе очень талантливый, и что коль слово ушло в народ, стало быть, есть в нем смысл, и не грех прислушаться к гласу этого самого народа.

Не могу сказать, что я полностью с ней согласна, однако некоторые выражения очень подходят к случаю. Вот, к примеру, «Задним умом крепка». Это точно про меня. Разговор с Валентиной это лишний раз подтвердил.

Ведь чувствовала же я, что ничем она мне не поможет! Но вместо того, чтобы вежливо закончить разговор, пожелать Вальке всего наилучшего и повесить трубку, я фальшиво обрадовалась, стала вспоминать смешные случаи из нашей школьной жизни. То есть попыталась вспомнить, но Валя прервала меня, сказав, что будет лучше, если я коротко изложу ей свою просьбу.

И снова я не доперла, что никто из бывших одноклассников не звонит ей просто так, чтобы поболтать, никому она не интересна, оттого она сразу поняла, что мне от нее что-то нужно.

– Мне нужна работа, – промямлила я. – Видишь ли, так получилось, что я долго не работала по семейным обстоятельствам, а теперь…

– А теперь куда делись эти самые семейные обстоятельства? – В Валином голосе не было и тени насмешки, только поэтому я решилась продолжать:

– Мы расстались… так получилось… Я подумала, что ты что-нибудь посоветуешь… – тянула я.

– Видишь ли, я занимаю в своей фирме пост главного бухгалтера! – заявила Валентина.

– Рада за тебя… – совершенно искренне вставила я, но она не дала мне продолжить.

– И я не могу взять тебя к себе, потому что я слишком хорошо тебя знаю! – продолжала она. – Ты ленива, безответственна, невнимательна, неаккуратна и плохо соображаешь! То есть о карьере бухгалтера следует забыть навсегда!

И пока я молчала в полной растерянности от таких слов, она продолжала:

– По этой же причине я не могу рекомендовать тебя в другие фирмы, хотя, скажу без ложной скромности, меня в городе знают и ценят, к моему слову прислушиваются, и если бы я захотела…

Как ни плохо я соображаю, все же дошло, что эта зараза просто надо мной издевается или мстит за школьные годы. Но что я ей сделала? Неужели она так ненавидела меня за то, что Генка Козлов пересел за мою парту?

– Что еще остается? – продолжала Валька голосом, напоминающим звук несмазанной двери, ведущей в ад. – Должность делопроизводителя? Опять-таки ты рассеянна и забывчива, даже имена клиентов по телефону перепутаешь. И те ошибки, которые некоторые начальники мужского пола простят неопытной девчонке, в твоем случае будут выглядеть вопиюще. Остается ставка уборщицы…

– Ну знаешь! – опомнилась я.

– И то я не уверена, что ты умеешь держать в руках швабру!

– Угу, руки у меня не из того места растут, – согласилась я насмешливо. – С детства мамки да няньки за мной ходили… Валя, ты хоть отдаешь себе отчет, с кем разговариваешь? Я с бабушкой жила, больше никого у нас не было!

– Прекрасно отдаю! – теперь в скрипучем голосе прорезались торжествующие нотки. – Ты и сама понимаешь, что я права! Потому что вот даже в семейной жизни, несмотря на броскую внешность, ты потерпела полный крах! А все из-за того, что и в семейной жизни необходимы ответственность, трудолюбие и сообразительность!

Тут я подумала, что ей-то, в полной мере обладающей всеми этими качествами, в семейной жизни они не помогли. Ясно, что мужики, несмотря на ее видное положение, бегут от ее жуткой физиономии и скрипучего голоса, как черт от ладана. А может, все дело в ее непроходимом занудстве? В моем случае, однако, Валентина проявила некоторые человеческие черты – злобу и зависть. Это же надо – завидовать мне со школы! Девчонке без отца, без матери, без денег и связей! Просто патология какая-то! Вот бы Генка Козлов узнал!

– Успокойся, – устало сказала я. – Муженек бросил меня, потому что нашел другую – помоложе и понахальнее. Так что трудолюбие тут ни при чем. Будь здорова, желаю дальнейших успехов в работе!

Если вы думаете, что этот разговор меня сильно расстроил, то глубоко ошибаетесь – после того, что устроили муж и Альбина, мне многое стало нипочем. Но до чего же Валентина меня ненавидит! А может, не меня, а всех мало-мальски привлекательных женщин. Казалось бы, каждому свое – кто-то удачно выходит замуж, кто-то делает карьеру, твердо стоит на ногах и так далее.

«Будь довольна тем, что у тебя есть!» – всегда говорила бабушка. Я-то была довольна своей семейной жизнью, да что там – я была просто счастлива и досадную неприятность в виде Альбины с ее капризами и болезнями воспринимала стоически.

Нет, такую зависть надо в себе гасить, а то еще заболеешь…

В одном Валентина права: на карьере бухгалтера можно поставить крест, я и вправду ничего не помню из того, чему училась.

Пойти в поломойки я всегда успею. Да это для меня не выход. Мне нужна хорошо оплачиваемая работа, чтобы можно было снимать квартиру. Потому что о том, чтобы начинать процедуру развода и раздела имущества, я не могла и подумать. Только представить себе, что эти двое вывалят на меня на суде! Да еще наймут адвоката, который докажет, что я вообще ни на что не имею права.

То есть со временем все это придется сделать. Но не сейчас, когда при одном воспоминании о той ночи у меня начинают трястись руки, в ушах стучит паровой молот и в тело вонзаются тысячи иголок.

Какое-то время я перекантовалась у Петюни. Правда, это был тот еще вариант: Петюня по части аккуратности что-то среднее между ангорским хомяком, страдающим тяжелой формой шизофрении, и орангутангом подросткового возраста, и дома у него обстановка, как на складе хозтоваров после девятибалльного землетрясения. Я попыталась было навести там какое-то подобие порядка, но он меня чуть не убил. Оказывается, на тех рваных и скомканных бумажках, которые я вымела из-под обеденного стола, у него были записаны важные телефоны и еще более важные мысли. А гнилая деревяшка, отправленная мной в мусоропровод, – ритуальный жезл шамана северного племени цевен. И вообще, он долго внушал мне, что каждая вещь в его доме лежит на специальном, проверенном временем месте, и переложить ее – это акт вандализма и глубокого неуважения к его сложной и ранимой личности.

Так что волей-неволей мне пришлось терпеть этот устоявшийся «порядок».

Кроме того, представьте, каково молодой женщине, не совсем еще махнувшей на себя рукой, жить в одной квартире с одиноким мужчиной, пусть даже и родственником! Нет, не подумайте, что Петюня ко мне вязался, он ведь действительно мне брат, хоть и троюродный, но ежедневно натыкаться на него, выходя из ванной, завернувшись в махровое полотенце… согласитесь, это нервирует.

Однако положение мое было безвыходным, и я стоически терпела все эти неудобства. Тем более что Петюня старался помочь мне с работой по мере сил – вот, узнал, что на киностудии проходит кастинг, и пристроил меня туда. Я пошла с надеждой, что меня выберут и появятся работа, слава и деньги. И Володька еще очень пожалеет, что так по-свински со мной обошелся.

Возле неприметной двери сидел на корточках маленький тощий человек с полуприкрытыми коричневыми глазами.

– Здорово, Ченг! – проговорил Сидни, остановившись перед дверью.

Ченг приоткрыл коричневые глаза, посмотрел на белого пристальным, немигающим взглядом змеи, приподнял полу куртки, так что стал виден узкий кривой нож.

– Ты с ума сошел, Ченг! – прошипел Сидни, попятившись. – Ты знаешь меня сто лет!

Ни один мускул на лице Ченга не шелохнулся.

Сидни полез в карман, достал оттуда стершуюся монету с дыркой посредине, показал Ченгу. Тот расплылся в фальшивой улыбке, забормотал:

– Задравствуйте, гасападин Лэнс! Как падживаете, гасападин Лэнс! Чито-то вас давно не было, гасападин Лэнс!

Он открыл дверь, и Сидни проскользнул в душную темноту, бросив привратнику мятую пятерку.

Пройдя по темному кривому коридору, где пахло кровью и специями, он толкнул следующую дверь и на мгновение оглох.

В низком зале, тускло освещенном несколькими качающимися под потолком лампами, яблоку негде было упасть. Сотни лиц – желтых, кофейных, нездорово серых, почти черных – сливались в сплошную колышущуюся массу, жующую, орущую, ругающуюся на десятке языков. Здесь были бледные, истощенные лица курильщиков опиума, завсегдатаев китайских притонов и неестественно блестящие, возбужденные глаза любителей гашиша. Но сейчас все они были охвачены одной всепоглощающей страстью.

В центре зала, в единственном ярко освещенном квадрате, бешено наскакивали друг на друга, отступали и снова бросались в атаку два бойцовых петуха.

Бой продолжался уже достаточно долго, и петухи были залиты кровью, как будто уже побывали под ножом мясника. С первого взгляда было видно, что один уже обречен – сбитый на сторону окровавленный гребень, неуверенная походка, а самое главное – тусклые, потухшие глаза, в которых уже погасла воля к победе, к жизни…

Второй петух прыгнул вперед, нанес сильный, безжалостный удар – и зал взорвался криком: бой закончен.

Старый китаец вышел на ринг, прошелся тряпкой, стер кровь, бросил в ведро побежденного – и на ринг вынесли новых бойцов.

Сидни торопливо протолкался к Массису.

Толстый малаец торопливо принимал ставки, писал на клочках бумаги свои условные значки.

– Здравствуй, Ли… – проговорил Сидни, и собственный голос показался ему фальшивым.

– Здравствуйте, мистер Лэнс! – Круглое лицо букмекера стало еще круглее, словно у сытого кота при виде сметаны. – Никак вы принесли мне должок?

– Нет, Ли, я пока не принес тебе денег… – пробормотал Сидни, самому себе становясь отвратительным. – Я скоро с тобой рассчитаюсь. Не мог бы ты поверить мне в долг?

– В долг? – букмекер перекосился, как будто раскусил лимон. – Мистер Лэнс, сколько вы мне должны?

– Я точно не помню, Ли…

– Зато я помню! Я очень хорошо помню!

– Последний раз, Ли, последний раз!

– Мистер Лэнс, вы мне это уже говорили! – Букмекер поскучнел и отвернулся к высокому филиппинцу, который трясущимися руками тянул ему смятые деньги.

– Но Ли, мы с тобой знакомы уже сто лет! – тянул Сидни в толстую спину малайца, но тот его больше не замечал.

– Мистер Лэнс? – раздался вдруг совсем рядом негромкий вкрадчивый голос.

– Допустим, – отозвался Сидни, поворачиваясь. Обычно такие оклики в толпе не сулили ничего хорошего.

Перед ним стояла женщина, что само по себе было удивительно. Женщины в этом зале почти никогда не появлялись. Это был мужской мир – мир крови и насилия, денег и страсти.

Но, как будто этого мало, это была белая женщина. Более того – пожилая белая женщина!

Она выглядела в этом зале нелепо и неуместно, как английская королева в борделе или мать Тереза в пивной во время трансляции боксерского поединка. Но, кажется, сама эта женщина нисколько не чувствовала неловкости положения и держалась совершенно уверенно. Она была довольно высокого роста, одета просто и неброско, седые волосы коротко острижены, глаза скрыты за темными очками, в руке – небольшая холщовая сумка.

Когда один из игроков, проходя мимо нее, задел ее локтем, странная особа так поддала обкурившемуся китайцу, что тот едва устоял на ногах, удивленно огляделся, хотел ответить ударом на удар, но, встретившись взглядом с женщиной, внезапно поскучнел, попятился и торопливо смешался с толпой.

– Кто вы? – спросил Сидни. – Что вы делаете в этом сумасшедшем доме на самом краю света? Здесь не самое подходящее место для пожилой белой леди!

– Что я здесь делаю? – переспросила женщина. – Я ищу вас, если вы – действительно мистер Сидни Лэнс.

Сидни удивленно разглядывал странную старуху. Похоже, она ничего не боится и точно знает, чего хочет. Похоже, ей все нипочем, и везде она чувствует себя, как дома. Говорит негромко – но ее негромкий голос отлично слышен сквозь рев обезумевшей толпы… кто же она такая, черт побери?

– Кто вы такая, черт побери? – произнес Сидни вслух свою последнюю мысль.

– Я хочу поговорить с вами о важном деле, мистер Лэнс. Но, думаю, для этого нам нужно найти более подходящее место.

– Для меня это самое подходящее место! – Сидни окинул шумный зал долгим взглядом тускло-серых, глубоко посаженных глаз. – Мне здесь нравится, а вас я не знаю. Кроме того, я заплатил пять долларов за вход. О чем вы собираетесь со мной говорить? Стоит ли этот разговор пяти долларов?

– Думаю, он стоит немного больше. Я принесла вам хорошие вести, мистер Лэнс, – ответила странная леди. – Думаю, вам будет интересно их узнать. Это вести от ваших родственников… Чтобы встретиться с вами, я проделала не одну тысячу миль…

– Разве я похож на человека, у которого есть родственники? – хмуро переспросил Сидни.

– У всех нас есть родственники, – наставительно проговорила дама. – В конце концов, все мы происходим от Адама и Евы, значит, приходимся друг другу родней…

Сидни невесело рассмеялся.

– Леди, – проговорил он. – Скажите это Ли Массису. Может быть, узнав, что мы с ним родственники, он поверит мне в долг? Говорят, малайцы очень трепетно относятся к своей родне!

Став серьезным, он добавил:

– Честное слово, леди, вы зря проделали такую большую дорогу. Если даже есть какие-то родственники, они меня не интересуют. Вот если бы вы привезли мне денег…

– О деньгах речь тоже пойдет, – отозвалась дама. – Если вы и в самом деле Сидни Лэнс, вам причитается кое-какое наследство…

– Черт побери, – оживился Сидни. – Что же вы молчали? С этого и нужно было начинать!

– Я не молчала, мистер Лэнс. Я с самого начала пыталась вам это объяснить, но вы не хотели меня слушать.

Сидни снова огляделся.

Сотни обезумевших от крови и жадности людей всех цветов кожи теснились вокруг ринга, отталкивая друг друга, нанося и получая удары. Он был таким же, он был одним из них… На какое-то время он перестал слышать многоязыкую ругань, крики букмекеров, отчаянные вопли проигравших. Как будто в зале выключили звук. Неужели сегодня его жизнь изменится? Неужели сама судьба явилась в этот грязный притон в облике странной пожилой женщины?

– Ладно, – согласился он. – Раз дело пойдет о деньгах – так и быть, пойдемте поговорим…

Не говоря ни слова, пожилая женщина развернулась и уверенно двинулась сквозь обезумевшую толпу прочь из зала. Она нисколько не сомневалась, что Сидни пойдет за ней. И Сидни действительно пошел. Он заглотил наживку.

Странная женщина легко рассекала толпу. Если кто-то оказывался на ее пути, она пускала в ход кулаки, а иногда ей довольно было одного взгляда. Не прошло и пяти минут, как они оказались на улице, в темном и заплеванном переулке.

– Ну, что вы хотели мне рассказать, странная леди? – осведомился Сидни, остановившись и глядя в спину пожилой женщины.

– Давайте пройдем еще немного, – проговорила та, не оборачиваясь. – Думаю, вы не захотите, чтобы Ли Массис узнал о вашем наследстве…

– Откуда он узнает?.. – машинально переспросил Сидни.

– От Ченга, – отозвалась женщина.

Только тут Сидни заметил сидящего на корточках человека с полуприкрытыми коричневыми глазами.

– Откуда вы все это знаете, леди? – поинтересовался Сидни.

Она ничего не ответила и завернула за угол.

– Стойте! – окликнул ее Сидни.

Ему все меньше нравилась эта странная женщина, все меньше нравился этот вечер.

– Не кипятитесь, мистер Лэнс! – Женщина остановилась, повернулась к нему лицом.

Она так и не сняла черные очки, что было более чем странно в этом темном, безлюдном переулке.

Они стояли друг против друга, как бойцовые петухи на ринге. Только ринг был ярко освещен, а здесь было почти темно. Единственным источником света служила неоновая вывеска дешевого отеля в дальнем конце переулка. Да и она не столько разгоняла тьму, сколько придавала ей нереальный синеватый оттенок.

Рядом раздался шорох.

Сидни повернул голову на этот звук и увидел огромную крысу, выбравшуюся из мусорного бака. Наглая крыса в упор смотрела на него, шевеля длинными усами.

И так же пристально смотрела на Сидни странная старуха.

– Странное место для разговора о наследстве, – проговорил Сидни, невольно поежившись. Голос его прозвучал неуверенно и слишком громко.

– Не хуже всякого другого, – отозвалась женщина, расстегивая свою холщовую сумку. – Во всяком случае, здесь не так шумно, как в том зале. И здесь нам никто не помешает…

Сидни почувствовал непонятное беспокойство. Он уже жалел, что пошел за старухой. Она нисколько не похожа на представителя адвокатской конторы, или кто там обычно сообщает о наследствах…

И вообще – в том шумном, многолюдном зале он чувствовал себя куда уютнее, чем здесь, в темном переулке, наедине с этой странной женщиной.

– Снимите очки, леди! – проговорил он все тем же неестественно низким голосом. – Я хочу видеть ваши глаза!

– Что ж, у вас есть это право! – отозвалась женщина, и в ее голосе Сидни послышалась насмешка. Она сняла очки, но от этого ничего не изменилось: ее глаза казались пустыми и бездонными, как осеннее небо. Они ничего не выражали, кроме усталости и скуки. Сидни подумал, что этой женщине может быть гораздо больше лет, чем кажется. Гораздо больше, чем остальным жителям Земли.

– Так что вы там говорили о наследстве? – нарушил он напряженную тишину.

– Одну секунду, – женщина рылась в своей холщовой сумке. Наконец она нашла то, что искала, и вытащила на свет (если, конечно, можно назвать светом синеватую неоновую полутьму) небольшой бархатный футляр. Открыв футляр, она протянула его Сидни.

Он ожидал увидеть усыпанную бриллиантами брошь или, на худой конец, массивный перстень с крупным изумрудом, но в футляре оказалась всего лишь маленькая красная звездочка с портретом симпатичного кудрявого мальчика в середине.

Сидни вспомнил серый ноябрьский день, когда ему прикололи на лацкан школьной курточки такую же звездочку. Тогда его звали не Сидни Лэнс, а Сеня Ланский. И тогда у него еще были родственники. Мама, и дядя Боря, и двоюродная сестра Машка, смешная и высокомерная. Тогда у него было много всего: школьный друг Сережка, котенок Мурзик, рыбки в аквариуме… Не было только тяжелого похмелья по утрам, трясущихся рук, плохо зажившей раны в левом боку, душного, орущего зала с петушиным рингом в центре…

Впрочем, его все это больше не трогало. Он давно уже стал совершенно другим человеком. Тот тщедушный школьник остался далеко, в другом времени и в другой жизни.

– Это все, что вы мне привезли? – проговорил он разочарованно. – Стоило ли ради этого проделывать такую дорогу?

– Нет, это не все, – ответила странная дама, – есть и еще кое-что…

Она вытащила из сумки еще какой-то небольшой предмет. Сидни вытянул шею, вглядываясь.

В мертвенном синеватом свете тускло блеснуло старое золото, и он разглядел старинную заколку с длинным, тонким острием. Сидни был разочарован – такая заколка, может быть, и стоит денег, но очень небольших. Во всяком случае, она не поможет ему решить проблемы с Ли Массисом.

Он хотел уже объяснить все это странной старухе, но та, не дождавшись его слов, внезапным сильным ударом вонзила острие заколки в грудь Сидни, немного ниже его левой ключицы.

Сидни не пытался кричать. Он давно знал, что на его крик никто не прибежит, кроме мародеров. Прошлый раз, когда его пырнул ножом в китайской курильне опиума шведский матрос, его просто обобрали дочиста и выкинули на улицу. Он чудом дожил до утра, когда на него случайно наткнулся человек из Армии спасения.

Он только хотел вдохнуть напоследок сырой, пропахший нечистотами воздух трущоб – но и это не удалось. Воздуха не было, как будто его выпила без остатка странная безжалостная старуха. Ноги Сидни подогнулись, и он медленно сполз по кирпичной стене. На его грудь навалилась немыслимая тяжесть, как будто вся невыносимая мерзость жизни придавила его – весь этот кошмарный мир, мир петушиных и человеческих боев, мир букмекеров и наркодилеров.

Он широко открыл угасающие глаза, но последним, что увидел, была наглая, отвратительная крыса, которая с явным интересом наблюдала за его агонией с крышки мусорного бака. Последней же мыслью, промелькнувшей в его умирающем мозгу, было сожаление о пяти долларах, которые он совершенно напрасно дал привратнику Ченгу.

Когда Сидни перестал подавать признаки жизни, пожилая леди наклонилась над ним, дотронулась до шеи двумя пальцами, чтобы констатировать смерть. Затем она вынула из сумки складной ножик с перламутровой ручкой, извлекла короткое широкое лезвие и отрезала у Сидни первую фалангу мизинца (отрезанный мизинец спрятала в черный футляр), а вынутую оттуда звездочку приколола на лацкан поношенного светлого пиджака Сидни.

Закончив это странное, бессмысленное дело, она выпрямилась, огляделась по сторонам. Убедившись, что ее никто не видел, кроме жирной крысы, которая наблюдала за происходящим с явным сочувствием, пожилая леди надела свои темные очки и зашагала прочь, к людным, ярко освещенным улицам, к никогда не утихающей ночной жизни огромного города.

Из какой-то темной подворотни выскочил тощий человек с синим от героина лицом. Размахивая ножом, он заорал:

– Гони деньги, старая кошелка! Отдавай свою сумку, или я изрежу твою морду!

Странная дама сняла очки, пристально взглянула на наркомана, и тот неожиданно сник, отступил, бормоча:

– Старая ведьма… старая ведьма… чтоб тебя черти забрали в ад…

Женщина продолжила свой путь, не оглядываясь.

Вскоре она оказалась возле освещенной витрины круглосуточной кофейни. Остановившись, женщина достала из сумки сложенный вдвое измятый листок и тонкий карандашик.

Развернув листок, она рассмотрела его при свете витрины.

На листке в столбик были расположены несколько имен и адресов. Большая их часть уже была зачеркнута.

Женщина аккуратно зачеркнула четвертое имя – Сидни Лэнс – и замахала рукой проезжавшему мимо такси.

В ее списке осталось всего три имени.

Я живу у Петюни третью неделю и понемногу привыкла к его образу жизни. Однако в последние два-три дня Петюня стал каким-то странным. Он начал то и дело вздыхать, замолкать посреди разговора или останавливаться, не донеся до стола вскипевший чайник. На лице его постоянно читалось выражение вселенской скорби и немой вопрос «За что?», как у собаки, которую хозяин выгнал из теплого дома на мороз.

Когда я открыла своим ключом входную дверь, из комнаты Петюни доносились трагические звуки то ли Бетховена, то ли Шопена. На кухне в раковине стояла целая гора посуды – Петюня, по его собственным словам, очень чистоплотный индивидуум: сколько раз поест, столько и возьмет чистую тарелку. Правда, на мытье этой самой посуды его чистоплотность не распространяется.

Я прикинула: утром я оставила раковину пустой и вылизанной до блеска, стало быть, Петюня принимал пищу раз шесть. Холодильник подсказал примерно такие же цифры.

Стало быть, Петюнин аппетит не уменьшился, а даже, пожалуй, несколько возрос, что, на мой взгляд, было уже опасно для жизни.

Диск с Бетховеном закончился, и Петюня перешел на Брамса, а потом, почувствовав мое присутствие, явился на кухню. Был он в красной майке, обтягивающей животик, и зеленых трикотажных штанах от спортивного костюма. Лицо родственника было печально.

Не выдержав испытания классической музыкой и Петюниным аппетитом, я спросила прямо:

– Что с тобой происходит?

– Как странно, что ты заговорила об этом именно сегодня! – проговорил Петюня, глядя в потолок и грустно запихивая в рот большой кусок заплесневелого сыра.

Я была в полной уверенности, что выбросила испорченный продукт три дня назад. Куда он прячет эту гадость? Зарывает, как собака косточку?

– А что сегодня такого необычного? – удивилась я.

– Сегодня новолуние, – ответил он, на мой взгляд, абсолютно нелогично.

– Так все же, что с тобой происходит?

– Понимаешь, – протянул Петюня, дожевав сыр и оглядываясь в поисках еще чего-нибудь съедобного, – мне тридцать восемь лет… через два года будет сорок… жизнь проходит…

– Ты что – только сегодня это осознал?

– Да нет… я, собственно, не против того, что жизнь проходит, с этим ничего не поделаешь. Я только против того, что она проходит бесцельно. Собственно говоря, я удручен отсутствием в ней маленьких человеческих радостей. Проще говоря – отсутствием личной жизни.

Тут я все поняла и покраснела до корней волос.

Какая же я свинья! Из-за меня бедный Петюня уже две или три недели не может привести к себе женщину. Хоть он по виду и полный тюфяк, в этих жутких зеленых штанах, однако физические потребности у него все же имеются.

Я вспомнила к месту старый анекдот: когда есть «где», но нет «с кем» – это драма, когда есть «с кем», но нет «где» – это комедия… там были и другие варианты, но я – девушка воспитанная.

Так вот, когда нет «где» – это комедия для всех, кроме самого участника. Для Петюни, похоже, это была самая настоящая трагедия.

– Петюнь, ну что же делать, – проговорила я, вытирая посуду. – Ты меня и так очень выручил, надо, в конце концов, и совесть иметь, поищу какое-нибудь другое жилье… нельзя же действительно злоупотреблять твоим гостеприимством!

– Нет, ну что ты! – Теперь уже Петюня засмущался. – Я тебя вовсе не гоню! Просто моя знакомая, Жанна… она приехала сюда на несколько дней, и ты понимаешь…

– Понимаю, – ответила я с наигранной жизнерадостностью. – Не волнуйся, я быстро соберу вещи! Тем более что у меня их почти нет…

– Нет! – воскликнул Петюня с трагической интонацией. – Я не могу выгнать тебя на улицу! Мой старинный друг, Антон, как раз уехал в командировку, его жена и дочь отдыхают в Турции, и квартира свободна. Так что ты можешь пожить несколько дней у него, а там мы что-нибудь придумаем… Антон согласился и ключи мне дал!

Выбирать в моем положении не приходится, так что через два часа я уже обживалась в квартире Антона.

Надо сказать, что там мне понравилось гораздо больше, чем у Петюни.

В этой квартире царил образцовый порядок: явно чувствовалось, что жена Антона, прежде чем уехать на отдых, славно потрудилась. В квартире были две уютные комнаты, обставленные довольно скромно, но со вкусом, в одной по веселеньким занавескам в зайчиках и поросятах я угадала детскую. Но я лучше устроюсь в большой комнате на удобном диване напротив телевизора, выпью чайку и погляжу что-нибудь легкое, чтобы отдохнуть от классической музыки.

Кроме того, я была в этой квартире одна! Одна!

Первым делом я отправилась в ванную.

Здесь все сверкало чистотой, душевая кабинка работала отлично, вода била мощно, как в персональном ниагарском водопаде, и я оттянулась по полной программе, вознаградив себя за две или три недели, проведенные у Петюни. Потому что у него старая заляпанная ванна, и кран течет тонкой струйкой, причем вовсе не тогда, когда его просят, да еще Петюня вечно стоял над душой, когда я мылась, ноя под дверью, чтобы я не лила воду на пол, а то соседка снизу – просто террористка, может и бомбу под дверь подложить!

И вдруг сквозь восхитительный шум льющейся воды до моего слуха донеслись дверные звонки.

Я прикрутила краны, завернулась в полотенце и, оставляя за собой мокрые следы, выскочила в коридор.

Дверной звонок заливался, как курский соловей перед художественным советом.

Первой моей мыслью было, что заявился Петюня, чтобы дать мне какие-то наставления.

– Сейчас, Петь! – крикнула я, потуже запахнулась в полотенце и щелкнула замком.

Дверь распахнулась, но на пороге вместо хорошо знакомого круглого и благодушного Петюниного лица возникла красная от ярости физиономия совершенно незнакомой мне рослой женщины пенсионного возраста, в крупных ярко-рыжих кудряшках и с золотым зубом, сверкающим из приоткрытого рта.

– Я так и знала! – выпалила эта особа, ворвавшись в прихожую, как целая шайка разбойников.

– Вы кто? – испуганно пролепетала я, попятившись. – А мне говорили, что никого, кроме Антона, здесь не будет…

– Она еще спрашивает! – проревела страшная незнакомка. – Ты слышишь, Валерий, она спрашивает! Мерзавка!

Только тут я заметила, что рядом с зубастой теткой, как бы в ее тени, находился невзрачный, мелкий и незначительный мужичок с отполированной житейскими бурями розовой лысиной и большими, вопросительно оттопыренными ушами.

– Не волнуйся так, Маргариточка… – забормотал мужичок. – Тебе вредно, у тебя давление…

– Как я могу не волноваться, когда тут такое! – гремела тетка. – Я всегда подозревала, что этот Антон – гнусный тип, мерзавец и развратник! И вот – все мои худшие подозрения оправдались! Стоило Анюточке ненадолго оставить его без присмотра – и он уже притащил в семейный дом продажную женщину!

Последние слова задели меня за живое.

– Как вы смеете оскорблять незнакомого человека! – выпалила я. – Вы же меня совершенно не знаете!

– Она еще возражает! – проревела тетка, как раненая медведица. – Тварь! Грязная тварь!

– Не волнуйтесь, Маргарита Михайловна! – мужичок от эмоций даже перешел на «вы». – У вас же тахикардия!

– Не успокаивай меня, Валерий! – отмахнулась от него жена. – Я должна выяснить все до конца! Я должна сорвать с него маску! Нет, фиговый листок, и обнажить его подлинное лицо!

– Но постойте. – Я опомнилась и попыталась оправдаться: – Это совсем не то, что вы думаете… это недоразумение…

Но она не слушала. Она двигалась вперед с неотвратимостью снежной лавины, явно намереваясь стереть меня в порошок.

– Я вообще никогда не видела Антона! – выкрикнула я, отступая в глубину квартиры.

Как ни странно, тетка расслышала эти слова, но сделала из них абсолютно не тот вывод, на который я рассчитывала.

– Этот паразит приволок в дом нашей дочери первую встречную! – взревела она с новой силой.

– Не волнуйся, Маргоша! – невзрачный супруг снова перешел на фамильярное обращение. – У тебя же нейродермит! У тебя от стресса может начаться приступ… Тебя всю обкидает, как в прошлый раз в театре музкомедии!

– Ей не понравилось, что у соседки такое же платье, как у нее, – доверчиво объяснил мне муж, – я этого боюсь…

Действительно, буквально на моих глазах лицо жуткой тетки покрылось большими багровыми пятнами, словно ее отхлестали крапивой. Однако это ничуть ее не обескуражило, и она заорала с прежним темпераментом:

– Он привел в Анюточкин дом первую встречную! Это наверняка аферистка, мошенница и воровка! Нужно проверить вещи, пересчитать ложки – не украла ли она чего!

Последнее обвинение переполнило чашу моего терпения.

– Ну, знаете ли! – воскликнула я, пытаясь перейти в контратаку. – Как вы смеете врываться в дом и орать всякие гадости!

– Сама ты гадость! – выпалила тетка и запустила в меня первым, что подвернулось ей под руку. Это оказался складной зонтик, и мне удалось от него увернуться.

– Риточка, я тебя умоляю! – верещал мужичок, хватая свою разъяренную супругу за локти. – Не волнуйся так, у тебя же деструктивное апноэ…

Мне так и не удалось узнать, что это за экзотическое заболевание, однако тетка вдруг стала хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Я поняла, что дальнейшее пребывание в квартире опасно для жизни и здоровья, и поспешно похватала свою одежду, воспользовавшись временной тишиной.

Тетка продышалась и носилась за мной, как фурия, швыряла в меня разными тяжелыми предметами, так что я от греха выскочила на лестницу полуодетой. На лестничной площадке я торопливо натягивала на себя одежду, а из-за двери доносился громовой голос Маргариты Михайловны:

– Анюта! Анюточка, это я, мама! Немедленно приезжай! Нет, папа жив! Нет, я тоже жива, но твой мерзавец муж… нет, он тоже жив и здоров, что ему сделается… его об асфальт не расшибешь… короче, бросай все и прилетай первым самолетом!

Из-за соседской двери донеслось подозрительное пыхтение. Я показала дверному глазку язык, застегнула молнию на джинсах и нажала кнопку лифта.

– Как ты могла так поступить! – Петюня схватился за голову и поднял глаза к потолку, как будто там был написан ответ на все его вопросы. Однако если там что-то и было написано, то на языке, которого Петюня не знал.

