/ Language: Русский / Genre:sf_detective, sf_horror / Series: Артефакт-детектив

Последняя загадка Ивана Грозного

Наталья Александрова

Вместе с огромным приданым Софья Палеолог, царственная наследница византийских правителей, привезла в заснеженную Московию драгоценные книги, которые удалось спасти после падения Царьграда. Жемчужиной коллекции, ставшей основой для знаменитой библиотеки Ивана Грозного, стала так называемая «Голубиная книга». По преданию, она снизошла с небес, ее отправил на землю сам Святой Дух. Неудивительно, что за редкой реликвией начали охоту приспешники Антихриста, секта, именовавшая себя иллюминатами. Тогда, в XVI веке, православные священники смогли схоронить артефакт от сил зла в церковной обители. Но через пять веков божественная книга снова в опасности. Сторонники Нечистого рыскают по всему Петербургу в поисках реликвии. Если она попадет к ним в руки, то уже ничто не сможет спасти грешную землю…

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Последняя загадка Ивана Грозного : роман / Наталья Александрова Эксмо Москва 2012 978-5-699-55627-4

Наталья Александрова

Последняя загадка Ивана Грозного

– В этом зале вы видите императрицу Екатерину Великую и ее приближенных – графа Григория Орлова, князя Потемкина Таврического, выдающегося полководца Александра Васильевича Суворова…

Императрица, пышная немолодая дама в открытом платье, восседала в глубоком кресле, высокомерно глядя на посетителей музея. Казалось, она хотела спросить, как они посмели нарушить ее царственный покой. Орлов и Потемкин ревниво переглядывались, Потемкин поправлял шелковую повязку на глазу. Худенький невзрачный Суворов явно томился в уголке, с неудовольствием наблюдая за придворными интригами. Видно было, что ему душно во дворце, что ему не терпится выехать к войскам или, на худой конец, удалиться в свое поместье.

Группа посетителей музея восковых фигур скучала, совершенно не интересуясь историческими личностями восемнадцатого века и их сложными взаимоотношениями.

Состав группы был случайный – молодая парочка, заглянувшая в музей, чтобы спрятаться от дождя, две жизнерадостные старушки, которые на всем протяжении экскурсии о чем-то вполголоса переговаривались и громко хихикали, как непоседливые школьницы, унылый папаша с двумя одинаковыми мальчишками лет семи – жена наверняка выперла его с сыновьями на прогулку, чтобы без помех навести в доме порядок и посмотреть любимый сериал.

Экскурсовод, высокая женщина с черными коротко стриженными волосами и большим, слишком ярко накрашенным ртом, оглядела своих слушателей и скомкала выступление.

– В следующем зале расположены герои кино и мультфильмов, – произнесла она пренебрежительно, – можете осмотреть их самостоятельно. Выход дальше по коридору…

Публика с облегчением удалилась. Только один человек, до сих пор державшийся в тени, остался в Екатерининском зале.

– А вы что же не идете? – раздраженно осведомилась экскурсовод. – Я же сказала, что выход…

И только теперь она разглядела одинокого посетителя.

Это был удивительно худой мужчина в черном костюме и черной же водолазке, с выбритой наголо головой и очень темными, глубоко посаженными глазами.

– Ночь темнее всего перед рассветом, – проговорил он неожиданно звучным голосом.

Женщина вздрогнула и заметно побледнела, от чего ее слишком яркий рот показался окровавленным. Она опасливо оглянулась на соседний зал, откуда доносились голоса расшалившихся старушек, и вполголоса произнесла:

– Во имя Того, кто возвестит приход утра!

Затем она прижала палец к губам и, еще раз оглянувшись, зашла за бархатную портьеру, отделявшую «Зал Екатерины» от маленького служебного помещения. Бритоголовый посетитель безмолвно последовал за ней.

Посреди служебной комнаты стоял рабочий стол, заваленный обрезками тканей, кружев и золотого шитья. Перед столом – простой деревянный стул с жесткой спинкой, в глубине комнаты – высокий двустворчатый шкаф с резными дверцами.

Женщина, по-прежнему не говоря ни слова, заперла дверь на ключ, открыла шкаф. Внутри он был заполнен костюмами разных эпох и народов – шитыми серебром и золотом камзолами, греческими туниками, тяжелыми пышными одеяниями восточных владык, фраками и сюртуками девятнадцатого века.

Брюнетка раздвинула эти костюмы и шагнула в шкаф. Бритоголовый господин подошел ближе, с удивлением наблюдая за ней.

Женщина провела рукой по задней стенке шкафа, нашла незаметную со стороны защелку. Стенка отъехала в сторону, за ней открылся темный проем, из которого потянуло холодом и сыростью.

По-прежнему безмолвно женщина шагнула в темноту, затем повернулась к своему спутнику. Он последовал за ней. Пропустив его вперед, женщина закрыла потайную дверцу.

Спутники оказались в полной темноте.

Чиркнула спичка, затем с треском и шипением вспыхнул факел. Запахло смолой и дегтем, из темноты проступили мрачные каменные стены и круто уходящие вниз ступени.

И еще… еще из темноты проступило лицо бритоголового мужчины – мрачное, костистое. На какой-то миг женщине показалось, что это не лицо живого человека, а мертвый оскаленный череп с пылающими в глубине глазниц углями. Впрочем, наваждение быстро прошло.

Женщина наконец взяла себя в руки и заговорила, впрочем, она произнесла всего три слова:

– Нам сюда, мессер!

И снова в молчании они пошли вниз по лестнице.

Спускались они очень долго. Женщина шла впереди, стараясь не оборачиваться, но все время чувствовала спиной пристальный взгляд своего спутника.

Наконец лестница закончилась, и перед ними из темноты возникла грубая дубовая дверь. Женщина достала из кармана большой бронзовый ключ с резной бородкой, вставила в замочную скважину, повернула, открыла дверь. Переступив порог, зажгла два факела, укрепленных на стене помещения, и только тогда пригласила внутрь своего спутника.

Они находились в просторном круглом помещении со сводчатыми потолками. В центре этого помещения стоял алтарь из черного полированного гранита, на нем – два серебряных подсвечника, каждый на пять свечей, алебастровый сосуд и подставка для книги. Свечи в подсвечниках были черные.

Женщина зажгла эти свечи и повернулась к бритоголовому господину:

– Мы пришли, мессер.

Пламя свечей потянулось к сводчатому потолку, в воздухе запахло лавандой, полынью и чабрецом, и еще какими-то травами, от которых кружилась голова и душу охватывала тоска.

– Я вижу, сестра, ты поддерживаешь святилище в порядке! – одобрительно проговорил мужчина, достав из кармана четки.

Они были весьма необычны, вместо бусин были нанизаны маленькие черепа из черного дерева.

– Во имя Того, кто возвестит приход утра! – отозвалась женщина.

– Рад, что и в этой далекой стране есть преданные люди! Братья и сестры в Италии также рады будут об этом узнать. Да будет с тобой Его воля!

– Я жду и надеюсь на его пришествие!

– Но ожидать – это малая часть нашего служения. Мы должны приближать Его приход.

– Что я могу сделать для этого?

– Ты понимаешь, сестра, что я не случайно приехал к тебе. Слышала ли ты про сестру Розамунду из Генуи?

– Не та ли это сестра, которая умеет читать будущее, как открытую книгу?

– Да, это она… – Мужчина повернулся к алтарю. – Ты знаешь, что по всему миру разбросаны сотни таких же святилищ, на сотнях алтарей горят черные свечи…

– Во имя Того, кто возвестит приход утра! – поспешно выпалила женщина.

– Да-да… но ты знаешь также, сестра, чего не хватает на всех этих алтарях.

– Книги! – Глаза женщины вспыхнули странным огнем.

– Да, книги… точнее – Книги, Книги с большой буквы! Так вот, сестра Розамунда узнала, что скоро завершится жизненный путь того, кто стоит между нами и этой Книгой!

– Библиотекаря? – переспросила женщина с оттенком страха и неприязни.

– Последнего из библиотекарей, – подтвердил бритоголовый. – Таким образом, у нас появляется шанс выполнить свое предназначение и приблизить Его приход.

– Что я должна для этого сделать?

Бритоголовый подошел к женщине очень близко и заговорил хриплым шепотом, перебирая четки.

– Ну вот, Илья Васильевич, курс и закончился! – Лариса говорила преувеличенно жизнерадостным голосом, каким всегда разговаривают с больными платные медсестры. – Теперь вы взбодритесь, станете выходить на улицу… Сейчас погода хорошая, лето только кончилось, будете гулять в парке…

Между делом она собирала свои вещи, убирала стетоскоп и бутылочку со спиртом, аккуратно собрала в пакет использованные шприцы и осколки ампул.

– Думаете, встану? – спросил старик серьезно и посмотрел вдруг прозрачными глазами прямо Ларисе в душу.

Она осеклась на полуслове и отвернулась, чтобы он ничего не смог прочитать по ее лицу. Слаб старичок, она-то видит. Вряд ли ему уколы помогут. Оттянут только то, что должно произойти в скорости.

– Привык к вам, Ларочка, – сказал Илья Васильевич грустно, – жалко вас отпускать.

– Я тоже… – Лариса улыбнулась и пошла на кухню, чтобы выбросить мусор.

В самом деле, ей тоже жаль старика, он совсем одинокий, сидит в своей квартире, приходит к нему только соседка – тоже не первой молодости, она убирает и готовит немудреную еду. Старик не злобный, довольно опрятный, не пахнет от него нищей старостью и запустением. И хоть обстановка в квартире бедная, стариковская, какие-то деньги у Ильи Васильевича явно имеются, раз платные уколы может себе позволить. Впрочем, Лариса берет по-божески.

Старик полусидел на диване, потирая левую сторону груди.

– Вам плохо? – встревожилась Лариса. – После укола сразу вставать нельзя, полежите!

– Да я и так все лежу, – вздохнул он, – Ларочка, детка, подойдите ближе.

Лариса нехотя сделала шаг. Старикан-то не промах, как полегчает ему – сразу начинает болтать, хвастаться, какой имел успех у женщин в те незапамятные времена, когда у нас Деникина разбили. Ларису по ручке поглаживает, а один раз даже по попе шлепнул. Она сделала вид, что не заметила – не скандалить же с больным человеком.

Но сегодня старик не такой, как всегда. Выглядит усталым, никакой бравады. И этот взгляд проницательный – как будто видит всех людей и предметы насквозь. Ларису тоже видит и знает про нее такое, что она и сама-то про себя не знает.

– Я хотел поблагодарить вас за все… – сказал Илья Васильевич и взял Ларису за руку. – Дорогая, вы мне очень помогли!

– Да что вы! – Лариса сделала слабую попытку отнять руку. – Это моя работа.

– Я бы хотел пожелать вам… – старик держал руку крепко, – пожелать вам…

– Чтобы все мои желания исполнились! – Лариса со смехом отняла наконец свою руку.

– Э, нет! – Илья Васильевич помотал головой. – Вы сами не знаете, чего хотите! То есть вы думаете, что если это получите, то будете счастливы!

– Но разве это не так? – растерянно сказала Лариса.

Ее нервировал этот разговор, и взгляд старика – такой пронизывающий, серьезный…

– Главное – понять, – загадочно ответил ее собеседник, – и… вот я хотел вам подарить на прощанье.

Он поднял одну из диванных подушек, грудой наваленных рядом с ним, потом отбросил еще одну и вытащил на свет белый какой-то старый ящичек, от которого на Ларису пахнуло застарелой пылью. Она едва удержалась от желания чихнуть.

– Вот, – старик поставил ящик на колени, – это шкатулка. Очень старинная.

– Да мне ничего не надо! – поспешно сказала Лариса. – Вы за все расплатились, ничего мне не должны.

– Это подарок! – твердо сказал старик. – Не знаю, зачем я это делаю… то есть знаю… Извини, девочка, но так уж судьба решила…

Он поднял крышку, которая противно заскрипела. Лариса зажала нос, потому что запах пыли стал совершенно невыносимым.

– Илья Васильевич, спасибо вам большое, но мне на работу нужно!

– Да, конечно.

Он опустил крышку шкатулки и тут же снова ее поднял, но не сразу, а рывками, так что скрип получился прерывистый, как будто старое дерево решило что-то спеть. Но получился только хрип.

Старик удовлетворенно заглянул внутрь шкатулки и захлопнул крышку.

– Вот, возьмите, Лариса. И не стоит вешать голову, все еще будет у вас в жизни отлично!

Шкатулка была ужасно старая, дерево рассохлось и потемнело. При мысли о том, сколько людей прикасались к ней за это время не слишком чистыми руками, в душе Ларисы подняла голову медсестра.

Преодолевая брезгливость, она спрятала шкатулку в непрозрачный пакет и вышла, решив избавиться от такого подарочка при первой же возможности.

Лариса аккуратно закрыла за собой дверь и подергала ее, проверяя, захлопнулся ли замок. Тотчас отворилась соседняя дверь, и в щелочку высунулся любопытный нос Анны Павловны.

– Уколола? – задала она традиционный вопрос.

– Угу, – буркнула Лариса и поскорее отвернулась к лифту.

Но не тут-то было. Старуха была твердо настроена поговорить. Она вышла на площадку, запахнув на груди вязаную кофту, и набрала побольше воздуха в легкие.

«Сейчас начнется», – с тоской подумала Лариса, нажимая кнопку, и не ошиблась.

– Твои-то снова поругались! – сообщила Анна Павловна радостным голосом. – Вон в газете написано, и фотка есть. На приеме каком-то важном старшая у младшей жениха принялась отбивать. Ну, та терпела-терпела, да и сказала сестричке, кто она есть. По-простому, по-русски.

Лариса все жала на кнопку вызова лифта, как будто это могло ускорить дело. Лифт и не думал появляться.

– И то сказать, – бойко сыпала скороговоркой Анна Павловна, – конечно, нехорошо на людях шум устраивать, но ведь и вешаться на чужого мужика тоже неприлично. А твои-то вечно сварятся, видно мамаша их плохо воспитала.

– Они не мои, – процедила Лариса, – я сама по себе, за них не отвечаю.

– Как не твои? – Анна Павловна выкатила глаза. – Нешто можно так – к родне не признаваться?

«Стукнуть ее, что ли, сумкой, – с тоской подумала Лариса, – или вот пакетом…»

Старуха что-то почувствовала и перевела взгляд на пакет. Глазки ее подозрительно блеснули.

– А это чегой-то? – спросила она и тут же прикусила язык, сообразив, что ляпнула лишнее.

В самом деле, Лариса ей никто, и Илья Васильевич не поручал ей присматривать за своими посетителями. Откровенно говоря, и не ходит к нему никто, кроме Анны Павловны и Ларисы. Старуха готовит больному немудреные блюда, подметает и вытирает пыль, на большее у нее и сил не хватит. Лариса знает, что Илья Васильевич соседку не то чтобы недолюбливает, но не хочет общаться, разговаривать им особо не о чем.

Лариса порадовалась, что сообразила убрать шкатулку в непрозрачный пакет, старуха – жуткая сплетница, не хватало еще, чтобы она разнесла по всему дому, что Лариса таскает у пациентов ценные вещи. Тоже мне, ценность – старая рухлядь, до помойки не донести – развалится…

А Анна Павловна та еще пройда, третьего дня Лариса прошла незаметно на кухню, чтобы выбросить пустые ампулы, и собственными глазами видела, как старуха сунула в карман халата серебряную солонку. Так что чья бы корова мычала…

Лифт наконец раскрыл двери на их этаже, и Лариса ринулась в него, как будто за ней гнался маньяк-убийца.

– А он-то как? – спохватилась Анна Павловна, кивнув на дверь квартиры.

– Вы его проведайте, после укола голова может закружиться, – крикнула Лариса.

– Зайду, а как же! – закивала старуха. – Как не зайти…

Путь Ларисы лежал через двор мимо помойки. Она хотела было выбросить шкатулку вместе с пакетом, но сообразила, что старуха вполне может наблюдать за ней из окна. Увидит и донесет Илье Васильевичу, будет неудобно. Да и зачем человека зря расстраивать? Ему совсем недолго осталось…

Лариса спокойно восприняла эту мысль, много лет она проработала медсестрой и привыкла к болезням и смерти.

Пакет был ужасно неудобный, бил ее по ногам. Да еще сумка большая. И в довершение небо заволокло тучами, и будет дождь. А ей зонтик взять не во что, третьей руки не хватает.

Лариса почувствовала, что настроение, и так с утра не слишком хорошее, стремительно ухудшается. Нужно взять себя в руки, нельзя придавать значения словам глупой старухи.

Но тяжело на сердце стало ей еще до встречи на лестнице. Вот именно, настроение упало после разговора с Ильей Васильевичем.

Неужели с ней все настолько плохо, если ее жалеет больной, да что там, умирающий старик? Сегодня он отбросил свои обычные шуточки и вдруг посмотрел проникновенно светлыми стариковскими глазами и сказал тихо:

«Ничего, деточка, не стоит вешать голову. Все будет хорошо, я знаю…»

С чего он взял, что она вешает голову? Заметил, все заметил старик, ишь, какой внимательный стал. Перед смертью, наверное. И то сказать, лет ему за восемьдесят, сердце больное и еще куча всего в анамнезе. Проколола ему Лариса витамины и лекарство, чтобы сердечную мышцу укрепить, да нужно ли это? Если организм устанет бороться, то никакие уколы не помогут.

Лариса перехватила неудобный пакет и прибавила шагу. Нужно торопиться, скоро начинается ее смена. Года три назад после развода с Михаилом она устроилась администратором в платную клинику, что открылась рядом с домом. В клинике нужен был человек с медицинским образованием, и не девчонка только что из медучилища, а женщина постарше. Вот она как раз подошла – тогда было без малого тридцать, девчонкой никто не называл даже в транспорте. А уколы на дому она делает по старой памяти, ну и лишние деньги никогда не помешают. Ее передают по знакомым, как палочку в эстафете.

Лариса усмехнулась собственным мыслям и увидела урну возле ларька с газетами. Не пихнуть ли туда пакет? Надоел, сил нет, все время по ногам бьет, синяки будут. Она шагнула к урне, но тут откуда-то вынырнула дворничиха и принялась вяло мести асфальт возле ларька, поднимая тучу пыли. Жаль, номер не пройдет, тетка разорется, увидев пакет, подумает, что бомба.

Лариса отвернулась, и тут взгляд ее упал на витрину. Так, снова здорово. Никуда не деться от родни. Мамочка собственной персоной на обложке журнала. Что ж, выглядит отлично, ничего не скажешь. И ведь не подойдет тут ехидное высказывание типа «Ничто так не красит женщину, как фотошоп». Она и вправду хороша. Сколько ей сейчас? Так, Ларису она родила в двадцать, стало быть, сейчас ей… пятьдесят два. А смотрится на тридцать. Да что там, она выглядит гораздо моложе и привлекательнее собственной дочери!

Хотя Лариса на нее совсем не похожа. И мамочка никогда не считала ее дочерью. У нее их всего двое, дочерей-то, от второго мужа, знаменитого режиссера. Две красавицы-погодки, Ксюша и Луша. А Лариса – это так, ошибка молодости. Все мы в молодости делаем ошибки, говорила мамочка в очередном интервью, такой ошибкой и был ее брак с Ларисиным отцом. И Лариса тоже ошибка, надо было мамочке в свое время аборт сделать. Пожалела себя, молодую да красивую, родила дочку.

Лариса пролистала журнал. Новый какой-то, глянцевый, называется «Резюме». А пишут-то все одно и то же – как училась мамочка в театральном и бедствовала в общежитии на стипендию, потом играла в театре, не «Кушать подано!», но и не главные роли – в основном верных подружек главных героинь и дочерей положительных героев. А потом произошла судьбоносная встреча – на улице ее увидел тот самый, тогда еще не очень знаменитый, но подающий большие надежды. А что дядя у него был министр кинематографии, про то нигде не сказано. Но Лариса знает, от отца своего слышала в свое время. И не на улице его мамочка подцепила, а в доме отдыха кинематографистов. И уж потом объявила мужу своему первому законному, что бросает его.

Да она еще раньше их всех бросила, Ларисе полгода было. Родила по глупости, а потом учиться поехала в Москву. Отец старше был, он театральный еще раньше закончил по отделению режиссуры. Только кто же выпускнику вчерашнему, да без связей, даст фильм снимать? Отвез он грудного ребенка своим родителям, а сам перебивался случайными заработками.

Дедушка директором стекольного завода был, что в Дружной Горке. Там и жили, чтобы из города не мотаться. Характером дед был крут, коммунист со стажем, все его боялись. Дом был у них двухэтажный, сад фруктовый. Еще цветы бабушка сажала, георгины и гладиолусы. Бабушка, как Ларису крошечную на руки взяла, так к ней душой и прикипела. Она за мужем была как за каменной стеной, дом вела и Ларису растила. Только и были годы счастливые тогда, в детстве.

Дед тоже ее любил, баловал всячески, игрушки покупал самые лучшие, одежду, кукол. А больше всего любила Лариса стеклянные фигурки, что дед с работы приносил. Иногда мастера по его просьбе для внучки выдували зверюшек разных или букет цветов в вазочке.

Ага, вот как раз когда мамочка замуж за своего перспективного и подающего надежды вышла, Ларисе пять лет было. Отец тогда приезжал, бабушке свидетельство о разводе показал и бумагу какую-то, где мамочка подписывалась, что полностью доверяет свою дочь ее отцу. Или по-другому там было сказано, Лариса по младости лет не уразумела. Бабушка только вздохнула, зато дед голос повысил. Всем от него досталось – отца рохлей обозвал, а мамочку вообще неприличным словом.

А Лариса тогда и не расстроилась вовсе, она родную мать не помнила совсем.

– Слушайте, вы журнал брать-то будете? – ворвался в ее невеселые мысли недовольный голос продавщицы. – У меня не районная библиотека, чтобы просто так читать!

Лариса взглянула на тетку. Что-то голос слишком нервный, опять же слова правильные знает – районная библиотека. Так и есть – образованная. И немолодая. Взгляд недобрый, очки на носу, губы сердечком накрашены. Небось раньше завучем в школе работала, привыкла на детей орать. Или в институте научном. А теперь ей в ларьке торчать – нож острый, все кажется, что унизительна для нее такая работа. И ненавидит она всех покупателей лютой ненавистью.

А кто виноват-то, что жизнь так повернулась. Она, Лариса, тоже не виновата, что росла, считай, без родителей. Но по этому поводу на людей не бросается.

Хуже нет этих, с высшим образованием, которые раньше мелкими начальниками были. Докторша у них в Центре рассказывала, что взяла в уборщицы кандидата наук. Намучилась с ней, та вместо уборки все ее норовила в спор политический втянуть. Прикрикнуть на нее неудобно – все-таки человек образованный, а в результате деньги ей платишь, а чистоты в квартире не больно прибавляется. Ну, наконец решилась, уволила кандидата наук, взяла простую хохлушку из-под Нежина. Та при разговоре падежи путает, зато по квартире не ходит, а летает, все у нее за два часа блестит и сияет. Каждый хорош на своем месте, уж это точно…

– Так будете брать? – столкнувшись с Ларисой взглядом, тетя понизила голос.

– Буду, – неожиданно для себя сказала Лариса, – сколько с меня?

И тут же пожалела – не денег, а себя. Зачем ей все это нужно? Как будто она не знает мамочкиной биографии. А что напишут в этих журналах – все вранье. Или рассматривать глянцевые снимки красоток-сестер и сравнивать их с собой?

Тем не менее она расплатилась и засунула журнал в тот же пакет, что и шкатулку.

– Это большое и богатое княжество! – кардинал говорил медленно, убедительно, но Зоя видела, что он сам не верит своим словам. – Только взгляни на меха и дорогие сосуды, которые прислал тебе Великий князь! Только взгляни на этих соболей и куниц! Таких мехов нет даже у княгини Орсини!

– Это княжество платит дань татарам! – возразила Зоя. – Мессер Аристотель говорил, что у них зима длится девять месяцев в году, а лето иногда вовсе не наступает. Это дикие места, далекие от всех христианских стран. Мессер Аристотель Фиораванти говорил, что половину страны занимают леса и болота, по улицам городов бродят дикие звери, а женщины красят щеки свекольным соком!

– Мало ли какие обычаи бывают на свете! – проворчал старый кардинал. – Все же этот Великий князь – полновластный государь в своей стране, и он христианин…

– Я – внучка императора! – гордо проговорила Зоя и откинула тяжелые темные волосы.

– Да, только империю твою отобрали турки! – кардинал грозно насупил брови, понизил голос. – Ты не забыла, чем кончилось сватовство герцога Караччиоло?

Зоя нахмурилась. Незачем было кардиналу поминать ту позорную историю!

Но кардинал встал, протянул ей руку для поцелуя и проговорил не терпящим возражений голосом:

– Послы Великого князя ждут! Помни, дочь моя, что смирение – одна из главных добродетелей женщины!

– Я никогда об этом не забываю! – Зоя прикоснулась губами к сухой руке кардинала, покорно опустила глаза.

– Да будет на тебе милость Господа нашего! – промолвил старик, поднимаясь.

Зоя поняла, что Его Преосвященство закончил разговор и больше не намерен слушать возражения.

Она, Зоя Палеолог, дочь деспота Мореи, внучка и племянница императоров, в Риме заново крещеная под именем София, вынуждена подчиняться приказам этого желчного старика, кардинала Виссариона Никейского.

Империя ее предков пала, пала под ударами несметных турецких полчищ, и она с малолетними братьями зависит от настроений и интересов римской знати. Эти кардиналы и епископы спят и видят, как бы выдать ее замуж с пользой для римской курии. Сейчас кардинал Виссарион лелеет планы при помощи ее замужества приобрести влияние в далекой северной стране и добиться унии между тамошним православным митрополитом и римской католической церковью.

Зоя хлопнула в ладоши. В комнату вошли две служанки, привезенные из отцовской деспотии – Милана и Бьянка.

– Одеваться! – приказала Зоя. – Одеваться для большого выхода!

Она встала посреди комнаты, подняла руки, как античная статуя, олицетворяющая величие и благородство. Служанки суетились вокруг нее, надевали одежду за одеждой – тонкий хлопок, дорогой индийский шелк, златотканую парчу…

Зоя прикрыла глаза, вспоминая дворец своего отца.

Тогда у нее было не две, а двадцать служанок. Отец ни в чем не отказывал своей любимице, у нее были многочисленные преданные слуги, самые дорогие украшения из всех стран света, самые красивые наряды, самые редкие диковины. У нее был даже собственный зверинец. Кое-что ей удалось привезти с собою в Рим, ведь она, внучка императора, не может быть бесприданницей…

Служанки закончили наряжать ее, напоследок осторожно надели высокий венец в индийских самоцветах, обернули шею тройной ниткой жемчугов. В этих тяжелых дорогих уборах Зоя чувствовала себя неловкой, неуклюжей куклой. Даже передвигалась она с трудом.

Собственно, она и была куклой, марионеткой в руках кардинала Никейского и других старых интриганов…

Пришли люди кардинала, взяли ее под руки, провели в парадные покои, усадили в кресло.

Зоя на мгновение прикрыла глаза, и к ней вернулась уверенность в себе, сознание собственного величия.

Ведь она – не жалкая простолюдинка, не какая-нибудь захудалая княжна из крошечного итальянского городка, она – Зоя Палеолог, внучка и племянница императоров тысячелетней Византии!

Покой постепенно наполнялся людьми.

Зоя узнала Примо деи Корса, смазливого остроумного венецианца, молодого князя Орсини, мессера Джанбатиста Питти и еще двоих юношей из Флоренции, чьи имена не запомнила. Остальные лица сливались в сплошную говорящую, усмехающуюся, злословящую массу.

Ее разглядывали с откровенным любопытством, как забавную зверюшку – еще бы, им никогда прежде не доводилось видеть византийскую принцессу в парадном одеянии.

Примо деи Корса что-то шептал на ухо своему соседу, кудрявому флорентинцу. На свое счастье, Зоя не могла слышать его слов.

– Толстая разряженная кукла, – шептал венецианец. – Щеки свисают, как у собачки старой герцогини Сфорца!

– Но глаза у нее красивые, – возражал флорентинец.

– Мой друг, как вы умудрились разглядеть ее глаза? По-моему, они совсем заплыли жиром!

– Вы неправы, мой дорогой Примо, в вас говорит ревность. Кажется, вы тоже сватались к этой восточной царевне на прошлое Рождество, да получили отказ?

– Царевна! – фыркнул Корса. – Все ее царство можно увезти на одной телеге…

Наконец дворецкий кардинала ударил в пол золоченым жезлом и важным голосом провозгласил:

– Послы Великого князя Московского!

Двери распахнулись, и в парадные покои медленно вошли три человека с окладистыми бородами, в длинных, до полу, расшитых золотом одеждах, в высоких меховых шапках. Послы казались необыкновенно толстыми, но Зоя поняла, что такими делают их многочисленные одеяния, надетые одно поверх другого.

Остановившись посреди покоя, московитяне медленно, настороженно оглядывались, как оглядывается лев, окруженный стаей гиен.

Неожиданно Зоя почувствовала странную симпатию к этим людям.

В них было что-то от ее родной Византии – та же азиатская пышность, то же неспешное, важное достоинство, то же недоверие к шустрым, предприимчивым ломбардцам, высоко ставящим свою собственную волю и ни в грош – волю своего государя.

Главное же, что роднило послов с Зоей – то неуловимое чувство единой веры, истинного восточного православия. На лицах этих трех вельмож она увидела последний вечерний отблеск золотого солнца Византии.

Прибыв с маленькими братьями в Рим, к папскому престолу, Зоя вынуждена была принять католичество, чтобы завоевать благосклонность местной знати, – но в глубине ее сердца неугасимой лампадой горела вера ее предков, простодушная и величественная.

Главный из московитов заговорил – с тем же медлительным, внушительным достоинством, с каким он явился в это пышное собрание.

Он говорил на своем родном языке, а стоявший рядом с Зоей ученый грек тут же переводил слова посла на итальянский.

Московит долго говорил о величии и могуществе своего владыки, великого князя Московского. Говорил о многочисленности его подданных, обширности и богатстве его владений.

Примо деи Корса и тут не удержался. Склонившись к уху соседа, он зашептал:

– Что это за сказочная страна, о которой никто не слышал? Вы не знаете, мой друг, где она расположена? На далеком севере, за полярным кругом?

– Нет, мой дорогой Примо, скорее на востоке. Не так далеко на востоке, как Китай, но гораздо восточнее Австрии.

– На востоке? – заинтересовался Примо. – На востоке, насколько я знаю, находится Полония…

– А Московия еще дальше на восток.

– Дальше? Разве дальше что-нибудь есть?

– Помолчите, мой дорогой Примо, мне любопытно послушать, о чем говорит этот вельможа!

А московский посол перешел к цели своего визита.

– До моего государя, великого князя Московского Иоанна, дошли слухи о красоте и добродетели царьградской принцессы Софии. Посему великий князь послал меня со товарищи в славную фрязинскую, то бишь италийскую землю, дабы я самолично на царевну Софию посмотрел и испросил ее руки для своего государя.

Посол лукавил: еще год назад в Рим приезжал знатный ломбардец, находящийся на службе московского князя, Джанбатиста делла Вольпи. Он подыскивал невесту для своего овдовевшего государя, и кардинал Виссарион показал ему византийскую царевну. Дабы московский правитель мог оценить красоту Софии, знаменитому художнику маэстро Мелоццо да Форли заказали ее портрет. Для жителей Московии такое было в новинку: они видели только иконы, портрет же живого человека показался им неуместным и едва ли не греховным. Московиты перешептывались между собою, что негоже писать на иконе живую царевну, как будто она святая или великомученица. Однако великому князю царевна на портрете приглянулась, а еще более польстила ему знатность ее рода: надо же, из самого Царьграда принцесса!

По традиции своих предков великий князь посоветовался с матерью, митрополитом Филиппом и боярами и принял решение взять в жены царевну Софию.

На середину зала вышел секретарь кардинала Никейского мессер Бонакорсо Бальцони. Низко поклонившись послу, он весьма учтиво проговорил:

– Вы видите в кресле перед собою высокородную принцессу Софию из древнего рода Палеолог. Принцесса вошла в возраст, и если ваш государь так славен и знаменит, то отчего бы нам не обсудить возможности заключения брака? Принцесса София – дева высокого рода, несравненной добродетели и прекрасного воспитания. Она составит счастье для любого государя…

Московит выслушал перевод речи монсиньора Бальцони, степенно поклонился и заговорил:

– Благодарствую! Своими глазами я вижу, сколь хороша и приятна для глаза царевна. А род ее столь знаменит и славен, что нет равного ему ни в франкских, ни в италийских краях. Так что не сыскать во всем христианском мире лучшей невесты для моего государя. Однако всякая высокородная невеста должна принести своему супругу достойное приданое. Какое приданое будет за царевной Софией?

Мессер Бальцони откашлялся, развернул пергаментный свиток и начал зачитывать перечень Зоиного приданого.

Впрочем, список этот был не так велик, как у других знатных невест. Потеряв империю своих предков, византийская царевна потеряла почти все свое богатство, почти все драгоценности, и зависела теперь в основном от щедрости папы Павла Второго и своего покровителя, кардинала Виссариона.

Мессер Бальцони не преминул назвать имена ее высоких покровителей.

– Его Святейшество папа дает за принцессой Софией шесть тысяч золотых дукатов и головной убор персидской работы с изображением Пресвятой Богородицы… его преосвященство кардинал Виссарион Никейский дает за ней две тысячи золотых дукатов и вышитый монахинями покров с изображением сцен из Святого Писания… также принцесса София принесет своему супругу дорогие уборы и украшения своей покойной матери, княгини Екатерины… также принцесса София принесет супругу многие книги, привезенные ее покойным отцом из библиотеки Константинополя… также принцесса София принесет своему супругу четыре сундука голландского полотна столового, сундук посуды серебряной и прочей утвари…

Гости явно скучали. Примо деи Корса откровенно зевал. Только один неприметный человек, необычно худой, в скромном монашеском облачении, с выбритой головой и темными, глубоко запавшими глазами, с крестом из черного дерева на груди внимательно слушал мессера Бальцони и время от времени делал пометки в небольшой книжице. Когда речь зашла о книгах из константинопольской библиотеки, незнакомец заволновался и придвинулся ближе, дабы не пропустить ни слова. Чтобы сдержать волнение и не показывать его внешне, он принялся перебирать четки. Четки эти были весьма необычны – вместо обычных бусин на нить были нанизаны искусно вырезанные из черного дерева маленькие черепа. Едва же секретарь кардинала закончил перечень приданого, незнакомец выскользнул из толпы и покинул парадный покой кардинала.

Его исчезновения никто не заметил – никто, кроме любопытного Примо деи Корса.

Проводив незнакомца взглядом, он шепотом осведомился у своего соседа:

– Кто это был?

– О ком вы, мой дорогой Примо?

– О том худом монахе, который только что покинул зал. Ну, тот, с выбритой головой и злыми глазами!

– Ах, этот… кажется, это знатный испанец, доверенный человек кардинала Сполетти.

В медицинский центр «Долгий век» Лариса влетела за пять минут до начала смены, так что получила порцию неодобрительных взглядов от Алены.

– Ты где это ходишь? – шепотом спросила она. – Знаешь же, что мне за Славиком надо.

Сын Алены пошел в первый класс, она сильно рассчитывала на свекровь, но та заартачилась и заявила, что всю осень проведет на даче. Теперь Алене самой приходилось выкручиваться. Она упросила Ларису работать только во вторую смену и срывалась с места в карьер ровно в три, как скаковая лошадь.

– Извини! – буркнула Лариса, скрываясь в маленькой комнатке, где персонал переодевался и пил чай.

Алена тут же устремилась за ней, благо перед стойкой никого не было.

– Двое на УЗИ придут, один к хирургу записан, – тараторила она, – еще одна мамаша ребенка к ЛОРу приведет.

– Да я разберусь! – отмахнулась Лариса. – Иди уж!

Алена накинула куртку, наскоро пригладила волосы, даже не взглянув в зеркало, и умчалась, столкнувшись в дверях с доктором Андреем Егоровичем.

Доктор был мануальным терапевтом, вездесущая Алена говорила, что у него золотые руки. И правда, больные шли к нему едва ли не толпой, записывались за несколько месяцев. Доктор был довольно молод, сорока еще нет, и как-то в приватном разговоре велел Ларисе звать себя просто по имени. Только не при всех, потому что главный врач строг и никакой фамильярности не разрешает.

– Не помешаю? – спросил Андрей деликатно.

Лариса уже надела халат и теперь с грустью рассматривала стрелку на колготках. Задела-таки проклятой шкатулкой!

– Ну что за день сегодня такой! – вздохнула она и раздраженно пнула ногой пакет.

Он с шумом упал с табуретки, журнал вывалился на пол.

– Что это у тебя? – Андрей наклонился.

«Ну, сейчас начнется, – с тоской подумала Лариса, – замучает разговорами про мою знаменитую мамочку».

Однако доктор не обратил ни малейшего внимания на портрет красивой ухоженной блондинки, он уставился на шкатулку. Потом поднял ее с пола и поставил на подоконник.

– Что это? – повторил он.

– Ой, не спрашивай, – вздохнула Лариса, – всучил один больной подарочек…

Она осеклась было, но вспомнила, что уже обсуждали они с Андреем этот вопрос. Он прекрасно знал, что Лариса делает иногда уколы на дому, он и сам ходил к нетранспортабельным больным на дом. Зарабатывать-то всем нужно.

– И что люди находят в таком старье? – сказала Лариса, брезгливо поморщившись. – Эту штуку и в руки взять противно, не то что в дом принести…

– Да-да, – рассеянно сказал Андрей, прикоснувшись к шкатулке, – послушай, что ты собираешься с ней делать?

– Да выбросить на помойку! – с чувством сказала Лариса. – Никакого от нее прока, вот, колготки порвала…

– Ну, если выбросить… Отдай ее мне! – решился Андрей.

– Да тебе зачем? – изумилась Лариса. – Бери, конечно…

– Да мне-то, сама понимаешь, не нужна она. Есть у меня больной один… – Андрей вздохнул тяжело, – то есть не больной, а друг мой. То есть он больной… В общем, года два назад поехал мой Вовка в Австрию на лыжах кататься. Ну и вернулся оттуда полностью парализованный. Неудачно упал. Перелом позвоночника. Год по больницам провалялся, четыре операции перенес, наконец выписали. Сказали – все, что могли, сделали, дальше сам выбирайся. Работаю я с ним… – снова Андрей вздохнул тяжко.

– Неужели нет прогресса? – поинтересовалась Лариса просто так, из вежливости.

Откровенно говоря, ее не слишком тронула история неизвестного человека. Ну, не повезло, упал неудачно, так что ж теперь делать, у каждого свои заморочки.

– Есть… – задумчиво ответил Андрей, – он теперь сидеть может, и руки двигаются…

Он посмотрел на свои руки, как будто прислушиваясь. Лариса вспомнила слова Алены про золотые руки доктора. Наверно, и впрямь у него дар, во всяком случае, к рукам своим он относился очень бережно, как музыкант.

– Вовка ведь раньше классным архитектором был, – продолжал Андрей, – ну, по старой памяти коллеги время от времени подбрасывают ему работенку – рассчитать что-то, спроектировать на компьютере. Так что в материальном плане не бедствует. А для души вот занимается он реставрацией таких штучек, – доктор кивнул на шкатулку, – это терпения требует и времени. А уж чего-чего, а времени у него сейчас навалом. Так я возьму? Как раз сегодня к нему еду…

– Да бери, конечно! – сказала Лариса, выходя из комнаты. – Раз больному человеку развлечение…

У стойки уже стояла мамаша с ребенком лет десяти, они пришли к отоларингологу. Потом заскочила девица за результатом анализов. Под мышкой девица держала крошечную собачку. Пока Лариса искала бланки, в холл вылетела Эльвира. Себя она величает заместителем главного врача, а на деле является обычным завхозом.

Орлиным взором заметив собачку, Эльвира не преминула сделать замечание насчет того, что с собаками в медицинский центр нельзя. Девица тут же начала орать, что собака – дорогая, ценная, с тонкой и чувствительной психикой, не на улице же ее оставлять. Эльвира вошла в раж и высказалась в том смысле, что вообще не понимает, за каким чертом люди держат такое мелкое недоразумение и называют его собакой. Девица, совершенно справедливо обидевшись, обозвала Эльвиру нацисткой, собачка визгливо залаяла. Затем ее хозяйка выхватила у Ларисы бланки своих анализов и вылетела, крикнув на прощание, что ноги ее не будет больше в этой забегаловке. А собачка умудрилась напоследок цапнуть Эльвиру за палец – не больно, но унизительно.

Мерзкая баба тут же обратила свой гнев на Ларису, а та молчала, хоть очень хотелось сказать, что если бы сама Эльвира не влезла со своим неуместным замечанием, никакого скандала и не было бы. Но нельзя с Эльвирой ссориться, она главному врачу не то родственница дальняя, не то знакомая близкая, напоет ему в уши, и Ларису уволят. Жалко бросать такую работу – все-таки платят здесь прилично, не сравнить с участковой поликлиникой.

Через два часа холл опустел. Всегда так – к началу смены народ подходит, потом поток редеет, а после шести уже идут те, кто с работы. Лариса решила выпить чаю прямо за стойкой, посетителям все равно не видно, да и нет никого. А если кто войдет, она всегда успеет чашку в ящик убрать.

Снова под руку попался тот самый журнал с мамочкиной фотографией на обложке. Да, выглядит неплохо на самый пристрастный взгляд. Не зря, когда она снялась в фильме своего мужа, прочно прилепилось к ней прозвище «Русская Катрин Денев». Вроде и правда похожа немножко тогда была – прическу такую же сделала. Фильм хороший был, призов всяких наполучал на зарубежных фестивалях, мамочкин муж из подающего надежды стал знаменитым.

Отец Ларисин тогда тоже фильм снял, сумел как-то уговорить начальство на Ленфильме, чтобы денег выделили.

Только фильм тот даже на экраны не вышел, сразу его на полку положили. Усмотрели в нем политику и намек на призывы к свержению государственного строя – это бабушка так Ларисе из газеты зачитывала, по отцу врезали из всех стволов, да и выгнали на улицу с волчьим билетом.

Вот как раз недавно приходила к Ларисе журналистка одна. Еле пробилась, потому что Лариса с этой братией теперь и двух слов не скажет, надоели все. Так по телефону и сказала той даме – про мать говорить не буду.

А та как раз про отца интересовалась. Дескать, вытащили тот фильм с полки, специалисты, мол, и тогда говорили, что шедевр, новаторство и какие-то съемки замечательные. Ну, сейчас-то у нас все хорошо, что раньше было. А тогда отцу жизнь сломали. Да и не только ему.

Приехал отец к ним в Дружную Горку, Ларисе хоть семь лет было, а и то поняла, что плохо ему. А дед, не тем будь помянут, вместо того чтобы сына поддержать в трудную минуту, разорался, ногами топал – так, говорил, тебе и надо, ишь, вздумал поклеп снимать на Родину, что тебя вспоила-вскормила. Правильно, говорит, тебе по ушам надавали, может, мозги прочистят. Отец кричит ему, что тот обо всем только по газетам судит и дальше своего носа не видит. Дед аж задохнулся – вон из моего дома! Нет у меня сына! Ну, отец дверью хлопнул, да и уехал, даже с Ларисой и бабушкой не попрощался.

И пропал надолго, в Сибири где-то устроился в театр. Ну а деда через год инсульт хватил. Из больницы выписали – ходить не может, речь отнялась. Лариса помнит, как сидел дед в кресле у окна и все на улицу глядел. Кого уж там увидеть хотел – кто знает. А как умер он – их с бабушкой из дома в Дружной Горке сразу турнули. Другой директор приехал, дом-то заводской был, ведомственный.

Приехали в город, Лариса в третий класс пошла. Квартира запущенная, у бабушки пенсия крошечная, от отца ни слуху ни духу.

Жизнь тогда голодная была, тяжелая, сбережений от деда никаких не осталось. Вот тогда бабушка и обратилась к мамочке, написала ей письмо. А мамочка в то время в Штатах жила, у нас-то кино тогда не снимали, так что муж ее знаменитый в Голливуд подался вместе с семьей. И ответ пришел от мамочки не скоро. Ответ и сто долларов с оказией. А больше, писала, нету, потому что тут жизнь трудная, денег на ветер никто не бросает. В общем, понять дала, чтобы на нее не рассчитывали.

Лариса перевернула страницу. Ага, вот тут про Америку. И фотка семейная. Все четверо на берегу океана, а сзади яхты плавают. Выглядят вполне счастливо. Лариса вспомнила, как бабушка перешивала ей чужую одежду, как питались перед пенсией только хлебом и картошкой, и рассердилась на себя. Для чего купила журнал? Зачем в прошлом копаться? Было бы что вспоминать!

Вошел очередной посетитель, и Лариса обрадовалась ему, как родному.

Она вернулась домой совершенно без сил и легла спать, даже не поужинав. А утром, разбирая сумку, не нашла в ней тонометра.

Тонометр был дорогой, японский, Лариса всегда носила его с собой, когда ходила на уколы. Мало ли, больному плохо станет? Всегда нужно перед уколом давление померить.

И вот теперь тонометра в сумке не оказалось. Все ясно: она забыла его у Ильи Васильевича. Все из-за проклятой шкатулки – отвлеклась на нее и оставила тонометр на столе.

Она позвонила старику, но никто не брал трубку. Может, слишком рано, и он спит?

Потом навалились мелкие хозяйственные дела, потом Лариса пробежалась по магазинам, зашла в парикмахерскую и вспомнила про тонометр только на работе. И снова старик не ответил на ее звонок. Не слышит?

Посетители шли густо, так что позвонить Анне Павловне удалось только через три часа. И у нее тоже никто не взял трубку. Старуха-то, интересно, куда подевалась? Может, у них во всем доме телефон отключили?

И только вечером, перед уходом с работы, старуха наконец ответила.

– Анна Павловна, это Лариса! Что у вас случилось, я звоню Илье Васильевичу, а он трубку не берет!

– Как же он трубку возьмет, когда он умер, – будничным голосом ответила соседка.

– Ну надо же… – Лариса поймала себя на мысли, что ничуть не всполошилась, была уже готова к такой новости.

