/ / Language: Русский / Genre:det_irony, / Series: Частный сыщик Василий Куликов

Теща Франкенштейна

Наталья Александрова

Каково оно, любить Отелло? Травматично и не совместимо с жизнью! Люба Кондратенко знает это не понаслышке. Спрятавшись от Петра в съемной квартире, девушка решила, что спасена. Но не тут-то было! С тех самых пор не проходит и недели, чтобы Любу не столкнули под поезд, не попытались сбить машиной или убить током. Дездемоне повезло и то больше: ее прикончили с первой попытки. А Люба… утерла слезы и наняла частного детектива Василису Селезневу. И ничего, что Василиса пока только учится расследовать преступления и до суперсыщицы ей далеко. Зато она энергична, знакома с милицейскими приемчиками и чрезвычайно любопытна…

Теща Франкенштейна : роман / Наталья Александрова Эксмо Москва 2009 978-5-699-37319-2 © Текст. Александрова Н. Н., 2009 © ООО «Издательство «Эксмо», 2009 Оформление серии Д. Сазонова Ответственный редактор О. Рубис Редактор Ю. Ярова Художественный редактор Д. Сазонов Технический редактор Н. Носова Компьютерная верстка Е. Мельникова Корректор М. Ионова В оформлении переплета использована работа В. Остапенко

Наталья Александрова

Теща Франкенштейна

Василий Макарович закрыл дверь директорского кабинета и остался один на один со своими проблемами.

Собственно говоря, проблемы были не его, проблемы были как раз владельца и директора этого магазина: у него последнее время пропадали ценные товары, но Василий Макарович Куликов время от времени давал в рекламной газете многообещающее объявление: «Ваши проблемы – наша работа». Так что его никто не заставлял, он сам когда-то решил взяться за устранение чужих проблем, и теперь ему приходилось отдуваться за это решение.

Василий Макарович много лет проработал в милиции, и когда коллеги проводили его на пенсию, он почувствовал, что его жизнь стала пустой и бессмысленной. Конечно, у него было хобби – в свободное время он собирал модели танков, самоходных установок и прочей военной техники. Но раньше он это делал именно в свободное время, причем, пока его руки созидали очередную модель, в голове прокручивались детали какого-нибудь расследования. Теперь же голову было занять нечем, и в ней от безделья завелись грустные и вредные мысли.

Провожая Куликова на пенсию, родное отделение милиции раскошелилось и подарило ветерану дорогой плазменный телевизор, но Василий Макарович никогда не любил проводить время перед голубым экраном. Он считал такое занятие глупым и бессмысленным.

В общем, ему не хватало в жизни событий, приключений, расследований, к которым он привык за долгие годы работы в милиции.

Василий Макарович помучился несколько месяцев и наконец решил открыть частное детективное агентство.

Агентство это было совсем маленькое, сотрудников в нем насчитывалось всего двое или трое (смотря как считать): сам Василий Макарович – глава агентства, его мозговой центр, и оперативный сотрудник, славная девушка Василиса, с которой Куликова свела судьба и которой надлежало выполнять несложные обязанности бухгалтера, секретаря и офис-менеджера, и еще Бонни. Правда, как раз Бонни Василий Макарович обычно не считал сотрудником агентства. Но об этом – потом.

На деле все получилось не совсем так, как предполагалось: Василиса, помимо своих основных обязанностей, часто работала оперативным сотрудником, а иногда – и мозговым центром. Также и Бонни: ему тоже частенько приходилось участвовать в разных операциях… но, как уже говорилось, об этом – потом.

Василий Макарович давал объявления в рекламных газетах, но клиентов у него было маловато, и поэтому он брался практически за любую работу. Вот и теперь он взялся за поручение директора магазина – найти и поймать вора. Для того чтобы выполнить это поручение, он устроился в магазин на работу уборщиком. То есть, как герой какого-нибудь американского боевика, работал под прикрытием. Разумеется, кроме самого заказчика, никто в магазине не должен был знать о его настоящей профессии.

Получив очередные инструкции от своего заказчика, Василий Макарович вооружился шваброй и ведром и принялся за уборку, начиная с коридора, примыкающего к кабинету директора.

Однако, едва он успел приступить к работе, как на него наткнулась полная дама средних лет в вязаной кофте сиреневого цвета. Удивленно оглядев Куликова, она громогласно заявила:

– Ты кто такой? Ты что здесь вертишься?

– Уборщик я! – сообщил Василий Макарович, с трудом разгибая поясницу.

– Ах, уборщик?! Надо же, Афанасий уже инвалидов на работу принимает! Ну, раз уж ты уборщик, зайди в мой кабинет, у меня мусорная корзина два дня не опорожнялась!

– А вы, извиняюсь, кто? – осведомился Куликов.

– Начальство надо знать в лицо! – отрезала дама, но тут же несколько смягчилась: – Бухгалтер я. Главный. Анфиса Николаевна. Имей в виду, каждое утро ты должен приносить мне кофе. Три ложки сахара, сливки, и чтобы горячий!

– Кофе?! Извините, но Афанасий Степанович не ставил передо мной такой задачи!

– Ты, инвалид умственного труда, слишком много рассуждаешь для уборщика! – рявкнула Анфиса. – Мало ли что тебе Афанасий забыл сказать! Я для тебя – такой же начальник, мое слово – закон! Если ты сам не сумел дослужиться до приличного места, выполняй, что тебе сказали! На месте кругом! Выполнять!

Бухгалтерша скрылась за ближайшей дверью, а Василий Макарович, тут же выбросив ее из головы, задумался о своем расследовании, которое оказалось далеко не таким простым, как он думал сначала.

Магазин, в который он устроился, носил странное и несколько загадочное название «Черный треугольник».

Почему он так назывался, являлось тайной для всех его сотрудников и даже, кажется, для хозяина. Во всяком случае, это название никак не было связано с известной картиной Казимира Малевича «Черный квадрат». Потому что торговал магазин не картинами и вообще не произведениями искусства.

Магазин торговал подарками.

Как известно, подарки бывают двух типов: полезные и бесполезные. Полезные подарки продаются в магазинах бытовой техники и садового инвентаря, в отделах постельного белья, текстиля, посуды и электроинструментов.

Для бесполезных подарков существуют специальные магазины, и «Черный треугольник» был одним из них.

Здесь можно было купить действующий макет деревенского туалета в одну сороковую величины, настольный водопад (к примеру, уменьшенную копию Ниагары), комплект для выдувания мыльных пузырей из натурального оникса, серебряную статуэтку сотрудника ГИБДД, инкрустированную кристаллами «Сваровски», набор для игры в бирюльки из кости мамонта и множество столь же бесполезных и очень дорогих предметов.

Как ни странно, все эти бесполезные предметы рано или поздно находили покупателей.

Чаще всего подарки из «Черного треугольника» покупали сотрудники всевозможных коммерческих фирм и компаний – для начальников и сослуживцев перед корпоративными праздниками и личными юбилеями. Конечно, особенный ажиотаж наступал ранней весной, когда один за другим на беззащитное население обрушивались День всех влюбленных, Двадцать третье февраля и Восьмое марта. Эти праздники накатывали на «Черный треугольник», как цунами, и озабоченные покупатели сметали с полок все подчистую.

Теперь же, в пору относительного затишья, оставалась надежда только на юбилеи и корпоративы. Кроме того, продажи снизились из-за пресловутого кризиса – большинство фирм по возможности сокращало расходы, и в первую очередь под сокращение попала статья «подарки».

И вот, когда дела магазина и без того обстояли не блестяще, в нем завелся еще и вор. Причем вор удивительно хитрый и ловкий. Он крал вещи дорогие и ходовые, не зарился на макеты туалетов и статуэтки гаишников. Сначала пропал дорогой комплект для вина – штопор, открывалка для бутылок и нож для срезания фольги с горлышка, все это из хромированного титана, с серебряными рукоятками, упакованное в красивый ящик из черного дерева. Затем исчез такой же ценный набор для любителей сигар – позолоченная гильотинка, зажигалка и специальный ящик для хранения сигар с замысловатым названием «Хьюмидор». Затем исчез очень дорогой письменный прибор… Кражи последовали одна за другой с удручающей стабильностью.

Афанасий Бадейкин, владелец «Черного треугольника», пытался бороться с кражами обычными способами. На входе в магазин, разумеется, стояла специальная электронная рамка для обнаружения товаров с магазинным кодом. В дополнение к этому устройству Афанасий Степанович нанял отдельного охранника, который сидел перед дверью и внимательно следил за входящими и выходящими из магазина людьми. Кроме того, хозяин стал время от времени осматривать личные вещи работников магазина.

Это привело только к нервозной обстановке в «Черном треугольнике» и к увеличению текучести кадров, подарки же пропадали с прежним постоянством.

Получалось, что название «Черный треугольник» оказалось несчастливым: как в знаменитом Бермудском треугольнике, в котором исчезают самолеты, яхты и даже океанские лайнеры, в нем бесследно исчезали вещи.

Постепенно расходы на борьбу с воровством стали заметной статьей в бюджете магазина. Наверное, они уже превышали стоимость украденных подарков, и на месте Бадейкина другой хозяин махнул бы на кражи рукой, но Афанасий никак не мог смириться с тем, что кто-то нагло ворует в его магазине.

Испробовав все остальные способы, он наконец нанял Василия Макаровича. Разумеется, никто, кроме хозяина, не знал о настоящей работе пожилого уборщика, что и создавало для Куликова несколько сложную психологически обстановку.

Однако за время работы в милиции дядя Вася привык ко всякому, и теперь он старательно возил шваброй по полу, одновременно приглядываясь к окружающей обстановке.

В магазин можно было попасть через два входа: один – основной, с улицы, через который входили и выходили покупатели, и второй – служебный, выходящий во двор. Через этот вход заносили в подсобные помещения магазина коробки с товарами, иногда этим же входом пользовались сотрудники магазина.

Как уже говорилось, за главным входом присматривал специальный охранник, в дополнение к электронной рамке. Так что вынести через него украденное было практически невозможно. Задний же выход запирался на замок, и с тех пор, как начались кражи, хозяин держал ключ от этого замка у себя. При необходимости он лично открывал служебный выход и присматривал за погрузкой товаров.

Василий Макарович внимательно обследовал служебные помещения и убедился, что никакого другого выхода отсюда не имеется. Кроме подсобного помещения, где хранились небольшие запасы товаров, здесь находились бухгалтерия, кабинет директора, маленькая комнатка, где продавцы могли по очереди выпить чаю и отдохнуть, а также чулан, в котором уборщица (а в настоящее время эту ответственную роль исполнял сам Василий Макарович) держала швабры, щетки, тряпки и всевозможные моющие средства.

Еще раз осмотрев эти помещения, Василий Макарович перешел в торговый зал.

Покупателей там было совсем немного: солидный, представительный мужчина в дорогом пиджаке и шелковом галстуке ручной работы выбирал подарок для начальника, озабоченная женщина средних лет перебирала рамки для фотографий, две молоденькие девушки искали что-нибудь прикольное для подружки, и еще двое парней разглядывали кальян из разноцветного хрусталя.

Продавец Виталик, разумеется, крутился возле солидного господина, как наиболее перспективного покупателя, пытаясь втюхать ему дорогущую зажигалку в отделанном стразами футляре. Покупатель держался индифферентно. То есть, выражаясь нормальным человеческим языком, не поддавался усилиям Виталика.

Еще, конечно, на высоком табурете возле двери сидел охранник Павлик, долговязый парень с огромными розовыми ушами, и всячески изображал неусыпную бдительность.

Василий Макарович демонстративно прошелся шваброй по полу, поглядывая по сторонам. При этом он старался казаться по возможности незаметным.

Он осторожно обошел зал по периметру, не заметил ничего подозрительного и уже хотел вернуться в подсобные помещения, как вдруг в зале произошли некоторые перемены.

Один из двух парней, которые разглядывали кальян, подозвал Виталика и выспрашивал у него какие-то тонкости. Второй же парень, воровато оглядываясь по сторонам, переместился к стойке с письменными принадлежностями.

Дядя Вася насторожился и передвинулся поближе к подозрительному покупателю.

И тут, в самый неподходящий момент, на него наскочила та женщина, которая разглядывала рамки для фотографий. Она отошла от стенда с рамками и споткнулась о дяди-Васину швабру.

– Ты что тут вертишься под ногами?! – заверещала покупательница. – Ты что посетителям мешаешь?! Ты должен убирать, когда в зале никого нету! Безобразие! Принимают на работу кого ни попадя!

В довершение своей тирады она выдала неизбежное:

– Понаехали тут!

Василий Макарович прожил в нашем городе всю свою жизнь, и такое обвинение его никак не касалось, тем не менее он почувствовал себя глубоко уязвленным.

Скандальная особа оглядывалась по сторонам, надеясь, что остальные покупатели ее поддержат, но никто из них не поспешил ей на помощь: солидный мужчина, раздраженно фыркнув, покинул магазин, девчонки переглянулись и рассмеялись, а молодой парень продолжал допрашивать Виталия о характеристиках кальяна.

И тут дядя Вася заметил… точнее, как раз не заметил второго парня, того, который только что с подозрительным видом крутился возле письменных приборов.

Теперь его не было.

Причем из магазина он точно не выходил, Василий Макарович как раз за выходом следил неусыпно, да и Павлик, несмотря на свой нелепый внешний вид, присматривал за дверью внимательно.

– Ты что головой вертишь?! – продолжала разоряться скандальная покупательница. – Ты должен молчать и слушать, что тебе люди говорят! Должен критику принимать!

Тем не менее дядя Вася еще раз огляделся и успел заметить какое-то подозрительное движение за дверью, ведущей в служебные помещения. Отодвинув скандалистку, он бросился к этой двери, пролетел по коридору и огляделся.

Подозрительного парня нигде не было видно.

Из коридора вели только четыре двери: в бухгалтерию, в кабинет директора, в подсобку и в комнату отдыха. Еще имелась дверь служебного выхода, но она, как и прежде, оказалась заперта на замок, ключ от которого хранился у хозяина.

Василий Макарович решил начать с комнаты отдыха.

Он открыл ее и оглядел.

В комнате не было ни души, и там не имелось никаких укромных уголков, где мог бы спрятаться человек. Стоял, конечно, столик с чайником, сахарницей и коробкой сухарей, но ни один из этих предметов не мог бы послужить убежищем даже для лилипута.

Закрыв эту комнату, дядя Вася переместился к бухгалтерии.

Когда он заглянул туда, его встретил мрачный взгляд Анфисы Николаевны.

– Ты что без дела шляешься? – спросила она раздраженно. – Делать нечего? А корзина с мусором до сих пор не опорожнена! Я поставлю перед Афанасием вопрос…

– К вам никто не заходил? – спросил ее дядя Вася, никак не реагируя на эти выпады.

– Кто ко мне должен был заходить? – бухгалтерша удивленно заморгала. – Афанасий Степанович…

– Ясно! – Дядя Вася захлопнул дверь бухгалтерии и снова огляделся.

Оставались еще кабинет директора и подсобка.

Директорский кабинет точно отпадал – не прячет же сам Афанасий вора!

Василий Макарович подергал дверь подсобки, но она была заперта: с тех пор как начались кражи, Афанасий велел продавцам запирать подсобку на ключ и носить этот ключ с собой.

И тут дядя Вася сообразил, что упустил еще одну дверь – дверь чулана, где хранились швабры и ведра.

Вот где вполне мог спрятаться вор! Даже не только мог, наверняка он именно здесь и затаился, поджидая удобного момента, чтобы выбраться на свободу! Во всяком случае, больше ему некуда было деваться, а Василий Макарович помнил первую заповедь знаменитого сыщика Эркюля Пуаро: если отбросить все невозможные варианты, останется единственный, который и есть верный!

Дядя Вася рванул дверь чулана и машинально потянулся к правому боку, к тому месту, где на протяжении долгих лет службы он носил кобуру с табельным оружием…

Не найдя кобуры на обычном месте, он вспомнил, что уже третий год находится на пенсии, что сейчас он – не сотрудник милиции, а частный детектив, и значит, ему придется обойтись без оружия.

Тем не менее он ворвался в чулан… и разочарованно замер на пороге: вора не было и здесь.

Злополучный парень как сквозь землю провалился! Короче, он опять умудрился сбежать, наверняка прихватив что-нибудь ценное, и дяде Васе придется оправдываться перед Афанасием…

«Ох, и нелегкий, оказывается, труд у частного детектива! – подумал Василий Макарович с тоской. – Явно не под силу старому менту! Придется и вправду переквалифицироваться в уборщики!»

Он с тоской взглянул на выстроившиеся в ряд швабры, на яркие пластмассовые ведра, открыл дверцу шкафа, в котором держал коробки с моющими средствами, – вот теперь его орудия труда! Вместо табельного оружия ему придется махать табельной шваброй!..

Он машинально оглядел полку с моющими средствами…

И удивленно заморгал глазами.

Коробки с порошками кто-то явно переставил на другое место.

Всего час назад он брал отсюда порошок для мытья пола и прекрасно помнил, что эта коробка стояла на полке слева, а теперь она оказалась посредине.

Кто-нибудь из сотрудников магазина ее переставил? Но кому есть дело до чулана уборщика?

Дядя Вася насупился. Конечно, коробка с порошком – это мелочь, но именно мелочи иногда решают судьбу расследования!

Он достал карманный фонарик и посветил на полку с порошками.

И при ярком свете фонаря увидел на задней стенке шкафа, в том месте, где утром стояла коробка, крошечную металлическую задвижку. Задвижка была выкрашена в один цвет со стенкой, поэтому разглядеть ее получилось только при ярком освещении.

Протянув руку к задвижке, дядя Вася отодвинул ее в сторону…

И едва удержался на ногах: шкаф с моющими средствами и прочими хозяйственными мелочами поехал вперед, словно дверь, поворачиваясь на оси.

И за ним, как за дверью, обнаружился темный проход.

Так вот куда скрылся воришка! Теперь ясно, почему все меры, которые принимал владелец магазина, не давали результатов: вор со своим напарником открыто входил в магазин, напарник отвлекал внимание продавцов, а вор, прихватив какую-нибудь вещь подороже, скрывался через потайной проход.

Оставался, конечно, вопрос, как вор разузнал про тайный выход из магазина, но этот вопрос сейчас не слишком волновал Василия Макаровича, сейчас он думал о том, как поймать злоумышленника…

Он направил луч фонаря в темноту за шкафом и увидел уходящие вниз крутые ступени.

Еще раз пожалев, что не имеет теперь табельного оружия, он шагнул вперед и начал спуск в неизвестность.

– Бонни, стой! – закричала я во всю силу своих голосовых связок, но этот негодяй не обратил на мой крик ни малейшего внимания. Он изо всех сил дернул поводок и понесся в подворотню. Удержать его в этой ситуации мне было явно не под силу: Бонни – огромный бордоский дог, он даже для своей крупной породы великоват, и пытаться удержать его – это примерно то же самое, что остановить на скаку коня… правда, поэт Некрасов утверждал, что есть такие женщины в русских селеньях, но это не про меня.

Мне оставалось только выпустить поводок (иначе я просто свалилась бы с ног и разбила себе физиономию) и устремиться следом за ним в ту же подворотню, чтобы выяснить, куда же его черт понес.

Для такого безобразного поведения могли быть две наиболее вероятные причины. Либо он учуял кошку (несмотря на свой солидный вид и отличную родословную, Бонни малость глуповат и бросается вдогонку за каждой кошкой, хотя ему от них уже не раз доставалось). Либо на нашем пути оказалась привлекательная собака женского пола. Ну, тут уж он, как всякий настоящий мужчина, теряет последние признаки разума. Хотя и терять-то им особенно нечего (я вообще-то не о Бонни, я о настоящих мужчинах).

Короче, я бросилась вслед за Бонни, миновала арку, в которую он сбежал, и оказалась в большом зеленом дворе.

Мы с Бонни переехали в этот район совсем недавно и еще не успели его как следует изучить. Раньше мы с ним жили тоже на Васильевском острове, в чужой квартире, в которую я попала совершенно случайно, взявшись поухаживать за Бонни[1]. Я тогда находилась в процессе развода с мужем, и своего жилья у меня не было. Теперь, к счастью, все это осталось позади, и в итоге всех этих неприятностей (я имею в виду мужа и развод) мне досталась отличная двухкомнатная квартирка. Ну, то есть, разумеется, нам с Бонни, потому что его я оставила себе и ни за что никому не отдам. Потому что, хоть он и непослушный, огромный, прожорливый, невоспитанный, легкомысленный, приставучий, шумный, безалаберный, неаккуратный (при желании могу подобрать еще с десяток подобных эпитетов), я его все равно очень люблю.

Чуть не забыла сказать, что Бонни – пес дивного золотисто-песочного цвета и весит больше шестидесяти килограммов. И при таких габаритах очень любит проситься на ручки (на моих коленях помещается только его огромная лобастая голова, но выдержать могу недолго, от силы минут восемь…).

Двухкомнатная квартира привлекла меня своим расположением. Сами посудите, для Бонни с его размерами поместиться в обычной двушке очень проблематично. Эта же квартира находилась в небольшом, заново отремонтированном двухэтажном домике, на Васильевском острове таких много.

В особнячке было два входа, один сделал себе сосед, он купил две квартиры, находившиеся одна под другой, у него получилось два уровня. Он обнес территорию вокруг дома каменным забором и устроил внутри место для машины и цветники. К нашей стороне дома тоже примыкал крошечный садик, огороженный простой сеткой-рабицей. Летом там росли лопухи, лебеда и крапива, сейчас, весной, все это только набирало силу. Но я поклялась себе, что устрою из этакого безобразия вполне приличный садик, главное, чтобы Бонни не топтал цветы, а на травке пускай валяется сколько хочет.

Мы с Бонни поселились на первом этаже, квартира наверху пока пустовала после ремонта.

Благодаря такому удачному расположению Бонни много времени проводил на свежем воздухе, разглядывая через сетку окружающий мир. Кажется, ему понравилось новое жилье.

«С тобой хоть на край света!» – заявил он мне при помощи красноречивых глаз и мотающегося хвоста, когда мы с ним осматривали владения перед тем, как подписать договор.

Все прекрасно, только вот место для прогулок, набережная реки Смоленки, было от нас теперь далековато. А жаль, потому что там собиралось изысканное собачье общество, у Бонни нашлось много приятелей и особенно приятельниц. Бонни обожает общаться с особами противоположного пола, и там, возле Смоленки, я имела возможность наблюдать и изучать его круг общения. Сами посудите, не могу же я пустить все на самотек и разрешить моему дорогому Бонни общаться с разными беспородными шавками. А ему только дай волю, за такой «шваброй» побежит – у меня волосы дыбом встанут! Все-таки кобели бывают ужасно неразборчивы.

Как, впрочем, и некоторые мужчины…

Боюсь, что в данном случае так и вышло. Этот своенравный и непослушный тип наверняка учуял в незнакомом дворе какую-нибудь лохматую и хвостатую четвероногую леди не первой свежести и разлетелся к ней с ухаживаниями, как влюбленный телеграфист к сдобной жене городского головы. Как все-таки сложно в наше время воспитывать взрослого ребенка!

Трудно не заметить в большом открытом дворе Бонни с его габаритами, так что я сразу увидела его в углу. И не одного. Со случайной подружкой на этот раз все обстояло не так ужасно – Бонни расточал мужское обаяние вполне симпатичной ротвейлерше. Она принимала его ухаживания благосклонно: неуклюже, но трогательно переступала кривоватыми лапами, помахивала обрубком хвоста и улыбалась во всю пасть.

Рядом с ними стояла довольно приятная молодая женщина, которая выглядела несколько растерянной. Это как раз совершенно неудивительно – при виде моего золотистого сокровища многие люди теряются и не знают, как себя вести. Бонни вообще внушает людям сильные чувства, причем весьма сходные: в основном всем хочется оказаться от него как можно дальше.

– Энджи, пойдем домой, – повторяла женщина. – Энджи, нам пора. Энджи, ну будь умницей!

Собака не обращала на слова хозяйки ни малейшего внимания. Ах, как это мне знакомо!

– Здравствуйте! – сказала я, приблизившись, и ловко подхватила Бонни на поводок. – Какая у вас симпатичная собачка!

– Да, ваш тоже ничего… – вежливо ответила женщина, при встрече двух собаковладельцев полагается хвалить чужих собак, если они, конечно, не дерутся.

– Мы сюда недавно переехали, – продолжала я светскую беседу, – не знаете, где тут место для собачьих прогулок?

– Там есть пустырь, – женщина неопределенно махнула рукой куда-то вдаль, – а в этом дворе гулять можно, пока газоны не разбили и детскую площадку не оборудовали. Дом новый, жильцы потом будут, конечно, недовольны.

Я оглядела новый дом. Высокий, и оконные проемы большие. Кое-где уже висели на окнах нарядные занавесочки, на балконах были сложены строительные материалы, оставшиеся от ремонта. Где-то наверху висел на тросах человек и мыл окна снаружи.

– Энджи, нам пора, – строго сказала женщина и потянула свою ротвейлершу.

– Какое красивое имя – Энджи, значит Ангел, – сказала я и добавила: – Ей очень подходит…

Хозяйка невольно улыбнулась – кто же останется равнодушным, когда хвалят его собаку?

– А полное имя как? – не унималась я.

– Анджелина Джоли, – усмехнулась хозяйка, а ротвейлерша заулыбалась еще шире.

– А это Бонни, – сказала я, потрепав дога по загривку, – теперь будем часто встречаться.

Они торопились уйти, я тоже подхватила Бонни за ошейник, вдруг он вырвался и со всей силы боднул хозяйку ротвейлерши головой в бок. Та повалилась на землю, выпустив из рук поводок.

– Бонни… – возмущенно начала я, но в это самое время мимо пролетело что-то небольшое, но тяжелое. Это было пластмассовое ведро, наполненное грязной водой. Его уронил тот тип, что мыл окна.

Ведро шмякнулось на асфальт и раскололось от удара. К ногам подступила лужа.

– Ты, урод! – Я задрала голову вверх. – Ты соображаешь, что внизу люди ходят? Ведь убить мог бы…

Тут я отметила, что говорю с пустотой. Никого там наверху не было. Тросы, крепления были, но человек на них не висел. Никто не висел. Никого не было. Угу, а ведро само свалилось.

– Скотина! – с чувством сказала я, оглядев залитые грязной водой джинсы. Бонни согласно гавкнул.

Ротвейлерша отбежала в сторону и испуганно смотрела на нас. Улыбаться она перестала.

– Похоже, Бонни спас нас всех от большой неприятности… – Я повернулась к хозяйке собаки, и слова от удивления застыли у меня на губах.

Эта женщина сидела на грязном асфальте и не думала подниматься, у нее просто не было на это сил. Губы ее дергались, зубы стучали, как испанские кастаньеты, глаза едва не вылезали из орбит. Лицо казалось белее листа бумаги.

– Что с вами? – Я сделала шаг и протянула руку, чтобы помочь ей подняться, но она вдруг издала не то вздох, не то всхлип и попыталась отползти от меня в сторону, прикрывая голову руками.

– Спокойно! – сказала я. – Ничего не случилось, все живы и здоровы, бог миловал… Вставайте же!

Она доползла уже до стены дома, но не сделала попытки встать.

– Что, так и будете валяться в грязи? – Я повысила голос, потому что не понимала причины такого поведения.

Ну, допустим, были на волосок от смерти, так ничего же не случилось. Нужно скорее вставать и уходить отсюда. Помыться, почиститься, ванну горячую принять, если уж совсем плохо. На крайний случай можно выпить рюмочку чего-нибудь покрепче (хотя Бонни, как все собаки, такого очень не одобряет).

– Хоть бы собаки своей постеснялись, – продолжала я, действуя жесткими методами. Если человека в несчастье жалеть, то он совсем расклеится, а если держаться строго, то человек соберется и преодолеет слабость. С некоторых пор я вообще сторонница жестких и строгих мер. Жизнь, знаете ли, научила. Одна я на свете, заботиться и трястись надо мной некому.

– Эй ты, кинозвезда, иди сюда! – позвала я. – Приводи в порядок свою хозяйку!

Ротвейлерша подошла несмело, тронула хозяйку лапой и лизнула в щеку. Затем плюхнулась рядом с ней на асфальт и затихла.

– Ну, девочки, так не пойдет! – сказала я и в сердцах пнула ротвейлершу ногой.

Она вскочила с грозным рыком и собралась было меня качественно покусать, однако тут на ее пути появилось неожиданное препятствие в лице, точнее, в морде Бонни. И это был вовсе не тот приветливый и шаловливый дамский угодник, с которым она заигрывала несколько минут назад. Теперь перед ротвейлершей и ее хозяйкой стояла грозная машина для защиты и нападения.

Бонни не рычал, он пока еще глухо вибрировал, чуть подрагивая мышцами. Этого хватило и собаке, и хозяйке. Собака скромно потупилась и отошла в сторону, а хозяйка протянула мне дрожащую руку, прося помочь подняться на ноги.

Она и правда была не в себе, я поняла это, подняв ее и прислонив к стеночке. Иначе бы она снова села на асфальт, эта женщина не притворялась, ее точно ноги не держали.

– Проводи… – пробормотала она, – сил нету…

Оказалось, они живут в этом новом доме. Лифт не работал, и до седьмого этажа я тащила ее буквально на себе.

Квартирка оказалась маленькая и какая-то неустроенная. В прихожей не было даже вешалки, так что пришлось положить куртку на картонную коробку. Коробок вообще было в этой квартире множество, они использовались как мебель и как напольные покрытия, даже подстилка для Энджи была сделана из картонной коробки, а поверх брошено старое детское одеяльце.

– Что так смотришь? – пробормотала моя спутница. – Я тут квартиру снимаю. Дом новый, тут раньше никто не жил, мебели нету…

– Да мне-то что… – Я пожала плечами.

Хозяйка с трудом расшнуровала ботинки и прошла в комнату, я – за ней, потому что в небольшой прихожей вместе с двумя крупными собаками не то что стоять, а даже дышать было невозможно.

Я ожидала, что в комнате меня встретит старая раскладушка, прикрытая газетами. Но там стоял диван – новый, приличный, с кроваво-красной обивкой. И еще кресло-качалка – вот то действительно было преклонного возраста, все поеденное жучком. Подозреваю, что хозяйка нашла его на помойке. Больше в комнате ничего не имелось, кроме большой картонной коробки от телевизора, скорей всего, хозяйка использовала ее вместо платяного шкафа. И еще на стене прямо к обоям была прикноплена репродукция – Серов, «Девочка с персиками». С детства ненавижу эту картину!

Она висела в нашей школе в кабинете завуча. Жуткая была тетка, просто садистка. Ей бы на пятьдесят лет раньше родиться, успела бы в концлагере поработать, по велению сердца. Ученики ее боялись до икоты, что младшие, что старшие. Вызовет к себе в кабинет, уставится прямо в душу бледными рыбьими глазами и молчит. Чтобы не сойти с ума, приходилось смотреть поверх ее головы, а там – «Девочка с персиками». На всю жизнь нагляделась!

– Ты как? – спросила я хозяйку квартиры. – Оклемалась? Мы тогда пойдем?

– Думаешь, я ненормальная? – спросила она.

– Ну-у… – протянула я, – нет, конечно. Просто нервная ты очень, от любого пустяка…

– Ведро, которое могло зашибить насмерть, ты называешь пустяком? – закричала она, и тотчас в дверь из прихожей просунулись две морды, чтобы узнать, все ли у нас в порядке.

– Но ведь не зашибло же! – Я махнула рукой Бонни, чтобы скрылся с глаз, не до него сейчас. Он убрался, весьма довольный. Кажется, у них там налаживались отношения.

– Я потому так распсиховалась, – сказала она слабым голосом, – что это не первый случай. Меня хотят убить, это точно…

Та-ак. Что называется, приплыли. И почему, скажите на милость, я вечно вляпываюсь во всякие истории? Отчего мне всегда больше всех надо? Ну, в этот раз, конечно, Бонечка подсиропил мне такую встречу. Если бы он не погнался за ротвейлершей Анджелиной Джоли, мы бы сейчас спокойно сидели дома и пили чай с бубликами.

Но дело не только в Бонни. Я ведь могла не заводить никаких бесед с хозяйкой собаки. Взяла бы Бонни на поводок и пошла себе, сделав ротвейлерше ручкой.

Конечно, вряд ли у кого получится оттащить Бонни от интересующего его объекта, если он этого не хочет. Но я ведь даже поползновения не сделала!

С другой стороны, если бы не Бонни, ведро вполне могло свалиться этой девице на голову. А она у нее и так не в порядке. Смотрит дико, сама какая-то изможденная, опять же коробки эти картонные… И несомненная мания преследования. Ее хотят убить! Да кому она нужна-то со своими картонными коробками!

– Не веришь… – усмехнулась девица грустно, – думаешь, у меня крыша поехала…

– А ты… ты ничего не принимаешь? – осторожно спросила я, оглядевшись.

Пустых бутылок я в квартире не заметила, но вот насчет таблеток… Все же картонные коробки наводили на некоторые мысли.

– Думаешь, я наркоманка? – прямо спросила девица. – Если бы было все так просто! Впрочем, он скоро и до такого додумается, скажет, что я колюсь и за себя не отвечаю, еще в клинику насильно упрячет…

Внезапно она закашлялась, да так сильно, что на глазах выступили слезы.

– Да не бойся ты! – прохрипела она, видя, что я непроизвольно отстранилась. – Это нервное, у меня бывает… ничего, сейчас все пройдет…

– Может, тебе чайку выпить? – проговорила я, с тоской поглядывая на дверь. Кстати, из прихожей доносились возня и довольное повизгивание, у тех двоих дело было на мази.

– И то верно! – оживилась моя хозяйка. – Пойдем на кухню!

Вот на кухне у нее был полный порядок. Новые встроенные шкафчики, большой стол, вся бытовая техника хорошей фирмы. Очевидно, все это хозяйское, и появилось в результате ремонта. Но шкафы были совершенно пустые – пара кастрюль да пластмассовые банки с кофе и чаем, ну еще пакеты с крупой и сахаром.

– Меня Любой зовут, – представилась хозяйка, – ужас, до чего свое имя не люблю! Люба-Любушка, Любушка-голубушка, Любовь-Любаша… и так далее.

– Тебе ли жаловаться, – вздохнула я, – я вообще Василиса. Удружили родители, нечего сказать. Назвали бы какой-нибудь Таней или Маней, все лучше…

– Не говори! – подхватила Люба. – Мама думала, назовет дочку Любовью, так у нее в жизни будет много любви.

– Ну и как? – поинтересовалась я. – Сбылось?

– Какое там! – Она махнула рукой. – Ошиблась мама! Не жизнь у меня, а сплошная черная полоса!

– Ну, уж и сплошная… – усомнилась я, – так не бывает…

Между делом она выставила на стол две большие щербатые кружки, одну с отбитой ручкой, в простую фаянсовую сухарницу насыпала печенья, а сахар подала вообще в обычной стеклянной банке из-под маринованных огурцов.

Есть люди, которые на полном серьезе утверждают, что им совершенно все равно, из чего есть и пить чай. А также все равно, чем укрываться и занавешивать окна. Некоторые идут в таких утверждениях еще дальше и заявляют, что им все равно, в чем ходить – была бы одежда чистая и удобная. Но таких все же не очень много – выходя на люди, следует озаботиться своим внешним видом, чтобы не показывали пальцами и не крутили этими пальцами у виска.

Да и на работе существует дресс-код, начальник может сделать замечание. Так что в офисе эти люди одеты прилично, а дома можно полностью оттянуться – ходить в грязной майке и пузырящихся на коленях тренировочных штанах, шаркать разношенными шлепанцами, а для тепла надевать шерстяные носки обязательно с дыркой на пятке. И чай они пьют из битых кружек, и салат подают в эмалированном тазике. Никто же не видит!

Скажу сразу, я не из их числа. Я очень большое значение придаю сервировке и декору. И чай из таких битых чашек мне просто в горло не полезет!

Я посмотрела на Любу. Вроде бы с виду нормальная женщина, как же дошла она до жизни такой? Может, все-таки она пьет? Или с головой большие проблемы…

Кофе, разумеется, был растворимый, причем самой захудалой фирмы, вместо чая – дешевенькие пакетики, набитые трухой. Ну, это-то как раз понять можно – у человека трудный период, денег нету. С другой стороны, куртка на Любе была хорошей фирмы, только поношенная, ботинки тоже. И ошейник на собаке дорогой. Стало быть, хозяйка и собака знавали лучшие времена.

– Извини за такое скудное угощение, – сказала Люба, – чем богаты…

Я усовестилась – может, и правда у человека беда, а я тут злопыхаю насчет битых чашек…

– Вот ты смотришь на меня с подозрением, – начала Люба, отпив кофе, – я тебя понимаю, сама бы раньше от такой, как я, шарахнулась.

– Да я ничего… – промямлила я, едва не подавившись коричневым напитком, напоминающим кофе только по цвету.

Однако Любе нельзя отказать в проницательности. Хотя у меня вечно все написано на лице!

– Думаешь, чего я так испугалась того ведра? – продолжала Люба. – Вроде бы случайность… а отчего тогда тот парень пропал?

– Ну… испугался, что и правда ведром попал, и сбежал… – неуверенно сказала я.

– Ага, и как, интересно, он сбежал? По тросам только вниз спуститься можно. Или на крышу… А он снаряжение бросил, оно, между прочим, дорогое…

– Пересидел на крыше, пока мы не ушли, потом все собрал, – сказала я как можно увереннее. – Видит, две бабы горластые, да еще собаки, побоялся с нами связываться, вот и убежал!

– Ну, не знаю… – задумчиво пробормотала Люба, – может, и правда… Хорошо бы во всех случаях так разобраться.

– А ты расскажи! – опрометчиво предложила я. – Авось тебе полегчает…

Нет, ну отчего мне всегда больше всех надо?

Люба отпила кофе и начала обстоятельный рассказ, в котором, откровенно говоря, не было ничего интересного.

Родилась она в маленьком городке, провела там все детство и юность. Жили они с родителями в небольшом деревенском доме, с садом и огородом. В городке были консервный завод, механизированная колонна, где работало большинство мужского населения, две больницы, две школы, автодорожный техникум и медицинское училище. Мама Любы работала в больнице сменной медсестрой, папа водил грузовик.

Когда Любе исполнилось тринадцать лет, отец ее, севши за руль своего грузовика в сильном подпитии, не вписался в поворот на мокрой осенней дороге. Машина перелетела через ограждение и упала в старый песчаный карьер. Пожар удалось потушить быстро – вокруг оставалось еще много песка.

После смерти отца жизнь Любы не очень изменилась, только мама стала еще тише и молчаливее. Вдовство она приняла безропотно, в их городке почти все мужчины не доживали до пятидесяти. Одни, как Любин отец, по пьяному делу разбивались на машинах, другие травились некачественной водкой, третьи прощались с жизнью в результате пьяной драки. Кое-кто умирал от болезней, полученных в результате неумеренного потребления той же водки. Так что Любина мать быстро смирилась со своей судьбой – не одна она такая.

