/ Language: Русский / Genre:sf_detective, sf_horror / Series: Артефакт-детектив

Табакерка Робеспьера

Наталья Александрова

Унылая однообразная жизнь скромного администратора Вероники вдруг в одночасье коренным образом меняется. Девушку начинают преследовать бандиты, и все – из-за того, что в один прекрасный день сотрудники фотоателье поручили ей купить для шефа, Михаила Рубцова, подарок ко дню рождения. Зайди Вероника в обычный магазин сувениров – может быть, ничего и не произошло и не впуталась бы она в эту мистическую историю с непонятными тайнами. Но судьба привела ее в антикварный магазин, где продавец убедил купить старинную табакерку, ту самую, которая когда-то принадлежала Робеспьеру, одному из известнейших деятелей Французской революции. Вероника даже не могла предположить, что две буквы – «М» и «R», выгравированные на крышке табакерки, означают не просто инициалы знаменитого бунтаря-якобинца и, по совпадению, шефа фотоателье Михаила Рубцова, а мистическую печать Дьявола, по-латински «Malignus Rex»...

бандиты,Подарок,табакерка2012 ru Roland OOoFBTools-2.5 (ExportToFB21), FictionBook Editor Release 2.6.6 16.09.2012 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3949825Текст предоставлен правообладателем 9292ecfc-0099-11e2-9c1b-1030c031b4f5 1.0 Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Табакерка Робеспьера : роман / Наталья Александ¬рова Эксмо Москва 2012 978-5-699-58497-0

Наталья Александрова

Табакерка Робеспьера

Наступил тот самый темный, самый тяжелый час ночи, когда город пустеет, когда почти все его улицы вымирают и даже редкого прохожего не встретишь на них. В этот час длинная черная машина свернула с Обводного канала, проехала пару кварталов по Лиговскому проспекту, заехала в неприметный переулок и остановилась возле глухого высокого забора, огораживающего заводскую территорию.

Мотор затих, и наступила ничем не нарушаемая тишина.

Трудно было поверить, что совсем недалеко отсюда находится Невский проспект, где даже в такой поздний час людно и оживленно, где светятся витрины ресторанов и ночных клубов, где тысячи людей снуют в поисках новых знакомств и новых впечатлений.

Дверца машины открылась, из нее вышел довольно высокий и плотный человек с длинным лицом и наголо выбритой головой. Оглядевшись по сторонам, он подошел к заводскому забору. Еще раз оглядевшись и убедившись, что вокруг нет ни души, он нажал на какую-то незаметную со стороны кнопку, и в глухом заборе открылась маленькая калитка.

Бритоголовый мужчина проскользнул в нее, слегка пригнувшись, и закрыл калитку за собой.

Теперь он находился на заводской территории.

И он был здесь не один...

Со всех сторон его окружали безмолвные неподвижные человеческие силуэты, выступавшие из темноты, тянувшие к незваному гостю руки, – разного роста, разного телосложения, молодые и старые, бородатые и безбородые...

Это был не обычный завод. Здесь делали не токарные или фрезерные станки, не детали автомобилей и тракторов, не дешевую стандартную мебель, не медицинское оборудование, не строительные материалы, не оружие.

Это был знаменитый завод «Монументскульптура», созданный в двадцатых годах прошлого века, когда молодая Советская республика приняла решение построить и поставить по всей стране сотни и тысячи памятников вождям революции, пламенным борцам за свободу и деятелям марксизма.

Собственно, памятники им начали возводить буквально с самых первых дней революции, но тогда под рукой не было достаточно прочных материалов, и первые памятники знаменитым революционерам вскоре начали разрушаться.

Тогда и организовали этот завод на базе частной литейной мастерской.

Здесь после войны заново создали знаменитую статую Самсона для Петергофского каскада, восстановили и многие другие статуи и памятники, но основными изделиями «Монументскульптуры» были бесчисленные памятники Ленину, Марксу, Энгельсу и прочим вождям мирового пролетариата.

Заказов на эти памятники было множество – ведь не только каждый самый маленький городок районного подчинения, не только каждый поселок городского типа должен был иметь как минимум один памятник Ленину, возвышающийся на центральной площади или перед железнодорожным вокзалом: такие памятники стояли в школах и на заводах, в институтах и больницах.

Прошло время, марксизм-ленинизм перестал быть единственно верным учением, и заказы на памятники вождям пролетариата прекратились. И даже те памятники, которые были заказаны и изготовлены, никто не спешил забирать. Во дворе завода выделили большой участок, куда составили всех этих невостребованных вождей. И уже долгие годы здесь, под дождем и снегом, стояли в полном беспорядке, как солдаты отступающей армии, десятки бронзовых и гранитных Марксов и Энгельсов, Кировых и Свердловых, Куйбышевых и Дзержинских и многие сотни Ульяновых-Лениных.

Правда, в последние годы среди обеспеченных людей появилась странная мода ставить памятники вождям пролетариата на своих загородных участках, и руководство завода сумело продать домовладельцам несколько монументов, но эта мода продержалась недолго, и бронзовая армия на заводской территории не потеряла и половины своего личного состава.

Именно на этот участок, заставленный невостребованными бронзовыми и гранитными вождями, попал, проникнув на завод, бритоголовый человек. Он уверенно шел среди Лениных и Марксов к какой-то хорошо известной ему цели.

Вдруг за его спиной раздался окрик:

– Стой!

Мужчина замер и обернулся, но не увидел никого, кроме бесчисленных монументов.

– Где... где вы?.. – проговорил он, внезапно почувствовав странную слабость и страх.

– Мы везде, – ответил ему гулкий неживой голос, и несколько бронзовых статуй, сдвинувшись со своих мест, медленно приблизились к бритоголовому.

– Мы везде – и нигде, разве ты еще не запомнил? – и статуи гулко рассмеялись.

Теперь они стояли, окружив бритоголового плотным кольцом, – бородатый Маркс, Ленин в неизменной кепке, Дзержинский в долгополой шинели, круглолицый Киров и затесавшаяся в эту мужскую компанию женщина: то ли Инесса Арманд, то ли Жанна Лябурб, то ли вообще Роза Люксембург.

– Я никак не могу привыкнуть к вашему чувству юмора, – проговорил бритоголовый.

Он достал из кармана клетчатый платок и вытер выступившую на лбу испарину.

– А ты и не должен к нему привыкать, – ответил бронзовый Дзержинский. – И мы пригласили тебя вовсе не для того, чтобы шутить. У нас есть для тебя поручение.

– Я слушаю вас.

– До нас дошли сведения, что в городе всплыл один очень важный артефакт. Артефакт, принадлежавший одному из великих мастеров прошлого. Ты должен найти его, должен завладеть им, чего бы это ни стоило! Обладание этим артефактом поднимет роль нашей Ложи, она выдвинется в первый ряд, а ты...

– А я? – переспросил бритоголовый взволнованно.

– Ты получишь звание Мастера и будешь с почетом принят Великой Ложей Севера.

– Я сделаю все, что от меня зависит, Мастер! – негромко проговорил бритоголовый. – Что это за артефакт? Где его искать?

– Тс-с! – Одна из статуй прижала палец к губам. – Охрана!

И впрямь неподалеку раздались приближавшиеся шаги и приглушенные голоса.

Бритоголовый встал рядом с бронзовым Дзержинским, вытянул руки по швам и замер, словно окаменев.

Голоса приближались, и вскоре появились двое мужчин в униформе охранников.

– Чего их охранять-то? – недовольно говорил тот, что помоложе. – Чай, не разбегутся!

– Порядок такой! – возразил второй, постарше. – А вдруг им за водкой сбегать приспичит?

– Что?! – Молодой охранник уставился на напарника и вдруг захохотал. – Шутишь, Степаныч! За водкой!

– А что? – Степаныч огляделся и показал на один из памятников. – Вот этот, к примеру, явно был не дурак выпить!

– А кто же это такой? – заинтересовался парень. – Не Ленин, не Маркс... Вроде его здесь вчера вообще не было!

– Да чего ты несешь? Ты что, всех их помнишь? Это, я так думаю, Котовский. Видишь, побрит наголо!

– Котовский? – переспросил парень. – Кто такой, почему не знаю?

– Потому что ты серый, – раздумчиво ответил Степаныч. – Серый и необразованный. Котовский – это герой Гражданской войны... голову наголо брил.

– Как Бондарчук, что ли? – переспросил молодой.

– Сам ты Бондарчук! Ну ладно, пойдем дальше, нам еще ходить и ходить!

Охранники удалились. «Котовский» размял затекшие руки и повернулся:

– Они ушли! Сколько еще нам придется таиться, прятаться, пугаться каждого шороха?

– Недолго! – ответил ему мертвый голос. – И многое зависит от тебя, от того, как ты выполнишь наше поручение!

– Так что это за артефакт?

Одна из статуй приблизилась к нему, превратившись в живого человека, и протянула плотный конверт:

– Все, что тебе понадобится, – здесь. Фотографии самого артефакта и все сведения, которыми мы располагаем. Здесь, конечно, не все, но ты должен проявить свои способности, ведь на кон поставлено очень много. От твоего усердия, от твоей ловкости зависит и судьба Ложи, и твоя собственная карьера. Если ты удачно справишься с этим делом, возможно, ты будешь представлен Ему...

– Великому Мастеру? – взволнованно переспросил бритоголовый.

Ответа не последовало.

Он огляделся по сторонам – но вокруг были только статуи, безмолвные бронзовые и гранитные изваяния.

– Куда ты поставил мейсенскую пастушку?

Леша вздрогнул и оторвался от книги. Момент был самый неподходящий – частный детектив уже подбирался к разгадке кошмарного убийства.

– Что, Алексей Арнольдович? – переспросил он хозяина.

– Еще и глухой! – Старик возвел глаза к потолку. – Нет, никогда нельзя брать на работу родственников!

– Я не глухой, – надулся Леша. – Я просто отвлекся... задумался... замечтался...

– Задумался? – старик фыркнул. – По-моему, думать ты вообще не умеешь, отвлекаться тебе не от чего, а мечтать не о чем. Ну так все же, куда ты поставил мейсенскую пастушку?

– Это такую кудрявую, в розовом платье, с овечкой?

– Ну да! – раздраженно проговорил старик. – Кудрявую! В розовом! С овечкой! Господи, это просто ужас!

– Да вот же она, в левом шкафу на второй полке! – гордо сообщил Леша. – Видите, никуда не делась! На месте ваша пастушка!

– На месте? – старик побагровел. – Спрашивается, какого черта ты ее сюда поставил?

– Как – какого? – Леша обиделся. – Она же в розовом, и здесь все розовое!

– Розовое! – старик всплеснул руками. – Господи, за что мне это?!

– А что не так?

– Да все, все не так! Ты можешь, наконец запомнить, что в левом шкафу у меня Франция! Знаешь такую страну?

– Конечно, знаю! – Леша обиженно надулся. – Я что, по-вашему, совсем дикий?

– По-моему, да! – вздохнул старик. – Если ты поставил мейсенскую пастушку в левый шкаф, значит, ты не отличаешь Францию от Германии. Франция – это Севр, Лимож, Лилль...

– Но там же все розовое! – уперся Леша.

– Боже мой, с кем приходится работать! – Алексей Арнольдович схватился за голову.

Леша был его племянником. Не родным – двоюродным, сыном его младшей двоюродной сестры Ариадны. Но родных сестер или братьев у Алексея Арнольдовича не было, так что Ариадна была его ближайшей родственницей. И когда она попросила, чтобы он взял ее непутевого сына к себе в магазин, он не смог ей отказать.

– Я даже назвала его в твою честь – Алексеем! – с пафосом заявила Ариадна, и он согласился, хотя прекрасно знал, что это вранье и сестра назвала сына вовсе не в его честь, а в честь своего любимого актера Алексея Баталова.

Правда, одной из главных причин, почему Алексей Арнольдович взял племянника в свой магазин, было катастрофическое отсутствие достойных кадров. Ариадна и завела-то разговор после того, как он пожаловался на очередного продавца, которого накануне пришлось уволить за мелкое воровство.

– Возьми к себе моего Лешу! – попросила брата Ариадна. – Пожалуйста, возьми! Он тебя, по крайней мере, не обворует. Леша – исключительно честный мальчик! И книжки любит!

Может быть, он и честный, но исключительно глупый. И серый. И еще – страшно неуклюжий. На прошлой неделе умудрился уронить немецкого фаянсового ангела, отбил ему крыло. Правда, Алексей Арнольдович удачно продал ангела, сообщив покупателю, что крыло ему отбили протестанты в шестнадцатом веке. Тем самым ангел стал на триста лет старше и в три раза дороже.

И насчет книжек – тоже сомнительно. Леша читал исключительно детективы в затрепанных мягких обложках, причем иногда так увлекался, что забывал обо всем: о посетителях магазина, об охранной сигнализации, о порядке...

– Так вот, постарайся запомнить, – в десятый раз повторил антиквар. – Если ты, конечно, хочешь и дальше работать в моем магазине! Вся Германия у меня в правом шкафу. Мейсен – на верхней полке, на второй – Берлинская мануфактура, на третьей – Бавария... По-моему, все не так сложно. Ты сможешь это запомнить?

– Я постараюсь... – пробормотал племянник и вновь уткнулся в свою книгу.

– Да уж постарайся! И еще... я уезжаю на охоту, так что ты остаешься в магазине один, будь внимательней и отложи свою книгу. Она никуда не денется.

Охотой Алексей Арнольдович называл поездки по всевозможным развалам и барахолкам, которые он совершал раз в неделю в надежде найти там что-нибудь интересное.

И впрямь среди сломанных утюгов, бабушкиных мельхиоровых вилок и жутких целлулоидных кукол с лицами серийных убийц и маньяков иногда случайно попадался неплохой бронзовый подсвечник восемнадцатого века, стеклянная скандинавская рамочка для фотографий в стиле модерн или китайская фарфоровая статуэтка. Правда, с каждым годом такие находки случались все реже, но антиквар не хотел отказываться от многолетней привычки.

– Вот еще что, – вспомнил он уже у самой двери. – Должен зайти человек от Загряжского за французской табакеркой. Отдашь ему, она лежит в верхнем ящике.

– Сколько она стоит? – осведомился племянник.

– Десять тысяч.

Дверь за антикваром захлопнулась, и Леша тут же выкинул из головы все его наставления и опять уткнулся в книгу.

Частный детектив собрал всех подозреваемых в гостиной и собирался назвать им имя убийцы. Сам Леша думал на дворецкого и хотел проверить свою догадку, но тут, как всегда не вовремя, звякнул дверной колокольчик и дверь магазина открылась.

Леша с тяжелым вздохом убрал книгу в ящик. Он решил, что вернулся Старик – то ли что-то забыл, то ли надумал проверить его, Лешину, бдительность и преданность делу.

Про себя Леша называл хозяина исключительно Стариком, хотя тому было немногим больше пятидесяти.

Но это был не антиквар.

В магазин, настороженно оглядываясь, вошла высоченная девица.

Девица была так себе – она немного сутулилась, видимо, стесняясь своего высокого роста, волосы были неопределенного цвета, к тому же ни длинные, ни короткие. Одета тоже простенько – короткая невзрачная курточка, короткая юбка...

Что у нее было хорошо – это ноги, длинные, с тонкими изящными щиколотками. На ногах – балетки. Еще бы – она и без каблуков выше любого парня будет, каланча пожарная! Леша уж точно оказался бы ей по плечо. Несмотря на то, что полагалось девице смотреть на всех свысока, вид у нее был растерянный, как будто она была удивлена тем, что оказалась в этом магазине. Возможно, она и правда первый раз в жизни попала в антикварный магазин.

– Я вам чем-то могу помочь? – с важным видом проговорил Леша, подражая Старику.

– Да... пожалуй, можете... – Девица, все так же растерянно оглядываясь, подошла к прилавку, наклонилась над ним, разглядывая безделушки. – Мне нужен подарок.

– Для любимого человека? – проникновенным голосом произнес Леша. Эту фразу он недавно вычитал в детективе. Правда, тут же он вспомнил, что продавца, который это сказал, убили к середине книги. Настроение у него испортилось. Тем более что у девицы явно не было любимого человека. Как ни плохо Леша разбирался в людях – еще хуже, чем в антиквариате, – но с девицей все было ясно с первого взгляда.

– Нет, что вы! – девица отшатнулась, как будто он сказал ей что-то ужасное. – Это шеф... начальник... все сотрудники скинулись на подарок... Понимаете, у него день рождения... и мы всегда стараемся как-то это отметить...

– Понимаю, дружеская вечеринка с шампанским и пирожными, так? – Леша улыбнулся, как умудренный жизнью человек. – Все поют «хеппи бёздей», чокаются бокалами и целуются...

– Нет, что вы! – Было похоже, что она всерьез испугалась, представив такую картину. – Мы просто поздравим его, вручим подарок, пожелаем всего наилучшего... В общем, мне поручили подобрать что-то оригинальное...

– Оригинальное? – Леша сделал вид, что задумался, и поставил на прилавок ту самую розовую пастушку. – Вот, замечательный подарок, настоящий Мейсен.

Сегодня он впервые услышал это слово, и оно ему понравилось. Оно звучало очень солидно и респектабельно.

– Не знаю, вряд ли ему понравится такая статуэтка... – Девица повертела пастушку в руке, увидела ценник, ахнула и поставила ее обратно. – Нет, это слишком дорого! И потом... может быть, лучше что-нибудь такое... практичное. То есть то, что можно как-то применить...

– Практичное? – Леша достал из витрины нож с инкрустированной перламутром ручкой. – Вот, очень полезная в хозяйстве вещь. Можно точить карандаши...

– Нет, что вы! – девица отшатнулась. – Ножи нельзя дарить, это плохая примета!

– Ну, я просто не знаю, что вам еще предложить...

Леша огляделся и поставил перед покупательницей серебряную табакерку с портретом бородатого господина на крышке.

– Подарите ему табакерку. В ней вполне можно держать визитные карточки.

– А что? – девица открыла изящную коробочку, задумалась. – Может быть, в этом что-то есть... сколько это стоит?

Леша взглянул на ценник и сообщил:

– Восемнадцать тысяч.

– Ой, нет, дорого! Мы собрали только десять.

– Десять? – переспросил Леша. Он вспомнил, что именно столько, десять тысяч, стоит французская табакерка, которая лежит в верхнем ящике. Правда, за ней должен зайти какой-то человек, он заранее договорился со Стариком, но в принципе не все ли равно, кому продать? Главное – получить деньги, Старик всегда так говорит.

– У меня есть то, что вам нужно! – сообщил Леша таинственным тоном и выставил на прилавок другую табакерку.

На его взгляд, табакерка была простовата – из темного, тускло отсвечивающего металла, с растительным орнаментом по краям и двумя латинскими буквами на крышке: «M» и «R».

– Как раз десять тысяч! – радостно проговорил Леша. – Франция, восемнадцатый век.

– Немножко простовата... – девица повертела табакерку в руках. – А впрочем... купить и забыть! И вот, кстати, его инициалы... Михаил Рубцов, «М» и «Р»...

– Замечательный выбор! – одобрил Леша. – Уверен, вашему начальнику она очень понравится!

– Ладно, возьму!

Как учил его Старик, Леша завернул табакерку в мягкую цветную бумагу и положил ее в фирменный пакет с логотипом магазина. Девица расплатилась и с явным облегчением покинула магазин.

Леша снова уткнулся в книгу.

Наконец-то он узнает, кто убийца!

Но не тут-то было.

Дверной колокольчик звякнул вторично.

Леша застонал и снова спрятал книгу.

На этот раз он решил, что вернулась незадачливая девица – передумала и хочет отдать табакерку обратно.

– Мы не принимаем проданный товар... – начал было он, но тут же осекся: это была вовсе не девица, а мужчина лет тридцати.

– Я вам чем-то могу помочь? – повторил Леша заученную фразу.

– Конечно, – ответил посетитель, подходя к прилавку. – Меня прислал Леонид Романович Загряжский. Ваш шеф отложил для него табакерку. Я пришел ее забрать.

– Табакерку? – переспросил Леша, чтобы выиграть время, и забарабанил пальцами по крышке стола.

Ситуация получилась дурацкая. Он только что продал отложенную для Загряжского табакерку той длинноногой девице... что же делать?

– Да, – подтвердил посетитель, – французскую табакерку восемнадцатого века. Леонид Романович сейчас не выходит из дому, и он просил меня зайти за этой табакеркой...

– Ах, ну да – табакерку! – оживился Леша. – Ну да, конечно, шеф мне говорил, что вы должны зайти...

С этими словами он поставил перед посетителем серебряную табакерку с портретом бородача. Ту, от которой отказалась длинноногая покупательница. В конце концов, та табакерка или другая – какая разница? Этот Загряжский коллекционирует табакерки – вот и получит для своей коллекции новый экземпляр. На Лешин взгляд, эта табакерка даже красивее. А Старик... он же сам всегда повторяет, что главное – уговорить покупателя и продать ему вещь. А он, Леша, сумел пристроить не одну, а целых две табакерки, так что Старик будет доволен...

– Спасибо, – мужчина равнодушно взглянул на табакерку. – Вы ее завернете?

– Конечно! – Леша почувствовал облегчение и принялся поспешно заворачивать серебряную коробочку. Кажется, ему удалось благополучно разрулить ситуацию. Теперь, когда табакерка была тщательно упакована, Леша еще больше уверился в своей сообразительности.

– Вот деньги, – посетитель передал Леше конверт. – Леонид Романович обо всем договорился с вашим шефом.

– Да... – Леша несколько сник, вспомнив, что эта штучка дороже первой. Ну ничего, Старик давно знает Загряжского, они как-нибудь договорятся...

А покупатель уже развернулся и вышел из магазина, напоследок снова звякнув дверным колокольчиком.

Антон вышел из антикварной лавки, прижимая локтем сверток с табакеркой Загряжского, подошел к своей машине. Свободной рукой достал из кармана брелок с ключами, нажал на кнопку...

В это мгновение на тротуар рядом с ним упала тень. Антон начал оборачиваться, но тут на его голову обрушился удар, и он провалился в темноту.

– Кто этот оратор в поношенном фраке? – спросил Жан-Поль Лесаж своего соседа, депутата от Лилля.

Неудачливый оратор спускался с трибуны, опустив голову. Выступление его освистали, и он даже не смог договорить до конца.

– Это провинциальный адвокат, кажется, из Арраса, – ответил сосед, направив на неудачника черепаховый лорнет. – Кажется, его зовут де Робеспьер. Хотя насчет дворянства я не уверен. А почему вы спрашиваете о нем, мой друг?

– Запомните это лицо и это имя! – проговорил Лесаж, выпятив тяжелую губу. – Мне кажется, он опасен. По-настоящему опасен. Он может принести стране и городу множество неприятностей.

– Почему вы так думаете, мой друг? Мало ли сейчас в этом зале самонадеянных провинциалов? Они съехались сюда со всех концов Франции в надежде примазаться к революции и отхватить свой кусок от общего пирога. Этот Робеспьер ничуть от них не отличается...

– Вот в этом вы ошибаетесь! – возразил ему Лесаж. – Этот, как его, Робеспьер отличается от прочих именно тем, что приехал в Париж не за славой и богатством.

– А за чем же еще? – От удивления депутат от Лилля даже приоткрыл рот, так что стали видны его нездоровые зубы.

– Я внимательно слушал его и понял одну ужасную вещь. – Лесаж понизил голос и придвинулся к соседу: – Он и в самом деле верит в то, что говорит!

– Он верит во всю эту лабуду про свободу, равенство и братство? – Сосед недоверчиво прищурился и вдруг захохотал. – Я понял: вы шутите, мой друг!

– Ничуть. – Лесаж и правда был очень серьезен. – Я наблюдал за его лицом. Он искренне во все это верит. Он фанатик! А нет никого опаснее искренних фанатиков, особенно вот таких – приехавших из провинции в поношенном фраке, с единственной парой сапог. Вы слышали, о чем он говорил?

– Признаться, нет! В зале так шумели, что я не разобрал ни слова. Да я не особенно и старался.

– А зря! Он говорил о справедливости и добродетели, о том, что только ради них стоит существовать на этом свете. В общем, пустые слова, погремушки для младенцев, но народ – он и есть младенец, он любит пустые звучные слова! Нет слова страшнее, чем «справедливость». Именно под знаменем справедливости были пролиты реки крови – и еще будут пролиты, попомните мои слова. Нет, еще раз говорю вам – этот Робеспьер опасен. Я подумываю, что стоит перебраться в Англию, пока он не вошел в полную силу.

– Ну, вы удивили меня, мой друг! – Депутат от Лилля вновь взглянул вслед удалявшемуся оратору. – Мне кажется, вы преувеличиваете опасность. Да его никто и не слушает...

Максимилиан шел из дворца Тюильри, где заседало Законодательное собрание, на улицу Сент-Оноре. Он снимал там жалкую комнатку у столяра Дюпле. Путь его лежал мимо кладбища Невинноубиенных. Место это пользовалось у парижан дурной славой.

Темнело. Робеспьер опасливо покосился на ворота кладбища. Над ними сохранилась средневековая фреска «Пляска смерти», и сейчас из темноты на одинокого прохожего злобно и мстительно взирали пустые глазницы танцующих скелетов.

Максимилиан машинально перекрестился.

Этот неосознанный жест удивил его самого – ведь он, ученик Руссо, не верил в Иисуса Христа, он верил только в Разум, Справедливость, Просвещение, в крайнем случае – в некое Верховное Существо... Но вот стоило ему испугаться – и христианские привычки тут же вылезли наружу. Хорошо, что его не видел никто из знакомых по якобинскому клубу, его подняли бы на смех...

Робеспьер прибавил шагу, чтобы поскорее миновать кладбище.

И тут в проеме ворот показалась высокая фигура, закутанная в длинный черный плащ, с суковатым посохом в руке.

Рядом с незнакомцем шла собака – крупный черный пес с горящими, как угли, глазами.

– Остановитесь, месье! – проговорил этот незнакомец голосом глухим и сильным.

Робеспьер хотел было еще прибавить шагу – но ноги его не слушались, они словно налились свинцом. Незнакомец поравнялся с ним и остановился, не говоря ни слова.

– Не знаю, что вам угодно, месье. – Робеспьер заметно нервничал и от этого начал даже заикаться, чего с ним прежде не случалось. – Не знаю, что вам угодно, но только вы зря меня остановили. У меня нет денег, нет вообще ничего ценного...

– Да вы меня никак приняли за грабителя? – незнакомец глухо засмеялся. – Бывает же такое!

Только теперь Максимилиан осмелился поднять на него глаза – и страх его удвоился. На голову незнакомца был накинут капюшон – и под этим капюшоном не было видно ни глаз, ни рта, как будто у незнакомца вовсе отсутствовало лицо. Из-под черного капюшона на Робеспьера смотрела сама тьма, глухая и непроницаемая.

– Кто вы?! – спросил Максимилиан, чувствуя, как волосы под его париком шевелятся от страха.

– У меня много имен, – ответил тот насмешливо. – Если даже у тебя их целая вереница – Максимилиан Франсуа Мари Изидор де Робеспьер... или ты предпочитаешь не использовать эту дворянскую приставку «де», которую так любили твой дед и отец, предпочитаешь, чтобы тебя называли «гражданин Робеспьер»?

– Вы знаете мое имя? – удивленно переспросил депутат.

Страх немного отпустил его сердце.

Если этот таинственный незнакомец знает его по имени, он не может быть простым ночным грабителем... Впрочем, он и не похож на простого грабителя!

– Неужели я похож на простого грабителя? – произнес глухой голос из-под капюшона, словно незнакомец прочитал мысли Робеспьера. – Как ты полагаешь, Жан-Жак?

Эти слова явно были обращены к черному псу, и тот сердито зарычал, как бы отвечая на слова хозяина.

– Жан-Жак считает, что я ничуть не похож на вора!

– Я тоже считаю, что не похожи! – подхватил Робеспьер, мучительно стыдясь собственного дрожащего голоса, собственного страха, собственного унижения.

– А если так – отчего же ты так испуган? – не унимался незнакомец.

– Что вы, я ничуть не испуган! – возразил Робеспьер. – Однако позвольте поинтересоваться, месье, что вам угодно? Вы хотите о чем-то меня спросить?

– Тебя? Спросить? – Незнакомец, казалось, был удивлен. – Обычно мне задают вопросы, и иногда я на них отвечаю... Нет, Максимилиан, я хочу предложить тебе помощь.

– Помощь?! – Робеспьер совершенно растерялся. – Какого рода помощь вы имеете в виду? Если денежную, то я ни в чем не нуждаюсь...

– Да-да, я знаю... – В голосе незнакомца прозвучала откровенная скука. – Я знаю, что твои потребности очень скромны. Тесная комната, узкая одинокая постель, кусок хлеба, бокал скверного вина – какая скука! Впрочем, я тебя ничуть не осуждаю!

– Не осуждаете? – Робеспьер невольно разозлился. – Как можно осуждать скромность и добродетель?

– На этот счет у всех могут быть свои мнения, – незнакомец отмахнулся от его слов, как от жужжания назойливой мухи. – Говорю же, я не имею ничего против твоей скромности. Тем более что у тебя есть качество, которое я очень ценю в людях. Ты любишь справедливость...

– Что же в этом дурного, месье? – воскликнул Робеспьер. – Справедливость – это высшая добродетель!

– Справедливость? – незнакомец снова произнес это слово, как будто пробуя его на вкус. – Справедливость, мой друг, – это всего лишь яркая обертка для горькой пилюли, красивая маска, которую надевают на себя зависть и ненависть, когда хотят обмануть простаков! Спросите первого встречного, спросите случайного прохожего, что он считает справедливым, – и всякий ответит вам, что справедливо, когда ему, именно ему, принадлежит все самое лучшее, все самое дорогое и прекрасное, и напротив – несправедливо, когда это принадлежит его соседу, его знакомому. И высшей справедливостью всякий посчитает отнять имущество у соседа и присвоить себе. Но дайте любому босяку, любому нищему санкюлоту богатый дом, красивую одежду, золотую посуду – и он сочтет это весьма справедливым и готов будет убить всякого, кто попытается все это у него отнять. Ибо такова человеческая природа: всякий считает справедливым отнять чужое и присвоить это себе. Не только имущество – справедливо присвоить также чужую жену, чужую славу, чужую честь, чужую доблесть. Если бы это было возможно, – считали бы справедливым присвоить чужую молодость, чужой талант, чужое здоровье, чужую красоту...

– Я не спорю, месье, – осмелев, перебил Робеспьер незнакомца. – Человеческая природа дурна, ее испортили века нищеты и несправедливости, века унижений и рабства. Да, человеческая природа дурна, но мы должны исправить ее, мы должны сделать человека лучше, но для начала...

– Для начала, Максимилиан, – перебил его незнакомец, – для начала оглядись по сторонам! Ты не на трибуне, и перед тобой – не депутаты Собрания, так что не надо расточать на меня свое красноречие! Прибереги его для более подходящего случая!

Робеспьер запнулся и огляделся по сторонам. Вокруг была ночная тьма, тишина ночного города, затаившегося, как хищный зверь, изготовившийся к прыжку. Единственным его слушателем был мрачный незнакомец, лицо которого скрывал черный капюшон. Да еще его огромная собака с горящими глазами, да еще – ухмыляющиеся скелеты над воротами кладбища Невинноубиенных.

– Не надо расточать на меня красноречие! – повторил незнакомец. – Я и без того знаю все, что ты можешь сказать. Я слышал разговоры о справедливости тысячи раз – и каждый раз за ними следовали реки крови. Тысячи раз я слышал разговоры об улучшении человеческой природы – но все, что удавалось сделать на этом пути, – усовершенствовать способы убийства, придумать новый вид казни. Думаю, что и вы в стремлении усовершенствовать человеческий род придумаете какой-нибудь новый способ убийства!

– Это не так! – попытался возразить ему Робеспьер. – Человеку свойственно стремление к свободе и справедливости! Изначально человек добр и честен, только дурные условия портят его...

– Я вижу, ты внимательно слушал того швейцарского философа, Руссо...

– Да, и я горжусь тем, что беседовал с ним и усвоил его великие мысли!

– Слышишь, Жан-Жак, он гордится! – насмешливо произнес незнакомец, обращаясь к своему псу. – Это хорошо: гордыня – замечательный грех, самый первый из грехов. Гордыня и стремление к справедливости – это то, что мне нужно! Итак, Максимилиан, ты меня убедил!

– Убедил? В чем? – Робеспьер удивленно вглядывался в лицо, скрытое капюшоном, но по-прежнему не видел его.

– Ты убедил меня в том, что достоин моей помощи! Прими же мой дар!

С этими словами незнакомец протянул руку и вложил в ладонь Робеспьера какой-то небольшой, но довольно-таки тяжелый предмет. Тяжелый и очень холодный.

– Что это? – Робеспьер поднес подарок незнакомца к глазам.

В это время в облаках, плотно закрывавших небо над Парижем, возник разрыв, в него выглянула луна, и в ее обманчивом мертвенном свете предмет на ладони Робеспьера засиял тусклым холодным блеском.

Это была табакерка – довольно простая серебряная табакерка с выгравированными на крышке буквами «M» и «R». Максимилиан Робеспьер... или эти буквы имеют совершенно другое значение?

Молодой депутат повернулся к таинственному незнакомцу, чтобы поблагодарить его за подарок, но вежливо отказаться – он, Максимилиан Робеспьер, не принимает никаких подарков, ведь под видом подарка ему могут дать взятку...

Но сказать это ему не удалось, поскольку незнакомец исчез – исчез вместе со своей собакой.

– Черт знает что... – пробормотал Робеспьер и продолжил свой путь, обдумывая эту странную ночную встречу.

Впрочем, он не успел уйти далеко.

Навстречу ему из темноты выскользнули две приземистые тени, заступили дорогу. В тусклом свете луны Робеспьер увидел грязные лохмотья ночных бродяг, их опухшие от пьянства грязные лица. У одного из них не было носа – видно, сказались грехи молодости.

– Постой, красавчик! – просипел этот безносый. – Куда ты так спешишь?

– Пропустите меня, граждане! – воскликнул Робеспьер, стараясь не показать свой страх. – Я депутат Национального собрания, защитник прав таких же, как вы, обездоленных!

– Депутат? – сифилитик мерзко рассмеялся. – Слышишь, Гастон, он депутат! Он защищает наши с тобой права! Гастон, дружище, тебе нужен такой защитник?

– Никто мне не нужен! – прошипел второй грабитель. – Один защитник у меня уже есть, и мне его довольно! – с этими словами он вытащил из-за пазухи большой заржавленный нож.

– Пропустите меня, – взмолился Робеспьер. – Вам нечем у меня поживиться! Я так же беден, как вы!

– Так же беден? – недоверчиво повторил сифилитик. – Но у тебя, красавчик, вполне приличный фрак, а у меня – драные лохмотья! По-моему, это несправедливо!

Не дожидаясь возражений, он ударил Робеспьера суковатой палкой. Максимилиан упал, попытался встать – но сильные грязные руки уже стаскивали с него фрак, обшаривали его одежду.

– Э, да у него еще кое-что есть! – просипел безносый. – Погляди-ка, Гастон, кажись, это табакерка! Чистое серебро! Да ты никак богач, красавчик!

Робеспьер хотел что-то ответить, но грабитель вдруг замолчал. Он шумно дышал, как после быстрого бега, и вдруг совсем другим, тихим и испуганным голосом проговорил:

– Что это, Гастон? Никак это Его печать! M R, Malignus Rex, Царь Зла, Сатана...

– Бежим прочь! – крикнул второй. – Бежим, пока ему не пришел на помощь Хозяин!

Грабители бросили табакерку, как будто это была ядовитая змея, и припустили прочь, стуча по булыжной мостовой деревянными подошвами башмаков.

Робеспьер поднялся на ноги, удивленно глядя вслед ночным бродягам. Что их так напугало? Что заставило обратиться в бегство? О каком Хозяине они говорили?

Он наклонился, поднял табакерку, недоуменно оглядел ее. Крышка словно сама собой открылась. Почувствовав запах табака, Робеспьер машинально взял щепотку, поднес к носу...

Запах был удивительный. Кроме самого табака, в нем чувствовались ароматы каких-то душистых трав и незнакомых экзотических цветов. Должно быть, такие цветы цвели в райском саду, где обитал праотец Адам в те далекие времена, когда он еще не вкусил плода от древа познания добра и зла, когда он еще не знал, что такое справедливость...

– До свидания! – Вероника осторожно закрыла за собой дверь антикварного магазина.

Колокольчик снова приветливо дзинькнул, продавец же сделал вид, что не слышит ее слов, и даже не поднял головы от какой-то книги. Вероника еле заметно вздохнула – хоть она и привыкла уже, что люди относятся к ней равнодушно, если не сказать плохо, но все же этот парень мог бы на прощание хоть улыбнуться. Не то чтобы ей это так нужно – парень ей не понравился, он был жуликоватый и скользкий, однако простая вежливость требует...

Ну да ладно, главное – дело сделано, она купила подарок Михаилу Юрьевичу. Надо надеяться, что табакерка ему понравится и он оценит ее старания.

Хотя, если быть честной с самой собой, Михаил Юрьевич даже не узнает, что подарок выбирала она. Светка Соколова, как обычно, все возьмет на себя. Всех организует, всех расставит по местам, произнесет приветственную речь, вручит подарок и смачно расцелует их начальника в обе щеки. А они все будут стоять вокруг и глупо улыбаться.

А Светка еще и стихи какие-нибудь дурацкие сочинит, типа: «Вот тебе старинная табакерка, это наших чувств новая проверка...» Тьфу, какая ерунда лезет в голову!

Но по части стихов у Светки и правда какой-то заскок.

Отчего люди думают, что зарифмованное поздравление больше ценится? Светка, во всяком случае, в этом ничуть не сомневается. И как самое важное дело, от которого зависят судьбы человечества, выполняет его всегда сама.

Оно и к лучшему, хорошо хоть, это на Веронику не повесят.

«Ты не умеешь отказывать людям! – восклицает в таких случаях мама. – Ты должна научиться говорить «нет»! А ты никак не можешь себя заставить!»

Это неверно, Вероника вполне способна сказать «нет» в ответ на чью-то просьбу. Беда в том, что люди совершенно не принимают ее отказов. Та же Светка Соколова даже не дает себе труда услышать ее «нет». Она как будто просто Веронику не слышит.

Ну да ладно, на этот раз все прошло удачно. В конце концов, она хорошо относится к Михаилу Юрьевичу, он и в самом деле талантливый человек, много работает, и как начальник – не вредный. Бывают, конечно, у него внезапные приступы немотивируемой злости, но это оттого, что он всегда занят и очень устает. Он талантливый фотограф, и самое любимое его дело – это художественная фотография. Сам как-то под праздник признался – не Веронике, нет, с ней он и двух слов не скажет, по работе и то не он распоряжения отдает, много чести! А признавался он бухгалтеру, Анне Валерьевне, они давно знакомы – не то учились вместе, не то жили рядом.

Так вот, выпил тогда малость Михаил Юрьевич да и говорит бухгалтеру: что послал бы, мол, весь этот бизнес куда подальше, потому что больше всего на свете любит он бродить по городу и снимать, что хочет. Или природу фотографировать. Он и правда большой мастер, у него были даже выставки в крупных галереях. И в журналах снимки его печатали.

Но этим не проживешь, поэтому Михаил Юрьевич владеет большим фотоателье, и сотрудников у него – двенадцать человек. Три выездных фотографа – свадьбы, банкеты, детские праздники, профессиональные фотосессии, портреты, групповые фотографии и еще много всего. Называется ателье «Золотой глаз», по телевизору рекламный ролик недавно крутили.

Вероника работает в этом ателье администратором – принимает заказы, оформляет квитанции, разбирается с претензиями. Ниже ее по рангу только уборщица, Нинель Васильевна. Потому ее и послали за подарком, так что, если Светка Соколова выскажет ей что-то неодобрительное насчет табакерки, пускай сама в следующий раз подарок покупает.

Вероника подняла голову, выпрямила спину (не сутулиться!) и пошла к проспекту, там останавливались маршрутки. Точнее, хотела пойти. Потому что тут же почувствовала что-то неладное. Кто-то полз по ее ноге – от щиколотки вверх.

«О нет! – простонала она мысленно. – Только не это! За что мне такое наказание?!»

Полз не муравей и не божья коровка (если бы!). Ползла петля. Широченная дорожка. Тут уж ничего не сделаешь, только выбросить колготки. Вероника уже привыкла – такие мелкие неприятности преследовали ее всю жизнь. Колготки рвались пачками, она уже перестала удивляться. Вот и сейчас небось задела ногой что-то где-то в магазине, там такая теснота...

– Ты как жираф, – сказала ей как-то Светка Соколова, – он и не видит, что у него внизу делается, шея слишком длинная.

В таком случае полагалось ответить, что у Светки зато шеи нет вообще, голова лежит прямо на плечах, как арбуз на блюде, что, в общем-то, почти соответствовало действительности. Но Вероника замешкалась, никак она не могла сказать человеку прямо в глаза откровенную гадость. Нет, если ее разозлить, она, конечно, может постоять за себя, но вот так, на пустом месте... Короче, она тогда растерялась, и Светка удалилась, оставив за собой последнее слово.

Вероника была девушкой предусмотрительной и носила в сумочке запасные колготки. Она оглянулась – вот тут, как раз рядом, небольшое кафе. Что ж, очень кстати.

В помещении кафе было полутемно, так что, войдя со света, Вероника едва нашла стойку. За стойкой скучала худущая блондинка с излишне ярким макияжем – чтобы в полутьме заметно было, догадалась Вероника. На вид девица была на редкость стервозной, такая ни за что просто так в туалет не пропустит.

– Что хотели? – девица разлепила малиновые губы.

– Кофе, – сказала Вероника, – простой, черный.

На вопрос о туалете девица мотнула головой куда-то за свою спину. Так и есть, охраняет почище кавказской овчарки.

В туалете было грязновато, зеркало с отбитым углом и пятнами на амальгаме, и сушилка, конечно, не работала. Вероника быстро переоделась, причесалась и вымыла руки. Потом скорчила себе рожу, отразившуюся в мутном зеркале, и вышла.

Кофе был отвратительным, впрочем, иного Вероника и не ждала. Народу в кафе было немного, сюда не кофе ходят пить, это точно. Двое мужчин сидели со стаканами пива, плохо одетая женщина торопливо ела неаппетитный салат. Нужно было попросить чаю, но небось эта, за стойкой, заваривать не умеет, бросит пакетик в чашку, и все... Вероника терпеть не могла пить чай из пакетиков. Ладно, пора идти на работу.

Вероника положила на стол деньги и вышла.

Кафе располагалось в том же переулке, что и антикварный магазин, а вывеска была на углу, чтобы с проспекта было видно. Мобильник заиграл знакомую мелодию. Так и есть, это Светка Соколова интересуется, куда это Вероника пропала. Отвечать не хотелось. Вероника сбросила вызов и собралась положить мобильник в карман, но тут откуда ни возьмись выскочил какой-то тип и толкнул ее.

Мобильник выпал из рук, но Вероника не растерялась. Не вчера родилась, в большом городе живет, знает все уловки и примочки мелкого жулья. Толкнет тебя вроде бы случайно парень, тут же извинится, за плечо придержит, глядь – а сумочки-то и нету! Или же в троллейбусе приличного вида дядечка на плечо навалится – простите, скажет, девушка, водитель, верно, думает, что он не живых людей везет, а дрова. И пока ты ему отвечаешь, напарник его делает свое дело. Опомнишься после двух остановок – сумка разрезана и кошелек тю-тю.

Или возле ларька книжного женщина заговорит – ах, вы эту книжку читали? И как вам – понравилось? Отвлекает, в общем, разговорами, а после такой душевной беседы тоже глядишь – кошелек пропал. А уж если мальчик лет тринадцати в метро подойдет и вежливо спросит, как ему проехать до нужной станции, – в ту же секунду надо за сумку хвататься: у деток реакция быстрая.

Мобильник еще не долетел до асфальта, а Вероника уже схватилась за сумку. И одновременно крутанулась на пятках и хорошенько съездила тому типу, что ее толкнул, по шее. Попало ему сверху, потому что тип был маленького роста, как говорят, метр с кепкой.

– Ах ты, сволочь! – заорала Вероника.

Тип остановился на секунду и обернулся, на Веронику глянули злобные маленькие глазки.

– Отвали! – прохрипел он. – Убью...

И такой ненавистью повеяло от него, что Вероника невольно отшатнулась. Тип отвернулся и бросился бежать, пригибаясь к земле, – как заяц, прижав уши. Вероника подняла мобильник и проверила сумку – вроде бы все на месте. Что ж, может, он и не жулик. Но все равно мерзкий тип. Рыжеватые редкие волосы, лоб с залысинами, сам какой-то мелкий, гадкий...

Она пошла дальше, к проспекту, миновала припаркованную у тротуара машину. И едва не споткнулась о мужские ноги.

Человек сидел на тротуаре, прислонясь к машине, и Веронике в первый момент показалось, что это бомж, подставивший лицо первым лучам солнышка.

Однако ботинки у него на ногах были приличные, Вероника готова была поклясться, что их тщательно чистили еще утром. Взгляд ее переместился по ногам выше, к довольно грязной куртке – ну еще бы, на тротуаре валяется, откуда тут чистоте взяться, – затем остановился на лице. Лицо было спокойное, даже безразличное, и с некоторым опозданием Вероника поняла, что человек этот – без сознания. Дверца машины была открыта, рядом валялись ключи.

Вероника похолодела, уразумев наконец ситуацию. Человеку плохо, а она посчитала его пьяным бомжом! Может, и правда из-за роста до нее все доходит как до жирафа?