– Захожу я к обеду, – монотонно говорила Анна Павловна, – а он в постели лежит. Видно, ночью его смерть застигла, во сне. Ну, хоть не мучился… Вызвала я участкового да врачей, говорят – ждите. Полдня там и просидела, ожидаючи…

Лариса поняла, что разводить с ней беседы старуха не расположена, и скороговоркой поведала про тонометр.

– Ну, не знаю… – неохотно протянула Анна Павловна, – там милиция двери опечатала… У него же никого не было, квартира теперь государству отойдет…

– Как же мне быть? Тонометр дорогой, жаль его терять…

– Ладно, – очевидно, старуха вспомнила, сколько раз Лариса мерила ей давление этим самым тонометром, – если буду там, возьму уж… А ты звони завтра или лучше послезавтра…

Вот так вот, подумала Лариса, нажимая отбой, человек умер, и даже помянуть добрым словом его некому. Все-таки ужасная вещь – одинокая старость.

И тут же возникла в голове еще одна предательская мысль: ей, конечно, до старости еще далеко, но одиночество – вот оно, тут как тут. Никого у нее нет, ни единой живой души. Бабушка давно умерла, отец тоже, что касается мамочки и сестричек – они хуже чужих. А могли бы быть у Ларисы и сестры, и племянники – вон у старшей, Ксении, трое детей. И у младшей, Луши, девочка. Сестрички тоже в актрисы подались, только до матери им далеко. Она-то в свое время большой известности достигла, а эти все больше по сериалам отираются. Но зато в светской жизни они первые, таблоиды про них бесконечно пишут. Что там вчера говорила Анна Павловна? Подрались девочки на каком-то приеме из-за жениха? Ну, это вполне в их духе… Хотя, возможно, старуха и преувеличила.

– Лариса, ты что – ночевать здесь собралась? – недовольно буркнула Эльвира, бренча ключами. – Вечно копаешься! Если тебе спешить некуда, то меня дома семья ждет!

Последние слова были явно лишними, но Эльвира в своем репертуаре, вечно норовит гадость сказать. Лариса молча пожала плечами и вышла, не прощаясь.

Соседка покойного Ильи Васильевича Анна Павловна была женщина озабоченная и беспокойная. Беспокоили ее обычно два коренных вопроса мироустройства: почему это у других людей гораздо больше денег, чем у нее, и почему у них есть такие вещи, каких у нее самой не имеется. Если задуматься всерьез, это даже и не два вопроса, а один.

Пока Илья Васильевич был жив и соседка время от времени заходила к нему помогать по хозяйству, она невольно обращала внимание на некоторые полезные предметы, имеющиеся в его квартире. Собственно, обстановка у старика была небогатая, мебель старая, диван потертый, посуда треснутая. Но кое-что интересное все же было. Из этих предметов особенно беспокоили Анну Павловну два: электрический чайник и хитрая электрическая же кастрюля. Нет, конечно, чайник у нее тоже имелся, но попроще. Тот же чайник, который стоял на кухне у Ильи Васильевича, поражал соседку своей неземной красотой. Когда его включали, чайник светился чудесным голубовато-сиреневым светом, наполняя всю кухню удивительными отсветами северного сияния.

Таким образом, соседский чайник затрагивал в душе Анны Павловны тонкие струны эстетического чувства.

Что касается кастрюльки, то она была и вовсе необыкновенная: в нее можно было с вечера налить воды и молока, насыпать крупы – и к утру в кастрюльке была готова замечательная рассыпчатая и разваристая каша. Или положить мясо, овощи и приправы и оставить все это без всякого присмотра – а через три-четыре часа в умной кастрюле было готовое рагу!

Конечно, для одинокого старика такая кастрюля представляла большое удобство, но и самой Анне Павловне она нравилась чрезвычайно.

И вот теперь, когда сосед скончался, беспокойство в душе Анны Павловны достигло невероятного градуса.

Она никак не могла примириться с тем, что в пустой соседской квартире пропадают безо всякой пользы два таких замечательных предмета.

«Ведь у него нет никакой родни, – думала Анна Павловна, помешивая пшенную кашу в своей обыкновенной, заурядной кастрюльке. – Ведь пропадут вещи ни за грош, ни за копейку! Заберет их какая-нибудь шантрапа! Либо участковый мент прихватит, либо вовсе какой случайный человек…»

От таких мыслей Анна Павловна плохо спала, утратила аппетит (который у нее всегда был отменным) и без всякого удовольствия смотрела свой любимый сериал «Пучина страсти».

В конце концов она решилась на трудный и рискованный шаг – проникнуть в квартиру соседа и завладеть желанными предметами домашнего обихода.

Конечно, это было опасно – можно было нарваться на милицию, но, как говорят, охота пуще неволи. Заодно и тонометр японский поищет, все-таки доброе дело сделает. И то сказать – Лариса эта по виду женщина небогатая, что деньги-то зря на новый тратить. От хорошей-то жизни по домам с уколами бегать не станешь…

Убедив себя, что действует исключительно в интересах медсестры, Анна Павловна достала из кухонного ящика запасные ключи от соседской квартиры, выглянула в глазок и, убедившись, что на лестнице нет ни одной живой души, выскользнула на площадку и остановилась перед соседней дверью.

На дверь была прилеплена полоска бумаги с лиловой милицейской печатью. Это было неприятно, но не то чтобы непреодолимо: Анна Павловна через дверной глазок собственными глазами видела, как милицейский чин, которому понадобилось войти в квартиру, отколупывал эту бумажку ногтем, а потом приклеивал ее на прежнее место, просто послюнив ее. А мы чем хуже?

Соседка поступила так же – подцепила бумажку за край, отодрала от косяка и открыла дверь своими ключами. При этом сердце ее тревожно забилось, она ощутила себя преступницей – но вспомнила чайник и кастрюлю и решила не отступать.

Проникнув внутрь и осторожно прикрыв за собой дверь, Анна Павловна огляделась.

В квартире соседа она бывала неоднократно, но сейчас эта квартира показалась ей какой-то незнакомой и опасной. Рассохшийся паркет потрескивал, водопроводные трубы издавали странные звуки, подобные ночным голосам африканской саванны (где Анна Павловна, разумеется, никогда не бывала), а из комнаты покойного соседа доносилось какое-то подозрительное постукивание.

Анна Павловна несколько оробела и застыла перед дверью, думая, не вернуться ли от греха домой. Тем более что до начала любимого сериала оставалось всего полчаса.

Но из прихожей хорошо просматривалась кухня, и Анна Павловна увидела тот самый восхитительный чайник, предмет своих затаенных мечтаний и ночных грез.

Это решило дело.

Она сделала несколько шагов, вошла на кухню, подхватила чайник и отнесла его в прихожую, затем вернулась на кухню, нашла удивительную кастрюлю и присоединила к своей добыче.

В прихожей она снова немного задержалась.

Нести одновременно чайник и кастрюлю было несподручно, опять же, если вдруг встретится на площадке кто-то из соседей, объяснить им, почему она несет из соседской квартиры ценную бытовую технику, будет весьма затруднительно.

Тут Анна Павловна вспомнила, что у покойного Ильи Васильевича имелась замечательно удобная кожаная сумка. В эту сумку вполне поместилась бы вся добыча, кроме того, сама эта сумка тоже, несомненно, представляла определенный интерес.

Последний раз, когда Анна Павловна была в квартире у соседа, эта сумка почему-то находилась у него в комнате, которую Илья Васильевич называл кабинетом.

Анна Павловна собрала всю свою решимость, пересекла коридор, толкнула дверь кабинета и переступила порог…

И только сделав второй шаг, увидела в кабинете покойного соседа незнакомого человека.

Человек этот рылся в ящике письменного стола.

Услышав скрип двери, он обернулся.

Это был высокий, удивительно худой мужчина в черном костюме, с выбритой наголо головой и очень темными, глубоко посаженными пронзительными глазами.

В первый момент Анна Павловна возмутилась.

Что этот посторонний человек делает в квартире Ильи Васильевича? По какому праву он тут хозяйничает?

То, что он не из милиции и не из других официальных органов, было для Анны Павловны очевидно. Внешность у него была такая – совершенно неофициальная. Более того, очень подозрительная внешность.

То, что она и сама проникла в квартиру без всякого на то права, преступно оторвав бумажку с печатью, Анна Павловна как-то не приняла во внимание.

В общем, она строгим голосом спросила незнакомца:

– Это что вы тут делаете?

Он ей ничего не ответил, но быстрым и незаметным движением переместился от письменного стола на середину комнаты, оказавшись в двух шагах от Анны Павловны.

Бесшумность и быстрота незнакомца произвели на старуху сильное и неприятное впечатление, и на смену первоначальному возмущению пришел страх. Она внезапно осознала, что находится в этой квартире наедине с опасным и подозрительным человеком, и в случае чего ей не на кого рассчитывать.

Совершенно другим тоном она проговорила:

– А, вы тут занимаетесь… ну, занимайтесь, я вам не буду мешать… – и попятилась, надеясь выскользнуть в коридор и быстренько сбежать из чужой квартиры, прихватив по дороге чайник и кастрюлю.

Однако бритоголовый незнакомец еще одним неуловимым движением переместился, оказавшись между Анной Павловной и дверью кабинета, и только тогда заговорил:

– Шляешься тут? Вынюхиваешь? Подбираешь, что плохо лежит?

Анна Павловна подумала, что черт с ним, с чайником, и даже с кастрюлей, а хорошо бы просто унести отсюда ноги и оказаться у себя, в своей собственной квартире, перед своим телевизором, по которому как раз должны показывать любимую «Пучину страсти».

Но у незнакомца были на ее счет совсем другие планы.

Он схватил Анну Павловну левой рукой за лацканы фланелевого халата, сильно встряхнул и прошипел:

– Так это ты ее прихватила?

– Кого… ее?.. – пролепетала женщина слабым голосом, чувствуя, как по всему телу разливается волна отвратительной слабости.

– Ты дурочку не валяй! – шипел злодей, сверля ее холодными пронзительными глазами. – Ты признавайся – взяла?

– Вы про кастрюльку? – забормотала Анна Павловна. – Да я ее и унести-то не успела, она в прихожей лежит… ежели она вам нужна, так пожалуйста, я не возражаю…

– Еще бы ты, жаба, возражала! – рявкнул бритоголовый, и тут же спохватился. – Какая, к черту, кастрюлька? На черта мне твоя кастрюлька? Я тебя разве про кастрюльку спрашиваю?

– А… про что? – растерянно пролепетала женщина. – Кроме кастрюльки, я ничего… никогда…

Глаза злодея проникали в самую ее душу, и Анна Павловна выложила последнее:

– Ну, еще чайник… такой чайник красивый, светящийся, но если вам нужно…

– Какой чайник?! – злодей склонился над трясущейся женщиной и грозно скрипнул зубами. – Я тебя последний раз спрашиваю – где она?

– Да кто же она-то?

– Шкатулка! – Произнеся это слово, бритоголовый на мгновение изменился, как будто из-под надетой на него страшной маски внезапно выглянуло настоящее живое лицо.

– Шкатулка? – удивленно переспросила Анна Павловна. – Это какая же шкатулка?

– Не знаешь, какая? – выдохнул злодей, и лицо его стало прежним, страшным и непроницаемым, как маска. – Ты тут бесконечно ошивалась, высматривала и вынюхивала! Ты тут все знаешь – а про шкатулку спрашиваешь?

– Не… не знаю ни про какую шкатулку! – заверещала Анна Павловна, совершенно обмякнув, как спущенный воздушный шарик, и не сводя глаз со страшного незнакомца. – Чем хотите, поклянусь, что не знаю!

– Похоже, что и правда не знаешь… – неожиданно согласился тот.

– Не знаю, не знаю… – обрадовалась женщина.

– Ну, раз не знаешь… – Бритоголовый полез в карман, и вдруг Анне Павловне стало так страшно, как никогда в жизни.

Она поняла, что больше не нужна и не интересна страшному незнакомцу и он поступит с ней так, как она сама поступает со всяким ненужным хламом.

– Обождите, обождите… – забормотала она. – Я вам скажу, кто мог взять ту шкатулочку…

– Ты же только что говорила, что ничего про нее не знаешь? – недоверчиво процедил бритоголовый, однако руку из кармана вытащил.

– А я догадалась, – Анна Павловна понизила голос, – я, значит, подумала и догадалась…

– Ты, значит, думать умеешь? – процедил злодей насмешливо. – Полезное качество! Ну, так говори, о чем ты там догадалась!

– Я скажу, я все скажу, я непременно скажу! Только вы уж… того… не обидите меня? Я женщина слабая, беззащитная, меня обидеть ничего не стоит!

– Да кто тебя обидит, тот трех дней не проживет! Ладно, не обижу, только уж говори скорей!

– К нему, значит, к Илье Васильевичу, – затараторила соседка, – Лариса ходила, сестра медицинская, уколы ему делала. Так вот она и прихватила ту шкатулочку… точно она!

– Ты уверена? – с сомнением переспросил бритоголовый.

– Точно она! – повторила Анна Павловна. – Она к нему за день до смерти приходила, то есть буквально накануне. Так вот, когда пришла – ничего при ней не было, а когда уходила – такой большой пакет несла… точно говорю, в самый тот день прихватила она вашу шкатулочку! Ну, до чего же бессовестные люди попадаются!

– Откуда ты все это знаешь, насчет того, что она несла? – уточнил злодей.

– А я через глазок смотрела! А потом с ней на лестнице говорила! – гордо заявила соседка и с интересом осведомилась: – А что, дорогая шкатулочка-то?

– Дорогая, – мрачно подтвердил мужчина.

– Нет, но все же до чего бывают люди бессовестные! – повторила Анна Павловна и осторожно отступила к двери.

– Это точно! А куда это ты собралась? – Бритоголовый одной рукой снова ухватил ее за воротник, а другой вытащил из кармана шелковый шнурок.

– Я… домой… у меня там суп варится…

Злодей облизнул сухие узкие губы и ловким движением набросил на шею женщине шнурок.

– Вы же… вы же обещали, что не обидите меня… – забормотала Анна Павловна, трясясь от ужаса.

– Я передумал! – и он резко затянул шнурок на морщинистой шее старухи.

Корабль подошел к пристани. Расторопные любекские матросы перекинули на берег сходни, вперед по ним прошли слуги царевны, потом четверо крепких молодцов перенесли саму Софью в золоченых носилках.

Царевна молчала, лицо ее было бледно и неподвижно.

Все одиннадцать дней плаванья из Любека в Колывань ее мучила морская болезнь.

Это было странно – ведь ей в прежние времена часто приходилось плавать на кораблях отца, на быстрых многовесельных генуэзских галерах с веселыми черноглазыми матросами. Но то было другое море, вернее, другие моря – густо-зеленое Адриатическое, бирюзовое Тирренское, небесно-синее Средиземное. Веселый ветер гнал по волнам кудрявых пенных барашков, срывал с них клочья пены, бросал в лицо. За кораблем следовали резвые любопытные дельфины, полуденное солнце посылало с небес свои горячие ласковые лучи. Здесь же и море, и небо были мрачными, свинцово-серого оттенка, жестокий ветер нещадно швырял тупоносую любекскую шхуну, как собака швыряет обглоданную кость. Немецкие моряки ходили вперевалку мрачные, озабоченные, переговаривались на своем лающем наречии, от них разило пивом и чесноком.

Служанка Милана то и дело меняла госпоже пропитанную уксусом головную повязку, но это помогало на минуту-другую, не больше.

Зоя не находила себе места, она молилась Пресвятой Богородице и святым Косимо и Дамиано, и десятый раз спрашивала господина Димитрия, знатного грека из своей свиты, отчего нельзя было совершить путешествие посуху. И Димитрий десятый раз, с неисчерпаемым терпением истинного царедворца, напоминал ей, что Полония, через которую лежит сухопутный маршрут в Россию, находится сейчас в конфликте с мужем высокородной принцессы Великим князем Московским Джиованни, и путь через нее может быть небезопасен.

Но вот наконец ужасное путешествие подошло к концу.

Носилки царевны пронесли по пристани. Она отдернула занавеску, взглянула на гавань, на теснящиеся у причалов ганзейские корабли, на суетящихся купцов. С ее корабля сгружали тяжелые сундуки с приданым – с одеждой и уборами, с посудой и утварью, а более всего – с книгами, вывезенными отцом из Константинополя…

На берегу толпились местные жители – немецкие купцы, важные и дородные, простолюдины – эсты, надеющиеся заработать пару грошей на разгрузке кораблей.

В этой толпе Зоя увидела смутно знакомое лицо – бритая голова, глубоко запавшие темные глаза, пристальный горячий взгляд… где-то она видела этого человека…

Зоя почувствовала смутное беспокойство, но странный незнакомец смешался с толпой, исчез.

Зоя с любопытством оглядывала Колывань, небольшой ганзейский город, который иначе именуют Ревелем или Таллинном – узкие улочки, мрачные дома с серыми стенами и маленькими подслеповатыми окошками, высокие шпили церквей. К кортежу заморской принцессы то и дело подбегали нищие, увечные, горбатые, хвастались своими язвами и уродствами, тянули руки за подаянием. Господин Димитрий, ехавший верхом рядом с носилками принцессы, бросал им несколько грошей, и нищие возились в грязи, отнимая друг у друга добычу.

Наконец кортеж прибыл на постоялый двор, расположенный подле доминиканского монастыря. Зоя вышла из носилок, прошла в отведенные ей покои. Служанки помогли ей переодеться, заглянул слуга господина Димитрия, спросил, не угодно ли высокородной принцессе спуститься в трапезную и отужинать.

Ужинать Зоя отказалась, выпила немного воды с вином и легла почивать.

Во сне она увидела огромную бедную страну, занесенные снегом нищие деревни, города с десятками белокаменных церквей, темные леса, заливные луга и полноводные реки. И по этой земле, едва касаясь ее босыми израненными ногами, шла Пресвятая Богородица, благословляя ее, эту землю, и живущих на ней людей…

Утром София поднялась рано, помолилась, оделась в дорожное платье. Прежде завтрака к ней в покои вошел ее спутник, генуэзец Антонио Бонумбре, епископ Аччии. Папа отправил с ней епископа с особым поручением – обсудить с московскими властями и с митрополитом возможность воссоединения Церквей под верховной властью римского первосвященника. Всю дорогу епископ внушал Софии, что ее долг как истинной католички заключается в том, чтобы всеми силами способствовать заключению унии. И сейчас он пришел к ней с тем же самым разговором.

София выслушала его смиренно, как и подобает, но ничего не ответила. Она вспомнила свой сон, вспомнила ангельские голоса певчих в соборе Святой Софии в Константинополе. Православие – это вера ее отцов… и она почувствовала вдруг, что едет не в чужую, незнакомую, дикую страну, а возвращается домой.

Однако продолжить путь в этот же день не получилось: на лошадей напала странная болезнь, пять или шесть сдохли ночью, еще три бесновались, на мордах у них выступила розовая пена. Господин Димитрий послал слуг за новыми лошадьми, а Софья со служанками отправилась на обедню в главный здешний собор, посвященный святому Николаю, называемый на языке эстов Нигулисте. Время пролетело незаметно, царевна поужинала со спутниками и отошла ко сну.

Однако ночь выдалась беспокойной.

В третью стражу Софья проснулась от какого-то шума.

Из-за двери доносились шаги и тревожные голоса, в узком окне мелькали отсветы факелов. Царевна разбудила служанку, велела ей выйти и узнать, в чем дело.

Девушка опасливо вышла в коридор, вернулась через несколько минут и доложила госпоже, что на постоялый двор пробрался вор, попытался украсть что-то из сундуков царевны, да бдительный грек, монах Анастасий поднял тревогу и вместе со слугами господина Димитрия прогнал вора, сейчас его ловят на дворе монастыря.

Софья выглянула в окно и увидела пробегающего по двору человека в монашеском облачении.

Неожиданно тот запрокинул голову, их глаза встретились.

На вора упал отсвет от факела, и царевна разглядела худое костистое лицо с глубоко запавшими глазами.

От взгляда этих глаз она почувствовала тревогу и темное, мучительное беспокойство.

Она вспомнила, что видела уже эти глаза – видела в толпе на пристани, когда ее переносили с корабля на твердую землю.

Незнакомец сверкнул глазами и прижал палец к губам – и царевна почувствовала укол страха.

Темная фигура скользнула к стене и растворилась во мраке. А двор наполнился слугами – с факелами и фонарями в руках они носились взад и вперед, натыкались друг на друга и кричали: «Держи вора!»

В эту ночь царевна больше не сомкнула глаз.

Прошло два дня. Лариса сидела за стойкой и перебирала карточки больных. Анна Павловна не звонила, зато Ларису подрядила делать курс уколов та самая мамаша с ребенком, что обратилась к отоларингологу. Мальчик очень боялся людей в белых халатах, а дома вел себя вполне адекватно, врач сама посоветовала его матери обратиться к Ларисе. Каждый раз, видя в сумке пустое место, Лариса вспоминала про тонометр и расстраивалась.

Дверь отворилась, и в холл клиники вкатилась бодрая старуха в коротком пальто в крупную клетку.

– Девушка, мне нужно сделать это… азу! – проговорила старуха, поправив сползающие на нос очки.

– Может быть, УЗИ? – переспросила Лариса с профессиональным терпением.

– АЗУ или УЗИ – какая разница? – фыркнула старуха. – Только побыстрее, я хочу успеть посмотреть сериал…

– А направление у вас есть?

– Направление? – старуха взглянула на нее подозрительно. – А зачем вам направление?

– Как – зачем? Я же должна знать, УЗИ каких органов вам требуется и какой у вас предварительный диагноз.

– Мне Елена Константиновна велела сделать это… АЗУ… или УЗИ чего-то малого… вроде посудина какая-то…

– Малого таза? – предположила Лариса.

– Вот-вот! – обрадовалась клиентка. – А сколько мне на этот малый таз денег понадобится?

Лариса назвала ей примерные цены на обследование. Старуха выпучила глаза и возмущенно воскликнула:

– Это почему же так много, если он малый? А сколько же тогда будет стоить большой? – Впрочем, она тут же спохватилась и затараторила: – У меня деньги вообще-то есть, но я еще хотела за конфетами зайти, потому что как же сериал без конфет…

– Извините, но у вас, насколько я понимаю, диабет, так что конфеты вам противопоказаны.

– Вот еще! – старуха фыркнула, как разозленная кошка. – Если еще и без конфет, так зачем вообще жить?

– Так все же есть у вас направление? – попыталась остановить ее монолог Лариса.

– Где-то оно было… – старуха открыла огромную хозяйственную сумку и погрузилась в нее с головой. Оттуда доносилось глухое недовольное бормотание.

Вдруг дверь клиники распахнулась, в нее ворвалась высокая черноволосая женщина с чересчур ярко накрашенными губами. Оттеснив старуху от стойки, она перегнулась через нее и прошипела:

– Сидишь? Довольна? Думаешь, тебе это сойдет с рук?

– Эй, гражданка, вы куда без очереди? – возмутилась старуха. – Не видите – я с женщиной разговариваю?!

– Усохни, плесень! – раздраженно бросила ей брюнетка и снова напустилась на Ларису:

– Лучше сразу отдай!

– Женщина, вы вообще куда пришли? – удивленно осведомилась Лариса. – Это вообще-то медицинский центр «Долгий век», а если вам нужна милиция, так это напротив…

– Никакая милиция мне не нужна, я без нее отлично управлюсь! И тебе она тоже не поможет! И я прекрасно знаю, куда пришла, и знаю, кто ты такая! Дрянь подзаборная, вот ты кто!

– Женщина, психотерапевт сегодня не принимает! – Лариса сделала последнюю попытку мирно разрешить конфликт.

Все происходящее казалось ей каким-то бредом, театром абсурда. Вломилась в клинику какая-то сумасшедшая, требует неизвестно чего… Впрочем, она на своей работе всякого повидала…

– Сейчас же отдай то, что тебе не принадлежит – тогда, может быть, уцелеешь! А иначе – тебе никто не поможет!

– Если вы не прекратите, я сейчас вызову дежурного администратора! – Лариса повысила голос и приподнялась, высматривая вовсе не администратора, а охранника Витю, который, как обычно, пил кофе с лаборанткой Лизой в ее закутке.

– Отдай по-хорошему! – повторила брюнетка.

Из-под стойки вдруг вынырнула давешняя старуха, о которой Лариса успела уже благополучно забыть. Она победно сжимала в руке какую-то смятую бумажку:

– Вот же оно! Вот оно, направление! Я же знала, что оно там должно быть!

– Я тебе ясно сказала – усохни! – рявкнула на нее ненормальная брюнетка.

В дальнем конце коридора приоткрылась дверь, в коридор выглянул главный врач центра Мераб Автандилович Сахарадзе. Брови его были грозно нахмурены.

– Да кто вы такая и о чем вы вообще говорите? – проговорила Лариса, закусив губу и представляя, какой разнос ее ожидает. Мераб Автандилович не выносил шума и беспорядка.

– Я – родная племянница Ильи Васильевича Линевского и его законная наследница! И я требую, чтобы ты немедленно отдала мне то, что обманом выманила у умирающего невменяемого старика!

Наконец в происходящем появилась хоть какая-то логика, хоть какой-то смысл.

– Я у него ничего не просила! – возмущенно проговорила Лариса. – Он мне сам, чуть не силой ее отдал…

– Врешь! – шипела брюнетка и тянулась к Ларисе через стойку руку с ярко-красным маникюром. – Врешь, мерзавка! Отдай сейчас же…

Лариса хотела сказать, что дурацкая шкатулка старика ей и даром не нужна и что противная брюнетка может ею подавиться, но тут вспомнила, что отдала эту шкатулку знакомому доктора Андрея Егоровича, так что сейчас никак не может ее отдать…

Но в это время диспозиция перед стойкой коренным образом изменилась. Старуха, до которой наконец дошел оскорбительный тон брюнетки, перешла в атаку. Она сжала свою сумку двумя руками и принялась лупить обидчицу по чему попало, приговаривая:

– Сама плесень! Сама усохни! А я не какая-нибудь, я ветеран системы народного образования! Я с такими хулиганами справлялась – не тебе чета! У меня Виталий Парашютов по струнке ходил! Ишь ты – плесенью она обзывается!

Сумка у старухи была тяжелая. Брюнетка пыталась заслониться от ударов, но в конце концов вынуждена была отступить к дверям. Оттуда она еще раз угрожающе крикнула Ларисе:

– Не думай, что сможешь присвоить чужое! Пока не отдашь – не будет тебе покоя!

Наконец она скрылась за дверью. Главный врач покачал головой и тоже вернулся в кабинет.

Боевая старуха перевела дыхание, отерла пот со лба тыльной стороной ладони и вернулась к стойке.

– Ну вот, нашла я это самое направление, на АЗУ… то есть на УЗИ… в общем, которое мне Елена Константиновна выписала.

Лариса взяла у нее смятый листочек, разгладила и с удивлением прочитала:

«Направление на массаж хвоста и задних лап…»

– Бабушка, это тоже не то! У вас же, насколько я вижу, нет хвоста?

– Ой, это, значит, от ветеринара! – всполошилась старуха. – Это не мое, это Мурзика моего направление!

От приступа нервного хохота Ларису спас охранник Витя. Старуха уважительно оглядела его квадратную фигуру и поутихла.

После скандала с племянницей старика Лариса была не в своей тарелке, у нее тряслись руки и пальцы не попадали по клавишам компьютера. Кое-как разобравшись с энергичной старухой, она решила выйти на улицу и выкурить сигарету, чтобы успокоиться, благо больше посетителей пока не было.

Внутри клиники Мераб Автандилович категорически запрещал курить – он повторял, что персонал медицинского центра должен рекламировать здоровый образ жизни, а не отравляющие вещества, изготовляемые табачными фирмами.

Впрочем, Лариса и сама курила немного – только когда ей, как сейчас, нужно было снять стресс.

Она вышла на крыльцо… и в глазах у нее помутилось: на скамейке напротив входа в клинику сидела коротко стриженная брюнетка, та самая скандальная племянница Ильи Васильевича.

Ничего себе – сняла стресс! Сейчас снова начнется скандал!

Лариса в растерянности застыла на пороге, а брюнетка вскочила со скамьи и подошла к ней. Лариса попятилась, схватилась за ручку двери, собираясь ретироваться, но племянница старика неожиданно мирным тоном проговорила:

– Ты меня уж извини, я так на тебя накричала… понимаешь, так расстроилась из-за дядиной смерти…

Лариса смотрела на нее с удивлением: казалось, перед ней совершенно другой человек! Никакой наглости во взгляде, и голос не хамский.

– Все же верни мне то, что взяла у Ильи Васильевича, – продолжала брюнетка. – Мне это очень нужно. Семейная реликвия…

– Да ради бога! – ответила Лариса.

Старая шкатулка ей была совершенно не нужна, и она вовсе не собиралась ломать из-за нее копья. Непонятно только, зачем было сначала так скандалить, попросила бы сразу по-хорошему…

– Так что – отдашь? – брюнетка смотрела на нее с надеждой.

– Да конечно отдам. Только сейчас ее у меня нет, а завтра я не успею… послезавтра, ладно?

– Послезавтра? Нет, мне нужно завтра! – брюнетка смотрела на нее почти умоляюще.

– Ладно, только ты уж на работу ко мне не приходи – начальство будет недовольно. Встретимся на нейтральной территории…

– Где же? – живо спросила брюнетка.

– Кафе на проспекте знаешь? «Сластена», это на углу… Вот там завтра в два часа, как раз перед работой я успею…

– Принеси ее, а не то… – глаза брюнетки угрожающе блеснули, но она тут же опомнилась и даже сделала попытку улыбнуться Ларисе на прощанье. Попытка не удалась.

Дальше рабочий день покатился по обычной колее – посетители пошли потоком, среди них попадались разные чудаки – до кого плохо доходили самые обычные слова, кто скандалил без всякого повода, одна женщина еле понимала по-русски, так что Лариса выбросила из головы шкатулку покойного старика и его же скандальную племянницу. Только в самом конце рабочего дня она снова вспомнила про свой тонометр, про разговор с соседкой Ильи Васильевича и набрала номер Анны Павловны.

Телефон ее не отвечал.

Лариса решила ехать наудачу – тонометр хороший, дорогой, и ей он очень нужен, завтра утром ей на укол к больному ребенку.

Подъехав к знакомому дому, она нажала на кнопку домофона. Загорелся сигнал ответа, и она поспешно проговорила:

– Анна Павловна, это Лариса! Откройте, пожалуйста…

Ей никто не ответил, но послышался щелчок, и дверь открылась.

Поднявшись на четвертый этаж, Лариса опасливо покосилась на дверь Ильи Васильевича. На двери была наклеена бумажка с лиловой официальной печатью.

Она вздохнула, подошла к соседней двери, хотела нажать звонок и тут увидела, что дверь приоткрыта. Лариса почувствовала странное беспокойство.

Хотя… что тут такого? Она же позвонила снизу, вот соседка и открыла дверь…

Лариса открыла дверь пошире, нерешительно шагнула в прихожую и крикнула в глубину квартиры:

– Анна Павловна! Я пришла, у вас дверь не заперта…

Вдруг из кухни появился сутулый мужчина лет сорока с редкими бесцветными волосами, кое-как прикрывающими череп, и пристальным взглядом маленьких, близко посаженных глаз.

Лариса отшатнулась от него и испуганно проговорила:

– Вы кто? А где Анна Павловна?

– Я-то известно кто, – ответил ей лысоватый мужичок. – Я-то капитан Уклейкин из семнадцатого отделения, а вот вы кто такая?

– Из отделения? – растерянно переспросила Лариса. – В смысле из милиции?

– Вообще-то теперь мы называемся полицией, – уточнил капитан и показал Ларисе раскрытое удостоверение.

Буквы плясали у нее перед глазами, однако Лариса сумела разглядеть фотографию – редкие бесцветные волосы, маленькие невыразительные глазки…

– Будем считать, что я вам представился, – протянул капитан, убирая удостоверение. – А как насчет вас?

– Я – Сомова Лариса… то есть Лариса Петровна…

– А документы у вас имеются, Лариса Петровна?

Лариса открыла сумочку, дрожащими руками достала оттуда паспорт, протянула капитану. Тот внимательно с ним ознакомился, сверил фотографию с оригиналом, нашел страницу с регистрацией и только тогда вернул паспорт Ларисе.

– Хорошо, Лариса Петровна, с этим все ясно. Теперь объясните цель вашего визита к хозяйке этой квартиры.

– А где она сама? – спохватилась Лариса. – Где Анна Павловна?

– Вообще-то это я задаю вопросы. И я свой вопрос уже задал. Итак, какова цель вашего визита?

– Ну, Анна Павловна мне обещала отдать одну вещь… – пробормотала Лариса неуверенно.

Собственно, соседка собиралась незаконно войти в квартиру покойного Ильи Васильевича, так что сообщать об этом милиционеру не стоит…

– Какую вещь? – не отставал от нее упорный капитан.

– Так где же все-таки Анна Павловна?

– Дело в том, Лариса Петровна, что гражданка Уткина находится в морге.

– Где?! – переспросила Лариса, недоверчиво и удивленно уставившись на капитана.

– В морге, – повторил полицейский.

– Как это? Я же с ней совсем недавно разговаривала…

– Тем не менее Уткина умерла. Точнее, ее убили.

– Как?! – Лариса покачнулась, и капитан Уклейкин ловко подставил ей табуретку.

– Да вот так… – проговорил он мрачно. – Не знаете, как людей убивают? Покойников никогда не видели?

– Видела, – медленно проговорила Лариса, – я ведь по специальности медсестра.

– Очень хорошо! – преувеличенно обрадовался капитан. – Стало быть, в обморок не будете падать?

– Да с чего мне, – Лариса пожала плечами, – я ее близко не знала…

– Тогда пойдемте в комнату, там поговорим.

В комнате у Анны Павловны был ужасающий беспорядок. Шкаф раскрыт, и вещи выброшены на пол. Кровать разорена, матрас скатан, подушки, простыни, одеяла комом. Скатерть сброшена со стола вместе с вазой, в которой стояли, надо думать, вон те искусственные цветы, что валяются сейчас мятые на полу. Земля из горшков вывалена на подоконник, рядом засыхают цветы.

– Что вы тут искали? – повернулась Лариса к капитану.

– Да не я это, – ответил Уклейкин с досадой, – так уже было. Все же ответьте – зачем вы пришли к потерпевшей?

– А ее где убили – на кухне или в ванной? – уклонилась от ответа Лариса.

– А почему вы думаете, что не здесь? – очевидно, капитан принял ее игру и тоже решил отвечать вопросом на вопрос.

Ларисе внезапно стало скучно. Ей надоел этот пустой разговор с капитаном, она устала и хочет домой. С тонометром придется проститься, так что сейчас нужно поскорее отсюда убираться.

– Ни крови, ни следов в комнате, – устало сказала она, – в прихожей я была, там все в порядке.

Далее, не давая капитану вставить ни словечка, она быстренько поведала ему про Илью Васильевича, про злополучный тонометр и про то, что старуха обещала тихонько наведаться в квартиру к соседу и поискать там этот треклятый тонометр.

– Ну, кое-что мне стало ясно, – сказал капитан, внимательно выслушав Ларису, – стало быть, пошла она в ту квартиру и наткнулась на вора. Он ее и…

– Господи, но убивать-то зачем? – изумилась Лариса. – Ну пугнул, толкнул, да и убежал, стала бы старуха с ним бороться…

– Ваше замечание справедливо только в том случае, – сказал капитан, – если бы потерпевшая не знала вора в лицо. А если это был знакомый человек?

– Да к нему никто не ходил! – ляпнула Лариса.

– А вы? – вкрадчиво спросил капитан.

Ах, вот как! Ларисе этот тип сразу не понравился – его витиеватые речи никак не сочетались с маленькими пронзительными глазками-буравчиками. А теперь он еще и убийство Анны Павловны задумал на нее повесить! Чушь какая!

– Давайте, – спокойно сказала Лариса, – может, я и Илью Васильевича отравила? А потом пришла его квартиру грабить. Только брать-то там было нечего.

– Но ведь что-то же убийца там искал, – серьезно сказал Уклейкин, – причем очень тщательно. Комната вся вверх дном перевернута, вот как здесь.

– То есть она его застала, он ее…

– Задушил. Задушил шелковым шнурком… А потом пришел сюда и тоже всю квартиру обыскал…

– С ума сойти… – непослушными губами выговорила Лариса.

– Насчет гражданина Линевского к вам претензий никаких нету, – как ни в чем не бывало продолжал капитан, – медики однозначно сказали – умер своей смертью. От старости. Ну, и старуху вряд ли сумели бы вы придушить.

– У него сердце больное было… Слушайте, если у вас все, я бы домой пошла, – устало сказала Лариса, – только смену отработала, замоталась сегодня.

– Не стану вас больше задерживать, – покладисто согласился капитан, – однако… как бы это так помягче выразиться… У меня сложилось впечатление, что покойная гражданка Уткина была… скажем так, нечиста на руку.

– С чего вы взяли? – делано возмутилась Лариса.

– А вот с чего, – капитан поставил на стол серебряную избушку, потом наклонил. Из крошечной серебряной же трубы на стол посыпался молотый перец.

– Узнаете вещицу?

– Ну да… – неуверенно ответила Лариса, – у Ильи Васильевича была такая перечница.

– Верно, была. А вот эту я нашел здесь, – он поставил рядом такую же избушку, только без трубы, зато с дырочками в крыше. Лариса узнала ту солонку, которую в свое время поперла Анна Павловна, не тем будь помянута, и молча пожала плечами.

– Очень тщательно квартиру обыскивали, – вполне человеческим голосом сказал капитан, – не простой это был ворюга. Искал он что-то конкретное. Вы не знаете, что?

– Спросите у родственников. – Лариса снова пожала плечами.

– А нет никаких родственников. У старика, я имею в виду, – ответил Уклейкин, – один он был как перст. Квартира не приватизирована, государству отойдет, никаких распоряжений не оставлено, завещания тоже нету. Конечно, полгода нужно ждать, вдруг кто объявится, но пока двери вон опечатали.

На прощание капитан Уклейкин записал ее телефон и сказал, что обязательно вызовет ее для записи показаний.

Проснувшись утром, Лариса против обыкновения осталась в постели и принялась размышлять.

Жалко, конечно, Анну Павловну – никому не пожелаешь такой смерти, но старуха была вороватая и явно не за тонометром потащилась в квартиру соседа. Дело в общем темное, ясно только одно: нет в обозримом пространстве никаких родственников, старик был одинок, как дуб среди долины ровныя, уж милиция-то точно знает. Да и у Ларисы сложилось такое впечатление, а она при своей работе такие вещи сразу просекает. Кто же тогда та женщина, что приходила к ней на работу и представилась племянницей покойного старика? Никто, аферистка и врунья. А учитывая убийство старухи-соседки, нужно от нее держаться подальше. Темное, нехорошее дело.

На следующий день с утра она пробегала по магазинам, искала осенние сапоги. Вроде бы и полно обуви на полках, а подходящую не сразу найдешь. Так что она вспомнила о том, что липовая племянница ждет ее в кафе, слишком поздно.

Лариса взглянула на часы. До начала работы оставалось полтора часа. Не хватит времени, чтобы заехать домой, но она как раз успеет отфутболить наглую бабу. Еще хорошо бы успеть выпить чашку кофе и что-нибудь съесть, а то потом до конца смены с голоду помрешь…

Она вошла в кафе, села за угловой столик, откуда хорошо просматривался вход, и заказала большую чашку кофе с молоком и горячий бутерброд с ветчиной и сыром.

Под соседним столом вдруг появилась чистенькая белая кошка. Она непринужденно уселась и принялась старательно умываться, искоса поглядывая на Ларису.

Как только официантка принесла ее заказ, в дверях кафе появилась знакомая брюнетка. Она обежала кафе взглядом в поисках Ларисы. Лариса ей не стала помогать – не вскакивала с места, радостно размахивая рукой, не подавала никаких сигналов. Что они – подружки, что ли? Тебе надо – ты и ищи.

Наконец брюнетка заметила Ларису и направилась к ней через кафе. По дороге она налетела на официантку с подносом, сама же ее обругала и, молча плюхнувшись на свободный стул, уставилась на Ларису мрачным неприветливым взглядом.

Лариса, не говоря ни слова, откусила от бутерброда и попыталась проглотить, но под тяжелым взглядом брюнетки кусок буквально не шел ей в горло.

Кошка из-под соседнего стола переместилась поближе и теперь с живейшим интересом наблюдала за Ларисиным бутербродом.

Лариса собралась с духом, отставила тарелку и уставилась на брюнетку так же неприветливо, как та на нее.

Так они несколько минут играли в гляделки. Наконец брюнетка первой открыла рот и неприязненно проговорила:

– Принесла?

– Это вместо «здравствуйте»? – отозвалась Лариса.

– Обойдешься. Принесла?

– И не подумала. – Лариса взяла себя в руки и отпила глоток кофе.

На этот раз дело пошло лучше, и она принялась за бутерброд.

Брюнетка же задохнулась от злости и, закусив губу, с ненавистью смотрела на свою соседку.

Один-ноль, подумала Лариса, доедая бутерброд.

Кошка следила за ней разочарованно, Лариса вовремя спохватилась и бросила под стол последний кусочек ветчины.

Наконец фальшивая племянница справилась с переполнявшими ее эмоциями и прошипела:

– Много о себе возомнила? Думаешь, тебе это сойдет с рук?

Лариса взглянула на кошку и задумчиво проговорила:

– Еще, что ли, заказать? Вкусно они здесь готовят. Тебе, кстати, тоже не помешает, а то от злости совсем исхудала. Скоро сможешь просачиваться в замочные скважины…

– Заткнись! – оборвала ее брюнетка.

– С чего бы это? – Лариса поискала глазами официантку. – И вообще, с какой стати я тебе что-то должна отдавать? Снова будешь мне заливать, что ты племянница Ильи Васильевича?

Брюнетка насторожилась, в ее глазах впервые проступила неуверенность.

– Что ты хочешь сказать? – процедила она, выдернув из пачки бумажную салфетку и машинально складывая ее вдвое, потом вчетверо.

– То и хочу! У старика не было никаких родственников, так что ты имеешь на его вещи не больше прав, чем эта кошка!

Кошка, услышав, что говорят о ней, удивленно подняла уши и вопросительно взглянула на Ларису.

– Кто тебе это сказал? – фыркнула брюнетка. Однако в ее голосе не было прежнего куража.

– Кто сказал? – Лариса перегнулась через стол и проговорила, выделяя голосом каждое слово: – Капитан милиции Уклейкин. Точнее, сейчас этот орган называется полицией. Ну что – удовлетворена?

Брюнетка молчала, переваривая ее слова.

– Может быть, тебя интересует, по какому поводу я общалась с капитаном Уклейкиным? – продолжила Лариса, развивая свой успех. – По поводу убийства соседки Ильи Васильевича, Анны Павловны Уткиной. Твоя работа? Честно говоря, неприятная была тетка, но это еще не повод, чтобы ее убивать!

Кошка опасливо взглянула на Ларису и удалилась в сторону барной стойки. Так, на всякий случай. Эти двое явно собираются скандалить, еще в процессе ногой пнут и не заметят. Ей, кошке, это надо?

– Я не имею к этому никакого отношения! – пробормотала разоблаченная аферистка.

– А вот это ты и расскажешь капитану Уклейкину! – добила ее Лариса. – И посмотрим, поверит он тебе или нет!

– Чего ты хочешь? – на этот раз в голосе брюнетки звучал страх. Салфетка в ее руках превратилась в крошечный квадратик не больше почтовой марки.

– Я хочу, чтобы ты от меня отвязалась! – отчеканила Лариса. – Я хочу, чтобы ты забыла мое имя, а медицинский центр, где я работаю, вообще обходила стороной! Мне только неприятностей на работе не хватает! Поняла?

Брюнетка молчала, и Лариса добавила на всякий случай:

– Если еще раз тебя увижу – сейчас же позвоню Уклейкину и расскажу про все твои фокусы! Уж он обрадуется, что убийца нашлась!

– Я старуху не убивала, – сдавленным голосом пробормотала брюнетка.

– С этим не ко мне, с этим в милицию, они разберутся, – мстительно ответила Лариса.

Брюнетка помолчала, потом махнула рукой проходившей мимо официантке и заказала двойной эспрессо и печенье из овсяной муки грубого помола.

– Тебе черный кофе пить нельзя, ты и так слишком нервная! – ехидно проговорила Лариса и достала кошелек, чтобы расплатиться за кофе.

– Подожди! – остановила ее брюнетка.

– Я с тобой кофе пить не собираюсь! – сообщила ей Лариса. – Я сказала все, что хотела, и ухожу!

– Подожди! – повторила «племянница» и выразительно покосилась на официантку.

Как только та отошла от стола, брюнетка проговорила вполголоса:

– Слушай, извини, что я на тебя так наехала… и что выдала себя за племянницу…

Лариса молча ожидала продолжения.

– Надо мне было сразу по-другому к тебе подойти… понимаешь, мне очень нужна эта шкатулка. Давай договоримся – ты мне ее отдашь, а я тебе заплачу. Я тебе заплачу очень хорошие деньги!

Лариса молчала, и ее собеседница продолжила наступление:

– Эта шкатулка сама по себе не имеет большой ценности, никто не заплатит тебе за нее больше меня!

Лариса по-прежнему молчала.

– Может, ты думаешь, что я тебя хочу обмануть?

– А что – разве не хочешь? По-моему, до сих пор ты именно это и делала!

– Но теперь я говорю правду! Если хочешь, мы можем пойти с тобой к любому антиквару, спросить, сколько она может стоить – и я заплачу тебе гораздо больше! Или просто назови свою цену!

Лариса хотела резко ответить, но брюнетка сделала предупреждающий жест: к их столику подошла официантка. Пока она ставила на стол кофе и блюдечко с печеньем, Лариса напряженно размышляла.

Судя по тому, как нервничает ее собеседница, шкатулка ей очень нужна. И зачем только людям такое старье? Но денег обещает заплатить. Хотя врет, наверное. Вспомнив о жуткой смерти Анны Павловны, Лариса уверилась в своем решении держаться от подозрительной брюнетки подальше.

Официантка отошла, и тогда Лариса раздраженно проговорила:

– Все равно ничего не выйдет. У меня нет этой шкатулки.