После окончания школы встал вопрос, куда деваться. Выбор у Любы был небогатый: либо – в медицинское училище, либо – ученицей парикмахера. Люба выбрала второе – не могла себе представить, что всю жизнь будет делать уколы и ставить клизмы.

Подружки после школы заторопились замуж – больше в городке было нечего делать. У Любы тоже имелся кандидат – парень из ее класса, его звали Витькой. Мама все вздыхала и говорила, что замуж ей рано. Пока раздумывали, Витьку призвали в армию. Простились по-хорошему, Люба обещала ждать.

Скучно было эти два года. Люба выучилась на парикмахера, работала потихоньку, ходила с подружками в кино и на дискотеку. Но себя соблюдала честно – раз обещала Витьке, что ждать будет, то надо слово держать. Он там жизнью рискует в горячей точке, ему тяжелее, говорила мама, хотя Витьку не слишком привечала.

В этом месте рассказа на кухню явились две наших собаченции. Вид у Бонни был довольный, Энджи тоже загадочно улыбалась. Вот интересно, что она все лыбится? Мне захотелось, как в старом анекдоте, предложить ей съесть лимон.

Бонни положил огромную голову на стол и аккуратно забрал из сухарницы два последних печеньица. Сам есть не стал, а предложил своей даме.

Я вытаращила глаза. Чтобы моя собака отказалась от какой-либо еды? Неужели это любовь?

Люба выпроводила собак за дверь и продолжала рассказ.

Через два года Витька вернулся – чужой и грубый. Рассказывал, сколько у него там было девиц, – врал, конечно, как теперь понимает Люба. Но тогда ей стало очень обидно. Поссорились, Витька начал пить – сначала от радости, что вернулся, потом просто так. В процессе гулянки какая-то сволочь расписала ему Любу такими красками, что Витька пришел в ярость. И главное, все ложь, а он поверил. Тут уж у Любы взыграла гордость, она послала его подальше при свидетелях.

Витька приходил еще некоторое время поскандалить, потом купил мотоцикл и ударился в загул. Девчонок менял каждую неделю, а то и чаще, нарочно приходил в парикмахерскую в Любину смену и начинал кочевряжиться в кресле, так что заведующая даже пригрозила Любе увольнением.

Ночами Люба плакала в подушку по своей неудавшейся жизни. Деться было совершенно некуда. Подружки все повыходили замуж и нарожали детей. Бывшие одноклассники развлекались по-своему. Кто-то женился и поколачивал жену потихоньку, когда она пыталась наложить лапу на его честно заработанные деньги. Кого-то жена уже выгнала, поскольку денег он не зарабатывал совсем. Кто-то по пьянке полез купаться ранней весной и утонул, потому что не выдержало сердце. А один допился до белой горячки и повесился в сарае на дедовых вожжах. Деда давно не было на свете, а вожжи оказались крепкими.

Одним словом, жизнь была беспросветна.

Осенью под ноябрьские праздники случилось неизбежное: Витька разбился на мотоцикле насмерть. И его мамаша, Любина несостоявшаяся свекровь, не нашла ничего лучшего, чем обвинить во всем Любу. Она позорила ее на всех перекрестках, приходила в парикмахерскую, называла всеми неприличными словами и призывала на ее голову всевозможные кары. Общественное мнение оказалось на ее стороне – женщина потеряла сына, от горя сама не своя.

Витькин подрастающий братишка регулярно бил Любе с матерью стекла, так что мама закрыла все окна фанерой, чтобы зря не тратиться. И вот, когда Люба всерьез раздумывала, что лучше – утопиться в реке или отравиться ртутью из градусника, в парикмахерскую явился Петр Кондратенко.

Он поставил свой джип так, чтобы было видно из окна, и выбрал Любино кресло. Тут как раз возникла за окном Витькина мамаша и стала орать. В последнее время она ничем другим не занималась. У Любы тряслись руки, постригла она клиента неважно, но он не сказал ни слова, только поглядывал в окно. Та ненормальная в пылу замахнулась палкой и случайно задела машину. Джип негодующе завыл. Витькину мамашу как ветром сдуло, видно, не совсем еще ополоумела, а так просто себя накручивала.

У Петра имелись какие-то дела в их городе, он задержался на неделю и по чистой случайности снял комнату у Любиной матери. Дом у них хоть и выглядел неказисто, но мама содержала его в чистоте, и сад вокруг был хороший. Дело шло к весне, расцветали в саду яблони и груши, как поется в старой песне.

Петр настолько отличался от всех прежде виденных Любой мужчин, что она оторопела. Сильный, уверенный в себе человек, он казался ей полубогом.

Он дал Любиной матери денег на новые стекла. Собственноручно починил ворот у колодца. Он катал Любу на своей замечательной машине, и соседки штабелями падали вдоль дороги от зависти. Он поймал Витькиного братишку, когда тот вознамерился побить новые стекла, и макнул его в дворовый туалет, присовокупив, что если еще увидит паршивца возле Любиного дома, то просто утопит его в этом же самом сортире.

И перед отъездом он позвал Любу с собой. Маме он показал чистый паспорт и пообещал жениться на ее дочери сразу же по приезде в большой город. Мама плакала и собирала Любины вещи. Люба было согласна на все. Уехать в большой город, оставив навсегда родные стены, где ничего не было хорошего, кроме мамы. Забыть все неприятности и никогда больше сюда не возвращаться!

– Ну что ж, повезло тебе, – сказала я, доев сахар, оставшийся на дне чашки.

– Ты слушай, что дальше было, – вздохнула Люба.

В первое время Люба всему удивлялась в большом городе. Все казалось ей новым и чужим, она терялась в непривычной городской обстановке, делала все невпопад и больше всего была озабочена, чтобы не попасть впросак.

Петр не наврал: через две недели по приезде они расписались в загсе. Люба послала маме свадебную фотографию и с головой окунулась в семейную жизнь.

Через некоторое время в характере ее мужа обнаружились не слишком приятные черты.

Во-первых, чистый паспорт, свободный от всех отметок о детях и предыдущих женах, оказался совершеннейшей фикцией. Петр получил его буквально три месяца назад взамен утерянного, как поняла Люба, утерянного не случайно. В предыдущих паспортах наличествовали отметки о браке в количестве трех, именно столько раз Петр Кондратенко успел жениться за свои тридцать восемь лет. Люба очень быстро познакомилась с двумя его последними женами, они звонили и приходили требовать алименты. Первая жена жила в пригороде, но зато часто приезжал ее сын, который также требовал денег. Петр денег давать не любил, ругался с женами страстно и заковыристо, называл дармоедками, а детей их – такими словами, что и повторить неприлично. Он вообще в словах не стеснялся, Любу это не то чтобы коробило – с детства и не к такому привыкла, но все же хотелось ласковых слов и понимания.

То, что с первого взгляда она приняла за решительность и смелость, оказалось самоуверенностью и хамством. Там, в далеком своем родном городишке, на фоне пьяниц и неудачников муж казался Любе едва ли не сказочным принцем. Здесь, в большом городе, выяснилось, что ничего особенного в нем нету.

У мужа имелся бизнес – не так чтобы большой, он владел станцией техобслуживания: мойка, шиномонтаж, развал-схождение. Деньги у него водились, но Любе он давал совсем мало и все поливал бывших жен с их отпрысками – дескать, сосут из него кровь, паразиты.

По этой причине он и запретил Любе думать о ребенке – еще одного спиногрыза он не потянет, да и не нужен он, у него и так их трое, по одному от каждой жены.

Люба пока молчала, ей и самой хотелось немного подождать. Жили они скучно, муж никуда Любу не водил, развлекался самостоятельно, в компании таких же, как он, мелких бизнесменов. По выходным они обычно ездили на рыбалку, на буднях ходили в сауну и в боулинг. Примерно раз в две недели муж сильно напивался. К такому Люба тоже привыкла с детства, иного себе и не представляла, но уж больно бывал Петр противен, когда выпьет. Злобный, потный, со сверкающими ненавистью красными глазами в мелких прожилках.

Люба его боялась. Знала уже по опыту, что с пьяным мужчиной не то что ругаться – разговаривать и то нельзя, а то получишь по полной, мало не покажется, во всем ему угождала, так и то пару раз то стукнет, то за волосы дернет.

– Да уж, – вздохнула я, – невеселая картина… Мужики все, конечно, хороши, мой тоже не сахар был, но все же руку на меня никогда не поднимал. До самого последнего времени.

Я вспомнила, что развлекал меня мой бывший редко, но все же на корпоративные вечеринки водил. И потом, у меня был мой сад… Клумбы, цветники, газон и розы… Множество розовых кустов. Как-то они сейчас? Как с ними обращаются новые хозяева?

Наш бывший дом мы продали пожилой интеллигентной семейной паре, жене очень понравились мои цветы, и она обещала мне заниматься садом. Что ж, будем надеяться, что моим розам с ней будет хорошо…

Люба снова заговорила, и я усилием воли выбросила из головы розовые кусты.

Семейная жизнь не радовала Любу, но деваться было совершенно некуда – одна в большом городе, без друзей и знакомых, без жилья и без работы. Какой бы ни был муж – все лучше, чем слушать каждый день крики несостоявшейся свекрови под окном и потихоньку готовить себя к самоубийству.

Делами мужа Люба не интересовалась – он сам отвадил ее в первые же дни, сказал, чтобы не совала нос, куда не просят. Немножко отвлекла ее покупка квартиры. Петр разобрался наконец со своими женами и приобрел трехкомнатную квартиру в новом доме. Люба с увлечением занялась обустройством.

Побежали дни, заполненные работой, и в процессе отделки квартиры Люба совсем отдалилась от мужа. А он стал все чаще задерживаться допоздна, часто уезжал в выходные, а в будни не приходил ночевать без предупреждения. Люба пыталась поговорить по-хорошему, нарвалась на грубость.

– Ну, ты понимаешь, – криво усмехнулась она, – «деревня замшелая, вывез тебя из дыры, выкопал из дерьма, из хлева, из свинофермы, теперь сиди и не чирикай, будь довольна, что живешь в сносных условиях», и так далее.

– Угу, – кивнула я, – в принципе ничего нового. Все они выражаются примерно одинаково, с разной степенью грубости только, а суть одна и та же…

Наслушавшись такого, Люба совсем приуныла. Выхода не было. С одной стороны, маячил призрак возвращения домой, а чем это, лучше уж смерть. С другой стороны, терпеть такое скотское отношение больше не хватало сил.

Да еще и денег муж перестал давать, мотивируя это тем, что она неумеренно тратит. А тратила Люба исключительно на квартиру – без денег ремонт не сделаешь и мебель не купишь… Но Петр ничего не хотел слушать.

Он стал раздражительный, иногда начинал орать вовсе без повода, по утрам вставал мрачный с похмелья, а после гулянок пахло от него чужими духами и все рубашки приходилось класть в специальный отбеливатель, иначе губная помада не отстирывалась.

– Ну ты даешь! – возмутилась я. – Как же ты до такого-то допустила? Всему должен быть предел!

– А что я сделаю? – уныло молвила она. – Веришь ли, ко мне месяцами не прикасался. Да я и рада была, поскольку ничего уже в душе к нему не осталось, никаких чувств.

Я открыла рот для резкой отповеди, но тут же прикусила язычок. Сама-то я хороша! Муж меня обманывал, целый год роман крутил у меня под носом, а я цветочками занималась! По чистой случайности прозрела…

– Ох и дуры мы… – по-бабьи вздохнула я.

– Вот уж это точно, – поддакнула Люба.

От такой жизни, как у нее, немудрено спятить. Или запить. Ведь подружки закадычной и то нету, чтобы душу отвести!

И тут судьба послала ей Антона.

– Та-ак… – медленно протянула я, – вот и к делу подошли. Ну давай, подруга, рассказывай про Антона, хотя я и так примерно знаю, как дело обернулось.

– И совсем не так, – грустно улыбнулась Люба, – все совсем по-другому было.

Познакомились они случайно – не то он на нее налетел, не то в дверях столкнулись. Кажется, Люба его ударила нечаянно.

Короче, пока извинялись, он пригласил ее в кафе. Тут еще дождь пошел, а он упал, и пока чистился в туалете, попросил за его портфелем приглядеть. Ну, выпили кофейку, разговорились. Просто так, по-хорошему, как близкие друзья.

– Ну уж сразу как близкие друзья… – усомнилась я.

– Да, ты не представляешь, вот сижу я, его слушаю, и как будто сто лет этого человека знаю! Столько общего у нас с ним оказалось, просто удивительно! Он так интересно про город рассказывал, столько мне всего показать хотел! А мне так стыдно – почти три года здесь прожила и ничего не видела!

– А он красивый? – перебила я. – Ну этот Антон твой, как из себя – красивый?

– Красивый… – она сникла, – только никакой он не мой. В общем, встретились мы с ним еще пару раз. Ничего не было, клянусь! Только в кафе посидели, в ресторан я не пошла.

А вечером муж пораньше вернулся, да с порога как хлоп меня по щеке! Да хлоп по другой! Ты, говорит, такая-сякая, чего это вздумала? На мои деньги живешь на всем готовом, так еще и хахаля решила завести? Я отвечаю – да какой хахаль? Не было ничего! А ему, видно, донесли, видели нас с Антоном в том кафе, да еще от себя какая-то сволочь присочинила, чего и не было. Ну и пошло-поехало. Отхлестал меня по морде, я и завелась. Тебе, говорю, можно, а мне нельзя? Ты, говорю, когда в последний раз домой в нормальном виде приходил? Замучилась, говорю, твои рубашки от губной помады отстирывать, а про белье и говорить нечего! Всех шлюх в городе перебрал!

– В общем, перешла от обороны к наступлению, – констатировала я. – Ну и как, помогло?

– Какое там! – Люба махнула рукой и отвернулась. – Еще больше он разъярился, за волосы меня по всей квартире возил, стыдно сказать, в унитаз макал. Сильно-то не бил, боялся, наверно, что по судам затаскаю. У него ведь опыт разводов есть. А потом схватил нож и всю одежду мою перерезал. Телефон мобильный разбил – чтобы, говорит, ты хахалю своему не звонила. А его, говорит, найду и убью! Ну, в такое-то я не очень поверила, все же муженька своего дорогого за три года изучила, станет он связываться! Но все же подойти к нему побоялась, пока он с ножом-то. Еще пырнет сдуру.

– А потом что было? – Теперь я слушала ее рассказ с живейшим интересом.

– Потом он ушел. А я собрала вещички, что поцелее, деньги хозяйственные прихватила, сколько оставалось, документы да и дала деру. Кончилось мое терпение, в унитазе головой побудешь – сразу решимости прибавится!

– Молодец! – одобрила я.

– Ночь на вокзале перекантовалась, утром вот эту квартиру по объявлению на столбе сняла, – продолжала Люба, – неделю на улицу не выходила, пока синяки не прошли, потом пошла к адвокату и на развод подала. И вот тут-то все и началось. Подстерег меня муженек на улице, да как давай орать! Сказал, что я могу на все четыре стороны убираться, но ничего он мне не отдаст, нитки с собой не унесу!

– Так у тебя вроде и так ничего из одежды нету, он об этом постарался…

– Дело не в шмотках, – отмахнулась Люба, – квартира-то новая на меня записана. Он, Петька, сам так предложил, чтобы с бывшими женами заморочек не было. И теперь его жаба задушила. А по суду он при наилучшем раскладе может только на половину квартиры претендовать, мне адвокат объяснил…

– Круто! – восхитилась я. – Не поддавайся, дело твое верное, жилье себе отсудишь!

– Да мне всю квартиру и не надо, поделили бы по-честному… – вздохнула Люба.

Ох, как все это мне знакомо! То же самое у меня было. Уперся бывший муженек, от жадности хотел меня даже на зону упечь, только чтобы дом ему достался![2]

– Как я тебя понимаю! – искренне сказала я.

– Тут все и началось, – сказала Люба, – ты думаешь, с чего я такая нервная? Поклялся мне Петька, что сживет меня со свету, метра мне не уступит! И слово свое держит, ты сама видела. Это ведро последней каплей было, вот я и психанула. А до этого… сначала машина меня едва не сбила поздно вечером. Я марку не разглядела и водителя тоже. Думаю, муж кого-то нанял.

– Да, может, просто пьяный за рулем был – поздно-то ночью! – усомнилась я. – Сама знаешь, как сейчас водители гоняют… Ты, конечно, извини, если бы муж кого-то нанял, то тебя бы наверняка сбили… Как же ты спаслась?

– Сама не понимаю, – вздохнула она, – оглянулась в самый последний момент и вдруг поняла, что сейчас меня давить будут. Скакнула в сторону таким прыжком – будто олимпийская чемпионка, от страха силы откуда-то взялись. А там подъезд незакрытый оказался. Я – туда, смотрю из-за двери, машина развернулась прямо на тротуаре и уехала. Молча так, деловито, водитель даже не вышел, хотя об угол дома бампером задел и что-то там разбил.

– Да, подозрительно… – протянула я.

– Дальше – больше, – продолжала Люба, – стою в метро на перроне, народу полно, поезда давно не было. Ну, видим, идет наконец поезд, все засобирались, придвинулись к краю перрона, давиться начали, вдруг как толкнет меня кто-то в спину. И вот чувствую, что лечу прямо на рельсы, сзади кричат, поезд гудит… я уже с жизнью успела попрощаться, и вдруг, в самый последний момент ловит меня кто-то за ноги и втаскивает на перрон. Мужик попался здоровенный, и реакция отличная, бывший спортсмен. Кошелек только из кармана вылетел и перчатки. Перчатки мне потом дежурная такой палкой специальной вытащила, а кошелек потерялся. Ну да и ладно…

– Не врешь? – спросила я, немного подумав.

– Вот честное слово, разрази меня гром! – поклялась Люба. – Да разве сама на себя такое наговаривать станешь? Ведь сглазить можно! Я себе не враг…

– Давай дальше! – деловито распорядилась я. – Ведь еще что-то было, так?

– Так, – согласилась Люба. – Тут не так давно, ранней весной, когда сыро было, иду я по улице, и вдруг с фонарного столба на землю падает оголенный провод. Попал он прямо в лужу и как давай искрить! Синие такие искры, ужас! Лужа огромная, никак ее не обойти, и какой-то добрый человек положил дощечку. Вот стою я на этой узенькой дощечке, окаменела вся от ужаса, тут дед какой-то палкой своей с резиновым наконечником провод этот из лужи вытащил – идите, говорит, девушка, теперь безопасно. Смотрим мы с ним наверх, на столб, а там – никого, вот как сегодня с ведром было…

– Да, – нахмурилась я, – досталось тебе. И не захочешь, а с катушек сойдешь.

– И еще, – грустно усмехнулась Люба, – думаешь, отчего у меня бедность такая с вещами? Как вселилась я в эту квартиру, с собой, конечно, ничего не принесла, не до того было. Но тут у хозяина сервиз был, простенький, правда, кастрюли опять же все новые, кофеварка, печка микроволновая… В общем, все самое необходимое, жить можно. И вот прихожу я как-то домой, а в квартире – как Мамай прошел. Все шкафы на кухне раскрыты, посуда перебита, техника бытовая сломана, а кофеварка и вовсе пропала.

– Силен твой муженек! – изумилась я. – Как же он в квартиру-то попал?

– Сама не знаю, – Любины глаза наполнились слезами, – замки у хозяина хорошие, дорогие… И главное, я-то их поменять не могу! Хорошо, что хозяин сейчас на три месяца по делам уехал, я ему деньги за печку и кофеварку отдала, а с сервизом он сказал не заморачиваться, дешевенький был… Вот живу теперь как на вулкане – вдруг кто-то ночью явится по мою душу. Собаку завела…

– Да? – встрепенулась я. – А я грешным делом думала – ты ее у мужа утащила…

– Станет этот жлоб еще на собаку тратиться! – фыркнула Люба. – Он домашних животных терпеть не мог – только, говорит, жрут без меры и гадят, а пользы от них никакой!

Есть, конечно, супружеские пары, которые разводятся интеллигентно, без скандала, но среди моих знакомых таких отчего-то не водится. У меня самой развод отнял лет десять жизни, если не больше, но муженек мой бывший по сравнению с Любиным Петькой просто ангел во плоти! Хотя, конечно, в процессе продажи дома он заранее вывез оттуда все ценные вещи, чтобы мне ничего не досталось, – те же сервизы и вазы, подаренные нам на свадьбу, антикварные бронзовые часы, очень дорогую старинную хрустальную люстру, разные мелочи… Но я решила не обращать на это внимание, потому что примерно такого и ожидала, все-таки успела его изучить.

Но из-за квартиры пытаться убить собственную жену – это уже чересчур!

– А отчего ты в милицию не обратилась? – спросила я и тут же поняла, что сморозила глупость.

– Вот именно, – скривилась Люба, – какие у меня доказательства? Машины той никто не видел, в метро могли случайно столкнуть, толчея была страшная, провод вообще сам упал, а про квартиру я никому не сказала, чтобы с хозяином неприятностей не было. И потом, как узнали бы в милиции, что дело у нас семейное, разборки между мужем и женой, так вообще никто и не взял бы заявления – сами, мол, свои вопросы решайте, у милиции и без вас хлопот хватает, выше головы. Мы ведь и не разведены официально. Петька заявил, что развода мне не даст, пока от квартиры не откажусь.

Люба закрыла лицо ладонями и затихла. Мне вдруг стало ее ужасно жалко. В самом деле, ну безвыходное у человека положение! Ведь эта скотина, ее муженек, очень даже просто добьется своего! Или она со страху рехнется и выбросится из окна!

Я и сама была в таком положении, но мне помогли. Дядя Вася доказал мою невиновность, а двое его приятелей из милиции припугнули моего бывшего, чтобы не чинил препятствий при разводе и поделил имущество по-честному.

– Слушай, есть у меня один знакомый… – осторожно начала я, – он – частный детектив, очень опытный человек, раньше в милиции работал, а теперь на пенсии. Он тебе обязательно поможет, ты только держи себя в руках.

– Думаешь, поможет? – Люба посмотрела на меня, на щеках ее застыли две дорожки слез.

– Обязательно поможет! – заверила я ее. – Я его знаю! А сейчас нам пора!

Против ожидания, Бонни пошел со мной охотно, из чего я сделала вывод, что любвеобильная Анджелина Джоли успела ему порядком надоесть. Ну и ладно!

К телефону дядя Вася не подходил. Это было странно, потому что обычно он проводит все свое время, сидя в собственной квартире, превращенной им в офис, и тупо разглядывает старый телефонный аппарат, ожидая, что он наконец зазвонит.

Несмотря на то, что Василий Макарович регулярно публикует объявление в рекламной газете о том, что частный детектив с огромным опытом работы с удовольствием решит все проблемы клиента, эти самые клиенты попадаются в дяди-Васины сети далеко не так часто, как хотелось бы. Собственно, опыт работы у него действительно огромный, да и дела дядя Вася умеет распутывать качественно, беда в том, что клиенты ему попадаются какие-то несолидные или с криминальным душком. И денег за его работу или вообще не платят, или платят очень мало. Так что мы еле-еле сводим концы с концами, хорошо хоть арендную плату самому себе вносить не надо.

Может, он в гараже, пытается реанимировать ржавое ведро, называемое им машиной? Не дай бог назвать его старые «Жигули» тем, что они есть на самом деле, дядя Вася обидится до слез, он любит свою машину так же сильно, как я Бонни.

Я набрала мобильный. Тоже долго никто не отвечал, потом раздался невнятный шепот:

– Чего тебе, Василиса?

– Поговорить… дело у меня…

– Говорить не могу, нахожусь на задании! – отрапортовал дядя Вася тем же неразборчивым шепотом. – И не звони мне больше, как управлюсь – сам с тобой свяжусь!

Вот так вот. Еще вчера мы вместе гуляли с Бонни, и дядя Вася жаловался на недостаток заказов. А сегодня с утра он уже на задании, такой занятой, даже меня не предупредил.

Вот всегда так, он все норовит сделать сам, как будто мы не равноправные партнеры. Хотя дядя Вася все время дает мне понять, что на самом деле частный детектив – это он, а я только так, сбоку припеку. Однако как только понадобится ему для оперативной работы женщина, так сразу ко мне бежит. А как в кои-то веки я к нему обратилась – так он сразу занят!

И что же теперь делать? Ведь я обещала Любе помощь. Сама обещала, никто меня за язык не тянул. Она и так никому не верит, если еще я ее обману – совсем девка с катушек съедет. Видно же, что дошел человек до ручки.

– Вот так вот, Бонечка, – сказала я, потрепав Бонни по загривку, – дядя Вася велел его не беспокоить. Бросил он нас с тобой на неопределенное время.

«Не верю!» – просигнализировал мне Бонни глазами. Он очень любит дядю Васю и проводит с ним много времени. Они очень мило общаются: вместе клеят модели танков и самоходок, читают старые детские книжки и решают шахматные задачи из журнала «Наука и жизнь» за шестьдесят восьмой год.

Дядя Вася принес с помойки в гараж огромную кипу таких журналов, рассортировал их по годам и перечитывает по порядку, а потом уже выбрасывает.

– Что ж, тогда остался последний вариант! – вздохнула я.

Бонни тут же встал как вкопанный и поглядел на меня очень внимательно.

«Это то, о чем я думаю? – спросил он глазами, и когда я ответила утвердительно, высказался более определенно: – Василиса, ты вдвойне дура! Во-первых, потому что помогаешь совершенно незнакомой девице, которая тебя не очень-то об этом и просила, а во-вторых, собираешься обратиться за помощью к милиции».

«Не просто к милиции, а к знакомой милиции!» – мысленно ответила я Бонни.

Но Бонни хоть и собака, а разбирается в ситуации лучше меня.

Не скажу, что в знакомых у меня ходит весь наличный состав городской милиции, но два знакомых капитана у меня были. Познакомились мы несколько месяцев назад, когда эти самые капитаны – Творогов и Бахчинян – пришли меня арестовывать за убийство, которого я, само собой, не совершала.[3]

А когда оказалось, что я ни в чем не виновата, Леша Творогов усовестился и внезапно воспылал ко мне нежными чувствами. Но выразить эти чувства так и не сумел, да я и не слишком настаивала. Однако знакомство мы поддерживаем – Леша не теряет надежды, а я на всякий случай – мало ли как жизнь обернется, всегда полезно иметь в друзьях капитана милиции. Лучше, конечно, генерала или хотя бы полковника, но это уж кому как повезет.

Василий Макарович опасливо огляделся по сторонам и убрал телефон в карман. Вот угораздило Василису позвонить так не вовремя! Этак он злоумышленника упустит!

Он спустился по потайной лестнице, которую обнаружил за шкафом в чулане.

Спуск показался ему очень долгим, но наконец закончился. Дядя Вася оказался на ровном каменном полу.

Он посветил перед собой и увидел сводчатый коридор, уходивший в темную глубину.

Наверняка это был один из старинных подвалов, которых, как говорят, очень много в старых районах Петербурга, особенно на Васильевском острове. Старожилы острова говорят, что некоторые из этих подвалов сохранились еще с восемнадцатого века, чуть ли не с петровских времен. Местная молодежь мало интересуется историческими изысканиями, зато с удовольствием обследует подвалы в поисках экстрима и приключений.

Возможно, тот парень, который обкрадывает магазин, тоже путешествовал по старинным подвалам и случайно наткнулся на тайный проход в кладовку, а найдя его, решил, так сказать, соединить приятное с полезным.

Преследовать молодого и спортивного парня в подвалах было дяде Васе явно не по возрасту, и он уже хотел вернуться и доложить хозяину магазина о своем открытии. Собственно, его работу следовало считать выполненной – правда, он не поймал вора, но нашел путь, которым тот пользовался. Теперь достаточно заколотить потайную дверь, и воровство прекратится…

Однако Василий Макарович чувствовал все же некоторую неудовлетворенность.

Работая в милиции, он привык к тому, что успешное расследование должно завершаться арестом подозреваемого.

И тут впереди, метрах в десяти от лестницы, он заметил мелькнувший свет. Наверное, воришка, спустившись по лестнице, затаился в темноте, а теперь, немного переждав, включил ненадолго свой фонарик, чтобы осветить участок дороги перед собой.

– Стой! – закричал дядя Вася, не сдержав своего профессионального инстинкта, и бросился на огонек. – Стой, стрелять буду!

Конечно, стрелять ему было не из чего, но подозреваемый-то этого не знает!

Однако беглец и не подумал остановиться. Видимо, он рассудил, что в темноте попасть в него практически невозможно.

Василий Макарович, вспомнив свое боевое прошлое, бежал, что было сил, освещая дорогу перед собой фонариком, однако возраст давал себя знать: расстояние между ним и беглецом неуклонно увеличивалось.

Местами каменный пол подземелья был залит водой, из темноты то и дело доносился писк, и в тусклом луче фонаря мелькали, разбегаясь в разные стороны, десятки крыс.

Через несколько минут Василий Макарович уже начал терять надежду и хотел прекратить преследование, но в это время впереди послышался глухой звук падения, крик боли и поток ругательств: видимо, беглец споткнулся в темноте и упал.

Дядя Вася приободрился и снова прибавил шагу.

Беглец поднялся и опять припустил вперед, но теперь его шаги звучали неровно, должно быть, он подвернул ногу или разбил колено и теперь заметно хромал, так что шансы выровнялись.

Но и Василий Макарович начал уставать: он дышал тяжело и прерывисто, сердце колотилось где-то в неподобающем месте.

Неожиданно туннель перед ним раздвоился, один коридор шел в прежнем направлении, другой свернул под прямым углом вправо. Судя по доносящемуся издалека звуку шагов, беглец свернул в правый коридор, и дядя Вася последовал за ним. Однако за первой развилкой последовала вторая и третья, и через полчаса Василий Макарович уже совершенно утратил направление. Если бы теперь он захотел прекратить преследование, он уже просто не смог бы выбраться из подземелья да и вообще вернуться в магазин.

Так что теперь ему оставалось только следовать за невидимым беглецом, надеясь, что тот куда-то приведет его…

К счастью, тот шел теперь гораздо медленнее, видимо, тоже устал или потерял направление.

Дядя Вася попытался снова воззвать к его разуму:

– Стой, парень! Ну, куда ты убегаешь? Заблудишься же!

Но беглец и на этот раз ничего не ответил, только чертыхнулся, видимо, задев ушибленное колено.

Погоня продолжилась в том же порядке, и Василий Макарович уже здорово пожалел, что ввязался в нее: надежда благополучно выбраться из подземелья таяла с каждой минутой…

В довершение ко всем неприятностям свет фонарика постепенно бледнел, батареи садились, и дядя Вася понял, что скоро он останется в полной темноте.

Вдруг шаги впереди затихли, должно быть, беглец попал в тупик и остановился. А может, ему надоело убегать и он решил сдаться? Или, наоборот, затаился в темноте, за поворотом коридора, чтобы неожиданно напасть на своего упорного преследователя?

Дядя Вася замедлил шаги, осветил фонарем туннель.

На самом деле, в нескольких метрах перед ним подземный коридор заканчивался, упираясь в глухую каменную стену. Перед этой стеной испуганно сжался тот самый парень, которого Василий Макарович выследил в магазине и с тех пор упорно преследовал. Закрывая лицо от света, он бормотал:

– Не стреляйте! Я все отдам…

– То-то! – проговорил дядя Вася, приближаясь. – Конечно, отдашь! Ишь, выдумал! Думал, это игра…

Вдруг парень повернулся к нему спиной и зашарил руками по стене, словно хотел что-то на ней нащупать.

– Ты чего это? – забеспокоился Василий Макарович. – Опять что-то удумал? Ты, это, брось! Сдавайся по-хорошему…

И в это самое мгновение стена, преграждавшая дальнейший путь, с негромким скрипом отъехала, открыв дверной проем. Беглец нырнул туда и снова исчез.

– Ах ты, мазурик! – вскрикнул дядя Вася и бросился вперед, пока потайная дверь не закрылась.

Он успел как раз вовремя, едва протиснулся между стеной и закрывающейся дверью и оказался в большой круглой комнате с высоким сводчатым потолком.

Беглеца не было видно, зато по стенам комнаты, куда доставал слабеющий свет фонарика, Василий Макарович разглядел какие-то металлические шкафы, стеллажи и приборы. А на стене справа от двери он увидел рубильник.

– Была не была! – крякнул дядя Вася и решительно передернул ручку рубильника.

Комнату залил яркий свет люминесцентных ламп.

– Ох, ни фига себе! – проговорил Василий Макарович, оглядевшись по сторонам.

Комната, куда он попал, нисколько не напоминала заброшенный подвал позапрошлого века. Она напоминала то ли центр управления полетом, то ли штаб современной ракетной части. Вдоль стен стояли столы с компьютерами, множество мониторов с выключенными экранами, стеллажи с какими-то папками.

Беглеца не было видно, но, внимательно прислушавшись, дядя Вася уловил шорох, доносившийся из одного из шкафов.

– Ну, парень, не надоело тебе бегать? – рассудительно проговорил он, приближаясь к шкафу. – Может, передохнем малость?

– Пе… передохнем! – донесся из шкафа придушенный голос. – А вы стрелять не будете?

– Не буду, не буду! – Дядя Вася усмехнулся. – А что это за место, куда мы попали?

– Не… не знаю! – отозвался голос из шкафа. – Я сюда один раз случайно зашел… когда изучал подвалы…

– Интересное местечко! – Василий Макарович подошел к одному из мониторов, ткнул пальцем в кнопку.

Экран монитора засветился, на нем появилось изображение какой-то комнаты. За длинным столом сидело несколько солидных мужчин в строгих деловых костюмах, один из них что-то говорил, остальные внимательно слушали, однако все это происходило в полной тишине, видимо, звук был отключен.

Дядя Вася выключил этот монитор и включил следующий. Там не было офиса, и деловых мужчин тоже не было. Там молодая, скромного вида женщина топталась у раковины – не то посуду мыла, не то овощи чистила.

– Интересно! – повторил дядя Вася. – Это они за кем-то наблюдают… только за этой-то девушкой зачем смотреть? На первый взгляд ничего в ней нет особенного… а все же, куда же это мы забрели?

Вдруг он насторожился: из-за двери донеслись какие-то подозрительные звуки, приближающиеся шаги и обрывки разговора.

– Эй, парень! – озабоченно произнес Василий Макарович. – Никак хозяева идут! Что-то мне подсказывает, что нам не будут рады, так что давай-ка смываться, пока не поздно!

Из шкафа донеслась суетливая возня, дверца начала открываться.

Дядя Вася не стал задерживаться, он бросился к единственной двери.

К счастью, дверь открылась легко, и он успел выскочить в коридор, предварительно дернув рукоятку рубильника.

Вокруг снова воцарилась глубокая тьма, и Василию Макаровичу поневоле пришлось включить фонарик.

Те люди, чьи голоса он услышал из комнаты, были еще за поворотом туннеля и не могли его видеть. Видимо, он расслышал их приближение благодаря каким-то особенностям акустики.

Во всяком случае, у него было совсем мало времени. И почти никакого выбора.

Если бежать вперед по коридору – наткнешься на тех самых людей, встречи с которыми он старался избежать, если вернуться в комнату – окажешься в мышеловке… в общем, положение, как у того витязя на распутье: налево пойдешь – голову потеряешь, направо пойдешь – вообще кранты…

И тут Василий Макарович заметил в стене коридора неприметную, но довольно глубокую нишу, заметить которую можно было только с порога комнаты.

Выбора так или иначе не было, и дядя Вася юркнул в эту нишу, торопливо выключив фонарик.

И успел сделать это в самый последний момент – буквально через несколько секунд мимо него прошла группа мужчин самого подозрительного вида. Впрочем, в темноте, при неровном свете фонарей кто угодно покажется подозрительным.

– Смотрите-ка, – настороженно проговорил один из незнакомцев, вынимая пистолет и щелкая предохранителем. – Похоже, у нас гости! Дверь открыта…

Шаги на мгновение затихли. Затем послышались звуки борьбы и крик боли – должно быть, магазинный воришка попытался сбежать, но попал в руки хозяев подземного офиса.

– Ага, – удовлетворенно воскликнул хрипловатый насмешливый голос. – У нас тут крыса завелась! И какая крупная крыса!

– Отпустите меня… – верещал воришка. – Я ничего не трогал, честное слово! Отпустите…

– А как ты вообще здесь оказался, гаденыш?

– Случайно…

– Ага, собачку выгуливал и зашел на огонек!

– Хватит с ним болтать, – оборвал хриплого второй голос, сухой и повелительный. – Кончить его, и все дела!

– За что?! – завопил воришка. – Я же говорю, что ничего не трогал! Отпустите меня…

– Ага, отпустить, а завтра сюда нагрянут все твои друзья-приятели…

– Честное слово, я никому не расскажу, ни одной живой душе!

– Конечно, не расскажешь! Мертвые вообще народ неразговорчивый…

– Постой-ка! – снова вмешался в разговор сухой голос, явно принадлежавший начальнику этого подземного офиса. – Ты, крысеныш, говори – кроме тебя, в этой комнате никто не был? Никто из твоих приятелей?

Воришка тянул с ответом, и Василий Макарович напрягся. Если сейчас парень заложит его, расскажет, что где-то рядом находится еще один человек, – эти загадочные люди бросятся на поиски, а дальше все предсказуемо: найти старого мента они смогут за считаные минуты, они-то эти подземелья знают как свои пять пальцев…

Но парень наконец ответил:

– Нет, никого, кроме меня… я эту комнату только что нашел, совершенно случайно…

– Врешь, наверное! – недоверчиво проговорил начальник. – Но времени проверять твои слова все равно нету… ладно, Арсен, разберись с ним. Только не здесь, где-нибудь подальше, чтобы на труп другие… крысы не сбежались!

Василий Макарович облегченно перевел дыхание: парень его не выдал, наверное, решил, что ему это все равно не поможет…

Дверь подземного офиса закрылась, и мимо ниши, где прятался дядя Вася, прошли два человека – магазинный воришка и тот самый Арсен, которому предстояло стать его палачом…

Воришка шел нога за ногу – кому хочется спешить навстречу смерти! Арсен его раздраженно подгонял, но у него ничего не получалось.

Выждав чуть больше минуты, дядя Вася выбрался из своего укрытия и осторожно двинулся вперед… точнее, назад, подальше от таинственной подземной комнаты.

Таким образом получилось, что он пошел следом за теми двумя – за палачом и жертвой.

Василий крался за ними – и в душе его понемногу зрело роковое решение. Он понял, что не может оставить несчастного парня в лапах убийцы. Хотя тот и воришка, хотя он доставил дяде Васе много хлопот – но вовсе не заслужил такую страшную смерть!

В одиночестве, в темноте сырого и грязного подземелья…

Нет, такую смерть и врагу не пожелаешь! А ведь он совсем молодой парнишка, у него вся жизнь впереди! Да еще и родители…

Дядя Вася представил, как долго и безуспешно они будут разыскивать сына, сколько горя переживут!..