Она оглянулась по сторонам. В переулке не было ни души. Человек пошевелился и едва слышно застонал.

– Эй! – Вероника присела на корточки. – Эй, вам плохо?

«Глупый вопрос, – тут же, сердясь на себя, подумала она. – Станет приличный человек сидеть на грязном асфальте, если ему хорошо? Это как в американских фильмах – все спрашивают человека, которого переехал грузовик: «Ты в порядке?..»

Она тронула мужчину за руку. Рука была теплой, и это вселяло надежду. Потом она тряхнула его за плечо. Он отозвался более долгим стоном. И даже что-то пробормотал неразборчиво.

– Ну что же делать? – Вероника беспомощно огляделась. В переулке по-прежнему не было ни души.

Сбегать в кафе и попросить помощи? Но девица за стойкой вряд ли покинет свое рабочее место. Вызвать «Скорую»? Когда они еще приедут, а до тех пор человек так и будет валяться на асфальте? Полицию? Тогда ее привлекут как свидетеля, и когда она в итоге попадет на работу? Сегодня – вряд ли...

Вероника отважилась похлопать мужчину по щеке:

– Ну же, очнитесь! Что случилось?

Он открыл глаза и посмотрел на нее, не узнавая.

– Ну, придите в себя, вставайте!

Человек от ее толчка начал заваливаться на бок, она не удержала его и, взглянув на свои руки, с ужасом поняла, что они в крови.

Тем временем он оперся о бок машины и наконец поглядел на нее более осмысленно.

– Воды... – прохрипел он и закрыл глаза.

Вероника вскочила, готовая бежать за водой в то самое злополучное кафе, но тут – с высоты своего роста – увидела в машине пластиковую бутылку. Хорошо, что дверца открыта! Она поднесла бутылку к его лицу, но, похоже, он снова потерял сознание. Тогда Вероника набрала в рот воды и брызнула мужчине в лицо. С третьего раза ее меры возымели действие – он встряхнулся и открыл глаза окончательно.

– Вы кто? – спросил мужчина, забирая из ее рук бутылку.

– Вероника, – честно ответила она.

– И что же вы тут делаете, Вероника? – Он поднял голову и посмотрел на нее из-под руки, потому что весеннее солнце светило ей в спину.

Она уловила в его словах легкую насмешку и тут же ощетинилась.

– Я вообще-то мимо шла, по своим делам. Вижу – вы лежите, как на пляже. Думала, что вам плохо. Но если вам хорошо, то я пойду! У меня своих дел полно...

Он пошевелился, потрогал затылок и нахмурился, разглядывая окровавленную руку.

– Надо же, как сильно он меня... А где? – он пошарил вокруг. – Сумка моя где?

– Не было никакой сумки, – растерялась Вероника, – я не видела.

– Черт... – протянул мужчина, – вот так номер... Выходит, он ограбить меня хотел...

– Да кто – он-то? – не выдержала Вероника.

– Не знаю... – вздохнул мужчина, пытаясь подняться. – Пока я машину открывал, кто-то подбежал сзади, и больше ничего не помню...

– Выходит, он вас по голове стукнул, – сообразила наконец Вероника. – Вам в больницу надо, это может быть сотрясение. И кровь обязательно надо остановить...

Он поднялся с ее помощью и огляделся.

– Точно не было сумки?

– Так вы, может, на меня думаете?! – вскипела Вероника. – И куда бы я вашу сумку спрятала?

– Да нет... – Он пошатнулся и оперся на ее предплечье.

Вероника машинально отметила, что ему сделать это было нетрудно, то есть роста он для мужчины довольно высокого, возможно, что и ее сто восемьдесят два сантиметра перерос. Она умела определить рост человека на глаз с погрешностью в сантиметр. Этот пострадавший просто весь скособочился, потому она и затруднилась.

Говорят, что маленьким мужчинам нравятся высокие крупные женщины. Проблема заключалась в том, что ей никак не мог понравиться парень маленького роста. Среди таких она казалась себе гулливершей в стране лилипутов.

Метаморфоза случилась с Вероникой в двадцать лет – вдруг совершенно неожиданно выросла она на двадцать сантиметров. До этого была обычная девчонка – не слишком высокая, но и не маленькая, как все. А тут после лета никто не узнал – ни подруги, ни соседи.

Если бы такое случилось раньше, можно было бы жизнь свою как-то по-другому устроить – записали бы ее родители, к примеру, на баскетбол, там все такие, как она, высоченные, и она чувствовала бы себя своей среди своих. Или могла бы в модельном бизнесе себя попробовать, там тоже высокий рост ценится. А так, в двадцать лет от такого гормонального сбоя начались у нее разные проблемы – то с нервами, то с кожей. Никак не могла привыкнуть к своему огромному росту – смех сказать, сколько раз о дверные косяки шишки набивала.

В общем, года два так продолжалось, потом организм постепенно привык к своим новым параметрам. Но характер у нее испортился, и комплексы разыгрались.

– Какой уж тут модельный бизнес, – вздыхала мама, – когда ты так сутулишься. Ну и бог с ним, это не для нас...

А что – для нас? Когда школу закончила, поступила на юридический, у них школа была с каким-то там уклоном. Да и мама ее уговорила. Как выяснилось, мама составила себе мнение о профессии юриста, глядя в экран телевизора. Там интересный, представительный судья в мантии выслушивает разные забавные дела. Действо постановочное, артисты держатся естественно, все довольны.

Или в сериале – уже не такой интересный адвокат сам расследует дело, и все кончается хорошо.

В случае Вероники все кончилось не так, как мечтала мама.

Из-за этого внезапного роста училась она не очень хорошо. Да дело и не в этом. Просто выяснилось, что юристов без опыта работы оказалось в последнее время слишком много и чтобы найти приличную работу, нужно либо потрясающее упорство, либо большой блат. Ничего этого у Вероникиной мамы не было. А просто так, с улицы, в юридическую фирму и секретаршей не возьмут. То есть, может, и возьмут, но только не такую орясину.

Так высказался один тип, когда Вероника пришла по объявлению. Не в лицо, конечно, ей это сказал, но знал же, что она еще за дверью, и голос не понизил.

В школе ее не дразнили, так потом она наслушалась про себя всякого-разного. А чем человек виноват, что у него рост высокий?

И с мужчинами ничего у нее не получалось серьезного. Обычно с ней расставались после одной-двух встреч.

В институте был один парень, Игорь. Вроде бы все хорошо у них было, подходил он ей не только по росту, но и нравился очень. Да и он к ней хорошо относился. В общем, почти любовь. И даже привел как-то ее в дом, с родителями познакомить. Ну, с первого взгляда понравились ей его родители – мама хорошо их встретила, стол накрыла. Посидели, потом Игорь к себе в комнату ее потянул, диски новые показать или еще что-то. Вероника выходит в туалет – и слышит из комнаты голос его отца: «Тоже, нашел себе версту коломенскую! Ты скажи, зачем нам такая дылда?»

Мать что-то ему ответила, но Вероника слушать не стала, схватила пальто и сумку и убежала, не попрощавшись. Игорь звонил потом, удивлялся, а она его послала подальше, чтобы отношения не выяснять. Так все и кончилось.

С тех пор у нее с мужчинами вечные проблемы – никак не найти человека.

Эти мысли пронеслись в ее голове быстрее порыва ветра. Что уж тут, все давно передумано и пережито. Да сейчас и не время...

Мужчина схватился за дверцу машины и отпустил ее плечо. Постоял немного, напрягшись. С удивившей саму себя жалостью Вероника отметила, какой он бледный. На лбу его выступила испарина.

– Вам в больницу надо! – повторила она. – А машину вести вы не можете!

– Погоди! – он поморщился и махнул рукой. – Не бухти над ухом, и так худо...

Вероника обиделась. Мелькнула мысль: немедленно развернуться и уйти. Молча, не тратя времени на бесполезные препирательства и ругань. Мужчина сделал глубокий вдох и нырнул в машину, как в омут. Он плюхнулся на сиденье и не удержался от стона – видно, здорово у него болела голова. И закрыл глаза, надолго, так что Вероника подумала, что он снова потерял сознание.

– Эй! – Она помахала растопыренными пальцами у него перед лицом. – Вы как? Может, водички?

– Там аптечка, – еле слышно сказал он, – найди там от головы что-нибудь...

Она дала ему две таблетки цитрамона, протерла его затылок перекисью водорода и заклеила пластырем большущую ссадину.

– Это хорошо, что кровь идет, – говорила она, – значит, внутри гематомы не будет.

– Ты что – врач? – Вновь ей показалось, что в голосе его прозвучала насмешка.

– Такие простые вещи каждый ребенок знает, – буркнула она, – в школе проходят основы безопасности жизни. Вы что, собираетесь за руль сесть?

– Угу, с твоего разрешения, – усмехнулся он. – Сейчас голова пройдет, и я поеду. Мне недалеко...

– А в больницу?

– Какая больница? Ты еще скажи – в полицию! Сама посуди: чем мне полиция поможет? Никто того типа не видел, никто его и искать не станет!

– А в сумке что-то ценное было?

– Да не то чтобы ценное, но неприятно все это... – Он помрачнел. – Ладно, тебя подвезти?

– Да я еще с ума не сошла! – возмутилась Вероника. – Ты на всю голову больной, если собираешься в таком состоянии за руль садиться! Так что это – без меня!

– Голова прошла... – ухмыльнулся он, – не совсем... но мне получше. Так что я поехал!

Он тронул машину с места. Вероника посмотрела ей вслед с привычной уже обидой. Хам какой, хоть бы спасибо ей сказал! Хотя чему удивляться, все они такие.

Она вздохнула и побрела к проспекту. И только в маршрутке до нее дошло, что она видела грабителя. Разумеется, это он, тот самый мерзкий тип, толкнувший ее! Он не хотел сдернуть ее сумку с плеча, он просто убегал с места преступления. Это точно он, там больше никого не было.

– Это чтой-то? – Светка Соколова вертела табакерку с подчеркнутым недоумением. – Что за коробчонка?

– Сказала уже, что это табакерка, – буркнула Вероника, – а если у тебя со слухом беда, то к врачу сходи.

Отчего-то она была жутко злая. Полдня проболталась по городу, есть ей хотелось страшно, ничего съестного не было во рту с самого утра. Нельзя же считать едой ужасный кофе, что подали ей в том, с позволения сказать, кафе.

Вспомнив кафе, Вероника вспомнила и все остальное. И еще больше помрачнела.

Светка на ее слова о слухе не обратила ни малейшего внимания. Она держала табакерку двумя пальцами, брезгливо морщась.

– Что за фигню ты принесла? – возмущалась она. – Какая еще табакерка? Сюда же даже сигареты не влезут!

– Это не портсигар, а табакерка, – вмешалась Нинель Васильевна. – Почувствуй разницу!

Уборщица у них в ателье была не простая, а бывший кандидат каких-то серьезных наук. Работала раньше в солидном вузе, был у нее муж-профессор и сын, подававший большие надежды.

Прошло время, муж умер, сын перестал подавать надежды и женился, потом развелся, жена с внуками уехала в Америку, сын с горя запил, и Нинель, выйдя на пенсию, устроилась уборщицей в фотоателье, потому что оно находилось рядом с ее домом.

– В нее не папиросы клали, а нюхательный табак, – сказала Нинель, осторожно беря в руки табакерку, – потом нюхали и чихали. Такое у них было развлечение...

– С ума сойти! – фыркнула Светка. – Миша будет нюхать табак!

Веронику передернуло. Она даже в мыслях называла шефа по имени-отчеству. С этим он был строг – никакой фамильярности никому не позволял. Светка выделывалась на пустом месте.

– Даже не золотая! – вновь возмутилась Светка. – И не серебряная! Потертая какая-то, ей место на помойке!

– Да ты знаешь, сколько золотая стоит? – возмутилась Вероника. – Уж не десять тысяч! Там вообще цены запредельные! Сами же сказали – что-то оригинальное...

– Это – оригинальное? – визгливо засмеялась Светка.

– Именно. И кончай орать! – твердо ответила Вероника. Сегодня она была на себя не похожа.

– И правда, Света, – из своего закутка выглянула бухгалтер Анна Валерьевна. – Что ты так кричишь? Тебе надо за голосом следить, а то тембр такой визгливый, как железом по стеклу.

Бухгалтера, в отличие от Вероники, Светка услышала. И слова, сказанные спокойно, до нее дошли. Она посмотрела на Анну Валерьевну удивленно и захлопнула рот, как лягушка в мультфильме.

– Дайте посмотреть! – Анна Валерьевна потянулась к табакерке. – Прикольная вещица. Ой, да тут и инициалы есть – «М» и «Р», как раз подходят. Михаил Рубцов! Молодец, Вероника, шеф непременно подарок оценит, он человек творческий!

Посрамленная Светка удалилась, а Вероника с Нинелью аккуратно завернули табакерку, потом попили чайку, а там и рабочий день закончился. Заказов сегодня было немного, и шеф отсутствовал, так что все немного расслабились.

День рождения шефа приходился на завтра, но весь следующий день он с двумя фотографами был занят на свадьбе. Свадьба была с большим размахом: пятьсот человек гостей, прием в загородном ресторане, банкет, театрализованное представление. Все это надо было снимать. Причем очень качественно. Так что празднование дня рождения перенесли на следующий день.

Светка Соколова развила бурную деятельность: закупила шампанского, сделала бутерброды с копченой колбасой, украсила салон воздушными шариками и все порывалась почистить табакерку зубным порошком, чтобы она заблестела. Еле удалось ее уговорить этого не делать. Анна Валерьевна вконец рассердилась и даже повысила голос.

– Ты свою неуправляемую активность поумерь! – сказала она и убрала табакерку в сейф.

Светка недоуменно захлопала глазами и не нашла ничего лучше, чем пожаловаться Веронике:

– Что я такого сделала? За что она на меня? Бегаешь, стараешься, а в ответ – никакой благодарности!

Вероника покосилась на нее с удивлением. Похоже, Светка и правда не понимает, как всех раздражает ее кипучая деятельность. И, хоть она решила ничего не объяснять и, по обычаю, промолчала, Светка тут же завелась:

– Молчишь? Боишься Анне поперек слово сказать? Думаешь, если будешь ей подпевать во всем, она за тебя перед шефом словечко замолвит? Они ведь друзья старые...

– А мне что за дело до их отношений? – Вероника недоуменно пожала плечами.

– Да? – Светка ехидно прищурилась. – Думаешь, мы все слепые? Никто ничего не видит?

– Уж ты-то точно видишь только то, что хочешь, – буркнула Вероника. – И вообще, тебе работать не надо? Тогда иди, стихи сочиняй поздравительные...

– Ты не командуй! – снова визгливо заорала Светка.

– Да отвали ты! – рявкнула Вероника, которой стало невмоготу такое терпеть.

Светка удивилась и ушла, а Вероника задумалась.

Что с ней происходит? Отчего она так грубо разговаривает? Конечно, Светка Соколова давно нарывается, но Вероника-то всегда держала себя в руках. Не на рынке работает, вокруг – приличные люди, опять же с заказчиками нужно быть вежливой. Все это – из-за Светкиных грубых намеков, в которых, надо сказать, нет ни слова правды. А может, есть?

Шеф Михаил Юрьевич ей нравится, это верно. Какой он яркий, талантливый! И красивый... Но Веронике все же не пятнадцать лет, на вещи надо смотреть реально, здраво. Разве пара ему она – унылая, сутулая пожарная каланча? Верста коломенская. Жирафа долговязая. Тетя, достань воробушка!

Ничего в ней нет примечательного, как человек – она неинтересна, и внешность тоже так себе... В общем, у нее и в мыслях нету ничего такого. И оправдываться перед Светкой ей не в чем.

– Девушка, может, вы обратите наконец на меня внимание? – послышался рассерженный голос клиента.

Оказывается, он давно уже топтался перед стойкой.

– Извините. – Вероника улыбнулась, забирая у него квитанцию.

На фотографиях был он сам – толстый, неопрятный, но довольный. И такая же толстая жена, тоже весьма довольная. Умеют же некоторые люди получать от жизни радость!

Антон подошел к двери Загряжского, позвонил.

Замок щелкнул, дверь распахнулась. Напротив нее в кресле на колесах сидел Леонид Романович.

Представительный, даже красивый в свои без малого семьдесят, с длинным выразительным лицом, иссеченным глубокими морщинами, обрамленным слегка вьющимися серебряными волосами. Лицо аристократа, лицо сильного, волевого человека. Вынужденная беспомощность явно тяготила его. Две недели назад Загряжский попал в ДТП, остался жив, но сложный перелом ноги лишил его возможности самостоятельно передвигаться.

– Ну что, Антон? – проговорил Леонид Романович с нетерпением. – Где она?

И только тут он заметил пластырь на голове соседа, ссадины и царапины на его лице.

– Что с вами случилось? – забеспокоился Загряжский, отъехал назад, пропуская Антона в прихожую. – Да заходите же! Вы что – попали в аварию? Заходите, присядьте, вам, наверное, тяжело стоять?

– Да нет, ничего... – смущенно отозвался Антон. – Я-то в норме, но вот она... – Он прошел в прихожую, закрыл за собой дверь, покаянно опустил глаза. – Дело в том, что... на меня напали, едва я вышел из магазина...

– Напали? – перебил его Загряжский. – Черт знает что творится в городе! Сколько их было?

– Я не знаю, я их не видел... меня ударили сзади по голове, я потерял сознание...

– Так вам срочно нужно к врачу! – заволновался Леонид Романович. – У вас может быть сотрясение мозга! С ним шутки плохи!

– Да нет, я нормально себя чувствую. – Антон пренебрежительно отмахнулся. – Но вот она...

– Она? – недоуменно переспросил сосед.

– Ну да... ваша табакерка... у меня ее украли. То есть отняли. Когда я пришел в себя, табакерки у меня не было...

В первый момент Загряжский не смог справиться со своим лицом: на нем проступили разочарование, горечь и даже злость. В следующее мгновение он взял себя в руки, вздохнул и проговорил почти спокойно:

– Ну, что поделаешь! Ничего страшного, главное, чтобы для вас это обошлось без последствий. Хотя, конечно, жаль, если я прав, эта табакерка принадлежала самому Робеспьеру...

– Кому? – переспросил Антон.

– Максимилиану Робеспьеру, – повторил Загряжский. – Ах, ну да, я всегда забываю, что нынешняя молодежь совершенно не интересуется историей... Максимилиан Робеспьер – один из вождей Великой французской революции, предводитель клуба якобинцев, председатель революционного Конвента...

– Ну, Леонид Романович, – перебил его Антон, – во-первых, напрасно вы причисляете меня к современной молодежи. Я не такой уж молодой человек...

– По сравнению со мной – вы просто мальчишка!

– Во-вторых, я не настолько безграмотен, как вы думаете. Во всяком случае, я кое-что слышал о Робеспьере, знаю, что он был вдохновителем революционного террора, за что его позже уважали большевики. Даже набережную в нашем городе назвали его именем. Удивился же я только тому, что эта табакерка показалась мне простоватой для человека, стоявшего во главе Франции, пусть и недолго.

– А вот это вовсе не удивительно! – возразил Загряжский. – Робеспьер даже среди своих соратников выделялся скромностью и аскетизмом, годами носил один костюм, жил в маленькой комнатке, которую снимал у столяра, даже когда стал председателем Конвента и фактическим диктатором Франции. Именно за такую бытовую скромность он получил у современников прозвище Неподкупный.

– Вы уверены, что эта табакерка принадлежала именно ему?

– Ну, пока не проведены все исследования, полной уверенности нет. Но предварительные данные говорят, что это так. В воспоминаниях одного из якобинцев написано, что в самом начале тысяча семьсот девяносто четвертого года Робеспьер в знак дружбы подарил серебряную табакерку своему молодому соратнику Огюсту Декланжу. Этот Декланж благополучно пережил якобинский террор, при Наполеоне дослужился до полковника. Его правнук переселился в Россию, служил; выйдя в отставку, стал помещиком Тамбовской губернии. А я несколько лет тому назад познакомился с интеллигентной старушкой, которая рассказала мне, что ее прадед был тамбовским помещиком, из обрусевших французов, фамилия его была Декланов. И в их семье как зеницу ока хранили некую табакерку. Истории этой табакерки старушка в подробностях не знала, но повторяла, что прадед очень ее берег, притом что табакерка с виду не представляла из себя большой ценности...

Витек Перегудов брел по улице, зыркая глазами по сторонам, – мало ли, подвернется что-нибудь стоящее. Подвыпивший работяга с оттопыренным карманом или бестолковая баба – в общем, кто-то, чьи карманы обчистить ничего не стоит.

Правда, сегодня Витек уже провернул хорошее дельце, так что день, как говорится, прожит не зря, не потрачен впустую, но терять квалификацию тоже не годится.

Оглядывая прохожих на предмет кражи, он чуть не прошел мимо длинной черной машины. Уже в самый последний момент заметил, что за рулем сидит мордатый бритоголовый тип – тот самый, который поручил ему раздобыть табакерку.

Бритоголовый мигнул Витьку – мол, садись в машину.

Два раза повторять ему не пришлось.

Витек сел на пассажирское место, удобно развалился, расплылся в улыбке.

Нет, все же хорошо живут эти богатые! Машины у них удобные, с мягкими сиденьями. Даже пахнет в них классно – коньяком, хорошим табаком, дорогой кожей. Витек довольно зажмурился, достал из кармана расческу, расчесал редкие рыжеватые волосы.

Машина сорвалась с места, проехала несколько кварталов, свернула под мост и снова остановилась.

Пока они ехали, настроение у Витька изменилось. Вообще, оно менялось быстро, как погода в Питере. Улыбка сошла с его лица, сменившись раздраженной гримасой. Витек подумал, что вот трудится он в поте лица, минуты свободной не имеет, носится по городу как ошалелый, но никогда в жизни не заработает на такую машину. Это сколько же кошельков нужно стащить, чтобы купить такое?..

– Принес? – вторгся в его мысли холодный, мертвый голос бритоголового.

– А как же! – Витек снова повеселел, полез за пазуху, нашарил там сверток. – Вот она!

Бритоголовый взял у него сверток, зашуршал бумагой.

– Дело сделано! – жизнерадостно проговорил Витек. – Пора расплатиться, согласно договору!

Это был самый приятный момент: сейчас бритый лох отслюнит Вите положенное, и можно будет с бабками в кармане закатиться к Анжелке на Третью Советскую... Анжелка – баба хорошая, с пониманием, но без денег к ней лучше не соваться.

Однако бритоголовый тип подозрительно долго молчал. А потом всем телом повернулся к Витьку и процедил:

– Что ты мне принес?

– То есть как это – что? – переспросил Витек. – Что ты велел, то и принес! Эту... как ее... табакерку!

– Это не та табакерка! Ты что – хочешь меня развести, как дешевого лоха?

Настроение Витька снова начало меняться. Этот бритый фраер, похоже, не хочет платить ему, что положено? Это он хочет обвести Витька вокруг пальца, хочет проехать без билета! Но нет, с ним, Витьком Перегудовым, такой номер не пройдет! Он хоть и не крутой авторитет, а мелкий приблатненный субчик, можно сказать – крестовая шестерка, об которую авторитетные уголовники ноги вытирают, но кинуть себя какому-то фраеру не позволит!

– Э, фраерок, – процедил он высоким неприязненным голосом. – Так дела не делаются. Ты мне велел взять вещь у того мужика, когда он выйдет из лавки, – я и взял. Я свое дело сделал как положено, так что попрошу рассчитаться!

Похоже, угрожающий тон Витька не произвел на бритого фраера никакого впечатления. Он неприязненно взглянул на карманника, презрительно скривил рот и ответил:

– Так вот что я тебе скажу. Принесешь мне ту табакерку, которая мне нужна, – получишь деньги, не принесешь – ни шиша не получишь! Я за просто так платить не собираюсь!

– Я тебе уже принес одну! Ежели она тебе не понравилась, я тут ни при чем! Ишь, чего захотел – чтобы я за одну плату два раза работал? Ищи себе другого дурака! Только сперва со мной рассчитайся! Витя Перегудов за просто так не работает!

– Надо будет – десять раз отработаешь! Смотреть надо было, что берешь! И не строй из себя крутого, я таких в гробу видал!

– Видал он?! – взвизгнул Витек, сам себя накручивая на истерику. – Ты таких, как я, еще не видал! Гони монету, как договаривались, или...

– Или что? – усмехнулся бритоголовый. – Вот что, вали-ка ты отсюда, пока цел! Я поищу другого исполнителя, потолковее!

Глаза Витька заволокла багровая пелена.

– Поищешь? – переспросил он и полез в карман, где у него лежал нож. – Это тебя в Обводном канале поищут, да только не найдут!

Однако вытащить нож он не успел.

Бритоголовый фраер оказался проворнее. Или он уже был готов к такому повороту событий, и нож у него был наготове. Во всяком случае, узкое лезвие вдруг сверкнуло у него в руке и мягко, словно в подтаявшее масло, погрузилось под ребра Витьку.

Витька охнул, в глазах у него потемнело, от чудовищной боли перехватило дыхание.

– Ты... что... – пролепетал он слабым, едва слышным голосом.

Это были его последние слова. Глаза Витька Перегудова погасли, и он провалился в глухую бездонную тьму.

– Пожалуй, так оно и лучше, – проговорил бритоголовый, убедившись, что Перегудов мертв. – Лишний свидетель мне ни к чему.

С этими словами он открыл дверцу машины, вытолкнул Витькино тело на мостовую, огляделся по сторонам.

Поблизости никого не было, и он поехал прочь.

Дверной колокольчик звякнул, как всегда, в самый неподходящий момент – главная героиня как раз собралась выпить отравленное вино. То есть она, конечно, не знала, что вино отравлено, а Леша уже обо всем догадался...

Он с неудовольствием отложил книгу, убрал ее в ящик стола и взглянул на посетителя.

Это был крупный широкоплечий мужчина с выбритой наголо головой. От него исходило ощущение уверенности и силы. Причем силы опасной, недоброй, коварной.

Леша подумал, что чтение детективов негативно сказывается на его нервной системе. Старик опять оставил его в магазине одного, уехал по каким-то своим делам и обещал вернуться к обеду.

– Я вам чем-то могу помочь? – произнес он свою коронную фразу.

– Помочь? – переспросил бритоголовый и уставился на Лешу тяжелым неприязненным взглядом. – Еще как можешь!

– Вы ищете что-то конкретное?

– Да, очень конкретное. Мне нужна табакерка.

– Табакерка? – Леша вновь почувствовал смутное беспокойство, но вымученно улыбнулся и указал на левую витрину: – Вот здесь, вы видите, есть несколько очень хороших табакерок. Какой суммой вы располагаете?

– Ты меня не понял, – процедил посетитель. – Мне не нужно это твое залежалое барахло. Где та табакерка, которую ты должен был отдать Загряжскому?

– А, так вы от Леонида Романовича?.. – пробормотал Леша, опустив глаза. – Ему не понравилась табакерка, которую он приобрел?

– Ты мне лапшу на уши не вешай! – бритоголовый придвинулся ближе, навис над прилавком. – Ты отдал Загряжскому не ту табакерку! Я тебя ясно спросил: где та?

Леша облизал пересохшие губы и часто, растерянно заморгал. Странный посетитель его здорово напугал, и он не знал, как выкрутиться из дурацкого положения.

– Ты меня не понял? – бритоголовый протянул руку, схватил с полки ту самую мейсенскую пастушку, из-за которой Старик недавно отчитывал Лешу, швырнул ее на пол. Статуэтка разлетелась на сотню розовых осколков.

– Что вы делаете?! – вскрикнул Леша и потянулся к тревожной кнопке. Старик говорил, что группа быстрого реагирования приедет через пять минут...

– Даже не думай! – рявкнул бритоголовый.

В его руке появился нож, глаза вспыхнули мрачным огнем, и Леша отдернул руку от кнопки.

– Ты меня так и не понял, – проговорил страшный посетитель, приставив нож к Лешиной груди. – Я с тобой не шутки шутить пришел. Мне нужна табакерка, та самая табакерка! Где она? Отвечай быстрее, у меня мало времени!

– Но... но ее здесь нет... – залепетал Леша.

– Ответ неправильный, – посетитель схватил свободной рукой чудную, синюю с золотом, немецкую вазочку для конфет и бросил на пол. Следом за вазочкой полетела чайная чашка с пухлым розовым ангелом. Севр, восемнадцатый век...

– Что вы делаете?! – вновь вскрикнул Леша.

– Освежаю твою память! Итак, в последний раз спрашиваю – где табакерка?

Бритый схватил старинную немецкую сахарницу в виде слона с погонщиком на спине. Леша вспомнил цену этой сахарницы и жалобно проговорил:

– Не надо... поставьте на место, пожалуйста... Ее... ту табакерку... купила девушка...

– Девушка? – Сахарница зависла над полом, Леша следил за ней как зачарованный. – Какая еще девушка? Что ты несешь? Девушки не покупают антиквариат!

– Она купила не для себя, – поспешно заговорил Леша. – Ей нужен был оригинальный подарок для шефа... для начальника... у него был день рождения...

– Начальник? – переспросил бритоголовый, покачивая на весу сахарницу. – Какой начальник? Не пытайся меня обмануть!

– Я не обманываю! – пробормотал Леша. – Честное слово! Да вот же ее визитка...

Он потянулся к ящику, куда сунул визитку той долговязой девчонки, но бритоголовый тип рявкнул:

– Я сказал – держи руки на виду! Или я их тебе укорочу!

– Но визитка...

– Я сам ее найду! – бандюга поставил злополучную сахарницу, обошел прилавок, выдвинул ящик, увидел там раскрытую книгу, хмыкнул, перетасовал стопку визиток.

– Вот эта! – пискнул Леша, показывая глазами на серебристый картонный прямоугольник.

Бритоголовый осторожно взял визитку двумя пальцами за края, прочел:

«Золотой глаз». Все виды художественной фотографии. Съемка на свадьбах, юбилеях, корпоративах. Мы запечатлеем счастливые моменты вашей жизни!»

– Ты ничего не перепутал? – процедил он угрожающе. – Это точно ее визитка?

– Я клянусь! – Леша выпучил глаза, прижал руки к груди.

– Ну смотри! – бритоголовый сунул визитку в карман, обошел прилавок, повернулся: – Если ты меня обманул – пеняй на себя!

Затем он небрежным жестом смахнул с прилавка сахарницу и покинул магазин, напоследок звякнув колокольчиком.

Леша еще долго не мог пошевелиться. Он смотрел то на дверь, закрывшуюся за страшным посетителем, то на разноцветные осколки фарфора, усеявшие пол магазина.

Решили праздновать в обед, для этой цели шеф разрешил даже закрыть ателье.

– Извините! – Вероника повесила на дверь табличку: «Закрыто по техническим причинам».

– Ничего, подождут, – уверенно сказала Светка, – не каждый день у нашего шефа день рождения. И все с ней согласились.

Нинель Васильевна нареза́ла торт, Вероника расставляла бокалы, фотограф Виталик открывал шампанское.

– Дорогой Михаил Юрьевич! – начала Светка, постучав ложечкой по стеклу и добившись относительной тишины. – В этот торжественный день позвольте поздравить вас...

– И с днем ваших именин! – гаркнул Виталик басом.

Светка покосилась на него злобно, но продолжала, стараясь перекричать смех и звон бокалов:

– Поздравить вас с вашим замечательным праздником и пожелать вам всего...

Сегодня стихи у Светки не получились. Вероника не знала, как для всех, а для нее это было приятным сюрпризом.

– Всего самого-самого, чего вы для себя хотите! – орала Светка. – И чтобы для вас всегда светило солнце в объектив...

– В объектив не надо, – ввернул неугомонный Виталик, – снимки не получатся...

Светка посмеялась вместе со всеми, но на Виталика бросила такой выразительный взгляд, что едва не прожгла дыру в него фирменной джинсовой рубашке.

– И в этот торжественный день мы решили преподнести вам памятный и очень оригинальный подарок! – Чтобы перекрыть шум, Светка завизжала, как циркулярная пила.

И уже вышла из кабинета Анна Валерьевна, держа в руках сверток с табакеркой, и улыбнулась, и протянула руки. Она настояла на том, чтобы лично вручить шефу подарок. Вероника подозревала – чтобы не допустить Светку до поцелуев. Наверняка Михаил Юрьевич сам об этом бухгалтера попросил, в прошлый раз он едва уловимо поморщился во время такого же действа. Светка еще, ко всему прочему, неумеренно обливалась отвратительно пахнущими духами.

Бухгалтер сделала шаг в сторону шефа, и тут у него зазвонил мобильный телефон. Он взглянул на дисплей, и мгновенно улыбка сбежала с его лица.

Анна Валерьевна махнула рукой Светке, чтобы та не вздумала кричать. Все знали, что это такое. Было у Михаила Юрьевича еще одно занятие. Иногда ему звонили и вызывали на съемку. Звонили не часто, но являться нужно было немедленно. Никто не знал, откуда звонят, известно было только, что снимать шефу приходится ну очень высоких лиц. И сейчас, надо думать, случилось именно то самое событие.

– Понял, – коротко сказал шеф в трубку, потом послушал еще и закончил: – Буду. Ну вот, – сказал он, убирая мобильник, – простите, ребята, но труба зовет. Вы уж тут празднуйте без меня.

– А подарок... – заикнулась было Светка, но шеф сделал большие глаза и показал пальцем наверх. И после этого исчез.

– А что? – сказал Виталик. – Так даже лучше. Раскрепостимся без начальства-то! Анна Валерьевна, давайте на брудершафт выпьем!

– Ну тебя, балабон! – отмахнулась бухгалтерша.

– Тогда с тобой, Вероничка! И поцелуемся непременно!

Он был ниже ее на голову, но выглядел ужасно смешным, когда закрыл глаза и вытянул губы трубочкой. Она глотнула шампанского и поцеловала Виталика в лоб.

Михаил проехал под железнодорожным мостом и выехал за пределы города. Где-то здесь его должны встречать...

Он покосился на заднее сиденье, где лежала сумка с оборудованием – камеры, объективы и все прочее, что может понадобиться для съемки. Сегодняшний день должен стать судьбоносным в его карьере элитного фотографа!

То есть, конечно, ему уже удалось приобрести имя, он был одним из самых известных фотографов в городе, но Ольшанский – это совсем другой уровень, это уже Москва... Если Ольшанский останется доволен – он может рекомендовать Михаила своим знакомым, а это – самые известные, самые богатые и влиятельные люди в стране... Главное, не ударить в грязь лицом, провести фотосессию на самом высоком уровне!

Занятый такими приятными и волнующими мыслями, Михаил едва не пропустил нужный поворот. В самый последний момент он увидел на перекрестке длинную черную машину и стоявшего возле нее человека, высокого и массивного, в длинном черном плаще, с наголо бритой головой.

Михаил, как настоящий фотограф, отметил, что этот бритоголовый человек очень фотогеничен, в нем есть какая-то зловещая красота, то, что называют харизмой. Если бы ему предстояло снимать этого человека, задача была бы очень простой, но Ольшанский – совсем другой случай: мелкий, тщедушный человечек с незначительным лицом. Трудно поверить, что он – магнат и миллиардер, один из богатейших людей нашего времени. Чтобы сделать его фотографии яркими и выразительными, Михаилу придется основательно потрудиться...

Бритоголовый помахал рукой. Михаил сдал назад, подъехал, опустил стекло:

– Вы, наверное, меня ждете?

– Если вы – Рубцов.

– Совершенно верно! – Михаил приветливо улыбнулся, назвал свое имя, но бритоголовый не представился в ответ, на лице его не дрогнул ни один мускул. Он пристально оглядел Михаила, сдержанно кивнул и проговорил:

– Поедете за мной!

Черная машина свернула на боковую дорогу и помчалась вперед. Михаил последовал за ней.

По сторонам от дороги пролетали светлые березовые рощицы, просторные поляны. Промелькнула маленькая невзрачная деревенька. На смену пронизанным солнцем лиственным рощам пришел темный, мрачный ельник.

Дорога сделала плавный поворот. Впереди показался шлагбаум. Черная машина мигнула задними огнями, сбросила скорость и плавно остановилась. Михаил остановился чуть позади. Бритоголовый мужчина вышел из своей машины, подошел к «Ауди» Михаила и наклонился:

– Пересядьте, дальше я поведу сам!

Михаил пожал плечами: у богатых свои причуды, а его дело маленькое – делай, что велят...

Он пересел на пассажирское место. Бритоголовый сел за руль, достал из кармана брелок, нажал на кнопку. Шлагбаум плавно поднялся, и машина покатила дальше.

Вскоре дорога сделала еще один поворот.

Михаил ожидал увидеть впереди красивый загородный дом или ухоженный парк с посыпанными гравием дорожками, с копиями античных статуй, гротами и беседками – но вместо этого в лесу показалась прогалина, обрывающаяся краем глубокого оврага.

Водитель затормозил, поставил машину на ручник и повернулся к Михаилу:

– Нам рекомендовали вас, как лучшего фотографа в городе.

– Ну что ж, не буду скромничать. – Михаил довольно улыбнулся. – Говорят, я и правда неплохо снимаю, у нас в городе я очень востребован. Знаете, как это бывает – несколько лет ты работаешь на репутацию, а потом репутация работает на тебя...

– Мы, конечно, могли вызвать из Москвы фотографа, с которым обычно работаем, – бритоголовый назвал известную фамилию. – Но решили попробовать нового человека. Так что, сами понимаете, от того, как вы себя покажете, будет зависеть ваше будущее...

С этими словами бритоголовый покровительственно похлопал Михаила по плечу.

Михаил хотел было возмутиться: он все же не рядовой служащий, он человек творческий, незаурядный и не привык к такому пренебрежительному обращению...

Но вдруг он почувствовал укол в плечо, голова закружилась, и слова застряли у него в гортани. Он внезапно ощутил ужасную слабость, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, как будто только что разгрузил вагон угля.

– Что... что это... что вы... что со мной... – пробормотал он едва слышно.

Язык онемел, он едва помещался во рту и ворочался с трудом, как после обезболивающего укола.

А бритоголовый тип внезапно изменился.

Глаза его заблестели, черты лица заострились, скулы залила восковая желтоватая бледность. Он склонился над Михаилом и проговорил холодным, жестким, требовательным голосом:

– Где табакерка?

– Ч-то?.. – переспросил Михаил, с трудом ворочая языком. – О чем... вы... говорите?..

– Ты слышал, – бритоголовый облизал сухие губы. – Повторяю: где табакерка?

– Ка... какая табакерка?.. – с трудом выдохнул Михаил. Он пытался понять, что происходит, чего хочет от него этот странный человек, но мысли ворочались в голове так же тяжело, как язык во рту.

– Старинная французская табакерка! – процедил бритоголовый. – Где она?

– Понятия... не имею... о чем вы... говорите... – пролепетал Михаил едва слышно.

– Тебе должны были ее подарить подчиненные! У тебя вчера был день рождения!

– Да... – честно признался Михаил. – День рождения... вчера... но я весь день был на выезде... они хотели отпраздновать сегодня, но не успели... ваш звонок...

– Черт! – бритоголовый ударил кулаком по сиденью. – Черт, черт! Какой прокол! – Он вновь склонился над Михаилом и спросил, тяжело двигая желваками: – У кого табакерка?

– Я... я не знаю... – Михаил испуганно смотрел в горящие пронзительные глаза. Он никак не мог понять, чего от него хочет этот ужасный человек.

Все это было непонятно и бессмысленно. Какое отношение имеет ко всему происходящему его несостоявшийся день рождения? При чем тут какая-то табакерка?

– Черт! – повторил бритоголовый, скривившись. – Похоже, ты и правда ничего не знаешь. После этого укола ты бы не смог врать. Но тебе это не поможет. Ты видел меня, ты знаешь о табакерке, значит, тебя ни в коем случае нельзя оставить в живых...

– Пожалуйста, не надо... – пролепетал Михаил, но у него не было сил даже на страх, даже на мольбу. Сознание его путалось, перед глазами плыли цветные круги и полосы.

Тем временем бритоголовый начал лихорадочно действовать. Он перетащил Михаила на водительское место, затем достал из кармана маленькую бутылочку водки, побрызгал вокруг, остатки влил в рот Михаилу. Затем снял машину с ручника, выбрался из нее и подкатил к краю оврага. Еще один сильный толчок – и машина, постепенно набирая скорость, покатилась вниз.

Водка, которую невольно проглотил Михаил, обожгла пищевод.

Сознание его внезапно прояснилось, зрение стало отчетливее. Он увидел несущийся ему навстречу склон оврага, увидел на самом его дне огромный валун. Машина катилась именно к этому валуну, еще несколько секунд – и она врежется в него, и тогда – все, конец...

Собрав остатки сил, Михаил бросил непослушное тело к дверце. К счастью, замок не был заблокирован, дверца распахнулась, и Михаил выкатился из машины. Он врезался лицом и плечом в склон, ободрал руку о корявый корень, ударился головой о толстый сук. В глазах у него потемнело, но он все же сумел откатиться в сторону, больше того – как раненое животное, инстинктивно ищущее убежища, заполз в колючие заросли можжевельника.

И тут ниже по склону раздался грохот – это его машина врезалась в валун. Зазвенели бьющиеся стекла, заскрежетал металл, на секунду наступила тишина, а потом грохнуло гораздо громче, чем в первый раз: взорвался бензобак.

Михаил приподнялся на локте, выглянул из своего укрытия и увидел схваченный огнем остов машины...

В ту же секунду последние силы оставили его, и он потерял сознание.

На краю оврага стоял бритоголовый человек в длинном черном плаще.

Он смотрел на пылающие обломки машины. Убедившись, что все кончено, он резко развернулся и зашагал обратно, к шлагбауму, туда, где оставил свою машину.

Чертова табакерка опять ускользнула от него. Такое впечатление, что она играет с ним в прятки!

Ну ничего, теперь он знает, где ее искать. Перед смертью фотограф раскололся. Ему не успели подарить табакерку – значит, она находится в фотоателье.

Робеспьер спустился с трибуны, опустив голову.

Его речь приняли хорошо, доброжелательно. Ему хлопали... но хлопали, как хлопают артисту на вторых ролях, хуже того – как ярмарочному фокуснику: сдержанно, покровительственно. Нет, ему нужен не такой успех... Мирабо, Варенн, Лафайет – вот кого толпа встречает бурными аплодисментами! В чем же причина их успеха? Да всего лишь в том, что у них есть имя, есть родословная, есть связи. Он же в глазах парижан был и остается жалким провинциалом. То есть даже сейчас, в годы Великой революции, нет равенства, нет справедливости!

Робеспьер сам удивился тому, с какой злостью он думает о более удачливых политиках.

Но разве он завидует выпадающим на их долю аплодисментам?

Нет, аплодисменты – это пустой звук, мишура, фальшивая монета! Если он завидует – то только месту, которое эти люди займут на страницах Истории. И даже больше этого – тому, что они смогут внести свой вклад в борьбу за Справедливость...

Робеспьер уже подходил к выходу из зала, когда его остановил худощавый человек средних лет в скромном сером сюртуке.

– Господин Робеспьер! – проговорил он вполголоса. – Не изволите ли...

– Не господин, а гражданин! – поправил его Максимилиан. – А впрочем, что вам угодно?

– Мне поручено пригласить вас на встречу с весьма влиятельными господами... простите, гражданами.

– Кто они такие и почему я должен идти на эту встречу?

– Разумеется, вы ничего не должны, но вам просили передать, что встреча с этими господами может самым благоприятным образом отразиться на вашей политической карьере.

Робеспьер задумался.

Конечно, это весьма странное приглашение, но отчего бы не принять его?

Только что он думал о том, что ему не хватает связей, влиятельных знакомств – и вот его приглашают на встречу некие влиятельные господа. Может быть, это перст судьбы? Может быть, это событие изменит его жизнь?

– Что ж, ведите меня! – решительно проговорил Робеспьер.

Незнакомец учтиво поклонился и вывел его из здания боковым коридором. На улице их ждал закрытый экипаж.

Робеспьер поднялся в него и сел на подушки. Человек в сером устроился на козлах, и экипаж тронулся.

В экипаже Робеспьер оказался не один. Напротив него сидел невысокий человек крепкого сложения в черной треугольной шляпе на голове. Робеспьер поздоровался с ним, как того требуют приличия, но тот в ответ только что-то нечленораздельно пробурчал.

Экипаж мчался, ровно покачиваясь на рессорах. Окна его были закрыты плотными шторами из черного бархата. Робеспьер хотел выглянуть в окно, чтобы узнать, куда его везут, но шторы были так плотно закреплены, что не оставалось ни щелки.

– Куда мы едем? – спросил он у своего спутника.

Тот опять что-то промычал.

– В конце концов, месье, это невежливо! – рассердился Робеспьер. – Извольте ответить на мой вопрос!

Незнакомец вновь замычал и открыл рот. Во рту у него торчал багровый обрубок языка.

Робеспьер испуганно замолчал.

Наконец экипаж поехал медленнее и вскоре остановился. Дверца его открылась. Немой спутник Робеспьера ловко выкатился наружу, откинул лесенку, помог пассажиру спуститься.

Робеспьер огляделся.

Они находились в незнакомом месте, в одном из предместий Парижа. Перед ними была кованая решетка, за ней – заросший, неухоженный сад.

Немой ключом открыл калитку, вошел в сад и жестом предложил Робеспьеру следовать за ним.

Несколько минут они шли по извилистой дорожке среди кустов жимолости, наконец вышли на открытый участок, посреди которого возвышался дом, скорее даже небольшой замок. По краям фасада имелись две круглые башни, в центре – каменное крыльцо. На двери – массивная бронзовая ручка в виде головы дракона с кольцом в пасти.