– Нет?! – вскрикнула брюнетка, в отчаянии заломив руки. – Как нет? Почему нет?

– Очень просто. Я ее выбросила.

– Как выбросила? Куда выбросила? – Брюнетка заметно побледнела, на мертвенно-белом лице чересчур красные губы проступили, как кровавая рана, и женщина стала похожа на второстепенный персонаж из фильма про вампиров.

– На помойку! – отчеканила Лариса, положила на стол деньги, поднялась из-за стола и вышла из кафе, чувствуя спиной полный ненависти взгляд лживой брюнетки.

Выйдя из кафе, Лариса выбросила из головы всю историю со шкатулкой и противной брюнеткой. Эта женщина ей теперь не опасна, Лариса сумеет за себя постоять.

День катился своим чередом, сегодня все было тихо-мирно, даже Эльвира не цеплялась к ней по пустякам. Посетители попались спокойные, никто не орал и не требовал невозможного. Лариса тоже была ровна и приветлива со всеми, ее грела мысль, что завтра выходной. Можно поспать подольше, не спеша выпить кофе, затем убрать в квартире, включив телевизор, чтобы не было скучно, потом прогуляться не спеша по магазинам и вечером приготовить себе что-нибудь вкусненькое.

Она улыбнулась Андрею Егоровичу, который, улучив минутку, подошел к ней поболтать. Доктор выглядел смущенным. Он топтался на месте и оглядывался по сторонам. В холле никого не было, и это придало ему смелости.

– Слушай, у меня к тебе просьба, – наконец решился доктор, – ты не могла бы… ну, проехать со мной в одно место…

Лариса подняла брови. Это что-то новенькое, уж не свидание ли ей Андрей назначает? В конце коридора открылась дверь, и выглянула Эльвира. Андрей страдальчески поморщился, как будто у него внезапно заболел зуб.

– Говори толком, – приказала Лариса, – не тяни время.

– В общем, насчет той шкатулки, – доктор заговорил более твердо, – отвез я ее Вовке, он прямо расцвел весь. Все это время с ней возился, очень она его заинтересовала, удалось ему ее отчистить – говорит, антикварная вещь, дорогая. И он хотел бы с тобой поговорить.

– Да я ничего не знаю, – тут же открестилась Лариса.

– Ну, хоть что-то ты можешь сообщить – кто был прежний хозяин, где он сейчас…

– Он умер, – заторопилась Лариса, – понятия не имею, зачем он отдал мне эту шкатулку…

– Ну вот и скажи Вовке об этом сама! – прервал ее Андрей.

Эльвира вышла в коридор и медленно пошла к ним.

Если бы на месте Андрея был другой мужчина, она без колебаний бы подошла и пресекла их общение. Видно же, что люди не по делу разговаривают, а о личном. Хотя никто ей этого не поручал, Эльвира считала своим долгом блюсти моральный облик сотрудников. И не в том даже дело, что у Андрея Егоровича жена и две дочки, а Лариса дважды разведенка и на данный момент женщина свободная. Даже если оба свободны, на работе шуры-муры разводить нельзя, это расслабляет сотрудников и создает легкомысленную атмосферу. Поэтому, как только Эльвира замечала, что двое остались наедине хоть бы даже и в насквозь просматриваемом холле, она тут же спешила вмешаться.

Исключение составляли охранник Витя и лаборантка Лизавета. Что уж они там делали в Лизаветином закутке, все подозревали, что не только пили чай в рабочее время, но Эльвира и пикнуть не смела, поскольку боялась Витиного квадратного вида. А доктора Андрея Егоровича она не то чтобы побаивалась, но сильно уважала – пришла как-то раз вся скособоченная, говорит, повернулась неудачно, спина прямо разламывается. Доктор тут же в холле как-то ее развернул, что-то там нажал – и все, поскакала Эльвира как горная козочка.

Поэтому сейчас, подходя, Эльвира заранее сложила губы в слащавую улыбку.

– Ну, поедем сегодня после работы? – быстро спросил Андрей. – Я тебя отвезу. Соглашайся, от тебя не убудет, познакомишься с интересным человеком!

– Сегодня не могу, – так же быстро ответила Лариса.

Не хватало еще тащиться куда-то после работы. Заканчивают они в девять, пока доедешь, да после смены она никакая. К тому же если Эльвира увидит, что они куда-то едут вместе с Андреем – загрызет Ларису насмерть. Пойди потом доказывай, что он просто так подвез, что не имеет насчет него Лариса никаких грешных мыслей. Но Андрей Егорыч – мужик хороший, нельзя ему отказать.

– Ты скажи, что я завтра подъеду, – улыбнулась Лариса, – адрес его на телефон мне пошли. Днем где-то, часа в три или позже.

– Да он все равно дома сидит! – Андрей повеселел и удалился, послав Ларисе воздушный поцелуй.

Эльвиру она встретила самым невинным выражением лица, так что та чуть не споткнулась на ровном месте.

Однако настроение почему-то упало. Лариса ехала домой в маршрутке и ощущала сильнейшее недовольство собой. Зачем-то согласилась завтра ехать к этому инвалиду. И так у нее выходных мало – не два, как у всех, а один в неделю, и тот скользящий, так теперь еще нужно потратить полдня на дурацкий визит. Она не может себе позволить заниматься благотворительностью, не в том она положении. Никто ее содержать не собирается, и наследства не от кого ждать. Однако, прислушавшись к себе, она поняла, что дело не только в этом. Какой-то неприятный осадок остался после разговора с Андреем, крошечная зацепочка.

Лариса наскоро проанализировала их разговор и все поняла. Ну да, вот тут, когда он сказал «от тебя не убудет», а в мыслях, верно, добавил: «Что у тебя – семеро по лавкам, что ли, все равно в выходной делать нечего…» Приличный человек, удержал в себе эти слова, да и вообще обидеть Ларису не хотел. И ведь прав он, потому что в свои тридцать два года могла бы она иметь собственную семью и не куковала бы сейчас одна как перст.

И ведь получается, что и тут мамочка ей подгадила. Мамочка, которую она воочию видела один раз в жизни.

Тогда, после того как прислала она сто долларов из своей Америки с оказией, бабушка, прочитав письмо, выругалась неприлично. Лариса оторопела – никогда в жизни она от бабушки таких слов не слыхала. А бабушка прижала Ларису к себе и сказала, что проживут они сами по себе, раз никому не нужны. Но в голосе ее не было уверенности.

Прошло еще какое-то время, и явился отец.

Театр там, в Сибири, совсем разорился, отец работал где придется – на приисках, бичевал в порту и сильно подорвал здоровье. Устроился в газовую котельную оператором и стал пить. Сначала потихоньку, стесняясь Ларису, потом в открытую. Годы шли, а перед окончанием школы неожиданно умерла бабушка. Вроде и не болела, ни на что не жаловалась, а вдруг слегла и пролежала-то всего неделю.

После похорон отец совсем рехнулся. Плакал, рвал на себе волосы, пил без просыпу и даже начал выносить кое-что из дому, хотя, видит Бог, и тащить-то у них было нечего. Лариса школу кое-как закончила и поступила на второй курс медицинского училища – больше никуда с ее оценками не попасть было.

Жизнь тогда была у нее – хуже некуда. Дома нищета страшная, отец вечно пьяный, в квартире его дружки ошиваются, убирай не убирай – всегда свинарник. Сколько раз хотела с собой покончить от такой беспросветности! Один раз градусник разбила, хотела ртуть выпить, другой раз уже на окно встала, да передумала. Нагляделась на практике в больнице на самоубийц несостоявшихся, которые калеками на всю жизнь остались, только это ее и удержало.

Парень, протискивающийся к выходу, сильно наступил ей на ногу, и Лариса очнулась от горьких мыслей и выругала себя. Что за манера – копаться в прошлом, ни к чему хорошему это никогда не приводило. Вот сейчас едва не проехала свой дом.

– Подождите! – крикнула Лариса и выскочила вслед за парнем.

Тот ее не заметил и больно стукнул дверью маршрутки.

Дома было пусто и тихо. Лариса включила телевизор, чтобы не находиться в этой гулкой тишине. Хотелось есть, и она решила отварить макароны. И даже взяла себя в руки и приготовила к ним соус с сыром и помидорами. Усевшись в комнате перед телевизором в халате, она поставила тарелку на колени и пощелкала пультом.

И тут же выругалась, потому что по одной программе показывали ток-шоу, которое вела старшая сестричка, Ксюша. По другой шел бесконечный сериал с младшей сестричкой, Лушей. Потом была какая-то мура про еду и ремонт, потом спортивный канал, который Лариса никогда не смотрела, а по ретро-каналу шел старый фильм с мамочкой в главной роли, тот самый, после которого в прессе ее стали в один голос звать «русской Катрин Денев».

– Черт знает что! – громко сказала Лариса. – Они меня достали!

Аппетит пропал. Она вяло поковыряла макароны и отставила тарелку. Внезапно напала жуткая апатия, лень было даже пойти на кухню за чаем. Хорошо бы успокоиться, но в квартире она не курила, а спиртного не пила никогда, даже запаха не выносила – полностью отвратило ее, когда с отцом возилась.

Что ж, она отдает себе отчет, что стала законченной неврастеничкой. Но пить транквилизаторы тоже не хочется – она все-таки медик, знает, что ни к чему хорошему это не приведет. Ходила даже она как-то к психоаналитику – был такой у них в центре, только недолго проработал. Дал совет – не бежать от неприятных воспоминаний, не гнать их от себя, не прятать голову в песок, как страус, а честно и открыто встретить их. Лицом к лицу – дескать, вот она я, берите меня, делайте что хотите. Да, все это со мной было, и с этим я теперь буду жить.

Что ж, возможно, в этом есть своя сермяжная правда, подумала Лариса, вытягиваясь на диване. Звук у телевизора она выключила, и теперь на экране крупным планом была мамочка. Она раскрывала рот и говорила какие-то хорошие и правильные слова своему киношному возлюбленному, глаза ее сияли, полные губы шевелились.

Лариса отвернулась от телевизора и вспомнила, как эти губы были плотно сжаты, как будто мамочка жалела для нее слова, только шевелилась изредка возле них брезгливая складка.

Когда Лариса закончила медицинское училище, отцу в пьяной драке проломили голову бутылкой, и он умер в больнице через три дня, не приходя в сознание.

Как-то она со всеми скорбными делами разобралась, помогли люди с работы, выбросила кровать отца, его немногочисленную одежду и стол, за которым собиралась пьяная компания. И вздохнула свободно. Показалось даже, что теперь начнется у нее новая, лучшая жизнь.

И как раз случился у них в городе какой-то кинофестиваль, на который приехала мамочка. Она давно уже вернулась из Штатов, и муж ее к тому времени умер, она успела даже побывать замужем за каким-то художником. Лариса как узнала про это, так и решила, дурочка, что это судьба. Обязательно должно произойти воссоединение семьи. И все будет хорошо. В общем, размечталась.

Тогда, конечно, не так, как сейчас, охраны особой мамочке не полагалось, но в гостиницу Ларису не пустили, даже номера телефонного не дали. Но пробрались они с подружкой на показ фильма, а после подошли к артистам, когда они автографы давали.

Ясное дело, мамочка ее не узнала. Откуда бы, если видела ее живьем только в младенчестве? А у Ларисы язык к гортани прилип, слово «мама» не выговорить никак. Еще бы, не привыкла ведь… Как выяснилось, все к лучшему оказалось, потому что подружка тут встряла – это, говорит, Лариса, она – ваша…

Надо мамочке отдать должное – мигом все просекла. Ларису за руку схватила, в щеку ткнулась – ах, милая, как тебя рада видеть! А сама шепчет – приходи вечером ко мне в гостиницу, а тут не болтайся. И ушли они все. А к Ларисе один такой скользкий типчик подскочил с фотоаппаратом. Кто вы, да откуда Людмилу Ионовну знаете?

Еле отвязалась от него Лариса и в гостиницу пошла уже одна, без подружки. Мамочка дверь открывает в халате, но полностью накрашенная, смотрит неприветливо. Губы сжала, как будто для Ларисы и слов ей жалко. Номер большой, двухкомнатный. На столе фотография стоит – две девочки, дочки ее. Хорошенькие, разодетые в пух и прах.

А Лариса вдруг свое отражение в большом зеркале увидела и обомлела. Джинсы вытертые, свитерок китайский, волосы висят, как неживые, под одним глазом тушь дешевая размазана.

И подглядела в зеркале Лариса мамочкин взгляд. Брезгливый такой, досадливый – дескать, вот неприятность некстати возникла.

Тут позвонил кто-то, мамочка поговорила на повышенных тонах, потом трубку бросила. И посмотрела колючим взглядом, бросила вопрос какой-то, как, мол, живешь? Никак ее не назвала – ни дочкой, ни по имени. И Лариса ее мамой ну никак назвать не может. Еле выговорила, что отец умер, и теперь она живет одна. Мамочка вышла на минутку в спальню и выносит оттуда две бумажки зелененькие. Сунула их Ларисе и говорит, что ей вообще-то некогда, время все расписано по минутам, сейчас срочно уходить нужно на прием в Дом кино. А завтра она уезжает.

Ты, говорит, сейчас иди, да не болтай там с журналистами, кто ты да что. И между делом за дверь ее выпихнула. Лариса стоит в полном обалдении, потом деньги в руке увидела – двести долларов мамочка не пожалела. Сунула, чтобы отвязаться, как будто не родной дочери, а побирушке вокзальной. А какая разница? Только в количестве денег. Да разве Лариса за этим приходила? Она в глаза матери поглядеть хотела и спросить, за что же та ее из своей жизни выбросила? И ладно бы вообще детей не любила, так нет, родила двух дочек, любит их, балует… А на Ларису ей и слова ласкового жалко.

Хотела Лариса деньги вернуть, да такая слабость накатила, слезы текут, к ногам будто гири пудовые привязали. И тут на выходе в холле гостиницы перехватил ее тот журналюга, что на показе был. Слонялся там, все высматривал, вынюхивал. Ну, Лариса ему просто как с неба упала. Пристал как банный лист, в кафе затащил, утешает, по ручке гладит. Кофе заказал, пирожных. Влез, в общем, в душу, это они умеют. И рассказала ему Лариса все как есть, всю свою жизнь в деталях и подробностях. И не спьяну на нее такой приступ откровенности напал, никогда в рот спиртного не брала, даже от пива ее тошнит. Уж очень расстроилась после своего визита к мамочке. Хотя чего и ждать-то было? Но вот надеялась на что-то, молодая была, глупая…

А дня через два прибегает к ней подружка – та самая, с которой на показе были. И тычет в нос газету. А там… мама дорогая! Целая страница, и все про мамочку. И как она ребенка новорожденного бросила чуть не в роддоме, и как мужа первого до смерти довела – якобы он от неразделенной любви страдал и умер, и про то, как Лариса с бабушкой едва не с помойки питались. Наврал, в общем, журналюга этот, как хотел, не так ему Лариса рассказывала. И щелкнуть сумел Ларису всю зареванную. Вид и правда несчастный и больной.

Только Лариса статью прочитала – звонок телефонный из Москвы, мамочка на проводе. Тоже там у себя газету прочитала и как начала орать. Как только Ларису не обзывала, сначала просто дрянью и сволочью, а потом и вовсе непечатные слова пошли. Потом говорит, что знать Ларису не желает, как будто раньше сильно дочерью интересовалась.

Ах так, Лариса думает, ну ладно, узнаешь ты меня! И пошло-поехало. Статья-то большого шума наделала, мамочка тогда популярной была. Этим журналистам только дай факты жареные, разнесут по всей стране, от себя присочинят, у них работа такая. А тут тема лакомая – просто мексиканский сериал, дочка, брошенная в младенчестве. Ну и начали к ней обращаться, то из одной газеты, то из другой, в журнал толстый с фотографиями, на радио, на телевидение даже к Малахову приглашали, только Лариса не смогла поехать, заболела тогда воспалением легких. Наговорила тогда Лариса много лишнего. Сейчас-то понимает, что неправильно поступила, но не было рядом никого поумнее, кто посоветовал бы промолчать. Не зря народ говорит, что ни к чему сор из избы выносить, только себе хуже сделаешь.

Так и вышло. Мамочке-то эта история только помогла, рекламу бесплатную сделала. Хоть с мужем-художником она развелась, стали ее приглашать сниматься в сериалах, деньги, видно, пошли хорошие, она их на свою внешность тратила, пригласили передачу на первом канале вести. Давала она и ответные интервью, где мужа своего первого, отца Ларисы, просто грязью поливала – и бил-то он ее, и заниматься любимым делом не давал, и ребенка тайком увез. Лариса за отца обиделась, тоже в ответ про мамочку пару ласковых слов сказала, в общем, несколько месяцев такое продолжалось, а потом все затихло, упал интерес публики. Только Ларисе все это боком вышло.

Она вытянулась на диване. Нет, плохим специалистом был тот психоаналитик, что советовал не бежать от воспоминаний, как переберешь все – такая тоска накатывает.

Тем не менее Лариса заснула крепко и утром спала долго.

Старик экскурсовод откашлялся, оглядел посетителей и продолжил простуженным голосом:

– Инквизиция – специальный судебный орган католической церкви в Средние века, созданный для борьбы с еретиками и инакомыслящими. Инквизиция была учреждена римским папой Иннокентием Третьим в начале тринадцатого века, первоначально для борьбы с альбигойской ересью на юге Франции, но позднее она распространилась и на территорию Италии, а затем инквизиторские трибуналы были созданы в Италии, Германии, Испании, Нидерландах и Португалии…

Высокая женщина с короткими черными волосами слушала экскурсовода вполуха. Она внимательно разглядывала прочих участников экскурсии.

Сегодня утром ей пришло СМС-сообщение от того таинственного гостя, чьи приказы она беспрекословно выполняла, от человека с бритой головой и глубоко посаженными глазами.

Мессер приказал ей прийти в западный флигель Петропавловской крепости, где располагается выставка, посвященная истории инквизиции и средневековых орудий пыток. И вот она приехала в крепость, купила билет, вошла в мрачный флигель с низкими сводчатыми потолками и теперь вместе с другими посетителями слушает лекцию сутулого старика – а мессер все не появляется.

Женщина еще раз осмотрела всю группу.

Две девушки-готки в длинных черных платьях, с прилизанными черными волосами и мрачным депрессивным макияжем, как зачарованные разглядывали орудия пыток. Тщедушный школьник в сползающих на нос очках, типичный «ботаник», записывал каждое слово экскурсовода – видимо, готовил реферат для урока истории. Остальные посетители были людьми совершенно случайными, и в любом случае мессера среди них не было.

Женщина поплотнее запахнула куртку – в помещении было сыро и холодно, как будто они и впрямь находились в мрачных казематах инквизиции.

– По приговору инквизиции сотни тысяч людей были обречены на смерть за вымышленную связь с дьяволом, инакомыслие и колдовство, – продолжал экскурсовод. – Жертвами трибуналов инквизиции стали выдающиеся мыслители и ученые прошлого – Ян Гус, Джироламо Савонарола, Джордано Бруно, Галилео Галилей, Томмазо Кампанелла, Николай Коперник… в ходе судебных процессов инквизиции широко применялись пытки. В Средние века для усовершенствования процесса пыток и получения признаний инквизиторами было создано множество хитроумных приспособлений и инструментов…

Он достал большой клетчатый платок, громко высморкался и снова заговорил:

– Наша выставка представляет заинтересованному посетителю целый ряд моделей средневековых орудий пыток. Сейчас мы пройдем в следующий зал, где вы увидите приспособления, использовавшиеся в качестве орудий наказания по приговору суда…

Экскурсовод прошел через арку в соседнее помещение, такое же мрачное и холодное, и, немного подождав, пока там собралась вся группа, продолжил:

– На стенде слева вы видите позорную маску, маску богохульника, покаянные рубахи, ручные и ножные кандалы, железный намордник. Рядом расположены флейта-шумелка и скрипка сплетниц. Справа от них находятся орудия, применявшиеся непосредственно для осуществления смертной казни – колесо, ручная пила, двуручный топор, кол. Дальше расположен несколько неожиданный экспонат – пояс целомудрия: по мнению организаторов выставки, он также являлся своеобразным орудием пытки, которой подвергали себя женщины по собственному желанию или по воле мужчин. В любом случае этот экспонат дает представление о нравах и обычаях Средневековья.

При виде этого экспоната посетители заметно оживились, особенно мужчины.

Экскурсовод же двинулся дальше.

– Среди экспонирующихся на нашей выставке орудий пыток вы видите так называемую «Нюрнбергскую деву» – железный саркофаг в форме человеческой фигуры с острыми шипами. Находящееся внутри саркофага тело несчастного протыкалось шипами таким образом, чтобы не был задет ни один из жизненно важных органов. В этом случае агония длилась довольно долго…

Девушки-готки подскочили к страшному саркофагу и принялись его в восторге разглядывать, время от времени перешептываясь.

– А можно в нем немножко полежать? – обратилась одна из них к экскурсоводу.

– Ни в коем случае! – отрезал старик. – Даже руками трогать нельзя! Экспонат ценный, редкий…

– Да что ему будет? – канючила готка. – Он же железный!

– Ни в коем случае! – повторил экскурсовод. – Пойдемте дальше, у нас еще обширная программа. Здесь вы видите так называемый стул ведьмы – оснащенный шипами и наручниками стул с блоками для фиксации положения жертвы и с железным сиденьем, которое в ряде случаев раскалялось огнем.

– Класс! – дружно восхищались готки. – А посидеть на этом стуле можно? Ну, хоть минутку! Ну, можно даже не раскалять сиденье, просто так посидеть!..

– Нельзя! – строго ответил экскурсовод и двинулся дальше. – Здесь вы видите железный кляп, или роторасширитель – это железная трубка, которая плотно засовывалась в горло жертвы, а прикрепленный к ней ошейник запирался болтом на затылке. Инструмент использовался, чтобы прекратить пронзительные крики жертвы во время казни. В одна тысяча шестисотом году в Риме на площади цветов с таким железным кляпом во рту был казнен Джордано Бруно.

– Ну, хоть это можно примерить? – снова заныли готки. Экскурсовод на этот раз не удостоил их ответом.

– Вот это – так называемый якорь, инструмент, который заставлял жертву принять унизительную позу покорности и смирения. Результатом пытки якорем становилась деформация костей, а отчаянные попытки осужденного расправить конечности приводили к жестоким ранам… а здесь – вилка еретика, то есть плотно охватывающий шею толстый кожаный ремень с четырьмя острыми шипами, вонзающимися в тело жертвы под подбородком и в районе грудины. Он препятствовал любым движениям жертвы.

Готки смотрели на орудия пыток в восторге, но больше ни о чем не просили экскурсовода.

– На этом стенде вы видите еще два инструмента пыток. Это железный сапог – своеобразные тиски, постепенно сжимавшие голень жертвы, так что начинали ломаться кости, и трон – стул, на котором жертва помещалась вниз головой, а ее ноги укреплялись наверху при помощи деревянных блоков. А теперь мы с вами пройдем в следующее помещение, где вы сможете увидеть одно из самых распространенных орудий пытки, применявшееся повсюду, где была введена инквизиция…

Экскурсия прошла в следующий зал, где была выстроена целая композиция: на большом столе лежал распростертый человек, над ним склонился монах в опущенном на лицо капюшоне. И инквизитор, и жертва выглядели очень реалистично, буквально как живые – наверняка это были восковые фигуры.

– Это дыба, – продолжил экскурсовод, – она представляет собой стол, на котором с помощью железных цепей растягивали тело жертвы. Для натягивания цепей использовался вращающийся барабан. Тело жертвы вытягивалось более чем на тридцать сантиметров…

– Классный способ увеличения роста! – мечтательно проговорила одна из готок.

Темноволосая женщина невольно обратила внимание на фигуру монаха-инквизитора. В его позе, в повороте головы было что-то удивительно знакомое.

– Сейчас мы с вами перейдем в последний зал, где вы сможете увидеть орудия, использовавшиеся для психологического воздействия на еретиков и инакомыслящих…

Группа двинулась в следующий зал, худощавая брюнетка тоже последовала за экскурсоводом, как вдруг ее кто-то негромко окликнул:

– Подождите!

Она застыла на месте, оглянулась.

Остальные посетители покинули зал, кроме нее, здесь никого не осталось, если не считать двух восковых фигур – монаха-инквизитора и его жертвы.

– Кто здесь? – испуганно проговорила женщина, вглядываясь в темные углы помещения.

– Ночь темнее всего перед рассветом, – раздался в мрачном помещении знакомый голос.

– Во имя Того, кто возвестит приход утра… – машинально ответила женщина.

Монах-инквизитор, стоявший возле пыточного стола, выпрямился и повернулся к ней. Она вздрогнула, увидев под опущенным капюшоном глубоко посаженные, горящие мрачным огнем глаза.

– Это вы, мессер? – проговорила брюнетка испуганно.

Он чуть заметно усмехнулся, порадовался тому впечатлению, которое произвел.

А женщина невольно подумала, как уместен он в этом сводчатом подвале, как уместен в облачении монаха-инквизитора, пытающего свою жертву…

– Вам удалось, сестра Аглая? – спросил мессер, подойдя к ней вплотную, не сводя с нее своих пронзительных глаз.

Брюнетка медлила с ответом, и он настойчиво повторил, откинув капюшон:

– Вам удалось получить то, за чем вы ходили?

– Нет, – отозвалась Аглая виноватым тоном.

– Почему?! – Темные глаза недобро сверкнули, складки возле губ стали глубже, нос хищно заострился. – Вы видели ту женщину? Вы разговаривали с ней?

– Да, я с ней встречалась. – Аглая опустила глаза и невольно поежилась – то ли от сырости и холода каменных стен, то ли от близости мессера. – Я с ней говорила…

– И не сумели получить шкатулку? Не сумели убедить, нажать, в конце концов, припугнуть?

– Она не так проста, – Аглая повысила голос. – Она угрожала мне милицией. Там… там случилось убийство. Убита соседка старика, та, которая у него прибирала…

Ни один мускул на лице мессера не пошевелился, и Аглая поняла.

– Это вы? – спросила она неуверенно.

– Разумеется! – спокойно ответил мужчина. – Неужели вас это смущает? Вы же знаете наше правило – все допустимо во имя Того, кто возвестит приход утра!

– Во имя Того, кто возвестит приход утра! – как эхо повторила Аглая.

– Именно от этой соседки я узнал про Ларису. Так что это была необходимая мера.

– Да, но теперь там идет расследование!

– Это неважно! – отрезал мужчина. – Расследование мы пустим по ложному следу. С этим не будет проблем. А с Ларисой вы должны довести дело до конца!

– Это бесполезно, мессер! – вздохнула Аглая. – У нее нет шкатулки, она ее выбросила.

– Что? – переспросил мужчина, подняв брови. – С чего вы взяли?

– Она сама мне сказала.

– Мало ли что она сказала! Вы слишком доверчивы, сестра Аглая, это непростительный грех для служителя Того, кто возвестит утро. Сестра Розамунда из Генуи – та, которая умеет читать будущее, как открытую книгу, – совершенно уверена, что шкатулка все еще у медсестры. То есть, возможно, она кому-то ее отдала, но лишь временно, и скоро получит ее обратно. Так что вы должны довести дело до конца, сестра Аглая. Или вы не в силах с ним справиться?

Этот вопрос прозвучал вполне невинно, но Аглая невольно вздрогнула, почувствовав за словами мессера страшный подтекст.

– Я справлюсь… – проговорила она поспешно. – Справлюсь во имя Того, кто возвестит приход утра!

– Хорошо! – Мессер запахнулся полой плаща, шагнул к двери – и тут же растворился в полутьме.

Аглая удивленно оглядывалась.

В помещении не было никого, кроме нее. То есть были еще две восковые фигуры – монах-инквизитор в плаще с капюшоном и его жертва, растянутая на дыбе.

Аглая подошла к монаху, опасливо дотронулась до его руки – и почувствовала неживой холод манекена.

– Женщина, – раздался за ее спиной недовольный голос экскурсовода, – написано же – экспонаты руками не трогать!

Наутро к Софье в покои пришел господин Димитрий и сказал, что лошади готовы и можно продолжать путь.

И сразу после завтрака огромный обоз царевны выехал с постоялого двора, проехал через ворота в окружавшей Колывань крепостной стене и медленно двинулся в сторону ее новой жизни.

Софья то и дело выглядывала из своего дорожного возка.

Она видела огромную бедную страну, страну своего сна. Она видела нищие деревни, темные леса, заливные луга и полноводные реки. Время от времени на холме поодаль от дороги царевна видела скромную деревянную церковь, и от этой церкви на нее веяло смирением и покоем, как будто сама Богородица осеняла царевну Софию крестным знамением.

Вскоре к ней в возок подсел епископ Аччии.

Велеречивый итальянец снова завел разговор о необходимости церковной унии, о том, что долг Софии как христианки и католички – способствовать воссоединению церквей. Она слушала его – и слышала фальшь и бессердечие. Нет, она больше не католичка. Отец принял католичество, когда приехал в Рим, чтобы спасти своих детей и обеспечить им покровительство папского престола. Но теперь она не в Риме.

Обоз медленно двигался по раскисшим, разбитым дорогам. По вечерам они останавливались на постоялых дворах, в темных маленьких комнатах, полных дыма и чада, или просто в крестьянских избах. Узнав, что в обозе едет царьградская царевна, будущая жена великого князя, служители постоялых дворов пугались, суетились, несли все самое лучшее из кушаний – но и это лучшее было почти несъедобно. Постели были неудобны, в маленькие окна едва пробивался свет. Итальянские священники и прелаты, сопровождавшие царевну, ворчали и ругались, Софья же молчала и постепенно проникалась духом этой страны, где предстояло ей прожить всю оставшуюся жизнь.

День ото дня становилось холоднее, и однажды утром, выйдя на улицу, царевна увидела, что вся земля вокруг окутана белоснежным саваном снега. Проходившая мимо молодая румяная женщина с коромыслом улыбнулась и проговорила:

– Покров!

Царевна повернулась к греку-переводчику, спросила, что это значит. Тот пояснил:

– Сегодня праздник Покрова Богородицы, в этот день здесь всегда выпадает снег.

Дальше ехали по свежему снегу, переставив повозки с колес на санные полозья.

Вскоре миновали Новгород – большой и богатый город, не хуже любого немецкого или итальянского города, с десятками белокаменных церквей. Горожане встретили царевну с большой честью, вынесли ей хлеб на вышитом полотенце и дорогие подарки, колокола на церквях звонили, не переставая.

Наконец, уже в середине ноября, подъехали к Москве.

Царевну встретили далеко от города. Навстречу ей выехали московские вельможи в дорогих длинных шубах, важные священники, слуги и приближенные великого князя. Вельможи низко кланялись, попы кадили, подносили иконы для поцелуя.

Епископ Аччии морщился, кривился, однако не смел прямо роптать. Прежде чем войти в город, он достал из своего возка большой золоченый латинский крест, облачился в расшитую золотом сутану, выехал вперед обоза. Однако к нему подъехал знатный вельможа на белом коне и что-то недовольно сказал по-русски.

Епископ повернулся к своему толмачу, тот объяснил, что с латинским крестом въехать в Москву не позволят, великий князь и митрополит Филипп будут зело недовольны.

Епископ смирился, решил, что мудрый политик должен уметь отступать, когда того требуют высшие соображения, спрятал крест на прежнее место и вернулся в свою повозку.

Наконец, под несмолкаемый звон колоколов, въехали в Москву.

Москва удивила царевну.

Видывала она города поболее и покрасивее – огромный, по-восточному пышный Константинополь, вечный Рим, богатая Генуя, прочие итальянские города, каждый со своим неповторимым лицом.

Но в этом северном городе было что-то необыкновенное, словно он говорил с Софией на родном ее языке.

Лариса сверилась с адресом и нажала кнопку домофона.

– И кто стучится в дверь ко мне? – послышался веселый мужской голос.

– От Андрея Егорыча! – ответила Лариса.

– Раз от Андрея Егорыча, то заходите! – пригласил голос, и дверь открылась.

Дом был новый, и лифт, чистый и скоростной, с большим зеркалом, бесшумно вознес Ларису на пятнадцатый этаж. Лестничная площадка была выложена узорной кафельной плиткой, и двери квартир были солидными и дорогими.

Лариса мимолетно расстроилась – никак ее внешний вид не подходил к этому дому. Может, стоило надеть новые сапоги и пальто, что купила она прошлой весной в дорогом магазине с большой скидкой? Но сегодня с утра похолодало, и пошел уже осенний, мелкий и нудный дождик, так что Лариса оделась попроще, как всегда она ходит по уколам. Опять же, куда красоваться? К инвалиду идет… Кто же знал, что инвалид в таком доме приличном обитает. Вот никогда не угадаешь!

Дверь нужной квартиры открылась сама, как только Лариса приблизилась. Перед ней была довольно просторная прихожая, потом послышалось тихое жужжание, и выкатилось инвалидное кресло. Вполне современное, легкое и самоходное. Ну да, в такой квартире не на допотопном же страшилище рассекать.

В кресле сидел мужчина лет сорока, он был одет в шерстяную клетчатую рубашку и джинсы. Темные, слегка с проседью волосы, живые карие глаза. Чисто выбрит и даже недавно подстрижен.

Острым профессиональным взглядом Лариса отметила и бледность, которая появляется, когда человек долго не бывает на свежем воздухе, и нездоровую худобу, в остальном больной выглядел вполне сносно. Но почему, собственно, больной? Лариса опомнилась – она же не лечить его пришла.

Тут она сообразила, что слишком долго стоит молча. И поймала на себе взгляд хозяина квартиры. Оказывается, он тоже ее разглядывал. Причем взгляд это был не простой, а оценивающий.

– Здравствуйте, Владимир… – запинаясь, сказала Лариса, она чувствовала себя неловко.

Если бы пришла к больному, то заговорила бы бодро, жизнерадостно, тараторила бы не переставая, рассказывала что-нибудь веселое, успокаивающее. А с этим непонятно, как себя вести. Вроде бы смотрит пристально, а не нагло.

– Привет! – сказал он и улыбнулся.

Улыбка у него была хорошая, лицо сразу осветилось, глаза заблестели. Лариса невольно улыбнулась в ответ. Он еще раз окинул ее взглядом, как бы выставляя оценку, и Лариса поняла, что по пятибалльной системе он поставил ей четыре. И то хлеб, сама бы она себе больше тройки никогда не выставила.

Она отвернулась к стенному шкафу и сама нашла тапочки и вешалку. В квартире было чисто, убирали максимум два дня назад. Жаль, не спросила у Андрея, с кем этот Володя живет. Может, его жена недовольна будет, что она пришла?

По привычке она взяла сумку с собой и хотела уже спросить, где можно вымыть руки, но спохватилась, что пришла не уколы делать. Совсем разучилась вести себя в гостях!

– Послушайте, Лариса, – решительно сказал хозяин квартиры, – так у нас дело не пойдет. Если вы будете от меня шарахаться, то разговора не получится.

– Да я… – окончательно оробела Лариса.

– У меня два предложения! – он глядел чуть насмешливо. – Во-первых, Андрюха сказал, что вы друзья. Стало быть, можно нам не чиниться и перейти на «ты». Ты как на это смотришь?

– Положительно. А во-вторых?

– Во-вторых, прекрати отводить глаза и стесняться. Ты же медик, всякого повидала!

– Какой я медик, – усмехнулась Лариса, – за стойкой в клинике сижу, бумажки перебираю…

– Ну да, а Андрюха говорил, что ты уколы делаешь замечательно, рука у тебя легкая…

– Уж он скажет, – смутилась Лариса, – это у него самого руки золотые…

– Это точно, – Володя смотрел теперь серьезно, – в том, что я из бревна недвижимого превратился в то, что сейчас, половина его заслуги. Два раза в неделю меня мучает, но зато – прогресс налицо. Работать могу, сам себя обслуживаю, и вот, нашел себе занятие по душе… Так что вперед, не будем тратить время зря!

И он поехал перед Ларисой, показывая дорогу.

С одной стороны в прихожую выходила арка, за ней была кухня, Лариса увидела ее мельком. Было еще три двери, а потом – маленький коридорчик и последняя дверь.

Комната была большая и, судя по всему, исполняла роль мастерской. Был там стол, заваленный всякими деревяшками, фигурными ручками и кусочками перламутра и кости, два простых стула и диван – довольно обшарпанный. Еще был стеллаж, доверху заставленный книгами и разными необычными вещами. Среди них была деревянная фигура слона с отломанным бивнем, был старинный перламутровый бинокль в потертом футляре, шахматная доска, потемневшая до такой степени, что непонятно было, где белые клетки, а где – черные. Над столом была закреплена мощная лампа, пахло в комнате мебельным лаком и еще какими-то химикалиями.

– Подожди! – Володя расчистил место на столе и включил лампу. Потом достал из ящика завернутый в мешковину сверток и бережно поставил на стол. Невольно Лариса отметила, что руки у него хоть и худые, но сильные.

– Ну, гляди! – он одним движением откинул ткань, и Лариса невольно ахнула.

Неужели это она, та самая рухлядь, которую дал ей Илья Васильевич непонятно для чего и которую она, Лариса, не выбросила на помойку только потому, что не представилось удобного случая?

На столе стояла шкатулка. Полностью деревянная, даже небольшие круглые ножки тоже из дерева. Размером шкатулка в тетрадный лист и высотой сантиметров двадцать. Может и меньше, у Ларисы всегда было неважно с глазомером. Дерево, из которого она сделана, коричневое, с чуть красноватым отливом, по нему идут неявные узоры. А на крышке… на крышке нечто фантастическое.

Целая картина – две сказочные птицы сидели на ветке и клевали крупные ягоды. А по краям картины шел орнамент из диковинных цветов и листьев аканта.

– Боже мой! – Лариса всплеснула руками. – Неужели это она? Не может быть!

– Точно, она самая… – довольно улыбнулся Володя.

– Но что вы с ней сделали? – не унималась Лариса. – Как вы умудрились сотворить такую красоту из той развалины?

– Я всего лишь ее почистил, – ответил Володя, – снял многолетние наслоения грязи и пыли. Еще она была покрыта ужасным лаком. Знаешь (кстати, хочу напомнить, что мы на «ты»), в послевоенные годы, когда в стране ничего не было, мастера по дереву, которых язык не поворачивается назвать краснодеревщиками, вынуждены были пользоваться такими кошмарными лаками. Одно хорошо: они хоть защищали дерево от внешних воздействий и повреждений. В общем, я все это снял – и вот что получилось. А сотворил это чудо кто-то другой, и с твоей помощью я хочу узнать, кто.

– Но я ничего не знаю! – огорченно сказала Лариса, и ей тут же показалось, что одна из птиц на крышке повернула голову и посмотрела на нее с укором. – Мне подарил ее больной, сказал, что в благодарность и на прощанье, я еще брать не хотела…

– Да-да. А нельзя с ним поговорить насчет шкатулки?

– Нельзя, – вздохнула Лариса, – он умер.

– Ну, хоть что-то он сказал тебе, почему именно шкатулку дарит?

– Сказал, что она – самое ценное, что у него есть, еще… нет, больше ничего.

Она вовсе не собиралась повторять слова старика о том, что он видит, как Лариса несчастна, и что шкатулка предназначена ей судьбой. Чушь какая! Все-таки он был болен…

– Да… – огорченно сказал Володя, – со своей стороны могу сказать, что шкатулка изготовлена в восемнадцатом веке. Мастер, несомненно, европеец, так что в Россию шкатулку привезли.

– Но какая красота! – Лариса повернула голову, поглядела на крышку шкатулки под другим углом, и снова ей показалось, что птицы пошевелились, и ягода упала с ветки.

– Это называется интарсия, – Володя подъехал ближе, они вместе склонились над шкатулкой, – инкрустация деревом по дереву. Узор подбирается очень тщательно, иногда это тончайшие деревянные пластинки толщиной в миллиметр и размером с ноготь младенца. Чем больше пород дерева используется, тем сложнее и красивее картина. Смотри: вот палисандр, вот красное дерево, вот черное, эбеновое из Африки, вот розовое, очень ценное, из Бразилии, это обычный бук, а вот это привозили из Испании, но самым ценным считалось такое же с Кубы.

– То есть ты хочешь сказать, что шкатулка и вправду дорогая? – удивилась Лариса.

– Ну, думаю, что тысяч десять-пятнадцать за нее выручить можно… – ответил Володя, – мне чужого не надо, я тебе ее верну. Вот только хотелось бы узнать поподробнее, в чем тут дело.

– Да пускай она у тебя будет! – отмахнулась Лариса. – Я с голоду не умираю, продавать ничего не собираюсь. Неудобно как-то подарки продавать.

– Вот кстати о голоде! – встрепенулся Володя. – Давай прервемся и чаю попьем! У меня пироги домашние есть!

– Давай, – согласилась Лариса, еле сдержав вопрос, кто же эти пироги испек.

Кухня была большая, чистая и уютная. Глядя на занавески, которые топорщились от крахмала, на чистейший подоконник и на цветущую розу в горшке, Лариса твердо уверилась, что женщина в этой квартире присутствует. На столе стояло большое блюдо с пирожками, прикрытое вышитой полотняной салфеткой.

Однако на кухне все было сделано удобно для человека, который не может встать на ноги. Посуда стояла низко, в помещении было просторно и свободно, никакой лишней мебели – стол, два стула, шкафы встроенные. Проходы широкие – чтобы кресло прошло. Исключение составлял пуфик, покрытый махровым полотенцем, стоявший около окна.

Володя управлялся на кухне ловко и уверенно – привык, видно. И все же пироги о чем-то да говорили. И удивительная чистота. Лариса призналась себе, что у нее в квартире такой чистоты нету. Полотенце в ванной было свежайшее, кафель блестел, в раковине отражался потолочный светильник. Ну не сам же он все это делает. Нет, определенно, присутствует тут женщина…

Словно в ответ на ее мысли Володя, накрыв стол и наливая в чашки крепкий черный чай, крикнул куда-то в глубину квартиры:

– Михаил, иди сюда!

Это было так неожиданно, что Лариса вздрогнула. Впрочем, она всегда так реагировала на имя своего бывшего мужа, ничего не могла с собой поделать. Почти три года прошло, как развелись, а все никак она не успокоится. При звуке этого имени в голове начинают звучать все те слова, что кричала ей свекровь, а потом и муж. Да нет, кричал он, а свекровь никогда на нее голоса не повышала. Она вообще к Ларисе никогда напрямую не обращалась, все гадости норовила через своего сыночка передать. Он и старался от всей души.

– Мишка! – снова крикнул Володя. – Хорош дрыхнуть, дуй скорее на кухню!

«Значит, не женщина с ним живет, а мужик какой-то, – подумала Лариса, – вроде сиделки, что ли… Все же странно…»

– О, идет! – Володя повернулся к Ларисе и подмигнул. – Сейчас познакомитесь! Только ты к нему не лезь с нежностями…

«Больно надо», – чуть было не сказала Лариса, но вовремя прикусила язык, потому что в проеме арки, что вела из кухни в прихожую, возникло что-то большое, пушистое и коричневое. То есть не очень большое, размером не с бегемота, конечно, и не с большую собаку. Но вот маленьких комнатных собачек, каких-нибудь йорков и чихуа-хуа, поместилось бы в этом чудище штук восемь, да еще и место осталось бы для парочки китайских хохлатых.

– Ой, кто это? – обомлев, спросила Лариса.

– Миша, познакомься, это наша гостья, – громко сказал Володя, – она пришла по делу и ненадолго, так что ты уж будь так добр, не начинай безобразничать.

Чудовище неторопливо вошло в кухню, сладко потянулось, распластавшись на кафельном полу, и оказалось обычным котом, только очень большим. Но, возможно, так казалось из-за лохматости.

– Ну, надо же… – Лариса с опаской подошла ближе, – прямо медведь какой-то…

– Угу, я и назвал его Михайло Потапычем.

Кот поднял круглую голову с небольшими плотно прижатыми ушами и посмотрел на Ларису пристально и недоверчиво. Глаза у него были цвета болотной тины.

– Он в мастерскую не ходит никогда, потому что запах лака ему не нравится, – болтал Володя, – лентяй такой, зимой вот тут, у батареи ошивается, – он показал на пуфик, – а сейчас еще не топят, так он в кровати валяется целый день, даже постелить не дает. Ох, тетя Лида на него ругается, иногда и полотенцем ему попадает!

И снова Лариса удержалась от вертевшегося на языке вопроса – кто такая тетя Лида, хотя спросить хотелось. Она тут же рассердилась на себя – какое ей дело, как живет Володя и с кем? Они едва знакомы, вполне возможно, что она больше никогда не придет в эту квартиру. Даже точно не придет – что ей тут делать?

Пирожки были чудесные – румяные, ровные, но разной формы.

– Которые круглые – те с мясом, обычные – с капустой, а расстегаи – с рыбой, – отрапортовал Володя, – налетай!

А сам раскрошил один расстегайчик на блюдечко и подал на пол коту.

– Ужас, как наелась! – через некоторое время сообщила Лариса. – Это просто неприлично – так вкусно.

– Тетя Лида еще и не такое может! – закивал Володя. – Ну, что опять глаза опускаешь? Спросить хочешь – кто она такая, кем мне приходится? Да формально никем, мамы моей подруга. Была. Когда вот эта хрень со мной случилась, много тут всего произошло. В общем, когда я один остался, она и объявилась. Теперь вот приходит раза три в неделю, хозяйничает тут. Мишка ее не обижает.

Лариса встала, чтобы подлить себе чаю, а когда собралась сесть, оказалось, что место ее занято котом. Она сдвинула стул, и кот тут же зашипел, как масло на раскаленной сковородке.

– Михаил! – нахмурился Володя. – Оставь свои шуточки!

Кот глянул на Ларису злобно и изготовился к прыжку.

– Спасибо, я напилась! – поспешно сказала она. – Может, продолжим со шкатулкой?

Она прошла вперед, а Володя показал за спиной коту кулак. На что кот, надо сказать, не обратил ни малейшего внимания.

– Что там внутри? – спросила Лариса, когда они оказались в мастерской, а противный котище свернул в спальню.

Лариса бросила мимолетный взгляд ему вслед – в спальне была кровать с приспособлением для инвалида, еще тренажер и телевизор.