Кроме того, парень спас самого дядю Васю, не выдал его этим страшным людям…

Нет, Василий Макарович обязан спасти мальчишку, чего бы это ни стоило.

Правда, легко сказать, и гораздо тяжелее сделать! Арсен – наверняка молодой, сильный, тренированный, он, несомненно, вооружен, а самое главное – отлично знает эти подземелья, легко в них ориентируется.

На стороне же дяди Васи только одно преимущество – внезапность.

Арсен не подозревает о его присутствии, он не готов к нападению сзади. Значит, нужно как можно лучше использовать свой единственный козырь и ни в коем случае его не потерять, ни в коем случае не выдать свое присутствие противнику…

Сейчас пробираться по коридору стало гораздо труднее, потому что нельзя было воспользоваться фонарем, да еще приходилось идти как можно тише, чтобы Арсен не расслышал его шагов. А шагать бесшумно в почти абсолютной темноте – это задача непростая, особенно для пенсионера, пусть даже и бывшего мента.

Темнота все же не была полной, потому что до Василия Макаровича доходили слабые отсветы от фонаря Арсена. Однако этих отсветов хватало только для того, чтобы различить мечущихся по коридору многочисленных крыс, распуганных людьми.

Дядя Вася сделал еще один шаг и поскользнулся.

Он сумел удержать равновесие и не упасть, но Арсен что-то расслышал и насторожился.

– Эй, кто там? – выкрикнул он из темноты и посветил фонарем в направлении подозрительного звука.

Дядя Вася прижался к стене и задержал дыхание.

Свет фонаря пробежал по полу, задержался на крысиной морде с тускло горящими красными глазами и померк.

– Крысы! – удовлетворенно проговорил Арсен и продолжил путь.

Пока его фонарь освещал коридор, Василий Макарович успел заметить на полу крупный тяжелый камень. Сейчас, вернувшись на середину коридора, он наклонился, чтобы подобрать этот камень.

Есть такая советская картина «Булыжник – оружие пролетариата».

Так вот, для бывшего мента в безвыходном положении булыжник – тоже оружие. Конечно, за неимением табельного.

Дядя Вася шарил по холодному полу, но камень все не попадался ему в руку. Зато попалось что-то теплое и живое, раздался резкий противный писк… Василий Макарович отдернул руку… и наткнулся на тот самый булыжник.

Подобрав его, он распрямился и крадучись двинулся вперед.

Несчастный воришка, конечно, не подозревал о его присутствии и намерениях, однако невольно подыгрывал дяде Васе, всеми силами тормозя движение.

Наконец Арсен не выдержал и зло проговорил:

– Ну, ты меня уже достал! Чего ты хочешь? Чтобы я еще больше разозлился?

– Хочу, чтобы ты отпустил меня, дяденька! – жалобно проговорил парень.

– Ну все, я тебя прямо здесь пристрелю! Надоело мне в темноте с тобой таскаться!

Василий Макарович услышал, как сухо щелкнул предохранитель пистолета…

Ему оставалось пройти всего несколько шагов.

Теперь, когда Арсен отвлекся на разговор со своей жертвой, можно было не так таиться. Дядя Вася стремительно метнулся вперед, ударил камнем в то место, где, по его представлениям, находилась голова Арсена…

Раздался хриплый крик, посыпались ругательства на незнакомом языке.

Арсен выронил фонарь и тряс рукой – Василий Макарович попал камнем не по голове, а по плечу, но все же на какое-то время обезвредил противника. На какое-то совсем короткое время, может быть, на долю секунды…

Но парень, которого только что ждала страшная смерть, воспользовался этой долей секунды – он подхватил с пола фонарь и ударил Арсена по голове.

На этот раз удар достиг цели – Арсен охнул и повалился на пол.

Парень стоял столбом и изумленно смотрел на поверженного противника.

– Пойдем скорее отсюда! – попытался достучаться до него Василий Макарович.

– Я его… я его, кажется, убил!.. – проблеял парень дрожащим голосом.

– Да ничего ему не сделается! – попытался успокоить его дядя Вася. – Здоровенный мужик, а в голове у него – вообще две извилины, так что она не является жизненно важным органом. А вот если мы отсюда живо не уберемся, подоспеют его приятели, и тогда уж нам с тобой будет не до шуток!

– Вы уверены? – продолжал ныть парень. – Я его точно не убил?!

– Говорю тебе – жив-здоров! Ничего ему не сделается! Да он скоро уже очухается, так что нам нужно скорее отсюда уходить!

Парень все никак не мог прийти в себя. Дядя Вася встряхнул его хорошенько, но и это не помогло.

– Ну, парень, возьми себя в руки! Не могу же я тебя на себе тащить… я уже не в том возрасте!

Тут Арсен пошевелился и застонал.

– Ну вот, видишь – он уже оживает!

Наконец парень опомнился, встряхнулся, как собака после купания, и посмотрел на своего спасителя вполне осмысленными глазами.

– Ну вот, слава богу, становишься похож на человека! – обрадовался Василий Макарович, подобрал фонарь Арсена и устремился в темноту. – Бежим скорее отсюда!

Парень припустил за ним, и через несколько минут они достаточно далеко ушли от оглушенного бандита.

Тут дядя Вася остановился и осветил своего молодого спутника.

– Как тебя зовут-то? – осведомился он.

– Леха… Алексей! – сообщил парень неохотно. – А вы кто? Вы из милиции?

– Не то чтобы из милиции, – замялся дядя Вася. – То есть раньше я и вправду работал в милиции, а теперь – частный детектив. Меня нанял хозяин того магазина, чтобы разобраться с кражами. Зовут меня Василий Макарович.

– Ну и что – сдадите меня этому кровососу? – спросил Леха, и глаза его забегали. Дядя Вася понял, что он прикидывает, как бы половчее удрать от бывшего мента.

– Даже и не думай об этом! – проговорил Василий Макарович строго. – Я тебе только что жизнь спас! Тебя, если ты не забыл, пристрелить собирались! Так что теперь твоя очередь. Ты ведь, я так понимаю, эти подвалы очень хорошо знаешь? Выведи меня отсюда на свет божий – и тогда мы квиты!

– Да я что? Я ничего! – Парень огляделся. – Я, правда, этот угол не очень хорошо знаю, но попробую выйти в знакомые места… сейчас, кажется, нужно идти направо…

Некоторое время они шли в молчании.

Леха внимательно приглядывался к развилкам и поворотам туннеля, отыскивая какие-то ему одному известные приметы. Правда, по его неуверенному виду дядя Вася понял, что они все еще не добрались до знакомых мест.

– А что это за комната была, куда мы попали? – опасливо проговорил парень, задержавшись на очередной развилке. – Что там за экраны и устройства?

– А я знаю? – Дядя Вася пожал плечами. – Какое-то бандитское логово… за кем-то они оттуда следят… а ты почему про это спрашиваешь?

– Кажется, мы снова туда пришли…

Леха прижал палец к губам и выключил фонарь.

В непроглядной темноте, навалившейся на них, дядя Вася увидел где-то впереди мелькающие отсветы фонарей и расслышал негромкие голоса.

– Уходим отсюда! – зашептал Леха, схватив его за плечо, и потащил назад.

Некоторое время они шли в полной темноте, наконец дальние голоса окончательно стихли, Леха включил фонарик и облегченно перевел дыхание:

– Ну, кажется, вышли к знакомым местам! Этот коридор я вроде бы знаю…

На взгляд Василия Макаровича, тот коридор, в котором они оказались, ничем не отличался от всех остальных, но он подумал, что Леше виднее, и доверился своему молодому проводнику.

Тот действительно зашагал гораздо бодрее и вскоре остановился возле каменных ступенек, уходящих вверх, к сводчатому потолку.

Поднявшись по этим ступеням, спутники оказались под круглым чугунным люком.

– Давайте вместе нажмем, он тяжелый! – проговорил Леха, упираясь в люк плечом.

Василий Макарович помог ему, и совместными усилиями они подняли люк.

Выбравшись наверх, они оказались в темной подворотне одного из старых василеостровских дворов. Однако после глубокой, беспросветной тьмы подземелий дядя Вася едва не ослеп, таким ярким показался ему дневной свет.

– Где это мы? – спросил он Леху, инстинктивно понизив голос.

– Во дворе позади аптеки Пеля! – ответил парень жизнерадостно. – Все, можете не шептать! И на этом позвольте с вами попрощаться! – Он шутливо расшаркался.

– Только смотри – чтобы в тот магазин больше ни ногой! – напомнил ему Василий Макарович. – И ни в какой другой!

– Да уж я вообще теперь в подвалы не сунусь! – Леха махнул дяде Васе рукой и бодро зашагал по своим делам.

А дядя Вася неторопливо покинул двор, действительно оказавшись на Большом проспекте, возле входа в самую старую аптеку Петербурга, известную как аптека доктора Пеля.

Он шел не спеша, наслаждаясь свежим воздухом и дневным светом, и мысленно перебирал свои сегодняшние достижения.

В принципе он успешно выполнил задание хозяина магазина – выяснил, как туда проникали воры, точнее, каким способом они оттуда скрывались с ворованным имуществом, так что теперь с воровством будет покончено.

Но по ходу дела он обнаружил загадочный подземный командный пункт или центр слежения.

Что за люди в этом центре базируются и чем они занимаются, за кем следят – оставалось для него загадкой, но дядя Вася инстинктом старого мента чувствовал, что туда лучше не лезть, слишком опасное это место…

Итак, я решила поговорить насчет Любы с Лешей Твороговым, хотя Бонни был очень против. Он не любит Лешу, потому что слегка ревнует меня к нему (зря!), а еще у Леши в доме живет кот.

– Бонни, – говорила я по дороге домой, – я понимаю, что поступаю легкомысленно. Обращаться к капитану по пустякам не стоит. Однако я имела глупость подать Любе надежду. И теперь нужно выполнять свои обещания.

Бонни прорычал что-то нелицеприятное, и тут мы как раз дошли до дома.

Найти Творогова для меня не представляло труда: по утрам он со своим верным напарником и давним приятелем Ашотом Бахчиняном пьет кофе в подвальчике на углу Среднего проспекта и Третьей линии Васильевского острова.

Кофе они там пьют не просто так: капитан Бахчинян соединяет приятное с полезным, точнее – приятное с еще более приятным. Он нашел в этом подвальчике свою большую любовь – барменшу Милу. Как он утверждает, Мила замечательно варит кофе, почти так же хорошо, как его покойная армянская бабушка.

Если путь к сердцу среднестатистического мужчины лежит через желудок, то путь к сердцу Ашота Бахчиняна лежит через кофейную турку. Правда, любовь у них с Милой чисто платоническая: у Бахчиняна – трое детей, а у Милы – третий муж, причем очень ревнивый. Несмотря на это, Мила Бахчиняна немного ревнует. Даже на меня посматривала косо, пока не убедилась, что я не имею на ее Ашотика никаких видов и общаюсь больше с его напарником.

Роль Творогова в любовно-кофейном треугольнике совершенно пассивная: он ходит к Миле исключительно за компанию. Ну, и ради кофе, понятное дело.

Направляясь на встречу, я подкрасилась поярче и надела веселенькую розовую кофточку в белый горошек. Весна на дворе, почти лето!

Однако, спустившись в кофейный подвальчик, я не увидела там двух неразлучных капитанов. Мила стояла за стойкой в гордом одиночестве и уныло протирала салфеткой абсолютно чистый стакан. Увидев меня, она обрадовалась:

– Привет! Что-то ты давно не заходила! Все никак с бывшим мужем не разберешься?

– Да нет, все в порядке! – похвасталась я. – Отсудила у него половину дома. То есть половину денег за дом – не буду же я с ним под одной крышей жить! Так я на эти деньги уже квартиру купила, здесь же, неподалеку, на Восьмой линии…

– Везет же некоторым! – вздохнула Мила и тут же оживилась: – Слушай, так ты, наверное, Лешу ищешь? Все, подруга, пока тебя не было, Леша твой нашел себе вариант!

– Какой еще вариант? – осведомилась я, изобразив живейший интерес.

Какое-то время назад Мила вбила себе в голову, что я вынашиваю планы выйти замуж за капитана Творогова. А если она себе что-нибудь в голову вобьет, то это надолго. У Творогова же были большие жилищные проблемы: года два назад он развелся с женой и вернулся обратно в трехкомнатную квартиру к матери и сестре. Потом у них там что-то произошло – сестра вышла замуж, он с ней поссорился, так что дома у него настоящая горячая точка.

Вы спросите, какое отношение это имеет ко мне? Да никакого, только Мила, как я уже сказала, убеждена, что я мечтаю выйти за Творогова замуж, а ему нужна жена обязательно с квартирой.

– Все, подруга, поезд ушел! – проговорила Мила с сочувствием. – Нашел наш Леша женщину с квартирой. Работает в аптеке на Малом проспекте провизором…

– Да у меня и в мыслях ничего такого не было! – в сотый раз заверила я ее. Причем надо сказать – это была абсолютная правда.

– Да? – В Милином голосе прозвучало явное недоверие. – А чего же ты тогда его ищешь?

– Да мне просто поговорить с ним нужно, по делу…

– Ну-ну, знаю я эти дела… не говори потом, что я тебя не предупреждала! Только сегодня они уже не придут…

– А что такое? – Я удивленно посмотрела на часы. – Вроде самое их время… они же всегда по пути на работу к тебе заскакивают, по ним часы проверять можно!

– Ты же знаешь – у них рабочий день ненормированный… – Мила оглянулась, как будто нас кто-то мог подслушать, и понизила голос, хотя, кроме нас двоих, в кафе никого не было:

– В засаде они сидят!

– Да что ты? Как интересно!

– Ну да, с ночи следят за бильярдной на Пятой линии. Какого-то жулика караулят!

– А ты-то откуда знаешь? – спросила я с понятным недоверием.

– Мне ли не знать! – возмутилась Мила, но тут же пояснила, что с самого открытия кафе дружные капитаны уже дважды по очереди заходили к ней, чтобы взять кофе на вынос и не заснуть на боевом посту.

– На Пятой линии, говоришь? – переспросила я. – Ну, давай теперь я им кофе отнесу.

Мила налила кофе в два пластиковых стаканчика, закрыла крышечкой, чтобы не остыл, и я отправилась по указанному адресу.

На Пятой линии было в этот час малолюдно. На углу стояла тележка мороженщика, катил голубую коляску молодой папаша в кепке-бейсболке, да на скамейке напротив бильярдной какой-то пожилой дядечка увлеченно читал газету. Найти затаившихся в засаде капитанов мне не составило труда: во-первых, сейчас большая часть машин на улицах – новые иномарки, и поэтому невзрачные бежевые «Жигули» бросаются в глаза, как бомж на дипломатическом приеме. Кроме того, бравые капитаны поставили свою машину прямо под знаком «Стоянка запрещена», что тоже наводило на соответствующие мысли. Поставить машину в таком месте может только тот, кто очень уверен в себе – большой начальник или крутой уголовный авторитет. Но у тех и у других машины дорогие и хорошие, всяко уж не «Жигули». Значит, остаются только менты.

Подойдя к бежевым «Жигулям», я постучала ногтем в стекло:

– Кофе заказывали?

– О, это ты! – обрадовался Бахчинян, открывая мне заднюю дверцу машины. – Ну, ты просто ангел! Ты же знаешь, Васенька, я без кофе долго не могу! Кофе для меня – как бензин для мотора…

Творогов так бурно радость не проявил: в отличие от темпераментного Бахчиняна он обладал характером более сдержанным, а тут вообще выглядел как-то неуверенно и виновато. Не иначе, все дело в аптекарше с Малого проспекта… правда, сам он в этом ни за что не признается. Строго взглянув на меня, он спросил:

– А как ты нас нашла?

– У девушек свои секреты! – отозвалась я игриво.

– Знаю я эти секреты! – проворчал Творогов, покосившись на стаканчик с кофе, тем не менее снял с него крышечку и с явным удовольствием отпил ароматный напиток.

– Вах, как хорошо! – восхитился Ашот. – Сразу видно, Милочка варила! Никто так варить кофе не умеет! Только моя покойная бабушка так умела! А что-то тебя, Васенька, давно не было! – ворковал Бахчинян, смакуя кофе и закатывая темные выразительные глаза. – Уезжала куда? В отпуске была? Болела, не дай бог?

– Да нет, – отмахнулась я. – Жилищный вопрос решала.

– Ну и как – успешно? – живо заинтересовался Бахчинян.

– Ашот, погоди! – прервал его Творогов. – Вон, смотри, мужик из бильярдной вышел… это не Вантуз?

Бахчинян пригнулся, вгляделся в человека на противоположной стороне улицы и протянул:

– Не-ет, не он! Ты же знаешь Вантуза, Никитич, он без понтов шагу не ступит, а этот мужичок в такой затрапезной курточке… Вантуз в такой на помойку не выйдет!

– Да, и Вантуз похудее будет! – успокоился Творогов. – Так что, Вася, ты хотела? Мы вообще-то работаем…

– Какой ты, Леша, невоспитанный! – ужаснулся Бахчинян. – Девушка к тебе с заботой, кофе принесла, а ты на нее сразу наезжаешь…

– За это, конечно, спасибо, а только если ее тут начальник увидит, мало нам не покажется… у нас еще за прошлый раз строгое предупреждение не снято!

– С чего это он увидит? – возмутился Бахчинян. – Ты же знаешь, он из своего кабинета только по особым случаям выходит… когда верхнее начальство наезжает с проверкой или когда на телевидении нужно выступать…

– Да нет, ребята, все правильно, – заторопилась я. – Я сейчас уйду, не буду вам мешать, только два слова… На одну мою подругу муж бывший наезжает, прямо прохода не дает, так нельзя ли ей как-то помочь? Разузнать про него что-нибудь, припугнуть… ну, что я вас учу? Вы же это лучше меня знаете!

– Это что – твой, что ли, опять проявился? – недоверчиво осведомился Творогов. – Ему что – прошлого раза мало показалось?

– Да нет, я же говорю – подруга! Мужа фамилия Кондратенко… Петр Иванович Кондратенко…

– Как, ты говоришь? – Творогов неожиданно заинтересовался. – Петр Иванович?

– Ну да… а что – ты про него что-то знаешь?

Два капитана выразительно переглянулись.

– А он случайно не хозяин станции техобслуживания? Которая на набережной Смоленки?

– Ну да, хозяин… так что – вы его знаете?

– Точно, он! – проговорил Бахчинян.

– Верное дело! – согласился с напарником Творогов.

– Да скажите мне наконец – кто это такой?

– Кличка его – Петька Карбюратор, – сообщил наконец Творогов. – Темная личность! На этой его станции техобслуживания явно какой-то криминал творится. Там краденые машины на детали разбирают и загоняют по частям.

– Так что же вы – все знаете и позволяете ему дальше свой бизнес крутить?

– Да мы уже несколько раз его прихватить пытались, да все неудачно: он как будто заранее обо всем знал, как ни приедем – у него полный порядок, на каждую запчасть документы имеются… так что, говоришь, он на свою бывшую жену наезжает?

– Не то слово! Буквально прохода ей не дает! Его квартира на нее записана, он хочет, чтобы она ее отдала, а она требует, чтобы он с ней поделился…

– У всех квартирный вопрос! – вздохнул Творогов, которого этот пресловутый вопрос тоже сильно беспокоил.

– Ну так что, мальчики, поможете моей подруге?

Капитаны снова переглянулись.

– Поможем девушке? – проговорил Бахчинян.

– Поможем, – согласился Творогов. – А заодно Карбюратора прижмем, а то он совсем обнаглел!

– Смотри, Никитич, вот это точно Вантуз! – зашептал вдруг Бахчинян, пригнувшись и вглядываясь в противоположную сторону улицы. Там появился лощеный тип лет тридцати в итальянском костюме, слишком роскошном для этого района и для этого времени суток. Мне показалось, что кличка «Вантуз» ему не очень подходит.

– Все, Василиса, вылезай из машины и срочно чеши куда-нибудь подальше, – вполголоса проговорил Творогов. – У нас операция начинается, так что не до тебя!

– Не обижайся, Васенька! – подсластил пилюлю Бахчинян. – А твоей подруге мы непременно поможем!

Едва дождавшись, пока Василиса выбралась из машины и исчезла за углом, капитан Бахчинян включил переговорное устройство и проговорил приглушенным голосом:

– Цыплята, цыплята, говорит курочка Ряба! Проверка связи! Как меня слышите? Прием!

– Первый цыпленок на связи, – отозвался из динамика заспанный голос лейтенанта Курочкина.

– Второй цыпленок на связи…

– Третий цыпленок на связи…

– Цыплята, цыплята, появился хорек! Начинаем операцию «Золотое яичко»!

Дождавшись условного ответа, бравые капитаны выскочили из машины и бросились через дорогу.

В то же мгновение продавец мороженого, торговавший на углу вафельными трубочками и эскимо, оттолкнув свою тележку, бросился наперерез лощеному типу. А сзади уже бежал молодой папаша, оставив без присмотра коляску. Последним поспевал пенсионер, который несся с удивительной для своего возраста прытью.

Через несколько секунд круг вокруг Вантуза сомкнулся, и подоспевший первым «мороженщик» ловко заломил руку лощеного типа за спину.

– Эй, вы чего?! – пыхтел тот, выпучив глаза и безуспешно пытаясь вырвать руку. – Мужики, вам чего надо?

Бахчинян, довольно потирая руки, остановился перед ним и произнес фразу из какого-то американского боевика:

– Давно хотел с тобой встретиться, да все как-то не получалось! Ну, теперь-то ты, похоже, никуда не торопишься!

– Мужики, да в чем дело-то? – удивленно бормотал задержанный. – Вы вообще кто такие?

– Гражданин Вантусовский, вы арестованы! – строго проговорил Творогов.

– Какой еще Вантусовский? – заверещал задержанный. – Ребята, да загляните вы в мой левый внутренний карман!

Бахчинян и Творогов недоверчиво переглянулись. Бахчинян решительно запустил руку в карман задержанного и достал оттуда красную книжечку.

– Капитан милиции Зяблин… – прочитал он удивленно. – Это как же понимать? Ты что же – правда милиционер? С каких это пор менты в таких костюмах разгуливают?

– Нет, я массовик-затейник! – зло проговорил задержанный. – Да отпустите вы меня наконец?

– Курочкин, отпусти коллегу! – мрачно процедил Творогов. – А ты, извиняюсь, из какого отделения? И что делаешь на нашей подведомственной территории?

– Делал… – раздраженно поправил его капитан Зяблин. – Я вообще-то из ОБЭП, из городского отдела по борьбе с экономическими преступлениями… у нас эта бильярдная в разработке, были достоверные сведения, что тут не только в бильярд играют. Ну, я сюда с таким трудом внедрился, уже был близок к серьезным результатам – и тут вы мне всю малину испортили!

– Извиняемся… – тоскливо проговорил Творогов, который уже предчувствовал грядущие неприятности. – А только что же вы нас не поставили в известность, что на нашей территории проводите такую операцию?

– Ага, может, еще по телевидению следовало объявить, в вечерних новостях, и объявления на каждом углу расклеить, чтобы уж точно весь город был в курсе?

– Ладно, дорогой, извини! – воскликнул неунывающий Бахчинян. – А нам, понимаешь, поступил анонимный звонок, что сегодня здесь, в этой самой бильярдной, появится знаменитый Вантуз… мы его давно уже ловим, вот и купились…

– Все понятно!.. – Зяблин уныло повесил голову. – Это кто-то из здешних решил меня подставить… видно, раскололи меня… ладно, ребята, я пойду…

– Может, пива выпьем, как товарищи по оружию? – предложил Бахчинян, пытаясь загладить вину перед коллегой. – Мы тут рядом знаем хороший подвальчик…

– Пива? – переспросил тот мрачно. – Нет, ребята, мне сегодня пиво противопоказано. Мне сейчас мое начальство клизму ставить будет. Ведерную.

Творогов и Бахчинян в самом отвратительном настроении вернулись в машину.

– Это все ты, – ворчал Творогов. – Вантуз! Точно, Вантуз! Да с чего ты взял-то? Он на Вантуза и не похож нисколько!

– Ну да, вали все на меня! А своих глаз у тебя нету? – лениво отругивался Бахчинян. – Разве у нормальных ментов такие костюмы бывают? Кто ж его знал, что он из ОБЭП?

Тяжело вздохнув, он предложил:

– Пойдем, Никитич, кофейку, что ли, выпьем…

– Да ты же только что пил, Тиграныч, забыл, что ли? Василиса приносила…

– Да это когда было-то… кстати, надо девушке помочь. Она же нас просила припугнуть Карбюратора…

– Василисе помочь надо, она девушка хорошая… – вздохнул Творогов. – А что у нас есть на Карбюратора?

– Сейчас выясним, – Бахчинян оживился, достал мобильник, набрал номер отделения и попросил дежурного соединить со старшим лейтенантом Сеточкиной.

– Здравствуй, Ленусик! Здравствуй, свет моих очей! – заворковал он самым обольстительным голосом. – Как поживаешь, красавица? Все хорошеешь?

– Не старайся, Ашотик! – прервала его Сеточкина. – Говори сразу, чего ты от меня хочешь.

– Ну, во-первых, я мечтаю на тебе жениться…

– Ага, а как же твоя жена и трое детей? Ты про них забыл на минуточку?

– Ну вот, даже помечтать нельзя! Какая ты, Ленусик, строгая!

– А во-вторых?

– А во-вторых, солнце мое, ты же у нас все знаешь, вся информация через тебя проходит…

– Короче! Сейчас мой шеф придет…

– Короче, радость моя, что у нас есть на Петьку Карбюратора?

– Он сейчас у четвертого отдела в разработке. Гена Скамейкин им занимается.

– Что, никак в наркотики вляпался? Он же раньше только машинами ворованными промышлял?

– Ты меня спросил – я тебе ответила. Что там реально есть, я не знаю, а только Шерстоухов из четвертого отдела вчера все материалы на Карбюратора затребовал…

– Спасибо, Ленусик! С меня – любые духи, какие ты захочешь!

– Ловлю на слове! – пригрозила Сеточкина.

– Ну, что там? – спросил Творогов, как только Ашот убрал мобильник. – Есть что-нибудь?

– Похоже, Карбюратор меняет профиль, – сообщил ему Бахчинян. – Или хочет расширять дело. По достоверным оперативным данным, он начал заниматься наркотой.

– Ну, тогда самое милое дело пугнуть его сам знаешь кем! – И Творогов выразительно взглянул на коллегу.

Через пятнадцать минут невзрачные бежевые «Жигули» подъехали к станции техобслуживания на набережной реки Смоленки.

Навстречу им ленивой расхлябанной походкой вышел толстый парень в синем комбинезоне. Оглядев машину, он процедил:

– А вы, вообще, куда приехали? Ведра и примусы не чиним, так что проезжайте, не занимайте место под солнцем! На Андреевском рынке старик один сидит, вот он старые ведра паяет…

– Умный, да? – Бахчинян высунулся в окно машины и смерил парня оценивающим взглядом. – Ты, умный, Карбюратора позови, если не хочешь на биржу отправиться!

– На какую еще биржу? – заворчал тот.

– Известно, на какую – на биржу труда, где безработных на учет ставят! Только тебе и там не помогут, если не поумнеешь! С такими мозгами разве что кур полупотрошить!

– Что?! – Парень удивленно захлопал глазами.

– Мент в пальто! Сказали тебе – позови Карбюратора! Да шевели ногами поживее!

– А я что? – проговорил парень с сомнением, но на всякий случай удалился, а через минуту вместо него к «Жигулям» подошел рослый тип лет сорока с заметной залысиной.

– Ну, кому я тут понадобился? – проговорил он, приглядываясь к посетителям. – Вы что – из пожарной инспекции? Так я с Макаровым обо всем договорился…

– Из инспекции, точно, только не из пожарной! – И Бахчинян продемонстрировал свое служебное удостоверение.

– Ну, мужики, – осклабился Карбюратор. – Сколько можно! Вы же знаете, у меня все чисто… вам еще не надоело? Вы сколько раз у меня проверки устраивали! Сами знаете, у меня на каждую детальку бумаги в порядке…

– Ага, на каждую детальку, – вступил в разговор Творогов. – И на каждую дозу…

– Какую еще дозу? – Карбюратор побагровел. – Вы чего, мужики, совсем с катушек съехали? Вы мне что шьете?

– Мы тебе пока ничего не шьем, – подозрительно мягким голосом перебил его Бахчинян. – До нас просто кое-какие слухи дошли. Ну, мы и решили их проверить…

– Какие еще слухи?

– Что ты, Карбюратор, дело расширяешь. Не только запчастями ворованными торгуешь, а еще кое-чем. Дурью всякой. Герычем, к примеру, и кокосом… а это, Карбюратор, уже совсем другая статья, это тебе не зеркала ворованные…

– Вы, мужики, слухам не верьте, – Карбюратор опасливо огляделся по сторонам. – Вы меня хоть раз на криминале прихватили? Не прихватили! И никогда не прихватите! Потому что у меня все путем! Так что двигайте дальше по своим делам, а ко мне лучше не вяжитесь. Все равно вам ничего не обломится!

– Да мы и не вяжемся! – продолжал Бахчинян. – Мы просто так мимо проезжали. Ну, и решили заглянуть, поинтересоваться…

– Чем это?

– Да вот, интересно нам с товарищем, в курсе ли Валидол насчет твоего нового бизнеса?

Карбюратор заметно побледнел, что не ускользнуло от глаз наблюдательного Бахчиняна. Из этого явления природы капитан сделал вывод, что попал в самую точку: Карбюратор занялся наркотой на свой страх и риск, и Валидол, известный криминальный авторитет, в последние годы подмявший всю торговлю наркотиками в окрестностях, не в курсе этого бизнеса.

– Мужики, ну чего вы лезете не в свое дело? – заныл Карбюратор. – Оставили бы вы меня в покое…

– Похоже, Петя, это как раз ты влез не в свое дело! – вступил в разговор рассудительный Творогов. – Мы-то тебя, может, и оставим в покое, а вот оставит ли Валидол… особенно ежели ему кто-нибудь намекнет насчет твоей художественной самодеятельности!

– Ладно, говорите прямо – чего вам от меня надо? Денег? Это можно обсудить, только, сами понимаете, я только начинаю раскручиваться, так что много дать не могу…

– Да за кого ты нас принимаешь! – возмущенно проговорил Бахчинян. – Мы что, по-твоему, оборотни в погонах?

– Так что вам нужно-то? – растерянно проговорил Карбюратор.

– Нужно нам, Петя, чтобы ты жену свою бывшую оставил в покое, – сухо и серьезно ответил Творогов.

– Чего?! – Карбюратор удивленно захлопал глазами. – Какую жену? Вы чего, мужики?

– А что – у тебя их много, бывших жен?

– Да нет… то есть да, целых три! И вы, мужики, чего-то путаете. Это они меня никак в покое оставить не могут, все тянут деньги и тянут, все им чего-то нужно – то короеду на школу, то в отпуск съездить! Это вдобавок к обычным алиментам!

Капитан Творогов вспомнил вдруг некстати, какими словами кроет его бывшая жена, когда раз в месяц он приносит ей деньги на ребенка, и теща стоит в проходе, сложив руки на груди, как Наполеон. Хоть бы раз в другую комнату вышла! Или на дачу уехала!

Тут капитан Бахчинян опомнился и кое-что сообразил.

– А ты, Петя, сейчас один живешь? Холостой, значит?

– Почему холостой? – насупился Петр. – Женатый. Только жена от меня ушла!

– И чего же это она от тебя ушла? – вкрадчиво спросил Бахчинян. – Бабы – они свою выгоду очень чувствуют, от хорошего-то мужа не уйдут!

– Стало быть, эта жена у тебя тоже бывшая? – вступил в разговор очнувшийся от неприятных воспоминаний капитан Творогов.

– Ну… да…

– Так вот, Петя, мы именно про нее и говорим. Оставишь ее в покое – может, Валидол и не узнает до поры до времени про твое новое увлечение…

– Ничего не понимаю!.. – Карбюратор огляделся по сторонам, как будто искал свидетелей. – Да я Любку после развода в глаза не видал! Не верьте вы ей, мужики, все она врет!

Творогов и Бахчинян переглянулись.

Почувствовав колебания в рядах противника, Карбюратор усилил напор:

– Говорю вам, мужики, я ее и пальцем не тронул! При разводе все ей оставил, ушел от нее в одних штанах… а она, зараза, выходит, вас на это дело подписала?

Творогов, который и сам несколько лет назад вышел из собственного развода сильно потрепанным, колебался все сильнее.

Бахчинян, однако, оказался не таким легковерным. Он вспомнил обещание, которое совсем недавно дал Василисе, и прибавил металла в голосе:

– В общем, Карбюратор, имей в виду: если твоя бывшая жена нам еще раз на тебя пожалуется – Валидол будет в курсе твоих делишек, а дальше… сам понимаешь!

На этой мажорной ноте он закончил разговор, захлопнул дверцу машины и уехал со стоянки, оставив Карбюратора в одиночестве переваривать свою угрозу.

Через полчаса два дружных капитана подъехали к родному отделению милиции.

Не успели они войти в свою комнату, как на столе у Бахчиняна зазвонил телефон.

Он снял трубку и услышал хорошо знакомый голос старшего лейтенанта Сеточкиной.

– Зайдите ко мне, пожалуйста, Ашот Тигранович! – проговорила Сеточкина непривычно сухо и сдержанно.

– С удовольствием, Ленусик! Только через полчасика, хорошо? Мне еще отчет написать нужно…

– Зайдите сейчас же! – прошипела Сеточкина. – Это в ваших же интересах!

– Ну ладно, как скажешь! – Бахчинян пожал плечами и вышел в коридор.

Войдя в комнату, которую Сеточкина делила с капитаном Волкоедовой, которую боялся весь личный состав отделения, Бахчинян, убедившись, что Волкоедовой нет на месте, разлетелся с порога:

– Вах, Ленусик, ты стала еще прекраснее! Я скоро ослепну от твоей неземной красоты!

Однако старший лейтенант никак не отреагировала на эти комплименты. Она посмотрела на Бахчиняна очень холодно и почему-то покосилась на дверь.

– Ленусик, ты на меня сердишься? – осознал наконец Бахчинян. – Но я просто не успел купить для тебя духи! И потом, ты ведь мне не сказала, какие ты хочешь…

– Духи здесь совершенно ни при чем! – оборвала его Сеточкина.

– А что «при чем»? – растерялся капитан. Как всякий настоящий мужчина, он не понимал, как женщина может не реагировать на его мужское обаяние.

– Карбюратор! – прошипела Сеточкина и снова испуганно покосилась на дверь.

– Ленусик, у тебя что – машина сломалась? – удивился Бахчинян. – Так это мы в один момент! У меня есть отличный мастер и берет совсем недорого…

– Моя машина здесь тоже ни при чем! – Сеточкина сурово наморщила брови, отчего стала еще привлекательнее. – Я говорю про Петю Кондратенко по кличке Карбюратор! Вы им сегодня интересовались?

– Ну да, интересовался! – честно признался Бахчинян. – А в чем дело-то? И почему, Ленусик, ты со мной разговариваешь как с посторонним? И на вы? Мы же с тобой друзья, правда?

– Я пока никому об этом не говорила, – Сеточкина тяжело вздохнула, – но мне придется… если мне начнут задавать вопросы… я, как сотрудник милиции, обязана…

– О чем не говорила? – искренне удивился капитан. – Что мы с тобой друзья?

– Нет, что вы интересовались Карбюратором.

– А что такое? Почему я не могу им поинтересоваться? – продолжал недоумевать Бахчинян.

– Потому что через полчаса после вашего звонка этого самого Карбюратора нашли убитым! – выпалила старший лейтенант Сеточкина. – Вот почему!

– Мать честная! – выдохнул Бахчинян. – Ленусик, так ты что, думаешь, что мы с Никитичем к этому причастны?

– Я ничего не думаю!

– Да как ты могла такое подумать про своих коллег, которые бок о бок с тобой, в будни и праздники, практически без выходных стоят на страже общественного порядка…

– Я ничего не думаю! – повторила Сеточкина и неожиданно разрыдалась.

Ашот Бахчинян не любил женских слез. Он от них терялся, не знал, что делать, и утрачивал свой несомненный профессионализм. А также – свое огромное мужское обаяние.

Поэтому, когда старший лейтенант зарыдала, Бахчинян насупился, недовольно запыхтел и задом выбрался из кабинета.

Вернувшись на свое рабочее место, он сообщил Творогову неприятные новости.

– Вот подсиропила нам Василиса! – расстроился Творогов. – Ну, один плюс во всем этом есть. Больше Карбюратор ее подруге не опасен…

– Ей-то не опасен, – вздохнул Бахчинян. – А вот нам… Если даже Лена Сеточкина меня подозревает…

– Ну, мы-то здесь ни при чем. Когда мы уехали, Карбюратор был жив и здоров…

– Вот что, Никитич! – решительно проговорил Бахчинян. – Надо съездить на место преступления, на эту самую станцию техобслуживания. Посмотреть, как там и что, узнать, кто ведет это дело… честно рассказать, что мы там были…

– Ага, и что пытались Карбюратора припугнуть по просьбе его бывшей жены… ты, Тиграныч, иногда головой думаешь? Знаешь, как такой разговор называется?

– Такой разговор называется «профилактическая работа по предотвращению преступлений»! – с гордым видом выдал Бахчинян чеканную формулировку из служебной инструкции.

– А по-моему, он называется шантаж!

– Ну, Никитич, не будем спорить о названиях, у нас есть дела поважнее! Давай все-таки съездим туда и поглядим, что к чему…

На станции техобслуживания, принадлежавшей покойному Карбюратору, царило нездоровое оживление.

Конечно, слово «оживление» не слишком подходит для описания места недавнего убийства, но ничего более подходящего в русском языке не найти.

Над трупом Карбюратора склонился судмедэксперт Скамейкин, растрепанный неопрятный мужчина лет сорока в мятом светлом пиджаке. Вокруг него метался фотограф Леонидов, с разных точек снимая труп и окрестности. Чуть в стороне двое усталых оперов расспрашивали толстого напуганного парня в синем комбинезоне.

– Значит, вы утверждаете, свидетель Коромыслов, что никогда прежде не видели тех двоих, и затрудняетесь описать их внешность?

– Внешность как внешность… – мямлил парень, комкая в руках синюю форменную кепку. – Вот ведро у них было такое…

– Какое еще ведро? – насупился один из оперов. – При чем тут ведро?

– Да приехали они на ведре… ну, то есть машина у них такая – натурально ведро…

– Ах, машина! – оживился второй опер. – Вы бы, свидетель, так и говорили, что машина! А то со своим ведром только вводите следствие в заблуждение… значит, эти двое приехали на машине?

– Ну, само собой – не пешком же они пришли!

– И какая же это была машина?

– Да я же говорю – натуральное ведро с гайками!

– Свидетель Коромыслов! – рявкнул первый опер. – Попрошу вас выражаться в доступной следствию форме! Конкретно, какая это была машина?