Немой поднялся на крыльцо, постучал в дверь бронзовым кольцом.

Дверь тотчас открылась.

На пороге стоял человек в черном камзоле и позолоченной маске. В руке его был массивный посох из черного дерева.

– Благодарю тебя, Поль! – проговорил он, кивнув немому, и тот тотчас же удалился.

– Приветствую тебя, путник! – на этот раз человек в маске обратился к Робеспьеру. – В этом доме тебя ждет теплый прием!

Из-за маски голос его казался гулким и каким-то неживым.

– Вы хотели встретиться со мной? – осведомился Робеспьер, желая как можно скорее прекратить эти странные церемонии и перейти к делу. – Я приехал. Извольте...

Но человек в маске не дал ему договорить. Он поднес палец к губам, повернулся и пошел в глубь особняка.

За дверью был огромный холл, выложенный черно-белыми плитами, как шахматная доска. В глубине этого холла разинул свою пасть камин – столь огромный, что в него вполне свободно мог бы въехать экипаж, на котором сюда привезли Робеспьера. По обеим его сторонам возвышались изваяния неких чудовищ с телами людей и головами волков.

– Чей это дом? – спросил Робеспьер своего провожатого, но тот вновь прижал палец к губам.

Они поднялись по лестнице, прошли по сводчатому коридору и вошли в длинную полутемную комнату.

В этой комнате за длинным столом восседали одиннадцать человек в таких же, как у провожатого, позолоченных масках. В глубине комнаты жарко пылало пламя в камине – не таком большом, как в холле, но очень красивом.

Робеспьер наконец понял, куда его привели.

Это была одна из масонских лож, о которых ему много приходилось слышать. Говорили, что некоторые ложи обладают большим влиянием. Что ж, может быть, это именно то, что нужно, здесь он приобретет те связи, которых ему не хватало, чтобы выйти в первые ряды деятелей революции...

Когда дверь открылась, все лица, точнее, все маски повернулись к вошедшим. Провожатый Робеспьера остановился на пороге и трижды ударил в пол своим посохом.

– Кто это стучит? – спросил человек, восседавший во главе стола.

– Это брат Скорпион, привратник ложи! – отвечал спутник Робеспьера. – Я привел путника, нуждающегося в гостеприимстве, и прошу братьев открыть перед ним свои сердца! Этого путника привела в наш дом любовь к справедливости! Один из наших достойных братьев готов поручиться за него!

– Готов ли этот путник принять на себя тяжелый труд вольного каменщика? – осведомился председатель, повернувшись к Робеспьеру.

Тот замешкался, не зная, что сказать, но за него ответил провожатый:

– Путник устал в долгой дороге. Позвольте ему посидеть у огня и послушать разговоры братьев.

– Да будет так! – Председатель указал на кресло, стоявшее у камина.

Провожатый подвел Робеспьера к этому креслу.

Максимилиан опустился в него и почувствовал исходящее от камина благодатное тепло.

Все заняли свои места, и продолжился прерванный разговор.

Человек, сидевший по правую руку от председателя, заговорил:

– Все же мне кажется, что наиболее достойная фигура – это граф Мирабо...

– Согласен с вами, брат Стрелец! – поддержал его сосед. – Он, как никто, умеет увлечь толпу, а сейчас именно симпатии толпы играют решающую роль в судьбах страны!

Но тут слова попросил брат Скорпион – тот самый, кто привел сюда Робеспьера.

– Вы все знаете, братья, – начал он. – Все вы знаете, что в котле революции, как в ведьмином горшке, перемешаны самые разные, самые противоречивые компоненты. Здесь и мечты о милосердии, о любви и братстве, здесь и ненависть к ближнему, жажда крови и наживы. Приспособиться к этой адской смеси, научиться управлять ею почти невозможно. Но можно добавлять в этот котел щепотку то одной приправы, то другой, добиваясь определенного вкуса. Никому не дано знать, кто завтра станет избранником толпы – но можно играть на вкусах этой толпы, на ее пристрастиях.

– Что мы с вами и делаем, – вставил реплику председатель.

– Совершенно верно. – Оратор вежливо кивнул. – Так вот, мне кажется, что самым правильным будет поддержать этого человека. – И он плавным, красивым жестом указал на Робеспьера. – Особенно учитывая имя того, кто его рекомендовал...

– Кто же это? – несколько надменно осведомился брат Стрелец.

Все повернулись к Робеспьеру. Он же растерянно молчал, глядя на того, кто привел его в эту комнату.

Брат Скорпион привстал и сказал нечто неожиданное:

– Друг мой, не угостите ли брата Стрельца табаком?

Максимилиан поднялся, подошел к удивленному масону и проговорил:

– Не хотите ли угоститься? У меня и в самом деле неплохой табак!

– Это неподходящий момент... – начал было брат Стрелец, но вдруг замолчал и буквально вцепился в табакерку.

– Что там, брат Стрелец? – осведомился председатель.

Тот молча протянул председателю табакерку Робеспьера.

Председатель поднялся со своего места.

– Так вот кто рекомендует нам этого путника!

Табакерка пошла по рукам. Она обошла вокруг стола и вернулась к Робеспьеру. Председатель повернулся к нему и взволнованно проговорил:

– Ваш приход – честь для всех нас! Мы готовы предоставить вам место за нашим столом, но правила ложи требуют соблюдения некоторых формальностей. Так что, прежде чем занять подобающее вам место, вы должны принести обычную клятву.

– Да будет так! – ответил Робеспьер.

Председатель достал откуда-то старинный свиток, протянул его Робеспьеру. Тот медленно, торжественно прочел:

– «Клянусь, во имя Верховного Строителя всех миров, никогда и никому не открывать без приказания от ордена тайны знаков, прикосновений, слов доктрины и обычаев масонства и хранить о том вечное молчание, обещаю и клянусь ни в чем не изменять ему ни пером, ни знаком, ни словом, ни телодвижением, а также никому не передавать о нем ни для рассказа, ни для письма, ни для печати или всякого другого изображения и никогда не разглашать того, что мне теперь уже известно и что может быть вверено впоследствии.

Если я не сдержу этой клятвы, то обязываюсь подвергнуться следующему наказанию: да сожгут и испепелят мне уста раскаленным железом, да отсекут мне руку, да вырвут у меня изо рта язык, да перережут мне горло, да будет повешен мой труп посреди ложи при посвящении нового брата, как предмет проклятия и ужаса, да сожгут его потом и да рассеют пепел по воздуху, чтобы на земле не осталось ни следа, ни памяти изменника».

– Аминь! – произнес председатель.

– Добрый день! – сказала Вероника. – Что вы хотели?

Заказчица выглядела очень плохо – нос красный, губы все время облизывает, одета небрежно, на пальто пуговицы нету. Больная, что ли? Вероника постаралась отодвинуться как можно дальше. Еще вирус подхватишь!

– Девушка, мне вот... увеличить для портрета...

И протянула маленькую карточку. Все ясно, не больна она вовсе, а плачет. И портрет этот нужен ей вовсе не для красоты, а для того, чтобы поставить его на видном месте в комнате, увить траурной черной лентой и перед ним расположить рюмку водки и кусок хлеба. Будет он так стоять, и люди, пришедшие на поминки, будут смотреть на него и вспоминать покойного.

Иной причины и быть не может, кому придет в голову делать портрет с фотографии на документы?

Вероника взяла из рук заказчицы крошечный прямоугольник фотокарточки и положила его перед собой. Вгляделась и оторопела.

У нее всегда была хорошая память на лица. И теперь она точно знала, что перед ней фотография того самого типа, который три дня назад толкнул ее на улице возле антикварного магазина. Того самого, кто ударил по голове мужчину в машине. И отобрал у него сумку. Ограбил его, в общем. Он, больше некому!

Вероника пристально посмотрела на снимок. Редкие волосы, залысины на лбу, маленькие тусклые глазки. Выражение не такое злобное, как в момент их столкновения, скорее испуганное.

– Что с ним случилось? – невольно спросила она, едва не добавив, что третьего дня она видела его живым и здоровым.

Женщина не удивилась ее вопросу.

– Умер мой Витенька, – она не удержалась и всхлипнула, – братик мой дорогой...

В голосе ее звучала такая боль, что Вероника опустила глаза. Подумать только, такой мерзкий тип, а вот, была же у него близкая душа, любила его эта женщина, видимо, искренне.

– Одни мы с ним были на свете, – женщина больше не сдерживалась, заплакала навзрыд, – мама умерла, когда ему всего пять лет было. А мне пятнадцать...

Она замолчала. Вероника уже думала, что продолжения не будет, но женщина снова заговорила:

– Жили с отцом, он пил сильно. Так я Витю вырастила. Маленький он такой был, все время болел. Качаю его, бывало, качаю, он все сказки просил ему рассказывать – про лису, там, как она волка обманула, про трех медведей...

– Вы успокойтесь, – мягко сказала Вероника, – теперь уж что...

– И верно, – женщина закивала головой и вытерла слезы рукавом, – что уж теперь делать! Только оплакать да похоронить по-человечески. Говорила ведь я ему, сколько я ему твердила: «Витя, не доведет тебя такая жизнь до добра!»

– А он что? – невольно спросила Вероника.

– А он только отмахивался – брось ты, все так живут! Да как же все, говорю, люди работают, премии получают, хорошего-то работника всегда ценят... А Витька смолоду такой был – с людьми плохо уживался, поработает два месяца – и заявление об уходе подает. Все, говорит, там сволочи, начальство норовит его обмануть, деньги недоплатить, я, говорит, горбатиться на чужого дядю не желаю!

Женщина помолчала, глядя, как Вероника аккуратно заполняет бланк заказа.

– Так вот и жил... Женился было, только она и года с ним не выдержала – злой он очень бывал, когда выпьет... Может, и правда на работе к нему плохо относились – с двумя судимостями-то на хорошую работу кто возьмет?

Женщина сообразила, что ляпнула лишнее, и прикрыла рот рукой, но Вероника даже не подняла головы от своих бумажек, как будто не слышала ее слов.

– Так и перебивался, мне ничего не рассказывал. То последние деньги у меня выпросит, а то придет веселый, при деньгах – гуляем, говорит, Анька, все у нас будет путем! Витя, говорю, нечестные это деньги, не будет от них ничего хорошего! Так оно и вышло... погиб мой Витенька...

– Как – погиб?! – Вероника подняла голову от бумаг. – Вы же говорили – умер... Я так поняла, что сердечный приступ...

– А тебе не все равно? – чужим, грубым голосом спросила вдруг женщина.

– Мне? – Вероника пожала плечами. – Разумеется, все равно. Вы говорите я слушаю. Это моя работа.

Что-что, а разговаривать с клиентами она умела. Попадаются ведь люди разные. Иной и расскандалится на пустом месте. Вероника всегда была с клиентами вежлива, но и постоять за себя могла.

– Извини, – женщина сникла, – это я от горя. Одна ведь теперь осталась я на свете, никого нету! Зарезали Витю, братика моего... Позавчера утром рано – звонок. Спрашивают: «Перегудов Виктор Анатольевич вам кем приходится?» – «Брат, – говорю, – родной, я сама Перегудова Анна». Ну он мне и бухнул сразу – нашли, мол, тело вашего брата под мостом в безлюдном месте...

– Ограбили?! – снова невольно вырвалось у Вероники.

– Да нет, бумажник на месте. Я ему подарила на прошлый Новый год... Там денег, конечно, не было почти, но права водительские лежали, хоть и просроченные давно... По ним его и опознали... Вот так... Сколько с меня?

Женщина заплатила за срочность, увеличенная фотография нужна была ей завтра. Вероника аккуратно подколола все квитанции и еще раз посмотрела на крошечную фотографию. Она вспомнила, какой лютой ненавистью полыхнули эти глаза тогда, три дня тому назад, и как он прохрипел: «Убью!»

Вот так вот. Тебя самого убили. Что не удивительно. Что-то не поделили дружки-приятели, вот и получил этот Витя нож в сердце.

Что ж, он это заслужил. Сколько на его совести таких случаев, как тогда, третьего дня? Хорошо, что не так сильно он того мужчину стукнул, а мог бы... Впрочем, и до того типа из машины Веронике нет никакого дела, она уж и забыла...

– О чем это ты размечталась? – ехидно спросила подошедшая неслышно Светка Соколова.

Что-то у нее в последнее время изменилась манера поведения. Раньше она носилась, как слон, энергия из нее била фонтаном, а теперь вот взяла моду подкрадываться неслышно.

– Вот, как раз для тебя работа есть. – Вероника протянула ей карточку. – Сделай получше, постарайся, женщина очень просила, у нее других фоток нету...

– Да что тут можно сделать? – возмутилась Светка. – И снимок некачественный, и рожа у него...

Вероника промолчала: в принципе Светка была права.

– А я ведь знаю, о ком ты думаешь. – Светка не уходила. – О ком мечтаешь и ночами грезишь...

– Ты бы шла работать, – посоветовала ей Вероника.

– А что ты распоряжаешься? – мгновенно завелась Светка. – Ты у нас пока что не главная...

– Ты тоже, – буркнула Вероника.

– Если ты надеешься с Михаилом роман закрутить, то брось об этом думать! – Светкин голос стал еще более ядовитым. – У него жена вторая, молодая, красивая – не тебе чета, моли бледной!

Вот за что она так Веронику ненавидит? Вроде бы не ругались они никогда, не ссорились...

– Ты с чего это все взяла? – против воли спросила Вероника. – Фантазия у тебя слишком богатая, это точно... Ты, может, сама к шефу неровно дышишь?

– Мы все в него немножко влюблены, даже я... – рассмеялась Нинель Васильевна, подходя к ним, – уж больно он человек неординарный, творческий...

Вероника посмотрела на нее с благодарностью.

– Девочки! – в дверях кабинета стояла бухгалтер Анна Валерьевна, лицо ее было неестественно бледным, и помада на губах выделялась очень ярко. – Девочки!..

– Что такое, что случилось?

– Девочки! – голос у бухгалтерши дрожал. – Ой, девочки, беда!

Она вдруг схватилась за голову и взвыла по-бабьи.

– Да не томи, Анна, говори уж! – рявкнула Нинель Васильевна.

Ее слова возымели действие. Анна Валерьевна посмотрела на коллег более осмысленно и довольно твердым голосом сообщила, что их шеф, Михаил Юрьевич, попал в автомобильную аварию и сейчас находится в больнице в тяжелом состоянии.

От такой новости все трое окаменели на месте. Вероника очнулась от стука – это у уборщицы выпало из рук ведро с мыльной водой.

– Это точно?! – ахнула Нинель. Остальные говорить не могли.

– Точно, Юлия только что звонила.

Юлией звали новую жену шефа, совсем молодую и очень интересную девицу. Михаил Юрьевич женился на ней недавно, года еще не прошло. Вероника ее не видела, новая жена оказалась не из тех, кто первым делом устраивает инспекцию на работе мужа и меняет его секретаршу.

– Еще вчера, – всхлипывала Анна Валерьевна, – а мы ничего не знали! А сегодня он в себя пришел, установили его личность, позвонили ей, она – нам... Ой, горе-то!

– Что теперь будет? – Светка шмыгнула носом. – Если он...

– Не каркай! – строго прикрикнула бухгалтер. – Будем работать, как раньше!

– И правда, – Нинель Васильевна укоризненно покачала головой, – разве можно такое говорить, когда человек в тяжелом состоянии? Как это случилось-то?

– Она сама толком не знает, вроде бы машина его свалилась в овраг. Ехал по незнакомой дороге, на Карельском перешейке где-то. Ну, вчера его туда вызвали... Да что гадать, – Анна Валерьевна вдруг засуетилась, – нужно в больницу ехать, там, на месте, все и разузнаем. Все равно мне Мишина подпись на документах нужна...

– Ты за рулем-то сможешь? – по-свойски спросила Нинель Васильевна.

– А что делать? – вздохнула бухгалтерша и оглянулась на Веронику. – Слушай, поехали со мной, все-таки рядом кто-то будет. Света, ты пока на заказах посидишь.

– Но у меня работа... – Светка потрясла квитанцией, что дала ей Вероника.

– Совместишь! – теперь голос бухгалтера зазвучал как раньше – жестко, видно, она уже полностью пришла в себя.

Доехали они быстро, в пути Анна Валерьевна молчала, сосредоточившись на дороге. Михаил Юрьевич занимал отдельную палату, об этом уже позаботилась его жена. Посетителей к нему пускали в любое время, кроме, разумеется, ночи.

Палата находилась в самом конце коридора, там, в тупичке, стояло большое разлапистое растение в кадке и низкий диван, обитый синим дерматином.

– Ты посиди здесь. – Анна Валерьевна помедлила, взявшись за ручку двери.

– Хорошо. – Вероника и сама хотела предложить ей это – нечего к больному человеку толпой вваливаться.

Она успела заметить в приоткрывшуюся дверь шефа, лежавшего на кровати. Одна нога у него была в гипсе, голова забинтована.

Вероника присела на диван, посидела немного и оглянулась на четкий стук каблуков. К палате подошла молодая женщина. Она шла неторопливо, ступая с уверенностью, и выглядела так, что казалось от нее исходит сияние. Не мягкое нежное сияние, в котором старые мастера рисовали на картинах Мадонну, нет, эта на Мадонну никак не походила. От нее исходил блеск – яркий, жесткий и холодный, как от энергосберегающей лампы.

Во всяком случае, в коридоре сразу стало светлее. Немногочисленные встречные невольно оглядывались ей вслед – и доктора, и больные, и не только мужчины. Женщины смотрели на нее без всякой зависти – не станешь же завидовать голландской королеве, Виктории Бекхэм или Анджелине Джоли.

Женщина подошла ближе и по-хозяйски взялась за ручку двери в палату Михаила Юрьевича. И Вероника поняла, что это и есть новая жена шефа. И еще одну вещь она уразумела: жена его была совершеннейшая красавица. Надето на ней было что-то очень простое, но ясно, что дорогое. И волосы, светлые, свободно падали на плечи. Она была очень стройна, худая, ничего лишнего. И глядела на весь мир свысока. Потому что ростом была едва ли не выше Вероники. Ну да, каблуки же...

Не обратив на застывшую Веронику ни малейшего внимания, как на деталь обстановки, Юлия вошла в палату и плотно закрыла за собой дверь. И только тогда Вероника решилась пошевелиться. Собственно, окаменела на месте она не от страха – кого ей бояться? Ею овладело странное чувство – неужели можно жить вот так? Смотреть поверх всех голов не потому, что презираешь людей, а потому, что с высоты своего роста можешь видеть то, что не дано другим?

Дверь палаты беззвучно открылась, показались Анна Валерьевна и Юлия.

– Вероника, – приветливо обратилась к ней бухгалтер, – ты не могла бы оплатить сейчас палату и медицинские услуги? С завтрашнего дня мы будем по безналичному оплачивать, за счет фирмы.

– Касса внизу, слева, – сказала Юлия и сунула Веронике деньги, при этом так и не посмотрев на нее.

Вероника встала и, кажется, впервые после того, как выросла так неожиданно, выпрямилась и голову подняла как можно выше. Тяжеловато, но привыкнуть можно. Она спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта, долго разбиралась в кассе, наконец получила нужные квитанции и пошла обратно. И, открывая дверь на лестницу, столкнулась с мужчиной в спортивном костюме. Значит, это больной, подумала Вероника и тут же отметила черные синяки вокруг его глаз. Здесь, в травматологическом отделении, не было в этом ничего странного, значит, ударили человека по голове, вот синяки и проявились.

Вероника остановилась, пропуская мужчину, но он, вместо того чтобы пройти, вдруг придержал дверь.

– Здравствуйте! – В голосе его прозвучала самая настоящая радость. – Вот хорошо, что я вас встретил!

– Простите? – Вероника нахмурилась было, но решила по выражению его лица, что он просто обознался.

Не в том человек положении, чтобы приставать к незнакомым девушкам здоровье не позволяет, да и к ней, если честно, на улице никогда не вязались.

– Вы меня не узнаете, – в его голосе прозвучало самое настоящее огорчение, – ну конечно, с такой-то рожей... Мы с вами три дня назад встречались, ну, вы еще меня в сознание привели...

– Так вы... – озарило Веронику, – тот, кого по голове ударили?!

Тут их разговор беспардонно прервала толстая тетка с двумя тяжеленными котомками, в которых она несла продукты своему сыну или мужу.

– Слушайте, вы бы хоть в сторонку отошли, встали на проходе и ни туда ни сюда!

Тетку можно было понять – из одной огромной сумки явственно пахло жареной курицей с чесноком, тетка купила ее тут же, в ларьке возле больницы, и боялась, что курица остынет.

Мужчина потянул Веронику в сторону, к окну. Она вгляделась в него с удивлением. Вроде бы раньше он был даже симпатичным, впрочем, она не очень помнит. Теперь же его здорово портили черные круги вокруг глаз.

– Что, на очкового медведя похож? – грустно улыбнулся он. – Стукнули по затылку, а синяки на лице появились. Я что хотел сказать, – заторопился он, – вы уж простите меня за то, что так невежливо с вами обошелся. Видно, и вправду не в себе был, даже спасибо вам не сказал за то, что вы помогли мне тогда.

– Все-таки решили в больницу поехать? – спросила Вероника из вежливости, чтобы поддержать разговор.

– Да нет, сгоряча-то я домой поехал, отчитался перед Леонидом Юрьевичем, что украли у меня табакерку. Он расстроился, конечно, и я тоже. Ну, пошел я домой, а к вечеру мне так плохо стало! Голова болит, перед глазами все плывет, тошнота и все такое... Вызвал «Скорую», вот, привезли сюда, обследовали...

– Сотрясение мозга?

– Легкое, меня скоро выпишут.

– Ну, желаю вам скорейшего выздоровления... – Вероника уже повернулась, чтобы уйти, но тут же остановилась: – Вы говорите, табакерку у вас украли?

– Ну да, я по просьбе Леонида Юрьевича – это сосед мой – заезжал в магазинчик антикварный, за табакеркой. Старик как узнал, что меня ограбили, так прямо в лице переменился.

– Что, очень ценная? – невольно спросила Вероника, вспомнив табакерку, которую купила она, и как Светка Соколова над ней издевалась.

– Да по деньгам-то не очень, а старику она зачем-то нужна была... говорит, историческая ценность. С виду ничего особенного – какой-то тип на ней бородатый...

Вероника вспомнила, что она видела в магазине ту табакерку, этот противный парень-продавец пытался ее продать ей, но было дорого. Внезапно она сообразила, что очень долго отсутствует, наверное, ее уже ждут.

– Послушайте, – он верно угадал ее беспокойство, – я вас так не отпущу! Дайте свой телефон, когда я выпишусь и эта красота сойдет, – он мигнул, – мы хоть сходим куда-нибудь. Конечно, если вам удобно...

Она не могла не оценить его деликатность. Не стал ставить ее в неудобное положение, не спросил в лоб – замужем она, не замужем, есть у нее кто-то или нет. Вероника вовсе не собиралась выкладывать первому встречному все про свою жизнь.

– Доктор сказал – вы все правильно сделали, – заторопился он, – если бы я подольше там провалялся и холодное к голове не приложили бы, была бы гематома и все кончилось бы гораздо хуже. Так что я вам очень признателен. Ну, так дадите телефон? Кстати, меня зовут Антон.

– А я – Вероника. – И она сунула ему карточку с реквизитами фотоателье «Золотой глаз», которые шеф велел раздавать всем и каждому повсюду. – Пока, поправляйтесь!

Анна Валерьевна с Юлией стояли уже в коридоре.

– Почему так долго? – нахмурилась Юлия.

– Народу в кассе много было, – спокойно ответила Вероника, стараясь донести до нее мысль, что она на жену шефа не работает и выполнила ее поручение исключительно из любезности.

И выпрямилась, так что они оказались ростом вровень, глаза в глаза, и у Юлии не получилось посмотреть на нее свысока.

В машине Анна Валерьевна, огорченно качая головой, рассказала, что у шефа из-за травм произошло частичное фрагментарное выпадение памяти, что помнит он только, как поехал по нужному адресу, а вот что там случилось – из головы вон. Очнулся в овраге от холода, рядом – машина сгоревшая, покореженная. Выполз кое-как на тропинку, добрые люди его подобрали, довезли до города и сдали в ближайшую больницу. Как он оказался на той дороге, кто его туда вызвал – шеф понятия не имеет. Упал удачно, сумел из машины выбраться, иначе бы сгорел, а так – только голову ушиб, нога сломана и два ребра. В общем, жить будет.

– Тихон, все ушли, можешь выходить! – проговорил Юрий Петрович, когда входная дверь закрылась за последним припозднившимся сотрудником бизнес-центра.

Сумка зашевелилась, из нее высунулся влажный черный нос, а затем – круглый любопытный глаз. Глаз внимательно огляделся по сторонам, моргнул, и из сумки выскочил Тихон – симпатичный жизнерадостный фокстерьер.

Юрий Петрович работал в бизнес-центре ночным дежурным, по-старому говоря – сторожем. Правда, в отличие от прежних сторожей он был вооружен не допотопной берданкой, а современной электронной техникой. Перед ним на столе стояли телевизионные мониторы, на экранах которых дежурный мог, не выходя из своего закутка, видеть холл бизнес-центра и входные двери. В случае, если бы на этих мониторах появился злоумышленник, он должен был всего лишь нажать тревожную кнопку, после чего немедленно появилась бы группа захвата из частного охранного предприятия «Снежный барс».

Работа Юрию Петровичу нравилась. По ночам его все равно мучила бессонница, а тут можно было спокойно пить чай с печеньем и сушками, решать кроссворды и смотреть ночные программы по телевизору. Благо по какой-то необъяснимой причине отечественные телеканалы по ночам показывают гораздо более интересные передачи, чем днем или в вечерний прайм-тайм.

Правда, была одна проблема.

Проблему эту звали Тихон.

Тихон был очень привязан к хозяину, и когда по ночам того не бывало дома, он начинал громко лаять. Юрий Петрович с Тихоном проживали в так называемом хрущевском доме, звукоизоляция в нем была никудышная, и соседи, которым Тихон не давал сомкнуть глаз, обещали Юрию Петровичу принять самые серьезные меры, если он немедленно не прекратит это безобразие.

Юрий Петрович обратился к администратору бизнес-центра господину Пышкину с просьбой разрешить ему брать Тихона на работу, но тот, увидев Тихона, неожиданно уперся.

– Если бы у тебя был питбуль, ротвейлер или хотя бы доберман-пинчер – это еще куда ни шло, все-таки охранная собака. Можно было бы даже на довольствие ее поставить. А от этого мелкого недоразумения – одни неприятности! Охранник из него никакой, а нашкодить он вполне может! Испортит вверенное нам имущество или, не дай бог, нагадит в холле или на торговых площадях...

Юрий Петрович хотел возразить, что Тихон – пес воспитанный и где не положено не гадит, но тут в дискуссию вмешался сам фокстерьер. Услышав, что администратор обозвал его мелким недоразумением, он оскорбился и укусил Пышкина за щиколотку. То есть укусить он не успел, но брюки администратору порвал, отчего тот ужасно рассердился и приказал Юрию Петровичу немедленно удалить с объекта это мелкое, но весьма вредное создание.

Положение сложилось совершенно безвыходное. Дома оставлять Тихона не было никакой возможности, на работу его не пускал суровый администратор. К счастью, Юрию Петровичу подсказала выход Нинель Васильевна, уборщица из фотоателье. Нинель Васильевна была женщина умная, в прошлом – кандидат наук, Юрий Петрович ее уважал и часто спрашивал у нее какое-нибудь сложное слово для кроссворда. Вот и теперь он спросил у нее совета.

И Нинель Васильевна его не подвела.

– Вот в метро с собаками тоже не пускают, – начала она издалека. – А у меня была раньше собачка, такса, звали ее Матильда. Очень, кстати, хорошая была собачка, послушная! Скажешь ей – Матильда, сиди тихо, так она даже не тявкнет...

– Вы не отвлекайтесь, пожалуйста! – напомнил женщине Юрий Петрович. – У меня проблема серьезная...

– Да-да, я как раз по вашей проблеме и рассказываю! Значит, в метро с собаками не пускают, а мне непременно нужно было с Матильдой на дачу ехать. Цветы полить, клубнику прополоть, да еще много чего... Так я ее в сумку запихнула, на молнию застегнула и предупредила Матильду, чтобы она сидела тихо. А Матильда у меня была очень послушная собачка. Пока я через турникет шла, пока по эскалатору ехала, она тихо в сумке сидела, никто и не заметил. А потом уж, в вагоне, я сумку немножко расстегнула, чтобы ей не скучно ехать было, чтобы можно было по сторонам посмотреть... Так и вы – приносите своего Тихона в сумке, а потом, когда все уйдут, можете его выпустить!

Юрий Петрович поблагодарил женщину за дельный совет и в первое же дежурство воспользовался им.

Правда, подозрительный Пышкин, увидев большую сумку сторожа, поинтересовался, что там у него.

– Мне доктор прописал специальное диетическое питание! – выдал Юрий Петрович заранее заготовленный ответ. – Кисломолочные продукты и протертые овощи!

Администратор фыркнул, но возражать не стал – к диетическому питанию у него претензий не было.

И вот с тех пор Юрий Петрович каждый раз приносил Тихона на работу в сумке. Тихон к такому образу жизни быстро привык, вел себя тихо, в соответствии с именем, но как только все сотрудники уходили, выбирался из сумки и бегал, чтобы размять лапы.

Выпустив Тихона, Юрий Петрович поставил чайник и достал газету с кроссвордом. Услышав знакомый шорох, фокстерьер прибежал к хозяину: он знал, что у Юрия Петровича есть с собой несколько вкусных бутербродов, и рассчитывал на свою долю.

Кроссворд попался какой-то трудный. Наткнувшись на полупроводниковый прибор из двенадцати букв, Юрий Петрович пожалел, что нет поблизости умной Нинели Васильевны, и взглянул на экраны мониторов.

На экранах все было спокойно, но Тихон вдруг насторожился, поднял уши и тихонько заворчал.

– Что ты, Тиша! – приструнил его хозяин. – Все спокойно! Сейчас мы с тобой будем чай пить...

Фокстерьер, однако, не унимался. От тихого ворчания он перешел к довольно громкому и сердитому рычанию, а потом схватил хозяина за штанину и потащил его к двери, выходившей в холл.

– Да что на тебя нашло! – недовольно проговорил дежурный. – Все же спокойно!

На всякий случай он вновь взглянул на экраны.

В холле не было ни души, все двери закрыты – в общем, тишина и благодать. Но тут Юрий Петрович заметил одну очень странную вещь.

Слева от входной двери, как вчера, позавчера и за неделю до этого, стоял кофейный автомат.

А ведь когда он пришел на дежурство, автомата там не было. Юрий Петрович даже спросил о нем у администратора, и Пышкин сообщил, что автомат увезли на ремонт...

Откуда же он теперь взялся?

Юрий Петрович выскочил в холл и первым делом заметил, что автомата... нет! А уже затем он увидел, что дверь, ведущая в ателье знаменитого фотографа Рубцова, приоткрыта.

Тихон взглянул на хозяина очень выразительно: мол, я же тебя предупреждал, а ты больше веришь всякой глупой технике, чем собственному псу!

– Что же это творится, Тиша? – проговорил Юрий Петрович вполголоса. – Это же, выходит, у нас кража со взломом?!

По инструкции ему полагалось немедленно вызывать группу захвата, но администратор Пышкин предупреждал дежурного, что в случае ложного вызова стоимость этого вызова вычтут из его зарплаты. А зарплата у ночного дежурного и так небольшая. Поэтому, прежде чем вызывать подмогу, следовало убедиться, что действительно имеет место проникновение на охраняемый объект.

Юрий Петрович подкрался к двери фотоателье и заглянул внутрь.

Фокстерьер внезапно утратил свою обычную смелость и робко жался к ногам хозяина.

В помещении ателье было темно и тихо. Юрий Петрович проскользнул в дверь, сделал шаг вперед и прислушался.

Сначала он ничего не услышал – ничего, кроме обычных ночных звуков. Но вдруг из дальнего конца комнаты донесся приглушенный шорох и скрип открываемой двери.

– Кто здесь? – строго проговорил дежурный и щелчком включил верхний свет.

В первую секунду он ослеп от этого света, ему пришлось зажмуриться, но вскоре зрение вернулось, и Юрий Петрович увидел перед собой незнакомого человека.

Это был высокий крупный мужчина с выбритой наголо головой. В руке у него был пистолет. Причем пистолет с глушителем. Такие Юрий Петрович видел только в кино.

Незнакомец стоял рядом с открытым сейфом, и у Юрия Петровича не было никаких сомнений, что этот сейф он только что открыл самым преступным способом. В левой руке злоумышленник держал какой-то небольшой сверток, наверняка извлеченный из сейфа. Возможно, это была пачка денег или что-то еще более ценное, иначе с какой стати это хранили бы в сейфе?

– Руки вверх! – закричал бравый охранник и потянулся к кобуре.

В этот драматический момент нам придется сделать два отступления, без которых происходящее будет не совсем понятно.

Во-первых, Юрий Петрович вовсе не был таким уж храбрым и решительным человеком, и если он закричал «Руки вверх!», то сделал это неожиданно для самого себя и, скорее всего, от растерянности. Или оттого, что видел подобные сцены в многочисленных сериалах, и они (эти сцены) заканчивались вполне благополучно.

Во-вторых, кобуру он носил на поясе исключительно для красоты и солидности никакого оружия у него не было. Оружия Юрию Петровичу не полагалось, поскольку в любой критической ситуации ему велели геройства не проявлять, немедленно нажимать на тревожную кнопку и ожидать прибытия группы быстрого реагирования. Итак, оружия в кобуре не было, а была там пластиковая косточка, которую Юрий Петрович купил для Тихона, но не успел еще отдать фокстерьеру, поскольку отвлекся на более насущные проблемы.

Бритоголовый незнакомец ничуть не испугался. Когда неожиданно вспыхнул свет, он машинально прикрыл глаза левой рукой. Освоившись с ярким освещением, он вскинул пистолет и навел его на бесстрашного охранника.

Тут наконец до Юрия Петровича дошло, что он не участвует в съемках сериала, а столкнулся с самым настоящим бандитом и имеет все шансы в ближайшую секунду отправиться на тот свет.

От испуга он совершенно растерялся и не нашел ничего лучшего, как зажмурить глаза, втянуть голову в плечи и безмолвно ожидать рокового выстрела.

Однако прошла целая секунда и ничего не произошло. Только с той стороны, где находился злодей с пистолетом, доносилось какое-то странное пыхтение, перемежающееся негромким повизгиванием.

Тогда Юрий Петрович преодолел страх и открыл глаза – сперва один, затем другой.

То, что он увидел, повергло его в изумление.

Бритоголовый злодей вертелся на месте, а на него наскакивал фокстерьер Тихон, пытаясь вцепиться ему в щиколотку. Злодей размахивал руками, как ветряная мельница, отбиваясь от назойливого фокстерьера, но Тихон не унимался и только с каждой секундой увеличивал интенсивность наскоков.

Вдруг бритоголовый зацепился ногой за телефонный провод, потерял равновесие и с грохотом рухнул на пол. При этом он выронил пистолет и подозрительный сверток. Пистолет отлетел к ногам Юрия Петровича, а сверток схватил зубами героический фокстерьер.

Охранник, в отличие от Тихона, не проявил мужества и бесстрашия. Вместо того чтобы завладеть пистолетом преступника и с помощью этого оружия совершить задержание, он отфутболил пистолет в дальний угол, выскочил в холл, добежал до своего закутка и нажал на тревожную кнопку. Впрочем, именно так он и был обязан действовать согласно должностной инструкции.

Зато фокстерьер повел себя куда более мужественно. Гордо зажав сверток в зубах, как свою законную добычу, он отбежал в сторону, за стеллаж, где в большой деревянной кадке произрастало экзотическое растение с огромными листьями, напоминавшими ладони с растопыренными зелеными пальцами.

Фокстерьер – норная собака, то есть он замечательно умеет рыть землю, что и делает при каждом удобном случае. Вот и сейчас Тихон в считаные секунды вырыл в кадке глубокую ямку, засунул в нее свой боевой трофей и мгновенно засыпал его землей.

Тем временем бритоголовый злодей поднялся на ноги, обежал стеллаж и увидел фокстерьера, который с самым независимым видом сидел посреди комнаты, облизывая запачканный землей нос.

– Куда ты ее дел, скотина?! – завопил злодей.

Этот крик был не более чем проявлением гнева и безысходности.

Разумеется, фокстерьер ничего не ответил. Напротив, увидев своего врага, он с новыми силами бросился на него и очень ловко разодрал бритоголовому брюки.

В это время за окном завыла сирена – это к бизнес-центру подъезжала машина оперативной группы.

Бритоголовый выругался, подобрал свой пистолет и поспешно ретировался с поля боя, оставив его в распоряжении гордого фокстерьера.

Через минуту в помещение ворвались оперативники.

Юрий Петрович доложил им о происшествии, предъявил открытый сейф. Тут же командир опергруппы дозвонился до администратора бизнес-центра. Господин Пышкин еще не заснул, он мгновенно оценил ситуацию и через полчаса приехал на место происшествия. Оглядев ограбленный офис, он нашел телефон владельца фотоателье. Однако того не было дома, и Пышкин дозвонился до бухгалтера фирмы.

Анна Валерьевна переполошилась, примчалась на такси и прямиком бросилась к вскрытому сейфу.

Ознакомившись с его содержимым и убедившись, что самое, с ее точки зрения, ценное – финансовая документация и квартальная отчетность фирмы – осталось на месте, не пропала даже небольшая сумма наличных денег, которую хранили в сейфе на случай непредвиденных расходов, Анна Валерьевна облегченно перевела дыхание и сообщила представителям компетентных органов, что у них ничего не пропало.

– Выходит, Юрий Петрович, ты их вовремя спугнул! – проговорил господин Пышкин, уважительно взглянув на охранника. При этом он придал своему лицу двойственное выражение, дав тому понять, что видит робко прятавшегося за кадкой фокстерьера, но не хочет поднимать скандал в присутствии посторонних.

Но Юрий Петрович решил, что ситуация сложилась в их с Тихоном пользу и грешно этим не воспользоваться.

Когда опергруппа закончила все дела и уехала, Пышкин, закрыв за ними дверь, вернулся в комнатку охранника и строго проговорил:

– Думаешь, я не заметил твою собачонку? Я тебе, кажется, ясно говорил, чтобы ее здесь не было!

Юрий Петрович, однако, был уже готов к нелицеприятному разговору с начальником и с ходу перешел в нападение:

– Это не собачонка какая-то, а замечательный охранный пес! Между прочим, это он предотвратил преступление! Собственноручно, как говорится! Слышали, что бухгалтерша сказала? Из сейфа у них ничего не пропало, а почему? Потому что Тихон мой сражался с преступником, как лев! И мало того что он спас материальные ценности – он и мою личную жизнь спас! Обезоружил, можно сказать, преступника! Так что вы не гнать его должны, а благодарность объявить в приказе и премию выдать в лице килограмма мясопродуктов!

– Ну уж и в приказе! – попятился Пышкин, не ожидавший от безобидного дежурного такого энергичного отпора. – Ну уж и премию! Ну ладно, Петрович, можешь приводить сюда своего волкодава, раз уж он у тебя такой героический!

Анна Перегудова заглянула в черную сумочку из кожзаменителя и тяжело вздохнула. В этой сумочке она хранила все свои незначительные сбережения. Сейчас в ней оставалось сто сорок рублей пятьдесят копеек.

И раньше-то Анна едва сводила концы с концами, чтобы прокормить себя и своего непутевого брата, а теперь похороны Виктора пробили в ее бюджете огромную дыру – такую же, как айсберг в борту «Титаника». Чтобы не пойти ко дну, нужно было срочно изыскать где-то хоть немного денег. Хотя бы на оплату квартиры и электричества...

Анна вспомнила брата и громко всхлипнула. Конечно, Витя создавал ей множество проблем, но она помнила его беспомощным малышом и не могла смириться с тем, что его больше нет...

В очередной раз она развернула сверток, который ей выдали в милиции, – вещи, найденные в карманах ее убитого брата.

Носовой платок, который она буквально накануне смерти выстирала, выгладила и положила в Витин карман, – чтобы все у него было прилично, как у людей... расческа, в которой застряло несколько его волосков... кошелек, в котором была жалкая мелочь...

Еще среди возвращенных вещей оказалась какая-то небольшая металлическая коробочка с портретом бородатого дядьки на крышке. Анна не знала, откуда эта коробочка взялась у брата, и не хотела знать. Она подумала, что коробочка красивая и может стоить каких-то денег, а деньги ей очень нужны!

Неподалеку от дома она видела магазин, в витрине которого были выставлены всякие бесполезные старые вещи вроде этой коробочки. Цены там были указаны сумасшедшие.

Анна решила наведаться в магазин и показать там Витину коробочку – вдруг за нее тоже что-нибудь дадут, хоть за квартиру заплатить...

Особенных дел у нее не было. Анна в несколько минут собралась, завязала Витенькину коробочку в аккуратный узелок и вскоре уже входила в магазин.

Когда она открыла дверь, громко звякнул колокольчик. Анна от этого звука оробела и хотела уйти прочь, но ее уже заметил продавец, молодой парень с веснушками на носу, и с важным видом проговорил:

– Я вам чем-то могу помочь?

От этих слов Анна еще больше растерялась. Прежде ей никто не предлагал помощи – наоборот, каждый норовил как-то притеснить или обжулить одинокую женщину. Впрочем, этот парень тоже, может быть, хочет ее одурачить и вежливое обращение – это маска, которую он надевает, чтобы вернее ее обхитрить?

Анна огляделась по сторонам.

Ее окружали какие-то совершенно бесполезные вещи – разрозненные чашки и тарелки, вазочки с отбитыми ручками, закопченные подсвечники, керосиновые лампы... кому может понадобиться такое барахло? А цены-то, цены! Одна чашечка стоила больше, чем целый импортный сервиз, которым Анна с завистью любовалась в посудном магазине! Нет, люди совсем одурели! Особенно богатые...

Кроме них с продавцом в магазине был еще пожилой мужчина приличного вида, который внимательно разглядывал витрину со старинными монетами.

– Так чем же я могу вам помочь? – напомнил о себе продавец.

Анна опасливо огляделась, подошла к прилавку, развязала узелок и поставила на прилавок коробочку.

– Вот, – проговорила она робко. – Вот, коробочка у меня...

– И что же вы хотите? – проговорил продавец снисходительно, прежде чем взглянул на коробочку.

– Так, это... может, вы у меня купите... – залебезила Анна, жалобно глядя на парня.

С ним, однако, происходило что-то странное.

Он уставился на коробочку. Глаза его расширились, словно он увидел привидение, лицо его сперва побледнело, затем покраснело.

– Коробочка... – повторил он чужим деревянным голосом. Взглянул на Анну с некоторым, как ей показалось, испугом и спросил: – И откуда же у вас эта... гм... коробочка?

– От мамы, покойницы! – быстро проговорила Анна. Она по дороге придумала правдоподобную, как ей казалось, историю и теперь хотела твердо держаться ее. – А у мамы она от бабушки. Бабушка у меня была из поповского сословия, а кто на крышке – это ее дед, он священник был, оттого у него и борода...

Последнюю деталь она придумала только что, на ходу, и была ею очень довольна – про бородатого священника вышло убедительно.

– От мамы, значит? – Продавец взглянул на Анну, прищурившись, но женщина выдержала его взгляд, сохранив в собственном взоре полную безмятежность.

Леша, разумеется, сразу узнал ту табакерку, которую всучил человеку Загряжского. Как она попала к этой тетке? Черт ее знает! Украла, что ли?! Послать ее подальше, ведь неприятностей не оберешься! Увидит Старик «коробочку», начнет задавать вопросы, выяснит, что он перепутал табакерки, отдал ту посторонней девице... еще и с ценой там путаница получилась...

– Забирайте свою коробочку! – проговорил он, отодвинув табакерку к краю прилавка. – Мы такое не покупаем!

– Как не покупаете?! – засуетилась Анна. – Вот же у вас стоят такие! Чем моя хуже?

Она почувствовала в голосе продавца какую-то слабину и неуверенность и осмелела, решила, что ни за что не уйдет из магазина без денег.

– Значит, если пришел простой человек – так сразу не берешь! – продолжала она, набирая обороты. – Значит, если одинокая женщина, так ее всякий норовит обидеть!

Мужчина, разглядывавший монеты, забеспокоился, взглянул на продавца.

Леша подумал, что скандальную тетку непросто будет выпроводить. А может, купить у нее табакерку, да и дело с концом? Заплатить малые деньги, а продать подороже, ничего не сказав Старику, и положить разницу себе в карман...

– Ладно, не шумите! – проговорил он миролюбиво. – Раз уж вам так нужны деньги, так и быть, куплю у вас табакерку. Заплачу вам за нее две тысячи...

Анна насторожилась. Продавец явно пошел на попятную, но настоящую цену не предлагает, хочет ее обжулить. Нет, он ее еще не знает! Она своего добьется! Она у Ахмета на рынке всегда половину выторговать может, а этому шпингалету до Ахмета далеко!

– Сколько?! – переспросила она склочным визгливым голосом. – Две? Да я за две тысячи тебе и «будь здоров» не скажу! Надо же – так и норовит обжулить!

– А сколько же вы хотите? – поинтересовался Леша.

– Три! – выпалила Анна.

– Ладно, пусть будет три! – Леша вздохнул и отсчитал деньги. – Только шуметь не надо! У нас место тихое, приличное...

Анна вышла из магазина, весьма довольная собой.