Он стоял передо мной в длинных и широких «семейных» трусах с узорами из трогательных кроликов и овечек. Толстый волосатый живот нависал над резинкой трусов, так что она грозила лопнуть. Я представила себе эту картину и невольно фыркнула.

– Смеешься, да?! – возмущенно выдохнул Петюня. – Ты еще смеешься! Ты разбила человеку семью, сломала ему жизнь, и у тебя хватает совести смеяться!

– Да ничего я не смеюсь! – возразила я. – Просто у тебя такой вид… Ну скажи, что я могла сделать?

– Ты должна была все им объяснить! – Петюня покосился на свое отражение в дверце шкафа и попытался подтянуть живот. Из этого ничего не вышло, и он еще больше помрачнел.

– Да пыталась я объяснить, а эта тетка меня даже слушать не захотела! Она только обзывала меня последними словами и швыряла тяжелыми предметами!

– И правильно делала! – воскликнул Петюня, покосившись на дверь спальни, откуда доносились подозрительные звуки. – И правильно делала! Тебе было велено никого не впускать и не отвечать на звонки! Зачем ты открыла дверь, да еще в голом виде?!

– Я думала, что это ты… – растерянно отозвалась я.

Приходилось признать, что я действительно вела себя чрезвычайно глупо, и у Антона, который проявил ко мне, совершенно незнакомому человеку, удивительную доброту, будут по моей вине серьезные неприятности.

Да и Петюне я наверняка порчу жизнь.

Когда меня выставили из квартиры Антона, я примчалась к нему. Больше мне просто некуда было податься – растрепанной, оскорбленной, шнурки на кроссовках не завязаны, да еще и лифчик потерялся в той квартире.

На мои жалобные звонки долго не открывали, и я уже хотела развернуться и уйти в туманную даль, когда наконец заскрежетали замки, дверь открылась, и на пороге появился Петюня в этих самых животноводческих трусах. Впустив меня в квартиру, он выслушал трагическую историю, но не проявил ни малейшего сочувствия, на которое я рассчитывала.

Судя по звукам, доносящимся из спальни, у него как раз начала налаживаться личная жизнь, и я появилась в самый неподходящий момент…

Дверь спальни открылась, и оттуда вышла рыхловатая блондинка лет тридцати, полностью одетая и даже накрашенная.

– Дорогая, куда же ты?! – пролепетал Петюня, бросившись навстречу блондинке. – Не уходи…

– Здравствуйте! – преувеличенно радостно завопила я. – А вы Жанна, да? Петюня мне про вас столько рассказывал!

– Жанна? – завопила блондинка. – Значит, ты встречаешься с этой кривоногой каракатицей? А мне говорил, что у вас ничего не было и все давно кончено!

– Люсенька! – взвыл Петюня и поглядел на меня волком. – Я все объясню!

– У тебя хватает совести смотреть мне в глаза?! – отчеканила блондинка, смерив его ледяным взглядом. – Какая же я дура! Мама всегда говорила мне, что мужчинам можно верить только в самом крайнем случае – но я снова дала слабину! Нет, правильно говорила мама: доверчивость – это мой главный недостаток! Может быть, даже единственный!

Она отодвинула Петюню в сторону и двинулась к выходу, принципиально игнорируя мое присутствие.

– Девушка, – подала я голос. – Это вовсе не то, что вы подумали! Петюня ни в чем перед вами не виноват!

– Ах, он уже Петюня? – отозвалась она, скользнув по мне взглядом, как по давно устаревшему предмету обстановки. – Ну да, конечно… он разгуливает при ней в таком интимном виде…

– Поймите, я его сестра… правда, двоюродная…

– Троюродная! – поспешно поправил меня Петюня, всегда питавший слабость к точности.

– Тем более! – процедила блондинка и, насмешливо взглянув на Петюнины трусы, добавила:

– И не придавай значения тем словам, которые я тебе говорила! С такими параметрами вряд ли ты можешь рассчитывать на женское внимание!

Она исчезла, мстительно хлопнув дверью.

Петюня тяжело вздохнул и опустился на стул. Стул жалобно заскрипел.

– Правильно говорят – ни одно доброе дело не остается безнаказанным! – простонал мой несчастный родственник.

– Не слушай ее! – попыталась я его утешить. – Она это сказала в сердцах, на самом деле ты очень милый… ну хочешь, я догоню ее и постараюсь все объяснить?

– Спасибо, – протянул он голосом грустного ослика из мультфильма. – Ты и так уже сделала все, что могла… Я-то надеялся на прекрасный вечер, торт купил…

После чая с тортом Петюня несколько утешился.

В Нижнем Новгороде, на углу улицы Глинки и Новосибирской, есть маленький магазинчик. Он громко именуется антикварным, но никакого настоящего антиквариата в нем нет и никогда не было. Случайно завернувший сюда покупатель не найдет ни старинных картин в тяжелых золоченых рамах, ни севрского фарфора, ни венецианского стекла, ни роскошной мебели из карельской березы или красного дерева. На пыльных полках магазина стоят мятые, закопченные самовары, сломанные граммофоны с выцветшими расписными трубами, фаянсовые слоники разного роста, рваные веера из черных выгоревших кружев, деревенские часы-ходики с расписанными розами циферблатами, фарфоровые чашки с отбитыми ручками, чугунные утюги и прочий никчемный хлам минувших лет.

Все это никому не нужно, и за счет чего существует магазинчик, никто толком не понимает, включая даже его хозяина.

До обеденного перерыва оставалось минут пять, и антиквар собрался уже закрывать свою лавочку, как вдруг негромко брякнул дверной колокольчик.

В дверях, с интересом оглядываясь, стояла пожилая женщина совершенно нелепого вида. Она была одета в короткий суконный жакет, на воротнике которого, нагло ухмыляясь, свернулась целая черно-бурая лиса – такие воротники носили лет пятьдесят назад и называли горжетками. На голове у странной посетительницы красовался огромный лиловый бархатный берет, с одного края украшенный гроздью искусственного винограда.

Словом, эта дама как нельзя больше подходила к старомодному хламу, заполнявшему магазинчик, и ей самое место было на одной из его пыльных полок.

– Чем могу помочь? – вежливо осведомился хозяин, незаметно покосившись на часы. Он не сомневался, что странная посетительница ничего не купит.

– Молодой человек, – проговорила дама низким, гнусавым голосом постоянно простуженного человека. – Я хотела предложить вам одну очень ценную вещь…

Хозяин грустно вздохнул.

Опять к нему притащилась какая-то сумасшедшая старуха, которая мечтает продать ему какую-то бесценную семейную реликвию! Такие особы регулярно появлялись у него в магазине, предлагая то «подлинную» рукопись Льва Толстого, которая сто лет хранилась в письменном столе дедушки, то чашку, из которой пил чай Емельян Пугачев, то диванную подушку, на которой однажды задремал Шаляпин, то гусиное перо, которым, по семейному преданию, Пушкин писал первую главу Евгения Онегина…

От старухи нужно было отделаться, причем отделаться по возможности вежливо.

– Мадам, – проговорил антиквар, – к сожалению, мы сейчас не можем позволить себе дорогостоящие покупки! – Он тяжело вздохнул и добавил: – Сами знаете, сейчас тяжелые времена, особенно в антикварном бизнесе, и хотя я всей душой хотел бы помочь вам, но поверьте, не имею такой возможности…

– Разве я просила вас о помощи? – протянула дама, достав из рукава своего жакета кружевной платочек, как шулер достает пятого туза, и шумно высморкавшись в него. – Я не нуждаюсь ни в чьей помощи! Я только предлагаю вам взглянуть на эту вещь. Уверена – увидев ее, вы не сможете устоять…

– Думаю, когда-то вы работали страховым агентом! – усмехнулся антиквар. – Вы умеете говорить очень убедительно! Ну ладно, покажите свою семейную реликвию…

Дама расстегнула замок своей сумки. Сумка была такая же старая и нелепая, как хозяйка, бесформенная, вытертая до блеска и утратившая первоначальный цвет. Порывшись в сумке, дама вытащила оттуда маленький бархатный футляр, в каких обычно хранят драгоценности, и протянула его антиквару. Тот с профессиональной осторожностью открыл футляр и удивленно уставился на его содержимое. Это была красная эмалевая звездочка с кудрявым детским личиком в середине – такая, какую в советские времена носили на школьной форме октябрята. Сам антиквар тоже много лет назад носил такую на лацкане форменной курточки.

– Что это? – проговорил антиквар, поднимая на сумасшедшую старуху глубоко посаженные тускло-серые глаза. – Это и есть ваша «ценная вещь»?

– А что – вам не нравится? – переспросила та насмешливо. – Это очень, очень редкая вещь! Вы не представляете, какой человек в детстве носил эту звездочку!

Голос старухи больше не был гнусавым и простуженным, да и сама она неуловимо изменилась. Глаза ее блестели, движения стали уверенными и ловкими, как будто она внезапно помолодела лет на тридцать. А в руке странная особа держала старинную золотую заколку с длинным, удивительно острым наконечником.

Хозяин магазинчика хотел что-то сказать, хотел остановить посетительницу, но странная женщина молниеносным движением выбросила вперед руку и вонзила острие заколки чуть ниже левой ключицы антиквара. Он широко открыл рот, чтобы закричать или вдохнуть, но воздух в магазине как будто кончился, и страшная боль пронзила все его тело. На несчастного антиквара навалилась невыносимая, гнетущая тяжесть, как будто его заживо придавили могильной плитой. Ноги его подогнулись, в глазах потемнело, и антиквар мертвым упал на замызганный пол магазина. Последней мыслью, промелькнувшей в его умирающем мозгу, было уволить уборщицу, которая наплевательски относится к своим обязанностям…

Странная посетительница оглянулась на дверь, двумя быстрыми шагами обогнула прилавок и наклонилась над мертвым антикваром. Первым делом она двумя пальцами прикоснулась к его шее. Убедившись, что он мертв, она достала из своей бездонной сумки что-то вроде небольшого складного ножа и выщелкнула из перламутровой ручки странное квадратное лезвие. Затем подняла безвольно обвисшую руку трупа и остро отточенным квадратным лезвием, как маленькой гильотинкой, отхватила первую фалангу мизинца.

Быстро, но без суеты она спрятала страшный трофей в бархатную коробочку – ту самую, в которой прежде лежала красная октябрятская звездочка. Саму звездочку она аккуратно приколола на лацкан антиквара, как будто посмертно приняла его в октябрята. Спрятав коробочку с трофеем и нож в сумку, снова обошла прилавок и неторопливо покинула антикварный магазин.

На улице она снова превратилась в немощную старуху. Подслеповато оглядываясь по сторонам, проковыляла до ближайшей автобусной остановки, проехала несколько остановок и вышла возле сквера. Усевшись на свободной скамье, огляделась по сторонам и достала из своей удивительной сумки сложенный вдвое листок бумаги и тоненький остро заточенный карандашик. Развернув листок, она внимательно пробежала глазами столбик фамилий и адресов и аккуратно зачеркнула карандашом еще одну строчку.

Наутро после скандала Петюня показал мне свежую рекламную газету:

– Ты искала работу? Вот, пожалуйста…

Везде требовались, как обычно, секретари и водители класса «А», но одно объявление привлекло мое внимание.

«Требуется няня на две недели для собаки двух лет с проживанием. Оплата достойная, предоставляется калорийное питание и спецодежда».

– Ну и пишут! – фыркнула я. – Няня для собаки! Наверно, опечатка. Эти в газете тоже обнаглели – деньги берут, а все путают.

Больше не было ничего перспективного. Это путаное объявление тоже мне не подходит. Няня для ребенка двух лет! И почему только на две недели?

Однако меня привлекло слово «проживание». После того, что я устроила, Петюня не простит. Он будет ныть, вздыхать, есть, наконец, пока не лопнет! Нет, нужно хотя бы на время покинуть его квартиру. В конце концов, человек имеет право на личную жизнь! И пускай за ним убирают Люсеньки или Жанночки, мне без разницы. Ребенок двух лет – это все-таки не слоненок. Хотя, кажется, слоны очень спокойные животные… Одним словом, с ребенком я справлюсь, тем более, что всего две недели, а там, может, еще что-нибудь подвернется.

Я накормила Петюню калорийным завтраком и выгнала из дому, потом наскоро разгребла на кухне завалы посуды и набрала номер, указанный в объявлении.

– Слушаю, – отозвался настороженный женский голос.

– Я по поводу объявления… – проговорила я неуверенно. – Насчет собаки с квартирой… то есть квартиры с собакой… Там, наверно, все перепутали. Вам действительно нужна няня?

– А, да-да, – женщина оживилась. – Вы можете подъехать к метро «Василеостровская»?

– Конечно, – немедленно согласилась я. – Буду там через полчаса…

От меня не убудет, если прокачусь до метро, на месте все выясню.

Мне хотелось добавить, как Винни Пух, что до пятницы я совершенно свободна, но я воздержалась: неизвестно, как у этой женщины с чувством юмора. Вместо этого я спросила, как мне ее узнать.

– Лучше вы скажите, как вас узнать. Я сама к вам подойду…

Я невольно взглянула в зеркало, что висело у Петюни в прихожей. Вид не порадовал. Раньше с внешностью все было в порядке – не ослепительная красавица, но все при мне – никаких особенных недостатков. И если бы поработать как следует над лицом и подобрать подходящую одежду – имела все шансы заинтересовать приличного мужчину. Но то было раньше, когда я считала свою жизнь полностью удавшейся, а замужество свое – совершенно счастливым.

Несомненно, все последние события отрицательно сказались на внешности. Теперь волосы какие-то тусклые, взгляд затравленный, под глазами тени и – боже мой! – новая морщинка на переносице! Бабушка с самого детства твердила, чтобы я не морщила лоб. И вот, пожалуйста!

От грустных мыслей меня отвлекло нетерпеливое покашливание в трубке.

Я кратко себя описала – среднего роста неяркая шатенка в джинсах и светлой хлопчатобумажной курточке – и помчалась на «Василеостровскую».

Там, как всегда, творилось настоящее столпотворение – толпа перед входом ломилась в узкие двери, какие-то умники пытались обойти других и прорваться в метро через выход…

Один из таких умников и налетел на меня.

Надо сказать, что я, пока жила в загородном доме, совершенно отвыкла от этих городских радостей, и вид человеческого муравейника привел меня в ступор. Отшатнувшись от незнакомца, я выронила сумку и замерла в полной растерянности.

– Что стоишь, ворона? – рявкнул тот и оттолкнул меня со своего пути. – Дай пройти, не видишь – человек торопится!

И в довершение ко всему, он наступил ногой на мою сумку.

От такой незаслуженной обиды у меня слезы выступили на глазах. Я наклонилась, подобрала сумку (отпечаток мужского ботинка ее не украсил) и уже собралась ехать назад: если уж так плохо началось, удачи сегодня не будет, можно и не пытаться… единственное, что меня удержало, – это толпа на входе в метро.

И в это мгновение меня кто-то тронул за руку.

Я обернулась и увидела худощавую, коротко стриженную брюнетку лет сорока или чуть меньше.

После стычки с уличным хамом я не ждала ничего хорошего и уже хотела огрызнуться, но брюнетка негромко проговорила:

– Это вы звонили мне по объявлению?

– Да… нет… я… – пробормотала я растерянно.

Она наверняка видела, как глупо я только что выглядела, и у нее сложилось обо мне не самое лучшее мнение. Так что о работе можно забыть.

– Так да или нет? – переспросила брюнетка.

– Да, я… Я просто как-то растерялась…

– Это ничего, – милостиво проговорила она. – Давайте отойдем в сторону, а то здесь чересчур шумно и людно…

Я была с ней полностью согласна, и мы, перейдя через Средний проспект, вошли в небольшое тихое кафе.

– Кофе будете? – спросила брюнетка.

Я благодарно кивнула.

Она заказала два капучино, мы сели за столик в углу.

– Нелли, – представилась она.

Я в ответ тоже назвала свое нелюбимое имя. Бабушка рассказывала, что родители, едва смирившиеся с моим появлением на свет, были единодушны только в выборе имени для девочки – Василиса. Скажу откровенно, за это я их не люблю больше всего.

– Я должна сразу признаться, что няней никогда не работала, – я решила быть честной до конца, – и рекомендаций у меня нет.

– Ничего страшного, – моя визави скупо улыбнулась, – все когда-то случается в первый раз. Собака тот же ребенок, поэтому я и написала, что нужна няня.

Вот как, стало быть, в объявлении нет никакой ошибки. Ну, с собакой-то я как-нибудь разберусь, животных я люблю. И если бы не Альбина со своей аллергией (чтоб ее от чиха разорвало!), завела бы в доме большую собаку. И кота. Лучше двух, чтобы им не было скучно.

– Значит, вы поняли, что от вас требуется, – произнесла Нелли, пригубив кофе. – Вы когда-нибудь имели дело с крупными собаками?

– С крупными? – переспросила я, чтобы оттянуть время.

Ясно, что она откажет мне, если узнает, что я в жизни не сталкивалась ни с одним животным крупнее белой крысы Нюши, которую подарили мне в пятом классе на день рождения. Нюшка жила у нас несколько месяцев, потом прогрызла решетку и сбежала, объев мимоходом все бабушкины цветы. Бабушка очень расстроилась, и новую крысу мы так и не завели.

– С очень крупными, – подчеркнула Нелли. – Бонни – бордосский дог, это одна из самых крупных собак…

– Бонни? – опять переспросила я, оттягивая неизбежный финал переговоров.

– Бонни – это уменьшительное имя, – пояснила моя собеседница. – Полностью его зовут Бонифаций Леонард фон Ауслендер, но такое имя не сразу выговоришь, поэтому мы называем его Бонни…

– Да уж, действительно не выговоришь… – согласилась я. – Нет, с такими большими собаками мне не приходилось иметь дело…

Это была абсолютная правда. Ни с такими, ни с какими-то другими. Но не могла же я в этом признаться! И снова ответила уклончиво:

– Самая крупная собака, с которой я сталкивалась, – это немецкая овчарка.

Действительно, раньше я иногда сталкивалась в лифте с соседской овчаркой по кличке Молли. Молли была очень добродушная и общительная, всегда норовила меня облизать. Поэтому в целом у меня сложилось о собаках хорошее мнение.

– Ну, конечно, немецкая овчарка мелковата по сравнению с Бонни, – задумчиво проговорила Нелли. – Но это не страшно. Думаю, вы с ним поладите. Он вообще-то довольно покладистый. Единственное – как можно крепче держите его при встречах с суками. Он иногда теряет голову.

– С кем? – переспросила я, услышав из уст Нелли явное ругательство.

– С суками, – фыркнула она. – С собаками женского пола, если вас смущает это слово.

Она отпила еще один глоток кофе и подняла на меня глаза:

– Только, Василиса, у меня к вам будет еще одна просьба… личного, так сказать, характера…

– Я слушаю!

– Не говорите моему мужу, что я нашла вас по объявлению. Он очень трепетно относится к Бонни и не захочет доверить его… гм… незнакомому человеку. Давайте сделаем вот как…

Она откинулась на спинку стула и задумчиво уставилась прямо перед собой, как будто только сейчас придумывала выход из затруднительного положения.

– Скажите мужу, что вы – знакомая Алевтины Романовны. Запомните это имя? Алевтина Романовна!

– Конечно! – я кивнула.

Ради того чтобы получить эту работу, я готова была запомнить не только это простенькое имя, но и длиннющее полное прозвище дога Бонни. Да что там – я запомнила бы, наверное, полный список симфонического оркестра или даже целую телефонную книгу.

– Очень хорошо, – удовлетворенно кивнула Нелли. – Значит, еще раз объясню, что от вас требуется. Мы с мужем уезжаем в отпуск в Париж. На две недели. Это время вам придется прожить в нашей квартире вдвоем с Бонни…

– То есть мы будем совсем одни? – мне не удалось скрыть тревоги.

– Ну конечно! Но в квартире все условия для содержания собаки. Мы потому и не хотим отдавать его в пансион или в чужие руки. Бонни привык к своему дому и в другом месте будет чувствовать себя некомфортно.

Я мечтательно прикрыла глаза. Две недели в отдельной квартире, наверняка достаточно благоустроенной… с прекрасной ванной комнатой, наверняка там есть и джакузи… Правда, в одной квартире со мной будет жить огромная собака, но это не казалось обременительным. Пусть хоть лев! Все равно это приятнее, чем делить жилье с посторонним мужиком! Одно плохо: две недели пролетят слишком быстро. Лучше бы у Нелли и ее мужа был отпуск подлиннее… Но я постараюсь за эти две недели подыскать какую-нибудь работу и жилье…

Строгий голос Нелли вмешался в мои мечты:

– Вы должны кормить его и два раза в день выводить на прогулку. Имейте в виду – Бонни очень породистый пес, и у него строжайший режим, который вам придется безукоризненно соблюдать. Кормить его нужно в строго определенное время, это же касается и прогулок… на прогулках с ним полагается играть. У него есть любимый мячик, я вам его покажу. Впрочем, Бонни сам его покажет. Теперь насчет питания… у нас, конечно, достаточно большой запас сухого корма, но у Бонни есть такая слабость…

Нелли потупилась, как будто собиралась поделиться со мной собственной тайной – не слишком страшной, но не вполне приличной.

– Он просто обожает морепродукты! – выдохнула она вполголоса.

– Что вы говорите! – переспросила я с наигранным удивлением, чувствуя, что от меня ждут какой-то реакции.

– Да, я знаю, что это не очень полезно для крупных собак, – проговорила Нелли смущенно. – И наш ветеринар не одобряет такое пристрастие, но Бонни просто сам не свой, когда чувствует запах морепродуктов, и мы не можем отказать ему в такой маленькой радости. Так что покупайте ему их, я оставлю вам специально для этого деньги. Только не позволяйте ему слишком объедаться. Давайте их ему два раза в неделю, самое большее – через день, но не чаще!

– А какие именно морепродукты он любит? Креветки, щупальца кальмаров?

– Что вы такое говорите? – ужаснулась Нелли. – Как вы могли подумать! Бонни ест исключительно мякоть каракатицы или сепии, в самом крайнем случае – маленьких осьминогов. Мы покупаем их для него в магазине «Радость гурмана». Вы, конечно, знаете, где это – в подвальном этаже торгового комплекса «Игла».

Я энергично закивала, и Нелли смягчилась.

– Продукты для вас в холодильнике, – продолжила она. – На две недели должно хватить. Ну, а теперь, если вы допили свой кофе, – пойдемте знакомиться с Бонни.

Я перевела дыхание: на этот раз мне, кажется, повезло: и на две недели крыша над головой, и кормежка обеспечены…

Тут Нелли взглянула на часы и ахнула:

– Ой, нет, я с вами не смогу пойти, у меня буквально через двадцать минут назначена важная встреча! Но это ничего, муж сейчас дома, вы придете к нему одна. Только не забудьте сказать, что вы – от Алевтины Романовны!

– Но я могу сказать ему, что вы принципиально согласны на мою кандидатуру?

– Нет-нет, ни в коем случае! – Нелли энергично замахала руками. – Борис – он такой человек… мое мнение для него ничего не значит, даже наоборот… Так что, если вы хотите получить эту работу, лучше не говорите, что встречались со мной!

Я хотела. Поэтому старательно запоминала ее инструкции.

– Мы живем совсем рядом, на пятой линии. – И Нелли назвала мне адрес.

– Вашего мужа зовут Борис, а по отчеству?

– Борис Алексеевич, но самое главное – не забудьте сослаться на Алевтину Романовну!

Она вскочила из-за стола и исчезла с такой скоростью, что ветром сорвало на пол салфетку.

Я еще какое-то время сидела за столиком и хлопала глазами.

Не померещилась ли мне эта встреча? Уж больно странно вела себя моя нанимательница и больно неожиданно она испарилась…

Но нет, на столике передо мной стояла чашка с остатками недопитого кофе и следами темной помады на краешке – точно такой помадой были подкрашены узкие губы Нелли…

Так или иначе, эта работа решит мои жилищные проблемы, точнее – отсрочит их на две недели. Конечно, две недели – это немного, но в моем положении выбирать не приходится.

Я поднялась и отправилась на пятую линию – знакомиться с догом Бонни, в чьем обществе мне придется провести ближайшее время, и с его хозяином Борисом Алексеевичем.

Окраины города Владимира ничем не отличаются от таких же спальных районов в других городах бывшего Советского Союза.

На скамейке возле подъезда типового пятиэтажного дома, из тех, которые обессмертили имя Никиты Сергеевича Хрущева, сидели две бдительные пенсионерки.

– Смотри, Анна Васильевна, машина зеленая приехала, – проговорила одна из них, поджав губы. – Это не иначе к Лизавете из седьмой опять тот усатый…

– Он самый, Марья Васильевна! – подхватила вторая. – До чего же некоторые люди бессовестные стали! Надо мужу ее срочно сигнализировать…

– Непременно надо, Анна Васильевна!

Внимательно следя за представительным брюнетом, который подошел к подъезду и, нажав кнопку домофона, вошел внутрь, они удивительным образом не заметили высокую пожилую женщину в невзрачной темно-серой куртке, которая проскользнула вслед за ним.

Брюнет вошел в квартиру на втором этаже, где его ждала пышная блондинка в розовом пеньюаре.

Пожилая женщина немного переждала, поднялась на третий этаж и позвонила в дверь.

– Кто там? – раздался за дверью раздраженный женский голос.

– К Ланским я! – отозвалась посетительница безобидным провинциальным голосом.

Дверь открылась. На пороге стояла молодая, начинающая полнеть женщина лет тридцати в темно-синем спортивном костюме. Смерив гостью подозрительным взглядом, она осведомилась:

– Это к кому конкретно? И по какому конкретно поводу?

– К Ивану Алексеевичу, – скромно проговорила та. – Можно его?

– Нельзя! – хозяйка вызверилась на гостью и попыталась закрыть дверь.

Но пожилая женщина, несмотря на скромный и неопасный облик, ловко вставила ногу в просвет и осведомилась:

– А как же мне его найти? У меня Леночка, племянница, на пятом месяце…

Хозяйка квартиры, которая молчаливо и упорно выпихивала из щели ногу настырной гостьи, услышав последние слова, изумленно отвесила тяжелую нижнюю челюсть и невольно отступила, освободив той дорогу в прихожую.

– Что?! – переспросила она, разглядывая старушку. – Какая Леночка? На каком месяце? Вы что, тетя, с дуба рухнули? Вас что, из психушки преждевременно выпустили? Так мы это дело срочно поправим! Вызовем психическую перевозку и отправим вас, тетя, по месту основного диагноза…

– Леночка, племянница моя, – по пунктам отвечала пожилая гостья, проворно втискиваясь в квартиру. – На пятом. А насчет дуба, и в особенности насчет диагноза, – это очень даже обидно, и при чем тут какой-то дуб?

– А при чем тут какая-то Леночка, и при чем тут я? И чего вам от меня конкретно нужно?

– А это смотря кем вы приходитесь Ивану Алексеевичу. Вы ему конкретно кто?

Пожилая женщина, приглядываясь к хозяйке, невзначай открыла свою объемистую сумку, запустила в нее руку и нащупала старинную золотую заколку.

– Я этого козла знать не хочу! – воскликнула хозяйка. – Имени его не хочу слышать! Я его законная жена, и всякие беременные племянницы меня нисколько не касаются…

– Жена?! – пожилая женщина попятилась. – Как жена? А он, когда за Леночкой ухаживал, говорил, что неженатый… с женатым моя Леночка нипочем бы не стала…

– Ванька?! – хозяйка оглушительно расхохоталась и крикнула куда-то за спину: – Мама, ты слышала – Ванька мой какой-то дуре деревенской ребенка сделал!

В проеме коридора появилась необъятная особа пенсионного возраста в розовом шелковом халате, с головой, покрытой густой пластмассовой порослью бигуди.

– Вот этой, что ли? – осведомилась она, окинув взглядом пожилую женщину в прихожей.

– Да что вы такое говорите? – возмущенно сплюнула гостья, поспешно захлопнув свою сумку. – Как у вас язык поворачивается такое говорить? Я заслуженный работник здравоохранения… у меня беспорочного стажа сорок лет…

– А на Ваньку только заслуженный работник и мог глаз положить! – выпалила молодая женщина. – С беспорочным медицинским стажем! Представляю, какая уродина ваша Леночка, если моим муженьком прельстилась!

– Чем незаслуженно оскорблять хорошего человека, лучше прямо скажите: где я могу найти Ивана Алексеевича?

– Честное слово, тетя, – проскрипела молодая женщина, наступая на гостью. – Знать не знаю, где этот козел ошивается! Не знаю и не хочу! Знала бы – непременно бы тебе сказала, чтобы подгадить Ваньке. Но я его уже год не видела…

– Целый год законного мужа не видела и даже адресом его не поинтересовалась? – не отступала настырная тетка. – Сразу видно, какое у вас к нему отношение!

– Да я нарадоваться не могла, когда этот придурок с моей шеи слез! Вздохнула с облегчением, свечку в церкви поставить хотела! От него проку, как от козла молока! Жил в нашей квартире нахлебником, только и знал – в компьютер свой с утра до ночи пялился! Денег в дом не приносил, гвоздя вбить не умел! Ни пользы от него, ни радости! Тьфу! Только в компьютерах разбирался, всем соседям по первой просьбе чинил! Так и то – бесплатно! Другой мужчина и на ремонте мог бы хорошо зарабатывать, а этот ни к чему не годился… – Она немного понизила голос и добавила: – И по части чего другого тоже не герой. Так что, тетя, удивляюсь я, как он вашей племяннице умудрился ребенка сочинить. Удивляюсь и сомневаюсь!

– Ты мою племянницу не тронь! – вызверилась на нее тетка. – Ты, может, мизинца ее не стоишь!

– Да ладно вам, тетя! – отмахнулась хозяйка квартиры. – Мне до твоей племянницы никакого дела нет. Так что проваливайте, тетя, по месту прописки! Нам с мамой обедать пора!

– Вот именно! – поддержала дочь особа в бигуди. – У нас суп перекипает и каша пригорела!

– Сейчас я уйду, – заверила их посетительница. – Только скажите, где может быть Иван Алексеевич?

– Слушайте, тетя, вы что – по-русски не понимаете? Вам по-японски объяснить надо? Не знаю! Не зна-ю! Ясно? Честное слово, знала бы, так сказала – только чтобы от вас отвязаться! Да я бы для одного того сказала бы, чтобы ему жизнь подпортить: вы с вашим характером ему всю печень прогрызете!

– А где он работал?

– Работал! – молодая женщина зло рассмеялась. – Да он ни на одной работе не мог больше месяца удержаться! Он же себя самым умным считал, а какой начальник такое потерпит?

– Может, родственники у него есть?

– Какие родственники?! Если и были, я про них слыхом не слыхала! Откуда у такого козла родственники?

– Обожди, Ниночка, – подала вдруг голос особа в розовом халате. – А помнишь, письмо ему пришло из Питера?

– Письмо? – глаза молодой женщины забегали. – Не знаю ни про какое письмо…

– Как же, Нинуля, было письмо! – настаивала мать.

– Ну, допустим, было… – призналась Нина. – Оказывается, брат у него в Питере…

– В Питере… – как эхо протянула гостья. – А у вас это письмо случайно не сохранилось?

– Все, тетя, ты меня уже достала! – взорвалась хозяйка. – Проваливай срочно с моей жилплощади! И чтобы я ни про тебя, ни про твою дуру беременную больше не слышала!

– Ухожу, ухожу! – внезапно согласилась пожилая женщина и действительно покинула негостеприимную квартиру.

Выскользнув из дома, она прошла квартал и пристроилась на свободной скамейке в сквере. Достав из своей сумки сложенный вдвое, измятый и потертый на сгибах листок, она разгладила его и просмотрела список. Против имени «Иван Ланский» она поставила большой жирный вопрос. В списке оставалось еще одно имя. Так или иначе, путь теперь лежал в Петербург…

Дом на пятой линии Васильевского острова, где мне предстояло провести две недели в качестве собачьей няни, был старый, наверное, еще восемнадцатого века, но очень хорошо отремонтированный и смотрелся просто замечательно. Зеленовато-голубые стены, лепные карнизы, плоские белые пилястры по бокам подъезда. Охраны видно не было, но сбоку от двери незаметно вписалась панель домофона.

Я нажала на кнопку с номером квартиры.

Домофон басовито загудел, я только начала заранее заготовленную вежливую фразу, но замок уже щелкнул, и я, скомкав слова, проскользнула в подъезд.

Здесь тоже было очень красиво: широкая мраморная лестница, сбоку от нее – камин, с другой стороны – статуя с завязанными глазами…

Не отвлекаясь на архитектурные красоты, я взбежала на третий этаж и нажала на кнопку звонка.

Из-за двери донеслось ровное басовитое гудение, наверное, кто-то включил пылесос.

Я хотела позвонить еще раз – из-за этого шума хозяин наверняка не услышал моего звонка, – но не успела этого сделать: за дверью послышались шаги, и приятный мужской голос проговорил:

– Бонни, отойди от двери.