– Конкретно – «Жигули» седьмой модели… то есть «ВАЗ-2107»… бежевого цвета, грязные… ну, вот точно как эта лоханка! – И свидетель показал на подъезжающую к стоянке бежевую машину.

– О, здорово! – Опер, допрашивающий Коромыслова, повернулся к машине, из которой выбирались Бахчинян и Творогов. – А вы чего приехали? Мы тут сами управимся!

– Да мы мимо проезжали, видим – знакомые лица… – промямлил Бахчинян, переглянувшись с напарником.

– Да не то чтобы мимо, – начал Творогов. – Мы тут кое-что сообщить хотели…

– Свидетель Коромыслов, что это с вами? – удивленно проговорил второй опер, заметив, что парень в комбинезоне побледнел и попятился, не сводя глаз с подъехавших ментов.

– Это… это они! – проблеял Коромыслов, направив на Бахчиняна с Твороговым толстый, как сарделька, трясущийся палец.

– Что значит – «они»? – Опер нахмурился.

– Это – те самые… те двое, про которых я рассказывал… – бормотал парень, медленно отступая к зданию мастерской. – Ну, которые, значит, подъехали на ведре с гайками и наехали на меня, чтобы я крикнул Карбюратора…

– Свидетель, выражайтесь в доступной форме! – прикрикнул на него опер.

– Значит, это те два человека, которые приехали на станцию техобслуживания на машине «ВАЗ-2107» и потребовали в грубой форме, чтобы я пригласил для беседы с ними владельца станции гражданина Кондратенко…

– Вот видите, свидетель, – опер довольно расплылся. – Можете, когда захотите!

Тут смысл слов Коромыслова дошел до него, и лицо опера вытянулось, как огурец. – То есть как – те два человека? Вы что, свидетель, хотите сказать…

– Ага, – парень кивнул. – Я, значит, позвал Карбюратора, а потом, когда они уехали, пришел сюда, чтобы спросить его насчет деталей, гляжу – а он уже того… отбросил коньки…

– Я же вас просил, свидетель, обходиться нормальными выражениями… – опер поморщился, но тут же забыл о Коромыслове и повернулся к двум капитанам:

– Мужики, в чем дело? Что у вас было с Карбюратором?

– Да не слушай ты этого урода! – остановил коллегу второй опер. – Несет какую-то пургу… это же наши ребята, Никитич с Тигранычем! Ты их что, не узнал, что ли?

На следующее утро Василий Макарович отправился в магазин «Черный треугольник», чтобы сообщить его владельцу об успешном завершении своего расследования.

Однако по пути к директорскому кабинету он наткнулся на главного бухгалтера Анфису Николаевну. Завидев в служебном коридоре Куликова, Анфиса побагровела и заорала на него, как белый медведь на заблудившегося полярника:

– Ты, жертва перестройки, ветеран метлы и совка! У тебя что – в дополнение ко всему еще и со слухом проблемы? Я тебе вчера ясно сказала, чтобы по утрам мне кофе приносил! Чтобы три ложки сахара и сливки! Говорила я тебе?

– Говорила, – признался дядя Вася.

– А про то, что у меня корзина не опорожнена, говорила?

– Так точно! – При виде разъяренной Анфисы и при звуке ее голоса у Василия Макаровича неожиданно возникло желание встать по стойке «смирно». Видимо, она чем-то неуловимо напомнила ему незабываемого майора Лиственного, начальника отделения милиции, в котором Василий Макарович юным лейтенантом начинал свою службу.

– А если говорила, так почему выводы не сделаны? – продолжала кипятиться Анфиса Николаевна. – Почему корзина в прежнем состоянии и где мой кофе? И вообще, почему ты только теперь являешься на работу, когда рабочий день начался… – она бросила взгляд на часы, – начался уже семь минут назад?

– По уважительным причинам! – отчеканил Василий Макарович, пытаясь обойти Анфису по широкой дуге и прорваться к директорскому кабинету.

– Уважительная причина у тебя может быть только одна, – Анфиса метнулась в сторону, как опытный вратарь, и снова оказалась на пути дяди Васи. – Тяжелое заболевание с летальным исходом!

– Там, кажется, налоговый инспектор пришел, – сообщил Василий Макарович вполголоса.

– Где?! – в ужасе вскрикнула Анфиса и утратила бдительность.

Правда, она утратила ее только на ничтожную долю секунды, но этой доли дяде Васе как раз хватило, чтобы обойти ее и проскользнуть в кабинет директора.

Анфиса Николаевна отследила этот маневр и тут же ринулась следом за строптивым уборщиком.

В кабинете она застала следующую картину: хозяин, он же директор магазина, сидел за столом и о чем-то весьма доверительно беседовал с этим самым нарушителем дисциплины.

– Афанасий! – воскликнула Анфиса, которая на правах старейшего сотрудника была с хозяином на ты. – Афанасий, я должна поставить вопрос ребром: или ты сейчас же увольняешь этого старого бездельника, или я подаю заявление об уходе!

– Анфиса Николаевна, выйдите, пожалуйста, из моего кабинета! – довольно сухо ответил ей Бадейкин.

Анфиса изумленно уставилась на директора, широко раскрыла рот, видимо, намереваясь что-то возмущенно проговорить, тут же захлопнула его с тем гулким и отчетливым звуком, с каким захлопывает сквозняк дверь платяного шкафа, и вылетела из кабинета.

– Так что вы установили, Василий Макарович? – осведомился Афанасий, едва дверь за главбухом закрылась. – Это кто-то из сотрудников магазина?

– Нет, – уверенно ответил дядя Вася и поведал Бадейкину о том, как обнаружил тот путь, по которому неизвестный злоумышленник покидал магазин вместе с дорогостоящими товарами.

– Так что никто из сотрудников магазина не замешан в этих кражах, и если вы распорядитесь заколотить потайную дверь в подсобке, кражи немедленно и навсегда прекратятся.

– Ну, вы у меня просто камень с души сняли! – радостно проговорил Бадейкин. – Не представляете, как это неприятно – подозревать собственных сотрудников! Слава богу, теперь все это позади! Я могу спокойно смотреть в глаза персоналу!

Он повернулся к сейфу, открыл его и достал заранее заготовленный конверт с вознаграждением. Затем немного подумал и добавил в конверт еще несколько купюр, пояснив:

– Это вам премия за ту быстроту и деликатность, которую вы проявили в ходе расследования!

Василий Макарович горячо поблагодарил Афанасия и вышел из его кабинета.

В коридоре его поджидала Анфиса.

– Если ты, козел полорогий, думаешь, что можешь плевать на свои служебные обязанности… – начала она.

– Не горячитесь, Анфиса Николаевна! – остановил ее дядя Вася. – Я ведь с вами попрощаться хочу. Как это ни больно, но нам придется расстаться. Мне у вас в магазине очень понравилось, но придется уйти с такой замечательной работы, придется покинуть ваш дружный и сплоченный коллектив!

– Что, выгнал тебя Афанасий? – злорадно проговорила бухгалтерша. – Давно пора!

– Да нет, он меня, наоборот, очень просил остаться и даже предлагал серьезное повышение, хотел назначить своим заместителем по административно-хозяйственной части, но мне пришлось отказаться. Видите ли, Анфиса Николаевна, вчера меня нашел известный адвокат и сообщил, что в Якутске скончался мой двоюродный дедушка и завещал мне свою компанию «Якутские алмазы». Так что ничего не поделаешь, сегодня вечером вылетаю в Якутск, чтобы немедленно вступить в права собственности.

Закончив это удивительное сообщение, он прошел мимо Анфисы Николаевны, печатая шаг, как целая рота почетного караула, и покинул магазин.

Анфиса же еще долго стояла, разинув рот, и изумленно глядела ему вслед.

Дома кончился кофе. И как назло ужасно захотелось выпить чашечку. Причем немедленно. И я решила забежать к Миле – куплю у нее в зернах и выпью капучино, заодно и поболтаем.

Бонни остался дома, он нашел на нашем отгороженном сеткой участке какую-то нору и теперь с увлечением разрывал ее лапами в надежде обнаружить какое-нибудь животное. Подозреваю, что нора принадлежала обычной домашней крысе, да и то когда-то давно, поскольку любая уважающая себя хвостатая тварь, узнав, что рядом поселился такой беспокойный и огромный зверь, как бордоский дог, немедленно покинет свой дом навсегда, махнув рукой на сделанный недавно евроремонт и отличный вид из окна.

У Милы сейчас должно быть мало народу – редко кто вместо обеда обходится чашкой кофе, хотя бы и с пирожным.

Я скатилась по ступенькам, но перед стеклянной дверью задержалась. Дядя Вася потихоньку приучал меня к оперативной работе. И, между прочим, говорил, что никогда нельзя влетать в помещение с ходу, предварительно не оглядевшись.

«В квартиру идешь, где потенциальный свидетель находится или подозреваемый, – учил он, – не звони сразу, постой минутки две под дверью, послушай. На саму дверь посмотри – иногда она очень многое может сказать о людях, что в квартире живут».

«Да сейчас у всех двери одинаковые, железные, – возражала тогда я, – что про них скажешь… Разве что про хозяйку квартиры можно определить – неряха она или чистюля».

«А это как?» – удивился, в свою очередь, дядя Вася.

«А по ручке на двери и по коврику».

«И такое бывает важным! – продолжал дядя Вася свой семинар. – Опять же замки. Бывает – дверь дорогая, а замки на ней – полное барахло. Стало быть, несерьезные люди в квартире живут, неосновательные, больше думают, как пыль соседям в глаза пустить, чем о собственной безопасности. А как в квартиру или в какое другое помещение войдешь – сразу оглядись! Сколько комнат, где ванна-туалет, есть ли балкон или лоджия. Может, черный ход есть, но про это надо заранее знать, когда дом снаружи осматриваешь…»

Так или иначе, но я запомнила, что нельзя очертя голову никуда вламываться, даже в собственный подъезд. И задержалась на пороге, бросив взгляд в помещение кафе. И увидела, что за самым дальним столиком сидит Лешка Творогов, а с ним…

Очевидно, это была та самая аптекарша с Малого проспекта, кому еще и быть-то… Ну, не знаю, что он в ней нашел… Крашеная платиновая блондинка, вытаращенные голубые глаза, как стеклянные пуговицы, и явно лишний вес. Лоб гладкий – ни одной морщинки снаружи и ни одной извилины внутри. И самое ужасное, что на впечатляющих размеров бюст была натянута трикотажная кофточка в цветочек. Почти такая же, как у меня…

Сами понимаете, что такое стерпеть невозможно. Столкнуться нос к носу с новой пассией бывшего поклонника, да еще в одинаковой одежде! Разумеется, на мне кофта смотрелась гораздо лучше, но кто обратит внимание на такие мелочи? И потом, с Лешей у нас ничего такого не было, он только пытался за мной ухаживать, а я ловко уклонялась. Но поди докажи это посторонним! Даже Милка думает, что он меня бросил и нашел другую…

«Кругом! – мысленно скомандовала я себе. – Шагом марш!»

Развернулась на пятках и помчалась в обход. Ворота соседнего двора запирались на кодовый замок, код я давно выяснила у Милы. Проскочила один двор, свернула в другой и нашла маленькую неприметную дверь черного хода в Милкино кафе, как раз оттуда вышла посудомойка Валентина. Она выплеснула ведро воды на пыльные плитки двора, покрошила воробьям две черствые булочки и уселась на ящике покурить. Заметив меня, сощурилась и отвернула лицо. Я приблизилась и поняла, почему. Всю левую сторону Валькиной физиономии украшал красивый фиолетовый синяк – снова крупно поговорили они с мужем. Мила держит Валентину за то, что она работящая, а муж ее, когда не пьет, имеет золотые руки – любую бытовую технику починит, мелкий строительный ремонт тоже на нем.

– Ой, привет! – Валька улыбнулась и уселась поудобнее – меня она не стеснялась.

Я кивнула Валентине, проскочила в дверь и позвала Милу из подсобки.

– Ты чего это не как все люди, а как красный партизан? – удивилась было Мила, но тут же все поняла, взглянув на кофточку. – Да уж, угораздило тебя…

Она подала мне в подсобку чашку капучино и запустила кофемолку. А когда выключила, то оказалось, что возле стойки находится Леша Творогов и пристально смотрит на Милу.

– Тебе еще кофе, Лешенька? – проворковала она. – А Танечке у нас понравилось?

Ах вот как, эта дебелая аптекарша, оказывается, Танечка!

– Кто у тебя там, Василиса? – спросил Леша.

Ну, это же надо! Он услышал мой голос с другого конца зала. Или это любовь, или профессиональное…

Мила оглянулась, я сделала страшные глаза и замотала головой.

– Да что ты, Леша! – сказала Мила фальшивым голосом. – Я Василису уже месяц не видела!

Я решила махнуть рукой на кофе и спасаться бегством. Если бы не несчастная кофточка в цветочек! Ей-богу, приду домой и немедленно выброшу!

Слух у Леши оказался отменным. Он услыхал, как скрипнула дверь, и рванул за мной, перепрыгнув через стойку. И про аптекаршу свою позабыл толстомясую!

– Василиса, стой! – гаркнул Леша милицейским голосом. И не Леша вовсе, а капитан Творогов, вот как.

– Ну что ты так волнуешься, что переживаешь? – капризным голосом заговорила я. – У тебя там девушка сидит, для чего я еще тебе понадобилась?

– Ты во что это нас втянула? – заговорил он, подбежав и схватив меня за плечи.

– А что случилось?

Увидев, что я не манерничаю, а правда удивлена, Леша малость поубавил пыл.

– То и случилось, что фигуранта убили!

– Какого еще фигуранта? – по инерции спросила я, понимая уже, что случилась большая неприятность. И не у меня, а у моих двух капитанов. Причем по моей милости.

– Петьку Карбюратора шлепнули вчера днем, – угрюмо сообщил Творогов.

– А вы… успели? – с замиранием сердца спросила я, уже догадываясь, каким будет ответ.

– В том-то и дело, что успели! И вляпались, как полные идиоты! Слушай, ты эту подругу свою, как ее… Любу… хорошо знаешь?

– Да как тебе сказать… – я потупилась, – но что на нее покушались, я сама видела…

– Ладно, пока нам волну гнать не с руки, – сказал Творогов, – там другие этим делом занимаются. Может, и правда этого Карбюратора из-за наркоты прикончили… Только я тебе серьезно говорю – не лезь ты в это дело! Нехорошее оно, уж поверь мне!

После разговора с Лешей Твороговым я почувствовала себя не в своей тарелке.

Вот ведь сколько раз убеждалась – незачем лезть не в свое дело! Ни к чему хорошему это не приводит! И снова наступила на те же самые грабли… тоже мне, спаситель человечества! Как будто мне мало собственных проблем! Решила помочь незнакомой женщине только потому, что ее судьба показалась мне похожей на мою собственную, да еще потому, что наши собаки вроде как подружились! Нет, похоже, меня только могила исправит!

Вот что я знаю про эту Любу?

Ну, кое-что знаю – так ведь только с ее собственных слов! А она и приврать могла…

Теперь же из-за нее у Творогова с Бахчиняном, похоже, будут большие неприятности… А это значит, что следующий раз, когда мне самой понадобится их помощь, они десять раз подумают, прежде чем хоть пальцем пошевельнут!

Ну, конечно, в глубине души я надеялась, что это не так и что, по крайней мере, Леша Творогов сохранит ко мне хорошее отношение, но все же чувствовала себя виноватой перед ними. И думала, как бы загладить свою вину.

Первое, что мне пришло в голову, – это увидеться с Любой и потребовать у нее объяснений. Потому что, по зрелом размышлении, я сообразила, что она наверняка рассказала мне не все.

Наболтала-то она много – и про трудное детство, и про несчастную юность, и про трагическую смерть жениха, и про отвратительное обращение мужа… Прямо дамский роман писать можно! И я, как полная дура, всему сразу поверила.

Но, с другой стороны, я же сама видела, как она живет, – на съемной квартире, чашки целой и то нету… И покушения эти разные… А что муженек ее Петр Кондратенко от всего отпирался, так кто же милиции про себя признается, это уж совсем дураком надо быть… А Любин муж хоть и не дурак был, а все же где-то подставился. И мне надо узнать, не замешана ли в этом Люба. Потому что тогда получается, что я тоже виновата. Перед ребятами неудобно.

Долго не думая и не заходя домой, я свернула на нужную линию и отправилась к своей новой знакомой.

Правда, Бонни обязательно почувствует, что я без него ходила к его новой приятельнице Анджелине Джоли, и устроит мне по приходе грандиозную сцену, но я была строга. Разговор с Любой предстоял серьезный, а какая уж тут серьезность, если рядом флиртуют две огромные бойцовые собаки?

Короче, я шла в тот самый двор, где мы встретились с Любой, поскольку она снимала квартиру в том же доме.

Однако дойти до места я не успела, потому что наткнулась на нее на полпути. Люба вышла из одежного магазина на Среднем проспекте и столкнулась со мной нос к носу.

– Ой, привет! – воскликнула она оживленно. – Ты куда идешь?

– Привет, – ответила я довольно сухо. – Я шла как раз к тебе. Так что очень удачно, что мы встретились.

– Да, очень удачно! – подхватила она. – Я хотела тебе сказать… у меня такая новость…

– Это я тебе хотела сказать! – перебила я. – Твоя новость подождет, у меня новость поважнее! Твоего бывшего мужа убили!

Произнося эти слова, я вдруг поняла, что веду себя очень жестоко. Ведь все же это был ее муж, и нельзя так внезапно сообщать о его смерти. Пусть у них складывались ужасные отношения, пусть они уже фактически развелись – но все же муж есть муж, и такое неожиданное известие может выбить у нее почву из-под ног… Надо было ее как-то подготовить… сообщить это как-то помягче…

Но Люба даже нисколько не удивилась. Вернее, удивилась, но совсем не тому, о чем я беспокоилась. Она уставилась на меня, захлопала глазами и проговорила:

– Ну, надо же… так ты уже знаешь… ведь как раз это я и хотела тебе сказать!

Вот тут пришла моя очередь удивиться:

– И ты знаешь? А откуда?

– Мне соседка бывшая сказала, к ней из милиции приходили. Только не к ней, а к нам, то есть в ту квартиру, где мы раньше с Петром жили…

Действительно, как же я сразу не сообразила. Ведь Люба по закону – все еще его жена, и ясно, что ей должны были сообщить о его смерти в первую очередь.

Тут я внимательнее пригляделась к ней и поняла, что по сравнению с нашей первой встречей Люба очень переменилась, стала буквально другим человеком – нет прежнего страха в глазах, лицо порозовело, взгляд прояснился…

И тут до меня дошло, что она от смерти своего бывшего муженька только выиграла.

– Постой-ка, подруга! – Я схватила ее за плечо и уставилась на нее тем специальным следовательским взглядом, какому меня учил дядя Вася. – Ты мне точно ничего не хочешь рассказать? Если хочешь, то сейчас – самый подходящий момент!

– Ты это о чем? – прощебетала она с прежним оживлением в голосе.

Мы стояли посреди тротуара, вокруг непрерывным потоком текла толпа, и на нас уже недовольно оглядывались.

Тогда я, не выпуская Любино плечо, затащила ее в стеклянный павильон цветочного магазина. Там было тихо и прохладно. Многочисленные полки и прилавки были заставлены горшками и ящиками с цветущими растениями, на полу стояли ведра со срезанными розами, лилиями, гвоздиками и тюльпанами. В дальнем от нас конце павильона продавщица уговаривала симпатичную тетеньку средних лет купить какое-то безумно дорогое тропическое растение в керамическом горшке, поэтому ей было не до нас. В общем, вполне подходящие условия для серьезного разговора.

– Ты точно ничего не хочешь мне рассказать? – повторила я, сверля Любу пронзительным взглядом.

– Да что ты ко мне пристала! – Она вырвала у меня руку и отступила за пальму. – О чем ты толкуешь?

– Это я к тебе пристала?! – От возмущения я на какое-то время потеряла дар речи. – Да это ты буквально умоляла меня о помощи! И я, как последняя дура, пожалела тебя, поговорила со своими знакомыми из милиции. Они, в свою очередь, припугнули твоего бывшего мужа, а его буквально тут же убили. И теперь у моих знакомых огромные неприятности, а ты бегаешь по магазинам, довольная и жизнерадостная, как птичка!

Я перевела дыхание и снова надвинулась на нее:

– Признавайся, не причастна ли ты к смерти своего бывшего?

– Да ты что?! – возмущенно воскликнула Люба. – Да как ты могла подумать! Да как у тебя только язык повернулся!

– Вот интересно! – оборвала я ее. – А что, по-твоему, я должна была подумать? Знаешь, как говорят? Ищи, кому выгодно! Смерть мужа тебе очень даже выгодна! Та квартира, из-за которой вы переругались, теперь однозначно достанется тебе. Так что больше не придется мыкаться по съемным углам. И наверняка еще какое-то имущество унаследуешь. Но даже не это самое главное! Ты ведь в ярких красках рассказывала, как твой бывший тебя доставал, как пытался тебя убить…

– Это не выдумки! – выкрикнула Люба. – Ты же знаешь, что это правда! Он действительно покушался на мою жизнь!..

– Допустим, – я кивнула. – Тем более у тебя был самый серьезный мотив для убийства – самозащита! Ты могла убить его ради спасения своей собственной жизни! Или просто от страха…

– Как ты себе это представляешь? – Теперь в ее голосе звенели слезы. – Я в жизни мухи не убила, а он – здоровенный мужик, да еще с криминальными связями…

Я немного смягчилась: действительно, на убийцу Люба не очень похожа. Однако в жизни бывает всякое…

– Знаешь, от страха люди часто делают совершенно невозможные вещи, – продолжила я без прежней уверенности. – Говорят же, что самый опасный зверь – заяц, если загнать его в угол. Кроме того, ты могла сделать это не сама, а чужими руками… то есть нанять исполнителя, киллера…

Кажется, я произнесла последние слова слишком громко, потому что продавщица, которая стояла в дальнем конце павильона, повернулась в нашу сторону.

– Я думала, ты человек!.. – выпалила Люба и метнулась к выходу из магазина.

Я бросилась следом за ней, чтобы договорить, объясниться… наверное, я и правда перегнула палку…

И вдруг раздался страшный грохот, треск, звон бьющегося стекла, вокруг посыпались осколки…

Я по инерции пробежала еще несколько шагов, выскочила из павильона и налетела на Любу, едва не сбив ее с ног. Только тогда я остановилась и оглянулась.

В стеклянной стене павильона зияла огромная дыра. Собственно, от этой стены почти ничего не осталось – ее вдребезги разнесла выносная стрела автомобильного крана, который проезжал мимо магазина. Видимо, эта стрела на ходу открепилась, развернулась и со страшной силой врезалась в стену павильона.

Сейчас кран с нелепо откинутой стрелой стоял на углу, как раненое животное.

А страшная, зияющая дыра в стене была как раз в том месте, где какую-то минуту назад стояли мы с Любой, выясняя отношения.

Выходит, если бы она не психанула и не выбежала бы из магазина, а я не устремилась бы следом за ней – нас обеих сейчас не оказалось бы в живых. Если бы нас не убило стрелой крана, то непременно изрезало бы осколками стеклянной стены…

Из павильона донеслись испуганные голоса, и в дверях показались две женщины – продавщица и покупательница.

Они были бледные, всклокоченные, но живые и даже, кажется, не пострадали. То есть отделались испугом.

Вокруг разрушенного магазина быстро собралась толпа зевак. Все высказывали свое мнение по поводу происшедшего, однако никто не спешил на помощь.

– Это водитель автокрана виноват! – авторитетно заявлял толстый лысый мужчина. – Не закрепил как следует стрелу! Просто удивительно, что никого не убило!

– Под суд пойдет, паразит! – со странным удовлетворением проговорила тщедушная старушка в розовой детской панамке. – Непременно срок получит! А где он сам-то?

– Сбежал! – отозвался другой мужчина, поменьше ростом, но зато кудрявый. – Психанул и сбежал! Но это ему не поможет, его все равно найдут по документам…

Я взглянула на кабину крана: там действительно никого не оказалось…

Невольно вспомнив историю нашего знакомства с Любой, я повернулась к ней… и едва ее узнала: от оживленной, жизнерадостной молодой женщины, которую я встретила всего полчаса назад, осталась одна тень.

Люба была бледна как полотно, губы ее тряслись, зубы стучали, а глаза буквально вылезали из орбит.

В общем, она выглядела как тогда, при первой нашей встрече, когда на нас упало ведро.

– Снова… – проговорила она дрожащим голосом и схватила меня за руку: – Снова это началось… я думала, после его смерти все закончится, но он и с того света пытается меня достать…

– Да ладно тебе, – я попыталась ответить решительно и спокойно, но у меня это не очень-то получилось. – Да брось, подруга… это случайность… несчастный случай…

Надо сказать, что я и сама своим словам не верила.

Столько несчастных случаев один за другим – согласитесь, это выглядит неправдоподобно. С другой стороны, Любин муж убит, сведения об этом я получила, можно сказать, из первых рук, а покушения на ее жизнь продолжаются… нет, все это как-то странно. Мне захотелось задать свежеиспеченной вдове несколько вопросов.

Однако Люба тряслась как осиновый лист, лепетала что-то невразумительное, и в таком виде добиться от нее какого-то связного ответа не представлялось возможным. Я схватила ее за плечи и как следует встряхнула.

Создавалось впечатление, что я трясу мешок с костями, но никакого прока от моих действий не было. Люба явно утратила связь с реальностью.

Тем временем к месту происшествия подъехала машина «Скорой помощи», следом за ней – милицейская машина с включенной мигалкой. Толпа зевак сразу поредела. Милиционер, выбравшийся из машины, потрясенно разглядывал развороченный павильон, второй начал опрашивать свидетелей.

Я решила, что нужно скорее уносить ноги самой и уводить Любу, потому что ничего хорошего от ее беседы с милицией не ждала: начнет болтать про убитого мужа, который мстит ей с того света…

Короче, пока до нас не дошла очередь, я решительно подхватила Любу под руку и поволокла ее прочь от разбитого павильона. Она не сопротивлялась, только послушно переставляла ноги и продолжала что-то бессвязно бормотать.

Мы прошли пару кварталов, и я начала уставать: тащить на себе это подобие человека было очень утомительно, а главное – совершенно неинтересно.

Остановившись передохнуть, я увидела рядом вывеску с завлекательной надписью «Приятного аппетита».

Это была самая низкопробная рюмочная, какие еще попадаются в старых районах города и возле вокзалов. Само собой, я такие заведения никогда в жизни не посещала, но тут у меня мелькнула идея, как привести Любу в человеческий вид и добиться от нее, выражаясь милицейским языком, признательных показаний.

Я решительно толкнула стеклянную дверь рюмочной и втащила внутрь свою раскисшую подругу.

У меня возникло ощущение, что на машине времени мы перенеслись во времена застоя.

В просторном, тускло освещенном помещении рюмочной стояло десятка полтора пластиковых столов, вокруг которых группировались мрачные личности с опухшими от длительного пьянства физиономиями и неизбывной тоской во взоре. Эти личности жаловались друг другу на ужасные жизненные обстоятельства, на черствость и неблагодарность окружающих и употребляли внутрь самое распространенное народное лекарство от депрессии – дешевую водку в пластиковых стаканчиках, которую разливала за стойкой внушительная полнокровная особа неопределенного возраста в кокетливой кружевной наколке и с полным ртом крупных золотых зубов.

Имелась и закуска – мелко нарезанная селедка на пластиковых же тарелочках, дряблые соленые огурцы, синеватая отварная картошка и лиловые кольца репчатого лука. Впрочем, закуской здешние завсегдатаи не злоупотребляли, и если кто-то из них ее все же брал, то исключительно для того, чтобы доказать себе и окружающим, что еще не совсем спился и у него пока что есть будущее.

Наше с Любой появление не осталось незамеченным: за ближайшими столиками началось заметное оживление, а один относительно трезвый тип помахал рукой и радушно предложил:

– Девочки, присоединяйтесь! Угощаю!

Я проигнорировала это щедрое предложение, прислонила Любу к свободному столику и взяла у буфетчицы два стаканчика водки и тарелочку с закуской.

Однако, пока я донесла эти деликатесы до нашего стола, рядом с Любой уже образовался потертый мужичок неопределенного возраста с редкими кривыми зубами и обширной лысиной, который что-то нашептывал моей приятельнице.

– О, подруга! – проговорил этот красавец, увидев меня, и уставился горящими глазами на водку. – А мы тут уже познакомились… но ты не стесняйся, присоединяйся к нам, будь как дома!

С этими словами он потянулся к одному из принесенных мной стаканчиков.

Я шлепнула его по руке и беззлобно проговорила:

– А ну, проваливай! Нам поговорить надо!

– У, какая строгая! – забубнил кавалер. – Прямо как моя бывшая жена, не к ночи будь помянута…

Однако настаивать он не стал и послушно удалился. Видимо, понял, что я не намерена шутить.

Воспользовавшись паузой, я поднесла стаканчик к губам Любы и строго приказала:

– Выпей!

Она послушно проглотила половину стаканчика, я быстро засунула ей в рот кусочек селедки и картофелину. Люба закусила, и в глазах ее появилось осмысленное выражение.

– Ну что – теперь ты можешь разговаривать?

Она удивленно огляделась и спросила:

– Где это мы?

– Пока еще на этом свете, – успокоила я ее, – что легко может неожиданно измениться. Поэтому лучше соберись с силами и постарайся вспомнить, кто еще, кроме мужа, может желать твоей смерти. Потому что муж из этого списка уже вычеркнут волей обстоятельств…

Любины глаза снова начали наливаться ужасом, и я поспешно влила в нее оставшуюся в стаканчике водку. Она заметно приободрилась и заговорила вполне нормальным голосом:

– Да никто… кому я нужна? Вот разве что Римма Васильевна… или Алиса…

– Это кто такие? – строго осведомилась я. С Любой в ее теперешнем критическом состоянии надлежало действовать решительно и строго, без всяких сантиментов. Задавать конкретные прямые вопросы, требовать от нее таких же прямых ответов и не рассусоливать. Главное – не дать ей жалеть себя и лить пьяные слезы, а то до ночи в этом гадюшнике проваландаемся.

– Я ведь по профессии парикмахер… – начала Люба издалека. – Сперва, когда за Петьку вышла, думала, не буду работать, а потом поняла, какой он жлоб… из-за каждой копейки приходилось перед ним унижаться! Ну, я и решила пойти на работу – и деньги свои будут на карманные расходы, и не так скучно.

Люба устроилась парикмахером в крупный салон красоты. Но работала она не в самом салоне, а на выезде – то есть обслуживала обеспеченных клиенток на дому. Такая работа ее больше устраивала – не нужно было постоянно ходить на работу, а денег выходило ничуть не меньше.

У нее имелось несколько постоянных клиенток, которых она посещала два-три раза в месяц, а еще случались разовые выезды – причесать перед свадьбой невесту и подружку или подготовить занятую женщину к корпоративной вечеринке. При таких разовых выездах платили хорошо, особенно если свадьба, но все же основной заработок приносили постоянные клиентки.

Одной из них была Римма Васильевна, обеспеченная деловая дама, или как сейчас выражаются, бизнесвумен.

Было ей лет пятьдесят, и выглядела она не моложе своего возраста. Оно и понятно – у работающей женщины нет времени на бесконечные омолаживающие процедуры, да и сама работа не способствует безупречному внешнему виду. Каждая налоговая проверка оставляет после себя несколько седых волос!

Люба приезжала к ней раз в неделю – постричь, уложить и подкрасить волосы. Пока краска ложилась на волосы, Люба с позволения хозяйки пила на кухне кофе и отдыхала.

С некоторых пор к ней во время таких перерывов стал присоединяться Олег, шофер Риммы Васильевны.

Они пили кофе и болтали о всяких пустяках. Люба не придавала этим разговорам особого значения.

Но однажды Олег придвинулся к ней поближе и попытался обнять.

– Отстань! – Люба беззлобно оттолкнула его. – Ты же знаешь, я замужем…

– Да какая разница! – не отставал Олег. – Твой муженек небось тоже на стороне погуливает…

И в это мгновение на кухне возникла Римма Васильевна.

С багровым от гнева лицом, с вздыбленными от ярости, намазанными густой бурой субстанцией недокрашенными волосами, она выглядела устрашающе.

– Мерзавка! – завопила Римма и бросилась на парикмахершу, пытаясь вцепиться ей в волосы. – Прохиндейка! Потаскуха подзаборная! Дрянь бесстыжая! Втерлась ко мне в дом и покусилась на самое дорогое – на моего Олежека!

Люба, которая только теперь поняла, что Олег выполняет в этом доме не только водительские обязанности, уворачивалась от взбешенной мегеры и в то же время пыталась объяснить ей, что вовсе не покушалась на мужскую честь шофера-многостаночника.

– Мы ничего такого не делали! – кричала она, прячась за огромный холодильник. – Да у меня и в мыслях ничего не было! Он сам…

– Не верь ей, Римусик! – возражал Олег, отстаивая свою незапятнанную репутацию. – Ты же знаешь, я никогда… это она…

Разумеется, слова Олега значительно лучше доходили до Риммы Васильевны.

Короче, Люба с большим трудом сумела покинуть поле боя, отделавшись несколькими царапинами, разорванной блузкой и выдранной прядью волос.

Однако Римма Васильевна нажаловалась на нее хозяйке салона, а самое главное – среди клиенток салона пополз слушок, что Люба между делом заводит романы с мужьями, любовниками и сыновьями обеспеченных женщин…

В итоге ее уволили из салона, и Любе с большим трудом удалось устроиться в другой, которым владела давняя конкурентка ее прежней хозяйки.

Здесь все было по-прежнему – разовые выезды и постоянные клиентки. Впрочем, салон был не такой раскрученный, и клиенток у Любы стало поменьше.

Одной из них была Алиса – холеная жена довольно обеспеченного бизнесмена.

Люба посещала ее часто, дважды в неделю.

В принципе характер у Алисы был хороший, не скандальный, хотя платила она довольно скупо, сверх прейскуранта давала гроши, говорила, что муж дает ей мало денег. При этом сама она была разодета как кукла и на себе, любимой, явно не экономила.

Кроме того, по некоторым косвенным признакам Люба замечала, что у Алисы явно есть любовник.

– То по телефону при мне разговаривает так, что сразу видно – не с подружкой и не с каким-нибудь посторонним мужиком, то говорит, что по магазинам собирается, а сама макияж закажет такой, с которым только на любовное свидание идти… То вся такая томная, утомленная… явно после бурных ласк, и не с мужем… да что говорить! – сама себя перебила Люба, – женщина такие вещи сразу просекает! Тем более она меня нисколько не стеснялась, вроде как за прислугу держала…

Как-то раз, когда Люба пришла к Алисе на очередной сеанс, она застала в доме самое настоящее сумасшествие. Алиса металась по комнатам, растрепанная и красная как вареный рак, прислуга Ангелина рыдала на кухне, а муж стоял посреди гостиной мрачный и зловещий, как тень отца Гамлета.

– Что у них стряслось? – вполголоса спросила Люба рыдающую Ангелину.

Та прервала рыдания и осипшим от слез голосом сообщила, что у Алисы пропали очень дорогие часы, усыпанные бриллиантами, – подарок мужа к пятой годовщине свадьбы. И вот теперь в доме творится черт знает что, все перевернули вверх дном, часов не нашли и первым делом, конечно, обвинили ее – Ангелину.

Тут на кухню влетела Алиса (что само по себе было удивительно – судя по всему, она вообще не знала, где у нее в квартире находится кухня). Уставившись на Любу, как на ядовитое насекомое, она воскликнула срывающимся голосом:

– А может, это ты? Кроме тебя и Ангелины, больше некому…

За спиной у хозяйки уже возвышался муж, который смотрел на парикмахершу мрачным подозрительным взглядом.

– Имей в виду, – проговорил он сурово. – Если это ты – лучше сразу отдай, иначе… иначе я тебе не завидую!

Люба побагровела от возмущения и тут же ушла из дома Алисы, на прощание громко хлопнув дверью.

Впрочем, ей это ничуть не помогло: уже на следующий день среди клиенток салона пополз упорный слух, что она не только сбивает с пути истинного мужей и любовников, но еще и ворует ценные ювелирные изделия.

Так что Любу уволили и из этого салона.

Причем на этом ее неприятности не кончились: она стала замечать за собой слежку. Видимо, муж Алисы всерьез поверил в ее причастность к краже и решил проследить за ее связями и знакомствами, чтобы выяснить, кому она могла сбыть украденные часы.

Поскольку совесть у Любы была совершенно чиста, она старалась не обращать на слежку внимания и жила как прежде, пытаясь найти новую работу.

И вот во время этих поисков она как-то случайно сломала замочек на своих собственных сережках, подаренных мужем в первый год после свадьбы.

От кого-то из клиенток она знала адрес приличного ювелира, к которому и зашла без всякой задней мысли.

Сережку ювелир починил прямо при ней, а после ухода Любы к этому же ювелиру зашел хорошо одетый мужчина с маленькой собачкой на руках.

Посетитель сказал ювелиру, что хочет сделать своей жене хороший подарок ко дню рождения и что в средствах он не ограничен.

Разумеется, ювелир от таких слов пришел в хорошее настроение и стал показывать клиенту браслеты и серьги, перстни и кулоны, колье и броши.

На столе ослепительно сверкали бриллианты и изумруды, но придирчивый клиент морщился и повторял, что все это – не то, что он ищет что-то особенное…

Собачка на руках посетителя тоже презрительно тявкала, показывая свое отношение к предлагаемым украшениям.

Наконец ювелир положил перед капризным посетителем усыпанные бриллиантами дамские часики.

Тут клиент заметно оживился, сказал, что это – хороший вариант, и достал мобильный телефон.

– Я позову жену, пусть она сама взглянет, если ей понравится – я куплю эти часы… не беспокойтесь, она недалеко, подъедет буквально через несколько минут!

Ювелир был немного озадачен: он думал, что клиент хочет сделать жене сюрприз… однако желание клиента – главный закон жизни, и он согласился подождать.

Пока же попросил свою секретаршу принести им кофе.

Через десять минут дверь открылась, но в кабинет ювелира вместо жены придирчивого клиента вошел муж Алисы. Той самой Алисы, из-за которой Люба потеряла работу.

Оказывается, придирчивый клиент ювелира был никакой не клиент, а высококлассный и дорогой частный детектив, нанятый мужем Алисы для слежки за парикмахершей.

Увидев, как Люба зашла к ювелиру, детектив решил сыграть небольшую сценку, и в результате нашел часы…

Муж Алисы посмотрел на стол и однозначно заявил, что часы – те самые, украденные у его жены.

После этого он грозно навис над ювелиром и потребовал, чтобы тот признался, откуда у него взялись эти часы.

– Иначе я от твоего бизнеса камня на камне не оставлю! – пообещал разгневанный муж.