Выторговала у жулика лишнюю тысячу, плохо ли? Теперь хватит заплатить за квартиру, хотя бы за один месяц, да еще немножко останется, можно будет конфет купить. Она в ларьке у метро видела очень хорошие недорогие конфеты, называются «Инопланетянка»...

– Пусть контрреволюция точит свои ножи – меня это не пугает! Я готов тысячу раз умереть за свободу!

Оратор обвел взглядом зал Конвента – и тут же разразились оглушительные аплодисменты. Молодой человек в третьем ряду вскочил и закричал, перекрывая шум:

– Мы все готовы умереть вместе с тобой! Мы готовы умереть за тебя, Робеспьер!

– Какой успех! – проговорил Жан-Поль Лесаж, повернувшись к соседу. – Однако как этот Робеспьер умеет подчинить себе слушателей! Иногда мне кажется, что он владеет какой-то магической властью, каким-то секретом...

– При чем тут магия? – возразил депутат от Лилля. – Робеспьер искренне предан делу революции, поэтому его слова находят такой отклик в сердцах слушателей.

– Помнится, год назад вы считали его вульгарным провинциалом? – Лесаж прищурился, пристально взглянул на собеседника.

– Я?! Никогда в жизни! – воскликнул тот. – Я почувствовал величие Робеспьера, едва только увидел его! А вот вы, насколько я помню, говорили о нем неодобрительно и даже собирались уехать в Англию.

– Я?! – Лесаж испуганно огляделся по сторонам. – В Англию, в это гнездо контрреволюции?! Вы меня с кем-то перепутали! У меня никогда и в мыслях не было ничего подобного! Все знают, что я – истинный патриот и подлинный революционер!

Максимилиан Робеспьер шел к выходу из зала, высоко вскинув голову. Казалось, он не замечал провожавших его восторженных взглядов, не слышал приветственных голосов. Впереди него поспешал юный Сен-Жюст, расчищая дорогу для Учителя.

Вдруг Робеспьер остановился.

Он заметил среди депутатов Конвента рослого круглолицего человека с мрачным взглядом.

– Здравствуйте, Анрио! – приветствовал он здоровяка. – Как вам понравилась моя сегодняшняя речь?

– Пустословие! – резко ответил тот. – Побрякушки для легковерных простаков! Если вы думаете, что меня так же легко одурачить, как эту толпу... Я старый солдат, стреляный воробей, и меня на мякине не проведешь!

– Я удивлен вашими словами! – воскликнул Робеспьер. – Мы с вами оба – подлинные борцы за революцию, отчего же вы относитесь ко мне столь предвзято? Заходите как-нибудь ко мне на улицу Сент-Оноре, поговорим...

– Я вижу вас насквозь! Не думайте, что меня можно сбить с толку красивыми словами!

– У меня и в мыслях этого не было! Ну же, не смотрите так мрачно! Возьмите понюшку табаку!

Робеспьер достал из кармана скромную табакерку, протянул ее собеседнику. Анрио машинально запустил пальцы в табакерку, втянул носом табак. На лице его проступило удивление.

– Хороший табачок! – проговорил он изменившимся голосом. – Очень хороший! Где вы его берете?

– Мне подарил его старый друг, – ответил Робеспьер уклончиво. – Ну так что – зайдете ко мне?

– Непременно. – На губах Анрио заиграла улыбка. – В самом деле, ведь мы оба служим революции...

Сен-Жюст удивленно и ревниво прислушивался к разговору.

Когда Робеспьер простился с Анрио и двинулся дальше, юноша спросил его:

– Учитель, почему вы уделяете такое внимание этому неотесанному мужлану?

– Потому, мой друг, что этот, как вы выразились, неотесанный мужлан имеет огромное влияние на санкюлотов, на всю эту городскую бедноту, которая заполняет улицы Парижа. По его приказу на площади может собраться двадцать тысяч голодранцев, а это – огромная сила!

За прошедший год Максимилиан Робеспьер из никому не известного провинциального адвоката превратился в знаменитого оратора, каждое слово которого, затаив дыхание, ловили депутаты Конвента, в одного из вождей революции. Но как и вначале, он жил в скромной, бедно обставленной комнате, которую снимал у столяра Дюпле на улице Сент-Оноре.

Правда, теперь по вечерам он возвращался домой не один: после нескольких покушений на его жизнь Робеспьера провожали молодые соратники во главе с преданным Сен-Жюстом или Камиллом Демуленом.

Вот и теперь рядом с Максимилианом шагал Сен-Жюст. Стараясь и это время истратить с пользой, как будто зная, предчувствуя, что он умрет молодым, Сен-Жюст расспрашивал Робеспьера о его встрече с Жан-Жаком Руссо:

– Каким он был, Эрменонвильский затворник?

– Очень естественным, – не задумываясь, отвечал Робеспьер. – Мне не приходилось встречать настолько естественных людей. Для него не было ничего важнее свободы.

– Жаль, что он не дожил до свободы! – воскликнул Сен-Жюст. – Всего двенадцать лет!

– Он дожил до свободы, – возразил Робеспьер. – Свобода была всегда с ним, она была в его душе...

Впереди показались ворота кладбища Невинноубиенных.

В проеме ворот, под средневековой фреской, изображавшей Пляску Смерти, маячила высокая фигура, закутанная в плащ с капюшоном. Рядом с этой фигурой стояла черная собака.

Робеспьер внезапно побледнел, повернулся к своим спутникам и проговорил:

– Друзья мои, оставьте меня на какое-то время. Я должен поговорить с одним старым знакомым.

– Вы уверены, Учитель, – начал Сен-Жюст, – вы уверены, что этому человеку можно доверять? Он кажется мне очень подозрительным! Вы и вправду хорошо его знаете?

– Я знаю его почти как самого себя, – мрачно ответил Робеспьер. – Повторяю – оставьте нас наедине!

– Обещайте, что, если вам будет угрожать опасность, вы позовете меня!

– Обещаю, – заверил Робеспьер своего молодого спутника.

Сен-Жюст и остальные провожатые прошли вперед и скрылись за поворотом. Робеспьер проводил их взглядом и пошел навстречу молчаливой фигуре.

– Приветствую вас, месье! – проговорил он, когда их разделяло всего несколько шагов.

– Здравствуй, Максимилиан! – ответил глухой голос из-под черного капюшона. – Я наслышан о твоих успехах! Твои речи печатают в газетах, их передают друг другу, пересказывают на рынке, как сплетни или анекдоты. Думаю, ты не разочарован? Мой подарок принес тебе большую пользу!

– Я благодарен вам, месье... – Робеспьер хмуро взглянул на своего собеседника, но по-прежнему не увидел его лица. – Я вам чрезвычайно благодарен, но...

– Но?! – перебил его раздраженный голос. – Вместо благодарности я слышу в твоем голосе неприязнь! Впрочем, чему я удивляюсь – благодарность не свойственна вашему племени!

– Нашему племени? – переспросил Робеспьер. – О каком племени вы говорите, месье?

– О людях! Так чем ты недоволен? Уж не тем ли, что я осмелился встретить тебя на прежнем месте?

– Но мои молодые ученики... – пробормотал Робеспьер. – Что они подумают? За кого примут вас?

– Ни за кого! – оборвал его незнакомец. – Они тут же меня забудут. Никто из них через десять минут и не вспомнит, что ты с кем-то разговаривал.

– Благодарю вас, месье! – Робеспьер опустил глаза.

– Больше у тебя нет претензий? – желчно осведомился голос. – Тогда, если ты не возражаешь, мой друг, я тоже кое-что скажу. Я помог тебе, сделал тебе подарок, теперь я хочу, чтобы ты мне отплатил ответной службой.

– Я весь внимание!

– Твои новые друзья, якобинцы, начали крестовый поход против католической церкви. Они разрушают храмы, изгоняют священников... Это, конечно, хорошо, но глупо.

Робеспьер, удивленный таким поворотом беседы, не сводил глаз с черной фигуры.

– Во-первых, такой прямолинейной политикой они отвратят от революции множество людей – тех, кто слишком привязан к церкви...

– Но этих людей нужно освободить! – не выдержал Робеспьер. – Церковь ничем не лучше торговца опиумом! Она обманывает простых людей, внушает им несбыточные надежды, а взамен выманивает у бедняков последний грош!

– Обманывает?! – загремел ледяной голос. – А тебе не приходило в голову, Максимилиан, что людям непременно нужно быть обманутыми? Не приходило в голову, что только красивый обман придает смысл пустой и короткой человеческой жизни? Только обман, который несет человеку церковь, или философия, или искусство...

– Мы хотим принести людям счастье, счастье в этой жизни, а не за гробом!

– Это такой же обман, как и религия! – холодно ответил незнакомец.

– Чего же вы хотите, месье?

– Я хочу, чтобы ты, Максимилиан, повернул своих соратников в нужном направлении. Бороться с католической церковью нужно – но не затем, чтобы вовсе уничтожить веру, вовсе искоренить религию. Нужно не разрушать храмы – напротив, нужно всячески их охранять и строить новые, еще более величественные. Но в этих храмах нужно молиться не прежнему Богу, а новому, доселе невиданному!

– Какому же?

– Нужно создать культ Верховного Существа! Того Существа, о котором говорил твой великий учитель, Жан-Жак Руссо...

При упоминании этого имени пес незнакомца, до сих пор державшийся весьма скромно, повел ушами и негромко зарычал.

– Этот культ должен опираться на понятия естественной религии и разума, он должен быть основой республиканских добродетелей... к этому Верховному Существу вы уже обращались, когда создавали свою Декларацию прав человека и гражданина. Тебе теперь нужно всего лишь придать этому культу завершенную форму: ты должен разъяснить людям, что Верховное Существо – это вовсе не Бог...

– Я понял, – проговорил Робеспьер, следуя внезапному озарению. – Вы говорите о себе, месье!

На следующий день обстановка в фотоателье царила мрачная и безрадостная. Анна Валерьевна, злая и невыспавшаяся, накричала на уборщицу, что везде грязно и вообще у них не ателье, а форменный сарай.

После взлома и нашествия полиции находиться в помещении ателье и впрямь было невозможно. Только у фотографов все осталось в относительном порядке, поскольку они хранили снимки в цифровом виде. По такому случаю все трое уехали по заказам, Виталик еще успел помочь Веронике разобрать кое-какие завалы. Светка Соколова попыталась призвать его к себе в лабораторию на помощь, но Виталик неинтеллигентно послал ее подальше. Нинель Васильевна только тяжело вздыхала – такое безобразие и за год не разгребешь.

Наконец Вероника кое-как навела в своем хозяйстве порядок, предчувствуя, что будут у нее еще неприятности с перепутанными заказами, и тут Нинель позвала ее:

– Вероничка, поди-ка сюда! Она показала на растение в кадке, которое стояло у них в холле. Смотри!

Вероника даже вздрогнула от неожиданности. Еще вчера это растение... можно было бы сказать – радовало глаз, но на самом деле было в нем что-то удивительно неприятное. Никто не знал, как это растение называется. Вероника пришла работать в ателье полтора года тому назад, и оно уже стояло в углу холла. С тех пор оно ничуть не изменилось – те же крупные восковые листья, причудливо вырезанные, как растопыренные пальцы, те же толстые волосатые стебли. На вид оно нисколько не выросло за полтора года. Как и когда оно появилось в холле фотоателье, не знал никто, даже Анна Валерьевна, которая работала с самого основания.

Были предположения, что растение искусственное. Но нет: в кадке была самая настоящая земля, и листья настоящие.

Уборщица Нинель Васильевна ненавидела растение лютой ненавистью, потому что зимой со стеблей капал липкий сок. Он застывал вокруг кадки отвратительной лужей, в которую обязательно вляпывался кто-нибудь из клиентов. Или оседал на одежде, одна женщина как-то запачкала свою норковую шубу, и был по этому поводу грандиозный скандал. Листья от этого сока становились липкими, и на них скапливалась пыль. Нинель неоднократно пыталась пристроить растение соседям по бизнес-центру, но никто не хотел его брать.

– Все умные стали, – обиженно бурчала Нинель, – одна я дура... А вдруг оно ядовитое? Анчар!

– Не волнуйтесь, Нинель Васильевна! – ввязался в беседу словоохотливый Виталик. – Анчар – это дерево, у Пушкина же сказано – древо смерти! А тут кустик, вам по пояс...

– Ты мне голову не морочь! – всерьез рассердилась Нинель. – Это он там, может быть, дерево, где жарко – «В пустыне чахлой и скупой, на почве, зноем раскаленной...», а у нас зимой солнца вообще нету, вот он и вырос кустиком. Пушкина он мне будет цитировать...

Как уже говорилось, уборщица в фотоателье была весьма образованная.

Сейчас Вероника смотрела на растение и не узнавала его. Листья, раньше отливавшие темной глянцевой зеленью, теперь свернулись и походили на застиранные серые тряпочки. Сочные еще вчера стебли напоминали старые разлохмаченные веревки.

– Услышал бог мои молитвы! – радостно сообщила Нинель Васильевна. – Извел проклятый куст! Вероника, будь человеком, помоги его на помойку вынести!

– Может, еще отойдет... – в сомнении проговорила Вероника, ей не хотелось тащиться во двор с тяжеленной кадкой.

– Да ты что?! – завопила Нинель. – Видно же, что оно уже умерло! Говорила я, что нехорошее это растение, несчастье оно приносит, вон и Михаил Юрьевич пострадал.

– Что это вы тут распоряжаетесь? – встряла в разговор Светка Соколова, которой всегда и до всего было дело. – Вы тут пока что не хозяйка!

– Да мне-то что! – разъярилась Нинель. – А только вида у него никакого, только всех клиентов распугает!

Дело решила бухгалтер. Брезгливо ощупав лист неизвестного растения, она распорядилась его выбросить. Светка тут же улизнула, и Вероника с Нинелью потащили кадку во двор, пыхтя и чертыхаясь.

– Уф! – Нинель наконец остановилась у помойки. – Ну не передать, до чего я рада, что от него избавлюсь!

– Уж не вы ли чего в растение подсыпали? – поддразнила Вероника.

– Да ты что? – возмутилась Нинель. – Да его ни одна холера не возьмет! Тащи!

– Да зачем? – Веронике было противно прикасаться к мертвому растению.

– Затем, что мне кадка нужна! – заявила Нинель. – Вон какая хорошая. Деревянная, ручной работы. Отвезу на дачу, посажу в ней анютины глазки, поставлю у крылечка... Тяни!

Вдвоем они дернули растение, хрупкие стебли оборвались, земля высыпалась на ноги. И тут из дверей раздался гневный голос Анны Валерьевны:

– Кто-нибудь уберет наконец в кабинете или мне самой придется это сделать?!

– Хорошо бы, – сквозь зубы пробормотала Нинель, а вслух крикнула певуче: – Иду уже, иду, сию минуту буду! – Вероничка, ты уж тут сама закончи! – шепнула она и побежала к двери.

Вероника только зашипела ей вслед, как рассерженная кошка. Вот так всегда – вся грязная работа достается ей! Ну, подсиропила ей Нинель!

Мелькнула мысль бросить все как есть и уйти. Если уборщице надо, пусть она сама и ковыряется в земле! А ей-то это зачем?

Но руки сами перевернули кадку и вытащили остатки растения. Корни напоминали спутанный клубок змей. Хорошо, что Нинель поливала этого монстра как можно реже, чтобы он давал меньше сока. Сухая земля ссыпалась опять-таки Веронике на ноги, она привычно чертыхнулась и вдруг увидела, что среди комьев земли что-то тускло блеснуло.

Она наклонилась – и не поверила своим глазам. В куче земли лежала табакерка. Та самая, которую она купила в подарок Михаилу Юрьевичу и которую он так и не получил! Как она здесь оказалась?! Ведь бухгалтер положила ее обратно в сейф!

Да полно, она ли это? Без бумаги, вся в грязи... если бы Вероника не знала, ни за что бы не поверила, что эту железяку купили в антикварном магазине. Но, конечно, это она – вон вензель с инициалами «М» и «Р».

Внезапно налетел порыв ветра, и Вероника зябко поежилась. Что она делает здесь, на помойке? Она вытряхнула кадку и потянула ее за собой. Было ужасно неудобно, потому что в другой руке она зажала табакерку.

Вероника проволокла кадку через весь двор с ужасающим грохотом, но ей уже было все равно. В дверях показалась голова Светки Соколовой. Вероника вжала свою голову в плечи, зная уже, что сейчас Светка выпустит в нее пару-тройку ядовитых стрел. Но тут же вспомнила, что дала себе слово не горбиться. Ага, а попробуйте сохранять осанку, таща волоком тяжеленную кадку!

Светка уже открыла было рот для ехидного вопроса, но отчего-то раздумала говорить. Или забыла. Потому что в глазах ее отразилось удивление. Уж что-что, а запас гадостей у нее был безграничен.

– Хоть дверь придержи! – буркнула Вероника.

Светка и тут промолчала и даже помогла ей нести кадку. Вероника так устала, что даже не удивилась. В туалете она вымыла руки и кое-как оттерла одежду. И хотела было сунуть табакерку под кран, но одумалась. Наверно, нужно чем-то особенным ее чистить. А то она прямо как Светка – едва ли не зубным порошком... Она протерла треклятую табакерку бумажным полотенцем и вышла в коридор.

У стойки администратора стояла Анна Валерьевна, сильно на взводе.

– Кто-нибудь будет сегодня работать в этом гадючнике?! – вопрошала она в пространство.

Вероника молча уселась на свое место за стойкой. Показывать бухгалтерше табакерку не было смысла, ей явно не до того. Нинель гремела ведрами в кабинете шефа, никого из фотографов не было на месте, в холле крутилась только Светка. Ну, с ней-то Веронике совсем не хочется разговаривать. Начнет опять визжать, что самое место этой табакерке на помойке, вот ведь уже кто-то ее выбросил, а Веронике, как всегда, больше всех надо, не может она не всунуться! Кстати, это – уж полное вранье.

Вероника приняла несколько заказов, выдала напечатанные фотографии, уговорила женщину с ребенком на фотосессию, после чего побеседовала по телефону с постоянной заказчицей ателье. Та долго объясняла, что никак не может сама забрать фотографии, а они нужны ей сегодня. В принципе такую услугу ателье оказывало, только курьер недавно уволился.

– Света, у тебя есть работа? – тотчас спросила Анна Валерьевна, уразумев ситуацию.

Светка вечно болтается в холле без дела. Нинель Васильевна говорит, что раньше такие, как она, обязательно работали в месткоме или профкоме, имитировали кипучую деятельность. Развешивали плакаты к праздникам, собирали деньги на подарки – ко дню рождения или на свадьбу, организовывали народ на уборку листьев осенью или снега зимой. Когда Вероника в полном изумлении спросила, для чего использовали квалифицированных специалистов вместо дворников, Нинель только махнула рукой и присовокупила древние рассказы о прополке в колхозе и переборке гнилой картошки на овощебазе к прежней странной информации.

Светка с Вероникой тогда переглянулись, и впервые в жизни посетила их одинаковая мысль: уборщица у них в маразме. Ничего не помнит, придумывает фантастические вещи. Старость не радость. Жалко тетку.

– Конечно, есть работа! – возмутилась сейчас Светка. – Куча заказов!

– А что же тогда... – начала бухгалтер, но Вероника ее перебила:

– Я сама съезжу! А Света на приеме посидит!

Она увидела, что нужный дом находится в том же переулке, что и антикварный магазин. Очень удобно, она зайдет туда и спросит, что нужно сделать с табакеркой, чтобы придать ей пристойный вид. Возможно, они сами ее и почистят.

Стараясь не смотреть на обозленную Светку, которая опять почему-то промолчала, Вероника положила табакерку в пустой пакет для фотографий с логотипом ателье «Золотой глаз» и убрала его в сумочку.

Длинная черная машина остановилась перед входом в бизнес-центр «Пиастр». Из машины выбрался крупный мужчина с бритой наголо головой. Однако он не вошел в двери бизнес-центра, как остальные посетители. Оглядевшись по сторонам, он проследовал в соседнюю подворотню и оказался в обычном питерском дворе.

Дело в том, что этот бизнес-центр занимал не отдельно стоявшее новое здание. Он располагался на Васильевском острове, в красивом доме дореволюционной постройки, вплотную примыкавшем к соседним зданиям. Здание центра было несколько лет тому назад капитально отремонтировано. Собственно, от него оставили только фасад с колоннами и балконами, которые поддерживали грудастые кариатиды. За этим фасадом располагались современные офисные помещения, сзади же, за бизнес-центром, находился обычный двор со всеми непременными приметами такого двора – детской площадкой, переполненными мусорными баками и припаркованными машинами местных жителей.

В этот-то двор и зашел бритоголовый мужчина, здраво рассудив, что сюда выходят задние двери центра, так что можно отсюда беспрепятственно понаблюдать за происходящими внутри событиями, а затем незаметно пробраться внутрь.

Бритоголовый занял очень удобную позицию за чьим-то серебристым «Мерседесом», припаркованным неподалеку от входа в бизнес-центр. Отсюда ему было хорошо видно все происходящее, сам же он был незаметен со стороны.

Едва он занял свой наблюдательный пост, как дверь бизнес-центра открылась и оттуда вышла толстая краснощекая тетка в белом халате, с кастрюлькой в руке.

– Кис-кис-кис! – позвала она нараспев, и тут же с разных концов двора к ней устремились полтора десятка разноцветных котов и кошек. Кошки окружили благодетельницу плотным кольцом, они отпихивали друг друга, стремясь пробиться как можно ближе к жизненным благам. Тетка высыпала из кастрюли приличную порцию мясных обрезков и с умилением наблюдала за тем, как ее четвероногие питомцы поглощают угощение.

– Кушайте, мои лапочки! – приговаривала она. – Кушайте, мои золотые! Чем людей мясом кормить, лучше я вас угощу! От вас хоть благодарности дождешься!

И правда, расправившись с угощением, кошки принялись тереться о ноги благодетельницы, умильно мурлыча и заглядывая ей в глаза.

– Ну все, котики, мне пора на работу! – сообщила им буфетчица и удалилась, провожаемая благодарным мурлыканьем.

Вслед за ней из бизнес-центра вышли двое парней в синих комбинезонах, чтобы выкинуть несколько сломанных стульев. Затем вышла покурить разбитная девица в короткой юбке – судя по бейджу, сотрудница турфирмы «Кабриолет».

Бритоголовый мужчина уже отчаялся увидеть что-нибудь интересное и решил проникнуть внутрь бизнес-центра. Однако едва лишь девица из турфирмы докурила свою сигарету и удалилась, во двор вышли еще две женщины. Одна была довольно молодая, очень высокого роста, вторая – постарше, со следами хронической интеллигентности на лице. Совместными усилиями они волокли деревянную кадку с экзотическим растением. Листья этого растения когда-то напоминали огромные зеленые ладони с растопыренными пальцами, но теперь они – по неизвестной причине – обвисли и уныло трепыхались на ветру, как застиранные тряпочки.

– Давно пора было его выкинуть, – приговаривала старшая женщина, поднимая повыше свой край кадки. – Ох, до чего же оно тяжелое!

Женщины подтащили кадку к мусорным бакам, поставили ее на землю и распрямились, чтобы перевести дыхание.

– Нинель Васильевна, – проговорила младшая, задумчиво глядя на кадку. – Может, черт с ней, оставим как есть? Жалко растение! Может, кто-то подберет его, выходит?

– Нет, я кадку хочу забрать, – возразила старшая. – Хорошая кадка, сейчас таких не достанешь! Да и потом, кому оно нужно, вялое такое...

Женщины еще о чем-то говорили, но бритоголовый их больше не слушал. Он вспомнил, что видел эту длинноногую девицу, когда заглядывал в ателье под видом клиента. И еще он вспомнил, что продавец из антикварного магазина говорил про ту девицу, которая купила у него табакерку. Эта дылда вполне подходила под его описание...

Совместными усилиями женщины взгромоздили кадку с растением на край мусорного бака, и в это время дверь бизнес-центра распахнулась, оттуда выглянула третья женщина и крикнула начальственным тоном:

– Нинель Васильевна, ну сколько можно ждать? Вы же знаете, сейчас важный клиент придет, а в кабинете не убрано!

– Ох, я сейчас! – И тетка улепетнула, оставив свою младшую подругу наедине с кадкой.

Та что-то недовольно проворчала, кое-как вывалила содержимое кадки в бак – и вдруг чем-то заинтересовалась, запустила в него руку...

Бритоголовый не поверил своим глазам.

В руке у длинноногой девицы была табакерка! Та самая табакерка, за которой он так долго и безуспешно охотился!

Вот это – судьба!

Он уже собрался выскочить из своего укрытия, чтобы без лишних церемоний завладеть вожделенной табакеркой, но в это время кто-то окликнул его сзади:

– Так вот это кто тут крысятничает!

Бритоголовый машинально обернулся.

За его спиной стоял худощавый юноша, почти подросток, в узеньких драных джинсах и кургузом пиджачке. На первый взгляд ему можно было дать лет пятнадцать, и бритоголовый процедил:

– Отвали, пацан! Не до тебя!

– Так ты еще и нагличаешь? – Мальчишка скривил презрительную физиономию, шагнул вперед и ткнул бритоголового в живот маленьким жестким кулачком. – Третье зеркало с моего «мерса» снимаешь! Думаешь, это тебе так просто сойдет?

Удар был не сильный, но болезненный, а главное – унизительный. Приглядевшись к наглому подростку, бритоголовый понял, что тот – вовсе не подросток, на самом деле ему лет восемнадцать, а то и двадцать. Следовало поставить наглеца на место, и бритоголовый ударил его в солнечное сплетение... точнее, только хотел ударить, потому что в том месте, куда он направил свой кулак, уже никого не было, удар пришелся в воздух, и мужчина на мгновение потерял равновесие, а шустрый молокосос успел нанести ему ответный удар – в корпус. Мужчина покачнулся, но взял себя в руки и пошел в атаку.

Однако и на этот раз у него ничего не получилось – ловкий молокосос пританцовывал вокруг него, время от времени нанося точные болезненные удары. Бритоголовый пыхтел, махал руками и крутился, как медведь, на которого наседают собаки. Ни один его удар не достигал цели, и он уже начал выдыхаться.

– Будешь знать, жирный боров, как зеркала воровать! – приговаривал молокосос. – Будешь знать, как в моем дворе хозяйничать!

– Отвяжись! – взмолился наконец бритоголовый. – Не брал я твоих зеркал!

– Ага, не брал! – огрызнулся хипстер. – Сами зеркала убежали! А ну, плати пятьсот баксов, тогда отпущу!

– Еще чего! – пропыхтел бритоголовый. – С какой это стати?

– А не заплатишь – познакомишься с моим другом Джобсом!

– С каким еще Джобсом?

– А это ты скоро узнаешь! – и парень усмехнулся.

Воспользовавшись секундной передышкой, бритоголовый скосил глаза в сторону мусорного бака и увидел, что долговязая девица исчезла вместе с неуловимой табакеркой. Злость от этого открытия придала ему новых сил, и он бросился на наглого хипстера.

Тот плавно отступил в сторону и крикнул:

– Джобс! Твой выход!

Тут же из соседнего подъезда вылетело что-то желтовато-серое и стрелой бросилось на бритоголового. Тот инстинктивно отскочил в сторону, обежал мусорный бак и только тогда разглядел крупного мускулистого бультерьера. Маленькие глазки Джобса горели красным огнем, пасть его была приоткрыта, он несся вперед на коротких кривых лапах с самым воинственным видом.

Бритоголовый понял, что сопротивление бесполезно и нужно как можно скорее удирать, если он хочет обойтись без тяжких увечий. Он припустил в направлении той подворотни, через которую час назад проник во двор бизнес-центра.

Однако Джобс, несмотря на свои короткие кривые лапы, бегал очень быстро и уже почти догнал бритоголового.

Спасла его кошка.

Она в самый неподходящий момент выбралась из подвального окна и попалась на глаза бультерьеру.

Джобс, как любой представитель собачьего племени, забыл о прежнем противнике и бросился в атаку на кошку. Но кошка была опытная, повидавшая в жизни всякого. Она не бросилась наутек, а встала в оборонительную позицию – повернувшись к противнику боком, выгнула спину верблюдом, выпустила когти и зашипела.

И тут Джобс утратил боевой пыл. Он резко остановился, словно налетел на невидимую стену, и запыхтел, как паровоз под парами.

Дальнейшее развитие событий обещало быть весьма драматичным, но бритоголовый охотник за табакерками его уже не увидел. По инерции он вылетел из двора, добежал до своей машины и плюхнулся на водительское место.

Только здесь он смог отдышаться и привести в порядок свои мысли.

Мысли эти были неутешительными.

Злополучная табакерка снова скрылась от него! Казалось, она над ним издевается! Но теперь он точно знал, что она – у той долговязой девки. За все время поисков он так свыкся с мыслями о табакерке, что как бы настроился на ее волну. И сейчас он точно знал, что девица возьмет табакерку себе. Никому ее не отдаст! Она купила ее в подарок, а дарить-то больше некому! Лежит ее начальничек в сгоревшей машине на дне оврага. Может, конечно, и нашли уже то, что от него осталось. Хотя вряд ли – место там безлюдное.

Вероника вошла в зал уже знакомого антикварного магазина.

Дверной колокольчик гостеприимно звякнул, но на этот раз продавец не откликнулся на этот звон.

Он был занят.

Перед прилавком стояла крупная женщина лет пятидесяти, дорого и безвкусно одетая, с пышной прической, отдаленно напоминавшей колхозный стог, озаренный закатным солнцем. Молодой продавец что-то ей беззастенчиво заливал.

– Я не предложил бы вам какую-нибудь ерунду! – говорил он убедительным бархатным голосом. – Я же вижу серьезного покупателя. Это очень редкая и ценная табакерка, работа знаменитого мастера Штакенштукера, она принадлежала самому князю Потемкину, фавориту Екатерины Великой...

– Любовнику, что ли? – недоверчиво уточнила женщина.

– Ну, можно сказать и так...

– Так хорошо ли получится? То любовник, а Василий Витальевич – мой законный муж... Может, ему это не понравится... тем более повод-то какой – юбилей у него...

– Но это же не простой человек, это же князь Таврический, выдающийся полководец и государственный деятель...

– Что-то ты путаешься! – насторожилась женщина. – То говорил, что Потемкин, а теперь вдруг – Таврический...

– Так это же, дама, двойная фамилия: князь Потемкин-Таврический. Все равно как Римский-Корсаков или Соловьев-Седой...

– Я Сергея Степановича Соловьева хорошо знаю! – перебила его дама. – Мы у него и дома были, и вообще! И ничего он не седой! У него волосы хорошие...

– Ну, это к нашему делу не имеет отношения, – немного сдал позиции продавец. – Я вас уверяю, что эта табакерка понравится вашему супругу!

Вероника, услышав, что речь идет о табакерке, заинтересовалась и взглянула через плечо покупательницы.

Перед ней на прилавке стояла изящная серебряная табакерка с портретом бородатого мужчины на крышке... та самая табакерка, которую в прошлый раз он пытался продать ей, Веронике...

Вероника ощутила смутное беспокойство. С этой табакеркой явно было связано что-то скверное...

– И цена очень скромная, – продолжал продавец уламывать даму. – Всего тридцать пять тысяч...

Ага, в прошлый раз он просил за нее восемнадцать, а сейчас уже тридцать пять! Так, глядишь, скоро и до миллиона дойдет!

– Девушка, вы куда суетесь? – неприязненно проговорила дама. – Вам что, целого магазина мало? Вы что, не видите – продавец занят! Он со мной работает!

И тут Вероника вспомнила, что рассказывал ей тот мужчина, Антон. Он пришел за этой табакеркой по поручению своего знакомого, и, как только вышел из магазина, – на него напал мелкий уголовник Витя Перегудов: ударил по голове и отнял табакерку! Вероника свидетель!

Как же она снова оказалась в магазине?!

– Женщина, не покупайте эту табакерку! – проговорила Вероника, прежде чем додумала свою мысль до конца.

– Что значит – не покупайте? – фыркнула дама. – Захочу – и куплю! С чего это я должна тебя слушать?

– С того, что эта табакерка ворованная, а приобретение краденого – это уголовное преступление!

– Да ты что несешь? – Тетка пошла на Веронику немаленьким бюстом. – Да ты сама небось на нее глаз положила, хочешь цену сбить! Не выйдет такой номер! Беру эту штуку!

– Как хотите, – заметила Вероника, – только по этому случаю в полиции уже дело заведено. Хотите быть в нем замешанной – ради бога. Хороший подарок мужу на юбилей сделаете!

Женщина ахнула и исчезла, как будто ее вынесло из магазина попутным сквозняком. Вероника осталась один на один с продавцом.

– Это клевета, – проговорил тот не слишком уверенно.

– Табакерка краденая, – повторила Вероника. – Вы ее продали коллекционеру Загряжскому, но у человека, который за ней пришел, ее украли. То есть его ударили по голове, а табакерку отобрали, так что это уже ограбление...

– Это клевета, – повторил продавец. – Голословное обвинение!

– Ничего и не голословное! Я все видела! И я даже знаю, кто ее украл. Его зовут Виктор Перегудов. Точнее, звали. Потому что его убили... И уж убийство-то точно в полиции расследуют! В двадцать седьмом отделении...

Последнее Вероника добавила для того, чтобы сильнее напугать противного парня.

– Убили? – продавец побледнел как мел. – Я ничего не знаю... ни про какого Перегудова...

– Откуда же здесь снова взялась эта табакерка? Одно из двух: или Перегудов продал ее вам, тогда это – скупка краденого, или тот, кто убил Перегудова...

– Я ничего не знаю! – повторил продавец неуверенно. – Ты ничего не докажешь!

– Не докажу? А может, стоит позвонить в полицию – пусть они разберутся?

Вероника вытащила мобильный телефон и нажала наугад на какие-то кнопки.

– Двадцать седьмое отделение, убойный отдел, – бормотала она, – как же фамилия опера этого... что-то фруктовое...

– Чего ты хочешь? – заныл парень. – Что тебе нужно? Я этого Перегудова в глаза не видел! Мне тетка принесла эту табакерку, ей очень деньги были нужны, вот я ее и пожалел...

– Ага, такой ты бескорыстный – пробы ставить негде! Небось купил за гроши, а наварить хотел в десять раз...

– Это мое дело, какую поставить торговую наценку! Короче, чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты отдал эту табакерку Загряжскому! То есть тому человеку, у которого ее отобрали!

В этот момент вновь звякнул дверной колокольчик. Вероника взглянула в лицо продавцу и увидела, что он побледнел еще сильнее, если только это было возможно.

Обернувшись к двери, Вероника увидела на пороге магазина пожилого человека весьма респектабельной внешности.

– Алексей Арнольдович, это вы? – заюлил продавец. – Вы пораньше вернулись? А я вас еще и не ждал!

В конце этой фразы он от волнения пустил петуха.

И тут Вероника все поняла. Продавец крутит свой маленький бизнес тайком от хозяина и больше всего боится, что тот его накроет.

– Ну так как? – проговорила она вполголоса. – Что будем делать? Или мне поговорить с хозяином об этой табакерке?

– Не надо! – прошептал продавец. – Черт с тобой! Бери ее и делай с ней все, что захочешь! – и с этими словами он под прилавком сунул ей в руку злосчастную табакерку.

– Как дела? – осведомился хозяин, подходя к прилавку. – Девушке удалось что-нибудь подобрать?

– Девушка заходила проконсультироваться по поводу ухода за старинным серебром! – ответил продавец и показал Веронике глазами, чтобы она проваливала.

На этот раз Вероника не стала спорить. Она спрятала табакерку в фирменный пакет для фотографий с логотипом ателье «Золотой глаз» такой же, в каком лежала другая табакерка, положила пакет в сумку и покинула магазин. Консультироваться по поводу той, первой, понятное дело, сейчас было не время.

Выйдя из магазина, Вероника поглядела на часы. Она управилась довольно-таки быстро, оставалось еще минут сорок свободных, можно зайти куда-нибудь перекусить и выпить кофе.

Тут она вспомнила об ужасной забегаловке, где была в прошлый раз. Нет, только не это!

Кофе пить сразу расхотелось, и она вдруг подумала, что лучше съездить в больницу и отдать Антону табакерку. Человек переживает, что подвел своего знакомого, а она может его утешить. Положительные эмоции очень полезны для выздоравливающих... конечно, времени уйдет больше чем сорок минут, но, в конце концов, на работе без нее лишние полчаса обойдутся. Как-нибудь!

Проходя мимо знакомого кафе, она невольно взглянула в его окно, и ей показалось, что за стеклом мелькнул силуэт – плотный мужчина с наголо бритой круглой головой. Он приближался к ней. Вероника инстинктивно обернулась, и тут двери кафе неожиданно распахнулись и ударили ее по плечу.

– Ой! – Вероника отшатнулась. – Осторожнее! Смотреть надо, куда идете!

Ее слова относились к рыжему красномордому дядьке в поношенной куртке и нечищеных ботинках. В это кафе только такие и ходят.

Дядька круто развернулся и посмотрел на Веронику с привычной злобой. Не то чтобы он был зол лично на нее, просто, судя по всему, это было обычное выражение его лица.

– Ты... – выдохнул он, – ты...

И вдруг остановился, запнулся, как будто язык, с трудом проталкивавший слова из глотки, сейчас и вовсе онемел. Вероника перекинула сумку на другое плечо и поскорее отошла на шаг в сторону. Дядька же громко сглотнул и вдруг улыбнулся. Это было так странно – мышцы его лица явно не умели этого делать, поэтому улыбка получилась кривая и какая-то несмелая, неуверенная.

– Ты... – сказал он гораздо мягче, – ты извини, девушка, что ушиб. Силы у меня много, вот и...

– Ничего, – Вероника улыбнулась в ответ, – не больно совсем... Пройдет...

– До свадьбы заживет. – Он снова улыбнулся, гораздо смелее, видимо, привыкал помаленьку. – Я вообще-то про свадьбу не просто так говорю. Я фотограф, на свадьбах снимаю...

– С чем вас и поздравляю! – проговорила Вероника, пытаясь пройти мимо мужика. Она представила, что это за свадьбы, на которые могут пригласить такого потертого типа.

А он все не унимался:

– У тебя такое лицо фотогеничное! Я бы хотел с тобой сделать эту... фотосессию!

– Размечтался! – фыркнула Вероника. – Ты хоть знаешь, дядя, что это такое?

Тут она увидела, что на проспект выворачивает нужная маршрутка, и припустила к углу бегом. Краем глаза она заметила какую-то тень, устремившуюся следом за ней, но некогда было оглядываться.

Она вылетела на проспект и замахала руками, но маршрутка уже проехала мимо. Вот так всегда. Вроде бы она не маленького роста, не так просто ее не заметить. А ведь не замечают же!

Вероника расстроенно смотрела вслед маршрутке. И вдруг не поверила своим глазам: микроавтобус остановился и медленно поехал назад. Прямо к ней! Он остановился возле нее, водитель открыл двери:

– Садитесь, девушка!

Он выглядел каким-то растерянным, как будто не в своей тарелке.

И тут с лицом водителя стало происходить что-то странное. По нему пошли судороги, оно перекосилось, растянулось, как резиновая маска, и вдруг... вдруг оформилось в приветливую улыбку!

Приветливо улыбающийся водитель маршрутки – такое зрелище не всякому удавалось увидеть!

– И так набито как сельдей в бочке! – проворчала какая-то тетка с коробкой, которую Вероника, войдя, впихнула в проход.

Но взглянув на Веронику, тетка молча подвинула свою коробку и дала ей пройти.

Вероника вошла в больничный холл и огляделась по сторонам. Прямо перед ней возила шваброй по кафельному полу пожилая уборщица в блекло-синем сатиновом халате. Подняв глаза на Веронику, она строго осведомилась:

– Куда?

«Еще и уборщице ответ давать! – подумала Вероника возмущенно. – Каждый себя считает начальником!»

Однако хамить не стала, обошла уборщицу по широкой дуге, стараясь не наступить на мокрое, и вежливо проговорила:

– В нейрохирургию, знакомого навестить...

– Знакомого! – повторила тетка, поджав губы. – Хахаля, выходит... так и говори!

– А вам-то какое дело? – огрызнулась Вероника.

Ей отчего-то стало обидно – не столько то, что уборщица назвала Антона ее хахалем, сколько то, что в этом не было ни малой толики правды.

– Ходют и ходют... – не унималась тетка, норовя зацепить Веронику по ногам шваброй. – Только грязь носют, не успеваю за вами убирать! Столько грязи каждый раз нанесут, страшное дело! А только зря идешь, – добавила она мстительно, когда девушка ловко увернулась от швабры. – Все одно тебя не пустят!

– Это почему же? – обернулась Вероника.

– Известно, почему, – уборщица выпрямилась, подбоченилась. – Первое дело, что сейчас часы неприемные, – она загнула толстый палец. – А второе, что там сейчас Ангелина Ивановна дежурит. Она и в приемные-то часы не каждого пустит, а в неприемные и думать нечего! Если бы Нина дежурила – это бы еще ничего, Нина – она с пониманием, иногда и пустит, а Ангелина – та никогда...

Вдруг с лицом уборщицы что-то произошло: на нем проступило удивление, как будто она недоверчиво прислушивалась к тому, что происходит где-то глубоко в ее душе. Она выпучила глаза, растерянно заморгала, рот ее широко открылся, и вдруг она заговорила чужим, непривычно вежливым и приветливым голосом:

– Ты иди, иди, доченька, на пятом этаже нейрохирургия, может, и пропустят тебя...

Вероника прошла к лифту, удивленно пожимая плечами. Странная какая уборщица, подумала она. Какие-то у нее удивительные перепады настроения...

Перед стеклянной дверью нейрохирургического отделения стояла озабоченная женщина средних лет, с двумя тяжелыми сумками в руках. Напротив нее, перегораживая вход в отделение, возвышалась рослая медсестра с короткими завитыми волосами и широким плоским лицом, похожим на недопеченную лепешку.

– Ну Ангелина Ивановна, – лебезила женщина с сумками. – Ну что вам стоит? Пропустите меня к Глебушке! Я ему покушать принесла и поглядеть на него хочу – как он, сыночек мой единственный, кровиночка моя, как себя чувствует...

– Я сказала – не положено, приходите в часы посещений, а сейчас не впущу! Не положено – и все!

– Ну Ангелина Ивановна, дорогая...

– Я вам не дорогая! И не надо меня уговаривать! Я вам не какая-нибудь, я медицинский работник!

– Ну, вы ведь тоже женщина! У вас же есть дети!

– Мои дети вас совершенно не касаются! Все, разговор окончен, освободите помещение!

– Ну Ангелина Ивановна...

– Я сказала – не надо меня уговаривать! Не положено – значит не положено!

– Ох, нету у вас сердца! – вздохнула женщина.

– Насчет сердца – это вам на кардиологию, а здесь у нас нейрохирургия...

– Ну тогда хоть передачу для него возьмите. Здесь курочка тушеная, и картошечка, и помидоры, все, что он любит...

– Передачу – это вам на первый этаж, в третье окошко, только сразу скажу – так много они не примут. Потому что так много не положено, на все есть свои правила!

– Нет, вы не женщина! – раздраженно выдохнула посетительница. – Вы крокодил!

Она развернулась и поплелась к лифту.

«Ну, у меня и правда никаких шансов! – подумала Вероника, проводив несчастную взглядом. – Это же надо, какая мегера здесь дежурит! Не повезло так не повезло!»

Она все же подошла к двери отделения – не хотелось возвращаться, не сделав даже попытки.

– Куда? – ледяным голосом осведомилась медсестра и встала, загородив проход.

– Знакомого навестить... – ответила Вероника без всякой надежды на успех.

– Знако-омого? – переспросила Ангелина непередаваемым тоном, в котором было все – от морального осуждения до презрения и насмешки. – Ах, знако-омого... Ну а что приходить можно только в часы посещений – это, конечно, вас не касается... правила внутреннего распорядка не для вас написаны...

Ангелина хотела еще что-то добавить, но тут с ее лицом начала происходить странная метаморфоза. Вместо осуждения и насмешки на нем проступило выражение глубокой растерянности. Глаза ее широко открылись и удивленно заморгали, а губы приоткрылись, растянулись в каком-то жалком подобии вежливой улыбки.

– Знакомого... – повторила медсестра совсем другим тоном, вежливым и почти заискивающим. – Ну да, конечно, если уж приехали, нельзя же возвращаться... это сколько же времени даром пропадет...

С этими словами Ангелина отступила в сторону, освобождая проход в отделение.

Вероника поскорее юркнула в коридор, пока грозная медсестра не передумала. Та, однако, повернулась к ней и спросила тем же удивленно-вежливым голосом:

– А в какой палате ваш знакомый лежит?

– Не знаю. – Вероника притормозила.

– А фамилия его?

«Ну все, – подумала девушка. – Если эта мегера пронюхает, что я даже фамилии его не знаю – тут же вышибет меня из больницы, как бильярдный шар!»

Тем не менее она ответила:

– Он к вам три дня тому назад поступил, его зовут Антон, а фамилии я не знаю...

Вероника ждала взрыва эмоций, но медсестра отреагировала на ее слова на редкость спокойно. Все тем же непривычно вежливым голосом она проговорила:

– Это значит Антон Медников, он в четвертой палате лежит. Справа по коридору.

Вероника пошла вперед, ожидая чего угодно и пытаясь понять, что происходит, отчего случились такие странные перемены в настроении сперва уборщицы, потом этой медсестры...

Тут она вспомнила, что и до того встреченные ею люди вели себя более чем странно. Водитель маршрутки, а до этого разговорчивый неопрятный мужчина... Когда же это началось и в чем может заключаться причина?

Додумать эту мысль до конца она не успела, потому что подошла к двери четвертой палаты.