Замок щелкнул, и дверь распахнулась.

Передо мной стоял…

Вообще-то передо мной стоял высокий, худощавый мужчина лет сорока с небольшим, начинающий немного лысеть со лба, с усталыми, глубоко посаженными глазами того неопределенного цвета, который у нас в Питере называют цветом неба, а в любом другом городе назвали бы тускло-серым.

Так вот, передо мной стоял этот мужчина, но разглядела я его гораздо позднее, потому что в первый момент смотрела не на него, а на жуткое чудовище песочного цвета, которое хозяин держал за ошейник. Чудовище имело огромную голову с ужасной пастью, низкий морщинистый лоб, и рвалось ко мне, причем намерения его были совершенно очевидны – оно хотело немедленно меня сожрать. Сожрать без остатка. И именно оно, это чудовище, издавало тот звук, который я из-за двери приняла за шум пылесоса. В действительности это было низкое, басистое и очень страшное рычание.

– Мама! – сказала я негромко и попятилась.

– Вы кто? – строго спросил меня мужчина.

Я оторвала завороженный взгляд от собаки и боязливо взглянула на хозяина.

– Я от Алевтины Романовны… – сообщила дрожащим голосом.

Надо сказать, что первой моей мыслью было немедленно сбежать из этого дома. Бежать как можно быстрее, как будто я опаздываю на поезд или за мной гонится стая гиен. Хотя, кажется, гиены ни за кем не бегают, они доедают то, что осталось после львов…

В общем, бежать, чтобы не догнали. Работа, на которую я так рассчитывала, больше не казалась мне такой привлекательной. Я даже хотела сказать, что ошиблась дверью, и поскорее удалиться. Но слово, как известно, – не воробей, вылетит – не поймаешь!

– От Алевтины Романовны? – переспросил хозяин. – Ну, слава богу! Я уже перестал надеяться! Положение совершенно безвыходное – улетать нужно уже сегодня вечером, а Бонни оставить не с кем… хотел уже билет сдавать… Бонни, познакомься с девушкой! Вас как зовут?

– Василиса… – пробормотала я, не сводя испуганного взгляда с огромных клыков Бонни.

– Познакомься, Бонни – это Василиса! Ты должен с ней подружиться, вам придется вместе прожить некоторое время…

Бонни с железным лязгом захлопнул пасть. С таким звуком посреди ночи закрывался опустошенный холодильник после визита вечно голодного Петюни. Затем пес снова приоткрыл пасть, облизнулся, выпустил струйку слюны и искоса взглянул на хозяина. Мне показалось, что в этом взгляде читался вопрос: «Что, значит, ее нельзя съесть прямо сейчас? Правда, нельзя? Какая жалость! Может, хоть кусочек?»

Хозяин перехватил мой испуганный взгляд и проговорил:

– Он действительно немного крупноват для своей породы. У нас даже были проблемы с выставочной комиссией. Бонни в холке не укладывался в норматив!

– Что вы говорите? – пробормотала я просто, чтобы что-то сказать.

– Да, но все разрешилось! – с гордостью сообщил хозяин. – Так что вы не бойтесь, удержать его совсем нетрудно – он очень послушный…

– Только при встречах с суками теряет голову… – вставила я машинально.

– Как, вы это уже знаете? – удивился хозяин.

Я хотела ответить, что мне рассказала об этом его жена, но вовремя прикусила язык, вспомнив, что Нелли просила не рассказывать мужу о нашей встрече.

– Да, в общем, все кобели одинаковые! – ответил сам себе Борис Алексеевич.

– А что он так на меня смотрит? – проблеяла я испуганно.

– Он очень общительный и всякого нового человека хочет немедленно сердечно приветствовать. А это, знаете, не каждому нравится… потом, при таких размерах, он запросто может свалить с ног… но вы проходите, осматривайтесь! Бонни покажет вам квартиру, а я, с вашего позволения, буду собираться – самолет уже совсем скоро!

Он отпустил ошейник. Я невольно попятилась, но пес, очевидно, правильно воспринял сделанные хозяином внушения и не предпринял никаких агрессивных шагов. Вместо этого он развернулся и двинулся в глубину квартиры, цокая когтями по красивому дорогому паркету и косясь на меня через плечо – мол, иди за мной, не мешкай.

Квартира была просторная и очень хорошая, она удачно объединяла в себе благородное достоинство старины и удобство новых технологий.

Четырехметровые потолки украшала декоративная лепнина, сдержанный узор венецианской штукатурки терялся в глубине коридора, комнаты были обставлены мебелью красного дерева. Проходя мимо полуоткрытой двери ванной, я краем глаза заметила черную с серебром плитку, матовый блеск кранов, огромную ванну на львиных лапах.

Увидев это великолепие, я решила остаться. В конце концов, не съест же он меня, на самом деле! Может, и правда послушный… Конечно, мой поступок – чистой воды авантюра, серьезные люди так не поступают, однако чего я достигла в жизни своим здравомыслием и рассудительностью? Итог говорит сам за себя – брошенная мужем, без жилья, без денег и без работы. Стало быть, отбросим колебания и попробуем свои силы в дрессировке крупных собак!

Бонни, словно подслушав мои мысли, неодобрительно фыркнул – мол, это мы еще посмотрим, кто кого станет дрессировать, затем, не задерживаясь возле ванной, уверенно повел меня на кухню.

Здесь царили два холодильника – зеркальные двери из полированной стали были шириной с гаражные ворота. Мне показалось, что в такие двери запросто въедет если не грузовик, то, по крайней мере, средних размеров внедорожник.

– Ну конечно, – за моей спиной раздался насмешливый голос хозяина, – Бонни первым делом привел вас знакомиться с холодильником! Бонни, обжора, ты же прекрасно знаешь, что ужинать еще рано, у тебя режим! И не пытайся меня разжалобить!

Пес опустил огромную голову и виновато потупился.

– Кормить его надо два раза в день, утром поменьше, вечером побольше… впрочем, зачем я вам это говорю – вы это и сами прекрасно знаете!

Я энергично закивала – нельзя же разочаровывать человека!

– Продукты для Бонни – в правом холодильнике, для вас – в левом, – продолжал пояснения хозяин. – Вечером мы кормим его в девять, утром – в половине восьмого. И еще… – Борис Алексеевич смущенно понизил голос, и я догадалась, о чем пойдет речь: – Бонни обожает морепродукты! Ветеринар очень недоволен, но мы не можем отказать ему в таком удовольствии!

– Мякоть каракатицы или сепии, в самом крайнем случае – маленьких осьминогов… – проговорила я машинально. – Два раза в неделю, в самом крайнем случае – через день…

– Да, совершенно верно! – Борис Алексеевич взглянул на меня с удивленным интересом. – Мы покупаем их…

– В магазине «Радость гурмана», который в цокольном этаже торгового центра «Игла»! – закончила я фразу, на этот раз уверенно.

– Замечательно! – восхитился хозяин. – Алевтина Романовна как всегда на высоте! Я со спокойным сердцем могу доверить вам Бонни! А вот здесь – деньги на морепродукты и на непредвиденные расходы…

И он открыл верхнюю дверцу одного из шкафов.

– Да, и вот еще что… – Он немного замялся. – У Бонни есть такая странная привычка…

Я готова была услышать все, что угодно, но его слова меня все же удивили:

– После завтрака он любит смотреть телевизор.

Постаравшись не показать своего удивления, я, как ни в чем не бывало, переспросила:

– Мультфильмы или передачи для животных?

– Нет, что вы… Бонни смотрит новости. Он серьезный пес и хочет быть в курсе всего, что происходит в мире.

Я взглянула на дога.

«И что такого? – ответил он мне взглядом. – Сама-то небось сериалы смотришь…»

Мне показалось даже, что пес пожал плечами.

Я машинально кивнула, и хозяин перешел к заключительной части инструктажа:

– Думаю, вы во всем разберетесь самостоятельно, если что – Бонни подскажет, а я должен собираться в дорогу!

Напоследок он показал мне мою комнату и добавил нечто довольно странное:

– Еще, вы знаете… у Бонни какое-то странное отношение к правосудию…

– К чему? – переспросила я удивленно.

– Он каждый раз пытается пописать на Фемиду. Так вы ему не позволяйте! Все-таки старинная статуя… перед жильцами неудобно…

Я вспомнила статую с завязанными глазами в холле дома и расхохоталась, Бонни делал вид, что разговор не о нем.

Я продолжила осмотр квартиры, где мне предстояло провести ближайшие две недели. Бонни ходил передо мной с видом гостеприимного хозяина. Вдруг, когда мы находились в дальнем конце коридора, зазвонил телефон.

Телефонный аппарат был очень красивый, сделанный под старину, инкрустированный перламутром и бронзовыми вставками. Он стоял в уютном уголке коридора на круглой подставке из красного дерева. Я растерянно замерла, не зная, как поступить. Собственно, меня этот звонок никак не касался, но хозяин все не брал трубку…

И тут Бонни подошел к телефону и боднул его своей огромной головой. Трубка слетела с рычага. Еще секунда – и она упадет на пол и разобьется…

– Бонни, паршивец, что ты делаешь! Это наверняка не тебе звонят! – вскрикнула я и подхватила трубку. И машинально поднесла ее к уху.

– Алло! – донесся до меня озабоченный женский голос.

– Слушаю… – отозвалась я.

– Нелличка, добрый вечер! Это Алевтина, – понеслось из трубки. – Простите, что не позвонила раньше…

Я собралась сказать, что я – вовсе не Нелли, и позвать хозяина, но с той стороны не дали вставить ни слова.

– Я ее наконец нашла! – Дама сыпала словами, как горохом в решете. – Замечательная девушка! У нее огромный опыт работы с крупными собаками! В частности, с бордосскими догами! Диплом кинолога высшей квалификации, рекомендации лучших собаководов и заводчиков… и замечательно твердый характер! Это то, что вам нужно! Она прекрасно справится с Бонни!

Я закусила губу.

Надежда провести ближайшие две недели в просторной благоустроенной квартире трещала по всем швам. Перед моим внутренним взором предстала огромная ванна, наполненная горячей водой с ароматными солями… Тут я перехватила взгляд Бонни… не знаю, то ли он слышал, что говорила моя телефонная собеседница, то ли читал мои собственные мысли, но только явно все понял. И по его печальным глазам я поняла, что ему вовсе не хочется попасть в твердые руки дипломированного кинолога и собаковода…

Так вот, то ли на меня подействовал печальный собачий взгляд, то ли – видение горячей ванны, но я сделала то, что для меня совершенно не характерно.

Я зажала нос, чтобы голос стал гнусаво-простуженным, и проговорила, растягивая слова:

– Спасибо, Алевтина, мы уже нашли человека…

– Нашли?! – переспросила моя собеседница. – Ну ладно, что поделаешь… а я той девушке уже дала ваш адрес… Ну ладно, перезвоню ей, дам отбой… Нелличка, а вы никак простужены? Хотите, пришлю вам хорошего доктора? Очень опытный гомеопат! Просто чудеса творит! Мертвого поднять может…

– Я еще живая! – прогнусавила я. – И мне некогда лечиться, мы же сегодня улетаем…

– Ну и что, Нелличка? Моему зятю как раз нужно было лететь в Гонконг, на научную конференцию, а его, как назло, прихватил радикулит – буквально ни сесть, ни встать! Так этот врач его за двадцать минут поднял на ноги…

В дальнем конце коридора послышались шаги Бориса Алексеевича.

Я прикрыла трубку ладонью и поспешила закончить разговор:

– Спасибо, Алевтина, как-нибудь в следующий раз! – и торопливо повесила трубку.

И можете себе представить – Бонни послал мне самый настоящий заговорщический взгляд! Мол, у нас с тобой теперь появилась своя маленькая тайна! И вообще, держись за меня – не пропадешь!

Едва я успела осмотреться в квартире, как снизу позвонил водитель такси. Хозяин появился в коридоре, уже вполне одетый и с чемоданом, передал мне ключи и попрощался.

– Ну, вы с ним будьте построже! – проговорил он, закрывая дверь.

Надо понимать, что с женой он встретится прямо в аэропорту.

До этого момента Бонни держался вполне скромно и изображал из себя воспитанную собаку. Он дал Борису Алексеевичу обнять себя и поцеловать в морду. Мне показалось, что хозяин огорчен разлукой больше, чем его питомец. Но как только входная дверь закрылась и мы остались одни, дога словно подменили.

Первым делом он выкатил откуда-то из-под дивана потрепанный красно-синий детский мячик, схватил его в пасть и бросил мне. Я замешкалась, и пес выразил свое неодобрение уже знакомым мне низким рычанием. Видимо, он хотел с самого начала показать мне, кто в доме хозяин.

Подняв мячик с пола, я бросила его обратно Бонни. Но сделала это как-то лениво, вяло, без того радостного детского оживления, которым обычно сопровождаются подвижные игры. И пес это отметил строгим взглядом и прежним неодобрительным рычанием. Затем он снова схватил мячик и бросил мне, как бы давая еще один шанс.

Мне вовсе не улыбалось играть в мяч с этакой махиной. Мне вообще хотелось посидеть спокойно, выпить чашечку чаю. Или перехватить чего-то более существенного.

Как уже говорилось, после Петюни на кухне становится как-то нечего делать, так что позавтракала я сегодня кое-как, диетически, как говорила бабушка, «вроде бы и еда на столе, а есть нечего». Хозяйский холодильник был полон продуктов, так что я чудно проведу время.

Но не тут-то было. Едва я сделала шаг к двери, как Бонни с удивительной ловкостью протиснулся мимо и лег в проходе. При этом он поглядел на меня взглядом, каким завуч смотрит на проштрафившегося пятиклассника – вроде бы мягко и приветливо, но несчастный сразу же осознает, что сейчас ему будет очень и очень плохо. Однако я все же не запуганный ребенок. Я тоже сделала строгое лицо и отчеканила:

– Бонни, немедленно дай пройти! Сейчас не время играть!

Чудовище лениво повернуло голову и поглядело на меня фальшиво-грустно.

«Я очень расстроен, Вася, – говорил его взгляд, – совершенно не ожидал от тебя такого наплевательского отношения к своим обязанностям. Думал, мы подружимся… Но раз ты не хочешь жить в мире, то я вынужден принять меры…»

Он отвернулся и застыл, как мраморное изваяние. Мячик слонопотам подсунул под левую лапу, что еще усиливало его сходство с каменным львом.

Сгоряча я подошла слишком близко с намерением перепрыгнуть через дога. Я вообще довольно закаленная и развитая девушка – физический труд на свежем воздухе полезен. Однако куда подевалась внешняя лень и неуклюжесть? Этот негодяй крутанулся на месте и щелкнул в воздухе челюстями, как тираннозавр, я едва успела убрать ногу.

«Я же предупреждал, – прорычал он, – ты что, думаешь, я шучу?»

Я подумала, что зря согласилась на эту работу. Хотела же убежать – передумала. Захотелось хоть две недели пожить в человеческих условиях. Пожила. Сиди теперь взаперти – ни войти, ни выйти. Ни воды попить, ни еще чего. Может, у него проснулся охранный инстинкт – никого не выпускать?

– Бонни, – сказала я как можно спокойнее, – ты же видишь, я ничего не украла, выпусти меня, пожалуйста.

Никакого эффекта. Похоже, что бегемот настроился сидеть так до прихода хозяев. Вздор, ему же надо на прогулку! И есть захочет! Ой! Я представила, кем Бонни станет питаться, и похолодела.

– Я позвоню в МЧС, – в отчаянии пригрозила я нахальному догу, – они приедут и выстрелят в тебя сонными пулями. Я уйду, а ты будешь валяться здесь один. Или заберут в питомник, посадят в клетку.

Тут я сообразила, что телефона в этой комнате нет, а сумку с мобильным я оставила в прихожей.

«Что, съела?» – Бонни вдруг сморщил нос и зафыркал, я поняла, что он так смеется.

Он даже поднял лапу, как человек, всплескивающий руками. Мячик выкатился прямо мне под ноги. От злости я пнула его ногой, Бонни подпрыгнул и взял пас не хуже заправского вратаря.

«Давно бы так!» – он пустил мяч мне навстречу.

Следующий час я провела, носясь по комнате, прыгая в разные стороны, ловя мяч сверху, снизу, справа и слева. Скажу с гордостью, что пропустила только несколько ударов.

Бонни, видимо, и сам немного утомился, потому что прогулку мы сократили до минимума, он сам потянул меня домой, а дома – к холодильнику. Душ я приняла наспех, пока он расправлялся со своим ужином.

После подвижных игр и прогулки с Бонни я заснула, как убитая, едва голова коснулась подушки. Тем более что кровать была огромная и очень удобная.

Надо сказать, что бессонница – это не про меня. Спала я всегда прекрасно, если, конечно, никто не мешал.

И вот, когда я видела уже десятый сон… Впрочем, это так только говорится, на самом деле ничего мне не снилось. Так вот, когда я уже крепко спала, на кровать кто-то залез.

Кто-то очень большой, подвижный и беспокойный.

В первый момент я вообразила сквозь сон, что сплю у себя дома, и в кровати у меня возится муж.

– Володька, ну угомонись наконец… – пробормотала я сквозь сон, – спать же хочется… Землетрясение прямо устроил…

Он шумно вздохнул и лизнул меня в ухо.

– Перестань… – отмахнулась я. – Голова болит, и нет никакого настроения… и вообще, я сегодня так устала…

Но он по-прежнему пыхтел и возился.

Тут я наконец вспомнила, что муж от меня ушел, точнее, что он с Альбиной хамски выкинули меня из дома, то есть я сама ушла, они меня вынудили, и я сейчас, можно сказать, самый настоящий бомж.

Кроме того, тот, кто возился у меня под боком, был явно крупнее и толще Володьки. Тогда я вообразила, что в мою кровать влез Петюня, и разозлилась уже по-настоящему.

– Ты что – с ума сошел? – возмущенно прошипела я, пытаясь вытолкать его прочь. – Совсем одурел! Я же твоя сестра, пусть и двоюродная! Или троюродная! Пошел вон, жирный павиан!

Петюня никак не отреагировал на мое шипение, и тогда я окончательно проснулась.

Проснулась и осознала, что нахожусь не в своем загородном доме и не в тесной Петюниной квартирке, а в шикарной квартире Бориса Алексеевича и Нелли. Но тогда кто же влез ко мне в постель?

Я вскочила, как ошпаренная, и включила свет.

На соседней подушке возлежала огромная ухмыляющаяся морда золотисто-песочного цвета.

Это, конечно, приятный цвет, но только не в том случае, когда вы обнаруживаете его в собственной постели.

– Бонни, скотина, немедленно выметайся из моей кровати! – воскликнула я, боязливо обходя его.

Дог сделал вид, что мои слова совершенно к нему не относятся, и с самым довольным видом прикрыл глаза.

– Что тебе сказали? – повторила я срывающимся от возмущения голосом. – Это моя кровать! Слышишь? Моя, а не твоя! Я ведь, к примеру, не ем из твоей миски и вообще не претендую на твой корм…

Он приоткрыл глаза и взглянул на меня очень гостеприимно, видимо, давая понять, что не будет возражать и даже охотно поделится со мной своим сухим кормом.

– Ах, так! – Я решила, что раз слова на него не действуют, нужно перейти к физическим мерам.

Откинув одеяло, я попыталась стащить его с кровати за правую заднюю лапу.

Вам никогда не приходилось подталкивать на дороге заглохший «КамАЗ», нагруженный камнями или бетонными плитами? Так вот, честное слово, это гораздо легче, чем стащить с кровати крупного бордосского дога, если дог этого не хочет!

Убедившись, что это мне не под силу, я обошла кровать с другой стороны и попыталась столкнуть Бонни на пол.

Результаты были по-прежнему нулевыми, но Бонни такой вариант понравился гораздо больше. Он решил, что я с ним играю, задергал от удовольствия задней лапой, а его огромная морда расплылась в широчайшей улыбке. Тут только я сообразила, отчего все кровати в доме ужасающе широки, а в хозяйской спальне – просто автодром какой-то. Я еще удивилась тогда мимоходом – вроде бы нанявшие меня супруги оба подтянутые и худощавые. Оказалось, они завели трехспальную кровать под девизом «Бонни всегда с нами!».

А с виду оба выглядят совершенно нормальными людьми…

Но что же делать? Если я перейду на другую кровать, этот динозавр потащится за мной, хозяева распустили его до безобразия. Если же попробую запереть дверь, то он запросто ее проломит. Соседи проснутся от грохота и будут очень недовольны.

– Скотина! – сказала я сквозь зубы.

Бонни захлопнул пасть, улыбка пропала, он отвернулся и тяжко и длинно вздохнул. С подвываниями. В тишине ночной квартиры этот вздох прозвучал недопустимо громко, а что будет, если он зарычит или залает?

Это решило дело.

Я сдалась.

– Ну ладно, – проговорила я, забираясь обратно в кровать. – Так и быть, можешь здесь спать, только уговор: не ворочаться во сне, не дрыгать лапами и, самое главное, не храпеть!

Бонни удовлетворенно хрюкнул. Я решила, что это можно считать знаком примирения и согласия, и постаралась натянуть на себя хотя бы краешек одеяла.

Несмотря на то что Бонни оставил мне совсем маленький краешек кровати, я сумела заснуть практически мгновенно.

Правда, на этот раз мне снились сны, да еще какие!

Сначала снилось, что меня закатывают в тротуар огромным асфальтовым катком, потом – что я выступаю на арене цирка в номере со слонами и один из слонов наступил на меня ногой, потом – что я катаюсь на горных лыжах и меня накрывает снежная лавина…

На этот раз я проснулась от невыносимой тяжести и обнаружила, что Бонни перекатился на мою сторону кровати и навалился на меня всем весом…

– Бонни, имей совесть! – взмолилась я, пытаясь перекатить его обратно. – Ты и так оставил мне совсем мало места!

Он проснулся, виновато взглянул на меня, шумно сглотнул слюну и подвинулся обратно, освободив примерно четверть кровати.

Я снова заснула.

На этот раз мне снова снилось, что я выступаю в цирке, но не со слонами, а с дикими хищниками – львами и тиграми.

Я их ужасно боюсь и карабкаюсь вверх по канату, чтобы укрыться в безопасном местечке под самым куполом, но один из львов с неожиданной ловкостью лезет за мной и пытается стащить на арену за ногу…

– Вот видишь, а ты боялась, что нас не встретят! – Борис показал жене на человека в толпе встречающих, державшего в руках написанную от руки табличку: «Мадам и Месье Лански».

Они с Нелли только полчаса назад приземлились в аэропорту Марселя, но уже успели пройти паспортный контроль и получить свой багаж. Пока все шло отлично, как по нотам.

Борис помахал рукой и шагнул навстречу человеку с табличкой. Это был невысокий, худой мужчина неопределенного возраста с узким, бледным, невыразительным лицом.

– Месье Лански? – осведомился он, увидев Бориса, и натянул на свое лицо дежурную улыбку, которая только слегка искривила его рот, нисколько не изменив общего выражения.

– Да, я Борис Ланский… – Борис почувствовал какое-то странное беспокойство в присутствии этого человека.

– Бонжур, месье! Бонжур, мадам! Меня зовут Агат, Поль Агат, ваш дядя поручил мне встретить вас. – Безликий тип предупредительно подхватил их чемоданы, взгромоздил на тележку и покатил к лифту, ведущему на парковку.

– Сколько времени мы проведем в Марселе? – спросил Борис, едва поспевая за провожатым.

– Нисколько! – отозвался тот, не поворачивая головы. – Ваш дядя очень плох. Он хочет как можно скорее увидеться с вами. Так что мы прямо отсюда поедем на его виллу.

– Но я хочу отдохнуть и привести себя в порядок! – взбунтовалась Нелли. – Я должна хотя бы принять ванну… я не могу прямо из самолета снова отправляться в дорогу…

– Извините, мадам! – На этот раз Агат полуобернулся. – Извините, мадам, но дело не терпит отлагательств. У вас будет возможность отдохнуть на вилле…

Нелли хотела возмутиться, возразить, но невыразительное лицо и холодный, безжизненный тон Агата заставили ее замолчать. Она поняла, что с этим человеком спорить бесполезно.

Возле большого черного «Мерседеса» их ждал шофер – хмурый приземистый тип со сросшимися на переносице бровями, как будто вышедший из гангстерского фильма шестидесятых годов. Не говоря ни слова, он положил чемоданы Ланских в багажник и сел за руль.

На выезде из многоэтажной парковки они ненадолго задержались: у маленького серебристого «Пежо» заглох мотор. Водитель «Мерседеса» нетерпеливо посигналил. Вдруг откуда-то из-за будки шлагбаума появилась высокая, бедно одетая пожилая женщина с коротко стриженными седыми волосами и холщовой сумкой на плече. Шагнув к окну черной машины, она забормотала, мелко тряся головой:

– Господа, помогите бедной женщине! У меня нет средств к существованию… я сегодня не обедала… добрые господа, хотя бы одно евро! Хотя бы пятьдесят центов…

– Отвали, старая ведьма! – рявкнул на нее водитель. – Отвали, или я пересчитаю твои ребра!

– Простите, добрые господа… – пролепетала старуха, отшатнувшись, как от удара. Она споткнулась и едва не упала, но удержалась на ногах, упершись рукой в левое крыло «Мерседеса».

– Перед выборами Сарко обещал очистить страну от нищих, – недовольно пробубнил шофер, снова нажимая на сигнал. – И где эти обещания? Старая ведьма наверняка испачкала мою машину, а я ведь ее только что помыл!

Наконец «Пежо» завелся и освободил выезд. Водитель «Мерседеса», что-то недовольно проворчав, нажал на газ, стремясь наверстать потерянное время.

Высокая старуха проводила черную машину цепким внимательным взглядом: никто не заметил, как она прикрепила к крылу «Мерседеса» небольшой черный диск.

Выждав несколько минут, пожилая женщина села в припаркованный поблизости вишневый «Ситроен» и пустилась в погоню за автомобилем Агата.

Она вела машину удивительно быстро и уверенно для своего возраста.

Через несколько минут черный «Мерседес» показался впереди. Его отделяло от преследовательницы метров пятьдесят, когда пожилая женщина достала из «бардачка» небольшой пульт с единственной кнопкой на крышке. Придерживая руль левой рукой, она нажала на кнопку.

Черный автомобиль как будто внезапно споткнулся. Он подпрыгнул на дороге, развалился на две неравные половины и расцвел дымно-багровым цветком. На шоссе посыпались осколки стекла, пылающие обломки покореженного металла.

Только после этого прогремел взрыв.

Ехавшие следом машины тормозили, сворачивали, налетали друг на друга, пытались объехать место катастрофы. Вскоре на шоссе творился самый настоящий ад.

В этом аду никто не заметил, как высокая, бедно одетая женщина припарковала у обочины вишневый «Ситроен», выбралась из него и подошла к догорающему остову «Мерседеса». Возле него толпились свидетели катастрофы, кто-то пытался помочь пострадавшим.

– Оставьте, все мертвы! – махнул рукой рослый бретонец с длинными светлыми усами. – Скоро подъедут полиция и медики, они сделают все, что нужно…

Действительно, вдалеке уже были слышны приближающиеся звуки полицейской сирены.

Пожилая женщина подошла еще ближе. Она увидела расплывающиеся пятна крови на асфальте, осколки стекла. Из-под обломков машины на уровне заднего сиденья наполовину высовывалась мертвая мужская рука. Женщина опустилась на корточки, воровато оглянулась. На нее никто не смотрел.

Тогда она быстро вытащила из сумки небольшой складной нож с перламутровой ручкой, выщелкнула короткое широкое лезвие, молниеносным движением отхватила у мертвой руки первую фалангу мизинца и спрятала ее в сумку. К сожалению, у нее не было возможности завершить ритуал.

– Мадам, вы ничем уже не можете помочь этому человеку! – раздался у нее над головой низкий сочувственный голос. Оглянувшись, женщина увидела усатого бретонца.

– Боюсь, что вы правы, месье! – скорбно проговорила она, поднимаясь на ноги.

Вернувшись к своему «Ситроену», пожилая женщина достала из «бардачка» измятый, вытертый, покрытый жирными пятнами листок бумаги, разложила его на приборной доске. Тонким, тщательно очиненным карандашом она вычеркнула еще одно имя – Борис Ланский.

Сегодня она сделала очень важную часть дела, перехватила объект буквально на последнем дюйме. Еще немного – и он был бы недоступен, а значит – дело было бы провалено.

Однако работа не закончена. В списке осталось последнее имя, против которого стоял жирный вопросительный знак.

Значит, придется возвращаться в Россию.

Я проснулась оттого, что комнату заливало утреннее солнце, и Бонни уже не было в кровати.

Он стоял на ковре с моей стороны и за ногу стаскивал меня на пол.

Правда, надо отдать ему должное – он не вонзил в мою ногу свои страшные клыки, а удивительно ловко прихватил ее губами, но спать в таких условиях не представлялось возможным.

– Бонни, что ты себе позволяешь! – простонала я. – Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?

Увидев, что я проснулась, пес выпустил мою ногу, схватил с тумбочки будильник и поднес к самым моим глазам.

Тем самым он хотел ответить, что он-то прекрасно знает, сколько сейчас времени, а вот я…

На будильнике было уже половина девятого.

– Ты хочешь сказать, что пора на прогулку? – проговорила я с мучительным стоном.

Он издал такой выразительный рык, что последние сомнения отпали: пора, давно пора, Бонни и так уже терпит из последних сил!

– Ну ладно! – вздохнула я, спуская ноги с кровати.

Душ я приняла наспех – иначе я просто не смогла бы выйти из дому. Об утреннем кофе не приходилось и мечтать – Бонни меня просто растерзал бы. Я пристегнула поводок, подошла к двери…

И тут резко, требовательно зазвонил дверной звонок.

Обычно я спрашиваю, кто звонит. Но тут мы уже и так собирались выходить, к тому же я еще не вполне проснулась, поэтому открыла без всяких вопросов.

На пороге стояла высоченная девица, затянутая в черную кожу, как какая-нибудь эсэсовка из фильма про войну.

– Вы кто?! – спросила я, попятившись.

– Я от Алевтины Романовны! – отчеканила та, причем мне показалось, что она щелкнула каблуками.

– Нам уже не нужно… – ответила я, пытаясь снова закрыть дверь.

– Как – не нужно?! – девица расстегнула огромную сумку, больше всего напоминающую офицерский планшет, и ловко выхватила оттуда пачку бумаг с разноцветными печатями. – Вот мой диплом кинолога-собаковода… вот персональная рекомендация председателя общества любителей мастифообразных собак, а вот – еще одна, от общества бордосских догов…

– Сказано вам – не нужно! – повысила я голос. – Неужели не понятно? Вам что – по-английски повторить? Или на языке индейцев майя?

С этими словами я еще раз попыталась выставить наглую девицу из квартиры, но она держалась насмерть и вытаскивала из своего планшета новые документы – наверное, удостоверение, подтверждающее, что у нее характер шестого класса твердости по шкале Бофорта…

И тут в наш разговор вмешался Бонни. Он набычился, приоткрыл пасть, показав незваной гостье свои огромные клыки, и зарычал тем самым низким, утробным звуком, который я сперва приняла за звук работающего пылесоса.

– Ваша собака очень плохо обучена! – процедила девица, переведя взгляд с меня на Бонни. – Ей просто необходима твердая рука профессионала!

Рычание Бонни изменило тональность, перейдя в более высокую часть частотного диапазона. Бонни шагнул вперед и легонько боднул гостью.

Хотя со стороны казалось, что он всего лишь слегка подтолкнул ее своей огромной головой, она вылетела из квартиры, как пробка из бутылки, и полетела вниз по лестнице с таким грохотом, как будто состояла из плохо скрепленных металлических деталей. Не зря Алевтина Романовна говорила о ее исключительной твердости!

Я с опаской проследила за полетом девицы – не дай бог, разобьется насмерть!

Но она была достаточно ловкой и тренированной и на следующей площадке сумела удачно затормозить. Она встала на ноги, собрала свои рекомендательные письма, рассыпавшиеся по ступенькам и, гордо выпрямившись, удалилась, что-то раздраженно бормоча.

А я облегченно перевела дыхание и с уважением взглянула на Бонни.

– В данном случае твое вмешательство было своевременным, – проговорила я довольно строго. – Но впредь не делай этого с посторонними людьми, а то у нас могут быть неприятности!

Он выразительно рыкнул, как будто сказал мне: «Да что же я, не понимаю, когда можно, а когда нет? И вообще, ты не забыла – мы собирались на прогулку! А то как бы чего не вышло…»

Я кивнула, вывела его из квартиры и тщательно заперла дверь.

Мы спустились по лестнице пешком – ехать с Бонни в лифте я была еще не готова.