– А я-то что? – Расстроенный ювелир пожал плечами. – Мне эти часы принесла женщина, я ей предложил хорошую цену – она согласилась… это моя работа!

– Какая женщина – вот эта? – И суровый муж положил на стол перед ювелиром несколько фотографий Любы.

– Нет, не эта… – ювелир одну за другой откладывал фотографии. – Да вот же она, вот эта!

На фотографии Люба была запечатлена за работой – она укладывала волосы своей клиентке, Алисе.

И ювелир показывал вовсе не на парикмахершу, а на клиентку.

– Как – эта? – пролепетал ошарашенный муж, постепенно прозревая.

– Да, именно она! – уверенно подтвердил ювелир и еще раз показал на Алису.

Картина предстала перед мужем во всей полноте.

Он и раньше подозревал жену в неверности, но теперь отпали последние сомнения. Вскоре тот же детектив выяснил имя любовника. Как оказалось, он играл в казино и проиграл большие деньги. Алиса, чтобы выручить своего возлюбленного, продала часы ювелиру, а когда муж как-то спросил о них, сделала вид, что часы пропали, и обвинила в краже приходящую парикмахершу.

Муж развелся с Алисой, но постарался сделать это без шума, заботясь не столько о репутации жены, сколько о своей собственной.

Разумеется, репутация Любы интересовала его в самую последнюю очередь, то есть совсем не интересовала, и как она ни пыталась оправдаться, среди клиенток салона однозначно установилось мнение, что она нечиста на руку.

– Сама же она меня опорочила и сама же на меня затаила! Мол, это я ей жизнь сломала… – закончила Люба свой рассказ и уже сама лихо хлопнула водки.

– Как же ты все это узнала? – недоверчиво осведомилась я. – Вряд ли Алиса тебе это рассказала.

– Зачем Алиса? – проговорила Люба немного заплетающимся языком. – Ангелину я как-то встретила в магазине, прислугу Алисину… она мне все это рассказала… в красках и с подробностями… Как муж Алиску за волосы по полу возил… потом всю морду ей разукрасил… Сама понимаешь, прислуга все видит…

– Да, – согласилась я. – У этой Алисы, конечно, на тебя здоровенный зуб имеется, прямо как у слона бивень…

– Да я-то при чем? – вздыхала Люба, допивая остаток водки. – Я же через нее пострадала, и она же на меня затаила…

Она подперла подбородок кулаком и пригорюнилась. Еще минута – и начнутся пьяные жалобы, она будет размазывать слезы по щекам и выяснять, уважаю ли я ее. Нужно быстрее уводить ее отсюда, перед этим выяснив все, что можно.

– Ну-ка, дай мне адрес этой Алисы. Ну, заодно и Риммы Васильевны. Я проверю, не их ли это работа…

На самом деле, я не очень представляла, как это проверить, но хотела убедить Любу в своих возможностях. Не из хвастовства, а чтобы ее успокоить.

– Щас вспомню… – Люба наморщила лоб, а потом осмотрела стол: – А водки больше не осталось? Чтобы память освежить…

– Да ты, подруга, уже все выпила. И тебе, пожалуй, хватит, я тебя тащить домой волоком не собираюсь, мне это не под силу…

– Да я в порядке! – воскликнула Люба совершенно пьяным голосом и махнула рукой, сбросив на пол пустой стаканчик. – Вот, записывай… – И она продиктовала мне два адреса и телефона.

Едва я успела их записать, как рядом с нашим столом возник субъект в сером свитере с продранными на локтях рукавами, с каким-то кривым лицом и носом того непередаваемого цвета, который выдает закоренелых алкоголиков.

– Па-азвольте угостить даму! – забормотал он, выдыхая на нас неповторимый запах застарелого перегара. – Я вижу, дама хочет добавить, а у меня как раз есть!.. – И он гордым жестом светского льва поставил на стол перед Любой зеленый флакончик с надписью «стеклоочиститель «Свежесть».

– Товарищ, пошел-ка ты отсюда! – проговорила я относительно миролюбиво. – Адрес знаешь или требуется уточнить?

– Зря вы так, дама! – В голосе алкаша прозвучала глубокая, выстраданная обида. – Я не какой-нибудь! Я человек с прошлым! Я в прежние времена был доцентом, преподавал это… материально-техническое снабжение свинооткормочного комплекса и историю отечественного свиноводства!..

– Вот и шагай… к свиньям!

– Зря вы так, дама! – повторил бывший доцент. – Вы вот говорите, о чем не знаете! Свиньи, между прочим, – очень умные и иногда даже воспитанные животные! А некоторые отличаются даже врожденной интеллигентностью!

– В отличие от многих людей! – вставила я. – Не будем указывать пальцами…

– Именно! – Доцент обрадовался моей подсказке. – Особенно свиньи белой степной породы, которые, кроме всего прочего, отличаются чрезвычайной чистоплотностью!

– Вот и поучились бы у них! – Я отодвинулась от него. – Короче, ты, бывший доцент, иди к свиньям!

– Вы, наверное, так суровы со мной из-за этого напитка? – Он взглянул на стеклоочиститель. – Но это меня сосед угостил… он работает на комбинате, где это средство делают. Ну, и угостил меня… сам бы я такое не купил, но соседа не хотел обидеть. А кстати, неплохой оказался напиток! У него такой богатый букет с ярко выраженной фруктовой нотой и удивительное послевкусие!.. Так что вы не сомневайтесь, дамы, угощайтесь, проверено!

Люба с интересом уставилась на зеленую бутылку.

Я подхватила ее под локоть и выволокла из рюмочной.

– Все, подруга, теперь срочно домой и проспись!

– Ну вот… – вздыхала она. – Только было у меня исправилось настроение… сама же меня туда привела!

– Это была моя ошибка!

– Ты видела, какой успех я имею среди мужчин? – не унималась она. – Да тебе просто завидно!

Я кое-как довела ее до дома, уложила на диван и накрыла пледом. Хотела поручить ее заботам Анджелины Джоли, но ротвейлерша неприязненно фыркнула и демонстративно удалилась на кухню: как и большинство собак, она не переносила пьяных.

Я уже хотела уйти, как вдруг Люба приподнялась, сбросила плед и проговорила совершенно трезвым голосом:

– Я тебя нанимаю!

– Что? – Я сперва не поняла ее и приняла эти слова за пьяный бред. – Спи, спи, подруга, завтра поговорим!

– Я тебя нанимаю! – повторила она. – Я ведь теперь, после смерти мужа, женщина обеспеченная, так я тебя нанимаю как частного детектива. Чтобы ты выяснила, кто убил Петьку и главное – кто за мной охотится. Детали контракта обсудим завтра…

С этими словами она снова плюхнулась на диван и заснула глубоким здоровым сном.

Дома за время моего отсутствия разразился грандиозный скандал. Бонни так увлекся разрыванием норы неизвестного животного, что прорыл небольшой такой, но качественный туннель под сеткой на соседский участок. А там как раз теща хозяина присела отдохнуть после сельхозработ в своем аккуратном садике.

Бонни не имел в виду ничего плохого, он просто хотел познакомиться. И вот, представьте себе, женщина задремала в шезлонге на мягком весеннем солнышке и проснулась от того, что кто-то легонько тронул ее лапой. А когда она открыла глаза, то увидела перед собой огромную слюнявую морду, и пасть у этой морды была величиной с приличный дорожный саквояж! И еще клыки…

Надо сказать, что теща не окочурилась тут же в шезлонге от разрыва сердца. И даже не потеряла сознание от ужаса. Насчет чего другого я не уверена, но вроде бы тоже все в порядке. Теща даже нашла в себе силы заорать и замахнуться на Бонни шлангом, который валялся тут же, на чисто вымытых плитках дорожки.

В результате все кончилось порванным домашним передничком в горошек и прокушенным в четырех местах шлангом. И еще оскорбленный до глубины души Бонни загнал несчастную женщину на крышу собственного дома.

Дело было так. К входной двери она подойти не сумела, для этого надо было миновать Бонни, который, расправившись со шлангом, сидел у крыльца, плотоядно облизываясь. Ворота у них открываются автоматически, а пульт, валявшийся на крыльце, опять же оказался недоступен. К задней стороне дома к стене была прислонена лестница, и теща вскарабкалась по ней на крышу. А потом сбросила лестницу вниз, потому что боялась, что Бонни заберется по ней следом. Недалекая женщина не понимала, что лестница просто не выдержала бы веса Бонни, да он и не слишком ловок – все же не в цирке работает.

Я подоспела как раз вовремя – в проезд между домами заворачивала машина МЧС. Ее вызвали соседи из другого дома, с которыми теща объяснилась морской сигнализацией, использовав вместо флажков куски все того же многострадального передника.

Несмотря на выволочку, устроенную мной, Бонни выглядел страшно довольным проделанными мероприятиями. МЧС тоже нашлось дело – снимать тещу с крыши. В результате я оплатила вызов, порванный передник и прокушенный шланг. Парни из МЧС вели себя невозмутимо – они и не такое на своей работе видали. А сосед, тещин зять, принимая от меня деньги, подозрительно блестел глазами и выглядел почти таким же довольным, как Бонни.

Он пресек мои многословные извинения, сообщив, что теща его – женщина крепкая, просто так ее не изведешь, никакая, извините, холера ее не возьмет, отоспится денек и снова будет как огурчик. Потом потрепал Бонни по загривку и ушел.

– Ну, ты даешь! – сказала я этому чудовищу, запирая за соседом дверь. – Ты что себе позволяешь? Хочешь меня со всеми соседями перессорить? Нам же тут жить!

Бонни зевнул во всю пасть с громким подвыванием. Это означало, что я снова его бросила, ему стало скучно, оттого все и получилось. И если бы я всегда брала его с собой, когда куда-нибудь ухожу, то всем было бы гораздо лучше.

Я сделала вид, что не понимаю его намеков.

Наутро я собиралась препоручить Бонни заботам дяди Васи, но его городской телефон снова не отвечал, а по мобильному он звонить запретил – дела у него, видите ли, важные. Что ж, у меня тоже теперь дела, я работаю на Любу Кондратенко.

Брать с собой собаку на расследование невозможно, оставить его в садике я не рискнула, сначала нужно вырытый им тоннель надежно забетонировать. Если же запереть этакую махину в двухкомнатной квартире, то по возвращении я найду там жалкие обломки моего жилья. Бонни там тесно, и от тоски он переломает мебель и перебьет всю посуду.

Я решила вопрос по-другому: поскольку квартира на втором этаже пустует после ремонта, я заперла Бонни в нашем общем подъезде, постелив его матрасик на лестничной площадке.

– Будь умницей, – сказала я Бонни, – когда вернусь, пойдем с тобой к Энджи, она, наверно, скучает…

«Надо больно», – Бонни засопел и отвернулся.

Римма Васильевна, которая первой значилась в коротком списке подозреваемых в злодеяниях против моей клиентки, жила за Тучковым мостом, на Петроградской стороне, неподалеку от городского зоопарка. Фирма, которой она владела и руководила, находилась в том же доме, что и ее квартира. Удобно – не надо ехать на работу, застревая в пробках или давясь в общественном транспорте…

Все-таки материальная обеспеченность имеет массу положительных сторон!

Я оглядела красивый старый дом, недавно отремонтированный, и увидела на одном из подъездов скромную вывеску:

«ООО «Гигиея». Медицинское оборудование и сопутствующие товары».

Вот она, фирма Риммы Васильевны! Название, конечно, звучит не очень благозвучно, но для фирмы, торгующей медицинским оборудованием, вполне подходит: Гигиея – греческая богиня здоровья, дочь бога медицины Асклепия, та самая особа, которая кормит змею из чаши на медицинской эмблеме.

Неподалеку от этого подъезда коренастая тетенька в синем сатиновом халате поливала из шланга нарядный цветник. Я невольно залюбовалась лиловыми гиацинтами, махровыми нарциссами и чудесными разноцветными тюльпанами.

Для сбора оперативной информации я решила использовать неоднократно проверенный вариант: зайти в офис фирмы якобы с намерением устроиться на работу и разведать все, что удастся.

Однако, хотя день был рабочий и время самое что ни на есть приемное, дверь фирмы «Гигиея» оказалась заперта.

– Девушка, – окликнула меня дворничиха со шлангом. – Тебе чего надо-то? Почта, что ли, для этой «гиены»?

– Да нет, – ответила я расстроенным тоном, кстати, совершенно искренним. – Я хотела на работу сюда устроиться… в газете объявление нашла, что им требуется бухгалтер…

– Эка, спохватилась! – Дворничиха перекрыла воду и подошла поближе с явным намерением поговорить. – Им, то есть «гиене» этой, больше никто не требуется, и долго не потребуется!

Она сделала вид, что снова собирается приступить к тщательной поливке растений, но великий режиссер Станиславский наверняка сказал бы: «Не верю!».

– Почему не потребуется? – не сдавалась я, чувствуя, что она ждет от меня расспросов.

– Потому и не потребуется, что неприятности у них большущие! Просто агромадные! Хозяйка-то, Римма, значит, Васильевна, вообще сейчас на даче…

– На даче? – На этот раз я и вправду была удивлена. – Цветы, что ли, разводит? Так это же очень приятно, а вы говорите – неприятности… какие же это неприятности!

Я невольно вспомнила розы, которые разводила на собственном участке – давным-давно, в другой жизни, когда у меня был муж и загородный дом с чудесным садом. И розы, как они там сейчас без меня, бедные…

– Какие цветы! – Дворничиха посмотрела на меня как на ненормальную. – На даче показаний она, у прокурора! Под следствием Римма Васильевна!

– Под следствием?! – Я сделала стойку, как охотничья собака, почуявшая свежую дичь. – А что же она такое натворила? Убила, что ли, кого?

– Типун тебе на язык! – отмахнулась дворничиха. – Зачем убила-то? Она, Римма, по другой части, за махинации ее посадили!

Дворничиха подошла еще ближе ко мне и продолжила, доверительно понизив голос:

– Она, значит, всякими товарами медицинскими торговала, так?

– Так, – согласилась я, на всякий случай взглянув на вывеску. – Вот же, именно так и написано…

– Написано-то оно верно, – продолжила тетка. – Только эти самые товары у нее были левые!

– Краденые, что ли?

– Не то, чтобы краденые, – дворничиха запнулась, прежде чем произнести сложное слово, – гуму… гуманитарные! Поступали они, значит, бесплатно от всяких там… спонсоров для разных больниц и детских учреждений. Начальник, который этим делом ведал, отправлял их вместо больниц на склад, а потом, когда у них срок годности кончался, продавал задешево Римме Васильевне. Ну а она их уже за большие деньги перепродавала и с тем начальником делилась. Теперь вместе с ним под следствием, только срок им пополам не поделят, наоборот – за соучастие больше дадут…

– Ну надо же! – Я постаралась показать свою заинтересованность. – А вы-то как про это узнали?

– Как узнала? Ты, девушка, имей в виду: дворник знает все! Мимо нас ни одна муха не пролетит без документов! Кто к кому ходит, кто с кем гуляет, кто записанный, а кто так… у этой-то, у Риммы, через что все раскрылось?

– Через что?

– Так через полюбовника! Полюбовник ее заложил, он же шофер! Олегом зовут!

– Да что вы говорите?! – На этот раз я действительно очень заинтересовалась, потому что про Олега Люба упоминала. Он играл в ее истории, можно сказать, ключевую роль.

– Точно тебе говорю! Римма-то, она ему совсем житья не давала, ревновала к каждой собаке. Ну, он терпел-терпел, ради денег-то, а потом, видно, надоело, и решил от нее избавиться. А Римма, она такая – кремень-баба, у нее не забалуешь! Шаг влево, шаг вправо – голову оторвет! Ну, так он ее и заложил, чтобы ей уж не до него было…

– Ну, надо же! – воскликнула я с интересом. – Какая история! Через любовь женщина пострадала!

– Ага, через любовь! – Дворничиха пригорюнилась. – Мы, бабы, завсегда через любовь страдаем! Только этот-то, полюбовник ее, тоже ничего не выиграл. Думал, Римму засадит, а сам будет как сыр в масле кататься. Уже собрался со Светкой из шестнадцатой квартиры на Канары. Да не тут-то было! Римма на него со зла тоже много чего навешала: что он ей не только полюбовник, но и сообщник. Вроде он отмазался, а только все равно, пока следствие идет, дал подписку о невыезде, так что не то что на Канары – к бабке в деревню выехать не может! И на работу никуда его не берут…

– Да что вы? Шофером-то?

– Шофером-то, может, и взяли бы, да он-то к другому привык! А про него теперь все знают, как он со своей хозяйкой обошелся, так что никто его не хочет брать…

Дворничиха еще что-то говорила, но я уже слушала ее вполуха, обдумывая результаты своей разведки.

Если все, что рассказала мне осведомленная дворничиха, – правда (а у меня нет причин ей не верить), если Римма Васильевна сейчас находится под следствием, да еще по вине своего любовника – ей уж точно сейчас не до Любы.

Она про нее сейчас и думать забыла, не то что устраивать бесконечные покушения на ее жизнь! У нее самой сейчас заботы куда более серьезные, чем месть незадачливой парикмахерше! Так что можно вычеркнуть Римму из списка подозреваемых…

Список этот и без того был очень коротким, а теперь в нем осталось всего одно имя – Алиса.

Я заглянула в листок, где был записан адрес Алисы.

Судя по адресу, она жила совсем недалеко, тоже на Петроградской стороне, так что я даже не стала брать машину, а за пять минут дошла пешком.

И остановилась, залюбовавшись домом, где обитала Алиса.

Дом был пятиэтажный, новый, но замечательно красивый: выдержанный в стиле модерн, облицованный полированным гранитом, с чудесными балкончиками и окнами. Окна эти, как свойственно модерну, почти не повторялись: круглые и овальные, квадратные и прямоугольные, и совсем удивительной формы, напоминающие лист лотоса. В общем, архитектор приложил массу старания и проявил удивительную фантазию, зато дом прекрасно вписался в историческое окружение.

Само собой, квартиры в этом доме стоили очень дорого.

Перед ним стояли соответствующие машины – новенькие «Мерседесы», «Лексусы», «Инфинити», «Ягуары» и даже один ярко-желтый «Корвет».

Само собой, над подъездом имелась видеокамера.

Я пригорюнилась: войти к Алисе будет далеко не так просто, как я надеялась.

Однако решила не опускать руки раньше времени, подошла к подъезду и нажала кнопку с номером квартиры.

– Вы к кому? – осведомился строгий голос в динамике.

– К Алисе… – начала я, собираясь наплести какую-нибудь уважительную причину своего визита.

Однако это не понадобилось: замок приветливо щелкнул, и дверь открылась.

Удивляясь легкости, с какой я проникла в эту цитадель современной буржуазии, я прошла к лифту и поднялась на третий этаж.

Остановившись перед нужной дверью, собралась нажать на звонок, но дверь сама распахнулась, и на лестницу вылетела женщина лет сорока с лицом, покрытым от волнения красными пятнами. Одета она была дорого и безвкусно, тщательно подкрашенные волосы растрепались. Незнакомка чуть не налетела на меня, с трудом избежала столкновения и устремилась к лифту, восклицая что-то странное:

– Ну, ты меня еще попомнишь! Ты еще пожалеешь! Ты еще кровавыми слезами обольешься!

Я пожала плечами и вошла в прихожую.

Но тут же попятилась и выглянула на лестницу, чтобы проверить номер квартиры.

Никакой ошибки не было, квартира та самая, в которой жила Алиса. Однако в прихожей, как в приемной врача, на выставленных в ряд стульях, сидели женщины.

Стулья были одинаковые – с гнутыми ножками, с круглыми спинками, обитыми голубым шелком в цветочек, очень напоминающие гамбсовские стулья из знаменитого романа Ильфа и Петрова. Тем более что и стояло их ровно двенадцать.

В отличие от стульев женщины были очень разные – постарше и помоложе, покрасивее и пострашнее, потолще и похудее, получше и похуже одетые.

Объединяло их всех только выражение лица – странное соединение страдания, надежды и неприязни.

Женщин было только пять, так что большая часть стульев пустовала.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась я к ближайшей женщине, рыхловатой блондинке лет сорока пяти. – Я не ошиблась, это квартира Алисы Станиславовны?

– Естественно, – женщина взглянула на меня как на идиотку. – А чья же еще? Вы садитесь, ждать придется долго! – И она показала мне на ближайший свободный стул.

– Ждать? Чего ждать? – удивленно спросила я.

Блондинка оглядела меня с ног до головы, как будто я сморозила очередную глупость, и процедила:

– И не надейтесь, без очереди все равно не пропустят! Здесь, милочка, все равны, как на кладбище!

В полной растерянности я опустилась на стул.

Как бы узнать, что здесь происходит?

Моя соседка утратила ко мне интерес и замолчала. Только время от времени ее губы беззвучно шевелились, причем по выражению ее лица было похоже, что она кого-то проклинает.

Прошло несколько минут, в конце коридора открылась дверь, оттуда вылетела очередная женщина, такая же взвинченная и красная, как та, которую я встретила на лестнице.

Все женщины в очереди напряглись, уставившись на нее, а одна, самая решительная, вполголоса спросила:

– Ну как?

– Потрясающе! – выпалила счастливица и бросилась к выходу из квартиры, бормоча: – Ну, теперь-то ты пожалеешь! Ты у меня попляшешь!..

Дверь кабинета снова приоткрылась, в прихожую выглянула горничная в черном платье с передником и проговорила:

– Следующая!

Первая женщина из очереди вошла в кабинет, и в прихожей снова наступила тишина.

Я решила ждать и надеяться на свою сообразительность. Такой подход прежде себя оправдывал.

Прошло часа полтора, та же самая сцена повторилась еще несколько раз, в прихожую подтянулись новые посетительницы, и наконец подошла моя очередь.

Перед этим из кабинета вышла та самая рыхлая блондинка. В дверях она еще немного задержалась и проговорила через плечо:

– Да, и обязательно чтобы волосы выпадали! Клочьями, клочьями, как у больной собаки!

Выслушав ответ, она плотоядно улыбнулась и устремилась к выходу, а на ее месте возникла прежняя горничная и с заученной улыбкой проговорила:

– Следующая, пожалуйста!

Я прошла в кабинет.

Впрочем, назвать это помещение кабинетом можно было только с натяжкой. Это было что-то среднее между кабинетом врача в дорогой клинике, приемной ясновидящей из американской комедии и модной гостиной современной гламурной женщины.

Стены комнаты были выкрашены черным. Возле черной стены стоял низенький диванчик, обитый розовой кожей. На полу была расстелена натуральная шкура зебры. Под потолком висела люстра из множества розовых и сиреневых кристаллов. Посредине кабинета стоял изящный столик, на котором были разложены в ряд японский цифровой тонометр, хрустальный шар, внутри которого клубился голубоватый туман, чучело маленького крокодила с розовыми камешками вместо глаз и стеклянная банка с притертой пробкой, до половины заполненная каким-то зеленым порошком.

В дополнение к этому странному набору на столе горели три черные свечи в тяжелом серебряном канделябре.

За столом сидела красивая молодая женщина в черном облегающем платье, с гладко зачесанными темными волосами и сильно подведенными глазами.

Я пересекла кабинет и хотела опуститься в низкое розовое кресло по другую сторону стола, но вдруг дверь за моей спиной снова распахнулась, и в комнату влетела еще одна женщина.

Правда, сказать, что она «влетела», было неправильно: она скорее ввалилась, прихрамывая поочередно на обе ноги. Лицо ее покрывали странные белесые пятна, одна щека была подвязана платком, а волосы спрятаны под неуместной в теплую погоду шерстяной шапочкой.

Эта странная особа оттолкнула меня, отбросила горничную, подлетела к столу и, буквально рухнув в кресло, взмолилась:

– Сделайте что-нибудь! Я не могу так существовать!

– Алиса Станиславовна, я пыталась ее остановить… – оправдывалась горничная.

– Ничего, я разберусь! – отмахнулась хозяйка кабинета и повернулась к странной посетительнице: – Чего вы от меня хотите?

– Ваша работа? – проговорила та, показав на свое лицо, и тихо застонала.

Алиса молчала, барабаня пальцами по столу.

– А это? – Посетительница сняла свою шапочку, и я увидела пегие, сухие волосы, часть которых тут же клочьями выпала на стол.

– Так жить нельзя! – взвыла несчастная. – А еще зубы, зубы! – Она схватилась за подвязанную щеку. – Признавайтесь, это ваша работа? Я знаю, Анна ходила к вам! Она сама хвасталась…

– Женщина, вы обратились не по адресу! – сухо проговорила Алиса. – Идите в косметическую клинику, вам там помогут! А также к стоматологу, к дерматологу…

– Ага, и еще к десяти врачам! – прервала ее посетительница. – И никто мне не поможет! Я в салон красоты пошла, так они даже не смогли волосы покрасить, ни одна краска не ложилась! А они еще и выпадают…

– Не знаю, чего вы от меня хотите!..

– Очень даже знаешь! – Посетительница перегнулась через стол. – Убери это все, или я подам на тебя в суд!

– Что? В суд? – Алиса громко расхохоталась. – И что вы скажете? Что я навела на вас порчу? Да с вами никто и разговаривать не станет! Вас поднимут на смех!

Посетительница закрыла лицо руками и бурно разрыдалась.

Горничная переглянулась с хозяйкой, подошла к рыдающей особе и осторожно взяла ее за плечо. Та резко отбросила ее руки, распрямилась и заговорила совсем другим голосом, тихим и умоляющим:

– Я погорячилась… извините… но вы меня должны понять, я уже дошла до предела… про суд – это, конечно, глупо, но, может быть, мы договоримся по-хорошему? У меня есть деньги, я вам заплачу, только сделайте что-нибудь!

– Одну минуточку… – Алиса достала из ящика стола толстый блокнот в переплете из змеиной кожи, перелистала его и, найдя нужную запись, наморщила лоб: – Услуга оплачена сроком на полгода, а прошло только три месяца… не знаю, не знаю…

– Ведь Артур все равно уже от меня ушел…

– Это неудивительно! – сухо проговорила Алиса, оглядев посетительницу с ног до головы.

– Умоляю, сделайте что-нибудь! – Женщина схватила Алису за руки и попыталась их поцеловать. Алиса брезгливо отстранилась.

– Умоляю! Я заплачу любые деньги!

– Ну, не знаю… – На красивом лице Алисы появилось задумчивое выражение. – Дело в том, что я не уверена… навести порчу я умею, вы это сами видите…

– Да уж… – выдохнула та и мучительно поморщилась: – И не только вижу, но и чувствую…

– Навести – да, а снять… это гораздо сложнее, требует больших энергозатрат…

– Не сомневайтесь, я все оплачу!.. Я оплачу ваши энергозатраты, только дайте мне надежду, иначе… иначе я наложу на себя руки!

– Ну, с этим торопиться не стоит… ладно, попробую что-то сделать! – Алиса сделала в своем блокноте какую-то пометку и снова взглянула на несчастную жертву: – А сейчас попрошу вас оставить мой кабинет. Вы мешаете мне вести прием.

– А аванс? Я заплачу вам аванс… – Посетительница поднялась из кресла, расстегивая сумочку.

– С этим не стоит торопиться. Я пока не знаю, смогу ли я вам помочь.

– Но я могу надеяться?

– Надежда умирает последней… Надя, проводите женщину!

Горничная взяла посетительницу под руку и бережно, но целеустремленно провела ее к двери.

Алиса облегченно вздохнула и повернулась ко мне:

– Извините… неожиданная накладка… присаживайтесь! Простите, что вас задержали. Конечно, женщину можно понять – ее заказали по полной программе, с дополнительными услугами и на большой срок…

Я опустилась в кресло и сложила руки на коленях, как примерная ученица.

– Я вас слушаю! – проговорила Алиса выжидательно.

Я молчала, лихорадочно придумывая линию поведения.

– Итак? – поторопила меня Алиса. – Я понимаю, многие не сразу решаются… это довольно трудно… так кто это – любовница мужа? Свекровь? Начальницу? Любимую подругу?

– Что – «любимую подругу»? – переспросила я удивленно.

– Ну, вы не представляете, как часто просят навести порчу на заклятую подругу! – Алиса улыбнулась. – Бывает, что подруга увела парня или просто слишком хорошо выглядит…

Я все еще молчала, и тогда Алиса пододвинула ко мне красиво отпечатанный лист:

– Вот, ознакомьтесь с теми услугами, которые я могу предложить своим клиенткам!

Сверху на листе было крупно напечатано «Прейскурант».

Ниже, более мелким шрифтом, шел перечень предоставляемых услуг:

– Зубная боль – 500 у.е.

– Мигрень – 500 у.е.

– Нервное дрожание рук – 300 у.е.

– Выпадение волос – 700 у.е.

– Аллергические высыпания на коже – 500 у.е.

– Ночные кошмары – 400 у.е.

– Бессонница – 500 у.е.

– Тяжелая депрессия с мыслями о самоубийстве – 1000 у.е.

Дальше было еще несколько аналогичных пунктов, но я проглядела их невнимательно и перешла к примечаниям:

«Стандартная продолжительность наведения порчи – три месяца с момента заключения договора, по желанию клиента срок может быть продлен до полугода или далее. При продлении срока наведения порчи до полугода суммарная стоимость заказа увеличивается в полтора раза, при продлении до года – в два раза. Более длительные сроки оговариваются отдельно».

– Ну что ж, – напомнила о себе Алиса. – Вы ознакомились с перечнем предоставляемых услуг, так что пора приступить. Хочу напомнить вам, что в коридоре дожидаются приема другие клиентки. Итак, на кого вы хотите навести порчу? На свекровь? На начальницу?

И тут меня осенило. Свекрови у меня нет, тем более – начальницы, но вот кому я с удовольствием подпортила бы настроение – это своему бывшему муженьку. А плату за «услуги» включу в счет за свое расследование, Люба сама сказала, что она теперь – женщина обеспеченная и вполне может заплатить… Тем более в прейскуранте написано, что при заключении договора вносится только аванс в размере тридцати процентов от стоимости заказа.

– Я хочу навести порчу на своего бывшего мужа Селезнева Владимира Сергеевича! – отчеканила я решительно.

Алиса посмотрела на меня с интересом:

– Мужчин мне заказывают редко, очень редко… в девяти случаях из десяти клиентки заказывают женщин. Но это, конечно, ваше дело. Итак, какой будем делать комплект? Косметический или депрессию и бессонницу?

– Пожалуй, бессонницей его не проймешь! – Я вспомнила, как мой бывший спал, оглашая весь дом оглушительным храпом. У него над ухом хоть из пушки стреляй, а ему хоть бы что! Депрессия и он – тоже понятия несовместимые, так что остаются только, по выражению Алисы, косметические услуги.

– Давайте сделаем выпадение волос, – решилась я наконец. – Ну, и еще, для комплекта, зубную боль… а можно сделать так, чтобы у него выпали имплантаты?

Я вспомнила, как он ставил эти имплантаты и сокрушался из-за их цены, и подумала, что это было бы для него особенно ощутимым ударом.

– Имплантаты? – Алиса задумалась, а затем сделала в своем блокноте пометку. – Не знаю, раньше я не пробовала, но надо же повышать профессиональное мастерство. Тем более что окончательно вы расплатитесь со мной только после получения видимых результатов, так что вы ничем не рискуете.

Я представила, как мой бывший облысеет, а потом будет маяться зубной болью, и почувствовала на своем лице ту самую плотоядную улыбку, с какой выходили из кабинета Алисы предыдущие клиентки.

Алиса еще что-то записала в блокноте и подняла на меня глаза:

– У вас есть его фотографии?

– Нет, – ответила я с искренней неприязнью. – Я все его фотографии порвала после развода!

– Как я вас понимаю! – Взгляд Алисы затуманился от собственных воспоминаний. – Но что же делать? Без фотографии, конечно, будет сложнее, но попробуем. Тогда скажите мне точную дату его рождения.

С этим было проще.

– Третье октября тысяча девятьсот семьдесят четвертого года! – отчеканила я.

Еще бы мне не помнить день его рождения, если я каждый раз заранее обдумывала, какой ему сделать подарок да какой праздничный обед приготовить! И чем он мне за все это отплатил… вспоминать не хочется, какой я оказалась дурой!

– Хорошо, – Алиса записала дату рождения и уставилась на меня выжидающе.

Правильно поняв ее взгляд, я отсчитала деньги (мне едва хватило на оплату аванса), подписала стандартный договор и вышла из кабинета.

Следующая клиентка прошла в кабинет, а я не пошла к выходу, а подсела к ожидающим своей очереди женщинам.

Мне хотелось побольше разузнать про Алису.

– Вы не знаете, она действительно обеспечивает хороший результат? – вполголоса спросила я худощавую брюнетку средних лет с красными глазами. – А то, знаете, деньги платишь большие, так хочется знать наверняка…

– А вы видели, какая тут от нее выскочила? – подняла на меня брюнетка воспаленный взор. – Ну, эта, в шапочке! Хромая, зубы подвязаны, лицо все в пятнах…

– Так, может, она подставная! – предположила я. – Работает с Алисой по договору, как живая реклама… такую увидишь – действительно, последние деньги отдашь!

– Женщина, да что вы такое говорите! – вмешалась в наш разговор бесцветная особа с дергающейся щекой. – Моя троюродная сестра обращалась к Алисе по поводу своей начальницы. Та стерва просто житья не давала! Но после визита к Алисе ей стало не до моей сестры! У нее теперь нервное расстройство желудка, от туалета вообще не отходит! Главное – ни один врач не в состоянии поставить диагноз, и никакие лекарства не помогают! Так что грымзе пришлось уволиться, и сестру назначили на ее место! А вы говорите – реклама!

– Да, расстройство желудка – это хорошо! – мечтательно проговорила брюнетка. – Надо будет взять на вооружение!

– А вы кого хотите заказать? – заинтересовалась бесцветная. – Извините, конечно, за любопытство… подругу? Начальницу?

Брюнетка взглянула на нее подозрительно, поджала губы и процедила:

– А вы, собственно, почему интересуетесь?

– Ну, мы же все здесь в равном положении! Я вот, например, не стесняюсь и могу прямо сказать, что хочу заказать сотрудницу жилконторы! Ту, которая принимает заказы на вызов сантехника и прочий мелкий ремонт. И готова сообщить это хоть по радио, чтобы другим неповадно было хамить и издеваться!

Брюнетка взглянула на нее с искренним уважением и доверительно проговорила:

– А я закажу невестку! Достала меня – просто сил нет! Уже такие мысли были… цианистый калий пыталась достать!

– Для себя или для нее? – деловито осведомилась еще одна дама, которую разговор живо заинтересовал.

– Для нее, конечно! Но потом подумала – поймают, посадят… а тут знакомая рассказала про Алису, ну, я и решилась… по крайней мере, безопасно!

– Попробуй докажи! – радостно воскликнула бесцветная. – Да за порчу вообще нет статьи!

– Извините, – я придвинулась к этой бесцветной даме, которая произвела на меня впечатление чрезвычайно осведомленной особы. – Извините, а вы не в курсе, как у Алисы Станиславовны открылся ее удивительный дар? Давно она занимается… практикой?

Дама действительно оказалась в курсе и явно обрадовалась благодарному слушателю.

– Началось у нее все после развода… – начала она издалека. – Муж с ней обошелся очень грубо – бил ее, оставил совершенно без средств к существованию…

Как раз историю Алисиного развода я знала, можно сказать, из первых рук, но ничего не стала говорить, чтобы не лишать рассказчицу удовольствия, и только внимательно слушала ее.

– Она пыталась отвоевать у мужа загородный дом, квартиру, но у него все было записано на подставных лиц, а сам он по бумагам оказался буквально нищим, так что Алиса осталась с носом…

Это уже было интересно, и я навострила уши.

– Вот тогда-то у нее и открылась удивительная способность. Она, конечно, очень разозлилась на мужа и мысленно пожелала ему: чтоб твоя машина разбилась.

Дело в том, что ее муж очень любил свою машину, «Инфинити», изготовленную по спецзаказу. И что вы думаете? Буквально через неделю Алиса узнает через общих знакомых, что муж попал в аварию, сам не пострадал, но его машина разбита вдребезги и не подлежит ремонту. Конечно, с первого раза Алиса не связала это напрямую со своим пожеланием, однако тогда же подумала: вот бы еще и загородный дом у него сгорел! Раз уж мне он не достался, так пусть и ему тоже не достанется… и что вы думаете?

Рассказчица сделала паузу и взглянула на меня, чтобы убедиться в моем внимании. Я не подвела, изобразив живейший интерес к рассказу, и она продолжила:

– И ровно через неделю его дом действительно сгорел! То ли неисправности проводки, то ли рабочий, который ремонтировал трубы в подвале, оставил непогашенный окурок возле банки с растворителем, только дом сгорел как спичка! А дом оказался не застрахован – то ли муж не успел что-то оформить, то ли пожалел денег на страховку, короче, результат, можно сказать, впечатляющий!

Дама поглядела на меня победно, убедилась, что ее рассказ пользуется успехом, и продолжила:

– После второго случая Алиса уже задумалась, но решила, теперь уже сознательно, поставить еще один, третий опыт. У мужа оставалась в собственности еще одна квартира, переведенная в нежилой фонд. В ней находился офис его фирмы. И вот Алиса решила использовать свой дар, чтобы еще больше подгадить мужу, а заодно заставить его поделиться с ней собственностью.

Она ему позвонила и говорит: «Так и так, дорогой, ты уже лишился машины и дачи? Хочешь, чтобы эти неприятности продолжились? Если не хочешь, отдай мне свою городскую квартиру. Вот эту самую», – рассказчица обвела жестом квартиру, в которой мы находились, и продолжила рассказ: – Муж, конечно, и слушать ее не стал: «У меня, говорит, конечно, полоса невезения, но ты тут ни при чем, и моей квартиры тебе не видать как своих ушей! И можешь хоть удавиться от злости!»

Алиса его выслушала и говорит: «Ну, дорогой, как знаешь, только я тебя предупреждаю – через неделю жди неприятностей».

И что вы думаете? Через неделю были выходные, а в понедельник Алисин муж приходит на работу и застает картину полного разгрома. Его офис залит ржавой вонючей водой, вода во всех комнатах по колено, компьютеры и прочая техника безнадежно испорчены, папки с документами размокли, запах в офисе стоит, как в вокзальном туалете, всюду лежат обвалившиеся куски потолка, и с этого самого потолка потоками льется вода…

Алисин муж бросился наверх, колотит дверь – а ему никто не открывает. Тогда он вызвал начальника жилконторы, милицию, требует, чтобы взломали дверь, – а они ему наотрез отказывают. Даже слушать его не хотят.

Оказывается, над его офисом жил какой-то опасный тип – то ли криминальный авторитет, то ли крупный милицейский начальник. Он со всей семьей уехал на Мальдивы, а у него в квартире прорвало канализацию, со всеми, буквально, вытекающими последствиями.