– Ты ее открывал? – повторила она вопрос.

– О, тут тоже не все просто! – усмехнулся Володя. – Ты видишь здесь замочную скважину?

– Нет, и ключа мне Илья Васильевич не дал, – огорченно сказала Лариса, – но, знаешь, он ее при мне открывал!

– И что там внутри?

– Я не смотрела… – она покаянно наклонила голову.

Владимир погладил крышку, потом бока, потом поколдовал над передней панелью.

– Эти шкатулки всегда делались с секретом, – бормотал он, – даже с несколькими секретами. Понимаешь, это как в компьютерной игре – несколько уровней, причем чем дальше, тем сложнее.

Пальцы его пробегали по передней стенке шкатулки, и вот он повернул крошечный шпенечек, казалось, это просто заусениц на дереве или щепочка откололась. И внезапно открылась скважина замка, а Лариса изумленно ахнула.

Володя подмигнул ей и велел приподнять шкатулку, а сам стал ощупывать ее снизу.

– Раз есть замок, должен быть и ключик… – говорил он ласково, – ну-ка, девочка, давай, помоги мне.

Лариса покосилась на него – с чего это такая фамильярность, – но тут же сообразила, что девочкой он называет не ее, а шкатулку.

Выражение лица у него было трепетное и сосредоточенное, как будто он прислушивается к чему-то. И тут раздался еле слышный шелест, потом звон, и на стол упал крошечный ключик.

– Второй секрет раскрыли, – удовлетворенно сказал Володя, поворачивая ключик в замке, потом осторожно приподнял крышку.

Шкатулка открылась с противным скрипом, и Лариса с Володей едва не стукнулись лбами, пытаясь заглянуть внутрь.

Внутри не было ничего – только пыльное дно, выстеленное когда-то бархатом или сукном, сейчас же от ткани остались несимпатичные ошметки. Пахнуло пылью, и Лариса закашлялась. Володя пинцетом вытащил остатки ткани и протер дно шкатулки ваткой, смоченной какой-то пахучей жидкостью.

Лариса вышла в коридор, потому что услышала звонок своего мобильника. В последний момент она все же оставила сумку под вешалкой, и это было ее ошибкой, потому что рядом с сумкой сидел котище и самозабвенно драл ее когтями.

– Ах ты! – она замахнулась, и кот мгновенно сгруппировался, прижав уши и приготовившись к прыжку.

В глазах его было столько злобы, что Лариса невольно попятилась. В голове всплыло воспоминание о животных, мгновенно впадавших в бешенство. Однако мобильник звонил и звонил, тогда Лариса обмотала руку валявшимся рядом пушистым шарфом и потянула к себе сумку. Кот прыгнул с очевидным намерением разодрать ей руку до крови, но когти увязли в мягкой шерсти, не причинив Ларисе вреда. Это хорошо, ей нужно руки беречь, кто захочет пользоваться услугами медсестры, чьи руки в кровавых царапинах и порезах?

Шарф, развязавшись, упал на пол, кот безуспешно пытался вытащить из него когти, а Лариса еще приложила его по спине сумкой, проговорив тихонько:

– Не тронь меня, и я тебя не трону. Ишь выдумал – сумку дорогую портить!

Тут она немного присочинила – сумка была недорогая, но большая и удобная, много всего в нее помещалось.

Кот мяукнул – злобно, но без должного драйва, ему было не больно, но унизительно. Он оценивающе посмотрел Ларисе на ноги, но и тут вышел полный облом – она была в джинсах, так что коронного кошачьего номера с раздиранием колготок никак не выйдет.

Звонила женщина, ее маму выписали после тяжелой операции, и нужно было десять дней колоть на ночь снотворное и обезболивающее. Лариса условилась на десять вечера, приступать прямо сегодня.

Она взглянула на часы – половина седьмого, как время-то летит. Нужно ей уходить, а то по хозяйству сделать сегодня ничего не успела, а завтра на работу.

Однако Володя и не думал прекращать возню со шкатулкой. Он сидел, уставившись в пространство, а пальцы его неустанно ощупывали дно шкатулки.

– Должен быть секрет, – бормотал он, – печенкой чую, должно быть второе дно…

– Ты так уверен в этом? – мягко спросила Лариса, прикидывая про себя, как бы половчее откланяться и бежать из этого дома, где нападают ненормальные коты, а хозяин тоже со странностями.

Она тут же устыдилась своих мыслей – человек такое пережил, на всю жизнь к инвалидному креслу прикован, его можно только пожалеть.

Но вот как раз жалости хозяин квартиры у нее не вызывал – не так себя вел, чтобы его жалели. Но кот его все равно противный.

– Я знаю такие шкатулки! – теперь в голосе Володи слышалась самая настоящая страсть. – Я много читал, интересовался. Обязательно должно быть двойное дно.

Лариса вдруг вспомнила взгляд Ильи Васильевича в тот последний день – пронизывающий, все понимающий. Не просто так он подарил ей эту шкатулку, ох не просто!

Она тут же отогнала эту мысль. Ну что такого старик мог иметь в виду? Ну, допустим, предчувствовал он свою смерть, в это Лариса поверит, были в ее практике такие случаи. Говорит больной человек – я завтра умру, так и выходит. А в случае со стариком и провидцем быть не надо, ей и то было ясно, что дело к концу шло.

Ну, знал он, что одинок, что квартира государству достанется, а вещи на помойку выбросят. И решил спасти ценную вещь. Только ценная-то она только для него была, а на самом деле – десять тысяч стоит, уж не такие большие деньги даже для Ларисы. Нет, все-таки хорошо, что она шкатулку не выбросила, теперь хоть совесть не мучает…

Володя отодвинул шкатулку и утомленно откинул голову на спинку кресла.

– Черт, ничего не выходит!

– Дай-ка… – Лариса опытными руками стала массировать ему шею и плечи. – Расслабься, может, что умное в голову придет!

Через некоторое время он глубоко вздохнул и открыл глаза – боль отпустила.

– Спасибо тебе, – он нашел Ларисину руку и сжал ее благодарно, – знаешь, умного в голову ничего не приходит, стало быть, нужно идти другим путем. Дно я все ощупал, и так и этак, и всю шкатулку тоже. Ножки проверял – никакого эффекта. Ну что ж это такое!

Он закрыл шкатулку, потом снова резко открыл. Крышка откинулась с резким скрипом, и у Ларисы перед глазами возникли старческие слабые руки, которые бережно гладят крышку шкатулки, а потом открывают ее, но не сразу, а постепенно, так что скрип получается не резкий и пронзительный, а с перерывами.

– Знаешь, – неуверенно заговорила Лариса, – если попробовать раскрывать шкатулку постепенно, как бы плавными скачками… Старик так сделал один раз, потом заглянул внутрь – довольный такой – и отдал мне шкатулку.

– А ты не могла тоже посмотреть! – закричал Володя.

– Да мне ни к чему было…

– Ох вы, женщины, то до всего им дело, суются, куда и не просят, а то элементарного любопытства не имеют!

«Развернуться и уйти, – подумала Лариса, – что, в самом деле, я нанималась, что ли, слушать, как он орет? Андрею так и скажу – была, все сказала, что знала, а на большее ты не рассчитывай, как в старой песне поется…»

– Извини… – Володя все понял по ее лицу, – извини, я сорвался. Обидно очень… Если бы ты запомнила точно, в какой последовательности он открывал – ну, скачки эти… Понимаешь, это очень важно. Если неправильно все сделать, то механизм может заблокироваться, и тогда никогда шкатулку не открыть.

– Ладно, – оттаяла Лариса, потому что глаза у ее собеседника были очень грустные, – значит, тогда показалось, мне, что скрип напоминает какую-то мелодию. То есть не мелодию, размер, вот если постучать… – она постучала по столу, – это какая песня?

– Маленькой елочке холодно зимой, – усмехнулся Володя, – ты меня за дурака, что ли, держишь? У меня, знаешь, позвоночник сломан был, а голова цела…

– Да погоди ты! – закричала Лариса. – С мысли меня не сбивай!

Тотчас открылась дверь, и на пороге появился кот. Глаза его горели зеленым волчьим светом, шерсть на спине стояла дыбом, отчего и так-то большой, он стал просто огромным. Кот раскрыл пасть и зашипел грозно. Выглядел он устрашающе, но на Ларису не произвел ни малейшего впечатления.

– Отвали! – отмахнулась она. – Никто на твоего хозяина не покушается!

– У нас с бабушкой такая в детстве игра была, – заговорила Лариса, когда кот без лишнего звука удалился, чихнув на прощанье, – вроде как по телевизору – «Угадай мелодию». Только нужно было ту мелодию простучать и по ритму угадать. Я поэтому и запомнила те скрипы, как мелодию.

– И что? Какая мелодия? – недоверчиво усмехнулся Володя. – «Во поле березка стояла»? Или «Боже, царя храни»?

– Тебе надо узнать секрет шкатулки или нет? – теперь Лариса постаралась не повышать голос, поскольку кот снова припрется и на этот раз может броситься на нее без предупредительного шипенья.

– Надо, – Володя стал серьезным, – так какая мелодия тебе запомнилась?

– «Августин…»

– Чего?

– Того, – передразнила Лариса, – в сказке Андерсена «Свинопас» принцесса что поет?

– А что? – он оторопело хлопал глазами.

– Ах, мой милый Августин, Августин, Августин. Ах, мой милый Августин, все прошло, все… – пропела Лариса, – а теперь слушай… – она простучала первую часть. – Ну, будешь пытаться или мне самой открыть? Время идет, уж скоро стемнеет…

– Ну, давай. – Он положил руки на крышку, и Ларисе показалось, что птицы орнамента слегка отпрянули в стороны, как будто испугавшись.

Главное – не ошибиться. Лариса затаила дыхание, слушая неравномерный прерывистый скрип. Вроде бы так было у старика…

«Все прошло, все…»

– Все! – сказал Володя.

И вдруг дно шкатулки волшебным образом поднялось вместе с крышкой. И там, в углублении, мелькнуло что-то грязно-белое.

– Ой! – вскрикнула Лариса. – Что там?

– Спокойно! – Володя пинцетом достал из углубления ветхую, пожелтевшую от времени бумагу и осторожно развернул сложенный вчетверо лист.

Это была старая, выцветшая от времени карта, точнее, городской план.

Очертания улиц показались Ларисе знакомыми, а когда Владимир передал ей лупу и она смогла прочесть названия улиц, всякие сомнения отпали. Это был план Санкт-Петербурга. Многие названия были незнакомы, но некоторые сохранились или были восстановлены во время перестройки – Большая и Малая Морская улицы, Сергиевская, Захарьевская, Фурштатская…

Как будто для того, чтобы избавить ее от последних сомнений, внизу было напечатано мелким шрифтом, в старой орфографии:

«План города Санкт-Петербурга. В квадратном дюйме триста сажен».

Володя взглянул на эту надпись и продекламировал:

– В Константинополе у турка
Валялся, порван и загажен,
План города Санкт-Петербурга –
В квадратном дюйме триста сажен…

Вот именно о таком плане писал поэт почти сто лет назад!

А еще внутри сложенного плана лежал глянцевый картонный прямоугольник с нарисованным на нем воином в сверкающих латах и царском венце.

– Что это? – спросила Лариса, осторожно подняв картинку.

– Карта, – уверенно ответил Владимир, – игральная карта. Король треф.

Действительно, в уголке картонного прямоугольника стоял значок в виде стилизованного клеверного листа – обозначение карточной масти крестей, или треф.

– Это очень старинная карта, – проговорил Владимир, разглядывая карту. – Ей не меньше двухсот лет. Это карта из так называемой падуанской колоды. Я видел в одной книге такое изображение.

– А кто этот воин? – поинтересовалась Лариса.

– Дело в том, что традиционно фигуры на картах связывали с определенными историческими персонажами. Юлий Цезарь изображал короля бубен, царь Давид – короля червей, Шарлемань, как называют французы Карла Великого, – короля пик, а на этой карте короля треф представляет Александр Македонский.

– Как интересно!

Ларисе на самом деле было не слишком интересно, больше она подыгрывала Володе, который радовался своей находке, как маленький ребенок.

«Бумажки какие-то, а он сияет, как будто кошелек с деньгами нашел», – думала она.

– А что это за слово? Название масти?

Под изображением Александра Македонского было выведено красивым почерком какое-то латинское слово.

– Bibere, – прочел Владимир. – Нет, это не название масти. По-латыни это значит «пить».

– Надо же, – удивилась Лариса. – Ты еще и по-латыни читаешь?

– Ну, какое там! – Володя смутился. – Запомнил несколько слов, чтобы разбирать ту галиматью, которую пишут врачи в моей медицинской карте, да еще понимать названия лекарств, которые они мне выписывают…

– Значит, «пить»… – повторила Лариса. – Но какое отношение это имеет к игральным картам?

– Понятия не имею, – Володя пожал плечами. – А вот это что такое?

В нижнем правом углу карты виднелась печать в виде двуглавого орла.

– Двуглавый орел, герб царской России. – Лариса решила показать новому знакомому свою эрудицию.

На самом деле никакой эрудиции не было и в помине, просто когда-то в детстве дед пришел домой с работы, загадочно улыбаясь, и вытащил из кармана несколько стеклянных фигурок.

– Деда! – радостно закричала Лариса. – Это мне?

– Тебе, егоза, тебе! – засмеялся дед.

Но когда Лариса рассмотрела фигурки, то оглянулась на деда в недоумении. Не было там ни забавных зверюшек, ни цветочков, были одни птицы. Лебеди с красиво выгнутыми головами, гордые петухи, павлины с яркими многоцветными хвостами – и все это не слишком новое, кое-где отбитое.

– Деда, ты что мне черепки принес? – обиделась Лариса. – И краска облупилась.

– Это не черепки, – серьезно ответил дед, – это история.

И рассказал, что стекольный завод на Дружной Горке – очень старый, еще до революции работал. А нынче разбирали рабочие сарай, что во дворе испокон веку стоит – решили его снести и сделать площадку для отдыха. Ну и нашли ящик вот таких фигурок. В основном все побитые, а что поцелее – дед внучке принес.

– А это что за птица? – Маленькая Лариса держала в руках птицу с двумя головами. Клювы на головах были большие, крючком, сами головы сердитые. Тут-то дед ей и объяснил про двуглавого орла, а корона, сказал, стеклянная, за долгое время отвалилась.

– Это герб царской России, – повторила сейчас Лариса.

– Не совсем, – ответил Володя, вооружившись лупой и внимательно разглядывая печать. – На российском гербе две головы орла увенчаны царской короной, шапкой Мономаха с крестом. Здесь же совсем другая корона, с тремя остроконечными зубцами. Это корона византийских императоров…

– Ну вот, опять попала пальцем в небо! – расстроилась Лариса. – Выходит, это герб не России, а Византии? Сколько же лет этой карте? Я мало что помню из школьных уроков истории, но, по-моему, Византия пала лет пятьсот назад… Турки ее завоевали…

Про это она узнала не из уроков истории, а когда ездила в Турцию на море. Собрались они с подругой на экскурсию, скучно целыми днями на пляже валяться. Попался такой экскурсовод настырный, всю дорогу пичкал их историей Турции, так что они решили, что в этот отель ни за что больше не поедут. А вот сейчас пригодилось.

– Примерно пятьсот пятьдесят, – ответил Володя. – Но вообще-то двуглавый орел был гербом не самой Византии, а последней династии византийских императоров – Палеологов…

Лариса хотела было головой кивнуть солидно – вроде бы она в курсе, но тут же рассердилась на себя. Что она из себя строит? Зачем все это? Да она знать не знает никаких Палеологов, в жизни про них не слыхала!

Она поглядела на Володин затылок – волосы отросли, надо бы его подстричь, снова на себя рассердилась – какое ей дело? Он поднял голову, почувствовав ее взгляд, и Лариса поскорее нагнулась над картой.

– Посмотри-ка, а здесь тоже такая печать… – Лариса показала на нижний край плана Санкт-Петербурга.

Там тоже виднелся бледный отпечаток двуглавого орла в византийской короне.

– Да, ты права! – Владимир поднес лупу к этой печати. – Точно такой же значок! А этот план вовсе не такой старый, судя по названиям улиц, он сделан не раньше середины девятнадцатого века. Так что к Византийской империи эта печать имеет весьма отдаленное отношение, но зато к семейству Палеологов… смотри-ка, а ведь на этом плане есть еще какие-то значки!

Передавая друг другу лупу, Лариса и Владимир внимательно изучили карту города и нашли на ней четыре значка, нанесенных выцветшими лиловыми чернилами, четыре символа карточных мастей – червей, пик, бубнов и треф.

– Вот интересно! – проговорила Лариса, разглядывая план. – Значок крестей стоит в том самом месте, где жил Илья Васильевич… ну, тот старик, который перед смертью подарил мне шкатулку. Странно, ведь он жил в обыкновенном современном доме, которого наверняка не было в то время, когда печатали этот план! Квартира самая обычная, лифт вечно ломался…

– Что я могу сказать? – протянул Володя. – На этом месте до революции располагались дачи богатых горожан.

– Откуда ты знаешь? – спросила Лариса. – Откуда ты все про город знаешь – как улицы назывались, в каком веке что построено…

– Да я же архитектор, – напомнил он, – уж свой-то родной город изучил отлично. Так что, возможно, твой старик совсем не случайно поселился на этом месте.

Владимир неожиданно замолчал, и на лице у него проступило какое-то странное выражение, задумчивое и мечтательное. И снова в дверь заглянул кот, и даже шагнул одной лапой в комнату, но сморщил нос, фыркнул и раздумал заходить.

– О чем ты подумал? – спросила Лариса и наклонилась к Володе близко, исключительно назло противному котяре.

– Да, что тут говорить… – отмахнулся Володя. – Все равно это невозможно…

– Ну, все же! – она рассмеялась интригующе.

– Если бы я мог ходить, я нашел бы те места, которые отмечены на плане значками. Мне кажется, с этим планом связана какая-то важная тайна. Не зря же план и игральную карту так тщательно хранили больше ста лет.

– Тайна? Какая тайна? – переспросила Лариса.

У нее было такое чувство, будто ей за шиворот вылили ушат холодной воды. С таким нежным выражением лица он думает о каких-то древних бумажках!

– Не знаю, какая тайна, – вздохнул Володя. – Однако история семейства Палеолог уходит корнями в глубокую древность, и с ними могут быть связаны самые удивительные загадки!

– А какое отношение эта византийская семья имеет к России? – по инерции продолжала спрашивать Лариса.

– Самое прямое! Племянница последнего императора Византии Зоя, или София, Палеолог была женой Великого князя Московского Ивана Третьего и бабкой Ивана Васильевича Грозного. Так что в России какое-то время правили потомки византийских императоров, с которыми связано много удивительных исторических загадок. Может быть, одну из этих загадок удалось бы разгадать, собрав воедино все части головоломки. Я уверен, что эта шкатулка, вернее, ее содержимое – это часть целого… Не зря ведь план так хорошо был запрятан. И твой старик, несомненно, знал о его существовании. – Он вздохнул и закончил: – Но о чем тут говорить, все равно я не могу ничего поделать со своими ногами!

Он опустил голову, и Лариса посмотрела на него с сочувствием. Она видела, как он расстроен от своего бессилия, и ей вдруг очень захотелось его утешить. Что ж, что интересуется такой ерундой, известно же, что в душе каждый мужчина остается ребенком, мальчишкой. Отсюда любовь к оружию и машинам, отсюда же страсть к загадкам и приключениям… А у Володи ведь своя беда – ноги не ходят, вот он и пытается себя развлечь, как может…

И вдруг, неожиданно для себя самой, она проговорила:

– Если хочешь, я могу сделать это вместо тебя.

Она тут же прикусила язык, но было поздно: слово – не воробей, вылетело – не поймаешь.

– О чем ты говоришь? – недоверчиво переспросил Володя.

– Ну, я могу съездить в места, отмеченные на плане, – ответила Лариса без прежней уверенности.

– Нет, мне неудобно… – протянул Владимир. – Я и так отнял у тебя много времени…

Лариса уже не рада была своему предложению, она хотела ухватиться за Володины слова, сказать, что погорячилась, что действительно очень занята… но язык словно перестал ее слушаться, он жил своей собственной жизнью и говорил, не спрашивая у нее разрешения:

– Да мне вовсе не трудно! Мне даже интересно! Ведь, в конце концов, это же мне Илья Васильевич подарил шкатулку, значит, он надеялся, что я разберусь с этой тайной…

– Ну, если тебе и вправду интересно…

Лариса увидела, как заблестели глаза Володи, и всякие сомнения у нее отпали. Она решила сделать все, что сможет, лишь бы к нему снова вернулась радость жизни.

Одно только ее беспокоило.

– Послушай, – проговорила Лариса неуверенно, – конечно, я туда съезжу, найду места, отмеченные на плане, но что дальше? Как я узнаю, что и где нужно искать? Ведь эта шкатулка много лет хранилась в квартире у Ильи Васильевича, а если другие части тоже надежно спрятаны в чьем-то доме? Как я их найду?

– Не знаю… – вздохнул Володя, и его глаза снова потускнели. – Не знаю, но, может быть, на месте тебе что-нибудь придет в голову…

Условились, что Лариса поедет по первому из адресов завтра утром, потом позвонит Володе и отчитается, а зайти не получится, поскольку на работу ей к трем.

И только поймав в прихожей насмешливый взгляд кота Михаила, Лариса все поняла. Этот Володя тот еще тип, он ее элементарно развел. Представился таким бедненьким, несчастненьким, она уши и развесила. Надавала необдуманных обещаний, и теперь ей предстоит гоняться по всему городу непонятно зачем. И все это для того, чтобы помочь ему разгадать тайну шкатулки. Да там и тайны-то никакой, может, нету!

Нет, все-таки она – полная дура! И в мужчинах не разбирается абсолютно. Уж это точно, было два неудачных замужества, и те ее ничему не научили. Никому из мужиков нельзя верить даже в мелочах!

Шнурки на ботинках у Ларисы были мокрыми и изжеванными в лохмотья.

– Паразит! – сказала она коту.

Тот удовлетворенно фыркнул и распушил усы.

Когда за гостьей захлопнулась дверь, Владимир медленно поехал на кухню. Мишка уже сидел там, на пуфике, и глядел мрачно.

– Ну и хулиган же ты! – укоризненно сказал хозяин. – За что нападал на хорошую женщину? Лопнешь скоро от ревности! Она же не просто так, по делу приходила!

«Знаю я их дела!» – злобно мяукнул кот.

За время, проведенное вдвоем, кот и хозяин отлично научились понимать друг друга. Сейчас Михаил смотрел пристально, и под его взглядом хозяин съежился и опустил плечи.

– Ну да, я ее обманул. Когда я сказал, что шкатулка стоит от десяти до пятнадцати тысяч, то не стал уточнять, в какой валюте. Она-то, ясное дело, подумала, что это рубли. Но если б я сказал, что эта вещь стоит десять тысяч долларов или даже евро, она тут же забрала бы шкатулку. По виду женщина небогатая, да и обеспеченная такие деньги просто так не отдала бы незнакомому человеку! Мишка, ты же знаешь, мне деньги не нужны, я просто хотел разгадать загадку! А потом я ей скажу, обязательно! Получит она свою шкатулку и пойдет восвояси. Что ей тут делать? Так что ты уж повежливее с ней, не нападай из-за угла.

«Там посмотрим», – зевнул кот.

Планы Ларисы были нарушены, потому что рано утром позвонила Алена и плачущим голосом сказала, что ребенок у нее засел дома с горлом, соплями и температурой, она ждет врача и на работу с утра выйти никак не может. Так что если Лариса ее подменит, то Алена выйдет с трех, потому что свекровь устыдилась и мчится теперь с дачи к больному внуку, к трем обязательно успеет.

И Лариса побежала на работу, толком не позавтракав и не приведя себя в порядок, и оттого злая на весь мир, хотя злиться можно было только на собственную уступчивость и мягкотелость.

Доктора Андрея Егоровича, приятно удивившегося при виде ее раннего прихода, она встретила не слишком любезно. Тот, однако, не обиделся и улучил минутку для приватного разговора.

– Ну, была у Вовки?

– Была, – односложно ответила Лариса.

– Выяснили все про шкатулку эту?

– Ну да… – Лариса сделала вид, что занята составлением таблицы посещений больных на компьютере.

Андрей Егорович сделал вид, что не понял ее намеков, и продолжил беседу.

– Как он тебе показался?

«Да никак», – хотела ответить Лариса, но сообразила, что это будет уж совсем по-хамски.

– Нормальный мужик, – неохотно сказала она, – держится мужественно в своей ситуации.

– Ты ему понравилась, – неожиданно сообщил Андрей.

Лариса взглянула на него очень выразительно – он что, рехнулся совсем, что хочет свести ее с инвалидом неходячим?

– Ты не подумай, – заторопился Андрей, правильно поняв ее взгляд, – он так просто, пообщаться. Ему бабы не нужны!

– Угу, а я-то думала, к нему очередь из невест стоит! – усмехнулась Лариса.

– И опять ты неправа! – Андрей расстроенно потоптался на месте. – В общем, разговор этот зря я начал. А только не надо казаться хуже, чем ты есть.

– Это ты мне? – Лариса непритворно удивилась.

И тут возле стойки материализовалась Эльвира и задала Андрею пустой вопрос. Он ответил и ушел, не оглядываясь.

– Зачем он приходил? – спросила Эльвира, в надежде нарваться на резкий ответ, и тогда можно будет настучать на Ларису главному врачу, и может быть, ее уволят.

– Расписание уточнить, – безучастно ответила Лариса.

– Смотри у меня! – с угрозой сказала Эльвира. – У него семья.

«Дура», – подумала Лариса.

После работы она решила ехать по адресам, указанным на плане.

Для первого раза выбрала тот значок, который был ближе всего – на Фурштатской улице.

Фурштатскую Лариса нашла без труда.

На этой улице, которая в советские времена называлась улицей Петра Лаврова, располагается первый и, пожалуй, самый известный в Петербурге Дворец бракосочетаний. В этом дворце Лариса один раз побывала в качестве невесты – когда выходила замуж второй раз, и один раз – в качестве свидетельницы.

А когда первый раз выходила замуж – за Алика, то денег даже на кольца не было. Расписали их в ЗАГСе, и надел ей новоиспеченный муж на палец бабушкино дешевенькое серебряное колечко, то единственное, что отец в свое время не пропил.

Возле дворца, как обычно, толпились нарядные люди, тротуар был усыпан лепестками роз и мелкими монетами.

Двери распахнулись, и на пороге дворца появились жених и невеста. Невеста была очень хороша, глаза ее сияли.

Гости подняли шум, захлопали пробки шампанского, на молодых посыпались лепестки роз…

Лариса прошла мимо, вспоминая свою собственную свадьбу, и горько улыбнулась. Ну, может быть, этой девушке повезет больше, чем ей…

Отбросив грустные мысли, она сверилась с планом, прошла мимо следующего дома и остановилась перед коваными воротами, за которыми скрывался нарядный двухэтажный особнячок.

Она находилась в том самом месте, которое на плане было отмечено красным ромбом – значком бубновой масти.

Однако никаких дальнейших мыслей у нее не имелось.

Ворота были заперты, особняк выглядел очень ухоженным и негостеприимным. За решеткой, перед входом в здание, прохаживался рослый мужчина с мрачным лицом, пиджак у него на боку заметно оттопыривался, обрисовывая пистолет. Наверняка в особняке располагалась какая-нибудь серьезная фирма, и если Лариса сунется туда со своими расспросами, ее в лучшем случае невежливо отфутболят, а в худшем… об этом не хотелось и думать!

Охранник перед входом в особняк насторожился, окинул Ларису оценивающим взглядом. Ей стало очень неуютно, захотелось скорее уйти. В это же время над ее головой что-то негромко загудело.

Лариса подняла глаза, чтобы разглядеть источник этого звука, и увидела прикрепленную к воротам камеру видеонаблюдения. Камера повернулась и теперь была направлена прямо на нее, Ларису.

Нет, нужно уходить, пока не поздно. Все равно она ничего здесь не узнает…

И вдруг на верхней части ворот, рядом с камерой, Лариса увидела кованый узор.

Узор представлял собой человеческую голову, украшенную лавровым венком. Над этим венком был помещен ромб, ниже – какое-то латинское слово…

Ромб! Значок, каким помечаются бубны! Тот самый значок, которым отмечено это место на плане Петербурга!

Лариса вспомнила, что говорил ей Владимир.

На старых игральных картах короля бубен изображали в виде Юлия Цезаря… ну да, ведь на всех портретах Цезарь носит не корону, а лавровый венок!

Значит, она нашла то, что искала! Но что ей удалось узнать? Ради чего она сюда приехала?

Лариса вгляделась в кованый узор и прочитала латинское слово, помещенное под изображением римского императора.

Слово это было «Ipso».

Она записала это слово на листке бумаги, чтобы не забыть и не перепутать, и быстро удалилась от негостеприимного особняка, поскольку охранник еще больше нахмурился и сделал даже шаг в сторону ворот с намерением спросить, что она тут высматривает, да еще и записывать вздумала.

И еще один пристальный взгляд был устремлен в спину Ларисе. Та самая брюнетка, что так неудачно пыталась выманить у нее шкатулку, теперь, запуганная своим руководителем, которого она называла странным словом «мессер», решила действовать более терпеливо, продуманно и планомерно. Слов нет – в первый раз она прокололась. Не следовало действовать в лоб. Но кто же знал, что нищая, недалекая медсестра способна за себя постоять? Ишь, как напустилась на нее в кафе! Милицией грозила, капитаном Уклейкиным!

Капитана Уклейкина Аглая, конечно, не испугалась. Просто она подумала, что раз медсестра ее не боится – стало быть, за ней есть какая-то сила, кто-то ей покровительствует. Но это все пустое – никто не может стоять за этот тетехой. Есть только одна сила – Высшая Сила, ей поклоняются Аглая и ее сестры и братья по ордену, у них есть цель – освободить эту Высшую Силу, и во имя этой цели они живут и действуют. Она, сестра Аглая – только маленький винтик в могучей и хорошо организованной системе, где каждый человек на своем месте. Она долго ждала, пока не пришел к ней мессер и не поставил задачу. И теперь она выполнит эту задачу, чего бы ей это ни стоило.

Брюнетка с чересчур красными губами высунула голову из-за ларька. Она уже второй день неотступно следовала за медсестрой. Вчера та куда-то ездила – просто одетая, с одной дамской сумочкой. Ничего интересного. Сегодня тоже ее понесло после работы на Фурштатскую, и здесь она повела себя странно – топчется на месте, записывает что-то на бумажке. Подозрительно, но мессеру пока нечего рассказать.

Ольга Колюшкина выросла вдвоем с матерью. Впрочем, какие-то мужчины время от времени в их доме появлялись, мать оживлялась, требовала, чтобы Оля называла очередного сожителя папой, но идиллия продолжалась недолго, мужчина исчезал в неизвестном направлении, а мать запиралась в своей комнате, рыдала, пару раз даже резала вены, но довольно осторожно, чтобы не до смерти. Потом выползала из своей комнаты, тихо всхлипывала, жаловалась на жизнь, смотрела на дочь волком и повторяла, что из-за нее не может устроить свое личное счастье.

И снова все начиналось сначала – поиски личного счастья занимали все свободное время матери, и, поскольку у них была отдельная двухкомнатная квартира, всегда находился очередной претендент.

Со временем мать стала выпивать, выпив, добрела, пускалась в душевные беседы, как-то с похмелья принялась даже воспитывать Олю. Впрочем, все ее воспитание сводилось к тому, что не нужно заводить ребенка, пока не выйдешь замуж. А лучше и вовсе не заводить детей, от них одни неприятности.

В таких непростых условиях Оля с грехом пополам закончила школу. О дальнейшем обучении и речи не шло, она устроилась продавщицей сначала в галантерейный, а потом в хозяйственный магазин. Тем временем мать нашла очередного спутника жизни, он ее сильно поколачивал, жить дома стало совсем тяжело.

В один далеко не прекрасный день Ольга вернулась домой с работы и застала в квартире удивительную, непривычную тишину.

Зайдя в комнату матери, она увидела ее на полу мертвой. Сожитель же исчез бесследно.

Приехала милиция, но дела заводить не стали: признали смерть от естественных причин, а именно – от некачественного алкоголя.

После смерти матери Оля осталась совсем одна. Впрочем, на первых порах ей стало даже легче – по крайней мере, дома было тихо.

Она была довольно привлекательной девушкой, только запуганной и бесцветной, но мужчины проявляли к ней несомненный интерес, особенно когда узнавали про отдельную двухкомнатную квартиру.

У Ольги, однако, отношения с мужчинами не складывались – она вспоминала бесчисленных маминых сожителей, и в каждом из своих знакомых находила сходство с одним из них. Конечно, какие-то мужчины в ее жизни появлялись, но надолго не задерживались.

Годы летели незаметно, и как-то Ольга, взглянув в зеркало, увидела первые признаки увядания. Она спохватилась – ей было уже около тридцати, а семьи все не было!

Тут как раз подвернулся Виталий. Как ни странно, в нем не было ничего общего ни с одним из маминых ухажеров, и этого оказалось достаточно, чтобы дойти с ним до ЗАГСа.

Был, правда, у Виталия один существенный недостаток: отсутствие собственной жилплощади, но Ольгу это не остановило, и она не задумалась – как это у мужчины к тридцати с лишним годам нет никакого жилья.

Короче, Ольга прописала Виталия в свою квартиру.

А через год, не вовремя вернувшись с работы, застала его в постели с Анной из отдела бытовой химии.

Виталий не стал оправдываться, обозвал Ольгу маринованной селедкой и мымрой, сказал, что терпел ее только из-за жилья, и моментально согласился на развод при условии раздела квартиры.

Так Ольга оказалась в коммуналке.

Правда, коммуналка была небольшая – кроме нее, еще один жилец, тихий алкоголик Митрич. Да и место очень хорошее, неподалеку от Таврического сада.

Ольга не могла больше работать на старом месте, поскольку там осталась Анна. У нее неожиданно прорезался талант к шитью, и она устроилась в небольшое ателье.

Снова потянулась скучная, монотонная жизнь: работа – дом – работа.

За стеной тихо спивался Митрич, иногда по пьяному делу свинячил на кухне, Ольга за ним прибирала, и больше никаких событий в ее жизни не происходило. От скуки Ольга иногда беседовала с пожилым закройщиком Артемием Ивановичем. Закройщик говорил ей какие-то странные вещи – о тайном обществе, передающем из поколения в поколение скрытые знания. Ольга считала, что старик завихряется, но он был безобиден, и она слушала его, чтобы скоротать время за монотонной работой.

Прошло пару лет, и стала время от времени заходить к ним в квартиру Вера Антоновна, паспортистка из жилконторы. Она справлялась о здоровье Митрича и внимательно оглядывала квартиру – то кухню обмерит, то в ванную заглянет.

А однажды в воскресенье Ольга проснулась от громкого стука в дверь.

Квартира была полна народу – милиция, человек в белом халате, Вера Антоновна, еще какие-то люди.

Ольге задавали какие-то странные вопросы, она спросонья ничего не понимала, наконец, сердобольная Вера Антоновна объяснила, что Митрича нашли в комнате мертвым.

Кто нашел и как этот кто-то попал к ним в квартиру – так и осталось неизвестным, зато Ольге очень быстро объяснили, что ее подозревают в убийстве с целью завладения жилплощадью.

Она совершенно растерялась и не могла ничего понять.

– Как убийство? Почему убийство? – повторяла она в шоке. – Кому понадобилось его убивать? Может, просто допился человек до смерти?

Но милиционер сообщил ей, что Митрич умер от сильнодействующего яда, и в комнате у него найдена бутылка с водкой, в которой этот яд обнаружен.

– Но я-то при чем?

– А кто же? – рассудительно отвечал милиционер. – Во-первых, у вас, гражданка, мотив имеется – жилплощадь. Во-вторых – никого, кроме вас и потерпевшего, в квартире не было. А в-третьих – на бутылке с отравленной водкой обнаружены ваши отпечатки пальцев.

Услышав про отпечатки пальцев, Ольга упала в обморок.

Ее привели в чувство и увезли в следственный изолятор.

Там она сидела в одной камере с уголовницами и погружалась в беспросветное отчаяние.

Она все яснее понимала, что убийство на нее непременно повесят, потому что у нее нет ни денег, ни связей.

Но в один прекрасный день к ней на свидание пришел закройщик Артемий Иванович и сказал ей, что у нее есть шанс. Что ей поможет то самое тайное общество, о котором он рассказывал.

Ольга ему, конечно, не поверила, но прошла еще неделя – и ее неожиданно отпустили домой.

Несколько дней Ольга приходила в себя, а потом встретила на лестнице дворничиху Любу, которая всегда все знала, и та поведала ей удивительную историю Ольгиного освобождения.

Оказывается, через несколько дней после того, как Ольгу арестовали, в прокуратуру явилась паспортистка Вера Антоновна. Она тряслась от страха и говорила, что хочет дать признательные показания.

И сообщила под протокол, что это она по сговору с участковым Романом Родионовичем отравила несчастного алкоголика Митрича, намереваясь свалить это убийство на Ольгу, закатать ее на зону и завладеть освободившейся квартирой.

Чтобы создать против Ольги неопровержимые улики, Вера Антоновна как-то украла пустую бутылку из-под водки, которую Ольга, прибирая на кухне, своими руками выбросила в мусорное ведро. В эту бутылку Вера Антоновна налила водки, подсыпала яду и поставила такой подарок в кухонный шкафчик, где Митрич его вскорости и обнаружил.

– Я виновата! – кричала Вера Антоновна. – Судите меня! Посадите скорее в тюрьму, только заберите из дома, чтобы он ко мне больше не приходил!

Прокурора эти слова очень заинтересовали, он стал задавать наводящие вопросы, и Вера Антоновна поведала ему, что последнюю неделю к ней каждую ночь приходит лично Сатана, мучает ее немыслимым образом, пугает самыми кошмарными пытками и требует, чтобы она покаялась в совершенном злодеянии.

Прокурор уверился, что Вера Антоновна сошла с ума, но она так подробно и обстоятельно описала все детали преступления, что Ольгу пришлось освободить и обвинения с нее снять. Саму же Веру Антоновну поместили в сумасшедший дом имени министра Скворцова-Степанова, где она вскоре и повесилась.

Ольга была этим рассказом крайне удивлена, но потом к ней в гости пришел закройщик Артемий Иванович. Он принес скромный торт, Ольга поставила чайник, и за чаем старик рассказал ей, что тайное общество, в которое она не очень-то верила, действительно существует, что ему больше тысячи лет и что именно ему, этому обществу, Ольга обязана своим освобождением.

Ольга была поражена. Она все еще не вполне верила, но старик привел ее на собрание общества, познакомил там со значительными и интересными людьми. И тут впервые в своей жизни Ольга почувствовала, что она кому-то нужна и интересна, что она не одна, что она – часть целого, за которым стоит огромная сила.

Правда, большая часть членов общества были людьми пожилыми, чтобы не сказать старыми, она была среди них самой молодой.

Вскоре ее приняли в общество, ей дали новое имя – сестра Аглая.

Она узнала, что все ее новые знакомые и еще тысячи людей по всей Земле служат великой и значительной цели и что у них, и у нее в том числе, будет поразительное и яркое будущее.

Они называли себя иллюминатами и говорили, что их цель – просвещение человечества. Но под просвещением они понимали не торжество знаний и научный прогресс, а распространение среди людей презрения к фальшивой христианской морали, к лживой добродетели, торжество подлинных ценностей, таких, как деньги, власть, сила.

И судя по тому, что происходило вокруг – иллюминаты быстрыми шагами приближались к своей цели.

Они говорили, что служат подлинному Владыке, Властелину этого мира, настоящее имя которого не называли, но о котором Аглая догадывалась.

Они называли его Тем, кто возвестит приход утра. В честь этого Властелина они устраивали странные и пугающие богослужения в тайных святилищах, которые они тщательно охраняли от посторонних глаз. В старых кварталах Петербурга много заброшенных подвалов, есть там и тайные подземные ходы, о которых не знает никто, кроме посвященных.

С тех пор сестра Аглая выполняла приказы общества.

Собственно, ничего особенного ей до сих пор не приказывали, она должна была только время от времени менять работу и ждать, когда потребуется ее помощь.

И вот это время пришло.

Появился мессер.

– Ну вот, первый значок я нашла, – сообщила Лариса Володе, войдя в его квартиру.

Она позвонила, чтобы доложить о результатах, вовсе не собираясь его навещать. Но он так просил приехать и обещал накормить ее вкусным обедом. Дома у Ларисы в холодильнике мышь повесилась от тоски, так что она не смогла совладать с собой, представив тарелку борща и большой кусок мяса.

– Не знаю, будет ли от этого польза, но там было написано еще одно латинское слово – «Ipsi»… то есть нет, «Ipso». Что это значит?

– Ну, я же сказал тебе, что вовсе не все понимаю по-латыни, а только отдельные слова. Но я сейчас посмотрю в Интернете… – откликнулся Володя.

Он открыл ноутбук и через минуту прочитал:

– Сам, самый, самого…

– Ничего не понимаю, – вздохнула Лариса. – Что же у нас получается? «Пить» и «самый»… бессмыслица какая-то!

Настроение у нее резко испортилось.

Она-то надеялась, что сообщит Володе что-то важное, что они раскроют с ним какую-то историческую загадку, а в итоге получилась полная ерунда, чепуха…

В общем-то, ей было наплевать на исторические загадки. На самом деле ей просто хотелось есть. Утром толком не позавтракала, а когда хотела выпить чаю, то пациенты пошли просто строем, не было времени губы подкрасить. Она взбодрилась немного, увидев радость в Володиных глазах и почувствовав, что он ей благодарен, но усталость брала свое. А он и забыл, что обещал ей обед, уткнулся в свой компьютер.

– Сам пей… пей самое… – так и этак прикидывал Владимир. – Нет, по двум словам ничего не понять… Что бы это значило?

И тут, когда Лариса уже начала накаляться, как чугунная сковородка, из кухни раздался грохот, как будто в окно влетела небольшая такая самонаводящаяся ракета класса земля-воздух и разорвалась прямо над плитой.

– Что это? – Лариса от неожиданности села на стул.

– Мишка! – Володя рванулся на кухню.

Но пока разворачивал кресло, да еще мотор не сразу включился, так что в кухню первой вбежала Лариса. И увидела такую картину.

На полу валялась крышка от здоровенной утятницы, это от ее падения получился такой шум. Сама утятница стояла на плите, а рядом находился кот и с хрустом и чавканьем ел мясо, которое доставал из утятницы лапой.

– Ах ты, ворюга! – Лариса коршуном метнулась к плите и шлепнула кота ватной рукавицей.

Котяра мигом спрыгнул с плиты и хотел улепетнуть из кухни, держа в зубах недоеденный кусок мяса, но возле двери стояло кресло, и у хозяина в руках было полотенце. Кот заметался по кухне, вскочил на стул, оттуда на стол, мечтая спастись на холодильнике, но был перехвачен Ларисой едва ли не в воздухе. Ловко накинув на него полотенце и таким образом нейтрализовав когти, Лариса отлупила кота рукавицей, надев ее на руку, как боксерскую перчатку. Кот мог бы вцепиться ей в руку, но сжимал зубы, стараясь не выронить мясо, расстаться с ним он был не в состоянии. Поэтому он стоически принял наказание, зажмурив глаза и прижав уши. Экзекуция продолжалась недолго, Ларисе стало смешно, и кот благополучно ускользнул с мясом в зубах.

Борщ, к счастью, оказался нетронут. Лариса нарезала еще салат из помидоров и огурцов, заправила его сметаной. Выпили чаю с оставшимися со вчера пирогами, и жизнь показалась Ларисе если не прекрасной, то вполне приемлемой.

Мишка доел краденое мясо в укромном углу, вылизался, попил свежей водички и отправился отдохнуть после перенесенного стресса на хозяйской кровати. На Ларису он больше не шипел и не смотрел злобно – возможно, просто устал.

– Послушай… – нерешительно заговорил Володя, когда за столом возникло молчание, после которого Ларисе ничего не оставалось делать, как собираться и уходить, – прямо не знаю, как сказать…

– Да говори уж, – вздохнула Лариса, понимая уже, куда ветер дует.

– Может быть, ты съездишь по остальным адресам? – выпалил Володя, решившись. Он тут же спохватился и смущенно проговорил: – Мне, конечно, неловко тебя эксплуатировать, ты и так потратила на меня слишком много времени…

А сам отвернулся, констатировала Лариса, чтобы она по глазам не заметила, что он хитрит. Но как-то неудобно было после сытного угощения отказывать человеку в такой малости.

– Нет, что ты, я, конечно, доведу это дело до конца! – выпалила Лариса раньше, чем успела подумать, что все это ее совершенно не касается, что у нее полно собственных дел…

А впрочем, какие у нее дела? В основном по хозяйству… А это так скучно – каждый день одно и то же. Она одинока, так что, если появилось в жизни хоть что-то новенькое, не следует от этого отказываться. Правильно Андрей сказал – от нее не убудет.

– Съезжу, конечно, – повторила Лариса, – только вряд ли это что-то нам даст.

Она сама удивилась – зачем сказала «нам». Ну да ладно, это все пустое.

Сегодня кот ее обувь не тронул. Опять-таки, возможно, потому, что на ней были не ботинки, а короткие сапожки, без шнурков.

Она ехала домой и думала над своей жизнью, хотя давно уже дала себе слово не копаться в прошлом. Ну, так оно, прошлое это, само из всех щелей лезет.

Люди скажут – нечего на прошлое оглядываться. Ну, не повезло с родителями, так отчего же свою семью не завести? Дети вон из детдома свою половинку находят, женятся, своих детей заводят и живут счастливо. А у Ларисы все же квартира есть.

Ан нет, получается, что и тут мамочка ей подпортила.

Первый раз замуж вышла Лариса в девятнадцать лет. Познакомилась на вечеринке с парнем – интересный, высокий, и язык подвешен, на гитаре играет, и поет хорошо.