Оказавшись в холле, он неожиданно потянул меня не к выходу, а в противоположном направлении. Я удивленно взглянула на него, и тут вспомнила, что Борис Алексеевич говорил про отношения Бонни со статуей Фемиды.

– Бонни, не смей! – вскрикнула я и изо всех сил потянула за поводок.

С таким же успехом я могла бы пытаться остановить набирающий скорость Восточный экспресс. Бонни стремился к злополучной статуе, как паломники стремятся к какой-нибудь святыне.

– Стой! – завопила я, и сделала вторую попытку.

На этот раз я подбежала к статуе, опередив Бонни, и заслонила ее собой, отталкивая в сторону наглого дога.

– Это же все-таки скульптура, а не телеграфный столб! – завопила я. – Надо уважать произведения искусства!

Он обиженно заворчал, но вынужден был отступить.

– Пойдем скорее на улицу, – проговорила я, тесня его к выходу. – Кто-то, по-моему, очень спешил на прогулку…

Обороняя статую, я заметила в нише за ее спиной какую-то бумагу. Возможно, это была одна из тех бумажек, которые рассыпала девица-кинолог, когда Бонни спустил ее с лестницы. Остальные она подобрала, а эта бумажка, подхваченная сквозняком, спланировала до первого этажа и залетела за статую…

Я нагнулась и подобрала бумажку, чтобы позднее изучить.

Сейчас у меня были более насущные задачи.

Мне предстояло выгулять огромного дога, не позволив ему сбежать или совершить что-нибудь уголовно наказуемое – сожрать какую-нибудь маленькую собачку или напугать до потери сознания ни в чем не повинного пенсионера…

Сперва Бонни вел себя, как послушный и хорошо воспитанный пес.

Он шел впереди меня с чувством собственного достоинства, не обращая внимания на голубей, прохожих и прочую мелкую живность, попадавшуюся на нашем пути.

Впрочем, надо сказать, что все встречные заблаговременно расступались, давая нам с Бонни дорогу.

Мы шли к зеленой зоне, расположенной по берегам реки Смоленки – к единственному в окрестностях месту, где собаки могут порезвиться и обменяться последними новостями.

Однако не успели мы пройти и четверть пути, как случилось то, чего я ждала и опасалась.

Перед нами появилась кошка.

Точнее, я уверена, что это был кот – наглый и самоуверенный.

Он был худой, облезлый, с рваным ухом и боевыми шрамами на разбойничьей морде – словом, настоящий, прирожденный боец.

Он сел посреди тротуара и принялся умываться, как ни в чем не бывало, всем своим видом показывая, кто именно является настоящим хозяином всего этого района.

Бонни, увидев такую наглость, несколько опешил.

Он остановился, удивленно разглядывая наглого кота, и издал негромкое, возмущенное рычание.

Кот на мгновение прекратил умываться и взглянул на Бонни с несомненным удивлением. Казалось, он хотел спросить, что тому нужно и записывался ли он на прием, как положено, за месяц.

Бонни взревел и бросился в атаку.

Я попыталась удержать поводок, но это было явно не в моих силах.

Пес вырвался и огромными прыжками понесся на наглого полосатого провокатора. Кот еще какое-то время невозмутимо умывался. Затем, когда расстояние между ними опасно сократилось, он вскочил и демонстративно неторопливо припустил в ближайшую подворотню. Бонни несся за ним, пыхтя и топая, как целое стадо слонов, но расстояние до кота непостижимым образом не уменьшалось.

Кот скрылся в подворотне, дог устремился за ним, и мне ничего не оставалось, как последовать их примеру и вбежать под темную арку подворотни.

Мы оказались в обычном василеостровском дворе. В одном его углу темнела какая-то полуразрушенная кирпичная постройка, в другом росли несколько чахлых кустиков, за которыми спряталась рассохшаяся скамейка. Ни Бонни, ни подлого кота нигде не было видно.

Только этого не хватало!

В первый же день потерять доверенную мне собаку!

Мне уже представились ужасные картины – бездомный Бонни шляется по чужим дворам, прибивается к стае бродячих собак или попадает в руки лихих людей, промышляющих подаянием возле станций метро…

И тут я увидела кончик поводка, торчащий из кустов.

Боясь спугнуть Бонни, я тихонько подобралась к кустам, опустилась на колени и протянула руку, чтобы схватить поводок.

И тут меня ждало разочарование: то, что я приняла за собачий поводок, оказалось валяющимся на земле медным проводом в темной пластиковой изоляции…

Следовало вскочить и броситься на поиски Бонни, но я вдруг заметила, что на скамейке, укрытой кустами, кто-то сидит. В этом, конечно, не было ничего особенного, но не хотелось, чтобы посторонний человек увидел меня в такой глупой позе, ползающей среди кустов. Поэтому я тихонько, стараясь не шуметь, отползла чуть назад. И вдруг узнала того человека, который сидел на скамейке.

Это была та самая затянутая в черную кожу девица, которая только что приходила к нам в квартиру и которую Бонни так ловко спустил с лестницы.

Я застыла в недоумении: что она-то здесь делает?

А делала она следующее: просто-напросто разговаривала по мобильному телефону. Непонятно, почему для этого ей понадобилось уединяться.

Подслушивать чужие разговоры неприлично, но здесь все получилось само собой. Я не подслушивала, я просто услышала, что она говорит.

– Да, к сожалению, не получилось… они уже кого-то наняли… какую-то полную дуру… говорю – не получилось! Но это ничего, попробуем внедриться по-другому. Говорю же – я все сделаю! Что значит – не справилась? Я взяла аванс, и я его отработаю… я вам твердо обещаю… вы меня знаете, я вас никогда не подводила…

Девица еще немножко послушала и сложила телефон с раздраженным и расстроенным видом. Судя по всему, ее кто-то строго отчитал.

Я тихонько отползла назад, встала и, прячась за кустами, отошла в дальний конец двора.

Надо же! Это меня она назвала полной дурой! Интересно, из чего она сделала такой вывод? Да и сама-то она не проявила при нашей встрече большого ума! А какой дурацкий у нее был вид, когда она ползала по лестнице, собирая свои дипломы и рекомендации…

Но постойте, что за странный разговор она сейчас вела? Перед кем оправдывалась за то, что не смогла внедриться в дом Бориса Алексеевича и Нелли? Ведь это она сама потеряла работу, значит, только для нее сегодняшний день оказался неудачным…

Нет, тут что-то не так! Она сказала своему таинственному собеседнику, что постарается внедриться в дом по-другому. И еще – что она отработает аванс… выходит, ее кто-то нанял с непонятной целью. С непонятной и явно подозрительной…

Но меня саму одолевали сейчас гораздо более важные проблемы: нужно было искать сбежавшего Бонни. В душе, однако, шевельнулось тревожное чувство – похоже, что не все так просто в доме хозяев Бонни, и как бы не нажить мне неприятностей…

Тут я заметила, что за полуразрушенной кирпичной постройкой виднеется арка, которая ведет во второй двор. Я решительно направилась туда, отложив на будущее размышления о подозрительной девице.

И – о радость! – едва я вошла во второй двор, как увидела Бонни, который неторопливо трусил мне навстречу. Вид у него был какой-то смущенный и обескураженный, а в десятке метров от нас с самым невозмутимым видом сидел прежний ободранный кот и спокойно намывал свою разбойничью морду.

Бонни подошел ко мне с самой искренней радостью, как будто мы расстались много лет назад и нас связывала глубокая и сердечная дружба. Он тут же попытался встать мне на грудь передними лапами и облизать своим огромным языком…

– Прекрати! – воскликнула я, с трудом уворачиваясь от этих обременительных проявлений симпатии. – Ну что – показал тебе кот, где раки зимуют?

Бонни взглянул на меня с обидой и потупился, давая понять, что настоящие друзья ведут себя более тактично и не напоминают о таких неприятных моментах. И вообще, он уже вполне нагулялся один и теперь хотел бы пообщаться со мной, поиграть в подвижные игры на свежем воздухе, совершить экскурсию по историческим местам Васильевского острова…

– Ну уж нет! – проговорила я, завладев наконец поводком. – В следующий раз, если ты будешь вести себя более прилично, мы, может быть, и погуляем подольше, а теперь идем домой! – и я потянула его к выходу из двора.

Бонни шумно вздохнул, сглотнул слюну, переступил с лапы на лапу и с разочарованным видом потрусил вперед. Как ни странно, на этот раз он решил подчиниться.

Эта подозрительная покладистость должна была меня насторожить, но я еще недостаточно хорошо знала Бонни и приняла ее как должное… за что вскоре и поплатилась.

Мы вошли в первый двор. Я потянула Бонни влево, чтобы обойти тот угол, где сидела девица в черной коже, встречаться с которой не хотелось, но этот непослушный пес был в своем репертуаре: он дернул поводок и устремился вправо, к тем самым кустикам, за которыми виднелась укромная скамейка…

Убедившись, что Бонни гораздо сильнее, я и не пыталась сопротивляться, и он потащил меня за собой, как юркий буксир тащит безмоторную баржу. С той только разницей, что обычно буксир значительно меньше баржи, а у нас все было ровно наоборот.

На этот раз я поставила перед собой скромную задачу: не выпустить поводок. Поскольку вовсе не была уверена, что Бонни снова ко мне вернется. У этого пса характер непредсказуемый и своенравный, как у всякого ребенка, которого сильно избаловали родители.

Вцепившись в поводок изо всех сил, я мчалась по двору за своевольным догом, чувствуя себя консервной банкой, привязанной к кошачьему хвосту.

Впрочем, аттракцион продолжался недолго: Бонни проломился через кусты и остановился прямо перед скамейкой, на которой сидела злополучная девица.

Она даже не шелохнулась при нашем появлении. Даже не моргнула. Смотрела прямо перед собой, как будто была погружена в какие-то необычайно важные мысли.

Вы можете себе представить человека, который не шелохнется, не вздрогнет, не заорет от неожиданности благим матом, когда прямо перед ним из кустов выскочит семидесятикилограммовое чудовище с оскаленной пастью? Я лично не могу. Поэтому поведение незнакомки показалось мне не только странным, но глубоко возмутительным.

– Что смотришь? – проговорила я, не выпуская из руки поводок и в то же время пытаясь свободной рукой привести в порядок волосы и одежду. Мне хотелось хотя бы внешне соблюсти достоинство перед кожаной мымрой, а после того, как Бонни протащил меня через кусты, я наверняка выглядела не самым лучшим образом. – Что смотришь? Думаешь, ты бы лучше справилась с непослушной зверюгой? Думаешь, я занимаю чужое место? Считаешь меня самозванкой и аферисткой? Может быть, ты и права, подруга, да только поезд ушел! Точнее, самолет улетел, и хозяева доверили Бонни не тебе, а мне! Так что ничего у тебя не выйдет, несмотря на все твои многочисленные дипломы и рекомендации! Можешь не стараться! И нечего принимать вид оскорбленной невинности! У тебя самой рыльце в пушку, я слышала, как ты перед кем-то отчитывалась по телефону…

Пожалуй, это было лишнее. Никогда не стоит вываливать всю информацию, которой владеешь. Лучше что-то оставить при себе, приберечь на самый крайний случай. Но слово – не воробей и не какая-нибудь другая мелкая птица. Я прикусила язык и замолчала, с удивлением глядя на странную девицу.

Потому что она и сейчас не шелохнулась.

А потом мне пришлось перевести взгляд с нее на Бонни, который уселся на свою песочную задницу, задрал морду и завыл.

– Ты что – с ума сошел?! – напустилась я на дога. – Что ты себе позволяешь? Мы же не в лесу и даже не на собачьей площадке, а в жилом дворе! Местным жителям вряд ли понравятся твои вокальные упражнения, и они запросто вызовут милицию!

Бонни виновато скосил на меня глаз, сглотнул слюну, громко лязгнув челюстями, и снова завыл.

Я вспомнила, что собаки воют то ли к покойнику, то ли по покойнику, снова взглянула на девицу в коже… и попятилась, чуть не свалившись на Бонни.

Как же до меня сразу не дошел очевидный факт!

Девица была мертва.

Абсолютно и совершенно мертва.

То-то она никак не прореагировала на внезапное появление бордосского дога и на мою возмущенную отповедь… а я-то распинаюсь перед ней, как последняя дура!

Она сидела на скамейке, привалившись к ней спиной, и смотрела прямо перед собой пустыми мертвыми глазами.

Говорят, в глазах трупа отражается последнее, что человек видел при жизни. Насколько я могла судить, в глазах этой роковой брюнетки ровным счетом ничего не отражалось.

– Господи!.. – прошептала я, оглядываясь по сторонам. – Что же делать? Что делать? Вызывать «Скорую»? Или милицию? Или группу спасателей МЧС? Что с ней такое случилось? Вроде с виду совершенно здоровая… сердце, что ли, отказало? Говорят, молодые люди иногда умирают от внезапной остановки сердца… Неужели на нее так подействовал тот телефонный разговор?

Я шагнула вперед, чтобы внимательнее разглядеть покойницу, и только тогда увидела, что темные волосы у нее на левом виске слиплись от крови, и среди этих слипшихся волос отчетливо виднеется совсем маленькое круглое отверстие.

Я сразу догадалась, что это такое, хотя никогда раньше не видела пулевых отверстий. То есть не видела в жизни, а на экране телевизора или в кино это показывают так часто, что сейчас, мне кажется, любая домохозяйка с первого взгляда отличит рану от пули сорок пятого или тридцать второго калибра. Шучу.

Конечно, после утренней встречи я не испытывала к убитой теплых чувств, но невольно посочувствовала ей. Умереть так внезапно, в таком молодом возрасте… брр!

Так что же делать? «Скорую» вызывать однозначно поздно, ей уже ничем не поможешь. Вызвать милицию? Но я почему-то нисколько не сомневалась, что мне это грозит серьезными неприятностями. Вот чуяло же сердце!..

Теперь меня наверняка возьмут на заметку в качестве подозреваемой, особенно если узнают о нашей утренней встрече. Кроме того, начнут разбираться, по какому праву я нахожусь в квартире Бориса и Нелли Ланских… А ведь никаких документов, подтверждающих это право, у меня нет… все было только на словах…

Короче, неприятностей не оберешься!

А если меня арестуют по подозрению в убийстве – что будет с догом? С кем он останется?

Бонни все еще выл, и где-то наверху уже захлопали окна. Чей-то раздраженный голос выкрикнул на весь двор:

– А ну, заткните немедленно эту чертову собаку, а то я щас спущусь, и вам мало не покажется! Поразвели собак!

– Бонни, молчать! – прикрикнула я на дога. – Молчать, паршивец! И немедленно идем домой!

Бонни прекратил выть, но уставился на меня с плохо скрытой обидой. В его взгляде отчетливо читалось: «Как это домой? С какой стати домой? Мы гуляли всего-то полчаса, а мне по утрам положена полноценная часовая прогулка!»

Но мне некогда было с ним препираться. В любую секунду кто-нибудь из местных жителей мог обнаружить труп и нас с Бонни рядом с ним… и начались бы неприятности по полной программе!

– Я сказала – домой! – проговорила я строгим, не терпящим возражений голосом.

Видимо, мой тон произвел на него впечатление. Бонни понял, что я не шучу, захлопнул пасть и послушно потрусил прочь со двора, больше ни на что не отвлекаясь.

До дома мы добрались в рекордное время.

В холле работали двое штукатуров, напольная плитка была покрыта густым слоем побелки, которая тут же оказался на моих кроссовках и на лапах Бонни. Один несомненный плюс в этих ремонтных работах был в том, что штукатуры обернули статую Фемиды полиэтиленовой пленкой, и Бонни не удалось совершить свой обычный подвиг.

После перенесенного стресса руки тряслись, и я с трудом попала ключом в замочную скважину. Однако машинально отметила, что замок закрыт на один поворот…

Что за черт?

Я совершенно точно помнила, что, уходя, заперла его на два поворота ключа. Я ведь живу в этой квартире первый день и стараюсь все делать особенно тщательно и аккуратно.

В чем же дело? Может быть, рейс отложили или совсем отменили и хозяева вернулись?

Я открыла дверь, вошла в квартиру и крикнула в глубину коридора:

– Борис Алексеевич! Нелли! Вы здесь?

Мне никто не ответил.

Нет, наверное, я все же ошиблась и закрыла дверь на один поворот… надо в следующий раз быть внимательнее!

Бонни вошел следом за мной.

Он вел себя очень странно: шумно втягивал воздух, настороженно оглядывался и негромко рычал…

– В чем дело? – проговорила я, закрывая входную дверь и отстегивая поводок. – Тебе тоже что-то не нравится?

Он сглотнул и смущенно потупился, как будто хотел сказать: «Извини, обознался!»

Впрочем, было не до его эмоций: меня больше беспокоили его измазанные побелкой лапы. Если он этими лапами пропрется в квартиру, ковры потом не отчистишь. А я, между прочим, нанималась только сидеть с собакой… делать здесь генеральную уборку, извините, не подписывалась!

– Сидеть! – приказала я догу, сбросила кроссовки и припустила в кладовку за тряпкой. Возвращаясь обратно, я случайно взглянула под ноги и увидела на светло-бежевом ковре белые отпечатки.

– Бонни, я же велела тебе сидеть! – воскликнула я, входя в прихожую.

Пес сидел перед дверью на том самом месте, где я его оставила. Он смотрел на меня с высокомерным недоумением: «Какие претензии? Я все сделал, как ты велела!»

– Не понимаю… – проговорила я, по очереди вытирая ему лапы. – Если ты не заходил в квартиру, а я сняла обувь у входа – откуда тогда взялись эти следы?

Тщательно вытерев собачьи лапы, я впустила Бонни в квартиру и вернулась туда, где заметила подозрительные отпечатки.

Зря я накричала на пса, эти следы явно были оставлены не собачьими лапами, а ногами человека, причем, судя по размеру, – женщины… очень странно…

«Ну, что я паникую, – подумала я в следующую минуту. – Может быть, это Нелли наследила еще вчера… ведь я перед уходом не обследовала полы в квартире, могла и не заметить…»

«Да, – возражал мне внутренний голос. – Ты могла не заметить эти отпечатки, но откуда они могли взяться вчера, если штукатуры начали работать в подъезде только сегодня? Всего полчаса назад, когда вы с Бонни шли на прогулку, в холле было совершенно чисто!»

«Ерунда! – отмахнулась я от настырного голоса. – Нелли могла испачкать обувь совсем в другом месте! И вообще, отстань, у меня масса других проблем, кроме дурацких отпечатков! Мне нужно искать работу, постоянное жилье… здесь, конечно, хорошо, но через две недели мне придется выметаться из этой квартиры… и вообще, я должна привести свою жизнь в порядок…»

Внутренний голос наконец замолчал.

Его не столько убедили мои аргументы, сколько заглушило громкое ворчание Бонни – то самое ворчание, которое накануне я приняла за звук работающего пылесоса.

Это ворчание доносилось из-за полуоткрытой двери одной из комнат, где я покуда не побывала.

– Бонни, что ты там делаешь? – строго проговорила я, входя следом за ним.

Это был, судя по всему, кабинет хозяина.

Стены до половины высоты были обшиты панелями из темного дерева, вдоль них стояли высокие книжные шкафы с застекленными полками, на которых стройными рядами красовались темные старинные тома, в проемах между шкафами висели портреты в тяжелых золоченых рамах – пожилые люди в парадных мундирах и камзолах, пудреные парики, усыпан-ные бриллиантами ордена…

Возле противоположной стены красовался письменный стол – красное дерево, столешница, обтянутая зеленой кожей…

Все выглядело бы очень красиво, чинно и благородно, прямо как в музее, если бы ящики письменного стола не были выдернуты до конца, и все их содержимое не вывалено на покрывающий пол кабинета узорчатый персидский ковер.

Здесь в одну кучу были свалены какие-то официальные бумаги с печатями и обычные мятые бумажки, письма и банковские платежки, солидные бланки и старые поздравительные открытки, блокноты для записей, ручки и карандаши…

Видимо, Борис Алексеевич что-то искал перед отъездом, а потом у него не хватило времени, чтобы навести в своем кабинете порядок.

Во всяком случае, мне он это не поручал, а рыться без разрешения в чужих бумагах – не в моих правилах! Самое правильное – выйти отсюда и запереть дверь кабинета, оставив здесь все, как есть. Хозяин приедет – разберется.

Только, разумеется, выпроводить отсюда Бонни.

Я вспомнила о нем и повернулась.

Бонни стоял слева от двери, оскалившись, и грозно рычал, не сводя налитых кровью глаз с вываленного на пол содержимого ящиков.

Наверное, у него в крови аккуратность, и оставленный хозяином беспорядок вызывает глубокое осуждение!

– Бонни, пойдем отсюда! – сказала я решительно. – Борис Алексеевич будет очень недоволен, если узнает, что мы с тобой хозяйничали у него в кабинете!

Бонни зарычал еще громче и не двинулся с места.

Я взяла его за ошейник и потянула к двери.

На этот раз он подчинился, хотя посмотрел на меня с каким-то странным выражением. Мне показалось, что он что-то хочет мне сказать, но ему мешает непреодолимый языковый барьер.

Пожалуй, это выражение его морды следовало понимать так:

«Эх, говорил бы я по-вашему, такое бы тебе рассказал!»

Но он, к сожалению, не владел русским языком, как, впрочем, и другими человеческими языками, а я не понимала по-собачьи. Поэтому я выпроводила его из кабинета, плотно закрыла дверь и отправилась на кухню – выдать ему обычную утреннюю порцию корма. Заодно и сама позавтракала.

Щедрые хозяева оставили кучу всяких вкусных вещей, даже несколько сортов моего любимого французского сыра, от камамбера до бри. Вы уже догадались, что муж не слишком меня баловал – не носил на руках и не дарил по каждому поводу бриллиантовое колье или новую машину. Но уважал мою любовь к французским сырам. Непонятно, откуда что взялось, сами понимаете, в детстве меня ими никто не кормил. Он покупал их сам, причем каждый раз разные, такая у нас была игра.

В холодильнике у хозяев Бонни лежала целая коллекция французских сыров, и завтрак у нас с Бонни получился отменный. Перенесенный во время прогулки стресс нисколько не повлиял на мой аппетит, а уж про Бонни и говорить нечего.

Так что все было очень мило. Пес вкусно хрустел сухим кормом, а я намазывала на тонкий ржаной сухарик камамбер с красноречивым названием «Каприз богов» и запивала это восхитительное изделие французских кулинаров свежезаваренным кофе.

И в этот поистине прекрасный момент громко зазвонил дверной звонок.

Отставив кофе, я устремилась в прихожую.

Вспомнив вчерашнее утро и визит девицы в черной коже, я не открыла дверь, а взглянула в глазок.

На площадке перед дверью стояла пожилая, довольно высокая женщина очень скромного вида, с объемистой сумкой на плече. Скорее всего, почтальон.

– Вы к кому? – осведомилась я через дверь.

– Ланский Борис Алексеевич здесь проживает? – проговорила почтальонша, сверившись с каким-то листочком.

– Допустим, – отозвалась я.

– Что?! – переспросила женщина, повысив голос. – Не слышу, что вы сказали?

Я вздохнула и открыла дверь: громкие разговоры на лестнице могли привлечь соседей, чего я вовсе не хотела, сознавая всю шаткость своего положения.

– Так что – Ланский Борис Алексеевич дома? – повторила почтальонша свой вопрос, входя в прихожую. – У меня для него письмо заказное, с извещением…

– Нету их, – ответила я голосом классической прислуги из старинного водевиля. – В отпуск уехали. Вы письмо оставьте, я передам, когда они вернутся…

– Не положено! – строго ответила тетка. – Письмо заказное, значит, я должна ему лично в руки передать. Конкретному адресату. А куда они уехали и когда вернутся?

Мне показалось, что для почтальонши она задает слишком много вопросов. Слишком уверенный у нее был голос, интонация требовательная. Так говорят не почтальоны, а управдомы или начальники жилконторы. Впрочем, эти по домам не ходят. А почтальонам все по фигу: нет адресата – они письмо обратно отнесут. Они голос повышают, только если газета пропадет. Или ценная бандероль не по тому адресу окажется.

– А я почем знаю? – проговорила я, не выходя из роли. – Мне не докладывали. Хотя вроде недели через две должны вернуться… так что – не оставите письмо?

– А вы кто? – поинтересовалась женщина.

И этот вопрос был явно лишний.

– Я-то? Я за квартирой приглядываю!

Почтальонша открыла свою сумку и принялась в ней рыться. Видимо, она все же решила доверить мне письмо. При этом она отвернулась от меня, чтобы не было видно содержимое сумки. Подумаешь, тайны мадридского двора! Я смотрела на почтальоншу выжидательно – не терпелось вернуться к своему остывающему кофе. Но в душе снова возник тревожный холодок – что-то тут не то…

Я взяла себя в руки – возможно, после утренних событий я просто слишком нервничаю. Не каждый день находишь труп хотя бы и незнакомого человека.

Наконец тетка повернулась ко мне, однако руку, в которой, судя по всему, было письмо, почему-то держала за спиной.

– Значит, не знаете, куда уехали хозяева? – повторила она с каким-то странным выражением, и сделала шаг ко мне, медленно вынося руку из-за спины.

В это мгновение позади послышался негромкий стук когтей по паркету, и рядом со мной возник Бонни.

Почтальонша попятилась, снова убрала руку за спину и проговорила с фальшивой улыбкой:

– А у вас собачка, да? Какая хорошая собачка! Славный песик, славный!

Бонни остановился рядом со мной и глухо, угрожающе зарычал. Видимо, ему не понравилось, что его назвали «славным песиком», как какого-нибудь пуделя или шпица. А может быть, он просто приучен рычать на всякого незнакомого человека.

– Спокойно, Бонни, спокойно! – проговорила я, придержав его за ошейник. Однако пес и не думал успокаиваться. Он потянулся вперед, так что я едва его удержала, и зарычал еще громче, угрожающе обнажив свои огромные клыки.

Почтальонша отступила к двери, снова запустила руку в сумку, словно что-то туда спрятала.

– Так как насчет письма? – напомнила я.

– Не положено! – повторила она, пожевав губами. – Я работу потерять не хочу! Вот вернутся хозяева – тогда и принесу…

И тут в душе у меня шевельнулось смутное подозрение. То есть оно и раньше имело место, но теперь окончательно оформилось и переросло в уверенность.

– А вообще-то к нам обычно Лидия Петровна приходит, – проговорила я самым невинным тоном, на какой была способна. – Почему сегодня вы вместо нее пришли?

– Внучка у нее заболела, – незамедлительно ответила почтальонша. – Вот меня вместо нее и отправили…

– Внучка? – переспросила я, разыгрывая удивление. – Разве у нее есть внуки? Она же еще довольно молодая…

– Ну, значит, такая молодая бабушка… – отозвалась почтальонша и торопливо выскользнула из квартиры.

И тут же Бонни сильно рванулся, так что я не смогла его удержать, и всем своим немалым весом навалился на дверь. Хорошо, что она уже захлопнулась!

– Успокойся, Бонни, успокойся! – повторила я, оттаскивая его от двери. – Пойдем завтракать.

«Как все странно! – думала я, намазывая камамбером второй сухарик. – Стоило мне назвать какую-то несуществующую Лидию Петровну, как эта подозрительная почтальонша поддержала мою игру. Значит, никакая она не почтальонша… кстати, Бонни она явно не понравилась. Но кто же она такая и что ей понадобилось в квартире Ланских?»

Все страньше и страньше, как говорила Алиса, очутившись в Стране чудес. Что верно, то верно, непонятных и подозрительных событий вокруг меня происходит предостаточно. И начались они с того момента, как я устроилась в этот дом присматривать за Бонни. Даже еще раньше, когда встретилась с Нелли.

Жена нанимает совершенно незнакомую девицу по объявлению в газете, скрывает это от мужа. Паспорт я ей, конечно, предъявила, но мало ли что, может, он поддельный! Или за мной числится столько квартирных краж… А может, я садистка и начну мучить Бонни… Хотя такое маловероятно, вряд ли Бонни позволит. Самое главное: они совершенно не боятся оставить квартиру, где много ценных вещей, на постороннего человека. Этак можно из отпуска вернуться – а в квартире одни голые стены, даже сантехнику вынесут! И бытовые приборы!

Хоть Борис Алексеевич мне понравился, он – полный лох, раз безоговорочно доверяет жене. Вернее, какой-то Алевтине Романовне, раз ее слово для него решающее. Вот я сослалась на нее – и пожалуйста, располагайтесь, все ваше – и квартира, и холодильник, и вообще все вещи!

Хотя с Алевтиной Романовной тоже странно. Явилась от нее девица, тоже очень подозрительная, зачем-то ей надо было внедриться в дом. А потом ее убили. Кто и за что? Знаю одно: я этого не делала. И наивно было бы думать, что пристукнули девушку просто так – ограбить захотели. Она не то что с одним – с тремя бандюганами справилась бы. Тут хитрый человек орудовал, раз она его к себе подпустила.

Потом подозрительные следы на ковре, и наконец – эта тетка, почтальонша. Ей-то что нужно?

Вопросов у меня накопилась масса, вот с ответами на них было гораздо хуже.

Целый день мы сидели дома, Бонни вел себя прилично. Я валялась на диване, листая журналы, ела орешки и вяленые бананы. Как бы от такой праздной жизни не растолстеть!

Ночь тоже прошла спокойно, бегемот не лез ко мне на кровать. Думаю, это объяснялось тем, что в квартире было жарковато, я забыла спросить у хозяина, как включить кондиционер.

Утром я встала рано и потащила сонного дога на прогулку, чтобы нас видело поменьше народа. Вдруг кто-то опознает Бонни как свидетеля убийства кожаной девицы?

На набережной Смоленки мы встретили только ротвейлера и двух кавказских овчарок – маму и дочку, как сообщила мне их хозяйка. Они мило поиграли с Бонни, мы поболтали о пустяках и, нагуляв аппетит, вернулись домой без приключений.

Мы не успели войти в квартиру, как мой мобильник заиграл мелодию песни «Розовые розы». Я взяла его без опасения, потому что эта мелодия была в свое время выбрана мной для посторонних звонков. Для родных же, то есть для мужа и Альбины, были предусмотрены соответственно «Золотится роза чайная» и песня, которую когда-то исполняла София Ротару, там еще такие слова: «Без тебя дом мой пуст, как зимой розовый куст…»

Очень символично, но, судя по тем словам, что наговорила мне Альбина в последнюю нашу встречу, она по мне не скучает. Разве что кофе некому в постель приносить…

Номер на дисплее высветился незнакомый, но я ответила. Вдруг что-то важное…

– Василиса? – осведомился приятный мужской голос. – Это Герман Прохоров… вы меня помните?

– О, Гера! – обрадовалась я. – Разве я могла вас забыть? Что, неужели мой ролик понравился режиссеру и он утвердил меня на роль женщины-авиатора?

– Да нет… – Гера поскучнел. – Тот фильм вообще закрыли, неожиданно прекратилось финансирование…

– Ну надо же… – Я вспомнила, сколько пришлось вытерпеть бедному Гере на кастинге, да от одного Маяковского в таком количестве может крыша поехать!

– Примите мои соболезнования, – искренне расстроилась я, – столько трудов – и все псу под хвост.

Бонни взглянул на меня с неудовольствием – выбирай, мол, выражения, я дог воспитанный и непристойных намеков не потерплю. Я зажала трубку щекой, а руки сложила в умоляющем жесте – прости, дорогой, признаю свою ошибку, больше это не повторится…

– Да ладно, – протянул Гера, – я теперь на другом проекте работаю, на телесериале «097»…

– Ноль девяносто семь? – переспросила я. – Это что – кино про учителя математики в средней школе?

– Нет, ноль девяносто семь – это номер, по которому можно вызвать «Скорую ветеринарную помощь». Ну, знаешь – ноль один – вызов пожарных, ноль два – милиции, ноль три – обычная «Скорая», а ноль девяносто семь – ветеринарная. Вот, про нее мы теперь и снимаем. Ничего, хорошее кино должно получиться. Самое главное – артисты не капризные, очень покладистые. Собаки, кошки, хомяки… рыбки аквариумные, эти вообще молчат…

– Так что же вы звоните? Неужели хотите предложить мне роль норвежской форели? Или саблезубого тигра?

– Да нет! – он хмыкнул. – Тигры у нас в сериале не участвуют, вот с крокодилом эпизод есть, он в унитаз случайно провалился, а доблестная бригада «Скорой ветеринарной помощи» его выловила. Пришлось «Водоканал» привлекать, они здорово помогли. И денег не взяли.

– Есть еще на свете бескорыстные люди! – восхитилась я.

– И не говори! Слушай, может, мы «на ты» перейдем?

– Можно, – согласилась я. – Так что тебе нужно-то?

– Помнишь, ты на кастинге стишок читала? Что-то там про теленка и слона… мне бы сейчас этот стишок очень пригодился! Ты его помнишь?