В общем, воду, конечно, перекрыли, но пока тот верхний жилец не вернулся, с потолка прилично капало. А когда тот приехал, он Алисиному мужу ясно дал понять, что ничего ему платить не собирается. Эту квартиру офисную теперь ни отремонтировать, ни продать невозможно, все рабочие материалы и документация пропали, и сотрудники разбежались, почувствовав, что с этим человеком ничего, кроме неприятностей, не заработаешь.

А Алиса ему звонит и мило так спрашивает: «Ну как, дорогой, тебе понравился мой сюрприз? Хочешь еще? Можно устроить!»

А он и ответить ей не может – на нервной почве заикаться начал.

«Что, дорогой, – Алиса спрашивает, – у тебя со здоровьем проблемы? Нет? Значит, будут!»

Ну, тут он совсем перепугался, однако от испуга голос появился, и говорит: «Ладно, отдам тебе квартиру, только оставь меня в покое!»

В общем, Алиса получила квартиру, но жить-то ей не на что, доходов никаких, а работать она не привыкла. Не идти же уборщицей или кассиршей в супермаркет! А тут как-то рассказала она за рюмкой… кофе своей близкой подруге, как с мужем все удачно получилось. А подруга и говорит: «Слушай, Алиска, а ты не можешь по дружбе такую же штуку свекрови моей организовать? Совсем достала! Всюду за нами таскается – и в отпуск норовит увязаться, и в ресторан… а муж у меня, ты же знаешь, тюфяк и мямля, своей дорогой мамочке слова поперек сказать не может! Вот, ты только посмотри на эту мегеру!» – И она положила перед Алисой фотографию свекрови.

Алиса решила перед подругой не ударить в грязь лицом. Тем более что фотография свекрови произвела на нее сильное впечатление. Такие раньше вывешивали на стендах «Их разыскивает милиция».

«Что, – говорит, – ты хочешь ей устроить? Пожар на даче или потоп в квартире? Или уж сразу дорожно-транспортное происшествие с летальным исходом?»

«Да ты что! – отвечает подруга. – Дача у нас общая, в квартире мы живем одной, так что я себе не враг… и машину тоже жалко. А вот нельзя ли ей какие-нибудь пятна на лице устроить, или облысение, или нервную почесуху… чтобы ей из дому выходить не хотелось? Я бы тебе по гроб жизни была благодарна!»

Алиса пообещала, и что вы думаете? Через неделю у этой несчастной женщины – я имею в виду свекровь – выпали практически все волосы, все лицо покрылось жуткими струпьями, да еще, в качестве бонуса, началась страшная зубная боль! С тех пор она все свободное время проводит у дерматологов и стоматологов, и ей некогда портить жизнь невестке! Причем ни один врач не способен ей помочь, даже диагноз не может поставить!

Рассказчица сделала паузу, чтобы я могла как следует осознать ужасное положение незнакомой мне женщины и вместе с тем поразительное могущество Алисы Станиславовны.

Выждав с минуту и решив, что я вполне прониклась этими мыслями, бесцветная особа продолжила:

– Ну, сами понимаете, если о чем-то знают две женщины – через неделю об этом узнает весь город. Так что вскоре к Алисе обратилась малознакомая женщина с просьбой сделать что-нибудь с будущей невесткой. Тут Алисе пришло в голову: если на такую деятельность есть спрос, почему она делает это бесплатно? Алиса запросила с той женщины приличные деньги, и та, разумеется, не стала торговаться: она готова была на любые жертвы и на любые расходы, чтобы расстроить свадьбу! Ну, когда у той девушки по лицу пошли лиловые пятна, а волосы начали выпадать клочьями, о свадьбе быстро забыли, а слава Алисы выросла как гриб после дождя! Ну, и понеслось… скоро она поставила дело на поток, устроила приемную, и, как видите, дела у нее пошли прекрасно. Ведь у каждой женщины есть или свекровь, или невестка, или заклятая подруга…

– А если произойдет конфликт интересов? – осведомилась я. – Если свекровь закажет невестку, а невестка – свекровь? Или две подружки закажут друг друга?

– Ну, тут уж ничего не поделаешь! Значит, обе женщины пострадают… согласно прейскуранту!

В это время в прихожую снова выглянула горничная, пригласив следующую клиентку. Моя собеседница извинилась и отправилась в кабинет – подошла ее очередь.

«С ума сойти можно, – размышляла я, шагая к остановке автобуса, – каким только способом люди не зарабатывают! Судя по квартире Алисы, денежки текут к ней рекой! Однако я бы не хотела таким делом заниматься. Хотя, конечно, способности Алисы сильно преувеличены, клиентки делают ей широкую рекламу, но все же хорошо бы, если бы муженек мой облысел. И чтобы имплантаты выпали, пускай на новые тратится».

Тут мысли мои перескочили на собственные дела, которые шли не блестяще. Ясно только, что Алиса непричастна к покушениям на Любу. Скорей всего, она и думать про нее забыла, поскольку все у нее после развода сложилось отлично. Но если бы захотела она Любе напакостить, то не выбрала бы такой хлопотный и дорогостоящий способ. Это же надо людей нанимать – крановщика, того парня, что сбросил ведро, водителя едва не сбившей Любу машины… Зачем тратиться, когда можно просто навести порчу? Это Алисе ничего не будет стоить, и никто не узнает, а удовольствие доставит несомненное…

Нет, Алису, как и Римму Васильевну, следует из списка вычеркнуть. И тогда я остаюсь на том же месте, с которого начинала, зря только день потратила. Хотя, как утверждает дядя Вася, отрицательный результат – тоже результат.

И если вы думаете, что, вернувшись домой, я застала тишь да гладь и полный порядок, то глубоко ошибаетесь.

Оказалось, что во время моего отсутствия к нам в дом пришел электрик. Он шел целенаправленно, по вызову, в квартиру на втором этаже, чтобы повесить люстру и два бра в коридоре. Электрик был мужчина непьющий и аккуратный, поэтому хозяин дал ему все ключи – от подъезда и от квартиры. Хозяину, видно, не хотелось отпрашиваться с работы, к тому же он ничем особенно не рисковал, поскольку квартира стояла пустая.

Открыв дверь своим ключом, электрик никого в подъезде не увидел, потому что я, уходя, выключила свет, чтобы Бонни спокойно подремал. С ходу протопав на второй этаж, электрик быстро выполнил работу и отправился вниз, чтобы уйти. Но не тут-то было.

Бордоские доги в принципе собаки охранные и бойцовые. Но в качестве охранных их используют как личных телохранителей.

Поскольку Бонни достался мне уже взрослым, вполне сформировавшимся псом, я понятия не имею, ходил ли он в собачью школу. Подозреваю, что если и ходил, то получал там одни двойки, и в конце концов его выперли оттуда за неуспеваемость. Потому что более непослушной и недисциплинированной собаки я в своей жизни не видела. Хотя, конечно, я не специалист. Бонни, разумеется, готов за меня в огонь и в воду, но это потому, что он меня безумно любит. И я его тоже, о чем я уже говорила неоднократно.

Итак, пес спокойно спал на своем матрасе, который был величиной с небольшую цирковую арену. И что ему взбрело в голову посчитать себя служебной овчаркой? Очевидно, спросонья. Потому что Бонни поступил, как настоящая сторожевая собака: злоумышленника он впустил, но выпускать не собирался.

Представляю себе физиономию электрика, когда он увидел в полутьме подъезда два горящих глаза и оскаленные клыки. Да еще размеры… Бонни всех поражает своими серьезными габаритами, этого у него не отнимешь!

Как развивались события дальше, мне рассказал сам электрик, когда я отпаивала его чаем у себя дома.

Увидев такое чудовище, перепуганный электрик окаменел, занеся одну ногу на ступеньку.

Чудовище стояло, вытянувшись в струнку, мускулы вибрировали.

– Эй! – позвал несчастный мастер. – Хозяева, заберите собаку!

Чудовище в ответ плотоядно облизнулось, из чего электрик сделал неутешительный вывод, что хозяев собаки дома нет и помощи ждать неоткуда. Он почувствовал неудобство, оттого что стоит на одной ноге, и покачнулся.

Чудовище издало негромкий рык, как бы примериваясь. Мастер уставился в налитые кровью глаза, хотя ему очень не хотелось этого делать. Его колотил озноб, хотя спина была мокрой от пота.

Дог моргнул, и мастер за долю секунды поставил вторую ногу на ступеньку. Стоять стало легче, но чудовище взволновалось и переступило лапами.

Электрик почувствовал, что собственные ноги больше его не держат. Спасения не было. Сейчас это исчадие ада прыгнет – и загрызет его насмерть. А возможно, и загрызать будет нечего, своим весом чудовище просто раздавит его в лепешку.

Однако мастер оказался человеком мужественным. Зная, что помощи ждать неоткуда, он вспомнил лозунг советских времен, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, и постарался взять себя в эти самые руки.

Он пристально уставился в горящие глаза и затих. Чудовище снова моргнуло, тогда электрик сделал малюсенький шажок к стене. Дальше дело пошло быстрее. Каждый раз, когда дог моргал, мастер понемногу передвигался, и вот уже достиг стены и с облегченным вздохом к ней прислонился.

Чудовище повернуло голову и вопросительно рыкнуло – вроде бы злоумышленник, проникший в дом, не делал резких движений, а отчего-то оказался не напротив двери, а слева. Мастер был от природы наблюдательным человеком, в данном случае он понял, что страшилище, с которым привелось ему сойтись на узкой дорожке, злобное, опасное, но небольшого ума. Таким же образом, делая едва заметные движения, электрик сполз по стене на пол. Чудовище, которому надоело смотреть на нарушителя сверху, улеглось на свой матрасик и даже, кажется, задремало. Электрик запасся терпением и тоже затих.

Такую картину я и застала, вернувшись от Алисы. При звуке открываемого замка Бонни очнулся от дремы и приветствовал меня громогласным лаем. Он мотал хвостом и горделиво указывал на несчастного электрика, у которого не осталось уже сил даже на ругань.

Видя мое расстроенное лицо, электрик немного смягчился и милостиво принял порцию извинений и две чашки чая с бутербродами. Бонни я при нем нарочно не дала ни кусочка, чтобы пес осознал свою ошибку.

– И что мне с тобой делать? – вопросила я, выпроводив электрика за порог. – Ты понимаешь, что я работаю? Бонни, если ты продолжишь так себя вести, никто не станет меня нанимать, и нам будет нечего есть! Не будет денег на обычный сухой корм, я уже не говорю про твои любимые морепродукты!

«Рассказывай!» – просемафорил он мне глазами.

Вот и все мое воспитание.

Не было и речи о том, чтобы оставить этого негодяя дома, кстати, подошло время прогулки, так что Бонни был в своем праве, и мы отправились к Любе. Отправились без звонка, потому что мобильного у нее не имелось – муж расколотил, а в съемной квартире хозяин нарочно аппарат не установил, чтобы не подставили его потом на большие деньги за междугородние переговоры.

Мы очень удачно вошли в подъезд вслед за внушительной тетей в красном клетчатом пальто с двумя огромными сумками. Тетка поглядела на нас весьма неприязненно, но сказать ничего не посмела, потому что Бонни вроде бы совершенно случайно показал ей клыки. Подошел лифт – обычный, небольшой, куда помещается лишь четыре человека, тетка мигом всунула туда свои сумки и шмыгнула сама. И не осталось места даже для меня, не то что для Бонни. Я вздохнула и потянула его к лестнице.

По дороге я размышляла. Что-то слишком я забегалась в связи с этим делом. Нет бы посидеть дома, спокойно подумать… «Дурная голова ногам покоя не дает», – говорит по этому поводу дядя Вася, и часто бывает прав.

Внезапно я почувствовала, что мне очень его не хватает, его ворчания, его наставлений и нравоучений. Что греха таить, опыта в расследовании у меня маловато, а дядя Вася в своем деле собаку съел. Такую же большую, как Бонни.

Но ни за что не стану звонить ему первая, сказал же он, чтобы его не беспокоили, да еще таким пренебрежительным тоном! Он, видите ли, работает, а я тут что – груши околачиваю?

Люба жила на седьмом, но еще с шестого этажа мы услышали тягучий жалостливый вой – это заливалась Анджелина Джоли. Не могу сказать, что она переплюнула в этом занятии Бонни, – мой ненаглядный питомец по части воя даст сто очков вперед самой собаке Баскервилей, но все же звуки впечатляли. Бонни гавкнул тихонько и понюхал под дверью. Ротвейлерша, почуяв знакомый запах, радостно взвизгнула и заскребла лапами по двери со своей стороны.

– Энджи, ты что, одна дома? – на всякий случай спросила я, хотя и так все было ясно.

Бонни снова гавкнул, и тут же раскрылась дверь соседней квартиры, и на пороге показалась та самая тетка, что проскочила перед нами в лифт. Она успела переодеться из уличного в домашнее, то есть сменила красное клетчатое пальто на такой же красный плюшевый брючный костюм.

– Я буду ставить вопрос перед правлением нашего ТСЖ, – сказала она, не утруждая себя приветствием. – Это переходит уже всяческие границы! Невозможно находиться в квартире, через стенку все слышно! Воет как по покойнику!

– Типун вам на язык! – возмутилась я.

Энджи, сообразив, что мы не собираемся войти в квартиру и освободить ее из заточения, взвыла отчаянно.

– Сейчас же звоню в милицию! – пообещала тетка.

Бонни поглядел на меня вопросительно – съесть ее тотчас же или подождать еще немного? Как ни странно, тетка поняла его взгляд так же четко, как я. Она отпрыгнула за дверь и накинула цепочку. Не слишком разумный поступок, потому что хлипкая цепочка никак не поможет, если Бонни бросится на дверь всем своим немалым весом.

– Когда вы видели Любу в последний раз? – Я задала вопрос без надежды получить ответ, но тетка подумала и сказала, что сегодня утром они гуляли с собакой, она еще замечание сделала, чтобы не гадили во дворе, а эта, как вы говорите, Люба, ответила некультурно, послала, в общем, подальше.

«Расхрабрилась, значит, – подумала я, – теперь у нее есть своя квартира, отсюда скоро съедет, ей соседи не указ».

Бонни топтался у двери, Анджелина Джоли рыдала вовсе уже безутешно.

– Слушайте, может, она и вправду того? – спросила вдруг тетка вполне человеческим голосом и даже приоткрыла дверь. – Уж больно собачка убивается…

– Потерпите немножко, – с сочувствием ответила я, – если к ночи Люба не явится, тогда звоните в милицию. Она просто так загулять не могла, не бросила бы собаку.

Соседка поджала губы и хотела сказать какую-то гадость, но поглядела на Бонни, который ласковым ворчанием пытался утешить через дверь Энджи, и передумала. Мне с трудом удалось увести Бонни вниз, вслед нам несся неудержимый душераздирающий вой.

Н-да-а, соседка, пожалуй, права в своем недовольстве.

Мы вышли из двора и прошли по тихому переулку к автобусной остановке, подождали там немного, потом добрели до проспекта и вернулись назад. И тут увидели Любу, вылезающую из маршрутки. Если бы не Бонни, я бы ее не узнала. Все-таки мы за последние два дня довольно тесно общались. И я запомнила молодую женщину, побитую жизнью, конечно, напуганную и выбитую из привычной колеи, но все же достаточно привлекательную. Теперь же Бонни подвел меня к странной особе прилично за сорок. Надето на ней было какое-то жуткое черное пальто, волосы непричесаны и висят вокруг лица безжизненно. Под пальто виднелись все те же джинсы и кроссовки.

– Люба, ты ли это? – спросила я, подходя.

От звука моего голоса она вздрогнула и сделала попытку отпрянуть в сторону. Но Бонни ей этого не позволил. Люба поглядела на Бонни, взгляд ее малость прояснился, она перевела его на меня и пробормотала:

– А, это ты…

Было такое впечатление, что она находится в полной прострации. Может, все-таки наркотики?

– Ты вообще-то помнишь, кто я такая? – спросила я.

И, не дождавшись ответа, продолжала более агрессивно:

– Где ты пропадала весь день? Собаку бы хоть пожалела, она извелась вся, соседка уже милицию вызывать собралась.

– Милицию? – Люба неожиданно усмехнулась. – Вот это она зря, милиция со мной уже в большой дружбе. Жить они без меня не могут, говорят, что очень я на роль убийцы своего мужа подхожу!

– Так тебя менты, что ли, прихватили? – догадалась я. – На допросе была?

– Я боюсь! – Люба вдруг заплакала жалостно. – Василиса, если бы ты знала, как я ее боюсь!

– Кого? – спросила я, уже примерно представляя ответ.

– Там у них такая… следовательша, сама бледная как моль, глаза голубые, прозрачные, голос скрипит, как ворота на морозе…

– Лизавета Кудеярова? – в полном восторге спросила я. – Ну, подруга, тебе повезло!

Люба была в таком шоке, что даже не спросила, откуда я знаю следователя Кудеярову.

А знала я ее не понаслышке. В свое время, когда меня обвиняли в убийстве любовницы моего бывшего мужа (тогда еще настоящего), мне пришлось побеседовать по душам с Кудеяровой[4]. Впечатление от ее методов ведения следствия осталось самое неприятное. Так что сейчас я Любу вполне понимала.

– Вот что, пойдем-ка домой, там собака волнуется! – И я потащила ее во двор.

Соседка наверняка подглядывала за нами в «глазок», заметила, в каком Люба виде, и уверилась, что она сильно зашибает. Я еле сдержалась, чтобы не показать «глазку» язык.

Энджи от горя сделала лужу возле двери, куда мы все трое и вляпались. Это стало последней каплей. Я подхватила собак и побежала вниз, крикнув Любе, чтобы шла следом.

Она появилась через пять минут – сняла жуткое черное пальто, наскоро расчесала волосы и умылась.

– Водки больше не дам! – решительно заявила я. – Ты напьешься и заснешь, а нам надо поговорить. Вот, держи, – я протянула Любе пачку сигарет, она благодарно кивнула.

Собаки дотащили нас до своего пустыря, там мы отпустили их побегать, а сами уселись на поваленное дерево. Люба закурила неумело, что, несомненно, говорило в ее пользу, и начала рассказ.

Проснувшись утром после вчерашних обильных возлияний, она вспомнила только, что муж ее, Петр Кондратенко, убит, что милиция пока не может сказать, кто это сделал, но что ее жизнь, как это ни прискорбно признавать, теперь изменится к лучшему.

После большого количества дешевой водки, принятой накануне, на душе было муторно. Люба с трудом заставила себя принять душ и с отвращением глядела на чашку кофе, спрашивая себя, сможет ли она выпить эту чашку без последствий. Выходило, что не сможет.

– Пить надо меньше! – наставительно сказала я в этом месте ее рассказа.

Люба никак не отреагировала на мою шпильку, не огрызнулась даже, из чего я сделала вывод, что ей и вправду плохо.

Просидев над кофе долгое время, Люба очнулась от звонка в дверь. Мгновенно вспомнив о многочисленных покушениях на свою жизнь, она покрылась холодным потом от страха, но Энджи подняла такой лай, что не открыть было невозможно. Пришли двое, сказали, что из милиции, показали удостоверения.

– Один такой смуглый, черноглазый, обаятельный, а второй – ростом пониже, одет скромно, виду довольно неказистого? – снова влезла я в разговор.

– Не, один толстый, белобрысый, ресницы коровьи, а второй – высокий, худой как жердь, и залысины на голове, – ответила Люба.

Значит, не мои знакомые капитаны, не занимаются они этим делом. А жаль, можно было бы через них кое-что выяснить.

Тут я вспомнила, как сердито смотрел на меня в последнюю нашу встречу Леша Творогов, а темпераментный Ашот Бахчинян еще и сказал бы все, что он думает о безответственных особах, которые подставляют своих друзей под подозрение в убийстве, и поняла, что с этим делом придется мне разбираться самой, капитаны помогать больше не станут. Даже если это будет в их силах.

– Ты давай подробно, но по делу, – посоветовала я Любе, – а то наша беседа займет много времени, а у меня еще дела.

Люба посмотрела жалобно и сказала, что у нее тоже полно дел, но если ее арестуют, то не могла бы я хотя бы на время взять к себе Энджи. Собака ведь погибнет, у нее никого больше нет.

– Спокойно, подруга! – опомнилась я. – Не спеши поднимать руки, еще не вечер, и не из таких передряг выходили! Это у тебя такое настроение после общения с Кудеяровой, она, конечно, женщина особенная, но на нее тоже управу найти можно. Ты скажи конкретно, в чем тебя обвиняют и что у Лизаветы на тебя есть?

– Ну, значит, привели меня, – покорно начала Люба, – эта мымра глаз не поднимает, дело какое-то листает, делает вид, что меня не замечает, ментов отпустила, а мне даже сесть не предложила.

– Знакомые приемчики, – кивнула я, – это она нарочно, чтобы человека полностью деморализовать.

– Вот-вот, – согласилась Люба, – ну, ты же знаешь, меня особенно пугать не надо, я уже и так до кондиции дошла. Стою, значит, потом холодным обливаюсь, наконец она соизволила на меня глаза поднять. Только лучше бы она этого не делала, потому как от ее взгляда таким холодом вселенским меня обдало – впору замерзнуть, как те два птенчика: помнишь, в мультфильме про Снежную королеву?

– Угу, только ты не птенчик, и она не Снежная королева, но вообще, с этой Кудеяровой нужно себя в руках держать, иначе пропадешь ни за копейку…

– Тебе легко говорить, – вздохнула Люба, – а я чего-то совсем расквасилась. Нервы ни к черту после всего, что со мной было… Да еще с похмелья… Перед глазами все плывет, стены качаются, как корабль на волнах, сердце колотится, в голове будто булыжники перекатываются, где уж тут себя в руки взять. А эта, Кудеярова-то, она человека насквозь видит, как рентген в поликлинике, а меня и просвечивать не нужно – бери тепленькую и сажай! Короче, только я на жестком стуле кое-как умостилась, она и бухнула с ходу:

«А скажите мне, гражданка Кондратенко, каким конкретно образом вы убили своего законного мужа Петра Ивановича Кондратенко? Потому что за что вы его убили, я уже знаю – за квартиру и за остальное наследство…»

– Сильна Кудеярова! – восхитилась я. – Кует железо, не отходя от кассы!

– Угу, а я от таких ее слов чуть со стула не свалилась. Эта сволочь смотрит на меня и спрашивает, что это я в лице переменилась, может, водички мне дать?

– Неужели ты из ее рук воду приняла? – встревожилась я.

– Отказалась, думаю, может, она в ту воду толченого стекла добавляет или сыворотку правды. Хотя мне-то что, мне эта сыворотка не страшна, я мужа своего не убивала. Даже в мыслях ему смерти не желала, хотя иногда хотелось.

– Ну, и что дальше было? – Я тронула Любу за плечо.

– Да что? Я молчу, только головой мотаю. Думаю, если начну сейчас этой ледышке все подробно рассказывать, она мои показания против меня же обернет. Ну, она посидела, потом начала обычные вопросы задавать – кто я, сколько лет, где родилась и так далее.

– А с чего она вообще взяла, что ты своего мужа убила? И откуда узнала про то, что вы разводиться собрались? Мало ли что квартира спорная, у твоего Петеньки в его лавочке темные дела творились, и милиции это прекрасно известно. И машины краденые там на запчасти разбирали, и даже наркотой он помаленьку занимался. С чего Кудеярова зациклилась на бытовом убийстве?

Я поймала себя на том, что начала выражаться, как дядя Вася, и осознала, как мне его сейчас не хватает. Уж он бы мигом вытащил из Любы все подробности и придумал, как ей помочь! Но… пропал куда-то дядя Вася. А сама ему звонить ни за что не стану!

Люба немного успокоилась, закурила новую сигарету, взгляд у нее прояснился, и она начала излагать довольно толково содержание допроса. Если отмести все охи, ахи, страхи, вздохи и прочие эмоции, то суть сводилась к следующему.

Петр Иванович Кондратенко был убит у себя в маленькой комнатушке, которую он называл кабинетом. Помещение мастерской небольшое, работников на станции техобслуживания всего четверо – трое мастеров, девчонка, которая из рук вон плохо вела делопроизводство, а поставками занимался сам хозяин. Девчонку с утра Кондратенко услал в банк, один мастер поехал с клиентом на отремонтированной машине, один выполнял в гараже срочный заказ, а третий болтался возле мойки. Так что в принципе кто угодно мог войти в помещение незамеченным, стукнуть Кондратенко по кумполу и удалиться.

– Стукнуть? – переспросила я. – А я думала, что его ножом…

– Шандарахнули его по голове тяжелым тупым предметом, – скривилась Люба, – нанесли травмы, не совместимые с жизнью. А это, как объяснила мне Кудеярова, с большой вероятностью говорит о бытовом убийстве. Поскольку тупой тяжелый предмет нашли в помойке тут же. Это пепельница из яшмы, нам с Петей ее на свадьбу один чудак подарил. Она большая и тяжеленная – жуть! Раньше она дома стояла, а потом, видно, он ее на работу оттащил. Так что отпечатков моих на ней – воз и маленькая тележка!

– Так ведь не только твоих…

– Ты дальше слушай, – отмахнулась Люба. – Отиралась там, возле Петькиной мастерской, одна бомжиха, даже я ее как-то видела, баба Зина. Петр ее не гнал, потому что она ему территорию убирала. Подметет, мусор соберет, потом пивка заработанного попьет и отдыхает в укромном месте – сейчас ведь тепло… И вот слышит она сквозь дрему, что хозяин с какой-то бабой разговаривает на повышенных тонах. Потому что сейчас тепло и окно настежь открыто. А потом шум какой-то, женский голос кричит: «Я все-таки твоя жена, ты не забыл?» Ну, бабе Зине это ни к чему, она дальше задремала, а потом уж проснулась, когда труп хозяина нашли и милиция приехала.

– Что-то не слишком в духе следователя Кудеяровой верить пьяной бомжихе, – в сомнении произнесла я, – какой из нее свидетель? Может, ей во сне привиделось…

– Да бабка эта не пьет ничего, кроме пива, так что голова у нее пока варит, – вздохнула Люба, – и опять же, пепельница.

– А скорей всего, – подхватила я, – нету у них больше никаких версий, вот она и вцепилась в тебя.

– Да еще они меня не сразу нашли, а сначала двух бывших Петькиных жен допросили, а те Кудеяровой алиби предоставили. А у меня алиби нету. Где была в то время? Дома сидела, с собакой гуляла. Собака – не свидетель. Да еще эти две стервы, Ирка с Маринкой, жены-то бывшие, живо все в ярких красках расписали – что ругались мы, что Петр грозился меня прибить, если не отдам ему квартиру… В общем, мотив у меня был, что и говорить…

– А с чего те две заразы на тебя ополчились? – по инерции спросила я, но тут же сама все поняла.

– Вот-вот, – усмехнулась Люба, – нечего глупые вопросы задавать. С чего им меня любить-то? Я – последняя жена, помоложе их да посимпатичнее, опять же наследство какое-то после Петра осталось. Так эту несчастную автомастерскую на четверых придется делить – трое детей и я, а так на троих. Они и подружились-то в последнее время, после того, как Петр на мне женился. И теперь любыми способами мне нагадить стараются. Наговорили с три короба, такую дали характеристику – сразу можно на зону оформлять!

– Но-но, Лизавета Кудеярова, конечно, женщина жестокая, методы у нее специфические, – сказала я, – однако доподлинно про нее известно, что она далеко не дура. А верить рассказам бывших жен – это, знаешь ли, полной дурой надо быть. Так что стой на своем – не убивала мужа, и точка!

– Ой, не знаю, – пригорюнилась Люба, – может, завтра она еще какую-нибудь улику выкопает. И как посмотрит своим взглядом замороженным! Я долго не выдержу, во всем признаюсь.

Я призадумалась. Если бы Люба была покрепче… Но у нее и верно нервы совсем расшатались. А Кудеярова умеет раздавить человека в лепешку, по стенке размазать…

Как в таком случае поступил бы дядя Вася? Попытался осмотреть еще раз место убийства или хотя бы достать протоколы осмотра. Вдруг обнаружились бы еще какие-то улики, если не подтверждающие Любину невиновность, то хотя бы указывающие на другого человека. Но мне осмотреть место преступления никто не позволит. Да, откровенно говоря, это и незачем, потому что не очень-то я сильна в этом вопросе. Вряд ли найду то, что милиция проглядела. Зато я могу поговорить со свидетелями – с той самой бомжихой бабой Зиной и с бывшими женами, Ириной и Мариной, возможно, это будет полезно. Как говорит дядя Вася, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

Прикинув про себя, что в автомастерскую сейчас лучше не соваться, поскольку милиция там все опечатала, а стало быть, и бомжихе незачем там оставаться, я решила сосредоточиться на сложных семейных отношениях покойного Петра Кондратенко.

Собаки набегались и явились пред наши светлые очи, весьма довольные своим плодотворным общением. Они улеглись каждая возле своей хозяйки, а я выпытала у Любы всю подноготную. Действовать пришлось с конца.

Как уже говорилось, на Любе Петр был женат четвертый раз. До этого была у него жена Ирина, с которой прожили они примерно лет пять, от этого брака рос у нее мальчик Сережа, сейчас ему было семь лет. Люба мальчика видела несколько раз, потому что Ирка все время пыталась его подсунуть отцу на предмет общения. Но не слишком преуспела: как уже говорилось, Петр Кондратенко детей своих не любил и деньги, требуемые женами, давал всегда с большой неохотой.

До Ирины была у Петра жена Марина, с которой прожил он столько же или чуть больше, у нее от Петра родилась девочка, Люба видела ее всего один раз – некрасивая такая, худущая, нескладная и чернявая как ворона. Возможно, возраст такой неудачный – двенадцать лет, многие девчонки неуклюжие и неловкие.

В тот раз, пока мать скандалила с отцом по поводу оплаты летнего отдыха, противная девчонка умудрилась залезть к Любе в секретер и утащить серебряную цепочку. Не бог весть какую дорогую, но все же мамин подарок на шестнадцать лет, Любе было жалко. Она хватилась цепочки, когда мама с дочкой уже ушли, по телефону девчонка все отрицала, а ее мамаша Маринка с тех пор Любу ненавидит.

А до Маринки была еще одна жена, Петр женился на ней совсем молодым, по глупости. Ее Люба никогда не видела, зато часто приезжал ее сын, тоже Петя, и папаша давал ему денег.

Я решила начать с Ирины, потому что про нее Люба знала больше всего.

– Работает она в фирме под названием «Будьте здоровы!», – посмеиваясь, сообщила Люба.

– Медицинская, что ли?

– Да нет, это такая частная шарашка, они организовывают праздники. Свадьбы, крестины, юбилеи всякие, корпоратив… А Ирка там ведущей служит. Или тамадой, кому как больше нравится.

Я проводила Любу с собакой до подъезда. Бонни наскоро попрощался с Энджи и припустил домой, не отвлекаясь на бездомных кошек и рваные башмаки, валявшиеся на дороге.

Фирма «Будьте здоровы!» занимала две комнаты в офисном центре неподалеку от Смольного собора. Открыв дверь, я увидела просторное помещение, заставленное бесчисленными горшками с комнатными растениями. Здесь были фиалки, бальзамины, душистые герани, гортензии и прочие цветы, обожаемые, как правило, бодрыми, общительными старушками. Я такие растения не очень уважаю, но, в конце концов, о вкусах не спорят.

Посреди комнаты стояли несколько сдвинутых столов, на которых наблюдались бутылки недорогих сладких наливок и одноразовые тарелки с закусками. Вокруг этих столов сидели почти исключительно женщины самого разного возраста – от тридцати до шестидесяти лет, одетые и накрашенные с какой-то объединяющей их страстью к излишне ярким цветам.

Эти женщины дружно и слаженно исполняли некогда популярную песню:

Чашку кофею я тебе бодрящего налью-у!..

– Извините, – проговорила я, застряв в дверях. – Я, наверное, не вовремя!..

– Да чего там! – Из-за стола поднялась толстая женщина с огненно-рыжими волосами и кирпично-красным лицом. – Заходи, подруга, мы всем рады! Петь умеешь?

– Штрафную, штрафную ей! – закричали с разных концов стола, и кто-то уже протягивал мне пластиковый стаканчик, наполненный клюквенной наливкой.

– Я вообще-то по делу… – проговорила я, удивленно оглядываясь.

– По делу? – разочарованно протянула рыжая. – Делу – время, это правильно, но потехе – час… так сейчас у нас – как раз этот час, так что присоединяйся, подруга!

– Извините, но мне некогда… где бы мне найти Ирину Кондратенко?

– Ирку? – Рыжая заметно погрустнела. – Что, опять скандал? Ну до чего же она невезучая баба!.. Что, опять гости передрались? Но Ирка-то, Ирка-то при чем!

– Ну и что, что передрались! – подала голос крашеная блондинка с голубым бантом в волосах. – Что же за свадьба без драки? Это как-то не по-нашему…

– Да я вообще-то никаких претензий не имею, мне с ней поговорить надо! Мне ее рекомендовали одни знакомые…

– А, ну если так… – женщины переглянулись, и рыжая доверительно сообщила:

– Она сейчас работает в ресторане «Третий друг». Ну, там праздник уже третий час идет, так что она с вами сможет поговорить. Заодно посмотрите ее в работе…

Ресторан «Третий друг» располагался на первом этаже старого шестиэтажного дома у Пяти Углов. Перед входом в ресторан злобно курила необычайно высокая девица в голубом шелковом платье на бретельках. Несмотря на рост, она была еще и на высоченных каблуках.

– Ты кто? – спросила она, неприязненно взглянув на меня и стряхнув пепел с тонкой коричневой сигареты.

– Я из фирмы «Будьте здоровы!» – соврала я. – Мне нужна Ирина…

– Ну, если «Будьте здоровы» – тогда флаг в руки… – непонятно ответила девица и посторонилась.

Я вошла внутрь и погрузилась в шум, гам, звон бокалов, стук вилок, фальшивые аккорды ресторанной музыки и прочие ни с чем не сравнимые звуки развернувшегося застолья. Вокруг стола разместились гости с разной степенью опьянения, на площадке для танцев толклись несколько вяло передвигающихся пар.

Во главе стола возвышалась крепко сбитая шатенка в коротком бирюзовом платье. В руке она держала микрофон и хорошо поставленным звонким голосом командовала:

– Так, свидетель приглашает маму жениха… что значит – «не хочу»? Не хочешь – заставим… так… конфеты выдаем только членам профсоюза… кто выиграл конкурс – тому можно… так… срочно вынули свидетельницу из салата, еще не вечер! И не драться, господа, не драться без моей команды!.. Я же сказала – еще не вечер! У нас впереди еще четыре викторины и конкурс «Разденем Таню»… Вы, мужчина в подтяжках, не трогайте пальму – вас много, а она одна…

Я протиснулась между танцующими, подобралась к даме в бирюзовом и дотронулась до ее плеча:

– Ты Ира, да?

– Допустим, – ответила она и тут же выкрикнула в микрофон: – Дядя жениха, поставили невесту на место! Я сказала – немедленно поставили на место! Это не ваша свадьба! Что значит – ваша? Ах, тогда извините…

В это время к ней протолкалась та самая высоченная девица в голубом, которая курила перед входом в ресторан. В руке у нее был надломленный каравай.

– Ты, килька маринованная! Селедка холодного копчения! Я видела, как ты смотрела на Валерика! Получи! – выкрикнула девица и запустила в Ирину караваем.

Ирина ловко увернулась от хлебобулочного изделия, но при этом нечаянно задела локтем толстую приземистую женщину лет сорока в накидке из золотистой парчи.

– Константин! – завизжала эта женщина неожиданно тонким голосом. – Твою жену бьют, а ты молчишь!

– Кто бьет? Где бьет? – Откуда-то снизу появился тщедушный мужичок в коричневом и завертел головой: – Лапочка, ты главное не волнуйся… сейчас мы здесь наведем порядок… кто тебя обидел? Сейчас разберемся…

– Вот эта! – Женщина в парче показала на тамаду, тщедушный мужичок бросился в бой, но на его пути оказалась высокая девица в голубом платье. Она пнула мужичка ногой, тот взвизгнул и шагнул назад, при этом наступив на подол чьего-то вечернего платья.

Обладательница подола, полненькая блондинка лет тридцати, попятилась, послышался громкий треск, единственная бретелька, на которой держалось платье, разорвалась, платье упало на пол, и несчастная блондинка осталась в одном белье.

Публика, натурально, оживилась, особенно, конечно, мужская половина.

Блондинка оглушительно завизжала и потянула на себя скатерть, чтобы прикрыться.

На пол со звоном посыпалась посуда, покатились бутылки, полилось красное вино.

Девица в голубом наконец дорвалась до тамады и вцепилась ей в волосы. Ирина тоже не осталась в долгу, она схватила огромный свадебный торт и запустила его в лицо долговязой.

Но тут к ней с двух сторон подступили женщина в парчовой накидке и ее муж. Они действовали слаженно, чувствовалось, что это – дружная, проверенная команда, и Ирине приходилось туго.

Настало время вспомнить, чему учил меня дядя Вася, я провела подсечку, подножку, несложный болевой прием, расчистила дорогу к выходу и вытащила Ирину из ресторана.

Мы добежали до небольшого сквера, плюхнулись на скамейку и перевели дыхание.

– Спасибо тебе! – выдохнула Ирина, доставая из сумочки пачку сигарет. – Покурим?

Вообще-то я не курю, считаю, что это опасно для здоровья, но иногда, для пользы дела, поступаюсь принципами. Хотя Минздрав и предупреждает, что курение вредно для здоровья, зато оно полезно для налаживания психологического контакта. С этой целью я ношу в сумочке пачку сигарет. Но сегодня она осталась у Любы, так что Иринины сигареты оказались кстати.

– И что – часто у тебя такое случается? – спросила я сочувственно после первой затяжки.

– Да, считай, каждый раз! – легкомысленно отозвалась Ирина. – Люди же как считают – если не было драки, значит, свадьба не удалась! Сегодня еще ничего, я с твоей помощью легко отделалась, а так иногда приходится в травму идти… у меня там уже абонемент, скидки делают, как постоянному клиенту! Вот, посмотри… – Она приподняла волосы и показала небольшой шрам на голове. – Это меня прошлым летом невеста приревновала и ударила сумочкой…

– Сумочкой? – переспросила я удивленно. – Вид такой, как будто монтировкой приложили!

– А что ты думаешь? Она в сумочке разводной ключ носила, для самообороны…

Она снова затянулась и продолжила:

– А еще у меня случай был… жених оказался из милиции, то ли капитан, то ли уже майор, ну, и друзья у него соответствующие. Ну, все идет чин-чинарем, и как положено, невесту украли, спрятали у соседей. Жених с приятелями отправился на поиски, подошли к двери той квартиры, где спрятана невеста, постучали… а им из-за двери родственники невесты ехидно так говорят:

– Выкуп принесли?

Ну, и тут у милиционеров сработал профессиональный инстинкт. У них же как положено? С похитителями ни в какие переговоры не вступать, а о выкупе и речи быть не может!

Короче, героический жених ногой вышиб дверь и вместе со своими друзьями ввалился в квартиру с криком:

– Всем на пол! Руки за голову! Кто шевельнется – стреляем на поражение!

