/ / Language: Русский / Genre:sf_detective, sf_horror / Series: Артефакт-детектив

Сокровища Ирода

Наталья Александрова

Много веков назад царь Ирод Антипа силой отнял у слепого мудреца три кольца вечной власти. Перед смертью старец предупредил царя, что владелец волшебных сокровищ становится не только их повелителем, но и рабом, ибо всякая власть в то же время есть рабство. Ирод горько пожалел о бесчестном поступке. Впоследствии кольца растерялись по свету… Русские туристки Лариса и Марина покупают на память о Египте дешевые безделушки. Лариса выбирает колечко в форме потоков льющейся воды, и тут же возле нее появляется туземец, требующий что-то на чужом языке. Подругам удается прогнать настырного попрошайку, но вскоре Ларису находят с ножом в сердце. Похоже, дни Марины тоже сочтены: убийца не знал, что Лариса отдала украшение приятельнице…

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Сокровища Ирода : роман / Наталья Александрова Эксмо Москва 2009 978-5-699-36540-1 © Текст. Александрова Н.Н., 2009 © OOО «Издательство «Эксмо», 2009 Оформление серии С. Курбатова Серия основана в 2007 году Ответственный редактор О. Рубис Редактор Ю. Ярова Художественный редактор С. Лях Технический редактор Н. Носова Компьютерная верстка Е. Попова Корректор Г. Титова

Наталья Александрова

Сокровища Ирода

Первый раз этот город упомянут за пятнадцать веков до начала новой эры, за пятнадцать веков до того, как вблизи от него, в Вифлееме, в семье бедного плотника родился младенец, которому суждено было перевернуть мир. За пятнадцать веков до того, как пастухи и волхвы из далеких стран пошли вслед за звездой, чтобы поклониться этому младенцу, безымянный каменотес великого фараона Тутмоса высек на каменной скрижали:

«В день тридцатый от начала похода Фараон, Сын Неба, владыка обоих Египтов, своей могучей дланью сокрушил врагов и покорил под свою руку город Яффо».

Здесь побывали египтяне и греки, филистимляне и римляне, финикийцы и персы – и каждый из народов оставил на этой земле свой след. Десятки раз завоеватели разрушали город – но он возникал снова, на том же самом месте, возрождаясь, как Феникс из пепла. Существует легенда, что именно здесь патриарх Ной построил свой ковчег, в котором спас от Великого потопа всех живых существ, обитающих в мире, – «всякой твари по паре». И название свое город Яффо получил по имени одного из сыновей Ноя – Яфета, который после потопа заложил на этом месте свой город. Около этих берегов пророк Иона был проглочен китом. Именно здесь, в Яффо, находился в заточении святой Петр. А еще существует легенда, что неподалеку от этих мест была прикована к скале прекрасная Андромеда, спасенная Персеем.

В седьмом веке Яффо был захвачен арабами, в одиннадцатом здесь высадились закованные в броню крестоносцы. Сюда приплывали генуэзские корабли с христианскими воинами и паломниками, поэтому в тринадцатом веке султан Бейбарс разрушил порт, чтобы прекратить нашествия крестоносцев…

Теперь Яффо слился со своим молодым соседом Тель-Авивом в один город, утратив свое значение как порт. Сейчас это район богемы, район художников и артистов. На его узких улочках разместилось множество театров и художественных мастерских, туристских лавочек и небольших ресторанов.

А стоит немного отойти от моря, углубиться в лабиринт узких кривых улочек – и вы окажетесь в районе, где расположился старый блошиный рынок – Шук Пишпишим.

Это не рынок в европейском понимании, а город в городе, расползшийся по дюжине улочек и переулков, переполненный крикливой разноязыкой толпой, пропахший пряностями и сандаловым деревом, кофе и корицей, оливковым маслом и куркумой, острой восточной кухней и старинными коврами.

Сюда эмигранты из разных концов планеты привезли семейные реликвии и ничего не стоящие безделушки и выложили их на прилавки бесчисленных лавчонок, чтобы продать таким же многочисленным, разноязыким и шумным туристам.

– Ну и ну! – протянула Нинель. – В жизни не видала столько старья! Барахло какое-то на улицу выставили и радуются!

– Что б ты понимала! – тут же вступила Натэлла. – Это не старье, а антиквариат! Люди за это большие деньги платят!

– За это? – Нинель сморщила нос. – Быть того не может, чтобы за такую ерунду, на помойке выкопанную, большие деньги платили! Или у них и от жары совсем крыша съехала!

Дамы разговаривали громко, стараясь перекричать ровный гул блошиного рынка, куда направились сегодня с утра с целью ознакомления. Они чудно погуляли по берегу моря, в парке Яффо полюбовались на розовогрудых горлинок и удода с хохолком, пообедали в маленьком ресторанчике на площади под часами, после чего неугомонная Натэлла потащила всех на блошиный рынок.

«Наверное, со стороны мы четверо смотримся очень забавно, – мимоходом подумала Марина, – хотя за этими двумя грациями нас с Ларисой и не видно…»

Тех двоих было много. Натэлла, коротко стриженная брюнетка, смуглая и крепко сбитая, всегда в чем-то открытом и ярком, громкоголосая и энергичная, а с ней – Нинель, подруга, обретенная здесь же, на отдыхе. Та была рыжая, белокожая и веснушчатая.

Натэлла предпочитала одежду красных цветов, от малинового до огненно-алого, сегодня на ней было платье с вырезом на спине, цвета революционной гвоздики.

Нинель, наоборот, белокожая и рыхлая, обгорает мгновенно, никакие кремы не помогают, поэтому от солнца закрывается, на ней ажурная белая шаль с кистями и соломенная шляпа с розовой лентой.

Натэлла жары не боится, бестрепетно подставляет солнцу и без того смуглую кожу.

– Это не солнце! – заявила она в первый же день по приезде, когда вся группа, слегка обалдев от синего теплого моря, яркого света и горячего песка, осторожно располагалась под полосатыми зонтиками. – Вот на Гоа было солнце! И здесь солнце в июле! А сейчас у них осень, вон, даже детей маленьких голышом водят…

После слякотного темного и унылого петербургского ноября, после неба, вечно затянутого свинцовыми тучами, то, что они видели вокруг, язык не поворачивался назвать осенью.

Две недели промелькнули незаметно, группа ездила на экскурсии, а свободное время каждый старался проводить, как ему хочется. Неугомонная Натэлла заставляла всех осматривать достопримечательности. Сегодня Марине не хотелось никуда идти. Ей хотелось сидеть под ярким полосатым тентом, опустив ноги в горячий песок, потягивая ледяную воду с лимоном, и глядеть на море.

На море никогда не бывает скучно. Волны набегают друг за другом, и каждая волна не похожа на предыдущие, как не похожи друг на друга два разных человека. Можно подойти к воде и поиграть с волнами в догонялки. Можно стоять по колено в теплой воде и рассматривать стайки мелких рыбешек, что шныряют мимо. Можно свободно плыть в упругой соленой воде, можно качаться на волнах, можно нырять… На теплом море можно делать все, что хочется, и никто не станет проявлять к тебе лишний интерес. На море не будешь выглядеть одинокой и неприкаянной, море всех приголубит и обласкает.

В первый раз в жизни Марина поехала отдыхать одна, потому что… потому что вспоминать о том, что случилось, ей сейчас совершенно не хотелось. «А придется!..» – вспомнила она фразу из известного анекдота и горько усмехнулась. И Лариса тут же почувствовала ее настроение, тихонько сжала руку повыше локтя и улыбнулась одними глазами – не горюй, мол, все наладится.

Оказалось, что в их туристической группе полно таких, как она, одиноких женщин, которые, кстати сказать, совершенно не считали себя одинокими. Одна Натэлла чего стоит – не женщина, а настоящая пожарная команда!

Молодой парень арабского вида, весь в черном, несмотря на жару, проскочил мимо, держа над головой маленький круглый столик черного дерева. На столешнице, выгоревшей и облупившейся, просматривался все же тщательно выписанный букет ирисов.

Эти улочки были заполнены самой разной старинной мебелью. Столы и столики, темного, светлого дерева, ореховые и палисандровые, крашенные и лакированные, кресла-качалки с облезлыми спинками, комоды с позеленевшими бронзовыми ручками и давно не выдвигающимися ящиками, сундуки, инкрустированные разными сортами дерева и перламутром, шкафчики и тумбочки немыслимых фасонов и даже древний умывальник на кривых ножках, с ящиками, когда-то расписанными цветами, и потрескавшейся фаянсовой раковиной.

– Смотри! – засмеялась Лариса. – «Как из маминой из спальни, кривоногий и хромой, выбегает умывальник и качает головой…» Совершеннейший Мойдодыр! У меня в детстве книжка была, там как раз такой нарисован…

Седой горбоносый араб, уловив ее интерес, тут же вынес на улицу большой фаянсовый кувшин, расписанный такими же цветами, как умывальник.

– Красивый… – протянула Лариса мечтательно, – даже в этих трещинах есть что-то… Набрать на даче охапку простых цветов и поставить где-нибудь в беседке…

– Бери! – предложила Марина. – Если поторговаться, он недорого отдаст! Говорили же нам в гостинице, что тут все можно за десять шекелей купить!

– Ты серьезно? – рассмеялась Лариса. – Да этот кувшин ни в какой чемодан не влезет, придется к самолету на веревочке привязывать или транспортный борт нанимать…

После мебели пошли зеркала – огромные, в деревянных или бронзовых рамах, и совсем крошечные, с серебряными ручками, в которых виден один лишь глаз. Затем попалась пара настоящих магазинов с антиквариатом – фаянсовые напольные вазы, люстры, два китайских фарфоровых подсвечника в виде слонов. Хозяин был вальяжен и толст, на их четверку он даже не взглянул – понял, что не его клиенты.

А потом пошло что-то и вовсе несуразное.

На асфальте перед магазинчиком был выставлен деревянный индеец с трубкой и томагавком. Индеец был в натуральную величину и ярко раскрашен. Далее за индейцем шел американский шериф с огромным револьвером и серебряной звездой, потом две собаки непонятной породы, зебра, кудрявый мальчик в коротких штанишках с толстыми розовыми щеками, а в глубине магазина, на самой верхотуре, стояла деревянная статуя Мэрилин Монро в белом развевающемся платье, как в знаменитом кадре из фильма.

– Это-то откуда тут взялось? – громко удивилась Натэлла. – Какой китч!

– Не скажи. – Нинель оживилась, такое ей как раз нравилось.

Они надолго застряли у деревяшек, так что Марина с Ларисой решили считать себя свободными от их компании и свернули в один из боковых переулков.

Там продавалась всякая всячина. Медные кувшины с длинными носиками выстроились по росту, почерневшие от времени бронзовые лампы и подсвечники стояли прямо на земле, внутри магазина на стеллаже теснились шкатулочки из ракушек, джезвы гроздьями висели на гвоздиках – от огромной, в которой можно было сварить литр кофе, до крошечной, чуть больше наперстка.

Отдельный шкафчик был заполнен маленькими стеклянными колбочками и пузырьками, рядом притулились старинные аптекарские весы. Марина задержалась возле посуды – разномастные фарфоровые чашечки, позолоченные внутри, а снаружи на каждой своя тщательно выписанная миниатюра.

Лариса в это время вдохновляла себя на поступок.

У входа в лавку стояла большая медная чаша, заполненная мелочами. Чаша раньше, наверное, служила курительницей, а теперь ее приспособили под хранение мелкого товара. Там лежали погнутые и почерневшие серебряные ложки, какие-то фитюльки непонятного назначения, металлические пуговицы с гербами неизвестных стран, затупившиеся ножницы. Поблескивали гребешки, усыпанные разноцветными стразами, цепочки, бронзовые обереги на кожаных шнурках и бесчисленные кольца. Металлические и деревянные, из цельного нефрита, из кожи, из слоновой кости и даже сплетенные из волос.

Лариса глубоко вздохнула и отважно принялась рыться во всем этом хламе.

– Да зачем тебе это? – Марина брезгливо поморщилась. – Еще уколешься и подхватишь какую-нибудь заразу.

– Хочу выбрать что-нибудь забавное на память… Примета такая, ты же знаешь, чтобы еще раз сюда вернуться… – пропыхтела Лариса откуда-то снизу.

Марина пожала плечами и отошла. Примета так примета. Нужно взять какую-нибудь ерунду и идти отсюда скорее. От шума, от крикливых хозяев магазинчиков, от суеты и от яркого солнца перед глазами стояла розовая пелена.

В том самом шкафчике с аптечными склянками она увидела флакон темно-синего непрозрачного стекла с притертой пробкой. Марина осторожно взяла флакон в руки и стряхнула пыль. Пробка открылась с трудом. Марина поднесла флакон к носу, ожидая почувствовать запах тления или просто ничего, одну пыль.

Аромат был еле уловим, она не смогла бы его описать. Ноздри ее затрепетали, и в голове неожиданно прояснилось. Пелена с глаз спала, все предметы стали видны четко, как нарисованные черной тушью. На миг грязная, пыльная, заставленная хламом лавчонка показалась Марине пещерой Али-Бабы, а все выставленные вещи – волшебными сокровищами из восточных сказок. Вон там стоит лампа Аладдина, потрешь – и явится джинн, вон тот потертый ковер с причудливым орнаментом при надлежащем управлении может летать, а этот серебряный кинжал наверняка заговоренный…

Через несколько секунд она пришла в себя. Из флакона ничем не пахло, он был пуст уже лет двести, если не больше. По-прежнему ее окружали пыльные старые вещи, и хозяин дремал на скамье, проеденной жучками. В уши настойчиво лез гул огромного скопища людей, перед глазами мелькали красные мухи.

– Восток – дело тонкое… – пробормотала Марина и показала синий флакон хозяину. – Сколько?

Тот забормотала что-то, она покачала головой, тогда он написал на бумажке число 50.

– Пятьдесят шекелей? – подскочила Лариса. – Да вы с ума сошли! Маринка, не вздумай брать, это же грабеж среди бела дня!

Сама она протягивала хозяину сжатый кулак и смотрела так грозно, что он даже заслонился от нее руками. Лариса разжала ладонь, там лежало кольцо. Почерневшее от старости, самой обычной простой формы – довольно широкий ободок из металла. Хозяин очнулся от ступора и сказал, что кольцо стоит сто шекелей.

– Совсем озверел! – взбеленилась Лариса. – От жадности не лопнешь? Возьми себя в руки!

– Да зачем тебе это кольцо, пойдем отсюда, – вяло убеждала ее Марина, – только время теряем…

Лариска не слушала, она закусила удила. Торг шел успешно, вскоре хозяин снизил цену до пятидесяти.

– Десять! – надрывалась Лариса. – Десять шекелей и ни копейки больше!

Скорей всего, по-русски хозяин не понимал, впрочем, по этим торговцам никогда не поймешь. Во всяком случае, хозяин был прекрасным физиономистом, он видел, что кольцо Ларисе понравилось, а вторая туристка не боец, не стоит на нее и время тратить.

Лариса была злая, волосы растрепались, она поливала хозяина по-русски разными словами, кидала кольцо на столик и порывалась уходить. Но хитрый араб видел ее насквозь, он мотал головой и сбавлял цену крайне неохотно.

Марине это надоело.

– Вот что, – сказала она решительно, бросая на столик пятьдесят шекелей, – я ухожу. Жалко время на ругань тратить! Ведь последний день сегодня.

И хозяин мигом согласился на сделку. Марина за флакон жутко переплатила, так что он не остался внакладе.

Довольная Лариса тут же надела кольцо на палец – оно пришлась впору.

– Зря ты так, – сказала она, – тут нужно торговаться, иначе тебя уважать перестанут.

Марине вовсе не нужно было, чтобы здесь ее уважали. Откровенно говоря, и синий флакон был ей не нужен. Но воспоминание о непонятном аромате, спрятанном внутри, отчего-то будоражило душу. В конце концов, имеет она право на каприз? Черт с ними, с этими шекелями, все равно завтра домой…

От этого воспоминания настроение не улучшилось, захотелось вновь открыть синий флакон и вдохнуть едва заметный аромат. Но что-то удержало ее – нельзя слишком часто, а то выветрится.

– Пойдем отсюда! – решительно заявила Лариса.

Просто удивительно, как эта женщина умела понимать в ее мысли! Впрочем, это не так сложно, мама всегда говорила, что у нее, Марины, все написано на лице.

– Дорогая моя! – говорила мама хорошо поставленным голосом. – Если ты хочешь добиться успеха в жизни, ты должна научиться скрывать свои эмоции! Ну что ж такое, на экзамене ты выглядишь как последняя двоечница – мнешься, облизываешь губы, дергаешь себя за нос. Хорошо хоть ногти не грызешь! Ведь ты же прекрасно знаешь предмет! Но кто тебе поверит?

Далее те же слова повторялись по поводу успеха у мужчин.

– Что это такое, – сердилась мама, – ты краснеешь, бледнеешь, опускаешь глаза и заикаешься! И когда ты бываешь у него дома – будь же полюбезнее с его родителями!

– Они подумают, что я хочу за него замуж! – пыталась отшутиться Марина.

– А разве нет? – удивлялась мама.

Эти разговоры начались, когда Марина окончила институт, миновали все юношеские влюбленности и увлечения, и мама решила, что дочке пора, как она говорила, определиться.

Теперь уже речь не шла об успехе у мужчин вообще, мама конкретизировала свои указания по поводу каждого отдельно взятого индивидуума, который появлялся возле Марины.

Беда была в том, что мама все неправильно понимала, то есть выдавала желаемое за действительное, хотя сама про себя всегда утверждала, что она в жизни руководствуется исключительно здравым смыслом и ставит перед собой только реальные задачи.

Так, любой звонок сослуживца по пустяковому поводу рассматривался мамой как перспективное событие, а уж если Марина выбалтывала ей по глупости, что после корпоративной вечеринки ее подвез на такси парень, живущий в соседнем доме, то это был, по выражению мамы, неплохой вариант.

Мама хотела Марине только хорошего, это несомненно, а хорошее виделось ей исключительно в замужестве. Но с замужеством ничего не получалось. Были знакомства, легкий флирт, была пара-тройка романов – с замиранием сердца, с тревожным ожиданием телефонных звонков, с разговорами по тому же телефону едва ли не до утра, с торопливыми объятиями по чужим квартирам и дачам.

В общем, ничего серьезного, как с разочарованием каждый раз констатировала мама. Неизвестными путями она пронюхивала про очередной, как она говорила, вариант, хотя Бог свидетель, Марина давно уже решила ничего маме не рассказывать. Ни к чему хорошему это не приводило.

Не то чтобы она боялась сглазить, просто ей до чертиков надоели мамины обсуждения каждой встречи со вкусом и подробностями. Мама обожала устраивать мизансцены – покажи, где ты стояла, да как он повернулся, да как посмотрел… А ответил на твой вопрос сразу или подумал… Да какая разница, сердилась Марина, сразу или не сразу, все ведь не запомнишь… Ты не права, твердо отвечала мама, все нюансы очень важны.

«Запомни, дочка, – говорила мама, – в отношениях между мужчиной и женщиной нет ничего мелкого, незначительного, нет ничего такого, чем можно было бы пренебречь! Нужно изучить своего избранника вдоль и поперек, нужно узнать его как облупленного, причем очень важно сделать это еще до свадьбы!»

«Да какая свадьба, – поначалу отмахивалась Марина, – ни о какой свадьбе речь не идет!»

«И напрасно! – припечатала тогда мама. – Годы идут, молодость не вечна. И ты это прекрасно знаешь! Женщины нашей семьи, к сожалению, рано стареют. В этом нет ничего ужасного, просто нужно заранее подготовиться и держать руку на пульсе. Или, как говорят, не пускать процесс на самотек».

«Но как я могу узнать человека после нескольких встреч? – вяло отбивалась Марина. – Не могу же я вцепиться в него как клещ и выспрашивать, не было ли у него в родне алкоголиков и сумасшедших, это неприлично…»

«Тебе вовсе не нужно его выспрашивать, – мама строго хмурила брови, чтобы придать словам особенный вес, – ты просто должна внимательно его слушать. Изредка задавать наводящие вопросы. И наблюдать, неусыпно наблюдать. Иногда бывает очень полезно посмотреть, как человек ест – жадно, торопливо, чавкая и рассыпая еду, или же ковыряется в тарелке, брезгливо морщась, как будто выискивая там зажаренного таракана…»

«И то и другое отвратительно!» – скривилась Марина.

«Неплохо характеризует человека его смех, – невозмутимо продолжала мама. – Бывает, мужчина ну всем хорош, а как засмеется – будто шакал залаял. Или вместо улыбки скалится, как дворняжка, у которой кость отбирают. В таком случае нужно очень хорошо подумать, прежде чем иметь с ним дело!»

Нет ничего удивительного, что Марине до смерти надоели такие разговоры. Тем более что по окончании беседы мама неизменно добавляла, что в Маринином положении особо выбирать не приходится и что, в конце концов, можно и поступиться некоторыми принципами и не обращать внимания на мелкие недостатки. Ну, подумаешь, неприятный у мужа смех. Так организуй семейную жизнь таким образом, чтобы ему было не до смеха, – вот и решение проблемы!

Главное, чтобы был приличный, солидный человек, твердо стоящий на ногах, способный обеспечить жену и позаботиться о своих будущих детях, вот уж это условие обязательно. А что касается внешности, то не зря испанцы придумали пословицу «Мужчина чуть красивее дьявола – уже красавец!».

Мама очень любила Испанию, ездила туда отдыхать и даже пошла на курсы интенсивного испанского, чтобы суметь объясниться с аборигенами в Андалусии и на Мальорке.

– О чем задумалась? – Лариса тронула подругу за руку. – Ты уже минут двадцать молчишь и по сторонам не смотришь…

– Устала что-то, – пожаловалась Марина, – давай пойдем к морю, там приятнее.

Лариса согласно кивнула головой, ни о чем не спрашивая, ей тоже надоели шум, жара и всепроникающая пыль блошиного рынка. Она провела платком по лицу, чтобы утереть пот, и мимоходом погляделась в пыльное зеркало в резной бронзовой раме, выставленное прямо на дороге. В зеркале отражались они двое, еще люди – ярко и легко одетые, в разных шляпах и с разным цветом кожи – крупные пышнотелые немки, смуглые, говорливые, бурно жестикулирующие итальянцы, японцы с маленькими непроницаемыми лицами, беспрерывно улыбающиеся американцы, русские – ошеломленные, уставшие от солнца и всего этого вавилонского столпотворения.

И вдруг…

В зеркале отразилась странная фигура, закутанная в белые восточные одежды. «Арафатка» в мелкую клеточку надвинута низко на лоб, виден только хищный нос, узкие, плотно сжатые губы и горящий глаз. Второй глаз закрыт черной повязкой.

Незнакомец в зеркале приближался, и Лариса повернулась, чтобы увидеть его воочию. Вблизи он был еще страшнее.

– Господи! – тихонько ахнула Марина и отступила назад. – Прямо как из сказок «Тысячи и одной ночи»!

Лариса тоже хотела отступить, но за ней было зеркало, а страшный незнакомец подошел к ней вплотную и схватил за плечо.

– Харкам Кумрат! – прокричал он, сверля ее лицо своим единственным горящим глазом. И не прокричал, а прокаркал, и плечо заболело, как будто не пальцы его сжимали, а когти хищной птицы.

– Отстань! – Лариса вырвала свою руку и пыталась оттолкнуть страшного человека. – Помогите!

Тут же подошли двое американцев – закричали, заахали, этим до всего всегда есть дело. Соотечественники, немолодая семейная пара, наоборот, шарахнулись в сторону. Хозяин лавчонки, чье зеркало, боязливо выглядывал из дверей.

– Мы ничего ему не сделали, – быстро заговорила Марина по-английски, стараясь удержать американцев, – мы не понимаем, что ему нужно… Наверное, это сумасшедший…

– Да-да, – кивали американцы, – этот человек – наверняка сумасшедший…

– Харкам Кумрат! – сказал одноглазый более спокойно, сверкнул глазом, повернулся и вдруг исчез, растворился в толпе.

– Придурок! – прошипела Лариса, а Марина в это время горячо благодарила американцев, сама не понимая за что.

Те, надо сказать, приняли благодарность как должное и чинно удалились.

– Вот теперь нам точно пора уходить! – Марина повернулась к подруге.

Лариса была бледна, на лбу снова выступила испарина. Она не хотела признаваться, что одноглазый псих сильно ее напугал.

Быстрым шагом они миновали рынок, перешли площадь с часовой башней посредине, возле которой стояли многочисленные такси, и спустились к морю.

Это называлось променад. С одной стороны широкую аллею отгораживала каменная стена, с другой невысокие цветущие кусты лантаны. А дальше было море – с белыми барашками волн и парусами яхт.

От вида моря Марине сразу же стало легче, и недавний эпизод не казался уже таким неприятным.

– Ерунда все это! – Лариса тоже повеселела. – Выбрось из головы, забудь!

Лариска молодец, подумала Марина, не позволит испортить себе последний день отдыха. И собственную жизнь не позволит испортить никому – ни подруге, ни матери, ни какому-то рефлексирующему ипохондрику с вечно потеющими руками.

От последней мысли Марина даже остановилась, настолько она была неожиданной. «Ты сердишься, Юпитер, – услышала она воочию негромкий, вкрадчивый голос Андрея, – следовательно, ты не прав…» У него на все случаи жизни были заготовлены подходящие латинские изречения, он был твердо уверен, что мудрости древних никто в истории не смог ничего противопоставить.

Еще он умел играть словами и в разговоре расставлять незаметные сети и ловушки, как опытный охотник расставляет свои капканы, заранее зная, что в них попадется и глупый заяц, и хитрая лиса.

Марина покачала головой, чтобы избавиться от назойливого вкрадчивого голоса в ушах. Сейчас не время для воспоминаний, она тоже не позволит испортить себе последний день отдыха!

Подруги спустились ниже и пошли вдоль моря. Берег здесь был высокий и обрывистый, на камнях сидели рыбаки с удочками, и рядом с каждым рыболовом восседал свой собственный кот, неподвижный и загадочный, как сфинкс. Коты приходили из приготовленного на слом здания ресторана, что находилось тут же, на берегу. Очевидно, стояло оно в полуразрушенном виде несколько лет, вот кошки и расплодились. Здесь вообще очень трепетно относились к кошкам – местное население кормило их и обязательно ставило везде мисочки с водой.

Сейчас коты блаженствовали – свежий воздух, море, ласковое ноябрьское солнышко и приятнейшая перспектива полакомиться свежей рыбкой.

Вот одному черно-белому хвостатому джентльмену повезло – рыбак бросил ему рыбешку, сверкнувшую в воздухе живым серебром. Кот подхватил ее на лету и скрылся в камнях.

Лариса засмеялась и прибавила шагу. Когда рыбаки скрылись и обрывистый берег кончился, она потянула Марину к летнему кафе почти на самом пляже.

– Выпьем холодненького!

– Лучше чаю, – предложила Марина.

Они уселись на ветерке на открытой террасе, и им тут же принесли чай, заваренный по местному обычаю, со свежей мятой. Зеленый листик мяты плавал в стакане.

– Хорошо! – Лариса потянулась и почесала за ухом полосатого откормленного котяру, который материализовался из воздуха и сидел теперь на каменном бордюре между ящиками с цветами с самым независимым видом.

– Что это у тебя? – Марина показала на левую руку, где было надето то самое, только что купленное кольцо.

Безымянный палец посинел и вздулся.

– Ну, надо же… – изумилась Лариса, – а вроде бы сначала наделось свободно…

С трудом, морщась и вздыхая, она сняла кольцо и слегка потерла его песком, который в изобилии долетал сюда с пляжа. Кольцо было уже не такое темное, а может быть, так казалось при ярком солнечном свете. Стал виден рисунок – как будто живые потоки воды омывали кольцо и струились дальше.

– Что там внутри, не вижу… – Лариса щурилась на солнце, вглядываясь в кольцо.

Марина взяла из ее рук кольцо. Внутренняя сторона была покрыта какими-то палочками и черточками.

Она сама не знала, для чего примерила кольцо. Оно оказалось впору, мягко охватило палец, не давя и не натирая.

– Знаешь что? – сказала Лариса. – Бери его себе, раз оно на тебя как раз. Будет тебе на память…

– Но как же…

– Да оставь ты! – Лариса замахала руками. – И слушать ничего не хочу!

Они посидели немного молча. Марина думала, что вряд ли они будут встречаться дома – все же разница в возрасте у них лет пятнадцать, у Ларисы есть муж и еще какая-то ответственная работа. Редко когда курортное знакомство перерастает во что-то большее. Ну, позвонят друг другу пару раз, с праздником поздравят, ну, в кафе сходят, поболтают об отпуске, да и все, конец знакомству. На следующий год появятся новые воспоминания и новые друзья.

– Спасибо тебе за все! – неожиданно для себя сказала Марина. – Ты сама не знаешь, как мне помогла.

Очевидно, Лариса знала – еще бы, ведь у Марины все всегда было написано на лице, так и мама говорила. Сейчас Лариса усмехнулась и махнула рукой – все, мол, пройдет, все забудется. Жизнь замечательная штука, когда есть здоровье и деньги, и не стоит самим себе эту жизнь усложнять.

Они едва успели принять душ и переодеться к последнему ужину. Самолет в Петербург улетал завтра поздним утром.

Дамская компания распалась. Лариса спустилась в холл гостиницы. Марина пожаловалась на головную боль и вернулась в номер, Нинель и Натэлла подхватили двух жизнелюбивых харьковчан и отправились в ресторан на берегу, с улицы доносился разухабистый смех Натэллы. Ольга Васильевна, представительная и немного занудная дама, поговорила с портье и отправилась в аптеку за кремами и лосьонами с солями Мертвого моря.

Лариса не хотела впустую потратить свой последний вечер. Она вышла на улицу, вдохнула воздух, напоенный волнующими запахами моря и цветов. Из-за ограды соседнего дома свисали грозди глицинии и гибискуса. Гостиничный кот Васька пил воду из выставленного ему на крыльцо блюдца и настороженно посматривал по сторонам. Лариса неторопливо пошла по переулку, и через пять минут перед ней распахнулась перламутровая раковина моря. По дорожке вдоль берега ровной трусцой бежали спортивные смуглые старушки, ехали велосипедисты и юные парочки на роликовых коньках.

Поднявшись по широким ступеням, Лариса подошла к кафе «Панорама», устроилась за столиком на самом краю террасы, лицом к морю и к солнцу, плавно и стремительно скатывающемуся в светящийся перламутр.

К ней подошла, приветливо улыбаясь, немолодая коротко стриженная официантка. Лариса, мучительно вспоминая английские слова, заказала коктейль «Маргарита» – не замороженный и не фруктовый.

Официантка принесла конический бокал с колкими от кристалликов соли краями. Лариса поднесла бокал к губам, отпила терпкий и крепкий напиток и широко открыла глаза, любуясь закатом.

Солнце коснулось воды, и небо залили сполохи розового и зеленого, сиреневого и оранжевого.

Сколько миллионов раз люди любуются этим божественным спектаклем – и каждый раз он неповторим!..

Лариса маленькими глотками пила коктейль и свой последний вечер на этом прекрасном берегу… Как все-таки жаль уезжать!.. Хотя сегодня утром она поймала себя на мысли, что надоело отдыхать. Но это была минута слабости…

Последний краешек солнца мелькнул над водой – и исчез.

Она не спускала глаз с моря, все надеялась увидеть знаменитый зеленый луч, который иногда возникает в море в самый последний момент заката, – но и на этот раз не увидела его.

Едва солнце село, начало темнеть. Темнело так быстро, как это бывает только на юге. Казалось, на город вывернули огромное ведро чернил или надели, как на восточную женщину, непроницаемо-черную паранджу ночи.

С открытого балкона проникал в номер легкий ветерок с солоноватым запахом моря. В комнате было темно, Марина не хотела включать свет. Голова пульсировала болью, очевидно, она все же перегрелась сегодня на солнце.

В гостинице было тихо – все жильцы, как могли, развлекались перед отъездом. И только она, как всегда, не придумала ничего лучшего, как заболеть в последний вечер.

Марина тяжко вздохнула и заставила себя встать, чтобы умыться. От резкого движения в голове взорвалась небольшая такая граната-«лимонка», вроде тех, какими пользовались махновцы в Гражданскую войну. Марина даже вскрикнула от боли и по стеночке доплелась до ванной. Опершись на раковину, она поплескала в лицо холодной водой, а потом долго терла лицо жестким полотенцем, хотя мама строго-настрого запретила ей это делать – кожа высушится, будут морщины.

«Женщины нашей семьи рано стареют, тут уж ничего не поделаешь, – вздыхала мама, – помни, что получить морщины легко, а вот избавиться от них очень трудно. Во всяком случае, ты, с твоим характером, никогда этого не сумеешь».

Надо сказать, что сама мама весьма решительно боролась с признаками надвигающейся старости – делала по утрам зарядку, бесконечно наносила на лицо всевозможные маски и даже уговорила своего мужа купить велотренажер. Мама в отличие от Марины была цельной, решительной натурой. Раз и навсегда выработав для себя ряд принципов, мама следовала им неукоснительно.

Так, например, она поучала Марину, что в семейной жизни женщине полезно поменьше говорить и побольше слушать. Поэтому у них в доме всегда стояла тишина – Маринин отчим был чрезвычайно молчаливым человеком, а мама не могла и не хотела поступаться своими незыблемыми принципами.

Однако от природы мама была женщиной говорливой, так что всю нерастраченную энергию перенесла на воспитание дочери.

От холодной воды боль не то чтобы прошла, но Марине не казалось больше, что на плечах у нее вместо головы сосуд, наполненный кипящей смолой, как в аду. Она отняла полотенце от лица и попыталась поглядеть на себя в зеркало.

Ну что ж, примерно этого она и ожидала. Глаза опухшие и совсем больные, губы сложены в жалостную гримасу.

«Нужно уметь брать себя в руки! – говорила мама. – Нужно преодолевать плохое самочувствие и дурное настроение! Все твои недомогания исключительно от характера. Будь у тебя сила воли, ты не только выглядела, но и чувствовала бы себя лучше!»

Мама, конечно, права: это ее обычное состояние, но Марина не может переделать свой характер, где-то она читала, что это – навсегда, в генах заложено.

Вот ведь попробовала же она совершить поступок. Тогда, чуть больше двух недель назад, зашла в первое попавшееся турагентство и купила горящую путевку. Ей было все равно куда, хоть к черту на кулички, лишь бы уехать из города как можно быстрее. Оказалось – в Израиль, очень удобно, визы теперь не нужно.

И ведь помогло, в первое время действительно помогло, южное солнце выжгло всю боль, а свежий морской ветер выдул из души унижение и обиду. Так она думала до сегодняшнего дня. И вот, когда настал момент отъезда, оказалось, что ничего никуда не ушло. Или быстро вернулось. И теперь ей предстоит с этим жить. Долго, потому что воспоминания никуда не уйдут. И мама дома приступит к ней с расспросами и рано или поздно, но добьется своего. Она всегда добивается того, чего хочет. Особенно от Марины.

«Это мать во всем виновата, – с неожиданной злостью подумала Марина, – если бы она не дудела мне в уши свое бесконечное «Не прозевай, не упусти свой шанс, возраст – это очень серьезно…», ничего бы не случилось».

Она тут же усовестилась – в конце концов, она взрослая женщина и вполне может отвечать за свои поступки. Силой ее никто не заставлял сближаться с Андреем.

Ужаснее всего, что они вместе работают. Хорошо хоть не в одной комнате сидят, но непременно будут встречаться в коридорах и возле кофейного автомата. А также за обедом в близлежащих кафе и бистро. Может быть, вообще не ходить на обед? Объявить сотрудникам, что она на строжайшей диете, в обеденное время сидеть за компьютером тихо как мышка и жевать листик салата, запивая его минеральной водой без газа… После всего, что они с Лариской съели за эти две недели, это будет только полезно…

Можно, конечно, но долго на такой еде не протянешь. Да это и не выход из положения, все равно встречи в коридорах и на совещаниях неизбежны. К тому же их офисные дамы наверняка уже в курсе последних событий и с нетерпением ждут Марининого возвращения, чтобы наблюдать, обсуждать и анализировать. Это их любимое занятие.

Снова она выбирает путь наименьшего сопротивления и пытается спрятать голову в песок, как глупый страус.

Марина осторожно повернулась всем телом, чтобы не тревожить многострадальную голову, и поплелась на кровать, прихватив по дороге вторую подушку.

Она долго ворочалась, пытаясь пристроить голову – чтобы не слишком низко, но и не очень высоко, а то не заснешь. Боль вела себя вполне прилично, она тихонько бродила внутри головы, изредка тыкая в висок острым клювом, как курица клюет позабытое зернышко или неосторожно высунувшегося жучка.

Сон не шел, в чем Марина нисколько не сомневалась. Уж ей ли себя не знать! Дурацкий характер. Действительно, что может быть глупее – лежать в темноте и расковыривать собственные раны! И не то чтобы она любит этим заниматься, но вот никак не может заставить себя отвлечься хотя бы сегодня.

Проворочавшись несколько минут, она поняла, что от плохих мыслей избавиться не удастся, так что придется вспоминать все те события, что произошли с ней перед поездкой.

Собственно, ничего такого жуткого с ней не случилось. На нее не напали в подъезде, не разбили голову и не оставили валяться без сознания на грязном полу. У нее не украли документы, так что не пришлось просиживать долгое время в отделении милиции и слушать нудные нравоучения и замечания. На нее не наехала поздней ночью машина с пьяным водителем, который бросил бы ее, сбитую, в кювет и уехал. И маньяк с удавкой не набросился на нее в парке. И медсестра, беря анализ крови, не занесла никакую инфекцию. И даже начальник не вызвал в кабинет и не сообщил об увольнении.

Просто мама все время твердила, что годы идут и что двадцать девять лет – это уже предел. Предел чего, она не уточняла, а Марина не спрашивала, чтобы не вызвать на свою голову еще одну словесную лавину о том, что молодость не вечна, а женщины в их семье вообще рано стареют, и есть, конечно, дамы, которые и в шестьдесят лет успешно выходят замуж, но это не про Марину.

Если все время твердить человеку одно и то же, возможны два варианта. Либо он психанет, хлопнет дверью, устроит скандал, и дело может дойти до рукопашной. Либо же, получая информацию тихонько, по капле, человек понемногу привыкнет.

Андрей появился у них в офисе год назад, когда Марина уже настроилась на долгое женское одиночество. Нет, конечно, можно завести необременительную интрижку – познакомиться, к примеру, на отдыхе или перешерстить все старые связи, устроить внеочередной сбор одноклассников или бывших студентов их курса. Кто-нибудь обязательно окажется в данный момент свободным – ушел из семьи, поругался с подругой, любовница бросила, или просто осточертел быт, и захотелось чего-нибудь новенького. А ведь недаром говорится, что новое – это хорошо забытое старое, так что похорошевшие одноклассницы очень даже могут сгодиться для легкой интрижки.

Беда в том, что Марине никак не удавалось осознать, что вон тот крупный мужик с основательным животом и громким голосом – вполне взрослый самостоятельный мужчина, с которым можно проводить время. Она-то видела в нем Вовку Кислова, своего соседа по парте, – его до пятого класса дразнили Дюшесом, потому что был полненький и щеки румяные, как бочок у груши.

А Витька Андреев вечно норовил списать алгебру, а в благодарность принес однажды Марине ангорского хомяка. И подложил в портфель, чтобы сделать сюрприз… Да, сюрприз получился, Марина до сих пор вспоминает свой визг.

Так что старая дружба с одноклассниками никак не могла перейти в другую плоскость, Марина и не пыталась, все равно из этого ничего бы не получилось.

Оставались отпускные знакомства, либо же встречи на вечеринках и днях рождения подруг. Но надежда на то, что однажды рядом с ней за стол сядет интересный молодой мужчина, который обратит внимание на нее и, самое главное, который сумеет понравиться ей, Марине, таяла с каждым днем, как весенний снег.

Подруги были такие же, как она. А кто успел выскочить замуж, те берегли своих спутников жизни и незамужних подруг на дни рождения не приглашали. Или уже развелись и искали богатого любовника, таких на дне рождения подружки днем с фонарем не найти.

Марина не слишком отчаивалась. Вокруг полно было таких, как она, – вполне успешных, неглупых, образованных и привлекательных женщин. Но – одиноких. Ну, не нашли они себе никого, зато построили свою жизнь, как хотели. А чтобы не приходить в пустую квартиру, можно собачку завести. Или кошку.

Марина никогда не приходила в пустую квартиру, ее встречала мама. Вот если бы не мама, то вполне можно было бы оставить все как есть – ходить в театры и на выставки с такими же, как она, не обремененными семьей одинокими женщинами, один раз в год ездить на море, для здоровья, а второй раз – в Европу, для повышения культурного уровня, как говорил их шеф.

Но мамины нравоучения сделали свое дело, Марина чувствовала себя обойденной жизнью и закомплексованной.

Когда в их офисе появился Андрей, Марина не сразу обратила на него внимание. Он был худой и узкоплечий, в очках. Рост средний, голос тихий, взгляд ускользающий, одет скромно.

«Не мужик, а мямля какая-то! – подвела итог Ленка Соловьева, когда дамы обсудили нового сотрудника от всегда начищенных ботинок до слегка редеющих волос на макушке. – Манная каша, овсяный кисель, запеканка творожная, омлет на кефире!»

Ленка имела плотную комплекцию, поскольку обожала вкусно покушать, и сравнения всегда приводила гастрономические. Однако высказывания ее были метки и энергичны, поэтому дамы с такой характеристикой не могли не согласиться.

– Машины и то нету! – поддержали Ленку сотрудницы, и Андрей был признан неперспективным кандидатом.

Марина не принимала участия в этом обсуждении – шеф услал ее с каким-то поручением. К Андрею она относилась ровно и приветливо, как ко всем мужчинам их фирмы. У нее вообще был довольно сдержанный характер, тем более что мама твердила дочке, что на работе не стоит заводить никаких романов – потом могут быть серьезные осложнения. Правда, такое мама говорила давно, еще когда Марина после института устраивалась на работу. В последнее время мама таких предостережений не высказывала, наоборот, утверждала, что во имя великой цели принципами можно и поступиться.

Андрей при встрече вежливо кивал ей и улыбался мягкой, размытой улыбкой.

Так продолжалось до того случая, когда Марина налетела на него в коридоре. Она уронила папку с тремя экземплярами отчета, а у него слетели очки. Потом они с Андреем столкнулись лбами, когда она, страшно злая, собирала свои бумажки, и Марина очень близко увидела его глаза – с неправдоподобно большими зрачками. Он улыбнулся Марине немного смущенной улыбкой и сказал, что без очков совершенно беспомощен, в общем, слепой, как крот.

Она нашла очки на полу и сама надела их на него. За таким занятием и застала их Ленка Соловьева, которая, терзаемая голодом, выскочила на обед раньше других.

С того случая Марина стала очень внимательно наблюдать за собой, чтобы ни словом, ни взглядом не выдать коллегам своего отношения к Андрею.

Ох, уж эти коллеги! Хлебом их не корми, дай только попереживать за судьбу ближнего! Все-то они знают, обо всем-то они догадываются прежде наблюдаемых фигурантов, ничему-то они не удивляются. Всегда найдется какая-нибудь наблюдательная сотрудница из бухгалтерии или из отдела комплектации, которая, узнав про намечающуюся свадьбу или развод, стукнет себя кулаком в грудь и скажет: «А я что вам говорила?» И будет чувствовать себя героиней дня, хотя, если честно, ни черта она никому не говорила.

Марина не хотела, чтобы за спиной раздавались перешептыванья и заинтересованное шушуканье, чтобы коллеги умолкали, когда она входит в комнату, и с многозначительными улыбками звали ее к служебному телефону.

Однако Андрей понемногу очень прочно утвердился в ее мыслях и даже один раз приснился во сне. Она посмеивалась над собой – вроде не девочка, были у нее и романы, и встречи с мужчинами, один раз чуть замуж не вышла, но как-то не сложилось… И вроде бы настроилась уже, что ничего серьезного в ее жизни больше не случится, а вот поди ж ты, сны разные романтические снятся! Смешно…

Она никому не рассказывала, что пару раз подстроила их с Андреем «случайные» встречи после работы. А потом они удрали с какой-то общей вечеринки, где Марина выпила и набралась храбрости попроситься к нему в гости. Он жил один, это в первую же неделю выведала вездесущая Ленка Соловьева.

Марина стеснялась признаваться себе, что у нее мало опыта в любви. С мамой такие вещи обсуждать не будешь, а подругам раскрывать душу не хотелось. Вроде бы и возраст давно уже подошел, а ее женское естество тихо дремало где-то в глубине души и не делало никаких попыток выбраться наружу. Она почти смирилась – ну, бывают женщины, холодные от природы, вот она одна из них. Но когда она встретит своего, настоящего, единственного мужчину – все изменится. И так хочется его встретить, хочется близости, и духовной, и физической, и детей хочется… Уже давно пора, говорила мама.

У них ничего не получилось в первый раз. Они лежали в полной темноте, Андрей бормотал что-то о тяжелом периоде в его жизни, о том, что он потерял близкого человека и с тех пор чувствует себя выжатым, как лимон, и нет у него больше никаких сил.

Это сейчас в памяти Марины слова получаются пустые и неверные, а Андрей тогда говорил страстно и убедительно.

Говорить он умел, речь его всегда была живая, выразительная и многообразная, Марине очень нравилось, что он почти не употребляет сленговых словечек, а также современных, переделанных из английского на русский лад, разговор его был несколько старомоден, но производил впечатление.

Дальше все развивалось непредсказуемо и стремительно. Для Марины было полной неожиданностью, что из скромной, весьма сдержанной молодой женщины она моментально превратилась в житейски мудрую и опытную особу.

Как она жалела его, такого потерянного и подавленного, как страстно хотела ему помочь! Как убеждала, что все, все у них получится, и они будет счастливы! Никто не помогал, в ней проснулись древние инстинкты, интуиция подсказала ей, как надо действовать.

Она окружила его своей заботой и лаской, так что он почувствовал себя полностью защищенным. Все это время она думала только о нем, о себе потом, потом, когда все наладится.

Она забросила себя и работу. Мама, которая вздумала поинтересоваться, куда это дочка уходит по вечерам и отчего даже часто не приходит ночевать, получила строгую отповедь. Марина ответила ей грубо, и мама так удивилась, что прекратила расспросы.

Марина была внимательна и терпелива, и вот прошло время, и ее усилия увенчались успехом.

Все было хорошо, он снова стал полноценным человеком, из глаз его исчезло выражение беспомощности, движения стали более порывистыми, походка увереннее, и их офисные дамы во главе с Ленкой Соловьевой тут же это заметили.

Марина только посмеивалась про себя, глядя на их неуклюжие попытки обратить на себя внимание. Андрей был ее человек, ее мужчина, только ее собственный и ничей больше, она думала, что их слишком многое связывает.

И как довольно скоро выяснилось, глубоко ошибалась.

Ей казалось, что настал момент подумать о себе. Ее огорчала собственная холодность. Если бы Андрей был чуточку поизобретательнее, более заботлив, более нежен… Но он такой чувствительный, такой ранимый, она боялась его обидеть.