Пожалуй, на этом все достоинства его и исчерпывались. Имя еще необычное – Алихан, говорил, что бабушка восточных кровей была, она и назвала внука по-своему. В компании представлялся он Аликом. Лариса тогда знаменитая была среди соседей да подружек. Как же, в газетах про нее писали, интервью давала. Ну, обратил на нее Алик внимание, с вечеринки проводил, потом в кафе пригласил, еще куда-то. Так, в общем, не нагло себя вел, подарки мелкие делал.

Ну, закрутилась у них любовь. То есть это Лариса думала, что любовь, а с его стороны был сплошной голый расчет. Сам он был откуда-то из провинции, окончил Театральный институт, и вроде взяли его в какой-то театр крошечный на мелкие роли. Подрабатывал на свадьбах да на банкетах, но денег, конечно, мало получалось.

Прожил он у Ларисы два месяца, и все расспрашивал про судьбу ее, про мамочку, да как все получилось. Лариса и рада – все ему рассказала, человек ведь про себя больше всего говорить любит. А потом как-то и говорит ей Алик – давай, мол, поженимся, будем семью строить, ребенка потом заведем, а может двух. Только подняться маленько надо, карьеру сделать. Это он про себя, у Ларисы какая уж карьера. Ну, ее уговаривать пришлось недолго – в двадцать лет какой девчонке замуж не хочется? Да еще Алик не какой-нибудь был замухрышка, а парень интересный, подружки завидовали.

Свадьбы никакой не было, только потом стал Алик Ларису уговаривать с матерью помириться. Она сначала ни в какую – очень была сердита на мать, там много всего наслоилось, обе наговорили друг на друга порядочно.

Ну, убедил Ларису муж, пошла она на попятный. Написала матери письмо хорошее под его диктовку, прощения просила, призывала прошлое забыть – мол, отца уже в живых нет, что уж теперь… Ничего, в общем, материального для себя не просила, никаких благ.

Отослала письмо, да только ответа никакого не дождалась, ни плохого, ни хорошего. Ну, она не очень удивилась, примерно такого и ожидала. А муж все не успокаивается, заставил ее еще одно письмо послать – может, то, первое, говорит, на почте затерялось. Звонить матери Лариса сразу отказалась – как чувствовала, что ничего не выйдет.

Ну и со вторым письмом то же самое получилось – ни ответа, ни привета. Муж все больше мрачнеет и разговоры заводит про то, что, кроме как на телевидении, нигде сейчас и не продвинешься. Если повезет в сериал попасть, который долго на первом, к примеру, канале идти станет, то актера вся страна узнает и запомнит. А Ларисе и невдомек, к чему он клонит, она в семейную жизнь полностью окунулась, обеды мужу готовила да рубашки гладила.

А того не уловила, что мамочка-то тогда как раз в таком сериале и снималась. Костюмный, на пятьдесят серий, она там в красивых платьях в каждой серии королевой выглядела. Уж одежду носить всегда умела, этого у нее не отнимешь.

Короче, уломал муж ее, позвонила она матери в Москву. Да только нарвалась на домработницу. Или на секретаря, кто уж там разберет. Представьтесь, говорит, кто вы и откуда. Ну, сказала Лариса, а та сразу – Людмила Ионовна на длительных гастролях. Или на съемках. И будет нескоро. Видно, такое распоряжение ей дано было строгое.

Ну, Ларисе что, она трубку повесила да отчиталась перед мужем, что полный отлуп.

А ему все неймется. Давай, говорит, поедем в Москву, сами с матерью поговорим, я, говорит, вас обязательно помирю. Это, говорит, не дело, когда дочка с матерью друг друга ненавидят.

Тут уж Лариса уперлась – не поеду ни за что. И так денег нету, а тут, считай, на ветер такую сумму выбрасывать. Одним днем не обернешься, значит, в гостинице останавливаться нужно. И билеты на поезд как раз подорожали. Знала уже, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

Алик же как с цепи сорвался. Взял и поехал в Москву, заодно, говорит, на кастинг схожу – набирали там актеров на фильм какой-то.

Вернулся через два дня чернее тучи. Лариса к нему и подступиться боится. А он как начал орать…

В процессе скандала все и выяснилось. Отловил он где-то ее мамочку – не то на студии, не то еще где. Попытался разговор завести, а она как узнала, что он не журналист и не с телевидения, так его отбрила! Послала, в общем, подальше открытым текстом, в выражениях не постеснялась. Он и пошел. Да еще с кастингом прокатили, опоздал он на кастинг, уже набрали, кого нужно.

Разозлился он на Ларису – страшное дело. Стали они ругаться, он совсем вразнос пошел. Ну и проговорился, что и женился-то на ней исключительно из-за мамаши. Думал, мужу дочери она посодействует с карьерой, у нее в Москве связи большие. А так, кричит, ты мне и на фиг не нужна! Была, говорит, нужда с такой уродиной да дурой связываться. Ах, не было нужды, Лариса спокойно так говорит, так и катись из моей квартиры на все четыре стороны.

В общем, продержался ее первый брак всего полгода, а потом исчез Алихан в неизвестном направлении. Хорошо еще, что прописала его без права на жилплощадь, а то бы и квартиры лишилась. Так паспортистка в свое время посоветовала, она еще бабушку Ларисину знала.

А со вторым браком уж так гадко вышло, что и вспоминать не хочется. Да и не надо, пустое это все…

Но плохие воспоминания все лезли и лезли, как крысы из подвала.

Прошло несколько лет, Лариса оправилась маленько, себя в порядок привела, ремонт косметический в квартире сделала. На море съездила в Турцию, шубу купила – не норковую, но все же. Вражда их с мамочкой потихоньку забылась – про других в прессе писать стали. Их там, в шоу-бизнесе, много, на всех газет не хватит… А Лариса и рада – забыть решила про мамочку. Мамочка тоже замуж в третий раз вышла, сниматься стала меньше – лет уже прилично за сорок, «русской Катрин Денев» больше не называют – непохожа стала.

Познакомилась Лариса с Михаилом в поликлинике – он на прием пришел. Потом обратился к ней – мать, мол, заболела, нужно уколы делать, вас хорошо рекомендовали. Что ж, Лариса и пошла.

Как познакомилась с его мамочкой, так и в мыслях не держала, что свекровь будущую перед собой видит. А та с ней ласково – Ларочка, Ларочка. По окончании курса шарфик подарила, конфет коробочку. По-хорошему, в общем. Михаил сам к ней прилепился – то проводит после уколов, то в поликлинике встретит. Понравился он Ларисе своей скромной внешностью и серьезностью. На красавцев Лариса после Алихана и смотреть не могла. А тут человек самостоятельный, хоть и к матери привязан был. Так Ларисе это даже нравилось – у нее-то такого никогда не было.

Переехал к ней Михаил, свекровь хоть губы поджимала, но сказала, что сыну перечить не станет. Лариса еще тогда порадовалась, что вменяемая свекровь ей досталась. Через полгода свадьбу справили – все как полагается, во дворце, в ресторане пятьдесят человек было. Лариса ребенка хотела, девочку, а Михаил уговорил ее подождать. Года полтора так прошло – вроде и жили-то нормально, не ссорились, свекровь по выходным навещали. Легла Лариса на обследование по женской части – все же ребенка хотелось. Обнадежили ее доктора – все, мол, хорошо, только не нервничать и режим соблюдать нужно, и все получится.

Тут-то все и началось. Как подменили Михаила после больницы – грубить стал, домой поздно приходить. Как ни позвонишь – все он у матери. Потом как-то приходит и старый журнал ей на стол, а там самое нехорошее ее интервью, за которое Ларисе до сих пор стыдно. Наговорила она тогда на мамочку, очень зла была. А ее детство расписал корреспондент хуже некуда – и в подвале будто бы она жила с беспризорниками и чуть ли не крысами питалась. Лариса ему клянется, что неправда это, а он не верит. Отчего, кричит, ты мне не сказала про свою семью? Лариса кается, забыть, говорит, про это все хотела, новую жизнь начать.

Так с тех пор и пошло. Как съездит Михаил к матери своей – так скандал, наговорит ему свекровь всякого, напоет в уши. До того договорились – Лариса, мол, обманом вошла в их приличную семью, опозорила навеки. Прямо как будто она – королева английская, а ее сыночек – наследный принц. Лариса недолго оправдывалась – надоело. Пошлет муженька подальше да спать пойдет. Только сон нейдет, вот она лежит и думает о своей жизни нескладной. До того дошла, что домой возвращаться неохота. Как увидит, что в квартире свет горит, стало быть, Михаил дома – так идет по улицам гулять или по магазинам.

Однажды пришла домой пораньше – с работы отпустили, потому что заболела, а Михаил уже на взводе. Начал ее упрекать, а Лариса его и не слышит – в голове гудит. Температуру смерила – тридцать девять и пять. Так он как узнал, в лице переменился, не то что в аптеку сходить или врача вызвать – собрал манатки и рванул к мамаше, чтобы не заразиться, как будто у Ларисы чуть ли не СПИД. А ей так плохо, температура все поднимается – еле сил хватило соседке в стену стукнуть. Та уж «Скорую» вызвала, и Ларису в больницу отвезли. Вернулась она через две недели в пустую квартиру – все муженек вывез подчистую, все подарки, что на свадьбу дарили, все вещи, что покупали, до последней наволочки. Лариса сгоряча свекрови позвонила – совесть у вас есть, спрашивает. И такого про себя наслушалась. А вещи, свекровь говорит, все нашими родственниками подарены, у тебя своего ничего в жизни не было! Лариса только хмыкнула – вот вам и приличная порядочная семья.

Вот такое вот было у нее второе замужество, до сих вспомнить страшно…

Зоя вошла в царскую палату – и ей невольно захотелось пригнуться.

После константинопольских дворцов, с их огромными покоями, полными порфира и позолоты, после изящных римских палаццо здесь было тесно и мрачно. Позолоты, впрочем, тоже хватало, но была она какая-то безвкусная, избыточная.

Главное же – низкие своды словно давили на Зою, да еще здесь было не в меру натоплено, так что ей сразу стало душно, муторно и тяжело на сердце.

А все здешние бояре даже в такой духоте ходили в шубах до полу – показывали свое богатство, обливались потом.

Зоя оглядела присутствующих, выискивая среди них своего будущего мужа. Впрочем, почему будущего? Ее уже обвенчали с московским князем. Правда, вместо него под венцом стоял присланный им доверенный боярин, но это не мешало законности и святости обряда. И все же сейчас она чувствовала смутное беспокойство, волнение и даже страх – каков-то он, человек, с которым предстоит ей прожить всю оставшуюся жизнь? Как-то он встретит ее?

Она знала, что он недавно овдовел, что у него есть взрослый сын, с которым он делит правление.

И вот она увидела его – немолодого сутулого человека в расшитом золотом кафтане, с черной окладистой бородой и внимательными, умными глазами.

Великий князь поднялся с золоченого кресла, пошел ей навстречу, улыбаясь.

На сердце у Зои полегчало: кажется, князь Иван – человек добрый и неглупый, а это главное.

Он подошел к ней, взял за руки, сказал что-то на своем языке и медленно, с достоинством провел обратно, усадил в такое же кресло, как свое.

И сразу запели певчие высокими стройными голосами, словно свежим воздухом потянуло в жарко натопленном покое, словно повеяло в нем запахом трав и цветов.

На середину покоя вышел дряхлый почтенный митрополит, благословил молодую княгиню.

Грек-толмач встал тихонько за спиной Зои и переводил ей слова князя и митрополита. И она велела ему перевести, что рада встретить на новой своей родине такой прием, рада возвращению к вере отцов. И что приехала она в Москву не с пустыми руками – хоть и не привезла она золотую казну и сундуки с самоцветными камнями, но привезла нечто большее – старинные книги, веками хранившиеся в библиотеке ее дедов и прадедов, книги, в которых собрана мудрость старых времен…

Князь выслушал перевод ее слов, и глаза его заблестели, он что-то спросил.

Толмач почтительно склонился к княгине, перевел:

– Государь, ваш супруг спрашивает, правда ли, что среди этих бесценных книг есть и Голубиная Книга?

– Что это такое – Голубиная Книга? – спросила Зоя удивленно.

– Голубиная Книга, – перевел ей толмач слова супруга, – есть священная и премудрая книга, спустившаяся с небес в Иерусалиме три тысячи лет назад, при царе Давиде. Написана она Духом Святым, оттого и называется Голубиной. Спустилась она с небес, и была запечатана семью печатями, и была в той книге написана вся правда о земле и о небе, и обо всех тайнах мира нашего. Кто владеет той книгой, тот знает все тайны, кто прочтет ту книгу – тот получит власть небывалую…

– Я не знаю про Голубиную Книгу, – ответила царевна после недолгого раздумья. – Но отец говорил мне, что среди наших книг есть одна самая древняя, написанная не на латинском языке и не на греческом, не на еврейском и не на арабском. Книгу ту никто не мог прочитать, но говорят, что содержатся в ней великие тайны…

Царевна хотела продолжить, но вдруг увидела в дальнем углу покоя бледное лицо с темными, глубоко посаженными глазами. Эти глаза пристально и неотвязно следили за Зоей, как следит змея за птицей или мышью.

Она вспомнила, что уже видела эти глаза – в Колывани, ночью, когда поднялась тревога… и до этого…

– Кто тот человек? – испуганно спросила Зоя толмача.

– Который, государыня?

– Тот, возле дверей, с темными глазами…

Она хотела показать на подозрительного человека – но тот исчез, словно сквозь землю провалился.

Утром поехать по второму адресу не получилось, потому что Ларисе позвонил капитан Уклейкин и сообщил, что нашел ее тонометр и что, если хочет Лариса его получить, пускай приходит сегодня к нему в семнадцатое отделение, заодно и показания свои подпишет.

Кабинет у капитана оказался крошечный, размером с кладовку в Ларисиной квартире.

– Зато отдельный, – с гордостью сказал капитан Уклейкин, уловив ее взгляд.

В кабинете помещались неожиданно новый письменный стол, серый ящик, при виде которого у Ларисы всплыло в мозгу сочетание «несгораемый шкаф», и два стула. Сам капитан восседал на вертящемся компьютерном кресле, причем Лариса готова была поклясться, что он самолично притащил его с ближайшей помойки, до того изодранной была кожа.

– Это из соседнего офиса, – доверчиво поделился капитан, – там, понимаете, такой случай произошел. Директор у них одного парня уволил несправедливо – застал его со своей секретаршей, а директор на нее сам глаз положил. Ну и вышвырнул парня, а он, между прочим, программист хороший. Так парень не стал напоследок никакой компьютерной гадости делать – сотрудники-то не виноваты, тем более что директор на компьютере только в покер играет. А парень вечером поймал кота помойного да и зашвырнул его в кабинет директорский. Офис на первом этаже, а форточка открыта была. Верно, секретарша постаралась, только она не призналась.

– Ясное дело, – усмехнулась Лариса.

Сегодня капитан Уклейкин произвел на нее более приятное впечатление. Глаза его не смотрели так подозрительно, и волосики не казались такими жидкими, они не прилипали к макушке, а вольно располагались на ней. И одет был капитан не в серую немаркую курточку, а в полосатый джемпер, не новый, но чистый.

– Да, ну значит, котяра помойный времени зря не терял. Пометил все углы, съел все цветы, что на подоконниках стояли, а что не съел – то на пол побросал. И кресло изодрал. Утром приходит директор на работу, дверь в кабинет открыл, а кот как ломанется – только его и видели. Ну, в кабинете, конечно, без противогаза находиться невозможно. Директор озлился – чуть не заболел. Нас вызвали.

– А вы что?

– А что? Зафиксировали акт вандализма, но кота ведь к ответственности не привлечешь, тем более что его и след простыл. Парень от всего отпирается, алиби даже предоставил, секретарша тоже молчит. Что тут можно сделать? Только ремонт внеплановый. А кресло, говорю, если не нужно, я возьму. Так-то оно новое было… Вы, кстати, на тот стул не садитесь, он ломаный.

Вскакивая со стула, Лариса хотела спросить, для чего же капитан держит его в кабинете, но решила не заедаться по пустякам.

– Вот о чем я хотел спросить вас, Лариса… Петровна, – сказал капитан, отдав ей тонометр и выслушав положенную порцию благодарностей. – Дело в том, что убийцу мы пока не нашли. Но провели опрос соседей. Старушку-то задушили в районе двух часов, при вскрытии время установили.

– До двух, в два она обычно сериал смотрела, «Пучину страсти», – вставила Лариса.

– А вы откуда знаете? – в глазах капитана Уклейкина зажглись подозрительные огоньки.

– Обсуждали с ней…

В этом сериале снималась старшая из ее единоутробных сестер Ксения, и покойная Анна Павловна не раз критиковала ее игру, думая, что делает Ларисе приятное. Сейчас Лариса и сама не рада была, что вылезла с замечанием.

– Выяснили мы, что в то примерно время входил в подъезд один человек… Там женщина со второго этажа ногу сломала. А у нее сын во втором классе учится. Раньше-то она его из школы забирала, а теперь мальчик сам приходит, а она его в окно высматривает, потому что волнуется. Ну и видела она всех, кто в то время в подъезд заходил. Дело днем было, народу немного ходит, она всех соседей знает. Из незнакомых троих всего заметила. Один мастером по ремонту холодильников оказался, вторая, женщина, к подруге больной зашла, а третий… она говорит, внешность у мужчины такая запоминающаяся – высокий, очень худой, наголо бритый, и весь в черном. И еще глаза такие… глубокие и странные. Никто из соседей в знакомстве с ним не признается, стало быть, можно предположить, что именно он и убил потерпевшую. Лариса… Петровна, вы никогда не встречали этого человека?

– Нет, – без колебаний ответила Лариса, – в жизни его не видела.

– Я почему спрашиваю, – вздохнул капитан, – раньше думал, что обычный вор забрался в пустую квартиру, а старуха его застала. Он ее и убил. Хотя тоже сомнительно – душить-то зачем? Ну, стукнул бабку чем-нибудь, она и сомлела… А теперь точно знаю, что не простой вор это был – уж больно приметный тип. Воры, они обычно стараются как можно незаметней выглядеть – скромненько так одеваются, немарко, неярко… Кепочку какую-нибудь на голову, глаза в пол и прошмыгнут. А тут женщина его так хорошо запомнила. Вы когда к тому старику ходили, ничего необычного не заметили?

– Не-ет…

Лариса уже готова была рассказать ему о псевдоплемяннице, но тогда придется рассказывать и про шкатулку, а если про шкатулку, то впутать в это дело Володю. Нет уж, такую свинью она инвалиду ни за что не подложит!

Капитан порылся в ящике письменного стола и протянул Ларисе визитку.

– Лариса… Петровна…

– Да не мучайтесь вы, зовите меня просто Ларисой, – перебила она, вставая.

– Да. Так вот, если что вспомните, звоните обязательно.

– Всенепременно, – кивнула Лариса, надеясь, что больше она с капитаном Уклейкиным не встретится никогда.

– Вы меня тоже можете по имени звать! – неожиданно сказал ей вслед капитан. – Там написано!

Капитана звали Сергеем Ламинарьевичем. Бывают же у людей такие отчества!

Второй адрес, по которому отправилась Лариса, находился на Каменноостровском проспекте. Она вышла из маршрутки возле красивого бело-желтого здания с тремя арками, опирающимися на колонны, и обошла его со всех сторон.

На фасаде была установлена мраморная доска, гласившая:

«Гауптвахта Каменноостровского дворца. Архитектор Л. И. Шарлемань, 1824 год. Памятник архитектуры стиля классицизм. Охраняется государством».

Шарлемань! Ведь Володя сказал ей, что именно так французы называют короля Карла Великого! Именно того, который на старых картах изображал короля пик!

Значит, она на верном пути – ведь на плане Санкт-Петербурга это место помечено значком пик!

Лариса еще раз прошла вдоль фасада старинной гауптвахты, внимательно оглядывая здание. И в самом центре фасада она увидела архитектурное украшение – два скрещенных копья, поддерживающих бронзовый щит.

Копья – они же пики!

Лариса приподнялась на цыпочки, вглядываясь в копья и щит.

И ее усилия были вознаграждены.

В центре щита были выгравированы две незаметные со стороны латинские буквы. Лариса записала их на свой листочек.

Это были буквы «Е» и «Х».

Лариса была несколько разочарована: на этот раз она нашла всего две буквы. Не много за поездку через весь город!

Сегодня нет времени ехать к Володе, да она и не собиралась, просто набрала его телефонный номер и вкратце рассказала о своей очередной находке.

– Ex… – проговорил Володя разочарованно. – Это всего лишь предлог… что-то вроде русского предлога «от» или «из». Что же выходит вместе? От самого… пить. Нет, не понимаю… хорошо бы узнать последнее, четвертое слово…

– Хорошо, я поеду! – ответила Лариса. – Только завтра, сейчас на работу тороплюсь!

– Мне так неудобно тебя затруднять… – завел он привычную песню, но она уже повесила трубку.

Володя вздохнул и посмотрел на кота, который сидел на своем пуфике. В квартире включили отопление, и теперь кот блаженствовал, грея бока у батареи.

– Не одобряешь моего поведения? – спросил Володя.

Кот дал понять, что не одобряет, и очень.

– Еще чуть-чуть, выяснит она все четыре слова, и я ей скажу, что шкатулка дорогая, пускай забирает…

Кот явственно пожал плечами – ему, мол, все равно. Но хозяин знал, что это не так.

В центр «Долгий век» Лариса влетела в пять минут четвертого.

– Ты чего такая встрепанная, как будто за тобой черти гнались? – удивилась Алена, которая теперь никуда не торопилась, поскольку ребенок сидел дома в обществе любящей бабушки.

– Проспала! – выпалила Лариса первое, что пришло в голову.

– Что же ты ночью делаешь, если потом до полудня спишь? – прошипела Эльвира, как всегда неслышно оказавшаяся рядом.

– Гуляю! – огрызнулась Лариса. – А что мне? Я женщина незанятая, одинокая, семьей не обремененная, могу проводить свободное время, как душа пожелает! В ночном клубе была, до пяти утра проплясала с друзьями!

Лицо Эльвиры медленно пошло красными пятнами.

– Если ты будешь регулярно опаздывать на работу… – начала она.

– Отвали, а? – перебила ее Лариса. – Дай спокойно переодеться и смену принять.

Эльвира круто развернулась на пятках и отправилась прочь.

– Слушай, ну что она ко мне вяжется, а? – взмолилась Лариса. – Просто проходу не дает!

– Завидует… – спокойно ответила Алена, отвернувшись к зеркалу, она красила губы перед уходом.

– Завидует? Мне? – Лариса выронила сумку.

– А что? Ты молодая, интересная, свободная, живешь в отдельной квартире, а у нее – свекровь-зануда, муж-грубиян и сын-подросток. Этот – просто настоящее чудовище, я видела.

– Ну, надо же… – Лариса подошла к зеркалу, – ты точно знаешь?

– Да сразу видно. Тем более выглядишь сейчас хорошо!

В зеркале отражалась ошалелая физиономия, волосы торчат в разные стороны, глаза выпучены, как у больной лягушки.

– Глаза прямо горят, да от тебя такая энергия исходит – хоть прикуривай! – продолжала Алена. – И еще с доктором Андреем Егоровичем у тебя отношения…

– Да какие отношения? – возмутилась Лариса. – И ты туда же!

– Он тебя отличает, не спорь…

– Да это так просто… Ох, добьется Эльвира своего, выгонят меня с работы!

Андрей поймал ее в коридоре, когда забирала результаты УЗИ.

– К Вовке сегодня поедешь?

Лариса хотела возмутиться и заявить, что она вообще туда не ездит, но поняла, что доктор немедленно уличит ее во лжи. Володя наверняка ему рассказал про то, как сумел ее уговорить на эту авантюру – носиться по городу и искать то, не знаю что. Нет, все же такой альтруизм вовсе не в ее характере.

– Сегодня не поеду, – глухо пробормотала Лариса, – поздно после работы будет.

– Ладно, тогда я тебе завтра лекарство отдам. Достал ему американское средство одно, надо попробовать…

– Слушай, а как он вообще? – неожиданно спросила Лариса. – Я имею в виду, есть надежда, что он встанет?

– Ну, надежда всегда есть… – профессиональным «докторским» голосом сказал Андрей, – она, как известно, умирает последней…

– А серьезно?

– А серьезно – не знаю, – он помрачнел. – Вроде бы по всему выходит – должен быть прогресс, так хорошо все шло. И вдруг как будто в стену я уперся. Ни тпру, ни ну! Нужен какой-то толчок, внешнее воздействие… А пока… – он развел руками.

– А почему он один? – снова неожиданно для себя спросила Лариса. – Где семья-то его?

– О, это отдельный разговор, – Андрей стал чернее грозовой тучи, – вечером тебя домой подвезу, в машине поговорим. Раз уж тебе интересно…

И ушел большими шагами, так что не было смысла кричать ему вслед, что ей совсем не интересно и совершенно ее не волнует, будет Володя ходить или нет. То есть, конечно, жалко человека, и она желает ему поскорее выздороветь, но…

После работы Лариса хотела улизнуть, но Андрей, беседовавший в холле с главным врачом, не глядя, схватил ее за руку.

– Ты куда? Договорились же насчет лекарства… Подожди меня на улице!

И ей пришлось стоять на крыльце, а потом садиться в машину под кинжальным взглядом Эльвиры, выглядывающей из окна.

– Вот, держи, отдашь ему завтра, – он протянул несколько пузырьков, – он знает, как принимать.

Лариса молча сунула лекарство в сумку.

– К вопросу о семье, – заговорил Андрей, остановив машину у Ларисиного подъезда, – родители у Вовки умерли, но семья, конечно, была. Аккуратно до того времени, как он разбился. Он, понимаешь, женился поздно, после тридцати уже. Говорил, что ищет свою половинку. Ну и нашел. Красивая баба, конечно, была, что есть, то есть, – при этих словах Андрей поморщился, как будто внезапно у него заболел зуб. – Лет пять они были женаты, он-то влюбился в нее без памяти. Работал много, дом для нее построил… Удивительный был дом… И тут с этими лыжами… Я, главное, его уговорил отдохнуть, воздухом подышать, расслабиться… – Андрей тяжко вздохнул. – В общем, привезли его, пока то да се, жена, конечно, в шоке. Ну, мы все хлопотали, помогали, как могли, устроил я его в хорошую больницу. Первая операция прошла удачно. А перед второй приходит к нему женушка и говорит – так, мол, и так, не могу я это перенести. Это, говорит, не жизнь, а каторга сплошная. И на ребенке, говорит, это плохо отражается. Ребенок у нее, дочка от первого брака. Ну, Вовка-то ее, конечно, за свою считал, и девчонка к нему привязалась. Короче, говорит ему жена – думай про меня что хочешь, но так будет честнее – отрубить, и все. Про собаку еще говорила – которой хозяин хвост по частям отрезал, потому что жалел сильно.

– Сама она сука! – не сдержалась Лариса.

– Это точно. Ну, лечение, конечно, у Вовки после такого разговора насмарку пошло, запсиховал он. Тут я подсуетился – хочешь, говорю, всю оставшуюся жизнь колодой лежать? А не хочешь, так выброси эту сволочь из головы, думай о здоровье. Подумал он и согласился – характер всегда бойцовский был у друга моего. Ну, стало быть, пошел он на вторую операцию, потом на третью, а женушка его бывшая мигом развод оформила и вновь замуж выскочила.

– Да что ты?

– Ага, за богатого такого мужика, у него тут бизнес, а недвижимость вся за границей – квартира в Лондоне, вилла не то в Испании, не то на Лазурном Берегу, я уж не помню. И оказалось, что мужик-то этот давно у нее был на примете, крутила она с ним любовь от мужа законного, так что несчастье с Вовкой ей очень даже кстати было. Так-то он бы ее ни за что не отпустил, а лежачий что может сделать?

– Ну и ну! – только и сказала Лариса. – И как таких людей земля носит?

– Еще и не таких она носит, – вздохнул Андрей, – все подробности узнали мы от подружки ее бывшей. Она, дура такая, поругалась, видно, с той напоследок или позавидовала. В общем, не нашла ничего лучше, чем к Вовке в больницу прийти и все ему в подробностях расписать – как жена его обманывала и как подружка эта ее прикрывала. Я тут, кстати, к Вове зашел, так чуть не убил подружку эту. Выволок ее в коридор – ты, говорю, соображаешь, что сейчас делаешь? Ты же его убиваешь своими разговорами! У тебя, говорю, хоть мозги куриные, но все же полторы извилины в них имеются, раз ты даже машину водишь! Молчит, глазами хлопает. Плюнул я и ушел к Вовке.

Лариса поежилась, представив эту картину.

– А он лежит, в потолок смотрит, – продолжал Андрей, – потом улыбнулся так и говорит: «Хорошо, что мне женщины теперь без надобности, потому что ни одной теперь не поверю. Либо все стервы, как моя бывшая, либо такие дуры, как эта, что здесь только что была… Не существуют они для меня».

И все, больше эту тему мы не обсуждали. Бывшая ему квартиру оставила, а дом решила пополам делить. Ну, продали его быстро – уникальный был дом, душу Вовка в него вложил, пока строил. Деньги как раз пригодились на лечение. А ты говоришь – семья…

– Да я ничего не говорю, – смутилась Лариса, – грустная история.

– Так что, если чем можешь ему помочь – помоги, – сказал Андрей, – так просто помоги, тебе доброе дело потом зачтется.

«Это вряд ли, – подумала Лариса, – не верю я в высшую справедливость».

Утром она дольше обычного стояла перед зеркалом. Ей запали в душу слова Алены о том, что она – интересная женщина, что у нее как-то по-особенному блестят глаза и от всей ее личности веет какой-то безумной энергией.

Ничего такого Лариса не обнаружила. Глаза после сна чуть опухли, где уж там блестеть, а брови давно пора было выщипывать и красить. Энергии с утра тоже было маловато даже для себя одной.

И все же… Она перебрала в уме некоторые воспоминания.

Сосед, который раньше даже не здоровался, когда они сталкивались в лифте, нынче болтал с ней о погоде и о кино, пока они ехали до ее восьмого этажа. Папа того мальчика, к которому она ходит сейчас с уколами, подал в прихожей пальто и предложил подвезти до работы, сказав, что ему по пути. Лариса отказалась – ей близко, но все же… Главный врач Мераб Автандилович сделал ей комплимент и назвал лапочкой. Ничего нет необычного в таких мелочах, просто раньше такого не было. Мужчины стали обращать на нее внимание, стало быть, она и вправду изменилась. И еще: вчера по телевизору в новостях сказали, что на днях открывается в городе какой-то очередной кинофорум. И приедут на него наши киношники, артисты и зарубежные гости. С помпой будет форум проходить. И, конечно, перечисляли имена известные, показывали некоторых.

Мамочка в первых рядах интервью дает. Слова какие-то громкие говорит, про великую силу искусства. Сейчас модно.

Лариса еще тогда мимолетно удивилась, что не тронуло ее это появление мамочки на экране. Раньше как увидит – в журнале ли фотографию либо по телику, – так расстраивается. Или просто настроение портится, начинает вспоминать свое детство одинокое да юность голодную. А теперь посмотрела равнодушно, да и выключила телевизор совсем. Без него спокойнее!

Спохватившись, что время уходит, Лариса набросала кое-что на лицо и помчалась по следующему адресу.

Тесно в большой комнате, тесно и жарко. Печь натоплена, да возле икон жарко горят восковые ароматные свечи, да масляные лампады, да ближних людей набилось в комнату немало, от них тоже жар идет. Пришли проститься с государыней все, кому положено – родня великокняжеская, да бояре, да прочие знатные люди. Кто поважнее – близко к кровати теснятся, кто попроще – возле дверей, кто еще проще – за дверью стоят, шушукаются.

Не простая женщина умирает – царевна византийская Софья, вдова великого князя Ивана, мать нынешнего государя Василия, бабка будущего царя, отрока Ивана Васильевича.

Трудная жизнь была у государыни.

Совсем девочкой она была, когда пал великий Константинополь, Царьград, всем городам отец. Пал под ударами турок, и крест на Святой Софии сменился мусульманским полумесяцем.

Совсем девочкой она была, когда с отцом своим Фомой и с малыми братьями приехала в Рим, искать защиты и покровительства. Ради ее знатности, ради ее славного рода многие великие мужи искали руки Софии, хоть и не было у нее приданого – ни земель, ни денег. Только имя, да еще книги, из далекого Царьграда привезенные.

И среди всех этих великих мужей выбрала София Великого князя Ивана.

Не сама выбрала – выбрали хитрые римские прелаты, надеясь через эту девочку приручить русского владыку, привести его в лоно католической церкви.

Да просчитались.

Не только мужа не привела Софья в католичество, но и сама вернулась в веру отцов.

Трудная жизнь была у молодой княгини в новом отечестве. Не принимали ее бояре, не хотели с нею властью делиться. Муж ее был уже человек пожилой, и делил он свою власть со старшим своим сыном, Иваном Молодым.

Но княгиня София была терпелива, завоевывала сердца исподволь и рожала Великому князю детей.

Хоть и стар был князь Иван, но прижил с молодой женой еще девять детей. И София добилась-таки того, что Великий князь удалил от себя старшего сына, Ивана Молодого, и сделал своим наследником сына Софии Василия…

Крепкая, сильная, приземистая, сумела София передать власть сыну – и сильным стало при нем русское государство!

Василий Иванович сплотил его, укрепил, подобрал под свою руку удельных князей, смирил их своеволие. Построил каменные крепости в Нижнем, Зарайске, Коломне, Туле. Отстроил заново Новгород, сильно пострадавший от пожаров. Отбил Смоленск, исконный русский город, сто десять лет пробывший под Литвой. По всей Руси звонили колокола в честь этой победы. В честь этой же победы заложил Новодевичий монастырь. Собрал невиданное войско – четыреста тысяч, но лишний раз в войну не ввязывался, знал, что от нее – одни несчастья да разорение.

И во всем этом была ее воля, ее мудрость, ее совет.

Но смерть имеет власть и над самыми сильными.

И вот отходит княгиня, прощаются с нею ближние люди, протопоп Алексий стоит возле постели, готовится отходную читать.

Вдруг приподнялась княгиня, поманила протопопа, что-то на ухо ему прошептала.

Протопоп мигнул мальчишке, что стоял возле дверей, сказал, что государыня велела привести к ней отца Варсонофия, ученого грека, который ведал ее библиотекой.

Быстро явился грек, низко склонился перед государыней.

Она поманила его ближе, зашептала тихо, так что никто более не слышал, даже протопоп, как ни прислушивался.

– Помни, отче, что среди книг, которые тебе доверены, одна есть особенная. То Голубиная Книга, самим Святым Духом написанная. Большая сила в книге той, так что следи, чтобы не попала она в руки слуг Антихриста! Душой своей тебя заклинаю – сбереги ту книгу, не пожалей за нее живота своего!

– Клянусь, государыня! – проговорил грек едва слышно.

Последний значок, красное сердечко, обозначающее черви, стоял на плане города в самом конце Садовой улицы, неподалеку от Мало-Калинкина моста.

Лариса прошла по улице, сверяясь с планом.

Впереди было одно из красивейших мест города, где река Фонтанка сливается с каналом Грибоедова, прежде – Екатерининским каналом. Но именно на том месте, которое было помечено красным значком, находилась стройплощадка, огороженная дощатым забором.

Лариса заглянула в щелку между досками – и увидела глубокую яму, а рядом с ней – груду щебня и строительного мусора.

– Как же так, – проговорила она растерянно. – Выходит, здесь ничего не осталось?

Видимо, эти слова она произнесла громко, потому что на них отозвалась проходившая мимо интеллигентная старушка в шляпке.

– Вот именно, милая! – проговорила она несколько в нос. – Ничего не осталось! Скоро от всего города ничего не останется! Понастроят торговых центров…

– А что здесь раньше было? – спросила Лариса.

– Раньше, милая, здесь был фонтан! – охотно сообщила ей старушка. – И не простой фонтан, а особенный!

– Чем же он был такой особенный? – поинтересовалась Лариса, поскольку старушка замолчала, мечтательно прикрыв глаза.

– Фонтан любви назывался, иначе фонтан пылающего сердца! Говорили, что кто около этого фонтана поцелуется, на всю жизнь свою любовь сохранит. Помню, как мы возле этого фонтана с одним юношей целовались…

На лице старушки проступила растерянность.

– Как целовались – помню, а как его звали – забыла… вот что склероз с людьми делает!

– Выходит, не помог вам фонтан, – проговорила Лариса сочувственно. – Не удалось сохранить любовь на всю жизнь.

Вдруг она спохватилась:

– А почему он так назывался?

– Кто? – растерянно спросила старушка.

– Ну, фонтан этот.

– Какой фонтан? – переспросила старушка в недоумении.

– Тот, который был на этом месте. Вы сказали, что он назывался фонтаном любви, или фонтаном пылающего сердца. Так вот откуда пошло это название?

– Ах, милая, ты про это! – старушка снова оживилась. – Так на нем герб дворянский был изображен – на щите рука с цветком, корабль и сердце.

– Сердце? – переспросила Лариса.

– Ну да, красное сердце на белом фоне…

– Красное сердце… – пробормотала Лариса, – знак червей…

– Вот из-за сердца этого фонтан так и называли. Считали, что кто поцелуется возле этого фонтана, на всю жизнь сохранит свою любовь. Помню, как мы возле этого фонтана целовались с одним юношей…

– Да, вы мне об этом уже рассказывали!

– Рассказывала? – недоверчиво переспросила старушка. – А разве, милая, мы с вами раньше встречались? Ах, вы, наверное, племянница Софьи Андреевны! Ну, передайте ей от меня привет!

Лариса не стала переубеждать старушку. Она остановила подходящую маршрутку и поехала к Володе, чтобы рассказать ему о своих открытиях.

Подходя к его дому, она сообразила, что, вероятно, пришла сюда в последний раз. Мысль не порадовала, даже сердце немножко защемило.

Встретили ее с нетерпением, но без радости. Володя сегодня был бледен, глаза запали. Лекарство, что послал Андрей, он взял без особого желания. Лариса поняла, что у него сегодня плохой день. Бывает такое с больными – спал плохо, утром все болит, и настроение на нуле. И ведь он не ее больной, так что лезть в душу с утешениями она не может.

Хозяин не предложил ей ни кофе, ни чая, молча поехал впереди нее в мастерскую.

– Смотри, – она протянула ему рисунок, который сделала при разговоре со старушкой, – вот тут был фонтан, а там – старый дом, а теперь все разрушено, и забор стоит… Наверняка именно этот фонтан был отмечен на нашем плане значком червей… К сожалению, от фонтана ничего не осталось, так что мы не узнаем, какое латинское слово было на нем написано.

– Фонтан? – переспросил ее Володя. – Фонтан! – Он схватил листок, на котором записывал все найденные Ларисой латинские слова, и что-то на нем написал.

– Смотри, что у нас получилось! – сказал он, протянув ей листочек.

На листке было написано четыре слова:

«Ex ipso fonte bibere».

– Ну, и что это значит? – осведомилась Лариса, возвращая листок Володе. – Хочу тебе напомнить, что я не владею латынью!

– Извини! Я просто вписал вместо недостающего слова «Fonte», что по-латыни значит фонтан, или источник. И все вместе получилось «Пить из самого источника»…

Глаза его загорелись, движения, совсем недавно вялые, теперь стали более порывистыми.

Володя открыл ноутбук, застучал по клавишам и через несколько минут сообщил Ларисе:

– Ну да, я не ошибся, есть такое латинское выражение «Ex ipso fonte bibere», это значит «Обращаться к первоисточнику, или оригиналу». Это выражение появилось в речи Цицерона «Об обязанностях», или по-латыни «De officiis». И вот что интересно… – Владимир сделал эффектную паузу. – Речь «Об обязанностях» является частью так называемого «Падуанского манускрипта», самый ранний экземпляр которого хранился в библиотеке графа Храбреновича.

– Кого? – переспросила Лариса, не понимая, чему Володя так радуется. – Какого еще графа?

– Сейчас ты все поймешь… – Володя повернул к ней экран ноутбука.

На экране был изображен дворянский герб – серебряный щит, разделенный на четыре части, в одной из которых находилась рука в железной перчатке, сжимающая лилию, в другой – парусный корабль, в третьей – пылающее сердце и в четвертой – двуглавый орел в византийской короне с острыми зубцами.

– Это ведь такой же герб, какой был на разрушенном фонтане! – обрадовалась Лариса. – Мне старушка его подробно описала, она говорит, что из-за сердца на гербе фонтан называли фонтаном любви!

– Это и есть герб графов Храбреновичей! И вот еще что интересно: Храбреновичи переселились в Россию при Петре Великом, это знатный сербский род, происходящий… как ты думаешь, от кого?

– Неужели от Палеологов? – наугад ляпнула Лариса, за что удостоилась от своего собеседника почти ласкового взгляда – соображаешь, мол, не полная дура.

Из этого взгляда следовало, что раньше он считал ее дурой полной. А что, если верить словам его друга Андрея, Володя всех женщин делит на две категории – жуткие стервы и полные дуры. Третьего не дано. А до стервы она, Лариса, явно не дотягивает. Вот ее мамочка под такое определение вполне подходит.

– Совершенно верно, от Палеологов! – повторил Володя. – Отсюда и византийский орел в их родовом гербе! Здорово?

– Здорово! – согласилась Лариса. – То есть это действительно интересное совпадение, но вот что оно нам дает? Ну, допустим, нашли мы все четыре латинских слова, ну, выяснил ты, что это выражение значит «Обращаться к первоисточнику», но дальше-то что? Какой первоисточник имеется в виду?

– Подожди минутку… – Владимир еще немного постучал по клавиатуре и снова повернулся к Ларисе с выражением неловкости на лице: – Не могла бы ты еще кое-куда съездить?

– Куда еще? – проворчала Лариса недовольно, но у Володи сделалось такое несчастное и растерянное лицо, что она смягчилась и повторила совсем другим тоном:

– Ну, съезжу, конечно. А куда? Если на Северный полюс или в Южную Америку, то на это не подписываюсь.

Он не обратил внимания на ее шутку, он уставился в экран компьютера.

– Вот, смотри, что я выяснил. Библиотека графа Храбреновича чудом сохранилась, как и большая часть его коллекции редкостей и произведений искусства. Все это богатство хранится в старинном особняке Храбреновичей на Галерной улице. В этом особняке долгие годы был заводской клуб, а пятнадцать лет назад в нем разместился музыкальный театр «Петроопера». Вот туда тебе и нужно съездить. Если, конечно, у тебя есть время и желание… – спохватился под конец Володя.

Лариса прислушалась к себе – не было у нее никакого желания никуда ехать. Больше того – у нее было сильнейшее желание бросить всю эту затею. Потому что ни к чему хорошему она не приведет. Вот чувствует Лариса, что кончится все плохо. Но как сказать об этом Володе? Тогда придется рассказывать ему про убийство старухи и про подозрительную фальшивую племянницу. Разговор затянется надолго и ни к чему не приведет. Потому что Володя одержим своей идеей разгадать тайну и ничего не захочет слушать. Уж настолько-то Лариса знает мужчин. Можно, конечно, плюнуть на все и уйти, но неудобно будет перед Андреем Егоровичем.

Высокая женщина с короткими черными волосами и неестественно красным, будто окровавленным ртом, подняла воротник черного пальто и замедлила шаги.

Лариса, та медсестра, которая помешала ей выполнить поручение мессера, вошла в двери музыкального театра.

Последние два дня сестра Аглая следовала за ней по пятам.

Сначала Лариса побывала на Фуршатской улице, потом на Каменноостровском проспекте, потом на Садовой. Везде она задерживалась ненадолго, что-то записывала и часто ездила по одному и тому же адресу.

Аглая пронаблюдала за ней до самого подъезда и умудрилась даже подсмотреть номер квартиры. Выяснить, кто проживает по данному адресу, не составило большого труда. Но то, что узнала Аглая, не слишком ее обрадовало. В квартире проживал полупарализованный инвалид. Так что вполне возможно, что медсестра навещала его сообразно своим прямым обязанностям.

Вот это было бы славно, подумала сестра Аглая, если бы все эти маленькие людишки занимались каждый своим делом. Медсестра колола бы уколы, садовник окапывал деревья, бармен смешивал коктейли, а инвалид смотрел телевизор и жаловался на судьбу. Так нет же, им обязательно нужно лезть в такие дела, о которых они не имеют ни малейшего представления!

Видимо, мессер прав – медсестра не выбросила шкатулку, нашла в ней какие-то указания и теперь следует этим указаниям, пытаясь отыскать бесценный артефакт.

Судя по всему, именно эти поиски привели ее в музыкальный театр… в бывший особняк графов Храбреновичей. Что и говорить – действует медсестра целенаправленно, не может быть, чтобы она все это сообразила одна. Кто-то ею руководит. Но вот кто? Неужели этот безногий? Быть не может…

Сестра Аглая вспомнила все, что знала о родословной графов – и поняла, что Лариса подобралась близко к цели своих поисков. Слишком близко. Она может первой найти артефакт, опередив ее, Аглаю… Мессер этого не простит!

Черноволосая женщина двинулась к дверям театра – но тут же передумала: Лариса знает ее в лицо, встретив ее в театре, она насторожится. Значит, нужно кое-кого подключить…

С тех пор как Ольга Колюшкина вступила в тайное братство иллюминатов и стала сестрой Аглаей, прошло несколько лет. И за это время она многому научилась, в частности манипулировать людьми. Отыскивать тех, кто недоволен своей жизнью настолько, что готов пойти за любым, кто позовет, чтобы ее изменить.

Она научилась после краткой беседы безошибочно определять человеческие слабости, выявлять заветные желания. И неоднократно поражалась скудости человеческой породы. Потому что желания слабых людей были весьма примитивны – все хотели денег, денег и еще раз денег. И лишь некоторые хотели отомстить сопернице или начальнику. Женщины хотели богатого мужа – то есть желания их опять-таки сводились к деньгам. Ольга умела разговорить людей, влезть в доверие, заполучить компрометирующую информацию – ведь недаром у зэков существует поговорка, что прокурор на допросе узнает все от самого допрашиваемого. То есть больше, чем человек сам способен выболтать о себе, не скажет никто. А уж выслушать человека Ольга умела. Запомнить все его мелкие и крупные грешки, потом поманить, что-то пообещать или просто запугать. И человек становился послушным орудием в ее руках.