Невеста и все родственники на пол повалились, руки за голову, все как в кино… Повеселились!

Она еще раз затянулась, стряхнула пепел.

– А прошлая свадьба – это вообще что-то! Жених нажрался как свинья, побил тещу, засунул ее мордой в винегрет, лег на стол рядом с молочным поросенком под белым соусом и заснул. Невеста, само собой, в слезах, теща хотела милицию вызывать, еле отговорили… гости посидели немножко и разошлись, а жених два часа проспал, проснулся и потребовал продолжения банкета.

«Я, – говорит, – оплатил полную программу и хочу за свои деньги повеселиться, как человек!»

Так что сегодня еще все хорошо прошло, без особенных неприятностей…

– Но ты же сама говорила – еще не вечер!

– Ну, мне-то что! – Она похлопала по сумочке. – Я свои деньги уже получила. Я теперь умная стала, деньги беру вперед, а то – сама понимаешь, можно и пролететь, как лист оргалита над Парижем… еще одну сигаретку хочешь?

Я помотала головой, и тут Ирина наконец спохватилась:

– А ты вообще кто? Ты меня зачем искала? Работу, что ли, хочешь предложить? Так, значит, ты мои условия уже знаешь – деньги я беру вперед, сценарий праздника стандартный, эротические конкурсы – по желанию заказчика…

– Да нет, – открестилась я, – я вообще по другому делу… Более важному…

– Та-ак… – протянула Ирина и выбросила сигарету. – Вы из милиции, да? То-то я смотрю, приемчики в драке уж больно хороши, профессионально вы ими владеете, видна школа.

Школа моя заключалась в двух-трех занятиях, которые дал мне дядя Вася в своем гараже, поэтому я малость загордилась.

– Вы наблюдательная женщина, – польстила я Ирине.

– Без этого в моей работе нельзя, – согласилась она, – так что вас интересует? Задавайте вопросы! Я всегда с властью сотрудничаю, при моей профессии иначе нельзя!

– У меня не вопросы, у меня предположения, – осторожно подбирая слова, начала я, – насчет вашего алиби по поводу убийства вашего бывшего мужа.

Ирина едва заметно вздрогнула, и я поняла, что нахожусь на правильном пути. Действовать нужно очень аккуратно, потому что едва она попросит предъявить ей какое-нибудь удостоверение, я буду иметь бледный вид. Тогда она откажется отвечать на вопросы и пошлет меня подальше. Во всяком случае, я бы на ее месте так и сделала.

– Так вот, вы сказали следователю Кудеяровой, что в день убийства с двенадцати до восьми часов вечера находились на кораблике под названием «Машенька», где справляли золотую свадьбу муж и жена Тарасевичи, так? Был банкет на тридцать пять человек, гости пили, ели, веселились, любовались берегами рек и каналов, а вы старательно их веселье направляли.

– Ну да… – Ирина опустила глаза, – у меня была заявка на этот юбилей. Люди пожилые, аккуратные, все загодя организовали… в нашем офисе есть все документы, можете проверить…

– Да нет, зачем же, я вам верю… – протянула я с такой интонацией, чтобы Ирине стало ясно, что я ей не верю ни на грош.

В самом деле, когда это милиция верила людям на слово? Этак каждый свидетель такого наговорит, потом ни в жизнь не разобраться…

– И как прошел юбилей? – спросила я. – Не было никаких происшествий?

– Да нормально все прошло, люди-то пожилые, гости тоже почти все преклонного возраста, чего им бузить-то? – Ирина произнесла это вроде бы уверенно, только глаза отчего-то смотрели в сторону.

– Да? – вкрадчиво заговорила я, решив действовать по наитию. – А вот ваши заказчики Тарасевичи остались очень недовольны, говорили, что золотая их свадьба прошла из рук вон плохо, и виновна в этом в первую очередь ведущая. Она совершенно не занималась гостями и вообще не выполняла свои обязанности, только вовсю кокетничала с племянником юбиляров. Так что его жена была очень недовольна, и дело даже дошло до драки, в результате которой случайно попало самому господину Тарасевичу, а его племянник едва не свалился в воду.

– Да быть такого не может! – Ирина вскочила и возмущенно вытаращила глаза.

– Так вы утверждаете, что такого не было? – кротко спросила я. – Тогда придется устраивать вам с Тарасевичами очную ставку.

Она с размаху плюхнулась на лавочку и посмотрела на меня пристально. В моем взгляде сквозила просто голубиная кротость. Однако не зря Ирина была наблюдательным человеком. Она усмехнулась и достала новую сигарету из пачки.

– Много куришь, – заметила я, – здоровье надо беречь, у тебя ведь ребенок…

– Ладно, поймала ты меня, – усмехнулась Ирина, – не была я на том юбилее, со Светкой Ломакиной поменялась. А что, правда те старые хрычи недовольны остались?

– Понятия не имею! – Я пожала плечами. – Мне до них дела нету. Меня волнует, где ты в тот день была.

– Есть у меня один человек… – Ирина невидящими глазами смотрела вдаль. – Не такой, как Петр. Муженек мой, если честно, порядочная была скотина. И когда жила с ним, радости особой не испытывала, а уж когда развелись, то и вовсе худо стало.

– С чего развелись-то? – полюбопытствовала я для оживления разговора.

– Да совсем он невозможный стал: пьянки, гулянки, по бабам бегал, ночевать не приходил, а когда придет, то смотреть невозможно. Руки распускать начал…

Я кивнула – все, как описывала Люба, видно, покойный Петр Кондратенко со всеми своими женами действовал по одному и тому же сценарию.

– А уж когда сына по пьяному делу напугал до смерти, я и не выдержала, – продолжала Ирина. – Подала на развод и такого наслушалась! Нервов измотала – страшное дело!

Я снова кивнула – ой, как все знакомо!

– Случайно мы с тем человеком встретились, – говорила Ирина, – я первое время и не верила, что такие люди бывают. Отношения, разговоры, обращение – все не такое, как будто человек с другой планеты! И так мне с ним хорошо, уже почти год встречаемся.

– Он женат, что ли?

– Да нет, просто я сама не хочу торопиться, пускай все развивается как должно. Ты пойми, человек-то уж больно приличный, терять такого не хочется… И чтобы следователь не подумал, что я на Петькиных костях счастье хочу построить, я ему не сказала, что мы с ним в тот день в Выборг ездили. У него там какие-то дела были, а потом погуляли, в ресторане пообедали, в общем, провели целый день только вдвоем… Не хочу я его впутывать в эту грязь…

– Так, выходит, и у тебя мотив имелся для убийства мужа бывшего… – задумчиво заговорила я, – чтобы он твою личную жизнь не испортил, этому твоему замечательному человеку про тебя ничего не наговорил…

– В общем, так, – Ирина загасила сигарету, – мужа своего бывшего я не убивала! Но если станете на меня убийство вешать, то я уж как-нибудь принципами поступлюсь и представлю надежного свидетеля, что в тот день я с ним в Выборге была. Пускай он меня после этого бросит, но свобода дороже, сын-то ведь сиротой останется, если со мной что…

– Ладно, так и договоримся, – я тоже встала. – Я тебе верю – для чего тебе сдался тот муженек бывший, когда собираешься новую жизнь начинать.

На прощание я выяснила у Иры координаты другой жены, Марины. Она работала в фирме, которая называлась «Солнечный закат».

– Спиртное, что ли, выпускают? – осведомилась я по аналогии с известным коктейлем «Текиловый рассвет».

– Да нет, там частная богадельня, – усмехнулась Ирина, – поезжай, сама все увидишь!

Таксист высадил меня возле трехэтажного особняка неподалеку от Черной речки. Особняк стоял в саду, среди кустов и деревьев там и тут располагались качели и садовые скамейки. Окна первого этажа были открыты, оттуда доносились звуки фортепьяно и хорошо поставленный голос, который старательно выводил:

– То березка, то рябина,
Куст ракиты над рекой,
Край родной, навек любимый,
Где найдешь еще такой…

Я невольно вспомнила детский сад – там мы разучивали эту самую песню на музыкальных занятиях.

Я позвонила в дверь. Мне открыла симпатичная женщина лет сорока в тщательно отглаженном белом халате. На нагрудном кармане халата был приколот бейдж с именем и отчеством – «Анна Аркадьевна». Приветливо улыбнувшись, она спросила:

– Вы к кому?

– «Солнечный закат» здесь? – осведомилась я неуверенно. – Я хотела поговорить с Мариной Кондратенко…

– Марина Андреевна сейчас проводит занятия с младшей группой, – сообщила женщина. – Я провожу вас к ней. Вы посмотрите, как у нас это все организовано…

Она пошла влево по коридору, как раз в ту сторону, откуда доносилось пение, и сделала мне знак следовать за собой.

На полпути Анна Аркадьевна повернулась ко мне и спросила с интересом:

– А кто у вас – мальчик или девочка?

– Мальчик… – ответила я чисто машинально. Просто я привыкла именно так отвечать на этот вопрос, когда его задавали владельцы собак относительно пола моего любимого Бонни.

– О, мальчик! – Женщина оживилась. – Это замечательно! К сожалению, у нас гораздо больше девочек, и это не очень хорошо для психологического климата в коллективе… Каждый психолог знает, что предпочтителен более ровный состав…

Я немного растерялась, но решила лучше промолчать. Дядя Вася внушил мне, что в сомнительной ситуации нужно поменьше говорить и побольше слушать.

Мы подошли к двери, из-за которой доносились фортепьянные аккорды. Анна Аркадьевна приложила палец к губам, открыла дверь и ввела меня в большую светлую комнату.

– Посидите здесь, когда занятие кончится, Марина Андреевна с вами поговорит…

Она вышла, а я села в глубокое кресло и огляделась.

Комната, куда я попала, сияла отделкой в жизнерадостных золотистых и розовых тонах. Вдоль стен стояли низенькие диванчики, обитые беленым холстом, а ближе к центру помещения – маленькие стульчики, вроде тех, какие бывают в детском саду. Однако на стульчиках сидели не дети, каких я ожидала увидеть, а старики, точнее, в основном старушки в одинаковых синих платьях.

Были среди них и два или три старика, один – очень представительный, с пышной гривой седых волос.

Посреди комнаты стояло пианино, за которым на высоком крутящемся табурете сидела худощавая женщина лет тридцати пяти в таком же, как у первой, белом халате. Темные волосы были зачесаны гладко и заколоты старушечьими шпильками.

Она старательно выводила ту самую песню про березку, рябину и куст ракиты над рекой, аккомпанируя себе на пианино. Некоторые старушки подпевали ей, фальшивя и сбиваясь, другие молча переглядывались или вполголоса о чем-то разговаривали.

Женщина за пианино извлекла из инструмента последние аккорды и повернулась к своей аудитории. Я увидела, что она довольно некрасива – нос длинный, глаза глубоко посажены.

– Леночка Васильева, вы пели немного не в той тональности! – проговорила она строго. – А Паша Новиков вообще перепутал песню. Мы пели не про паровоз… про паровоз было в прошлую пятницу, а сегодня мы пели про березку и рябину…

– А я больше люблю про паровоз! – недовольным голосом проговорил толстый старик с лысым шишковатым черепом.

– Пашенька, ну нельзя же каждый раз петь одну и ту же песенку! – наставительно проговорила женщина и снова повернулась к своему инструменту.

– Спой нам песню, перепелка, перепелочка… – затянула она неестественно бодрым голосом, – раз иголка, два иголка, будет елочка… раз дощечка, два дощечка, будет лесенка…

Неожиданно ко мне подсел тот представительный седовласый старик, на которого я обратила внимание, войдя в комнату.

– Можно, я с вами немного посижу? – прошептал он заговорщицким тоном. – Знаете, здесь так редко встретишь молодую женщину…

– Ну как же, вот Марина Андреевна у вас тоже молодая, – я кивнула на женщину за фортепьяно.

– Вобла сушеная! – проворчал старик. – Ворона на заборе! И вообще, она не видит во мне мужчину! Она видит во мне только пациента!

Я на всякий случай немного отодвинулась.

Марина тем временем жизнерадостно распевала:

– Раз словечко, два словечко, будет песенка…

– А выпить немножко не хотите? – прошептал общительный старец. – У меня фляжка есть, а в ней – коньяк, французский… мне иногда Элеонора приносит…

– Элеонора? – Я с интересом покосилась на соседа. – Кто такая Элеонора? Кто-то из персонала?

– Ну да! С этими не договоришься! – Он вздохнул. – Элеонора – моя старинная приятельница… ну, вы меня понимаете! – И он принял нарочито скромный вид, с каким большинство мужчин за рюмкой водки повествуют о своих любовных похождениях.

– А вы говорите, что редко видите молодых женщин! – проговорила я насмешливо.

– А кто вам сказал, что Элеонора молодая? Я же говорю – она моя старинная приятельница! И потом, она может приходить сюда очень редко, только когда Никодим, ее муж, в командировке! Он у нее ужасно ревнивый! Настоящий Отелло…

– Валя Семирадский! – строго проговорила Марина Андреевна, прервав пение. – Прекрати приставать к посетительницам! Я лишу тебя сладкого! А вы, Паша и Саша, думаете, я не вижу, что вы играете в преферанс? Если будете плохо себя вести, я вас рассажу!

Старик с шишковатым черепом испуганно спрятал в карман засаленную колоду карт.

– И я, кажется, предупреждала всех, что не потерплю в группе спиртные напитки! Нет, ну как дети! – И Марина Андреевна сокрушенно развела руками.

– Ну вот, видите, как к нам здесь относятся? – вздохнул мой сосед. – Кстати, позвольте представиться – Валентин Евгеньевич Семирадский, доктор наук, член-корреспондент Академии наук…

– Да что вы говорите! – На этот раз я взглянула на него с уважением. – Как же вы здесь оказались?

– Это все Антонина… – Он снова вздохнул и опустил плечи.

– Что, еще одна старинная приятельница?

– Да что вы?! Я бы с такой, как Антонина, никогда и ни за что… даже под страхом смерти! – На лице Валентина Евгеньевича проступило омерзение. – Антонина – это моя невестка! Ей, видите ли, надоело ждать, когда все произойдет естественным путем…

Он замолчал, и мне пришлось напомнить о своем существовании:

– Что произойдет?

Валентин Евгеньевич покосился на меня и мрачно проговорил:

– Неужели непонятно? Ей надоело дожидаться наследства. Ну, вы понимаете – профессорская квартира, академическая дача… А я все никак не хотел вести себя соответственно возрасту – заниматься тем, чем занимается большинство моих сверстников, – инфаркт, инсульт, гражданская панихида, некролог в центральных газетах, могила на Серафимовском кладбище… это, кстати, отсюда совсем рядом. Ну, она и решила немного поторопить события. Собрала консилиум из своих знакомых психиатров, ну, и они постановили, что в моем возрасте излишний интерес к жизни – это противоестественно, и упекли меня сюда…

– Какой ужас! – искренне воскликнула я. – Вы говорите, это ваша невестка? Но что же сын? Он спокойно смотрел на все это?

– Сын! – Валентин Евгеньевич пренебрежительно махнул рукой. – Этот подкаблучник делает все, что велит Антонина! Ему важно одно: чтобы его не тревожили и чтобы дали спокойно заниматься своей коллекцией… он, видите ли, филателист!

– Валя Семирадский! – строго прикрикнула на моего собеседника воспитательница. – Я ведь велела тебе не приставать к посетительнице! Сейчас же отсядь от нее!

Валентин Евгеньевич грустно развел руками и пересел на один из детских стульчиков.

– А сейчас, дорогие дети… то есть, прошу прощения, дорогие воспитанники, мы займемся рисованием. Все приготовили свои альбомы, взяли карандаши и посмотрели на этот букет…

Марина Андреевна поставила на пианино большой глиняный кувшин с букетом желтых нарциссов и, внимательно оглядев стариков, проговорила:

– Даю вам сорок минут, потом проверю! Кто нарисует лучше всех, получит к ужину дополнительный десерт.

Она убедилась, что все старики увлеченно зашуршали карандашами, и подсела ко мне.

– Вы хотите устроить в наш пансион кого-то из родственников? – проговорила она задушевно. – Это очень правильное решение! Вы подарите своему родственнику несколько лет прекрасной, наполненной жизни! Именно то, что мы называем «Солнечный закат»! Вы видите, что у нас здесь настоящая домашняя обстановка, очень хорошие бытовые условия, прекрасный уход, а самое главное – мы создаем для наших воспитанников живую, творческую обстановку. Они поют, рисуют, общаются, играют в развивающие игры…

– Развивающие игры? – переспросила я удивленно. – Мне кажется, в этом возрасте вряд ли уместно говорить о развитии…

– Ну, возможно, я не совсем удачно выразилась. Тем не менее они постоянно заняты, и у них нет времени на то, чтобы предаваться неприятным мыслям…

– Ну, вообще-то я здесь по другому поводу.

– По какому? – Марина Андреевна насторожилась. – Что, она опять написала жалобу? Не верьте, ни одному слову не верьте! Ей нечего делать, вот она и пишет во все инстанции! Не понимаю только двух вещей: как она умудряется передавать свои кляузы на волю… то есть за пределы нашего пансиона, и почему занятые люди тратят свое драгоценное время на проверку всей этой ерунды!.. только за прошлый год к нам приезжали три комиссии для проверки ее жалоб!

Вдруг одна из старушек тонко, противно завизжала:

– А-а! Марина Андреевна, он опять! Марина Андреевна, а Новиков отобрал у меня зеленый карандаш!

– Паша, Новиков! – строго проговорила воспитательница. – Сколько раз я тебе говорила – не отнимай у девочек карандаши!

– Да… – недовольно проворчал шишковатый, – а как прикажете нарисовать этот чертов букет без зеленого карандаша? Я убежденный реалист, а вы хотите, чтобы я на старости лет стал авангардистом? Не дождетесь! Я ни за что не отступлю от правды жизни! Не поступлюсь своими эстетическими принципами! Черт бы вас всех побрал!..

– И сколько тебе говорить – не смей выражаться! Хотя бы при девочках! Постыдись…

– Выражаться?! – Шишковатый расхохотался. – Да вы еще не слышали, как я выражаюсь! Если я начну… выражаться, у вас уши в трубочку свернутся, а с этой богадельни крышу снесет!

– Паша, Паша, прекрати сейчас же! – попыталась пристыдить старика Марина Андреевна. – Ведь ты же все-таки народный художник, лауреат Государственной премии…

Старик обиженно замолчал, а я удивленно спросила:

– Что, правда лауреат?

– Конечно, – кивнула воспитательница. – У нас вообще замечательный контингент, так что можете не сомневаться, привозите своего родственника… ах, ведь вы приехали по жалобе Новоселовой! – спохватилась она. – Ну, вы же видели – она удивительно склочная особа! Это она насчет карандашей… Она в прошлом – заслуженная учительница республики, так вбила себе в голову, что у нас неправильные методы воспитания контингента. Вот и пишет во все инстанции…

– Да я вовсе не по жалобе! – заверила я Марину Андреевну. – Я по поводу смерти вашего бывшего мужа Петра Кондратенко!

– Тише! – Марина Андреевна изменилась в лице и опасливо оглянулась на своих воспитанников. – Не нужно, чтобы они слышали! Они перестанут меня уважать!

Я подумала, что рассказ об убийстве внесет хоть какую-то свежую ноту в тоскливое пресное существование бывших академиков и творческих людей и добавит Марине Андреевне популярности, но промолчала – со своим уставом, как известно, в чужой монастырь не ходят.

Марина Андреевна, однако, была не столь простодушна, как Ирина, она поглядела на меня строго и потребовала предъявить документы. Я спокойно показала ей паспорт.

– И что? – Она недоуменно нахмурила брови. – Что мне с того, что вас зовут Василиса Селезнева?

– Просто хотела представиться, – я приветливо улыбнулась, – и задать вам несколько вопросов. Вы женщина неглупая, – польстила я, – не стану ходить с вами вокруг да около. Я представляю Любовь Кондратенко. Ее обвиняют в убийстве Петра, а я хочу доказать, что это не так, что она его не убивала.

– Я не обязана отвечать на ваши вопросы, – решительно сказала Марина и встала с дивана.

– Верно, – я по-прежнему была сама любезность, – однако следователю Кудеяровой будет очень интересно узнать, что ваше алиби дутое.

– Что? – Марина пошатнулась и оперлась о спинку дивана. – Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду ваши слова, что в то время, когда убили вашего бывшего мужа Петра Ивановича Кондратенко, вы якобы весь день были на работе.

– Ну да… так и есть.

– Однако, – продолжала я протокольным голосом, – мне удалось выяснить, что в тот день к вам в «Солнечный закат» приезжал известный целитель и экстрасенс Запятовский. И проводил занятие с вашим контингентом. Стариков заперли в зале, а вы отпросились по личному делу на два часа, ведь так? А Запятовский в конце занятия ввел зрителей в глубокий транс, так они еще часа полтора сидели тихо, только головой качали в разные стороны. Смирно, в общем, сидели и после этого ровным счетом ничего не помнят.

Не подумайте, что я, подобно экстрасенсу Запятовскому, могу читать чужие мысли и узнавать информацию из воздуха.

Кое-что мне наболтала Ирина Кондратенко, с которой мы расстались почти друзьями.

– Маринка – ужасная зануда, – говорила она, – вся какая-то замороженная и засушенная, как гербарий. Единственное сильное чувство, которое она себе позволяет, – это любовь к дочери. Просто сама не своя делается, если ей кажется, что ребеночка обижают. Все самое лучшее ей покупает, и все ей кажется, что девочку где-то ущемляют. Знаешь, конечно, все мы своих детей любим, но у Маринки это уж через край переходит. Фанатичка!

– А дочка как к маме относится?

– Знаешь, дети – они ведь очень хитрые, даже маленькие все чувствуют, а этой Алине тринадцать лет уже. Короче, вертит она своей мамашей как хочет. Учится плохо, и все время у нее в школе какие-то проблемы.

После таких слов я не поленилась и заехала в школу, где училась дочь Марины. Школа находилась у нас на Васильевском острове, Ирина тоже водила туда своего Сережку. По иронии судьбы две бывшие жены Петра Кондратенко жили в нашем районе, поскольку после каждого развода Петр разменивал квартиру здесь же. Может, кому-то и кажется это странным, но Васильевский остров – такое место, после которого не захочешь больше жить нигде.

Поехала я в школу просто так, без всяких мыслей, наудачу. И мне повезло.

В школе было тихо – начало лета, занятия закончились. Изредка пробегали стайки озабоченных старшеклассников – у них-то экзаменационный кошмар в полном разгаре. Я сказала охраннику, что хочу записать ребенка в первый класс, он велел подниматься на второй этаж, в кабинет завуча. Я пошла не торопясь – к завучу-то мне было не нужно.

На втором этаже оказалось грязновато – шел ремонт. Уборщица нехотя заметала мелкие куски штукатурки и остальной мусор.

– Ходят и ходят, – традиционно начала она, – вот чего ты идешь, если завуча в школе нету?

– Ребенка записать… – нарочито смиренно сказала я.

– Некогда завучу сейчас этим заниматься, мотается по магазинам, стройматериалы для ремонта покупает.

– Что это сейчас затеяли, когда экзамены идут, – удивилась я, – ведь все каникулы впереди…

– Ага! – Бабка даже бросила швабру. – Как же это до каникул ждать, когда пожар был! Невозможно в такой школе находиться, ведь выпускной на носу!

И верно, в коридоре пахло горелым.

– Вроде бы школа хорошая, как же не углядели? Ведь дети могли погибнуть!

– Дети! – Уборщица зло сверкнула глазами. – Эти дети в огне не сгорят и в воде не утонут! Не дети, а исчадия ада, вот что я тебе скажу!

– Так что, не отдавать к вам своего ребенка? – Я сделала вид, что испугалась.

– Да нет, маленьким-то у нас хорошо! – опомнилась уборщица. – У них все отдельно, туда никого не пускают. Старшие тоже вроде ничего – уже за ум берутся, к экзаменам готовятся, а вот с пятого по восьмой класс – это же полный кошмар! Я в школе много лет работаю, дети они и есть дети, шалости всегда случались, но такого… Как с цепи сорвались! Вот, кабинет завуча третьего дня подожгли!

Я быстро прикинула в уме: как раз в тот день, когда случилось убийство Кондратенко.

– Вот заведется в школе одна такая паршивая овца – и все дети за ней тянутся! – гнула свое разговорчивая уборщица. – Эта Алинка просто ведьма, а не девчонка!

На ловца и зверь бежит! Я продолжала расспросы осторожно, чтобы не спугнуть словоохотливую бабку. И выяснила, что от Алины Кондратенко плачут все учителя. Девчонка злая, всех ненавидит, учится плохо, отвечает всегда грубо. Даже ей, уборщице, нахамила как-то, когда та сделала ей замечание насчет сменной обуви. И нарочно потом стала пачкать ботинки и пуд грязи на них в школу приносить. Директор у них большой человек, депутат, то в Москве, то на конференциях каких-нибудь пребывает, завуч Инна Романовна за всех отдувается.

Ну, как раз накануне отчитала она Алину при всех: ты, говорит, пустое место, ни к чему не способна, хочешь, чтобы на тебя внимание обратили, вот и выпендриваешься. И еще добавила, что, мол, ни рожи ни кожи, а туда же… Та, видно, зло затаила, утащила в кабинете химии какой-то порошок, посыпала им поздно вечером журнал классный, еще какие-то документы. Завуч наутро пришла к себе, открыла шкаф, а у того порошка реакция со светом. Как все вспыхнет! Завуч едва отскочить успела, а кабинет весь в огне – бумаг-то много. Главное – химичка-то сама детям на уроке про это рассказала – тоже, ума палата!

– А дальше что было? – спросила я.

Уборщице понравился мой интерес, и она продолжала:

– Что дальше? Пожарные, конечно, приехали, все быстро потушили, только кабинет выгорел. Ну, нашли Алинку, она отнекивается, так кто-то из ребят не выдержал и признался, что слышал, как она грозилась завуча поджечь. Да, кроме нее, больше и некому. Мамаша ее примчалась, ругались они с завучем в кабинете директора, такой крик стоял. Инна Романовна милицией грозит: по вашей, говорит, дочурке давно колония плачет! А мамаша ей и отвечает, что она дочку ее при свидетелях оскорбила, с грязью ее смешала, и она, мамаша, спокойно в суд подаст, и в РОНО напишет, и в Министерство образования, так что завуча лишат права работы в школе и еще разные санкции применят. В общем, решили они спустить дело на тормозах, только завуч мамашу обязала ремонт кабинета оплатить. И как можно скорее, чтобы к приезду директора все было как новенькое. Вот, работы мне теперь прибавилось.

Я сказала уборщице, что зайду завтра, и припустила к выходу.

А сегодня, увидев в холле этой частной богадельни старую афишу с именем экстрасенса Запятовского, я без труда сопоставила даты и сообразила, что Марина Кондратенко тоже представила следователю фальшивое алиби.

Я, конечно, рисковала, однако Марина, услышав про лекцию, побледнела и без сил опустилась на диван.

– Откуда… откуда вы знаете? – пролепетала она.

– Тайное всегда становится явным, – наставительно проговорила я, – я знаю даже, куда вы помчались сломя голову, бросив доверенный вам контингент. Кстати, директору вашей фирмы это может очень не понравиться – у него серьезное заведение, старики тут все особенные, деньги за их содержание родственники платят большие и хотят получить за эти деньги квалифицированный уход.

На Марину Андреевну жалко было смотреть. Руки ее тряслись, губы прыгали, лицо заливала смертельная бледность. Вроде бы ничего она мне плохого не сделала, но я вспомнила, как они хором с Ириной топили Любу, и взяла себя в руки. Марина не боец: если она меня так испугалась, то что с ней станется, когда ее вызовет следователь Кудеярова?

– У вас есть дети? – тихо спросила Марина.

– Нету, – честно ответила я.

– Тогда вы меня не поймете, – вздохнула она.

Я пожала плечами – не у нее одной дети, все как-то справляются.

– Ну ладно, – решительно сказала я, – отчего же вы утаили от следователя правду? Может быть, вы, кроме беседы со школьным завучем, успели еще заехать в автомастерскую вашего бывшего мужа и приложить его пепельницей?

– Да зачем мне это нужно? – слабо возразила она.

– Как – «зачем»? Полу́чите наследство, вам ведь вечно деньги нужны, чтобы оплачивать проделки вашей ненаглядной доченьки…

– Я там не была! – взвизгнула она. – Я в школе задержалась!

– И завуч Инна Романовна может это подтвердить? – невинно спросила я.

Лицо Марины перекосилось, и я поняла, что завуч на нее зла и воспользуется случаем, чтобы нагадить ей по полной программе.

– Дорого детки достаются, – притворно вздохнула я.

– Вы не понимаете! – страстно заговорила Марина. – Это все оттого, что она некрасива! Девочка чувствует свою ущербность и старается привлечь к себе внимание любыми способами! И характер к тому же отцовский – грубый, резкий, и способностей к учебе никаких. Все плохое взяла и от него, и от меня… Петр был ужасным человеком, он ненавидел собственную дочь, все время попрекал меня деньгами, я едва выдержала шесть лет и ушла от него со скандалом!

– А чего тогда замуж выходила? – ляпнула я.

– А ты на меня посмотри, – ответила Марина совсем другим голосом, горьким и ироничным, – кто на такую образину польстится? Думаешь, ко мне очередь женихов стояла? Кто первый предложил, за того и пошла. Ребенка очень хотела.

– Ну и как, рада теперь? – не удержалась я от ехидного вопроса.

– У меня все равно никого, кроме Алины, нету, – глухо ответила Марина, – какая ни есть, а моя родная дочь. И у нее теперь тоже только я осталась. Так что если попробуешь убийство Петра на меня повесить, то я что угодно сделаю, но следователю алиби предоставлю. Всю школу на уши поставлю, найду свидетелей, которые поминутно алиби подтвердят. Народу в школе тогда много было. Отсюда, конечно, директор меня выгонит, но свобода дороже, а работу хоть какую я найду, с голоду мы с дочкой не помрем.

– Да я, в общем, такой цели перед собой не ставлю, – призналась я, – однако надо настоящего убийцу найти, тогда от всех вас следователь Кудеярова отстанет. Ты пойми: если свидетель говорит, что слышала женский голос, да еще и кричала та баба, что она – жена, так, стало быть, это кто-то из жен. Люба Петра не убивала, вы с Ириной тоже, остается самая первая жена, про которую никто ничего не знает. А уж если не она, то тогда прямо не знаю, что и делать… Давай рассказывай, что тебе про нее известно.

– Ну, звали ее Ларисой, это я точно помню, Петр первое время все меня с ней путал, по ошибке Ларкой называл, – вздохнула Марина, – я ее никогда не видела, иногда только приезжала старуха с мальчиком Петей, Петр им деньги давал, они быстро уходили. Старуха вроде мать Ларисина была, я еще подумала, что развелись они со скандалом, раз первая жена бывшего мужа видеть не хочет. Потом они куда-то пропали, Петр сам деньги посылал, переводом.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, как-то раз я понесла его костюм в химчистку, ну, и, понимаешь, прежде чем сдать, проверила его карманы… ну, чтобы ничего там не осталось…

– Ага, – я выразительно кивнула, давая Марине понять, что не нахожу в интересе к содержимому мужниных карманов ничего предосудительного. – И что же ты там нашла?

– Квитанцию на денежный перевод, – неохотно сообщила Марина. – Сумма, конечно, не очень большая, но если он переводил такую сумму ежемесячно…

– А с чего ты взяла, что он переводил эту сумму каждый месяц? Может, только один раз?

– Как – с чего? Я же говорила – несколько раз к нам приезжал его сын с бабкой. Они обычно разговаривали без меня, Петя меня выпроваживал, но как-то раз я не успела выйти, а старуха вдруг и говорит: «Ты уже два месяца не переводил деньги в Левашово». Значит, он переводил эти деньги каждый месяц…

– В Левашово? – переспросила я. – Что это такое – Левашово?

– Как – что? – Марина уставилась на меня, как на одну из своих престарелых воспитанниц. – Поселок такой, неподалеку от города, на Выборгском направлении…

– А какое отношение имеет поселок Левашово к найденной тобой квитанции?

– Как, а разве я тебе не сказала? Там был указан адрес – поселок Левашово, Полевая улица, дом семь…

– И все? Больше ты ничего не знаешь?

– Да нет, мы развелись, хотя как-то я видела того мальчика, Петю. Он приезжал к отцу.

Я вспомнила, что Люба тоже про это рассказывала.

– А сколько ж теперь ему лет?

Марина пошевелила губами, поглядела на потолок и сообщила, что старшему сыну Петра Кондратенко сейчас не меньше двадцати лет, а может быть, и двадцать один. И вот что интересно: Люба рассказывала, что Петр ужасно не любил отдавать бывшим женам деньги, все время скандалил и обзывался разными словами, а старшему сыну давал определенную сумму без слов, несмотря на то что сын уже вышел из детского возраста и по закону права на алименты не имел. Удивительная забота!

Я записала адрес в Левашово и простилась с Мариной.

– Приходите еще! – крикнул мне вслед представительный старик с гривой седых волос – академик или членкор. – Приятно было поболтать!

Я сошла с пригородной электрички на станции Левашово.

Кроме меня, на платформе были сухонькая старушка в черном платке и крупный медлительный дядька в теплом не по сезону ватнике и мятой кепке.

– Бабушка, где здесь Полевая улица? – спросила я старушку, спустившись с платформы и оглядываясь по сторонам.

Она почему-то перекрестилась, взглянула на меня с жалостью и указала куда-то за железнодорожные пути.

Я зашагала в указанном направлении, перешла пути, миновала какие-то склады (в голове мелькнуло забытое слово «пакгауз»), прошла мимо заколоченного сарая и двинулась вдоль высокого глухого забора, над которым возвышались верхушки тополей и черемух.

Так я шла несколько минут, не встретив ни одной живой души.

Вдруг откуда-то из бокового проулка выкатился мальчишка лет пяти на трехколесном велосипеде. Он лихо подкатил ко мне и остановился, с любопытством меня разглядывая.

– Мальчик, – спросила я без большой надежды на успех, – а где здесь Полевая улица?

– Тута! – сообщил местный житель, ковыряя в носу указательным пальцем.

В это время из того же проулка выбежала заполошная женщина лет пятидесяти в пестром ситцевом халате.

– Мишка! – заорала она, бросаясь к малолетнему велосипедисту: – Мишка, черт непослушный, сколько раз тебе говорено, чтобы сюда не ходил? Вот мамке скажу, она тебя заругает!

– Не заругает! – равнодушно ответил малолетка, продолжая меня с интересом разглядывать, а потом неожиданно спросил: – Тетя, ты больная?

– Здоровая, – ответила я удивленно.

Тут тетка в халате ухватила Мишку за шкирку и покатила его в проулок, напоследок бросив на меня испуганный и неприязненный взгляд. А я, недоуменно пожав плечами, двинулась дальше.

И вскоре мое терпение было вознаграждено: забор, вдоль которого я шла, оборвался, я увидела массивные ворота, а над ними – долгожданную табличку с надписью: «Полевая улица, дом семь».

Вот здорово, я пришла к тому самому дому, который искала!

Однако странно: я думала, что увижу обычный жилой дом – деревянную дачную постройку или даже современный коттедж, но никак не таинственный трехметровый забор…

Интересно, что может скрываться за таким забором? И почему покойный Петр Кондратенко регулярно переводил сюда деньги?

Я чувствовала себя как-то неуютно, однако поворачивать назад вовсе не хотелось. Рядом с воротами имелась калитка, а над ней – кнопка обыкновенного дверного звонка. Я нажала на эту кнопку и застыла в ожидании.

Прошло две или три минуты, в калитке приоткрылось смотровое окошечко, и я увидела глаз.

Глаз был маленький, тускло-серый. Он смотрел на меня подозрительно и настороженно.

– Чего надо? – осведомился обладатель глаза хриплым простуженным голосом.

– Войти, – ответила я лаконично.

Как ни странно, лязгнул засов, и калитка открылась.

Я увидела рослого толстого дядьку в белом халате не первой свежести, с грубой небритой физиономией и большой бородавкой на носу.

Не говоря ни слова, он пропустил меня внутрь и запер за мной калитку.

Я огляделась.

Передо мной был большой запущенный сад, в котором тут и там были разбросаны несколько одноэтажных кирпичных зданий с забранными решеткой окнами. Возле одного из этих зданий, самого большого, стоял микроавтобус с красным крестом на борту.

Микроавтобус, белый халат привратника и общая планировка этого уединенного заведения наконец объяснили, куда я попала: за высоким забором, несомненно, скрывалась больница.

В пользу этой догадки говорило и то, что среди деревьев кое-где прогуливались бледные личности в выцветших больничных пижамах.

Привратник мрачно взглянул на меня и направился к тому зданию, возле которого стоял микроавтобус, сделав мне знак идти следом.

Я подчинилась. Мы поднялись на невысокое крыльцо и вошли в комнату, выкрашенную унылой бледно-зеленой краской и обставленную с типично больничной скромностью, если не сказать хуже.

Оставив меня в этой комнате, привратник вышел, не сказав на прощание ни слова.

Я села на шаткий стул и приготовилась к ожиданию.

Впрочем, ждать пришлось недолго.

Распахнулась дверь в дальнем конце комнаты, и вкатился низенький человечек с черной бородкой клинышком, с черными кустистыми бровями и стоящей дыбом густой черной шевелюрой. Одет он был в белый халат, только чистый и накрахмаленный.

– Что тут у нас? – проговорил он, потирая маленькие ручки. – Вы к кому, барышня? По какому делу?

– Я хочу увидеть Ларису Алексеевну Кондратенко! – заявила я решительно.

Человечек остановился, посмотрел на меня, и черные брови поползли вверх.

– Решительно невозможно! – воскликнул он раздраженным голосом. – Что вы себе думаете? Приезжаете без звонка, без предупреждения… да вообще, позвольте узнать…

Он не успел закончить свою фразу, потому что дальняя дверь снова распахнулась, и в комнату вбежал крупный молодой детина в голубом полотняном комбинезоне.

– Иван Карлович! – выкрикнул он с порога. – Сигильдеев беснуется! Требует панамского консула и генерального секретаря ООН! Решетку на окне чуть не выломал!

– Что вы, голубчик, прямо как дитя неразумное! – строго проговорил бородач, повернувшись к вошедшему. – Первый раз, что ли? Вколите ему коктейль номер четыре, и смирительную рубашечку, конечно! Если не справитесь, вызовите санитара Бухтеева, он сейчас в котельной, помогает кочегарам!

Молодой врач испарился, как пиво на солнцепеке, а бородач повернулся ко мне и продолжил как ни в чем не бывало:

– Сами видите, пациенты у нас сложные, проблемные, так что нельзя вот так, без предупреждения… и вообще, позвольте узнать, кто вы такая? Кем приходитесь нашей пациентке?

– Племянницей, – ответила я немного неуверенно.