Но все же решила, что настало время для серьезного разговора. Ведь нужно как-то определяться, они не могут постоянно держать свои отношения в тайне. Марине надоело скрываться, ей хотелось познакомить Андрея с родителями, было любопытно, что скажет мама, подвергнув его тщательной, всесторонней проверке. Хотя на самом деле это неважно, Марина уже решила, что не станет слушать маму, ведь она вложила в Андрея частицу своей души. Между ними протянулась незримая нить, незримая, но очень прочная…

Жалкая идеалистка, как любила она витать в эмпиреях! Как быстро ее опустили на землю…

И ведь радовалась, когда Андрей, непривычно серьезный, пригласил ее к себе, сказав, что им нужно поговорить. Собственно, говорили-то они обычно много, но все о разных отвлеченных предметах, Андрей любил поговорить и умел это делать…

В тот вечер она пришла к нему в приподнятом настроении, она навоображала себе невесть что, а вдруг он наконец решил сделать ей предложение? Ну, если не жениться, то хотя бы жить вместе, это тоже какой-то шанс…

И вот свершилось, он долго собирался, смущался, протирал очки, отводил глаза и наконец заговорил.

Сейчас Марина представляет себе, какой глупый, наверное, у нее был тогда вид. Она начала слушать его с самым счастливым выражением лица, готовая вскочить, обнять и, что греха таить, – немножко поплакать с радостным облегчением. Если честно, она ужасно устала за последние несколько месяцев. Совершенно не в ее характере было бегать к мужчине тайком, она стеснялась внимательных старух, сидящих у подъезда, которые никогда не отвечали на ее приветствие, а соседку Андрея по площадке просто панически боялась, – та при встрече смотрела мрачно, как будто Марина украла у нее кошелек.

Понемногу Андрей воодушевился, и речь его стала, как обычно, гладкой, изобилующей остроумными эпитетами и точными сравнениями. Марина наконец стала вслушиваться, и удивление ее потихоньку уступало место отчаянию.

Суть выглядела так.

Андрей очень благодарен Марине за все, что она для него сделала. Он понимает, как с ним было непросто, да что там – по-настоящему тяжело, ведь, что ни говори, секс – это очень сложная область человеческих отношений, тут все важно – настроение, самочувствие, психологический настрой и многое, многое другое. Но он теперь все преодолел, благодаря ее терпению и заботе. И очень ей за это признателен, и запомнит их сотрудничество на всю жизнь.

Он так и сказал – сотрудничество, как будто они создали совместный проект плавательного бассейна или собачьей площадки.

И теперь, продолжал Андрей бодрым тоном, настал момент ему действовать самостоятельно.

«То есть как это?» – в самый последний момент Марине хватило силы воли не задать этот вопрос вслух.

Ведь он рассказывал Марине, что потерял совсем недавно близкого человека, эта женщина была для него всем. Они были знакомы с юности, любовь их проходила сложно, мучительно, с приливами и отливами, они расставались и встречались вновь, не в силах покинуть друг друга навсегда. Вот и последний разрыв так вымотал его, что он подумывал даже о самоубийстве. И тут появилась Марина и вернула его к жизни, за что он ей глубоко благодарен.

– Ты это уже говорил, – совершенно машинально вставила Марина.

На самом деле она думала о другом.

Все ясно, эта неземная любовь его бортанула, потому что он стал импотентом. Возиться с ним она не стала, только такие идиотки, как Марина, которым больше всех надо, кидаются на амбразуру, когда их в общем-то никто особенно и не просит.

В самом деле, с чего она взяла, что потеря близкого человека означает гибель этого человека, допустим, в автокатастрофе или смерть на больничной койке. Все гораздо проще – сначала он близкого человека потерял, а потом снова нашел. Как посмотреть.

Это на нее, Марину, как ни посмотри, все получается полная кретинка. И винить-то в общем некого – сама к нему пришла, сама стала с ним возиться. Ни о чем он ее не просил, на словах не требовал ни заботы, ни любви. Разве он когда-нибудь говорил о продолжении их отношений? Разве строил планы? Разве хоть намекал, что Марина ему подходит, что он хотел бы, чтобы она была рядом с ним? И о любви у них ни слова не было сказано…

И не случайно он выбрал именно ее, Марину, и ей открыл свою интимную проблему. Не побоялся, что она ославит его на всю фирму, был в ней совершенно уверен. Он ее вычислил. Он видел ее насквозь, видел ее патологическую порядочность и готовность к самопожертвованию. И, разумеется, это было нетрудно, ведь у нее все написано на лице, как всегда утверждала мама.

Все эти мысли вихрем проносились в голове, в то время как на лице Марина из последних сил старалась сохранить отстраненное выражение. Теперь ее главной заботой было уйти отсюда поскорее, чтобы Андрей не видел, как ей плохо.

А он все говорил и говорил – красивым, уверенным голосом, плавно перекатывая слова, вставляя подходящие к случаю латинские изречения. Будь на ее месте другая, она бы устроила скандал, побила бы посуду, обозвала бы его по-всякому, чтобы латинские изречения застряли у него в глотке.

Будь на ее месте другая, тут же подумала Марина, она никогда не оказалась бы в такой идиотской ситуации. Не случайно Андрей выбрал именно ее.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала она, выбежала в прихожую и поскорей схватила свое пальто, чтобы он не стал его подавать. Она бы этого просто не вынесла.

– Постой! – встрепенулся Андрей. – Я сейчас…

Она замешкалась, застегивая сапоги, да еще сумка куда-то запропастилась, и он вернулся в прихожую, протягивая ей пакет. Неужели решил вручить на прощание ценный подарок, как медсестре в благодарность за курс уколов или десять сеансов массажа?

Марина почувствовала, что силы ее на исходе. Но нет, в пакете оказались мелочи, что она натаскала в его квартиру, – зубная щетка, расчески, прокладки, тюбик губной помады… Он все собрал, ничего не забыл.

Марине захотелось надеть пакет ему на голову. Она сказала, что он может выбросить все это ненужное барахло, и стремглав вылетела из квартиры. На площадке соседка мела пол возле двери Андрея, на Марину она поглядела с откровенным, ярко выраженным злорадством. Но какое имело значение, что думает о ней эта тетка? Сама Марина думала о себе гораздо хуже.

Ее предали, бросили, об нее просто равнодушно вытерли ноги, как о половую тряпку. А потом выбросили, как ту же более ненужную половую тряпку, как пустую смятую пивную банку из окна машины, как старый вытертый коврик из прихожей, как… как использованный презерватив. Использовали – и выбросили. И ничего удивительного – предмет-то одноразовый.

Вот и ее так же использовали. А потом выбросили. И все это с милой, чуть рассеянной улыбкой, мягким взглядом из-под очков и тихим вкрадчивым голосом.

Сейчас, в гостиничном номере, дойдя до этой кульминации в своих воспоминаниях, Марина не выдержала. Она застонала и резко села на кровати, надеясь таким способом вызвать боль в голове. И тогда эта физическая боль заглушит душевную. Собственно, душа не испытывала боли, душа ее там, внутри, корчилась от стыда и унижения.

Снова Марина вспомнила тот вечер, когда шла она от Андрея после их, с позволения сказать, разговора. Было так худо, что хотелось сделать что угодно, только чтобы не чувствовать этого стыда. Он выжигал ее изнутри, он грыз ее душу, он клевал ее печень, он отравлял ее кровь, как укус кобры или гремучей змеи.

Мужчины в таких случаях заходят в первый попавшийся кабак и сидят там, пока не кончатся деньги. А наутро просыпаются в чужой постели и ничего не помнят.

Марина была девушка из хорошей семьи, так что о кабаке не могло быть и речи. О том, чтобы броситься под колеса первого встречного автомобиля – тоже, поскольку незачем устраивать постороннему водителю такую подлость. Человек не виноват, он не сделал ей ничего плохого, и даже если сумеет оправдаться перед милицией, будет всю жизнь мучиться совестью.

Ноги сами принесли ее на набережную Невы, и быть бы беде, но пока она собиралась с духом, глядя в черную ледяную воду, Бог послал ей в помощь сомнительную личность самого непотребного вида.

Хмырь был сильно немолод, маленького роста, с пегими от седины, реденькими волосиками, аккуратно приклеенными к лысеющему лбу. Еще у него было лоснящееся на рукавах и карманах пальтишко и золотая коронка на переднем зубе. В руках хмырь держал отчего-то выбивалку для матрацев.

Он приблизился к Марине, переложил выбивалку в левую руку, а правой попытался обнять, при этом говорил что-то негромко и невнятно, к тому же вблизи стало слышно, что в животе у хмыря урчит, как в стиральной машине во время слива воды. Марина дернулась и наступила хмырю на ногу, потом ей стало смешно, она вырвала у него из рук выбивалку и бросила ее в воду. Та не пошла ко дну, а поплыла в залив.

Хмырь проводил выбивалку грустным взглядом и пожал плечами. Марина опомнилась и стремглав побежала наверх по ступенькам – к свету и людям.

Домой она вернулась почти в нормальном виде, так что мама ничего не заметила. А наутро перед работой заскочила в турфирму и взяла эту путевку.

Что бы там ни было дальше, а отдохнула она прекрасно. И сегодня следовало идти с Ларисой, а не сидеть тут и не жалеть себя. Но поздно, теперь она не заснет до утра, а утром встанет, страшная как смерть, и напугает своим видом туристов в аэропорту «Бен-Гурион».

Нет уж! Марина схватила со столика таблетки, что дала ей сердобольная Ольга Васильевна, – отличное израильское лекарство, легкое снотворное и от головной боли помогает, сунула в рот сразу две штуки и запила водой из-под крана. Она заснет и выбросит из головы все посторонние мысли!

Лариса расплатилась за коктейль, тепло попрощалась с официанткой, пообещала ей обязательно, всенепременно вернуться сюда на следующий год и медленно спустилась по ступеням.

Слева вдоль всей береговой полосы загорелись гостеприимные огоньки открытых ресторанов. Ей не хотелось туда, совершенно не хотелось шума и суеты людных мест, и она повернула направо, туда, где днем суетились строительные рабочие, возводящие пристань для яхт и пляжные постройки.

Сейчас здесь было безлюдно и тихо, только море ритмично дышало за хлипким забором стройплощадки.

Становилось все темнее и темнее.

Лариса решила, что пройдет еще метров сто и повернет назад.

Позади нее послышались приближающиеся шаги.

Шаги были какие-то странные – одновременно неуверенные и настойчивые, если можно так сказать о шагах.

Невольно Лариса прибавила шагу. Теперь она жалела, что не пошла влево по пляжу – туда, где люди, свет, музыка.

Впрочем, она постаралась успокоить себя, вспомнив, что Израиль считается одной из самых безопасных стран мира…

Утешение это было довольно слабое, потому что шаги за спиной все быстрее приближались, догоняли ее…

«Глупость какая! – мысленно произнесла Лариса. – Что я попусту паникую! Наверное, это просто один из здешних спортивных стариков, любитель спортивной ходьбы и здорового образа жизни»!

Такие мысли ничуть ее не успокоили. Она пошла еще быстрее, чуть не перешла на бег – но ее преследователь не отставал.

О том, чтобы повернуть назад, Лариса уже не думала – ведь для этого ей пришлось бы встретиться лицом к лицу с тем человеком, который шел за ней по пятам…

Впереди, метрах в ста от нее, забор стройплощадки заканчивался. Там виднелось круглое застекленное здание кафе. Там были люди, свет, громкая музыка…

Только бы дойти до кафе!

Она уже задыхалась. По спине, под тонкой хлопчатой футболкой, стекали струйки липкого пота. Но кафе приближалось… до него осталось совсем немного…

И вдруг, когда она уже почти убедила себя, что все ее страхи не стоят выеденного яйца и что через час в гостинице она будет со смехом рассказывать о них своим спутницам, – вдруг на ее плечо легла тяжелая холодная рука.

Лариса едва не сомлела от пронзившего ее страха. Однако нельзя впадать в панику, нельзя терять самообладание!

Она шумно выдохнула, развернулась…

Хотя вокруг было темно, она разглядела закутанную в белое сутулую фигуру, светлый платок в мелкую клетку на голове и плечах, смуглое, дочерна высушенное солнцем пустыни лицо, черную пиратскую повязку на глазу.

Это был тот самый человек, который так напугал ее днем на блошином рынке.

– Что вам от меня нужно? – резко, отрывисто, неприязненно проговорила Лариса.

Точнее, она только хотела произнести эти слова резко и неприязненно, на деле они получились у нее жалкими и умоляющими.

Вот одноглазый ответил ей действительно резко, как будто закаркал вороной:

– Харкам Кумрат!

– Что? – недоуменно переспросила Лариса. – Вы говорите по-английски?

Она и сама-то по-английски говорила неважно, точнее – знала всего несколько обиходных фраз, но звук собственной речи и какие-то разумные слова хоть немного успокаивали ее, делали дикую и невозможную ситуацию хоть немного более разумной.

– Харкам Кумрат! – повторил одноглазый и затем разразился целым потоком непонятных, загадочных фраз на гортанном языке, больше напоминающем не человеческий язык, а скрип тележных колес и воронье карканье. И то и дело в его речи повторялись те же два слова – «Харкам Кумрат…»

– Ничего не понимаю! – Лариса от страха перешла к возмущению. Ей хотелось поставить на место этого восточного наглеца, который пугает по ночам одиноких женщин. – Оставь меня в покое, козел, иначе я позову полицию!

Видимо, последнее слово он все-таки понял, потому что разразился хриплой гортанной бранью.

Позвать на помощь? Но она всю жизнь больше всего боялась оказаться в глупом, смешном положении, боялась выглядеть в глазах посторонних людей трусихой и паникершей. Может быть, этот одноглазый – совершенно безобидный старик, может быть, он всего лишь хочет спросить у нее дорогу или просит несколько шекелей…

Единственный глаз незнакомца вспыхнул темным пламенем, прожег Ларису до глубины души. Нет, он не просит подаяния. Ему нужно что-то другое, совершенно другое.

Ларисе стало страшно, как никогда в жизни. Все остальные страхи и комплексы отошли на второй, третий, десятый план. Они стали совершенно несущественны, ничтожны.

Там, вдалеке, возле ночного кафе, показались двое. Они о чем-то спокойно разговаривали, один, кажется, засмеялся. Они жили нормальной, обыденной человеческой жизнью, в которой, несомненно, были свои печали и огорчения, но не имелось места бессмысленному монологу на непонятном языке, похожем на скрип колес и воронье карканье, не было места одноглазому злодею в клетчатом платке, не было места этому дикому средневековому страху…

Лариса открыла рот, чтобы закричать, позвать тех людей…

Но одноглазый выдохнул ей в лицо еще какую-то хриплую нечленораздельную фразу, и из широкого рукава его одежды выскочило узкое кривое лезвие ножа, блеснув отсветом дальних огней. Лариса поперхнулась своим криком, отшатнулась, но было уже поздно – кривое лезвие вошло под левую грудь. В первое мгновение женщина даже не почувствовала боли, она ощутила только холод, неожиданный в этой теплой южной ночи…

Холод мгновенно сковал все ее тело от ступней ног до кончиков волос, она тихо, жалобно вскрикнула и повалилась на дорожку, вымощенную розовой плиткой…

Одноглазый подхватил ее, аккуратно опустил на дорожку, быстро и деловито ощупал пальцы рук, разочарованно вскрикнул, как ночная птица, торопливо обшарил одежду. Не найдя того, что искал, он выпрямился и разразился потоком ругательств на своем непонятном языке, покосился на двоих людей возле кафе, вытер нож, спрятал его в рукав и быстро зашагал прочь.

Мертвая женщина осталась одна в темноте, только море жалобно вздыхало за хлипким забором стройплощадки…

Пиршественный зал во дворце Ирода Антипы поражал своим великолепием. Два ряда колонн, увенчанных бронзовыми капителями, разделяли его на три части, как храм делится на три нефа. Поверху были устроены легкие ажурные галереи, опоясывающие зал. Вверху над этими галереями нависали темные своды, казавшиеся звездным небом из-за отражающихся в них огней.

Во всю длину зала были расставлены пиршественные столы, на которых, среди бронзовых светильников, озаряющих зал колеблющимся красноватым светом, стояли бесчисленные блюда с изысканными кушаньями, чаши и кувшины с тонкими напитками, возвышались груды спелого винограда и других фруктов, только сегодня доставленных во дворец.

Проворные рабы бесшумно сновали вокруг столов, разнося блюда и чаши, тарелки и кувшины с угощениями.

На высоком помосте в самой середине зала стояли три ложа из драгоценного ливанского дерева, отделанные слоновой костью, перламутром и золотом.

Среднее ложе предназначалось для самого Ирода, два других обыкновенно занимали почетные гости из числа римских сановников или высшие придворные царя. Но сегодня оба ложа рядом с царем пустовали – никто из знатных римлян не почтил его своим присутствием, а разделить трапезу со своими приближенными Ирод не пожелал.

Тетрарх был мрачен.

Он был облачен в тяжелую пурпурную мантию, густо затканную золотым шитьем, его борода была расчесана и напудрена порошком лазоревого цвета, как и волосы под драгоценной диадемой. Но лицо его было бледно от невеселых дум.

Ирод щелкнул пальцами, и слуга поднес ему блюдо с фаршированными дроздами. Царь недовольно поморщился – и на смену дроздам появилась тыква с медом, затем – нильский окунь с каперсами. Ирод вытер пальцы специально предназначенной для этого лепешкой и лениво протянул руку за оливками и миндалем.

Позади царского ложа, за тяжелым парчовым занавесом, заиграли музыканты.

На свободную площадку перед царским возвышением выбежали фракийские танцовщицы, стройные, как пальмы, и гибкие, как тростинки Кенарета. Они побежали по кругу, изгибая тонкие станы, подняв над головой смуглые руки и колыша ими, как прибрежные деревья колышут ветвями.

Царь еще больше помрачнел.

– Фануил! – проговорил он негромко, и тотчас из-за того же занавеса вышел старый и худой человек в простой полотняной одежде, с узким костистым лицом и глубоко посаженными умными глазами преданного пса.

– Фануил, – повторил царь, не повышая голоса, ибо он привык, что его слова слушают внимательно. – Ты видишь, старик, что я окружен всяческим богатством и роскошью, что каждое мое желание исполняется без промедления, что слово мое – закон для всей страны. Отчего же мне сегодня так страшно и одиноко? Отчего меня не радуют ни изысканные кушанья, ни божественные напитки, ни музыка, ни эти танцовщицы, прекрасные, как ангелы? Отчего меня не радует даже власть над жизнью и смертью моих подданных?

– Это оттого, великий государь, – отвечал старик без промедления и без смущения. – Это оттого, что есть границы твоей власти. Оттого, что есть власть гораздо больше твоей…

– Ты говоришь о Риме? Говоришь о власти императора? Но у меня с ним прекрасные отношения: я не лезу в его дела, он не лезет в мои. Конечно, я время от времени шлю ему дары и заверения в своей верности, но это мне ничуть не мешает…

– Нет, великий государь, я говорю не об этом. Я говорю о другой, высшей власти!

– Ты заговариваешься, старик! – одернул царь Фануила. – Какая власть может быть выше императорской?

– Не гневайся, великий государь! – Старик низко склонился перед царем, но, несмотря на это, в его облике, по мнению Ирода, было слишком много гордости и самомнения. – Не гневайся, владыка, но ты и сам знаешь, что ни ты, ни даже император не властен над временем и над стихиями, над жизнью и смертью…

– Я властен над жизнью и смертью подданных! – недовольно прикрикнул царь.

– Да, ты можешь казнить или помиловать, но можешь ли ты оживить того, кто уже умер? Можешь ли хоть на один день продлить собственную жизнь?

– И никто этого не может! – мрачно проговорил тетрарх. – Ты говоришь пустое, старик!

– Отчего же? – Фануил чуть отступил и понизил голос, словно дразня царя. – Ты же знаешь, как много могут священники…

– Пустое! – Тетрарх небрежным жестом отмел его слова. – Они не могут ничего, кроме разговоров! Взгляни на них – они стары и дряхлы, если бы они могли продлевать жизнь и возвращать молодость – неужели они не начали бы с самих себя?

– Пусть не наши священники, – не сдавался Фануил. – Есть ведь египтяне, жрецы Осириса и Ра, Анубиса и Птаха… есть служители Ваала, наконец, служители Молоха…

– Не говори мне об этих кровожадных чудовищах! – Царь поморщился. – Как-то я посетил их тайное богослужение… ничего, кроме мерзости! И никакой особенной власти над силами природы! Они пытались удивить меня жалкими фокусами!

– Тогда, государь, я могу сказать только одно: тебе следует узнать про великую тайну Харкам Кумрат!

– Что ты сказал? – переспросил Ирод, почувствовав внезапный озноб в жарком зале.

– Если великий государь позволит, я покажу ему человека, посвященного в древнюю тайну… – Произнося эти слова, Фануил низко склонился, но в этом поклоне по-прежнему не было истинного смирения, Ирод чувствовал своеволие хитрого старика, и в душе его шевельнулось недоверие. – Если государь велит, этой ночью я отведу его к тому человеку… это недалеко от города…

Ночью… Ирод кожей, печенью почувствовал опасность. На его жизнь не раз уже покушались. Правда, Фануил до сих пор был верен ему, но всякая верность имеет свои границы и свою цену!

Может быть, Фануил сговорился с кем-то из влиятельных фарисеев? Может быть, его подкупила жена царя, Иродиада, которая вечно строит какие-то собственные козни?

А может… может быть, он действует по приказу римского наместника?

От этой мысли сердце Ирода мучительно сжалось.

– Я подумаю, – проговорил тетрарх, и губы его капризно искривились. – Я подумаю!

Он сделал легкий жест пальцами, и Фануил, низко кланяясь, удалился, а нумидийский прислужник поднес царю золотое блюдо с оливками и каперсами.

Пир продолжался своим чередом, но Ирод как бы не замечал происходящего, не чувствовал вкуса еды, не слышал музыки, не слышал льстивых речей придворных.

Он был далеко.

Наконец он махнул рукой, и двое чернокожих рабов помогли ему подняться с ложа.

– Веселитесь! – проговорил он негромко и зашагал по крытой галерее в глубину дворца.

Однако не успел он дойти до своих покоев, как из-под оплетенной вьющимися растениями арки показалась женская фигура в длинном пурпурном одеянии. Легким движением женщина откинула покрывало с лица, и царь узнал Иродиаду.

На царице не было ни драгоценных ожерелий, ни золотых серег. И большие темные глаза, и весь вид ее выражали озабоченность и волнение. За спиной Иродиады безмолвно стояла приближенная к ней чернокожая рабыня.

Бросив на жену холодный, неприязненный взгляд, Ирод хотел пройти мимо.

– Куда ты так спешишь, муж мой? – спросила царица, преграждая ему дорогу.

– Мне некогда, меня ждут важные дела! – резко бросил он, пытаясь обойти Иродиаду.

– Важные дела? – передразнила она мужа. – Какие же это важные дела? Ты проводишь свое время среди пиров и развлечений, а все важные дела остались на мою долю! Я подкупала приближенных императора Тиберия, я вскрывала письма сановников, я рассылала повсюду своих соглядатаев, переманивала на свою сторону доносчиков – и я добилась своего: император заключил в тюрьму твоего главного врага и соперника Агриппу!

– Слава Тиберию! – привычно проговорил Ирод.

– А ты – ты почувствовал хоть малую толику благодарности за все мои старания? – Иродиада подняла на него черные глаза, полные муки и обиды. – Ты забыл обо мне! Ради тебя я ничего не жалела! Я отреклась даже от собственной дочери!

– Я признателен тебе за все… – холодно процедил тетрарх.

– Это все, что ты можешь сказать? – Ноздри женщины трепетали, две черные косы извивались по ее плечам, как две ядовитые змеи. – Помнишь, как прежде мы часами беседовали с тобой? Помнишь, как проводили долгие вечера в садах, под неумолчное журчание фонтанов, среди арок из цветов? Помнишь, как мы любили друг друга на ложе из шкур леопарда?

– Это было давно… – Ирод опустил глаза, вздохнул. – Война и власть состарили меня… я уже не тот, что прежде…

– Все еще можно вернуть! – жарко выдохнула царица. – Все еще можно вернуть, если только ты захочешь!

Она отступила на шаг, оглядела царя горячим, нетерпимым взглядом и бросила неприязненно:

– Но ты не хочешь! Ты, кажется, забыл, из какого рода происходишь ты и из какого я!

– Моя семья ничуть не хуже твоей! – ответил тетрарх, невольно пряча глаза.

– Ты так считаешь? – Иродиада расхохоталась. – Ты прекрасно знаешь, что это не так! Ты знаешь, что мой род восходит к царю Давиду, что среди моих предков были цари и первосвященники, а твой дед был простым храмовым прислужником! Другие твои родичи были нищими пастухами из Идумеи, простыми разбойниками, они водили в пустыне караваны и издавна платили дань Иудее! Пусть бы так, я готова смириться – но ты, ты равнодушен ко мне, ты равнодушен даже к собственной власти, ты во всем уступаешь предателям и фарисеям, ты терпишь, когда они поносят меня перед народом…

– Я должен учитывать настроения толпы! – пытался оправдываться тетрарх. – Я не хочу допустить нового восстания! Оно слишком дорого мне обойдется! Ты знаешь, что император мне не простит, если снова прольется кровь…

– А она прольется! – мстительно прошипела Иродиада. – Ты слышал, что в Галилее появился новый пророк? Его зовут, кажется, Иисус из Назарета, и народ слушает его речи, широко открыв глаза от восторга! Его называют мессией!

– У нас в стране каждый день появляется новый пророк! – отмахнулся царь. – Пророков больше, чем пастухов и землепашцев! Если на каждого обращать внимание, некогда будет жить! Мне нет дела до ярмарочных шарлатанов и предсказателей!

– Трус! Трус! – бросала царица в его лицо.

Наконец Ирод смог стряхнуть оцепенение, оттолкнул царицу и быстро зашагал к своим покоям.

Он уже подходил к своей опочивальне, как вдруг из сада метнулась сутулая фигура в поношенной льняной одежде. Телохранитель царя, рослый перс с выбритой наголо головой и рыжей бородой, завитой мелкими кольцами, схватил меч и шагнул навстречу незнакомцу, но Ирод поднял руку и выдохнул:

– Подожди!

Неизвестный был из секты ессеев – босой, в белом одеянии, с бледным узким лицом.

Ессеи были известны своей кротостью и никогда не выступали против царя. Они ограничивались проповедью бедности и добродетели, за что пользовались уважением среди бедняков.

– Выслушай меня, государь! – воскликнул ессей, касаясь лбом каменных плит.

– Говори, – позволил Ирод, едва заметно поморщившись: от просителя пахло бедностью, а этого запаха тетрарх не переносил. – Говори, только покороче.

– Ты знаешь, государь, что мы, ессеи, никогда не бунтовали против власти… мы считаем, что всякая власть от Бога, и почитаем властителей…

– Знаю, знаю… – недовольно процедил тетрарх. – Но я просил тебя быть кратким.

– Я буду краток… Ты знаешь, государь, что в Галилее появился новый пророк, которого зовут Иисус… Иисус из Назарета…

– Я слышал!.. – Ирод почувствовал нарастающее раздражение.

Не иначе как этого ессея подослала к нему Иродиада, чтобы заставить его прислушаться к ее словам…

– Государь! – Ессей поднял на царя глаза, и Ирод невольно попятился: столько фанатизма, столько слепой веры было в этом взгляде. – Государь! Иисус – мессия! Подлинный мессия! Спаситель, которого так давно ждет народ!

– Ты лжешь, ессей! – неприязненно проговорил царь. – Убирайся прочь!..

– Нет, государь, это правда!

Ессей начал подниматься с колен, глаза его пылали.

– Я слышал проповедь Иисуса, и я не сомневаюсь – он – Мессия, Спаситель! Государь, смирись перед высшей властью! Передай свою корону Иисусу – и имя твое будет благословенно в веках!

– Кто тебя подкупил? – прошипел Ирод, отступая перед пламенным взглядом фанатика. – Иродиада?

Телохранитель царя выступил вперед, вопросительно взглянул, взялся за рукоять меча.

– Меня никто не подкупал! – воскликнул ессей и снова смиренно опустил глаза. – Веру нельзя купить, как нельзя купить солнце и луну, рассвет или полночь.

– Точно, это она тебя подкупила! Я узнаю ее слова! Это она вложила их в твои уста!

– Я никогда не встречал царицу, а слова в мои уста вложил Всевышний…

– Убирайся прочь, ессей! – жестко произнес Ирод. – Убирайся прочь из моего дворца, если не хочешь сегодня же умереть страшной и позорной смертью!

– Я уйду, – покорно проговорил ессей и склонил голову. – Но запомни мои слова, государь: если ты не одумаешься, если не смиришься перед высшей властью, тебя будут помнить долго, твое имя сохранится в веках, но вспоминать тебя будут с ненавистью, и имя твое будет покрыто позором!

– Вышвырни его прочь! – бросил Ирод телохранителю. – И скажи стражам, чтобы его никогда больше не пускали во дворец. Тот, кто ослушается этого приказа, будет казнен.

Телохранитель мощной рукой схватил ессея за ворот льняной хламиды, поволок его к воротам.

Ирод смотрел вслед фанатику и зло бормотал:

– Высшая власть! Выше моей власти только власть Рима, власть императора Тиберия, а там у меня хорошая репутация… гнусные, отвратительные люди! Мерзкие фанатики!

Марина проснулась оттого, что сильно колотилось сердце. Она села на кровати и нашарила на тумбочке часы. Было без четверти четыре, за окном – полная темнота. Ночная сорочка была мокра от пота – в номере стояла душная жара, из окна уже не тянуло свежестью.

Марина закрыла окно и включила кондиционер. И только тогда заметила, что кровать Ларисы пуста. Пуста и аккуратно заправлена еще горничной с утра.

Лариска не пришла ночевать… В затуманенной снотворным голове мысли бродили лениво, как крупные рыбы в аквариуме. Ну что ж, стало быть, нашла себе компанию на ночь. Такого за ней раньше не водилось – не потому что где-то там дома, в России, ждет ее муж. Кого останавливает наличие мужа где-то далеко?

Марина не успела удивиться своему цинизму, она поняла, что злится. Злится на всех и прежде всего на себя, такую никчемную, несчастную и неприкаянную. Все, как говорила мама, при деле, только она не нашла ничего лучше в последнюю ночь, чем мучиться бессонницей и головной болью.

Кстати, голова больше не болела. Была тяжелая, какая-то неудобная, как будто чужая, не со своего плеча. Марина усмехнулась в темноте. От прохлады кондиционера сердце перестало колотиться, дыхание выровнялось.

«Черт с ними со всеми, – подумала Марина, засыпая, – мне нет до них никакого дела…»

И тут же подскочила от сильного стука в дверь. Сквозь занавески просвечивал яркий солнечный луч.

«Проспала! – мысль молнией вспыхнула в мозгу. – Проспала и опоздала на самолет!»

Стук в дверь повторился, затем в замке заскрежетал ключ, и дверь распахнулась. Комната наполнилась людьми: здесь была испуганная горничная – та, что открыла дверь, их групповод Алла – бледная, с дрожащими губами, и двое мужчин, один молодой, в джинсовом костюме, второй постарше, в кипе и белой рубашке, из-под которой по религиозному обычаю высовывался талес.

Увидев такую толпу, Марина окаменела, машинально прикрываясь простыней. Мужчина помоложе отодвинул горничную и подошел к кровати Ларисы. Быстро осмотрел ее, ни к чему не прикасаясь, а старший в это время вытащил из шкафа почти собранный чемодан.

– Что… что они делают? – севшим от страха голосом пробормотала Марина, ища взгляд Аллы.

Та отвела глаза и махнула рукой. Марина заметила, что в коридоре толпятся соседи – вон Натэлла, непривычно серьезная, в огненно-красном шелковом халате, Ольга Васильевна – даже по утреннему времени она была аккуратно причесана и одета уже по-дорожному, еще кто-то.

Мужчина в кипе спросил что-то строго на иврите, и Алла тотчас указала ему на тумбочку. По тому, как мужчина профессионально быстро пролистал найденные там документы, Марина поняла, что эти двое – полицейские. Что за черт? Лариска влипла в какую-нибудь скверную историю?

Молодой полицейский вежливо, но твердо выпроводил из номера горничную и закрыл дверь перед носом любопытствующих, после чего повернулся к Марине и подал ей сумочку.

Она стала торопливо рыться в ней, выискивая паспорт, простыня все время падала вниз, ей было ужасно стыдно за свою старенькую ночную сорочку. Это мама уговорила ее взять простую, ситцевую, мотивируя это тем, что в шелковой пижаме будет жарко, а трикотажная занимает много места в чемодане.

– Сокольская Марина Дмитриевна, – прочитал полицейский, по-русски он говорил почти без акцента. – Когда вы видели свою соседку в последний раз?

– Да может мне кто-нибудь сказать, наконец, что случилось? – закричала Марина, до дрожи испугавшись этого «в последний раз».

Тот, в кипе, бросил что-то резкое, отрывистое, Марина испугалась еще больше и ответила упавшим голосом, что рассталась с Ларисой вчера вечером, сразу после ужина. Кажется, Лариса собиралась прогуляться по берегу.

– Ночью она не приходила? – сухо спросил джинсовый костюм.

– Нет, никто меня не будил. Алла, да скажите же, наконец, что с ней! – взмолилась Марина.

Алла всхлипнула и закрыла лицо полотенцем.

– Ее убили ночью на берегу, – сказал полицейский, – утром рабочие пошли на стройплощадку и нашли труп.

Марина удивилась, что известие не шарахнуло ее как молотом по голове. Не то она в глубине души ожидала чего-то подобного от визита полицейских, не то голова после снотворного ничего плохого уже больше не воспринимала. И тут же вспомнилось ее ночное пробуждение. Не зря так сильно колотилось сердце, а она-то думала, что это от духоты или кошмар приснился. И еще злилась на Ларису и завидовала, что у той случилось легкое приключение под конец отпуска. Ничего себе приключение, развлеклась напоследок!

– Но что, что она делала там ночью? – пролепетала Марина.

– Это было не ночью, – нехотя сообщил полицейский, – врач говорит, что смерть могла наступить от восьми до десяти часов вечера…

– У вас же спокойная страна! – с ненавистью сказала Марина и посмотрела в глаза старшему полицейскому, что был в кипе. – У вас уровень преступности – ниже плинтуса, у вас можно сумку оставить на скамейке и уйти на полдня, и она там лежать будет!

Кажется, он понял, потому что отвел глаза. Потом они собрали вещи Ларисы и ушли.

– Собирайтесь, Марина. – Алла нарушила затянувшееся молчание. – Самолет ждать не будет.

– Неужели мы улетим? – вскинулась Марина. – А как же… она?

– Этим займутся соответствующие органы, – вздохнула Алла, – у нас же билеты, и номера надо освободить…

Марина смогла опомниться только в самолете, до этого она действовала как в тумане. Слава богу, Ольга Васильевна взяла ее под свою опеку, помогла собрать чемодан и проследила, чтобы Марина ничего не оставила в номере.

«Вот так отдохнули… – думала Марина. – Наверное, если бы я пошла с ней, то ничего бы не случилось, на двоих не стали бы нападать. Или убили бы и меня тоже…»

Она поежилась, хотя в салоне самолета было тепло, и ощутила вдруг острую жалость. Какая ужасная смерть! А Лариса была такая славная, им было так легко вместе, как будто сто лет знакомы. И что значат теперь перед лицом такого несчастья все Маринины неприятности?!

Она вспомнила их с Ларисой последний разговор, когда они сидели в кафе на берегу моря и ветер приносил с пляжа желтые песчинки. И еще кольцо, Лариса же отдала ей кольцо…

Кольцо никуда не делось, оно сидело на безымянном пальце левой руки, как будто всегда там было. Не давило и не натирало, Марина его просто не чувствовала. Сейчас она сняла кольцо и рассмотрела его поближе. Ей показалось, что кольцо не такое темное, каким нашли они его вчера в крошечной лавчонке на блошином рынке. Теперь было видно, что кольцо не серебряное. Но и не золотое, золото не темнеет и не окисляется. Скорей всего, какой-то сплав. Рисунок на кольце напоминал струящийся поток воды. Казалось, что вода течет с силой, это может быть горная речка или ручей после грозы.

«Пристегните ремни»! – зажглась надпись.

Марина надела кольцо и закрыла глаза. Самолет заходил на посадку. Внизу сверкал огнями Петербург.

Царь Ирод удалился в свою опочивальню, но никак не мог успокоиться. Криул, его доверенный слуга, привел было к Ироду новую наложницу, юную аравитянку, но тетрарх бросил на смуглую деву равнодушный взгляд и отослал ее к солдатам караула.

Он попытался заснуть, но сон все не шел.

Тогда он поднялся с ложа, хлопнул в ладоши.

Криул безмолвно возник на пороге.

– Принеси мне уличный хитон, темный плащ и позови Фануила! – приказал тетрарх.

Прислужник молча кивнул и удалился, всем своим видом выражая сомнение: он на дух не выносил Фануила.

Прошло совсем немного времени, и Криул вернулся с одеждой, помог тетрарху облачиться в нее.

Ирод вышел из своих покоев.

Тут же от стены отделилась темная фигура, и он едва узнал в ней Фануила.

Так же как тетрарх, старик облачился в темный плащ, край которого накинул на голову. К поясу его был прикреплен тяжелый тесак в простых кожаных ножнах.

– Я хочу, чтобы ты отвел меня к тому человеку, о котором говорил на пиру! – сказал Ирод как можно спокойнее, как будто его сердце не колотилось в груди, как птица в клетке.

Фануил кивнул, как будто ничуть не сомневался в намерениях тетрарха. Однако, увидев за спиной Ирода телохранителя, старик вполголоса проговорил:

– Мы должны пойти туда вдвоем. Только ты, государь, и я. Никакой охраны.

– Вокруг много врагов, – возразил Ирод.

– Я буду твоей защитой. – Фануил коснулся тесака. – А еще лучшей защитой будет ночь.

– Ты стар, – в голосе Ирода звучало недоверие.

– Стар – не значит немощен! – ответил Фануил. – Мне приходилось сражаться с сильными противниками. Мне довелось даже выступать гладиатором в Риме…

– Вот как!.. – Тетрарх с интересом взглянул на старика. – Ты полон сюрпризов, старик! Что ж, так и быть, я доверю тебе свою жизнь! – Он махнул рукой телохранителю, и перс, всем своим видом выразив недоверие к Фануилу, удалился.

– Пойдем! – Старик запахнул плащ, зажег факел и нырнул в темный проем.

Ирод последовал за ним.

Сперва они прошли благоухающим дворцовым садом, знакомыми дорожками, по которым не так давно тетрарх прогуливался с Иродиадой.

В небе сияла полная луна, и сад был залит ее призрачным светом, так что факел в руке Фануила казался излишним. Воздух был напоен ароматом цветов, журчанием фонтанов и птичьим пением.

Старик пересек сад и подошел к маленькой, незаметной калитке, скрытой за густыми зарослями гибискуса. Он толкнул дубовую дверь и шагнул вперед.

– Как просто, оказывается, попасть ко мне во дворец! – недовольно проворчал тетрарх.

Словно в ответ на его слова, из темноты возник рослый темнокожий воин в короткой тунике и круглом медном шлеме, с луком за спиной и копьем в руках.

– Кто идет? – спросил он хрипло.

– Свои! Пароль – Тиберий! – негромко ответил Фануил.

Воин почтительно вытянулся, приветствуя тетрарха, отступил в сторону.

– Теперь хорошенько смотри под ноги, государь! – бросил старик через плечо.

Действительно, сразу от стены дворцового сада тропинка побежала круто вниз, под гору. На ней то и дело попадались корни сикомор и большие камни, так что Ирод пару раз едва не упал. Фануил двигался по тропинке очень ловко, опираясь на крепкий кедровый посох.

Они спускались недолгое время, затем Фануил остановился, вглядываясь в темноту, словно что-то искал. Он даже повел носом, принюхиваясь, как охотничья собака.

Наконец, узнав какую-то примету, раздвинул колючие кусты и пошел в сторону от тропинки.

Тетрарх старался не отставать, однако с каждой минутой все больше жалел, что послушался старика.

Пройдя густой кустарник, спутники вышли на пологий глинистый склон, ярко залитый лунным светом. Слева от их пути виднелась нищая глинобитная хижина, на пороге ее спала тощая собака. Почуяв путников, собака подняла голову и залаяла. Издалека, из-за приземистых холмов, ей ответило резкое тявканье шакала.

Фануил миновал хижину. Теперь он шел вверх по холму, направляясь к купе темных деревьев.

– Куда мы идем, старик? – окликнул Ирод своего провожатого. – Мы не заблудимся? Я не знаю этих мест!

– Не бойся, царь! – ответил Фануил без прежнего почтения, и в темноте насмешливо блеснули белки его глаз. – Не бойся, мы найдем дорогу! Мне случалось здесь бывать, и не раз!..

Ирод все больше жалел, что ввязался в эту авантюру.

Они поднялись на холм. Отсюда были хорошо видны близкие предгорья. Вдалеке, между двумя холмами, горел пастушеский костер. Но Фануил направился не к этому костру, а к одинокой скале, расположенной на полпути к лесу.

Они шли по каменной осыпи, и теперь Ирод старался не отставать, чтобы факел Фануила освещал дорогу у него под ногами.

Приближаясь к скале, старик замедлил шаги. Он повернулся к тетрарху и проговорил со странным волнением в голосе:

– Мы почти пришли, государь. Сейчас ты увидишь его. Но имей в виду – этот человек не из числа твоих подданных…

– Он римлянин? – уточнил Ирод.

– Нет. – Старик криво усмехнулся. – Он также и не из числа подданных императора Тиберия…

– Ты говоришь глупость, старик! – раздраженно произнес тетрарх. – Ты говоришь опасную и вредную глупость! Здесь, на этой земле, нет никого, кто бы не был подданным императора Тиберия. Твое счастье, старик, что эти слова не слышал никто, кроме меня!

– А вот та птица – тоже подданная императора? – Фануил поднял руку, показав на большую ночную птицу, которая пролетела над ними, на мгновение закрыв луну. – А шакал, который лает за горой, преследуя добычу, – он подданный императора?

– Что ты болтаешь… – Ирод поморщился. – Ты сам не знаешь, что говоришь… Конечно, птицы и звери не являются ничьими подданными… Ты еще скажи про кусты и деревья…

– Так и тот человек, к которому мы сейчас идем, не является подданным ни одного из земных владык, как птица или зверь, как дерево или цветок, как солнце или луна! Он – подданный одного только вечного владыки…

– А, так он один из этих грязных и оборванных пророков! – разочарованно протянул тетрарх. – Стоило ли ради него совершать такой долгий путь, да еще ночью! Подобные пророки целый день осаждают мой дворец со своими безумными речами!

– Нет, он не пророк… – загадочно ответил Фануил и подошел еще ближе к скале.

Он протянул вперед свой посох и коснулся скалы. Но в том месте, которого он коснулся, оказался не камень, а полог из козьей шкуры, закрывавший узкое устье пещеры. Фануил посохом отодвинул край этого полога, и тетрарх увидел вход в пещеру и тлеющий в глубине ее тусклый огонь.

– Позволь нам войти в твое жилище, мудрый человек! – проговорил старик с незнакомым волнением в голосе.

– Разве я могу запрещать и позволять? – донесся из глубины пещеры тихий, шуршащий, как осенняя листва, голос. – Только в руках Всевышнего запрет и дозволение! Конечно, ты, Ирод Антипа, тетрарх Галилеи и Переи, сын Ирода Великого, полагаешь, что запрет и дозволение в руках царей. А заблуждаться – человеческая привычка, старая, как мир… впрочем, входите! Принять гостей, идущих в ночи, – мой долг!

Фануил, явно робея, вошел внутрь пещеры и сделал Ироду знак следовать за собой.

Тетрарх вошел в пещеру и огляделся.

Пещера была невелика, может быть, менее четверти опочивальни Ирода. Просторное ложе тетрарха никак не поместилось бы здесь.

В глубине пещеры теплился костер. Дым от него уходил вверх через узкую расщелину в скале, и воздух в пещере был довольно чистым.

Над костром в медном котелке булькало какое-то густое варево неприятного зеленоватого цвета, рядом сушились травы, распространяя резкий пряный запах.

Сам обитатель пещеры сидел возле костра на козьей шкуре, скрестив ноги и сложив руки на коленях. Он был облачен в поношенный хитон с узкой красной полосой на вороте и кожаные сандалии. Густые всклокоченные волосы едва тронула седина, хотя запрокинутое лицо его казалось удивительно старым. Глаза незнакомца были широко открыты, но незрячи: их покрывала мутная слепая белизна, в которой отражалось пляшущее пламя костра.

«Как же он узнал, кто я? – подумал Ирод, разглядев незрячие глаза хозяина. – Впрочем, должно быть, Фануил предупредил его о моем приходе…»

– Нет, никто меня не предупреждал, – ответил слепец, как будто тетрарх произнес свои слова вслух. – Просто я столь давно не вижу земными очами, что научился видеть внутренним взором…

Тетрарх растерянно молчал. То, как легко слепой незнакомец проник в его мысли, напугало и потрясло его.

Человек с такими способностями чрезвычайно опасен: он может прочесть любые мысли, в том числе такие, за которые римляне лишат не только власти, но и головы…

С другой стороны, если привлечь его на свою сторону, можно извлечь из его умения немалую пользу: слепец поможет тетрарху проникнуть в тайные замыслы его врагов…

– Нет, – проговорил слепой и подбросил в костер какую-то корягу.

– Что?! – удивленно переспросил Ирод.

– Нет, я не стану читать мысли твоих врагов, как не стану и выдавать твои тайные мысли римскому наместнику. Мне безразлична земная власть, надо мной есть власть высшая и единственная…

– Что я тебе говорил, властитель! – зашептал Фануил, жарко сверкая белками глаз в полутьме пещеры. – Этот человек – не из числа подданных земных владык!

– Если так, мудрый человек… если земные дела тебя не интересуют… – Ирод говорил медленно, тщательно подбирая слова. – Если ты удалился от мира – тогда не знаю, для чего мы сюда пришли. Вряд ли ты захочешь помогать нам… помогать мне. Пожалуй, лучше мне вернуться обратно, к себе во дворец…

– Постой, государь! – засуетился Фануил. – Не спеши с решением! Мудрый слепец сам хотел увидеть тебя…

– Да, это правда! – прозвучал шелестящий, негромкий голос слепого. – Я просил Фануила привести тебя.

Он замолчал, как будто к чему-то прислушиваясь, но затем продолжил:

– Я позвал тебя, тетрарх, потому что тебя не радуют кушанья и напитки, не радуют танцовщицы и наложницы, не радует власть над подданными. Ты чувствуешь краткость и тщету всего этого и жаждешь радости большей, власти высшей. Я могу дать тебе такую власть, тетрарх. Власть большую и беспримерную. Власть над жизнью и смертью, власть над вечными стихиями, власть над самим временем… я могу вручить тебе древние кольца, выкованные в самом начале мира людьми, более могущественными, чем все ныне живущие. Эти кольца даруют своему владельцу высшую власть…

– Почему же ты хочешь от них отказаться, старец? – спросил тетрарх подозрительно.