Она неплохо жила, пока не появился в ее жизни мессер. Ей нравилось управлять мелкими людишками. С их помощью она добивалась если не многого, то удовлетворяла свою жажду власти. Но теперь наступило иное время. Мессер требовал решительных действий во имя высокой цели. И плохо то, что он велел действовать в обстановке строжайшей секретности. Но в данном случае ей понадобится помощник. Тот, кто сделает за нее сложную и опасную работу.

И такой человек у сестры Аглаи был.

Несколько лет назад она возвращалась домой из театра. Королевский шекспировский театр приехал на гастроли. Давали «Макбета».

Ольга пошла в театр одна, чтобы никто не отвлекал разговорами и не шуршал над ухом фантиками от шоколадных конфет. Ей хотелось насладиться сценой, где три ведьмы пророчествуют над котлом с волшебным варевом. Возвращаясь, она пошла вдоль гаражей и вдруг услышала вой и ругань. Трое совершенно диких по виду бомжей пинали ногами маленькую извивающуюся фигурку.

В темноте Ольге показалось, что это ребенок, но вой был явно нечеловеческого происхождения. Она хотела пройти мимо – что одинокая женщина может сделать в таком случае? Но заторопилась, случайно налетела на какую-то ржавую железяку, вскрикнула, и бомжи оторвались от своего увлекательного занятия и посмотрели на нее. Один был дядя Костя – его все знали, он вечно торчал возле магазина со своей собачонкой, которую звал Тоськой.

Отвлекшись на постороннего человека, дядя Костя ослабил внимание, и тот, кого били, сделал неуловимое движение, после чего грязная штанина у дяди Кости повисла парусом, рваная, а сам он схватился за ногу, из которой хлестнула кровь.

– Ах ты! – Другой бомж замахнулся ногой, но тут послышался шум подъехавшей машины, вспыхнули фары – это прибыла милиция, которую вызвал сторож гаражного кооператива.

Бомжи засуетились и бросились было бежать, но их быстро выловили, а в суматохе тот, кого били, сумел улизнуть. Но недалеко, потому что отлупили его здорово, он едва мог ходить и спрятался за гаражами в самом темном углу. Там и нашла его Ольга, то есть сестра Аглая, потому что к тому времени она уже была членом ордена.

Милиция забрала бомжей, они орали и поминали недобрым словом какого-то недомерка, который убил Тоську. И верно, труп собачонки валялся тут же, ей перерезали горло.

Недомерок оказался самым настоящим карликом. Он скалил зубы на Ольгу и шипел, прижимая к груди левую руку, похоже, ему в драке сломали запястье. Ольга туго забинтовала ему руку своей косынкой и отвезла домой, потому что от боли он плохо соображал. В машине она спросила тихонько, чтобы не слышал водитель, зачем он убил шавку.

– Нравится… – прошипел он и криво ухмыльнулся.

Ольге захотелось выбросить его из машины или выскочить самой, но этот омерзительный тип мог быть ей полезен.

Карлик жил на окраине города в двухэтажном деревянном доме, которому давно пора было на снос. Ольга довела его до двери и уехала, сказав на прощание, что она его найдет.

Через три дня за гаражами нашли труп дяди Кости. Его зарезали. Ольга сразу поняла, чьих рук это дело, но промолчала. Остальные бомжи перетрусили и подались из их двора куда подальше, так что жильцы были довольны.

А еще через какое-то время директриса техникума, где Ольга работала тогда завхозом, вздумала вдруг орать на нее при студентах. Потом наслала проверку, потом выругала при всех на совещании. Потом в кабинете прямо сказала, что если Ольге не нравится ее работа, никто ее не держит, скатертью, мол, дорожка.

У директрисы был застарелый климакс, усугубленный многолетним общением с поколением пепси, в споры она не вступала, сразу же покрывалась малиновыми пятнами и начинала орать визгливым истеричным голосом.

Собственно, Ольга за эту работу не очень и держалась, но не в ее правилах было спускать конфликт на тормозах. Никто не может безнаказанно обижать члена ордена. И Ольга превратилась в сестру Аглаю.

Найти карлика не составило труда – бабки, сидящие на бревнышках возле деревянного дома, послали ее в забегаловку у шоссе. Забегаловка называлась просто и незатейливо «Кафе «У папика», карлик сидел на заднем дворе и играл сам с собой в ножички. Забегаловку содержал его двоюродный брат.

Сговорились они с Аглаей очень быстро – она припугнула его смертью бомжа, присовокупив, что милиция сильно обрадуется, если узнает, кто это сделал. Им лишний висяк ни к чему, премию получат за раскрытие преступления.

И через два дня директриса техникума проснулась от шума за окном. Едва накинув халат, она выскочила на балкон и увидела валявшуюся на плитке голову своего палевого лабрадора, который сбежал накануне с прогулки. Директриса тогда не очень обеспокоилась – лабрадор проделывал такое частенько, его все в районе знали и не обижали. Она и балкон-то свой на втором этаже не застеклила, чтобы лабрадор дышал воздухом, когда она на работе.

Увидев окровавленную голову своего любимца, директриса не заорала визгливым голосом, как обычно, а молча шлепнулась на пол. И пролежала там несколько часов, пока соседи не проснулись и не пошли на улицу – кто на работу, кто с собачкой погулять. Вызванные врачи диагностировали инсульт, да еще и воспаление легких от того, что провалялась несколько часов на ледяном полу.

В техникум директриса не вернулась – перевели на инвалидность. Но Ольге тоже пришлось уволиться, потому что сотрудники стали посматривать косо. Ее вообще не любили в любом коллективе, где ни работала, но Ольга ни капельки по этому поводу не печалилась. Что ей эти людишки со своими мелкими желаниями и целями?

С тех пор они поддерживали с карликом деловые отношения. Ольга звонила в «Кафе «У папика», и брат передавал карлику, где она его будет ждать. Карлик был недоразвитый, да еще и законченный псих. Животных он убивал с детства – отрывал крылышки мухам и божьим коровкам, сжигал мотыльков, потом резал лягушек и давил котят. Потом душил взрослых кошек, и когда вырос, стал резать собак. Брат кормил его из жалости.

Карлик выполнял Ольгины поручения с охотой. Украсть маленькую собачку и убить ее, запугать ребенка, подсыпать отравы в корм коту… Ольга мстила, запугивала, получала информацию, шантажировала – деньги никому не будут лишними. Карлик был хитрым и очень увертливым, усвоил урок в случае с бомжами и больше не попадался.

Он был настолько омерзительным, что Ольге противно было находиться с ним рядом. Иногда ей хотелось придушить его или растоптать ногами, потравить крысиным ядом, и она не делала этого только потому, что не представляла, как сможет прикоснуться к этому чудовищу. Тем не менее она сумела убедить его, что он причастен к большому делу, что он теперь не один, что он принадлежит к могущественному братству, таким образом карлик уверился, что сочетает приятное с полезным, и работал даром.

Сейчас сестра Аглая набрала номер кафе и передала, что ждет карлика немедленно.

Возле гардероба Ларису окликнула невысокая кругленькая женщина с мелко завитыми волосами:

– Вы на экскурсию? Поторопитесь, Вера Николаевна уже начинает!

Лариса поблагодарила служительницу и поспешила в просторный многоколонный холл.

В этот день в музыкальном театре не было дневного спектакля и для желающих проводили экскурсию по особняку.

Неодобрительно взглянув на Ларису, строгая мужеподобная женщина проговорила:

– Мы начинаем экскурсию по бывшему особняку графов Храбреновичей. Первый владелец этого особняка, Петр Михайлович Храбренович, был боевым генералом. Он начал службу еще совсем молодым человеком во время Отечественной войны восемьсот двенадцатого года, вступил с русскими войсками в Париж, дослужился до полковника, затем участвовал в русско-персидской войне под командованием генерала Ермолова, отличился в боях за Карабах, за что получил генеральское звание. После ранения вышел в отставку…

– А какая тогда была военная пенсия? – перебил женщину толстый пожилой мужчина с одутловатым лицом и характерной осанкой отставного полковника.

– Не могу вам сказать… – недовольно отмахнулась экскурсовод и продолжила: – Вышел в отставку и занялся благотворительностью и собиранием произведений искусства. Именно в этот период он выстроил особняк на Галерной улице, где разместил большую часть своих коллекций. Сейчас мы с вами пройдем в так называемую Золотую гостиную, где экспонируется часть старинных монет из собрания графа Храбреновича. Прошу руками ничего не трогать – мебель уникальная, недавно отреставрирована…

Посетители вслед за экскурсоводом вошли в большую комнату, стены который были обиты золотистым шелком. Тут и там были расставлены изящные золоченые кресла и диванчики, посреди гостиной стояли застекленные витрины, где на черном бархате были разложены монеты разных времен и народов.

– Я вот тоже монеты собираю, – оживился отставник. – Где служил, все монеты есть! И польские, и чешские, и монгольские, и венгерские, даже кубинские имеются…

Ларису монеты не интересовали, она слушала экскурсовода вполуха и оживилась, когда та перешла в соседнюю комнату.

– Здесь вы можете видеть так называемый грот, – продолжала экскурсовод. – Эта комната создана по собственным рисункам Петра Михайловича, возможно, на него повлияли впечатления от похода на Кавказ… прошу руками ничего не трогать!

Эта комната действительно напоминала горную пещеру. Стены были изготовлены из необработанного камня, кое-где по ним сбегали ручейки. На одном из каменных выступов росла корявая горная сосна.

– А теперь мы перейдем в одно из интереснейших помещений особняка – в библиотеку! – гордо объявила экскурсовод. – Руками ничего не трогать, книги редчайшие, просто уникальные! Библиотека графа Храбреновича была одним из самых значительных собраний редких книг в Российской империи…

Предупредив таким образом посетителей, экскурсовод проследовала в следующий зал.

Это было просторное помещение, большую часть которого занимали книжные полки, уставленные старинными томами в кожаных переплетах. По середине высоты проходила узкая галерея с резными перилами, на которую можно было подняться по винтовой лестнице, чтобы попасть к верхним полкам.

В комнате было два высоких стрельчатых окна, за которыми виднелась Нева. Между окнами располагался камин из каррарского мрамора, по сторонам от которого стояли две большие мраморные статуи – Аполлон и Артемида, все это скороговоркой сообщила экскурсовод.

– В этой библиотеке имеются редчайшие издания, – продолжала она. – В частности, первое издание «Басен» Лафонтена, редчайший экземпляр романа Сервантеса «Дон Кихот», Библия в переводе на немецкий Мартина Лютера…

– Это который за свободу негров боролся? – задал вопрос любознательный отставник.

– Нет, это другой, на пятьсот лет раньше, – отмахнулась экскурсовод. – Также в этой библиотеке есть редкое издание «Истории» Геродота на латинском языке…

– А есть здесь издание речей Цицерона? – спросила Лариса, воспользовавшись маленькой паузой.

– Да, есть! – подхватила экскурсовод. – Это ценнейшая книга, так называемый «Падуанский манускрипт»…

Отставник покосился на Ларису с испугом – видно, побаивался ученых женщин. Лариса его взгляд проигнорировала.

– А можно на него взглянуть?

– Для этого нужно специальное разрешение! – строго ответила экскурсовод. – Книга редчайшая, старинная, с ней разрешают работать только научным сотрудникам высокой квалификации. Она, как и другие наиболее ценные экземпляры нашей библиотеки, находится в специальном шкафу, – и она показала на отдельный шкаф с резными дубовыми дверцами.

– А теперь мы пройдем в так называемую Готическую комнату, где размещается коллекция старинного оружия, собранная графом Храбреновичем во время военных действий и путешествий по разным странам…

– Во как! – расстроился отставник. – Значит, разрешили ему оружие оставить, а у меня все забрали, когда в отставку выходил!

Вся экскурсия плавно перетекла в следующее помещение, а Лариса незаметно юркнула за статую Аполлона.

Оглядев библиотеку и никого не заметив, экскурсовод вышла вслед за остальными и закрыла за собой дверь.

Лариса еще немного подождала, затем выбралась из своего укрытия и подошла к закрытому шкафу.

Дверцы его, как и следовало ожидать, были заперты.

В первый момент Лариса почувствовала облегчение: она не сумеет открыть этот шкаф, значит, можно с чистой совестью вернуться, сославшись на обстоятельства…

Но тут же перед ее глазами встало разочарованное лицо Володи, его потухшие глаза. Если она вернется ни с чем, придется резко рвать все отношения. Потому что больше ей ходить к нему незачем. Лариса прислушалась к себе и поняла, что еще не готова к такому шагу. И она решила сделать все, что удастся.

В конце концов, она не какая-нибудь беспомощная белоручка, она медсестра, и руки у нее растут откуда надо!

Лариса выдернула из волос заколку и, вставив ее в дверной замок, принялась вращать там.

Она так увлеклась этим непривычным занятием, что не заметила, как из камина выскользнула какая-то потешная маленькая фигурка – то ли ребенок, то ли маленький карикатурный человечек.

Маленький человечек сбросил измазанный сажей комбинезон, спрятал его в камине и, молниеносно перебравшись через зал, юркнул за колонну, поддерживающую галерею.

Тем временем Лариса справилась с замком и открыла дверцу книжного шкафа.

Женщина-экскурсовод сказала, что там находятся особенно ценные экземпляры книжного собрания, но, на взгляд Ларисы, они ничем не отличались от тех книг, что стояли на остальных полках – такие же старые тома в потертых кожаных или матерчатых переплетах.

Лариса еще раз настороженно огляделась. Помещение библиотеки было пустым – или, по крайней мере, она никого не заметила и вытащила с полки первую книгу.

На обтянутой выцветшей тканью обложке не было ни названия, ни имени автора, так что пришлось открыть книгу и прочесть текст на титульном листе.

С трудом разобрав непривычные буквы старинного шрифта и припомнив школьные знания английского, Лариса поняла, что книга, которую она держит в руках, называется «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего 28 лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки», и издана она в Лондоне в 1720 году.

Лариса не знала историю публикации знаменитого романа, но наверняка это было одно из первых его изданий, и, несомненно, книга была очень редкая и очень ценная. Однако ее это издание не интересовало, она искала манускрипт Цицерона.

Лариса без должного уважения к раритету положила «Робинзона Крузо» на пол и вытащила с полки следующий том.

Это было старинное издание романа Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», напечатанное в Севилье в середине семнадцатого века, то есть без малого четыреста лет назад.

Лариса не испытала трепета от такой древности – у нее на это просто не было времени. Положив «Дон Кихота» рядом с «Робинзоном», она потянулась за следующей книгой.

Через десять минут на полу в художественном беспорядке валялись уникальные издания «Гамлета» и «Собаки на сене», «Федра» Расина и «Баллады» Франсуа Вийона, калькуттское издание сказок «Тысяча и одной ночи», а также другие не менее ценные и редкие тома, украшавшие собрание покойного графа Храбреновича.

Если бы эту груду книг увидела женщина-экскурсовод, с ней наверняка случился бы инфаркт или инсульт.

Наконец, когда почти все уникальные книги из шкафа перекочевали на пол, Лариса достала с верхней полки небольшой том в переплете из потертой кожи.

Раскрыв книгу, она увидела желтоватые пергаментные листы, покрытые ровными строчками рукописного текста с красиво выписанными заглавными буквами. Текст был латинский, но имя автора прочесть было нетрудно – Марк Туллий Цицерон.

В книге были три части, первые два названия Лариса не поняла, третья же часть называлась «De officiis», то есть «Об обязанностях». Володя говорил, что именно в этом произведении Цицерона находится та фраза, ставшая крылатым выражением, которую Лариса прочла, собрав по частям в разных концах города.

Казалось бы, нужно радоваться… но Лариса не чувствовала ничего, кроме растерянности.

Вот она нашла ту самую книгу и ту самую речь Цицерона, на которую указывал план в шкатулке – и что с ней теперь делать?

По-латыни она не читает, но даже если бы читала, она не знает, что искать в этой книге. Положение, как в сказке – пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…

Хорошо бы посоветоваться с Володей, показать ему эту книгу – но он не может добраться сюда в своем инвалидном кресле, а она не решится принести ему такой раритет. Не решится, да и не сможет вынести книгу из особняка. Ведь это будет уже настоящей кражей, а она, при всех своих недостатках, женщина законопослушная…

В задумчивости Лариса переворачивала пергаментные страницы…

И вдруг увидела вложенную между страницами старинную, пожелтевшую от времени открытку.

На этой открытке была изображена каменная статуэтка, кошка, изящно выгнувшая спину и обернувшая лапы хвостом.

И на странице, заложенной открыткой, Лариса увидела те самые четыре слова, которые она собирала по частям – Ex ipso fonte bibere.

Эти четыре слова были обведены знакомыми ей выцветшими лиловыми чернилами.

Наверняка это сделал тот же человек, который оставил план и игральную карту в шкатулке, и этот же человек вложил в книгу открытку с каменной кошкой…

Лариса поняла, что нашла очередное послание от незнакомца. Послание, дожидавшееся ее в этом шкафу больше ста лет. Правда, смысл этого послания ей неясен, но пусть над этим поломает голову Володя, она принесет ему открытку. Лариса решила, что имеет полное право унести ее из библиотеки – ведь она не является экспонатом музея, ее вложили сюда именно как послание, адресованное владельцу шкатулки, то есть ей…

Она уже хотела спрятать открытку в свою сумочку, как вдруг боковым зрением заметила какое-то движение. Скорее даже не заметила, а почувствовала его шестым чувством…

Крошечный человек, ростом и телосложением похожий на семилетнего ребенка, выскользнул из-за колонны и бросился к молодой женщине, на ходу вытаскивая из рукава опасную бритву.

Лицо карлика удивительно контрастировало с его маленьким ростом – это было покрытое мелкими морщинами лицо злого, жестокого старика, с большим лягушачьим ртом и оттопыренными ушами, кожистыми, как крылья летучей мыши. Карлик подбежал к Ларисе и занес руку с бритвой для удара. Его большой рот плотоядно оскалился, глаза сверкнули жестоким удовлетворением. Он был вдвойне рад – успешно выполнит поручение заказчицы, отдаст ей то, что нашла в библиотеке эта женщина, и даст выход своим кровожадным инстинктам…

Но в это мгновение сверху, с галереи, опоясывающей библиотеку, прямо на голову злобному карлику упал огромный старинный том. Карлик едва слышно охнул и повалился на паркетный пол, не подавая никаких признаков жизни.

Лариса вскрикнула от неожиданности, повернулась и с удивлением уставилась на распростертую на полу бездыханную фигуру… точнее, фигурку.

В первый момент она подумала, что это ребенок, но потом увидела повернутое набок морщинистое лицо, лицо злобного и порочного старика, увидела тускло сверкающую раскрытую бритву в его руке и невольно вздрогнула от ужаса.

На полу вокруг головы карлика расплывалось красное пятно. Лариса увидела огромный том, поняла, что остановило кровавого карлика, и подняла голову, чтобы понять, откуда упала смертоносная книга.

Она успела заметить мелькнувшую на галерее фигуру, услышала удаляющиеся шаги, затем наверху хлопнула дверь – и все стихло.

Нужно было скорее покинуть это страшное место.

Лариса кое-как запихнула в шкаф бесценные книги. Прежде чем убрать том Цицерона, спрятала в свою сумочку старинную открытку с каменной кошкой, затем закрыла дверцу шкафа и поспешно выскользнула из библиотеки.

В коридоре никого не было, очевидно экскурсия закончилась. Лариса опасливо оглянулась по сторонам и принялась красться к выходу. Проходя мимо двери с надписью «Только для персонала», она услышала звон чашек и раздраженный голос экскурсовода.

Вахтерша тоже отсутствовала, так что Лариса через десять минут уже шла по Галерной улице в сторону Исаакиевской площади.

На душе было неспокойно. Она сумела уйти из театра на одном адреналине, теперь же пришел страх. Кто был тот карлик? Зачем он бросился на нее с бритвой? Было бы наивно думать, что это местный сумасшедший, который прячется в камине и набрасывается на экскурсантов, то есть его появление входит в программу. Во всяком случае, намерения у этого карлика были самые серьезные, и если бы не книга, упавшая с потолка, Ларисе пришлось бы худо. Но книга упала не сама по себе, ведь Лариса же видела тень и слышала чьи-то шаги.

Она поежилась – было такое чувство, что спину прожигает чужой ненавидящий взгляд.

На самом деле так оно и было. Коротко стриженная брюнетка с чересчур красными губами смотрела ей вслед и бессильно ругалась. Карлик пропал, а медсестра – вот она, живая и здоровая.

На пустыре возле Мясницких ворот стоит низкая изба с маленькими закопченными окошками. На голой земле перед избой валяются пьяные – кто без сапог, кто вовсе в одном исподнем – то ли пропил все, то ли кто стащил уже с пьяного. Перед избой стоят телеги, повозки, косматые крестьянские лошаденки.

Мимо этой избы, не останавливаясь, проезжают боярские дети на сытых конях, буйные ватаги опричников с метлами и собачьими головами, привязанными к седлам, богатые барыни в дорогих, коврами застеленных возках. Проходят мимо попы в черных рясах, богомольцы в белых застиранных одежонках, поравняются с той избой, плюнут и идут дальше, кому куда надобно.

В избе той – царский кабак, внутри чадно, дымно, воняет потом и перегаром, в воздухе стоит гул от сквернословия. В красном углу висит темный от копоти образ Николая Угодника, да второй – Иверской Божьей Матери. За прилавком стоит целовальник – здоровенный пузатый мужик с серебряной серьгой в ухе, с маленькими заплывшими глазками. То и дело крестится на образ – потому и целовальником зовется, что крест целовал, обещая торговать честно.

Вдоль стен лавки да простые дощатые столы, и все они заняты – сидят за ними крестьяне, посадские, уличные торговцы – мелкая городская голь. Сидят и пьют – кто молча глядя в кружку, кто громко препираясь с дружками.

В самом дальнем, самом темном углу сидит страшный, темный человек в продранном кафтане, с одним черным глазом на рябом широком лице, с кривым шрамом через всю щеку.

Перед одноглазым человеком стоит кружка с зеленым казенным вином. Однако он не пьет разом, как все добрые люди – отопьет чуток да отставит, и все в сторону двери поглядывает.

А дверь в кабак не закрывается – заходи кто хочет. Вернее, у кого есть деньга или хоть одежонка на продажу.

И заходят в эту дверь мастеровые и купчики своими ногами, а потом выносят их подручные целовальника, бросают на голую землю. До последнего гроша пропьются, последнюю одежонку с себя снимут да целовальнику за рюмку отдадут.

Вдруг одноглазый насторожился: увидел он в дверях высокого, худого человека. Странный человек, не похожий ни на крестьянина, ни на мещанина, ни на мастерового. Одет в длинную одежку вроде поповской рясы, лицо закутано, из-под капюшона глядят темные, глубоко посаженные глаза. Не иначе иноземец.

Иноземец огляделся по сторонам и пошел прямиком к столу одноглазого.

По дороге схватил его за полу какой-то пьяный ярыжка, загнусил злым голосом:

– Постой, почтенный, не спеши, присядь со мной! Выпей со мной царского вина, только, чур, не за мой счет! А то у меня душа горит да в горле пересохло, а выпить не на что! Корову пропил, топор пропил, армяк – и тот пропил!

Иноземец руку со своей одежды сбросил, ярыжку в грудь толкнул. Тот обиделся, зашипел на иноземца, как кошка:

– Ишь, вырядился, на человека не похож, а выпить с православным не желаешь?

Однако иноземец повел себя странно: не стал ничего говорить ярыжке, не стал оправдываться, а ткнул его одним пальцем в грудь, тот охнул, ткнулся лицом в стол и замолчал.

Однако тут же вскочил приятель ярыжки, такой же босяк с испитой физиономией, рванул рубаху на груди и заголосил:

– Помогите, люди добрые, христиане православные! Иноземцы наших бьют! Неужто мы этому басурману такое спустим, неужто не постоим за христову веру?

Вокруг голь кабацкая зашевелилась, заволновалась – как же, надо за своего вступиться! Опять же, грех иноземца не пощипать, на выпивку с него не слупить – будет знать, как по кабакам таскаться!

Но не успел никто и слова сказать, как одноглазый поднялся со своего места, шагнул раз, выдернул из-за сапога нож и с маху пригвоздил к столу руку ярыжкиного приятеля. Тот охнул, сполз на скамью и затих, хлопая глазами.

И все остальные тут же замолчали и отвернулись, потеряли всякий интерес. И правда – что к незнакомым людям вязаться, одни от этого неприятности.

Одноглазый же выдернул свой нож, вытер его о край зипуна и вернулся на прежнее место, будто и не вставал с него.

Иноземец поглядел внимательно своими темными глазами, подсел к одноглазому. Немного помолчал для приличия, потом откашлялся и проговорил:

– Значит, ты и есть Степка Коряга?

Говорил он по-русски хорошо, но с каким-то незнакомым призвуком.

– Может, так, а может, иначе, – отозвался одноглазый, оценивающе глядя на соседа. – А ты, дядя, кто же будешь?

– Кто я такой – тебе знать ни к чему, а только прислал меня дьяк Василий Колченогий. Сказал, что ты парень толковый да смышленый, на всякие дела способный.

– Спасибо на добром слове, коли не шутишь! – одноглазый криво усмехнулся. – А все ж таки из каковских ты будешь, дядя? На ляха вроде не похож, на немца тоже, и уж на татарина вовсе не смахиваешь… фрязин, что ли, итальянец по-иноземному?

– Дьяк Василий сказал, что ты парень толковый, – повторил иноземец, – а главное – вопросов лишних не задаешь.

– Вопросов? – Коряга пристально и мрачно поглядел на собеседника, тяжело кивнул, словно гвоздь забил подбородком. – Лишних вопросов можно не задавать. Я и сам не люблю, когда лишнее спрашивают. Только два вопроса задать непременно придется: что нужно сделать и сколько ты, дяденька, за это заплатишь.

– Сделать нужно вот что, – иноземец пригнулся к Степану, что-то зашептал ему в самое ухо.

Степан слушал, и на его мрачном широком лице постепенно проступали два совершенно несвойственных такому человеку выражения – удивление и страх. Постепенно лицо его сделалось бледным, как пепел, отчего кривой шрам проступил на нем особенно отчетливо. Наконец иноземец замолчал и отстранился, ожидая ответа.

Степан повернулся к нему всем своим тяжелым, сильным телом и проговорил хриплым удивленным голосом:

– Кто же ты такой, дяденька? Это надо же, такое дело Степану Коряге предложить… как у тебя только язык повернулся! Думаешь, коли Степан Коряга тать да душегуб, так на нем и креста нету? Думаешь, он никакого греха не боится? А ежели я на тебя, дяденька, донесу в сыскной приказ?

– Не донесешь, – спокойно ответил иноземец.

– Это отчего же не донесу? – ухмыльнулся Степан. – Это у нас запросто, чтобы донести! Это нам даже очень большое наше удовольствие!

– Не донесешь, – повторил иноземец. – Во-первых, побоишься. А во-вторых, я тебе еще на второй твой вопрос не ответил, не сказал, сколько заплачу.

– И сколько же? – спросил Коряга без особого интереса.

Иноземец снова склонился к его уху и что-то прошептал.

Степан отстранился, взглянул недоверчиво и переспросил:

– Не шутишь?

– А что – разве похож я на шутника?

– Нет, не похож… – ответил Коряга рассудительно.

– А ежели так – какой будет твой ответ?

– Подумаю, дяденька… хотя дело тяжелое, очень тяжелое, но не было еще такого дела, с которым бы Степан Коряга не сладил…

– Ты быстрее думай, а то ведь я и другого могу найти. За такую-то плату!

– Не ищи, дяденька, – проговорил Коряга, сдвинув брови. – Все одно не найдешь. Никто с таким делом не сладит, окромя Степана Коряги! Нету на Москве другого такого человека!

– Значит, договорились, – проговорил иноземец удовлетворенно и поднялся из-за стола. – Сделаешь дело – встретимся здесь же, в этом кабаке.

Он повернулся и пошел к выходу.

На этот раз никто из посетителей кабака не посмел поднять на него глаз.

Только Коряга проводил иноземца долгим тяжелым взглядом, а затем негромко свистнул и щелкнул пальцами.

Возле него тотчас возник тощий рябой мужичонка в рваной шапчонке.

– Чего надоть, Коряга Иванович? – проговорил он почтительно.

– Видел того басурмана, с которым я разговаривал?

– А как же, – мужичок степенно кивнул, – непременно видел.

– Сейчас беги за ним и разузнай – кто таков, где живет, чем занимается.

Мужичок метнулся к двери, но Коряга остановил его, снова щелкнув пальцами, и проговорил строго:

– И смотри, Таракан, чтобы он тебя не приметил!

– Обижаешь, Коряга Иванович! Таракан – он на то и Таракан, где хошь проползет, где хошь проберется, и никто его не приметит!

– То-то!

Распрощавшись с Тараканом, Коряга одним махом допил свою водку и подозвал к себе целовальника. Тот подошел неторопливо, с сознанием своей важности, и спросил:

– Тебе чего, Степан Иваныч – еще, что ли, зеленого нацедить? Не большой барин, мог бы и сам подойти.

– Водки мне хватит, я свою плепорцию знаю. Ты мне вот что, уважаемый, ты мне кое-каких людишек найди. Мне надежные людишки для дела нужны.

Целовальник опасливо огляделся по сторонам, подсел к Коряге, приготовился слушать.

– Первым делом Прошку Рваного… потом, значится, Фильку Конопатого… а еще Кузьму Оглоблю.

– Эка, спохватился, Коряга! – целовальник присвистнул. – Прошку Рваного я тебе никак предоставить не могу. Прошку на Ильин день царевы люди поймали, плетьми секли да на кол посадили. Фильку тоже ловили, да только не поймали, он к татарам сбежал, так что его тоже никак не достать.

– А Кузьма? Кузьма-то на Москве?

– Вот Кузьма на Москве, да только проку от него тоже мало: хворь на него напала, не то огневица, не то черная немочь, лежит Кузьма лежмя и встать не может. Не сегодня завтра помрет.

– Плохо дело, – огорчился Коряга. – А нет ли других каких надежных людишек?

– Как не быть, людишки всегда найдутся. Есть у меня Афонька Ноздря, да Николка Репа, да Ахметка татарин. Хорошие людишки, надежные, проверенные.

– Кем проверенные? – насупился Коряга. – Мне абы кого не надо, мне на серьезное дело идти.

– Кем надо, тем и проверенные! Афонька с Васькой Босым ходил, а Николка с Ахметом – с самим Иваном Григорьевичем…

– С Костылем? – переспросил Коряга.

– С ним. Так что ежели чего надо, ты только свистни…

– Надо, непременно надо! Ты мне их сегодня к вечеру предоставь, погляжу я, что за людишки.

– Непременно к вечеру предоставлю. А теперь не нацедить ли тебе еще зеленого?

– Сказано тебе – хватит, я свою плепорцию употребил! – Коряга поднялся с лавки и собрался уже покинуть кабак, но в это время в двери его вошла новая ватага. Да такая ватага, каких в этом кабаке отродясь не видывали.

Впереди этой ватаги важно вышагивал рослый детина в красном кафтане, в рысьей шапке с парчовым верхом. На боку у него болталась длинная персидская сабля, щеки нарумянены, глаза подведены, в ухе бренчала золотая серьга.

И прочие молодцы, что за ним пожаловали, были под стать своему главарю – пышно разодетые, с размалеванными по новой московской моде лицами.

Увидев этих посетителей, целовальник мигнул Коряге, и тот стремглав кинулся к незаметному выходу позади прилавка, завешенному драной рогожей.

– Это кто ж такие будут? – вполголоса спросил своего соседа пожилой мастеровой, сидевший в углу кабака под иконами.

– Э, дядя, видать, давно ты на Москве не был! – ухмыльнулся его сосед, мещанин с испитым лицом.

– Давно, – признался мастеровой. – В Литву с артелью ходил на заработки.

– Оно и видно! Это ж опричники, царевы люди!

– Царевы люди? – недоверчиво переспросил мастеровой. – Для чего ж царю такое заведение?

– Для того Грозный царь их над нами поставил, чтобы народ они по-всякому мучили и притесняли, мужиков смертным боем били, а баб да девок насильничали… Ездят они, ироды, и по Москве, и по всей Русской земле, ровно саранча, к седлам поганые метлы привязаны да головы собачьи…

– Спаси меня Николай Угодник! – испуганно перекрестился мастеровой. – Это для чего же такой страх?

– Для того, говорят, что они метлой со всей Руси крамолу да измену выметают, а собачьи головы – потому что они, как псы цепные, зубами грызут врагов царских.

– Что же вы их терпите?

– А как не терпеть? Кто не стерпит, слово одно им поперек скажет, того царевы люди лютой смерти предают – либо повесят на воротах, либо голову саблей смахнут, либо на кол посадят…

– А что ж они размалеваны, как непотребные девки?

– А это, дядя, теперь так у боярских детей заведено, чтобы щеки румянить да глаза красить. И эти, опричники, туда же, за боярами тянутся…

– Тьфу, срамота! – мастеровой плюнул на посыпанный соломой пол, перекрестился.

– Тише ты, дядя! – шикнул на него сосед. – Не ровен час – услышат, враз лишишься головы!

Опричникам, однако, было не до досужих разговоров.

Подойдя к прилавку, их главарь ударил по дубовой доске тяжелым кулаком и мрачно уставился на целовальника.

Тот униженно склонился, забормотал заплетающимся от страха языком:

– Чего изволите, господин хороший? Не изволите ли вина чарочку, да капустки квашеной на закуску?

– Вина после нальешь, когда дело сделаем, а сперва сказывай: не видал ли ты злодея и душегуба по имени Коряга?

– Али я знаю, кого как зовут? – залебезил целовальник. – На что мне их нечестивые имена? Пьют горькую, несут денежку в царскую казну – ну и ладно!

Опричник еще больше помрачнел: понял, на что намекает целовальник, мол, и я тоже царев человек, как и вы.

– Ты себя со мной не равняй! – рявкнул опричник. – Ты любому смерду вино цедишь да в пояс кланяешься, а я крамолу да измену извожу, сам решаю, кому жить, а кому помирать, передо мной князья и бояре шапку ломают!

– Я разве посмею? – еще пуще залебезил целовальник. – Разве ж я не понимаю, кто я, а кто вы! У меня, господин хороший, такого и в мыслях не было!

– Ты мне зубы-то не заговаривай! – Опричник свел брови на переносице, скрипнул зубами. – Говори, видел Корягу?

Целовальник пригнулся еще ниже, глаза его удивительным образом разбежались в разные стороны, и левый скосил на рогожу, прикрывающую потайной выход.

Главарь опричников махнул рукой, и вся ватага посыпалась из кабака.

На улице, однако, уже никого не было.

Чуть раньше, выскользнув на улицу, Коряга огляделся по сторонам и побежал к Мясницким воротам.

Однако перед самыми воротами он задержался, увидев в канаве бесчувственное тело.

В этом не было ничего особенного – возле кабака немало лежало вусмерть упившихся мастеровых да холопов, но Коряге показался знакомым продранный зипун этого несчастного с прожженной на спине круглой дырой. Подойдя к нему поближе, Коряга перевернул его ногой и увидел знакомую рябую физиономию и редкую клочковатую сивую бороденку.

– Таракан… – удивленно проговорил Коряга, вглядевшись в лицо старого знакомого.

Таракан не дышал. Лицо его было багровым, глаза выпучены, как у вареного рака, язык вывален. Нагнувшись пониже, Коряга разглядел туго затянутый на шее тонкий шелковый шнурок.

– Вот оно как… – проговорил Коряга, оглядываясь по сторонам. – Вот он, выходит, какой иноземец…

Смену Лариса отработала кое-как. Она путала карточки и кабинеты, одну старушку вместо рентгена послала на анализы, мужчина с больной ногой вместо ортопеда был направлен ею к гинекологу. Хорошо, что Эльвиры сегодня не было на работе, а то не миновать бы Ларисе нагоняя. Но она тут же поймала себя на мысли, что ей, в общем-то, наплевать. Если Эльвира совсем распояшется, за эту работу она держаться не станет.

Утром она встала с больной головой и сказала себе, что это – в последний раз. В последний раз она поедет к Володе и передаст ему открытку. Если он станет настаивать, она вежливо, но твердо с ним распрощается. Пускай ищет другую дуру, готовую рисковать жизнью для того, чтобы он удовлетворил свое любопытство.

Не найдет, тут же поняла она, никого он не найдет.

Она хотела рассказать ему все, с самого начала – про «племянницу», про карлика, но он кинулся к открытке и вцепился в нее дрожащими от возбуждения руками.

– Знакомая статуэтка, – проговорил он, разглядывая открытку. – Подожди секунду…

Он подъехал к книжному шкафу, достал с полки толстый альбом в глянцевой обложке, положил его на колени и перелистал.

Лариса успела разглядеть название альбома – «Египетские древности в собрании Государственного Эрмитажа».

– Вот она, – проговорил Володя через минуту и повернул альбом, чтобы Лариса могла видеть иллюстрацию. – Кошка, Древнее царство, четвертое тысячелетие до нашей эры…

Действительно, на странице альбома была фотография той же статуэтки, что и на открытке, – каменная кошка, совсем как живая, сидит, обернув лапы хвостом.

– Это статуя из коллекции Эрмитажа, находится в египетском отделе, на первом этаже музея.

Володя замолчал. Молчал он очень долго, и на Ларису накатило раздражение.

– Что ты так на меня смотришь? – проговорила она наконец. – Что – теперь я должна идти в Эрмитаж? А потом куда – в Дрезденскую галерею? Взобраться на Эйфелеву башню? На пирамиду Хеопса?

– Да нет, конечно! – перебил ее Володя. – Я тебя и так замучил своими просьбами! У тебя свои дела…

Лариса тяжело вздохнула. Опять он хитрит. Даже голос становится другим. Вроде бы недолго они знакомы, а она его уже изучила.

– Зачем тебе все это надо? – неожиданно спросила она. – От скуки?

Он помолчал, вцепившись в подлокотники кресла. Лариса тотчас пожалела, что задала вопрос.

– Ну да… – выдавил Володя из себя наконец, – можно сказать, что от скуки. Ты не представляешь, до чего паршиво сидеть в этих четырех стенах! И думать только о своих ногах! Встанешь – не встанешь, пойдешь – не пойдешь! Если бы точно знать, что не пойду никогда – я бы успокоился и по-другому жизнь свою устроил! А так Андрюха все ходит и ходит, делает что-то…

– Он же помочь тебе хочет! К нему очередь больных стоит, а он все бросает и к тебе ездит! – закричала Лариса.

– Ого, как за него вступилась, – неприятно усмехнулся Володя, – у вас, может, интрижка? Или он тебя по дружбе попросил? Только я, знаешь, в дружбу между мужчиной и женщиной не верю…

– Дурак ты, – устало сказала Лариса, – и свинья неблагодарная. Я не про себя говорю, а про Андрея. И еще раз про него гадость скажешь – не посмотрю, что ты инвалид, так врежу – мало не покажется.

На миг ей стало страшно – так изменилось вдруг его лицо, проступила в нем такая боль и растерянность.

«Что я делаю? – пронеслось в голове. – Ведь он же больной беспомощный человек…»

– Ладно, съезжу завтра, – сказала она обычным голосом, как будто не было предыдущего разговора, – заодно хоть на красивое посмотрю, а то не была в Эрмитаже лет десять… – Она немного помолчала и неуверенно добавила: – Что хоть мне надо там искать? Ну, допустим, найду я эту кошку, а что дальше?

– Не знаю, – честно признался Володя, тоже как ни в чем не бывало. – Может быть, на месте сообразишь. До сих пор у тебя все получалось. И вот еще что… ты возьми с собой эту открытку, может, она тебе что-то подскажет.

Напоследок он сфотографировал открытку и ввел изображение в компьютер, сказав, что поколдует еще над ней, пока Ларисы нету.

Ее новый шелковый шарф валялся под вешалкой на галошнице, и на нем с удобством расположился кот.

– Отдай! – сказала Лариса. – Не для тебя куплено!

Кот удивительно быстро признал справедливость ее требований и позволил вытащить из-под себя шарф. Не куснул, не царапнул и даже мяукнул что-то, напоминающее «До свидания».

Лариса прошла через металлоискатель и, не доходя до парадной Иорданской лестницы, свернула в коридор, идущий по первому этажу Эрмитажа. Быстро пройдя мимо расположенных там сувенирных магазинчиков, она снова свернула, прошла по небольшому переходу, соединяющему Зимний дворец с Новым Эрмитажем, спустилась по широкой каменной лестнице и оказалась в огромном полутемном зале, заполненном египетскими древностями.

В центре зала стояли огромные саркофаги, вытесанные египетскими мастерами из серого песчаника, рядом – расписные деревянные футляры, в которых помещались мумии. Эти футляры были сплошь покрыты искусными рисунками, геометрическими узорами и фигурками людей и животных, причем краски удивительно хорошо сохранились, трудно было поверить, что им больше четырех тысяч лет.

По сторонам зала размещались гранитные и терракотовые статуи и витрины с более мелкими экспонатами – статуэтками из дерева, камня и обожженной глины, а также древней утварью, найденной в пирамидах и гробницах египетских вельмож.

Лариса на несколько минут задержалась перед скульптурной группой, изображающей семью египтян – отец семейства, какой-нибудь архитектор или управляющий имением, его жена и двое детей.

Египтяне сидели в одинаковых позах, сложив руки на коленях, с достоинством глядя на Ларису из глубины веков. Лариса подумала, что они позировали древнему скульптору, как наши современники в выходной день позируют обычному фотографу для групповой фотографии. Собственно, у древних египтян такая скульптурная группа и играла роль семейной фотографии. С той только разницей, что эта скульптура пережила сорок веков, а цветная фотография современного семейства вряд ли переживет четверть века…

А от нее, Ларисы, не останется даже простого семейного снимка – поскольку нет семьи… Вообще у нее мало фотографий, даже детских. Ну, водила бабушка пару раз в студию, да общие снимки делали в школе, а так снимать было некому.

Отбросив эти грустные мысли, Лариса двинулась дальше – к застекленным витринам с более мелкими экспонатами.

В первой витрине она увидела совсем маленькие керамические и деревянные фигурки.

– Это ушебти, – раздался рядом с ней звонкий детский голос.

– Что? – Лариса повернулась и увидела худенького мальчика в очках, типичного отличника. На мальчике был аккуратный полосатый свитерок, и воротничок рубашки выправлен. И руки чистые.

– Что? – переспросила Лариса. – Ты ушибся?

– Ничего я не ушибся! – мальчик взглянул на нее чуть свысока. – Эти фигурки называются ушебти, их специально клали в гробницы египтян, чтобы они работали за них в потустороннем мире.

– Как это?

– Очень просто! – Отличник поправил очки. – Когда умерший египтянин прибывал в загробное царство, тамошний страж грозно спрашивал его, кто он такой. Тут-то вперед выходили эти фигурки, ушебти, и отвечали за своего хозяина: «Вот я, такой-то, воистину это я и выполню все, что ты прикажешь – буду пахать поля и сеять семена, наполнять каналы водой и перетаскивать песок…» Поэтому такая фигурка и называлась ушебти, то есть ответчик. Ушебти клали в могилу каждому египтянину, даже самому бедному, чтобы хоть после смерти он мог немного отдохнуть. Вообще-то у порядочного покойника их должно быть триста шестьдесят пять штук, по одной фигурке на каждый день года, но так много ушебти было мало у кого, обычно ограничивались двадцатью-тридцатью…

– Как ты все здесь хорошо знаешь! – польстила Лариса отличнику. – Может быть, ты скажешь мне, где находится вот такая статуэтка? – И она показала ему открытку с каменной кошкой.

– Конечно, – ответил тот, едва увидел открытку, – эта кошка вон там, рядом с каменным писцом… – он показал на стенд в дальнем конце зала и потянул к себе открытку. – О, какая открытка интересная! Издание общества святой Евгении, номерная…

– Номерная? – машинально переспросила Лариса.

– Ну да, конечно, такие открытки выпускали ограниченным тиражом, у каждой был свой собственный номер. Вот здесь, видите, номер стоит в уголке?

Лариса посмотрела на уголок карточки и действительно увидела там четырехзначный номер.

– Спасибо, – поблагодарила Лариса отличника. – Ты такой умный… И не только про Египет все знаешь…

– Интересного много в разных местах, не только в Египте, но и на другой широте и долготе…

Он показал куда-то рукой.

– О чем ты? – удивилась Лариса, а когда обернулась, то оказалось, что мальчик исчез, словно сквозь землю провалился.

Лариса недоуменно пожала плечами и направилась к тому стенду, на который показал ей умный мальчуган.

В первую очередь она увидела статую писца.

Каменный египтянин сидел, скрестив руки на коленях. Ноги в длинной полотняной юбке превратились в каменный куб с закругленными углами, на передней стороне которого были начертаны ряды иероглифов. Удлиненные глаза, маленькая заплетенная бородка, волосы, аккуратно сплетенные в косички. На руках и лице камень был окрашен в живой, теплый цвет, глаза египтянина смотрели спокойно и мудро.

Лариса прочитала надпись на табличке под статуей:

«Статуя писца счета зерна Маа-ни-Амона. Известняк. Середина XV века до новой эры».

А чуть ниже этой скупой надписи стояло четырехзначное число. Должно быть, инвентарный номер статуи.

Лариса перечитала надпись на табличке. Середина XV века до нашей эры! Этому писцу три с половиной тысячи лет, тридцать пять веков – а он смотрит на нее, как живой, как будто понимает все ее заботы и сочувствует ей!

Впрочем, она пришла сюда по делу, а не для того, чтобы пялиться на древние статуи!

Отличник в сползающих очках сказал, что кошка с открытки находится здесь, рядом с этим писцом.

Лариса пошла вдоль витрины, разглядывая выставленные в ней экспонаты. Статуэтки богов и зверей, люди с головами шакалов и соколов, львов и крокодилов, змей и птиц…

И кошки, очень много кошек!

Лариса читала где-то, что кошка считалась в древнем Египте священным животным, и сейчас видела многочисленные подтверждения этому – чуть не каждая вторая статуэтка на этом стенде представляла собой кошку. Кошки были самые разные – сидящие и лежащие в грациозной позе, идущие и неподвижно стоящие на месте, сделанные из песчаника и алебастра, из дерева и глины…

И наконец Лариса увидела ту самую кошку с открытки.