– Да нет проблем! Я тебе и книжку подарить могу. Там не только про теленка есть, там и про рыбку…

И я с выражением продекламировала:

Маленькая рыбка, жареный карась!
Где ж ваша улыбка, что цвела вчерась?

– О! Отлично! – бурно обрадовался Гера. – Самое то! Я тебе на днях звякну, пересечемся где-нибудь в городе!

– Нет проблем…

Управившись с завтраком и засунув грязную посуду в посудомойку, я достала рекламную газету и принялась изучать вакансии, которые предлагали на рынке труда. Две недели пролетят быстро, я должна быть во всеоружии.

Однако сосредоточиться на этом важном вопросе не удалось, потому что Бонни подошел, негромко поскуливая, и посмотрел прямо в глаза с каким-то странным выражением. Казалось, он хотел сказать: «А ты ничего не забыла?»

– Бонни, мы же только что вернулись с прогулки! – попыталась я призвать его к порядку. – Дай мне немножко передохнуть! Поиграй пока в какие-нибудь тихие игры…

Но он издал низкое требовательное урчание, напоминающее звук мощного автомобильного мотора, и боднул меня головой.

Осознав, что он все равно не отстанет, я сложила газету и страдальческим тоном спросила:

– Ну, чего тебе нужно? Поиграть в мячик?

– У-у-у! – проворчал он отрицательно, и снова взглянул с каким-то намеком.

– Ну, я просто не знаю, что с тобой делать!

Бонни приоткрыл пасть, выпустив на пол струйку слюны, и тяжело вздохнул, как будто сокрушаясь о моей непонятливости. Наконец он развернулся и куда-то ушел, цокая когтями.

Видимо, не добившись взаимности, он решил развлекаться самостоятельно, что меня вполне устраивало. Я перевела дыхание и снова взялась за газету.

Но не тут-то было!

Снова раздалось цоканье когтей, и Бонни появился передо мной, сжимая в зубах пульт от телевизора.

Так вот в чем дело! Вот чего он от меня добивался!

Я вспомнила слова Бориса Алексеевича: после завтрака Бонни любит смотреть телевизионные новости!

Я поднялась и отправилась вслед за псом в гостиную.

Бонни разлегся на ковре и выжидательно уставился на экран.

Я включила телевизор.

Там шло какое-то ток-шоу, две толстые вульгарные женщины спорили о том, за кого лучше выходить замуж – за финансиста или за звезду шоу-бизнеса.

Бонни недовольно заворчал.

– Я тебя понимаю, – пробормотала я и переключила программу.

Теперь на экране шел мультфильм с явно садистским уклоном: наглый толстый мышонок приколачивал гвоздями к полу хвост тощего измученного кота с признаками многочисленных хронических заболеваний.

Бонни взвыл.

– Ладно-ладно, – я снова щелкнула пультом.

Теперь я попала на какой-то бесконечный сериал. Мрачная брюнетка, страдальчески заламывая руки, признавалась заморенному блондину, что он – ее незаконнорожденный сын.

На этот раз я не стала дожидаться реакции Бонни и поспешно переключила канал.

Здесь шли международные новости. Показывали Амстердам, где проходили торжества по случаю дня рождения королевы. Бонни издал одобрительный рык: эта программа его устраивала.

Ну что ж, Борис Алексеевич меня не обманул – его пес действительно обожает смотреть по телевизору новости… хорошо еще, что он не требует при этом пива и чипсов!

Я оставила Бонни перед телевизором и отправилась за своей газетой. Но не успела ее развернуть, как в дверь квартиры позвонили.

Я вздрогнула.

Первой моей мыслью было, что нас с Бонни кто-то видел возле трупа подозрительной девицы, и явилась милиция, чтобы арестовать меня по обвинению в убийстве.

Но потом я здраво рассудила, что вряд ли милиция действует настолько оперативно. Даже если кто-то и видел меня и Бонни в том скверике, пройдет довольно много времени, пока нас вычислят. Конечно, Бонни довольно приметный, но все же он не единственный бордосский дог в нашем городе и даже на Васильевском острове…

Кроме того, хотя я прежде близко не сталкивалась с милицией, однако не сомневалась: они звонили бы в дверь громко, уверенно и нетерпеливо. А этот звонок прозвучал как-то робко, вполсилы. Как будто тот, кто звонит, чувствовал себя не в своей тарелке.

В любом случае не имело смысла делать вид, что нас нет дома.

Я тихонько пробралась в прихожую и выглянула в глазок.

Перед дверью топтался очень странный тип.

Взлохмаченный, плохо выбритый, отвратительно одетый, он больше всего был похож на бомжа. Причем бомжа растерянного, испуганного, неуверенного в себе. При этом он мне кого-то смутно напоминал. Однако, кого только не пускают в якобы элитный дом!

В любом случае опасности этот человек явно не представлял. Тем более что за моей спиной послышалось цоканье когтей, и в прихожей появился Бонни, весьма недовольный, что его оторвали от просмотра новостей.

– Вы кто к кому? – спросила я через дверь.

– К Борису Алексеевичу Ланскому! – ответил бомж.

Ну и знакомые у Бориса Алексеевича!

– Его нет! – сообщила я.

– А когда будет? – тоскливо осведомился бомж.

Ясно было, что отсутствие Бориса Алексеевича совершенно выбило у него почву из-под ног.

– Не скоро! – ответила я безжалостно. – Самое малое, через две недели!

– Ой! – вскрикнул бомж. – А может, вы меня впустите? Неудобно разговаривать через дверь…

– За кого вы меня принимаете! – возмутилась я. – Впускать кого попало в квартиру…

– Я – не кто попало, – проныл тот. – Я его брат… он меня вызвал письмом… хотите, покажу его письмо? И паспорт!

Так вот кого он мне напомнил – Бориса Алексеевича! Те же глубоко посаженные серые глаза… просто Борис был аккуратно одет, хорошо подстрижен и вообще очень прилично выглядел, вот я и не смогла осознать их очевидное сходство. Ну ладно, лучше уж впустить его в квартиру, чем орать через дверь! Тем более, что присутствие Бонни придавало мне уверенности. Дог, кстати, выглядел удивительно спокойным – не рычал, не царапал дверь, не распахивал пасть. Меня в свое время он встретил не так приветливо.

Я открыла дверь и отступила назад.

Гость держался очень робко, протиснулся в прихожую и переминался на коврике возле дверей, так что я могла его внимательно разглядеть.

Пожалуй, он был моложе Бориса, может, немного за тридцать, хотя запущенный вид и ужасная прическа его старили. Вообще, на мой взгляд, ничто так не портит мужчину, как плохая стрижка.

Но и помимо этого в его внешности хватало недостатков: короткие, ужасно мятые штаны какого-то немыслимого цвета, из-под которых торчали серые носки из дешевого трикотажа. Жуткая джинсовая курточка, несвежий воротничок рубашки… единственное, что мне понравилось в странном госте, – в нем не было наглой мужской самоуверенности, которую я на дух не выношу. И еще – Бонни, похоже, ничего против него не имел. На всякий случай дог стоял рядом со мной, так что я ощущала его молчаливую поддержку, но не рычал, не скалился и вообще никак не демонстрировал неприязнь к незнакомцу. А Бонни, насколько я успела понять, разбирается в людях.

– Ну что – так и будете стоять на пороге? – осведомилась я ворчливым голосом.

– Да… нет… если можно, я войду…

– Да уж все равно вошли! Значит, вы – брат Бориса?

– Сводный, – выдавил из себя он, и во мне сразу окрепли успокоившиеся было подозрения. Братья бывают родными или двоюродными, а тут еще какой-то сводный…

– Как это? – не слишком вежливо спросила я.

– Понимаете, мамы у нас были разными, а отец один, – с готовностью объяснил незваный гость. – Мы в детстве мало общались, потому что его мама, Бориса, мою маму не очень любила… То есть даже очень не любила…

Это я понимала. Очень хорошо понимала. Я вот тоже ненавижу эту самую Ольгу, которая увела у меня мужа. Я прислушалась к себе и поняла, что ее-то как раз я ненавижу меньше всего. Ну, наглая такая девица, приехала в большой город, надо же как-то жизнь устраивать! Вот она и положила глаз на перспективного сотрудника. Ведь это он обманывал меня больше года, он со своей мамочкой собирался лишить меня всего и выпихнуть в коммуналку…

– Я, пожалуй, пойду! – вдруг заторопился лохматый тип. – У вас лицо такое, вижу, что вы мне не верите, еще милицию вызовете…

– А вы что – милиции боитесь? – поинтересовалась я. – У вас совесть нечиста?

Он посмотрел грустно, сразу стало понятно, что он боится всего – скандальных соседей, хамских пассажиров в общественном транспорте, темных подъездов, глухих переулков и личностей неопределенного пола, внезапно вылезающих из щели в заборе и просящих закурить. И милиции он боится не потому, что совесть нечиста, а просто так, как говорится, до кучи.

Бонни переступил с ноги на ногу и нетерпеливо вздохнул, потом взглянул на меня.

«Не валяй дурака, – говорил его взгляд, – видишь же, человек безобидный, не вор, не грабитель. И я с тобой!»

Я согласилась с Бонни, что тип, конечно, со странностями, но неопасный. С другой стороны, если бы он был настоящим братом, хотя и сводным, то не преминул бы поинтересоваться, кто я такая и что делаю в квартире его родственников?

– Да подождите вы! – сказала я, видя, что лохматый прихватил свой рюкзачок неопределенно-болотного цвета и нашаривает за спиной ручку двери. – Вот куда вы пойдете? Сами же сказали, что приехали – откуда, не расслышала?

– Из Владимира, – сообщил лохматый, – ночным поездом…

– Как же вы с Борисом Алексеевичем не состыковались? Они только вчера отдыхать улетели…

– Я… вы извините, можно водички попить? – спросил гость.

Начинается! Сначала водички попить, потом накормить с дороги, а потом выяснится, что ему ночевать негде! И ведь правда негде! Он ведь к брату в гости приехал!

Тут Бонни ощутимо боднул меня головой в бок.

– Ну хорошо, – я с усилием сделала приветливое лицо, – пойдемте на кухню, чаю выпьете с дороги.

Лохматый бросил свой рюкзачок и обрадованно потрусил за Бонни на кухню. Этот-то зачем торопится? Он уже завтракал!

На кухне незваный гость скромно устроился в уголке, а Бонни нахально развалился посередине, я только потом разгадала его тактику. Я достала из буфета печенье, конфеты, потом подумала, что лохматый, очевидно, голоден, выложила на дощечку батон и углубилась в холодильник. Вытащила оттуда масло, сыр, подумала и добавила копченую лососину и ветчину.

Чай я завариваю отлично, это даже Альбина признавала. Никаких пакетиков, хороший листовой чай, надо положить в чайник побольше заварки, потом долить водой на две трети, дать настояться – дома у меня для этой цели был собственноручно сделанный ватный петух – и потом долить кипятком дополна.

Лохматый деликатно взял из вазочки самое маленькое печеньице и стал размешивать чай, причем, что характерно, сахар в чашку не положил.

– Вы бутерброды кушайте! – я отвернулась за вторым ножом, а когда взглянула назад, то увидела, что лохматый уронил на пол кусок масла. Он страшно засмущался, вскочил и уронил тарелку с ветчиной. Я метнулась вперед, успела подхватить тарелку, но два куска ветчины шлепнулись на пол. То есть не на пол, а в услужливо распахнутую пасть бордосского дога, напоминающую раскрытый чемодан. Эта махина нарочно разлеглась на дороге, чтобы все об него спотыкались и роняли на пол что-нибудь вкусненькое.

– Простите! – лохматый непритворно расстроился. – Я не нарочно.

– Конечно, не нарочно! Это вон Бонни хулиганит! Не смей отнимать у гостя еду! – прикрикнула я.

Бонни усовестился и прикрыл голову лапами. Лохматый тип совсем скис и дрожащей рукой взял чашку. Я ожидала, что либо чашка сейчас выскользнет у него из рук, либо ручка у чашки отвалится сама по себе, либо как раз в этот момент произойдет подземный толчок невиданной силы, словом, так или иначе, чаю мой гость не попьет. У таких людей вечно что-то случается – в самый неподходящий момент развязывается шнурок, и они растягиваются на пути бегущей к поезду толпы людей. Кепочку с их головы ветер срывает точно посредине моста, и она падает в реку.

Именно такие люди застревают в дверях вагона метро – голова внутри, а тело снаружи. Только на них падают с балкона цветочные горшки – все остальные спокойно идут мимо. Бьюсь об заклад, что с билетом на поезд у этого типа точно вышла накладка. Или он пришел на пятый путь, а поезд уходил со второго.

Одним словом, передо мной сидел классический растяпа и неудачник.

Я мягко отняла у него чашку, насыпала туда три ложки сахара и размешала. Под моим наблюдением лохматый отхлебнул из чашки и зажмурился от удовольствия – стало быть, с сахаром угадала. После чего я сама намазала булку маслом и положила кусок рыбы, не обращая внимания на страстные вздохи Бонни. Я вовремя пододвигала гостю новые бутерброды и подливала чай, подсовывала салфетку, следила, чтобы посуда не оказывалась в опасной близости от края стола. Ногой я непрерывно отпихивала Бонни – наглый пес порывался встать и положить голову на стол.

Прошло минут сорок, я за это время устала так, как будто перелопатила гору земли величиной с пятиэтажный дом. Наконец гость заявил, что сыт и очень мне благодарен. Он съел восемь бутербродов, триста граммов печенья и выпил три чашки чаю, но кто считает? Тем более не свое…

Видя, что на столе пусто, Бонни поскучнел и удалился.

– Так отчего же вы приехали не вовремя, Иван… Алексеевич? – Я решила, что самое время приступить к расспросам.

– Понимаете… – он смущенно потупился, – Борис давно меня звал. Когда отец умер, я ему написал – так, мол, и так. И получил ответ достаточно резкий… Ну, что делать? А в прошлом году он мне письмо прислал. Извинялся, и вообще, сказал, что делить нам нечего, родителей давно нет, и мы можем общаться как братья…

– А отчего же вы приехали только сейчас, а не в прошлом году? – не унималась я.

Виданное ли дело – ехать наугад, как будто при царе Горохе живем! Это тогда всю жизнь на одном месте сидели, и связи никакой не было, кроме почтовых голубей и сапог-скороходов! А теперь все-таки телефон и телеграф есть…

– А я это письмо только недавно получил… – заявил этот тип.

Ну, знаете ли! Хоть почта у нас и работает из рук вон плохо, однако про такие немыслимые сроки получения письма я не слышала. Ты ври, да не завирайся!

Очевидно, эти мысли отразились на моем лице, потому что подозрительный гость порылся в карманах, причем я вовремя успела убрать с его дороги пустую вазочку из-под печенья, и вытащил на свет божий пачку бумаги. Он сдвинул чашки и разложил мятые клочки на столе. Я с удивлением поняла, что это письмо, вернее, остатки от него. Лохматый тип, которого я твердо считала еще и ненормальным, аккуратно раскладывал на столе свой мусор. Стали видны слова, написанные твердым мужским почерком:

«Дорогой брат, прости меня за глупое и жестокое письмо, во мне говорила обида моей матери…»

Дальше нужный кусок отсутствовал, потом строчки были затерты или залиты чем-то жирным. Зато подпись в конце письма я разобрала: «Борис Ланский». И закорючка.

– Отчего же вы храните письмо брата в таком странном виде? – спросила я.

Взгляд гостя показал, что он вполне оценил мой сарказм.

– Понимаете… – он отвел глаза, – тут вышла такая история…

Так я и знала! Даже письмо не может получить как все люди!

– Это письмо пришло на адрес моей жены… Бывшей жены, – произнес гость.

Вот интересно! Неужели нашлась женщина, которая взяла этого недотепу в мужья? Хотя что это я, некоторым дамам так замуж хочется – готовы за кого угодно пойти. Опять же, любовь зла, полюбишь и такого… Хотя козлом я бы его все же не назвала.

– То есть я раньше тоже там жил, – тянул этот несуразный тип, – вот Борис и написал туда. Другого-то адреса у меня не было, я квартиру снимал то тут то там…

Стало быть, жена его выгнала. Логично! Терпение у нее лопнуло, я бы на ее месте тоже так поступила. Хотя я бы на ее месте за такого никогда не вышла. Надо же хоть немного в людях разбираться, сразу видно, что муж из него никакой!

Тут я опомнилась и сообразила, что не мне бы такое говорить. Я сама шесть лет считала свой брак безоблачным, а что оказалось? Этот хоть квартиру жене оставил…

– Понимаете, моя жена… в общем, она письмо прочитала и выбросила…

Однако! Как же женщина должна ненавидеть бывшего мужа, чтобы выбросить такое важное письмо! Что он ей сделал?

– Как же оно к вам попало? – спросила я, заметив, что мой собеседник уставился с мрачным видом в одну точку.

– А? – он очнулся от невеселых дум. – А его девочка нашла, соседка. Я ей компьютер чинил и вообще научил с ним обращаться, вот она и подумала, что письмо мне понадобится.

Вот отчего письмо в таком виде – благодарная девчонка вытащила его из помойного бака!

– Мы встретились случайно – ну вот, я и получил от брата весточку.

Тут все остальные мысли заслонило возмущение! Как он смеет класть на стол письмо из помойки! Да на нем же микробов туча!

Бонни явился на кухню.

«Чего это вы тут сидите? – говорил его взгляд. – Делать-то на кухне все равно уже нечего…»

– Вы не думайте… – заторопился неряха, собирая свои бумажки, – я не просто так приехал к брату на хлеба.

Именно так я и подумала, мысли мои он читает, что ли?

– Я, может быть, работу получу. Или денег заплатят хоть немного…

– Как это? – я недоверчиво подняла брови.

Что он несет? Кому это в наше время платят деньги просто так?

– Понимаете, я вообще-то программист. Но не люблю в присутствие ходить – там шумно, отвлекаешься все время…

Он так и сказал – в присутствие. Сразу видно, что никогда в офисе не работал. Не любит ходить на работу, а кто любит-то?

– Так что я предпочитаю дома работать…

Угу, я тоже последние несколько лет дома работала. Как вол, между прочим. Только денег мне за это не платили, по-другому отблагодарили. Получила по полной, накушалась этой благодарности под завязку.

– Опять у вас такое лицо, – огорчился Иван. – Не верите, думаете, сочиняю я…

– Что тут думать! – рассердилась я. – Тут и думать не надо, все видно! Уж простите, вид у вас не слишком преуспевающий…

Он с удивлением себя оглядел, потом покраснел, и мне стало стыдно. Что я набросилась на человека? Какое мне вообще до него дело?

– Мне одному-то много не надо… – он вдруг еще больше взлохматил свою шевелюру, – просто интересно было кое-что сделать… Вы, конечно, не специалист…

И снова верно: компьютером я владею на уровне очень слабого пользователя, в свое время освоила пару-тройку бухгалтерских программ, на этом мои познания заканчиваются.

– В общем, я разработал программу поиска… вам неинтересно… И выставил ее на сайт. И мне пришло приглашение в компанию «Спейс»… У них тут представительство…

Он снова порылся в карманах и протянул мне какую-то мятую бумажку. Там было напечатано, что Ланского Ивана Алексеевича приглашают явиться на собеседование в офис компании «Спейс» 18 июня в одиннадцать часов по адресу…

Судя по адресу, компания располагалась в приличном месте.

– Крупная компания? – спросила я.

– Очень известная, – подтвердил Иван.

– А с чего вы взяли, что вам там работу предложат?

– А они вроде хотят мою программу купить!..

– И почем нынче программы? – осторожно поинтересовалась я, чтобы этот несуразный тип не подумал, что я хочу наложить лапу на его денежки.

– Я точно не знаю, как сторгуемся… – он смущенно улыбнулся, – но дорогу оправдаю, и тут не придется у Бориса на шее сидеть.

– Так-так… – медленно протянула я, – и вы, простите, собираетесь в этой вот курточке завтра на собеседование идти?

– А у меня больше ничего нет, – он недоуменно развел руками. – А в чем дело?

– А в том, – рассердилась я, – что в таком виде вас в приличную компанию и на порог не пустят! Охрана с порога отфутболит! А если по недосмотру и пропустит, то дальше секретарши не дойдете! А уж если вам неслыханно повезет, то примет вас младший менеджер, начальства не видать вам как своих ушей. А младший менеджер ничего не решает. Вот он и будет вас по полной программе мариновать – зайдите на недельке, да еще ничего не ясно… Пока вам это хождение не осточертеет и вы в свой Владимир обратно не уедете. Кстати, отчего вы в Москву-то не поехали? Ведь ближе…

– Да вот хотел двух зайцев убить, брата повидать заодно…

Двух зайцев! Да он и в одного-то никогда не попадет, заяц скорей сам его подстрелит!

– В общем, так! – сказала я решительно, чувствуя, как в моей душе поднимает голову домашняя хозяйка и жена. – В таком виде я вас никуда не пущу!

– А что будете делать? – он даже попятился.

– В порядок вас приводить буду! Марш в ванную!

Он втянул голову в плечи и подчинился.

Сначала я его подстригла. И между прочим, неплохо. Стричь и причесывать я научилась еще в школе – когда считаешь копейки, лишние деньги в парикмахерскую не понесешь. Так что я натренировалась на бабушке и на соседских близнецах – Ваньке и Таньке. Они росли, а я постепенно совершенствовалась, так что Ваньке к пятнадцати годам выстригла модную «площадку», а Таньку вообще стригла так хорошо, что даже мама ее школьной подружки умоляла дать ей адрес Танькиного парикмахера.

Когда на пол упали лохматые космы, обнаружилось, что у Ивана высокий чистый лоб и беззащитный трогательный затылок. Серые глаза смотрели приветливо и чуть виновато. Как заправский парикмахер, я сделала ему еще на лицо компресс из намоченного в горячей воде полотенца. Лицо разгладилось, глаза заблестели. Я выщипала из бровей несколько лишних волосков, что Иван вытерпел стоически, и помассировала страдальцу шею, сказав, что с лицом пока закончили. Пока он мылся, я произвела ревизию гардероба его брата. Надо сказать, что одевался старшенький неплохо, тут Нелли оказалась на высоте. Шкаф в спальне был аж четырехстворчатый, абсолютно симметрично поделенный на две половины – мужскую и женскую.

На женскую половину я и не сунулась – еще потом скажут, что вещи пропали, а с мужской одеждой братья сами разберутся – родная все-таки кровь.

На плечиках висело штук семь костюмов и еще пиджаки и брюки. Отдельный кронштейн занимали рубашки, больше всего там было голубых разного оттенка, но попадались и серые, и белые, и кремовые. Рубашки были дорогие, хорошей фирмы, когда-то я покупала такие своему мужу. Все было тщательно выстирано и отутюжено, никаких заломов на воротнике и манжетах.

Неужели Нелли сама занимается домашним хозяйством? Что-то не похоже. Нет, она не произвела на меня впечатление белоручки, что-то было в ней, какой-то твердый стержень, такая горы свернет, если нужно. Но квохтать возле мужа не станет, уж это точно. Наверно, домработница постаралась.

На полках аккуратной стопкой лежало белье и носки в специальной пластиковой корзинке. Надо будет взять на вооружение, а то Володькины носки вечно валяются по всему шкафу. Бегать они умеют, что ли?

Тут я осознала, что Володьки у меня больше нет, а стало быть, и заботиться о его носках больше не надо. В первый момент в сердце ворохнулась радость, но потом по аналогии я вспомнила прощальный скандал и то, как убегала ночью из дома, которому отдала частичку души, и как цветы грустно качали головами, прощаясь со мной навсегда.

– Василиса, – толкнулся в дверь Иван, – что сейчас надеть?

Он был завернут в белую купальную простыню, как римский патриций в тогу.

Я сунула ему белье – новую упаковку – и протянула спортивный костюм, который хозяин, очевидно, использовал как домашний.

– Выбирайте одежду на завтра! – я раскрыла шкаф пошире.

– Мне бы чего попроще… – заныл Иван, – свитерок… или курточку…

– Вы что – костюмов никогда не носили? – тут же рассвирепела я. – Тогда что уж тут свитерок, идите прямо в тренировочных штанах. Удобно и практично! Только на работу не примут!

– Ну хорошо, хорошо… – он отступил, глядя на меня затравленными глазами, – все будет, как вы хотите, только не ругайтесь…

Тут подкравшийся неслышно Бонни дернул за край простыни, Иван охнул, я отвела глаза и рассмеялась.

Спать легли рано, Бонни пытался пристроиться у меня на кровати, но я была начеку и шлепнула его полотенцем, он поворчал немного и затих на полу.

Утром я выбрала темно-серый костюм в тонкую неявную полоску, к нему бледно-голубую рубашку и бордовый галстук. Пока Иван брился старой бритвой, найденной мной в ящике кухонного стола, я чуть подгладила рубашку и сняла две пылинки с пиджака. Костюм оказался впору, только брюки чуть широки в поясе, мы утянули их ремнем. В таком прикиде Иван стал очень похож на брата – та же походка, глаза, поворот головы… Борис Алексеевич посолиднее, потяжелее, что ли… А впрочем, я мало его видела.

Я отогнала Бонни, пытавшегося обтереть слюну о серые брюки в полоску. Что за несносная собака!

Даже ботинки Бориса оказались Ивану впору. Напоследок я велела ему ни в коем случае не соглашаться сразу на ту цену, что предложат за программу. Взяв с Ивана честное слово, что он будет торговаться и набавлять цену, я отпустила его. Он помахал мне рукой с улицы – такой приличный мужчина, элегантный даже. Немножко строго для собеседования, слишком официально, но ему идет.

Можно считать, что я сделала доброе дело. Что ж, потом зачтется…

По пятой линии Васильевского острова неторопливо брела высокая пожилая женщина с большой сумкой на плече – скорее всего, почтальон или курьер. Она принадлежала к тому типу людей, кого обычно не замечают случайные встречные и прохожие. Спроси через минуту после встречи с ней – как выглядела женщина, с которой ты только что столкнулся нос к носу? – и прохожий удивленно переспросит: «Какая женщина? Не было никакой женщины…»

Неприметная особа почти поравнялась с зеленовато-голубым домом. Дом был старый, наверное, еще восемнадцатого века, но очень хорошо отремонтированный, и смотрелся просто замечательно – лепные карнизы, плоские белые пилястры по бокам подъезда.

Женщина замедлила шаги, и в этот момент дверь старинного особняка распахнулась, и на улицу вышел высокий худощавый мужчина в сером костюме.

Пожилая женщина очень хорошо владела собой и ничем не выдала своего удивления. А повод для удивления был, да еще какой!

Ведь она своими глазами видела его труп на шоссе возле Марселя!

Неужели она допустила ошибку? Неужели утратила свое мастерство? Или она столкнулась с какими-то могущественными, враждебными ей силами?

Она присмотрелась к мужчине в сером костюме и вздохнула с облегчением: конечно, это не он. Хотя, безусловно, есть сходство, но этот человек моложе Бориса Ланского, да и лицо его заметно отличается. Да и движения… в них нет спокойной уверенности Бориса, он какой-то нервный, дерганый…

Но это значит…

Это значит, что ей удивительно повезло.

Таких совпадений просто не бывает. Если этот человек выходит из дома, где жил Борис, и если он так на него похож – значит, это тот самый человек, которого она ищет. Тот человек, ради которого она снова прилетела в Петербург. Последний человек в ее списке.

Впрочем, это не просто везение. Она плела свою сеть долго и упорно, раскидывала ее по всему миру, прислушиваясь к тому, как дергаются неприметные ниточки, когда в них запутывается очередная муха. И вот ее упорство вознаграждено.

Долгая, трудная работа подходит к концу.

Мужчина в сером костюме махнул рукой проезжающей машине, сел в нее и уехал.

Но пожилая женщина нисколько не расстроилась: раз он попал в поле ее зрения, то уже никуда не денется. Ей нужно только следить за этим домом – он непременно сюда вернется.

На этот раз я не допустила вчерашней ошибки и сразу после завтрака включила для Бонни телевизор. Пес улегся на ковре, внимательно уставившись на экран, а я отправилась запускать стиральную машину. Но едва я приступила к этому увлекательному занятию, как из гостиной донесся душераздирающий вой.

Я бросилась туда и увидела Бонни, который то катался по ковру, то вдруг неподвижно застывал, подняв морду, и испускал леденящие кровь завывания.

– Бонни! – воскликнула я в ужасе. – Что ты вытворяешь? Ты заболел?

Я подошла ближе, чтобы пощупать ему лоб, как ребенку, я понятия не имела, что нужно делать с больной собакой. Бонни отшатнулся, он даже рыкнул на меня грозно, потом снова завыл.

– Бонни! – строго сказала я. – Если это игра, то вспомни о соседях! Такие звуки не каждый выдержит…

Но пес никак не реагировал на мои слова, он только завывал все громче и все тоскливее.

Что с ним? Неужели он заразился бешенством? Тогда мои дела плохи! Он набросится на меня, покусает, и я тоже заболею… Или у него случилось нервное расстройство от телевизионных новостей? Не зря же говорят, что много смотреть телевизор вредно…

Я машинально бросила взгляд на телевизионный экран… и застыла, как громом пораженная.

На экране демонстрировали фотографии двух человек – мужчины и женщины. Причем, если женщина была мне совершенно незнакома, то мужчину я сразу узнала, несмотря на плохое качество снимка.

Это был Борис Алексеевич Ланский, тот самый человек, который всего два дня назад в этой самой квартире инструктировал меня по поводу привычек Бонни.

Я вслушалась в голос за кадром.

…Удалось выяснить личность двух россиян, погибших в автокатастрофе на шоссе неподалеку от Марселя. Это Борис Алексеевич и Нелли Владимировна Ланские, туристы из Санкт-Петербурга…

– О господи! – выдохнула я и без сил опустилась на ковер.

Я плюхнулась прямо рядом с Бонни, и он тут же уткнулся мордой мне в колени. Его ужасный вой стал тише, перешел в едва слышные подвывания и самые настоящие всхлипывания.

Он всхлипывал совершенно как человек, как страдающий ребенок, и я с изумлением увидела, как по его устрашающей морде сползает слеза…

Не знаю, как уж Бонни понял, что случилось с его хозяевами, но одно знаю точно – он был очень к ним привязан… по крайней мере к хозяину, и теперь переживал самое настоящее, человеческое горе.

– Что же делать?.. – проговорила я, обняв огромную башку. – Что же теперь делать?

Конечно, для меня этот вопрос имел совершенно другой смысл, чем для Бонни: я с его хозяином была едва знакома, но мое положение в этой квартире, и так-то довольно сомнительное, после их смерти стало уж совсем шатким. Стоит здесь появиться какому-нибудь представителю власти – и меня тут же выпроводят вон…

А что тогда будет с Бонни? Кто будет за ним присматривать, выводить его на прогулки, включать для него телевизор и следить, чтобы он не писал на статую Фемиды?

Я снова машинально взглянула на экран.

Там опять показывали фотографии погибших супругов, диктор рассказывал душераздирающие подробности катастрофы… но я изумленно уставилась на фотографии.

В первый момент я была так поражена самим фактом гибели Ланских, что не обратила внимания на одну удивительную вещь.

Если мужчина на фотографии являлся, несомненно, Борисом Алексеевичем, я сразу узнала его, несмотря на плохое качество снимка, то женщина была мне совершенно незнакома.

Это была не Нелли Ланская. Во всяком случае, это вовсе не та женщина, с которой я встречалась два дня назад на Василеостровской, не та женщина, которая подробно инструктировала меня по поводу привычек Бонни – говорила, что он любит морепродукты и подвижные игры, особенно в мяч.

Конечно, я общалась с ней совсем недолго, от силы полчаса, но я все же не страдаю тяжелой формой склероза или выпадением памяти и довольно хорошо запомнила лицо своей собеседницы. Это была высокая, худощавая, коротко стриженная брюнетка с узкими, едва тронутыми помадой губами.

Сейчас же с экрана на меня смотрела блондинка с круглым лицом, хранящим следы постоянного раздражения и какой-то врожденной обиды на весь мир. Полные губы были капризно поджаты, лоб пересекала недовольная складка.

Так или иначе, это была совершенно другая женщина, вовсе не Нелли Ланская…

Да, но эта фотография наверняка взята из документов погибшей! То есть как раз это и есть Нелли…

Кто же тогда была та дама, которая разговаривала со мной?

Теперь до меня окончательно дошло, что та дама вела себя очень странно. Почему она встретилась со мной не у себя дома, а на нейтральной территории? Почему не повела знакомить с Бонни и со своим мужем? Почему так настаивала, чтобы я сослалась на какую-то неведомую Алевтину Романовну?

Я окончательно запуталась.

Допустим, она не хотела идти домой к Ланским, потому что она – вовсе не она, то есть не Нелли, и ей нельзя было встречаться с мужем… то есть с Борисом Алексеевичем… Но тогда для чего ей понадобилось, чтобы я устроилась на эту работу?