Она громко постучала, дождалась ответа и вошла внутрь.

Палата была небольшая, всего на три койки, да и то одна из них была незастелена. На второй койке поверх одеяла лежал брошенный плеер, рядом на стуле висел свитер. Однако больной отсутствовал. Только на третьей кровати лежал с раскрытой книгой в руке приличный мужчина средних лет, с интересом разглядывавший Веронику поверх ее страниц.

– Здравствуйте, – смущенно проговорила девушка. – А... где Антон? Антон Медников? Он, вообще, в этой палате лежит?

– Здравствуйте. – Мужчина сел на кровати. – В этой, в этой. Только его увезли на процедуру. На барокамеру, – уточнил он. – Знаете, такая камера, в которой космонавтов тренируют, – повышают давление, потом понижают... мы тут прямо как в отряде космонавтов, – он усмехнулся. – Только в космос не летаем и медалей нам не дают. Я, конечно, шучу – барокамера очень полезна при сотрясении мозга и других черепных травмах, она улучшает мозговое кровообращение...

– А скоро он вернется? – осведомилась Вероника, ее не очень интересовали эти медицинские подробности.

– Не совсем. Процедура долгая, повышают-то давление быстро, а понижают не меньше часа, иначе может развиться кессонная болезнь, как у водолазов, если они чересчур быстро всплывают... Может, хотите пока выпить чаю?

– Нет, спасибо, мне некогда! – Вероника взглянула на часы. – Мне на работу нужно возвращаться, меня ненадолго отпустили... А можно я ему одну вещь оставлю? – Она достала из сумочки пакет с уложенной в него табакеркой.

– Да, конечно! Положите к нему в тумбочку, здесь никто не тронет, я прослежу.

– Спасибо! – Вероника положила пакет в тумбочку Антона, туда же сунула записку, в которой в нескольких словах пояснила, что по странному стечению обстоятельств в ее руки попала украденная у Антона старинная табакерка.

Пока она писала записку, у нее было неприятное ощущение, будто кто-то пристально смотрит ей в спину. Она даже обернулась на чуть приоткрытую дверь палаты, но увидела только мелькнувший в коридоре белый халат.

– Ну вот, – избавившись от табакерки, Вероника встала и направилась к двери. – Спасибо и до свидания. Передайте Антону привет...

– Он будет жалеть, что не застал вас! – проговорил ей вслед сосед Антона и вновь погрузился в чтение.

Однако долго читать ему не пришлось: дверь палаты опять открылась с негромким скрипом.

– Вы решили его все же подождать? – Мужчина закрыл книгу и поднял глаза.

Однако на пороге палаты он увидел не симпатичную подругу Антона, а крупного плечистого человека в белом врачебном халате. На голове у этого человека красовалась белая крахмальная шапочка, однако по тому, как она сидела, было ясно, что эта голова выбрита наголо.

– Вы новый врач? – осведомился пациент. – Я вас раньше не видел в отделении.

– Да, новый, – отозвался врач странным напряженным голосом и оглядел палату, словно что-то искал.

– Вы, наверное, вместо Ивана Сергеевича? – продолжал словоохотливый пациент.

– Вместо, – так же коротко отозвался врач и подошел к больному. – Сейчас мы вам сделаем укол...

– Укол? – удивленно переспросил больной. – Но ведь уколы всегда делает Наташа. И вообще, сейчас еще рано для уколов... – Он взглянул на часы. – Обычно мне витамины колют в шесть, а успокоительное перед самым сном...

– С сегодняшнего дня порядок меняется! – Врач достал шприц, взял руку больного за запястье, протер ее ватным тампоном со спиртом и воткнул иглу под кожу.

– Это что – витамины? – осведомился больной.

– Витамины, витамины! Главное, не напрягайтесь!

– Странно... а у меня такое чувство... такое чувство... – больной попытался еще что-то сказать, но язык у него начал заплетаться, глаза слиплись, и он погрузился в глубокий крепкий сон.

А человек в белом халате, убедившись, что единственный свидетель заснул и больше никто ему не помешает, достал из тумбочки Антона Медникова пакет с логотипом фотоателье «Золотой глаз», в котором лежал тяжелый прямоугольный предмет. Наверняка это была злополучная табакерка.

С трудом выпутавшись из стычки с ловким хипстером и его бультерьером, бритоголовый тип отправился на поиски долговязой девицы. В ателье ее не было, и тогда, повинуясь какому-то шестому чувству, он подъехал к антикварному магазину.

И какова же была его радость, когда он увидел на пороге магазина ту самую девицу!

Правда, неясно было, что она делала в магазине, зачем туда пришла, но бритоголовый решил, что это несущественный вопрос, над которым он подумает на досуге. Если, конечно, у него будет этот досуг. Сейчас гораздо важнее перехватить девицу и отнять у нее табакерку! Отнять любым способом, не стесняясь в средствах, потому что на карту поставлена его репутация, его карьера, его будущее, а может быть, даже и его жизнь.

Он медленно поехал вдоль тротуара следом за девицей, выжидая подходящего момента для нападения.

Тут, как назло, к девушке подошел какой-то болтливый тип. Он что-то ей говорил, энергично жестикулируя: то ли куда-то ее звал, то ли что-то предлагал.

Бритоголовый терпеливо ждал.

Наконец девице надоел этот разговор и она отделалась от болтливого незнакомца. Теперь никто не мешал осуществлению планов бритоголового, и он подъехал поближе...

Но вновь все сорвалось: девица махнула рукой и села в подошедшую маршрутку.

Следуя за маршруткой, охотник за табакеркой доехал до больницы. Здесь он проследил за беспокойной девицей до нейрохирургического отделения, раздобыл в незапертой ординаторской врачебный халат и проник в отделение под видом нового врача. Все это не составило для него труда.

Через дверь четвертой палаты он следил за долговязой девицей и увидел, как та положила пакет в тумбочку.

Дальнейшее было делом техники.

И вот теперь он шел по больничному коридору, ощущая в кармане приятную тяжесть табакерки...

Наконец-то он ее заполучил! Теперь его репутация будет восстановлена, он займет в тайной организации достойное место!

Выйдя из больницы, бритоголовый нашел на стоянке свою машину, сел на водительское место и неторопливо достал из кармана пакет с табакеркой.

Только теперь он понял, что до сих пор не решался на нее взглянуть, откладывал этот момент до последней возможности.

Но теперь откладывать больше нельзя.

Он развернул пакет, достал из него табакерку...

И застонал.

Табакерка была не та!

Это была уже знакомая ему табакерка с портретом бородатого человека на крышке. Та самая табакерка, которую несколько дней назад принес ему мелкий уголовник Витек Перегудов...

Но как такое может быть?! Каким образом эта табакерка могла попасть к долговязой девчонке?

Он вспомнил, что перехватил девчонку перед дверью антикварного магазина. Наверное, она там приобрела чертову табакерку с бородатым типом... но зачем?! И туда-то как эта табакерка попала?!

Несколько минут он сидел за рулем, успокаиваясь и приводя в порядок разбегавшиеся мысли.

Ну что ж, ошибки случаются у всех. Сильный человек отличается от слабого не тем, что не делает ошибок, а тем, что он их исправляет. И сейчас он возьмет себя в руки и исправит все свои ошибки, доведет начатое дело до конца.

Конечно, все это очень странно, более чем странно, он не знает, как попала в руки долговязой девицы эта, вторая, табакерка, но сейчас важно совсем другое.

Он своими глазами видел, что долговязая девица нашла в кадке с растением ту, настоящую, табакерку. Ту, за которой он так долго и безуспешно охотится.

Значит, он должен выследить эту девицу и любым способом заполучить табакерку. И он это сделает, чего бы это ни стоило ему или другим.

И в этот момент у него в кармане задребезжал мобильный телефон. Странное дело, вроде бы для звонков он собственноручно подбирал веселенькую, жизнерадостную мелодию. Но иногда телефон начинал не звонить даже, а тревожно дребезжать, как будто у него не было сил на нормальный звонок.

Бритоголовый услышал знакомое хрипение и похолодел. Трясущимися руками он вытащил телефон из кармана. Так и есть: мобильник злобно хрипел.

Мужчина едва нашел в себе силы нажать на нужную кнопку и поднес телефон к уху.

– Сегодня, в два часа ночи, в Большом театре кукол, – произнес неживой механический голос и отключился.

Бритоголовому показалось, что от этого голоса ухо его заледенело и сию минуту отвалится. Он вновь вытащил из кармана пакет и поглядел на злосчастную – не ту – табакерку. Ему показалось, что бородатый мужик злорадно оскалился.

Бритоголовый выругался и выбросил злополучную табакерку из окна машины на улицу. Он не проследил за ее полетом и, разумеется, не видел, что она попала в открытое подвальное окошко ближнего дома. Она упала без стука, потому что прямо под окошком стояла картонная коробка с разным тряпьем.

Подвал был обжит компанией бомжей. Они расположились там с комфортом – подвал был сухой, теплый и довольно светлый. Попадали бомжи в подвал благодаря дворничихе Алие, которая прошлой зимой из жалости выболтала код домофона одному из них. На дворе тогда стоял двадцатиградусный мороз.

Жильцы, конечно, были недовольны, но бомжи вели себя тихо и один раз даже помогли поймать квартирного вора. Среди них был один по прозвищу Циклоп – действительно одноглазый и очень сильный.

Соседка заметила вора, когда он выходил из квартиры с чемоданом, и подняла крик. Ее вопли дошли до Циклопа, отдыхавшего в подвале, и он как раз успел встретить вора на выходе. Полиция подоспела к шапочному разбору, потому что Циклоп успел только отобрать чемодан и надавать вору по шее, а потом вор исчез, как и не было его. Но за возвращенное добро жильцы были Циклопу очень благодарны. Так он прижился во дворе, помогал Алие по хозяйству и вообще стал своим человеком. Весной вскапывал клумбы, зимой убирал снег и даже прогуливал ротвейлера из двенадцатой квартиры, когда его хозяйка попала в больницу с обострением болезни печени.

Вторым постоянным обитателем подвала был и вовсе уникальный человек. Сазоныч, так его звали, был бомжом интеллигентным. Пил, конечно, но в меру, говорил тихим голосом и старался лишний раз на глаза жильцам не попадаться. Не воровал, не клянчил деньги у прохожих, не отирался у магазина. Зато рыскал по помойкам, но не в поисках продуктов, а с совершенно другой целью. Старые рамки от картин, а то порой и сами картины, посуда, потемневшие от времени гнутые и мятые столовые приборы – много чего может найти понимающий человек!

Сазоныч также шарил по домам, шедшим на снос, иногда попадалось ему и там что-то интересное, на взгляд несведущего человека – полное барахло. Мог отыскать несколько почти целых изразцов от голландской печи, филенки от шкафчика красного дерева, когда сам шкафчик уже давно перестал существовать, ломаный медный подсвечник, старинную резную прялку – да мало ли что может отыскать в старом доме старательный и небрезгливый человек?

Сазоныч, несомненно, был человеком понимающим. Говорили, что когда-то давно был он если и не профессором, то доцентом в институте, а может, работал в музее, и уж не сторожем, а по научной части! Но случилось в его жизни несчастье – внезапно умерла жена. Детей у них не было, из родственников никто вдовца не поддержал, и он от горя потерял волю к жизни и стал попивать, да все сильнее.

Как водится, воспользовались этим лихие люди, и очень скоро приличная квартира оказалась продана бедолагой Сазонычем, которого в те далекие времена звали по-другому. Денег за жилье свое он, ясное дело, так и не увидел и пришел в себя уже на улице – без вещей, без документов и зимней одежды. Быстро смирился и начал бомжевать. Подворовывать по мелочи не умел, просить стеснялся и потихоньку нашел средства к существованию. Летом бродил он даже по заброшенным деревням, изредка находил и там кое-что интересное – старинное коровье ботало, деревянные орудия непонятного назначения, ручную маслобойку. Пробовал Сазоныч заняться поисками на городской свалке, но оттуда его быстро вышибли профессионалы. Да еще и побили, но на первый раз несильно.

Со своими находками Сазоныч не стоял на развалах и барахолках возле железнодорожных путей, он приносил их знакомому ювелиру, державшему небольшую мастерскую на Васильевском острове. Старик Сазоныча привечал и платил ему небольшую денежку – не из жадности, а чтобы Сазоныч не потратил все сразу. Найденные Сазонычем вещи он реставрировал и продавал знатокам. Или просто оставлял в мастерской. В беседах с Сазонычем за чашкой чая (старик сам не пил ничего более крепкого и Сазоныча в этом вопросе очень не одобрял) старый ювелир признавался, что очень жалеет старые вещи и хотел бы продлить им жизнь.

Когда табакерка упала в коробку, Сазоныча в подвале не было – он путешествовал по городским помойкам в поисках чего-нибудь интересного. Весной люди обычно делают генеральную уборку и очищают антресоли. А на антресолях можно найти много всего!

День был удачным, Сазоныч раздобыл на помойке старый саквояж и истлевший зонтик с бронзовой птицей вместо ручки. По такому случаю он купил бутылку водки и батон колбасы, а еще хлеба и конфет, потому что Циклоп любил сладкое.

Перед тем как позвать своего соседа по подвалу к столу, роль которого исполняли два ящика, накрытых чистой газетой, Сазоныч спрятал зонтик и саквояж в коробку из-под телевизора, стоявшую под окошком подвала. И прикрыл ветошью.

Вероника вышла из палаты и вздохнула. Так, одно дело сделано. Антон придет со своей процедуры и порадуется. Наверное, позвонит ей, чтобы поблагодарить и задать кое-какие вопросы, но она не станет ничего объяснять по телефону. В самом деле, пускай пригласит ее куда-нибудь! Да не абы куда, а в приличный ресторан. Вдвойне должен быть ей благодарен – за спасение жизни и за табакерку.

Она тут же одернула себя мысленно. Помогла она ему тогда, возле машины, без всякого тайного умысла, без расчета на его спасибо просто жалко стало человека. Однако ей все же было приятно, когда он поблагодарил ее с таким искренним чувством.

По какой-то сложной ассоциации она подумала, что нужно непременно купить что-нибудь из одежды – платье или кофточку, открытую. А что, скоро лето... И обувь...

В магазине возле их бизнес-центра она видела очень красивые босоножки. Загляделась на них, а Светка Соколова не преминула отметить, что каблук у них высоковат для нее, Вероники. Тогда Вероника не нашлась что ответить, а сейчас она послала бы Светку подальше и обязательно примерила бы босоножки.

Она гордо вскинула голову, выпрямила спину и пошла по больничному коридору, аккуратно ступая, ставя ноги по одной линии, как манекенщицы на подиуме. Вот виден уже тот тупичок, где находится палата шефа, Михаила Юрьевича. Зайти бы, проведать человека...

Но нельзя. Не в таких они с шефом отношениях, чтобы вваливаться без предупреждения к тяжелобольному. Она, Вероника, свое место знает.

Она подошла уже близко к палате, как вдруг дверь открылась и оттуда вышла Юлия. Уж ее-то точно ни с кем не спутаешь! Сегодня на ней была синяя кожаная курточка и узкие джинсы. И туфли на каблуках, как всегда. Светлые волосы свободно падали на плечи. Как говорится, простенько, но со вкусом.

По своему обыкновению жена шефа не смотрела по сторонам и уж тем более не собиралась оглядываться. Это на нее пялились все встречные мужчины – врачи и больные. Она же шла спокойно, глядя поверх всех, словно ей дано было видеть то, чего другие никогда не увидят. И нечего их жалеть, так им и надо.

Вероника вначале остановилась было, а потом пошла следом, не опасаясь: ее-то Юлия в упор не видит, даже если они лоб в лоб столкнутся – не узнает.

У лифта ей пришлось задержаться, Вероника села в следующий. Все же не хотелось сталкиваться лицом к лицу – Юлия может поинтересоваться, что Вероника здесь делает. А Вероника не хочет ей говорить, что навещала своего знакомого – все же жена шефа, а Веронике сейчас положено быть на работе.

Она вышла из лифта как раз вовремя, чтобы увидеть, как модная синяя курточка мелькнула за стеклянными дверьми больницы. Юлия свернула к стоянке машин. Чуть помедлив, Вероника тоже решила пройти там – через стоянку удобнее срезать путь до автобусной остановки. Она принялась лавировать между машинами и тут услышала впереди не то крик, не то всхлип.

Мгновенно напрягшись – не вчера родилась, в большом городе живет! – Вероника спряталась за серым «Мерседесом» и осторожно высунула голову. Ничего не видно, зато впереди слышна какая-то возня. Все ясно – жену шефа грабят! А что, с дороги не видно дадут ей по голове или ножом пырнут. Надо помочь, хоть она и не слишком Веронике нравится, но все же... Однако, если грабителей двое... И опять же – нож...

Вероника продвинулась вперед гусиным шагом, теперь перед ней был зеленый «Опель». И если высунуть голову подальше, то все происходящее будет видно как на ладони...

Юлию не грабили. Она повисла на шее у какого-то мужчины. То есть повиснуть она не могла: мужичок был ростом, прямо скажем, маловат, с сидящую собаку. Причем не со всякую.

Рассказывают о каком-то датском доге, который вырос до таких размеров, что, сидя, он мог положить голову на стойку бара. Так вот, данный случай был совсем не такой.

Для того чтобы обнять мужчину за шею, Юлии нужно было наклониться. Что она и сделала. И осыпала мужчину страстными поцелуями, плача и смеясь одновременно. И еще повторяла одно слово: «Ты? Ты? Ты?..»

Как будто не верила своим глазам.

Поначалу Вероника просто остолбенела. Да так и застыла, сидя на корточках. Первая мысль, которая появилась у нее в голове, была такая: хорошо, что она не успела заорать, выскочить из-за машины и наброситься на этого типа. Потому что на грабителя он явно не тянул. А тянул он на любовника Юлии. Тут и думать нечего, достаточно поглядеть на ее лицо. На нем отражалось чистое счастье, почти восторг. Такого не бывает, если встретишь случайного знакомого.

Посмотреть Юлии в лицо Веронике удалось после того как мужчина довольно решительно вырвался из объятий своей темпераментной пассии. И тогда Вероника разглядела его подробно.

Ну и тип! Глазки маленькие и какие-то тусклые, невыразительные, волосы редковатые, на затылке небось плешка – как говорится, от чужих подушек. Руки-ноги маленькие, сам какой-то хлипкий, невзрачный и, мягко говоря, не первой молодости. И даже не второй. А точнее, к пятидесяти ему уж точно будет.

Вот что она в нем нашла, скажите на милость? И это бы ладно, известно: чужая душа потемки. И Веронике не было бы до этой стервы никакого дела, если бы она не была женой шефа! Умный, безумно талантливый, замечательный Михаил Юрьевич лежит сейчас в палате в тяжелом состоянии, а эта... прямо тут, можно сказать, под окнами больницы! Куда катится этот мир?

Тут Вероника поймала себя на мысли, что рассуждает, как уборщица Нинель Васильевна. И теми же самыми словами. А думать ей сейчас нужно только о том, как унести отсюда ноги. Потому что, если Юлия увидит ее здесь, мало Веронике не покажется. В лучшем случае придется ей увольняться с работы.

Но как Юлия изменилась! Куда делся высокомерный взгляд и вообще все ее повадки? Даже стала казаться ниже ростом.

– Как ты? – прерывистым счастливым голосом спрашивала Юлия. – Откуда ты?

– Соскучился, – лениво проговорил мужчина, – захотел тебя увидеть... Но ты разве не рада?

– Я рада... – она всхлипнула, – я очень рада...

Веронике стало противно. Ишь, как она юлит перед этим козлом! Вся какая-то жалкая, суетливая, взгляд, как у бездомной собаки, которую погладил случайный прохожий.

– Однако, детка... – голос у него был мерзкий, под стать внешности, дребезжащий тенорок, – что мы тут делаем? Поедем куда-нибудь, посидим, поговорим...

– Можно ко мне! – тотчас с готовностью откликнулась Юлия. – Нам никто не помешает.

Вероника только зубы сжала в бессильной злобе. Конечно, никто им не помешает, если муж в больнице! И как только Юлия может – с этим уродом!

Как будто почувствовав ее взгляд, урод обернулся. Ого, глаза хоть и тусклые, а видят хорошо!

Вероника сжалась, скрывшись за «Опелем», и перехватила сумку поудобнее. В случае чего – сразу этому типу по морде!

Они сели в машину Юлии и уехали. Вот интересно, у этого недомерка даже машины нету?

Вероника в задумчивости шла к остановке. Подошел автобус, и водитель был настолько любезен, что подождал ее. Впрочем, она уже немного привыкла к такой любезности.

– Это здесь. – Анрио показал на низкую дверь, притаившуюся в темной подворотне.

Робеспьер с неудовольствием огляделся. Вокруг была грязь, закопченные стены, груды отбросов. Двое членов Комитета общественной безопасности, неохотно присоединившиеся к нему, вполголоса переговаривались.

Над ними открылось окно третьего этажа, тощая простоволосая служанка выплеснула ведро с нечистотами. Анрио едва успел увернуться. Он задрал голову и обругал служанку последними словами, но та уже закрыла окно.

Анрио постучал в дверь кулаком. За дверью завозились, брякнул железный засов, дверь отворилась, на пороге появился горбатый слуга в засаленном камзоле.

– Эти господа... тьфу, эти граждане пришли к твоему хозяину! – проговорил Анрио в обычной своей грубой и высокомерной манере выходца из городских низов.

– Господин доктор ждет, – отвечал горбун, еще ниже согнувшись и отступая в сторону.

Представители Комитета один за другим вошли в дом. Откуда-то из его глубины доносились громкие истошные вопли.

Миновав темную прихожую, они попали в коридор, где на лавке вдоль стены сидели, ожидая своей очереди, больные. Робеспьер увидел краем глаза бедняка с разбитым лицом, женщину с больным ребенком на коленях, другую, с гноящимися глазами. На всех лицах отражалось бесконечное терпение и тупое равнодушие, никто не обращал внимания на раздававшиеся за стеной крики. Робеспьер хотел было о чем-то спросить слугу, но тот уже провел их в следующее помещение.

Это была большая комната с закопченным сводчатым потолком, посреди которой стоял накрытый рогожей стол. На столе лежал огромный мужчина, привязанный за руки и за ноги. Именно он издавал жуткие крики, разносившиеся по всему дому.

Над мужчиной стояли двое – худощавый человек средних лет, в забрызганной кровью рубашке и кожаном фартуке, и молодой человек с бледным от страха лицом. Мужчина в фартуке был вооружен острым узким ланцетом, которым он что-то делал в животе несчастного пациента.

– Господин доктор! – обратился к хирургу горбун. – Эти господа пришли к вам.

– Вы из Комитета? – осведомился хирург, повернувшись к посетителям. – О, я вижу гражданина Робеспьера! Это большая честь для меня! Позвольте представиться – доктор Гильотен...

Хирург снял окровавленный фартук, вручил ланцет молодому человеку и приказал:

– Луи, доведи до конца операцию!

– Но доктор... – запротестовал тот. – Я никогда прежде этого не делал!

– Все когда-нибудь бывает в первый раз! Ты достаточно долго учился! – безразлично ответил врач и пошел навстречу гостям, на ходу надевая камзол. – Прошу, господа, то, что я хочу вам показать, находится в соседней комнате.

Комната, куда он их привел, была куда меньше и не так хорошо освещена. Значительную ее часть занимало странное устройство, напоминавшее оконную раму, в верхней части которой был закреплен широкий косой нож.

– Я зову ее Луизон, – с нежностью проговорил доктор Гильотен. – Моя маленькая Луиза!

– Как она действует? – спросил Анрио, с живейшим интересом разглядывая загадочное устройство.

– Извольте полюбоваться, – доктор взял с полки деревянную куклу в наряде священника, положил ее на подставку в нижней части своего устройства. Голова игрушечного священника оказалась в специальном углублении. Доктор опустил сверху на шею куклы доску с прорезью, так что шея кюре оказалась заключена в колодку.

– А теперь – вот так! – Гильотен отвернул винт в верхней части рамы, нож со свистом упал, и голова куклы, отделившись от туловища, рухнула в специальную корзинку.

– Браво! – воскликнул Анрио, и глаза его заблестели. – Отличная игрушка!

– Это не игрушка, – обиженным тоном возразил доктор. – Это замечательное изобретение, способствующее улучшению нравов. Моя маленькая Луиза создана для того, чтобы служить милосердию и справедливости...

– Каким же образом? – осведомился Робеспьер, до этой минуты хранивший молчание.

– Извольте, сударь, я вам охотно объясню! Сначала – о милосердии. Когда преступников казнят устаревшими способами – через повешение или отделение головы, – их смерть бывает чрезвычайно долгой и мучительной. Петля иногда плохо затягивается, неопытный палач может не справиться с топором... один раз в Нанте осужденному отрубили голову только с двенадцатого удара...

– Достаточно. – Робеспьер поморщился. – Избавьте меня от этих подробностей.

– Как вам будет угодно, сударь! Во всяком случае, как врач, я должен сказать, что такой способ казни весьма удобен и гигиеничен. Смерть осужденного будет мгновенной.

– Я понял. А что насчет справедливости?

– Сейчас преступников...

– Или врагов революции!

– Совершенно верно, или врагов революции! Так вот, сейчас их казнят в зависимости от сословной принадлежности: дворян обезглавливают, простолюдинов вешают. Если же на смену этим негуманным видам казни придет моя маленькая Луиза, всем без исключения будет предоставлена одинаковая – по способу осуществления – казнь...

– Да, вы правы! – задумчиво проговорил Робеспьер. – Нужно взять это устройство на вооружение! Как ты считаешь, Анрио?

– Отличная игрушка! – повторил тот. – Конечно, нужно ее опробовать на людях. У нас есть несколько приговоренных, ожидающих казни уже более недели. Палач не справляется со своей работой. Только знаете что, доктор? Я дал бы ей другое имя! Ведь вы, можно сказать, ее отец, так что в вашу честь я назвал бы эту славную игрушку гильотиной. Тем самым ваше имя навеки войдет в историю!

– Я весьма польщен! – Доктор Гильотен скромно поклонился.

– Что так долго? – шепотом накинулась на нее Светка. – Мне за дополнительную работу никто не платит!

Вероника взглянула на нее в упор, и Светка замолчала на полуслове, как будто подавилась своими словами.

В помещении царил все такой же беспорядок, хотя стало чуть почище. Довольная Нинель Васильевна отмывала пол в том месте, где стояла кадка с ненавистным ей растением.

Вероника уселась на свое место за стойкой, хмуро глядя прямо перед собой. Клиентов не было, в последнее время дела в фотоателье шли неважно. И то сказать, какая-то у них черная полоса – то шеф в аварию попал, то офис ограбили.

Хотелось есть. Или хотя бы чаю выпить. Опять у нее с утра не было во рту ни крошки. В конце концов, она не манекенщица, чтобы питаться листьями салата!

Вероника нагнулась и пошарила в ящике стола, там хранился ее НЗ – пачка печенья. Но нашла только пустую упаковку и крошки. Так и есть – Светка Соколова назло ей все съела! У Вероники потемнело в глазах от злости. Ну погоди, Светка, столкнемся мы как-нибудь с тобой на узкой дорожке!

И в это время на пороге холла возникла Юлия. Первой ее заметила Светка Соколова. Она подбежала к Юлии на полусогнутых ногах, кланяясь, как китайский болванчик. Вероника только усмехнулась про себя, подумав, что Светка зря старается – жена шефа ее просто не заметит. Потому что в ателье вошла все та же высокомерная красотка, глядевшая поверх голов других людей.

– Здравствуйте, – бросила она, ни к кому не обращаясь, и прошла через холл в кабинет своего мужа, который временно занимала Анна Валерьевна.

– Видали? – Светка сияла. – Какая красотка! Настоящая фотомодель! Наверное, она теперь у нас вместо Миши будет хозяйкой! Вот тогда все изменится...

– Ты что – уже человека похоронила?! – возмутилась Вероника.

– И то верно, не болтай глупости! И не топчи здесь по чистому! – Нинель замахнулась на Светку тряпкой.

В это время из кабинета послышался раздраженный голос Юлии. Анна Валерьевна отвечала ей что-то тихим тоном.

– Это черт знает что! – Дверь распахнулась так резко, что ручка стукнула в стену. Вероника готова была поклясться, что Юлия толкнула дверь ногой. – Что у вас происходит?!

– Вы же знаете, ночью в ателье был взлом, – ровным голосом ответила ей бухгалтер, – сейф вскрыли. На первый взгляд ничего ценного не пропало. Финансовые документы целы, денег больших я в сейфе никогда не держу. Я не стала говорить об этом Михаилу Юрьевичу по телефону, чтобы не взволновать его.

Голос ее звучал нарочито спокойно, но Вероника поняла, что ей трудно дается это спокойствие, ей неудобно, что этот разговор слышат подчиненные. Юлия же просто кипела от злости. Поджатые губы казались узкими, глаза щурились.

«И вовсе она не красавица, – злорадно подумала Вероника, – глаза выглядят маленькими, да и нос длинноват...»

– Если вы говорите, что ничего не пропало, – Юлия сделала над собой усилие, чтобы говорить спокойно, – то куда же она делась?

– Да что случилось-то?! – не выдержала Нинель Васильевна. – Что пропало?!

Обе женщины повернулись к ней с явным возмущением – как она посмела вмешаться? Но на Нинель эти взгляды не произвели особого впечатления, она давно уже высказала начальству свое кредо: «Будете хамить – уволюсь! Меня-то уборщицей везде возьмут, а вот вы наплачетесь, пока приличного человека на эту должность найдете!»

Так что сейчас Нинель своим взглядом красноречиво высказалась в ответ: мол, уж ежели вынесли вы свой конфликт на люди, то объясните, в чем дело.

– Юлия... Алексеевна хотела забрать табакерку, – ледяным голосом сказала бухгалтер.

– Какую табакерку? – удивилась Нинель, а Вероника быстро опустила глаза.

– Ту самую, которую сотрудники подарили моему мужу на день рождения, – таким же ледяным тоном пояснила Юлия. – Я бы хотела забрать подарок.

«Нашла время о такой ерунде думать!» – Анна Валерьевна на миг «отпустила» лицо, и на нем явственно выразилось все, что она думает о жене шефа.

Вероника была полностью с ней согласна. С какого перепугу эта фря вдруг вспомнила о табакерке? Шефу она сейчас явно нужна в больнице, как рыбе галоши! И не такая это ценная вещь, чтобы о ней беспокоиться, не золото с бриллиантами.

– Мы не успели привести все в порядок, – заговорила Анна Валерьевна. – Табакерка лежала в сейфе...

– Но теперь ее там нет! – перебила ее Юлия. – Вы хотите сказать, что деньги воры не украли, а взяли табакерку?! Не верю!

– Вы не на нас ли думаете?! – возмутилась Нинель Васильевна. – Да кому она нужна!

– Возможно, мы найдем ее, когда наведем окончательный порядок... – пробормотала бухгалтер. – Нинель Васильевна, вам она, случайно, не попадалась?

– Если бы попалась, то давно бы уже у вас на столе лежала! – отчеканила уборщица. – У меня нет такой привычки – чужие подарки брать! И никогда не было!

– Вероника, когда ты свои завалы разбирала...

– Я ничего не находила. – Вероника сказала это твердым голосом и вновь опустила глаза.

Что она наделала?! Теперь уж ее точно можно посчитать воровкой! Нужно было сразу же отдать табакерку, сказать, что она нашла ее, всю в земле, на помойке...

«Ни за что!» – поняла Вероника. Она ни за что не отдаст ее этой стерве. Еще не хватало – принести вещицу в зубах, как собачью поноску! Пресмыкаться, как Светка, – мол, пожалуйста, возьмите, будьте любезны! А Юлия будет смотреть на нее с презрением и цедить слова через губу – мол, как это она к вам попала да почему вы сразу не отдали...

Хотя нет, эта и разговаривать-то с Вероникой не станет, молча заберет табакерку и уйдет. А вот с Анной Валерьевной не миновать объяснений, Юлия-то ее выставила перед подчиненными в плохом свете. Шеф никогда себе такого тона с ней не позволял, они друзья старинные...

Нет, ни за что Вероника не отдаст табакерку! Михаилу Юрьевичу бы отдала, а этой...

– Так разберитесь наконец! – бросила Юлия. – И позвоните мне, как только ее найдете!

И вышла, не прощаясь.

Едва за ней захлопнулась дверь, как Вероника сорвалась с места и бросилась к выходу.

– Ты куда? – пискнула Светка.

– Живот прихватило! – рявкнула Вероника, сметя ее со своего пути, как наводнение щепку.

Но побежала она не к туалету, а в другую сторону. В самом дальнем углу находилась неприметная дверца, на ней было написано: «Служебное помещение. Посторонним вход воспрещен». Это была комната охраны. Там должен был сидеть человек перед мониторами.

Камер в бизнес-центре было много, на всех этажах и снаружи тоже. На втором этаже центра находились торговые залы, на третьем – ресторан и кафе, на четвертом – офисы.

Вероника стукнула в дверь:

– Откройте!

– Чего тебе? – на пороге стоял Юрий Петрович.

Плохо, она думала, что сегодня дежурит Генка. Тому все по фигу, он бы и глазом не моргнул, а этот старый валенок прицепится к ней с вопросами. Однако медлить нельзя.

– Не ожидала меня увидеть? – догадался он. – Вот, заставили в день сегодня выйти, Генка заболел. А по-моему, он не заболел, а перепил! На свадьбе у друга гулял...

Вероника, не слушая, проскочила мимо солидного охранника и уселась на его место перед мониторами. Ее интересовали камеры, расположенные снаружи. Так, вот Юлия спускается по ступенькам и сворачивает к стоянке машин.

– Тебе чего надо-то? – спросил Юрий Петрович, усаживаясь рядом с ней. – За бабой этой понаблюдать? Так и скажи!

Он переключил монитор на другую камеру.

– Вон ее машина, красная «Ауди»...

– Да знаю уже... – Веронике не понравилось, что он сидит слишком близко, но она тут же обо всем забыла, когда увидела, как ведет себя Юлия.

Она подошла к своей машине со стороны места пассажира, наклонилась и сказала что-то с покаянным выражением лица. И тут же отпрянула – от тех слов, что ей высказали в ответ. Втянула голову в плечи, ссутулилась, улыбнулась жалко и забормотала что-то, пытаясь оправдаться.

– Эк ее разбирает! – крякнул охранник. – А сюда шла – ну не баба, а королева! Богиня! Я высоких очень люблю!

Вероника едва сдержалась, чтобы не прыснуть – Юрий Петрович был низеньким и пузатым, с обширной лысиной на круглой голове. А на затылке у него прорастал седоватый газончик. И лет охранник имел от роду уж не меньше шестидесяти.

Юлия опустила голову и полезла в машину с видом побитой собаки. Вероника не видела ее собеседника, но готова была поклясться, что это тот самый тип, что подловил Юлию у больницы. Стало быть, они поговорили и поехали прямо сюда, в ателье. И это он велел ей забрать табакерку. Для того и встретился с женой шефа, поняла Вероника, а ей наврал, что соскучился. Она и поверила, дура!

Но за каким чертом понадобилась ему табакерка?

«Не отдам, – тут же решила Вероника и собралась уходить. – Отдам только шефу, потом... не скоро...»

– Ох и видная ты девка! – Охранник Юрий Петрович смотрел на нее снизу вверх из положения сидя, и на лице его было выражение неприкрытого удовольствия. – У вас, высоких, самое главное – ноги. Тебе бы на Кубе работать, на сигарной фабрике!

– Это еще зачем? – удивилась Вероника.

Петрович был дядька забавный и не вредный, дружил с их уборщицей, опять же собачка у него симпатичная – шустрый такой, веселый фокстерьерчик.

– А затем, – строго сказал охранник, – что сигары дорогие исключительно вручную скатывают! Вот так... – И он провел рукой снизу вверх по ее бедру.

– Но-но! – Вероника попробовала отскочить, но в тесной комнатенке было некуда.

– И вот, чем длиннее эта часть ноги, тем лучше сигара получается! – сообщил Юрий Петрович. – Так что ты береги ноги-то... Это уж от природы тебе дано, такого ни за какие деньги не купишь...

– Ну я пойду, – улыбнулась Вероника, – спасибо.

Ее сумка стояла за стойкой, у всех на виду. И там надрывался мобильник. Вероника схватила его, заодно проверив, на месте ли табакерка. Если она такая... нужная и важная, не следует оставлять сумку без присмотра. Народ разный попадается!

– Алло, алло, Вероника? Это Антон...

– Здравствуйте... – она отвернулась от Светкиного внимательного взгляда, – я рада... вы...

– Я хотел спросить, – перебил он ее как-то неуверенно, – вы заходили сегодня в больницу?

– Ну да... – Она слегка опешила, потому что в голосе его были настороженные нотки. И никакой благодарности за возвращенную табакерку.

– И вы были в моей палате?

Теперь ей уже не понравился его тон.

– Да, конечно! Но вас не застала, ваш сосед сказал, что вы на процедуре, и я...

– Все сходится! – снова перебил он.

– Да что такое, что сходится? – теперь она открыто возмутилась. Похоже, он нисколько не обрадовался табакерке.

– Понимаете, мой сосед в тяжелом состоянии, – вздохнул Антон, – ему внезапно стало плохо...

– Ну надо же... – растерялась она, – жаль...

– Я пришел, а он... в общем, если бы я задержался и не позвал на помощь, он бы уже умер...

Вероника оттаяла – ну, расстроен человек, может быть, даже в тумбочке не смотрел и табакерку не видел.

– Ничего, раз вы вовремя успели, он обязательно поправится! – ободряюще сказала она.

– Я почему звоню, – он снова ее не слушал и говорил о своем, – сосед впал в странное состояние. Сначала он находился чуть ли не в коме, а когда его стали из нее выводить, у него начался бред. Он все время повторяет, что приходила высокая девушка...

– Ну да, я же сказала, что заходила! – перебила Вероника. – И с соседом вашим разговаривала, он...

– А что вы делали в палате?

– То есть как это – что? – оторопела Вероника. – Это вы меня спрашиваете?!

– А кого я должен спрашивать, если человек твердит про вас, а сам едва концы не отдал! – закричал Антон.

– То есть вы думаете, что это я вколола вашему соседу какое-то лекарство? – зловеще проговорила Вероника.

– Нет, я, конечно, так не думаю... – тут же пошел он на попятную, – но просто...

– Вам, господин Медников, нужно голову серьезно лечить! – отчеканила Вероника. – У вас и правда после того удара какие-то явления непонятные наблюдаются. Я хоть и не врач, а вижу. Вам выписываться из больницы еще рано.

– Но, Вероника, простите, если я что не так сказал... но зачем вы приходили?

– Пошел к черту!

Вероника отбросила трубку, как будто это была грязная тряпка или того хуже – дохлая крыса. Она просто кипела от злости. Что он себе позволяет?! Как он посмел так с ней разговаривать! Нет, наверное, все же удар по голове оказался тогда достаточно сильным, потому что последствия, несомненно, налицо. И очень серьезные. Проще говоря, этот тип – больной на всю голову!

Она не заметила, что сказала последнее вслух.

– Все они одинаковые, – заметила Светка Соколова, которая, разумеется, все слышала, – не расстраивайся, этот бросил – другого найдешь...

Вероника подняла голову и посмотрела на нее в упор.

– А что я такого сказала? – Светка попятилась и налетела на Анну Валерьевну.

Та и так была на взводе после визита Юлии, так что Светка попала под горячую руку. Бухгалтер молча втолкнула Светку в кабинет и захлопнула дверь. Светка вышла оттуда через десять минут вся красная и скрылась в лаборатории, мимоходом сообщив фотографу Виталику, что мымра (Анна Валерьевна, которая взяла, по мнению Светки, во время болезни шефа слишком большую власть) грозила Светке увольнением, если она не перестанет болтаться без дела.

– А ты попробуй поработать, вдруг тебе понравится, – посоветовал ей Виталик, но отклика в Светкиной душе на свое предложение почему-то не нашел.

Вероника только плечами пожала – ей было все равно.

После работы Вероника решила пройтись, чтобы привести в порядок мысли и чувства. Обычно она торопилась домой, заходя по пути в магазины, потому что мама давала ей по телефону задания – купить хлеба или сметаны или зайти в химчистку.

Они жили вдвоем с мамой уже давно, отца Вероника помнила плохо. А потом был у мамы муж Максим. Считать его отчимом у Вероники мысли не возникало – муж был моложе мамы на шесть лет, а Вероники старше всего на пятнадцать. Она так и звала его – по имени. А потом, когда она неожиданно выросла в двадцать лет, мама с Максимом развелись. Веронике тогда было не до чужих переживаний, она усиленно боролась со своими гормонами, а потом они тему их развода с мамой не обсуждали.

Скорее всего при наличии у жены такой взрослой дочери шесть лет разницы в возрасте показались Максиму непреодолимыми. Или мама была слишком обеспокоена здоровьем Вероники и несколько ослабила семейные вожжи, во всяком случае, Максим завел молодую любовницу. А та забеременела и явилась к ним домой скандалить. Мама тогда повела себя решительно: просто выставила Максима за дверь с вещами. Квартиру делить не требовалось, общих детей они не нажили, разошлись мирно, мама если и переживала, то не показывала вида.

Лет через пять Максим вновь появился на горизонте, Вероника опять замечала его у них дома. Маме он говорил, что жалеет о том, что ушел, что в той семье ему плохо. Мама слушала внимательно, утешала, но принять его назад категорически отказалась – квартира у них небольшая, да и у него там девочка растет, ребенка со счетов не сбросишь.

В конце концов все как-то образовалась. Максим бывал у них изредка, иногда ночевал, когда дома не было Вероники, иногда они с мамой ездили куда-нибудь на выходные. Как уж он там разобрался со своей семьей, Веронику не интересовало.

Сейчас мама с подругами уехала на две недели в санаторий – отдохнуть, оздоровиться. Вероника была довольна своей свободой – никуда не нужно спешить, ни перед кем не нужно отчитываться, можно спокойно пройтись и подумать над своим поведением.

Что же с ней происходит? Почему она не отдала Юлии табакерку? Таким незатейливым способом отомстила ей за то, что видела жену шефа возле больницы с посторонним мужиком? Или все еще проще – ей самой не хочется расставаться с табакеркой, не хочется никому ее отдавать? Но ведь придется!

«А зачем? – тут же зазвучал в ее душе какой-то противный голос. – Никто не узнает, что она у тебя, ну пропала и пропала. Украли, выбросили по ошибке. Шефу она не нужна, а нужна зачем-то Юлии, точнее, этому ее отвратительному хахалю. Ну, тот обойдется!»

Внезапно Вероника осознала, что свернула с привычной дороги, забрела в незнакомый переулок. Прямо перед ней оказалась железная дверь в грязно-розовой стене, на этой двери висела табличка: «Ремонт часов и ювелирных изделий».

Вот это удачно! В антикварном магазине ей не удалось узнать, как почистить табакерку, а тут ей наверняка помогут.

Вероника толкнула дверь. Перед ней оказалась крутая лестница, ведущая вниз, в полуподвал, и она, долго не раздумывая, спустилась по ней.

Она оказалась в небольшой темноватой комнате, заставленной старой разрозненной мебелью и какими-то бесполезными предметами. Больше всего здесь было часов – и больших напольных, и каминных, и настенных, с гирями и без. Большинство часов не ходили, некоторые шли, но показывали самое разное время.

Кроме часов, были здесь разнообразные музыкальные инструменты – струнные, скорее всего это были лютни и мандолины, и клавишные, названий которых Вероника не знала, однако в голову ей почему-то пришло забытое слово «клавикорды».

Еще она увидела несколько больших птичьих клеток. Большинство были пусты, но в одной, грустно нахохлившись, сидел крупный зеленый попугай.

Было в комнате и окно – точнее, половинка окна, расположенная под самым потолком. В этом окне время от времени мелькали ноги прохожих. Свет в это окно почти не проникал, поэтому в комнате горели несколько настольных ламп и бра – тоже старых, потертых и облупленных. Даже свет, который они давали, казался тусклым и неживым.

Только оглядев всю странную обстановку мастерской, Вероника заметила ее хозяина. Это был маленький сутулый человечек, чем-то похожий на своего попугая, такой же печальный и нахохленный.

Впрочем, у попугая было яркое оперение, а его хозяин был какой-то бесцветный и потускневший. Редкие волосики неопределенного цвета, светлые глаза за круглыми стеклами очков, вылинявший пиджачок какого-то детского покроя. Был он довольно-таки пожилой, даже старый. Хотя, скорее, он был просто лишен возраста, высох и законсервировался в мертвой атмосфере своего жилища, как засыхает листок дерева между страницами старой книги.

Когда Вероника вошла, хозяин мастерской, склонившись над старинным письменным столом, возился с механизмом карманных часов. Он поднял глаза на девушку, взглянул на нее поверх круглых очков и спросил голосом, таким же бесцветным и старомодным, как он сам:

– Чем могу служить?

– Да вот, я хотела почистить табакерку, да боюсь испортить покрытие. Увидела вашу мастерскую и зашла...

– Табакерку? – с интересом переспросил мастер. – Давненько мне не приходилось видеть табакерок... Как говорится, исчезающая натура. Исчезает не только сам предмет, вместе с ним исчезает слово. Давно пора заносить некоторые слова в Красную книгу, как вымирающих животных, – шифоньер, ридикюль, табакерка...

– Пр-ресс-папье! – неожиданно выкрикнул из клетки печальный попугай.

– Да, и пресс-папье... – согласился ювелир. – Арчибальд – так зовут моего попугая – еще помнит эти вымирающие слова. А в некоторых местах за такое слово могут и морду, извините за выражение, набить. Ну, покажите-ка вашу табакерку!