Каменная кошка сидела, грациозно выгнув спину и обернув хвост вокруг лап. Лариса подумала, что она выглядит так, будто только что поймала упитанную древнеегипетскую мышь и положила на пороге хозяйской спальни.

Лариса подумала, что эта кошка легко нашла бы общий язык с Володиным котом Михаилом, хоть у него и противный характер. Как, впрочем, и у его хозяина.

«В последний раз, – сказала она себе, – я делаю это в самый последний раз…»

«Слышали уже, – отозвался внутри чужой ехидный голос, – каждый раз говоришь, что последний, а сама бегаешь по его поручениям…»

Лариса внимательно прочитала табличку под статуэткой.

«Кошка, священное животное богини Бастет. Известняк. XX век до новой эры».

Ничего себе! Этой кошке исполнилось уже сорок веков!

Лариса взглянула на нее с невольным уважением.

И тут же напомнила себе, что пришла к этой кошке не просто так, а по делу, пришла, чтобы найти какой-то знак, прочесть некое зашифрованное послание…

До этого момента она рассчитывала, что поймет что-то на месте, увидев эту кошку. Рассчитывала на свою интуицию.

Но вот она пришла – а интуиция молчит, и никаких подсказок не видно…

На всякий случай она сфотографировала каменную кошку на мобильный телефон и отослала снимок Володе. Пускай любуется и размышляет.

Лариса огляделась по сторонам, как будто надеялась, что подсказка придет к ней от одного из экспонатов музея, что ей поможет разгадать древнюю загадку писец Маа-ни-Амон, или глава каменного семейства, невозмутимо восседающий рядом с женой и детьми, или одна из статуэток-ушебти. Но древние экспонаты хранили молчание, как они хранили его тысячелетия до того.

В зале, кроме нее, не было ни души, в нем царила гулкая музейная тишина, нарушаемая только ровным гудением ярких люминесцентных ламп.

И вдруг среди этой тишины раздался громкий скрип, какой издают иногда рассохшиеся двери.

Лариса оглянулась на этот звук – и волосы у нее на голове зашевелились от страха.

Крышка одного из расписных деревянных саркофагов сдвинулась с места и приподнялась.

Лариса подумала, что у нее начались галлюцинации. Она на мгновение зажмурилась и снова открыла глаза.

Саркофаг еще больше приоткрылся, и из него высунулась маленькая, как у ребенка, рука.

Это было похоже на ночной кошмар или на фильм ужасов. Лариса словно окаменела от страха, она хотела броситься наутек, но ноги стали как будто ватными и перестали подчиняться ей. Она хотела позвать на помощь – но голос тоже не слушался ее, горло перехватил мучительный спазм. Кроме того, звать было некого – в зале, как назло, не было даже старушки-служительницы.

Едва не теряя сознание от страха, Лариса смотрела на деревянный саркофаг, представляя себе, что из него сейчас появится ожившая мумия или какое-то древнее чудовище.

Расписная крышка поднялась, затем опустилась на пол, и из деревянного футляра выскользнула маленькая хрупкая фигурка.

Так бабочка вылезает из своего кокона, когда завершается процесс ее превращения.

С той только разницей, что в природе прекрасное крылатое создание выходит из неприглядной оболочки, здесь же из красивого расписного кокона вылезло весьма непривлекательное существо.

Это был крошечный человек, ростом и телосложением похожий на семилетнего ребенка, крошечный человек с лицом злобного старика, с большим лягушачьим ртом и оттопыренными ушами. Тот самый карлик, который напал на Ларису в библиотеке графа Храбреновича. Как видно, карлик оказался чрезвычайно живучим – вроде бы лежал вчера бездыханный с лужей крови вокруг головы, а сегодня свеженький как огурчик.

Вчера кто-то спас Ларису, сбросив на голову кровавого карлика огромный том. Но сейчас она была один на один с мерзким созданием, и ей не приходилось рассчитывать ни на кого, кроме себя.

Карлик мелкими шажками устремился к ней через зал, на ходу вытаскивая свою бритву. На лице у него проступила злобная, мстительная радость.

Но Лариса словно очнулась, сбросила оцепенение.

Ведь теперь она видела своего врага, а известная опасность не так страшна, как неизвестная. Во всяком случае, это не ожившая мумия, не зомби и не выходец с того света – это всего лишь маленький злобный человечек.

Лариса развернулась на сто восемьдесят градусов и устремилась к выходу из египетского зала. Там, за коротким переходом, были заполненные залы Зимнего дворца, оттуда доносился отдаленный гул многолюдной толпы посетителей музея…

Однако, когда ее отделяло от дверей зала всего несколько метров, прямо перед ней из-за огромной каменной вазы выскользнул карлик с бритвой в руке. Он шел навстречу молодой женщине, злобно ухмыляясь своим лягушачьим ртом.

– Куда ты так спешишь, красотка? – проговорил карлик высоким детским голосом. – Незачем тебе так торопиться. Все равно ты никуда от меня не убежишь. Лучше отдай мне открыточку, и разойдемся по-хорошему…

– Открыточку? – переспросила Лариса, пятясь и не сводя глаз с бритвы карлика. – Какую открыточку?

– Лучше не серди меня! – процедил карлик. – Если я по-настоящему рассержусь, тебе будет больно… очень больно!

Карлик смотрел на Ларису пристальным, гипнотизирующим взглядом и поэтому не смотрел под ноги и не заметил валявшуюся на полу упаковку от жевательной резинки. Поскользнувшись на ней, он нелепо взмахнул руками, с трудом удержав равновесие, и потерял долю секунды.

За эту долю секунды Лариса успела опомниться и помчалась в другой конец зала, туда, где был переход в отдел античного искусства.

Однако карлик отличался какой-то удивительной прытью. Он снова успел обогнать молодую женщину и отрезал ей путь к выходу.

Лариса метнулась в сторону, перепрыгнула через пустой деревянный саркофаг, из которого несколько минут назад выбрался маленький злодей, и юркнула за семейную скульптурную группу.

Здесь вдоль стены стояли в ряд несколько каменных статуй египетских богов – существа с головами львов, шакалов, крокодилов, соколов, обезьян и других священных животных. Лариса, не раздумывая, сунула открытку в какую-то зубастую пасть, чтобы позднее за ней вернуться, и устремилась вдоль стены к выходу из зала.

Карлик увидел ее, по своему обыкновению бросился наперерез и скользнул в проход между двумя каменными саркофагами. Однако это была его роковая ошибка: саркофаги стояли близко друг к другу, и на полпути карлик застрял в проходе.

Злобно пыхтя, он задом выбирался из каменной ловушки.

И тут Лариса перехватила у противника стратегическую инициативу и сделала свой ход.

Стремительно обежав каменные саркофаги, она подбежала сзади к своему преследователю, на ходу расстегивая сумку.

После Эрмитажа Лариса собиралась посетить одну из своих пациенток, пожилую женщину после тяжелой операции, которой она колола обезболивающее и снотворное, чтобы несчастная женщина могла спокойно спать. Ее дочка не успела купить лекарство в аптеке, и Лариса взяла ампулу на работе, чтобы потом вернуть, заодно и шприцы прихватила. Все было у нее с собой, и сейчас Лариса поспешно отбила кончик у ампулы со снотворным и наполнила им шприц. Руки тряслись от спешки и волнения, но профессионализм взял свое, и она справилась с задачей.

Карлик все еще задом выбирался из узкой щели между саркофагами, пыхтя и ругаясь, и Лариса, не теряя ни секунды, вколола ему иглу сквозь брюки.

Злодей пронзительно взвыл – не от боли, а от обиды и бессилия – и вырвался, наконец, из каменного плена, но Лариса уже отскочила на безопасное расстояние.

– Что ты мне вколола? – завизжал он злобным фальцетом.

– Скоро узнаешь! – мстительно ответила Лариса, пробираясь к выходу.

Карлик снова бросился ей наперерез, но движения его стали медленными и неуверенными.

Тем не менее он опять оказался на пути у Ларисы, и хотя взгляд его становился все более сонным, рука все еще уверенно сжимала раскрытую бритву.

В этот драматический момент в дверях египетского зала появилась большая группа школьников во главе с плечистой, рыжеволосой и чрезвычайно громогласной учительницей.

– Вот это – египетский зал, – вещала учительница хорошо поставленным голосом. – Фунтиков, ты помнишь, что мы проходили на уроке про Древний Египет? Кто там правил? Нет, не президент! И не премьер-министр! Балашова, я не тебя спрашиваю, а Фунтикова! Фунтиков, не трогай статую, она очень ценная! И не кидай огрызок в вазу, она здесь не для того стоит! Так кто правил в Древнем Египте? Правильно, фараон… ну да, еще мороженое такое есть!

Вдруг учительница тревожно оглядела своих подопечных и проговорила:

– А где Шерстоухов? Кто видел Шерстоухова?

Школьники молчали.

– Я еще раз спрашиваю – кто последним видел Шерстоухова? Вы ведь его знаете, его без присмотра на минуту нельзя оставлять, он весь этот Эрмитаж разнесет! Мы не для этого в Петербург приехали. Мы сюда за культурой приехали, чтобы здесь со всеми культурными ценностями ознакомиться, а не чтобы их вдребезги разнести! После нас другим школьникам тоже что-то остаться должно!

Она поправила огненно-рыжие волосы, торопливо пересчитала свою группу и тут увидела карлика.

По росту и комплекции он мало отличался от ее учеников, и учительница, ловким движением ухватив его за воротник, подтащила к остальным школьникам, приговаривая:

– Сколько раз я тебе говорила, не отделяйся от коллектива! Это ни к чему хорошему не приведет, кроме плохого! А это у тебя что такое? Фу, какая гадость!

Она попыталась отнять у вяло сопротивляющегося карлика бритву, но он слегка оживился и спрятал ее в карман, причем учительница, как ни пыталась, не смогла ее там найти. Оставив бесплодные попытки, она махнула рукой и повела своих учеников к выходу.

Карлик плелся за учительницей, широко зевая и вяло переставляя ноги, а та выговаривала ему:

– Зеваешь, да? А почему зеваешь? Почему ты и на уроках зеваешь, и на внешкольных занятиях? Почему тебе ничего не интересно – ни геометрия, ни история… почему у тебя одно хулиганство на уме?

Громкий голос учительницы постепенно удалялся и наконец затих в соседнем зале.

Лариса облегченно перевела дыхание. Кровавый карлик находился в надежных руках, теперь можно было вернуться за открыткой и покинуть Эрмитаж – все равно никаких полезных идей у нее не будет после пережитого стресса.

Она вернулась к каменному семейству, обошла его и увидела выстроившихся в ряд богов со звериными головами.

Черт, кому же из них в пасть она положила открытку?

Это точно была не змея и не птица, потому что у того создания была зубастая пасть. Значит, это был шакал, лев или крокодил… хотя у павиана тоже пасть что надо…

Ну ладно, решила она, проверю всех подряд, не так уж это долго.

Первым на очереди был крокодил. Лариса привстала на цыпочки, запустила руку в зубастую пасть, пошарила там. В пасти крокодила было пусто.

Она перешла к следующей статуе – это была богиня с головой льва, точнее, львицы. Поднялась на цыпочки, пошарила рукой в пасти… и что-то нащупала.

Это была явно не открытка, а какой-то маленький металлический предмет. Лариса вытащила его из каменной львиной пасти и удивленно осмотрела.

На ее ладони лежал плоский ключ.

Кто его положил в такое странное место?

Ответа на этот вопрос у Ларисы не было, да он ее и не очень интересовал, ей хватало собственных проблем.

Машинально сунув ключ в сумку, она перешла к следующей статуе – к созданию с головой шакала.

И тут ей повезло, она сразу же нашла свою открытку.

Лариса облегченно перевела дыхание, спрятала открытку в сумку и поскорее покинула египетский зал.

Выйдя из музея на улицу, она увидела экскурсионный автобус, перед которым знакомая ей рыжеволосая учительница пересчитывала своих учеников.

– Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять… Фунтиков, не вертись, стой на месте!.. Балашова, выплюнь резинку… Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть… опять не сходится, потому что ты вертишься… А ты что это спишь на ходу? Ты что – хочешь отстать от коллектива и остаться здесь, когда мы все домой уедем? А где же ты будешь весь новый материал проходить?

Последние слова относились к карлику, который стоял, сонно привалившись к плечу своего соседа. Учительница схватила его за шиворот и втолкнула в автобус.

На борту автобуса было написано «Первая классическая гимназия Екатеринбурга».

– Ну что ж, – удовлетворенно пробормотала Лариса, провожая автобус взглядом. – Теперь, надеюсь, мы долго не увидимся…

На город опустилась тяжелая, смурная темнота. Изредка проглядывала среди туч ущербная луна, еще реже мелькал в темноте багровый отблеск факела – какой-нибудь боярин или купец возвращался домой со слугами, или распахивалась дверь кабака, выпуская шатающегося мастерового и тусклое пятно света у него за спиной. Темно было в Москве, да не тихо – лаяли собаки за высокими заборами, хрипло орали песни пьяные стрельцы, стучали колотушки ночных сторожей.

Однако и стрельцы, и сторожа не совались в самые темные проулки по берегам Яузы, обходили их стороной. Только уж совсем пьяный, потерявший от хмельного всякое разумение, мог сдуру туда забрести. Известное дело – пьяному море по колено. Только редко кому из таких хмельных смельчаков удавалось дожить до утра.

В этих проулках была своя жизнь, мрачная да тайная. Скользили там вдоль заборов пригнувшиеся тени – не поймешь, то ли люди, то ли звери дикие. Изредка эти тени сталкивались, узнавали друг друга по тайным знакам и снова разбегались по своим ночным делам.

В одном из таких темных проулков затаился среди ночи Степан Коряга. Выждав, когда луна спрячется за облаками, он перебежал дорогу и негромко свистнул в два пальца. Тотчас из темноты выступили две сгорбленные фигуры с укутанными лицами.

– Пелелей наздурка! – проговорил Коряга, на всякий случай вытащив из-за голенища нож.

– Стукалка порыскала! – отозвалась одна из теней. – Ты, что ли, Коряга?

– Я, я, – подтвердил Степан. – А вы кто будете?

– Я – Никола, а со мной – Афоня Ноздря. Пров Савельич сказывал, у тебя для нас работа имеется?

– А где Ахметка-татарин? – подозрительно осведомился Коряга. – Пров говорил, вас трое будет.

– Явится Ахметка, непременно явится! Он человек верный, ежели сказал, так не подведет.

– Сколько же мы его ждать будем? – недовольно проворчал Коряга. – Наше время золотое проходит, самая темнота!

– А чего меня ждать-то? – раздался из темноты гнусавый голос. – Вот он я!

– Ну, коли так, так пошли на дело!

Коряга уверенно двинулся в сторону Кремля.

– Эй, постой! – окликнул его Афоня. – Ты хоть скажи, куда идем и чего брать будем.

Коряга резко развернулся, зашипел, как кошка. В разрыв облаков выглянула луна, осветила бледным мертвенным светом его страшное, перекошенное лицо, единственный горящий глаз.

– Идем мы, куда я велю! – проговорил он злобно. – А брать будем, что я укажу. Кому такой порядок не по нраву – того я не неволю, у того другая дорога.

– Это какая же другая? – насторожился Афоня.

– Известно, какая: нож в бок – и в Яузу!

Трое спутников Коряги переглянулись и примолкли.

– Ну что – идем дальше? – спросил Степан как ни в чем не бывало.

– Идем, идем! – ответил за всех Никола.

Дальше шли в молчании.

Скоро впереди из темноты проступили очертания Мясницкой башни, перед воротами горел на воткнутом в землю шесте факел, прохаживался взад-вперед стрелец в длинной ферязи, в высоком красном колпаке.

Коряга слился со стеной, подал знак остальным, чтобы подходили ближе.

– Никак ты в ворота пройти хочешь? – зашептал Афоня. – А как же стрелец? У него бердыш да пищаль…

– Говоришь ты много, – едва слышно отозвался Коряга. – Худая примета. Не доживешь ты до утра.

– Типун тебе на язык! – испугался Афоня. – Разве ж можно такие слова говорить?

Коряга мрачно глянул на него, и Афоня замолк.

Степан же знаком подозвал к себе татарина, что-то прошептал ему на ухо. Ахмет ухмыльнулся, кивнул и скрылся в темноте.

Стрелец что-то, видимо, услышал, завертел головой.

Тут перед ним, совсем с другой стороны, появился татарин, вытянул руки лодочкой, заныл гнусавым жалостным голосом:

– Это я тут, дяденька! Подай хлебца кусочек! Моя кушать хочет, три дня не кушала!

– Проваливай, морда басурманская! – рявкнул на него стрелец. – Ишь, кушать ему! Тут тебе не корчма, тут тебе ничего не обломится! Проваливай, не то как хряпну обухом, не обрадуешься! Или свистну караул, отволокут тебя в сыскную, а там ноздри вырвут!

Татарин попятился, заныл. В это время Коряга поднял с земли круглый камень, примерился и бросил. Камень упал в стороне от стрельца, тот насторожился, ухватил бердыш и крикнул в темноту:

– Кто здесь?

– Никого там нет, дяденька! – прогундосил татарин и вдруг подскочил к стрельцу, ухватил бердыш. В ту же секунду из темноты вынырнул Коряга и молниеносным движением воткнул свой нож за ухо стрельцу. Тот разинул рот, закашлялся, изо рта хлынула кровь, и стрелец беззвучно повалился на землю.

Коряга огляделся, махнул рукой своим спутникам, и все четверо просочились в ворота.

Оказавшись за стенами, Коряга уверенно побежал влево, к новым палатам, недавно выстроенным специально для дворцового приказа. Палаты были отменные – белокаменные, с высоким крыльцом, с веселыми резными наличниками. Вокруг не было ни единой души, в окнах палат не горело ни огонька.

– Это что же мы, самого государя грабить собрались? – испуганно проговорил Афоня, нагоняя Степана.

– Опять ты за свое? – зыркнул на него Коряга. – Ох, чует мое сердце, не доживешь ты до утра!

– Да больно грозен государь-то! – ныл Афоня. – А опричники у него – чистые звери!

– Зверей бояться – в лес не ходить! – ухмыльнулся Степан. – Ты чем ныть попусту, лучше дело свое делай. Пров говорил, ты больно ловко двери открываешь. Вот дверь, вот ты, показывай, на что способен.

Афоня боязливо поднялся на высокое крыльцо, осмотрел замок, достал из-за пазухи хитрый железный крючок, запустил его в скважину.

Занявшись знакомым делом, он сразу успокоился, забыл и грозного царя, и его опричников.

Через минуту дверь была открыта, и вся шайка проникла внутрь.

В сенях Коряга остановился, прислушался. Где-то за стеной раздавалось негромкое бормотание.

– Никак кто-то здесь есть! – Степан мигнул подручным, приотворил дверь, заглянул в первую горницу. По стенам ее стояли сундуки, в дальнем конце, за низенькой дверью, едва тлела лампадка перед образами, на полу отбивал поклоны высокий старик с длинной седой бородой.

– Вперед! – скомандовал Коряга и добавил: – Старика не убивать, я у него кое-чего спросить хочу!

Первым в горницу вбежал татарин, подскочил к старику, с разбегу хотел хватить в висок кистенем – да промахнулся, старик с неожиданной прытью отпрянул, вскочил на ноги, схватил суковатый крепкий посох. Тут подоспели Никола с Афоней, бросились с двух сторон на старика, как собаки на медведя. Однако старик и тут не сплоховал, ударил посохом Афоню под колени, и тот повалился под образа, Николке же досталось другим концом посоха в зубы, он крякнул и отскочил в сторону.

Коряга, который стоял позади своих подручных, набросил на старика веревочный аркан. Старик покачнулся, как дерево под ветром, Степан затянул петлю, и старик грохнулся на пол.

– Вот так-то! – удовлетворенно проговорил Коряга, сел верхом на старика и ловко связал ему руки.

– Вы кто ж такие? – прохрипел старик, удивленно глядя на грабителей.

– Звери лесные, птицы небесные! – отозвался Коряга.

– Храбрые вы звери, коли государева гнева не боитесь!

– А мы в темноте таимся, никого не боимся! А ты кто же – сторож здешний?

– А хоть бы и сторож!

– Один ты тут?

Сторож хотел что-то ответить, но в это самое время на пороге горницы появился молодой парень в домотканой рубахе, с длинными соломенными волосами. Он выпучил глаза на незваных гостей и хотел было дать деру, но татарин подскочил к нему, ударил кулаком в висок, и парень осел на пол возле печки.

– До утра не очухается! – удовлетворенно сообщил татарин.

– Больше никого здесь нет? – осведомился Коряга, встряхнув сторожа.

– Никого! – пропыхтел старик.

– А теперь ты, старый хрыч, мне скажешь, где здесь стоят сундуки с книгами.

– С какими книгами? – удивленно протянул сторож.

– С теми, что царева бабка, царьградская царевна, из своего Царьграда привезла.

Старик молчал и смотрел на Корягу исподлобья. Зато опять подал голос Афоня:

– Это что же – мы, выходит, из-за каких-то книжек сюда пришли? Из-за книжек государев гнев на себя навлекаем? Я-то думал, мы за золотой казной пришли или за каменьями дорогими, а мы из-за книжек шкурой своей рискуем…

– Опять ты разговоры разговариваешь? – волком глянул на него Коряга. – Умолкни наконец, пока я тебе пасть не заткнул!

Старик-сторож перевел глаза с Коряги на Афоню, затем снова на Корягу, хмыкнул и проговорил:

– Это, значит, вот ты зачем сюда пришел… ну, у меня голова не казенная, она мне покуда дорога, так что я тебе те книжки покажу. Только ты мне помоги подняться…

– Пока дружков моих бил, тебе помощь не была нужна, – отозвался Коряга, однако помог старику.

– Ну, показывай – куда идти?

– Вот туда – в подвал… – сторож показал на низкую дверцу за печкой.

– Иди первый! – приказал Коряга.

– Как велишь, боярин! – хмыкнул старик, отворил дверцу и, согнувшись, шагнул внутрь.

– Свечу дай! – послышался из темноты его голос.

Коряга взял со стола несколько свечей, зажег одну из них от лампады, протянул старику.

За дверью оказались ведущие вниз ступени.

Старик, кряхтя, спускался по ним, за ним шел татарин, потом Афоня с Николкой, Коряга шел позади всех.

Скоро они оказались в большом сухом подвале с низкими кирпичными сводами. Весь подвал был заставлен сундуками.

– Вот они – книги царьградские! – объявил старик не без ехидства. – Все вынесешь, али оставишь кое-что государю-батюшке?

– Ты, дед, не болтай лишнего! Ты мне скажи, где тут лежит Голубиная Книга?

– Что?! – сторож переменился в лице. – Какая такая книга?

– Ты глухого-то не изображай! Я тебе ясно сказал! А не покажешь – пеняй на себя: умрешь лютой смертью!

– Один мне конец, – пригорюнился старик, – не покажу – от тебя смерть приму, покажу – от царевых слуг…

– Только от меня-то ты смерть прямо сейчас примешь, а от царевых слуг – погодя… так что смотри, выбирай! – И Коряга достал из-за голенища свой нож.

Старик покосился на этот нож, вздохнул и пошел в глубину подвала. Там он остановился перед большим сундуком, окованным железными полосами, и проговорил:

– Ну вот, в этом сундуке та книга. Только ключа у меня нет, ключ у царева дьяка, который за эти книги отвечает. По-иноземному, библиотекарь называется.

– Ну, без ключа мы как-нибудь обойдемся, – усмехнулся Коряга. – Обойдемся, Афоня?

– Непременно обойдемся! – ответил тот и склонился над сундуком, вооружившись своей железной закорючкой. – Это, значит, мы за Голубиной Книгой пришли? Слышал я про нее, но никак не думал, что самому взглянуть на нее придется…

– Ты поменьше болтай, – прикрикнул на него Коряга, – ты дело свое делай!

Афоня что-то проворчал и приступил к работе.

– Ох, и хитрый же замок! – пропыхтел он через пару минут. – Но только я еще хитрей… вот, сейчас мы его… ну, милая, еще чуток!

В замке что-то хрустнуло, заскрипело, и Афоня с довольным видом поднял тяжелую крышку.

И в ту же секунду из сундука грохнуло, полыхнуло, и Афоня повалился на каменный пол подвала.

– Говорил я, что не доживет он до утра! – проговорил Коряга, осторожно приближаясь к сундуку.

Подойдя, он первым делом взглянул на Афоню, увидел дыру у него во лбу, повернулся к сундуку и произнес:

– Выходит, сундучок-то был с секретом… под крышкой его пистоль установлен, ежели кто без ключа сунется – тут ему и смерть. Ну, Афоня-то всю дорогу нарывался, так что сам виноват. И больше нам от него никакой пользы не будет, все замки он открыл. А и правда, с замками он хорошо управлялся! – Затем Коряга повернулся к сторожу и спросил: – Что, дед, больше-то здесь никаких секретов не имеется?

– Я насчет этого ничего не знаю, – старик истово перекрестился. – Я только сторожу эти палаты, а что до остального – это дьяк царев, он этим всем занимается…

– Ну, смотри у меня! – пригрозил Коряга. – Афоню мне не жалко, больно много болтал, но ежели еще кто помрет – я с тебя живого шкуру спущу!

– Вот те крест, не знаю ничего! – проныл сторож.

Коряга подозвал к себе Николу и приказал ему:

– Ну, теперь давай, вынимай книги по одной, а я смотреть буду – та или не та.

– А чего это я? – испуганно проблеял Никола.

– А того это! – передразнил его Коряга. – Ты что ж, думаешь за просто так долю свою получить? Татарин вон стрельца помог уложить, Афоня все замки открыл, а от тебя пока проку не было. Так что давай, Никола, работай.

Никола вздохнул и принялся одну за другой вынимать книги из сундука.

– Это не та, – говорил Коряга, издали глядя на книги, – и эта не та… клади их на пол!

– А ты что же – грамоте разумеешь? – с интересом спросил сторож, когда из сундука выложили несколько книг.

– Откуда бы это? – взглянул на него Коряга. – Мы люди простые, неученые.

– Как же ты нужную книгу узнаешь? Почем ты знаешь, что это не те?

– А я примету знаю, – ответил Коряга.

Никола вынул из сундука очередную книгу, поднял, чтобы показать ее Коряге – и вдруг закашлялся, выронил книгу из рук и схватился за грудь. Лицо его побагровело, глаза вылезли из орбит, и он рухнул на пол рядом с Афоней.

– Отравленная книга! – проговорил Коряга. – Еще один секрет… интересно, последний ли?

Он подозрительно посмотрел на сторожа, но тот мелко закрестился и воскликнул испуганным голосом:

– Вот те крест, ничего про это не знаю! Это только тот дьяк знает, царем приставленный! Только библиотекарь!

Коряга скрипнул зубами и повернулся к татарину:

– Ну, давай теперь ты! Твоя очередь…

– Нет! – татарин шагнул к двери. – Моя помирать не хочет!

– Ничего с тобой не случится! Ты парень фартовый, удачливый! – Коряга встал на пути татарина и достал нож. – Давай-давай, время дорого!

Татарин покосился на него, пробормотал что-то по-своему и подошел к сундуку.

– Не та… – говорил Коряга, – и эта не та… клади на пол… и эта тоже не та…

Вдруг он подскочил к татарину и выхватил у него из рук небольшую книгу в синей кожаной обложке. В верхнюю часть корешка был вделан бледно-голубой камень с прожилками, похожий на человеческий глаз.

– Она! – радостно воскликнул Коряга. – Она, матушка! Голубиная Книга! Нашли мы ее!

Татарин облегченно вздохнул и захлопнул крышку сундука.

– Ну все, – протянул он, повернувшись к Коряге, – коли нашли, что искали, пошли отсюда поскорее, моя здесь не нравится, дурное здесь место, шайтан живет…

– Шайтан не шайтан, – отозвался Коряга, – а уходить надо… а где же старик?

И правда, пока воры возились с сундуком, старик успел улизнуть.

– Ушел, старый пень! – разозлился Коряга. – Надо и нам утекать, а то как бы он стрельцов не кликнул! Мы тут ровно мыши в мышеловке, прибьют нас запросто…

Коряга взбежал по лестнице, огляделся. Старика нигде не было видно, но молодой белобрысый парень очухался и сидел на полу перед образами, растерянно пялясь на незнакомцев.

– Ты же говорил, что он только к утру очухается! – попенял Коряга татарину.

– Видно, очень здоровая! – отозвался тот. – Моя хорошо била, крепко!

– Вы кто ж такие будете? – удивленно спросил парень, пытаясь встать на ноги.

– Мы ребята – ежики, в голенищах ножики! – ответил Коряга. – А где старик?

– Библиотекарь, что ли?

– Чего? – насторожился Коряга. – Ты про кого это говоришь? Про того деда бородатого, что здесь с тобой обретался?

– Ну да, – кивнул парень, – про царева дьяка, господина библиотекаря… он тут при книгах неотлучно находится.

– Ох, хитрый старикан! Обманул нас! Говорил, что ничего не знает, что человек маленький…

Коряга мигнул татарину, тот снова ударил парня по голове, и тот отключился.

– Ну, теперь точно до утра будет лежать!

– До утра – не до утра, а нам хватит, – одобрил Коряга. – Бежим, Ахметка, пока стрельцы не появились!

Воры выбрались из дома, огляделись по сторонам и нырнули в темноту.

Какое-то время Ахмет и Коряга бесшумно пробирались по ночному городу, пока не оказались в темных глухих переулках Стрелецкой слободы.

– Постой, татарин! – проговорил вдруг Коряга, схватив спутника за плечо. – Обожди, притомился я!

– Уходить надо! – отозвался татарин. – Царская дом воровали, боится моя!

– Боится, боится! – передразнил его Коряга, еще крепче сжимая плечо Ахмета. – Не того ты боишься, татарин! Тебе не стрельцов, не царевых людей бояться надо…

И вдруг вытащил из-за голенища нож, воткнул Ахмету в бок.

– Ты чего? – выдохнул тот, оторопело глядя на Степана. – За что, шайтан?

– А за то, мил-человек, что делиться не люблю! – Коряга выдернул нож и еще раз воткнул в плоть. Ахмет охнул, упал на колени, вцепился в одежду Коряги, прохрипел:

– Будь… проклят… – и завалился лицом в грязь.

– Вот так, – проговорил Коряга удовлетворенно, – теперь все хорошо, теперь делиться ни с кем не придется.

Коряга вытащил нож из мертвого тела, вытер его о пожухлую траву и спрятал обратно за голенище.

И тут из темноты выступила высокая худая фигура с длинной седой бородой.

– Не все еще хорошо, – проговорил знакомый голос. – Вот отдашь мне книгу – тогда будет хорошо.

– Ты, дед? – изумленно воскликнул Коряга, узнав старика библиотекаря. – Ты еще тут что путаешься? Ты еще зачем меня в соблазн вводишь?

Он потянулся за ножом, но старик с удивительной ловкостью подскочил, ударил своим посохом по руке – и нож выпал, отлетел в темноту, а рука повисла, как плеть.

– Отдай книгу! – повторил старик и еще раз ударил Степана посохом, на этот раз попал по голове. В голове загудело, перед глазами замелькали искры, по щеке потекло теплое. Коряга покачнулся, упал на колени. Перед самым его лицом на земле лежал большой круглый булыжник. Коряга схватил этот камень здоровой рукой и изо всех сил метнул в старика. Старик перехватил булыжник, но не удержал равновесия, упал. Коряга поднялся на ноги, шагнул было к старику, но тот тоже поднимался, опираясь на посох. Внезапно Коряга почувствовал небывалый страх, как будто перед ним был не человек, а высшее, бессмертное существо. Он вскрикнул и бросился наутек.

Так он бежал долгое время, но в голове бухало, глаза заливало кровью, ноги подкашивались. Коряга перешел на шаг – но позади в темноте почудилась ему знакомая высокая фигура, послышались шаркающие шаги старика. Он снова побежал, собрав последние силы.

Когда силы подходили к концу, услышал впереди скрип колес, негромкое всхрапывание лошади. Пробежав еще несколько шагов, увидел телегу, на передке ее – мужика в справном зипуне, с намотанными на руку вожжами. На подгибающихся ногах добежал до телеги, ухватился за край и перевалился в душистое сено. И тут же наступила темнота, глубокая и бесконечная.

На Миллионной улице, неподалеку от здания Нового Эрмитажа, стоял грузовой фургон с надписью «Перевозка мебели». Стоял он здесь уже давно, не привлекая внимания случайных прохожих. Однако попадались иногда и неслучайные.

В четвертом часу около фургона остановилась неприметная темная машина, из нее вышли двое мужчин, подошли к фургону, постучали условным стуком. Задняя дверь фургона открылась, двое вновь прибывших вошли внутрь.

Внутри фургон выглядел необычно: вдоль стен были установлены приборы и устройства непонятного назначения, тускло мерцали разнообразные экраны и индикаторы. В самом центре перед большим экраном сидел человек в наушниках, второй, тот, который впустил прибывших, наливал кофе в пластиковый стаканчик.

– Ну, чего сидишь? – окликнул один из прибывших, мужчина лет сорока с седой прядью, человека в наушниках. – Смена кончилась!

– Тсс! – тот поднял руку, показал на мигающую лампочку рядом с экраном. – Кажется, датчик сработал! Рыбка клюнула!

– Точно? Дай-ка изображение с камеры в зале!

Все присутствующие сгрудились вокруг экрана и уставились на него.

На экране была видна молодая женщина с круглыми серыми глазами и слегка вьющимися светло-русыми волосами. Выражение лица у нее было растерянное и испуганное. На заднем плане, за спиной незнакомки, виднелись каменные статуи и музейные стенды.

– Кто такая? – спросил человек с седой прядью.

Оператор, сидевший перед экраном, пожал плечами и неуверенно проговорил:

– Первый раз вижу. Новый персонаж, точно не из людей Муслима.

– Ну-ка, запусти программу опознания.

Пальцы пробежали по клавиатуре, на экране замелькали ряды цифр и символов. Через несколько минут мелькание прекратилось, на экране возникло то же лицо с круглыми, словно испуганными глазами, только стрижка другая, покороче.

– Лариса Петровна Сомова, – прочитал человек за компьютером. – Никакого криминала за ней не числится, одинокая, образование – медучилище, работает регистратором в частном медицинском центре.

– Не числится, значит… – протянул человек с седой прядью. – Дай камеру на входе. Главное теперь – не пропустить ее. Нужно к ней приставить надежное наблюдение, следить днем и ночью. С ней кто-то должен выйти на связь.

Высокая женщина с коротко стриженными черными волосами шла по дорожке кладбища. Вдруг из-за высокого гранитного надгробья поднялся человек в черной одежде с наголо выбритой головой и глубоко посаженными глазами.

Черноволосая женщина вздрогнула, попятилась, но быстро взяла себя в руки.

– Ночь темнее всего перед рассветом, – проговорил бритоголовый.

– Во имя Того, кто возвестит приход утра… – машинально ответила женщина и добавила: – Вы испугали меня, мессер! Неужели нельзя было найти более подходящее место для встречи?

– Чем вас не устраивает это? – мужчина усмехнулся одними губами. – Здесь я смог убедиться, что за вами нет «хвоста». А страх… вы не должны испытывать страха, сестра Аглая! Страх – это наше оружие. Бояться должны наши… оппоненты.

Он посмотрел на Аглаю пристально и спросил:

– Как успехи? Что-то у вас вид не слишком жизнерадостный!

– Тот человек, о котором я вам говорила…

– Карлик? – уточнил мессер.

– Ну да… он отправился за ней в Эрмитаж и после этого пропал.

– Что значит – пропал? – голос бритоголового звучал спокойно, но это обманчивое спокойствие не обмануло Аглаю. Она резко побледнела, облизала свои слишком красные губы.

– Он… он больше не выходил на связь.

– Вот как? – мессер сверкнул глазами. – Сестра Аглая, вы, помнится, говорили мне, что та женщина – совершенно случайный человек, что за ней никто не стоит, и справиться с ней будет очень легко. Поправьте меня, если я ошибаюсь.

– Да, я так считала… – протянула Аглая.

– Вы так считали! – передразнил ее мессер. – Далее, вы расхваливали того карлика, называли его профессионалом. И что в результате? Первый раз, в библиотеке, ваш так называемый профессионал бездарно упустил ее, и мы даже не знаем, что она там искала и нашла ли. Впрочем, судя по ее дальнейшим действиям, нашла. А вашему «профессионалу» потребовалась медицинская помощь.

– Это была случайность.

– Допустим. Пусть там была случайность, хотя я не верю в случайности. Но вторая случайность подряд – это слишком много, вы не находите?

Аглая молчала, опустив глаза.

– Так вот, сестра Аглая, что я вам скажу! Есть старое доброе правило: если хочешь, чтобы дело было сделано – делай его сам! Я больше не верю вашим доморощенным «профессионалам». Я сам займусь этой женщиной. И знаете что, сестра Аглая? Вы допускаете слишком много оплошностей. На этот раз, так и быть, я оставлю вашу ошибку без последствий, но если вы еще раз ошибетесь… – Мужчина замолчал, потом улыбнулся одними губами и продолжил: – Пройдемся немного, я хочу кое-что вам показать.

Сестра Аглая взглянула на него удивленно, но не решилась возражать или задавать вопросы. Она пошла вслед за мессером по узкой кладбищенской дорожке. Вскоре они свернули и оказались в той части кладбища, где находились захоронения последних лет.

Мужчина подошел к только что выкопанной могиле, остановился перед ней и повернулся к своей спутнице:

– Вы знаете, сестра Аглая, сколько людей пропадает за год в этом городе?

– Что значит – пропадает? – переспросила та удивленно.

– Пропадает – значит пропадает. Пропадает бесследно. Уходит из дома и не возвращается. И никто их больше не видит, и даже труп не находят. Никогда не находят. – Женщина испуганно молчала, и мессер сам ответил: – Около пятисот человек в год! Только вдумайтесь – пятьсот человек! Пять сотен!

– К чему вы это рассказываете? Какое отношение эта страшная статистика имеет ко мне?

– Пока – никакого. Но я еще не закончил. Знаете, куда деваются эти люди?

– Понятия не имею.

– Какая-то часть из них просто скрывается, меняет документы и начинает новую жизнь. Но – меньшая часть. Большая же часть этих людей погибает, погибает по разным причинам, а трупы не находят, потому что их сжигают, или топят в реках и озерах, или… или хоронят на таких кладбищах, как это. Знаете, как это делается? Накануне похорон в готовую могилу закапывают лишнего человека, а потом поверх него хоронят, так сказать, официального покойника. Могильщики неплохо зарабатывают, оказывая такие оригинальные услуги.

– Зачем вы мне это рассказываете? – Женщина зябко передернулась и отступила подальше от могилы.

– Затем, чтобы вы помнили: больше ошибок допускать нельзя. Вы исчерпали свой лимит.

Маленький человек с большим лягушачьим ртом и лицом злобного старика вздрогнул и проснулся. Спал он тяжелым мутным сном, и снились ему собаки. Собак он всю жизнь ненавидел, ненавидел и боялся, за этот свой страх ненавидел еще больше, при всяком удобном случае мучил и убивал их – и вдруг такой мерзкий сон…

Он встряхнул головой, сбрасывая остатки сна, огляделся по сторонам, пытаясь понять, где находится.

Находился он в большом туристическом автобусе, который ехал по пригородному шоссе. Кроме него, в автобусе было десятка три школьников и рослая рыжеволосая учительница.

Карлик никак не мог понять, как он оказался в этом автобусе, не мог вспомнить, что было перед тем, как он заснул. Рядом с ним сидел худенький мальчик в очках, типичный отличник. Заметив, что сосед проснулся, он повернул к нему лицо и проговорил рассудительно:

– Можно еще поспать. Ехать еще долго.

От этих слов на карлика снова начала наваливаться тяжелая сонливость, но он преодолел ее, оскалился и спросил своего соседа:

– Где мы? Куда мы едем? Как я сюда попал?

– Мы в автобусе, – серьезным тоном ответил мальчик, поправляя очки, – едем в Гатчину осматривать дворец и парк, ехать нам еще долго, так что ты отлично выспишься. А как ты сюда попал – тебе лучше знать. Тебе и твоему ушебти…

Странное слово вдруг сдернуло покров с памяти карлика.

Он вспомнил египетский зал и молодую женщину, за которой по этому залу гонялся…

Его обдало горячей волной.

Это она усыпила его! Усыпила, как бродячую собаку! Мерзавка должна за это поплатиться!

Он снова оскалился, мотнул головой на своего соседа, зашипел на него, как кошка, перепрыгнул через него, выскочил в проход, на ходу вытаскивая бритву, подскочил к водителю и зарычал, как дикий зверь:

– Разворачивай! Едем обратно!

Водитель удивленно скосил на него глаза, дернул рулем, автобус выписал зигзаг, но не снизил скорость.

– Шерстоухов, ты опять за свое? – всполошилась учительница. – Немедленно сядь на место! Шерстоухов, я кому сказала?

Карлик взмахнул бритвой, метя в горло водителю, но тут рядом мелькнул худенький мальчик в очках, нажал на какую-то кнопку, передняя дверь открылась. Автобус качнулся, и карлик вылетел в открытую дверь, покатился по асфальту серым колобком, изрыгая ругательства.

– Что это было? – недоуменно проговорила учительница, оглядывая своих подопечных.

– Ничего, – ответил худенький мальчик в сползающих на нос очках, – вы просто задремали.

Учительница поморгала, протерла глаза и пересчитала своих учеников. Все были на месте.

Маленький человек с лицом злобного старика плелся по шоссе, бормоча под нос ругательства и угрозы. Впереди показались какие-то сараи и бараки, угольные кучи и водокачки – признаки, по которым карлик понял, что приближается к невзрачному поселку. Из-за одного из сараев выбежала маленькая кудлатая собачонка, увязалась за карликом. Он злобно шикнул на нее, но собачонка не отставала. Тогда он поднял камень, бросил в нее, но не попал. Шавка отбежала в сторону, но стоило карлику двинуться вперед, как она снова последовала за ним.

На какой-то сумасшедший миг карлику показалось, что это та самая собачонка, которую он зарезал примерно год назад. Собачонка по кличке Тоська, принадлежавшая бомжу, которого он тоже убил чуть позже. Но это, конечно, чушь, с того света не возвращаются ни люди, ни собаки.

Он прибавил шагу – и вдруг откуда ни возьмись появился палевый лабрадор. Точь-в-точь такой, как тот, которому он по приказу Аглаи отрезал голову и подбросил ее на балкон хозяйки…

Лабрадор присоединился к дворняжке, и теперь уже две собаки бежали за карликом.

Он снова бросил в них камень, но собаки не отставали.

Карлик пошел еще быстрее, стараясь не оглядываться, надеясь дойти до человеческого жилья, до живых людей, но в какой-то момент не удержался, повернул голову – и увидел, что за ним следуют уже четыре собаки, к двум первым присоединились рыжий терьер и большая косматая дворняга, чуть прихрамывающая на заднюю лапу… ну да, он перебил ей лапу то ли три, то ли четыре года назад!

Начинало темнеть. Карлик вертел головой, он выглядывал жилые дома, прохожих – но вокруг, как назло, не было ни души, только заколоченные сараи и пакгаузы.

Когда карлик останавливался – собаки тоже останавливались, садились кружком, чесались, ловили блох. Но стоило ему пойти вперед – и они бежали следом, спокойно и неотвратимо. Они не лаяли, не рычали, они просто следовали за ним.

Они совершенно не торопились, как никогда не торопится судьба.

Наконец маленький злобный человек не выдержал, он побежал вперед, туда, где люди, туда, где жизнь – но вдруг навстречу ему из-за дровяного сарая выбежал огромный косматый пес, похожий на кавказскую овчарку, которой в детстве карлик подсыпал крысиного яду. Овчарка встала у него на пути, оскалилась, негромко зарычала.

Карлик остановился, попятился…

Собаки окружили его плотным молчаливым кольцом.

Лариса вышла от очередной пациентки и медленно шла по улице, высматривая подходящую маршрутку.

Не то чтобы она не спешила – просто приходила в себя.

За годы работы медсестрой в участковой поликлинике повидала она всякого. Многие пациенты были тяжело больные, неходячие. В доме, где есть безнадежный больной, стоит свой особенный запах, запах лекарств, запах тоски и болезни. И еще там особенная, гнетущая энергетика, от которой потом долго приходится отходить. Эта пожилая женщина после тяжелой операции если и поправится, то нескоро. Что ж, все болеют, за этой хоть уход отменный…

Лариса тяжело вздохнула, окинула взглядом улицу и увидела нужную маршрутку. Вдруг рядом с ней остановился высокий человек в черных очках, с белой тростью. Он был в черном свободном пальто и темной вязаной шапочке. Постукав тростью по краю тротуара, он проговорил с тихим достоинством:

– Милая девушка, переведите меня, пожалуйста, через улицу.

Лариса закусила губу. Ей не хотелось пропускать маршрутку – но и отказать этому слепому было неудобно. Что-то такое в нем было, что не допускало отказа. Кроме того, она невольно вспомнила Володю и подумала, что всякий нормальный человек должен по мере сил помогать больным и слабым.

Она еще колебалась, и вдруг слепой шагнул с тротуара на мостовую, чуть не под колеса автобуса.

Лариса испуганно вскрикнула, схватила его за руку и втащила обратно на тротуар.

Он что-то благодарно пробормотал и тут же крепко ухватил ее за локоть.

– Спасибо, спасибо, милая, я вам так признателен!

– Вовсе я не милая, – проворчала Лариса. – Вот теперь пойдем…

Светофор переключился на зеленый, и они пошли по расчерченному зеброй переходу.

Слепой держал локоть Ларисы железной хваткой и все что-то бормотал. От этого невнятного бормотания в ее душе нарастало непонятное раздражение, и Лариса с явным облегчением вступила на противоположный тротуар.

– Ну вот, все, мы и пришли!

– Спасибо, спасибо вам, милая! – воскликнул слепой, все еще не выпуская ее локоть.

– Мы пришли! – повторила Лариса, безуспешно пытаясь сбросить его руку.

– Вот только доведите меня до машины… – канючил слепой, не разжимая хватку и подталкивая ее влево.

– До какой машины? – удивленно переспросила Лариса.