– Потому что пришло мое время. Я слишком долго владел ими, слишком долго их хранил. Я устал, тетрарх, я мечтаю снять с себя этот груз и отдохнуть… уснуть вечным, беспробудным сном!

– Если ты не лжешь, старик, то я готов! – воскликнул Ирод, и глаза его жадно вспыхнули. – Где твои кольца?!

– Постой, тетрарх! – слепец поднял руку. – Всякая власть в то же время есть рабство. Чем больше власть – тем больше рабство, ты это хорошо знаешь…

– Это так, – проговорил Ирод мрачно. – Я владыка над своими подданными, но раб римского императора… но сам-то император властен над всеми!

– Это только со стороны так кажется! Император – тоже раб: раб сената и знати, раб законов и римского народа.

– К чему ты это говоришь, старик?

– Я говорю это к тому, чтобы ты понял: приняв из моих рук кольца вечности, кольца великой власти, ты станешь не только повелителем этих колец, но и их рабом. Ты должен будешь делать только то, что прикажут тебе эти кольца…

– Там поглядим! – отмахнулся Ирод, и в голосе его зазвучало нетерпение. – Где твои кольца?

Слепец повернулся, коснулся расщелины в скале, и в руках его оказался темный ларец из дорогого ливанского дерева, окованного широкими медными полосками. Старик поставил ларец перед собой на землю, провел рукой по его крышке.

Крышка откинулась, и тетрарх увидел три кольца, покоящиеся на черной, как ночь, ткани.

– Они даже не золотые… – проговорил он разочарованно.

Действительно, кольца были не из золота и не из серебра, а из какого-то незнакомого тускло сияющего металла. Одно из них имело форму свернувшегося зверька, то ли ласки, то ли горностая. Другое – форму веточки колючего кустарника, третье же, самое удивительное, казалось не выкованным из металла, а отлитым из живой, вечно льющейся, вечно струящейся воды, нигде не находящей покоя…

– Верно, они не золотые! – прошелестел старец. – Но они дороже, чем все золото и серебро мира! Дороже драгоценных каменьев и сказочных благовоний…

И Ирод Антипа, тетрарх Галилеи, властитель Переи, почувствовал исходящую от этих колец власть, древнюю силу, почувствовал неуемное, непобедимое желание завладеть ими.

– Дай! Дай их мне, старец! – взмолился он, протянув руки к открытому ларцу.

Слепец словно чего-то ожидал – но ничего не происходило. Кольца по-прежнему лежали на черной ткани.

Тогда слепец снова заговорил своим шелестящим, словно угасающим голосом:

– Я дам тебе эти кольца, тетрарх, но только сперва ты должен ради заключенной в них высшей власти отказаться от своей земной власти. Должен отказаться от всех своих дворцов и имений, от лести придворных и раболепства подданных. Должен отказаться от пиров и развлечений, от тонких кушаний и хмельных напитков, от прекрасных наложниц и стройных танцовщиц… ты должен отказаться от всего, что тебя сейчас окружает, уйти в пустыню и сделаться отшельником, как я…

– Вот оно что! – проговорил тетрарх с угрозой. – Вот ради чего все это было задумано! Признайся, старик… нет, ты признайся! – Он повернулся к молчаливо застывшему у него за спиной Фануилу. – Признайся, кто тебя подкупил – Иродиада? Или он… мой вечный враг, мой сводный брат Агриппа?

– Что ты, повелитель! – испуганно воскликнул Фануил. – У меня и в мыслях не было подобного! Ты просил, чтобы я отвел тебя к этому человеку, и я исполнил твое желание!

– Ты сам внушил мне это желание! Ты влил его в мои уши по капле, как яд! Ты убедил меня отправиться к этому старому безумцу, потому что надеялся таким образом отнять у меня мою корону! Так кто же из них тебя подкупил? Иродиада или Агриппа?

– Клянусь тебе, повелитель, никто! – Фануил побледнел и упал на колени. – Я верен тебе, только тебе!

– Ну ладно, можешь молчать! Вавилонец в подземельях моего дворца заставит тебя заговорить!

Фануил, и до того бледный от страха, буквально позеленел – он знал страшного палача Ирода, вавилонского пленника с огромными волосатыми руками и длинной бородой, знал, как безжалостно тот умеет пытать врагов тетрарха…

– А сейчас… – проговорил Ирод, выпрямляясь. – К счастью, я подозревал измену и принял свои меры!

Он шагнул ко входу пещеры и крикнул:

– Стража!

Тотчас из темноты возникли солдаты придворной гвардии тетрарха – рослые темнокожие нумидийцы, стройные поджарые египтяне. Они ворвались в пещеру и застыли, ожидая приказания.

– Взять этих! – Тетрарх показал на трясущегося Фануила и спокойного, безмятежного слепца.

В этот момент его кольнула странная тоска.

Он подумал, что, должно быть, совершает ошибку, страшную, непоправимую ошибку. Для чего ему целый отряд стражи – только для того, чтобы схватить и отвести в подземелье дворца двух слабых, беспомощных людей, один из которых – дряхлый слепец?

Но он ждал большей опасности, серьезного сопротивления, потому и подстраховался…

Наклонившись, он поднял шкатулку с кольцами.

– Позволь, повелитель, я помогу тебе! – шагнул к тетрарху начальник стражи.

Ирод отшатнулся от него, взглянул с подозрением и ненавистью – и египтянин, не задавая никаких вопросов, смешался со своими смуглыми солдатами.

Тетрарх прижимал к себе ларец с кольцами и чувствовал, как сквозь дерево и металл в него переливается заключенная в них древняя сила и власть.

Слепого старца почти несли двое нумидийцев – ноги ему уже не служили. Проплывая мимо Ирода, он повернулся к нему безмятежным лицом и проговорил все тем же шелестящим, угасающим голосом:

– Прощай, Ирод Антипа! Ты сделал свой выбор, и тебе не раз придется о нем пожалеть!

Дмитрий Алексеевич закрыл за собой дверь собственного подъезда и привычно расстроился. Их дом – старый, позапрошлого века, с резными балконами, эркерами и фигуристыми кариатидами, поддерживающими карниз, – был опутан лесами, как паутиной, и выглядел отвратительно. Потому что продолжалось это безобразие уже почти полгода, и конца ему не предвиделось.

Еще прошлым летом в соответствии с приказом губернатора о том, что нужно обновлять фасады старых домов, дом покрыли лесами. Леса устанавливали смуглые и говорливые мужчины, ни слова не понимающие по-русски. Распоряжался ими солидный прораб, которого они тоже не понимали, так что у Старыгина, да и у всех жильцов, в голове теснились смутные опасения насчет правильности и прочности конструкций. Краску со стен кое-где содрали, стыки замазали какой-то бурой субстанцией, а потом всю компанию во главе с прорабом неожиданно перебросили на другой объект. А потом так же неожиданно пришла осень, за ней, как водится, зима – только по календарю, то есть не было снега и катков, а была сырость и ледяной дождь каждый день.

Леса ржавели в полном запустении, бурая субстанция отсырела и текла по окнам, куски штукатурки шлепались на подоконники, у одной из кариатид отбили нос, вдобавок ко всему, пока устанавливали леса, разворотили асфальт внизу, и теперь возле подъезда Старыгина разливалась огромная лужа – в нее стекала вода со всего квартала.

Дмитрий Алексеевич жил в своей двухкомнатной квартире в обществе кота Василия, и если хозяин еще мог как-то примириться с существующим положением вещей, то кота такое положение никак не устраивало. Потому что теперь Старыгин тщательно закрывал все форточки и даже запирал их на старинные шпингалеты.

Когда все еще только начиналось, Дмитрий Алексеевич как раз работал дома над книгой о новых тенденциях в реставрации. И выдержал целое нашествие через окно.

Смуглые гастарбайтеры вежливо стучали и просили то соли, то воды, то бинтов, то йода, то старых газет, то тряпок. Кот Василий, наблюдая за людьми, которые ходят за окном, сделал соответствующие выводы и однажды был застигнут хозяином за выходом в свет.

Как-то утром Дмитрий Алексеевич совершенно случайно выглянул в окно и увидел рыжую разбойничью морду, прижавшуюся к стеклу со стороны улицы.

Дмитрий Алексеевич схватился за сердце, потому что раньше кот никогда не стремился наружу – этаж у них был шестой, умный и осторожный котяра боялся свалиться с карниза. Может быть, и хотелось ему прогуляться, особенно ранней весной, но кот считал, что везде хорошо, где нас нет, а его и здесь, у Старыгина, неплохо кормят.

Теперь же можно было совершить увлекательное путешествие по строительным лесам на крышу, побывать в соседних квартирах и при надлежащей удаче поймать нахального и ленивого голубя, который много лет отравлял коту существование, восседая на голове ближайшей к окну кариатиды. В общем, голубь нарывался на неприятности, и кот решил, что настал его час.

Увидев хозяина, в немой тревоге рвущего на себе волосы, кот довольно ухмыльнулся и неторопливо пошел по лесам в одному ему известном направлении. Старыгин, как был, в домашних тапочках и с одной намыленной щекой, ринулся за ним в раскрытое окно.

Кот ушел недалеко – все же он был зрелого возраста, толстый и домашний. Дмитрий Алексеевич поймал его через три окна. Кот-то не пострадал, зато хозяин потерял тапочку, едва не получил по голове мешком цемента и еще напугал до полусмерти соседку, возникнув за окном, как маньяк из голливудского фильма ужасов.

С тех пор Дмитрий Алексеевич запирал все форточки, и кот лишился свежего воздуха, да и нахальный голубь больше не сидел на голове у кариатиды, возможно, его эстетическое чувство не принимало ее отбитый нос.

Дмитрий Алексеевич с разбегу удачно перепрыгнул лужу и оглянулся на свои окна, чтобы помахать коту на прощание. Но Василий теперь не любил сидеть на подоконнике, к тому же он дулся на хозяина за то, что тот ходит на какую-то службу и оставляет несчастного питомца одного в пустой квартире.

Дмитрий Алексеевич Старыгин вошел через служебный вход Эрмитажа, кивнул знакомому охраннику и быстро зашагал по широкой лестнице к себе на третий этаж.

Открыв дверь своей лаборатории, включил свет, повесил на вешалку плащ, пиджак. Надел рабочую куртку – старую, удобную, перепачканную красками и растворителями.

Только после этого подошел к столу, на котором его ждала новая работа – картина неизвестного немецкого художника, предположительно середины семнадцатого века.

Картину нашли в запасниках музея во время последней инвентаризации. Холст простоял за шкафом по меньшей мере лет сорок, о нем совершенно забыли. В описи музея он значился под шестизначным номером, с короткой пометкой:

«Х. М., неиз. нем. шк. Гадание».

То есть холст, масло, неизвестный художник, немецкая школа, «Гадание».

Впрочем, и без этой подсказки название картины можно было определить: на ней был изображен элегантный молодой кавалер в богатом, расшитом золотом кафтане с кружевным воротником и широкополой шляпе, которому гадала по руке смуглая пожилая женщина в пестрой изорванной одежде.

Впрочем, все это Дмитрий Алексеевич не столько видел, сколько домысливал, как опытный реставратор. Картина была в очень плохом состоянии. Какие-то ее части совершенно выцвели, какие-то покрывал толстый слой копоти. Красочный слой растрескался, кое-где и вовсе осыпался. Лицо кавалера просматривалось довольно хорошо сквозь грязь и копоть, некоторые части кафтана вполне можно было разглядеть, другие домыслить, левая рука, которой завладела гадалка, сохранилась довольно хорошо, но вот правая рука, которая опиралась на эфес шпаги, едва проступала на выцветшем холсте.

Зато видно было выражение алчности на лице гадалки. Одним глазом она смотрела на руку кавалера, другим косилась на большой кожаный кошель, что висел у мужчины на поясе. Кошель был туго набит, и гадалке явно хотелось заполучить из него побольше.

Дмитрий Алексеевич потер руки: ему не терпелось приступить к работе.

Он любил свою работу и считал ее очень важной: возвращать человечеству пострадавшие от времени и скверного обращения бесценные холсты старых мастеров – что может быть важнее, что может быть благороднее этого?

Старыгин был реставратором, что называется, от Бога, ему многое удавалось, о его удивительной интуиции в узких специализированных кругах ходили легенды. Он мог угадать работу настоящего мастера по одному фрагменту картины – просто чувствовал, что под руками у него шедевр.

Через руки Дмитрия Алексеевича прошли работы многих выдающихся живописцев. В основном он специализировался на итальянском Возрождении, но на этот раз ему досталась картина неизвестного немецкого живописца.

Хотя автор этого холста и числился в описи как неизвестный художник, но в тщательно продуманной композиции, в выразительных и ярких жестах изображенных на нем людей чувствовалось настоящее мастерство, и Старыгин понимал, что после реставрации картина займет достойное место в музее.

Первым делом следует снять с картины старый лак, очистить ее от многолетних наслоений грязи и копоти. После этого надо тщательно изучить холст в рентгеновских и ультрафиолетовых лучах, восстановить утраченные фрагменты, внимательно посмотреть, не проявится ли постороннее вмешательство. А потом начнется самое трудное – придется самостоятельно дописать несколько особенно сильно пострадавших частей холста.

Особенно трудно будет работать над правой рукой кавалера, потому что она почти не сохранилась. Придется написать ее заново, максимально приблизив к стилю автора и к его замыслу.

Старыгин поднял картину, поднес к свету и внимательно вгляделся в руку кавалера.

Никаких сомнений: на его пальцах надеты три перстня. Какие странные перстни! Прежде Старыгину не встречалось ничего подобного. Кажется, один из них выполнен в виде гибкого маленького зверька, то ли горностая, то ли ящерки, обернувшейся вокруг пальца, второй – в форме крошечной ветки какого-то кустарника, а третий… просматривалась только часть его, странно переливающаяся, как струя воды.

Совершенно необычные перстни для семнадцатого века! Придется немало потрудиться, чтобы восстановить их внешний вид таким, какой задумал автор…

Старыгин бросил еще один взгляд на картину.

В правом нижнем углу, там, где пестрели юбки гадалки, ему померещилось что-то похожее на буквы. Он вооружился лупой, склонился над холстом, вгляделся… да, пожалуй, это не случайный узор, а три буквы латинского алфавита – B, F и M.

Вот это интересно! Очень интересно! Неизвестный художник немецкой школы может обрести имя. Нужно будет порыться в каталогах живописи того времени, в биографиях живописцев и поискать, кто из художников мог подписаться этими тремя буквами. Если ему удастся установить автора – это будет настоящее открытие! О нем напишут все профессиональные издания!

Ну что ж, главное, не спешить, действовать планомерно и продуманно…

Старыгин вооружился скальпелем и начал понемногу очищать особенно загрязненные участки холста. Потом нужно будет подобрать подходящий растворитель и стирать старый, потрескавшийся лак. Это займет очень много времени, работа реставратора вообще очень трудоемкая и долгая, зато результат часто полностью оправдывает затраченные силы и время.

Окунаешь тампон в растворитель и проводишь по маленькому фрагменту картины. Касания должны быть легкими, как крыло бабочки. Потом следующий тампон – и их может быть сколько угодно, хоть сто, хоть двести. За несколько часов можно очистить от лака всего несколько квадратных сантиметров картины. По интенсивности получается примерно то же самое, что пытаться вымести Дворцовую площадь ершиком для мытья бутылок.

За работой время шло совершенно незаметно, и Дмитрий Алексеевич удивился, когда взглянул на часы: была уже половина третьего, а в три часа он обещал зайти к коллеге в отдел прикладного искусства Древнего Востока.

Старыгин убрал картину в специальный шкаф, тщательно отмыл руки, переоделся и отправился в путь по залам музея.

Через двадцать минут он тихонько постучал в кабинет Валентина Сорокина.

– Заходи! – послышался из-за двери какой-то приглушенный голос.

Старыгин толкнул дверь и вошел.

Кабинет Сорокина ничуть не напоминал его собственный – все свободные места занимали старинные кувшины и вазы, яркие керамические чаши, персидские миниатюры, кривые сабли и богато инкрустированные кинжалы. Сам хозяин кабинета стоял на стремянке и что-то доставал со шкафа.

– Ну, что ты мне хотел показать? – спросил Старыгин, едва переступив порог комнаты.

– Сейчас… секундочку… вот он где… – Сорокин взял со шкафа медный кувшин, позеленевший от времени, и спустился.

Поставив кувшин на стол и смахнув с него пыль, он повернулся к Старыгину:

– Привет, Дима, спасибо, что зашел. Тут мне попался интересный шлем, но я не могу разобраться в его происхождении. Надпись на каком-то незнакомом языке…

– Ну, уж восточные языки ты знаешь явно лучше меня. Это же твоя специальность…

– В том-то и дело, что язык не восточный, хотя шлем найден в захоронении неподалеку от Самарканда. Может, ты разберешься, что за язык…

Сорокин нырнул под стол и извлек оттуда красивый старинный шлем с заостренным навершием и свисающей позади кольчужной сеткой. Шлем был украшен сложным чеканным узором, в котором просматривались стилизованные буквы.

– Вот, видишь эту надпись? Это точно не арабские буквы и не персидские. Точно не согдийское письмо. Кажется, похоже на латиницу, но очень необычное написание, кроме того, совершенно непохоже на основные европейские языки…

– Ну-ка, покажи! – Старыгин осторожно взял в руки шлем и невольно залюбовался его совершенной формой.

– Красивая вещь! А надпись… да, это латиница. А на каком языке… ну да, все ясно: это каталонский!

– Какой? – переспросил Сорокин.

– Каталонский язык, на котором в Средние века говорило население современной Каталонии, части Южной Франции и Балеарских островов – Мальорки, Минорки, Ибицы…

– Надо же! И что здесь написано?

– Обычная надпись для доспехов – «Боже, храни моего владельца от вражеской стрелы и меча». Такие надписи считались очень действенными. Надо сказать, они действительно защищали владельца от опасности в бою, особенно если их делали на доспехах из отличной стали. А оружейники средневековой Каталонии славились качеством доспехов, их изделия покупали во всем мире…

– Надо же, как интересно! – оживился Валентин. – Каталонский шлем под Самаркандом! Нужно будет проследить торговые пути, по которым он попал в эти места!

– Вполне реально, – кивнул Старыгин. – Каталонцы и испанцы воевали с арабами, а те же арабы вполне могли добираться до Средней Азии… а это у тебя что такое?

На столе, среди старинных ваз и фарфоровых курильниц, инкрустированных шкатулок и кинжалов в драгоценных ножнах, стояла большая медная чаша, наполненная серебряными кольцами и бронзовыми накладками, коваными застежками и оберегами, талисманами и украшениями – в общем, мелкими металлическими безделушками восточного происхождения.

– А, это – моя головная боль! – вздохнул Сорокин. – Начальство требует, чтобы я разобрал все скопившиеся в отделе мелочи, каждую единицу хранения описал, взвесил, сфотографировал и составил соответствующую опись. Ты представляешь, сколько времени на это понадобится? У меня только вот этих металлических предметов не меньше тысячи единиц!

– Да, это на полгода работы! – искренне посочувствовал коллеге Старыгин.

– Это в лучшем случае!

– Ну, я пойду, пожалуй, мне еще в отдел экспертиз заглянуть нужно, – протянул Старыгин, – там какая-то путаница в отчете…

– Угу. – Сорокин поставил шлем на стол, повернул лампу, чтобы давала больше света, и углубился в изучение надписи на шлеме, не обращая больше внимания на своего приятеля.

– Каталонский… – бормотал он озадаченно, – ну надо же… кто бы мог подумать…

Старыгин по себе знал, как досадно, когда отрывают от любимого дела и мешают работать, поэтому он не обиделся и направился к двери. В это время дверь кабинета Сорокина распахнулась, как будто ее толкнули ногой, Старыгин едва успел отскочить.

За дверью стояла пальма. Или не пальма, но какое-то большое растение самого экзотического вида. Там был длинный ствол, который заканчивался наверху пучком острых жестких листьев, а рядом еще один ствол, поменьше, и тоже пучок наверху, а снизу совсем маленький пучочек торчал прямо из земли.

– Валентин! – строго сказало растение удивительно знакомым голосом. – Ты должен взять его к себе хотя бы на месяц!

– Кого взять? – удивился Старыгин, подходя ближе.

Из-за листьев высунулось лицо его старинной знакомой Татьяны из отдела рукописей, она держала растение на весу и очень утомилась.

– Ты чего такие тяжести таскаешь? – Старыгин принял у нее горшок. – Больше некому?

– Ой, Дима! – Некрасивое, безвременно увядшее лицо Татьяны осветилось улыбкой, она очень ему симпатизировала, и Дмитрий Алексеевич слегка пользовался этим, когда нужно было срочно найти что-нибудь в отделе рукописей.

– Я ухожу в отпуск, – объявила Татьяна, – надо наконец закончить монографию. Валентин, ты должен взять ее к себе, иначе она просто зачахнет без меня!

– Кого еще взять… – заворчал Сорокин, не отрываясь от шлема, – не могу никого взять, штаты не я утверждаю…

– Я говорю о юкке! – Татьяна повысила голос и любовно коснулась горшка с растением. – Пускай она постоит у тебя, пока меня не будет. Ты будешь поливать ее раз в неделю…

– Что? – Сорокин наконец оторвался от своего шлема. – Татьяна, да что ты мне подсовываешь? Какая еще юкка? Мне и так деться некуда, а она полкабинета займет!

– Никто не хочет… – грустно сказала Татьяна, – а мне ее так жалко, ведь пропадет…

– Не расстраивайся, дорогая… – Старыгин вспомнил, как много раз Татьяна ему помогала, и решил, что должен вмешаться, – я готов взять твою юкку к себе.

– К тебе нельзя, у тебя мало света из окон и пахнет разными химикалиями, ей это не понравится… Валентин, у тебя кабинет большой, если подвинуть вот этот стол, то она вполне поместится на подоконнике! – воскликнула Татьяна.

– Давай! – Старыгин дернул стол на себя, медная чаша опрокинулась, и все мелочи покатились по полу.

– Ну что такое! – рассердился Сорокин. – Вы дадите мне поработать спокойно?

– Не волнуйся, Валентин, все будет в порядке! – Татьяна повеселела, потому что юкку выставлять из кабинета не собирались.

Она ссыпала в чашу все мелкие безделушки и благодарно улыбнулась Старыгину.

– Постой-ка… – Дмитрий запустил руку в чашу. – А вот это что за колечко?

У него в руке слабо поблескивал темный от времени перстень, представлявший собой свернутую в кольцо веточку какого-то растения. Возможно, виноградную лозу, хотя форма листьев немного необычна для винограда… Перстень был удивительно похож на один из тех, которые изображены на картине «Гадание».

– Бог его знает. – Сорокин пожал плечами. – Завалялся в одном из ящиков. Когда дойдет до него очередь, попробую установить его происхождение. Странный сплав – не серебро, не бронза. А чем он тебя заинтересовал?

– Валентин, ты не можешь мне дать этот перстень ненадолго? У меня в работе одна немецкая картина, на которой есть точно такой же. Я хотел бы воспользоваться им, чтобы точнее выполнить рисунок. Недели через две я его верну.

– Да пожалуйста, возьми, я до него все равно еще не скоро доберусь. Уж две-то недели у тебя точно есть…

Дмитрий Алексеевич поблагодарил коллегу и сунул перстень в карман пиджака. Татьяны в кабинете уже не было – она поскорей ретировалась, чтобы Сорокин не спохватился и не вернул юкку.

Вечером, закончив все запланированные на этот день дела, Старыгин вышел из Эрмитажа и по Зимней Канавке направился в сторону Невского проспекта. Он шел по своим любимым местам – перешел Мойку, углубился во дворы Капеллы. Тут в любое время дня и ночи сновали люди – меломаны, театралы и просто прохожие, решившие срезать дорогу. Только, пожалуй, туристы здесь почти не попадались – они не знают эти знаменитые проходные дворы.

Вдруг перед Старыгиным возникла странная фигура: смуглая пожилая женщина в излишне яркой поношенной одежде, увешанная аляповатыми украшениями, как новогодняя елка игрушками.

В первый момент ему показалось, что перед ним появилась ожившая гадалка с той картины, которую он начал сегодня реставрировать. Так же ярко блестят темные глаза, так же торчат из-под платка седые волосы, такие же цепкие руки…

Но в следующую секунду он понял, что перед ним самая обычная пожилая цыганка, которых во множестве можно встретить в центральных районах нашего города.

– Мужчина, постой! – проговорила цыганка низким прокуренным голосом, перегородив дорогу Старыгину. – Мужчина, не спеши! Позолоти ручку! Я тебе погадаю, мое гадание верное… Я тебе все скажу, все как есть, без обмана…

– Мне некогда! – сухо ответил Дмитрий Алексеевич и попытался обойти гадалку, но та раскинула свои пышные юбки, не оставив ему прохода, и снова забубнила:

– Я тебе все скажу, все, что было, все, что есть и что будет… Мое слово как золото, настоящее золото, только и ты мне руку позолоти, если хочешь всю правду узнать…

– Избави бог! – попытался отшутиться Старыгин. – Всю правду знать – себе дороже! Тем более прошлое свое я и так знаю, а будущее знать не хочу: вдруг оно такое, что и жить не захочется?

Но цыганка уже завладела его левой рукой. Внезапно Старыгин почувствовал легкое головокружение. Ему померещилось, что он превратился в человека с той картины, только шпаги не было на боку да перстней на руке…

– Какая у тебя была интересная жизнь! – забормотала гадалка, вглядываясь в его ладонь темными выпуклыми глазами. – Была у тебя и дальняя дорога, и большая любовь… путь твой лежал и по земле, и по воде, и даже под землей… и лютая смерть тебе грозила, и черный человек тебе зла желал, да только все ты одолел, со всем справился… а теперь… – она на какое-то время замолчала, потом пробормотала несколько слов на незнакомом гортанном языке, Старыгин четко расслышал только два странных слова – Харкам Кумрат.

– Оставь меня! – повторил он с испугом. – Пропусти! Я не хочу тебя слушать!

Цыганка действительно очень похоже рассказала о его недавних приключениях. Человек спокойной, интеллигентной профессии, реставратор крупнейшего музея, человек сугубо домашний, Старыгин по странному стечению обстоятельств несколько раз за последние годы попадал в водоворот удивительных и опасных приключений, бросавших его из конца в конец Европы и Азии, едва не стоивших ему жизни[1]. И если впереди его ждет что-то подобное – нет, только не это!

Хотя… Дмитрий Алексеевич уже свыкся с мыслью, что его спокойная, размеренная жизнь в окружении картин и книг, в обществе кота Василия иногда (и довольно часто в последнее время) прерывается бурными и опасными приключениями, увлекательными расследованиями, неожиданными встречами и самыми непредсказуемыми итогами и результатами всего этого.

И самое интересное, в чем Дмитрий Алексеевич признавался самому себе под большим секретом, было то, что такое времяпрепровождение ему нравилось. Он оживал, встряхивался и бросался в очередное приключение с удовольствием и без оглядки, чувствуя только вину перед котом Василием, который очень не любил оставаться один. Впрочем, кота можно было оставить на попечение старушки-соседки, они прекрасно ладили друг с другом.

Очевидно, какой-то дальний предок Дмитрия Алексеевича имел ген беспокойства, тяги к приключениям и охоты к перемене мест и передал этот ген своему потомку.

А цыганка снова обожгла Старыгина взглядом и проговорила своим низким хриплым голосом:

– От судьбы не уйдешь, даже если очень захочешь! То, что было с тобой, – это цветочки, ягодки впереди! Ты свою судьбу сам выбрал, когда взял то, что не тебе назначалось. Отдай чужое – и, может быть, судьба к тебе смилостивится…

– Отстань от меня! – раздраженно выкрикнул Старыгин, выдернул руку… и цыганка вдруг исчезла, как сквозь землю провалилась, как будто она ему только привиделась, а Старыгин стоял, тяжело дыша, привалившись к стене, в том же дворе Капеллы, сердце его колотилось, как будто он пробежал всю дорогу от Эрмитажа, и перед глазами его плыли радужные пятна…

– Мужчина, вам плохо? – спросила его сердобольная женщина средних лет. – Может быть, вам нужен валидол?

– Нет, спасибо! – Старыгин замотал головой. – Все хорошо… Все отлично…

– Вам точно не нужен валидол? – не унималась женщина. – Может, нитроглицерин? У меня есть…

Дмитрий Алексеевич вымученно улыбнулся и зашагал дальше, думая, что возраст все же дает себя знать и неплохо бы показаться хорошему врачу, узнать, что могут значить такие странные видения и внезапные приступы дурноты. И еще он с досадой убедился, что представляет интерес для таких вот женщин средних лет – ишь, как она озаботилась его самочувствием! Спасибо, конечно, даме, но это наводит на грустные мысли – стареете, Дмитрий Алексеевич, вот девушка молодая уже вряд ли на вас внимание обратит…

Он тяжко вздохнул, вспомнив волшебные золотистые глаза, рассыпающие вокруг искры света, и хозяйку этих глаз, прекрасную испанку по имени Мария, с которой судьба свела его примерно год назад. Ах, какая была любовь! Ах, какая была девушка! Не была, а есть. Она там, в своей Испании, а он здесь, в России. Возможно, они и увидятся когда-нибудь, но как скоро?..

Старыгин снова тяжко вздохнул.

Впрочем, через несколько минут он уже забыл и дурноту, и цыганку, а мысли о прекрасной испанке спрятал глубоко в душу.

Теперь он думал только о предстоящей кропотливой работе – о картине неизвестного немецкого художника, которую оставил в своем кабинете.

Владимир Васильевич осторожно раздвинул наваленную сверху груду одежды и выглянул в комнату. В постели, под одеялом, под всеми пальто и ватниками, которые он с вечера натащил на себя, было почти тепло, а снаружи в комнате царил лютый арктический холод. Однако пришлось вставать, впереди был еще один день, еще один страшный день ленинградской блокады.

Он выбрался из кровати, проковылял к железной печурке, разжег заготовленные с вечера щепки, поставил на буржуйку кружку. Вода в ней замерзла за ночь, но это не страшно, скоро она растает, согреется, и он сможет напиться кипятку…

Вдруг в душе шевельнулась неожиданная радость: ведь он сегодня будет работать, займется единственно любимым делом – рисованием… Его включили в бригаду художников, которая зарисовывает для будущего, для потомков ранения Эрмитажа…

Владимир Васильевич съел половину хлебного пайка, выпил кружку кипятку, надел на себя все теплое, что нашлось в доме, перепоясался узким ремешком и вышел из дому, опираясь на палку. Без палки он сейчас не сделал бы и десяти шагов – от голодной слабости его шатало, любой порыв ветра мог свалить его с ног.

За спиной у него был рюкзак, в нем – две квадратные фанерки, бумага, карандаши, коробочка с прессованным углем.

Дорога предстояла долгая – с Выборгской стороны до Эрмитажа…

Первая часть пути далась ему сравнительно легко.

Владимир Васильевич подошел к Литейному мосту, остановился, чтобы перевести дыхание, огляделся по сторонам.

По мосту ползут сгорбленные одинокие фигуры, как и он, опирающиеся на палки. Кто-то тащит санки, кто-то, как и Владимир Васильевич, остановился передохнуть. Кто-то сидит на снегу – неизвестно, встанет ли снова…

День стоит яркий, солнечный, слепящий, как будто природа насмехается над измученными, голодными людьми, показывает им всю меру своего равнодушия: вы умрете от истощения, а зимнее солнце будет все так же ослепительно сиять с ледяного небосвода, светить на ваши скрюченные, окоченевшие трупы…

Заканчивается самая страшная блокадная зима, скоро наступит весна сорок второго года, но многие ли ленинградцы доживут до этой весны?

По сверкающему льду Невы во всех направлениях протоптаны тропинки, словно цепочки птичьих следов исчеркали ледяной простор, исписали его своими посланиями. По этим тропинкам плетутся такие же одинокие черные фигурки…

Владимир Васильевич перешел Неву, добрался до Летнего сада. Сад поредел, многие деревья вырублены на дрова. Непривычная прозрачность сада странным образом идет ему, придает строгую лаконичную красоту. Знаменитая решетка цела, но будочек, в которых зимуют статуи, нет на привычных местах.

Сил все меньше, все чаще приходится останавливаться, присаживаться на ступени у мостов, на каменные выступы возле подворотен.

Еще немного…

Вот и Зимняя канавка, Эрмитаж… Дошел!

Возле малого подъезда Владимира Васильевича встречает сотрудница музея. По лестнице, которая кажется непривычно крутой, они поднимаются в бельэтаж.

Пустые, местами разрушенные залы Эрмитажа кажутся неправдоподобно огромными и прекрасными. Мрамор и позолота стен покрыты слоем сверкающей изморози, кристаллами инея, как будто мороз решил внести свою лепту в эту фантастическую, неправдоподобную красоту.

Для довершения нереальности картины все помещения уставлены странными белыми колпаками, похожими на раскрытые зонтики. Это асбестовые колпаки для тушения зажигательных бомб. Рядом с ними – мешки с песком на случай пожара. Под разбитыми окнами – огромные сугробы. Кое-где еще уцелели великолепные розоватые и сиреневые стекла восемнадцатого века, местами их уже заменили огромные листы фанеры и деревянные щиты. Вытекшая из бака вода ледяным озером замерзла на бесценном паркете, и в этом озере отражается великолепие живописного плафона.

Владимир Васильевич плетется по бесконечным музейным анфиладам, хрустя битыми стеклами. В залах царит мороз, в проемы окон врывается ледяной ветер, бросает в лицо горсти колючей крупы. Кое-где на полу валяются сорвавшиеся с потолка огромные люстры.

Наконец Владимир Васильевич выбирает сегодняшний объект, усаживается на ящик с песком и начинает работать.

Работа идет медленно и трудно, пальцы, скрюченные от голода и холода, с трудом удерживают карандаш или уголек, их то и дело приходится отогревать за пазухой.

Сегодня он выбирает рыцарский зал.

Фигуры рыцарей и коней, без доспехов и оружия, обтянутые протертой, местами порванной замшей, беспомощные и уязвимые, кажутся такими же дистрофиками, как он сам, как прикрепленная к нему изможденная музейная сотрудница, как остальные жители окруженного города.

Художник внимательно вглядывается в глубину анфилады, чтобы запомнить всю эту пугающую, ледяную красоту и точно передать ее на бумаге…

Эрмитажная сотрудница что-то говорит и медленно, с трудом переставляя ноги, выходит из зала. Он почти не замечает ее исчезновения, используя падающий в разбитые окна свет, пытается передать на холсте трагический колорит увиденного.

В какой-то момент замерзшие пальцы разжимаются, не удержав уголь. Черная палочка с сухим стуком падает на пол и катится по обледенелому паркету.

Владимир Васильевич с трудом поднимается со своего ящика, делает несколько шагов, наклоняется, шарит по полу руками.

Вместо уголька в его руку попадает что-то другое – маленький металлический предмет. По необъяснимой причине он кажется не обжигающе холодным, как всякий металл на морозе, а странно теплым, как живая человеческая рука.

Художник подносит ладонь к глазам, удивленно разглядывает свою находку.

Это кольцо. Необычное, очень красивое кольцо из странного серебристого металла. Маленький гибкий зверек свернулся кольцом, острая мордочка касается кончика хвоста… пожалуй, это гибкая ящерка… крошечные глаза смотрят упорно и подозрительно…

Впрочем, эта находка мало его интересует.

Нужно завершить сегодняшнюю работу, пока еще не стемнело, пока приставленная к нему сотрудница Эрмитажа не взбунтовалась, не погнала его прочь из музея…

А кстати, где она?

Как вышла из зала, так и не появляется…

Владимир Васильевич машинально сует перстень в карман ватника, чтобы потом отдать его своей провожатой, и возвращается на свое рабочее место.

Отогрев руку за пазухой, снова берется за уголек, наносит штрих за штрихом на шершавый лист.

Рисунок постепенно подходит к концу, приобретает законченность и красоту. Кажется, ему сегодня удалось передать глубокий трагизм происходящего, удалось вложить в работу голод и холод, муки осажденного города и непреходящую красоту жизни…

Начинает темнеть, работать становится все труднее.

Художник складывает листы, закрывает их калькой и прячет в рюкзак. Он поднимается, оглядывается по сторонам – и понимает, что по-прежнему не видит свою сопровождающую.

Это непорядок.

Он встает и медленно, экономя силы, стараясь не поскользнуться на обледенелом паркете, бредет по залам в обратном направлении. Однако, пройдя два помещения, застывает в растерянности.

Вот она, его провожатая, сотрудница музея, которую к нему сегодня приставили. Она сидит на круглом постаменте от эвакуированной скульптуры в позе роденовского Мыслителя, подперев подбородок кулаком.

– Марфа… Марфа Михайловна! – окликает ее художник, с трудом вспомнив имя и отчество.

Она не отзывается.

Он подходит к ней, осторожно трогает плечо в солдатском ватнике… и в испуге отдергивает руку: Марфа Михайловна умерла и уже успела окоченеть, превратиться в статую, в памятник скорби и мужеству…

Владимир Васильевич не чувствует боли, горечи. Вообще почти ничего не чувствует. Слишком многих пришлось потерять за эту страшную зиму, слишком многих по-настоящему близких людей, так что смерть этой едва знакомой женщины почти не трогает душу. Кроме того, у него просто не осталось сил на переживания, все силы уходят только на то, чтобы выжить.

Он думает, что нужно зайти в комнату на первом этаже, где вокруг топящейся печурки сидят музейные работники – закутанные в жалкие обноски фигуры непонятного пола и возраста. Зайти и сказать им, чтобы забрали тело Марфы Михайловны, сделали все, что положено… Заодно выпить кружку кипятку, чтобы согреться перед обратной дорогой на Выборгскую сторону.

А дорога предстоит трудная, наверняка придется прятаться в подворотнях и парадных от бомб и снарядов, ведь с приближением весны обстрелы и бомбежки снова участились…

За всеми этими мыслями и заботами Владимир Васильевич даже не вспомнил о перстне, который лежал в кармане его ватника.

Ольга помогла тете Лике выбраться из автобуса, взяла ее под руку. В черном кружевном платочке на седых волосах, с черной палочкой в руке тетка выглядела очень постаревшей.

Это немудрено – ей за последние дни очень досталось. Одни похороны чего стоили. Конечно, с похоронами Ольга ей помогла, но до этого основные тяготы легли на хрупкие теткины плечи.

Они подошли к дому, в котором тетя Лика прожила лет сорок, то есть въехала она сюда еще до Ольгиного рождения. И все эти сорок лет она по-соседски дружила с Галиной Тимофеевной, чья квартира располагалась прямо под ее квартирой, на четвертом этаже.

Почти сразу после переезда в этот дом тетя Лика, тогда еще молодая женщина, убежала в магазин, где выбросили молочные сосиски, и второпях забыла завернуть кран на кухне. Когда она вернулась из магазина, радостно неся пакет с сосисками, радость ее померкла: у нее в квартире был уже настоящий потоп. Лика кое-как собрала воду и бросилась в нижнюю квартиру – извиняться и заглаживать свою вину. В качестве компенсации морального урона она принесла те самые сосиски, из-за которых все и произошло.

Однако соседка Галина скандалить не стала, сказала, что так или иначе собиралась делать ремонт, а сосиски они поделили, что называется, по-братски.

С тех пор Лика и Галя не то чтобы дружили, но здоровались и обменивались новостями.

На дружбу у них не хватало времени: хотя ни у той, ни у другой не было детей, но мужья имелись, да работа, да масса забот по хозяйству – какая уж тут женская дружба!

Потом, по прошествии многих лет, обе вышли на пенсию, схоронили мужей и стали встречаться чаще. Галина приносила соседке отростки комнатных цветов, Лика делилась рецептами диетических блюд. Иногда они вместе смотрели мексиканские сериалы и горячо обсуждали личную жизнь героинь.

Время шло. Галина Тимофеевна, которая была несколькими годами старше, начала болеть. Скоро она вовсе перестала выходить из дому, и Гликерия, идя в магазин или в аптеку, всякий раз заходила к соседке, чтобы узнать, не нужно ли той чего.

Галина становилась все слабее и слабее, и скоро Лике пришлось полностью взять на себя уход за ней. Родственников у Галины Тимофеевны вроде бы не было, и как-то, глядя, как Лика, притащив из магазина сумку с продуктами, возится у нее на кухне, она сказала:

– Вот что, Ликуня, я тебе оставлю свою квартиру. А то ты на меня работаешь, как каторжная, а мне тебя и отблагодарить-то нечем… неудобно мне перед тобой!

– Да что ты, Галочка! – отмахнулась Лика. – Ты еще всех нас переживешь! Я тебя ненамного и младше-то… как не помочь больному человеку? Ты, случись, тоже мне поможешь…

– И не спорь! – возразила Галина Тимофеевна. – Я так решила! Ты мне очень помогаешь, и я должна тебе отплатить добром…

Гликерия задумалась и вдруг проговорила:

– Знаешь, Галя, если уж ты так решила… мне-то твоя квартира ни к чему, а вот племянница моя, Оля… она без жилья мается. Так если бы ты не мне, а ей квартиру оставила, вот было бы хорошо!

– Оле так Оле, – легко согласилась Галина Тимофеевна. – Она женщина хорошая, тебя не забывает, да и для меня часто не то, так другое делает… Ладно, напишу завещание на Ольгу!

И через несколько дней она показала соседке по всем правилам оформленное завещание, по которому оставляла свою квартиру племяннице Гликерии Ольге Петровне Окуневой.

Ольга приехала в Петербург, когда ей было двадцать четыре. Родилась она в старинном русском городе Новгороде, там провела детство и юность. Жили они только с мамой, а тетя Лика приходилась маме двоюродной сестрой. Оля с мамой приезжали погостить в Ленинград, но редко – не очень-то удобно было расположиться в однокомнатной квартире с теткой и ее мужем. В Новгороде особенных хором у них с мамой тоже не было – десятиметровая комната в старом деревянном доме, на кухне пятнадцать хозяек.

После школы Ольга поступила в медицинское училище – нужно было как можно быстрее приобретать хоть какую-то специальность. Оказалось – правильно сделала, потому что через год мама тяжело заболела, у нее открылась язва, и очень пригодилось Ольгино умение делать уколы и ухаживать за больными. В первый раз Ольга маму выходила, только работать она уже не смогла, оформили ей инвалидность. Ольга дежурила в больнице и бралась за любую работу – хоть уколы на дому, хоть сиделкой при больном, хоть за ребенком приглядеть.

Однако хватало времени и на немудреные развлечения, появился у Ольги парень, который даже замуж предлагал идти. Парень был, по местным меркам, человек не бедный, работал водителем-дальнобойщиком, пил в меру, жил с родителями в трехкомнатной квартире, которая располагалась в относительно новой пятиэтажке. Звали его Лешей. Ольга его не отталкивала, но насчет замужества отвечала уклончиво – Лешка был грубоват, и лицо, будто топором вырубленное, а ей хотелось чего-то более интересного.

Тут как-то в больницу привезли двоих из Ленинграда. Они ехали на машине, и ночью на скользкой дороге водитель не вписался в поворот. Он сильно ударился о руль, сломал два ребра, правую руку и получил сильнейшее сотрясение мозга. Его другу, что сидел рядом, повезло меньше. Перелом основания черепа, и он умер тут же, в больнице, не приходя в сознание.

Ольге было очень жалко молодого парня – он метался в жару, бредил и стонал во сне. А когда очнулся и узнал, что друг погиб, – страшно переживал, казнил себя. Когда сошли синяки, что выступают под глазами у больного после сотрясения мозга, зажили все ссадины и царапины, Ольга разглядела, что Олег, так звали молодого человека, достаточно привлекателен. У него были хорошие глаза – большие, чистые, руки с длинными музыкальными пальцами… Если бы не болезненные бледность и худоба, да еще горестные морщинки у крыльев носа, был бы совсем красавец. Куда там Лешке с его топорной фигурой! У Лешки нос как слива, уши как лопухи, кулаки как чугунные болванки.

Однажды во время ночного дежурства Ольга заглянула в палату и увидела, что Олег беззвучно плачет, закрывшись серым больничным одеялом. Она присела на кровать, прижала его голову к груди и все шептала какие-то бессмысленные слова, раскачиваясь. Понемногу он затих и задремал – прямо в таком положении, и только тогда она удивилась своему порыву.

В коридоре кто-то прошел, громко шаркая тапочками, послышался слабый зов «Сестра!», и Ольга осторожно переложила голову Олега на подушку.

С тех пор у них вошло в привычку разговаривать по ночам, Олег признался, что он с нетерпением ждет ее дежурств, отсчитывает каждые третьи сутки.

Время шло, Олег потихоньку шел на поправку. Приезжала его мать – высокая сухопарая женщина с твердо сжатыми губами и старомодной прической, она никогда не улыбалась, но привезла сестричкам и врачам подарки, Ольге достался легкий сиреневый шарф.

В последнюю ночь перед выпиской Ольга отдалась Олегу – в пустом и темном процедурном кабинете, где пахло лекарствами и дезинфекцией и в углу рядами стояли капельницы. Особых планов на Олега она не строила – уедет, позабудет. Это здесь она ему нужна, а там, в большом-то городе, мигом выбросит из головы и больницу, и аварию, и саму Ольгу.

Так и вышло. В первое время Олег звонил и даже написал два письма, приглашал Ольгу летом в гости. Но поскольку дома телефона у них не было, звонить приходилось в больницу во время Ольгиного дежурства, и завотделением однажды сильно на нее накричал, потому что зловредная больная умудрилась вытащить капельницу и вылила на пол лекарство, в то время как Ольга бегала к телефону.

О скандале стало известно Лешке, да еще оказалось, что какая-то сволочь из больничного коллектива видела их с Олегом в ту, последнюю ночь. Лешка выпил и пришел ругаться, на весь двор орал гадости, назвал Ольгу неприличным словом. Девушка не растерялась и дала ему от ворот поворот, не тратя время на выяснение отношений.

А потом пришли совсем другие, серьезные заботы. Мама снова почувствовала себя плохо, и обследование показало, что у нее и не язва вовсе, а рак. Мама сгорела за два месяца – очень была истощена и ослаблена.

На третий день после похорон Ольга мыла голову в своей комнате – сил не было тащиться в баню, вообще не хотелось никого видеть, не хотелось даже выходить из дома. В дверь настойчиво постучали, и она открыла, накинув мамин халат.

На пороге стоял низенький, плюгавенький мужичонка – метр с кепкой, говорила про таких мама. Кепка имелась в наличии, а также кургузый пиджачок, носик пуговкой и глаза, едва вылезающие из рыхлых щек. Нос и щеки были специфического сизого цвета, из чего Ольга сделала верный вывод, что мужичок сильно зашибает.

– Тебе кого? – рявкнула Ольга. – Дверью, что ли, ошибся?

Мужичок заморгал и сказал хриплым тенорком:

– Здравствуй, доча!

Услышав такое, Ольга выронила поясок от халата, а пока искала его, мужичонка просочился в комнату.

– Неаккуратно живешь… – Он неодобрительно покосился на таз и ведра. – Ну ниче… дело житейское.