Теперь стало ясно, отчего меня, незнакомого человека с улицы, привели в дорогую квартиру и оставили тут на две недели полной хозяйкой. Ей, ненастоящей Нелли, было в общем-то наплевать, что станет с имуществом, ее волновало, уедут ли хозяева или нет, для того она и нашла меня. Ей сгодилась бы любая или любой. А хозяина успокоили поручительством какой-то Алевтины Романовны. Очевидно, он ей целиком и полностью доверял.

Все ясно, что ничего не ясно. Кто эта женщина, выдававшая себя за Нелли? И самое главное: что мне сейчас делать?

Бонни все еще тихонько поскуливал. Он обслюнявил мне всю одежду, но я не возражала: во-первых, я очень сочувствовала его горю, и во-вторых, была рада уже тому, что он прекратил громко завывать.

По телевизору пошел другой сюжет, об очередном тайфуне в Юго-Восточной Азии. Я машинально приглушила звук.

Все же, что мне теперь делать?

После смерти Ланских у меня не было никакого права находиться в их квартире. Но и деваться было тоже некуда.

Тут мне пришло в голову, что Иван, в отличие от меня, действительно является родственником Бориса Алексеевича…

Если он, конечно, тот, за кого себя выдает!

Мне стало стыдно: я теперь уже никому не доверяю! Как раз Иван – человек, совершенно неспособный на такую наглую ложь. Я вспомнила его беззащитные глаза и трогательный затылок…

Впрочем, все это – эмоции, их, как говорится, к делу не подошьешь, а есть ведь и более конкретные доказательства. Он показывал мне свои документы, а самое главное – он на самом деле похож на Бориса Алексеевича. Допустим, паспорт можно подделать, но как подделаешь эти глубоко посаженные серые глаза? И поворот головы, и улыбку…

Но даже если он действительно брат хозяина, имеет ли он право жить в его квартире?

Я очень плохо разбираюсь в юридических вопросах и понятия не имею, является ли сводный брат законным наследником. Правда, я слышала, что в любом случае в наследство можно вступить не раньше чем через полгода после смерти владельца… То есть нас вместе с ним выпроводят прочь из этой квартиры!

Бонни шумно вздохнул и лизнул меня огромным шершавым языком. Я почувствовала себя так, как будто попала под проливной дождь.

– Ну ладно, перестань! – проворчала я, тем не менее обнимая его за шею. – Не бойся, я не оставлю тебя без присмотра!

Мне не раз случалось видеть нищих, которые просят милостыню с собаками. Среди этих собак попадались крупные и иногда даже породистые. Они выглядели всегда жалкими, больными и какими-то заторможенными – наверняка им дают какое-то успокоительное, чтобы не создавали проблем… И долго ли эти собаки живут в таких условиях?

Неужели Бонни ждет такое же ужасное будущее?

Нет, поклялась я себе, такого я ни за что не допущу!

Иван вышел на улицу, улыбаясь глупой счастливой улыбкой.

Он даже не ожидал, что все так хорошо сложится!

Да нет, на самом деле он всегда верил, что его работу оценят по достоинству, и вот наконец это случилось… С ним говорили очень приветливо, он держался спокойно и с достоинством, когда предложили купить его программу. Но когда озвучили цифру, он едва не свалился со стула, он и представить себе не мог, что получит столько денег! То есть он теоретически знал, конечно, что программный продукт – дорогая вещь, поскольку это сложная разработка, интеллектуальная собственность. Но чтобы он, жалкий, никчемный человек, как говорила бывшая жена, и нищий голодранец, как непременно прибавляла теща, смог заработать столько денег… Вспомнив Василисин наказ, он сделал над собой усилие и слегка поморщился. И это сработало, человек, беседовавший с ним, тотчас стал долго и пространно описывать, какие еще блага получит он, если станет работать в их фирме.

Сейчас Ивану хотелось петь, танцевать, делать веселые глупости. Например, пририсовать усы известному певцу на афише или надеть шляпу на голову льва возле парадного крыльца…

С ним встретилась взглядом симпатичная девушка в ярком цветастом платье и улыбнулась в ответ на его улыбку.

Иван смутился, опустил глаза и по ассоциации вспомнил Василису.

Вот кто тоже порадуется за него! Она приложила массу усилий, чтобы сегодняшняя встреча прошла хорошо. Как она старалась! Нужно сделать ей что-то приятное… торт, что ли, купить? В конце концов, у него сегодня праздник…

Иван зашел в нарядную кондитерскую, выбрал самый красивый торт, украшенный свежими ягодами. Взглянув на ценник, крякнул – ну и цены у них в Питере!

Но праздновать так праздновать, и он достал бумажник.

Выйдя из кондитерской с огромным тортом в руке, он хотел поймать машину, но вспомнил, как мало осталось денег, и вскочил в подъехавший троллейбус.

Через двадцать минут он уже был на Васильевском.

Свернув со Среднего проспекта, бросил взгляд на светофор. Зеленый человечек смотрел на него приветливо, и Иван уже поставил ногу на тротуар, как вдруг кто-то вцепился в его рукав.

– Молодой человек, – проскрежетал негромкий старческий голос. – Помогите мне перейти на другую сторону… я очень плохо вижу…

Скосив глаза, он увидел сутулую старуху с темным платком на седых волосах и объемистой сумкой, перекинутой через плечо. Старуха смотрела на него слезящимися подслеповатыми глазами и цеплялась за локоть сухой, неожиданно сильной рукой.

– Конечно, бабуля! Держитесь за меня! – благодушно проговорил Иван, придерживая старуху под руку. – Вот так… осторожно… не спешите, мы успеем…

– Спасибо, молодой человек! – бормотала тетка. – Надо же, попадаются же еще в наше время порядочные люди… ой, не спешите, мне не успеть за вами!

Она висела на руке Ивана тяжелым грузом, как ядро на ноге каторжника, медленно перебирала ногами, а когда они уже почти добрались до противоположной стороны улицы, неожиданно вовсе затормозила, запустив руку в свою сумку.

– Ну, бабуля, – поторопил ее Иван. – Еще одно, последнее усилие… давайте, еще шажок…

– Сейчас, милый! – пробормотала старуха, что-то вытаскивая из своей бездонной сумки.

И в этот самый миг из-за угла вылетела машина.

Раздался жуткий визг тормозов, запахло паленой резиной… и Иван очутился на тротуаре, в самой нелепой позе, дрыгая в воздухе ногами, как перевернутый на спину жук.

– Смотреть надо! – вопил кто-то над ним. – Молодой мужик, а считаешь ворон на дороге!

Иван заморгал глазами и поднялся на ноги.

Рядом с ним стоял коренастый мужичок лет пятидесяти в потертой кожаной куртке, с красным от волнения лицом. Чуть в стороне стояли старенькие «Жигули» с распахнутой дверцей.

– Ну что – живой? – проговорил мужичок, оглядывая Ивана. – Кости не переломал?

– Да вроде нет… – Иван ощупал себя. Как ни странно, все было цело, разве что пара ушибов.

– Какое там! – ахнул мужик. – Да ты весь в крови!

– Это не кровь, – вздохнул Иван, слизывая с пальцев красное желе. – Это торт… был!

– Ну, ты даешь! – потрясенно выдохнул мужик. – А я смотрю – весь в крови… ну, думаю – все, сбил человека насмерть! Загремлю на зону на старости лет…

– Да нет, я в порядке… – пробормотал Иван, безуспешно пытаясь отчистить костюм от торта. – Эй, – опомнился он, – а старуха-то? Где старуха? Ей много не надо, дунешь – развалится… настоящий божий одуванчик…

– Старуха? – удивленно переспросил водитель. – Какая еще старуха?

Иван удивленно завертел головой.

Подслеповатой тетки, которую он переводил через дорогу, нигде не было видно.

– Да что же это… – Он протер глаза, но это не помогло. – Была же старуха… с сумкой…

– Ты, парень, того… – забеспокоился водитель. – Ты точно головой не повредился? Где ты видишь старуху? Ни одной живой души на улице, кроме нас с тобой…

– Да говорят вам – старуху я через улицу переводил… – неуверенно повторил Иван.

– Ладно, я, пожалуй, поеду… – водитель окинул его тревожным взглядом и поспешил к своей машине. – А ты, парень, того… к врачу все-таки сходи, к невропатологу, голова – это дело такое… в некоторых профессиях очень даже нужная…

– Это уж точно… – проговорил Иван, провожая взглядом поспешно удаляющиеся «Жигули».

Но куда в самом деле могла подеваться старуха? Ведь не привиделась же она ему…

Я открыла дверь и всплеснула руками.

Это был Иван. Но совсем не такой, какого я провожала утром. Этот Иван был похож на настоящее огородное чучело. Растрепанный, в измятом костюме, весь перемазанный чем-то белым, красным и зеленым – как будто в цветах итальянского флага…

– Господи, что с тобой случилось? – Я подтащила его к свету, схватилась за щетку, но тут же бросила – щеткой здесь не поможешь… его бы сейчас в автомобильную мойку запустить или под пожарный брандспойт…

– Ты что – в помойке валялся? – ворчала я, закусив губу. – Я тебя наряжала, приводила в порядок…

От потрясения я перешла на «ты», Иван не обратил внимания. Тут я увидела его расстроенное лицо и догадалась:

– Что, тебя выгнали из этой фирмы? И ты от расстройства куда-то угодил?..

– Да вовсе нет! – Он внезапно оживился. – Как раз наоборот! Все очень хорошо, даже отлично!

– Тебя берут на работу?! – Я искренне обрадовалась.

– Да, и я по этому поводу купил торт… – Он снова пригорюнился и развел руками.

– Это и есть тот самый торт? – сообразила я, оглядев бело-красно-зеленую массу, покрывавшую его с ног до головы. На левой штанине красовался кремовый завиток, а в волосах Ивана, которые я так старательно приводила в порядок, виднелась большая раздавленная клубничина.

– Да… – признался Иван. – Понимаете… понимаешь, я переводил через улицу старушку…

– Ты прямо тимуровец! – хмыкнула я.

– …И тут на нас налетела какая-то машина… я упал, и весь торт… – Он снова выразительно показал на свой испачканный костюм. – Борис будет недоволен…

– А как старушка? – машинально поинтересовалась я, но тут же поняла, насколько сейчас неуместен весь этот разговор, и проговорила, с трудом подбирая слова: – Борис… Борис ничего не скажет. Он погиб. Погиб вместе с женой.

– Что? – переспросил Иван. – В том-то и дело, что старушка куда-то пропала…

Я поняла, что он меня не слушает. Во всяком случае, последние мои слова до него не дошли.

– Борис погиб! – повторила я, повысив голос. – Разбился насмерть в автокатастрофе!

– Что?! – Иван растерянно заморгал глазами.

На этот раз, похоже, он все понял.

– Как? – он попятился и сел на банкетку. – Почему? Откуда ты узнала? Как это случилось?

– Их показали по телевизору, – проговорила я негромко. – Они разбились в машине. На юге Франции, около Марселя. Я тебе очень сочувствую…

– Как же так… – бормотал Иван, глядя в пол перед собой. – Я получил от него это письмо и подумал, что мы помиримся… то есть не помиримся, это не то слово… ведь мы с ним все же братья… Как же так? Вы уверены… ты уверена, что это действительно он? Не может быть никакой ошибки?

– По телевизору показали их фотографии. Его и Нелли. И назвали имена. Не думаю, что они ошиблись…

– Я опоздал! – Иван схватился за голову, окончательно размазав по волосам клубнику. – Я слишком долго собирался! Теперь Борис мертв, и ничего уже не исправить!

Я отняла его руки от лица, пытаясь оттереть липкую массу салфеткой. Прикрикнуть на него и срочно отправить в ванну не поворачивался язык. У человека горе, а я тут со своей чистотой!

Раздалось громкое цоканье когтей, и в прихожей появился Бонни. Увидев Ивана, он задрал морду и негромко, тоскливо завыл.

– Бонни, не надо! – проговорила я, погладив пса по загривку. – Я тебя понимаю, не плачь…

– Значит, это точно он, – вздохнул Иван, взглянув на собаку. – Пес не может ошибиться…

Конечно, это прозвучало глупо, но я Ивана поняла. Вообще, я с удивлением обнаружила, что хорошо его понимаю, и мне с ним удивительно легко. Мы как будто говорили на одном языке…

Впрочем, это был не самый подходящий момент для таких открытий.

Иван сидел посреди прихожей на бархатной банкетке, грустно глядя перед собой…

Он только-только поверил, что сумеет наладить отношения со своим братом, что они преодолеют застарелые обиды, сблизятся – и тут Борис погибает…

Я не успела додумать до конца свою мысль, потому что в этот самый момент зазвонил телефон.

Мы с Иваном оба уставились на телефонный аппарат.

Точнее, уставились на него все трое. Бонни тоже не сводил глаз с трезвонящей штуковины, причем с ним творилось что-то странное: шерсть на загривке вздыбилась, пасть угрожающе приоткрылась, обнажив клыки, и вместо горестного подвывания он испустил знакомое мне угрожающее рычание.

– Кто-то звонит, – выдал Иван глубокомысленно.

Надо же, какое тонкое наблюдение!

– Может быть, это Борис? – проговорил он вдруг с зарождающейся надеждой. – Вдруг сообщение оказалось ошибочным, и он его хочет опровергнуть…

– Откуда он может знать, что ты здесь?.. – проворчала я, но тем не менее подняла трубку.

– Можно попросить Ивана Алексеевича Ланского? – проговорил какой-то приглушенный голос.

Хотя было плохо слышно, я даже не поняла – мужчина говорит или женщина, – но тем не менее голос показался мне смутно знакомым. Больше того – он вызвал у меня беспокойство.

– Это тебя! – прошептала я, прикрыв трубку ладонью. – Ты кому-нибудь давал этот телефон?

– Нет, – он энергично замотал головой. – Хотя давал… в фирме «Спейс», куда я ходил на собеседование… я же должен был дать им какой-то номер для связи…

– Значит, это они! – и я протянула ему трубку.

По своему опыту я знала: работа – это серьезно.

Бонни вел себя странно: он рычал, скалился и даже попытался отобрать у меня трубку.

– Прекрати хулиганить! – прикрикнула я на него. – Это важный звонок!

Бонни обиженно замолчал и отступил в угол. Морда его приобрела выражение, которое у человека можно было бы назвать «Не говорите потом, что я вас не предупреждал».

Иван поднялся с банкетки, взял трубку и поднес ее к уху.

– Ланский!

Он слушал, и его лицо на глазах менялось. Сначала на нем появилось удивление, которое переросло в недоверие и наконец – в растерянность. Впрочем, последнее выражение для него было довольно обычным. Думаю, что с ним он и появился на свет.

– Да… – проговорил он наконец. – Хорошо… обязательно сегодня? Ну ладно, я приду…

Повесив трубку, он снова тупо уставился в стенку перед собой, как будто там проступила огненная надпись.

– Они что – снова зовут тебя на собеседование? – спросила я, когда поняла, что он не торопится с объяснениями. – Передумали брать тебя в свой штат?

– Это не из «Спейса»… – отозвался он наконец. – Это звонил представитель иностранной юридической коллегии. По поводу какого-то наследства…

– Наследства? – переспросила я удивленно.

Наследство – это слово не из моего словаря. Это что-то из западной жизни, скорее даже – из английской классической литературы: старый лорд умирает, оставляя своей бедной племяннице миллионы… Злые родственники пытаются уничтожить завещание, но преданный слуга разрушает их козни…

– Какое наследство? – повторила я. – Это как-то связано с гибелью Бориса?

– В том-то и дело! – Он как будто проснулся. – Она сказала, что после гибели Бориса наследником становлюсь я, так как Борис и Нелли как раз ехали во Францию за наследством. Она хочет встретиться со мной, чтобы все подробно обсудить.

– Она? – переспросила я. – Это была женщина?

Все-таки этот голос мне знаком…

Борис кивнул.

– Что – прямо сейчас? – дошла до меня его последняя фраза. – Обычно наследство – это долгое дело…

– А она сказала, что это срочно… и что она все объяснит при встрече. Да я и сам хочу поговорить, может быть, узнаю что-то про Бориса… – И он повернулся к двери, собираясь уйти из квартиры.

– Ты что – собираешься идти в таком виде? – проговорила я в его спину.

– А что? – Он недоуменно повернулся ко мне.

– Взгляни на себя в зеркало! – вскричала я, снова ощутив себя в своей стихии. – Ты же весь в торте! Не самый лучший макияж для разговора с адвокатом…

– Ах, да… – Иван заметно смутился. – Знаешь, столько всего произошло…

Я забегала вокруг Ивана, приводя его в порядок. После того как я собрала его на собеседование в фирму «Спейс», по второму разу все пошло гораздо легче, я уже знала, где что лежит. Кроме того, теперь я со спокойной душой брала вещи Бориса, зная, что они ему больше не понадобятся…

На этот раз я выбрала серый английский твидовый пиджак и темные брюки.

Бонни в нашу суету не вмешивался, он тихо лежал в углу прихожей, но глядел на меня неодобрительно.

Суетясь вокруг Ивана, я обдумывала последние события, в частности – звонок адвоката.

Откуда эта юридическая коллегия пронюхала, что Иван находится здесь? Да еще так быстро?

Я думала, что юристы работают медленно и осторожно, по десять раз перепроверяя всякую информацию – а тут не успели по телевизору сообщить о гибели супругов Ланских, как они уже звонят…

И опять же – почему мне показался знакомым голос адвокатши? Ведь я с иностранной юридической коллегией никогда в жизни не сталкивалась…

– Ну вот, – проговорила я, удовлетворенно оглядев Ивана. – Теперь ты можешь идти на встречу с кем угодно, хоть с английской королевой. Кстати, где расположена эта коллегия?

– Понятия не имею, – Иван пожал плечами.

Все-таки его рассеянность переходит всякие границы!

– А куда же ты собрался идти? – поинтересовалась я с сарказмом.

– Она назначила мне встречу в кафе «Карибы», – ответил он спокойно. – Это тут, неподалеку, на Среднем проспекте. Она назвала адрес…

– Вот как… – пробормотала я.

Я-то думала, что его пригласили в офис коллегии… Кафе – это как-то несерьезно для официальной встречи! Впрочем, кто их знает, этих адвокатов! Может, у них так принято…

Еще раз окинув Ивана придирчивым взглядом, я отпустила его на встречу.

Но едва за ним закрылась дверь квартиры, Бонни словно взбесился. Он вскочил, заметался вокруг меня, то жалобно подвывая, то рыча. Наконец схватил в зубы свой поводок и принес мне, явно намекая на прогулку.

– Бонни, но сейчас еще не время… – попыталась я охладить его пыл.

Но дог громко рыкнул, давая понять, что самое время, и вообще, если мы не выйдем из квартиры, он ни за что не ручается.

Ладно, если уж ему так приспичило… в конце концов, мне же хуже, если он не дотерпит!

Я оделась, пристегнула поводок и вывела пса на лестницу.

Он был так озабочен, так спешил на улицу, что даже не сделал попытки пописать на статую Фемиды, с которой уже сняли пленку. Это само по себе меня насторожило, но, когда мы вышли из дома, он припустил не к обычному месту прогулок, а на Средний проспект.

– Бонни, ты, кажется, перепутал! – проговорила я, пытаясь направить его в нужную сторону. Но он оглянулся на меня, словно хотел сказать: «Ну до чего же медленно ты соображаешь!»

По проспекту текла обычная многолюдная толпа, но перед нами все расступались: Бонни производит на незнакомых людей очень сильное впечатление.

Я, в общем-то, уже поняла, куда он меня тащит.

И все мои сомнения окончательно рассеялись, когда перед нами появилась яркая вывеска «Кафе «Карибы».

Я поняла одновременно две вещи: Бонни тащил меня именно сюда, и я сама в глубине души хотела того же самого.

С той самой секунды, как я услышала голос подозрительной адвокатши, меня не оставляло беспокойство. Я хотела рассеять свои подозрения или, наоборот, подтвердить их.

Как только мы приблизились к кафе, Бонни замедлил шаги, прижался к моей ноге и искоса взглянул на меня, как будто хотел сказать: «Ну, теперь-то ты будешь действовать сама, или мне и дальше придется на каждом шагу тебя подталкивать?»

На тротуаре возле кафе были выставлены летние столики. Я пригляделась к сидящим за ними посетителям и сразу узнала в дальнем конце террасы трогательный, беззащитный затылок Ивана. Лицо его собеседницы я не видела, потому что его закрывал крупный широкоплечий дядька за соседним столом.

– Бонни, – проговорила я вполголоса, – дальше я действительно пойду одна. Ты должен обещать мне, что будешь сидеть тихо и ни на шаг не приблизишься к Ивану! Пойми, нам нужно действовать скрытно, а с твоей броской, эффектной внешностью ни о какой конспирации не может быть и речи!

С этими словами я подвела его к витрине книжного магазина, расположенного поблизости от кафе.

– Сиди пока здесь и изучай обложки!

Книги в витрине стояли самые подходящие: «Атлас пород собак», «Служебное собаководство», «Русская псовая охота»… здесь же имелись и детские книги соответствующей тематики: «Муму», «Белый пудель», «Каштанка», «Ко мне, Мухтар», «Белый Бим Черное ухо»…

Бонни дал понять, что будет вести себя хорошо, и принялся с увлечением разглядывать витрину.

Тем не менее, не полагаясь на его обещание, я привязала поводок к оконной решетке: нельзя же без присмотра оставлять на людной улице такую крупную собаку!

Решив вопрос с Бонни, я приступила ко второй фазе операции.

Мне нужно было незаметно подобраться к собеседнице Ивана и увидеть ее лицо, чтобы выяснить, знакома она мне или мне только показалось.

На мое счастье, как раз в это время по проспекту двигалась шумная группа футбольных фанатов, болельщиков «Зенита». Размахивая бело-голубыми шарфами и флажками, энергично выкрикивая речевки, они перегородили почти весь тротуар.

Я смешалась с их толпой и незамеченной прошла мимо столиков кафе.

– «Зенит» – чемпион! О-ле, о-ле! – кричал лопоухий парень рядом со мной. – А ты кто? – поинтересовался он, заметив меня.

– Представитель сочувствующих масс, – ответила я, прячась за бело-голубой толпой.

– Чего? – переспросил он, моргая. – Каких таких масс?

– Сочувствующих, – повторила я и, протиснувшись между «зенитчиками», юркнула за припаркованный возле тротуара красный микроавтобус с надписью «Корма, одежда и аксессуары для животных». Там была еще какая-то надпись, замазанная белой краской, я не стала разбирать.

Отсюда мне было видно чуть лучше, толстый дядька не загораживал «адвокатшу», но зато теперь я видела ее не спереди, а сзади и сбоку. Просматривалась узкая прямая спина и коротко стриженные темные волосы, но этого было недостаточно для опознания.

Я прокралась по проезжей части позади микроавтобуса, при этом чуть не попала под колеса проезжающей мимо белой «Тойоты». Водитель высунулся из окна и повертел у виска пальцем:

– Тебе что, жить надоело?

Я развела руками, прижала палец к губам и, согнувшись в три погибели, заползла за старенькую «Волгу», притершуюся бок о бок с микроавтобусом.

Следом за «Волгой» стоял огромный черный джип, и я смогла выпрямиться. Отсюда собеседница Ивана была видна под нужным углом. Я привстала на цыпочки, перегнулась через капот джипа и во все глаза уставилась на нее.

И тут же ее узнала.

Это была та самая женщина, которая наняла меня на работу, представившись Нелли Ланской.

Коротко стриженная брюнетка лет сорока.

Сегодня на ней был деловой костюм цвета молочного шоколада, кремовая блузка и небольшая коралловая брошь на лацкане.

Вполне подходящий вид для сотрудницы юридического агентства. Но никакая она не адвокатша, она авантюристка и мошенница и встретилась с Иваном явно с какими-то преступными намерениями…

Она что-то говорила Ивану, уверенно и внушительно жестикулируя. И этот лопух слушал ее, широко раскрыв рот.

Я хотела тут же выскочить из своего убежища, предупредить Ивана, вывести злодейскую брюнетку на чистую воду… но вовремя остановила себя, буквально схватила за руку, поняв, что этим ничего не добьюсь. Гораздо лучше тайно проследить за злодейкой и постараться выведать ее планы. Что ей надо от Ивана, хотела бы я знать? Ведь взять с него совершенно нечего – гол как сокол, все, что на нем, – и то чужое… Ишь, как она его обхаживает, жаждет наследство вручить! Ага, сейчас! Кто же ей поверит? Кроме этого олуха царя небесного…

В этот момент кто-то схватил меня за руку.

– Ты что тут, блин, делаешь? – прозвучал над моим ухом хриплый раздраженный голос. – Ты что, в натуре, вокруг моего «крузера» крутишься?

Я обернулась и увидела здоровенного, бритого наголо парня с толстой короткой шеей и пудовыми кулаками – типичного «братка», каких я не встречала уже лет пять.

– Ты че – угнать его хотела, сахарная трубочка? – угрожающе прохрипел «браток». – Мне, блин, эта музыка уже надоела! За последний год три раза угоняли!

– Да ничего такого у меня и в мыслях не было! – зашептала я, косясь на кафе. – Извините, я за вашей машиной пряталась…

– Пряталась? – «Браток» опешил. – От кого ты, блин, пряталась? Ты че, в прятки, что ли, играешь?

– Вон там, за столиком, муж мой сидит, – прошептала я, стараясь слиться с пейзажем. – С какой-то женщиной…

– Во дает! – набычился «браток». – Ты че, блин, думаешь, я тебе помогать стану, гусыня ты щипаная? Меня моя персональная неприятность тоже так выслеживала! Мне эти ваши бабские штучки во где! – И он выразительным жестом провел по шее.

И в это время за его спиной раздалось характерное басовое ворчание, напоминающее звук работающего мотора.

– Бонни! – прикрикнула я. – Не трогай молодого человека, он мне ничего плохого не сделал! Пока, по крайней мере…

– Какой тут еще Боня? Кому надо задницу надрать? – «Браток» развернулся всем корпусом и увидел моего верного защитника. Бонни надвигался на него всей своей мощной тушей, угрожающе оскалив клыки, а сзади за ним волочилась решетка, оторванная от витрины книжного магазина.

– Бонни, я же велела тебе никуда не уходить! Ты непослушная собака…

– Ух ты! – пролепетал «браток». – Собачка, блин!

Он одним прыжком вскочил в свой джип, и на максимальной скорости исчез в неизвестном направлении.

Я осталась наедине с Бонни.

Пес смотрел на меня преданными глазами, вывалив наружу розовый язык.

При виде этой уморительной физиономии все желание отчитывать его за непослушание испарилось.

– Ну что с тобой делать, – вздохнула я, отвязывая поводок от витринной решетки. – А если бы я привязала тебя к Медному Всаднику – ты бы и его с собой приволок?

Бонни шумно сглотнул и захлопнул пасть. Мол, сама виновата – слишком крепко привязала поводок! А насчет Медного Всадника – надо подумать, скалу, конечно, за собой не утащу, а вот Петра на коне – можно попробовать…

– Больше так не поступай! – проговорила я и только тогда вспомнила, зачем мы вообще здесь находимся.

Вспомнила и оглянулась на столик, за которым только что сидел Иван с той подозрительной женщиной…

Они куда-то исчезли, пока я выясняла отношения с хозяином «Лендкрузера».

За столиком никого не было.

Я метнулась к кафе, завертела головой – может быть, они пересели?

Но нет, другие посетители оставались на прежних местах – и тот, толстый, широкоплечий дядька, из-за которого я сперва никак не смогла разглядеть собеседницу Ивана, и две симпатичные молоденькие девчонки, уплетавшие фруктовые десерты, и полная тетка средних лет с розовым бантом в светлых волосах, весь стол перед которой был заставлен выпечкой и сладостями… Только Иван с фальшивой Нелли как сквозь землю провалились!

– Бонни! – строго сказала я псу. – Сиди здесь, и на этот раз чтобы ни шагу с места! Привязывать я тебя не буду, это бесполезно, но имей в виду – если ты меня не послушаешься, дружбе между нами конец! Ни игры в мяч, ни задушевных бесед, ни телевизора…

Он тяжело вздохнул и уселся возле входа в кафе. На его морде было написано искреннее желание сохранить нашу дружбу.

Оставив его перед входом, я вошла за ограду, где стояли столики, и направилась прямиком к здоровенному дядьке, поскольку он сидел ближе всех к Ивану.

Вблизи оказалось, что дядька вовсе не один, напротив него за столиком сидела худенькая женщина с бледным нервным лицом. Рядом с ним она казалась такой незначительной, неприметной, что издали я ее вовсе не заметила.

Говорят, что муж и жена – сообщающиеся сосуды. Не знаю, всегда ли это так, но в этом случае правота поговорки подтверждалась: насколько мужчина был дородным, здоровым и внушительным, настолько его жена казалась тщедушной и болезненной, словно муж выкачал из нее все жизненные силы.

– Извините, пожалуйста! – обратилась я к дядьке. – Вы не видели, куда ушли люди из-за соседнего стола?

Мужчина почему-то испуганно взглянул сначала на меня, потом на свою спутницу.

– Здесь сидел такой симпатичный мужчина в твидовом пиджаке, и с ним брюнетка в бежевом костюме…

– Галя, честное слово… – проговорил мужчина, обращаясь почему-то к своей спутнице. – Честное слово, я ее первый раз вижу…

– Первый раз? – воскликнула та, приподнимаясь. – Ну все! Я больше не могу этого выносить! Куда бы мы ни пришли, везде тут же появляются твои девки! Я больше не могу!

Лицо женщины покрылось красными пятнами, плечи затряслись, она закрыла лицо руками и бросилась к выходу из кафе.

– Видите, что вы наделали? – неприязненно проговорил мужчина, окинув меня взглядом. – Теперь у нее будет сердечный приступ!

– Но я же ничего плохого не хотела! – пролепетала я растерянно. – И я действительно первый раз вас вижу!

– Может, еще как-нибудь встретимся? – Он понизил голос: – Дайте мне ваш телефон!

– Да вы что?! – я совершенно опешила. – С какой это стати?

– Ну, нет так нет. – Он встал из-за стола, положил на тарелку деньги и устремился вслед за женой.

А я в полной растерянности уселась на первый же подвернувшийся стул.

И оказалась за одним столом с полной женщиной с розовым бантом.

– Какие странные люди! – проговорила я, переведя дыхание. – Ничего, что я к вам села?

– Ничего, – блондинка приветливо улыбнулась. – Угощайтесь, мне все равно одной это не съесть!

Я окинула удивленным взглядом стол.

На нем находилось столько еды, что вполне хватило бы на компанию из трех или четырех очень голодных человек. Две тарелки с пирожными, вазочка сбитых сливок с фруктами, еще одна – с каким-то экзотическим десертом, огромный кусок творожного торта, штрудель с фруктовым соусом, мороженое…

– Зачем же вы все это заказали? – удивилась я.

– По слабости воли, – тяжело вздохнула блондинка. – Утром встала на весы и ужасно расстроилась… представляете, поправилась за месяц на… нет, ни за что не скажу, насколько, даже не просите!

– Да что вы! – вежливо ужаснулась я, чтобы показать свой интерес.

– Да, и так расстроилась, так расстроилась… пришлось прийти сюда. Это очень хорошее кафе, я только здесь могу утешиться!

– Но ведь от этого вы поправитесь еще больше! – Я удивленно оглядела стол.

– А я что – не знаю? – проговорила блондинка трагическим тоном. – Знаю, но ничего не могу с собой поделать! А главное – как вижу все эти вкусности, так прямо все хочется съесть! И заказываю столько, что уму непостижимо! И вот уже наелась, а еще столько всего остается… может, съедите что-нибудь?

– Спасибо, не хочется!

– Счастливая! – блондинка завистливо вздохнула.

– А вы не пробовали утешаться в каком-нибудь другом месте? – осторожно спросила я. – Ну, допустим, в спортзале…

– Мне, в моем виде? – ужаснулась она.

– Ну, или хотя бы не в кондитерской, а в японском ресторане… от суши и роллов не растолстеешь…

– Да? – переспросила она с явным интересом. – Спасибо! Надо попробовать…

– А вы не обратили внимание, куда ушли люди, которые сидели за тем столом? – перешла я на интересующую меня тему. – Мужчина в твидовом пиджаке и брюнетка в бежевом костюме…

– Худая! – проговорила блондинка с завистью.

– Да-да, довольно худая…

– Ему вдруг стало плохо, – блондинка понизила голос. – Он так неожиданно побледнел… Испарина на лбу выступила… Я невольно подумала, что такое лицо становится у мужиков, когда женщина сообщает им о своей беременности. Знаете, некоторые из нас не любят ходить вокруг да около, а норовят сразу, как в холодную воду… Или надеются ошарашить новостью и угадать по выражению лица, имеет ли мужчина серьезные намерения. Зря это… Но в данном случае… эта женщина за столиком… она ведь ему чуть не в матери годится!