– А вот до этой! – И слепой концом трости показал на припаркованный возле тротуара черный автомобиль.

– Зачем вам машина? – растерялась Лариса. – Вы же не можете ее вести?

– Это почему же? – Мужчина открыл дверцу и сильно нажал на локоть, так что все тело Ларисы пронзила боль.

– Отпустите меня! – проговорила она, испытывая скорее удивление, чем страх. – Отпустите, что вы себе позволяете!

Как назло, рядом никого не было, улица словно вымерла.

Все происходящее казалось Ларисе каким-то бредом, бессмыслицей, абсурдом. Кричать, звать на помощь – это так глупо и унизительно, да, в конце концов, просто неприлично… что она, сама не может справиться с каким-то убогим?

Впрочем, он вовсе не был убогим – сильный, высокий мужчина… черные очки сползли на кончик носа, и Лариса увидела его глаза – темные, глубоко посаженные и вовсе не слепые.

– Отпустите! – вскрикнула она еще раз. – Вы что, с ума сошли?

Он ничего не ответил, только еще раз сильно нажал на ее локоть – и Лариса сама не поняла, как оказалась на переднем сиденье машины, и ремень был пристегнут, а фальшивый слепой уже сидел за рулем.

– Сиди и не рыпайся! – прошипел он, одной рукой поворачивая руль, а другой по-приятельски обнимая ее за плечи. Она скосила глаза и увидела в этой руке нож с узким остро заточенным лезвием.

– Сиди тихо, – повторил он, – или я перережу тебе горло!

– Что… что вам от меня нужно? – проговорила Лариса, когда смогла справиться со своим голосом. – Вы меня с кем-то перепутали. У меня нет ни денег, ни богатых родственников…

– Я что сказал – сиди тихо! – рявкнул он и шевельнул ножом, коснувшись ее горла.

«Это маньяк, – подумала Лариса безнадежно, вспоминая фильмы ужасов и еще более ужасные истории из бульварных газет и Интернета. – Это маньяк, сейчас он завезет меня в какую-нибудь трущобу, изнасилует и убьет… и поделом мне, не будь такой дурой… Слепому захотела помочь, идиотка этакая…»

Она молчала, глядя в окно машины и пытаясь понять, куда они едут. Это у нее не выходило – она не узнавала улиц, ее мутило от страха и неизвестности.

Вдруг машина свернула на мост – и Лариса поняла, что они въезжают на территорию Петропавловской крепости.

Проехав вдоль каменной стены, машина затормозила.

Похититель повернулся к Ларисе, страшно сверкнул глазами, вытащил из машины и втолкнул в открытую дверь.

Они оказались в мрачном полутемном помещении со сводчатыми потолками.

Ларисе показалось, что она спит и видит кошмар.

Вокруг были какие-то жуткие средневековые приспособления для пыток и казней – железные ошейники и колья, дыба, колесо, ручная пила, другие устройства, названия которых она не знала, а о назначении боялась даже думать.

Похититель толкнул ее в какое-то железное кресло, пристегнул руки к подлокотникам, а ноги – к ножкам кресла.

Было жестко, холодно и страшно. Кроме того, конструкция кресла наводила на мысли о кошмарных пытках, как и все остальное в этой комнате.

«Это точно маньяк, – подумала Лариса безнадежно. – И похоже, что он меня не просто убьет, до этого предусмотрена еще обширная культурная программа…»

Ее похититель сбросил свободное пальто и шапочку. Теперь перед Ларисой стоял худой, наголо бритый мужчина весь в черном. В голове мелькнула мысль, что она что-то про этого мужчину знает. Ах да, это же капитан Уклейкин говорил ей про того типа, что убил Анну Павловну. Ну да, это он – бритый, весь в черном и глаза такие… глубокие и очень страшные.

И тут похититель заговорил.

– Если хочешь остаться в живых, соблюдай несколько простых правил. Первое правило – говорить только тогда, когда я тебя спрашиваю. Это понятно?

– Да… – едва слышно ответила Лариса.

– Второе правило – отвечать на все мои вопросы. Отвечать быстро, честно и исчерпывающе. Это тоже ясно?

– Д… да… – пробормотала Лариса.

– Тогда первый вопрос: ты сумела открыть шкатулку?

– Что? – удивленно переспросила Лариса. – Шкатулку? Какую шкатулку?

Темные глаза похитителя яростно сверкнули.

– Ты меня не поняла? – осведомился он звенящим напряженным голосом. – На мои вопросы надо отвечать, отвечать быстро и точно! Иначе… – он потянулся к стенду со страшными инструментами, замер в раздумье, затем взял огромные железные щипцы. – Иначе тебе придется плохо! Видишь, как много здесь полезных инструментов? Это тебе не детектор лжи!

Лариса обмерла от ужаса.

Разумеется, это не маньяк, случайно высмотревший ее на улице. Этот человек караулил там именно ее, это он шарил в квартире Ильи Васильевича в поисках шкатулки, он подослал к ней ту жуткую бабу с красными губами, он убил несчастную старуху, которая его там застала… Он и ее может убить… Мало Ларисе того кровавого карлика, от которого она с таким трудом отделалась…

Что же делать? Рассказать ему все, что она знает? В конце концов, наплевать ей на эту шкатулку и на все, что с ней связано!

Но рассказать все – это значит выдать этому страшному человеку Володю…

Лариса представила, как этот тип врывается в Володину квартиру и налетает на беспомощного человека… нет, такой подлости она не сделает.

Кроме того, что-то ей подсказывало, что, выведав у нее все, что она знает, похититель все равно не оставит ее в живых. Наоборот – как только она выложит ему все, Лариса станет для него совершенно бесполезной. Остается одно – тянуть, сколько удастся, выдавать ему информацию по капле…

– Ну что – будешь говорить? – процедил похититель и щелкнул клещами, как волчьими челюстями.

– Буду! – выпалила Лариса, с ужасом глядя на страшный инструмент. – Что вы хотите знать? Извините, у меня от страха путаются мысли! Совершенно путаются!

– Все! – отчеканил злодей. – Я хочу знать все, что ты выяснила. Во-первых – удалось ли тебе открыть шкатулку?

– Удалось, – подтвердила Лариса и затараторила: – Там было такое хитрое устройство, нужно было открывать шкатулку определенным образом, чтобы получилась мелодия… знаете, есть такая песенка – «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин»… это у Андерсена, в сказке «Принцесса и свинопас»… знаете, такая сказка, про то, как одна принцесса…

– Стоп! – остановил ее бритоголовый. – Меня не интересуют ни принцессы, ни свинопасы, ни сказки, ни песенки!

– Но как же, – обиделась Лариса. – Вы сказали, чтобы я отвечала подробно…

– Как ты догадалась? – спросил бритоголовый. – Как ты сумела сообразить, что у шкатулки есть второе дно? Ты же дура полная…

– Ну да, ну да… – быстро закивала Лариса, – но мне Илья Васильевич подсказал… еще когда отдавал.

– Что еще он тебе сказал? – Теперь глубоко посаженные глаза смотрели с неприкрытой угрозой.

– Ничего… – голос у Ларисы дрогнул, – он сказал, что это подарок. И что мне шкатулочка счастье принесет… Я ведь женщина одинокая, мне личного счастья ой как хочется…

Она часто заморгала, стараясь вызвать слезы.

– Не ной! Очень мне надо слушать про твое личное счастье!

– А что вас интересует? – робко спросила Лариса и шмыгнула носом.

– Меня интересует шкатулка! – прорычал похититель. – Точнее, то, что ты в ней нашла!

– Но я как раз про это и говорю! Сначала я в ней ничего не нашла, только истлевшую обивку, но там было двойное дно, чтобы его открыть, надо было исполнить мелодию… но я вам это уже, кажется, говорила…

– Говорила! – перебил ее злодей. – Хватит уже про эту мелодию!

– Но Илья Васильевич именно так сказал, – выпалила Лариса. – Вы уж поверьте мне на слово, потому что он не сможет подтвердить, он уже умер… так вот, он мне так и сказал – Лариса, вы знаете такую песенку – «Ах, мой милый Августин»…

– Все, про песенку не надо! – рявкнул похититель. – Давай дальше, что ты нашла в потайном отделении?

– Значит, там оказалось двойное дно, а под ним – карта, и еще карта…

– Две карты? – переспросил злодей, стараясь не потерять нить ее повествования.

– Ну да, две карты, только разные – одна игральная, а другая – которая план города. План нашего города, то есть Петербурга. Только план очень старый, еще с такими смешными буквами, и названия улиц некоторые незнакомые… например, Знаменская, Симеоновская, Церковная – сейчас ведь таких нету, правда? Еще Консисторская, Воскресенская… даже не одна Воскресенская, а целых десять – первая, вторая, третья…

– Хватит! – оборвал Ларису похититель, у которого уже кружилась голова от ее болтовни. – Хватит, я уже понял – ты нашла в шкатулке дореволюционный план Петербурга…

– Да, там еще так смешно написано – в квадратном дюйме – триста этих… как их… которыми плавают… ах, да, триста саженей! Еще такое стихотворение есть… «В Константинополе у турка…»

– Хватит, я понял, не надо про турка! Что ты делала дальше?

– Дальше? – Лариса задумалась, словно действительно с трудом припоминая свои действия.

На самом деле она думала, что можно рассказывать этому человеку, а что нельзя. Выходило, что всю историю ее поездок по городу за латинскими словами рассказать можно – все равно за ней явно следили, а сейчас, после того как она побывала в библиотеке и нашла там открытку, латинская фраза не представляет интереса.

– Дальше я увидела на этой карте… то есть на плане, пометки… значки карточных мастей – знаете, черви, трефы, бубны… меня один знакомый как-то научил играть в преферанс, я один раз даже выиграла двести рублей… или даже двести пятьдесят… Но больше я люблю в подкидного, или еще есть хорошая игра «Акулина»…

– Короче! – рявкнул похититель.

– Я совсем коротко… в общем, я увидела эти значки и решила выяснить, что они значат. Сначала я поехала на Каменноостровский проспект… ой, нет, извините, – Лариса очень натурально изобразила растерянность. – Извините, я ошиблась! На Каменноостровский я поехала потом, а сначала – на Фурштатскую! Это где Дворец бракосочетаний… там еще одна моя подруга перепутала жениха… она очень волновалась, ну, сами понимаете, перед свадьбой все волнуются, а тот парень был в таком же костюме, как ее жених, вот она его и перепутала, взяла под руку, где, кричит, ты ходишь, нас уже вызывают, и вошла с ним в зал, и только когда руководитель церемонии объявил – Александр и Марина, объявляю вас мужем и женой, она спохватилась – я же, говорит, не Марина, я вовсе Анастасия… А жених до этого вообще молчал, боялся очень, а тут глянул – вроде не моя, говорит, платья одинаковые, правда…

– Меня не интересуют твои подруги! – перебил ее похититель. – Меня не интересуют их женихи! Не отвлекайся! Что ты там нашла?

– Где? – Лариса вытаращила на него честные круглые глаза.

– На Фурштатской!

– Ворота, – ответила Лариса, – такие красивые кованые ворота, и на них латинское слово. Какое же на них было слово? – она наморщила лоб, припоминая. – Ах, ну да, «Ipsi»… то есть нет, «Ipso». Это на латинском языке значит «Самого» или «Самому»…

– Ты что – латынь знаешь? – недоверчиво осведомился похититель.

– Ну, совсем немножко, я же медсестра, приходится иногда названия лекарств разбирать… но вообще-то я это слово не знала, но ведь в Интернете можно любой перевод найти! Вот я и посмотрела это слово в Интернете…

– Ясно, – похититель поморщился. – Что было дальше?

– Дальше? – Лариса подумала несколько секунд. – А вот дальше я как раз поехала на Каменноостровский проспект. Там такой дом смешной – называется гауптвахта. Представляете – на доске так и написано – гауптвахта Каменноостровского дворца! Это что же, выходит, они жили во дворце – и все равно их сажали на гауптвахту, как простых солдат? – Лариса сделала глубокомысленную паузу и добавила: – Один мой знакомый служил в армии, так вот он там почти все время сидел на гауптвахте, только у них гауптвахта была совсем не такая, эта красивая, с колоннами, сразу видно, что не для простых людей, а для ВИП-персон…

– Не отвлекайся! Что ты там нашла?

– Где? – переспросила Лариса, хлопая глазами.

Она понимала, что не сможет бесконечно дурить этого человека, что скоро ее рассказ подойдет к логическому завершению – и тогда… тогда ей придется либо раскрыть все карты, либо познакомиться со средневековыми приспособлениями для пыток.

– Что ты нашла на Каменноостровском проспекте? – отчеканил похититель и скрипнул зубами от злости.

– Гауптвахту! – повторила Лариса. – А на ней – щит, а на щите – всего две буквы. Представляете – через весь город ехала всего из-за двух букв! Обидно, да?

– Какие буквы? – спросил злодей, пропустив остальные слова мимо ушей.

– Е и ха… то есть не ха, а икс, – уточнила Лариса. – Я в Интернете посмотрела – это просто предлог, что ли…

– Дальше!

– А дальше я поехала на Садовую, – продолжила Лариса, – в самый конец, возле Калинкина моста. Только я туда зря ездила, там уже ничего не было, там новый торговый центр строят. Хорошо я там старушку одну встретила, она мне и рассказала, что раньше на том месте был фонтан. Так я три слова собрала, а четвертое было на карте…

– На плане? – уточнил мужчина.

– А вот и не на плане, а на той карте, которой играют! Я же вам сказала, что в шкатулке были две карты – игральная и карта города. Так вот, я тогда все слова вместе сложила, и у меня получилось – «Пей из самого источника»…

– Ну, и что ты делала дальше?

– А дальше я опять влезла в Интернет и ввела эту фразу в поисковик. И мне выдали, что она – из речи этого, как его… Цицерона! Это такой деятель был в Древнем Риме… Он еще сначала очень плохо говорил, а хотел стать оратором. И он тогда набрал камней – маленьких таких, кругленьких, гальку, в общем, – и положил их в рот, и стал пытаться говорить.

– Это был Демосфен, дура! – не выдержал бритоголовый.

Лариса отметила, что он дошел уже от ее болтовни до крайней точки кипения. Но делать нечего, надо продолжать.

– Демосфен? – недоверчиво спросила она. – Ну надо же, сколько их! Только Цицерона выучишь – здрассте-пожалуйста – оказывается, еще Демосфен какой-то… Только я не верю, потому что соседка наша – очень умная тетя, с двумя верхними образованиями. Так она внука своего пыталась научить говорить таким способом. Он ни одной буквы не выговаривал правильно. Так она ему камней напихала в рот, он мало того что совсем замолчал, так еще и половину проглотил! Еле откачали…

– Ближе к делу, – процедил похититель, как видно, он мобилизовался и решил получить информацию во что бы то ни стало. А уж потом отомстить Ларисе за все.

– Ну вот, и там же я прочитала, что эта книжка есть в библиотеке театра на Галерной улице…

– Что-то уж больно ты умная, – с подозрением проговорил мужчина. – У меня складывается впечатление, что тебе кто-то помогал…

– Не, мне никто не помогал, – Лариса кокетливо захлопала глазами, – я все сама, все сама… А мне девчонки всегда говорили – больно ты умная, Лариска, трудно с тобой! У меня через это и с мужчинами отношения не складываются… Мужчина ведь как любит? Чтобы на людях глупости не болтала, его не позорила. А когда одни – чтобы была полной дурой… А я все наоборот…

– Ладно, твоя личная жизнь меня не интересует! Мы подходим к самому интересному – что ты делала в библиотеке на Галерной улице и что ты там нашла?

Лариса замешкалась.

Она действительно подошла в своем рассказе к самой важной и самой опасной части. Теперь ей предстояло решить, что она может рассказать похитителю, а о чем должна умолчать.

– Ну, значит, пришла я в этот театр, записалась на экскурсию. Когда они пришли в библиотеку, спросила, где у них хранится книжка этого Демосфена, то есть – тьфу! – Цицерона. А потом они пошли дальше, а я спряталась в библиотеке… подождала, пока они ушли…

Лариса закашлялась и жалобно взглянула на похитителя:

– Мне бы водички…

– Обойдешься! – отрезал тот. – Давай уже, подходи к делу!

И в этот драматический момент дверь крепостного флигеля с грохотом распахнулась, и в помещение ворвались несколько человек в черных комбинезонах и закрывающих лица трикотажных масках.

Бритоголовый человек метнулся к задней двери.

Один из нападающих вскинул пистолет с длинным стволом, раздался негромкий хлопок – но похитителя уже не было на прежнем месте, он с поразительной ловкостью перепрыгнул через пыточный стол и оказался возле «Нюрнбергской девы».

– Не стрелять! – крикнул другой человек в черном, должно быть, начальник. – Взять живым!

Тем временем бритоголовый злодей откинул верхнюю створку «Нюрнбергской девы», залез внутрь железного чудовища и захлопнул за собой крышку.

– Ну вот, – удовлетворенно проговорил командир «черных», – отбегался, голубчик! Сам в ловушку залез, да еще и крышку за собой закрыл! Ну-ка, достаньте его оттуда! Только смотрите, осторожно – он, как я погляжу, мужик ловкий!

Двое бойцов с двух сторон подошли к «Железной деве», приготовили оружие и разом откинули крышку.

На лицах у них проступило удивление и разочарование.

– Ну, что там? – раздраженно спросил старший.

– Нету его, – ответил один из бойцов.

– То есть как – нету? – в голосе старшего раздражение переросло в гнев. – Ведь я сам видел, как он туда залез!

– Мы тоже видели, но теперь его там нет!

Старший подошел к открытому саркофагу и недоверчиво заглянул внутрь.

– И правда нет! – протянул он удивленно. – Как же так… мы же все видели…

Он нагнулся над «Железной девой», пошуровал внутри нее руками и вдруг прорычал:

– Там люк внутри! Через люк ушел, сволочь! Ну все, теперь уже не догонишь!

До этого момента на Ларису никто не обращал внимания. Она сидела, привязанная к железному стулу, и гадала, что ее ждет и чем ей грозит появление на сцене новых персонажей. Кто это такие и откуда они взялись в этом подвале, она совершенно не представляла. Однако здравый смысл подсказывал ей, что вряд ли эта компания явилась ее спасать.

Теперь же старший группы заметил ее, подошел и мрачно посмотрел сквозь прорези своей шапочки. Затем повернулся к своим людям и скомандовал:

– Отвязать. Взять с собой.

Двое бойцов в черных масках подошли к Ларисе, отвязали от железного кресла и грубо, как неодушевленный предмет, потащили к выходу. Она хотела было возмутиться таким обращением, но тут ей надели на голову мешок.

Теперь можно было сколько угодно возмущаться – проку от этого не было никакого. Ларису куда-то проволокли, втолкнули в машину, и тут же заработал мотор, и они куда-то поехали. Она не представляла, куда ее везут, даже представление о времени было весьма приблизительным. Может быть, ее везли час, а может быть, всего десять минут. Наконец машина остановилась, Ларису вывели, протащили по улице, втолкнули в какую-то дверь. Судя по ощущениям, завели в кабину лифта, и лифт тронулся, но не вверх, а вниз.

Ехали недолго, снова куда-то вели, хлопнула дверь, и наконец с нее сняли мешок.

Лариса стояла посреди небольшой, практически пустой комнаты, ярко освещенной галогенными лампами. Из обстановки в комнате имелся стол, два стула и стеклянный шкафчик с медицинскими инструментами и препаратами.

За столом сидел плотный мужчина лет сорока с коротко стриженными седоватыми волосами и бледно-голубыми, словно вылинявшими от яркого солнца глазами.

– Садитесь, – проговорил он, указывая Ларисе на свободный стул. – Садитесь, разговор у нас будет долгий.

– Мне с вами не о чем разговаривать, – огрызнулась Лариса, – и сидеть я не хочу…

– Ну, как хотите, – мужчина пожал плечами. – Если хотите стоять, ваше дело…

Лариса подумала и села.

Неприязненно глядя на мужчину, она проговорила:

– Немедленно отпустите меня! Схватили, надели мешок на голову, привезли бог знает куда… какое вы имеете право?.. Вы вообще кто такие?

Мужчина усмехнулся:

– Я так понимаю, что там, в этом музее пыток, у вас было любовное свидание с тем милым господином? Поэтому вы были привязаны к железному креслу? Ну, конечно, у всех свои развлечения, некоторые любят погорячее…

– Я… нет… конечно… – растерянно бормотала Лариса. – Он меня похитил на улице и привез туда силой! И собирался пытать! Но вы, я вижу, не лучше него!

– Лучше, хуже – какой-то детский разговор! – оборвал ее мужчина. – Давайте поговорим как взрослые люди. Не знаю, как ваше, а мое время стоит очень дорого. Так что не будем тратить его зря. Кому вы должны были передать ключ?

– Что? – переспросила Лариса, окончательно сбитая с толку. – Какой еще ключ?

– Вот не надо этого! – Мужчина повернулся, и в руках у него возникла Ларисина сумка. Он запустил в нее руку и жестом фокусника достал оттуда небольшой плоский ключ. – Вот о каком ключе я вас спрашиваю! Кому вы должны были его передать?

– Ах, это! – Среди своих опасных приключений Лариса и вправду забыла о ключе. – Но я ничего о нем не знаю… я нашла его совершенно случайно…

– Да? – мужчина насмешливо взглянул на нее. – Позвольте вам не поверить! Вы достали этот ключ изо рта статуи – не хотите же вы меня уверить, что заглянули туда по чистой случайности? Вы за кого меня принимаете?

– Ну да, – выпалила Лариса, – я просто перепутала статуи! За мной гонялся карлик, он хотел отнять у меня открытку, и я спрятала ее во рту статуи, а потом перепутала и заглянула в другую, а там был этот ключ, вот я его и взяла…

– Хватит меня дурить! – рявкнул мужчина и ударил кулаком по столу. – Что вы несете? Какой карлик? Какая открытка? Что за бред!

– Это не бред! – настаивала Лариса. – Мне досталась шкатулка с планом города, на котором были отмечены разные места, в которых я нашла латинские слова… в общем, долго рассказывать, короче, я нашла эту открытку, а карлик пытался ее отнять…

– Хватит! – оборвал ее мужчина. – Мне надоело слушать этот бред!

Лариса и сама почувствовала, что ее слова звучат совершенно неправдоподобно.

– Ну, вот что, – мужчина встал, опираясь руками на стол, – вы не понимаете, куда попали. И с кем связались. Здесь не детский сад. Мы занимаемся серьезным делом. И всегда добиваемся результатов. Если вы не хотите говорить – мне придется применить к вам серьезные методы воздействия!

Лариса вжалась в спинку стула, с ужасом глядя на мужчину. Она попала из огня в полымя, и этот человек действительно ничем не лучше того страшного типа с горящими глазами… И не важно сейчас, кто он такой. Тем более что он все равно ей не скажет.

Словно прочитав ее мысли, мужчина усмехнулся:

– Нет, я не буду пытать вас калеными щипцами и железными крючьями! Я не собираюсь загонять вам иголки под ногти! Эти средневековые методы давно ушли в прошлое из-за своей неэффективности, у меня есть кое-что более действенное!

Он подошел к шкафу, открыл дверцы.

– Вы когда-нибудь слышали о сыворотке правды? Замечательная вещь, доложу я вам! Вводишь человеку пару кубиков – и не надо никаких клещей и крючьев, он вам сам выложит все, что знает, только успевай записывать! Правда, есть у этой сыворотки один большой минус. После нее у человека большие проблемы с головой…

Лариса, как медсестра, слышала о «сыворотке правды» и знала, что после ее применения некоторые теряют рассудок, а то и превращаются в настоящие овощи.

Нет, только не это! Сердце ее замерло, а потом покатилось куда-то вниз, даже не в пятки, а в каблук левой туфли. Или правой, от страха она никак не могла сообразить, где право, где лево.

Она глубоко вдохнула густой, какой-то неживой химический воздух. Легче не стало – еще бы, комната-то без окон, света белого не увидишь, воздуха не глотнешь! И этот тип с вылинявшими глазами – смотрит без выражения, как робот.

Усилием воли Лариса приказала сердцу вернуться на место.

Что же делать? Как перехитрить этого человека?

И тут Лариса подумала, что, раз он не поверил в ее правдивый рассказ – нужно сочинить что-нибудь правдоподобное. В самом деле – с тем бритоголовым получилось, он ей почти поверил. Раз этот тип правде не верит – она все ему наврет. Одна только проблема – как не ошибиться, как попасть в тему?

– Хорошо, – заявила она со вздохом, как будто приняла тяжелое решение. – Не надо сыворотки, я вам все расскажу. Только вы мне задавайте вопросы, так будет проще.

– Ладно, – он удовлетворенно улыбнулся – добился, мол, своего.

Потом вернулся за стол, нажал кнопку – видимо, включил спрятанный диктофон, и задал первый вопрос:

– Вы работаете на Муслима?

Лариса на секунду задумалась. Если ответить утвердительно, ее начнут расспрашивать об этом Муслиме, а она о нем ничего не знает, так что ее версия немедленно развалится. И снова этот тип с выгоревшими глазами заведется и начнет пугать ее «сывороткой правды», а может, не станет пугать, а просто вколет ей дозу. Потом-то он поймет, что Лариса ничего не знает, что она – человек в его деле случайный, но ей-то от этого легче не станет.

– Нет, – ответила она. – Я не знаю, кто такой Муслим.

Мужчина посмотрел на нее пристально и кивнул:

– Возможно. Кто поручил вам это дело?

– Ко мне на улице подошел незнакомый мужчина, – на ходу сочиняла Лариса. – Предложил заработать по-быстрому… всего-то и нужно было зайти в Эрмитаж, взять там этот ключ и передать его… а деньги он предложил хорошие… А я медсестра, получаю копейки, так что деньги никогда не лишние…

– Как он выглядел, этот мужчина?

– Высокий брюнет, – сказала Лариса, подумав, – маленькая бородка и усы, нос крючковатый…

– Похож на Вагифа… – пробормотал мужчина. – А кому вы должны были передать ключ?

Лариса снова задумалась.

Она вспомнила развешенные по городу афиши очередного международного кинофестиваля или кинофорума, как теперь любят называть разные сборища, и подумала, что на таком шумном и многолюдном мероприятии у нее будет шанс сбежать от похитителей. Лишь бы вырваться отсюда, из этой безликой комнаты, уйти с глаз долой от этого типа с его неживыми глазами, а там уж она как-нибудь выпутается. В крайнем случае заорет на людях, на пол повалится, начнет в конвульсиях биться. Есть же у них там охрана, вызовут «Скорую». Лучше в больнице оказаться, чем у этих в руках.

– Я не знаю, кому… – начала она.

Мужчина помрачнел и взглянул на шкафчик с лекарствами.

– Я не знаю, кому, – повторила Лариса. – Тот человек должен сам подойти ко мне на фуршете по поводу открытия кинофестиваля «Письмо человечеству». Он меня сам узнает в лицо, а я его не знаю, честное слово! Он подойдет и скажет: «Как ты здесь оказалась?» И я ему должна отдать этот ключ…

– Что ж, звучит логично… – признал мужчина. Он немного подумал и решительно проговорил: – Ну что же, пойдете на этот фестиваль. Но только не думайте, что сможете от нас сбежать – мои люди будут за вами следить!

– Только одна проблема, – спохватилась Лариса. – У меня нет пропуска на фестиваль. Я должна была взять его час назад в кассе речных трамваев на набережной возле Медного Всадника, но меня перехватили, так что теперь уже поздно…

– Ладно, с этим проблем не будет, пропуск на фестиваль мы вам достанем.

Он явно показал свою заинтересованность, так что Лариса решила поторговаться.

– Как вы себе представляете, – воскликнула она с чувством. – Разве можно появиться на фестивале в таком виде? Я одета черт знает во что, да еще меня полдня пытали, мучили, возили с мешком на голове, так что я выгляжу, как огородное пугало! Вы должны отпустить меня домой, чтобы я переоделась и привела себя в порядок, иначе я никуда не пойду, хоть убивайте.

Мужчина нахмурился, и тогда Лариса выдала неоспоримый аргумент:

– Вы, конечно, не женщина, вам этого не понять, но я скорее умру, чем появлюсь на фестивале в таком виде! Я буду всем бросаться в глаза, как белая ворона, да меня просто не пустят внутрь в таком виде! Там же фейсконтроль – о-го-го!

Мужчина вздохнул и проговорил:

– Ладно. Домой, конечно, мы вас не отпустим, но с вашим внешним видом все будет в порядке. Возможности у нас имеются. А пока можете немножко отдохнуть.

У этих людей и впрямь были большие возможности.

Ларису заперли в крошечной комнатке опять-таки без окон, и дверь была без внутренней ручки. Под потолком горели две галогенные лампы.

«Как в тюрьме», – угрюмо подумала она.

Однако в комнатке имелся диван – новый, но жутко неудобный, еще круглый табурет и стол – просто доска, привинченная к стене.

«Чтобы признательные показания писать», – догадалась Лариса, хотя не было на столе ни ручки, ни клочка бумаги.

Она прилегла было на диван, но сообразила, что разлеживаться не время. Сумку отобрали вместе со всем содержимым, так что не было у нее ни мобильного телефона, ни пилочки для ногтей, пудреницы и то не было, чтобы на себя в зеркало посмотреть. Куртку с нее снял еще тот бритоголовый тип, когда привязывал к креслу в этом чертовом музее пыток. Сейчас на Ларисе была трикотажная блузка без карманов и джинсы. Ну, и ботинки, понятно.

Она обшарила карманы джинсов и нашла там случайно завалявшуюся визитку капитана Уклейкина. Да, толку от нее никакого, разве что попробовать замок открыть… Но даже если ей повезет и замок откроется, куда она денется с этой подводной лодки? Окон нигде нету, под землей же они окопались, как кроты!

«Не расслабляться, – приказала себе Лариса, – не киснуть, держаться увереннее, а не то наколют какой-нибудь дрянью, так что и имя свое позабудешь. И не причитать – зачем, мол, я это сделала, зачем влезла во всю эту историю с поисками чего-то непонятного. Что сделано – то сделано, сначала надо от этих типов уйти, а потом уже сокрушаться по поводу собственной глупости».

Она сама себе удивилась – никогда раньше так здраво не рассуждала. Может, это от страха? Хотя страха как раз не было, ей надоело бояться.

Через час Ларису вывели из отведенной ей комнаты и провели (под конвоем, конечно) в настоящую артистическую уборную. Здесь имелось огромное зеркало с подсветкой, кресло, как в парикмахерской, и всевозможные косметические и парфюмерные роскошества.

Хозяйкой всего этого богатства оказалась невысокая хрупкая старушка. Точнее, старушкой ее назвать было нельзя, перед Ларисой стояла пожилая дама. Судя по морщинам, избороздившим ее лицо, лет ей было ой как немало, но глаза блестели ярко и молодо.

– Ну? – слегка надтреснутым, но все еще звучным голосом спросила дама. – И что мы будем делать?

– Не знаю… – слегка растерялась Лариса, – мне сказали, что…

Она замолчала, потому что ее собеседница улыбнулась, и улыбка эта показалась ей знакомой.

– Вас надо привести в порядок, – согласилась дама, – причем времени у нас не слишком много. Что ж, деточка, садитесь…

Она взмахнула рукой, и жест этот тоже показался Ларисе знакомым. Она вгляделась пристально – нет, никогда не видела она этого лица. Эти километры морщин… Но саднящее чувство не проходило. У нее всегда так – пока не вспомнит, будет мучиться едва ли не физически.

Дама мягко нажала ей на плечи, усаживая в кресло, а сама наклонилась, вглядываясь в ее лицо в зеркале. Лариса тоже смотрела на нее в зеркало, и тут что-то щелкнуло в мозгу, и она вспомнила, как в далеком детстве бабушка смотрела фильм по телевизору. Он и тогда был старый, черно-белый, а бабушка все вздыхала – какая, мол, была актриса, какая красавица, и пела как хорошо… Тогда Лариса и запомнила этот поворот головы, эти жесты, эту улыбку… Но этого не может быть, потому что бабушка тогда еще сказала, что в жизни актрисы была какая-то трагедия, она рано погибла, и ходили разные про это слухи.

– Вы… – Лариса вскочила с кресла, – неужели… Но этого не может быть!

– Тсс… – дама закрыла ей рот сухой рукой, усеянной пигментными пятнами. – Молчите, деточка, не надо имен! Тут все секретно, они помешаны на конспирации и не любят слишком информированных людей… Зовите меня мадам Икс…

– Но ведь вы…

– Ну да! – мадам Икс молодо рассмеялась. – Много всего про меня говорили – и что муж зарезал из ревности. Он был чемпионом страны по бегу на коньках, ну вот, коньками и зарезал… Или что муж приохотил меня к выпивке, и мы с ним пропили пятикомнатную квартиру, и я выбросилась из окна в приступе белой горячки. Или я зарезала, только не мужа, а любовника. А на самом деле он сам себя зарезал, а соседи на меня сказали, потому что комнату хотели получить… Много всего у меня в жизни было, – она стала серьезной, – только все не так, как говорили. Уж люди наврут с три короба, а журналисты еще приукрасят. Недавно про себя статью прочитала в рубрике «Наше старое кино» – ни слова правды нету!

Лариса кивнула – ей ли не знать.

Мадам Икс между тем что-то делала с ее волосами – крутила так и эдак, немножко подстригла.

– Вам нужны совершенно другие волосы! – заявила она.

– Уж какие есть, но мои, – вздохнула Лариса.

– Деточка, я вовсе не предлагаю вам носить парики! – мадам Икс всплеснула руками. – Просто нужно поменять цвет, ваш родной волосам не нравится.

Она вымыла Ларисе голову оттеночным шампунем, уложила, а потом приступила к ней с косметикой.

– Смотри! – строго сказала она. – Смотри и запоминай! – И замолчала, сосредоточившись на работе.

– Ну вот, – через некоторое время мадам Икс отступила в сторону. – Любуйся!

Взглянув на себя в зеркало, Лариса была поражена.

В ее внешности не только не осталось следов перенесенных недавно стрессов и неприятностей – она выглядела так, как будто только что вернулась с курорта. Лицо приобрело свежий золотистый оттенок, глаза сияли, волосы лежали естественной волной. И этот рыже-каштановый цвет очень оживлял лицо, к нему и брови можно было покрасить чуть темнее, чем раньше. Оттого и глаза блестели ярче.

Но на этом чудеса не кончились.

Мадам Икс выкатила из соседней комнаты стойку на колесиках, вроде тех, на которых в магазинах развешивают одежду. На этой стойке висели платья и костюмы, юбки и блузки самых разных цветов и фасонов – и все подходящего размера!

Здесь были и вечерние платья до полу, и короткие коктейльные, и пышные юбки – у Ларисы от такого разнообразия моделей и расцветок разбежались глаза. Вещи были дорогие и качественные, видно, проблем с деньгами у этой конторы не было.

Мадам придирчиво оглядела коллекцию одежды – и подобрала своей подопечной чудное ярко-синее платье средней длины.

Платье сидело как влитое. Прежде Лариса не носила таких ярких тонов, считала, что с ее неброской внешностью они не гармонируют, но сейчас это платье совершило настоящее чудо.

В зеркале отражалась совершенно новая женщина – уверенная в себе, красивая и решительная.

И самый последний штрих – перед Ларисой поставили несколько коробок с обувью.

Она примерила изящные синие лодочки на высоком каблуке – и поняла, что ничего другого ни за что не наденет. Туфли сидели идеально, как будто их создали специально для Ларисы, они придали ей уверенности и грации.

– Ну вот, – мадам Икс одобрительно улыбнулась, – теперь ты готова. Значит, голову выше, смотреть поверх всех, руками не размахивать, но и к телу не прижимать. Ходить не спеша, у женщины в таком платье никаких забот нету, ей спешить некуда. Улыбайся легко, мимолетно, в общем – вперед! – И она вручила Ларисе пригласительный билет на открытие фестиваля.

Тут пришли двое парней в черном и потащили Ларису к выходу, она едва успела поблагодарить старую актрису и сунуть в крошечную сумочку визитку, что дал ей капитан Уклейкин, – чтобы не бросать ее здесь.

Антип вздрогнул от холода и проснулся.

Он сидел на передке своей телеги, намотав вожжи на руку. Светало. Умная лошадь шла сама, она давно знала дорогу к городским воротам. Не первый раз Антип приезжал в Москву. На этот раз с другими мужиками из своего села он привез в Москву рыбу, удачно продал ее и теперь возвращался к себе домой, под Вологду. С односельчанами он разминулся, но они заранее сговорились встретиться в корчме за городскими воротами и дальше уж ехать вместе.

Лошадь всхрапнула, скосила глаз на хозяина, словно хотела что-то ему сказать. Антип обернулся, чтобы проверить телегу… и испуганно охнул: в его телеге неподвижно лежал косматый одноглазый мужик с окровавленной головой.

– Эй, мил-человек, ты чего? – спросил Антип вполголоса. – Ты спишь, что ли?

Одноглазый не шевелился, не подавал никаких признаков жизни.

Антип остановил лошадь, спрыгнул с передка, обошел телегу. Наклонился над одноглазым и часто, истово закрестился – тот не дышал и начал уже холодеть.

– Матерь Божья, святой Николай Угодник! – забормотал Антип. – Что же теперь делать-то?

За что же ему такое несчастье? Чем он прогневил Бога? И как такое получилось – всего-то он задремал на полчаса, откуда же взялся этот покойник у него в телеге?

Вокруг были заборы и домики Стрелецкой слободы. Еще немного – и впереди покажутся ворота, а возле них – караул…

Не дай Бог, караульные увидят мертвеца в его телеге! Тогда Антипу вовек не оправдаться – высекут плетьми, закуют в железо и отправят на каторгу… или того хуже – отрубят голову… не дождется его Пелагея, останется одна с семью детками…

Пригорюнился Антип.

А вокруг уже просыпалась Стрелецкая слобода, открывались ставни, раздавалось мычанье коров.

Что же делать-то?

И тут увидел Антип впереди крутой косогор, мутную речку Яузу.

Вспомнил чистые, прозрачные северные реки, просторные заливные луга, темные леса.

Неужто не суждено ему больше их увидеть? Неужто не суждено повидать своих деток, угостить их московскими гостинцами, печатными пряниками? Неужто не суждено подарить любимице своей Настеньке красный красивый платок в цветах и райских птицах, купленный на московском базаре?

Антип опять воровато огляделся по сторонам, погнал вперед послушную лошаденку, подкатил телегу к самому косогору, стащил мертвеца с телеги. Нашел подходящий камень, привязал к ногам покойника и толкнул. Труп покатился по крутому берегу, с гулким плеском ушел в темную воду.

Антип поглядел на побежавшие по воде круги, перевел дыхание, перекрестился.

Кажись, отделался от покойника, и никто его не видел.

Он еще раз оглядел телегу, выбросил на землю окровавленную тряпицу и увидел под ней книгу.

Удивительная это была книга – собой небольшая, в переплете из синей мягкой кожи, то ли юфти, то ли сафьяна, в верхнюю часть корешка был вделан бледно-голубой камень с прожилками, похожий на живой человеческий глаз.

Антип хотел было выбросить книгу в Яузу, вслед за одноглазым покойником – но вдруг почувствовал исходящее от нее тепло и силу. И голубой каменный глаз глядел на Антипа пристально и внимательно.

И не решился Антип выбросить книгу.

Видно, не простая это книга, священная.

Антип запрятал ее поглубже в сено и решил отвезти домой, а там отдать батюшке отцу Селиверсту. Он грамоту знает, и разных мудреных книг немало повидал, и с этой книгой разберется.

Антип взобрался на передок телеги, взбодрил лошаденку и через четверть часа подъехал к городским воротам.

Стражники возле ворот лютовали, проверяли всех проезжих – говорят, ночью какие-то басурманы пошалили в Москве, обворовали царевы палаты…

Антипа, однако, пропустили без слова – видно, священная книга ему помогла.

Церемония проходила в новом роскошном ресторане на Васильевском острове.

Ларису отвезли в ресторан на длинной черной машине. Рядом с ней в салоне сидел молчаливый молодой человек в черном отлично сшитом костюме, за рулем – еще один, похожий на первого, как будто они вышли из одного инкубатора. Когда машина остановилась, спутник открыл перед Ларисой дверь машины и шепнул ей на ухо:

– Помни, я всегда буду рядом. И не пытайся хитрить – все равно у тебя ничего не выйдет!

Лариса кивнула и по красной ковровой дорожке подошла к дверям ресторана. Вежливый охранник на входе проверил ее приглашение, и она вошла внутрь.

Торжественная часть мероприятия уже закончилась, и теперь все участники и гости фестиваля прохаживались по огромному залу, неформально общаясь. Вдоль стен стояли столы с легкими закусками, среди гостей сновали вышколенные официанты, разливавшие шампанское и другие напитки.

Лариса огляделась.

В этом зале собрался весь цвет отечественного кинематографа – актеры и режиссеры, продюсеры и прокатчики. Каждое второе лицо было знакомо по фильмам и телевизионным передачам или, по крайней мере, казалось знакомым.

В центре зала знаменитый актер и режиссер, плейбой и икона стиля, что-то вещал перед телевизионной камерой, гордо вскинув красиво вылепленную, бритую наголо голову. Рядом с ним скромно улыбалась его незаметная деловая жена.

Чуть в стороне герой кинобоевиков с мрачным взглядом и квадратным подбородком объяснял журналистам, какой он интеллектуал и что его голубая мечта – сыграть в новом фильме Ларса фон Триера.

Мимо Ларисы двигался поток преуспевающих мужчин и красивых женщин – актрис, а также жен и подруг режиссеров и продюсеров. Их трудно было отличить друг от дружки – все в шикарных туалетах и осыпанные драгоценностями.

И тут в сердце Ларисы будто кольнули отравленной иглой. Не потому что на ней не было ни колье, ни сережек с бриллиантами – колечка завалящего, и то не было. В ее положении расстраиваться по такому поводу было просто глупо.

В глубине зала она увидела свою мамочку. «Русская Катрин Денев» о чем-то увлеченно разговаривала с высоким импозантным господином в смокинге. Кто это – ее четвертый муж? Или, кажется, уже пятый… Какой-то был художником, какой-то – музыкантом, а этот, кажется, продюсер. Или театральный деятель… Лариса поймала себя на мысли, что забыла. Странно, раньше она все знала про мамочку. Злясь на себя, покупала журналы и смотрела передачи, даже в Интернете искала новости про нее и про сестер. Как будто нарочно расковыривала подживающую рану. А теперь вот забыла, за кем мамочка сейчас замужем.

И с чего Лариса так удивилась – ясно же, что мамочка не могла пропустить такое важное светское мероприятие!

Выглядела та, как всегда, роскошно. Похоже, ей каким-то чудом удалось не только остановить время, но повернуть его вспять.

Лариса очнулась от мыслей и осознала себя стоящей посреди зала и пялящейся на «Русскую Катрин Денев» во все глаза.

«Немедленно прекрати! – приказала она себе. – Не хватало еще столкнуться с ней лицом к лицу!»

Рядом с Ларисой остановился официант с подносом. Она протянула руку и взяла первый попавшийся бокал. Это оказался коньяк, но она выпила его залпом, как минеральную воду. Немного полегчало.

Ей сейчас не о мамочке нужно думать, а как свою жизнь спасти, это гораздо важнее.

С помощью коньяка Лариса успешно выбросила мамочку из головы и пошла по залу, с любопытством разглядывая прогуливающихся вокруг богатых и знаменитых персонажей светской хроники. И ловила на себе заинтересованные взгляды.

А что – она сегодня выглядела вполне на уровне, ничуть не хуже этих расфуфыренных актрисулек!

Одно только немного портило настроение – боковым зрением Лариса видела своего незаметного спутника. Он держался на безопасном расстоянии, но не выпускал ее из виду. Расстояние между ними не уменьшалось, но и не увеличивалось. Одно слово – профессионал!

Лариса решила, что нужно еще выпить – тогда она сможет забыть и о приставленном к ней спутнике. Она завертела головой в поисках официанта, но вместо него к ней подскочил низенький пузатый мужичок с обширной лысиной.

– Где я вас видел? – осведомился он с самоуверенностью испанского гранда. – Вы снимаетесь у Федора Сергеевича? Или нет, постойте… у Филиппа Олеговича?

– Нет, у Педро Родриговича! – ответила Лариса и попыталась обойти пузатого мачо.

Тот, однако, не сдавался.

– А, я вспомнил! – воскликнул он, склонив голову набок и глядя на Ларису как бы через глазок видоискателя. – Вы играли Авдотью в сериале «Судьба Евдокии». Профессионально, профессионально! Но нельзя же все время сниматься только в сериалах! Нужно сделать себе имя в настоящем кино! И я могу предложить вам прекрасную роль…

Лариса только было собралась достойно ответить, как к толстяку подскочила высоченная блондинка с ангельским личиком. Схватив его за лацкан, она заверещала:

– Как можно, Рома! Ты ушел от меня, не попрощавшись, и даже не звонишь! Я схожу с ума, не нахожу себе места – а ты тут любезничаешь с какой-то шваброй!..

Лариса решила не принимать слова блондинки близко к сердцу и улизнула, смешавшись с толпой. Наконец она увидела официанта и взяла с подноса новый бокал.

И в этот самый момент на нее налетел высокий мужчина в белом смокинге. От неожиданности Лариса споткнулась и выплеснула на него свой коньяк.

– Черт! – прошипел мужчина, отстранившись, и внезапно замолчал.

– Извините… – пробормотала Лариса и подняла голову…

Перед ней стоял ее первый муж Алихан собственной персоной. Несмотря на то что прошло двенадцать лет с того дня, как он, хлопнув дверью, ушел из ее дома, обозвав на прощание уродиной и дурой, Лариса узнала его сразу. И, что удивительно, он тоже ее узнал – после стольких лет. Впрочем, сегодня она выглядела значительно моложе.

– Ты? – проговорил он, изумленно разглядывая ее. – Как ты здесь оказалась?

Как ни была Лариса потрясена этой неожиданной встречей, она заметила своего безмолвного спутника. Он стоял сейчас всего в нескольких шагах от нее и внимательно разглядывал Алихана.

И тут до Ларисы дошло, что Алик произнес ту самую фразу, которая, по словам самой Ларисы, была пароле