– Ты кто такой? – спросила Ольга, взявшись за чугунный утюг. – А ну, вали отсюда!

– Но-но! – Он резко отпрянул в сторону от утюга. – Неласково отца-то встречаешь!

И он бросил ей потертую книжечку паспорта. Ольга поймала ее на лету и прочитала. Окунев Петр Иванович… двадцать пять лет назад зарегистрирован брак с гражданкой такой-то… и прописка. Между прочим, здесь, в этой самой комнате.

Окунев Петр Иванович. Отец. Папа. Которого Ольга в жизни не видела.

– Так-то, дочка, – бормотал мужичонка. – Значитца, когда уходил я, то комнату мамашке твоей оставил. А мне ее, между прочим, от завода дали! На законных основаниях, как передовику производства! И теперича настал такой момент, что буду я здесь жить. Потому как надоело по чужим углам маяться! А ты, значитца, отца приветишь, постираешь там бельишко, пожрать чего сварганишь… Я мужчина небалованный… Так что давай-ка все тут прибери, – он пнул ногой таз, – да и спрыснем знакомство-то… Все ж таки не чужие люди…

Ни слова не говоря, Ольга схватила ведро с горячей водой и вылила на вновь обретенного папашу. Его спасло только то, что кипяток был не крутой, вода успела подостыть. Однако все же досталось, потому что орал папаша здорово, все соседи сбежались.

К вечеру приходил участковый, сказал, что папашина сожительница, которая, ранее доведенная до отчаяния его пьянством и ленью, выставила было его за порог, теперь всполошилась и подала на Ольгу заявление в милицию. Так что нужно Ольге с папашей как можно быстрее замириться, а не то припаяют статью за хулиганство.

После ухода участкового Ольга собрала небольшой чемодан и, дождавшись темноты, выбралась из квартиры, стараясь не шуметь. Она успела на последний ночной автобус в Петербург, просидела на автобусном вокзале до рассвета, а ранним утром свалилась тете Лике как снег на голову. Тетка тогда приболела и на похороны Ольгиной матери не приехала.

Однако приняла она Ольгу по-хорошему, по-родственному, искренне ей обрадовалась, потому что не было у них двоих на свете больше ни одной родной души.

Поплакали, обнявшись, вспомнили Ольгину мать и вообще всю покойную родню, посмотрели семейные фотографии. Услышав про возникшего из небытия папашу, тетя Лика только головой покачала и обняла Ольгу крепко-крепко.

– Поживи у меня, – сказала она, но голос звучал неуверенно.

Квартирка у тети Лики была маленькая и вся заставлена мебелью – еще покойный муж покупал. Ольга спала на раскладушке и утром торопилась ее поскорее убрать, чтобы можно было выйти на кухню. Денег у нее с собой было кот наплакал, все ушло на похороны, на дорогу едва хватило. Она отнесла в ломбард единственные мамины сережки и позвонила Олегу. Просто так, чтобы повидаться. Она не строила никаких планов и ни на что не надеялась. Жизнь уже успела приучить ее, что надеяться можно только на себя, а верить вообще никому нельзя.

Собираясь на свидание, Ольга поглядела на себя в зеркало и осталась недовольна. Она сильно похудела за время маминой болезни, щеки ввалились, глаза блестели сухим горячечным блеском. Губы никак не хотели улыбаться, а скорбно опускались вниз. Да уж, какое ей теперь веселье. Мамы нет, денег нет, работы нет, и жить негде…

Они встретились у Медного всадника, Ольга плохо знала город, и другого места просто не нашла бы.

Олег, увидев ее, поглядел странно, обнял как-то неуверенно, и Ольга поняла, что он едва ее узнал. А потом в кафе она вдруг рассказала ему все – про маму, про бегство из Новгорода, про свое одиночество и неприкаянность. Наверно, настал такой момент, когда в душе не хватило больше места горю, и оно хлынуло наружу. Так человек в поезде дальнего следования вдруг открывает душу случайному попутчику, зная, что утром они распрощаются навсегда и тот выбросит из головы чужие тайны, едва сойдя с подножки вагона.

Олег, выслушав сбивчивый Ольгин рассказ, вдруг прижал ее к груди прямо в зале кафе, заполненном посетителями, и пробормотал: «Бедная моя, бедная девочка, как же тебе досталось…»

Ольге стало легче. Они гуляли по городу, благо стояло прохладное петербургское лето, ездили в Петродворец и Пушкин, и очень скоро Олег привел ее домой, знакомиться с мамой.

Помня строгую, сухопарую женщину с плотно сжатыми неулыбчивыми губами, Ольга не ждала от этого знакомства ничего хорошего. Однако мама Олега Нина Сергеевна встретила ее на удивление приветливо и даже к чаю подала пирог собственной выпечки – стало быть, готовилась заранее.

Тетя Лика, услышав про приглашение на чай, сделала выводы, что у Олега серьезные намерения. Ольга боялась загадывать. Олег был с ней очень нежен и заботлив, буквально сдувал с нее пылинки, его мать излучала доброту и сердечность.

Ольга по молодости не слишком хорошо разбиралась в людях, однако работа в больнице способствует хорошему изучению человеческой природы – уж слишком много людей проходит перед глазами, волей-неволей начнешь понимать.

Так, в характере своей будущей свекрови Ольга не ошиблась, доверившись первому впечатлению. Нина Сергеевна была строга, к жизни относилась слишком серьезно, маленькие невинные радости вроде посиделок с подружками и купленных тайком от мужа лишних туфель считала недопустимыми в семейной жизни. Да и самого мужа у нее не имелось – они развелись очень давно, когда Олег был совсем маленьким, и мальчик вырос без отца. Впрочем, здесь Ольге говорить было нечего – сама, что называется, такая.

Нина Сергеевна носила всегда строгие блузки с глухим воротом стоечкой и юбки устаревшего фасона «трапеция». Губы подкрашивала розовой помадой самого, на взгляд Ольги, невыгодного оттенка. Прическа ее – старомодный узел волос, но не на затылке, а на темечке – наводила на мысль, что волосы подкладные. Кстати, при ближайшем знакомстве так оно и оказалось. К Ольге она обращалась на «вы», сына называла всегда только Олегом. Не сыночкой, не Олешеком, не Аликом, а исключительно Олегом.

В общем, будущая свекровь оказалась самой настоящей мымрой. Но, как уже говорилось, Ольгу всячески привечала – поила чаем, пыталась поговорить с ней по душам, подарила пудреницу и набор носовых платочков.

Причина такого отношения выяснилась очень скоро.

Олег был очень жалостливым человеком. Настолько, что, по мнению матери, это качество сильно мешало ему жить. Так, он мучился совестью, что якобы по его вине погиб второй пассажир машины, попавшей в аварию на скользком шоссе под Новгородом.

У друга осталась семья – жена и маленькая дочка. Олег часто навещал их, всячески поддерживал молодую вдову, помогал деньгами.

Нина Сергеевна прекрасно знала своего сына – ради того, чтобы успокоить свою совесть, он мог жениться на женщине с ребенком, тем более что вдова всячески его поощряла – не то от отчаяния и боязни одиночества, не то из самой элементарной корысти, Ольга так и не уяснила.

Разумеется, Нина Сергеевна не могла такого допустить, она твердо знала, что ничего хорошего из этого брака не получится. Она-то видела вдову насквозь, потому что прекрасно знала погибшего приятеля Олега. Ни рыба ни мясо, ни профессии приличной, ни заработков. И собой не так чтобы хорош…

В общем, о покойниках плохо не говорят, но Олегу он не чета, так что вдова вполне сознательно приводила Олега к мысли о браке, который был для нее наилучшим выходом.

И все попытки Нины Сергеевны вразумить сына разбивались о наполненные слезами глаза молодой привлекательной вдовы и о вопросы девочки, когда же придет ее папа. Ох уж эта проклятая жалостливость и еще гипертрофированная совесть в придачу!

Нина Сергеевна поразмыслила и решила, что сына спасет от скоропалительного брака только появление новой невесты. Однако увлечь Олега могла только такая же несчастная, обиженная судьбой женщина, и Ольга тут появилась очень кстати – мама умерла, отец выгнал из дома и так далее…

Чтобы навсегда отвадить вдову-хищницу, Нина Сергеевна скрепя сердце согласилась на женитьбу сына.

Ольга недолго думала, да и выбора у нее не оставалось. Олег ей нравился, он был вежливый и симпатичный, жил в отдельной квартире, прилично зарабатывал. Правда, в нагрузку прилагалась свекровь, но с этим приходилось мириться.

Они поженились быстро и без торжественности, так настояла свекровь. Ольге было все равно.

Семейная жизнь мало радовала Ольгу.

Как только исчез с горизонта призрак требовательной вдовы, Нина Сергеевна опомнилась и удивилась – как это она позволила сыну жениться на провинциальной нищей девчонке без роду, без племени. Еще хорошо, что сирота, а то не продохнуть было бы в квартире от провинциальных родственников!

И Нина Сергеевна планомерно и целеустремленно начала готовить сына к разводу.

Начать с того, что она категорически отказалась прописать Ольгу в своей квартире.

«Ты прекрасно знаешь, – отвечала она на все просьбы сына, – что эта квартира – единственное, что у нас есть, и я не хочу на старости лет остаться ни с чем и ночевать на вокзале!»

И стояла, сложив на груди руки, как статуя, изображающая непреклонность, и задирала голову высоко, едва не задевая люстру своим шиньоном.

Ольга взяла тогда неверный тон, она еще не разобралась в характере своего мужа и думала, что раз получила штамп в паспорте, то имеет права не на квартиру, а хотя бы на то, чтобы свекровь не оскорбляла ее с первых же дней семейной жизни.

Она повысила голос, ответила свекрови в том же тоне, и тут же получила строгую отповедь от мужа.

Они быстро помирились, но вопрос с пропиской так и остался нерешенным. В больницу без прописки не брали, да не больно-то Ольге туда и хотелось, она слишком хорошо знала, какая это тяжелая и неблагодарная работа. По рекомендации соседки она устроилась администратором в салон красоты, что находился в их же доме.

Семейная жизнь явно не складывалась. Ольга очень скоро поняла, что свекровь ни за что не даст ей покоя. Уж она-то знала, какой ее сын жалостливый, и сменила тактику. Теперь она не выговаривала Ольге за какой-нибудь мелкий хозяйственный проступок, а бродила по дому в халате, распространяя вокруг себя невыносимый запах лекарств, и на все вопросы утомленно отмахивалась – делайте, мол, как хотите, а мне уж недолго осталось…

Вариант оказался беспроигрышным, у Ольги просто не было шансов – молодая, красивая, здоровая, как она могла конкурировать в глазах Олега с его больной, тихо угасающей матерью… Теперь он смотрел на мать с тихой жалостью и рявкал на Ольгу по любому поводу. Угодить этим двоим было просто невозможно, да Ольга не очень и старалась, знала, что все равно без толку.

Года два они все же продержались, после чего усилия свекрови увенчались полным успехом, и Олег подал на развод. Ольга к тому времени сменила несколько мест работы, все удачно, с заметным повышением зарплаты, и теперь работала администратором в элитном салоне красоты под названием «Белла».

Так что, когда грянул развод, она смогла позволить себе снять квартиру. Она выбросила из головы бывшего мужа и свекровь, как только захлопнула за собой дверь их жилища.

Водились у Ольги мужчины, очарованные ее привлекательностью и отдельной квартирой. Мужчины были разные – помоложе, постарше, довольно обеспеченные. Они водили Ольгу в рестораны, делали подарки, но ни один из них не собирался связать с ней свою жизнь. Один был женат, другой – женат дважды, третий – такой же, как она, приезжий без собственной жилплощади и прописки, а четвертый жил с мамой в двухкомнатной квартире в спальном районе – такого Ольга уже повидала, на всю жизнь накушалась.

Годы бежали неумолимо, вот уже и минул тридцатилетний рубеж, а ничего в Ольгиной жизни не менялось. Работа давала возможность покупать еду и одежду, пусть не самую лучшую, а также оплачивать квартиру, но что с ней станется, если ее уволят? Хозяйке салона красоты захочется иметь администратором кого-то помоложе и посвежее: ведь привлекательные сотрудницы – это живая реклама. Заменить Ольгу другой девушкой ничего не стоит, она ведь не какой-то там классный специалист!

Допустим, работу она найдет – за столько лет все же обросла кое-какими связями, может быть, даже сумеет пристроиться на хорошее место. А что потом? Годы все-таки идут, и шансов устроить личную жизнь все меньше и меньше. Если же не будет у нее возможности снимать квартиру, она окажется на улице, у тетки на раскладушке долго не проспишь…

Возвращаться в Новгород никак нельзя, да и некуда, работы там нету, не в больницу же идти на три тысячи… Да и папашка небось подсуетился и выписал ее из той десятиметровой комнаты на все четыре стороны.

Такие мысли приходили в голову иногда по ночам, но Ольга старалась их отгонять.

Ольга всегда трезво смотрела на вещи и реально оценивала свои силы, но мечта о собственной квартире не оставляла ее ни днем, ни ночью. Если бы у нее было собственное жилье, из ее жизни ушло бы грызущее временами беспокойство, судьба ее изменилась бы к лучшему. Так что неожиданное предложение Галины Тимофеевны показалось ей чудесной сказкой.

– Ты подумай, Олечка, – говорила тетя Лика. – Я, конечно, плохого Галине не желаю, дай Бог ей здоровья, но ведь как потом будет хорошо! У тебя квартира будет, да и я рядом. Мало ли, что со мной, тоже ведь годы идут…

Ольга молча обнимала ее и прижималась к сухой старческой щеке, она боялась говорить на эту тему.

Однако, написав завещание, Галина Тимофеевна почувствовала себя вправе уже не просить, а требовать от соседки всяческой помощи. Характер у нее и всегда был не сахар, а с возрастом окончательно испортился, и она то и дело покрикивала на Гликерию – то она плохо застелила кровать, то не подмела пол, то купила продукты не в том магазине, в каком велела Галина. В общем, скоро она стала обращаться с бывшей приятельницей как с прислугой.

Откуда-то появились у нее в голосе барственные нотки, она не стеснялась распекать старинную подругу при посторонних, жаловалась на ее неумелость и невнимательность участковому врачу и женщине из собеса, которая раз в месяц приносила пенсию. Таким образом, вся история с завещанием стала известна в их микрорайоне, и соседки стали смотреть на Гликерию косо – мол, квартиру получить хочет, а за старухой ухаживать ленится.

Лика тяжело переживала такое положение, но терпела ради племянницы и старалась, чтобы Ольга ничего не заметила.

Но Галина измышляла все новые и новые унижения. Так, она взяла за правило каждый раз требовать отчета в деньгах до копейки. Лика никак не могла ей объяснить, что продукты дорожают не по дням, а по часам, неделю назад яйца были по девятнадцать рублей, а сейчас уже десяток стоит двадцать три… Галина кричала, что Лика ее обманывает, что нарочно покупает продукты в дорогом магазине, что отрезает масло из пачки, что тайком съедает сыр и колбасу, иначе куда все так быстро девается, хотелось бы знать…

Сама она с годами стала удивительно прожорливой и пила чай с бутербродами даже по ночам, а потом про это благополучно забывала. Или делала вид. Еще она демонстративно пересчитывала при Лике серебряные ложки и прятала по углам колечки и сережки. И Лика же еще помогала их искать…

После того как однажды Галина открыто обвинила Лику в воровстве, той стало плохо с сердцем, и Ольга примчалась прямо с работы, едва отпросившись. Тетя Лика лежала на диване, бледная до синевы, и слабым голосом пересказывала ей, как орала Галина, как обзывала ее по-всякому и грозилась сдать милиции.

– Вот что, тетя Лика, – решительно сказала Ольга, – пошли ты ее подальше. Не ходи к ней больше, пускай живет, как хочет, раз ты ей не годишься. Сколько можно это терпеть! Она тебя в гроб вгонит, попомни мои слова!

Тетка откинулась на подушку и утомленно прикрыла глаза.

Однако через несколько дней она позвонила Ольге и сказала, что все уладилось, что Галина долго извинялась и просила не бросать ее, больную и беспомощную.

– Да она еще всех нас переживет! – в сердцах сказала Ольга. – Зря ты, тетя Лика, поддалась на ее уговоры. Это она три дня голодной посидела, так смирная стала, а потом снова начнет над тобой издеваться! Что ты, не знаешь ее?

– Что ж тут поделать, Олечка! – ответила тетка. – Потерплю немножко, зато у тебя свое жилье будет… а старые люди – они всегда такие своенравные! Неизвестно, какая я стану, а ведь тебе придется меня терпеть…

– Ничего, потерплю! – Голос у Ольги дрогнул.

Наконец неизбежное случилось – Галина Тимофеевна умерла.

Лика с Ольгой похоронили ее на свои деньги – сбережений Галина не делала. На похоронах, кроме них двоих, присутствовала только еще одна соседка по дому да мрачный мужчина из похоронного бюро.

Скромный гроб под траурные звуки медленно опустился в огненную печь крематория, Лика негромко всплакнула, вытерла глаза платочком, и они отправились домой.

– Помянем Галю… – проговорила тетя Лика, остановившись на лестнице, чтобы перевести дыхание. – Нужно помянуть человека… давай к ней в квартиру зайдем, я там две бутылки водки оставила – думала, мало ли, кто придет…

Ольга спорить не стала.

Тетя Лика достала из кармана ключи Галины, подошла к ее квартире и попыталась вставить ключ в замочную скважину.

Ключ не входил.

– Да что же это такое!.. – бормотала Гликерия, пробуя один за другим остальные ключи. – Что я, связки перепутала?

– Дай-ка мне. – Ольга протянула руку, взяла ключи у тетки, попробовала открыть дверь – но, как ни странно, ни один из ключей не подходил.

– Может, ты правда перепутала связки? – раздраженно спросила Ольга, которая здорово устала за этот день. У нее разболелась голова – от вида унылых серых стен крематория, от отвратительного запаха и вообще от похорон.

– Да не может быть! – Лика растерянно перебирала ключи. – Вон же, брелок на них – рыбка стеклянная… это точно Галины ключи! Не могла я перепутать!

И в это время замки квартиры заскрежетали, и дверь широко распахнулась.

На пороге стояла толстая женщина лет пятидесяти, в розовом шелковом халате, накинутом поверх коричневого платья, с крупными розовыми ушами и рыжеватыми волосами, закрученными в мелкие бараньи колечки.

– Вы чего в чужую жилплощадь ломитесь? – осведомилась эта незнакомка, выпучив бесцветные рыбьи глаза. – Вы чего людям отдыхать мешаете?

– То есть как… то есть что… – растерянно залепетала Гликерия и на всякий случай проверила номер квартиры – не ошиблись ли они от расстройства этажом.

Номер был правильный – именно сюда она несколько лет таскала тяжелые сумки с продуктами, одежду из химчистки, именно в этой квартире она убирала, гладила белье и драила сковородки, мыла к празднику окна и чистила ковры.

– Вы кто такая? – резко спросила Ольга, неприязненно оглядев незнакомку от бараньих кудрей до розовых тапок с собачьими мордами. – Что делаете в этой квартире?

– Нет, да как вам это понравится! – возмущенно заквохтала та. – Приходят тут какие-то на нашу законную жилплощадь и еще вопросы задают! Тимофей!

Последнее слово адресовалось явно не Ольге с Ликой, и в ответ на этот призыв за спиной розовой особы появился толстый мужик с блестящей лысиной, в широких тренировочных штанах, едва не лопающихся на просторном животе, и выцветшей майке.

– Тимофей, вызывай милицию! – воскликнула розовая особа. – К нам в квартиру ломятся какие-то!

– Гуленька, – примирительно загудел мужик и стрельнул на Ольгу масляными глазками. – Ну зачем же сразу милицию, женщины то приличные, они, наверное, просто дверью ошиблись… Надо разобраться, прежде чем милицию…

– Прили-ичные? – презрительно протянула розовая, окинув Ольгу и ее тетку неприязненным взглядом. – Это они-то приличные? Ты, Тимофей, как я погляжу, в людях совсем не разбираешься! Ты знаешь, сколько сейчас жуликов развелось? И все прили-ичные – пробу негде ставить! Так вот ошибутся дверью – а потом ценная бытовая техника пропадает! Или сбережения!

Ольге показалось, что она сходит с ума. Все происходящее больше походило на бред – и эти невесть откуда взявшиеся люди, и масляные глазки мужика в майке, и презрительные речи его жены… Голова болела все сильнее.

– Да кто вы такие?! – выпалила она, прервав бесконечные разглагольствования незнакомки. – Что вы делаете в квартире Галины Тимофеевны?

– Мы-то известно кто! – Розовая тетка подбоченилась. – Муж мой, Тимофей Семенович, к примеру, тети-Галин племянник, а я его законная жена и нахожусь тут в своем полном праве. А вот насчет вас хотелось бы разобраться!..

– Как племянница? Почему племянница? – залопотала Лика, сделавшись сразу маленькой и жалкой. – У Галины ведь не было никаких родственников…

– Очень даже были! – И тетка жестом циркового фокусника извлекла из кармана халата паспорт. – Очень даже были родственники! А вы, значит, втерлись в доверие к одинокому старому человеку и хотели попользоваться?! Понаехали тут из своих Замухрыщенсков, повылезли из всех щелей, как тараканы!

– Лика, пойдем отсюда! – процедила Ольга, которой вдруг сделалось невыносимо противно. – Пойдем к себе…

Она уже примерно представляла, что последует дальше, и хотела уберечь тетку от лишнего унижения.

– Вот, правильно! – оживилась розовая тетка. – Мотайте к себе, и чтобы духу вашего здесь больше не было!

– Нет, постойте! – Лика вдруг взбодрилась, глаза ее засверкали, она выступила вперед. – Какой еще племянник? Пока Галина болела, не было никаких племянников! Хоть раз вы к ней приехали? Хоть раз вы ей продуктов принесли? Уборку к празднику сделали?

– Незачем нам этим тыкать! – взвизгнула розовая мегера. – Наша любимая тетя ни в чем не нуждалась и вполне могла сама себя обслужить! И вообще, нечего посторонним нос совать в наши близкородственные отношения! Они никого не касаются!

– То есть как это могла? – возмутилась Лика. – Да она из дома уже давно не выходила! Я ей и продукты покупала, и лекарства… одной картошки сколько переносила за эти годы! Мусора вынесла, грязи вымела, посуды вымыла!..

– Это ваше личное дело! – отрезала розовая особа и попыталась закрыть дверь, но Лика влезла ногой в щель и снова распахнула ее, закричав:

– На похороны теткины – и то не пришли! Я на свои ее хоронила! Да правда ли вы ее родственники? Что ты мне свой паспорт тычешь? В паспорте родственники не указаны, кроме мужа!

– А ты на моего мужа не зарься, кошелка старая! Своего завести не смогла, так на чужих глядишь?

При этих словах Ольга невольно перевела взгляд на Галининого племянника, который во все время разговора стоял позади своей дражайшей розовой половины и изредка косил глазом на Ольгу. При этом было понятно, что делает он это исключительно от скуки. Ольга поняла, что все пропало, эти двое не просто так явились сегодня в квартиру Галины, уж слишком нагло держится баба.

– Пойдем отсюда! – Она попыталась утащить Лику. У нее от отвращения уже заломило зубы, но тетка вцепилась в дверь и никак не желала уходить.

– Нет, постой! – выкрикнула она и выложила последний свой аргумент: – Она же завещание оставила, Галина! Она же свою квартиру вот ей оставила, племяннице моей! – И Лика указала на Ольгу трясущимся, скрюченным артритом пальцем.

– А вот фигушки вам! – радостно воскликнула самозваная родственница Галины и сунула под нос Лике какую-то бумагу. – Вот ее завещание!

– Как?! Какое завещание? – Тетя Лика вцепилась в листок трясущимися руками, поправила очки, прочитала, запинаясь и то и дело возвращаясь к началу: – «Я… Сурепкина Галина Тимофеевна… находясь в твердом уме и здравой памяти, завещаю принадлежащую мне на правах собственности квартиру по такому-то адресу своему племяннику Осокину Тимофею Васильевичу, проживающему там-то, паспортные данные… подпись завещателя и его последнюю волю заверяю… государственный нотариус Магомедова…»

– Убедилась? – розовая тетка осклабилась, чрезвычайно собой довольная.

– Да что же это… как же… – бормотала Лика, перечитывая завещание. – Но она же Олечке квартиру завещала… я же своими глазами завещание видела, по всей форме…

– Завещала, да передумала! Решила, что незачем всяким жуликам пользоваться, надо и о родне позаботиться! Ишь, разбежались на чужую жилплощадь!

– Но у нас тоже завещание…

– А ты на дату погляди! – веселилась новая хозяйка квартиры. – Дата недавняя, две недели всего, как составлено, значит, все прежние завещания отменяет! Так что можете ваши бумажки в сортир отнести, им там самое место!

– Так не бывать по-твоему! – воскликнула Лика, пылая глазами, и мелко изорвала злосчастное завещание. – Вот тебе! Вот тебе! Вот твое завещание!

Мелкие клочки усеяли пол.

Розовая тетка радостно захохотала:

– Довольна, да? А ты его еще съешь! Может, подавишься! Хочешь, еще одно дам? – И она вытащила точно такой же листок. – Я знаешь, сколько копий наделала?

– Мерзавка! – выпалила Лика, разглядывая новое завещание.

– А это еще как посмотреть! Это конкретно ты со своей племяшкой на наше семейное имущество зарилась! И еще проверить надо, целы ли тетины вещички! Может, вы пока тут хозяйничали, прибрали к рукам ценности!

– Лика, пойдем отсюда! – Ольге наконец удалось оттащить тетю от двери и буквально отволочь ее к лестнице.

Лика брела, ничего не понимая, и только монотонно бормотала себе под нос:

– Как же это? Почему же это? За что?

Уже войдя в свою квартиру, она вдруг замерла посреди прихожей, как будто увидев привидение, и воскликнула:

– Это же я знаю, когда Галина такую пакость устроила! Она меня как раз две недели назад попросила на кладбище съездить, могилку мужа ее покойного проведать! Я, как дура последняя, могилку веточками хвойными украшала, а она, значит, тем временем нотариуса на дом вызвала и переписала завещание…

Ольга молчала, за время работы администратором она научилась скрывать свои эмоции. Бывает, разорется богатая клиентка, а в ответ и сказать ничего нельзя, приходится улыбаться да кивать головой, как китайский болванчик.

Обошла их Галина Тимофеевна, обманула, объегорила, объехала на кривой козе. Если честно, то Ольга и не очень удивилась, уж больно подлая баба была Галина, чтобы ей на том свете досталась пригорелая сковородка. Как она тетку изводила, как мучила, какими словами обзывала! И ведь знала же Ольга, что никому в этой жизни доверять нельзя, а вот поди ж ты, так сильна мечта была о своей собственной отдельной квартире, что дала она слабину…

Что ж, жизнь еще раз доказала свою правоту, еще раз расставила все по местам. Лику вот только жалко, выходит, зря она столько лет на ту скотину батрачила.

– Все, Лика, хватит, забудь! – сказала Ольга. – Не изводись! Еще, не дай бог, заболеешь…

– Как я могу забыть? – причитала та. – Это же надо, как она меня обманула… я ей, как прислуга какая, все делала… чего только не вытерпела… до чего же люди бывают подлые! Это просто уму непостижимо!..

– Говорила я тебе, брось ты это дело! – не утерпела Ольга. – Не ходила бы к ней! Пускай бы она подыхала в грязи, как свинья!

– Да разве ж так можно? – ужаснулась тетя. – Да я бы спать спокойно не смогла, совесть бы замучила…

– Совесть? – протянула Ольга. – А вот ее, Галину-то, совесть, видать, не мучила. Еще небось и радовалась она, когда такую гадость замышляла. И этих, – она топнула ногой, – совесть нисколько не мучила, когда они даже похоронить Галину не пожелали! Потому что у одних совесть есть, а у других – нет?! И ничего, живут себе припеваючи, еще даже лучше, без совести-то…

– Не знаю, как там насчет совести, а только Галине за ее подлость точно в аду гореть!.. – пробормотала Лика и утомленно присела на диван. – А за добрые дела рано или поздно воздастся!

– Долго ждать! – буркнула Ольга.

Она посидела с теткой еще немного и отправилась домой. Взяла сегодня выходной, так хоть домашними делами заняться, чтобы день не пропал.

Спускаясь по лестнице, она вынуждена была остановиться: из квартиры покойной Галины Тимофеевны выносили старую мебель, и смуглые грузчики перегородили всю лестничную площадку.

В дверях квартиры возвышалась новая хозяйка в том же розовом халате и командовала, как капитан тонущего корабля:

– Осторожно, вы, чурки нерусские! Как несете? Осторожнее, вам говорят! Не дрова грузите! Ты, длинный, справа заходи! Не урони шифоньер, я с тебя за него вычту!

– Хозяйка, зачем шуми? Не надо шуми! – подал голос бригадир грузчиков. – Не надо ругайся! Это же старье! Кому оно нужно? Ему самое место на помойка!

– Тебе самому на помойке место! – взъерепенилась хозяйка. – Хорошая мебелишка, крепкая, я ее на дачу отвезу, еще сто лет прослужит! Вон ту коробку вы правда по дороге на помойку закиньте… – И она показала на картонную коробку из-под телевизора, в которую покидала все вещи покойной, не представлявшие с ее точки зрения никакой материальной ценности.

Ольга прижалась к стене, пропуская грузчиков. Она хотела только одного – чтобы эта мерзкая особа не заметила ее. Ругаться совершенно не было сил.

Шифоньер проплыл мимо нее, чуть не задев блестящим полированным боком.

Дорога освободилась, и Ольга устремилась вниз, перескакивая через ступеньки. Она едва не налетела на приземистого грузчика, который тащил на плечах огромную картонную коробку с вещами, предназначенными на выброс.

– Ох, шайтан! – тот жизнерадостно ухмыльнулся, показав белоснежные зубы, посторонился. – Торопишься очень, да? Проходи, дамочка, проходи, красивая!..

«Только мне не хватало для полного счастья комплиментов от гастарбайтера!» – подумала Ольга, обходя его.

Коробка на плече грузчика качнулась, из нее выпал какой-то маленький предмет, похожий на кольцо, со звоном покатился по лестнице. Ольга не обратила на него внимания, прибавила шагу и через минуту была уже на первом этаже. Перед выходной дверью она замешкалась – в сумочке зазвонил мобильник.

Ольга полезла в сумку за телефоном и при этом выронила ключи. Чертыхаясь, наклонилась за ними, подобрала, сунула обратно в сумку, наконец достала телефон.

Звонок уже прекратился, и номер на дисплее высветился какой-то незнакомый.

Ольга выбросила это из головы и поехала домой.

Хотя, конечно, трудно было называть домом эту съемную квартиру, неуютную и холодную, пропитанную чужими запахами и чужими воспоминаниями.

Тем не менее это была хоть какая-то крыша над головой, единственное место, где она могла побыть одна. Только теперь она осознала окончательное крушение своей мечты. Все рухнуло, у нее по-прежнему ничего нет.

Ольга остановилась перед дверью, достала ключи.

За связку ключей что-то зацепилось…

Она удивленно уставилась на этот предмет.

Это было кольцо из какого-то странного, тускло поблескивавшего металла.

Как оно сюда попало?

Ольга открыла дверь, прошла на кухню, удивленно разглядывая кольцо.

Странный перстень, очень тонкой работы, представляющий собой свернувшегося кольцом гибкого маленького зверька – горностая? А может быть, ящерица? Маленькие глазки зверька казались живыми, они как будто смотрели прямо в душу Ольге…

Все же как это кольцо оказалось в ее сумке?

Видимо, оно зацепилось за ключи там, в темном теткином подъезде, когда она выронила их, доставая мобильник. А как оно оказалось на полу подъезда?

Тут Ольга вспомнила картонную коробку на плече грузчика, вспомнила, как оттуда что-то выпало.

Теперь она не сомневалось, что это было то самое кольцо.

Оно прокатилось по ступеням до самого низа лестницы, и там Ольга подобрала кольцо вместе с ключами.

Как будто оно, это кольцо, караулило ее там, словно хотело попасть в ее сумку!..

Бред какой! Лучше всего его выбросить, тем более что оно уже лежало среди вещей, предназначенных для помойки.

Снова зазвонил мобильник.

Ольга схватила его, поднесла к уху.

В трубке молчали.

– Кто это? – выкрикнула она раздраженно.

Из трубки по-прежнему не доносилось ни звука.

Она снова взглянула на дисплей. На нем был тот же самый незнакомый номер.

И тут с удивлением Ольга заметила, что кольцо со зверьком надето на ее безымянный палец.

Когда она это сделала? Она совершенно не помнила, когда надела его. Может быть, случайно сунула палец в кольцо, когда доставала мобильник?

Но она не могла отделаться от безумной мысли, что кольцо само наделось на ее палец, как само подкараулило ее в подъезде и забралось к ней в сумку…

Гибкий зверек на кольце ловко изогнулся, припал к ее пальцу, он казался довольным, и маленькие блестящие глазки смотрели прямо в глаза Ольге.

Наверное, это кольцо все же принадлежало Галине Тимофеевне. Ольге совершенно не хотелось вспоминать о ней после той ужасной сцены перед дверью квартиры.

Эта мерзкая, наглая баба в розовом халате!.. Как все-таки несправедливо устроена жизнь! Таким наглым и бессовестным всегда достается самое лучшее. Не зря говорят: нахальство – второе счастье. Правда, кое-кто считает, что за все злые дела человеку непременно воздастся, но когда и где? Вот если бы за такое воздавалось здесь и сейчас, в этой жизни!

Она вспомнила, как орала на них с Ликой наглая баба, как топорщились ее волосы, завитые мелкими бараньими колечками, вспомнила розовый халат и тапочки с собачьими мордами и передернулась от отвращения.

– Чтоб она сгорела! – в сердцах проговорила Ольга и вздрогнула от звука собственного голоса.

Что это, она уже разговаривает сама с собой… так недолго и свихнуться!

И вдруг ей показалось, что глаза зверька на ее пальце тускло блеснули и стены кухни плавно качнулись. Воздух зыбко задрожал, как это бывает в очень жаркий день, и поплыл радужными пятнами…

Ольга схватилась за стол, перевела дыхание.

Нет, хватит с нее на сегодня, слишком много событий…

Валентин Сорокин сидел за своим столом, как всегда, заваленным старинным оружием, шкатулками, чашами и прочими восточными редкостями, и внимательно разглядывал богато инкрустированные кинжальные ножны.

– Привет, Дима! – проговорил он, не поднимая головы. – Чем могу помочь?

– Очень даже можешь. – Старыгин подошел ближе к приятелю. – Расскажи мне про тот перстень, который ты мне дал прошлый раз. Ну, тот, в форме виноградной лозы или ветки растения. Какого он времени, из какой страны происходит… все, что можешь!

Сорокин отложил ножны, поднял глаза на коллегу. Рыжеватые волосы его были всклокочены.

– Ты знаешь, это очень странно!.. – проговорил он с какой-то неуверенностью в голосе. – После твоего ухода я стал искать тот перстень в описях отдела, среди единиц хранения, и ничего не нашел. Он у меня не числится…

– То есть как – не числится?

– Очень просто: не числится – и все. Такой перстень не упомянут ни среди единиц постоянного хранения, ни в актах новых поступлений. Не представляю, как такое может быть. Так что, когда ты его вернешь, мне придется заново его оформлять, как новое приобретение. Та еще головная боль…

Старыгин в это время подошел к окну, где стояло принесенное Татьяной экзотическое растение… кажется, юкка.

– О, да ты его засушил совсем! – воскликнул он и вылил в горшок полбутылки воды, что стояла на окне.

– Слушай, я вообще-то эту воду для кофе принес! – возмутился Сорокин.

– Ничего, сходишь еще раз, растению тоже попить надо… – усмехнулся Старыгин, ему показалось, что острые жесткие листья помахали ему благодарно.

– Слушай, ты про кольцо пришел узнать или цветочки поливать? – рассердился Сорокин.

– А что про него спрашивать, если ты все равно про него ничего не можешь рассказать? – поддразнил Дмитрий Алексеевич. – Ты же все равно про него не знаешь!

– Точно! – со вздохом подтвердил Валентин. – Единственное, что могу тебе посоветовать, – сходи к Тизенгаузену, он в таких вещах разбирается, как бог. Если уж он ничего тебе не расскажет – значит, и никто другой… только ты ведь знаешь, с ним трудно иметь дело, он человек увлекающийся, заговорит тебя до полусмерти…

Дмитрий Алексеевич поблагодарил приятеля за дельный совет и задумчиво побрел по коридору.

Кабинет Карла Антоновича Тизенгаузена находился на этом же этаже, через несколько комнат от Сорокина. Он считался самым крупным специалистом по старинным украшениям, и если Старыгин сразу же не направился к нему со своими вопросами, то как раз по той причине, о которой сказал Валентин: Карл Антонович и впрямь был человек со странностями.

Он принадлежал к старинному прибалтийскому дворянскому роду и унаследовал от своих благородных предков вспыльчивый характер и удивительное многословие, поэтому коллеги старались по возможности избегать общения с ним.

Старыгин остановился перед нужным кабинетом и осторожно постучал.

– В чем дело? Кто там? Зачем? – раздался из-за двери раздраженный голос. – Я занят!

Несмотря на такой обескураживающий прием, Старыгин приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

В отличие от большинства рабочих кабинетов сотрудников Эрмитажа здесь царил просто идеальный порядок. Ни разбросанных по полу папок с рукописями и старинными документами, ни заваленного редкостями стола – в общем, ничего, что в представлении Старыгина олицетворяло собой рабочий беспорядок.

Вдоль стен кабинета стояли закрытые шкафы, в простенках между ними висели старинные гравюры и отличные репродукции картин в строгих рамках. Возле окна громоздился массивный сейф. На чистом, аккуратно вытертом столе красного дерева находилась только открытая перламутровая шкатулка. Сам хозяин кабинета, худощавый мужчина неопределенного возраста с длинным породистым лицом, держал перед собой маленькую золотую сережку, которую он разглядывал через вставленную в глаз ювелирную лупу.

Тизенгаузен поднял взгляд на Старыгина. Из-за крючковатого носа и черной лупы он казался похожим на какую-то диковинную птицу – то ли сороку, то ли филина.

– Ах, это вы, Дмитрий Алексеевич! – проговорил он виновато. – Заходите, голубчик, заходите! Извините за такой прием, я думал, это опять кто-то из охраны… они меня совсем замучили своими проверками! Совершенно не дают работать, только и следят, хорошо ли я запираю свои раритеты.

– Ну, их можно понять – ведь у вас в работе очень ценные старинные драгоценности…

– Можно подумать, что картины, с которыми работаете вы, менее ценны! Просто этим господам из охраны кажется, что золото и серебро – это самое дорогое, что есть у нас в музее. Исторические и художественные ценности они недооценивают.

Тизенгаузен вынул лупу, положил ее на стол и, откашлявшись, осведомился:

– Так с чем вы пожаловали, Дмитрий Алексеевич? Думаю, не для того, чтобы поговорить об охране музейных ценностей! У вас ко мне какой-то вопрос?

– Да, конечно. Простите, что отрываю вас от работы, но я хотел бы, чтобы вы рассказали мне что-нибудь об этом кольце, – и он протянул хозяину кабинета перстень.

– Интересная вещь… очень интересная! – Карл Антонович снова вставил в глаз лупу, наклонил голову набок, как любопытная сорока, и принялся разглядывать кольцо.

Старыгин молчал, не мешая ему изучать диковину.

Так, в полной тишине, прошло несколько минут. Наконец Тизенгаузен вынул лупу, положил ее на стол и, вернув перстень Старыгину, повторил тихо и взволнованно:

– Очень интересная вещь!

– И что же вы можете о ней сказать? – не выдержал Старыгин, поскольку в кабинете снова воцарилась тишина.

– Прежде всего, что вообще вы знаете о кольцах? – спросил Карл Антонович.

– Ну… это одна из разновидностей украшений… – протянул Дмитрий Алексеевич.

Он понял, что сейчас начнется именно то, чего он опасался: Карл Антонович оседлает своего любимого конька и прочитает ему целую лекцию о ювелирном искусстве.

– Украшений! – фыркнул Тизенгаузен. – Люди и об украшениях знают постыдно мало! Знаете ли вы, голубчик, что украшения появились раньше, чем одежда?

– Не может быть! – недоверчиво произнес Старыгин.

– Именно так! Потребность в украшении у человека выражена сильнее, чем потребность в одежде. Мы и сейчас можем наблюдать это у примитивных народов. Из одежды они вполне обходятся набедренной повязкой, а иногда и без нее превосходно существуют, а вот без украшений не представляют себе жизни! Они носят ручные и ножные браслеты, кольца в ушах и в носу, ожерелья, вплетают украшения в волосы… да все и не перечислишь!

Он поднял руку, как бы желая подчеркнуть последнюю фразу, и продолжил:

– Украшения с самого своего возникновения выполняли несколько задач. Ну, конечно, непосредственно эстетическую, то есть, извините за тавтологию, они должны были украшать своего хозяина. Но эта функция – не единственная и, может быть, не основная.

– А какая же тогда основная? – переспросил Старыгин, поскольку хозяин кабинета явно ждал этой фразы.

– Ага! – воскликнул тот, взмахнув рукой и чуть не сбросив со стола шкатулку. – Вы заинтересовались! Главная функция украшений, по крайней мере в древности, – это магическая функция. То есть всякое украшение является амулетом или талисманом. Возвращаясь к первобытным народам, мы можем заметить, что они никогда не покидают жилище, не надев каких-либо украшений. Тем более не выходят без них за пределы своей деревни. А почему, дорогой мой? Потому, что за пределами собственного дома или своего поселка их могут подстерегать злые духи или враждебные колдуны, в общем, таинственные и грозные опасности, и только надежные амулеты и талисманы могут послужить защитой от этих напастей!

Тизенгаузен замолчал и обвел взглядом кабинет, как будто находился перед студенческой аудиторией.

– Вторая, более банальная функция украшений – они использовались для того, чтобы застегивать или скреплять одежду, обувь, пояс или скреплять прическу, как мужскую, так и женскую. Поэтому мы можем разделить украшения на символические, платяные, нательные и украшения для волос…

Однако, – продолжил он, немного понизив голос. – Однако вы, наверное, обратили внимание, что, перечисляя украшения первобытных народов, я назвал браслеты, ожерелья, кольца для носа и ушей, но не упомянул перстни, или кольца для пальцев. Эти украшения неизвестны примитивным народам, они появляются значительно позднее и несут совершенно другую функцию…

– Какую же? – спросил Старыгин, заинтересовавшись.

Кажется, Тизенгаузен перешел к более интересной для него теме:

– Кольцо на пальце, или перстень, появилось тогда, когда появилось неравенство между людьми, возникла потребность в разграничении, распознавании отдельного человека, обладающего властью и собственностью, потребность в подтверждении его личности и его прав. То есть кольцо на руке – это как бы документ, своего рода удостоверение личности.

Тизенгаузен сделал паузу, чтобы слушатель как следует осознал его слова, и продолжил:

– Я вам уже сказал, что первобытным племенам с весьма развитыми видами нательных украшений кольцо неизвестно, даже герои Гомера не носили колец. Зато в индийских сказаниях одиннадцатого века до нашей эры упоминаются кольца, которые носили знатные люди как знак своего высокого происхождения. В Египте также с незапамятных времен известны перстни-печатки, которые носили люди, располагавшие властью и занимавшие высокие должности при дворе фараона. Многочисленные примеры из истории и мифологии доказывают, что кольцо было не украшением, а признаком власти. Так, Иосиф Прекрасный, персонаж Библии, когда фараон назначил его своим наместником, получил от него перстень как знак власти. Александр Македонский перед смертью передал свое кольцо одному из приближенных, которого хотел назначить своим преемником. В Древнем Риме кольцо стало признаком принадлежности к высшему сословию.

Тизенгаузен снова сделал небольшую паузу и продолжил:

– Даже в наши дни первоначальное значение кольца не забыто. Это доказывает кольцо римского папы с изображением рыбака, которое является символом его апостольской власти, а также аметистовые кольца кардиналов и епископов. Даже хорошо известные всем обручальные кольца являются не столько украшениями, сколько символом принадлежности супругов друг другу. В Средние века на этих кольцах обязательно писали «Что Бог соединил, то человек да не разделит».

Тизенгаузен вскочил, вышел из-за стола и подошел к стене, где висели гравюры и репродукции картин. Остановившись перед ними, он продолжил:

– Вы видите, что у людей на этих картинах кольца надеты на разные пальцы. Их значение определяется не только видом самого кольца, но и тем, на какой палец оно надето. Так, вы, конечно, знаете, что обручальные кольца носят на безымянном пальце, у православных – на правой руке, у католиков – на левой. Те же кольца власти, о которых я вам говорил, носили в основном на указательном пальце, чаще на правой руке. Именно так носили свои кольца Юлий Цезарь и Иван Грозный, кардинал Ришелье и король Англии Генрих Восьмой. Вы видите на этой репродукции, что этот король, выдающийся правитель и реформатор, известный также большим количеством жен, носил кольца на указательных пальцах обеих рук, чтобы подчеркнуть свою безграничную власть…

Он перешел к другой стене и продолжил:

– Кроме того, о чем я говорил, важен и камень в перстне. С глубокой древности драгоценные камни были окружены атмосферой тайны, суеверия и страха. По средневековым представлениям, драгоценные камни, так же, как звезды, были тесно связаны с жизнью и судьбой человека. Различные камни оберегали своего владельца от болезней и несчастий, от предательства и бедности. Так, сапфир защищает человека от клеветы и злословия, жемчуг – от воров и мошенников, гранат – от происков врагов, топаз – от болезней, бирюза и изумруд помогают в любви. Особенно сильно действие камней проявляется в сочетании с кольцом, древним символом власти и магической силы. Достаточно вспомнить знаменитое кольцо царя Соломона, которое давало своему владельцу власть над природой и знание языка животных… Здесь, на этом портрете, вы видите перстень с аметистом. Аметист издавна считался одним из самых действенных амулетов, он мог защитить своего владельца от яда и колдовства…

Старыгин чувствовал, что его собеседник не успокоится, пока не прочитает целую лекцию о кольцах и прочих украшениях. У него же было очень мало свободного времени, и не хотелось тратить его на посторонние предметы. Картина неизвестного немецкого живописца призывала его к себе.

– Простите, Карл Антонович, – прервал он Тизенгаузена. – Нельзя ли вернуться ближе к моему вопросу? Что вы можете сказать конкретно об этом перстне?

Тизенгаузен разочарованно замолчал, потер руки, вернулся к столу и снова взглянул на кольцо, которое принес ему Старыгин.

– Интересное, очень интересное кольцо… – проговорил он после продолжительного раздумья. – Необычный материал… это не золото и не серебро, а какой-то сплав. Очень, очень интересно… неужели это то, о чем я думаю?

Он снова вооружился ювелирной лупой и пристально вгляделся в кольцо. Старыгин застыл в ожидании.