– Уж это точно. И что же дальше? – напомнила я о своем существовании, поскольку блондинка явно задумалась о чем-то глубоко личном и волнительном.

– Дальше? – спохватилась она. – Дальше ему стало совсем плохо, официантка даже предложила вызвать «Скорую», но эта брюнетка сказала – нет, не надо, я его довезу! Она расплатилась и повела его к выходу… он еле ноги переставлял!

– И дальше что?!

– Дальше? – блондинка пожала плечами. – Дальше они уехали. Только я вам вот что скажу. Она так прилично была одета! Я думала, что у нее и машина соответствующая. А она его посадила – кто бы мог подумать! На микроавтобус, который развозит собачий корм!

– Что?! – переспросила я, вспомнив злополучный микроавтобус, за которым я пряталась, – ну да, «Корма для животных».

– Да-да, я тоже удивилась! – подхватила блондинка. – Она махнула рукой, автобус подъехал, она впихнула внутрь вашего знакомого – и они укатили!

Она откусила половину ореховой трубочки и с интересом взглянула на меня:

– Это ведь ваш приятель, да?

– Да… – отозвалась я.

– За мужчину надо бороться! – подвела толстуха итог авторитетным тоном.

– Точно! – Я вскочила и помчалась прочь. Но по дороге споткнулась обо что-то и едва не растянулась между столиков. Оказалось, под ноги попал кусочек пластмассы, очевидно, от сломанной детской игрушки. Нижняя половинка фигурки, ноги в сапогах со шпорами. Хозяина ног было не определить.

Сама не зная почему, я спрятала осколок в карман и поспешила к выходу. И так я уже потеряла слишком много времени! Надо же, пока я разбиралась с «братком», фальшивая Нелли успела увезти Ивана у меня из-под носа в неизвестном направлении!

Бонни смирно сидел на прежнем месте.

– Мы его упустили! – объявила я. – Эта злодейка его похитила!

«А я тебя предупреждал, – ответил Бонни выразительным взглядом, – а ты не верила…»

– Может, ты возьмешь след? – проговорила я со слабой надеждой, вспомнив детективные фильмы, в которых главную роль играют служебно-розыскные собаки.

Бонни посмотрел на меня, как умудренные жизнью взрослые смотрят на неразумное дитя, но все же уткнулся носом в тротуар, пробежал вдоль ограды кафе, ткнулся в старый окурок, громко чихнул, сделал еще несколько шагов и уселся на том самом месте, где несколько минут назад стоял злосчастный микроавтобус.

«Ну что? – говорил его взгляд. – Чего еще ты от меня хочешь? Отсюда они уехали, и мой замечательный нос бессилен!»

Я стояла в растерянности, не зная, что дальше предпринять. Тогда Бонни решил взять руководство на себя. Он поднялся и потянул меня домой, я шла, машинально переставляя ноги. Я совершенно не представляла, что мне сейчас делать. Идти в милицию? Но там прежде всего заинтересуются моей персоной, спросят, кем я прихожусь Борису Алексеевичу и Ивану и что делаю в квартире Ланских в отсутствие хозяев.

Внезапно я остановилась на месте. Если фальшивая Нелли была так заинтересована в поездке Бориса Алексеевича, и там его убили, то она и Ивана может…

Я вспомнила его серые глаза и беззащитный затылок. Нет, этот человек не сможет за себя постоять!

В глазах у меня защипало, Бонни ласково ухватил руку зубами: не дрейфь, мол, прорвемся…

– Отстань! – я вырвала руку. – Может, его сейчас убивают, а я ничего не делаю…

Я полезла в карман за носовым платком, но в руку попала бумажка. Обычный клочок бумаги, на нем что-то записано торопливым скачущим почерком:

«Алевтина Романовна, Наличная улица, дом 15, кв. 5».

И телефон.

Соображала я медленно, но все же вспомнила, что бумажку эту я подобрала третьего дня утром, когда Бонни с таким блеском выставил из дома девицу в черной коже (упокой, Господи, ее душу). Падая с лестницы, девица рассыпала все свои многочисленные дипломы и справки, вот бумажка и потерялась. Ее-то точно прислала Алевтина Романовна, не то что меня. Девица тоже была довольно подозрительная, но, очевидно, сумела каким-то образом втереться в доверие к Алевтине, чтобы та ее рекомендовала Ланским.

Бог с ней, с девицей, хотя ей больше подходит черт.

Но Алевтина Романовна, наверное, является другом дома, она должна быть в курсе семейных проблем Ланских. Как бы расспросить ее половчее… Потому что у меня есть к ней многочисленные вопросы. К примеру, Борис Алексеевич сказал мне, что они уезжают отдыхать на Лазурный Берег, а, оказывается, они с женой улетели во Францию за наследством. Что за наследство, какая у них там родня?

Вообще-то меня волнует данное обстоятельство только в том случае, если это поможет найти Ивана. Но если я явлюсь к Алевтине и скажу ей все как есть, она меня и слушать не станет и выставит за порог. Это в лучшем случае. А в худшем – передаст в руки милиции. Стало быть, нужно придумать что-то другое, придумать какой-то благовидный предлог для беседы с Алевтиной. И прежде всего оставить дома Бонни, уж его-то Алевтина Романовна очень хорошо знает.

Однако Бонни так не считал. Он дал увести себя домой, но в квартире вдруг закапризничал, бродил по комнатам, повесив голову, тяжко вздыхал и даже слегка подскуливал. Все вещи в доме напоминали ему о погибшем хозяине, а ведь пес только сегодня узнал, что хозяева погибли, и он фактически осиротел. Мне было безумно его жалко, но все же необходимо проявить строгость.

Я решила провести воспитательную беседу.

– Бонни, – сказала я самым серьезным голосом, садясь на диван, – мне нужно уйти. Это очень важно, я должна разузнать, куда увезли Ивана и чего от него хотят.

Дог слушал не слишком внимательно, он немедленно залез на диван и теперь пытался пристроиться там, притиснув меня в угол. Пришлось вжаться в подлокотник, но и так его огромная голова уместилась только у меня на коленях.

– Ну хорошо, хорошо, – я почесала его за ушами, – потом я обязательно возьму тебя с собой, ты такой сильный и ловкий, без тебя в деле спасения Ивана мне не обойтись…

Пес блаженно зажмурился, выпустил мне на джинсы изрядную порцию слюны и засопел ровно, собираясь, надо полагать, соснуть у меня на коленях минуточек шестьсот. Вот придумал! Как маленький, на ручки просится. Да я и десяти минут не выдержу такой тяжести – ноги отвалятся! И вообще, у меня нет времени!

– Бонни, – я ущипнула его за щеку, – не спи, замерзнешь.

Бонни недовольно приоткрыл один глаз.

– Ты же не хочешь, чтобы Иван погиб, – я решила пойти на откровенную провокацию, – ведь он все же брат твоего хозяина… по-моему, он тебе понравился…

Пес нехотя отвернул огромную голову, так что я смогла выбраться из-под него без особых потерь. Ну, подумаешь, джинсы испачканы слюной, нога онемела и я вся пропахла псиной – всего и делов-то!

Я собралась быстро, пока Бонни не передумал. Он лежал на диване, отвернувшись к стене, и обижался на мое двуличие и вероломство. Ему и так плохо, а я, вместо того чтобы окружить несчастную собаку вниманием и заботой, бросаю ее на произвол судьбы.

– Не драматизируй, – сказала я, прощаясь, – я скоро вернусь. Веди себя хорошо.

Я направилась к Алевтине Романовне, понятия не имея, что ей скажу и как заставлю ответить на свои вопросы. Оделась я прилично – на всякий случай.

По одежке встречают, говорила бабушка, и она, несомненно, была права. Кто станет вступать в беседы с плохо причесанной девицей в замызганных джинсах и поношенной ветровке? Именно в таком виде я гуляла с Бонни. Эта махина как встанет на грудь грязными лапами – одежды не напасешься!

Теперь же на улице светило солнышко, но было прохладно после ночного дождя, поэтому я надела короткие брючки и пиджачок из плотного хлопка, покупала его в свое время в дорогущем магазине, но со скидкой, из прошлогодней коллекции. Будем надеяться, что Алевтина не слишком придирчива в этом смысле.

Я наложила макияж поаккуратнее, закрутила волосы гладко, чтобы не было заметно, что их давно не касалась рука парикмахера, и очень быстро оказалась по нужному адресу – если знаешь район, то до Наличной улицы совсем близко.

Дом, где жила Алевтина, был новый, от силы года два. За это время жильцы успели выполнить внутреннюю отделку, перестроили квартиры по своему вкусу и вселились, едва дождавшись, пока включат лифт. Двор тоже содержался в порядке. Детскую площадку с веселы-ми домиками и лесенками окаймлял аккуратный газон. Места для стоянки машин были расчерчены, сама стоянка огорожена низеньким заборчиком, больше для красоты. Вдоль дома под окнами энтузиасты разбили цветники. Были тут и альпийские горки, и заросли многолетников – жильцы старались кто во что горазд.

У последнего подъезда стояла группа женщин, они волновались и спорили. Судя по тачке с землей и лопатам, брошенным рядом, речь шла о зеленых насаждениях.

– Я вам еще раз объясняю, – торопилась полноватая, но очень живая женщина лет пятидесяти на вид, – что хочу видеть розы под собственными окнами и вовсе не желаю, чтобы ими любовались водители проезжающих машин! И желаю дышать свежим воздухом, а не выхлопными газами!

Что-то в ее речи показалось мне знакомым: дама сыпала слова быстро и звонко, как горох в решето.

– Да кто тут ездит, кто ездит? – надрывалась тетка в ядовито-розовой косынке, повязанной крест-накрест, так что над головой из концов платка получились рожки.

– Ваш, между прочим, сын Виталий на своем джипе! – ответила ей первая. – Хотя собрание жильцов постановило, что машины не должны подъезжать к подъездам! Для этого стоянка имеется, вот пускай он свой джип на стоянке и ставит!

– А если на стоянке вечно места не хватает? Виталик много работает, и когда с работы приезжает, все места уже заняты!

– Знаю я, как он работает! Какая это работа в два часа ночи заканчивается? Каждую ночь от его шума просыпаюсь! И не только я, он всему дому спать не дает!

– На стоянке никогда места нет! – вступила в разговор третья женщина, с высоким плаксивым голосом. – Даже если не поздно с работы приезжаю, вечно все занято, некуда «Лексус» приткнуть…

– А вы, Римма Платоновна, лучше бы вообще помалкивали! – перекинулась на нее первая женщина. – Когда на собрании деньги собирали на благоустройство территории, так вы прямо в слезы – я, мол, нищая пенсионерка, а сами на «Лексусе» разъезжаете, и курточка у вас, как я погляжу, от Армани… Нищие пенсионерки в такой дорогой одежде не разгуливают!

– Вас моя курточка не касается! Что хочу, то и ношу! У вас денег не занимаю! – огрызнулась плаксивая тетка, но тут же стушевалась и больше не встревала в общий разговор.

– Вы, Алевтина Романовна, вечно воду мутите! – гнула свое «розовая косынка». – Норовите за общественный счет в рай въехать!

– Я? – задохнулась от возмущения Алевтина Романовна, поскольку это была именно она, я узнала ее по голосу. С одной стороны – мне явно везло, с другой – судя по курточке от Армани, которую она опознала на соседке, у тетки явно глаз – алмаз, она живо меня рассекретит. Однако нужно попытаться к ней подольститься.

– Это наглая ложь! – возмущалась Алевтина. – Все знают, что я очень много делаю для дома! Председатель нашего ТСЖ объявил мне на прошлом собрании персональную благодарность!

– Из благодарности шубу не сошьешь, – хохотнул низенький кривоногий дядька, отиравшийся рядом с группой дам, – нам бы чего посущественнее…

– Ах, оставьте, Егор Васильич! – вскипела Алевтина. – Вечно вы со своими шутками! Вы бы лучше за своей техникой следили, а то по утрам напор воды всегда слабый.

– Моетесь много! – Дядька отошел на всякий случай подальше. – Чаю много пьете, вот напор и слабый!

– Вы извините, – я решилась выйти на поле боя, – но пока вы спорите, розы засохнут…

В доказательство своих слов я показала на кусты, сваленные кучей. Те листья, что торчали из пакетов и вправду поникли.

– Вот видите, все из-за вас! – вскричала Алевтина. – Нужно скорее сажать!

– Только у дорожки! – стояла на своем «розовая косынка».

– Только на газоне! – надрывалась владелица неприкаянного «Лексуса».

– Только здесь! – перекрывало все мощное контральто Алевтины Романовны.

Я ее понимала – приятно летним вечером выйти на балкон и полюбоваться розовыми кустами. Вдохнуть тонкий аромат, умилиться на новые бутоны… Разумеется, Алевтина хотела иметь общественные розы под своими окнами.

Невольно я вспомнила свои розы, которые сейчас, наверное, стоят во всей красе. Две чайные, темно-красный куст, и у самого дома – белая, с огромными цветами, а еще плетистая на опоре и сиреневая, почти голубая, сорта «Голубая луна»…

– У дорожки нельзя сажать розы, – сказала я тихо, потому что от воспоминаний перехватило горло, – видите, на упаковке написано «Парковая», значит, вырастет куст под два метра, будет мешать, его машины станут задевать, придется выкапывать, и роза погибнет. У детской площадки – та же история, да еще дети могут пострадать – розы-то колючие.

– Еще неизвестно, кто больше пострадает, – пробурчала тетка в розовой косынке.

– Возле самого дома – слишком жарко, – продолжала я, – а там – наоборот – тень постоянная, тоже плохо. Розы нужно сажать на солнце, но чтобы был свежий воздух, так что ни у дома, ни у забора место для них не подходит.

– А вы-то кто такая, что вмешиваетесь в чужой разговор? – вякнула было хозяйка «Лексуса».

– А это специалист по розам! – вдруг заявила Алевтина Романовна. – Дорогая, что же вы опаздываете, мы вас давно ждем!

– Мы никого не вызывали! – протянула «розовая косынка».

– Это я попросила ее приехать! – Алевтина порывисто обняла меня и незаметно ущипнула в бок.

Я напустила на себя умный вид и прочитала местным жительницам короткую лекцию о розах, о том, как их сажать и как за ними ухаживать. Это было совсем нетрудно, поскольку я все это давно изучила на практике. Получалось, что лучше всего розы будут себя чувствовать именно на том месте, где хотела бы их видеть Алевтина Романовна. И она пришла в восторг, и слушала, буквально глядя мне в рот. Тетки, сраженные моим апломбом и эрудицией, сникли и ни во что не вмешивались.

Под моим руководством Васильич выкопал три ямы и даже сбегал домой за картошкой – по старинному бабушкиному рецепту полагается положить под корни нарезанную сырую картофелину.

Дебаты прекратились, инцидент был исчерпан, Алевтина глядела именинницей, причем больше оттого, что удалось победить в споре и поставить на своем.

– Дорогая, вы не представляете, как я вам благодарна! – воскликнула она, когда тетки удалились с недовольно поджатыми губами, и поле боя осталось за нами.

– Не за что, – я сделала вид, что смущена, – такой пустяк.

– Да вы просто классный специалист!

– Да, я окончила Академию цветоводства и ландшафтного дизайна, – осторожно соврала я.

Но Алевтина и не подумала спрашивать у меня диплом. Она даже не поинтересовалась, откуда я так своевременно взялась в их дворе, что я там делала и для чего вмешалась в их с соседками дружескую, с позволения сказать, беседу.

– А в комнатных цветах вы тоже разбираетесь? – она задала вопрос вроде бы мимолетом, но в глазах мелькал огонек сильной личной заинтересованности.

– Конечно! – снисходительно усмехнулась я. – Комнатные цветы тоже входят в программу академии.

Тут я почти не врала – в том смысле, что бабушка очень любила цветы, они занимали в нашей маленькой квартирке много места. Очевидно, сад – это у меня от бабушки…

– Дорогая! – Алевтина взяла меня под руку, да так крепко, как будто цепью приковала. – Я вам так благодарна, мы должны познакомиться поближе и поговорить!

Что ж, поговорить я согласна, это как раз то, что мне нужно от Алевтины Романовны. Но, судя по всему, я ей тоже для чего-то понадобилась, так что, развивая достигнутый успех, я покачала головой, потом достала мобильный телефон и углубилась в ежедневник, задумчиво шевеля губами. На самом деле там не было записано никаких дел – никому я не была нужна. Никто не ждал моего звонка с затаенным нетерпением, никто не назначал мне встречу, никто не проверял электронную почту по пять раз на дню с тайной надеждой – обещала сделать все через два дня, а вдруг успела уже сегодня? Никто не давал строгого наказа секретарше, что если позвонит такая-то, то есть я, то соединять немедленно, без расспросов и проволочек.

Словом, никто не искал моего общества – ни по делу, ни для удовольствия. И ждал меня дома только осиротевший дог Бонни, и он же, судя по всему, является на данный момент единственным близким мне существом.

Тем не менее я просветлела лицом и сказала, что, конечно, очень занята, но минут сорок смогу выкроить для общения с такой милой женщиной, как Алевтина Романовна. Она зашла домой переодеться, а затем мы направились в небольшое, но уютное кафе, где Алевтину Романовну официантка приветствовала, как родную. Я на всякий случай представилась Альбиной, и мы скрепили знакомство солидной порцией кофе со взбитыми сливками и двумя кусками пирога со свежей малиной.

– Альбиночка, – начала Алевтина вкрадчивым голосом, – вы такая умелая, такой знающий специалист, не можете ли вы реанимировать монстеру?

– Монстеру? – удивилась я. – А что с ней случилось? По-моему, это растение умертвить вообще невозможно, разве что соляной кислотой поливать…

– Понимаете… одна моя знакомая, очень приличная женщина, директор фирмы по ремонту. Кстати, если вам нужно…

– Пока нет, спасибо. Так что там с монстерой?

– У нее самой квартира тут же, на Васильевском, – начала Алевтина обстоятельные объяснения, – потолки, конечно, высокие, однако монстера сильно выросла за последнее время. Прямо как в сказке – не по дням, а по часам. Пришлось даже лесенку такую в горшок вставить – для поддержки. И такая махина, конечно, очень мешает нормально жить. А куда ее денешь? На помойку нести жалко.

А тут как раз рабочие закончили ремонт в одном офисе, и она, моя знакомая, решила туда монстеру пристроить. Подарить на новоселье. Там места много, под цветок целый угол отгородили. И все довольны. Только была у них корпоративная вечеринка по окончании ремонта, и начальник, понимаете, выпил, да и залез в этот горшок с монстерой – благо лесенка в кадке стоит, чтобы удобнее было.

– Это же надо так нажраться! – в полном восхищении высказалась я, едва не выпав из образа.

– Да уж, – согласилась Алевтина, – эти мужчины… Так возьметесь? Тогда я вам дам телефон того офиса…

– Я бы с радостью, – начала я, осторожно подбирая слова, – но сейчас у меня важное дело. Понимаете, мне срочно нужен адвокат.

– Вы разводитесь? – с любопытством спросила Алевтина. – По бракоразводным процессам найду вам человека…

– Да нет, – я вздохнула, – это такая длинная история… В общем… С чего бы начать…

– Вы нечаянно сбили машиной пьяного или старушку? – предположила Алевтина. – И этой беде я помогу, у моих знакомых есть родственник в милиции…

– Да бог с вами! – испугалась я. – Что вы такое говорите! Упаси бог! Мое дело иного рода. Нужен адвокат по наследству, причем наследство за границей…

Я аккуратно подводила Алевтину Романовну к нужной теме. Она оказалась дамой весьма понятливой, судя по всему, ее кредо было «ты – мне, я – тебе». Этим Алевтина Романовна жила. Так что сейчас она живо сообразила, что в обмен на реанимацию несчастной монстеры потребуется ответная услуга.

– Дорогая моя! – снова закричала она так, что я едва не поперхнулась кофе. – Вы не представляете, как вам повезло! У меня как раз есть то, что вам нужно! Есть такой адвокат!

– А он надежный? – Я подпустила в свой голос толику недоверия.

– Мои близкие знакомые буквально на днях имели с ним дело! Очень солидные люди!

Я навострила уши – речь шла явно о супругах Ланских. Однако внимательно следила за своим лицом, сохраняя маску решительного недоверия, чтобы Алевтина не заметила, что меня интересует вовсе не адвокат, а история с Ланскими.

Глаз-то у Алевтины алмаз, но и я не подкачала, так что она заторопилась, стремясь меня заинтересовать.

– Там такая история… – начала она, понизив голос и оглянувшись по сторонам, – прямо детективный роман! Они живут вдвоем тут недалеко, на Васильевском, родители умерли, детей нет и вообще никаких родственников. Такая приятная пара, муж прилично зарабатывает – солидные, обеспеченные люди.

Я невольно отметила, что Алевтина, говоря о Ланских, не употребляет прошедшего времени, стало быть, не знает про их смерть. Это к лучшему, в противном случае она была бы гораздо осторожнее и не предложила мне адвоката. Но вообще-то женщина она недалекая, это уж точно. Ну сами посудите – меня она первый раз в жизни видит, познакомились на улице. Что с того, что я разбираюсь в розах? А может, я маньячка или мошенница? Она же смело рекомендует меня знакомым людям по поводу злополучной монстеры! И люди мне доверятся. Ну, допустим, я порядочный человек и не собираюсь их обворовывать, да в офисе это будет трудновато. То есть – тьфу! – я вообще не собираюсь туда идти. Алевтина меня совсем запутала.

Она, между тем, продолжала скороговоркой:

– Значит, живут они себе, и вдруг приходит им письмо из этой юридической коллегии – так, мол, и так, у мужа объявился какой-то дядя за границей…

– И он умер? – вклинилась я.

– В том-то и дело, что нет! – торжествующе сказала Алевтина. – Он пока еще жив, но тяжело болен и хочет познакомиться со своими родственниками, чтобы определить, достойны ли они того богатства, что он им оставит.

– А что, большие деньги? – Теперь я уже не скрывала своего интереса, это могло насторожить Алевтину.

– И не говорите! – Алевтина зажмурила глаза. – Мне Нелечка намекнула – страшно сказать, несколько миллионов евро. Вот уж повезло людям!

Я тут же подумала, что не очень-то им повезло. Вернее – очень не повезло, и теперь не нужно им никакого наследства, они и что имели – потеряли.

– Все было обставлено в строжайшей тайне! – блестя глазами, полушепотом сообщала Алевтина. – Дядя предупредил, что у него не только они на примете, есть еще какая-то родня там, за границей… Сами понимаете, они заторопились – как бы жирный кусок не уплыл.

– Да откуда он взялся, дядя-то этот? – Я спохватилась, что в голосе звучит слишком много волнения, но Алевтина ничего не заметила, она и сама была на взводе.

– Нелечка мне мало что рассказала. Знаю только, что этот дядя – родственник со стороны мужа, она вообще его никогда в жизни не видела. А муж, кажется, в детстве… в общем, я не знаю. Вроде бы дядя этот не то сидел, не то скрывался – в семье про него старались не вспоминать. И вдруг оказывается, что он не только живет за границей, но еще и успел накопить там много денег. Вот повезло людям!

Я напряженно соображала. Дядя, несомненно, имеется в наличии, если о нем в семье знали. Но для чего ему было нужно, чтобы Ланские приехали к нему при жизни? Захотел осчастливить племянника, которого он видел в далеком детстве? Да еще эта срочность, все втайне… Хотя какая тайна, когда его жена все выболтала Алевтине! Правду говорят, что у некоторых женщин язык как помело!

Но если Борис с женой погибли случайно, то отчего такая срочность с Иваном? Маловероятно, что ему вдруг стало плохо за столиком в кафе, с утра был совершенно нормальный мужчина. Эта зараза подсыпала ему что-то в кофе и похитила. Но зачем?

Володька в сердцах говорил иногда, что в голове у меня вместо мозгов солома – я, мол, не могу сообразить элементарных вещей. Конечно, он преувеличивал, как все мужчины, однако я никогда не спорила, я и правда не гений мысли. Но в последнее время приходится много думать, с непривычки даже голова болит. Вот и сейчас, что-то от меня все время ускользает, я никак не могу догадаться. Ладно, сосредоточимся на мелочах. Нужно узнать, куда отвезли Ивана, хоть что-то выяснить про таинственную адвокатскую контору.

– В общем, они улетели, – продолжала Алевтина, – я им еще для собачки нашла первоклассного кинолога. Борис очень привязан к своему бордосскому догу, даже лететь никуда не хотел. Ну, я помогла людям, отыскала специалиста, собаку ему спокойно можно доверить.

Ага, отыскала. Небось, как со мной, на улице познакомилась. А люди ей доверились, пустили бы в квартиру подозрительную девицу. У нее явно были нечестные намерения. Тут я сообразила, что теперь все трое мертвы – и Ланские, и подозрительная девица в коже. А вот, кстати, ей-то что было нужно у них в доме?

– Кстати, вам не нужен кинолог? – спросила Алевтина. – Она скоро освободится. Классный специалист по выучке крупных собак, они ходят у нее как шелковые!

– Мне нужен адвокат, – сухо напомнила я.

– Ах да, конечно! Я могу вам дать адрес конторы – это на улице Марата, дом пятьдесят шесть, за круглым рынком, да вы найдете…

– Спасибо вам огромное! – Я поняла, что больше выдоить из Алевтины ничего не удастся.

– Так я могу рассчитывать на вас по поводу монстеры? – всполошилась Алевтина, видя, что я собралась уходить.

Я с чистой совестью дала ей номер мобильника Альбины, моей свекрови. Неродной свекрови, ведь она приходилась моему мужу мачехой. Ну, если мы с ее сыном разведемся, а так оно и случится в самое ближайшее время, то Альбина станет мне бывшей свекровью, и можно вообще о ней забыть. В отношении монстеры, как, впрочем, и всего остального, с Альбины где сядешь, там и слезешь, уж я-то знаю.

А вот интересно, кто сейчас подает ей кофе в постель? Неужели та самая Ольга? Ни за что не поверю!

Улица Марата начинается от Невского проспекта и тянется далеко, до самого ТЮЗа и недавно открытого океанариума. Чтобы не проскочить нужный дом, я решила прогуляться пешком.

Вроде я совсем недалеко ушла от Невского проспекта, но окружающая обстановка совершенно переменилась, как будто я попала в другой город или даже в другое время.

Начать с того, что шумное многолюдье прилегающих к Невскому кварталов сменилось настороженной тишиной и безлюдьем. Да и та немногочисленная публика, которая здесь встречалась, оставляла самое неприглядное впечатление. «Синяки» торчали возле подъездов группами по двое, по трое, переговариваясь о чем-то своем. Шли по своим делам подозрительные субъекты с воровато бегающими глазами. Бомжи рыскали в поисках пустых бутылок и пивных банок. Если навстречу и попадались отдельные прохожие приличного вида, они старались скорее прошмыгнуть в подъезд или сесть в машину, не задерживаясь на улице. Это был самый настоящий Петербург Достоевского, в котором мало что изменилось за полтора века.

Я миновала круглый рынок на углу Марата и Разъезжей и увидела широкое мраморное крыльцо, которое вело к застекленной двери с криво висящей табличкой: «Европейская юридическая коллегия». Номер дома не совпадал, но Алевтина могла и перепутать.

Ниже названия были указаны часы работы.

Поднявшись по ступенькам, я подергала дверь.

Она была заперта, хотя, если верить вывеске, сейчас был самый разгар рабочего дня.

Из-за двери доносился хрипловатый мужской голос, который, безбожно фальшивя, напевал:

Жил на свете капитан,
Он объездил много стран,
И не раз он бороздил океан…

Оглядев дверь, я не увидела звонка и поэтому громко постучала в стекло.

Раз пятнадцать он тонул,
Погибал среди акул… —

неслось из офиса.

Я постучала снова, еще громче.

– Ну что стучишь? – отозвался тот же голос. – Я тебе щас так постучу! Видишь же, что закрыто!

– Я ищу юридическую коллегию… – жалобно проговорила я сквозь дверь.

– Ищи ветра в поле!

Дверь открылась, и передо мной появился коренастый дядька лет шестидесяти, с широким обветренным лицом, окаймленным короткой шкиперской бородкой. Из-под черной матерчатой куртки, которую так и хотелось назвать бушлатом, торчал ворот тельняшки. В общем, это был настоящий морской волк.

Окинув меня заинтересованным взглядом, он проговорил:

– Ну, заходи, коли пришла!

Я с опаской вошла внутрь и оказалась в пустом просторном помещении, которое когда-то наверняка было приемной офиса. Впрочем, от тех счастливых времен остались только два офисных стула с расцарапанной обивкой и небольшой столик, на котором голубой электрический чайник соседствовал с пакетом сушек.

– Чай будешь? – осведомился морской волк, придвигая мне стул.

– Мне бы про юридическую коллегию узнать! – протянула я, оглядываясь по сторонам. – Она что – переехала куда-то?

Время катастрофически поджимало – пока я тут распиваю чаи, Ивана, может быть, уже пытают. Хотя он точно не знает ничего интересного, за это я ручаюсь. Да еще неясно, та ли это контора, которая в свое время имела дело с Борисом Ланским.

– Так тебе как – с сахаром? – спросил морячок, игнорируя мой вопрос.

– Лучше без, – ответила я, подумав, что за чаем морской волк может разговориться.

– Правильно, – одобрил он, наливая в большую фаянсовую кружку крепчайшую заварку. – С сахаром пить – только чай портить! Надо без сахара и покрепче!

Я пригубила чай и осторожно отставила кружку: такой крепкий, напиток мой организм попросту не выдержит.

Морячок, не заметив моего маневра, отпил огромный глоток из своей кружки и с хрустом раскусил сушку крепкими, желтоватыми от никотина зубами.

– Так что насчет юридической коллегии? – напомнила я.

– Закрылась! Видишь же – никого нет!

– Ну, вы-то есть…

– Я не в счет, я сторож! Я человек привычный. А кроме меня, здесь никто не уживается! – Он развел руками и, доверительно понизив голос, добавил: – Я тебе так скажу: это место нехорошее! Здесь ведь сперва похоронная контора была, «Вечный покой», так после нее разве можно открывать что-то другое? Это же заранее ясно: не будет толку! Одно слово – гроб! Все, кто после здесь был, позакрывались! Как похоронщики съехали, хозяин сдал помещение под парикмахерскую. Ну, та всего месяц проработала, закрылась со скандалом…

– Почему? – спросила я, невольно заинтересовавшись.

– Ну, тут такое дело вышло… Сидят, значит, дамочки, кому прическу вертят, кому стрижку, кому массаж личности, кому маникюр-педикюр, об жизни с парикмахершами треплются… И тут вдруг двери открываются, и заносят прямо в зал гробы, ровным счетом шестнадцать штук. Это фирма, которая в «Вечный покой» гробы поставляла, по старой памяти завезла. Как сейчас помню – шесть гробов самых пролетарских, сосновых, красным ситчиком обитых, восемь штук поприличнее, для среднего класса, из хорошего дерева и с резьбой, и два гроба суперлюкс, для этих… для ВИП-покойников, из африканского палисандра, с позолоченными ручками и встроенным телевизором…

– С чем?! – переспросила я, подумав, что ослышалась.

– Говорят тебе – с телевизором!

– А зачем покойнику телевизор?!

– Ты меня не спрашивай! У них ведь, у этих самых випов, как – если Колян своей теще гроб с телевизором заказал, то и Толяну без него никак нельзя… Это еще что! Один клиент в «Вечном покое» для своей жены гроб с джакузи потребовал! Она, говорит, без этой самой джакузи при жизни дня не могла прожить, так пусть и после смерти пользуется! И что ты думаешь – изготовили в Испании, по специальному заказу… специальным самолетом доставили, чтобы к похоронам успеть!

– Ну так вы, кажется, про парикмахерскую рассказывали… – напомнила я.

– А что про нее рассказывать? Дамочки как гробы увидели – так недостриженные и разбежались! И больше сюда ни ногой! Не хотим, говорят, в мертвецкой причесываться! Так что закрылась парикмахерская, остались от нее зеркала да полочки в туалете. И сдал хозяин помещение доктору по нервной части.

– Какому?

– Ну, который с богатыми дамочками про жизнь разговаривает. Забыл фамилию… он еще по телевизору про то же самое болтает. У них, у этих дамочек, от безделья эта… депрессия, по ночам аппетита нет и днем бессонница, вот они и ходят к таким докторам, которые их за бешеные деньги слушают. Я сколько раз видел – дамочка на кушетке лежит и ему про жизнь свою незадавшуюся заливает, что вроде все есть: и дом, и деньги, и прислуга, – а все чего-то не хватает. А доктор кивает и поддакивает, а сам под столом книжку читает. Но и этот доктор здесь долго не задержался, месяца полтора, не больше.