Вероника достала табакерку из сумочки, развернула, поставила ее на стол перед ювелиром. При этом она вновь ощутила какое-то странное чувство – ей мучительно не хотелось даже ненадолго расставаться с этой вещью, не хотелось даже показывать ее кому-то. Ей была неприятна даже сама мысль, что кто-то будет прикасаться к табакерке, к ее табакерке, как будто она ее ревновала.

«Какая чушь, – подумала Вероника, с трудом заставив себя убрать руку. – Во-первых, этот ювелир ничего плохого не сделает, он отдаст мне табакерку, во-вторых, табакерка вообще не моя, рано или поздно мне придется с ней расстаться, и чем раньше, тем лучше...»

«Это мы еще посмотрим...» – вновь прозвучал в голове ехидный голос.

Ювелир, к счастью, не заметил ее странного состояния. Он спокойно взял табакерку, повертел ее в руках и с уважением проговорил:

– Славная вещица, и очень хорошо сохранилась. Отчистить ее очень просто, если хотите, я сделаю это прямо сейчас, при вас.

– Правда? Это было бы здорово!

Мастер достал ватные тампоны, пузырек с прозрачной, едко пахнущей жидкостью и принялся стирать с табакерки темный налет.

Вероника старалась не смотреть на его руки. Вместо этого она продолжила изучать обстановку мастерской. На этот раз она разглядывала то, что стояло и лежало на столе.

Здесь были старинные хрустальные флаконы, резные коробочки для карт, деревянные и керамические безделушки. Но самым заметным из этих предметов был бронзовый бюст курносого мужчины в пышном парике, с подпирающим подбородок высоким воротником. Бюст стоял на мраморной подставке, инкрустированной узором из бронзовых звезд. Звезды были пятиконечные, но перевернутые – острием книзу.

– Это – пентакль Агриппы, иначе пентагерон, или пентальфа, – проговорил ювелир, не поднимая глаз и не прерывая своего занятия.

– Что? – испуганно переспросила Вероника.

– Узор, который вы рассматриваете, составлен из пятиконечников. Сейчас их чаще называют пентаграммами, но греки предпочитали слово «пентальфа», или пентакль. Это очень древний символ, первое изображение пентакля найдено в развалинах древнего города Урука, первой столицы государства шумеров.

– А кто этот человек? – поинтересовалась Вероника.

– Какой? – На этот раз ювелир взглянул на нее.

– Ну, тот, чей бюст украшен этими... пентаклями!

– Как, вы не знаете? – ювелир был заметно удивлен.

– Ну да, не знаю! – с непонятным раздражением ответила Вероника.

Она сама не понимала, отчего так разозлилась на это вполне невинное замечание. Но почти сразу поняла, что злится на ювелира из-за того, что тот держит в руках табакерку, ее табакерку.

Тьфу, глупость какая! Нужно лучше владеть собой.

– Ну да, не знаю, – повторила она мягче.

– Удивительно! – проговорил ювелир как бы самому себе. – Впрочем, чему я удивляюсь... такое время... Это Максимилиан Робеспьер, один из вождей Великой французской революции. В нашем городе его именем названа набережная. Этот бюст мне принес один из клиентов, нужно было отчистить его от патины и отреставрировать основание...

– Робеспьер-р! – неожиданно выкрикнул попугай. – Р-революция! Р-равенство! Бр-ратство!

– Максимилиан Робеспьер? – переспросила Вероника. – М. R...

– Вот вы о чем подумали? – ювелир взглянул на буквы, украшающие крышку табакерки. – Ну, не знаю... маловероятно, что эта табакерка принадлежала самому Робеспьеру, хотя чем черт не шутит! Кстати, обратите внимание – одна из этих букв поворачивается.

– Как поворачивается? – удивленно переспросила Вероника.

– А вот так, – ювелир пинцетом захватил латинскую букву «M» на крышке, повернул ее по часовой стрелке. Раздался негромкий щелчок, и буква повернулась, превратившись в «W».

– Так что это еще вопрос, как правильно читать эти инициалы – «MR» или «WR». Во втором случае Робеспьер явно ни при чем. Кстати, ваша табакерка готова!

Вероника едва удержалась, чтобы не вырвать вещицу из рук ювелира.

Отчистил он ее замечательно – табакерка выглядела теперь даже лучше, чем в антикварном магазине. Она приобрела благородный мягкий блеск старинного серебра, подчеркнутый чернеными деталями рельефа.

– Большое вам спасибо... – начала Вероника, но тут на столе у ювелира зазвонил телефон – тоже старый, из черного эбонита.

Мастер поднес трубку к уху.

– А, это вы! – проговорил он приветливо. – Да, ваш Робеспьер уже готов... да, готов... К сожалению, полностью восстановить орнамент не удалось, один пентакль утрачен. А остальное в порядке. Можете его забрать. Сегодня? Очень хорошо!

Он положил трубку и вновь взглянул на Веронику.

– Большое вам спасибо! – с признательностью повторила девушка. – Сколько я вам должна?

– Ничего! – отмахнулся ювелир. – Времени у меня ушло немного, и мне было только приятно прикасаться к такой красивой вещи. И поболтать с такой красивой женщиной, – галантно добавил он.

Его слова опять вызвали у Вероники какое-то странное раздражение. Нарочно хочет усыпить ее бдительность комплиментами! Чтобы не давать воли раздражению, она поскорее забрала табакерку и покинула мастерскую ювелира.

– До скор-рой встр-речи! – крикнул ей вслед попугай.

На этот раз она поехала прямо домой.

Войдя в квартиру, прежде чем переодеться, прежде чем приготовить себе ужин, она достала из сумочки табакерку. Ей не терпелось увидеть ее, не терпелось прикоснуться к серебристой поверхности. Как хорошо, что никого нет дома!

Табакерка показалась ей теплой, словно бы живой. Вероника как будто почувствовала прикосновение дружеской руки. И этот неясный мягкий блеск...

Что же с ней такое происходит? Почему с каждым днем, да что там – с каждым часом ее связь с этим неодушевленным предметом становится все прочнее, все значимее?

Надо же – она ревновала к табакерке этого милого старичка ювелира!

Кстати, что он там говорил о поворачивающейся букве?

Вероника нашла свой пинцет – тот, которым выщипывала брови, – и осторожно повернула букву «М» на крышке табакерки.

Раздался щелчок, вместо «М» это теперь была буква «W».

Но это было не все: еще кое-что изменилось.

Крышка табакерки теперь не открывалась.

Выходит, эта буква – потайной замок, запирающий табакерку? Но ей это ничего не дает, ведь она и так знает, что там, внутри, ничего не было...

Вероника снова повертела табакерку в руках... и вдруг заметила, что ее нижняя стенка неплотно прилегает к боковым. Между ними возник едва заметный зазор.

Вероника вставила в этот зазор кончик пинцета, слегка нажала – и нижняя стенка, или дно табакерки, откинулась, как крышка.

Вероника вспомнила, как в детстве ей показывали фокусы: в картонную коробку положили красный платок, закрыли, снова открыли – но вместо платка там была ее кукла Даша.

Потом ей объяснили, в чем была хитрость: у коробки были двойные стенки, и когда ее открыли во второй раз – это была как бы другая, секретная коробка...

Так и с этой табакеркой – у нее было двойное дно, и сейчас Вероника открыла ее потайное отделение.

Волнуясь, ожидая встречи с тайной, она заглянула внутрь.

Там кое-что было.

Небольшая бронзовая звездочка и ключ. Маленький бронзовый ключ с фигурной бородкой.

Вероника взяла ключ.

Если есть ключ – где-то должна быть замочная скважина, к которой этот ключ подходит. Но где – бесполезно гадать. Этот замок может быть в другом городе, в другой стране, даже в другой эпохе.

Отложив ключ, Вероника взяла в руку звездочку. Перевернув ее вниз одним из лучей, она поняла, что это – пентакль, точно такой же, какие украшали подставку бюста Робеспьера.

Она вспомнила, как ювелир по телефону сказал своему заказчику, что полностью восстановить орнамент ему не удалось, так как один пентакль утрачен...

Да вот же он, этот утраченный пентакль! Точно, это он: тот же размер, та же бронза...

Но как такое может быть? Это слишком невероятное совпадение! Такого не бывает в реальной жизни!

Ведь она совершенно случайно зашла в ювелирную мастерскую и там, в этой попутной комнате, увидела бюст, один из фрагментов которого был спрятан в ее табакерке...

Или не случайно? Может быть, в этом мире нет ничего случайного, всеми событиями, всеми поступками людей руководит какая-то сила, какой-то высший закон?

Тогда этот бронзовый пентакль спрятан здесь для того, чтобы указать ей направление, подсказать следующий шаг!

Шаг – к чему?

Вероника еще не знала этого, но одно она поняла точно: ей нужно обязательно вернуться в ювелирную мастерскую, показать ее хозяину пентакль и ключ, и совместными усилиями они откроют тайну, найдут замок, к которому подходит этот ключ. В конце концов, выяснить, тот ли это пентакль, можно, только приложив его к пустому месту в основании бюста.

Вероника вскочила с места так быстро, что опрокинула стул, он больно ударил ее по коленке, и она пришла в себя. Она находится в своей квартире, среди привычных вещей, сейчас довольно поздний вечер, куда она собирается бежать? Искать замок, который открывается этим ключом? Но зачем? Для чего это нужно?

Она пыталась воззвать к своему здравому смыслу, но какая-то сила тянула ее из дому. Она добрела до ванной комнаты и начала горстями плескать в лицо холодную воду. Помогло: перестало тянуть под ложечкой и сердце забилось в нормальном ритме.

– Я поеду к ювелиру завтра! – сказала она, глядя в зеркало.

Показалось ей или нет, что ее отражение издевательски усмехнулось в ответ?

Спала она плохо, часто просыпалась, потом вновь засыпала и видела беспокойные сны.

Ей снился какой-то большой зал, наполненный народом: все одеты по старинной моде, мужчины в камзолах и пышных напудренных париках. Люди шумят, кричат, размахивают руками, в одном углу двое мужчин даже подрались, их никто не растаскивает. На возвышении стоит человек и говорит что-то, громко и страстно. Но в зале стоит такой шум, что Вероника не слышит его слов. Только видит, как шевелятся его губы. И понимает, что лицо его ей знакомо. Но вот где она могла его видеть?

И только проснувшись, Вероника поняла, что человек этот как две капли воды похож на свой бронзовый бюст. Стало быть, она видела во сне Максимилиана Робеспьера, недоброй памяти деятеля Французской революции? Этого еще не хватало!

Город затих и опустел. Только кое-где светились витрины круглосуточных магазинов да изредка по улице проезжали машины ночных «извозчиков», чтобы подобрать припозднившихся прохожих, засидевшихся в гостях или в ресторане.

В этот поздний час по улице Некрасова медленно ехала длинная черная машина. Одинокий подвыпивший прохожий поднял руку, попытавшись остановить ее, но водитель проехал мимо, не обратив внимания на гуляку. Это явно было не ночное такси. Водитель черной машины ехал к какой-то известной только ему цели.

Доехав до кукольного театра, черная машина затормозила. Заглушив мотор, из нее выбрался высокий крупный мужчина с массивной, выбритой наголо головой. Он огляделся по сторонам и зашагал к зданию театра.

Пройдя мимо главного входа, у которого висела афиша сегодняшнего спектакля (это был «Вий», спектакль для взрослых по повести Николая Васильевича Гоголя), бритоголовый мужчина подошел к служебному входу и постучал.

Дверь мгновенно открылась, как будто его здесь ждали, однако когда мужчина вошел внутрь, он никого перед собой не увидел.

Дверь за ним тут же захлопнулась, словно от сквозняка, и бритоголовый оказался в кромешной темноте.

От неожиданности он попятился, уперся спиной в дверь и остановился, вглядываясь в плотную, густую темноту. И тут, в нескольких метрах впереди, вспыхнул неяркий колеблющийся огонек.

Это была свеча в массивном бронзовом подсвечнике. Приглядевшись, мужчина различил в темноте сперва маленькую руку, державшую этот подсвечник, а затем и всего маленького человечка, почти карлика. Карлик был одет в пестрый старинный костюм, сшитый из разноцветных лоскутков, и в шутовской колпак с бубенцами, на лице его была маска с нарисованной улыбкой и длинным крючковатым носом.

– Что за цирк... – возмущенно начал бритоголовый, но карлик ответил ему тихо, почти шепотом:

– Это не цирк, это театр!

Затем он поднес палец к нарисованным губам, призывая гостя к молчанию, и пошел вперед, высоко подняв подсвечник. При ходьбе бубенчики на его колпаке едва слышно позвякивали.

Бритоголовый мужчина пожал плечами и пошел вслед за своим странным провожатым.

Они миновали длинный темный коридор, по стенам которого висели почти неразличимые в темноте портреты, поднялись по скрипучей деревянной лесенке, оказались на узкой галерее, опоясывающей просторное помещение. Истинные размеры этого помещения терялись в темноте, едва рассеиваемой свечой карлика, но чувствовалось, что оно очень велико. Перегнувшись через перила, бритоголовый взглянул вниз. Глаза его немного привыкли к темноте, и он с трудом различил разложенные на полу картонные горы, деревья и нарядные сельские домики. Видимо, это было помещение, в котором монтируют декорации для новых спектаклей.

Пройдя по галерее, карлик свернул и вошел в низкую дверь, немного замедлив шаги, чтобы его спутник не отстал в темноте. За дверью оказался очередной коридор и еще одна лестница, на этот раз ведущая вниз.

В конце этой лестницы имелись высокие закрытые двери.

Карлик остановился перед ними и трижды постучал.

Двери медленно, торжественно открылись. Карлик вошел внутрь, поманив за собой бритоголового спутника.

На этот раз они оказались в небольшой квадратной комнате без окон. В середине ее стоял стол, на нем – бронзовый канделябр с тремя незажженными свечами. Карлик зажег их от своей свечи и отступил в сторону. Бритоголовый хотел его о чем-то спросить, но карлик уже каким-то непостижимым образом исчез, словно темнота внезапно поглотила его.

Тогда бритоголовый подошел к столу, взял канделябр, поднял его над головой и оглядел комнату.

Все стены этой комнаты были увешаны большими, почти в человеческий рост, куклами. Здесь были рослые пожилые казаки – в широких шароварах, со свисавшими на глаза чубами, и молодые семинаристы, и дородные бабы в широких цветастых юбках, с монистами на шее. Была здесь и старая ведьма со сморщенным злым лицом, и красивая молодая панночка, и ее отец-сотник с длинными седыми усами – в общем, все персонажи гоголевского «Вия».

На самой дальней от входа стене отдельной группой висели чудовища, которых Хома Брут увидел в церкви в ночь своей смерти. Здесь было существо, с ног до головы покрытое густыми зеленоватыми волосами, и другое – с многочисленными рачьими клешнями, и огромная жаба с торчащими изо рта волчьими зубами, и громадный червяк, покрытый густой шерстью, и скелет, и несколько толстых бледнолицых гномов с длинными, до самой земли свисавшими руками.

В центре этой страшной группы размещалась панночка – совсем другая панночка, с мертвенным зеленоватым лицом, с ввалившимися щеками, с пятнами тления на лице. Рядом с нею был и Вий – коренастое могучее создание, с корявыми и жилистыми, словно древесные корни, руками и ногами. Весь он был покрыт густой черной землей, словно только что выкарабкался из могилы, лицо его было из железа, из железа же были огромные, свисавшие до самых ступней веки.

Не только веки Вия были опущены – глаза остальных кукол тоже были закрыты, как будто куклы спали, отдыхая в этой темной комнате от недавнего спектакля.

Бритоголовый удивленно оглядел кукол, поставил канделябр обратно на стол и растерянно проговорил:

– Что за черт!

– Черт! – словно эхо, отозвалось в комнате, и чудовище, с ног до головы покрытое зелеными волосами, открыло тусклые, затянутые белесой пленкой глаза.

– Черт! – раздался другой голос, и открыла глаза огромная зубастая жаба.

– Это вы... – проговорил бритоголовый с облегчением и одновременно с испугом. – Ну да, я сразу должен был догадаться...

– Ты стал удивительно недогадливым, – скрипучим, дребезжащим голосом проговорил скелет и дрыгнул костлявой ногой.

– И не только недогадливым, – добавила жаба.

Внезапно открыла глаза панночка. Глаза у нее были черные, пронзительные, горящие. Она протянула руки к бритоголовому, словно попытавшись схватить его. Мужчина от неожиданности шарахнулся назад и едва не упал.

Панночка засмеялась хриплым издевательским смехом и процедила презрительно:

– Да ты еще и трус!

– Если бы он был только трус! – проквакала жаба. – Это бы еще полбеды! Но он к тому же еще и неудачник!

– Неудачник – это скверно! – огорчился скелет.

– Где табакерка? – жестко, неприязненно спросило волосатое существо.

– Дело в том... – неуверенно начал бритоголовый.

– Как, он ее еще не принес? – перебил его скелет и застучал зубами, как кастаньетами. – Стыд! Стыд! Стыд!

– Я вам все объясню! – воскликнул бритоголовый. – Это досадная цепь случайностей...

– Нам не нужны твои объяснения! – вступил в разговор длиннорукий толстый гном. – Нам нужна табакерка! Без нее у нас ничего не выйдет, мы проиграем нашу игру...

– Мы ошиблись, поручив ему это дело! – снова заговорила панночка. – Он ни на что не годен!

– Я все сделаю! – возразил бритоголовый. – Я все исправлю! Дайте мне еще один шанс!

– Мы дали тебе достаточно шансов! – жестко отрезала панночка. – Более чем достаточно!

– Что мы будем с ним делать? – спросил гном.

– Вий... с ним разберется Вий!

– Только не это! – испуганно вскрикнул бритоголовый.

На него, однако, больше не обращали внимания. Все члены совета повернулись к Вию.

– Вий, – обратилась панночка к чудовищу, – у тебя есть дело. Твое обычное дело.

И тот пошевелился – с трудом, как будто все его тело занемело от долгой неподвижности. Потом из недр его груди послышалось глухое ворчание, напоминавшее звук отдаленной грозы. Затем он хриплым, утробным голосом проговорил:

– Поднимите мне веки, не вижу...

Панночка щелкнула пальцами, и тут же два длинноруких гнома, подскочив к Вию, подняли его железные веки. Из-под этих век на бритоголового глянули два маленьких, злых и проницательных глаза. Взгляд этих глаз пронзил бритоголового до самого сердца, он покачнулся, хватая воздух ртом, колени его подогнулись, и мужчина тяжело рухнул на пол. Вий опустил веки.

– Как всегда, безупречно, – проговорила панночка. – Любой врач признает естественную причину смерти. Обширный инфаркт. Теперь нам нужно решить, что делать дальше, кому поручить табакерку.

– Cherche la femme! – проговорил червяк и тут же перевел: – Ищите женщину!

– Ты прав, Герман! – одобрила панночка. – Ты, как всегда, прав! А работать с этой женщиной будешь ты!

– Уже. – За маской не было видно его ухмылки. – Уже работаю...

Двенадцатого прериаля третьего года революции Париж был охвачен, словно лесным пожаром, нервным и волнующим настроением. В городе был праздник – но праздник странный и непривычный. Вождь революции Максимилиан Робеспьер, или Неподкупный, как называли его друзья и приверженцы, назначил на этот день торжества в честь нового Бога – Верховного Существа.

Мало кто понимал, что это за существо и для чего революционному Парижу нужен новый культ, но депутаты Конвента боялись хоть в чем-то противоречить Неподкупному, ибо все, кто осмелился вызвать его гнев, кончили свои дни на гильотине. Парижская же голытьба, санкюлоты, радовалась любому развлечению, любому событию, нарушавшему однообразное течение времени и их жизни.

В полдень по аллеям сада Тюильри потянулась торжественная процессия. Впереди неспешно вышагивал сам Робеспьер. По случаю великого торжества он нарядился в новый голубой фрак, в руках его были спелые пшеничные колосья. Следом за ним шли депутаты Конвента во фраках, перевязанных трехцветными лентами, затем – наиболее достойные граждане, среди которых выделялись женщины в красных колпаках, не сводившие восхищенных взоров с вождя революции – так называемые вязальщицы Робеспьера, поклонницы, повсюду сопровождавшие своего кумира с рукоделием в руках.

– Глядите-ка, дорогой друг, – говорил Жан-Поль Лесаж, который шел в группе достойнейших граждан, своему соседу. – Наш пламенный Максимилиан сшил себе новый фрак! Это что-то невиданное – до сих пор он донашивал ту одежду, в которой приехал из Арраса! Помните его коричневый фрак, протертый на локтях?

Его сосед, бывший депутат от Лилля, а теперь преуспевающий военный подрядчик, неплохо заработавший на поставках фуража революционной армии, подозрительно взглянул на Лесажа:

– Я не понял, дорогой друг, что вы хотели сказать. Мне показалось или в ваших словах присутствовала явная насмешка? И над кем – над Неподкупным! Над великим Робеспьером, в котором воплощен сам дух революции!

– Что вы, друг мой, что вы! – испуганно возразил Лесаж. – Как вы могли так подумать! Напротив, я восхищен скромностью и аскетизмом нашего любимого Максимилиана! А то, что сегодня на нем новый фрак, только говорит о том огромном значении, которое он придает культу Верховного Существа!

Процессия медленно двигалась по центральной аллее сада. По краям аллеи толпились зеваки. В толпе сновали уличные разносчики, продавцы газет и всевозможной снеди. Тут же шныряли карманники, для которых такое скопление народа представляет большой соблазн, и мальчишки, которым всегда и до всего есть дело.

Вдруг из этой толпы вырвался пожилой кюре в старой выцветшей сутане, с круглой розовой лысиной, окруженной венчиком седых волос. Бросившись наперерез торжественной процессии, он поднял руки к небу и закричал высоким пронзительным голосом:

– Остановитесь, слуги Сатаны! Одумайтесь! Ваши грехи и так переполнили чашу Господнего терпения, вы нарушили все Божьи заповеди, вы казнили невинных, разрушали храмы, расхищали церковные сокровища, оскверняли святыни, убивали божьих слуг, священников и монахов, но то, что вы собираетесь совершить сегодня, превосходит все прежнее в сотни, в тысячи раз! Не для вас ли всемогущий Господь сказал – не сотвори себе кумира? Вы же сотворили невиданного кумира и хотите воздать ему божеские почести!

К священнику кинулись двое крепких полицейских из тех, что служили в Комитете общественной безопасности. Они схватили кюре под локти и поволокли его прочь.

Священник, однако, не унимался, он кричал, срывая слабый голос:

– Имя вашего кумира – Сатана! Сатане воздаете вы сегодня почести, Сатане служит ваш главарь!

Ярость придала старому кюре нечеловеческие силы, он вырвался из цепкой хватки конвоиров, кинулся к Робеспьеру, размахивая руками и исступленно крича:

– Бешеная гиена! Ты можешь убить меня, но ты не убьешь правду! Ты – слуга Сатаны! Его печать на твоем челе! Ты будешь гореть в аду! И ты, и все твои приспешники!

Робеспьер стоял в растерянности, глядя на приближавшегося священника, заслоняясь от него снопом колосьев. В последний момент из рядов депутатов выступил Анрио с заряженным пистолетом в руке. Он поднял оружие, прогремел выстрел – и священник рухнул на песок аллеи, обагрив его своей кровью.

По толпе пронесся приглушенный испуганный ропот.

– Скверная примета, – проговорил Жан-Поль Лесаж.

– Не знал, мой друг, что вы так суеверны! – возразил бывший депутат от Лилля.

Постепенно толпа затихла, ропот, вызванный неприятным инцидентом, смолк, и шествие приблизилось к трибуне, воздвигнутой под руководством знаменитого художника Давида. Трибуна была украшена изображениями все тех же пшеничных колосьев и Свободы – молодой женщины в красном фригийском колпаке с поднятым над головой пылающим факелом.

Робеспьер поднялся на трибуну, обвел толпу пронзительным взглядом, откашлялся и заговорил:

– Братья мои! Жители революционного Парижа! Граждане великой Франции! Может быть, вы спрашиваете себя сегодня: для чего нам нужен этот новый праздник? Что это за Верховное Существо, которому мы должны воздавать почести? Еще вчера нам говорили, что религия – опиум для народа, что вера в Бога унизительна для свободного человека, для настоящего революционера, – а сегодня нам говорят о каком-то Верховном Существе? Не есть ли это новое название для прежнего культа? Не есть ли это маска, под которой скрывается религия? Не есть ли это лазейка для контрреволюции?

Оратор сделал эффектную паузу, оглядел притихшую толпу и продолжил:

– Поклонение Верховному Существу – это вовсе не то, что вера в Бога. Вера в Бога делает человека рабом, рабом суеверий и предрассудков, рабом жадных священников и жирных епископов, вера же в Верховное Существо – это свободный выбор свободного человека, в ее основе – вера в разум и справедливость...

Вдруг речь Робеспьера была прервана самым неожиданным и неприятным вмешательством. На свободную площадку перед трибуной выбежала пожилая женщина с растрепанными волосами, в разодранном платье и стоптанных башмаках. Участники церемонии узнали в ней городскую сумасшедшую, Катрин Тео.

Катрин пыталась вскарабкаться на трибуну, но Анрио оттолкнул ее. Катрин упала на песок, тут же поднялась на четвереньки и снова поползла к трибуне, вытянув вперед морщинистые руки.

– Пустите меня к нему! – голосила она. – Пустите меня к моему сыну! Пустите меня!

Двое полицейских оттащили ее в сторону. Они вопросительно смотрели на Анрио, ожидая приказаний.

– Пустите меня к моему сыночку! – кричала Катрин. – Иисус, дитя мое, скажи этим извергам, чтобы они пропустили меня! Или ты меня не узнаешь? Это ведь я, твоя мать, Мария! Иисус, это я родила тебя и выкормила своим молоком!

Она разорвала свое ветхое платье и выпростала худую морщинистую грудь.

В толпе зрителей вновь поднялся смутный ропот. Анрио растерянно переглядывался с Сен-Жюстом. Полицейские, не получив прямого приказания, пытались оттащить сумасшедшую в сторону, но та вырывалась, истошно голося:

– Уберите свои грязные руки, слуги Ирода! Неужели вы не видите, кто перед вами? Это же я, Богоматерь! Пропустите меня к моему дорогому сыночку!

Анрио наконец решился: перезарядил пистолет и направил его на сумасшедшую. Но Робеспьер схватил его за руку:

– Не убивай ее, Анрио! Она безумна... она не ведает, что творит... Скажи своим людям, чтобы увели ее отсюда, но не делали ей ничего плохого!..

Полицейские увели Катрин прочь, и торжественная церемония продолжилась своим чередом.

На следующий день ей удалось вырваться с работы только в обеденное время. Вероника вышла, едва отвязавшись от Виталика, рвавшегося пригласить ее на кофе.

Однако найти мастерскую ювелира оказалось непросто.

Вероника кружила возле места своей работы, сворачивала то в один переулок, то в другой – но никак не могла найти нужное здание.

Она помнила его цвет – грязно-розовый, как зимнее вечернее небо, помнила железную дверь, на которой висела вывеска ювелира, но ничего похожего в окрестностях бизнес-центра не было.

Но ведь она не могла уйти далеко от работы! Она шла не больше десяти минут, пока не наткнулась на эту дверь... и потом, выйдя из мастерской, она сразу села в маршрутку и тут же выехала на Средний проспект Васильевского острова...

Отчаявшись найти мастерскую, она уже решила сдаться и вернуться домой, но прежде попробовала еще один, более чем странный способ поиска.

Заветная табакерка все еще была при ней, она лежала в сумочке.

Вероника переложила табакерку в карман плаща, сжала ее в руке и пошла прямо вперед, не выбирая дороги, опустив глаза в землю.

Почти сразу же она налетела на какого-то парня. Он толкнул ее, раздраженно прошипел:

– Глаза разуй! Куда прешь!

Вероника подняла на него взгляд.

С парнем происходила уже знакомая Веронике метаморфоза: он удивленно моргал, разевал рот, как лягушка, пытался что-то проговорить. Наконец его губы сложились в приветливую улыбку, и парень растерянно проговорил:

– Извините, девушка! Я сам виноват...

– Ничего... – пробормотала Вероника, глядя за его плечо.

Она увидела наконец грязно-розовую стену и железную дверь с вывеской ювелирной мастерской.

Как же так? Ведь она проходила здесь не один раз, но эта стена, эта дверь словно прятались от нее в другом измерении...

Удивленный парень ушел своей дорогой, а Вероника подошла к двери мастерской.

Здесь ее ждало разочарование: поверх вывески была прикреплена табличка «Закрыто».

Ну да, этот ювелир – тоже человек, у него должно быть свободное время, своя собственная жизнь... С чего она взяла, что он целыми днями сидит у себя в мастерской?

Вероника на всякий случай подергала дверь...

И та поддалась.

Дверь не была закрыта.

Возможно, ювелир уже повесил табличку, но потом передумал уходить, или его задержал какой-то звонок?

Во всяком случае, она может с ним поговорить! Наверняка он и сам заинтересуется потайной полостью табакерки и тем, что она там нашла. И вдвоем они обследуют бюст Робеспьера...

Вероника открыла дверь и решительно спустилась по ступенькам в подвал.

В мастерской было еще темнее, чем прошлый раз. Горела только одна настольная лампа под матовым зеленым абажуром, и ее свет не столько освещал помещение, сколько наполнял его живыми, таинственными тенями. Старый ювелир, как и прежде, сидел за столом, склонившись над какой-то безделушкой.

– Извините, что я вошла без разрешения, – проговорила Вероника, подходя к столу. – Дело в том, что я кое-что нашла и хотела показать это вам.

Старик, видимо, был настолько увлечен своей работой, что не пошевелился, даже не поднял головы.

– Но это, в конце концов, невежливо! – Вероника повысила голос. – Вы могли бы хотя бы взглянуть на меня!..

Ювелир не пошевелился, и Верника ощутила холодное прикосновение страха.

– Вы... вы... что с вами?

Ювелир не отвечал, и его молчание, его неподвижность заставили сердце девушки тревожно забиться.

Она протянула руку, робко дотронулась до плеча старика.

– Эй! Что с вами? Вам плохо?

От этого легкого прикосновения неустойчивое равновесие нарушилось, старик покачнулся и упал лицом на стол.

И тут Вероника увидела, что в его шее, за правым ухом, торчит какой-то инородный предмет. Преодолев страх, она наклонилась над стариком, дотронулась до этого предмета – и тут же испуганно отдернула руку. Она поняла, что это рукоятка небольшого изящного кинжала.

– Господи! – Вероника зажала рукой рот, чтобы не закричать.

Только сейчас до нее дошло, что старый ювелир мертв, больше того – убит... убит, по-видимому, совсем недавно, судя по тому, что плечо, до которого она дотронулась, было еще теплым.

Девушка огляделась по сторонам в поисках телефона.

Старомодный массивный телефон из полированного эбонита стоял на прежнем месте. Вероника сняла тяжелую трубку, поднесла ее к уху и хотела набрать номер полиции, как вдруг увидела себя со стороны.

Она стоит рядом с еще не остывшим трупом. На ручке кинжала, которым убит старик, ее отпечатки пальцев, потому что она сдуру этот кинжал потрогала. На ее собственных руках – кровь убитого. Наверняка в глазах полиции она окажется первой подозреваемой. Точнее, даже единственной.

Конечно, отпечатки с ножа можно стереть, руки вымыть – но что-то все равно останется, говорят, сейчас эксперты-криминалисты творят настоящие чудеса.

Так что самое умное в ее положении – никуда не звонить, а тихонько уйти из мастерской и забыть сюда дорогу. Тем более что она эту дорогу и так нашла с большим трудом.

Вероника осторожно положила трубку на аппарат, как будто та могла взорваться у нее в руке...

И застыла на месте, как охотничья собака, делающая стойку на дичь.

Когда она прошлый раз была в мастерской ювелира, на этом месте, рядом с телефоном, стоял бронзовый бюст Робеспьера. Бюст на подставке, с орнаментом из пентаклей.

Тот самый бюст, из-за которого Вероника вернулась в мастерскую.

Теперь бюста на столе не было...

Из-за пережитого шока мысли Вероники путались и разбегались. В первый момент пропажа бюста ее еще больше напугала, ей показалось, что в этом событии скрыт какой-то зловещий смысл.

Вдобавок ко всему вновь подал голос попугай.

Он хрипло откашлялся и громко прокричал:

– Укр-рали! Укр-рали!

– Замолчи, и без тебя тошно! – отмахнулась Вероника от разговорчивой птицы.

Но грубый выкрик попугая странным образом успокоил ее. Она вспомнила, что при ней ювелиру позвонил владелец этого бюста и сказал, что приедет за выполненным заказом. И обещал это сделать в тот же день, то есть вчера вечером.

Наверняка так оно и было, он приехал за бюстом и забрал его.

Так что разгадать тайну бюста ей не удастся...

И тут Вероника увидела, что из-под локтя мертвого ювелира выглядывает краешек большого блокнота, или, говоря по-старому, конторской книги.

Точно такая же конторская книга лежала у самой Вероники в ящике письменного стола. Она, разумеется, вела учет заказов на компьютере, но как-то компьютер завис, и работа ателье едва не встала. Клиенты были очень недовольны.

На следующий день хозяйственная Нинель Васильевна принесла из дому конторскую книгу, сохранившуюся с тех незапамятных времен, когда Нинель работала старшим научным сотрудником в серьезном институте. В таких книгах она что-то записывала – то ли номера деталей и комплектующих какого-либо изделия, то ли отмечала местные командировки своих подчиненных, младших научных сотрудников.

Нинель с гордым видом положила книгу перед Вероникой и сказала:

– Вот, Вероничка, записывай сюда заказы. Эта книга точно никогда не зависнет!

Вероника с кислой миной поблагодарила уборщицу и убрала конторскую книгу в стол. Все-таки в наше время вести учет в амбарной книге – это просто смешно, каменный век, люди не поймут.

Но покойный ювелир был человеком прежнего менталитета, у него, судя по всему, компьютера вообще не было, и учет своих заказов он вел в конторской книге.

Вероника подумала, что хорошо бы в эту книгу заглянуть – она могла бы узнать, кому принадлежит бюст Робеспьера, и, возможно, раскрыть тайну своей табакерки... И тут же содрогнулась от этой мысли.

Бежать! Бежать отсюда как можно быстрее! И выбросить из головы бюст, да и самого Робеспьера! Неприятный был тип, насколько она помнит учебник истории. Хотя, может, это и не он был... И потом, возможно, этот самый человек, явившийся за бюстом, и убил несчастного ювелира. Но нет, тут же опомнилась Вероника, тот человек забрал бюст вчера вечером, а убили несчастного ювелира совсем недавно, тело еще не остыло.

Она с неприятным удивлением поняла, что сей факт больше не заставляет ее вздрагивать. Она уже привыкла к покойнику.

Хотя кто его знает, когда заказчик на самом деле пришел в мастерскую за бюстом... Все-таки нужно заглянуть в конторскую книгу, там могут быть ответы на все вопросы.

Легко сказать – заглянуть!

На книге лежал труп ювелира, и, чтобы заглянуть в нее, этот труп нужно подвинуть.

В другое время, в других обстоятельствах Вероника о таком даже не подумала бы. Прикасаться к трупу, передвигать его – бр-р! Это занятие не для слабонервных!

В другое время – да, но сейчас с ней что-то происходило. Ей казалось очень важным раскрыть тайну своей табакерки (даже мысленно она называла ее только своей!), и ради этой цели Вероника была готова не то что передвинуть труп – она запросто выпрыгнула бы из самолета без парашюта или вошла в клетку к диким зверям.

Итак, собрав волю в кулак, Вероника взяла мертвого старика за плечо и приподняла его. Голова ювелира перекатилась по столу, повернулась набок, его открытые глаза смотрели теперь прямо на Веронику – с немым осуждением и укором.

Это было так страшно, что она едва не бросила все на полдороге.

Как будто этого было мало, опять подал голос попугай.

– Кошмар-р! – проорал он. – Мародер-рство!

– Заткнись! – отозвалась Вероника. – Только тебя еще не хватало!

Но нет, она доведет это дело до конца!

Попугай обиженно замолчал. Зажмурившись, чтобы не видеть лицо мертвеца, Вероника оттащила его в сторону и отпустила его плечи. Труп вновь упал лицом на стол, но теперь он лежал уже не на конторской книге, а на свободном от вещей месте.

Вероника торопливо схватила книгу, отскочила подальше от трупа и только тогда перевела дыхание.

Отдышавшись и справившись с предательской дрожью в руках, она раскрыла книгу на последней странице.

В мастерской было темно, и, чтобы разобрать записи, ей пришлось вернуться к столу и положить книгу в круг света возле настольной лампы. Правда, так Вероника оказалась слишком близко к мертвому старику, ей мерещилось, что он следит за ней, как кошка за мышью. Но нужно было довести начатое до конца, и Вероника склонилась над последней заполненной страницей книги.

Как она и думала, здесь были записаны заказы, выполненные покойным ювелиром в последние дни.

Вероника вела взглядом по строчкам, отыскивая нужную запись.

В левой графе были выписаны названия предметов, принятых в ремонт или на реставрацию, в средней – фамилии владельцев вещей, в следующей – их контактные телефоны. Была еще одна графа, самая правая. Она предназначалась для особых пометок и в большинстве случаев пустовала.

К счастью, почерк у ювелира был четкий, разборчивый, так что читать его записи было не трудно.

Карманные часы, серебряные... владелец – И. А. Шулешов... номер мобильного телефона... Золотой перстень с фианитами... владелец – О.М. Фунт... Вот интересно – это Олег Михайлович или Ольга Митрофановна?

Отбросив эту несущественную мысль, Вероника пошла дальше по списку.

Серебряная визиточница... что такое визиточница? В любом случае, не то, что она ищет... Портсигар с инкрустацией... все не то, не то...

Она перелистнула одну страницу назад. И вот наконец Вероника нашла нужную запись.

Бронзовый бюст М. Робеспьера. Владелец – Л. П. Воронов. В следующей графе – номер мобильного телефона.

И в самом углу была проставлена закорючка, что-то вроде подписи. Сначала там шло явное «В», потом, кажется, «и», а после нечетко просматривалось строчное «д». Или «у». И дальше – вовсе уж какие-то каракули.

Вероника сама не понимала, почему эта закорючка кажется ей такой важной. Она заставила себя внимательно просмотреть остальные записи. Против некоторых в уголке справа стояли точно такие же закорючки. Подписи заказчиков? Но почему все одинаковые? Точно – впереди «В», потом «и», потом «у»...

– Виу... – пробормотала Вероника, – или выу... вид... выд... Выдан! Заказ выдан! Как я сразу не догадалась!

– Ср-разу! – закричал попугай обрадованно.

Так, стало быть, бюст Робеспьера сейчас у своего хозяина. Это радует.

Вероника переписала имя и телефон заказчика к себе в блокнот, потом перелистнула страницу обратно. Последняя запись была сделана красной пастой, очевидно, синяя закончилась.

«Кинжал персидский... – было написано на странице, – предположительно XIX век, ручка инкр...»

Дальше запись обрывалась и вниз по странице шла красная неровная линия. А этот самый кинжал торчал из шеи несчастного ювелира. Кто-то пришел как клиент, а на самом деле – для убийства. Причем это было не банальное ограбление – здесь, в мастерской, было много ценных вещей. Одно радует: убийца – не владелец бюста Робеспьера, тот и правда приходил вчера.

Вероника положила учетную книгу обратно на стол и вышла из мастерской.

Вслед ей донесся хриплый голос попугая:

– Бр-росили Ар-чи... Пр-редатели!

Пришлось ей вернуться и открыть клетку.

– Извини, больше я ничего не могу сделать ни для тебя, ни для твоего хозяина, – тихо сказала она.

На работе Вероника сидела как на иголках. Пока она шла до бизнес-центра, ей казалось, что все встречные знают, где она только что была и что там остался лежать труп. Она шарахнулась от полицейской машины с мигалкой, которая мирно стояла возле бистро. На самом деле никто не обращал на нее внимания, у всех были свои дела. Подходя к бизнес-центру, Вероника заставила себя успокоиться и даже слегка улыбнуться.

– Тебе что – зуб вырвали? – тотчас отреагировала Светка Соколова на ее появление. – Вся морда на сторону.

– Когда бы что-то хорошее человеку сказала, – тут же вмешалась Нинель Васильевна. – Вероничка, у тебя и вправду вид бледноватый, наверно, давление понизилось.

– Да оставьте вы меня в покое! – не удержалась Вероника.

Нинель со Светкой многозначительно переглянулись.

– А тебе тут звонили... – протянула Светка. – Какой-то Антон. Очень просил с ним связаться...

Вероника поглядела на мобильный – так и есть, два звонка от Антона, но она так разозлилась, что занесла его вчера в черный список.

– Нет меня! – рявкнула она. – Заболела, уволилась, замуж вышла, уехала в Эмираты! В гарем, пятнадцатой женой!

Нинель Васильевна выронила свою швабру.

Часа через два у нее выдалась свободная минутка. Вероника решилась и набрала номер владельца загадочной скульптуры. Нужно хотя бы произвести предварительную разведку.

Она предполагала, что услышит голос какого-нибудь старого полусумасшедшего коллекционера, но вместо этого раздался женский голос, резкий и неприятный:

– Деканат! Подождите!

После чего трубку положили на стол, и Вероника услышала тот же голос, но уже не такой громкий:

– Сушкин, я тебе сколько раз говорила: пока не сдашь Средневековье, можешь в деканат не являться!

– Я сдам, Инесса Романовна, я обязательно сдам! Вы меня только допустите до экзамена, а я Средневековье обязательно сдам!

– Ты мне это, Сушкин, уже который раз говоришь! И каждый раз с тобой одна и та же история... в прошлом году – Древний Рим, сейчас – Средневековье...

– Рим же я сдал, Инесса Романовна!

– А чего мне это стоило? Ты почему в субботу не пришел? Я с Сергеем Сергеевичем договорилась...

– Я в субботу приходил, а Сергея Сергеевича не было...

– Сергей Сергеевич тебя ждал до половины шестого!

– Как – до половины шестого?! Не может быть! Я приходил...

– Ты куда приходил?

– В семнадцатую аудиторию...

– Ты с таким же успехом мог прийти на Дворцовую площадь! Сергей Сергеевич тебя ждал на кафедре! Все, чтобы я тебя больше не видела! У меня расписание не готово! У меня человек на телефоне!

И снова ее голос прозвучал прямо в трубке:

– Деканат! Слушаю!

– Можно Воронова? – осведомилась Вероника.

– Леонид Платонович на лекции.

– А разве это не его телефон?

– Его, но он его здесь оставил, чтобы не отвлекаться. А вы не из «Невского обозревателя?» Он ждет вашего звонка!

– Да... я... – Вероника несколько растерялась. – А когда ему можно перезвонить?

– Лекция закончится через двадцать минут.

Вероника отключила телефон и задумалась.

Она сама себя не узнавала. Зачем она звонит совершенно незнакомому человеку? Зачем тратит свое и его время? Он – преподаватель, занятой человек, а она даже не знает, о чем, собственно, хочет его спросить... Нет, это полная глупость! Глупость и легкомыслие!

Но какая-то ее часть никак не могла смириться с тем, что она оказалась в тупике и больше ничего не узнает. Ей бы только увидеть тот злополучный бюст Робеспьера, тогда бы она успокоилась... И убедиться, что пентакль – тот же самый...

Вероника так ничего и не решила, и вдруг ее мобильный телефон зазвонил.

Она схватила его, тупо уставилась на дисплей...

Номер вроде бы незнакомый... или знакомый?

Вероника нажала на кнопку, поднесла трубку к уху...

– Это Воронов, – услышала она приятный мужской голос. – Вы мне звонили?

«Ах, так вот почему этот номер показался мне знакомым! – сообразила Вероника. – Я ведь его только что набирала! Это номер преподавателя, которому я звонила...»

Только что она не могла решить, что делать дальше, звонить или не звонить Воронову – и вот вопрос решился сам собой. Что ж, что ни делается – все к лучшему, как сказала мама после развода со своим вторым мужем.

– Да, Леонид Платонович! – ответила Вероника приветливо, очень удачно вспомнив имя и отчество преподавателя, которые назвала ей секретарь деканата.

– Вы из «Невского обозревателя», насчет интервью?

– А, ну да... конечно, я из газеты...

– Долго вы не звонили, я уж решил, что вас эта тема не интересует...

Вероника в ответ промычала что-то непонятное.

– Мы могли бы поговорить сегодня, часа в четыре, – продолжил Воронов. – Тут неподалеку от института, на Большой Конюшенной, есть приличное кафе. Называется «Сундук мертвеца».

В кафе? Встреча в кафе никак не устраивала Веронику! Ведь ей нужно было увидеть бюст Робеспьера, приложить к нему недостающий пентакль... А торчать в кафе с этим препом ей некогда.

– Сегодня? Хорошо... – протянула Вероника. – Только в четыре я не могу, лучше попозже, в шесть. И, извините, Леонид Платонович, я бы хотела побывать у вас дома. Не сочтите, конечно, за нахальство...

– Дома?! – в голосе Воронова прозвучал самый настоящий ужас. – Это неудобно!

Странный человек! Он что, боится женщин? Может быть, ему не дают прохода любвеобильные студентки? Или кто там – жена, теща, куча детей, мама в маразме, про паровоз поет...

– Но такое условие поставило мое начальство! – настаивала Вероника. – Им обязательно нужны фотографии – вы в своем кабинете, на фоне книг... у вас ведь есть кабинет? Есть книги?