Карл Антонович принялся насвистывать мелодию из оперетты «Сильва», что являлось у него признаком волнения. Снова взглянув на Старыгина, он воскликнул:

– Удивительная вещь! Такая тонкая работа встречается в ювелирных изделиях не ранее семнадцатого века, но это кольцо кажется мне гораздо более древним. И этот сплав… мне не приходилось видеть ничего подобного, но это похоже на то, как описывают в специальной литературе коринфскую бронзу.

– Бронзу? – несколько разочарованно протянул Старыгин. – Значит, это не драгоценный металл…

– Не драгоценный?! – перебил его Тизенгаузен. – Вы удивляете меня, Дмитрий Алексеевич! Коринфская бронза – это особый, удивительно редкий сплав, известный в Древней Греции. Говорят, что он возник, когда во время страшного пожара в коринфском храме Зевса Громовержца расплавились многочисленные золотые и серебряные статуи и сосуды, а также медные изделия. Из всех этих металлов и образовался этот удивительный сплав, необыкновенно ценившийся в древнем мире и считавшийся дороже всех известных металлов. Во всяком случае, секрет изготовления коринфской бронзы был давно и безнадежно утерян, а немногочисленные изделия из него ценились в древности гораздо выше золота…

– Неужели этот перстень изготовлен из такого редкого сплава?

– Во всяком случае, у меня есть такое подозрение… Не могли бы вы оставить мне перстень до завтрашнего дня? Я попробовал бы проверить это предположение…

– До завтрашнего? Да, пожалуй, можно, – согласился Старыгин. – Завтра я зайду за ним.

– За сохранность перстня можете не волноваться, – заверил его Карл Антонович. – Закончив проверку, я уберу его в сейф. Вы же знаете, как у нас с этим строго…

Ирод Антипа, тетрарх Галилеи, повелитель Переи, проснулся весь в поту от какого-то дурного предчувствия.

Рядом с ним на просторном ложе из ливанского дерева и слоновой кости спала, свернувшись клубком, юная наложница из Сирии, почти девочка. Во дворце, казалось бы, царила тишина, но Ирод чувствовал, что что-то происходит.

Вот за стеной послышались торопливые шаги, затем – приглушенный шепот.

Золоченый полог приподнялся, и в опочивальню проскользнула едва заметная женская тень.

– Кто здесь? – Тетрарх вскочил с ложа, схватил короткий меч, который на всякий случай лежал у изголовья, занес его для удара и выкрикнул не то испуганно, не то гневно: – Стража!

– Не зови стражу, повелитель! Это я, мой добрый господин! – прошептала, низко склонившись, женщина, и Ирод узнал шепот и согбенную фигуру… Это была Симла, старая служанка, которая когда-то, давным-давно, была кормилицей Ирода и которой он из милости позволил жить при дворце.

– Что тебе, старая? – спросил тетрарх, не скрывая раздражения. – Для чего ты нарушила мой покой?

– Я пришла, чтобы предупредить тебя, мой господин! – шептала старуха, склоняясь еще ниже. – Во дворец прибыли римские солдаты… у них приказ…

– Какой приказ? – он продолжал хорохориться, но по спине уже побежали мурашки. Если Тиберий поверил наветам Агриппы… или его оклеветала Иродиада, эта холеная стерва…

– Не знаю, повелитель, но только госпожа послала меня предупредить тебя…

– Госпожа?! – резко, зло выкрикнул Ирод. – Да это она сама натравила на меня римлян!..

– Нет, повелитель! – Старуха отступила к выходу. – Госпожа просила передать, что последует за тобой в ссылку!

– Черт бы ее побрал! – рявкнул тетрарх. – Да она меня ненавидит…

Но старухи уже и след простыл, как будто ее ночное появление ему привиделось.

– В ссылку? – пробормотал Ирод неуверенно. – Это полбеды… лучше ссылка, чем казнь… из ссылки возвращаются… но мы еще посмотрим, кто отправится в ссылку… Ведь у меня есть мои кольца, в которых заключена власть больше императорской…

Он опустился на колени, запустил руку под кровать, вытащил оттуда заветную шкатулку.

– Мы еще посмотрим, чья возьмет! Мы еще поборемся! – бормотал Ирод, пытаясь откинуть крышку ларца. Крышка никак не поддавалась, несмотря на все его усилия… прежнему их хранителю, слепому старцу, достаточно было прикоснуться к крышке руками…

– Мы еще посмотрим!.. – Ирод вспомнил, как Фануил сказал, что перед могуществом этих колец меркнет любая земная власть, даже императорская. Вот и настало время проверить силу этих колец, проверить слова Фануила. Самого Фануила он отправил в подземелье дворца, туда, где распоряжается ужасный вавилонец.

Ирод схватил свой меч, вонзил его в щель между ларцом и крышкой, надавил изо всех сил… даже так ему не удалось открыть злосчастный ларец! Он был словно заговорен!

В коридоре уже слышались приближающиеся шаги, звон оружия. Эти шаги Ирод не спутал бы ни с чем – тяжелые, неотвратимые шаги римских легионеров…

– Демоны ада! – воскликнул тетрарх и принялся рубить проклятую шкатулку мечом, вкладывая в эти удары всю свою ненависть, весь свой страх перед неизбежным. Наконец чертова крышка поддалась, от нее начали отлетать щепки. Одна из этих щепок, отскочив от удара, вонзилась в левый глаз тетрарха. Он вскрикнул, схватился за глаз. Щепку он выдернул, но глаз пронзила мучительная, острая боль.

Закрывая рукой раненый глаз, он продолжал рубить шкатулку.

Девчонка, его юная наложница, проснулась, она сидела на ложе, подтянув ноги к подбородку, и с ужасом смотрела на тетрарха – обезумевшего, окровавленного, в бешенстве кромсающего ларец.

От крышки уже ничего не осталось, и Ирод наконец отбросил меч и запустил в шкатулку руку…

Там ничего не было.

Шкатулка была пуста.

Ирод взвыл, как раненое животное.

Он выл и от боли в раненом глазу, но больше – от отчаяния.

Кольца пропали, и вместе с ними пропала его единственная, последняя надежда…

– Кто их украл?! – выкрикнул он, озираясь вокруг единственным глазом.

Единственным человеком, оказавшимся рядом, была девчонка-наложница, и на нее тетрарх выплеснул свою ярость, свое отчаяние:

– Это ты, ты украла кольца! Признавайся, жалкая дрянь, иначе я искромсаю тебя на куски!

– Клянусь, повелитель, я не знаю, о чем вы говорите! – верещала та, отползая по кровати. – Я не видела никаких колец!

– Конечно, ты не сама это задумала! Это интриги Иродиады! Она подкупила тебя, она тебе велела украсть кольца…

– Клянусь, я ничего не знаю! – Глаза наложницы расширились от страха. – Госпожа ничего мне не приказывала…

Ирод замахнулся на нее мечом – но увидел ее страх, беспомощность и подумал, что девчонка и впрямь ничего не знает.

И еще он вспомнил запрокинутое лицо слепого старика… вспомнил неясную угрозу, которую тот бросил тетрарху перед тем, как без сил обвиснуть в руках солдат…

Он понял, что тот имел в виду: кольца сами выбирают себе нового хозяина и только ему служат верой и правдой. А его, Ирода, они не приняли, он попытался захватить их силой, а этого кольца не прощают…

Тетрарх отступил к двери, уронил меч и без сил схватился за окровавленное лицо.

Дверь опочивальни распахнулась, и в нее ввалились рослые, плечистые легионеры в запыленных доспехах.

Впереди шел центурион, которого тетрарх не раз видел рядом с римским наместником Галилеи.

Центурион одним цепким взглядом окинул опочивальню. Он бросил покрывало нагой, трясущейся от страха наложнице, отшвырнул носком сапога-калиги меч тетрарха, склонился над ним и проговорил голосом, рокочущим, как камнепад:

– Тетрарх Ирод Антипа! Именем божественного императора и принцепса Тиберия Августа ты лишен всех титулов и привилегий! Ты будешь препровожден в Рим, где божественный Тиберий решит твою дальнейшую судьбу!

Но бывший тетрарх и правитель не слышал этих роковых слов.

Он смотрел своим единственным глазом на остатки изрубленной шкатулки и беззвучно шевелил губами.

По тель-авивской набережной, обшитой просмоленными досками, шел мужчина лет сорока в светлом пиджаке.

Воротник пиджака был поднят: с моря дул резкий порывистый ветер, срывая клочья пены с бьющихся о бетонный мол волн и орошая брызгами деревянный настил набережной. Да и вообще в декабре в Тель-Авиве далеко не жарко, и белый пиджак прохожего казался совершенно неуместным.

Правда, немногочисленные серфингисты, редкой цепочкой растянувшись в полосе прибоя, все еще пытались поймать свою волну, и им это изредка удавалось. Вот и сейчас один из них поднялся во весь рост и, ловко балансируя на доске, скользил к берегу на гребне волны.

Кроме них, время от времени по набережной пробегали смуглые подтянутые старики – любители здорового образа жизни, процветающие и обеспеченные жители фешенебельных кварталов северного Тель-Авива.

Многочисленные кафе, разбросанные вдоль пляжа, давно уже опустели. Большинство владельцев убрали яркие пластиковые стулья и столики до лучших времен, а посетители теснились теперь в крытых одноэтажных домиках, потягивая кофе по-турецки и глядя сквозь широкие окна на хмурое, беспокойное море.

Мужчина в белом пиджаке свернул в одно из таких зданий, с яркой вывеской над входом «Кафе Бецалель».

Внутри было тепло, но накурено: большинство посетителей составляли смуглые мужчины восточной наружности, курившие крепкие турецкие сигареты и беседовавшие вполголоса о каких-то загадочных и наверняка не вполне законных делах.

Навстречу вошедшему шагнул официант – худощавый юноша-эфиоп в клетчатом хлопчатом платке на узких плечах. Он не успел ничего сказать, как вошедший проговорил по-амхарски, на языке живущих в Израиле эфиопов:

– Меня ждут. Господин Магриди назначил мне встречу…

– Да, конечно. – Эфиоп поклонился и повел гостя в заднее помещение кафе.

Там было всего несколько посетителей – толстые, вальяжные оптовые торговцы пряностями и фруктами.

В самом дальнем конце помещения, на низком диване, накрытом полосатым покрывалом из верблюжьей шерсти, сидел совершенно не похожий на остальных худой человек, закутанный в светлые восточные одежды. Клетчатая арафатка закрывала его голову и плечи, низко опускалась на лоб. Из-под нее виднелся только хищный крючковатый нос, плотно сжатые губы и единственный глаз. Второй глаз был закрыт черной шелковой повязкой.

В довершение ко всему, колоритный субъект курил кальян. В общем, он выглядел так, как будто сошел в это кафе прямиком со страниц одной из сказок «Тысячи и одной ночи».

Человек в белом пиджаке направился прямиком к этому экзотическому персонажу и поздоровался с ним на каком-то непонятном языке.

Официант не узнал этого языка, хотя свободно владел большинством основных языков Израиля – ивритом и арабским, английским и фарси, разумеется, своим родным амхарским. Он даже знал немного слов по-русски – в последние годы в Израиле многие люди говорили на этом языке. Однако язык, на котором разговаривали эти двое, был ему совершенно не знаком. Хриплый и гортанный, он казался удивительно древним и больше напоминал не один из человеческих языков, а грохот горного камнепада или отдаленный рокот надвигающейся грозы.

Впрочем, официант был не любопытен и отлично знал главное правило: чем меньше ты лезешь в чужие дела – тем меньше у тебя проблем, и тем дольше ты живешь.

Поэтому он скромно удалился, прежде спросив у нового гостя, чего он желает.

– Кофе, – бросил человек в белом пиджаке и сел рядом с одноглазым на полосатый диван.

Едва официант ушел, он спросил одноглазого:

– Зачем ты меня звал, господин?

Тот отнял от губ мундштук кальяна и проговорил, разлепив узкие губы:

– Кольцо ушло у меня из-под самого носа!

Человек в белом почтительно молчал. Правда, само это молчание можно было трактовать как насмешку: мол, как у вас, господин, что-то не заладилось, так вспомнили обо мне! Поэтому одноглазый раздраженно фыркнул и бросил подозрительный взгляд на своего собеседника. Впрочем, тот выглядел вполне смиренно.

– Кольцо улетело очень далеко, в Россию. Там мне нечего делать – я буду выглядеть слишком неуместно, слишком заметно. Так что придется тебе лететь в Россию. Тем более что, насколько мне известно, два других кольца тоже там…

Человек в белом пиджаке удивленно взглянул на одноглазого. Откуда у господина такие сведения? До сих пор речь шла лишь об одном кольце, только одно кольцо появилось на рынке в Яффо. Может быть, оно лежало там, среди ненужного хлама, много-много лет, может быть, оказалось там только позавчера. С этими кольцами никогда ничего нельзя знать заранее, ни в чем нельзя быть уверенным…

Одноглазый совершенно точно прочитал его мысли.

– Так и бывает. Как только проявится одно кольцо, тотчас же из небытия возникают два других. Пути их неисповедимы, но сейчас кольца там, в России, я точно знаю. И ты должен их найти и забрать.

Человек в белом пиджаке опустил внезапно заблестевшие глаза.

Он не ошибся? Господин действительно доверил ему такое важное дело? Если так… если так, то в его руках могут оказаться все три кольца, а это значит…

– Смотри у меня! – прошипел одноглазый, снова прочитав его мысли. – Я буду следить за тобой. Если ты возомнишь о себе слишком много… если ты посмеешь…

– Что вы, господин! – Мужчина в белом пиджаке почтительно сложил руки, опустил глаза. – Как я могу! Я знаю свое место… и всегда помню, кто я и кто вы…

– То-то! – одноглазый довольно осклабился. – И никогда не забывай об этом! А если ты сможешь найти кольца, если сможешь их заполучить – я буду очень доволен тобой и возведу тебя на следующую ступень! А там, глядишь…

– Премного благодарен! – Мужчина в белом поклонился и даже сделал вид, что собрался поцеловать смуглую руку одноглазого в знак благодарности.

Про себя же он подумал, что господин поручает ему всю самую сложную и неприятную работу, когда же дело доходит до благодарности, он редкостно скуп.

Подумаешь – возведет его на следующую ступень! Сколько еще их надо преодолеть, этих ступеней, прежде чем поднимешься на самую вершину! А ведь только самая вершина может удовлетворить по-настоящему честолюбивого человека!

Но вот когда у него в руках будут все три кольца – тогда они будут разговаривать совсем по-другому!

– Когда нужно лететь, господин? – осведомился он почтительно.

– Сегодня. – И одноглазый протянул ему конверт с билетами, паспортом и деньгами.

Мама с отчимом встречали Марину в аэропорту.

Самолет опоздал на сорок минут, и мама успела узнать у встречающих, что одну туристку зарезали ножом буквально накануне ночью. Кто-то из их группы успел послать сообщение по мобильнику, сил не было терпеть до возвращения, хотелось поделиться страшной новостью.

Мама всегда была женщиной общительной, так что к тому времени, как прилетающие вышли, катя за собой чемоданы, мама была полностью в курсе проблемы.

– Какой ужас! – воскликнула она, увидев дочь. – Это же просто уму непостижимо! Такая приличная страна!

Марина наклонилась к чемодану, чтобы не отвечать.

В машине мама приступила к ней снова.

– Ты неважно выглядишь, – сказала она строго, – будто и не отдыхала.

– Спала плохо, – ответила Марина, – да тут еще утром про несчастье узнала.

– Вот что бывает, когда все делаешь впопыхах, – не выдержала мама, она все еще переживала, что Марина уехала, не посоветовавшись с ней, – какое-то подозрительное турагентство, случайные люди, задрипанная гостиница… С чего это тебе вздумалось вдруг так срываться?

– Оставь ее в покое! – неожиданно сказал отчим, не отрываясь от руля. – Человек с дороги да еще расстроен. Дома будешь ее пилить!

– Я? – удивилась мама. – Я – пилить?

Она замолчала, обиженно поджав губы, а Марина поглядела на стриженый затылок отчима едва ли не с нежностью.

Мать дулась до самого вечера, а потом Марина рано легла спать.

Назавтра ей предстоял трудный денек – встреча с сотрудниками. Господи, хоть бы Андрей за это время уволился!

И ничего подобного! Первой, кого она увидела, войдя в офис, была, естественно, Ленка Соловьева. Она отиралась у кофейного автомата, держа в руке булочку с повидлом.

– Привет! – обрадовалась она. – Загорела, похудела, только глаза грустные! Как съездила?

– Не очень, – честно сказала Марина, – после расскажу.

Ленка была девица невредная, откровенные гадости никогда не говорила и славилась у них на фирме не только феноменальным аппетитом, но и точностью формулировок. Стало быть, насчет глаз она совершенно права.

Однако Марина с необъяснимым злорадством наблюдала, как из дальнего конца булочки вылезает коричневая колбаска повидла и вот-вот упадет Ленке на юбку.

– Твой приходил три раза, – безразличным тоном завела Ленка, – все спрашивал, куда Мариночка уехала…

Она отвернулась к автомату, а Марина представила вдруг, как Ленка идет по улице в нарядном платье и новых туфлях, а встречная поливальная машина окатывает ее с ног до головы. Кажется в каком-то старом фильме был такой кадр.

– Слушай, у тебя с ним как? – не выдержала Ленка.

Оказывается, коллектив давно уже все знал. И две недели терялся в догадках, что же такое между Андреем и Мариной произошло, что она сорвалась, как ненормальная, и уехала по горящей путевке, одна.

Марина прекрасно знала, что с Ленкой не пройдет дежурный ответ типа «Не твое собачье дело!» или «Не суйся, куда не просят!». Ленка – дама настырная. Поэтому она с радостью увидела, как повидло все же выскочило из булочки и шлепнулось не на юбку, а на пол. Ленка ахнула и тут же вступила в несимпатичную кучку туфлей.

Она чертыхнулась и нажала на кнопку автомата. Кофе не было. Тогда Ленка со злости жахнула по автомату кулаком. И тотчас полезли из автомата стаканчики, и коричневая струя окатила Ленку с ног до головы, попав, к счастью, только на одежду, а то не миновать бы ожогов.

– Мамочки! – взвизгнула Ленка. – Да он сбесился!

– Хорошо, что ты капучино не заказала, – сказала Марина и пошла к себе – теперь Ленке было не до вопросов.

Чтобы не повторяться, она собрала сотрудников и рассказала всем ужасную историю, что случилась с ее соседкой по номеру. Дамы ахали и охали, никто не спрашивал ее о личном.

Она не пошла обедать со всеми, сидела тихо за своим столом и делала вид, что поглощена работой. Услышала голос Андрея из коридора и уронила от неожиданности ручку, так что, когда он возник на пороге, она полезла под стол и сумела не встретиться с ним глазами. Андрей потоптался в пустой комнате и зашел к шефу, который никогда не ходил обедать в обеденное время, как все люди, а всегда позже. Он делал так, чтобы почувствовать свою исключительность.

Марина знала, что Андрей скоро выйдет и тогда не миновать разговора. Ей ужасно не хотелось с ним беседовать, вообще не хотелось его видеть.

«Господи! – взмолилась она. – Ведь я прошу так немного – пускай они все оставят меня в покое! И мама, и Ленка Соловьева вместе с нашим дружным коллективом, и Андрей! Этому-то что от меня нужно? Все, что мог, он уже сделал…»

И она прокралась мимо стеклянной стенки, которой шеф отгораживался от остального коллектива, как разведчик мимо сторожевых постов неприятеля. Иногда приходилось ползти по-пластунски.

Она долго причесывалась в туалете, тщательно красила губы и даже выщипала несколько лишних волосков из бровей. Наконец она отважилась выйти – и столкнулась с Андреем в коридоре, он ожидал ее, сидя на подоконнике большого полукруглого окна.

– Здравствуй, Мариш! – он называл ее так ласково – «Мариш-малыш». – Я ужасно рад, что ты вернулась.

И на лице его бродила так хорошо ей знакомая чуть смущенная улыбка.

Если бы было в руках что-нибудь тяжелое, она бы, не колеблясь, в него запустила, чтобы стереть с его лица эту улыбку. И хорошо бы еще очки разбить…

Но что это она, опомнилась Марина, никогда она такого не сделает. Во-первых, неудобно устраивать скандал при сотрудниках – вон они уже потянулись с обеда. Во-вторых, как так можно – ни с того ни с сего бить человека, когда он мило тебе улыбается и смотрит ласково. И, в-третьих, у нее нет под рукой ничего тяжелого.

Андрей смотрел на нее, и ни тени волнения не отражалось в его глазах.

Все хорошо, все как было, между ними по-прежнему полное понимание.

«Зачем он это делает? – беспомощно подумала Марина. – Для чего это все? Ах, поняла, наверно, та, другая, его близкий человек, снова его бортанула. И он решил, что на такой случай сойду и я. Или у него снова проблемы по части секса? Тут я как раз кстати…»

Она горько усмехнулась и уставилась мимо Андрея в окно. Там лил дождь как из ведра – зима называется, декабрь месяц!

– Нам надо серьезно поговорить, – сказал Андрей, – это даже хорошо, что ты уехала. У меня было время подумать, и теперь у нас все будет по-другому.

– Вот как? – Марина подняла брови.

Он сделал вид, что не услышал сарказма в ее голосе, а может, у нее не получился сарказм. Это Андрей у них мастер играть словами. Он умеет задавать вопросы и сам же на них отвечать, он способен высмеять человека при помощи одного междометия, а уж про интонации и говорить нечего – никто лучше его не держит паузу, не произносит оскорбительные вещи самым мягким и доброжелательным тоном или говорит вроде бы комплимент, но с убийственным сарказмом.

– Мариш! – сказал он и попытался взять ее за руку, но оглянулся на возвращающихся сотрудников и передумал. – Девочка моя! Я должен так много тебе сказать! Ты не представляешь, сколько я передумал за эти две недели! И я благодарен судьбе, что…

«Это конец, – с тоской думала Марина, – сейчас он заболтает меня бесконечными разговорами, в процессе своего монолога подведет к мысли, что все случившееся – досадное недоразумение или вообще ничего не случилось, я все не так поняла или просто ничего не было… Я очень внушаема, он это прекрасно знает, а уж что умеет он делать, то это убеждать. Мне никогда от него не избавиться…»

Она представила, что стоит на берегу бурной реки, а Андрей барахтается в воде, захлебываясь и взмахивая руками. Течение относит его все дальше от берега, и вот уже замер вдалеке последний крик…

Тр-рах! – это окно за спиной Андрея внезапно распахнулось от сильного ветра, и едва ли не ведро ледяной воды с карниза вылилось ему прямо за шиворот. Андрей соскочил с подоконника, выругавшись, и милая, смущенная улыбка наконец-таки стерлась с его лица.

– Переоденься, а то простудишься, – сказала Марина и убежала.

Она вернулась к себе в приподнятом настроении. Куда-то исчезли тоска и все страхи, как будто их вымыло той самой дождевой водой. На душе стало легко, а руку как будто что-то грело. Так и есть, кольцо на безымянном пальце левой руки было слегка теплым. Ей казалось, что это не кольцо неизвестного металла, а сама вода омывает ее палец мягкой струей.

Когда на следующее утро Старыгин подошел к служебному подъезду Эрмитажа, он увидел рядом с музеем несколько машин с милицейскими мигалками.

Войдя в подъезд, Дмитрий Алексеевич кивнул охраннику и хотел, как обычно, пройти мимо него, но тот вдруг строгим и официальным голосом потребовал пропуск.

Старыгин пожал плечами, достал удостоверение, и пока дежурный внимательно изучал его, осведомился:

– А что у нас стряслось? Почему в музее милиция?

– Да убили кого-то, – ответил дежурный, возвращая Старыгину документ.

– Кого? – спросил Дмитрий Алексеевич, почувствовав холодок под ложечкой.

– Не знаю, – равнодушно отозвался охранник.

У Старыгина возникло скверное предчувствие. Он поднялся на третий этаж и свернул к кабинету Тизенгаузена – так или иначе, он собирался зайти к нему за перстнем.

Однако уже издали заметил, что дверь кабинета распахнута и перед ней толпятся незнакомые люди.

Тем не менее Дмитрий Алексеевич подошел к кабинету и заглянул в него.

Тизенгаузен лежал лицом на столе, вытянув перед собой правую руку. Вокруг него суетились люди, внешний вид которых однозначно говорил о том, что они работают в милиции. Высокий молодой парень ходил по кабинету и фотографировал его с разных точек зрения.

Заметив Старыгина, один из милиционеров, постарше, нахмурился и спросил:

– Почему в комнате посторонние? Немедленно освободите помещение!

– Подождите, Иван Сергеевич! – возникла вдруг откуда-то из-за шкафа унылая сутулая женщина болезненного вида и тут же повернулась к Старыгину: – Вы кто? По какому вопросу? – спросила она простуженным хриплым голосом.

Дмитрий Алексеевич невольно попятился и ответил неуверенно:

– Я должен был поговорить с ним… с Карлом Антоновичем… а что с ним? Он… погиб?

– Как видите, – ответила болезненная особа, сверля Старыгина взглядом, и мучительно закашлялась.

Тут снова подошел тот первый милиционер и рявкнул:

– Ваша фамилия!

Дмитрий Алексеевич вздрогнул и, почувствовав себя закоренелым преступником, робко представился.

– Вот как! – Милиционер многозначительно переглянулся со своей болезненной начальницей. Она все еще кашляла, и тогда мужчина проговорил суровым голосом:

– Как вы можете объяснить вот это?

Он протянул Старыгину смятый листок из блокнота. Дмитрий Алексеевич потянулся к нему, но милиционер остановил его резким жестом и показал листок на расстоянии, так что Старыгин смог прочесть на нем собственное имя, написанное торопливым и неровным почерком.

– Как вы это объясните? – повторил милиционер.

Взяв себя в руки, Дмитрий Алексеевич спросил:

– А где вы это нашли?

– Вопросы здесь задаем мы! – оборвал его милиционер, он действовал в лучших традициях современных телесериалов. Старыгин в который раз мысленно задал себе вопрос, актеры ли сериалов копируют поведение и внешний вид милиционеров или же сотрудникам милиции так понравились образы, сотворенные киношниками, что они все поголовно перестроились под телевизор.

– Тогда я ничего не могу вам ответить! – твердо сказал Старыгин. – Как я могу объяснить то, не знаю что? Мало ли где вы нашли этот листок? Я здесь уже столько лет работаю, что меня многие сотрудники Эрмитажа знают…

– Стало быть, отказываетесь от показаний? – рявкнул милиционер, побагровев. – Препятствуете работе следствия? Не советую, гражданин Старыгин, так себя вести, ох, не советую, не в ваших это интересах!

Старыгин упрямо наклонил голову и подумал, что никакого противопоставления интересов тут быть не может. Вроде бы все они, и сотрудники Эрмитажа, и милиция, заинтересованы в скорейшей поимке убийцы. Однако на поверку получается, что милиции лишь бы дело раскрыть по горячим следам, а у гражданина, попавшего на заметку, одна забота – как бы ноги унести.

Тут болезненная дама наконец справилась с приступом кашля и жестом остановила своего помощника:

– Подождите, Иван Сергеевич, не нужно так шуметь!

«Вот именно, – раздраженно подумал Старыгин, – не нужно сразу наезжать. И не стоит во всех встречных людях видеть потенциальных преступников!»

Унылая милиционерша вытерла лоб клетчатым носовым платком и сказала, повернувшись к Старыгину:

– Этот листок нашли в руке у потерпевшего. Поэтому вы должны ответить на несколько вопросов. Во-первых, о чем конкретно вы с ним собирались говорить?

– У меня к нему был профессиональный вопрос…

– И какой же? – прищурилась милицейская дама.

Впрочем, дамой, тут же подумал Старыгин, ее можно было назвать лишь с большой натяжкой. На самом деле перед ним стояла сутулая простуженная тетка, замотанная и несчастная. Болезнь, конечно, человека не красит, но Старыгин был уверен – убери у тетки слезящиеся глаза, распухший и красный нос, все равно не поможет, вряд ли она похорошеет.

– Вы не ответили на мой вопрос, – прохрипела его собеседница, – не тяните время, возможно, ваш ответ даст необходимую зацепку для следствия.

Из ее слов Старыгин сделал вывод, что никаких зацепок у них сейчас нет, то есть милиция понятия не имеет, кому понадобилось убивать старика. И за что…

Но если он сейчас начнет рассказывать о кольце, убогая милиционерша замучает его вопросами. И ведь в чем только душа держится, а туда же, убийство расследует. И кто, интересно знать, ей такую работу доверил? Сидела бы дома на больничном, чем людей заражать…

Старыгин почувствовал, что у него засвербело в носу, и очень рассердился.

На болезненную милиционершу, надо сказать, его грозный взгляд не произвел ни малейшего впечатления, скорей всего, она его просто не заметила, и тогда Дмитрий Алексеевич выдал экспромт:

– Я хотел обсудить с ним особенности техники выемчатой эмали в великоморавской культуре.

Она помолчала немножко, переваривая услышанное, потом протерла очки и поглядела сквозь них на Старыгина очень внимательно. Взгляд был довольно твердым, так что Дмитрию Алексеевичу понадобилось все его самообладание, чтобы не отвести глаз. Он сосредоточил взгляд у милиционерши на переносице и даже успел рассмотреть там красный набухающий прыщ.

Наконец ее отвлек вопросом какой-то молодой человек с рысьими глазами и быстрыми ухватками, он появился неожиданно и сразу же стал что-то говорить ей на ухо, серьезно и негромко.

Старыгин попятился к двери, но прежде его спросили:

– Когда вы последний раз видели потерпевшего?

– Вчера около трех часов дня, – честно ответил Дмитрий Алексеевич.

– Возможно, мне еще придется задать вам несколько вопросов, так что попрошу вас никуда не уезжать из города! – проговорила милиционерша и отошла к окну.

Прежде чем выйти из кабинета, Старыгин еще раз взглянул на Тизенгаузена.

Карл Антонович лежал, уткнувшись лицом в столешницу. Его правая рука сжимала телефонную трубку. Седые волосы на затылке потемнели от крови. Старыгин тяжко вздохнул и вышел.

Среди толпящихся в коридоре людей Старыгин увидел знакомого – Василия Солового из службы безопасности Эрмитажа. Ему прежде случалось обсуждать с Василием вопросы, связанные с безопасностью реставрируемых картин, и тот произвел на него приятное впечатление.

Василий нервно курил возле окна, стряхивая пепел прямо на подоконник. Никто его не останавливал – люди находились в полной растерянности.

– Как и когда это случилось? – спросил Старыгин, неслышно подойдя сзади.

Василий вздрогнул, взглянул на него затравленно и проговорил:

– А вы-то что здесь делаете? Шли бы к себе! И так неприятностей хватает!

– Что, все на вашу службу решили навесить? – сочувственно осведомился Старыгин.

– А на кого же еще? Как что, так сразу мы виноваты! – резко бросил Соловый и полез в карман за новой сигаретой.

Из дверей кабинета Тизенгаузена выглянул тот самый молодой парень, что пришел недавно, и бросил:

– Александра Павловна просила не курить под дверью, у нее на табачный дым аллергия.

– Черт знает что! – Спичка обожгла Василию пальцы, и он отскочил подальше от дверей. Чувствовалось, что человек на пределе. – Все валят на нас, а что мы можем? Музей огромный, сотрудников тьма, а наша служба маленькая, мы не в состоянии все держать под контролем! Да и посетители легко могут попасть в служебное крыло! И Евгения Ивановича, как назло, нету, в командировке он, в Москве. Так что я кругом крайний…

Евгений Иванович Легов был начальником службы безопасности Эрмитажа. Нельзя сказать, чтобы Старыгина связывали с ним дружеские отношения, возникали у них даже серьезные стычки, когда Дмитрий оказался замешан в опасную и криминальную историю с кражей Мадонны Леонардо. Но оба они признавали друг за другом некоторые достоинства. Так, Старыгин был уверен, что Легов ни за что не дал бы себя отодвинуть от следствия, не отдал бы руководство какой-то тетке, которая умеет только чихать и кашлять.

– Так все же, что случилось с Карлом Антоновичем? Когда его убили? – Он решил задать пару вопросов по существу, пока Василий находится в растрепанных чувствах, а то потом ответов не дождешься.

– Нашла уборщица сегодня рано утром, – неохотно рассказал Василий. – А смерть, по предварительным оценкам, наступила вчера вечером. Точнее скажут после вскрытия. Причина смерти – повреждение головы в результате удара тяжелым предметом…

– Пропало что-нибудь?

– А я знаю?! – Соловый раздраженно взглянул на Дмитрия Алексеевича, как будто тот был причиной всех его неприятностей. – Вы ведь никогда не ведете нормальный учет ценностей!

В это «вы» он вложил все свое негативное отношение к научным сотрудникам музея, с которыми служба безопасности вела бесконечную и безнадежную войну: ученым для работы постоянно требовались музейные экспонаты, и они никогда не оформляли должным образом их изъятие из запасников, поскольку иначе на это уходило бы все их рабочее время и вести саму научную работу было бы совершенно некогда…

– А кто эта болезненная женщина, которая всеми командует? – поинтересовался Старыгин.

– О, это знаменитость! – Соловый уважительно понизил голос. – Майор Ленская, легенда управления! Великий сыщик! От ее взора ничто не скроется!

– Эта? – неподдельно изумился Старыгин. – Да вы меня разыгрываете!

– Какое там! – Соловый махнул рукой. – Вы не глядите, что она такая неказистая с виду. Она упорная, вцепится, как бультерьер, и не отстанет, пока своего не добьется! У нее там среди коллег прозвище такое – Чума. Так что, Дмитрий Алексеевич, если у вас имеется скелет в шкафу – лучше сразу признайтесь, она его все равно найдет!

– Ну, если у вас еще сохранилась способность шутить – значит, не все так плохо!

– Какие шутки! – отмахнулся Соловый и снова полез в карман за сигаретой.

Но тут из кабинета снова выглянул тот самый молодой человек с рысьими глазами и поманил его к себе – у Ленской появились новые вопросы.

До конца дня Старыгин машинально выполнял свою работу: снимал с картины слой старого лака, отчищал загрязненные участки холста. Голова его при этом была свободна, точнее – занята совершенно другими мыслями.

Он думал об убийстве Тизенгаузена, о том, совпадение ли то, что оно произошло на следующий день после их встречи, вернее после того, как он передал Карлу Антоновичу странное кольцо.

Вообще, ситуация с кольцом Дмитрия Алексеевича очень беспокоила.

Он сам не мог понять, почему утром, во время разговора с милицией, не сказал ни слова об этом кольце, о том, что накануне оставил его у Тизенгаузена. Что-то остановило его, какой-то внутренний голос…

Вообще, он не представлял, как быть с этим несчастным перстнем: ведь он позаимствовал его для работы в восточном отделе, и если не отдаст вовремя, у всех будут неприятности: и у него самого, и у Валентина Сорокина… Единственный, кого это уже не волнует, – Карл Антонович Тизенгаузен…

Вспомнив о нем, Старыгин снова задумался.

Почему в руке у Тизенгаузена нашла записку с его именем? Он хотел позвонить ему в ту минуту, когда его застал убийца? Или хотел к чему-то привлечь внимание Старыгина?

Дмитрий Алексеевич взглянул на часы и понял, что рабочий день давно уже кончился. Он убрал инструменты, спрятал картину в несгораемый шкаф, переоделся и вышел из комнаты.

Старыгин шагал по опустевшим коридорам музея в глубокой задумчивости и пришел в себя, когда понял, что стоит перед кабинетом Тизенгаузена.

В коридоре не было ни души, на двери кабинета красовался листок бумаги с жирной печатью.

Поддавшись внезапному побуждению, Старыгин осторожно отклеил бумажку с печатью от одной из створок и толкнул дверь.

Как ни странно, она не была заперта.

Дмитрий Алексеевич проскользнул в кабинет и огляделся.

В комнате было почти темно, в ней царил почти такой же порядок, как при жизни хозяина, только появились какие-то новые, непривычные запахи: кроме старого дерева, книжной пыли и характерного аромата старины, здесь теперь пахло табаком, оружием и еще каким-то лекарством – этот запах остался после милиции.

Старыгин включил настольную лампу. Она осветила круг на столе, в том месте, где днем лежал Тизенгаузен. Приглядевшись, Дмитрий Алексеевич разглядел на столешнице небольшое пятно крови. Разумеется, злополучного кольца не было – если бы оно и лежало на виду, его, конечно, взяла бы милиция в качестве вещественного доказательства. Теперь Старыгин сам не понимал, на что он надеялся, когда вошел в кабинет. Даже если кольцо находится где-то здесь, он не найдешь его без тщательного обыска. Такой обыск не проведешь в одиночку. А вот если его здесь застанут, то неприятностей не оберешься. Майор Ленская и так дала Старыгину понять, что считает его если не главным подозреваемым, то замешанным в этом деле по уши…

Дмитрий Алексеевич склонился над столом. Он вспомнил беспомощную позу мертвого человека и невольно вздрогнул.

Тизенгаузен держал в руке телефонную трубку… кому он хотел позвонить в свой последний миг?

Самое логичное предположение – что он, умирая, набрал номер милиции или, еще вернее, службы безопасности музея. Ведь руководство музея часто напоминало сотрудникам, что в случае любых криминальных происшествий следует вызывать именно эту службу, а не городскую милицию, чтобы не выносить сор из избы…

Проверить это было очень просто.

Обернув руку носовым платком, чтобы не оставлять на трубке отпечатки пальцев, Старыгин снял трубку и поднес ее к уху, после чего нажал на аппарате кнопку повтора.

В трубке послышались сухие щелчки набора, но вместо голоса дежурного службы безопасности или диспетчера милиции Дмитрий Алексеевич услышал приятный женский голос:

– Вы позвонили в справочную службу «ноль восемь». Вас обслужит первый же освободившийся оператор. Оставайтесь на линии, ваш звонок важен для нас!

Старыгин тупо уставился перед собой.

Зачем в последний миг жизни Тизенгаузен позвонил в справочную службу? Что он хотел узнать? Глупость какая-то!

– Вы позвонили в справочную службу «ноль восемь». Оставайтесь на линии. Ваш звонок важен для нас! – повторил мелодичный голос в трубке.

Но для Тизенгаузена этот звонок был гораздо важнее, если он набирал номер, умирая…

Старыгин по-прежнему смотрел на стол. Его взгляд был прикован к пятну крови.

Вдруг он вгляделся в это пятно, поднял лампу, чтобы осветить его еще ярче…

Это было не просто пятно. Это был след от окровавленного пальца, и этот след напоминал смазанную восьмерку.

Сходство было очень отдаленным, но трудно ожидать хорошего почерка от умирающего человека!

Судя по всему, днем милиция не обратила внимания на пятно, потому что его форма стала видна только при ярком электрическом свете настольной лампы.

– Вы позвонили в справочную службу «ноль восемь»… – снова раздался женский голос в трубке.

Старыгин машинально положил трубку на аппарат, и вдруг его осенило: звонок в справочную службу не был случайным! Карл Антонович сначала нарисовал восьмерку на столе собственной кровью, потом набрал ту же цифру на телефоне – чтобы привлечь к этой цифре внимание того, кто найдет его труп!

Восемь… что он хотел этим сказать?

Старыгин выпрямился, оглядел кабинет.

Ему ничего не приходило в голову.

Тогда он стал слово за словом вспоминать свой вчерашний разговор с Тизенгаузеном.

Карл Антонович говорил о кольцах, об их символическом значении.

Он сидел за столом, потом встал и подошел к стене, чтобы подтвердить свои слова, показав на гравюры и репродукции.

Дмитрий Алексеевич встал на то же место, где стоял вчера хозяин кабинета. Он оказался перед репродукцией картины Гольбейна, где был изображен король Англии Генрих Восьмой…

Тизенгаузен показал тогда, что король носил кольца на указательных пальцах обеих рук.

Генрих Восьмой… Восьмой? Так вот что значила восьмерка, на которую так упорно указывал умирающий Тизенгаузен! Может быть, он хотел привлечь внимание именно к этой репродукции? Причем хотел привлечь к ней именно его, Старыгина, внимание, надеясь, что Дмитрий вспомнит вчерашний разговор!

Старыгин бросился к столу, схватил лампу и поднес ее к стене, насколько позволил провод.

Яркий свет лампы упал на репродукцию, и Дмитрий Алексеевич заметил на глянцевой поверхности еще одно, совсем маленькое пятнышко крови.

Он ни за что не нашел бы это пятно, если бы не знал, где искать. И милиция вряд ли его нашла, а если и нашла – не придала ему никакого значения.

Но теперь Старыгин не сомневался, что Тизенгаузен перед смертью что-то хотел ему сообщить.

Он представил себе, как умирающий ученый на слабых, подгибающихся ногах подходит к стене, ставит своей кровью значок, а потом, шатаясь, добирается до письменного стола, из последних сил набирает телефон справочной службы и рисует кровью на столе последнюю подсказку… Для этого требовалась поразительная воля! И еще… Нужно было понимать удивительную важность сообщения, оставленного такой дорогой ценой!

Но что же хотел передать ему Тизенгаузен?

Старыгин пристально вгляделся в пятнышко крови.

Это не был значок, буква или цифра – простой мазок, как будто на что-то указывающая стрелка…

Тогда он отстранился от пятнышка крови и рассмотрел репродукцию целиком.

Вчера, когда ему Карл Антонович показал эту картину, они обратили внимание только на руки короля, точнее – на кольца, украшающие эти руки.

Теперь же Старыгин внимательно разглядел все, что изображено на картине.

Конечно, самой заметной фигурой на ней был король – рослый, мощный, самоуверенный, не сомневающийся в своем могуществе, способный без колебаний отправить на плаху собственную жену или знатного сановника…

Роскошное одеяние, пышная шляпа, золоченое шитье камзола, горделивая поза – все должно было подчеркнуть мощь и богатство этого человека.

На его фоне второй персонаж картины казался скромным и незначительным, тем более что он стоял перед королем на коленях, опустив голову.

Это был воин в боевых доспехах, только без шлема. Стальные доспехи были покрыты серебристо-черным растительным узором – словно колючий кустарник густо оплел коленопреклоненного воина. Он скромно смотрел в пол, в то время как король прикасался мечом к его плечу. И именно на этого человека указывала кровавая стрелка, нанесенная на репродукцию Тизенгаузеном.

Ну да, понятно – это сцена посвящения в рыцари…

Посвящение в рыцари? Так, может, Карл Антонович хотел, чтобы Старыгин отправился в Рыцарский зал Эрмитажа, самый популярный у подрастающего поколения?

Но Рыцарский зал очень большой, даже если там что-то оставлено для Старыгина – как он это найдет?

Внезапно телефон на столе зазвонил.

Дмитрий Алексеевич вздрогнул – кто может звонить мертвому Тизенгаузену? Или кто-то знает, что он, Старыгин, хозяйничает в кабинете мертвеца, и хочет предупредить его о какой-то опасности? Или кто-то из охраны заметил свет в окне кабинета, услышал доносящиеся оттуда подозрительные звуки?

Он поспешно выключил лампу, поставил ее на место, протер основание, чтобы не оставить на нем отпечатки пальцев, и бесшумно покинул кабинет Карла Антоновича.

Выйдя в коридор, он кое-как прилепил на прежнее место листок с печатью и поспешил прочь отсюда.

Ноги сами привели его к Рыцарскому залу. Он остановился на пороге, взглянул в дверной проем.

Музей давно уже опустел, огромные люстры погасили, и в залах осталось только неяркое дежурное освещение. В таинственной полутьме рыцари, гордо восседающие на закованных в броню конях, казались живыми и грозными.

Старыгин хотел уже войти в зал, но в это время за его спиной раздался строгий окрик:

– Это кто здесь? Стоять, не двигаться! Беспрекословно выполнять предписания охраны!

Дмитрий Алексеевич медленно повернулся.

В нескольких шагах от него стоял пожилой дядечка самого безобидного вида в форме службы безопасности, с круглой лысиной, тускло отсвечивающей в полутьме.

– Кто таков?! – проговорил охранник, разглядывая Старыгина. – Нарушитель?

– Я сотрудник Эрмитажа, – заторопился Старыгин. – Мне нужно для работы кое-что осмотреть…

– Если сотрудник – предъяви документ в развернутом виде! Как положено…

– Сейчас, конечно… – Старыгин принялся шарить по карманам, но пропуск, как назло, все не попадался. – Сейчас… да где же он… был же только что…

– Значит, нету документа! Значит, нарушитель! – удовлетворенно проговорил охранник. – Значит, сейчас начальника вызову, и будем акт составлять…

– Да нет, зачем акт! – взмолился Старыгин. – Ах, да вот же он! – И он протянул охраннику злополучный пропуск, который нашелся в самой глубине кармана.

– Так… фамилия… должность… – Охранник долго и придирчиво изучал пропуск, наконец вернул его с явным разочарованием. – И правда сотрудник… а если сотрудник, должен внутренний распорядок тщательно соблюдать! Если сотрудник, должен находиться на своем рабочем месте, а не на охраняемой территории!

– Да говорю же, мне одну вещь проверить нужно! – не сдавался Старыгин. – Это по работе…

– Если по работе, так надо в рабочее время делать! – наставительно проговорил охранник.

– В рабочее время здесь слишком много народу ходит, не протолкаться!

– Правильно, народ тянется к культуре!

Охранник хотел еще что-то добавить, но в это время у него на боку запищало переговорное устройство.

– Вахрамеев! – лихо отрапортовал он, поднеся рацию к уху. – Так точно, произвожу осмотр вверенной территории! Никак нет, никаких нарушений не обнаружено! Все, значит, охраняемые объекты в целости и в полной сохранности…

Старыгин облегченно вздохнул и вошел в Рыцарский зал.

Вблизи рыцари производили еще более сильное впечатление.

Они нависали над Старыгиным, словно собирались послать своих коней вскачь, затоптать его, заколоть копьями, как ужасные всадники Апокалипсиса…

Дмитрий Алексеевич отступил на несколько шагов, осмотрел могучие фигуры средневековых воинов.

Если он не ошибся в своих предположениях, если Тизенгаузен действительно хотел направить его именно сюда, в Рыцарский зал, – то что ему делать теперь? Как найти среди выставленных здесь доспехов, старинного оружия и прочих музейных экспонатов то, что собирался передать ему Карл Антонович? Если, опять же, он действительно хотел ему что-то передать…

В общем, снова получается ситуация, как в сказке: пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что…

Из соседнего зала доносился монотонный голос пожилого охранника – он что-то многословно объяснял своему начальству, в чем-то перед ним оправдывался.

Ведь сейчас он закончит разговор и придет сюда разбираться со Старыгиным, выяснять, что тому понадобилось в неурочное время в этом зале…

Старыгин снова поднял голову, еще раз внимательно оглядел грозных рыцарей.

Один из них показался ему знакомым.

То есть не то чтобы он первый раз за время работы в Эрмитаже оказался в этом зале и впервые видел рыцарей – нет, он довольно часто появлялся здесь по своим служебным делам. Правда, обычно это происходило в часы работы музея, и этот зал был полон восторженных детей, сейчас же пустой, безлюдный зал смотрелся совсем по-другому, строже и значительней.

Но дело было совсем не в этом.