– Что – венки завезли похоронные?

– Нет, поставщики уже к тому времени все знали, что «Вечный покой» закрылся. А только стали дамочки жаловаться, что им этот доктор больше не помогает. Вроде сидит, слушает, а у них мурашки по коже и страх какой-то подступает. А потом начали покойники мерещиться. Одна дамочка, очень, между прочим, важного человека супруга, не буду говорить, какого, вышла в сортир, кабинку открывает – а там покойник сидит, костюм черный, лицо белое, и руки крестом на груди сложены… Главное дело, что сортир женский, а покойник-то мужчина! Ну, дамочка как завизжит… в общем, и нервный доктор съехал, второй месяц не доработал. От него кушетки остались. Хорошие кушетки, крепкие. После него снял это помещение «Кот в сапогах»…

– Кто?! – переспросила я удивленно. – Какой кот?

– Да это магазин такой, всякие товары для кошек, собак и прочей живности.

Я насторожилась и удвоила внимание: ведь тот микроавтобус, на котором увезли Ивана, тоже, судя по надписи на борту, принадлежал фирме, торгующей товарами для домашних животных!

– И что «Кот в сапогах»?

– Эти дольше продержались, почти год. Ну, все-таки не с нервными дамочками дело имели… собаку или там кота гробом палисандровым не напугаешь…

– А что же с ним, с этим «Котом», случилось?

– Хозяева стали жаловаться: собаки от того корма, что здесь покупали, выть начинали, ровно как по покойнику. Их и к ветеринарам водили, и к дрессировщикам собачьим – ничего не помогает. Воют и воют, хоть умри… а с кошками еще хуже: по ночам спать перестали, ходят в темноте, глаза светятся, шерсть дыбом стоит… Хозяин или, допустим, хозяйка ночью встанет по надобности, увидит своего Барсика в таком виде – так может в обморок хлопнуться! А как перестали в «Коте» корм покупать – так все наладилось, Барсики по ночам спят у хозяйки под боком, и собаки не воют. Так что и «Кот в сапогах» съехал. А уж после него эта контора юридическая въехала, которую ты ищешь…

– И ей от «Кота в сапогах» красный микроавтобус достался? – догадалась я.

– Ну да, автобус… – подтвердил морячок. – И еще кое-чего по мелочи…

– И что – эта юридическая контора тоже недолго продержалась?

– Месяца не прошло!

– А что же с ними случилось? Тоже привидения достали?

– Врать не буду, насчет привидений не в курсе, только эта контора сама какая-то подозрительная. Вывеску повесили, а клиентов никаких не принимали. Даже если кто и придет, норовили отфутболить. То выходной у них после выходного, то обеденный перерыв с утра до вечера… Разве так в наше время можно работать?

– Действительно… – согласилась я.

– Ну, вот и закрылись, аккурат на прошлой неделе! – завершил рассказ морской волк. – Так что хозяин нового арендатора ищет, а я покуда на прежнем посту – сторожу пустые стены!

– А вы не знаете, куда эта юридическая контора переехала?

– Нет, не знаю! Думаю, она вообще закрылась… а тебе-то она зачем? Сейчас такие конторы на каждом углу…

– Я к ним на работу устроиться хотела, – выдала я экспромтом. – Мне по телефону сказали, что есть вакансия…

– Говорю тебе – странная контора! – морячок недоверчиво поджал губы. – Может, оно даже и к лучшему, что не устроилась… Чаю-то еще не хочешь?

– Спасибо, я еще тот не допила!

– А я еще выпью стаканчик…

За разговором он выпил, по моим наблюдениям, литра полтора, и когда потянулся за чайником – тот оказался пустым.

– Ну, ты посиди, я сейчас приду! – и он отправился во внутреннее помещение за водой.

Воспользовавшись отсутствием сторожа, я оглядела помещение.

Теперь, зная его бурную историю, я заметила следы пребывания прежних арендаторов.

От похоронного агентства ничего не осталось, его наследие тщательно убрали, но мне показалось, что в помещении все еще стоит застарелый запах чего-то противно-приторного, смутно напоминающего о смерти и похоронах.

Неудивительно, что в такой атмосфере не выжил салон красоты!

Вот, кстати, в углу висит гламурное зеркальце в розовой лепной оправе, напоминающей розы с бисквитно-кремового торта. Это явно осталось от парикмахерской.

Возле стены стояла старомодная кушетка, обитая зеленой искусственной кожей. Все ясно – наследие «нервного доктора». На этой кушетке исповедовались перед ним богатые дамочки. Вот жмот – не мог для своих требовательных клиенток заказать кушетки подороже, в натуральной коже!

Там же, за кушеткой, я обнаружила новенькую кошачью когтеточку в виде финиковой пальмы, наверняка сохранившуюся от магазина «Кот в сапогах».

Я отодвинула когтеточку и заметила под ней какой-то листок, а когда нагнулась за ним, то под кушеткой увидела картонную коробку, а в ней на самом дне валялось несколько пластмассовых фигурок, похожих на те, что дети вынимают из шоколадных яиц. Фигурки изображали кота. Классического кота из сказки Шарля Перро – в сапогах с ботфортами и шляпе с пушистым пером. Очевидно, фирма использовала фигурки в качестве мелких призов или сувениров для покупателей. Все фигурки были с изъяном, в противном случае их бы не оставили на выброс. То у кота перо на шляпе отломалось, то краска на сапогах облупилась. А то вообще одна верхняя половина туловища.

Я вытащила из сумочки тот осколок, что нашла в кафе. Кошачьи сапоги идеально подошли к шляпе, только хвост куда-то потерялся. Как уж тот осколок попал в кафе, я понятия не имею, но ясно одно: я на правильном пути. Именно эта подозрительная юридическая коллегия направила Бориса с женой за границу. Стало быть, фальшивая Нелли работает на мифического дядю. Хоть я и небольшого ума, как утверждал бывший муж, однако сообразила, что никаким наследством в этом деле и не пахнет, и Иван им нужен для каких-то своих, явно криминальных, целей. Ну уж нет! Этот номер у них не пройдет! Ивана я им так просто не уступлю! Хотя бы из-за того, что он теперь фактический хозяин Бонни. Если Ивана убьют, пес останется круглым сиротой.

Я развернула листок, подобранный с пола.

Это была рекламная листовка зоомагазина «Кот в сапогах». Того самого, который арендовал здешнее помещение незадолго до юридической коллегии.

В верхней части листовки был изображен красавец-кот в роскошных сапогах с ботфортами, вышитом золотом камзоле и широкополой шляпе с огромным страусовым пером. В лапах нахальный кот держал фирменный пакет магазина со своим собственным портретом. Ниже шел рекламный текст, перечислявший основные товары, представленные в магазине. Здесь же был адрес и телефон – адрес того самого помещения, где я сейчас находилась.

И наконец в самом низу листовки была приписка:

«Для оптовых покупателей товар отгружается со склада по адресу: Удельный проспект, дом 3-а».

Эврика! Ивана наверняка держат на складе! Такое во всех фильмах показывают: заброшенный склад, или неработающий завод, или на крайний случай большой сарай – самое удобное место для того, чтобы держать похищенного человека. Туда никто не ходит, посторонних не пустит охрана, и можно незаметно провезти человека в грузовом автобусе – мало ли, товар какой.

– Ты чего это тут делаешь? – раздался вдруг прямо надо мной голос морского волка.

– Сережку уронила! – отозвалась я и поднялась, машинально спрятав листовку в карман.

– Нашла?

– Нашла! – я честно продемонстрировала ему сережку, предусмотрительно вынутую из уха.

– Это тебе повезло, что нашла! Тут давно не прибирались, как эта… юридическая контора съехала. Я хозяину говорил, чтобы прислал уборщицу, да он все отмахивается. Надо хоть мне самому палубу надраить, а то непорядок…

– Разве же это мужское дело? – проговорила я кокетливо, вставляя сережку на прежнее место.

– Самое что ни на есть мужское! – гаркнул бравый моряк. – На корабле каждый день палубу драят, а капитан платочком чистым проверяет. Если платочек запачкается – наряд вне очереди! На кухне картошку чистить или того хуже – гальюны убирать. Так что вахтенные стараются. Ни одна уборщица так не вымоет, как моряк! Ну что, чаю-то еще выпьешь? – добавил он, включая чайник в розетку.

– Да нет, я, пожалуй, пойду… – И я покинула пустующий офис.

Бонни встретил меня в дверях нервным подвыванием. Бросившись навстречу, он едва не сбил меня с ног, да еще и обслюнявил своим огромным шершавым языком.

– Бонни, веди себя прилично! – проговорила я, отстраняясь, и достала из кармана платок.

При этом на пол выпала скомканная листовка.

Пес неожиданно зарычал, отступил на шажок и уставился на листовку, как на живое и очень неприятное существо. Шерсть у него на загривке поднялась дыбом.

– Что это с тобой? – Я подняла листовку, но Бонни зарычал еще громче и выхватил злополучную бумагу у меня из руки.

– Да что с тобой происходит? – пробормотала я.

Он уставился на меня в упор с таким выражением, что мне стало стыдно за свою непонятливость.

– Ты хочешь сказать…

«Ну конечно! – говорил его взгляд. – Наконец-то ты хоть что-то научилась понимать!»

– Да я и сама так думала… Значит, мне нужно ехать на Удельный проспект?.. Стоит взглянуть на этот склад…

«Не тебе, а нам!» – говорили выразительные глаза дога.

– Об этом не может быть и речи! – твердо произнесла я.

Бонни, цокая когтями по полу, обошел меня и лег возле двери, давая понять, что на этот раз без него я из квартиры не выйду. Он меня просто не выпустит.

– Но, Бонни, ты слишком заметный… – пыталась я его переубедить.

Он в ответ на мои слова и ухом не повел.

И после этого говорят, что человек – повелитель природы! Да это слюнявое чудовище вертит мной, как хочет!

– Ну ладно, – проговорила я, когда поняла, что он просто не оставляет мне выбора. – Я возьму тебя с собой, но только уговор: слушаться меня беспрекословно! Не влезать ни в какие сомнительные истории! И не бегать за кошками и… гм… собаками женского пола!..

– Уа-у! – проговорил Бонни, поднимаясь с пола.

Это прозвучало как согласие, но по выражению его хитрой морды можно было понять, что он на самом деле думает: «Это еще вопрос, кто кого берет с собой и кто кого должен слушаться!»

Удельный проспект идет вдоль путей Финляндской железной дороги. Частью он застроен постепенно приходящими в ветхость деревенскими домами, кое-где выросли, как грибы, новые жилые корпуса, то и дело сотрясаемые гулом проходящих электричек, но больше всего здесь разнообразных складов, гаражей и ангаров.

На заржавленных железных воротах я увидела аккуратную табличку с адресом: «Удельный пр., дом 3». Тут же масляной краской было крупно написано: «Кафель. Сантехника. Водопроводная арматура». Возле ворот дремала на скамейке тетка в ватнике.

– Бабушка, а где дом три-«а»? – осведомилась я.

Тетка открыла глаза и увидела нас с Бонни.

Выпучив глаза и широко открыв рот, она отшатнулась, едва при этом не свалившись со скамейки. Думаю, что не моя скромная особа произвела на нее такое сильное впечатление.

– Да вы не бойтесь, он смирный! – постаралась я успокоить ее.

Бонни, в подтверждение моих слов, попытался приветливо улыбнуться. Надо сказать, выглядело это для неподготовленного человека страшновато.

– Смирный?! – переспросила тетка, обретя дар речи. – Да он меня сожрет и не подавится!

– Не волнуйтесь, он уже завтракал! Так где же дом три-«а»?

– Вон там! – тетка махнула рукой куда-то влево, вскочила со скамейки и улепетнула в неприметную калитку.

Мы с Бонни переглянулись и бодро двинулись в указанном направлении.

Там, за высоким глухим забором, виднелось приземистое кирпичное здание. В заборе имелись железные ворота, но они были заперты, а в мои планы вовсе не входило сообщать о своем появлении. Подойдя к забору, я заметила, что одна доска расшатана и висит на гвозде.

– Бонни, подожди меня здесь, – сказала я своему верному спутнику. – Я схожу на разведку…

С этими словами я отодвинула в сторону болтающуюся доску и протиснулась за забор.

Передо мной оказался заросший бурьяном пустырь, посредине него – мрачное строение с заколоченными окнами.

Кроме того, в пыльной траве, между мной и зданием, валялось в живописных позах несколько бездомных собак.

Собаки были самые разные: здоровенный косматый пес неопределенной породы, мелкая шавка, отдаленно напоминающая болонку, серый дог с ободранным боком, явно знававший лучшие времена, черная уродливая собака, похожая на гиену из учебника зоологии, поджарый крупный пес с короткой рыжей шерстью…

Судя по его хозяйским замашкам, именно этот рыжий был здесь за главного. Увидев меня, он угрожающе зарычал, поднялся и двинулся мне навстречу.

Тут же вся его команда оживилась и потянулась следом.

Мне стало страшновато: оказаться один на один с целой сворой бездомных собак – удовольствие ниже среднего!

А они явно были хорошо организованы и беспрекословно подчинялись вожаку.

– Спокойно, спокойно! – проговорила я, отступая к забору. – Хорошие собачки, хорошие… я только заглянула к вам, я здесь вообще проездом… мы вообще не местные…

Рыжий пес медленно надвигался на меня, тихо рыча и угрожающе скаля желтоватые клыки. Остальные собаки шли за ним и, казалось, только ждали сигнала вожака, чтобы наброситься на меня и разорвать на мелкие клочки.

В общем, называется, сходила в разведку!

Мне хотелось броситься наутек, но в то же время я понимала – любое неосторожное движение, и вся свора кинется на меня…

И тут, в это страшное мгновение, за моей спиной раздался громкий треск. Что-то огромное, светло-песочное, проломило забор и пронеслось рядом со мной.

В следующую секунду я увидела Бонни, который стоял нос к носу с рыжим псом и обменивался с ним угрожающим рычанием.

Бонни был гораздо крупнее, но рыжий чувствовал за спиной поддержку своего сплоченного коллектива, и это придавало ему сил и решимости. В общем, трудно сказать, на чьей стороне была сила.

Бонни снова зарычал, но теперь мне показалось, что рычание было не угрозой, а предложением перемирия и попыткой договориться по-хорошему. Рыжий ответил ему – тоже в другой тональности. Кажется, переговоры начались.

Я прижалась спиной к забору, постепенно успокаиваясь, и с живейшим интересом наблюдала за двумя собаками.

Они еще немного поворчали, причем мне показалось, что в этом ворчании прозвучало постепенно возникающее взаимное уважение, и, наконец, рыжий ритмично замахал пушистым, свернутым бубликом хвостом. И можете мне не поверить, Бонни тоже несколько раз вильнул своим хвостом! Я такого прежде никогда не видела.

Обычно его хвост, длинный и толстый, как пожарный шланг, без движения висит сзади.

Я вслушалась в звуки, которыми обменивались два пса.

Честное слово, я начала понимать собачий язык! Во всяком случае, Бонни явно испросил у рыжего разрешения пройти через его территорию, и тот ему милостиво позволил.

Рыжий отвернулся, деловито куснул себя за заднюю лапу – блоха, знаете ли, – и неторопливо вернулся на прежнее место. И вся его разношерстная в самом прямом смысле команда также отступила, в прежних позах развалившись в траве под стеной здания.

Бонни оглянулся на меня.

Его взгляд говорил: «Ну, что же ты медлишь? Видишь, я обо всем договорился, так что мы можем продолжить то, для чего пришли!»

Я оторвалась от забора и подошла к Бонни, опасливо поглядывая на бездомных собак.

– Ты, конечно, молодец, – проговорила я, потрепав его по холке. – Но все же мы договаривались, что ты будешь слушаться. А я велела тебе сидеть на месте и не соваться за забор!

Он ответил мне взглядом, который можно было перевести на человеческий язык примерно так: «Ну, эти люди! Иногда их так трудно понять! Просто как дети!»

Я устыдилась: ведь, если бы не он, какую-нибудь минуту назад меня вполне могли разорвать бездомные собаки…

Так или иначе, мы отложили выяснение отношений до более подходящего времени и приблизились к кирпичному зданию, стоявшему в глубине пустыря.

Как я уже говорила, окна его были заколочены досками. Единственная дверь оказалась закрыта. На ней, как ни странно, красовался новенький кодовый замок. Я направилась было к двери, но Бонни забежал вперед, тихонько зарычал и взглянул на меня предостерегающе.

За последнее время я привыкла доверять его интуиции.

Впрочем, в данном случае это, наверное, была не столько интуиция, сколько обыкновенное собачье чутье. Бонни чувствовал, что за дверью кто-то есть, и этот «кто-то» вряд ли питает к нам дружеские чувства.

Я отступила от двери и вопросительно взглянула на Бонни.

Он лег на землю и пополз вдоль стены к дальнему углу.

Я решила последовать его примеру.

Ползать в грязной траве мне совершенно не хотелось, но я хотя бы пригнулась как можно ниже и в таком согнутом положении двинулась за Бонни. При этом у меня был единственный повод для радости: я надеялась, что меня не увидит никто из знакомых, да и вообще никто, кроме десятка бездомных собак.

Таким манером мы преодолели метров десять и оказались возле одного из заколоченных окон. Тут Бонни затормозил и поднял морду, взглянув на меня очень выразительно. Голос он на этот раз не подал, чтобы не выдать наше присутствие.

Я поняла его взгляд, выпрямилась и осторожно заглянула в щель между досками, которыми было заделано окно.

В первый момент я ничего не смогла разглядеть – за окном было темно. Но постепенно мои глаза привыкли к полумраку, и я увидела полупустую комнату. В дальнем углу, на драном тюфяке, неподвижно лежал человек.

Приглядевшись, я узнала Ивана.

Глаза его были плотно закрыты. Он то ли спал, то ли был без сознания.

Мое сердце забилось от жалости к нему, в носу защипало. Я должна, просто обязана спасти его! Я схватилась за одну из досок, попыталась дернуть…

Бонни предостерегающе зарычал. Потом он слегка прихватил меня зубами за ногу.

– Ты что! – раздраженно прошипела я, отпихнув назойливого пса… и тут я увидела, что Иван в комнате был не один. Возле двери на табуретке сидел хмурый тип в облегающем черном свитере, на плече у него висела кобура с пистолетом.

Видимо, что-то услышав, этот тип поднялся с табуретки и направился к окну.

Я опустилась на корточки и прижалась к самой стене.

– Что там? – донесся из комнаты приглушенный голос.

– Да что-то послышалось… – ответил ему второй голос, прямо над моей головой. – Наверное, собака зарычала… до чего эти собаки надоели! Потравить бы их…

– Ты что! – отозвался первый голос. – От собак большая польза! Они постороннего человека близко не подпустят! Если не порвут на куски, так лай поднимут, а мы заранее услышим… Лучше любой охранной системы!

Выходит, в комнате, кроме Ивана, не один человек, а двое! Хорошо, что Бонни меня предупредил, а то, вместо того, чтобы спасти Ланского, я бы сама попала в лапы к его похитителям…

– Надоело торчать в этой мышеловке! – раздраженно проговорил человек у окна. – Чего мы ждем?

– Нам за это хорошо платят! – оборвал его напарник. – Так что будем ждать, сколько нужно! Хоть неделю!

– Неделю?! Да ты что! Я тут за два дня от безделья с ума сойду! Сидим, как собаки на цепи…

– С ума ты вряд ли сойдешь, тебе сходить не с чего! А насчет недели – это я так сказал, для примера. Инга сказала, что к вечеру документы будут и транспорт…

– Какой транспорт! – прошипел человек у окна. – Что у нас – тачки нет, что ли?

– Слушай, Лелик, ты меня уже достал! – Напарник повысил голос. – У тебя точно с головой плохо!

– Фильтруй базар! – Голос стал глуше, видимо, Лелик отошел от окна. – Фильтруй базар, или я тебе язык укорочу!

– Сам фильтруй! А лучше помалкивай, если туго соображаешь! Как ты его на простой тачке вывезешь?

– Как-как? В багажнике!

– Ага, в багажнике! Далеко ты его в багажнике довезешь? В лучшем случае до первого мента! А нам его, ты помнишь, куда доставить нужно… Туда нечего и соваться!

– А как же тогда?

– Увидишь, – напарник хохотнул. – Инга – умная баба, она все отлично продумала…

– Не верю я ей! – проворчал Лелик. – Никогда бабам не верил! От них одни неприятности…

– Она тебе платит, и платит неплохо, так что будешь делать все, что она велит!

В это время хлопнула дверь, и в комнате послышался женский голос, в котором я без труда узнала голос той самой женщины, которая выдавала себя за Нелли Ланскую. Значит, на самом деле ее зовут Инга. Хотя кто знает? Скорей всего, она представилась этим мелким бандюганам не своим именем…

– Ну что, орлы, не скучаете? – бодро осведомилась она.

– Да вот этот умник на стенку уже лезет, – нажаловался на Лелика напарник.

– Сидим в четырех стенах, как кролики в клетке… – проворчал Лелик. – Долго еще здесь мариноваться?

– Ты смотри у меня, чтобы без фокусов! – процедила Инга. – Подумаешь – нервная барышня! Всей работы – возле сонного олуха несколько часов посидеть. В одиннадцать «Скорая» подъедет, погрузите его – и все, поедем! Отпустила бы вас на все четыре стороны, да пока в одиночку не управлюсь! Так что вам только до темноты пересидеть. Ты, Сивый, за Леликом приглядывай, чтобы он чего не выкинул… Что я, зря вам такие деньги плачу?

Мы с Бонни переглянулись.

– Ты подумал то же самое, что я? – прошептала я, блестя глазами.

Бонни дал понять, что да, мы с ним думаем одинаково.

– Ну, как здесь наш клиент? – проговорила между тем «фальшивая Нелли».

– Ни разу не шелохнулся! – ответил тот, кого называли Сивым.

– Не шелохнулся? – голос женщины прозвучал озабоченно. – Жив ли он? Да вроде дышит! Вы тут посматривайте, нам его непременно живым доставить нужно!

У меня немного отлегло от сердца: на данном этапе наши цели совпадали.

Псевдо-Нелли дала своим наемникам последние указания и удалилась. Мы с Бонни отползли от окна и, прячась среди высокой травы, добрались до забора. По пути Бонни дружески простился со своим новым четвероногим другом, и мы выбрались на Удельный проспект.

– Ты слышал, Бонни – к ним в одиннадцать приедет «Скорая»! – проговорила я, отряхивая одежду. Бонни тоже встряхнулся всем телом, как после купания, и утвердительно заворчал. – Значит, нам нужно где-то достать машину «Скорой помощи» и приехать немножко раньше! Только вот вопрос – где ее достать?

Вопрос, конечно, интересный.

Говорят, что в наше время можно достать все что угодно. Но где скромная девушка вроде меня, без денег и связей, может раздобыть машину «Скорой помощи»?

Еще несколько дней назад я бы безвольно опустила руки и сдалась, признав, что такая задача мне не под силу. Да что там, несколько дней назад, точнее, всего три недели назад, со мной определенно не случилось бы ничего подобного! Сами посудите, что может случиться с домашней хозяйкой в собственном загородном доме? Ведь я же никуда не выезжала одна, даже в супермаркет мы ездили втроем – Альбина говорила, что ей скучно сидеть в четырех стенах и полезно проветриться.

Но теперь со мной что-то случилось. То ли на меня благотворно подействовало присутствие Бонни, то ли я изменилась под влиянием критических обстоятельств… А скорее всего, дело было в том, что перед моими глазами стоял, точнее, лежал на грязном продавленном тюфяке Иван Ланский, и он выглядел таким беспомощным, таким одиноким, таким беззащитным, что у меня сердце забилось от жалости, и в носу снова предательски защипало.

Ради его спасения я готова была горы свернуть, не то что раздобыть какую-то жалкую машину!

И тут в моей памяти всплыл единственный человек, который может помочь в данной ситуации.

Я достала мобильник и набрала номер Германа Прохорова, того парня, с которым познакомилась на кинопробах.

– Гера! – проговорила я жизнерадостно. – Это Вася… ты меня помнишь?

– Какой еще Вася? – отозвался он настороженно.

– Не какой, а какая! Это Василиса! Помнишь – «Грустно жить на этом свете, в нем отсутствует уют, ветер дует на рассвете, волки зайчика жуют…»

– О, Василиса! – на этот раз он бурно обрадовался. – Ты же мне обещала книжку!

– Будет тебе книжка! – пообещала я. – Как только, так сразу! Но я к тебе тоже с просьбой…

– Ну вот, так всегда! – он сразу поскучнел. – Кого-нибудь в кино нужно пристроить?

– Нет, – я понизила голос. – Ты ведь сейчас работаешь на каком-то сериале про «Скорую помощь»…

– Ветеринарную! – уточнил он.

– Ну, не важно, это уже детали! У вас ведь наверняка есть машина «Скорой помощи»?

– Ну, допустим… но, опять же, ветеринарной!

– Так вот, мне очень нужна такая машина на пару часов!

– Да ты что, режиссер мне голову оторвет… – начал он возмущаться, но я перехватила инициативу:

– Это вопрос жизни и смерти! Нужно спасти хорошего человека из лап мафии!

– Ух ты! – восхитился Гера. – Где это ты с мафией умудрилась столкнуться?

– Ну, может, не совсем мафии… – отступила я. – Но явно криминальных элементов!

– Но эта машина у нас весь съемочный день задействована! – продолжал он упираться.

– А она мне и не днем нужна, а вечером! Примерно в половине одиннадцатого!

– Ну, не знаю… – промямлил он, и я поняла, что победа близка. – У меня у самого большие проблемы! Собака одна, понимаешь, закапризничала! Ни в какую не хочет сниматься, камеры пугается… Покусала вчера оператора, лапу подняла на реквизит, а он подотчетный. Помреж на меня наорал, а что я? Я по-собачьи не умею…

– Ну вот, а ты говорил, что четвероногие артисты не капризные, покладистые…

– Я ошибался! – Гера тяжело вздохнул. – Некоторые животные хуже кинозвезд! Одна ангорская кошка меня просто извела! То ей корм нужен какой-то необыкновенный, для особо породистых, то подушка непременно из натурального шелка…

– Слушай! – оживилась я, подмигнув Бонни. – А если я приведу тебе собаку – мы договоримся насчет машины?

– А собака дрессированная? – оживился Гера.

– Еще какая!

– И камеры не испугается?

– Ты не испугаешься камеры? – спросила я Бонни.

Он выпятил грудь, давая понять, что не испугается никого и ничего. И вообще, на его морде появилось какое-то странное выражение. Глаза его светились, как фары дальнего света, ноздри взволнованно трепетали. Прежде я его таким не видела.

– С кем это ты разговариваешь? – осведомился Гера.

– С водителем, – соврала я. – Я на такси еду! Ну так что – договорились? По голосу чувствую, что ты согласен!

– Ну ладно… – промямлил он. – Ты ведь все равно не отстанешь… Когда и куда тебе машину подогнать?

– К половине одиннадцатого, на Удельную… только не опаздывай – это вопрос жизни и смерти! Да, кстати, я не спросила – а какой породы эта твоя капризная собака?

– Пекинес! – бодро сообщил Гера и повесил трубку.

Я обалдело уставилась на дога.

– Ты слышал, Бонни, тебе придется сыграть пекинеса! Ты как – справишься? Роль трудная, характерная…

Бонни шумно сглотнул и уставился на меня в немом восторге. Я внезапно поняла его красноречивый взгляд: сниматься в кино – его заветная мечта, и ради ее осуществления он готов сыграть не только пекинеса, но чихуа-хуа или тойтерьера, а если понадобится – даже сиамскую кошку!

Правда, через секунду он понурился: должно быть, вспомнил, что только что потерял обоих хозяев, а брат хозяина находится в плену у злодеев, и его жизни угрожает серьезная опасность…

За пятнадцать минут до назначенного времени мы с Бонни стояли на площади между железнодорожной платформой Удельная и одноименной станцией метро.

То, что мы стояли здесь вдвоем, совершенно не вписывалось в мои планы, больше того – грозило полным провалом.

Я с самого начала заявила псу, что он останется дома. Своенравный дог устроил жуткий скандал, он выл, лаял, рычал и не подпускал меня к дверям. Я пыталась воздействовать на него строгостью и лаской, убеждениями и лестью, но он не поддавался ни на какие уговоры. Я чуть не плакала: соседи в любую минуту могли позвонить в милицию или в общество защиты животных, больше того: еще немного – и я просто не успела бы на встречу с Герой Прохоровым.

В конце концов, когда времени оставалось совсем в обрез, мне пришлось сдаться и взять Бонни с собой.

Так что теперь мы стояли на площади бок о бок – он с видом победителя, на моем же лице было написано, что я не знаю и знать не хочу наглую собаку.

К платформе подошла электричка из Зеленогорска, и на площадь высыпала толпа дачников с корзинами, рюкзаками и букетами цветов. Они обтекали нас с двух сторон, мы с Бонни стояли, как на скалистом островке среди бурного моря. В какой-то момент мне показалось, что в этой толпе мелькнуло смутно знакомое лицо – высокая пожилая женщина с седыми коротко стриженными волосами… Я приподнялась на цыпочки, пытаясь разглядеть эту женщину и вспомнить, где я ее видела, но толпа слизнула ее, как прибой слизывает с берега щепку.

Ладно, подумала я, это совершенно неважно. Мало ли, где я видела эту тетку. Важно сейчас одно – спасти Ивана из рук похитителей…

Толпа дачников втекла в здание метро, и площадь постепенно опустела.

Я взглянула на часы: было уже десять тридцать пять, назначенное время прошло, а Геры все не было.

И тут наконец послышался приближающийся звук сирены, и на площадь вылетел белый микроавтобус с включенной мигалкой и синим крестом на боку.

– Ну, где же ты застрял? – бросилась я навстречу машине. – Мы уже опаздываем!

Из кабины выбрался Герман в накрахмаленном белом халате.

– Режиссер задержал, – ответил он. – Ты не представляешь, чего мне это стоило!

– Ладно, ты мне после все это расскажешь, сейчас нам нужно поспешить!

– А это… что?! – Гера уставился на что-то за моей спиной.

Позади меня стоял с самым невинным видом Бонни.

Мерзкий пес нагло ухмылялся своей слюнявой мордой и приветливо поводил хвостом.

– Так что это такое? – растерянно повторил Гера свой вопрос.

– Собака! – мрачно отозвалась я. – Я обещала тебе дрессированную собаку? Вот, получи!

– Мамочки! – простонал Гера. – Я таких никогда даже не видел! Ты уверена, что это собака?

– А кто же – крокодил? Или бегемот? Не задавай глупых вопросов, у нас нет на это времени! Ты сам требовал собаку!

– Но мне нужен пекинес! Эта зверюга, по-твоему, похожа на пекинеса?

И тут Бонни состроил такую уморительную морду, что я, как ни была на него сердита, расхохоталась.

– Он хочет тебе сказать, что сыграет любую породу! – перевела я Гере это безмолвное послание.

– Да? – Он с сомнением оглядел Бонни. – Вообще-то, у нас в съемочной группе очень хороший гример… Надо будет с ним поговорить, может быть, и правда что-то можно сделать… Но эта твоя собака… она действительно хорошо выдрессирована?

– Просто класс! – сообщила я мрачным тоном. – Ты не представляешь, до чего она послушная… то есть он, его вообще-то зовут Бонни.

Бонни скромно потупился.

– И вообще, нам пора ехать… да, кстати, а почему этот крест синий? По-моему, на «Скорой помощи» должен быть красный крест!

– Я же говорил тебе, что это – машина ветеринарной помощи! – напомнил мне Гера. – Ты же меня и слышать не хотела!

– Ладно, – я махнула рукой. – Уже довольно темно, авось не обратят внимания… но хотя бы халат для меня у тебя найдется?

– Халатов сколько угодно! На всю киногруппу! – Гера поднял одно из сидений, под ним действительно лежала целая груда белых медицинских халатов и какое-то медицинское оборудование – кислородные подушки, грелки, стетоскопы, тонометры. Видимо, все это использовалось при съемках фильма. Я выбрала самый подходящий по размеру халат и надела его.

Кроме того, чтобы меня не узнала фальшивая Нелли, я напялила белую медицинскую шапочку и марлевую повязку, закрывшую почти все лицо. Я села в кабину рядом с Герой и взглянула в зеркало заднего вида. Ну что ж, в таком виде меня действительно никто не узнает. Бонни, не дожидаясь отдельного приглашения, вскочил в заднюю дверь, заняв собой почти все свободное пространство автобуса.

Гера выжал сцепление, и мы выехали на Удельный проспект. К счастью, ехать до места нужно было всего несколько минут.

Поравнявшись с забором, за которым находилось логово похитителей, Гера притормозил.