– Ну да... – уныло протянул ее собеседник. – Кабинет-то есть... а книг даже слишком много... но вот все остальное...

– А больше мне ничего и не понадобится! – храбро заявила Вероника.

– Ну, если вы так настаиваете... – и Воронов обреченным голосом продиктовал ей адрес.

Старый бомж Сазоныч проснулся на следующий день поздно. Потому что вчера одной бутылкой водки дело не кончилось, явились какие-то личности с литром дешевой бормотухи, а потом все выгребли последние гроши, чтобы хватило на пять пузырьков настойки овса.

Сазоныч с трудом разлепил запухшие глаза и тут же закрыл их, потому что не мог вытерпеть даже слабого лучика солнца, заскочившего в подвальное окошко по недоразумению. Он полежал еще немного и понял, что вставать надо. В подвале никого не было – дисциплинированный Циклоп уже давно мел дорожки и поливал клумбы с ранними весенними цветами. Сазоныч посидел немного, привыкая к вертикальному положению, вспоминая потихоньку вчерашний день, и потянулся к коробке. Саквояж был на месте, но вот ломаный зонтик с ручкой в виде длинноклювой птицы исчез. То есть исчезла только ручка, истлевшие ошметки зонтика валялись на полу рядом с коробкой. Так и есть, расстроился Сазоныч, польстился кто-то на птичку! Он встал и запустил руку в коробку.

И, перерывая ветошь, он отыскал маленький предмет. А когда вытащил его на свет, то не поверил своим глазам. В руках его была табакерка – в хорошем состоянии, чистая!

«Вторая половина девятнадцатого века, – определил бывший сотрудник музея навскидку, – работа английского мастера...»

Лицо бородатого мужчины на крышке было ему чем-то знакомо. Кто это? Не вспомнить... Но как могла табакерка попасть в коробку? Неужели он нашел ее на помойке и забыл? Да нет, такую вещь человек в здравом уме выбросить не может, а если она ему без надобности, он ее в скупку снесет... Как с неба упала...

Сазоныч поднял глаза к потолку, но не увидел ничего, кроме старой темной кирпичной кладки. Повертев в руках табакерку, он решил не ломать голову попусту и пойти к знакомому ювелиру. Деньги-то нужны...

Шел он долго, то и дело присаживаясь на скамеечки и греясь на ласковом весеннем солнышке. Одна старуха подала ему булочку, парень оставил на скамейке полбутылки лимонада.

Наконец добрался. На двери ювелирной мастерской висела табличка «Закрыто», но Сазоныч вывеске не поверил. Потряс двери – точно, не заперто. А как спустился по ступенькам, так и обомлел. Старик лежал головой на столе, и затылок его был покрыт запекшейся кровью.

Ноги у Сазоныча налились свинцом, сердце забилось неровно, пропуская удар за ударом, и привиделась ему покойница жена: как, умирая, тянула она к нему руки и шептала что-то посиневшими губами.

– Скоро уже свидимся, – сказал Сазоныч и от звука собственного голоса пришел в себя. Огляделся по сторонам и понял, что пора ему отсюда уходить. Не ровен час, полиция нагрянет, и возьмут его – тепленького. Не оправдаешься потом!

Вдруг в углу кто-то зашумел, задвигался, и на стол опустился большой зеленый попугай.

– Арчи? – удивился Сазоныч. – Что же здесь случилось?

– Вр-раги! Вр-раги! – закричал попугай. – Р-робеспьер! Р-революция!

– От тебя толку не добьешься, – вздохнул Сазоныч, – ограбили твоего хозяина, говорил я ему, место здесь больно тихое...

Однако, осмотрев помещение, он увидел, что многие ценные вещи на месте. Это еще больше его напугало. Он встал и неуверенно заковылял к выходу.

– Бр-росили Ар-рчи! – закричал попугай. – Пр-редатели!

«Возьму, – решил Сазоныч, – пропадет ведь птица совсем».

Попугай сам залез в клетку.

Прежде чем отправиться к Воронову, Вероника вооружилась в соответствии со своей легендой. Раз уж она представилась журналисткой да еще сказала, что редакционное начальство поручило ей сделать несколько снимков, значит, ей понадобится приличный фотоаппарат и соответствующее оборудование. Благо в фотоателье с этим проблем не было: Виталик, не задавая лишних вопросов, дал ей хорошую камеру с набором сменных объективов.

Камера была не самая новая, но выглядела солидно.

Вероника посильнее накрасилась, расстегнула две верхние пуговки блузки и выпросила у стилиста Лены ожерелье со стразами. Стилист нужен был в ателье для тех, кто заказывал фотосессию. Лена по доброте душевной еще и уложила ей волосы, так что они выглядели просто растрепанными, что очень Веронике шло.

– Мать, да ты супер! – Виталик развел руками. – В клуб со мной когда пойдешь?

– Может быть, когда-нибудь! – Вероника послала ему воздушный поцелуй и убежала.

К назначенному времени Вероника стояла перед входной дверью старого шестиэтажного дома на улице Некрасова. На двери, как и повсюду в наше время, имелся домофон, и Вероника собиралась уже позвонить в квартиру Воронова, как вдруг заметила, что дверь парадного неплотно прикрыта. Видимо, кто-то из жильцов дома вставил в замок щепку, чтобы он не закрывался. Вероника толкнула дверь и вошла в подъезд.

Лифт не работал, и ей пришлось по лестнице подняться на четвертый этаж, где обитал Воронов.

На двери его квартиры было три звонка, около каждого – табличка с фамилией.

На самой верхней табличке красивым почерком, с росчерками и завитушками, было выведено:

«Д. В. Чумовая».

На второй крупными четкими печатными буквами значилось:

«Григорий Ломакин».

И наконец на самой нижней табличке было напечатано:

«Л. П. Воронов».

«Коммунальная квартира! – сообразила Вероника. – Вот почему он не хотел принимать меня дома!»

Она нажала на нижнюю кнопку, и дверь тотчас же открылась, словно Веронику уже ждали.

Собственно, так оно и было. За дверью стоял высокий мужчина лет сорока, с начинавшими седеть волосами. Лицо у него было приятное, правда, его немного портило какое-то запуганное выражение. Одет он был просто – джинсы, свитер. Все далеко не новое, но аккуратное. И выбрит чисто, хотя подстрижен плохо.

По дороге к Воронову Вероника обдумывала, какую ей избрать линию поведения, и решила, что будет играть роль недалекой общительной оптимистки. Именно такой, на ее взгляд, должна быть корреспондентка заштатной газеты.

– Вы – Леонид Платонович? – жизнерадостно осведомилась она и протянула Воронову руку. – А я – Вероника... думаю, у нас с вами все получится!

Вместо того чтобы ответить ей в таком же оптимистическом ключе и пожать протянутую руку, мужчина испуганно оглянулся, поднес палец к губам и едва слышно проговорил:

– Тише, умоляю вас, тише!

– Что, у вас кто-то болеет? – вполголоса осведомилась девушка.

– Болеет? – удивленно переспросил Воронов. – А, да, можно и так сказать...

С этими словами он схватил Веронику за руку и потащил за собой по коридору. При этом он шел на цыпочках, старался ступать как можно тише и то и дело испуганно оглядывался по сторонам.

Коридор, по которому они шли, был длинным, извилистым и полутемным. Он и изначально был узким, но еще уже его делали расставленные вдоль стен старые шкафы, тумбочки и другие предметы мебели, очевидно, выставленные в коридор за ненадобностью. В промежутках между этими развалинами громоздились какие-то тюки и свертки, на стенах тут и там были развешаны старые ватники, заржавленные тазы и прочие непонятные предметы, опознать назначение которых в темноте Вероника не смогла. Она и не думала, что где-то в городе сохранились еще такие дремучие коммуналки. Хлам-то беречь для чего?

Странности в поведении Воронова ее немного смущали, но она решила подыгрывать ему и, как и он, шла по коридору на цыпочках, стараясь не шуметь. А что – даже интересно, опять же сближает. Рука у ее провожатого была слегка влажной. Да он боится, поняла она. Чего? Темноты?

Внезапно из темного угла ей под ноги выскочил большой угольно-черный кот.

От неожиданности Вероника вскрикнула, шарахнулась и задела висевшие на стене детские санки. Санки сорвались с гвоздя и с чудовищным грохотом упали на пол.

Точнее, на кота. Кот издал душераздирающий вопль, метнулся в сторону, затем стрелой взлетел на шкаф, и оттуда на Веронику посыпались толстые пыльные тома.

Вероника машинально подняла один том и прочла на обложке название:

«Словарь-справочник водопроводчика и сантехника высшего разряда». От пыли у нее засвербило в носу, она чихнула.

– Что же вы! – воскликнул Воронов, схватившись за голову. – Я же просил вас не шуметь!

– Я не хотела, – растерянно прогнусавила Вероника. – Это кот...

– Все пропало! – в ужасе проговорил Воронов. – Может быть, мы успеем убежать...

С этими словами он припустил вперед, как бегун на короткие дистанции. Вероника пожала плечами и устремилась за ним.

Однако они успели сделать всего несколько шагов, как вдруг распахнулась скрытая за поворотом коридора дверь, и перед Вороновым возникла приземистая тетка в цветастом халате, с всклокоченными ярко-оранжевыми волосами.

Тетка встала на пути у Воронова, уперев руки в бока, и мощным басом воскликнула:

– Распоясался! Окончательно распоясался, паразит! Мало я на тебя писала по месту работы? Мало я на тебя сигнализировала в компетентные органы? Нет, он продолжает свое антиобщественное поведение! Пора судить паразита за злостное хулиганство! Чаша моего народного терпения переполнилась! Знаешь, что у меня ребенок, который нуждается в полноценном отдыхе, и нарочно поднимаешь у меня под дверью грохот! Нет, я ошиблась – это не хулиганство! – тетка сделала эффектную паузу и закончила громовым раскатом: – Это не хулиганство – это гораздо хуже! Это экстремизм! Это терроризм!

– Дарья Викентьевна! – воскликнул Воронов, сложив руки в молитвенном жесте. – Я не нарочно! Это кот!

– Кот?! – рявкнула тетка, грозно нахмурив брови. – Пытаешься свалить свою вину на бессловесное животное? Не выйдет! Чаша моего народного терпения переполнилась!

Кот злорадно наблюдал со шкафа за разворачивающейся баталией.

Вдруг из-за широкой теткиной спины выглянул здоровенный небритый детина лет тридцати, с подбитым глазом.

– Мама! – проговорил он недовольным голосом. – Ну что вы тут разорались? Я что, после обеда поспать не могу? Мама, вы мне можете, наконец, обеспечить тишину?

– Вот видишь, до чего ты довел ребенка? – воскликнула тетка. – Он уже после обеда заснуть не может! Выучили тебя на свою голову! Сидишь на шее у трудового народа, пьешь нашу кровь и не испытываешь никакого унижения... Тьфу, уважения! Ну все, моя чаша...

– Дарья Викентьевна, – залепетал Воронов. – Я вас прошу... это не повторится...

– Поздно просить! – перебила его разгневанная тетка. – Я приняла решение...

Договорить она не успела: Вероника, отодвинув Воронова в сторону, встала напротив его разбушевавшейся соседки и проговорила холодным невозмутимым голосом:

– Одну минутку. Леонид Платонович ошибся. Это не кот послужил причиной шума.

– Ага! – радостно воскликнула тетка. – Я же знала! Я же говорила, что кот здесь ни при чем! Пытался свалить свою вину на бессловесное животное, пытался спрятаться за его спиной, но общественность не дремлет!

– Это не кот, – повторила Вероника спокойно. – Это я.

– Ты? – переспросила тетка, уставившись на Веронику. – От удивления она даже немного понизила голос. – А ты еще кто такая? Ты еще откуда тут образовалась?

Она попыталась посмотреть на Веронику сверху вниз, но, учитывая разницу в их росте, это никак не получилось.

Тут она спохватилась, почувствовав, что теряет инициативу, и заорала с новой силой:

– Да чего же я спрашиваю?! Это же сразу ясно! Приволок какую-то уличную девку, устроил в приличной квартире гнездо разврата... а у меня тут ребенок! Разве можно его воспитывать в таких условиях? А еще плюс к тому у меня здесь материальные ценности, – тетка обвела широким жестом расставленное и развешанное по коридору барахло. – Надо бы все пересчитать, пока не поздно... Нет, чаша моего народного терпения окончательно переполнилась! Я немедленно обращаюсь в районную прокуратуру, сигнализирую обо всех твоих художествах! В письменной форме! Копии – в следственный комитет, в мэрию и в администрацию президента!

Она хотела еще что-то добавить, но вдруг ее лицо перекосила судорога, и рот захлопнулся, как ржавая мышеловка.

– Не забудьте Организацию Объединенных Наций, – по-прежнему хладнокровно проговорила Вероника.

С этими словами она достала из сумки фотоаппарат и сфотографировала сначала саму тетку, а потом – развешанные по стенам тазы и шайки.

– Это что? – удивленно переспросила тетка. – Это на каком основании ты тут своим аппаратом щелкаешь? Ты, вообще, кто такая?

– Корреспондент периодического издания «Вестник прокуратуры», – спокойно сообщила Вероника и сделала еще один снимок. – Я не только фотографирую, я еще и все ваши речи на магнитофон записываю. По новому уголовно-процессуальному кодексу магнитофонная запись может быть приобщена к делу.

– Чего?! К какому такому делу?! – забормотала тетка, отступая к своей двери.

– А это следствие разберется. Привлечет экспертов и выяснит, нет ли в ваших высказываниях элементов экстремизма и возбуждения ненависти к определенной социальной группе! Но даже если нет – тогда вы все равно получите свои шесть месяцев.

– Какие шесть месяцев?! – голос тетки предательски задрожал. – За что шесть месяцев?!

– Известно за что – за злостное хулиганство, за торговлю краденым...

– Ничего не краденым! – заверещала тетка. – Я разве знаю, где все они это взяли?!

– Незнание не освобождает от уголовной ответственности! – сурово отчеканила Вероника. – Кроме того, пригласим пожарную инспекцию – вы ведь тут со своими «материальными ценностями» создаете в квартире пожароопасную обстановку, и напоследок – с сыночком вашим разберемся. Чем он там занимается в свободное от сна время? Наркотиками приторговывает?

Тетка схватилась за сердце, мгновенно испарилась из коридора и захлопнула за собой дверь.

Леонид Платонович, который до сих пор в изумлении наблюдал за происходящим, перевел дыхание, прошел еще несколько шагов по коридору и, открыв следующую дверь, пропустил вперед Веронику. Затем вошел, плотно закрыл за собой дверь и прислонился к ней, прикрыв глаза.

Вероника тем временем оглядывала комнату.

Комната была большая, просторная, но очень захламленная. Все свободные места в ней была заставлены книгами. Книги стояли на полках стеллажей, лежали на письменном столе, на подоконнике и даже на полу. Кроме книг здесь были гравюры с изображением мужчин в напудренных париках и треугольных шляпах.

И еще... еще Вероника увидела на письменном столе бронзовый бюст на массивной подставке. Тот самый бюст Робеспьера, который она видела в мастерской старого ювелира. Тот бюст, из-за которого она и притащилась в эту коммуналку.

Тем временем хозяин комнаты отдышался, немного успокоился и проговорил растерянным голосом:

– Как вам это удалось?

– Что именно? – спросила, повернувшись к нему, Вероника.

– Как вам удалось поставить на место Чумовую?

– Чумовую? Это вы ее так называете? Да, действительно, характер у нее не сахар!

– Да нет, это ее фамилия! Она не только по характеру, она и по паспорту Чумовая. Дарья Викентьевна Чумовая...

– Фамилия ей удивительно подходит...

Вероника вспомнила, что видела на двери эту фамилию.

– Так как же вам удалось ее утихомирить? Это было просто настоящее чудо...

В его глазах она прочла искреннее восхищение.

– Ну какое там чудо... – Вероника даже смутилась под этим взглядом.

Не рассказывать же этому человеку, что в последнее время с ней происходят странные вещи и ей удается такое, о чем раньше она не могла бы и мечтать. Унылая, сутулая, закомплексованная девица превратилась в смелую, решительную особу. И люди ведут себя с ней по-другому. Но, конечно, это не ее заслуга. Вероника потрогала в кармане табакерку и вздохнула.

Чтобы не развивать дальше эту опасную тему, она постаралась перевести разговор на самого Воронова.

– Расскажите лучше, как вы умудрились посадить ее себе на шею? – спросила она с явным неодобрением. – И вообще, почему вы, солидный человек, институтский преподаватель, живете в таких ужасных условиях?

– Ну, не такие уж они ужасные... – смутился Леонид Платонович. – Комната довольно хорошая, светлая... и место хорошее, центр... Опять же, до работы близко...

Он ненадолго замолчал. Вероника не торопила его, она понимала, что он хочет выговориться. Осторожно лавируя между стопками книг, она дошла до дивана, также заваленного какими-то папками и старыми газетами, и присела на его краешек.

И Воронов продолжил:

– Дело в том, что несколько лет назад я развелся с женой. Квартиру я отдал ей, но у меня, к счастью, была еще эта комната, мне оставил ее родственник, двоюродный дед. Комната хорошая, светлая, и до работы близко...

– Вы это уже говорили, – напомнила Вероника.

– Ах да, действительно... – Леонид Платонович смутился. – Самое главное, что и соседи были вполне приличные. Один – Григорий Ломакин – моряк дальнего плавания, его почти никогда не бывает дома, его корабль то в Сингапуре, то, наоборот, в Рейкьявике, другой – Иван Иванович Шестеренкин – милый старичок, бывший капельмейстер из Мариинского театра...

– Откуда же тогда взялась Чумовая?

– Подождите, сейчас я до нее дойду! Не успел я въехать в эту комнату, как Иван Иванович тихо скончался. Комнату по наследству получил его племянник, Константин, и он сразу же решил расселить эту квартиру. Но нужных для этого довольно-таки больших денег у него не было, поэтому предложить нам с Ломакиным равноценную площадь он не смог или просто не захотел и начал действовать совершенно нагло. Предложил мне вместо этой комнаты крошечную клетушку в хрущевском доме где-то у черта на куличках – то ли в Ульянке, то ли в Сосновой Поляне. Ну и Григорию Ломакину тоже что-то подобное.

– Хамство какое! – проговорила Вероника, чтобы показать собеседнику, что она слушает его и сочувствует.

– Мы, разумеется, с возмущением отказались. Тогда Константин сказал: не хотите по-хорошему – будет по-плохому. Вы меня еще умолять будете, чтобы я вам снова тот вариант предложил! Я не знал, что он задумал, а он, оказывается, где-то познакомился с этой Чумовой и вселил ее в свою комнату...

Воронов тяжело вздохнул.

– Григорию-то хорошо, – закончил он. – Он почти все время в плавании, а мне каково?

– Ну, будем надеяться, что после нашего сегодняшнего разговора ваша соседка немного поутихнет! А если она начнет все сначала – звоните мне, я могу повторить!

Воронов поблагодарил ее, но не очень уверенно – кажется, он до сих пор, несмотря на то, что видел все собственными глазами, не верил в то, что с Дарьей Чумовой можно сладить.

– Ну тогда давайте перейдем к тому, ради чего вы пришли, – проговорил он, потирая руки. – Что конкретно интересует вашу газету?

Тут Вероника немного растерялась. Ведь она точно не знала, чем занимается Воронов! Ну, знает только, что он работает в крупном институте, кажется, преподает там историю. Тогда она запустила пробный шар:

– Скажите, Леонид Платонович, почему вы избрали своей специальностью именно этот раздел истории?

– Ну, как вам сказать? – Он потер переносицу. – Вообще, меня всегда интересовала история Великой французской революции... Такие выдающиеся люди, как Мирабо, Дантон, Робеспьер...

Вероника насторожилась.

Робеспьер! Тот самый, чей бюст Воронов ремонтировал в ювелирной мастерской...

– Знаете, что самое интересное в любой революции? – продолжил Воронов, постепенно оживляясь. – Она, как стихия, непредсказуема. Может неожиданно все изменить, вынести на поверхность совершенно неожиданного человека...

Внезапно Леонид Платонович вскочил и забегал по комнате, размахивая руками:

– Вот, возьмите, к примеру, Робеспьера! Казалось бы, совершенно заурядный человек, мелкий провинциальный адвокат... Ну, допустим, он был избран депутатом Законодательного собрания от своего города, но на первых порах он не произвел на прочих депутатов никакого впечатления. Его речи в собрании принимали довольно прохладно...

Воронов сделал эффектную паузу. Должно быть, он вообразил, что находится в институте и читает лекцию своим студентам. Он откинул голову и продолжил:

– И вдруг в один прекрасный день Робеспьер словно переродился, его будто подменили: его речи зазвучали ярко и убедительно, и он внезапно становится необыкновенно популярен среди радикально настроенных депутатов...

Леонид Платонович остановился перед бюстом Робеспьера и уставился на него, как будто ожидал, что бронзовый революционер ответит на мучивший его вопрос.

Бронзовый Робеспьер безмолвствовал. Зато из коридора донеслись какие-то шаги и громкие голоса.

– Это он? – спросила Вероника, хотя и без того знала ответ. – Это Робеспьер?

– Что? – Воронов повернулся к ней, как будто только сейчас вспомнил о ее присутствии. – А, да, разумеется, это Максимилиан Робеспьер! Так вот, с этого дня его популярность в революционном Париже начинает расти с каждым днем...

То ли шум в коридоре, то ли несвоевременный вопрос Вероники сбил Воронова с мысли, и Леонид Платонович говорил теперь без прежнего вдохновения, а потом и вовсе замолчал. Видимо, он вспомнил, что перед ним – не полная аудитория студентов, внимающих каждому его слову, а одна-единственная журналистка.

В комнате воцарилось молчание, и Вероника решила, что наступил самый удобный момент для того, чтобы приступить к тому, что ее на самом деле интересовало.

– Леонид Платонович, – спросила она самым невинным тоном. – А откуда у вас этот бюст? Вы получили его по наследству или приобрели?

– Ах, этот бюст? – Воронов вновь оживился. – Это такая странная история... Я как раз работал над большой статьей о Робеспьере, и статья отчего-то не шла. Тогда я вышел пройтись. Знаете, иногда на ходу лучше думается...

Вероника кивнула – не то чтобы она разделяла мнение Леонида Платоновича, просто решила таким способом показать, что внимательно его слушает. Впрочем, как всякому человеку, привыкшему много говорить, ему не нужно было настраиваться на слушателей: он опять увлекся.

– Так вот, я шел куда глаза глядят, не особенно задумываясь о направлении, и забрел на пустырь возле железнодорожных путей, где в последние годы образовался стихийный рынок. Ну, знаете, развал, или попросту толкучка, где бедные люди продают и покупают всякое дешевое барахло.

Вероника опять кивнула, показывая свой интерес к разговору, но он этого не заметил.

– Ну, иногда там попадается и не барахло, а какие-то старинные вещи, случайно уцелевшие в большой старой семье, – дореволюционные фотографии, книги, безделушки, впрочем, чем дальше, тем реже встречаются такие находки... В общем, я шел вдоль длинного ряда продавцов, разложивших свой товар на газетах или просто на земле. Не то чтобы меня что-то действительно интересовало, мною двигало простое любопытство. Я не видел ничего заслуживающего внимания – старые виниловые пластинки, радиодетали, разрозненные чашки... и вдруг... – Воронов снова сделал паузу. – Вдруг я увидел его, Робеспьера! – Леонид Платонович показал на бронзовый бюст. – Вот этого самого Робеспьера! Вы представляете, что я почувствовал?! Ведь это наверняка был перст судьбы! Я писал статью о Робеспьере, и вот он сам попадается на моем пути!

Бронзового Робеспьера продавал старик, очень представительный старик с красивым выразительным лицом и львиной гривой седых волос. В этом старике чувствовалась порода, все в нем было величественным – и высокий рост, и осанка, даже глубокие морщины, избороздившие его лицо, казались высеченными резцом великого скульптора.

Леонид Платонович представил, что перед ним – бывший великий артист, или большой ученый, или знаменитый дирижер, которого тяжелая жизнь довела до того, что ему приходится продавать последние осколки своего славного прошлого.

Воронов подошел к этому могучему старцу, спросил, сколько он хочет за Робеспьера. И тут все впечатление от старика полностью переменилось. Он открыл рот, в котором торчали несколько чудом уцелевших черных зубов, и прошамкал:

– Какого такого Беспьера?

– Ну, вот за этот бюст?

– А, за этого мужика? Да дай на бутылку, и ладно! Я его хотел на металл сдать, да Зинка мне говорит, что здесь могут больше дать. Так вот, с утра стою, а хоть бы одна зараза приценилась!

– А где же вы его взяли-то, дедушка? – поинтересовался Леонид Платонович.

– Да где же еще? Где люди все хорошее находят? На помойке, само собой! Я каждое утро все помойки в районе обхожу, вдруг что ценное попадется! Один раз, представь, этот... тостер нашел, исправный! У меня его враз купили...

Почувствовав интерес к своей персоне, могучий старик оживился и разговорился:

– Вот ты, парень, думаешь, я всю жизнь по помойкам шлялся? Нет, это только теперь, после девяносто третьего года! Раньше-то я большим человеком был, во вневедомственной охране работал! Форма у меня была, наган в кобуре. Стоял я на вахте, на самом что ни на есть секретном заводе, следил, чтобы все только по пропускам ходили. Так и написано было над вертушкой: «Предъяви пропуск в развернутом виде!» Все меня боялись, даже начальники! Ежели кто опаздывает – так и лебезит передо мной: пропусти, Варфоломеич! Это меня так звали, Марлен Варфоломеевич. А я погляжу и подумаю – кого пропустить, а кого нет... Так что бери этого мужика, а не то пойду на металл его сдам, надоело тут торчать...

Леонид Платонович утратил интерес к могучему старцу, заплатил ему и забрал бюст Робеспьера.

– И что самое интересное, – закончил Воронов свой рассказ, – как только я купил этот бюст, работа над статьей пошла гораздо лучше. Вообще мне стало куда лучше работаться, когда он появился у меня в доме. Мне в голову стали приходить свежие, неожиданные мысли... Иногда мне даже кажется, что сам Робеспьер подсказывает мне их! Правда, я так и не могу отгадать самую главную загадку Робеспьера – что же с ним случилось, чему он обязан своей необыкновенной популярностью... хотя, наверное, это вам неинтересно? – спохватился он.

– Да нет, почему же... – пробормотала Вероника, – это все говорит о вашей увлеченности профессией...

Воронов вспомнил, что она журналистка, и заговорил более напряженно:

– Да, знаете, я так привык к этому бюсту, что, когда он отсутствовал – я относил его почистить, – я чувствовал, что мне чего-то не хватает... Но, наверное, об этом писать не стоит...

Вероника достала камеру и сделала несколько снимков комнаты. Потом щелкнула Воронова. Он смущался и делал напряженное несчастное лицо.

– Я плохо получаюсь на фотографиях, – вздыхал он.

– Простите, Леонид Платонович, – самым светским тоном проговорила Вероника. – Нельзя ли попросить у вас чашку чаю? Что-то у меня во рту пересохло... И я сделаю несколько снимков, получится неофициально, за чашкой чаю...

– Чая? – переспросил Воронов с привычным испугом. – Ах, ну да, конечно, как же я сам не подумал... я плохой хозяин... Ну ладно, я попробую, может быть, еще успею...

«Сейчас-то он чего боится? – подумала Вероника. – Вроде бы ту тетку, Чумовую, я нейтрализовала на время... Что он за человек? В собственной комнате трясется, как заяц под кустом!»

Воронов достал из буфета электрический чайник и выскочил в коридор. На пороге он задержался, испуганно оглядевшись по сторонам.

Едва дверь за хозяином закрылась, Вероника бросилась к бронзовому Робеспьеру.

Она только для того и попросила у Воронова чаю, чтобы остаться один на один с этой скульптурой.

Поспешно достав из своей сумки бронзовый пентакль, она повернула бюст и приложила пятиугольник к свободному месту.

Хотя бронзовая звезда была точь-в-точь такой же, как остальные пятиугольники, украшавшие подставку бюста, и точно совпадала с выемкой на этой подставке, она никак не хотела вставать на место.

Вероника нажала изо всех сил, потом ударила по пентаклю ручкой подвернувшегося ножа для разрезания бумаг.

Раздался негромкий щелчок, и бронзовая звезда встала на свое место, как влитая.

И одновременно на другой стороне основания пирамиды открылась маленькая квадратная дверца, за которой Вероника увидела крошечную замочную скважину.

Наверняка это была скважина, к которой подойдет найденный ею в табакерке ключик!

Вероника потянулась к табакерке, чтобы достать оттуда ключ...

Но в это самое мгновение у нее за спиной заскрипела открывавшаяся дверь.

Вероника торопливо отодвинула бронзовый бюст на другой конец стола, задвинула его стопкой книг и отскочила в сторону, делая вид, что увлеченно разглядывает старинную гравюру, изображавшую оратора в напудренном парике – может быть, того же Робеспьера.

В комнату вошел Леонид Платонович. В руке у него был чайник, наполненный водой, на лице – странное, какое-то обреченное выражение.

– Он приехал... – проговорил Воронов едва ли не с отчаянием. – Ну, может, все еще обойдется... Давайте пить чай...

Но в голосе его не было уверенности, а только покорность судьбе.

– Приехал? Кто приехал? – удивленно переспросила Вероника.

– Григорий Ломакин! – едва слышно ответил Воронов. – Наш третий сосед!

– Вы же говорили, что с ним почти не бывает проблем?

Почти! – подтвердил Леонид Платонович. – С ним действительно почти не бывает проблем, потому что он почти не бывает дома. Он почти все время находится в плавании. Но когда он возвращается... Вы знаете, что бывает, когда возвращаются моряки...

Воронов не закончил фразу, настороженно прислушиваясь к доносившимся из коридора звукам.

Там вроде бы было тихо, и он приободрился:

– Ну что ж, давайте пить чай! Возможно, мы успеем договорить...

«Мне бы успеть разобраться с чертовым бюстом, – раздраженно подумала Вероника, – надо же, и растяпа он такой, и мямля, а никак с ним не управиться...»

Из того же буфета появились красивые синие с золотом чашки – как видно, Воронов решил принять журналистку по высшему разряду. Часть письменного стола была расчищена, Леонид Платонович довольно ловко накрыл на освободившемся месте чай и пригласил Веронику к столу. Вдруг в самый последний момент он спохватился:

– Варенье! У меня же есть варенье!

Он снова выскочил в коридор.

Вероника, воспользовавшись его отсутствием, нашла заветный ключик, выдвинула бюст Робеспьера и уже собралась вставить ключ в замочную скважину, но не успела: дверь снова открылась и в комнату вбежал Леонид Платонович.

Он был бледен как мел. Никакой емкости с вареньем у него в руках не было.

Вероника еле успела вторично прикрыть бюст стопкой книг и встала к нему спиной, наполовину спрятавшись за шкаф.

Впрочем, Леониду Платоновичу было явно не до нее и не до ее сложных отношений с Робеспьером.

– Это конец, – сказал он хриплым голосом, – все пропало! Сейчас он будет здесь!

Внезапно возле двери послышался шум, звон посуды, женский визг, кто-то чертыхнулся, потом снова на пол грохнулись санки и дико заверещал кот. Дверь распахнулась настежь, хлопнула створка окна, потому что по комнате пронесся веселый ветер.

Ветер дальних странствий, поняла Вероника. Морской бриз. Норд-вест, или как он там называется?

На пороге стоял занятный мужичок. Росту он был невысокого, но удивительно широк в плечах и коренаст. Лицо было смуглым и задубелым на морских ветрах и южном солнце. На левую бровь свешивался пышный цыганский чуб. Глаза отливали шальным блеском. Морской волк. Моряк – с печки бряк.

Одет мужичок был в гражданское – во что-то дорогое, иностранное, но мятое и даже кое-где запачканное. Носил он одежду с явным пренебрежением, и видно было, что главное для него – тельняшка. На левом его запястье был, ясное дело, наколот якорь, а на правом – грудастая русалка. На левом же его плече повисла брюнетка в красном коротком платье, а на правом – блондинка и вовсе в чем-то крикливо-пестром, здорово напоминавшая русалку с татуировки.

– Леонид! – с чувством сказал мужичок и широко развел руки, отчего девицы едва не попадали на пол. – Леонид! Сколько лет, сколько зим!

– Здравствуй, Гриша, – напряженным голосом сказал Воронов. – С прибытием тебя...

– О! – Григорий снова подхватил своих девиц. – Соседушка мой, прошу любить и жаловать! Мы с ним друганы!

– Таня, – пискнула брюнетка, выглянув у Григория из-под мышки.

– Аня, – пробасила блондинка и хихикнула.

– Мы за тобой! – заявил Григорий. – Сей же час собирайся, там мужики стол накрывают. А я тебе вот подруг привел, выбирай любую, нам не жалко!

– А у него уже одна есть! – сказала Вероника, выходя из-за шкафа на середину комнаты.

– О! – Григорий поднял голову и заслонился рукой, якобы от нестерпимого света. – Какая женщина! Познакомь!

Воронов медлил, страдальчески морщась.

– Леонид, ты что это думаешь? – возмутился бравый моряк. – Григорий Ломакин чужих женщин не отбивает!

– Да он ничего не думает, – успокоила его Вероника, – все хорошо, все путем...

– Это...

– Знакомая по работе... – тут же встряла Вероника. – Леня такой славный...

– Точно! – расцвел Григорий. – Ленька – душа-человек! Я его знаю как свои пять этих... пальцев! Идем!

– Зачем вы согласились... – в коридоре Воронов тихонько сжал ее руку, – это не очень-то приятное мероприятие...

– Ничего, – улыбнулась Вероника, – вместе веселее.

Ей совершенно не хотелось пьянствовать в незнакомой компании, но вряд ли Воронов еще раз пустит ее к себе в комнату. Вероника сама удивлялась своему упрямству. Она должна открыть этот потайной ящичек! И узнать, что там прячет бюст Робеспьера!

Проходя мимо двери зловредной Дарьи Викентьевны, Григорий задел ногой тумбочку. Оттуда высыпались валенки и галоши. Запахло резиной, в воздух поднялась огромная туча моли. Воронов испуганно втянул голову в плечи, и не зря. Тотчас распахнулась дверь, и хозяйка возникла на пороге.

– Это вы чтой-то чужим добром распоряжаетеся? – заорала она, но Вероника отметила, что в голосе ее не было должного драйва.

Девицы с визгом прыгнули в стороны. Григорий принялся ловко бомбардировать соседку-злыдню старыми валенками, и еще и пнул захлопнувшуюся дверь ногой. Оттуда послышалось рычание.

Комната Григория была поменьше, чем у Воронова, но не такая заставленная. Из мебели присутствовали там потертый платяной шкаф с зеркалом, который хотелось назвать по-старинному – гардеробом, большой стол, который в раздвинутом состоянии занимал почти все свободное место, и диван с продранной до мяса обивкой – надо полагать, профессиональная работа кота. Стены украшал один-единственный предмет – старинный морской прибор, кажется, барометр, Вероника не разглядела толком, да и не очень-то она в этом разбиралась.

На стол накрывали двое рослых мужчин, похожих друг на друга как две капли воды. Разумеется, морской воды.

– Друганы мои! – громко представил их Григорий. – Кеша и Геша! В одном дворе пацанами бегали...

Друганы согласно кивнули, без улыбки. Они вообще были удивительно серьезными, как будто священнодействовали, а не на стол накрывали.

Дальше началось форменное светопреставление. На столе как по мановению волшебной палочки появилось множество бутылок, неумело нарезанные огромными ломтями колбаса и сыр, какие-то консервы с иностранными наклейками, дорогие деликатесы.

Вероника села рядом с Вороновым, так, чтобы через раскрытую дверь видеть все, что творится в коридоре. Ей нужно было улучить минутку и смотаться в комнату Воронова, чтобы без помех открыть наконец основание бюста. И вытащить то, что там лежит. О том, что там может быть пусто, она старалась не думать.

Как она и предполагала, Воронов пил неумело. И все старался пропустить очередь, и таскал вилкой куски колбасы. Близнецы синхронно опрокидывали рюмку за рюмкой, лица их потихоньку наливались багровым румянцем. Девицы визжали, пили шампанское, отставив локти, норовили завалиться на диван и пускали дым из ноздрей. Григорий сидел во главе стола и пил много, но внешне не менялся, только глаза его блестели все ярче да все чаще сдувал он с левой брови свой пышный цыганский чуб. Вероника держалась как можно незаметнее, пару раз вместо вина налила себе в бокал сока, но сделала вид, что опьянела.

– Уж извините, – шептал ей на ухо Воронов, страдальчески морщась, – извините, что я втянул вас в такое безобразие... Никак не думал, что Григорий появится...

«Да что он все извиняется, – с раздражением подумала она, – за все на свете прощения просит...»

– Ничего, – она улыбнулась ему как можно безмятежнее, – мне, как журналисту, полезны новые впечатления.

– Вы удивительная девушка! – поколебавшись, он взял ее за руку. – Как вы... эту... нашу ведьму... – Воронов довольно хихикнул.

– А давайте на брудершафт выпьем! – Вероника уже протягивала ему полный бокал. – Что мы все на «вы» да на «вы»... Пора растопить лед этого... недопонимания!

Он согласился с чересчур большим энтузиазмом. Все ясно – опьянел. Они выпили, а когда целовались, Веронике удалось осторожно вытащить у него из заднего кармана брюк ключи от комнаты. Не сидеть же тут целый вечер!

Губы у него были мягкими и такими же безвольными, как и он сам.

«Рохля и мямля», – в который раз констатировала Вероника.

– Ты куда? – спросил ее Григорий абсолютно трезвым голосом.

– Освежиться! – Она игриво потрепала его по щеке.

– Какая женщина! – Он зажмурился от восхищения. – Если бы не Леонид...

Вероника выскользнула из комнаты и крадучись направилась по коридору. Вот и дверь Воронова. На связке было несколько ключей, и она замешкалась, выискивая нужный.

И в это самое время стукнула дверь соседки и Дарья Викентьевна собственной персоной появилась на пороге. Ругаться она не стала, только уперла руки в бока и смотрела на нее с ненавистью и подозрением, Веронику даже передернуло.

Собственно, можно было и под ее взглядом открыть дверь, но вдруг противная баба заорет «Грабят!» или еще что-нибудь.

– Туалет где? – отрывисто спросила она.

Тетка молча указала в противоположный конец коридора.

Вернувшись к столу, Вероника увидела, что Григорий отвлекся на брюнетку, а на столе сидит черный котище и подъедает остатки колбасы прямо с тарелки.

Вероника согнала кота и решительно налила мужчинам водки. Шутки кончились, ждать нечего, нужно действовать быстро.

Она подливала и подливала Воронову водки, а закуску потихоньку отодвигала. В комнате стоял уже такой дым – хоть топор вешай, изредка перед Вероникой мелькали мрачные лица близнецов, причем не понять было, кто есть кто, гремела музыка, визжала то ли Таня, то ли Аня, Григорий травил свои морские байки и, кажется, пошел уже по третьему заходу.

Действия Вероники возымели успех: Воронов все чаще утыкался носом в тарелку, а поднятый Вероникой за волосы, смотрел на всех обалдело и мотал головой.

Готов, решила она. В комнате стало потише, близнецы с девицами куда-то исчезли. Григорий лежал на диване, зарывшись лицом в пушистую черную шерсть кота, и называл его почему-то Таней.

Пора, поняла Вероника.

– Ку-куда вы меня тащите? – слабо сопротивлялся Воронов.

– Домой, Ленечка, баиньки... – приговаривала она. – Погостили – и будет. Тебе уже давно хватит... Не умеешь ты пить, говорила ведь – закусывай, закусывай...

Между делом Вероника ловко забросила руку Воронова себе на шею и потащила его почти волоком. Он вяло перебирал ногами.

Таким образом они дошли до его двери. Веронике нужно было освободить руки, но в этом гадючнике, где весь коридор забивало невообразимое барахло, не было ничего, способного выдержать вес взрослого мужчины. Ни тебе лавочки, ни тебе скамеечки, ни даже ведра перевернутого! Что за люди!

– Леонид, – строго сказала Вероника, – держи себя в руках, не падай, а то будешь ночевать на полу!

Ответ его прозвучал неразборчиво. Она успела подхватить его, когда он падал в раскрытую дверь. С размаху проскочив полкомнаты, они удачно приземлились на диван.

– Ну-ну, – сказала Вероника, отдуваясь, – самое трудное позади. Теперь спи спокойно, дорогой товарищ.

От этих слов он проснулся. И сел на диване, очумело крутя головой.

– Ты кто? – спросил он.

– А ты спи-спи, – рассеянно отозвалась она, – баю-баюшки-баю...

Он послушно откинулся на подушки и закрыл глаза.

– Вера... – забормотал он, – иди сюда... как я рад, что ты здесь... зря мы расстались... хотя ты меня никогда не понимала...

Вероника вздрогнула было, но тут же сообразила, что зовет он не ее, а бывшую жену. Или кого там еще... Вообще-то жалко его, какой-то он несуразный, всего боится...

Он задышал неровно, со всхлипами. Вероника убедилась, что он заснул, и прошла в угол, где на письменном столе стоял бюст Робеспьера.

Отодвинула стопку пыльных книг – и оторопела.

Бюста не было! Она не поверила своим глазам и осмотрела весь стол. Какие-то папки с газетными вырезками, листы бумаги с напечатанным текстом, исчерканным ручкой. Бюста не было. Но она ведь точно помнит, что оставляла его здесь, на столе, не мог же он сам уйти, это же бюст, а не Медный всадник или статуя Командора!

«Господи! – опомнилась Вероника. – Какая чушь лезет в голову!»

Стало быть, его унесли. Но кто? Ведь она все это время посматривала в коридор и никого не видела! Да и дверь была заперта.

Ужасная мысль заставила ее вскочить – камера! Если украли фотокамеру, ей с Виталиком вовек не рассчитаться!

Но нет, вот она, ее сумка, стоит на полу возле дивана. Вероника почувствовала, что ноги ее не держат, и присела на подлокотник. Тотчас Воронов повернулся и забормотал что-то горячо про Веру. И даже протянул к ней руки.

– Какая я тебе Вера? – со злостью прошипела Вероника. – Отстань!

Она прислушалась и поняла, что бормочет он что-то о Робеспьере. Помешался на нем!

И она, Вероника, – тоже, вздохнула она. Вот только где он, этот чертов Робеспьер?

Вероника еще раз оглядела комнату Воронова.

Все в ней было как прежде, только злополучный бюст пропал, словно его корова языком слизнула. Как героиня криминального сериала, Вероника даже опустилась на четвереньки, чтобы найти следы таинственного похитителя.

Она и сама понимала, что это бесполезно, что, даже если этот неизвестный и оставил в комнате следы своего пребывания, у нее нет ни навыков, ни инструментов, чтобы эти следы обнаружить.

Но, как ни странно, она кое-что нашла.

Во-первых, она увидела на темном паркете отчетливый белый отпечаток мужского ботинка. Видимо, прежде чем попасть в комнату Воронова, неизвестный злоумышленник прошел по строительной пыли или по известке.

Во-вторых, на полу возле одного из книжных шкафов были свежие царапины, как будто этот шкаф только что двигали.

Вероника в недоумении уставилась на эти царапины. Кому понадобилось передвигать этот шкаф и главное – зачем?

Она поднялась на ноги и взялась за шкаф, чтобы отодвинуть его от стены на место, отмеченное царапинами. С виду шкаф казался неимоверно тяжелым, но он удивительно легко сдвинулся с места. Правда, при этом он издал громкий и неприятный скрип.

Воронов приподнялся и вполне трезвым голосом проговорил:

– Солуянов, прекратите мучить кошку! При таком поведении вам зачета не видать как своих ушей...

Вероника застыла на месте. Она испугалась, что он проснется и помешает ее поискам, но Леонид Платонович уронил голову и вновь заснул глубоким сном.

Удостоверившись, что он ей не помешает, Вероника взялась за шкаф. Отодвинув его на полметра от стены, она заглянула за него.

И увидела заклеенную обоями дверь.

То есть когда-то она была заклеена теми же обоями, что и остальные стены, но только что кто-то ее открывал, и обои по контуру двери были разорваны.

Кроме того, здесь, за шкафом, на полу тоже имелся белый отпечаток мужского ботинка.

Так вот каким путем неизвестный проник в комнату Воронова, чтобы украсть злополучную скульптуру! И этим же путем он, совершив кражу, покинул помещение.

Вероника, не колеблясь ни секунды, открыла потайную дверь.

За ней висел плотный тяжелый ковер. Вероника отогнула его и выскользнула из комнаты Воронова.

Оказалась она в другой комнате и мгновенно поняла, что это – комната кошмарной соседки Леонида Платоновича, Дарьи Викентьевны Чумовой.

Определить это было нетрудно, хотя бы по тому, что комната была заставлена и завалена какими-то узлами, коробками и ящиками, похожими на те, которыми соседка загромоздила коридор. На свободных от этих узлов и котомок местах кое-как размещались два дивана с потертой выцветшей обивкой, мягкое кресло с высокой спинкой, круглый стол, застеленный розовой плюшевой скатертью в малиновых цветах, и старомодный сервант, заполненный разнокалиберной разномастной посудой.

Впрочем, еще более веским доказательством того, что это комната Чумовой, служило то, что сама Дарья Викентьевна неподвижно сидела в глубоком кресле, запрокинув голову.

Вероника хотела было ретироваться, но тут поняла, что Чумовая не подает никаких признаков жизни. Во всяком случае, никак не реагирует на появление в своей комнате постороннего человека.