Одного из рыцарей, того, что восседал на левом фланге, Старыгин видел совсем недавно и в другой обстановке. И, кстати, не верхом на лошади…

То есть, естественно, он видел где-то не самого этого рыцаря, а рыцарский доспех, внутри которого находится всего лишь обтянутый замшей манекен.

Ах, ну да! Точно в такой же доспех облачен рыцарь на картине, коленопреклоненный перед королем Англии Генрихом Восьмым! На той картине, которую указал ему, умирая, Карл Антонович Тизенгаузен! Ну да, точно – так же, как на той картине, стальной доспех этого рыцаря покрыт серебристо-черным узором, напоминающим густо переплетенные листья колючего кустарника!

Значит, он не ошибся, правильно понял послание мертвого ученого, пришел именно туда, куда тот его направлял…

И что теперь?

Вот он стоит перед этим самым рыцарем – но он не стал ни на йоту ближе к решению загадки Тизенгаузена!

Разговор в соседнем зале прекратился, и послышались приближающиеся шаркающие шаги. У Старыгина оставалось совсем мало времени…

Старыгин еще раз оглядел рыцаря.

Тот грозно нависал над ним, скрывая до времени какую-то тайну. Да что там – рыцарь сам был воплощенной тайной, загадкой, за разгадкой которой пришел сюда Дмитрий Алексеевич. Эту загадку хранило опущенное забрало его шлема.

Если Тизенгаузен действительно направил его сюда, в Рыцарский зал, – значит, здесь скрыто что-то важное. Что-то настолько важное, что старый ученый потратил на это последние силы, последние минуты своей ускользающей жизни. Что-то спрятано в доспехах грозного рыцаря? Но вряд ли Карл Антонович успел в последний день своей жизни наведаться в этот зал, да еще и тщательно спрятать какой-то предмет в доспехах рыцаря. У него просто не было для этого времени. Но тогда что же он имел в виду, направляя сюда Старыгина?

И тут Дмитрий Алексеевич ясно понял: Тизенгаузен не был в этом зале и ничего не прятал в рыцарских доспехах. Сами доспехи, вернее – какая-то их деталь, являются посланием. Посланием, которое должен понять Старыгин.

Но какая деталь? На что он должен обратить внимание?

И вообще – для чего было через ночной музей идти сюда, в этот зал, если те же самые доспехи изображены на картине Гольбейна? То, что можно найти здесь – можно было найти и в кабинете Тизенгаузена, не выходя оттуда…

Или нельзя?

Чем рыцарские доспехи на портрете отличаются от этих, настоящих?

Та же вороненая сталь, тот же растительный узор, напоминающий густо переплетенные ветки колючего кустарника…

Ну да, как же он сразу не понял!

Рыцарь на картине склонен перед королем, а перед королем нельзя оставаться в шлеме и с оружием. И действительно – на картине голова его непокрыта, щит и меч отсутствуют. Значит, нужно обратить внимание на те детали доспехов, которых там нет.

Дмитрий Алексеевич привстал на цыпочки, запрокинул голову, вглядываясь в шлем рыцаря.

Выпуклое полукруглое забрало, круглое навершие шлема, пышный плюмаж из страусовых перьев, над забралом – плоский щиток с изображением герба.

Вот оно! Герб! Фамильный герб рыцаря! Он отсутствует на картине Гольбейна, поэтому трудно установить, к какому роду принадлежит коленопреклоненный рыцарь. И в каталогах живописи Гольбейна он значится как «неизвестный»…

В зале было полутемно, и герб находился слишком высоко, так что Старыгин не мог его как следует рассмотреть, а шаги охранника уже приближались. Тогда он вытянул вверх руку с мобильным телефоном и сфотографировал герб на камеру.

– Вы, это, еще тут? – недовольно проговорил охранник Вахромеев, входя в зал и окидывая Дмитрия Алексеевича подозрительным взглядом. – Покиньте, это, сей же час охраняемую территорию, или будем акт составлять! Если вы по работе – так надо в рабочее время, а если просто так, то нечего!

– Все, я уже ухожу! – Дмитрий Алексеевич спрятал мобильный телефон и зашагал прочь из Рыцарского зала, провожаемый взглядом бдительного Вахромеева.

Добравшись до дома, Старыгин подключил мобильный телефон к компьютеру и скачал с него изображение рыцарского герба.

Это был традиционный сужающийся книзу щит, разделенный на четыре разноцветных поля. Поля были разного цвета: верхние – красное и голубое, нижние – белое и зеленое. Сверху щит венчала странная корона: вместо обычных зубцов по обручу короны причудливо вились листья какого-то кустарника.

Изображения на полях герба были мелковаты, и Старыгин увеличил их.

И тут же почувствовал волнение.

На нижнем зеленом поле красовался гибкий зверек – горностай или ящерка. На соседнем с ним белом поле зеленели листья незнакомого растения. На красном поле в верхней части герба была изображена вода, льющаяся из кувшина. И на последнем, голубом поле Старыгин увидел руку в железной рыцарской перчатке. А на железных пальцах – три кольца.

Изображение этих колец было слишком мелким и неразборчивым, Дмитрий Алексеевич не мог их толком рассмотреть, но ему невольно вспомнилась картина «Гадание» и рука кавалера, на которой тоже были три кольца…

Старыгин не мог ждать до утра. Он выдвинул ящик стола, в котором лежали фотографии «Гадания», которые он сделал перед началом реставрации, чтобы позднее сравнить картину на разных этапах процесса.

Он выбрал снимок фрагмента, где просматривалась рука с тремя кольцами.

Да, это было удивительно похоже на руку, изображенную на гербе!

Но тут Старыгин обратил внимание еще на одну деталь – на замшевый кошель, прикрепленный к поясу кавалера.

Картина в этом месте была сильно повреждена, и разглядеть рисунок на кошеле не представлялось возможным, однако Старыгин увидел, что кошель разделен на четыре разноцветных поля – красное, голубое, белое и зеленое.

Такие же цвета, как на рыцарском гербе!

Он почти не сомневался, что и рисунок на кошеле был таким же, как на гербе, – вода, зверек, ветка с листьями и рука в перстнях…

Да, теперь он действительно получил послание, которое в последние минуты своей жизни отправил ему Тизенгаузен. Он хотел передать Старыгину, что узнал историю кольца, но ему помешали закончить расследование. И теперь Дмитрий должен заниматься этим сам.

Но что ему делать с этим посланием? Идти к майору Ленской и сказать ей, что, по его мнению, Тизенгаузена убили из-за кольца? Неизвестно, поверит ли она ему, но неприятностей он огребет множество. Ленская разозлится, что он не сказал этого раньше, а что он мог сказать? Доказательств-то у него никаких, кроме того, что пропал перстень. И ведь все равно начнется разбирательство, поскольку перстень-то – экспонат. И о том, что он, Старыгин, отдал его Тизенгаузену, известно только с его собственных слов. А это – не доказательство.

Что же теперь делать? Как вернуть перстень, который он отдал Карлу Антоновичу, и как найти того, кто убил старого ученого?

Ангелина Степановна Осокина очень любила розовый цвет. Собственно, в этом не было ничего необычного – розовый цвет сейчас очень модный, гламурный. Нет ничего плохого в том, что у маленькой девочки розовый бантик в волосах, а в руках – розовый мишка. Женщины носят розовые платья, розовые туфли и розовые сумки, красят стены в собственных спальнях в розовый цвет и вешают розовые занавески.

Ангелина Степановна подходила к проблеме глобально, она любила розовый цвет пламенно и страстно, любила все его оттенки, от нежно-поросячьего до почти малинового, и больше просто не признавала никаких цветов.

Всю одежду Ангелина Степановна покупала только розового цвета, от нежно-розовой газовой косыночки, которую она повязывала на голову, чтобы прикрыть бигуди, до розовых домашних тапок с грустными собачьими мордами.

Обои у нее в квартире были розовые в цветочек, ванная покрыта розовой кафельной плиткой. Ангелина Степановна с большим удовольствием ездила бы на розовой машине, но тут воспротивился муж Тимофей. Машина принадлежали ему, и он беспокоился, что если она будет розового цвета, что подумают про него люди.

Это был единственный случай, когда Тимофей Осокин посмел что-то возразить своей дражайшей розовой половине, все остальные вопросы она решала сама, не спрашивая его совета.

Так же сильно, как розовый цвет, Ангелина Степановна любила свою дачу. Дом был большой и теплый, Ангелина выкрасила стены в ядовито-розовый цвет и часто приезжала туда даже зимой.

Нынче ночью Ангелина Степановна проснулась от какого-то странного звука.

Она лежала в темноте и внимательно прислушивалась, пытаясь понять, что ее разбудило.

Рядом, на широкой супружеской кровати, спал ее муж Тимофей. Во сне он мирно посапывал, иногда немузыкально всхрапывал, как пришпоренная лошадь, но эти звуки были настолько привычные, настолько знакомые Ангелине, что никак не могли ее разбудить.

Она напрягла слух – и снова услышала тот самый звук, который ее разбудил.

Снизу, с первого этажа, донесся отчетливый шорох. И еще какой-то хруст, словно там кто-то с аппетитом грыз сухари.

В данный момент Ангелина Степановна с мужем ночевали на даче.

Дача у них была хорошая, как с гордостью говорила Ангелина своим немногочисленным подругам, точнее приятельницам, – почти загородный дом. Спальня, как и положено, располагалась на втором этаже, а внизу – кухня, прихожая и особенная гордость Ангелины – гостиная с камином, или, как она называла эту комнату, зала.

И вот оттуда, из «залы», и доносился сейчас этот непонятный шорох и подозрительный хруст.

– Тимофей! – позвала Ангелина мужа.

Тот всхрапнул и отвернулся к стене.

– Тимофей! – повторила Ангелина. – Проснись! Кажется, к нам кто-то залез!

– Квартальная отчетность в полном порядке! – отчетливо проговорил муж и снова мирно засопел.

«Вот так всегда! – подумала Ангелина Степановна. – Когда нужна сильная мужская рука – его не добудишься! А если к нам действительно залезли грабители?»

Впрочем, она хорошо знала своего мужа и не сомневалась, что разбудить его сейчас не сможет даже артиллерийская канонада или концерт Донского казачьего хора в полном составе.

Снизу опять донеслись подозрительные звуки.

Лишившись надежды на мужскую поддержку, Ангелина Степановна спустила ноги с кровати, засунула их в розовые тапки и прошлепала к лестнице, ведущей на первый этаж.

Здесь, возле лестницы, находился выключатель.

Ангелина нашарила его, щелкнула… но ничего не произошло, свет не загорелся.

«Наверное, опять отключили электричество во всем садоводстве! – подумала Ангелина Степановна. – Подстанция полетела, или ветром провода оборвало!»

Такое уже случалось многократно, поэтому предусмотрительная Ангелина держала на тумбочке возле лестницы хозяйственную свечу, прилепленную к блюдечку с розовой каемкой, и коробок спичек с портретом выдающегося представителя белой степной породы свиней хряка Леопольда, Оттенок хряка был молочно-кремовый, с великолепным розовым отливом.

Ангелина на ощупь нашла спички, чиркнула и зажгла свечу.

Мирная супружеская спальня озарилась неровным колеблющимся светом и приобрела от этого несколько фантастический и зловещий облик. Тимофей громко всхрапнул.

Ангелина осуждающе взглянула на мужа, который, как всегда, устранился от неприятностей, и начала медленно спускаться по лестнице.

Деревянные ступени предательски скрипели, выдавая ее передвижения. Подозрительные звуки на первом этаже ненадолго затихли, но потом возобновились с новой силой.

Сердце Ангелины испуганно колотилось.

Она была женщиной решительной и даже мужественной (если так можно сказать о женщине), но все же чувствовала сейчас некоторую неуверенность.

Добравшись до лестничной площадки, она увидела там прислоненный к стене зонтик мужа. Привычно ругнув его за то, что оставляет вещи где ни попадя, Ангелина прихватила зонтик свободной рукой (все же какое-никакое, а оружие) и продолжила спуск.

Наконец она добралась до первого этажа и подняла свечу над головой, чтобы осветить залу.

И чуть не умерла от страха: впереди нее, в противоположном конце комнаты, из темноты смотрело какое-то ужасное существо – с безумно горящими глазами, всклокоченными волосами, облаченное в бесформенный балахон жуткой ярко-розовой расцветки…

Ангелина едва сдержала крик – и почти тут же поняла, что так напугавшее ее создание – вовсе не живой труп, восставший из могилы, не вампир, ищущий кровавую жертву, не вурдалак и даже не безобидное привидение, а всего лишь ее собственное отражение в зеркале, повешенном в простенке. А розовый балахон – не саван и не похоронное облачение, а симпатичная ночная рубашка китайского производства, которую муж подарил Ангелине на День Конституции.

Осознав этот утешительный факт, Ангелина Степановна несколько успокоилась, перевела дыхание и снова оглядела помещение.

На первый взгляд в зале никого не было.

Но странные звуки, затихшие при появлении хозяйки, снова возобновились. Теперь она смогла довольно точно определить, откуда они доносятся: из-за платяного шкафа, который стоял слева от так напугавшего ее зеркала.

Ангелина снова подняла свечу над головой и направилась к источнику звуков.

Обогнув шкаф, она вытянула вперед руку со свечой… и второй раз за последние несколько минут едва не закричала от ужаса.

Правда, на этот раз причина для страха была вполне реальная и земная: в углу за шкафом сидела огромная серая крыса и с громким хрустом перегрызала электрический провод.

Проводка в доме у Ангелины была наружная, аккуратные белые провода пущены вдоль плинтуса, поэтому крысе было очень удобно заниматься вредительством.

Так вот почему в доме нет света! Подстанция и ветер тут ни при чем, всему виной ужасный грызун!

Впрочем, эта мысль, если даже она и мелькнула в голове Ангелины Степановны, но где-то с самого краешка, потому что вся ее душа в этот момент была переполнена ужасом и отвращением.

Ангелина Степановна, как уже сказано, была женщина особенная. При необходимости она могла дать отпор зарвавшемуся инспектору ГИБДД, продавщице овощного отдела и даже бухгалтерше из жилконторы, но крыса… как всякая женщина, крыс Ангелина боялась.

Она попятилась и громко закричала.

Со второго этажа донесся трогательный храп Тимофея. Крыса же спокойно продолжала заниматься своим черным делом.

Собственный крик несколько взбодрил Ангелину Степановну, она поняла, что должна грудью вступиться за свою недвижимость, и сделала попытку прогнать мерзкое животное, а именно – запустила в крысу мужниным зонтом.

Зонт, разумеется, пролетел мимо, не причинив наглой зверюге ни малейшего вреда. Однако крыса оторвалась от провода и повернулась, чтобы выяснить, кто ей посмел помешать.

Она развернулась всем телом и уставилась на Ангелину маленькими, злобными, отливающими кроваво-розовым глазками. На морде у крысы виднелись жесткие седоватые усы, пасть была приоткрыта, и отчетливо виднелись два ряда мелких и острых зубов. Крыса присела на задние лапы и взглянула на Ангелину с таким людоедским интересом, что та похолодела, вспомнив многочисленные истории о съеденных крысами домашних животных… А если их много, то и на человека могут напасть, известна же история с позапрошлого века про крыс, которые жили в Бадаевских складах, и ночью ходили на водопой на Неву. Местные жители прекрасно знали, что соваться в сплошной и широкий крысиный поток смерти подобно, двух шагов не пройдешь. А один лихач вздумал с крысами потягаться, на всем скаку врезался в пространство, кишащее хвостатыми тварями. И не успел проехать, мигом обгрызли до косточек и его, и лошадь, осталась только коляска, да и то без упряжи.

От таких размышлений Ангелине стало совсем плохо.

Но, как будто этого было мало, она заметила в глазах крысы явные признаки разума. Крыса смотрела на нее, как будто это она, Ангелина, была подопытной… крысой, на которой сейчас ставили какой-то жуткий опыт. И еще… еще в глазах крысы светился какой-то тусклый мстительный огонь и пламя власти. Как будто вовсе не Ангелина, а она, эта крыса, была здесь хозяйкой. Причем не только в доме, но и во всех его окрестностях, больше того – во всем подлунном мире…

Ангелина завизжала, уронила блюдечко со свечой и стремглав припустила обратно, на второй этаж, свалив по дороге этажерку, на которую Тимофей складывал старые номера журнала «Наука и религия». Грамотный Тимофей регулярно читал этот журнал. Его не очень интересовали вопросы религии, но в некоторых номерах печатали кулинарные рецепты, и в каждом номере непременно был кроссворд.

Удирая от крысы, Ангелина Степановна боялась оглядываться, чтобы не встретиться снова с ее взглядом, поэтому она не видела, как упавшая свеча покатилась по полу, как язычок пламени лизнул страницу злополучного журнала, как эта страница запылала, как от нее пламя перекинулось на оконную занавеску…

Ангелина Степановна взбежала по лестнице с необыкновенной для ее возраста и комплекции прытью. Она сдернула с мужа одеяло, схватила его за волосы и закричала:

– Тимофей! Тимофей, проснись немедленно!

На этот раз Тимофей открыл глаза, приподнялся на постели, уставился на жену очумелым взором и громко произнес:

– Статья восемьдесят шесть, пункт четыре-прим. До шести лет принудительных работ…

– Какие шесть лет?! – визжала Ангелина. – Да проснешься ты, наконец?

Тимофей встряхнул головой, узнал жену и засюсюкал:

– Гуленька, ты что – не спишь? Тебе что – плохой сон приснился?

– Какой сон! – выкрикнула жена, стаскивая его с кровати. – Там, внизу… на первом этаже…

– Что такое? Что случилось? – Тимофей окончательно проснулся и повел мясистым носом, принюхиваясь. – Гуленька, кажется, у тебя что-то подгорело…

Тут и Ангелина почувствовала запах гари и услышала, что снизу доносится уже не хруст перегрызаемого провода, а мощное гудение огня.

Она бросилась к лестнице, заглянула вниз… и истошно, с надрывом завопила:

– Горим!

Супруги кое-как сумели выбраться из горящего дома, и через десять минут они стояли перед пылающей дачей, горестно наблюдая за гибелью своей собственности. Ангелина была в той же розовой китайской рубахе, поверх которой накинула жаккардовую скатерть, которую успела прихватить по дороге. Тимофей кутался в коврик, который подобрал возле входной двери. Коврик тоже был розового цвета.

Вдалеке, со стороны поселка Грудинкино, уже доносилась сирена пожарной машины.

– Это все она! – злобно проговорила Ангелина Степановна.

– Кто, Гуленька? – робко осведомился Тимофей.

– Крыса…

Муж отвернулся и едва сдержал себя, чтобы не покрутить пальцем у виска. У Ангелины крыша поехала от стресса!

Через несколько дней после похорон Галины Тимофеевны и появления ее родственников Ольга зашла проведать свою тетку.

Она ожидала найти ее больной и полностью подавленной, но Лика выглядела загадочной и странно оживленной.

Они пили чай, разговаривали о пустяках, но Ольга чувствовала, что тетя что-то хочет ей рассказать.

Наконец, составляя в раковину посуду, Лика проговорила:

– А еще говорят, что за дурное только на том свете воздается!

– Это ты к чему? – осведомилась Ольга. – Что, неужто ваш сантехник ногу сломал?

– При чем тут сантехник! – отмахнулась Лика. – Я тут с Марией Федоровной разговаривала…

Мария Федоровна проживала в их же подъезде, но работала паспортисткой в жилконторе. Несмотря на такое высокое общественное положение, она нисколько не зазналась и не забронзовела, а охотно и с большим удовольствием общалась с соседями по лестнице, в особенности с Ликой, которую она уважала за самостоятельность мнений и эрудицию, проявлявшуюся при разгадывании кроссвордов.

Благодаря своей работе Мария Федоровна досконально знала все о каждом жильце дома – кто с кем развелся, кто за кого вышел замуж и кто живет нерасписанный, кто кого прописал на свою жилплощадь, кто злостно не платит алиментов прежней семье… в общем, ничто не проходило мимо бдительной паспортистки.

И Лика, как доверенное лицо Марии Федоровны, тоже была в курсе событий.

– И что тебе сообщила Мария Федоровна? – спросила Ольга, тщательно спрятав насмешку.

– Этот-то, Тимофей Осокин, покойной Галины племянник, квартиру продает! – выпалила Лика.

– Ну и что? – Ольга недоуменно пожала плечами. – Это было ясно с самого начала. Своя жилплощадь у них есть, так что эту квартиру они наверняка собирались продать. Не понимаю, почему это тебя так волнует! Мы ее все равно купить не сможем…

– Ты дослушай, дослушай! – Лика понизила голос. – На продажу – это одно, но только спешить-то им вроде не к чему было. А теперь очень заторопились, хотят скорее продать, пусть даже не за настоящую цену. И знаешь, почему?

– Да откуда мне знать? Думаю, что ты тоже не знаешь и даже твоя великая Мария Федоровна не знает…

– А вот тут, Олечка, ты сильно ошибаешься! – торжествующе провозгласила Лика. – Как раз Мария Федоровна знает и мне тоже рассказала!

Лика сделала эффектную паузу, чтобы придать еще больший вес своим словам, и наконец сообщила:

– Дача у них сгорела дня три назад! Хорошая была дача, двухэтажная, зимняя, и сгорела буквально дотла. Так что теперь этот Тимофей хочет Галинину квартиру срочно продать и на эти деньги заново свою дачу отстроить… Это он сам Марии Федоровне проговорился, когда пришел в жилконтору бумаги оформлять… Спрашивал, нет ли у нее какого покупателя… Главное, документы еще не готовы, а уж люди смотреть приходили… вот как торопятся!

– Сгорела? – переспросила Ольга.

– Сгорела! – повторила Лика взволнованно. – Так вот я и говорю – за дурные дела прямо на этом свете приходит воздаяние! Как жена его на нас тогда набросилась, сколько нам гадостей наговорила – и буквально на следующий день этот пожар!

– Сгорела… – повторила Ольга, почувствовав странную дурноту. Стены теткиной кухни качнулись, задрожали.

Она вспомнила, как в день похорон, вернувшись домой, вслух пожелала той мерзкой бабе, чтоб она сгорела!..

Неужели…

Она подняла руку, взглянула на кольцо… зверек довольно сверкнул глазами, словно переглянувшись с ней, как соучастник!

Странно… ведь она вовсе не собиралась носить это кольцо, вообще хотела его выбросить – но как-то забыла это сделать и успела привыкнуть к нему…

– Сгорела, и как странно! – продолжала Лика, которая все не могла успокоиться. – Проводка загорелась, и проводка-то новая была. А когда приехали пожарные, все осмотрели и говорят – это вам крыса проводку перегрызла, здоровенная такая крысища. Перегрызла, говорят, и сама сдохла, током ее убило…

Ольга снова взглянула на кольцо.

Металлический зверек смотрел ей в глаза, как будто хотел сказать: ты хотела этого, ты попросила – и вот, твое желание исполнилось. Тебе достаточно только попросить, и все будет по твоему слову!..

Ольга тряхнула головой. Какая все-таки чушь лезет в голову!

В служебный подъезд Эрмитажа вошла высокая сутулая женщина с бледным нездоровым лицом и светлыми волосами, прихваченными в жидкий пучок при помощи обыкновенной аптечной резинки. Вся внешность этой женщины говорила о ее слабом здоровье и о титанической борьбе с многочисленными хворями.

Всю сознательную жизнь майора Ленскую преследовали болезни. Причем болезни были какие-то несерьезные, на которые и жаловаться-то знакомым и сослуживцам не всегда удобно.

Весной Ленскую мучила сенная лихорадка, летом выступала крапивница от солнечных лучей, осенью друг за другом шли непрерывные простуды, а зимой от холода болела спина, от шеи до поясницы, и все суставы двигались с громким скрипом, как у Железного Дровосека, когда его забудут смазывать маслом. А отложение солей в левой пятке? А воспаление слизистой рта? А конъюнктивит? Все эти и еще многие болячки терзали майора Ленскую с завидным постоянством. Но несмотря на них, вернее сказать, как только майор Ленская переступала порог своего кабинета или же выезжала на место преступления, она из унылой, самой заурядной замученной хворями тетки превращалась в собранную, решительную и очень сообразительную особу. Милицейское начальство майора Ленскую ценило, но по-своему: старалось спихнуть ей самые сложные, запутанные дела, зная, что она вывезет любой воз. Коллеги майора Ленскую уважали и за глаза дали прозвище Чума – дескать, как вцепится, никакого спасения от нее нету…

Сегодня с утра, кроме ноющей вторую неделю поясницы, майора Ленскую одолела еще мигрень. Она проснулась рано утром от жуткой головной боли. Не помогли ни горячий душ, ни большая чашка обжигающего чая. Соседка принесла новомодный китайский бальзам, следовало помазать им виски.

Бальзам так вонял, что стало не до головной боли, наверное, в этом и заключался эффект. Восток – дело тонкое!

Страдалица закутала голову платком и отправилась в Эрмитаж, причем проникнуть туда решила со служебного входа.

Тяжело вздыхая и потирая поясницу, Чума-Ленская поднялась по короткой широкой лестнице и поравнялась с первым постом охраны.

На этом посту стоял плотный мужчина средних лет с жидкими прилизанными волосами и крупной бородавкой на носу. Мужчина разговаривал по мобильному телефону.

– Да у нее пробег-то всего ничего! – горячо втолковывал он кому-то. – Она у меня больше в гараже стояла, чем ездила! Какая авария? Не было никакой аварии! А что правое крыло подкрашено, так это мальчишки во дворе поцарапали! Да она вообще как новая, я бы ее не продавал, да очень деньги нужны…

Болезненная женщина притормозила возле охранника, открыла объемистую сумку, порылась в ней, вместо пропуска достала единый проездной билет и помахала им перед носом охранника. Охранник, продолжая свой увлекательный разговор, скосил на билет глаза и возмущенно воскликнул:

– Да кто вам сказал, что она битая! Ничего она не битая! Она вообще как новенькая! Женщина, что вы встали? Видите, вы людей задерживаете!

Действительно, за болезненной особой уже поднимались двое плечистых грузчиков с огромным фанерным ящиком.

Женщина спрятала проездной, вошла в музей и свернула налево, в директорский коридор.

Евгений Иванович Легов, начальник службы безопасности Эрмитажа, обладал очень выгодной внешностью. Невысокий, плотненький, с круглой лысой головой, жизнерадостным румянцем на круглых щеках и маленькими детскими ручками, он производил на малознакомых людей впечатление человека безобидного и безопасного.

Впечатление это было обманчивым. Те, кому довелось столкнуться с Леговым, хорошо знали, что за безобидной внешностью скрывается настоящий профессионал, мастер своего дела, человек решительный и жесткий.

Легов был полковником ФСБ и, перейдя на работу в музей, не утратил связей с этой серьезной организацией, что очень помогало ему в сложных и щекотливых ситуациях. Разумеется, помогало не только ему, но и руководству музея.

Легов шел по служебному крылу Эрмитажа, с досадой обдумывая последние события. Убийство Карла Антоновича Тизенгаузена бросало серьезную тень на его службу. И как назло, он был в командировке в тот несчастливый день!

Прямо на рабочем месте убили видного сотрудника Эрмитажа – и никаких следов, никаких зацепок! Самое же главное – до сих пор неизвестен мотив убийства. Сослуживцы Тизенгаузена не могут однозначно ответить, пропали ли из кабинета Карла Антоновича какие-нибудь ценные экспонаты… Все-таки учет художественных ценностей в музее еще далек от совершенства!

И работать совершенно невозможно, потому что его заместитель Василий Соловый не сумел отвязаться от милиции. Легов считал, что все, что происходит в Эрмитаже, – это их сугубо личное дело, служба безопасности сама должна разобраться. Если нужно, он может задействовать свои многочисленные связи в ФСБ. А уж когда найдут преступника, то и сдать его милиции, мол, мы свое дело сделали, теперь он ваш. Искать преступника по горячим следам его службе гораздо легче, поскольку они здесь, если можно так выразиться, как у себя дома, всех знают, и сотрудники Эрмитажа относятся к ним лучше, больше доверяют.

Тут Евгений Иванович вспомнил, что снова замешался в дело некий Старыгин, и помрачнел. В свое время много крови попортил он Легову, когда случилась кража Мадонны Леонардо. О том, что сам Легов попортил тогда Старыгину крови неизмеримо больше, Евгений Иванович предпочитал не вспоминать.

Легов остановился перед кабинетом Тизенгаузена.

Бумажка с печатью на двери была, несомненно, повреждена…

Опять непорядок! Кто это здесь хозяйничает?

Легов повернул ручку и вошел в кабинет покойного.

В помещении было полутемно, единственная включенная настольная лампа стояла почему-то на полу возле шкафа. И там же, на полу, ползала на четвереньках какая-то особа женского пола в помятом и запыленном брючном костюме, отдаленно напоминающем мальчиковую школьную форму шестидесятых годов прошлого века.

Решив, что в кабинете хозяйничает не в меру ретивая уборщица, Легов строго гаркнул на нее:

– Кто позволил? Я же в хозяйственном отделе предупредил, чтобы сюда не совались! И вообще – ты что, не видела, что на двери печать? Ты что – слепая?

Незадачливая уборщица, громко кряхтя, поднялась с пола и оказалась высокой сутулой женщиной болезненного вида с жидким хвостиком светлых волос на затылке. Уставившись на майора подслеповатыми глазами тускло-голубого цвета из-под очков, женщина возразила:

– Нет, я не слепая. Хотя у меня имеется близорукость, осложненная астигматизмом, и нарушение соосности зрения…

– Набирают в хозяйственном отделе черт знает кого! – рявкнул Легов. – Что делаешь на месте преступления?

– Работаю! – ответила женщина и тут же мучительно закашлялась. – Извините… – прохрипела она, – у меня аллергия на застарелую пыль.

– Работаю! – передразнил ее Легов. – Что значит – работаю? Кто разрешил? Я же ясно сказал – чтобы сюда не соваться, пока идет предварительное следствие! Тебя твой начальник что – не предупредил?

– Мне мой начальник как раз это и приказал! – проговорила женщина, справившись с приступом кашля и вытирая клетчатым платком выступившую на лбу испарину. – А почему вы мне «тыкаете»?

– Извиняюсь! – недовольно буркнул Легов. Он действительно почувствовал некоторую неловкость оттого, что слишком грубо обошелся с несчастной уборщицей, и добавил чуть мягче: – Освободите помещение и скажите начальнику хозяйственного отдела, чтобы больше никого не присылал!

– При чем здесь хозяйственный отдел? – спросила женщина, доставая из кармана упаковку таблеток и забрасывая одну в рот.

– Как – при чем? А вас сюда разве не из АХО прислали?

– Нет, меня прислали из ГУВД. Майор Ленская, городской отдел по расследованию убийств. – И болезненная особа предъявила растерявшемуся Легову красную книжечку служебного удостоверения.

– Извиняюсь! – проговорил Легов второй раз за несколько минут и заметно помрачнел.

«Надо же так проколоться! – подумал он. – Теряю, теряю квалификацию! Следователя за уборщицу принял! Впрочем, у нее такая внешность, что не мудрено ошибиться!»

В оправдание Легова можно было сказать только то, что, как уже говорилось, в службу безопасности Эрмитажа пришел он из ФСБ, с милицией никаких связей не имел. Про известную личность майора Ленскую знал его заместитель, но не доложил начальству. Ох, недолго им вместе работать, у Солового прокол за проколом!

– Извините, майор! – повторил Легов еще раз и в ответ представился: – Легов, начальник службы безопасности музея… Увидел, что печать на двери нарушена, и решил проверить…

– Правильно сделали, – одобрила Ленская, – лишний раз проверить никогда не помешает. Только вот что я вам скажу, Евгений Иванович. Вы-то, может быть, и достаточно бдительны, а вот ваша служба работает из рук вон плохо!

Взгляд у нее стал тверже, спина выпрямилась, и даже из голоса исчезла хрипота. Вряд ли Легов принял бы ее теперь за уборщицу.

– Что вы имеете в виду?! – воскликнул он, побагровев. – Попрошу без инсинуаций!

– Какие уж тут инсинуации! – Ленская поморщилась и прижала руки к вискам. – Извините… только я буквально полчаса назад проникла в музей со служебного входа, предъявив вместо пропуска проездную карточку…

– Действительно безобразие… – Евгений Иванович еще больше помрачнел. – Я разберусь… Виновные будут наказаны…

Он понял, что столкнулся с серьезным профессионалом. Во-первых, изучила все здешнее руководство, запомнила его имя-отчество. Во-вторых, сразу зашла с такого козыря – обнаружила прокол в работе его службы и тем самым поставила Легова на место… Вот тебе и затюканная унылая тетка!

Ленская между тем достала из кармана какую-то баночку и помазала виски бурой субстанцией. По кабинету поплыл резкий, ни с чем не сравнимый запах, Легов едва удержался, чтобы не чихнуть.

– Я говорю это вовсе не для того, чтобы обвинить вас в некомпетентности, – продолжала Ленская. – Я не собираюсь подменять вашу службу, я выполняю свою собственную работу. Этим следственным экспериментом я только доказала, что в это помещение мог проникнуть не только сотрудник Эрмитажа, а кто угодно. И не только через служебный вход. Я поручила одному из своих сотрудников пройти в музей в качестве обычного посетителя, а потом из залов экспозиции через служебный выход проникнуть в этот коридор и добраться до места преступления. И вот, пожалуйста…

Ленская взглянула на часы, и в это самое мгновение дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился бравый молодой человек в штатском, но с отчетливой печатью службы в милиции во всем облике.

– Докладываю, прошел успешно! – проговорил он, встав перед Ленской навытяжку.

– Спасибо, Коля! – Ленская снова поморщилась и обмахнулась клетчатым мужским платком, отчего по кабинету снова поплыла волна удушливого запаха.

«Хорошо работают, слаженно! – мысленно одобрил Легов, задержав дыхание. – Мне бы так!»

– Не будем заниматься взаимными обвинениями! – произнес он вслух.

– Не будем, – легко согласилась майор. – Значит, считаем доказанным, что данное убийство мог совершить не только сотрудник Эрмитажа, но и случайный человек. Конечно, это значительно расширяет круг подозреваемых…

– Значительно… – согласился Легов.

– Однако, пока я здесь работала… – Ленская сделала паузу, как будто напоминая Легову о его досадной ошибке. – Пока я здесь работала, мне удалось заметить некоторые важные вещи, которые не были обнаружены при первичном осмотре места преступления.

Она подошла к письменному столу покойного Тизенгаузена и проговорила строгим лекторским тоном:

– Во-первых, я отметила, что потерпевший, в отличие от большинства ваших сотрудников, был человеком аккуратным. У него на столе нет ни навалов бумаг, ни музейных экспонатов. Аккуратное, тщательно прибранное рабочее место…

Легов кивнул: он тоже отметил это, зайдя в день после убийства в этот кабинет. Он не спешил подойти к письменному столу – запах мази, которую она нанесла, был невыносим. Не бальзам, а оружие массового поражения!

– Единственный лишний предмет, который лежал на столе, – ювелирная лупа. Ну, знаете, такая круглая, в черной оправе, которую вставляют в глаз часовщики и ювелиры, – продолжала Ленская как ни в чем ни бывало.

Легов снова нетерпеливо кивнул: он прекрасно знал, что такое ювелирная лупа, и хотел понять, к чему клонит дотошный майор.

– Поскольку посторонних вещей на столе у покойного не нашлось, можно предположить, что и эта лупа вовсе не была лишней. То есть перед смертью господин Тизенгаузен при помощи этой лупы изучал какой-то предмет, а, зная его специальность, можно уточнить, что это было какое-то ювелирное изделие.

Легов снова кивнул, показывая, что внимательно следит за мыслью Ленской. На самом же деле, когда она отворачивалась, он делал маленькие шажки и уже почти достиг окна.

– А так как никакого ювелирного изделия на столе и около него не обнаружено, можно сделать следующее предположение, что именно этот предмет и взял убийца, а возможно – из-за него и убили господина Тизенгаузена…

Легов согласился: пока все было вполне логично, но никаких особенных выводов Ленская не сделала и не слишком далеко продвинулась в своем расследовании. Он же добрался наконец до окна и открыл форточку.

– Пойдем дальше! – проговорила Ленская, слегка повысив голос. – Я просила ваших сотрудников выяснить, не пропало ли из этого кабинета что-то особенно ценное, но мне никто не смог ответить. Как я поняла, учет у вас поставлен на не слишком высоком уровне, и отследить каждую единицу хранения не представляется возможным…

Легов поморщился: учет в музее был его главной головной болью, он постоянно боролся за его качество с хранителями и научными сотрудниками и почти ничего не мог от них добиться. Они утверждали, что полная инвентаризация музея, в котором хранятся миллионы экспонатов, займет годы, и при этом придется полностью остановить все остальные работы.

– Но мы с вами сейчас обсуждаем не вопросы учета и хранения, – смилостивилась Ленская, – мы с вами расследуем убийство. И прикройте, пожалуйста, форточку, я боюсь сквозняков.

Она шагнула от стола к шкафу, возле которого застал ее Легов, и продолжила:

– Во время первичного осмотра места преступления больше ничего интересного я не заметила. Понимаете, здесь было много людей, они меня отвлекали, и я не могла как следует сосредоточиться. А сегодня я осталась здесь одна и тщательно осмотрелась… и заметила еще кое-какие интересные детали.

Она опустилась на колени. При этом левое колено издало скрип, как несмазанная калитка, а сама Ленская мучительно застонала. Тем не менее она взяла себя в руки и продолжила:

– Сам Тизенгаузен, как мы уже отметили, был человек аккуратный, на своем рабочем столе он поддерживал порядок. Но вот уборку в его кабинете производили нерегулярно…

– Я выясню, когда здесь убирали последний раз! – оживился Легов, решив внести свою лепту в расследование.

– Не стоит, – отмахнулась Ленская. – Я уже выяснила. Двенадцать дней назад. Неудивительно, что я кашляю, у меня аллергия только на застарелую пыль…

«Ох и баба! – невольно восхитился Легов. – Ничего не упустит! На ходу подметки рвет!»

Он даже простил ей закрытое окно. К тому же запах мази несколько выветрился, во всяком случае, он мог стоять с майором рядом, не задыхаясь.

– Итак, последний раз здесь убирали почти две недели назад, поэтому на полу образовался довольно заметный слой пыли. Причем по всему кабинету этот слой ровный, но вот около этого шкафа картина другая. Вы можете наклониться или встать на колени?

Легов недовольно фыркнул, но не посмел возразить: если эта насквозь больная Ленская ползает по полу на четвереньках, то он-то как-никак мужчина, ему стыдно капризничать… Легко опустился на четвереньки и тяжело засопел: давно уже не приходилось ему делать такие физические упражнения! Нужно будет всерьез заняться собственным физическим состоянием!

– Вот, посмотрите сюда! – Майор наклонила настольную лампу, которая стояла на полу возле шкафа, так что лампа ярко осветила темный паркетный пол. – Видите?

Легов пока ничего не видел, но не мог признаться в этом настырной майорше. Он еще громче запыхтел, наклонил голову и вгляделся в пол.

Пол был покрыт заметным слоем пыли. По этому слою там и тут проходили полосы, как будто по полу что-то тащили или передвигали.

– Ну вот, теперь вы точно видите! – торжествующе проговорила Ленская. – Вот эта полоса проходит от стола к шкафу… и вот здесь беспорядочные полосы возле самого шкафа… и вот тут – две отчетливые глубокие полосы… Не правда ли, теперь картина преступления становится достаточно ясной?

Легов неопределенно буркнул: ему пока ничего не было ясно. И вообще, он не понимал, какое отношение полосы на полу имеют к убийству Тизенгаузена, и зачем два взрослых, занятых человека ползают в пыли по полу кабинета.

– Итак, я думаю, вот как все происходило. – Ленская снова закашлялась, глаза ее покраснели, но она не сдавалась и продолжила: – Потерпевший, то есть господин Тизенгаузен, сидел за своим рабочим столом и изучал при помощи лупы какой-то небольшой предмет, скорее всего – ювелирное изделие. В это время к нему вошел убийца… возможно, господин Тизенгаузен был с ним знаком, хотя это и не обязательно. Между ними произошел какой-то разговор, который, скорее всего, перерос в ссору, затем – борьба, и убийца нанес Тизенгаузену неизвестным предметом смертельный удар… При этом тот предмет, который изучал потерпевший, упал со стола и покатился по полу, оставив вот этот след. – Ленская показала на ту самую полосу, которая вела от стола к шкафу. – Предмет катился не по прямой, след от него шириной около полутора сантиметров и довольно неровный, из чего мы можем сделать вывод о том, что это был предмет сложной формы, тем не менее закругленный, иначе он не укатился бы так далеко.

Майор провела рукой вдоль следа, который уходил под шкаф:

– Вы видите, что эта вещь закатилась под шкаф. Судя по всему, именно она, эта вещь, и была нужна убийце, именно за нее поплатился жизнью потерпевший. Так что теперь убийце непременно нужно было эту вещь достать.

Ленская немного наклонила лампу и передвинула ее ближе к шкафу:

– Вы видите эти неровные полосы? Это сначала убийца шарил под шкафом каким-то длинным предметом… например, палкой или зонтом. В кабинете такого предмета мы не нашли, из чего делаем предположение, что его принес с собой убийца…

– Или унес! – проговорил Легов, чтобы хоть как-то поучаствовать в рассуждениях майора.

– Верно, – согласилась Ленская, – вероятно, этот предмет находился прежде в кабинете и убийца унес его с собой. Так или иначе, он не смог достать то, что искал, из-под шкафа, и тогда ему пришлось сделать следующее…

Она снова передвинула лампу, ярко осветив две ровных, широких полосы:

– Ему пришлось отодвинуть шкаф от стены. Шкаф очень тяжелый, значит, двигать его было нелегко… Николай!

Рядом с ними тотчас возник помощник майора.

– Николай, попробуй отодвинуть этот шкаф!

Парень поплевал на ладони, крепко уперся руками в шкаф и попробовал сдвинуть его с места. Шкаф не шелохнулся.

– Не хватает сил? – неодобрительно спросила Ленская.

– Сейчас… секундочку… – пропыхтел парень.

Жилы у него на шее надулись, он побагровел, и шкаф, наконец, со страшным скрипом сдвинулся с места.

– Достаточно! – остановила Ленская своего подручного. – Что и требовалось доказать. Николай – мастер спорта по дзюдо, очень сильный человек, а еле сдвинул шкаф! Значит, наш убийца – самый настоящий богатырь…

Вдруг Ленская снова опустилась на колени и заглянула за шкаф.

– Ну, что еще вы там надеетесь найти? – проговорил Легов, с трудом сдерживая раздражение.

Ему казалось, что эта настырная дамочка из отдела по расследованию убийств просто валяет дурака, пытаясь показать ему, какая она умная и дотошная.

– Что я пытаюсь найти? – донесся из-за шкафа придушенный голос майора. – Понимаете, чтобы достать из-за шкафа ту самую вещь, за которой он охотился…

– Предположительно! – напомнил Легов.

– Совершенно верно, – охотно согласилась Ленская и чихнула от пыли, как бы подтверждая его слова. – Так вот, чтобы достать эту вещь, он должен был протиснуться за шкаф, и при этом мог там оставить какие-то следы…

– Здесь и так все в следах! – проворчал Легов недовольно.

– А за шкафом следы могли лучше сохраниться… Николай, дай мне щеточку и пакет для образцов пыли! Кроме того, – продолжила она прерванную фразу. – Кроме того, если следы в кабинете могут принадлежать кому угодно, то следы за шкафом – только убийце. Никто, кроме него, туда в последнее время не залезал, уж это точно, уборщица и в кабинете-то пыль едва сметает, а за шкаф небось последний раз лазили еще при Екатерине Второй…

«Ох, разберусь я с ними!» – Легов едва слышно скрипнул зубами.

Ассистент Ленской моментально протиснулся за шкаф и подал своей начальнице требуемое.

Ленская еще раз громко чихнула и задом выползла из-за шкафа, сжимая в руке прозрачный пакетик.

– Вот оно! Я нашла за шкафом отчетливый отпечаток обуви. Сам по себе этот отпечаток почти ничего не дает, разве что теперь я знаю, что он носит обувь сорок третьего размера и рост его от ста семидесяти пяти до ста семидесяти восьми сантиметров.

– Уже кое-что! – фыркнул Легов.

– Мало, – вздохнула Ленская. – Не будем же мы проверять всех людей такого роста и с таким размером обуви! Под такие параметры подходит половина мужского населения города, а с учетом приезжих…

– Тогда зачем вся эта комедия? – не выдержал Евгений Иванович.

– А вот зачем! – торжествующим голосом воскликнула Ленская, подняв над головой свой пакетик. – Я собрала образцы пыли, которые были на обуви убийцы!

– И что вам дадут эти образцы? – досадливо проворчал Легов. – Пыль – она везде пыль, и по этим образцам вы вряд ли узнаете больше, чем по размеру обуви…

– А вот это не факт! – возразила Ленская. – Пыль так же индивидуальна, как отпечатки пальцев, и иногда может прямиком вывести на преступника, тем более что здесь я уже вижу кое-что интересное…

Она поднесла свой пакетик к лампе и показала Легову крошечную крупинку, ярко блеснувшую в свете лампы. – Видите этот серебристый кристалл? Это явно какое-то химическое соединение, а это уже кое-что! Если нам повезет и мы сможем установить происхождение этого кристалла… Николай, срочно доставь эти образцы в лабораторию, скажи, что результат нужен мне как можно скорее!..

– Бог в помощь! – фыркнул Легов и удалился из кабинета: он не сомневался, что майор Ленская ломает комедию перед своим легковерным ассистентом и нет у нее никаких шансов найти убийцу Тизенгаузена… Однако тетка неглупая, с виду – полная развалина, а по работе – прямо чума…

Сам того не зная, Легов наградил майора Ленскую тем самым прозвищем, что дали ей коллеги-милиционеры.

На следующее утро после ночного посещения Рыцарского зала Старыгин, войдя в малый подъезд Эрмитажа, свернул не налево, как обычно, а направо, в так называемый директорский коридор.

Здесь было тихо и малолюдно, пол устилала мягкая ковровая дорожка болотного цвета, вдоль стен стояли стулья красного дерева и антикварные диваны, а массивные дубовые двери кабинетов украшали солидные медные таблички с громкими именами и званиями руководителей Эрмитажа – известных на весь мир ученых, искусствоведов и историков, археологов и лингвистов, исполняющих обязанности заместителей директора.

Сюда-то и направлялся Дмитрий Алексеевич.

Пройдя по директорскому коридору, он остановился перед дверью, на которой красовалась табличка:

«Александр Антуанович Габсбург-Зеленовский».

Больше ничего на табличке не было написано.

Впрочем, все сотрудники музея и без того знали, что хозяин этого кабинета – один из заместителей директора Эрмитажа. Правда, никто толком не знал его конкретных обязанностей, но обязанности эти были многочисленны и разнообразны.

Однако Старыгин пришел к Габсбург-Зеленовскому не как к заместителю директора, а как к одному из крупнейших специалистов по геральдике, то есть по науке, занимающейся изучением самых разных гербов – государственных, семейных, рыцарских и любых других.

Не так давно Александр Антуанович очень помог Старыгину, когда тот занимался разгадкой тайны старинного французского клавесина[2].

Старыгин постучал в дверь.

В ответ из кабинета донеслось какое-то нечленораздельное восклицание. Дмитрий Алексеевич счел его за приглашение и вошел внутрь.

Ему прежде не раз случалось бывать в этом помещении, узком и длинном, как рукав вицмундира, с единственным высоким окном. Через это окно открывался замечательный вид на Неву и на противоположный берег. Впрочем, Старыгин смотрел не на этот вид и не на стены кабинета, увешанные рыцарскими гербами и доспехами.

Он в изумлении смотрел на хозяина кабинета.

Габсбург-Зеленовский, маленький и тщедушный человечек, сидел за огромным письменным столом, заваленным многочисленными предметами рыцарского вооружения. На голове у него был надет рыцарский шлем с опущенным забралом, который Александр Антуанович безуспешно пытался снять.

– Здравствуйте, батенька! – донесся из шлема голос геральдиста, прозвучавший гулко, как из железной бочки. – Вот, понимаете ли, надел, а снять не могу… вы мне не поможете?

– Конечно… – Старыгин обошел стол, ухватился за шлем двумя руками и потянул на себя.

– Осторожно!.. Ох! – донеслось из шлема, затем раздался громкий звук, как от вылетевшей винной пробки, и голова Габсбурга вырвалась на свободу.

– Спасибо, батенька! – смущенно проговорил Александр Антуанович, потирая уши. – Захотел, понимаете ли, проверить – подойдет ли мне этот шлем. Надеть-то надел, а вот снять… хорошо, вы заглянули, а то прямо не знаю, что бы я делал… наверное, пришлось бы вызывать пожарного или службу безопасности…

Он осторожно взял из рук Старыгина злополучный шлем и, водрузив его на стол, добавил:

– Из этого эксперимента можно сделать следующий вывод: по-видимому, за последние пятьсот лет голова у среднего европейца стала несколько крупнее!

– Ну, скажем, вы не совсем средний европеец, – возразил Дмитрий Алексеевич.

Действительно, Габсбург-Зеленовский, при небольшом росте и хлипком телосложении, обладал на редкость крупной и внушительной головой.

– Кроме того, рыцарю, как правило, помогал надевать и снимать доспехи оруженосец, – добавил Старыгин.

– Да, вы правы… – согласился с ним Александр Антуанович. – А сегодня вы послужили моим оруженосцем, за что я вам крайне признателен. Кстати, чем я могу вам отплатить? Вы ведь, наверное, не просто так ко мне пришли? У вас есть какой-то вопрос?

– Совершенно верно, – кивнул Старыгин. – Думаю, что вам не составит труда на него ответить. Я хотел что-нибудь узнать о таком гербе. – И он положил перед хозяином кабинета мобильный телефон, на который прошлой ночью сфотографировал герб.

– Мелковато, батенька! – пожаловался Габсбург, сдвигая очки на кончик носа. – Как бы это увеличить? У меня с годами зрение несколько ухудшилось…

Старыгин огляделся и под грудой старинного оружия, громоздившейся на столе, увидел вполне современный компьютер. Он подключил к компьютеру свой телефон и вывел фотографию на экран.

– Вот теперь – совсем другое дело! – радостно проговорил геральдист, разглядывая изображение. – Ну как же! Знакомый герб, очень знакомый! Блазон, или щит, разделен на четыре поля. Верхние поля – красное и голубое, нижние – зеленое и белое. На белом поле символическая ветка неизвестного растения, на зеленом – зверек. На красном поле – кувшин с водой и, наконец, на голубом рыцарская рука… знаете ли вы, батенька, что в Средние века герб играл роль паспорта, причем международного?

– Паспорта? – удивленно переспросил Старыгин.

– Именно! – подтвердил Александр Антуанович. – Представьте, что вы встречаете в пути, или в бою, или на рыцарском турнире некоего господина, облаченного в рыцарские доспехи. Лица его вы не видите, оно закрыто забралом, и если бы не герб – вы бы не имели понятия, с кем вас свела судьба. Но герб сразу сообщает вам если не имя, то по крайней мере фамилию встреченного рыцаря, по гербу вы узнаете, насколько он знатен и вассалом какого государя является. Тем самым вы понимаете, следует ли с ним беседовать на равных, можно ли вступить с ним в схватку, или это нанесет урон вашей рыцарской чести.

– То есть, грубо говоря, в одной ли мы весовой категории?

– Скорее, социальной! Так что в те времена каждый рыцарь должен был достаточно хорошо знать геральдику во избежание каких-либо неприятностей. А то по недоразумению можно вступить в поединок с лицом недостаточно родовитым и тем самым уронить свою дворянскую честь. Или наоборот – поднять оружие на какого-нибудь высокородного сеньора, или, хуже того – владетельного государя и потом получить на свою голову огромные неприятности…

– Да, но ведь вы сами сказали, что под забралом лица не видно, так что кто угодно мог надеть чужие доспехи и выдать себя за знатного господина…

– Что вы, батенька! – Габсбург замахал руками, как будто Дмитрий Алексеевич сморозил глупость. – Надеть чужие доспехи, а тем более присвоить чужой герб – по тем временам считалось ужасным преступлением, и никто на такое не решался! Единственное исключение – иногда знатные вельможи, короли или владетельные князья, надевали доспехи рядовых рыцарей, чтобы анонимно участвовать в рыцарском турнире или опасном походе…

– Так все же что это за герб? – напомнил Старыгин, боясь, что собеседник слишком увлечется.

– Видите, батенька, герб это довольно необычный. – Габсбург карандашом показал на экран. – Обычно геральдические животные бывают вполне определенных типов. Чаще всего, понятно, на гербе встречается лев. Каждому рыцарю лестно носить на своем щите изображение царя зверей! Лев на гербе символизирует силу, мужество и власть. Но, кроме льва, встречаются и другие звери – пантеры и медведи, волки и единороги, лошади и олени. У арапа Петра Великого, Абрама Петровича Ганнибала, на гербе изображался слон, но это – большая редкость. Встречаются на гербах и небольшие животные – например, в гербе французского короля Франциска Первого была саламандра. Эта же саламандра перешла и в герб его сестры Маргариты Валуа, известной всем как королева Марго. В то же время у тещи Франциска Анны Бретонской в гербе был горностай, а у его сына Карла – такое экзотическое животное, как дикобраз…

– Простите, Александр Антуанович, нельзя ли покороче! – взмолился Старыгин.

– Конечно, батенька! – Геральдист немного смутился. – Короче – вот эта симпатичная зверюшка, что изображена на зеленом поле в нижней части герба, не относится ни к одному известному виду геральдических животных. Это и не горностай, и не саламандра, и не куница… в ней есть что-то от этих животных и еще, пожалуй, от ящерицы. Это создание, единственное в своем роде, называют «ламуэнь». И живет оно в единственном месте – на гербе старинного рыцарского рода Ламуэнов. Точнее – Ламуэнов де Брасси.

– Ламуэн де Брасси… – задумчиво повторил Старыгин. – Кажется, я где-то слышал эту фамилию…

– Не удивительно, батенька! Это имя хорошо известно всякому, кто хоть немного интересуется отечественной наукой. Ведь один из последних представителей этого знатного рода, Андрей Иванович Ламуэн де Брасси, был выдающимся филологом, профессором Петербургского университета, основателем научной школы экспериментальной лингвистики. Он первым из ученых понял, что к лингвистике применимы математические методы исследований…

– Вы сказали, что это был один из последних представителей рода? То есть до наших дней род Ламуэнов де Брасси не сохранился?

– Постойте, батенька… не буду голословным, сейчас я посмотрю в книге… в конце концов, я уже не так молод и не могу во всем полагаться на свою память…

Габсбург выбрался из-за стола, подошел к книжному шкафу и ловко выудил с верхней полки огромный том в потертом кожаном переплете. Отряхнув с книги пыль, Александр Антуанович положил ее на стол и с уважением произнес:

– Это, можно сказать, настольная книга всякого ученого, занимающегося геральдикой, генеалогией и историей дворянских родов. Это, батенька, Готский альманах…

Видя на лице Старыгина непонимание, Александр Антуанович пояснил:

– Готский альманах – это самый авторитетный генеалогический справочник, книга о том, выражаясь современным языком, кто есть кто в высшем свете Европы. Выходит он с восемнадцатого века в немецком городе Гота и включает представителей всех королевских династий, а также герцогских, княжеских и прочих титулованных фамилий. Вот здесь мы с вами и поищем наших Ламуэнов…

Габсбург перелистал книгу и довольно быстро нашел нужную страницу.

– Вот они, батенька… первый граф Ламуэн, владетель де Монтегю, предположительно происходит от короля Людовика Шестого. Жил в десятом веке, был женат на дочери графа де Брасси, от которой и получил второй титул… так, не буду утомлять вас лишними подробностями, скажу только, что один из Ламуэнов де Брасси участвовал вместе с Балдуином Фландрским в Четвертом Крестовом походе. После возвращения из похода крестоносец жил затворником в одном из своих замков. Однако род его продолжился и известен во Франции по крайней мере до семнадцатого века, после чего упоминания о нем прекращаются.

Но после этого один из представителей семьи де Брасси переселяется в Польшу, а затем – в Российскую империю. Именно от этой ветви происходит упомянутый мной выдающийся филолог, профессор Андрей Иванович Ламуэн де Брасси…

– А в наше время сохранились какие-нибудь представители этого рода?

– Обождите одну минуточку… экий вы нетерпеливый… так… последний Ламуэн женился на некоей госпоже Ставиской, происходящей из польского дворянского рода. У них была единственная дочь, которая вышла замуж за господина Сокольского. Так что если их потомки и сохранились, то непрямые, и носят они, скорее всего, фамилию Сокольские. Кстати, один из представителей этой семьи, известный художник Владимир Васильевич Сокольский, во время Ленинградской блокады выполнял важнейшую миссию – зарисовывал залы Эрмитажа, пострадавшие от бомбежек и разрушений.

– Так что в архивах Эрмитажа должны быть его координаты? – оживился Старыгин.

– Скорее всего, батенька, скорее всего! То есть, разумеется, самого Владимира Васильевича давно нет в живых, но координаты его родственников вы вполне можете найти…

Симон де Брасси, граф Ламуэн, владетель Омбрейский и Лимский, медленно ехал на огромном, закованном в броню коне по улицам опустошенного, разграбленного, умирающего города.

Вечного города, города из городов, Второго Рима, столицы империи – Константинополя.

Третий день Константинополь был окончательно захвачен крестоносцами, третий день он пылал, подожженный разом с трех концов, третий день длилось его разграбление.

Защитники Византии, воины, сверкавшие медными шлемами и щитами, вооруженные тяжелыми двойными секирами, годились только для парадов, для того, чтобы маршировать перед благосклонным взором императора и его свиты. Дольше сопротивлялись императорская гвардия, датские и английские наемники, вооруженные копьями и рогатинами. Рослые, косматые, они бились с немыслимой отвагой, но в конце концов дрогнули и откатились, и осаждавший Константинополь враг преодолел стены города.

Крестоносцы, видно, и сами удивились своей победе и на какое-то время в растерянности остановились, прежде чем хлынуть на улицы и площади Второго Рима. Тем временем впереди них на город бросился огонь, он охватил все предместья, от Влахерна до Константинова вала, уничтожил подворья амальфитанцев, пизанцев и венецианцев, приблизился к императорскому дворцу.

Сам базилевс, владыка Константинополя, Алексей Марцуфл, сбежал в тыл, покинув город со всеми его обитателями, которые совсем недавно возвели его на престол, сбросив законного предшественника.

И жители города в страхе и растерянности отправились навстречу захватчикам, надеясь их умилостивить.

Впереди процессии выступали патриарх со своей свитой и прочие священники – в драгоценных церковных облачениях, с поднятыми над головой хоругвями и иконами, бормоча молитвы, они шли навстречу варварам, надеясь их умилостивить.

Глупцы! Жалкие трусы!

Варвары вовсе не хотели их покорности: они хотели захватить, сровнять с землей великий город, самый богатый и прекрасный город на земле, разграбить его и поделить между собой награбленное, а потом увезти драгоценную добычу в свои мрачные и холодные замки, разбросанные по холмам Франции, Фландрии, Брабанта…

Скорбное шествие вышло навстречу воинам с окровавленными мечами – и молитвы никого не тронули, не разжалобили: началось великое, беспримерное разграбление.

Граф Ламуэн выехал к храму и поразился увиденному.

Казалось бы, он уже ко всему должен был привыкнуть – но даже его потрясла эта картина: пространство вокруг храма было усеяно трупами, по ним скакали пьяные от вина и крови всадники. Лошади оскальзывались на мозаичных церковных полах, залитых кровью и нечистотами. Простые солдаты крушили топорами золоченую ограду алтаря, растаскивали бесценную утварь, выковыривали драгоценные камни из церковных чаш и мощехранильниц, выдирали огромные куски из сияющего золотом иконостаса.

В глубине храма, на амвоне, плясала пьяная полуголая блудница, и солдаты радостно хохотали, хлопая в ладоши.

«Что поделать, – думал граф, наблюдая эти чудовищные картины. – Ни одно доброе дело не делается без крови. Крестовый поход совершился по благословению Его Святейшества Папы, и все грехи, совершенные крестоносцами, заранее прощены…»

Из бокового притвора два здоровенных воина волокли кричащего, упирающегося грека. По его одежде, расшитой золотом и украшенной пурпуром, граф понял, что перед ним – крупный сановник, приближенный сбежавшего императора. Эти мужланы сейчас запытают грека до смерти, а он, возможно, знает важные вещи…

Граф решил вмешаться.

Он повернул коня, подъехал к двоим гигантам, которые уже начали истязать грека, и проговорил на чистом греческом языке:

– Готов поклясться, вы приближенный здешнего императора. Чем я могу вам помочь?

– Брат мой, я вижу, что вы христианин и ученый человек. Спасите меня от этих варваров, и я сделаю все, чего пожелает ваша милость!

Солдаты, не поняв ни слова из этого разговора, злобно взглянули на всадника и потребовали от него объяснений.

Граф поднял меч и рявкнул на них по-провансальски:

– Разрази меня гром! Да кем вы себя вообразили, мужланы вы неотесанные? Я – граф Ламуэн, владетель Омбрейский и Лимский, правая рука Балдуина Фландрского! По приказу Балдуина я по всему городу разыскиваю этого грека, который посвящен в важную государственную тайну, о которой такая деревенщина, как вы, не имеет ни малейшего понятия! Сию же минуту отпустите его и проваливайте!

Один из солдат думал было поспорить, но другой решил, что они только зря потеряют время, задираясь со знатным сеньором, в то время как их товарищи набивают карманы церковным золотом.

Они бросили грека и убрались в алтарь.

Едва они удалились, грек пал лицом в пол и воскликнул:

– Благодарю тебя, добрый господин! Выходит, не все крестоносцы злодеи и разбойники, попадаются и среди них благочестивые и порядочные люди! Правда, до тебя ни один такой мне не встречался, все только злодеи и грабители, хуже, чем сарацины! Даже когда сарацинский владыка Саладдин завоевал Иерусалим, он не предавался такому грабежу и разрушению, позволил мирным гражданам за небольшой выкуп покинуть город, а крестоносцы, которые пришли сюда именем Христовым, дабы отвоевать у неверных Гроб Господень, вместо этого разрушают великий город, поднимают оружие на братьев во Христе…

– Умолкни, грек! – одернул его граф. – Не заставляй меня жалеть, что я оказал тебе помощь! Те солдаты еще недалеко ушли…

– Прости меня, добрый господин! – Грек опомнился и снова упал ниц. – Прости мне мои необдуманные слова…

– Пустое! – отмахнулся граф. – Скажи мне, грек, куда тебя отвести? Может, к генуэзцам? Они прекрасно ладят со всеми – и с монахами, и с людьми императора, и с крестоносцами. Пожалуй, и ты с ними сможешь договориться. Давай я провожу тебя к ним. Ведь здесь, на улицах города, ты всюду в опасности… даже со мной в качестве провожатого и то не знаю, удастся ли тебе добраться до безопасного места.

– Благодарю тебя, – грек опустил взор. – И в благодарность за мое спасение позволь отдать тебе некую вещь, наделенную великой властью и необычайной ценностью!

– Что это? Не святые ли мощи? Я слышал, что здесь, в Константинополе, имеется немало подлинных святынь. Кто-то говорил даже о голове Иоанна Крестителя…

– Нет, это не мощи, – ответил грек. – Но ты не будешь разочарован, добрый господин! Только лошадь тебе придется оставить.

Граф огорчился: его добрый конь преодолел с ним немало опасностей и трудов, переплыл на корабле два моря… Но слова грека заинтриговали его, он спешился, потрепал коня по загривку и отпустил.

– Жаль будет, если ты не сдержишь своего обещания! – проговорил он не то с сожалением, не то с угрозой.

– Не беспокойся, добрый господин! – Грек повернулся и зашагал к одной из колонн в глубине собора.

Возле этой колонны он опустился, нащупал щель между плитами пола и попытался поднять одну из плит.

– Помоги мне! – повернулся он к графу.

Граф огляделся: крестоносцы ползали по храму, как насекомые, что-то выковыривая и выдирая из стен, поэтому никто не обращал на них внимания. Он опустился на одно колено, и вдвоем с греком они подняли плиту.

Под ней открылось темное пространство. Вниз, в глубину, вели стертые каменные ступени.

– Я пойду первым, – предупредил грек, – поскольку знаю дорогу. Следуй за мной, добрый господин, только закрой за собой люк – лишние глаза нам ни к чему.

Они спускались по ступеням в полной темноте. Граф, чертыхаясь, ощупывал ногой дорогу, надеясь, что не сломает шею на этой лестнице.

– Подожди минутку, добрый господин! – донесся из темноты голос грека. – Где-то здесь должен быть припрятан факел и кремень с кресалом…

Через минуту впереди графа вспыхнул дымный, коптящий факел, осветив подземелье.

Граф ахнул от изумления: здесь, под основанием огромного собора, был как бы еще один собор, гораздо больший. Во всяком случае, перед ними в темноту уходил целый лес странных колонн. Но эти колонны упирались не в каменный пол и не уходили корнями в землю, как деревья в обычном лесу: они стояли как бы по колено в воде, в огромном озере, которое простиралось под землей, насколько хватало глаз.

– Это – городское водохранилище, – пояснил грек. – Отсюда жители Константинополя брали воду для полива своих садов. Отсюда же взяли ее для тушения пожаров, поэтому сейчас воды гораздо меньше, чем обычно, и мы сможем пройти вброд.

– Что же, мы так и пойдем с тобой через весь город по воде?

– Нет, добрый господин, неподалеку отсюда начинается сухая галерея. Кроме того, наш путь не так и далек.

Действительно, пройдя немного по подземному озеру, грек вывел своего спутника к ступеням, которые поднимались из воды к небольшому круглому туннелю в стене.

– Теперь, добрый господин, тебе придется немного смирить свою рыцарскую гордость! – с едва заметной насмешкой произнес грек. – Эта галерея низкая, и ты должен будешь склониться.

Он опустил голову и шагнул в туннель, освещая путь перед собой факелом. Граф последовал за ним.

Так они шли несколько минут. Наконец грек облегченно вздохнул и распрямился: низкая галерея закончилась, приведя их в большой круглый зал.

Грек поднял факел над головой, освещая помещение, куда они попали.

Круглая пещера поднималась над ними, как церковный свод, но на стенах ее были не иконы, не изображения святых. Все стены пещеры усеивали, словно пчелиные соты, небольшие ниши, в каждой из которых едва поместился бы лежащий человек. Приглядевшись внимательнее, Симон де Брасси понял, что в этих нишах и вправду лежали люди, люди, давно уже умершие, но не истлевшие и не рассыпавшиеся в прах, а высохшие, как мумии в египетских захоронениях.

– Что это? – спросил граф, невольно понизив голос из уважения к мертвецам.

– Это – склеп, подземное кладбище для монахов и знатных горожан, – ответил ему грек. – Здесь похоронены и мои предки, и сам я надеялся когда-нибудь найти упокоение в этом склепе. Правда, теперь я уже ни на что не надеюсь…

– Здесь и находится та важная вещь, о которой ты мне говорил? – спросил граф в нетерпении.

– Обожди немного, добрый господин! – Грек еще выше поднял факел и вдруг свистнул особым образом, как будто подзывал собаку.

Тут же из одной ниши выскользнула тощая сгорбленная фигура, закутанная в полуистлевшие лохмотья.

Граф невольно вздрогнул: он вообразил, что ожил один из здешних мертвецов.

Могучий и храбрый воин, Симон де Брасси не боялся живых, но, как всякий христианин, опасался козней дьявола. И боялся нечистой силы и оживших покойников. Его испуг был тем более оправдан, что появившееся перед ним существо и вправду мало отличалось от иссохшего покойника. Руки и ноги его выглядели тощими и кривыми, как ветки дерева, голова, обтянутая сухой, как пергамент, кожей, больше напоминала голый череп. Казалось, это существо было таким старым, что давно уже пережило собственную смерть, и в нем почти не осталось признаков жизни. Только отвратительные белесые пятна покрывали его кожу, и граф попятился, узнав страшные признаки проказы.

– Кто это? – спросил он, схватив своего спутника за плечо. – Живой человек или обитатель могилы?

– И то, и другое! – усмехнулся грек. – Это живой человек, но, как ты видишь, обитает он именно в могиле…

– Как может жить здесь живое существо? – граф содрогнулся, представив дни и ночи в вечной тьме подземелья.

– Ему, добрый человек, безразлично, где жить – под солнцем или в обители вечной тьмы. Ведь он совершенно ничего не видит…

Он немного опустил факел, осветив лицо живого мертвеца, и граф увидел в свете этого факела пустые белесые глаза слепого.

– Кроме того, он живет здесь уже очень давно и не знает другой жизни. Мой отец и мой дед видели его, и уже в дни их молодости он был так же стар, как сейчас. Пищи ему требуется очень мало, он живет тем, что приносят редкие посетители склепа, а воды здесь достаточно…

– Это ты, господин Никодим? – прошелестел голос слепого, и лицо его повернулось к огню факела, как к солнцу. – Я чувствую, ты очень встревожен… А кто этот воин, которого ты привел в мое убежище?

– Это добрый господин, который спас мою жизнь, – ответил грек с невольным почтением. – Наверху творится ужасное: крестоносцы уничтожают город, как саранча…

– Этот город пережил на моей памяти не одно нашествие. – Слепец немного отступил, сложив на груди иссохшие руки. – Переживет и это. Для чего же ты привел сюда одного из них?

– Я уже сказал тебе, что этот господин – не чета прочим: он благочестив и благороден, он спас мою жизнь и хотел вывести меня в безопасное место. И я думаю, что ему следует передать то, что ты хранишь испокон веку. Не потому, что этого заслуживает моя жалкая жизнь, а потому, что он – муж силы и доблести, и он может достойно принять сокровище из твоих рук…

Слепой повернулся к графу и проговорил своим едва слышным шелестящим голосом:

– Здравствуй, Симон де Брасси, граф Ламуэн, владетель Омбрейский и Лимский! Я рад приветствовать тебя в этом скорбном месте, в этой обители смерти и печали!

– Откуда ты знаешь мое имя? – удивленно спросил граф. – Разве мы с тобой когда-то встречались? И потом… разве ты видишь мое лицо?

– Просто я уже так давно не вижу земными очами, что научился видеть внутренним взором! Что ж, возможно, ты прав, Никодим, – слепец повернулся к греку. – Ты привел ко мне мужа доблестного и добродетельного, достойного того, чтобы узреть священное сокровище, а может быть, и того, чтобы хранить его отныне. Может быть, пришло время, когда священное сокровище должно перенестись в западные земли, туда, где теперь расцветает цветок новой жизни. Может быть, время моего служения подходит к концу, и я смогу наконец найти вечный покой в одной из здешних пещер… впрочем, не мне, не нам решать.

– Кому же? – удивленно спросил граф.

Но слепец ничего ему не ответил. Он отвернулся и с неожиданной ловкостью вскарабкался по стене, испещренной погребальными нишами, под самый свод подземной усыпальницы.

Свет факела не достигал верхней части помещения, поэтому граф не видел, что делает там слепец.

Однако прошло всего несколько минут, и он так же ловко спустился по стене, одной рукой прижимая к себе темную шкатулку, окованную бронзовыми полосками.

Поставив шкатулку на пол пещеры, слепец опустился перед ней на колени и затих словно в безмолвной молитве.

Когда граф хотел уже в нетерпении прервать наступившую тишину, слепой наконец пошевелился, положил тощие, искривленные руки на крышку шкатулки, словно с немой лаской. Внутри шкатулки что-то тихо щелкнуло, и крышка откинулась.

Граф наклонился, чтобы рассмотреть содержимое ларца.

Изнутри он был обит черным бархатом, на котором покоились одно подле другого три кольца из незнакомого металла. Это было не золото и не серебро, прежде графу не случалось видеть такого.

На первый взгляд в кольцах не было ничего особенного. Одно представляло собой свернувшегося зверька – то ли горностая, то ли ласку, а может, и маленькую ящерицу. Второе кольцо выглядело, как веточка колючего кустарника. Третье, казалось, и вовсе было не из металла, не из какого-то твердого вещества, а из воды или другой жидкости. Оно словно непрерывно текло, переливалось и струилось, находясь в покое и в то же время в непрерывном движении.

– Что это? – вопросил Симон де Брасси и невольно опустился на колени перед открытой шкатулкой, как перед великой святыней или перед государем.

Слепец не отвечал. Он как будто чего-то ждал, повернув лицо в сторону факела, словно греясь в его дымном свете.

И тут, как будто под действием высшей силы, граф протянул к шкатулке правую руку, и три кольца сами наделись на его пальцы. Кольцо с гибким зверьком – на безымянный, кольцо с веткой растения – на средний палец, кольцо воды – на указательный.

Только теперь слепец заговорил.

– Свершилось! – произнес он торжественно. – Кольца Вечности выбрали себе нового хозяина! Отныне тебе, Симон де Брасси, граф Ламуэн, надлежит беречь и охранять святыню. А я смогу, наконец, упокоиться с миром…

– Постой, старик! – воскликнул граф, испугавшись, что слепец тут же осуществит свое намерение. – Прежде чем отойти в мир иной, поведай мне, что это за кольца, откуда они взялись, и в чем заключено их могущество. Если, как ты говоришь, мне предстоит беречь их и охранять, я должен знать, что они такое и чьей властью созданы: Господа нашего или его извечного Врага…

– Эти кольца пришли из глубокой древности, – ответил слепой, сложив руки на груди. – Доводилось ли тебе, господин, слышать о царе Соломоне?

– Разумеется, – кивнул граф. – Этот мудрый и добродетельный владыка построил Храм Иерусалимский…

– Верно, – кивнул слепец. – А слышал ли ты, господин, что царь Соломон понимал язык птиц и зверей?

– Да, мне доводилось об этом слышать, но я считал, что это – досужие байки…

– Это вовсе не байки, – возразил слепец и указал на перстень со зверьком. – Вот это кольцо имеет власть над зверями лесными и птицами небесными, над рыбами морскими и гадами подземными, над всеми, кто бежит и ползет, плавает и летает… но это – не все, господин мой! Слышал ли ты, что, когда царь Соломон строил великий Храм, бревна и доски сами послушно складывались в стены?

– Ну, уж в это я ни за что не поверю! – отмахнулся граф. – Это точно бабья болтовня!

– Может быть, и так! Однако второй перстень, тот, что похож на ветку кустарника, обладает властью над деревьями и кустами, над цветами и травами, над лилиями полей и розами садов…

– А третье кольцо? – спросил граф с волнением и недоверием.

– Третье кольцо – самое могучее из всех! – торжественно произнес слепец. – Оно обладает властью над водой. Над водой рек и ручьев, родников и источников. Над водой озер и морей, над той водой, что дождем проливается из туч…

Слепец вдруг замер, словно к чему-то прислушиваясь, его уродливое лицо исказилось тревогой и беспокойством.

– Вам надо уходить, государи мои! – проговорил он своим шелестящим, едва слышным голосом. – Сюда приближаются враги… они еще далеко, но будут здесь через короткое время…

– Враги? – переспросил Никодим. – Ты имеешь в виду крестоносцев?

– С крестоносцами я смогу договориться, – попытался успокоить слепого граф. – Ведь я сам – один из них, и один из знатнейших… Они не посмеют противиться мне!

– Нет, это не крестоносцы! – перебил его старец. – Это коварная и злая сила, которая с глубокой древности охотится за кольцами. Так что именно тебе, граф, грозит от них самая серьезная опасность. Поэтому вам с Никодимом нужно скорее уходить. Никодим хорошо знает подземелья, он выведет тебя безопасным путем!

– А как же ты, старец? – спросил слепого Никодим. – Разве тебе не грозит опасность?

– Что можно сделать мне, уже давно оборвавшему связи с жизнью? Отнять саму жизнь? Я ею не дорожу и теперь, когда передал кольца, готов расстаться с радостью! Кроме того, когда я займу свою келью, меня очень трудно будет отличить от прочих обитателей подземного кладбища! Так что прощайте, государи мои, прощайте навсегда, и пребудет с вами благословение богов!

С этими словами слепец вскарабкался по стене к одной из пустующих ниш и улегся внутри ее, сложив тощие искривленные руки на груди. Дыхание его не было заметно, и со стороны его действительно нельзя было отличить от иссохшего трупа. А может, он и вправду умер, едва отдав графу свое сокровище.

– Пойдемте отсюда, добрый господин! – заторопился грек. – Если старец слышал приближение врагов – значит, у нас осталось совсем немного времени!

Он поднял над головой факел, огляделся и по какой-то одному ему известной примете нашел одну из ниш в стене подземного склепа.

– Сюда, господин! – с этими словами Никодим подтянулся и влез в узкую нишу.

– Я еще не спешу в могилу! – проговорил граф, но грек не поддержал его шутку. Более того, нырнув в нишу, он тут же исчез, словно прошел сквозь стену пещерного кладбища. Только отсвет факела отличал нишу, в которую он влез, от всех прочих.

Графу не оставалось ничего другого, как последовать за греком, пока в склепе не наступила полная тьма. Он подошел к стене, подтянулся и забрался в нишу. Оказавшись в ней, он увидел, что в глубине, возле задней стены ниши, виднеется лаз, из глубины которого, как адское пламя из жерла вулкана, отсвечивает огонь факела.

– Смело ныряйте вперед, господин! – донесся из лаза приглушенный голос грека.

Граф подчинился, нырнув в лаз, как в омут.

Некоторое время он скользил вниз, затем спуск прекратился, и граф оказался на полу нового туннеля. Над ним стоял Никодим с факелом в руке. Туннель был достаточно высоким, чтобы встать во весь рост, что граф и сделал незамедлительно.

– У тебя, грек, на каждом шагу сюрпризы и неожиданности! – произнес он, отряхиваясь, как выбравшийся на берег пес. – Как ты можешь запомнить все эти подземелья и тайники?

– Это мой город, добрый господин, – ответил грек с поклоном. – Мне ли не знать его секретов! А теперь пойдем скорее, пока нас не нашли те преследователи, о которых говорил мудрый старец!

Туннель тянулся прямо, и дорога была довольно легкой: ни крутых подъемов, ни затопленных участков.

Так шли они довольно долго, пока не оказались у подножия высеченной в скале уходящей вверх лестницы с неровными, выщербленными за сотни лет ступенями.

– Мы почти пришли, добрый господин! – радостно воскликнул Никодим и начал подниматься по лестнице.

– Куда ведут эти ступени? – недоверчиво спросил граф своего провожатого.

– Именно туда, куда мы и хотели попасть: к подворью генуэзцев!

С легкой душой граф зашагал за греком: они направлялись, пожалуй, в самое безопасное место города.

Генуэзцы, ловкие и оборотистые торговцы, умудрялись ладить со всеми. Каждому государю они чем-то умели услужить: кому привозили дорогие и редкие товары, кому – оружие, кому давали в долг денег на ведение войны. Крестоносцев они на своих кораблях доставили к самому Константинополю, жителей осажденного города на тех же кораблях увозили в безопасное место – и с каждого, разумеется, брали плату. Так что в их укрепленной цитадели можно было не опасаться ни одной из враждующих сторон.

Никодим дошел до верхних ступеней лестницы и подождал там графа. Вдвоем они отвалили камень, закрывавший выход из подземелья, и выбрались наружу.

Они оказались в маленькой часовне, дверь которой выходила в узкий переулок.

Выглянув на улицу, граф почувствовал запах гари: весь город, за исключением небольшой части, был охвачен пожаром.

Со всех сторон доносились стоны и крики раненых, ограбленных и переносящих жестокие пытки жителей города. Вперемежку с этими жалостными звуками слышались радостные, торжествующие вопли победителей, пьяная ругань на десяти языках, треск рушащихся зданий и мощное гудение пламени.

Напротив часовни возвышалась глухая стена с единственной маленькой дверью из дуба, окованного железными полосами.

Никодим торопливо подошел к этой двери и постучал в нее тяжелым посохом.

– Проваливай, проваливай! – тут же отозвался из-за двери хриплый голос. – Здесь тебе не постоялый двор! Паломников не пускаем! Поищи ночлег в другом месте!

– Погоди, добрый человек! – проговорил Никодим, опасливо оглядываясь по сторонам. – Твой голос кажется мне знакомым. Ты не сын ли мессира Филиппе Бьянки?

– Он самый, – удивленно ответили из-за двери. – А ты кто таков? Что-то я тебя не признаю!

– Я – Никодим из Салоник, вы с отцом были у меня в доме в прошлом году по торговым делам. Должно быть, ты помнишь мою младшую дочку, вы с ней перемигивались за столом…

– Как же, господин Никодим! – Голос за дверью заметно потеплел. – А до нас доходили слухи, что вы… что вас…

– Не всяким слухам можно верить, мессир Сандрино! А теперь – не впустишь ли ты меня и моего спутника? А то мы торчим здесь на улице, как славная мишень для фландрского лучника…

– Конечно, господин мой, конечно!

Громко лязгнул засов, и дверь приоткрылась. В щель выглянул шустрый черноглазый итальянец, оглядел Никодима, перевел взгляд на его спутника… и хотел было снова захлопнуть дверь, но граф де Брасси дернул ее на себя, протиснулся в проем и, втащив за собой грека, поспешно захлопнул калитку и заложил ее засовом.

– Простите, милостивый господин! – залебезил генуэзец. – Мы в самых лучших отношениях с его милостью Балдуином Фландрским… мы с батюшкой поставляли его милости провиант на самых лучших условиях… его милость всегда были довольны…

– Ничуть не сомневаюсь! – Граф хлопнул парня по плечу тяжелой рыцарской дланью, отчего тот едва не свалился. – По всему видать – ты честный малый! А что не хотел сперва впускать меня в дом – так тебя никто не винит. Понятное дело, в городе сейчас черт знает что творится, по улицам разгуливает всякое отребье, нельзя же всякого пускать в честный купеческий дом!

– Именно так, ваша милость, именно так! – парень часто закивал. – Золотые ваши слова!

– А пока доложи своему отцу, что к нему пожаловали господин Никодим, которого он отлично знает, а с ним – скромный пилигрим Симон де Брасси, граф Ламуэн, владетель Омбрейский и Лимский!

Парень поклонился еще ниже и удалился, пятясь, как речной рак.

Вскоре появился сам хозяин дома, толстый жизнерадостный генуэзец, а с ним – слуги. Гостей тут же отвели в чистую комнату, где их ждал сытный ужин, а после – в небольшое помещение по другую сторону внутреннего дворика, где уже был приготовлен ночлег.

Ольга торопилась на работу. Она увидела нужную маршрутку и призывно замахала рукой, но водитель проехал мимо, даже не сделав попытки притормозить. И главное – были ведь в маршрутке свободные места!

Впрочем, Ольга нисколько не удивилась. В последние дни все валилось у нее из рук, водители маршруток нарочно проезжали мимо, продавцы в магазине норовили обсчитать и недовесить, клиентки салона красоты все до одной предъявляли немыслимые претензии, директриса салона постоянно делала Ольге замечания, хозяйка квартиры нагло прибавила плату, а когда Ольга выразила протест, велела ей убираться на все четыре стороны.

Известно, что беда не приходит одна, и Ольга понимала, что дело тут не в том, что люди совсем озверели, а в ней. Потеря долгожданной квартиры, что обещала ей оставить Галина Тимофеевна, выбила ее из колеи. Очевидно, окружающие видели на ее лице печать неудачницы и относились соответственно.

Ей и правда было плохо. Пропал аппетит, она похудела и подурнела, несмотря на то что девочки в салоне делали ей укладку и макияж в свободное от работы время. Впрочем, директриса старалась, чтобы свободного времени у мастеров не имелось вовсе.

И совершенно не с кем было разделить свои заботы. С последним своим любовником Ольга рассталась месяца два назад, а тетя Лика сама ужасно переживала из-за предательства Галины, и Ольга старалась в разговорах с ней этого вопроса не касаться.

Она стояла у поребрика и безнадежно вглядывалась в даль в тщетной попытке разглядеть там подъезжающую маршрутку. Хотя одна только что прошла, а следующая появится не раньше, чем минут через десять. А Ольге эти десять минут как нож острый, она точно опоздает к открытию салона, и директриса, эта зараза, не преминет язвительно заметить, что администратору неплохо бы все же являться на работу раньше клиентов. У них приличный салон, и она не потерпит недисциплинированных служащих. Никому не нужна за стойкой расхлябанная, растрепанная девица с дикими выпученными глазами. А именно так Ольга и выглядит, когда прибегает на работу с опозданием. В ее возрасте пора бы уже научиться успевать к сроку. И эта намекает на возраст! Да что там намекает – прямо говорит! Когда самой-то уже скоро пятьдесят! А Ольге всего тридцать три! Но она – хозяйка, салон этот купил ей когда-то муж в качестве отступного при разводе. А Ольга – никто. И звать никак. Нет у нее ничего – ни мужа, ни денег, ни квартиры.

От таких мыслей на душе стало совсем тошно. В глазах защипало, до того стало себя жалко. Она пыталась смахнуть слезу, уронила перчатку, а когда наклонилась, то проезжающий мимо «Опель» окатил ее с ног до головы грязной водой из лужи.

– Сволочь! – крикнула Ольга сквозь злые слезы. – Чтоб тебе расшибиться на первом перекрестке!

Проспект был широкий и прямой как стрела, перекресток виден издалека. Наглый «Опель» летел впереди остальных машин, торопясь проскочить до того, как на светофоре зажжется красный.

И тут, откуда ни возьмись, возле перекрестка появилась собака. Огромная рыжая дворняга с крупной головой и пушистым хвостом, загнутым бубликом. Пес уверенно ступил с тротуара на проезжую часть и потрусил на другую сторону проспекта. Он шел не торопясь, с достоинством неся свое крупное тело. Ольга отметила невольно, что для бродячей собаки пес весьма ухоженный и сытый.

Машины летели по проспекту, и впереди всех – тот самый «Опель», расстояние между ним и собакой неумолимо сокращалось. Не одна Ольга заметила уже легкомысленного пса, вот женщина закричала и замахнулась на рыжего оранжевым зонтиком. Она даже выскочила на проезжую часть, но пес ушел уже далеко и даже не повернул головы на крик. Ближе к середине проспекта пес немного задержался и изменил траекторию. Теперь он шел наискосок.

«Опель» был уже близко, водитель посигналил, но пес не обратил на это никакого внимания и не ускорил темпа. Он неторопливо бежал в прежнем направлении, и расстояние между ним и машиной неумолимо сокращалось. Женщина с зонтиком закрыла лицо руками, боясь увидеть, как собаку собьет насмерть.

Ольга стояла и смотрела, не в силах оторваться. Водитель «Опеля» направил машину правее, рассчитывая, надо думать, что даже при таких темпах пес успеет перейти на встречную полосу. И вот когда расстояние между автомобилем и собакой сократилось до двух метров, пес вдруг с рычанием бросился прямо под колеса «Опеля». Водитель резко развернулся вправо, но не сумел затормозить и с разгона врезался в фонарный столб. Грохот был ужасный. За ним послышался душераздирающий визг тормозов, это следующие автомобили пытались затормозить. Кто-то кого-то задел, кто-то въехал на тротуар. Все звуки перекрывал сигнал, который несся из покореженного «Опеля». Сама не сознавая, что делает, Ольга понеслась к перекрестку.

Пожилой мужчина подошел к машине и заглянул в окно.

– Насмерть! – авторитетно сказал он. – С такими ранами не живут. Отъездился парень…

Мужчина безнадежно махнул рукой и ушел. Ольга почувствовала, что ноги ее не держат, и прислонилась к шершавой стене дома рядом с той самой женщиной, что пыталась зонтиком согнать рыжего пса с проезжей части.

– Но где же собака? – растерянно спросила она. – Куда она подевалась?

Ольга огляделась. Возле разбитого «Опеля» суетились люди, движение перекрыли, в стороне стояла машина ГИБДД, и слышался вдали вой «Скорой». Нигде не валялось сбитое тело собаки. Рыжей дворняги и след простыл, как не было.

Ольга сняла перчатку, так как почувствовала, что руке горячо. Так и есть, кольцо было теплым, словно зверек на нем ожил и пристальным, заговорщицким взглядом говорил Ольге: «Ты желала этого? Нет проблем, все в наших силах…»

После трудов и приключений минувшего дня граф де Брасси заснул мгновенно, как засыпает человек с чистой совестью. Правда, сны его были темными и утомительными – он убегал от неведомых врагов по узким и темным подземным коридорам, позади приближались хриплые голоса и тяжелые шаги.

В какой-то момент граф остановился, вспомнив, что он – рыцарь из знатного рода, которому негоже отступать перед врагом, а тем более – убегать, подобно зайцу. Он повернулся лицом к преследователям, достал из ножен тяжелый меч и приготовился к битве…

И тут же проснулся в смутной тревоге.

Стоял самый глухой, самый мрачный час ночи, час между третьей и четвертой стражей, когда неодолимый сон смежает очи самых бдительных часовых.

Граф приподнялся на постели, пытаясь понять, что его разбудило.

И почти сразу расслышал за окном, во внутреннем дворе генуэзской цитадели, тихие, крадущиеся шаги нескольких человек. В следующую секунду он услышал звук еще более тревожный – лязг железа.

Всякие сомнения тут же отпали – к его окну приближались вооруженные люди.

Граф бесшумно соскользнул с постели, нашел в темноте свой меч и подкрался к окну. Встав сбоку от него, чтобы его силуэт не был заметен на фоне окна, граф замер и превратился в слух.

Снова он услышал крадущиеся шаги, а затем до его слуха донесся взволнованный шепот:

– Прошу вас, милостивые господа, пощадите его светлость графа!

Де Брасси узнал льстивую интонацию молодого генуэзца.

В ответ ему раздался хриплый, недовольный окрик на незнакомом языке, после чего другой голос негромко проговорил по-провансальски, но с сильным восточным акцентом:

– Откуда такое человеколюбие, мессир Сандрино? Ты получил свои деньги, провел нас к его комнате – и проваливай подобру-поздорову, дальше уж мы сами разберемся!

– Человеколюбие тут ни при чем, милостивые господа! – по-прежнему шепотом отозвался итальянец. – Его светлость граф – большой человек, близкий друг самого Балдуина Фландрского, а нам с отцом не след ссориться с крестоносцами… Если с графом что случится в нашем доме, нам трудно будет объяснить это господину Балдуину…

– Что ты за человек, Сандрино? – раздраженно перебил его собеседник. – Разве кто-то видел, как граф де Брасси вошел к вам в дом?

– Всегда найдется кто-то… сами знаете, люди любопытны и назойливы, видят то, чего не следует…

– А это уж твое дело! Ты взял деньги – так иди до конца! Что вы за люди, генуэзцы? Готовы за хорошие деньги продать отца родного, а потом начинаете ныть и канючить, как голодные гиены! Небось теперь тебе кажется, что ты продешевил! Проваливай, а то, не дай бог, разбудишь графа! Ты видишь – мой хозяин недоволен, еще минута – и он велит мне тебя прирезать!

– Не дай бог, милостивый господин! – вскрикнул генуэзец и припустил прочь.

В ту же секунду в комнате стало еще темнее: бледный свет луны, едва проникавший в окно, перекрыл чей-то темный силуэт.

Граф поудобнее перехватил меч, затаил дыхание и приготовился к бою.

Темная фигура мелькнула в окне и мягко приземлилась на каменных плитах пола. Граф хотел тут же нанести удар, но сдержался, решив еще немного выждать, чтобы выяснить общее число противников и их намерения.

Незнакомец сделал несколько крадущихся шагов, приблизился к кровати, где совсем недавно спал де Брасси, и нанес по ней страшный удар мечом. Тут же он издал разочарованный возглас, поняв, что птичка улетела и удар не достиг цели.

В окно тем временем пролез еще один человек.

– Готов? – спросил он по-провансальски.

– Его нет! – отозвался первый.

– Хозяин будет недоволен!

– Он где-то здесь! – Первый убийца метнулся к стене, схватил приготовленный там факел, чиркнул кремнем по кресалу, высекая искры. Воспользовавшись этой заминкой, граф метнулся от окна и ударил мечом одного из убийц. Сталь звякнула о сталь – злоумышленник был в панцире, однако он покачнулся и вскрикнул от боли и неожиданности. Граф, не давая ему опомниться, ударил еще дважды и на этот раз достиг цели – убийца с тяжелым грохотом повалился на каменный пол.

Второй тем временем успел зажечь факел и отскочил в сторону, в свободной руке сжимая кривой сарацинский меч.

Граф смог теперь при свете факела разглядеть убийц – один, тот, что лежал на полу в луже крови, был то ли немец, то ли фламандец из числа крестоносцев, второй, с факелом в руке, – смуглый человек из каких-то восточных земель. Он отступал к двери комнаты, держа над головой факел, и с надеждой поглядывал на окно. Граф на всякий случай взглянул в ту же сторону и как раз вовремя, чтобы заметить, как в оконный проем пролезли один за другим еще трое. Двое были в доспехах крестоносцев, третий же – человек в темной восточной одежде, в черном сарацинском шлеме, обмотанном черным шелковым платком, с мрачным смуглым лицом, словно выжженным адским пламенем, и единственным глазом, горящим тусклым огнем ненависти. Второй глаз незнакомца закрывала черная шелковая повязка.

– Харкам Кумрат! – выкрикнул он, сверля графа мрачным взглядом своего единственного глаза, и выхватил из золоченых ножен кривой короткий меч.

Теперь граф был в своей стихии: рукопашная схватка, пусть даже с четырьмя противниками, – это его дело, для этого он рожден, для этого он приплыл сюда через два моря!

Он отступил к стене, поднял меч над головой и громко выкрикнул свой боевой клич:

– Ламуэн! Во имя Пресвятой Богородицы!

Враги, обмениваясь злобными возгласами, перестроились и начали планомерное наступление на графа. При этом он сразу же отметил, какую тактическую ошибку они допустили: они наступали рядом, охватывая его полукольцом, поэтому мешали друг другу, стесняли движения собственных соратников.

Граф сделал мощное круговое движение мечом, заставив врагов замешкаться и еще больше сдвинуться друг с другом, а затем нанес молниеносный удар, которому его научил старый рыцарь из Бургундии, давний соратник Балдуина.