Вероника на цыпочках подкралась к Дарье Викентьевне, внимательно пригляделась к ней и поняла, что та жива, по крайней мере дышит, грудь ее время от времени ритмично приподнимается. Чумовая то ли спала, то ли была без сознания.

Теперь Вероника заметила, что здесь же находится и сын Дарьи Викентьевны. Он лежал на диване, свесив левую руку до полу, и пребывал в таком же состоянии, как и его мать.

Теперь картина происшествия стала более или менее понятной.

Кто-то достаточно ловкий и опытный проник в комнату соседей, каким-то способом отключил Дарью и ее великовозрастного сыночка, через потайную дверь пробрался в кабинет Воронова, похитил злополучный бюст и скрылся со своей добычей.

Непонятно было только одно.

Вероника во время пьянки у Ломакина постоянно следила за коридором, и никто по этому коридору не проходил!

Допустим, пробраться в комнату Чумовой злоумышленник мог заранее, но как он выбрался из нее со своей добычей?

Впрочем, и первое тоже было весьма сомнительно: ведь Вероника видела Дарью Викентьевну, когда попыталась вернуться в комнату Воронова. Тогда соседка была еще в полном сознании. Трудно представить, что она могла не заметить спрятавшегося в ее комнате человека.

Вообще, где здесь можно спрятаться?

Чтобы ответить на этот вопрос, Вероника оглядела комнату.

Здесь не было каких-то ниш и укромных уголков, не было также высоких шкафов вроде того, за которым в комнате Воронова была спрятана потайная дверь.

Зато в двух местах на стенах комнаты висели старомодные цветастые ковры. Один из них прикрывал ту дверь, через которую только что вошла Вероника, второй висел на стене за диваном, на котором лежал сын Дарьи Чумовой.

Ответ напрашивался сам собой.

Вероника подошла к дивану, отодвинула его от стены.

При этом сын Дарьи Викентьевны что-то сонно забормотал и переменил позу.

Вероника, не обращая на него внимания, обошла диван и отогнула ковер.

Как она и подозревала, за этим ковром тоже оказалась заклеенная обоями дверь. И точно так же, как в комнате Воронова, обои по контуру двери были недавно разорваны.

Значит, именно через эту дверь злоумышленник проник в комнату Чумовой, через нее же и сбежал, завладев бюстом Робеспьера. Причем сбежал совсем недавно, учитывая тот момент, когда Вероника видела Дарью Викентьевну в коридоре...

Вероника понимала, что это опасно, что она очень рискует, но не могла справиться с собой. Она толкнула вторую потайную дверь. Та громко заскрипела, но открылась.

Вероника шагнула вперед.

На этот раз она не представляла, куда попадет – в другую комнату, в другую квартиру, может быть, вообще в другой дом?

Но оказалась она на лестничной площадке.

С этой площадки и вверх, и вниз вела крутая металлическая лестница.

Вероника задумалась, куда ей идти – вверх или вниз?

И тут на лестнице выше площадки она заметила уже знакомый белый отпечаток ботинка. Причем по направлению отпечатка было ясно, что злоумышленник поднимался по лестнице.

Отбросив сомнения, Вероника устремилась наверх.

И в это мгновение где-то у нее над головой хлопнула дверь.

Значит, похититель совсем ненамного опередил ее!

Вероника прибавила шагу, хотя она не знала, что будет делать, если настигнет незнакомца.

Металлическая лестница сделала еще два полных оборота. Дверей по пути больше не было, так что Вероника без колебаний поднималась выше и выше.

Наконец она оказалась на последней площадке.

Лестница здесь закончилась, пути дальше не было. Вероника недоуменно огляделась по сторонам, затем запрокинула голову, посмотрела вверх.

У нее над головой была крыша дома, а в ней – небольшая наклонная дверь, скорее даже люк. Рядом с ним была укреплена простая железная лесенка – две металлических трубы с перекладинами.

Нижняя перекладина лестницы располагалась высоко, больше чем в двух метрах от пола. Чтобы дотянуться до нее, Веронике пришлось встать на цыпочки. Она, безусловно, не смогла бы подтянуться и влезть на эту лестницу, но все же ухватилась за перекладину и потянула ее на себя.

И лестница поехала вниз, разложилась, как труба складного телескопа, и опустилась почти до самого пола.

Теперь Вероника легко могла подняться по ней.

Она вскарабкалась до самого верха, откинула дверцу люка. За этой дверцей была крыша дома.

Вероника подтянулась и выбралась на крышу.

Крыша была довольно-таки пологой. Тут и там из нее выступали кирпичные трубы, сохранившиеся с тех далеких времен, когда дом отапливался печами. Были здесь и приметы нового времени – телевизионные и спутниковые антенны.

Вдалеке, метрах в ста от Вероники, на крыше возвышалась небольшая постройка вроде голубятни, в которую с крыши вела заржавленная металлическая дверь. И как раз сейчас, на глазах Вероники, эта дверь с громким лязгом захлопнулась.

Еще несколько дней назад Вероника ни за что не поверила бы, что она, скромная служащая фотоателье, совершенно лишенная авантюрных привычек, способна бегать по крышам, преследуя таинственного похитителя. Ей бы такое и в голову не пришло! Она была настолько осторожной и законопослушной, что беспрекословно соблюдала все существующие правила и ограничения – не стояла под стрелой, не садилась на ступени эскалатора, не заплывала за буйки...

А сейчас она без долгих раздумий выбралась на крышу, закрыла за собой дверь и пошла к голубятне. Если это действительно была голубятня.

Как уже сказано, крыша, на которую она выбралась, была довольно пологой, но тем не менее уклон все же был, и весьма заметный, кроме того, кровельное железо кое-где проржавело, и в одном месте нога Вероники провалилась в образовавшуюся дыру, так что она с трудом смогла сохранить равновесие.

Тем не менее она добралась до голубятни и распахнула дверь.

И вдруг из-за этой двери прямо ей в лицо метнулось что-то большое, грохочущее.

От неожиданности Вероника потеряла равновесие, упала и покатилась по крыше. Хотя уклон был небольшой, она никак не могла остановиться и катилась, катилась, постепенно набирая скорость...

Когда она уже докатилась до самого края крыши, ей все же удалось зацепиться за основание антенны.

Она лежала на боку, пытаясь отдышаться и хоть немного успокоиться. Меньше чем в полуметре от нее край крыши заканчивался и виднелось глубокое ущелье улицы. Там, на страшной глубине, спешили куда-то люди. Отсюда они казались крошечными букашками.

Вероника представила, что еще немного – и она перелетела бы через край крыши и рухнула на асфальт...

От страха перед такой перспективой она похолодела. Но делать было нечего, возвращаться – еще дольше и опаснее, чем идти вперед, к голубятне.

Тем более что она поняла: то, что ее так напугало, то, из-за чего она чуть не сорвалась с крыши, были всего лишь перепуганные, вырвавшиеся на свободу голуби. Теперь они, описывая в воздухе большие круги, летали над крышей, ожидая, когда она уйдет и они смогут вернуться в голубятню.

Вероника поднялась на ноги, кое-как доковыляла до голубятни, вошла внутрь. Прежде ей не приходилось видеть голубятню, и она не представляла себе ее внутреннее устройство.

Вдоль стен стояли распахнутые клетки, но голубей ни в одной из них не было. Веронике пришло в голову, что похититель, за которым она гналась, нарочно открыл клетки, чтобы вырвавшиеся из них голуби хоть немного задержали ее.

Так и вышло, больше того, напуганная голубями, она едва не сорвалась с крыши. Но теперь уже ничто не могло ее остановить.

Внизу, в полу у основания голубятни, был круглый люк. Вероника откинула его. Вниз шла крутая металлическая лестница, и девушка начала спуск.

Она спустилась уже на три этажа, когда увидела дверь. Она примыкала к лестнице и тоже была железной и, как Вероника ни дергала и ни трясла ее, не поддавалась ни на миллиметр.

Вероника расстроилась.

Как она не подумала, что ее погоня совершенно бессмысленна? Ее остановила первая же запертая дверь!

И тут она увидела на ступеньке лестницы, ниже двери, еще один белый отпечаток мужского ботинка.

Значит, похититель не скрылся от нее за запертой дверью, он спустился дальше по лестнице! А за этой дверью, скорее всего, живет хозяин голубятни...

И она продолжила спуск.

Лестница делала круг за кругом, Вероника уже сбилась со счета. По ее прикидкам, она давно уже должна была спуститься до первого этажа, а лестница все не кончалась.

Наконец она повернула в последний раз. Лестница закончилась, дальше была бетонная площадка, густо припорошенная известкой, как первым снегом.

Вот где похититель бюста измазал свои ботинки!

Значит, подумала Вероника, она на верном пути.

Оттуда, где она стояла, был единственный выход: прямой коридор с бетонным полом и круглым потолком, уходивший в неизвестность. По стенам коридора тянулись связки проводов и темные чугунные трубы – то ли фановые, то ли водопроводные. Где-то впереди послышались удалявшиеся шаги.

Вероника двинулась следом за незнакомцем, стараясь ступать как можно тише. Коридор, по которому она шла, был скудно освещен редкими тусклыми лампами, со стен капала густая маслянистая влага, скапливавшаяся на полу в грязные лужи. Коридор явно проходил под землей – об этом, кроме всего прочего, говорил царивший в нем сырой пронизывающий холод.

Туннель сделал поворот. Впереди метров на двести просматривался прямой участок, и в конце его Вероника увидела удалявшийся мужской силуэт. Она задержалась возле поворота и оказалась права: незнакомец обернулся, видимо, почувствовав чье-то присутствие. К счастью, девушка успела отступить и спрятаться за углом.

Немного выждав, Вероника двинулась дальше.

Холод подземелья все глубже проникал в ее тело, спасение от него можно было найти только в быстром движении, и девушка прибавила шагу.

Теперь человека впереди не было видно – он скрылся за очередным поворотом туннеля.

Вероника дошла до этого поворота, и тут ей пришлось остановиться в раздумье: подземный коридор раздваивался, и нужно было решить, в каком направлении идти дальше.

Она прислушалась.

В гулкой тишине подземелья можно было различить далекие шаги незнакомца, однако обманчивое подземное эхо так искажало все звуки, что невозможно было понять, откуда эти шаги доносятся – слева или справа. Казалось, что они раздаются со всех сторон, и даже сзади.

Тогда Вероника, как она делала уже не раз, наклонилась и вгляделась в бетонный пол коридора. Бо́льшую часть пола покрывали маслянистые лужи конденсата, но между ними попадались сухие участки. И вот на таком сухом участке, слева от развилки, Вероника увидела знакомый отпечаток мужского ботинка.

Она решительно повернула налево.

После развилки туннель стал у́же и темнее, лампочки встречались теперь гораздо реже, их света теперь едва хватало, чтобы различить дорогу перед собой. Однако шаги впереди по-прежнему были слышны, и Вероника уверилась в том, что она выбрала правильное направление.

Холод и сырость подземелья все глубже проникали в ее тело, и она отчетливо поняла, что долго не выдержит.

И тут звуки, доносившиеся спереди, из сырой темноты туннеля, изменились. Вместо ровных негромких шагов по бетонному полу теперь послышался какой-то ритмичный металлический звук, затем что-то громко лязгнуло и наступила тишина.

И теперь Веронике стало по-настоящему страшно.

До сих пор она была в подземелье не одна, она слышала впереди шаги незнакомца, ощущала его присутствие. Пусть он – враг, опасный и коварный, но все же живой человек, и Вероника надеялась, что он ее куда-то приведет. Куда-то, где есть свет и тепло.

Теперь же она осталась совершенно одна – в темноте и холоде подземного коридора. Она будет блуждать здесь, пока не умрет от холода, голода и страха... одно лишь может служить сомнительным утешением – это произойдет очень скоро.

Нет, нельзя поддаваться панике!

Вероника прибавила шагу, больше не думая о том, слышны ли ее шаги: ведь она больше не слышит шагов незнакомца, значит, и он ее не услышит. А так – ей стало хоть немного теплее, кроме того, быстрая ходьба приближала момент неизбежной развязки...

И этот момент наступил. Подземный коридор закончился, уткнувшись в глухую бетонную стену. Дальше пути не было.

Вероника остановилась в растерянности.

Какой-то выход отсюда должен быть! Ведь человек, который шел впереди нее, куда-то делся. Не мог же он раствориться в этом сыром холодном воздухе, не мог пройти сквозь стену! Она все время слышала его шаги...

Или это был обман, ловушка? Незнакомец перехитрил ее или ее обмануло подземное эхо?

Вероника отступила назад, оглядела стену, в которую упирался коридор.

В ней не было двери, не было никакого намека на выход.

Отчаяние охватило девушку, она бросилась вперед и принялась молотить руками по бетонной стене...

И вскрикнула от боли.

Ее кулак случайно попал по торчавшей из стены железной скобе. Скоба ободрала ей кожу, выступила кровь.

Но Вероника не обращала внимания на боль, она ощупывала стену, пристально вглядывалась в нее.

В эту стену через равные промежутки были ввинчены такие же металлические скобы, они начинались почти от самого пола и поднимались к потолку туннеля. Вероника не сразу заметила их, потому что скобы были выкрашены той же краской, что и стена, и сливались с ней в тусклом мрачном освещении коридора.

Во всяком случае, у нее появилась хоть какая-то надежда.

Она вспомнила, как шаги незнакомца сменились ритмичными металлическими звуками, и поняла, что он карабкался по скобам.

И вслед за ним Вероника начала подниматься, используя скобы как ступеньки – на нижние она ставила ногу, за верхние держалась руками. Так она поднялась до потолка туннеля и только тогда увидела, что в нем проделано незаметное снизу отверстие, достаточное для того, чтобы в него мог пролезть человек. Она полезла дальше и скоро уткнулась головой в железный люк.

Вероника уперлась в него головой и плечами, мечтая только об одном – чтобы он не был заперт!

И ее мечты были услышаны: крышка люка, хотя и с большим трудом, поддалась, девушка откинула ее и вылезла наверх.

На этот раз Вероника оказалась в небольшой, совершенно пустой комнате, из которой вела единственная дверь. Здесь было светлее, чем в подземном коридоре, самое же главное – значительно теплее.

Вероника поспешно закрыла люк, через который проникал ледяной холод подземелья. Вспомнив громкий лязг, который она услышала внизу, девушка придержала крышку, постаравшись не выдать громким звуком свое присутствие.

Ей хотелось остаться здесь, немного отдохнуть и отогреться, но она понимала, что нельзя терять время, нужно идти дальше.

Она открыла дверь.

За этой дверью оказалась лестница, самая обычная лестница, со ступенями и перилами, лестница, ведущая вверх. Вверх, к людям, к солнечному свету!

И тут где-то наверху хлопнула дверь.

Вероника быстро пошла по лестнице. Она вновь ступала на мысках, стараясь идти беззвучно.

Пройдя четыре лестничных марша, она оказалась перед очередной дверью. Лестница шла дальше вверх, но какое-то шестое чувство подсказало Веронике, что нужно войти в эту дверь, и она прислушалась к своей интуиции.

За этой дверью была большая комната, похожая на обычный офис, – белый стол с ксероксом, несколько простых конторских стульев с хромированными ножками, на одной стороне – дверь, рядом с ней, на высоте чуть выше человеческого роста, имелось небольшое окно. Вероника приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть в него. Ей немного не хватило роста, но она увидела на столе коробку с бумагой для ксерокса, бросила ее на пол возле окна и встала на коробку.

Она чувствовала себя памятником в привокзальном сквере, каким-нибудь пламенным революционером или пионером-героем, но зато теперь смогла заглянуть в окно.

За этим окном была еще одна комната, на этот раз пустая, и в этой комнате, перед запертой дверью, стоял человек.

Это был тот самый мужчина, с которым встречалась возле больницы жена шефа Юлия! Невысокого роста, немолодой, полноватый, весь какой-то сальный. Вероника видела его сейчас сзади и немного сверху и убедилась, что была права: сзади у него была обширная лысина, как говорят – от чужих подушек.

И что, интересно, нашла в этом на редкость неприятном типе красотка Юлия?

Мужчина нервно завертел головой – видимо, почувствовал на себе неприязненный взгляд Вероники. Однако ничего не заметил, успокоился и, шагнув к двери, набрал комбинацию на кодовом замке.

Вероника смотрела на него сверху, и кодовый замок был ей хорошо виден. Она не могла различить цифры, но зато хорошо разглядела движение, которое выписала, набирая код, рука лысого. Она прошла слева направо, затем – наискосок вниз и снова слева направо, как будто написала в воздухе латинскую букву «Z».

Замок щелкнул, лысый открыл дверь и скрылся за нею.

Вероника спрыгнула со своего неустойчивого постамента, вышла из комнаты и оказалась на том самом месте, где только что стоял лысый любовник Юлии.

На этот раз она не торопилась: лысый только что прошел за эту дверь и не успел еще далеко уйти, а столкнуться с ним лицом к лицу вовсе не входило в ее планы.

Она немного выждала, затем попробовала повторить его движение, которое видела через окно.

Слева направо – один и три, затем наискосок вниз и налево, и снова слева направо – семь и девять...

Ничего не произошло, дверь не открылась.

Неужели она ошиблась, неправильно запомнила движение руки?

Не может быть, она видела очень отчетливо, как лысый провел рукой слева направо, затем наискосок вниз и вновь – направо, словно рисуя букву «Z»...

И тут Вероника вспомнила, что букву «Z» иногда пишут с перекладиной в середине. И рука лысого как будто на мгновение задержалась, двигаясь наискосок и вниз...

Она повторила все движения: слева направо – один и три, затем наискосок вниз, здесь задержалась, нажав на пятерку, и снова слева направо – семь и девять.

Замок щелкнул.

Дверь открылась!

Вероника перевела дыхание, приоткрыла дверь и выглянула в темный проем.

Перед ней был обыкновенный коридор – такой, какие есть в любом офисном здании или бизнес-центре, хоть у них в «Пиастре».

Коридор был пуст, лысый успел уже куда-то уйти.

Вероника вышла в коридор, закрыла за собой дверь и задумалась.

Вот уже сколько времени она гоняется за этим лысым, как персонаж компьютерной игры, – лестницы, коридоры, двери, комнаты, похожие одна на другую... Сколько можно?! Может быть, лысый куда-то ее заманивает? А она послушно идет в ловушку?

Сейчас, по крайней мере, она выбралась из подземелья, попала в обыкновенное здание. Нужно прекратить эту бесцельную, бессмысленную погоню, выбраться из этого здания и вернуться домой, вернуться к своей собственной жизни...

И тут она услышала голоса.

Вероника невольно вспомнила эпизод, свидетелем которого она стала на парковке возле больницы, потому что голоса были те же самые – Юлии и ее лысого кавалера.

Ага, значит, он шел не куда-нибудь, а к Юлии!

Вероника забыла обо всех своих благих намерениях. Она должна, она просто обязана выяснить, какую роль во всей этой истории играет красотка Юлия!

Она прошла по коридору в том направлении, откуда доносились голоса, и оказалась перед очередной дверью. Как и следовало ожидать, она была заперта, причем на этот раз Вероника не знала кода. Кроме того, если она даже сумела бы открыть эту дверь, ей вовсе не хотелось оказаться перед Юлией и ее любовником. Вряд ли они будут рады такой встрече, тем более что, судя по доносившимся до нее интонациям их голосов, любовники ссорились. По крайней мере, лысый орал на красотку Юлию.

Отступив от двери, она осознала, что голоса любовников доносятся не столько из-за самой двери, сколько из-за пластиковой решетки, расположенной в стене, сбоку, на высоте человеческого роста. Наверное, сообразила она, это вентиляционная решетка, закрывающая канал, который выходит в соседнюю комнату.

Порывшись в карманах, Вероника нашла пилочку для ногтей.

Встав на цыпочки, она отвинтила шурупы по углам решетки, сняла ее. Шурупы в ладони мешали, и, чтобы не потерять их, Вероника быстро разжевала подушечку жевательной резинки и склеила их ею между собой, чтобы они не потерялись. Засунув липкий комок в карман, она подтянулась. При этом вновь порадовалась своему высокому росту – будь она ниже, у нее бы ничего не получилось.

Теперь голоса из соседней комнаты доносились гораздо четче, Вероника не только слышала интонации, но могла разобрать и слова.

Нет, это не была обычная перепалка ссорившихся любовников. Это было что-то совсем другое.

– Но я больше ничего не помню! – твердила Юлия каким-то странным, полусонным голосом. – Клянусь тебе, ничего больше не помню! В сейфе табакерки не было...

– Ты должна вспомнить все! – перебил ее мужчина злым, раздраженным голосом. – Каждую деталь! Как вели себя сотрудники ателье? Что они делали? Что говорили?

– Я не помню... – монотонно повторяла Юлия. – Я не обращала на них внимания...

– Ну да, как же! Какое тебе до них дело?! – язвительно проговорил мужчина. – Ведь ты у нас – единственная и неповторимая, все остальные люди для тебя не существуют! Они – статисты, массовка, а ты – звезда! Господи, послал мне бог такую идиотку!

Притом что Вероника испытывала к лысому любовнику Юлии откровенную антипатию, в данном случае она готова была подписаться под его словами.

А он, выпустив пар, вновь заговорил. На этот раз его голос был тихим, завораживающим.

– Эта табакерка... она не могла пропасть, потеряться... Ее не могли выбросить... Она там... Тебе только кажется, что ты ничего не помнишь. Ты все видела и сейчас вспомнишь каждое слово, каждую деталь. Мы погружаемся на новый уровень... раз, два, три... ты снова оказалась в ателье...

– Это черт знает что! – выкрикнула Юлия прежним своим, раздраженным и самоуверенным голосом. – Что у вас происходит?

Вероника невольно вздрогнула: это были те же самые слова, которые Юлия произнесла, ворвавшись к ним в офис после ограбления! Не только те же слова, но и та же самая интонация.

– Вы же знаете, ночью был взлом, сейф вскрыли... – раздался в ответ другой голос, ровный и сдержанный. Вероника могла бы поклясться, что это голос их бухгалтера Анны Валерьевны, если бы не знала, что за стеной нет никого, кроме Юлии и ее любовника. Надо же, какие чудеса творит гипноз! Время словно обернулось вспять, вернулось к тому сумасшедшему дню...

– На первый взгляд ничего не пропало, – продолжала Юлия сдержанным голосом бухгалтера, – документы целы, а больших денег я в сейфе не держу...

– Если вы говорите, что ничего не пропало, – ответила Юлия своим собственным голосом, с прежним раздражением, – если ничего не пропало, то куда же она делась?

– Да что случилось-то? – На этот раз Вероника услышала голос уборщицы.

И снова ей ответил голос Анны Валерьевны:

– Юлия... Алексеевна хотела забрать табакерку.

– Какую табакерку?

– Ту самую, которую сотрудники подарили моему мужу на день рождения, – ответила Юлия собственным голосом. – Я бы хотела забрать подарок.

Снова раздался голос Анны Валерьевны:

– Мы еще не успели привести все в порядок. Табакерка лежала в сейфе...

– Но теперь ее там нет! – перебила саму себя Юлия. – Вы хотите сказать, что деньги воры не украли, а взяли табакерку? Не верю!

– Возможно, мы найдем ее, когда наведем окончательный порядок... – снова раздался голос бухгалтера. – Вероника, ты когда свои завалы разбирала...

И тут Вероника услышала свой собственный голос:

– Я ничего не находила.

Это было странно, дико и удивительно – слышать за стеной собственный голос! Как будто она смотрела на себя со стороны, подсматривала за собой через замочную скважину. И сейчас, слыша свой голос, она отчетливо уловила в нем фальшь и неискренность.

И, похоже, не она одна.

– Вот оно! – перебил Юлию лысый гипнотизер. – Вспомни, чьи это были слова?

– Вероника... – ответила Юлия прежним безвольным, полусонным голосом. – Менеджер, или как она там называется... сутулая долговязая девица...

– Точно, это она взяла табакерку! – оживился гипнотизер. – Она с самого начала казалась мне подозрительной... Ну, дорогая, я поеду за ней, пришла пора познакомиться с ней поближе! А тебе придется пока что побыть здесь в одиночестве...

За дверью послышались быстрые приближавшиеся шаги.

Вероника заметалась, огляделась по сторонам.

Сейчас лысый выйдет, увидит ее – и тогда ее песенка спета: он применит гипноз, как к Юлии, или какой-нибудь укол ей сделает, или просто ударит по голове...

Драгоценные секунды шли, и единственное, что пришло ей в голову, – прижаться к стене сбоку от двери. Когда дверь откроется, она хоть на какое-то время прикроет ее...

Вероника прижалась к стене, вытянулась, затаила дыхание.

Дверь распахнулась, лысый вышел в коридор.

В тот момент, когда открывшаяся дверь прикрыла Веронику, девушка сделала совершенно неожиданную вещь.

Она молниеносным движением прилепила комок жевательной резинки вместе с шурупами к язычку замка.

Лысый, не глядя, захлопнул дверь и быстрыми шагами удалился по коридору.

Вероника, не веря в свою удачу, проводила его взглядом.

Вот он открыл одну из дверей, скрылся за ней...

Только тогда Вероника отклеилась от стены, шагнула вперед, перевела дыхание.

Ей удивительно повезло!

Единственное, чем она могла объяснить такое везение, – это слабое освещение в коридоре. Да еще, пожалуй, возбужденное состояние лысого злодея.

В любом случае раздумывать над таким везением ей было некогда, нужно было действовать!

Вероника подергала ручку двери – и та поддалась. Жевательная резинка сделала свое дело, не дала замку закрыться.

Вероника приоткрыла дверь – чуть-чуть, только чтобы можно было протиснуться.

Юлия сидела в странном кресле, похожем на зубоврачебное, не подавая признаков жизни. С невольным злорадством Вероника отметила, что вид у нее теперь далеко не блестящий. Спутанные светлые волосы свесились на лицо, все тело обмякло, и держалась она в кресле исключительно благодаря ремням, закрепленным на ее щиколотках и запястьях.

– Зараза, – с чувством сказала Вероника, – сдала меня своему хахалю за просто так. Сволочь!

Она пнула ногой кресло, но оно было привинчено к полу, и Юлия даже не шелохнулась. Мелькнула мысль – бросить все как есть и уносить отсюда ноги. А эта дрянь пускай сидит тут хоть до скончания века! Пусть о ней этот козел позаботится!

Да, позаботится он, как же... Вероника вспомнила, как этот тип разговаривал с Юлией. И оставил ее здесь – в таком виде... Нет, все же нужно что-то делать, так просто человека оставить на смерть она не может. Хотя и не питает к Юлии теплых чувств.

Вероника легонько тряхнула Юлию за плечи:

– Эй, ты меня слышишь?

Никакого эффекта. Она притронулась к Юлиной руке. Та была такой холодной, что Вероника всерьез испугалась – может, эта несчастная уже умерла?

В панике она развязала ремни на ее руках и попыталась найти пульс. Но не нашла, потому что ее собственные руки дрожали. Она рывком подняла голову Юлии. Лицо это было ужасно! Рот полуоткрыт, губы распухли, виднелся посиневший кончик языка, и сбоку на подбородок стекала струйка слюны.

– Эй! – вновь позвала ее Вероника. – Очнись!

Она помахала перед этим страшным лицом растопыренной ладонью. Вдруг глаза Юлии раскрылись, но Веронику это не обрадовало. Потому что в глазах Юлии не было ничего. Ни страха, ни боли, вообще – ни малейшего проблеска сознания. Абсолютно пустые глаза!

Вероника раньше думала, что так просто не бывает... что такое невозможно.

– Да приди же ты в себя! – она сильно тряхнула Юлию за плечи, как тряпичную куклу, так что у той клацнули зубы.

И тут из горла несчастной вырвался стон, даже не стон, а хриплый вопль. Юлия дернулась и снова затихла.

– Уже лучше. – Вероника даже обрадовалась, – значит, живая!

Она оглянулась. На крошечном шатком столике стояла бутылка минеральной воды. Вероника поднесла бутылку к губам Юлии, но вода пролилась на одежду.

– Опять – двадцать пять! – возмутилась она.

Как видно, злодей применил глубокий гипноз или еще какое-то сильнодействующее средство, и теперь вывести ее из транса может только он сам. Вероника похлопала Юлию по щекам, сначала слабо, потом сильнее, та захныкала, как обиженный ребенок, и заслонилась руками. В глазах ее мелькнуло что-то человеческое. Тогда Вероника принялась растирать ей руки, они распухли, явственно виднелись следы от ремней. Все-таки этот тип – самый настоящий садист!

Юлия пошевелилась и застонала.

– Слушай, мне некогда! – рассердилась Вероника. – Тут опасно находиться. Твой ненормальный любовничек может вернуться в любую минуту!

Вновь она поглядела Юлии в глаза и не увидела там ничего обнадеживающего.

Она решила уже бросить все и уйти и тут, машинально сунув руку в карман, обнаружила там булавку. Она таскала ее с давних времен – когда у нее часто рвались колготки, отваливались каблуки, ломались молнии. Когда на ходу терялись пуговицы и приходилось закалывать юбку булавкой. Машинально отметив, что за последние несколько дней ничего подобного не случалось, Вероника достала булавку и с размаху всадила ее Юлии в предплечье. Та дернулась было, но снова затихла. Вероника уколола ее в другую руку, потом еще раз...

– Ой! – Юлия подняла голову, тряся рукой. – Ты что делаешь?! Больно же... – На лице ее проступило удивление, потом – узнавание: – Ты... ты что тут делаешь?..

Она тут же захрипела и закашлялась, так что Вероника решила не отвечать. Вместо этого она протянула Юлии бутылку с водой. Та взяла ее, не глядя, и присосалась надолго.

– Ну? – спросила она, отдавая бутылку. – Так что ты тут делаешь?

– А ты? – насмешливо сказала Вероника.

Тон у Юлии был обычный, высокомерный, как и прежде. Но сейчас, в ее таком жалком и беспомощном положении, это могло вызвать у Вероники только злой смех.

– Я... – Юлия подняла руку и заметила, что она грязная и распухшая. Потом оглянулась и осознала, что сидит в жутком пыточном кресле, с привязанными ногами. – Что это?!

– Ты что – совсем ничего не помнишь? – спросила Вероника.

– Я... Мы с Германом сели в машину... он сказал, куда ехать... больше ничего... – Юлия поморщилась и потрогала ногу. – Совсем не чувствую, затекла...

Непослушными пальцами она попыталась отстегнуть ремни. Не получилось. Веронике пришлось сделать это самой. Юлия со стоном начала массировать щиколотки.

– Господи, как больно!

– Ничего, пройдет, – Вероника отвела ее руку. – Так что с тобой произошло?

– А тебе это зачем? – Юлия глянула зло.

– А затем, что ты на меня навела своего урода! – так же зло ответила Вероника. – Вот скажи, что я тебе плохого сделала?

– Ты? Мне? – сквозь зубы повторила Юлия с обычной своей высокомерной интонацией, но тут Вероника схватила валявшееся на столе крошечное зеркальце и показала Юле ее лицо. – О боже!

– Да уж, хороша, – сказала Вероника, – красавица просто... Так что на твоем месте я бы не очень-то нос задирала!

И тут Юлия заплакала – по-детски, от души, размазывая по щекам слезы и утирая их рукавом.

– Ну хватит. – Вероника протянула ей влажную салфетку.

Все это хранилось в ее кармане с тех самых времен, когда неожиданно могла размазаться тушь или шариковая ручка вдруг протекала. Теперь-то такого с ней не случалось!

– Что он со мной сделал?! – сквозь слезы запричитала Юлия. – Что же он со мной сделал?!

– Так чего же ты с ним валандаешься, с козлом вонючим? – не выдержала Вероника. – Муж у тебя такой хороший...

– Ты много знаешь... – Юлия глянула на нее недоверчиво.

– Я ухожу. – Вероника повернулась к двери. – Тут очень скоро может стать весьма жарко... Ты можешь остаться и ждать своего...

– Я с тобой! – Юлия вскочила на ноги и тут же со стоном рухнула в кресло. – Ноги не идут... – Она вновь принялась растирать щиколотки. – Подожди немного, я боюсь одна...

– Тогда расскажи, что тут происходит!

– Если бы я знала... – вздохнула Юлия.

– Как тебя вообще угораздило связаться с таким уродом?

– Он не урод... Но это долгая история... – Юлия опустила глаза.

– Ничего, минут двадцать у нас есть. Он, я так понимаю, поехал искать меня? На работе меня нет, да там уже и закрыто все, дома – тоже... Так что провозится он часа два, если, конечно, не умеет летать!

– Нет, летать он не умеет, – серьезно ответила Юлия, – а вот все остальное... Может так человека скрутить! Вот как меня... Забудешь, кто ты есть... Черт, как ногам больно! – Она затопала по полу, потом сняла туфли, принялась растирать ступни.

– Как ты с ним познакомилась? Кто он вообще такой?

– История моя неинтересная, – вздохнула Юлия. – Ну, жила я в маленьком захолустном городке, веришь – иногда даже название его забываю! И это хорошо. Хоть бы вообще о нем забыть! Ничего там интересного не было: фабрика мебельная, завод консервный... Родители мои – вот кто уроды настоящие!

– Пьяницы, что ли?

– Да нет, – с тоской протянула Юлия, – это бы еще ладно, это как у всех. Они, понимаешь, все хотели разбогатеть. Но – честно свои капиталы заработать.

– Что же тут плохого? – Вероника пожала плечами и незаметно поглядела на часы.

– Ты слушай! Значит, выкупил папаша на последние деньги гостиницу привокзальную. Ну, была у нас там... одна на весь город. И решил устроить там отель. Внизу ресторан, наверху – комнаты для гостей. Там все развалилось, денег на ремонт нужна была чертова туча. А где их взять? Продал он квартиру, которую ему в свое время от фабрики дали, стали мы в гостинице жить. Ну, кое-как ремонт сделали, открыли отель, внизу – кафе. И что? Ума-то у папаши не хватило сообразить, что город-то наш – дыра дырой, кто в него по собственной воле поедет?! Раньше в той гостинице вонючей командировочные ночевали, с мебельной фабрики. Или кто-то приезжал из областного начальства. А теперь-то фабрика еле дышит, консервный завод сам по себе, а начальство в этот клоповник никакими калачами не заманишь!

– Разорился твой отец?

– Да нет... – Юлия помрачнела. – Облюбовали его отель братки. Этих-то везде хватает! Ну, погуляют в ресторане, а потом – по номерам... с девицами развлекаются. В общем, вместо гостиницы получился у моего папаши форменный бордель. А ему хоть бы что – деньги платят, и ладно. Опять же крыше ничего отстегивать не нужно – они сами крыша и есть. Работать нас с матерью заставлял с утра до ночи. Это же все убрать нужно, вычистить! Иногда спать лягу в номере, только усну – он идет: вставай, я, мол, эту комнату сдал! Ну и ползешь, сонная, в другой номер, а то и некуда, так на чердаке на раскладушке ляжешь...

– А как же ты в наш город попала?

– А вот как. – Юлия прерывисто вздохнула, взглянула на собеседницу. – Ты когда выросла?

– В двадцать лет, – усмехнулась Вероника. – А ты?

– А я – в пятнадцать. Раньше была такая тощая замухрышка, а тут за одно лето вымахала и разрослась. До этого братки, что у нас время проводили, ко мне даже неплохо относились. Вызовут убрать там или принести чего-то – денег дадут. Только папаша у меня все отбирал. А тут осенью гуляла компания, меня как увидели – так и обалдели. Ну надо же, говорят, какая ты стала! И один глянул так серьезно, так что мне нехорошо от его взгляда стало.

Ну, потом закрутилась карусель, в конце дня я от усталости ног под собой не чуяла. Эти все по номерам разошлись, а трое других тоже пошли в номер, но без девиц – нам, говорят, серьезный вопрос решить надо. Потом звонят отцу – пришли горничную, пускай она нам выпить еще принесет. Он и послал меня, сволочь, знал небось, чем дело кончится!

– И что?

– Да то! – зло ответила Юлия. – Прихожу, они все пьяные, дверь заперли да и изнасиловали меня – все трое!

– Ой! – Вероника прижала руки к щекам. – Ужас какой!

– Ужас дальше был, – Юлия тяжело задышала. – Выползаю я, чуть живая, мать нашла в кухне да так и рухнула на пол. Отец прибежал – ну, кричит, это им так просто не пройдет, тебе всего пятнадцать, такой закон у нас еще никто не отменял, я до самого высокого начальства дойду! И – к ним в номер.

Долго его не было, а мне худо так, прямо трясет всю. Потом приходит – все, говорит, в порядке, пугнул я их здорово. Этот-то, главный, метит в легальные бизнесмены, ему шум ни к чему... И показывает вот такие пачки денег. Теперь, говорит, поднимемся... Представляешь?! Родную дочь продал! Единственную! Девчонку пятнадцати лет этим козлам, считай, сам подложил!

– Да уж... – вздохнула Вероника. – А ты что?

– А я, как увидела деньги, так в глазах у меня потемнело, и больше я ничего не помню. Очнулась – мать рядом сидит, глаза отводит, ничего, говорит, все пройдет, все утрясется, теперь все равно делать нечего, они богатые, отмажутся, а так – еще спалят гостиницу или отберут все, если мы против них пойдем.

Я молчу, сделала вид, что уснула, а потом, когда все угомонились, под утро уже, я встала, вытащила у отца пачку денег – знала, где он их прячет, – взяла свой паспорт, одежду, что на мне была, да и рванула из той треклятой гостиницы – навсегда. С тех пор уже двенадцать лет об этих уродах не вспоминаю!

Вероника теперь уже открыто посмотрела на часы, но Юлия ничего не заметила или только сделала вид. Она уставилась куда-то в стену, глубоко задумавшись.

– А как ты с этим... как его... Германом познакомилась?

– А, это уж потом, когда я сюда приехала. Тогда те деньги мне помогли очень. Подсела я в поезд до следующей станции, там сошла и в кассе купила билет до более или менее приличного города. Там кой-чего из вещей купила, чемодан, опять билет взяла, до Петербурга, уже купейный. В поезде одна старушка была, меня все называла – деточка, деточка, я у нее три дня ночевала, когда мы в город приехали.

Потом так удачно все оказалось: соседка старушки в кастинговом агентстве подрабатывала, привела меня туда. А там уже я и в модельный бизнес пробилась, последние деньги отдала на фотографии и на прикид приличный.

Ну, пару лет так провела. В агентстве нами заправляла не баба, а настоящий зверь, эсэсовец в юбке. Работы много, денег мало. Ну, я работы не боюсь, у отца хорошую школу прошла. Опять же выносливая я, крепкая. Девчонки все рассчитывают только на спонсоров богатых. Ну, не каждой ведь повезет... Обычно ведь разные придурки на показах пристают, из себя строят невесть кого...

В общем, ничего стоящего мне не попадалось. А потом Ирма, наша главная, вызывает меня и говорит: будет конкурс. И кто первое место займет, поедет в Европу. Я, говорит, за тебя словечко замолвила, ты уж не подведи. Слушайся меня беспрекословно, и все будет путем. А то желающих много. Я, конечно, на все была согласна, в рот ей смотрю. Ну, потихоньку дело движется, все хорошо. И получилось так, что двое нас осталось, я и Карина. У Каринки спонсор богатый, очень он хотел ее продвинуть. А я – никто. Но у Ирмы – связи. И вот на следующее утро решающий показ назначили. А дело летом было, сижу я в кафе на улице, сок пью. Не поздно еще, светло. И подсаживается ко мне какой-то тип, Герман то есть. С виду – ничего особенного, так, пустое место: немолодой, лысоватый, противный, в общем.

– Да видела я его! – с досадой прервала ее Вероника. – Ты давай по существу!

– Ну да... Спросил он меня о чем-то, я глянула на него – и обомлела. Такое чувство, что дороже этого человека у меня никого нет и никогда не будет! И что я вся – в его власти. Вот прикажет он мне сейчас с крыши прыгнуть – я прыгну! Или в Неву с моста броситься... И жить я без него не могу – умру тут же!

– Ну надо же... – скептически хмыкнула Вероника.

– Думаешь, я вру?!

– Да нет... – Вероника вспомнила, какой она видела Юлию возле больницы, как она заглядывала в глаза своему Герману и все суетилась, пытаясь ему угодить.

– В общем... – продолжила Юлия, – помню, что пошли мы куда-то, а что ночью было – не помню. Очнулась я на следующий день в чужой квартире, времени – восемь вечера, почти сутки у меня из памяти выпали. Ничего не соображаю, никого нету, мобильник мой раскалился от сообщений. «Где ты? Куда пропала?» Тут только до меня дошло, что конкурс-то на пять часов был назначен! Ушел поезд, пропала моя Европа! На следующий день я – к Ирме, так и так, говорю, рассказываю как есть. Она и слушать не хочет, надавала мне по щекам прямо в кабинете и выбросила из агентства. А в Европу, мол, разумеется, Каринка поедет. Я, конечно, потолкалась уже в этом бизнесе, поняла, что без нее не обошлось.

– О таком даже я знаю, – откликнулась Вероника. – И как перед показом в туфли битого стекла насыпают, и как накануне наркотиком соперницу накалывают, в прессе только ленивый о вашей тяжкой доле не писал!

– Да. Побежала я в клинику, сдала анализ на наркотики – ничего. Ни спиртного, никакой гадости в организме. Потом уже, когда Каринка уехала, дошли до меня слухи – она сама проболталась подружке. Наняли они какого-то суперспециалиста, чтобы меня нейтрализовать!

– И что дальше?

– Да ничего, – Юлия пожала плечами. – Пристроилась я во второразрядное агентство, опять работы много, денег мало. Прошло время – опять встречаю Германа. Только хотела было я на него при всех наброситься – снова здорово! Чувствую, что я в полной его власти, что он скажет – то и сделаю, и с величайшей радостью. Так и пошло. Куда-то он меня водил, с кем-то знакомил, велел флиртовать, даже в постель к кому-то подсовывал. Ничего толком не помню! Иногда мы с ним по неделям не расставались. А иногда он пропадает на полгода. Без него я живу как нормальный человек, способна рассуждать здраво, о себе позаботиться. И как только начинаю я свою жизнь упорядочивать, как только мелькнет свет в конце тоннеля – сразу же он появляется и все мне портит! Хорошей работы сколько раз лишалась, с мужчиной приличным он меня развел! Ну все я ему прощаю и, как он придет, готова бежать за ним.

А в последний раз пропал он почти на год. У нас так – он сам меня находит, если что. Ну, нет его и нет. Я с Михаилом познакомилась, он фотографировал на какой-то презентации.

Ну, слово за слово, увлеклась я им. Человек приличный, небедный, да и хороший очень. Меня любит, замуж позвал. Я и согласилась – сколько еще я протяну в модельном бизнесе? После тридцати там только единицы удерживаются. И все хорошо у нас было с Михаилом. Пока он в аварию не попал. А потом выхожу я из больницы, а Герман меня на стоянке встречает! И снова все началось. Себя не помню, все готова для него сделать, он на меня посмотрит – и я просто вся растекаюсь лужей по асфальту... Ну за что мне все это... – в голосе Юлии вновь зазвучали слезы.

– Чего он хотел, этот твой Герман? – быстро спросила Вероника.

– Чтобы я взяла в ателье табакерку и принесла ему...

– Не говорил, зачем она ему нужна?

– Да я не спрашивала... ты же понимаешь... А потом он привез меня сюда, то есть это я его привезла, а потом... ничего не помню...

– Он тебя тут привязал, а сам поехал за бюстом...

– За каким бюстом? – Юлия посмотрела на нее с недоумением.

– Бюстом Робеспьера. Зачем он ему нужен – не спрашивай. Но вот что я точно знаю – Герман твой убил старика ювелира! – выпалила Вероника. – Он за бюстом пришел, а его уже забрали...

– Да ты о чем?! – Теперь Юлия смотрела на Веронику как на ненормальную.

– Ладно. – Вероника в который раз взглянула на часы. – Это все очень интересно и поучительно, только нам пора делать ноги, а то, не ровен час, твой дружок вернется. Кстати, как твои ноги? Сможешь идти?

Юлия встала, сделала пару шагов, поморщилась:

– Больно, но идти могу.

– Ну раз можешь – пошли!

Из комнаты, в которой они находились, был только один выход – тот, через который ушел Герман и проникла сюда Вероника. Было здесь еще окно под самым потолком, но оно выходило не на улицу, а в какое-то другое помещение. Вероника не стала долго раздумывать и вышла в знакомый коридор.

– Ты, конечно, не помнишь, как он тебя сюда привел? – спросила она Юлию без большой надежды на успех.

Та помотала головой:

– Ничего не помню... все как в тумане.

– Ну что ж, тогда у нас два пути: или тот, по которому я пришла сюда за Германом, или тот, по которому ушел Герман. Сразу говорю – первый слишком длинный и трудный, там и под землей нужно идти, и по крышам, и по лестницам карабкаться. Тебе в твоем теперешнем состоянии там не пройти. Так что остается второй путь. Думаю, что он гораздо короче, но на нем возможны разные неожиданности...

Она вспомнила, через какую дверь ушел Герман, и осторожно толкнула эту дверь.

К счастью, она была не заперта.

Девушки оказались в коротком узком коридорчике, где пахло пылью и известкой, прошли по нему и оказались в огромном помещении с высоченным потолком.

Это был торговый зал какого-то большого магазина. Судя по всему, магазин был закрыт на ремонт – тут и там стояли строительные козлы, ведра с краской, мешки со строительными смесями. Однако оборудование и товары еще не были полностью вывезены. На длинном подиуме стояли манекены в нарядных платьях и повседневных костюмах, возле дальней стены виднелись полки с обувью.

За огромным витринным стеклом была улица – куда-то спешили редкие прохожие, проезжали автомобили.