Один из крестоносцев упал на колени, грязно ругаясь: его плечо было глубоко рассечено, из раны фонтаном хлестала темная кровь. Другие невольно замешкались, лишившись решимости, но одноглазый резким выкриком снова погнал их в бой.

Граф отступил на прежнюю позицию, прижавшись спиной к стене, и снова широко взмахнул мечом.

В это время за окном комнаты послышались многочисленные голоса, звон оружия, замелькали огни.

Противники графа перебросились несколькими словами и кинулись к двери. Он хотел было отрезать им путь к отступлению, но не стал рисковать, надеясь на подмогу.

Последним комнату покинул одноглазый. В самых дверях он на мгновение задержался, сверкнул на графа пылающим глазом и скрылся, выкрикнув напоследок те же непонятные слова:

– Харкам Кумрат!

В ту же секунду в окно один за другим влезли вооруженные слуги генуэзцев. Они галдели, громко переговаривались, грозно размахивали мечами, но и не думали преследовать убийц.

Несколькими минутами позже, уже через дверь, как и подобает порядочному господину, вошел сам мессир Филиппе Бьянки. На ходу пристегивая меч к перевязи, едва сходящейся на внушительном животе, генуэзец тяжело дышал и озабоченно озирался.

– Слава Богородице, милостивый господин граф, вы не пострадали! – воскликнул он, сжимая в волнении мягкие руки. – Какое несчастье! Как эти мерзавцы сумели проникнуть в нашу цитадель – ума не приложу! Позор на мою седую голову! Но я разберусь, я выясню, кто стоял на посту! – И мессир Филиппе потряс в воздухе небольшим кулаком. – Слава Господу, что мой сын вовремя проснулся, услышал шум и поднял тревогу! Надеюсь, милостивый господин граф не затаит обиду на бедных генуэзцев?

Позади отца, среди толпящихся слуг, мелькала напуганная физиономия Сандрино.

Граф взглянул на молодого итальянца пристально, но тот встретил его взгляд с видом совершенной невинности.

– Не волнуйтесь, мессир Филиппе, – проговорил де Брасси, – я ничуть не в претензии к вам! В городе ужасные беспорядки, так что за всем уследить невозможно!

– Но у нас-то, у нас-то было тихо и спокойно! – продолжал причитать генуэзец. – Мы мирные торговцы, у нас со всеми прекрасные отношения, и вдруг – такое! Позор на мою седую голову!

Только теперь он заметил на полу истекающего кровью воина и велел слугам унести его и позвать лекаря, старого мессира Бенедетто.

Дверь комнаты снова приоткрылась, и в нее протиснулся Никодим.

Грек выглядел заспанным, перепуганным и настороженным.

– Слава Богородице, милостивый господин! – проговорил он точь-в-точь, как мессир Филиппе. – Вы целы! Я услышал эти крики, звон оружия и поспешил на помощь…

– Не очень-то ты спешил! – усмехнулся граф. – Все самое интересное уже закончилось. Впрочем, чего от тебя ждать, ты не воин.

– Кажется, вы не ранены? – осведомился грек, настороженно оглядывая не столько графа, сколько его комнату. Чувствовалось, что на языке у него вертится еще какой-то вопрос, но он не решается произнести его вслух.

– Нет, не ранен, – ответил де Брасси, не собираясь помогать Никодиму в его затруднении.

– А… они ничего у вас не похитили? – спросил грек, подойдя ближе и понизив голос.

– Ты имеешь в виду…

– Тс-с! – грек прижал палец к губам.

Слуги генуэзца покидали комнату, теснясь в дверях. Никодим дождался, когда выйдут последние, и плотно затворил за ними дверь. Только после этого он повернулся к графу и взволнованно спросил:

– Кольца, милостивый господин граф, я говорю про те кольца. Целы ли они?

Вместо ответа де Брасси выдвинул из-под кровати свою дорожную шкатулку, открыл ее. Кольца были на месте.

– Слава богу! – облегченно вздохнул Никодим. – Уж как я за них волновался, как переживал! Впрочем, как и за вас, господин! – спохватился он.

– Кто были эти люди? – спросил граф, пристально поглядев на грека.

– Ох, милостивый господин, я хотел спросить вас о том же самом! Ведь это вы видели их, а не я! Расскажите мне, как они были одеты? Как выглядели? Сарацины они были или христиане?

– Не думаю, что это были добрые христиане, хотя некоторые из них были в одежде крестоносцев. Впрочем, главный злодей показался мне сарацином. В восточных одеяниях, одноглазый…

– Одноглазый? – переспросил Никодим, и лицо его залила бледность.

– Ты что-то о нем знаешь? – резко спросил граф. – Расскажи мне, грек, что это за человек!

– Я ничего о нем не знаю! – забормотал Никодим, боязливо оглядываясь на окно. – Да и никто о нем не знает. Только слухи, милостивый господин, неясные слухи. Поговаривают, что этому человеку – если, конечно, он и вправду человек – очень много лет…

– Да, он и мне показался стариком, – подтвердил граф. – Однако, несмотря на преклонный возраст, он ловок и подвижен, да и дерется лихо…

– Господин граф не понял! – перебил его грек. – Одноглазому куда больше лет, чем может быть человеку…

– Ну, Никодим, ты повторяешься! – граф усмехнулся. – Только вчера ты говорил то же самое про хранителя колец, обитателя подземного склепа… но тот и вправду выглядел дряхлым стариком!

– Не случайно милостивый граф вспомнил того старца… Они связаны друг с другом, как день и ночь, как жизнь и смерть. Именно его приближение услышал вчера слепой старец, когда передал вам эти кольца. Одноглазый повсюду ищет эти кольца, мечтает завладеть ими… но не дай Господь, чтобы это случилось! Тогда настанут ужасные времена…

– Да и сейчас, как я погляжу, не золотой век на дворе! – вздохнул граф. – Твой город в руинах и пожарищах, а ты все еще чего-то боишься…

– Да, господин граф, боюсь! – признался Никодим. – В одной старинной книге написано, что, если Кольцами Вечности завладеет одноглазый – на всей земле наступит вечная кровавая ночь…

Марина застегнула пальто, повесила на плечо сумку, хоть мама и велела ей этого никогда не делать – сдернут, и поминай как звали.

– Ты куда это собралась? – спросила Ленка Соловьева.

– Погулять, – ответила Марина, – воздухом подышать я имею право в обеденное время?

– Какие прогулки! – закричала Ленка. – Ты в окно-то смотрела?

Марина в окно не смотрела, она и так знала, что на улице идет дождь вперемежку с мокрым снегом. С некоторых пор сырость ее не пугала, наоборот, хотелось идти по улице, вдыхая свежий холодный воздух, хотелось ловить руками капли дождя. Она не боялась ни замерзнуть, ни промокнуть.

Ленка Соловьева застудила зуб, что немудрено при такой погоде. Щеку у нее раздуло, это бы еще ладно, к своей внешности Ленка относилась без фанатизма, но пришлось записаться к зубному врачу, и самое главное – совершенно невозможно было есть твердую пищу. Поэтому Ленка была злая, как сто чертей, и цеплялась ко всем подряд. Сотрудники ей не сочувствовали только по одной причине: у всех были свои проблемы. Кто-то охрип и притащился на работу с завязанным горлом, кто-то собирался сесть на больничный, потому что позвонили из садика и сказали, что ребенок температурит, шефа прихватил радикулит, а главный бухгалтер вообще свалилась с пневмонией.

И только Марина чувствовала себя на удивление бодрой и здоровой. И выглядела неплохо, так что даже шеф вчера сделал ей комплимент и просил дать координаты той турфирмы, где она купила путевку.

Сегодня ему стало уже не до комплиментов, он сидел в кабинете, обвязанный тещиным пуховым платком, и пил обезболивающие таблетки. Не помогало.

– Тебе творожка мягкого купить? – спросила Марина у Ленки. – Или детского питания? А то ведь ослабеешь, не евши-то…

Ленка поглядела с подозрением – издеваешься, мол, над больным человеком, но потом согласилась на детское питание.

Марина шла по коридору, напевая старую песенку «Вода, вода, кругом вода». Вдалеке мелькнул силуэт Андрея. Увидев ее, он замедлил ход и свернул в боковой коридорчик, чтобы их дороги не пересеклись.

Марине стало смешно – кажется, он ее боится. С того случая, когда его чуть не зашибло оконной рамой и окатило ледяной водой, Андрей больше не делал никаких попыток заговорить, только издали боязливо кивал головой.

Марину такое положение дел вполне устраивало, она вообще позабыла бы об их любовной эпопее, если бы не встречалась с ним изредка в офисных коридорах.

Дождь усилился, Марина накинула капюшон и пошла по улице, чувствуя, как мелкие капли секут по щекам. Ей это было приятно.

– А тебе тут звонили! – сказала Ленка Соловьева, запуская ложку в баночку с протертыми яблоками. – Мужской голос, очень приятный… Смотри, судьбу свою прогуляешь…

Марина разглядывала свое лицо в маленьком зеркальце. Волосы от влаги слега вились, глаза блестели таинственно, губы улыбались. «Неплохо! – подумала она. – И самое время поговорить с обладателем приятного мужского голоса!»

Телефон зазвонил снова, на этот раз она сама сняла трубку. Голос и правда был хорош – звучный, уверенный баритон.

– Мне нужна Марина Сокольская, – сказал голос, и когда ему ответили утвердительно, произнес после некоторого молчания: – Меня зовут Матвей, Матвей Ковалев.

– Вы… – От неожиданности голос у Марины дрогнул.

– Я – муж Ларисы.

Ну да, пронеслось в голове у Марины, фамилия Ларисы, ее так ужасно погибшей соседки по номеру, была Ковалева. И мужа ее, кажется, звали Матвей, что-то она говорила – Мотька, Мотька…

– Извините, что беспокою… – продолжал Матвей, – но мне нужно с вами встретиться… Я не могу настаивать, но очень, очень прошу! – Теперь уже его голос дрогнул.

– Конечно, конечно, раз вам нужно… – заторопилась Марина, – если я как-то могу помочь…

– Тогда я буду ждать вас сегодня после работы, – сказал Матвей, – в шесть, в полседьмого?

– А как вы меня узнаете? – спохватилась Марина.

Голос, конечно, был очень приятный, но мама с детства предупреждала, что нельзя вступать ни в какие отношения с незнакомцами. Мало ли, что он сослался на Ларису, сказала бы мама, ее уже и на свете нет, она ничего подтвердить не сможет.

Матвей понял намек.

– Простите, я не в себе последнее время, не объяснил ничего, – сказал он виновато, – ваш рабочий телефон мне дали в турфирме, а вас я узнаю по фотографиям Ларисы.

Марина вспомнила, как Лариса любила фотографировать. Фотоаппарат у нее был всегда при себе.

– Как, разве ее уже… разве она уже здесь? – растерянно пролепетала Марина.

– Нет, но вещи прислали с вашим самолетом.

– Везет же некоторым, – заметила Ленка Соловьева, наблюдая, как Марина стоит с ошалелым видом, прижимая к груди пикающую трубку, – сразу, не отходя от кассы, свидание назначила, а тут сидишь…

«Дура!» – подумала Марина.

Она увидела его сразу – крепкий подтянутый мужчина стоял напротив входа в офис. Несмотря на мокрый снег, валивший с небес, мужчина был без шапки, и дорогая куртка с воротником из щипаной норки была расстегнута.

– Марина! – окликнул он и сделал шаг в ее сторону.

Она вдруг почувствовала неуместную радость оттого, что сотрудники идут с работы толпой и кто-нибудь обязательно заметит, что ее встречает такой интересный мужчина.

Мужчина и вправду был хорош – длинное породистое лицо, чисто выбритые смуглые щеки. Волосы у него были темные, без намека на седину, взгляд уверенный. На миг Марину удивила его смуглая кожа, уж слишком загорелым он выглядел для унылой петербургской зимы. Ну, может, из Египта вернулся только что…

– Я так рад, что вы согласились! – Матвей взял Марину за руку. – Я вас прошу уделить мне немного времени, просто расскажите мне про последние дни Ларисы. Ведь вы были с ней ближе всех…

Как можно отказать в такой просьбе человеку, только что потерявшему жену? Тем более Марина и не собиралась ему отказывать. Наоборот, ей хотелось посидеть с ним где-нибудь в уютном тихом месте, поговорить спокойно, утешить, если это в ее силах… А то даже соболезнование человеку не выразила!

Марина спокойно села в его машину, хотя мама строго-настрого велела ей никогда этого не делать. Но мамины акции за последнее время, если можно так выразиться, упали ниже плинтуса, мама не делала попыток вызвать дочь на откровенность, а все ее воспитательные монологи Марина пропускала мимо ушей.

Они проехали несколько кварталов, и Матвей остановил машину возле приличного кафе. Когда сели за столик, он протянул Марине пачку фотографий. Было очень странно рассматривать снимки, зная, что человека, на них изображенного, нет в живых. Марина отметила машинально, что получилась, как всегда, неважно, и отдала пачку Матвею.

– Это вам, – сказал он, – на память. У меня есть еще.

– Мне жаль вашу жену, – сказала Марина и отважилась погладить его по руке. – И спасибо вам за снимки!

Она глотнула очень горячий кофе и подумала вдруг, для чего Матвей ее пригласил. Отдать фотографии? Но это по меньшей мере странно. У человека жена еще не похоронена, а он печатает фотографии, чтобы отдать их незнакомой женщине.

– Что я могу для вас сделать? – спросила Марина.

– Расскажите о последних днях Ларисы…

Она послушно стала вспоминать, где они были и о чем разговаривали. Выходило как-то невразумительно, она никак не могла вспомнить что-то серьезное и, как ей казалось, важное, в голову лезли мелкие незначительные подробности. О чем они с Ларисой разговаривали? Да ни о чем, просто сидели на пляже или на террасе кафе, смотрели на море и молчали. Или болтали о пустяках – какой крем лучше купить, когда поедут на Мертвое море, пойдет ли Марине купальник, что вон на той роскошной блондинке, и что скажет Ларисин муж, если она все же решится купить здесь, в Тель-Авиве, кольцо с бриллиантом.

– Простите, это не ваша коллега сидит вон там? – показал Матвей в дальний угол зала.

– Кто, вот эта? – Марина повернулась и пожала плечами. – Да нет, что вы…

– Она так пристально на нас смотрела…

«Не на нас, а на вас, – мрачно подумала Марина, – она смотрела на такого интересного мужчину и думала, что он нашел в такой, как я. И правда, что?»

Она сделала еще один глоток кофе, не успев удивиться его изменившемуся вкусу, – и вдруг все вокруг нее задрожало, заколебалось, как, бывает, дрожит в жаркий июльский день разогретый воздух над шоссе. Голоса людей звучали гулко и странно, как будто откуда-то издалека. Особенно изменился ее собеседник, Матвей. Его загорелое породистое лицо странно удлинилось, заострилось, в нем появилось что-то хищное, волчье.

«Что это со мной, – подумала Марина. – Кажется, я заболела…»

Но даже эта мысль была какой-то вялой, неразборчивой, как будто собственное состояние не слишком ее волновало… На нее навалилась тупая, безразличная усталость, ничего не хотелось делать, ничего не хотелось говорить, хотелось только сидеть неподвижно, глядя в одну точку, и чтобы никто ее не беспокоил…

– Мариночка, что с вами? – озабоченно спросил Матвей, перегнувшись к ней через стол. – Вам плохо?..

Она хотела ответить, что ей действительно плохо, но голос ей не повиновался, даже губы не удавалось разлепить. Ее охватила страшная слабость, какая бывает после тяжелой болезни…

Матвей придвинулся ближе к ней, заботливо взял ее за руку, заглядывал в глаза, – но при этом хищный оскал еще больше исказил его лицо, даже нижняя губа опустилась, как у оскалившегося зверя, обнажив крупные желтоватые зубы.

– Ничего… – пробормотал он вполголоса, внимательно, цепко приглядываясь. – Ничего, это скоро пройдет…

Он воровато огляделся по сторонам и еще крепче сжал руку Марины. А потом стал делать что-то совсем странное – попытался незаметно для посторонних глаз снять с ее пальца кольцо.

То самое старое колечко, которое она привезла из Израиля. Колечко, которое подарила ей Лариса незадолго до своей смерти…

– Что вы… что вы делаете?.. – хотела проговорить Марина, но голос ей по-прежнему не повиновался, вместо слов получилось только бессвязное, нечленораздельное мычание.

А Матвей, пыхтя и морщась, все пытался стащить кольцо с ее пальца.

Странно, думала она отстраненно, как будто все это ее нисколько не касалось, странно… Это кольцо так легко наделось на мой палец и сидит на нем свободно, нисколько не мешая, а он не может его снять никакими силами…

И еще она подумала, какой странный человек этот Матвей. Если бы он просто сказал ей, что хочет взять это кольцо на память о Ларисе, – неужели бы она не отдала его?

Хотя… разве это кольцо будет напоминать ему покойную жену? Ведь он ни разу не видел его на руке Ларисы… она купила его там, в Израиле… да и вообще – откуда он может знать, что это кольцо Ларисы?

Все эти мысли ворочались в ее голове вяло и лениво, как сонные рыбы на прилавке рыбного магазина, а Матвей продолжал незаметную и ожесточенную борьбу с кольцом.

Почему он не хочет оставить ее в покое? Почему не даст ей просто отдохнуть, отдышаться, прийти в себя?..

Марина попыталась вырвать у него руку, но из этого ничего не получилось, сил на борьбу совершенно не осталось… единственное, что она смогла сделать, – это вяло пошевелить второй, свободной рукой, которая лежала на столе, рядом с чашкой.

Чашка сползла на самый край стола, полетела на пол, разбилась вдребезги, разбросав по сторонам черные кляксы кофе.

Марина видела это как будто в замедленном кино, все это казалось ей бессмысленным, не имеющим к ней никакого отношения.

Через зал уже спешила официантка с тряпкой – убрать осколки, вытереть черные кляксы…

Лицо Матвея исказилось, постарело от плохо скрытого раздражения. Приподнимаясь из-за стола навстречу официантке, он желчно бросил:

– Даме плохо… ей нужно выйти на воздух!

Он положил на столик крупную купюру – за беспокойство и, чтобы отмести лишние вопросы, подхватил Марину под локти, вытащил из-за стола и потащил к выходу.

Она пыталась возражать, пыталась сопротивляться, но тело ее совершенно не слушалось, единственное, на что хватало сил, – это безвольно переставлять мягкие, как у тряпичной куклы, ноги…

Матвей вытащил ее на улицу.

От холодного воздуха ей на какое-то мгновение стало легче, но он тут же втолкнул ее в машину, сел за руль и куда-то поехал.

Марина прикрыла глаза.

Ей хотелось только одного – чтобы он оставил ее в покое, чтобы он не трогал ее…

От плавного движения в машине дурнота усилилась, руки и ноги, казалось, налились свинцом…

Наконец машина остановилась возле какого-то дома в густой паутине лесов. Матвей заглушил мотор, подошел с ее стороны, огляделся по сторонам и выдернул Марину из салона, как морковку из грядки. Она отстраненно подумала, что он на удивление сильный человек.

Он обхватил ее за плечи и потащил к подъезду. Со стороны казалось, что они нежно обнимаются, но если бы кто-то заглянул в лицо Марины, он увидел бы в нем только пустоту и отчаяние. Как бы плохо сейчас ни работала голова, она четко понимала, что впереди ее не ждет ничего хорошего.

Матвей собирается сделать с ней что-то ужасное, а у нее даже нет сил сопротивляться…

Матвей… Да Матвей ли он в действительности? Она поверила ему на слово, не видела никаких документов…

И что ему от нее нужно?

Ах да… Он хотел снять с ее руки кольцо, и это не получилось… Значит, все дело в кольце? Но почему? Грошовое колечко, не золотое, даже не серебряное…

Матвей втащил ее в подъезд, вызвал лифт.

Старомодная решетчатая кабина спустилась с грохотом, он распахнул дверцу…

В это время на площадку вышла пожилая женщина с французским бульдогом на поводке, удивленно взглянула на Марину.

Марина попыталась открыть рот, попросить о помощи, но только глухо простонала. Женщина взглянула на нее опасливо, подхватила замешкавшуюся собаку на руки и поспешно покинула подъезд.

Матвей втолкнул Марину в лифт, прижал к стене, прошептал, больше не скрывая волчий оскал:

– Зачем же ты так? Не надо! Все равно тебе никто не поможет, только хуже будет! Веди себя тихо!

Она с ужасом поняла, что он прав. Никто ей не поможет, никому до нее нет дела, рассчитывать нужно только на себя…

Но и на себя рассчитывать не приходилось – собственные руки и ноги, собственный голос вели себя предательски, нисколько не хотели ей помочь…

Лифт остановился.

Матвей почти на руках вынес ее из кабины, подтащил к двери, достал ключи. Марина попыталась прочитать и запомнить номер квартиры, но перед глазами все по-прежнему дрожало и колебалось, да и какой смысл запоминать номер квартиры, если она не помнит ни номер дома, ни название улицы и если – поняла она с беспощадной ясностью – ей из этой квартиры уже не выйти. Матвей ее не выпустит живой.

Об этом говорили его суетливая поспешность, и деловитая сноровистая хватка, и этот его волчий оскал…

Он отпер дверь квартиры, втащил ее внутрь, проволок по коридору в маленькую, полупустую комнату, толкнул на диван.

Теперь он не скрывал своих намерений, не придавал лицу заботливое выражение – во всех его чертах проступил опасный, беспощадный хищник.

– Подожди здесь, никуда не уходи! – проговорил он со злой насмешкой. Как будто не понимал, что она не то что уйти – рукой пошевелить не может…

– Я сейчас вернусь и освобожу тебя от кольца! – бросил он и скрылся в коридоре.

Марина прикрыла глаза.

Ей хотелось одного – покоя… Но в глубине сознания звучал внутренний голос, билась последняя, безнадежная мысль – нельзя, нельзя успокаиваться, нельзя расслабляться, это может стоить ей жизни!

«Ну и пусть, – отвечал второй, равнодушный и безжизненный голос. – Все равно я ничего не могу поделать… пусть уж все кончится скорее… скорее и без боли…»

Прошло совсем немного времени – впрочем, она не ощущала времени, не сознавала его протяженности, – и Матвей снова появился на пороге комнаты.

В его облике была оживленная суетливая деловитость, а в руках он держал эмалированный тазик, в котором дребезжали какие-то страшные металлические инструменты. Еще он сжимал под мышкой двухлитровую бутылку воды.

Он поставил бутылку и тазик на стол возле дивана, оживленно потер руки.

Марина скосила глаза на содержимое тазика.

Там лежал медицинский скальпель, хромированные хирургические ножницы, узкая короткая пилка.

– Что… это… – чуть слышно проговорила Марина.

– О, да ты, никак, оживаешь? – удивился Матвей. – Ну ничего, осталось совсем немного… Понимаешь, это кольцо не слезает с твоего пальца. Бывает такое, я знаю. Но оно мне нужно, очень нужно! Так что, хочешь ты или не хочешь, а я его заберу! Если придется вместе с пальцем – значит, так и будет! Ничего, я его отмою!

Марине казалось, что все это – бред или страшный, кошмарный сон.

Но холодная реальность хирургических инструментов убеждала ее в обратном.

Матвей свинтил пробку с бутылки, взял в руку скальпель… И в это время у него в кармане зазвонил мобильный телефон.

Он вздрогнул, положил скальпель обратно, достал телефон, поднес его к уху, немного послушал и потом заговорил на незнакомом, хриплом и гортанном языке.

Марина не понимала ни слова, но чувствовала, что этот мужчина оправдывается перед кем-то, кого боится и ненавидит.

Скосив на нее глаза, он вышел в коридор, удалился в дальний конец квартиры, откуда доносились непонятные, взволнованные слова.

Марина поняла, что у нее остался единственный шанс.

Собственно, даже не шанс, а жалкое подобие шанса…

Она слабо пошевелила рукой.

Как ни странно, рука начала понемногу ее слушаться, видимо, действие той дряни, которую Матвей подлил в ее кофе, подходило к концу.

Она потянулась к столу – хотела взять скальпель, вооружиться, попробовать оказать сопротивление…

Какое там сопротивление!

Рука вяло поползла по столу, пытаясь дотянуться до пластиковой бутылки с водой. Не получилось, у нее не хватало сил. Чтобы взять бутылку, нужно было подняться с дивана и сделать хотя бы один шаг. У нее не было на это сил. Оставалось сидеть тут и ждать, когда придет этот злодей и отрежет ей палец. А потом убьет ее тем же скальпелем или оставит тут, и она истечет кровью. Какая ужасная смерть!

Тут вдруг в голове всплыло воспоминание о Ларисе. Ведь она точно так же ужасалась по поводу ее убийства! Так значит… значит, Ларисина смерть была не случайной… Никто не хотел ее ограбить, убийца хотел добыть кольцо. И если бы Лариса не отдала его ей, то сейчас Марина не сидела бы тут, совершенно беспомощная, и не ожидала бы смерти.

В голове немного прояснилось, но тело по-прежнему ее не слушалось. Марина протянула левую руку с кольцом вперед, ей казалось, что вода должна помочь. Не случайно в последнее время она так полюбила воду…

– Помоги мне! – едва слышно шепнула Марина, пытаясь дотянуться до бутылки.

Все тщетно – она без сил упала лицом на столешницу. Бутылка опрокинулась и покатилась к ней, вода пролилась на лицо, на одежду…

И тут, от сырой холодной свежести ей стало немного легче, она глубоко вздохнула и почувствовала, как тяжелая дурнота понемногу отпускает ее…

Сил пока еще было очень мало, но она все же смогла с трудом сползти с дивана, опираясь на стол, встала, взглянула на дверь…

Нет, туда нельзя, там – Матвей, или как его зовут на самом деле… Она не сможет ни бороться с ним, ни убежать – слишком еще слаба…

Марина повернула голову в слабой надежде на какой-то другой выход – и вдруг увидела окно, а за ним – строительные леса…

Ну да, ведь она заметила леса еще тогда, когда подъехала к дому…

Так, может, попытаться выбраться через окно?

Может быть, там ей помогут строители или она сумеет спрятаться от своего мучителя?

Разговор все еще доносился из дальнего конца квартиры, но он явно подходил к концу, так что следовало поторопиться…

Поторопиться! Это было слово совершенно нереальное для нее в теперешнем состоянии: в лучшем случае Марина могла двигаться со скоростью беременной черепахи.

С трудом, опираясь на стол и мучительно борясь со слабостью, она добралась до окна, вцепилась в шпингалет…

Сил не хватало, но она просто повисла на ручке всем своим весом, и окно послушно распахнулось.

Холодный сырой воздух, ворвавшийся в комнату, освежил ее, придал еще немного сил. Она вползла на подоконник, перевалилась через него, сползла на другую сторону…

Она упала на дощатый настил лесов, перевела дыхание.

Хотелось одного – лежать и не шевелиться, но Марина знала, что это – недоступная роскошь: сейчас Матвей вернется в комнату, увидит открытое окно, и через полминуты все будет кончено…

Нет, не для того она приложила столько усилий, не для того так напрягала жалкие остатки воли, чтобы сдаться, когда сделано уже так много!

Она сжала зубы, вцепилась пальцами в стальные опоры лесов и со страшным трудом поднялась на ноги.

Голова по-прежнему кружилась.

Слева от нее, за краем настила, была пустота, страшная высота, на дне которой – улица, машины, люди…

Марина преодолела соблазн шагнуть туда и закончить все одним мгновенным усилием, одним мигом полета.

Удар об асфальт – и все кончится…

Нет, она не сдастся!

Качаясь, цепляясь за стальные трубы опор, Марина двинулась по лесам вдоль стены дома. Вперед, вперед, как можно дальше от окон той квартиры, где остался ее мучитель!

Марина шла медленно, страшно медленно и считала окна, мимо которых проходила.

Первые два окна не в счет, это окна той же квартиры… еще три… еще четыре окна… сюда тоже лучше не соваться, это наверняка соседняя квартира, куда Матвей кинется в первую очередь…

Вот еще одно окно, но за ним – никого.

Открыть окно снаружи невозможно, а если разбить его – Матвей сразу все поймет и бросится за ней. Значит, нужно идти дальше, пока она не увидит живого человека, который впустит ее к себе, окажет помощь…

Она прошла еще мимо двух окон и наконец увидела дородного старика, сидящего в кресле перед телевизором.

Даже через закрытое окно было слышно, как орет включенный на полную катушку аппарат!

Марина постучала в окно костяшками пальцев, но старик даже не взглянул в ее сторону.

Она подобрала на лесах какую-то деревяшку, снова постучала… и снова никакой реакции!

Ну да, телевизор так орет, что она может хоть из пушки стрелять – старик все равно ничего не услышит!

Нет, нельзя торчать здесь на виду! Если она не может достучаться до этого старика – значит, нужно двигаться дальше, вероятно, у следующих окон ей больше повезет!..

Она пошла вперед.

Миновала еще три окна, за которыми не было ни одной живой души, и вдруг через очередное окно увидела… нет, не человека, а огромного рыжего кота, который сидел на подоконнике и смотрел на нее с живейшим интересом.

– Если бы ты умел открывать окно! – проговорила Марина с сожалением. – Ты бы уж наверняка меня впустил… На твоей морде просто написано сострадание! Но ты, к сожалению, ничем не сможешь мне помочь!..

Марина оперлась снаружи на подоконник.

Она чувствовала, что не в силах идти дальше, что сейчас просто упадет на деревянный настил лесов и умрет от холода…

Впрочем, вряд ли.

Матвей найдет ее раньше, затащит обратно в свою квартиру, и там все кончится…

Кот смотрел на нее через стекло с явным сочувствием. Потом он распушил рыжий воротник и громко, призывно замяукал.

Дмитрий Алексеевич Старыгин услышал из соседней комнаты душераздирающее мяуканье своего кота Василия и отложил книгу, которую внимательно изучал, – гербовник прибалтийского дворянства.

Когда Василий мяукал так громко и немузыкально, это могло значить, что хозяин по рассеянности закрыл дверь туалета; или что Василий ужасно проголодался, и если его немедленно не угостить чем-то вкусненьким, у него случится голодный обморок; или на него свалилось со шкафа что-то тяжелое; или просто у кота плохое настроение, и ему хочется пообщаться с хозяином.

В любом случае Старыгину изрядно надоели гербы остзейских и курляндских баронов, и он решил пойти в соседнюю комнату и выяснить, что же на этот раз стряслось с котом.

Василий сидел на подоконнике, и на первый взгляд с ним было все в порядке. Но он смотрел не на хозяина, а за окно.

А там, за окном, стояла бледная и совершенно незнакомая Старыгину девушка.

Первой мыслью, промелькнувшей в его мозгу, было, что это – очередная труженица из Молдавии или Таджикистана, занятая на ремонте его дома.

Правда, до сих пор все гастарбайтеры, которых Старыгин видел на лесах, были исключительно мужского пола, но для малярных или штукатурных работ прораб вполне мог привлечь и девушек.

Правда, в следующую секунду Дмитрий Алексеевич отбросил эту мысль, как несостоятельную, – девушка за окном так же мало походила на штукатура, как кот Василий – на уссурийского тигра.

Во-первых, хотя одежда на ней была мокрой и перепачканной, но изначально это была вовсе не строительная спецовка и не рабочий комбинезон, а вполне приличное пальто. Но даже не это главное: на лице незнакомки явственно читалось высшее образование. И еще – ее лицо казалось измученным и несчастным.

Девушка стучала в окно и о чем-то беззвучно просила.

Она явно нуждалась в помощи.

Старыгин раздумывал всего несколько секунд: он подошел к окну, открыл его и помог незнакомке перебраться через подоконник.

Она тяжело обвисла в его руках, словно силы оставили ее.

– Что случилось? – спросил Дмитрий Алексеевич. – Вам плохо? Как вы оказались на лесах?

Она молчала, прикрыв глаза, и только тяжело дышала. Старыгин спохватился, что человек, может, концы отдает, а он тут с глупыми расспросами. Он перехватил девушку поудобнее и устремился к дивану. Кот Василий вертелся вокруг и всячески мешал.

– Окно! – встрепенулась она. – Закройте окно! И занавеску задерните! Скорее!

Над портьерами часто и основательно трудился кот Василий, вид у них был нетоварный, как говорила соседка, но все же разглядеть что-нибудь за ними через окно было невозможно.

Старыгин попробовал уложить девушку на диван, однако она тут же извернулась и села.

– Воды! – попросила она тихо. – Дайте мне воды!

Дмитрий Алексеевич сбегал на кухню и налил из чайника воды в большую кружку.

За время его отсутствия девушка успела снять мокрое и заляпанное строительной пылью пальто и слегка пригладить волосы. Кот Василий сидел уже на своем законном месте на диване и посматривал на девушку с большой симпатией.

– Вот, возьмите! – Старыгин протянул ей кружку.

– Сами отпейте сначала! – слегка помедлив, с усилием произнесла она.

– Но я вовсе не хочу пить! – возмутился Старыгин. – С чего это я должен? Нормальная вода, кипяченая. Ее и сырую пить можно, мне привозят раз в месяц по двадцать больших бутылок…

Она упрямо помотала головой и забилась в угол дивана.

– Не хотите – не пейте! – окончательно рассердился Старыгин. – И давайте договоримся. Я вас травить не собираюсь, я вас вообще первый раз в жизни вижу. Это вы вломились ко мне в окно. Так что если не хотите воды, то давайте я вам вызову «Скорую» или такси. И до двери провожу, а там уж вы сами…

– Простите! – Она внезапно закрыла лицо руками.

«Ну вот, – с досадой подумал Старыгин, – еще истерички мне не хватало на ночь глядя. В самом деле, девица не в себе, это ясно. Как она оказалась на лесах? Небось поссорилась со своим хахалем и вылезла в окно…»

Кот Василий вытянулся на диване, передвинулся поближе к девушке и посмотрел на хозяина с легким укором – что же ты так невежливо себя ведешь? Нашей гостье плохо, а ты совершенно ничего не предпринимаешь…

Кот вообще-то не очень любил, когда Старыгина посещали особы женского пола. То есть в хозяине он был уверен, он твердо знал, что сердце Дмитрия Алексеевича заполняют только две вещи: его работа и его кот Василий. И больше никому там места нету. Но все же гостьи внушали коту некоторые опасения. Хозяин во время таких визитов становился излишне суетлив, беспокоен и совершенно не обращал внимания на кота. Гостьи тоже попадались разные. Одни с порога начинали с преувеличенным восторгом нахваливать кота за редкостную красоту и сообразительность. Другие при виде кота хватались за сердце и кричали, что у них аллергия и вообще они животных боятся. Кот Василий равно плохо относился и к тем, и к другим.

Так что сейчас Дмитрий Алексеевич мимоходом удивился, с чего это кот так любезен. Он подошел к девушке ближе, приговаривая:

– Ну-ну, не надо плакать, сейчас все наладится, вы в полной безопасности…

И в это время увидел на ее руке кольцо. На вид самое простое – слегка потемневшее от времени, не золото и не серебро, очевидно, какой-то сплав.

Старыгин осторожно отнял от лица ее руку и уставился на кольцо. Рисунок был необычный – как будто струя родниковой воды омывала кольцо и не застыла, а обтекала и обтекала его со всех сторон. Дмитрий Алексеевич удивленно помотал головой, закрыл глаза и снова их открыл. Никаких сомнений не осталось, перед ним было то самое кольцо, которое он видел на картине неизвестного немецкого художника под названием «Гадание».

– Откуда у вас это кольцо? – спросил Старыгин. – Как оно к вам попало?

Девушка взглянула дико, вырвала свою руку и попыталась отодвинуться в сторону.

– Не трогайте меня! – взвизгнула она. – Отпустите!

– Да никто вас не трогает, – с досадой сказал Старыгин. – И никто вас не держит! Позвольте напомнить, что это вы ко мне вломились. Сидит человек спокойно в собственной квартире, тут появляется какая-то ненормальная…

Дмитрий Алексеевич был недоволен собой. Вечно он со своей добротой попадает впросак. Ну, не открывал бы окно, пускай бы она к кому другому зашла, те бы с ней и возились…

Тут он заметил, что девушка его не слушает. Она странным взглядом уставилась на кружку в его руке, потом помахала перед кружкой левой рукой.

– Слушайте, раз вас так раздражает эта вода, может, вам валерьянки дать, в таблетках? – спросил Старыгин.

Он опрометчиво приблизился к девушке, и она толкнула его руку. Вода из кружки вылилась, Старыгин еле успел отскочить. На кота немного попало, и он зашипел от злости, как раскаленная плита, на которую выплеснули масло.

Тут только до Дмитрия дошло, что девушка безумно испугана. Очевидно, кто-то обидел ее, причинил зло, и теперь она боится всех встречных и поперечных.

– Может быть, вызвать милицию? – осторожно поинтересовался он. – На вас напали? Ограбили?

Только тут она спохватилась, что у нее нет сумочки. Огорченно пошарила вокруг себя и горько вздохнула.

– Много денег было? – сочувственно спросил Дмитрий Алексеевич. – Документы?

– Зачем вам это кольцо? – спросила она, так уж была построена их беседа – вместо ответов она задавала другие вопросы, а потом отвечала на те, первые, только не сразу.

– Я просто хотел узнать, как оно к вам попало? Давно оно у вас или недавно, кто вам его дал или где вы его купили…

Она молчала, тогда Старыгин достал из ящика письменного стола конверт с фотографиями той самой картины и показал ей фрагмент, где была видна рука с кольцами. Она поглядела без всякого интереса, потом бросила фотографии на диван.

– Вы видите, что кольцо на картине то же самое, – втолковывал Старыгин, – во всяком случае, очень похоже на ваше. Я вовсе не хочу его у вас отнять, упаси боже, просто мне нужно хорошенько его рассмотреть, для работы.

– Кто вы такой? – спросила она вполне осмысленно.

Вместо того чтобы честно ответить, Дмитрий Алексеевич вдруг заупрямился.

– Послушайте, милая девушка, – сказал он сварливо, – приличия требуют, чтобы вы представились первая. Ведь это же вы влезли ко мне через окно.

– Я, пожалуй, все же выпью воды… – пробормотала она, и Старыгин снова принес полную кружку.

Девушка пила жадно и долго, а когда отдала ему пустую кружку, то выглядела гораздо лучше.

– Меня зовут Марина. Я недавно вернулась из Израиля… – начала она, и Старыгин, затаив дыхание, выслушал все про блошиный рынок Шук Пишпишим, про кольцо, которое совершенно случайно нашла Лариса в груде хлама, про то, как она подарила его ей, Марине, и про то, как ее убили ночью перед отъездом.

– Убили? – встрепенулся Старыгин.

– Да, а еще на рынке пристал какой-то ненормальный, весь замотанный и одноглазый! А потом, уже здесь, позвонил Ларисин муж, просил встретиться…

– Зачем?

– Вот и я подумала – зачем я ему нужна? Но неудобно было отказаться – все-таки у человека горе…

– Ну и как муж? Понравился? – Старыгин скептически хмыкнул. – Судя по вашему виду, не очень.

– Слушайте, перемените тон! – вспыхнула Марина. – Вы же хотите узнать про кольцо, ну так слушайте, а комментарии оставьте при себе! В общем, я и сама не поняла вначале, для чего ему понадобилась. А потом он подсыпал что-то в кофе, и я оказалась в ступоре – вроде бы в сознании, но сделать ничего не могу и сказать тоже. Он посадил меня в машину и привез сюда, в ваш дом.

– Ну, вы даете! – не выдержал Старыгин. – Вроде бы взрослая девочка, а поступаете как ребенок неразумный! Ведь это можно на такое нарваться!

– Вы еще не знаете, что дальше было… – протянула Марина.

Вообще, по наблюдению Дмитрия Алексеевича, она стала гораздо живее и увереннее, очевидно, действие наркотика постепенно подходило к концу.

Старыгин несколько опомнился – что это он напустился на человека, так она может обидеться и уйти, и он ничего не узнает про кольцо. Кот Василий, как будто прочитав его мысли, подошел по дивану к Марине и тронул ее лапой для знакомства. Марина бесцеремонно подхватила кота и устроила у себя на коленях.

– Он линяет, – предупредил Старыгин, ему не понравилось, что кот позволил так с собой обращаться.

Он и хозяину такую фамильярность не всегда позволял.

– Ничего, переживем! – сказала Марина. – Мне с ним спокойнее. Так вот, этот тип, Матвей, как он представился, притащил меня в квартиру в вашем доме и попытался снять кольцо. А когда не получилось, то очень рассердился, прямо затрясло его. Сказал, что ему это кольцо очень нужно, а оно не снимается. И тогда решил он мне палец отрезать, скальпелем…

– Господи! – ахнул Старыгин. – Вы серьезно?

– Это он – серьезно. – Марина говорила почти спокойно, только глаза потемнели, – а потом он вышел поговорить по телефону, я и сбежала в окно. Хорошо, что весь дом в лесах, кое-как доползла до вашего окошка, спасибо коту…

Она ласково почесала Василия за ушами и поцеловала в розовый нос. Кот не сделал попытки вырваться, а даже зажмурился от удовольствия.

– Говорите, он представился мужем вашей погибшей подруги? – спросил Старыгин. – И документы показал?

– Слушайте, вы мне тоже документы не показали! – вспыхнула Марина. – Я же вам доверяю, хотя, может, и зря!

– Да у вас просто выбора нет! – запальчиво высказался Дмитрий Алексеевич.

– Хватит уже меня воспитывать! Вы прямо как мамочка моя – то не делай, туда не ходи! – кипятилась Марина.

Кот Василий слез с ее колен и смотрел теперь сердито – он не любил, когда кричат и скандалят. Отчего-то этот факт привел Старыгина в хорошее расположение духа. Марина тоже немного поостыла, она вдруг стала рыться в карманах своего пальто, брошенного Старыгиным в суматохе прямо на пол.

– Кошелек, пропуск в сумке были, а телефон и ключи я в карман кладу… – бормотала она. – Вот! – И тотчас стала тыкать в кнопки. – Мне Лариса телефоны свои давала, вот домашний…

Она послушала, потом откашлялась и сказала не своим, а более низким голосом:

– Простите, могу я поговорить с Матвеем Ковалевым? Отчества, к сожалению, не знаю… А я подруга его жены… Марина Сокольская… Да-да, я в курсе, конечно, вот по этому поводу… ах так… конечно, я позвоню позднее… извините за беспокойство…

– Муж Ларисы находится сейчас в Израиле – какие-то там проблемы, вылетел лично, чтобы сопровождать гроб с телом в Россию… А этот тип его именем прикрывался…

– Ах, вот как… – только и сказал Старыгин.

– Ну, показался он мне подозрительным, конечно, – Марина растерянно улыбнулась, – какой-то такой… слишком шикарный для человека, только что потерявшего жену. Да и вообще, Лариса простая женщина была, умная, добрая, не простоватая, а простая, этот ей в мужья никак не годился бы… Но задним умом-то все мы крепки…

– Это верно, – согласился Дмитрий Алексеевич и продолжал, тщательно подбирая слова: – Вы только не волнуйтесь, но похоже, что вам очень повезло. Ведь этот тип, судя по всему, уже убил одного человека. Сотрудника Эрмитажа. И никакой он не маньяк, он охотится за кольцами с какой-то своей целью. И… как вы сказали, – неожиданно спохватился он, – ваша фамилия?..

– Сокольская… – удивленно ответила Марина. – А что?

– Сокольская… – протянул Старыгин. – Что ж, все сходится…

– Да скажите же, наконец, в чем дело!

– Охотно. Только рассказ будет долгим, – усмехнулся Старыгин.

– Тогда я бы чего-нибудь съела! – Марина сама удивилась своей наглости – первый раз у человека в доме, да и попала туда без приглашения – и так себя вести! Что бы сказала на это мама!

– Могу предложить спагетти! – не растерялся Старыгин, он любил итальянскую кухню, хотя, глядя по утрам на себя в зеркало, подумывал перейти на японскую – от нее не толстеют.

Кот Василий оживился и побежал на кухню.

Пока закипала вода, Дмитрий Алексеевич сервировал стол и начал рассказывать.

Про старинное кольцо, которое нашел он в кабинете у приятеля, и никто не знал, откуда оно там появилось, про кавалера на картине, про страшную смерть Тизенгаузена и про то, что старик перед смертью оставил ему кое-какие указания. Он понял, откуда взялось кольцо, и хотел, чтобы Старыгин тоже знал об этом.

– А кольцо, куда делось кольцо? – спросила Марина, глядя, как он вываливает на тарелки солидную порцию спагетти.

– Оно пропало, его забрал убийца. – Старыгин вылил в кастрюльку специальный соус, чтобы его подогреть. Размешал, попробовал и добавил туда же чайную ложку приправы из черных трюфелей. Дорогущую эту приправу привез он из Италии пару лет назад и пользовался ею очень экономно, только по торжественным случаям. Сегодня ему вдруг захотелось произвести на эту девушку Марину самое выгодное впечатление.

Он вылил соус в тарелки и посыпал сверху пармезаном.

– Вкусно! – даже застонала Марина. – Вы замечательно готовите! Ну, так что же было дальше?

– Указания Тизенгаузена вывели меня на герб, а уж насчет гербов нужно идти к такому человеку, выдающемуся специалисту по геральдике… Короче, не буду утомлять вас лишними подробностями, герб этот, – он показал на снимки картины, – принадлежал старинному рыцарскому роду Ламуэнов де Брасси. Один из представителей этого рода участвовал в Крестовом походе. Я могу только догадываться, что именно там он получил эти три кольца. Потому что кольца древние, изготовлены очень давно, возможно, что металл – это коринфская бронза… Но опять-таки это только предположения…

– Очень интересно… – За разговором Марина ловко наворачивала на вилку макароны.

– Далее, в семнадцатом веке потомки графов де Брасси переселяются из Франции в Польшу, а потом и в Россию. Думаю, что на картине изображен один из них. – Старыгин указал на кавалера в темном камзоле с кружевным воротником. – И кольца при нем.

– Интересный какой… – улыбнулась Марина.

– А уж потом, в России, в конце девятнадцатого века, один из потомков графа Ламуэна де Брасси выдал свою дочь за некоего господина Сокольского…

– Что? – Марина вздохнула и закашлялась так сильно, что пришлось Старыгину побить ее по спине.

– Предупреждать надо… – прохрипела она, – так и задохнуться можно… Выходит, я – потомок того самого графа?

– А художник Владимир Сокольский вам не родственник?

– Да, это мой прадедушка… мама рассказывала… он умер в блокаду. А семья была в эвакуации, и когда вернулись, то в квартире уже чужие люди поселились. И все вещи забрали себе, ничего не отдали, даже никакой мелочи на память…

– Кольцо, конечно, принадлежит вам по праву… – задумчиво сказал Старыгин. – Но как быть с тем человеком, что пытался вас убить? В милицию заявить?

– Так его небось уже и след простыл, квартира явно не его. А милиция скажет, что я сама виновата – нечего к постороннему типу в машину садиться…

– Резонно… – Старыгин наклонил голову. – Вот что, Марина, давайте я вас домой отвезу, а вы уж как-нибудь поосторожнее… и кольцо снимите пока…

Марина н