– Вот видите – родство неблизкое, так что ничего не могу для вас сделать… следующий раз предварительно звоните, тогда, возможно, мы что-нибудь попробуем сделать…

Он демонстративно взглянул на часы, давая мне понять, что я отнимаю его время, и начал теснить меня к выходу.

– Что же делать… – проговорила я расстроенно. – Выходит, я зря сюда приехала… такая дорога…

– Выходит, – отрезал бородач. – Ничего не могу поделать! Следующий раз звоните!

– Такая дорога… – продолжала я, отступая перед его напором. – Я на работе отпросилась, специально, чтобы сюда съездить, деньги привезти за два месяца…

Бородач вдруг остановился, как будто налетел на стенку, и заинтересованно переспросил:

– Деньги? Вы сказали – деньги?

– Ну да, деньги… – уныло пробормотала я, лихорадочно придумывая, как выкрутиться из сложившейся ситуации.

– Что же вы сразу не сказали… – Иван Карлович потер маленькие ручки и отступил на середину комнаты. – Деньги – это меняет дело…

– Но только я сначала хочу увидеть тетю! – выпалила я, почувствовав перемену в его настроении. – Я хочу убедиться, что у нее все в порядке, что она всем довольна…

– Само собой, само собой! – проговорил доктор и схватил телефонную трубку. – Марья Федоровна, зайдите, пожалуйста, в приемную… да, прямо сейчас!

Положив трубку на аппарат, он повернулся ко мне и указал на прежний стул:

– Присядьте пока! Сейчас мы все уладим!

Дверь снова открылась, и в комнату вошла дородная женщина средних лет с пухлыми щеками и неприязненно поджатыми губами всеобщей свекрови.

– Вызывали, Иван Карлович? – проговорила она глубоким контральто.

– Да, Марья Федоровна, душечка, вот приехала родственница к одной из наших пациенток, хотела бы получить свидание…

– Как? Без предварительного звонка? – Брови Марьи Федоровны удивленно поднялись. – Но ведь вы знаете…

– Знаю, Марья Федоровна, все знаю, но девушка привезла деньги, так что, уж будьте любезны, постарайтесь ей помочь…

– Прямо даже не знаю, как быть… – Женщина еще больше поджала губы. – Хотя, конечно, деньги…

Она взглянула на меня и осведомилась:

– Как фамилия вашей родственницы?

– Кондратенко, – ответила я с готовностью, – Лариса Алексеевна Кондратенко…

Лицо Марьи Федоровны удивительным образом переменилось третий раз за наше недолгое знакомство. Теперь на нем проступила некоторая растерянность и даже, как мне показалось, испуг. Она приблизилась к бородатому доктору, пригнулась к его уху (для этого ей пришлось довольно низко наклониться, поскольку Иван Карлович был гораздо ниже ее ростом) и что-то ему прошептала.

Теперь уже Иван Карлович изменился в лице.

Он захлопал глазами, вскинул маленькие ручки, как петух, собравшийся взлететь на забор, и удивленно воскликнул:

– Как? А что же Илья Ильич?

– Проглядел! – негромко отозвалась Марья Федоровна.

– А что же санитар Бухтеев?

– Ничего не смог сделать!

– Как неудачно! Как неудачно! – Он забарабанил пальцами по столу, повернулся ко мне и проговорил с фальшивой улыбкой: – Вам придется немного подождать! Мы должны подготовить вашу тетю к посещению. Вы понимаете, наши пациенты, они такие ранимые, тонко чувствующие натуры, никогда нельзя знать, как они отреагируют на то или иное событие…

– Понимаю, – ответила я неуверенно, хотя на самом деле ровным счетом ничего не понимала.

Оба доктора вышли из комнаты, плотно закрыв за собой дверь и оставив меня в одиночестве.

Впрочем, это одиночество было недолгим.

Дверь снова открылась, и в комнату вошла пожилая тетка в заляпанном йодом и зеленкой когда-то белом халате, с ведром воды и шваброй.

Не обратив на меня внимания, она принялась старательно тереть шваброй пол, недовольно бормоча:

– Ходют и ходют, топчут и топчут, следят и следят, а мне за всеми вытирать…

Я слегка оживилась – с уборщицами мне всегда везет, они испытывают ко мне необъяснимое доверие и начинают рассказывать все секреты своего учреждения.

Планомерно двигаясь по комнате, тетка наконец добралась до меня и только тут с явным удивлением заметила мое существование.

– А ты тут кто? – спросила она сердито. – Что конкретно делаешь? Кто позволил?

– Иван Карлович, – начала я с ответа на последний вопрос. – Я приехала тетю свою навестить…

– Это какую такую тетю? – продолжала допрос настырная уборщица.

– Ларису Алексеевну Кондратенко, – ответила я заученно.

Уборщица попятилась, посмотрела на меня недоверчиво, переспросила:

– Ларису, говоришь?

На этот раз я просто кивнула.

– То-то они так переполошились, забегали, как тараканы перед побудкой! – Уборщица сделала значительное лицо и плотно сжала губы, приняв вид «знаю, да не скажу».

– А что, что такое? – забеспокоилась я. – Что случилось с моей тетенькой?

Уборщица молчала, но я решила не сдаваться. Схватившись за сердце, я изобразила крайнюю степень волнения и проговорила срывающимся голосом:

– Скажите, скажите мне, что с ней случилось! Я хочу знать! Лучше горькая правда, чем сладкая ложь!

Уборщица, видимо, и сама очень хотела поделиться ценной информацией. Для вида еще немного выразительно помолчав и повозив по полу шваброй, она приблизилась ко мне и сообщила, трагически понизив голос:

– Сбегла твоя тетя!

На этот раз настала моя очередь удивляться.

– Как «сбегла»? – повторила я за теткой. – Что значит сбегла… тьфу, то есть сбежала?

– То и значит! – с торжествующим видом проговорила уборщица. – Еще три дня назад сбегла!

– Но Иван Карлович только сейчас об этом узнал…

– И-и, милая! Да Карлыч, он всегда последним обо всем узнает! Он вообще понятия не имеет, что тут делается! Сидит со своими бумажками, все раздумывает, интересные случаи болезни изучает, а больше его ничего не интересует! От него врачи да санитары все как есть скрывают! Он, натурально, как этот… святой херувим, не ведает, что вокруг творится!

Тут уборщица решила, что и так слишком много мне наговорила, и торопливо покинула помещение, даже не закончив уборку.

Я еще немного выждала, а потом решила отправиться на разведку и попытаться хоть что-то выяснить самостоятельно.

Уборщица, выходя из приемной, не заперла за собой дверь, поэтому я легко открыла ее и выскользнула в коридор.

Коридор был длинный, плохо освещенный, в стенах, до половины выкрашенных той же темно-зеленой масляной краской, на равном расстоянии находились двери. Я подергала одну из них, но дверь оказалась заперта, а из-за нее доносился монотонный мужской голос, который бубнил без всякого выражения:

– Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю… вот, блин, что же я обещаю? Не пить, не курить… нет, не то… Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно…

Я двинулась дальше по коридору, как вдруг одна из дверей приоткрылась, и из-за нее выскользнула миниатюрная старушка с собранными в конский хвост седыми волосами. Подкравшись ко мне, старушка огляделась по сторонам и зашептала:

– Дорогая, как удачно, что я вас встретила! Я вижу, у вас хорошее лицо и добрые глаза! Вы мне, несомненно, поможете! Передайте вот эту записку Мартину! – И она торопливо вложила в мою руку сложенный вчетверо листок бумаги.

– Кому? – удивленно переспросила я.

– Как – кому? – недоуменно воскликнула старушка, и на ее лице появилось высокомерное недовольство. – Дорогая, неужели вы не знаете Мартина?

– Боюсь, что не знаю, – честно призналась я. – Я вообще-то здесь мало кого знаю…

– Ну, Мартина-то знают все! – Она выразительно махнула рукой. – Он же начальник партийной канцелярии…

– Кто?! – Я не поверила своим ушам. – Какой еще канцелярии?

– Начальник партийной канцелярии НСДАП! Рейхсляйтер! Обергруппенфюрер СС! Второй человек в государстве!

– Вы имеете в виду…

– Я имею в виду Мартина Бормана! Не прикидывайтесь, дорогая! У вас хорошее арийское лицо! Передайте эту записку Мартину, он должен знать, что мы с Адольфом живы, что нам необходима помощь! Скажите, что Ева просила его…

– Ева Браун, надо полагать? – уточнила я с интересом, хотя теперь мне уже все было ясно. – Жена Гитлера?

– Ну, конечно, дорогая! – Старушка мило улыбнулась. – Я рада, что вы меня наконец узнали!

Я не успела ничего ответить, как в коридоре появился Иван Карлович. Он был мрачен и озабочен. Рядом с ним плелся санитар огромного роста с длинными, как у гориллы, руками.

– Как же так, Бухтеев!.. – выговаривал Иван Карлович санитару. – Как же вы допустили?

– Виноват, Карлыч… – бубнил санитар, опустив лысую голову. – Виноват, недоглядел… она хитрая такая, вы же знаете… психи, они вообще все такие хитрые…

– Я просил вас, Бухтеев, не называть наших пациентов этим словом! – недовольно проговорил доктор и в это время увидел меня и мою престарелую собеседницу.

Он вспыхнул, взмахнул маленькими ручками и подскочил к нам:

– Ева Моисеевна, почему вы в коридоре? Как вы вышли из своей палаты? Вы же знаете, что это запрещено! Сейчас же вернитесь в свою палату!

– Я вернусь, вернусь! – захныкала старушка. – Только очень вас прошу – разрешите мне присутствовать на процессе! Ведь там будут все мои знакомые!

– К сожалению, это не в моей компетенции, но я могу распорядиться, чтобы в вашу палату поставили телевизор. Вы сможете следить за ходом процесса в прямом эфире! А сейчас, Бухтеев, проводите Еву Моисеевну в ее палату!.. а потом поможете Илье Ильичу в процедурной, у вас ведь смена заканчивается только через полтора часа…

Санитар подхватил старушку, как перышко, и повел ее в одну из палат, расположенных вдоль коридора.

Тогда Иван Карлович повернулся ко мне и строго проговорил:

– А вы? Почему вы здесь находитесь? Казалось бы, здоровый человек, должны понимать…

– А про какой процесс она говорила? – спросила я, чтобы сбить доктора с мысли.

– А? Что? Про Нюрнбергский, конечно… – Он заморгал глазами, провел рукой по лицу и снова нахмурился, но уже без прежнего запала: – Ну, вы же должны понимать, что здесь существуют строгие правила внутреннего распорядка! Среди наших пациентов есть весьма опасные… это хорошо, что вы столкнулись с Евой Моисеевной, она вполне безобидна. А что было бы, если бы на вас наткнулся наш Джек Потрошитель? Или Андрей Романович?

– Какой еще Андрей Романович?

– Чикатило, само собой.

– Чикатило давно арестован и казнен… – проговорила я неуверенно. – А Джек Потрошитель и вовсе жил сто лет назад…

– Конечно, у нас не настоящий Чикатило, как и Ева Браун ненастоящая. Они только считают себя этими знаменитыми людьми, но и ведут себя соответственно. А вы сами понимаете, что человек, который ведет себя как Джек Потрошитель, не менее опасен, чем настоящий…

– Вам следует лучше стеречь пациентов! – оборвала я его. – Кстати, как там моя тетя? Я могу ее увидеть?

– Давайте для начала вернемся в приемную, там нам будет удобнее разговаривать… – с этими словами он ухватил меня за локоть и повел по коридору обратно.

Его маленькие ручки оказались неожиданно сильными, и мне не осталось ничего другого, как подчиниться.

Вернувшись в приемную, Иван Карлович усадил меня на стул, а сам сел напротив и, твердо поставив локти на стол, проговорил:

– К сожалению, тетя не хочет вас видеть. Мы сообщили ей о вашем визите, но она категорически отказалась…

– Отказалась? – Я изобразила праведное возмущение. – Да быть такого не может! Тетя всегда любила меня! Она просто мечтает со мной встретиться!

Я могла сейчас говорить все, что угодно, потому что знала: проверить мои слова им не удастся, поскольку Лариса Кондратенко сбежала из больницы и опровергнуть ничего не сможет.

Доктор опустил глаза и сосредоточенно забарабанил пальцами по столу.

– Я не хотел говорить вам правду, чтобы не расстраивать, – произнес он после затянувшейся паузы. – Дело в том, что у нас в больнице произошло несколько случаев заболевания дифтеритом. И ваша тетушка тоже подхватила инфекцию. Ей, оказывается, необходимая медицинская помощь, и ее здоровье вне опасности, но посещения, разумеется, запрещены. Это в ваших интересах… вы же понимаете, дифтерит – очень опасное инфекционное заболевание…

И тут я вспомнила «курс молодого бойца», который в свое время провел для меня дядя Вася. Среди прочих навыков, совершенно необходимых частному детективу, он обучил меня основам проведения допроса.

В каждом допросе есть момент, когда допрашиваемый совершенно не готов к неожиданной атаке и невольно раскрывается. Тот самый «момент истины». Именно в этот момент нужно огорошить его неожиданным вопросом – и тогда успех гарантирован. Подозреваемый выложит все как на духу.

Так вот, я поняла, что Иван Карлович находится сейчас именно в таком состоянии.

Я вскочила со своего стула, перегнулась через стол, нависла над ним и рявкнула:

– Хватит водить меня за нос! Я знаю, что моей тети нет в больнице! Знаю, что она сбежала!

В детективных фильмах и романах часто используют прием «злого и доброго полицейского». Поскольку я здесь была одна, мне пришлось одной изображать и того, и другого. И я, кажется, неплохо справилась с этой сложной ролью.

Иван Карлович действительно был поражен моим внезапным превращением из скромной, доверчивой посетительницы в злобную мегеру с замашками сурового следователя. Он отшатнулся и даже прикрыл рукой лицо, как будто боялся, что я его ударю. И невольно покосился на дверь, должно быть, собираясь позвать на помощь гориллоподобного санитара.

– Хотите позвать Бухтеева? – проговорила я насмешливо. – Испугались беззащитной женщины? Вам не меня надо бояться! Вам надо бояться последствий своего безответственного поведения! Имейте в виду – я этого так не оставлю! Я сейчас уйду, но прямо отсюда, из вашей больницы, я отправлюсь к прокурору и сообщу обо всем, что здесь происходит… и тогда никакой Бухтеев вам не поможет!

– Что происходит? – забормотал Иван Карлович. – Ничего не происходит…

– Ничего?! Пациенты пропадают, а главный врач ни о чем не знает! И это еще хорошо, что моя тетя – относительно безобидный человек, а если бы сбежал ваш Джек Потрошитель… или Чикатило?

– Опасных больных стерегут гораздо лучше…

– Это всего лишь ваши слова! Да вы вообще не контролируете ситуацию в больнице! Нет, я больше не хочу вас слушать! Пусть с вами разбирается прокуратура!..

– Прошу вас, не надо! – Иван Карлович заломил руки нелепым и трогательным жестом, и мне даже стало его жалко. Но нельзя было снижать напор, следовало дожимать подозреваемого на месте, как говорит дядя Вася.

– В прокуратуру!.. – повторила я и сделала вид, что поднимаюсь из-за стола.

Тут доктор взглянул на меня проницательным взглядом.

Все-таки он был опытным психиатром, а значит, разбирался в человеческом поведении, в мотивах и проявлениях человеческих поступков. Он наверняка понял, что если бы я действительно собиралась пойти в прокуратуру, то уже давно без лишних слов покинула бы больницу и осуществила свое намерение. А поскольку я все еще нахожусь в приемной и обхожусь многословными угрозами – значит, на уме у меня что-то совсем другое.

– Чего вы хотите? – осведомился Иван Карлович, сложив маленькие ручки на груди.

Я перегнулась через стол и твердо проговорила:

– Расскажите мне все про Ларису Алексеевну! Все, что вы знаете. Когда она к вам поступила, с каким диагнозом. Как вела себя в больнице. Как ей удалось сбежать, если, как вы утверждаете, ваших пациентов хорошо охраняют…

– Когда поступила? – Иван Карлович посмотрел на меня весьма подозрительно. – Но ведь вы ее племянница, вы должны это знать не хуже меня!

– Не надо ловить меня на слове! – Я снова повысила голос, превращаясь в «злого полицейского». – Я ее племянница, но жила в другом городе и долго не видела тетю, поэтому не знаю, когда она попала в больницу! И вообще – я жду от вас ответов, а не вопросов!

– Ну, ладно… – Иван Карлович поднялся, достал ключи из кармана халата и открыл несгораемый шкаф, стоящий в углу его кабинета. Я вытянула шею и заметила, что шкаф заполнен стандартными больничными карточками, расставленными по алфавиту. Некоторые были пухлые, некоторые совсем тонкие. Доктор порылся в картотеке и вытащил средних размеров выцветшую карту. Тщательно запер шкаф, полистал карту и приступил к рассказу.

Лариса Кондратенко поступила к ним в больницу пятнадцать лет назад, после судебного процесса по делу об убийстве.

– Убийстве?! – переспросила я удивленно.

– А вы не знали? – В голосе Ивана Карловича появились ехидные нотки. – Такую сногсшибательную историю от вас в тайне держали! Родная тетка с катушек сошла и любовницу своего мужа порешила, а в семье никто и не в курсе!

Иван Карлович поглядел на меня пристально. Взгляд его сделался твердым и пронзительным, глаза буравчиками ввертывались мне в мозг. Мелькнула мысль, что доктор, несомненно, владеет техникой гипноза, он же психиатр. Причем непростой, раз заведует клиникой. Руки и ноги у меня стали ватными, а доктор достал из кармана металлический молоточек, помахал передо мной и начал считать:

– Один, два, три…

Меня начало клонить в сон. Глаза неотступно двигались за молоточком, воля слабела… хотелось расслабиться, подчиниться этому уверенному голосу…

И тут перед глазами у меня появился Бонни, как он с размаху кидается в драку с другими собаками. Или устремляется в подворотню за кошкой… Я мигом слетела со стула и ловким движением выхватила у доктора его молоточек. После чего изо всех сил дернула его за рукав халата. Рукав тут же с громким треском оторвался.

– Я тебе покажу, как посетителей гипнотизировать! – рявкнула я в полный голос.

– Стойте, стойте! – Иван Карлович снова испуганно закрывался от меня руками.

– Только попробуй санитаров вызвать, паразит! – заговорила я, успокаиваясь. – Мало не покажется!

– Я только хотел узнать, кто вы на самом деле такая, – оправдывался доктор, – вы ведь ввели меня в заблуждение, вы вовсе не племянница Ларисы Кондратенко.

– Допустим, – согласилась я, – допустим, я вам соврала. Но ведь иначе вы меня и на порог не пустили бы. И вообще, совершенно неважно, кто я такая. А важно, что у вас творится и куда сбежала ваша пациентка, весьма опасная. Так что рассказывайте все, что знаете, и если вы думаете, что от меня можно так просто избавиться, то заявляю со всей ответственностью: милиция к вам явится завтра же!

– Ну, хорошо, – Иван Карлович снова сосредоточенно зашуршал листочками.

Лариса Алексеевна Кондратенко поступила к ним в больницу примерно пятнадцать лет назад по решению суда. В припадке ревности она убила любовницу своего мужа Петра Кондратенко, застав их, так сказать, на месте преступления. Как оказалось, до этого она несколько недель следила за ними и наконец улучила удобный момент. Был жуткий скандал, и в процессе драки Лариса Кондратенко расшибла жертве голову чугунным пресс-папье, в результате чего та скончалась на месте.

В этом месте рассказа я навострила уши: пятнадцать лет назад жертве разбили голову пресс-папье, а нынче, другой уже жертве, – яшмовой пепельницей. Почерк, как говорится, знакомый. Стало быть, женщина пошла по проторенной дорожке…

– Суд квалифицировал все происшедшее, – продолжал Иван Карлович, как предумышленное убийство.

Обвиняемой грозило десять лет строгого режима, но по требованию адвоката была проведена психиатрическая экспертиза, и врачи определили, что обвиняемая страдает тяжелым психическим расстройством – маниакально-депрессивным психозом, отягченным параноидальным бредом и манией преследования. Таким образом, Лариса Кондратенко была спасена от заключения, но определена на принудительное психиатрическое лечение. Именно тогда ее и поместили в психиатрическую больницу, расположенную в поселке Левашово.

Неизвестно, выиграла ли сама подсудимая от такой замены. Во всяком случае, ее заключение уже закончилось бы несколько лет назад и она вышла бы на свободу.

Правда, муж Ларисы, Петр Кондратенко, повел себя неожиданно благородно и за дополнительную плату добился, чтобы его жену поместили в отдельную палату и обеспечили ей приличный уход.

Долгие годы он ежемесячно переводил плату за уход и обслуживание, но последний год деньги стали поступать с перебоями…

Я слушала доктора и удивлялась. Насколько я знала покойного Петра Кондратенко, он был жлоб и скупердяй, лишней копейки у него не выпросишь, а тут выясняется, что он много лет оплачивал уход за своей бывшей женой… Нет, как-то это не вписывается в его психологический портрет!

А Иван Карлович продолжал свое повествование.

Лариса Кондратенко была довольно спокойной пациенткой. Конечно, каждую весну у нее случались сезонные обострения, но психиатры хорошо знают эту особенность душевной болезни, и ей заранее назначали увеличенную дозу успокоительных. И эта весна на первый взгляд ничем не отличалась от всех предыдущих. Кондратенко начала проявлять признаки беспокойства, стала меньше спать, металась по палате, как дикий зверь в клетке.

Ей увеличили дозу лекарства, и все, казалось бы, нормализовалось… как вдруг, три дня назад, дежурный санитар, зайдя утром в ее палату, не нашел пациентку в постели. И вообще не нашел ее.

Персонал тайком проверил все служебные и подсобные помещения больницы, все процедурные и кладовые, обошли сад и прилегающую территорию – но все было напрасно: Лариса Кондратенко как сквозь землю провалилась!

– Почему же вам только сегодня сообщили о ее исчезновении? Казалось бы, вы, как главный врач, должны быть в курсе всего, что происходит в больнице!

Иван Карлович опустил глаза и проговорил неуверенно:

– Наверное, подчиненные просто не хотели меня лишний раз беспокоить…

– Чушь! – отрезала я.

Скорее я поверила бы, что персонал хотел и дальше получать деньги за обслуживание пациентки, скрывая факт ее исчезновения…

Так или иначе, Иван Карлович рассказал мне все, что знал, и дольше оставаться в больнице не имело смысла.

Я поднялась из-за стола, пообещала, что не пойду в прокуратуру, и посоветовала доктору своими силами разобраться во вверенном ему коллективе.

Он слезно поблагодарил меня и проводил до самых дверей больницы.

Я спустилась с крыльца, но направилась не прямо к воротам, а в обход одноэтажного служебного корпуса, над которым поднимался черный дым – видимо, там располагалась котельная. Сама не знаю, что меня туда потянуло, однако, когда я шла по тропинке мимо котельной, я увидела возле ее двери давешнюю уборщицу, которая о чем-то вполголоса переговаривалась с санитаром Бухтеевым.

Я спряталась за куст сирени и пригляделась к собеседникам.

Уборщица была на этот раз не в белом заляпанном халате, а тоже в халате, только в ситцевом, усеянном веселенькими мелкими цветочками. Судя по всему, это была ее обычная верхняя одежда, а сама уборщица уже отработала свое и собиралась домой. В пользу этой гипотезы говорила и набитая кошелка в ее руке.

О чем она разговаривала с Бухтеевым, я не могла расслышать, однако оба были весьма увлечены разговором.

Наконец они договорили, санитар скрылся за дверью котельной, а уборщица, переваливаясь, направилась к калитке.

Я выскользнула из своего укрытия и устремилась вслед за ней.

Возле самой калитки я поравнялась с пожилой женщиной и приветливо проговорила:

– А вы уже уходите? Вы на станцию? Можно я с вами пойду, а то дорогу не помню, как бы не заблудиться…

– Иди, – она пожала плечами. – Дорога общая, по ней никому ходить не заказано. Только я не на станцию, живу я здесь… ну, да все равно пока по пути…

– Давайте я вам помогу сумку нести! – предложила я, миновав калитку. – Я смотрю, она у вас тяжелая…

– Ничего не тяжелая! – Она подозрительно взглянула на меня и на всякий случай переложила сумку в другую руку. – И нечего на меня так смотреть! Мне здесь платят копейки, так хоть продуктами маленько добавляют!

– Да я и не смотрю! – отозвалась я самым невинным тоном. – Мое какое дело? Никакое!

– То-то, что никакое! – одобрительно проговорила уборщица. – Я как рассуждаю: не лезь в чужие дела – и тебя никто не тронет! Я вот, к примеру, уборщица, мое дело полы помыть да пыль вытереть, а до всего остального мне дела нету…

– А вы мою тетю не знали? – казалось бы, без всякой связи с предыдущим спросила я в надежде, что Иван Карлович не стал раззванивать по всей больнице, что племянница я липовая и Ларисе Кондратенко вообще никто.

– Ларису-то? – Уборщица вздохнула. – Я-то ее редко видала… так, из себя женщина видная… ты, дочка, не расстраивайся, с ней все хорошо будет…

– Да как же она смогла отсюда сбежать? – не отставала я. – Вон здесь забор какой высоченный, и решетки на окнах…

– Решетки – оно, конечно… – пробормотала тетка и тут же плотно сжала губы, как будто не давая выскочить лишнему слову. На лице у нее снова появилось прежнее выражение – «знаю, да не скажу».

– Да что я вас все спрашиваю… – протянула я нарочито равнодушным голосом. – Откуда вам что-то знать… вы ведь уборщица, вам же до всего этого дела нету…

– Нету… – подтвердила она и покосилась на меня. – А только и я кое-что знаю… ты, дочка, Степана спроси, Бухтеева… он-то твою тетю лучше других знал!

– Этого санитара здоровенного? – переспросила я недоверчиво. – Он-то что может знать?

– И то я что-то разговорилась… – Тетка снова плотно сжала губы и повернула с дороги на боковую тропинку. – Ну, дочка, я уже пришла, вон мой дом за теми сараями, а тебе к станции все прямо…

– Тетенька, постойте! – взмолилась я. – Вы уж скажите мне толком – что этот Степан знает?

– Я же тебе говорю – меня чужие дела не интересуют! – отрезала она, поджав губы. Однако не удержалась, огляделась по сторонам и прошептала, блестя глазами: – Не иначе, он ей сбечь помог, Ларисе-то! У него с ней вроде как любовь была!

Она снова воровато огляделась и припустила прочь по тропинке, держа на отлете тяжелую сумку.

А я еще немного прошла по дороге к станции, потом остановилась, убедилась, что меня никто не видит, и вернулась обратно к больничным воротам.

Я запомнила, что Иван Карлович сказал, что смена санитара Бухтеева заканчивается через полтора часа.

Полтора часа как раз прошли, так что санитар вот-вот должен выйти из больницы…

Я затаилась в кустах сирени напротив ворот и приготовилась к ожиданию.

Это оказалось не самым простым занятием, поскольку в кустах я была не одна: кроме меня, здесь находилось немыслимое количество комаров и каких-то мелких мошек, которые ужасно обрадовались моему появлению и принялись кусать меня во все доступные и недоступные места.

Комары тонко противно зудели, мошки поступали еще подлее: они нападали молча и кусали больнее. Снизу атаковали муравьи. И чесаться приходилось тихонечко, не делая резких движений, потому что если кто-то из больницы заметил бы качающийся куст, то обязательно заинтересовался бы таким явлением.

В таких условиях оставаться незаметной было очень трудно. Я крепилась из последних сил и уже приготовилась сдаться и выскочить из своего укрытия, как наконец больничная калитка со скрипом отворилась, и появился санитар Бухтеев собственной персоной.

Хотя ветки сирени отчасти закрывали мне обзор, но не узнать эту массивную фигуру с длинными, свисающими почти до земли руками было невозможно.

Как и больничная уборщица, Бухтеев тащил в руке сумку с продуктами, но если тетка эту сумку еле волокла, то здоровенный санитар нес ее, как пушинку.

Я сделала вывод, что весь персонал больницы постоянно таскает продукты с кухни, урезая и без того скудный рацион душевнобольных.

Впрочем, сейчас меня волновали более насущные заботы.

Выждав, пока санитар пройдет по дороге метров сто, я наконец выбралась из кустов и направилась за ним.

Комары и мошки проводили меня разочарованным гудением. Они рассчитывали на продолжение банкета и, судя по всему, собирались позвать на угощение своих родственников и знакомых.

Санитар шел в том же самом направлении, что я перед тем – к станции.

Я двигалась за ним на приличном удалении, стараясь остаться незамеченной. Впрочем, он не оглядывался – видимо, не ожидал слежки или от природы не был подозрительным.

Вскоре мы дошли до железнодорожного переезда, но Бухтеев не свернул к станции, а пошел дальше вдоль путей.

Он прошел мимо переезда, затем мимо домика путевого обходчика с веселыми ситцевыми занавесками на окнах и маленьким уютным палисадником, в котором цвели анютины глазки и махровые бархатцы. Я невольно вспомнила свой чудесный сад, но тут же отмела неуместные воспоминания – это было в другой жизни, и, наверное, я была тогда совсем другим человеком…

Бухтеев шел все дальше и дальше, мимо железнодорожных складов, сараев и пакгаузов, и у меня уже появились подозрения, что он заметил слежку и теперь хочет завести меня в какое-то уединенное место и там прибить – с его силой это будет нетрудно… И оружия никакого не нужно, кулаком бухнет – и нет меня…

Но тут Бухтеев остановился возле совершенно нежилого с виду одноэтажного кирпичного строения, огляделся по сторонам и направился к двери.

Я затаилась неподалеку и внимательно следила за ним.

Дверь пакгауза была заложена здоровенным ржавым засовом. Санитар отодвинул засов и скрылся внутри.

Я быстро пересекла открытый участок, отделявший меня от пакгауза, и, пригнувшись, подобралась к окну.

Окно было крест-накрест заколочено рассохшимися досками, но между ними оставались широкие щели, через которые можно было заглянуть внутрь пакгауза. А также услышать доносящиеся из него звуки.

Разговаривали двое – мужчина и женщина. Мужской голос наверняка принадлежал Бухтееву, женский был мне незнаком.

– Я здесь с ума сойду! – воскликнула женщина. – Тебя так долго не было… я целые сутки одна мучаюсь в этом крысятнике… я с ума сойду или повешусь! Ты найдешь здесь мой окоченевший труп!

– Ты же знаешь, – оправдывался Бухтеев, – я на работе! Я не могу уйти, когда захочу! Карлыч что-нибудь заподозрит…

– Для чего ты вытащил меня из больницы? Чтобы запереть здесь, в этом ужасном месте? Там я хоть иногда могла гулять!

– Так что – хочешь вернуться обратно? Я могу это устроить! Хоть сейчас!

– Тогда не закрывай дверь! Я хотя бы смогу выйти на улицу…

– Да, нашла дурака! В первый день я тебя не запер – и куда ты сбежала? Где ты тогда была?

– Это тебя не касается! Я ездила в город, у меня нашлись дела…

Я насторожилась.

В первый день после побега Лариса уезжала в город.

А ведь именно тогда убили Петра Кондратенко, ее бывшего мужа. И уж у кого есть мотив для этого убийства – так это у нее… и вообще, при ее душевном заболевании человек может совершить убийство вообще без всякого мотива, просто под влиянием болезни…

Точно, это Лариса убила бывшего мужа!

Мои мысли прервал голос Бухтеева:

– Какие у тебя могут быть дела?

– Говорю же – тебя это совершенно не касается! И потом, я ведь вернулась!

– Вернулась… – неохотно подтвердил санитар. – Но где-то пропадала полдня… может быть, ты уже достала те драгоценности? Может быть, ты их перепрятала?

– Не беспокойся, я тебя не обману. Они находятся в надежном месте, и без тебя я не смогу их достать.

– Так давай уже достанем их и поделим…

– Не волнуйся, твое от тебя не уйдет! Нужно подождать еще немного… еще три дня…

– Тогда не жалуйся, что я тебя запираю! Я не хочу остаться в дураках!

– В дураках! Это тебе очень подходит! – Женщина хрипло рассмеялась, затем смех резко оборвался. – Вообще, хватит болтать. Я хочу есть. Ты мне что-нибудь принес?

– Принес, – я услышала шорох разворачиваемой бумаги, затем раздраженный женский голос:

– Опять объедки? Я хочу нормальной еды…

– Достанем драгоценности – и у тебя будет любая еда, какую ты захочешь, а сейчас я не могу готовить тебе разносолы!

Я тихонько достала мобильник и стала нажимать кнопки. Где-то у меня был телефон Леши Творогова… Вот дура, не внесла его в записную книжку… Когда-то он мне звонил, в памяти должен остаться номер… Этот… нет, это из парикмахерской… Этот… нет, это звонили из зоомагазина, предлагали новый сухой корм для Бонни… Вот, кажется, этот…

Трясущимися руками я нажимала кнопки. Со страху нажала не ту, едва не стерла номер из памяти, пришлось начать все заново. С ужасом ожидала я, как равнодушный женский голос ответит, что абонент отключен или находится вне зоны действия сети. Это значило бы, что два моих знакомых капитана снова сидят в засаде или просто Лешка забыл вовремя заплатить за телефон. Но в трубке раздались длинные гудки.

– Но ты хотя бы можешь купить мне яблок? Я хочу яблок! – Голос Ларисы звучал капризно и истерично. – Что, разве это так много? Самых обычных яблок… в больнице мне их давали…

– Потому что твой муженек платил! – резко оборвал ее санитар. – А теперь халява кончилась…

Телефон Творогова по-прежнему не отвечал. Не иначе он забыл его дома или оставил в кабинете, а сам пошел в буфет. Или к начальству вызвали…

– Принеси мне яблок – или не увидишь драгоценностей как своих ушей! – взвизгнула Лариса.

– Чтоб тебя! – Бухтеев в сердцах запустил в стену чем-то тяжелым, но все же сдался. Я услышала приближающиеся к двери шаги и едва успела спрятаться за выступом стены как раз в тот момент, когда на том конце ответили.

Телефон выпал из моих рук и свалился в заросли крапивы, что разрослись вокруг старого строения.

Санитар вышел из пакгауза, заложил дверь засовом и побрел к станции, где имелся магазин.

Я подождала, пока он скрылся за зданием склада, подкралась к двери и отодвинула засов, тяжко вздохнув по поводу пропажи телефона, поскольку вытащить его из крапивы не представлялось никакой возможности.

– Ну что, уже вернулся? – раздался из-за двери раздраженный голос Ларисы. – Я же велела тебе купить яблок!

Я вошла внутрь и плотно затворила за собой дверь.

Здесь был действительно самый настоящий крысятник – голые кирпичные стены, бетонный пол, слабый мертвенный свет, пробивающийся сквозь щели между досками. Из обстановки здесь имелись только два шатких табурета, колченогий столик, накрытый рваной клеенкой, больничная тумбочка, топчан, застеленный рваным байковым одеялом, и разбитый шкафчик, на полках которого стояли несколько щербатых кружек да пара алюминиевых мисок.

И посреди этой неописуемой «роскоши» стояла женщина лет сорока со следами безнадежно утраченной былой красоты.

Женщина выглядела болезненно худой, темные прямые волосы свободно раскинулись по плечам, среди них змеились седые нити. Черты лица заострились, кожа была желтоватая, как старый пергамент. И только огромные черные глаза, казалось, сохранили молодой блеск. Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказалось, что глаза не блестят, а пылают от огня, который сжигал женщину изнутри. Да уж, доктор Иван Карлович, похоже, в данном случае оказался не на высоте, дама явно выглядела ненормальной.

– Ты еще кто такая? – проговорила она удивленно.

– Вопрос не в том, кто я. Гораздо важнее, кто вы. А вы, как я понимаю, Лариса Алексеевна Кондратенко?

– Я-то Кондратенко… – проговорила она, и ее когда-то красивое лицо искривилось в какой-то странной усмешке. – Я-то Кондратенко… а вот они все, эти Ирины-Марины, они никто… они ему и не жены вовсе… пустое место…

– Как – не жены? – удивилась я.

– А очень просто… Петька-то со мной не развелся! Значит, по закону я – все еще его жена! То есть теперь вдова!.. – И она закатилась хриплым безумным смехом.

Мне стало очень не по себе, однако отступать было поздно.

– Вы его убили! – выпалила я, едва затихли отзвуки ее смеха. – Я знаю, это вы убили Петра Кондратенко!

– Ну, я! – Лариса уставилась на меня с гордостью. – И все равно мне ничего не будет! Я – ненормальная, понятно? Это признано судом! В худшем случае меня вернут в ту мою палату… в палату, где я и без того уже отсидела пятнадцать лет! Ты можешь представить, что это такое – пятнадцать лет отсидеть ни за что в четырех стенах, в сумасшедшем доме, среди шизофреников и маньяков? Да нет, откуда! Это невозможно представить! Это надо пережить…

– Почему – ни за что? – выхватила я из ее фразы ключевое слово. – Вы сидели за убийство! Вы зверски убили любовницу своего мужа! Вам еще повезло, что вас признали невменяемой! Иначе вы попали бы на зону!

– Повезло?! – Она посмотрела на меня дикими, безумными глазами, и я испугалась – ведь эта женщина уже дважды убила, что ей стоит убить третий раз! Но она не сделала ни шага в мою сторону, только рот ее мучительно искривился, и она выплюнула мне в лицо горькие, выстраданные слова: – Повезло! Ты не представляешь, о чем говоришь! Эта больница – настоящий ад… и потом… если бы меня осудили – я уже давно вышла бы на свободу! А самое главное…

– За что вы убили Петра? – спросила я, не дослушав, почувствовав, что наступил тот самый момент истины и что сейчас она расскажет мне все. – За что? Ведь он заботился о вас, платил за отдельную палату, за обслуживание…

– Петька? – Она снова хрипло рассмеялась. – Да ты его, видать, совсем не знаешь! Чтобы Петька платил по собственному желанию… у него копейки просто так не выпросишь! Разве что под общим наркозом! Он платил, потому что хотел, чтобы я молчала!

– Молчала? О чем?

– Ну, во-первых, о том, что мы по-прежнему женаты. Ведь он как поступил? Потерял паспорт… якобы потерял, и оформил новый, без штампа о браке.

Я вспомнила, что Люба рассказывала то же самое. То есть покойный Петр Кондратенко повторял грязный трюк неоднократно! Нет, хоть о мертвых принято говорить только хорошее, но этот тип был последний мерзавец!

– Но самое главное – не это! – Лариса полезла за пазуху и вытащила сложенную вчетверо смятую бумагу. – Самое главное я узнала совсем недавно… вот, прочитай письмо, которое я получила две недели назад! Прочитай, и ты все поймешь!

Она вложила смятый листок в мою руку.

В комнате было темно, и я с большим трудом разобрала кривые, наползающие друг на друга строчки:

«Здравствуй, Лариса. Ты меня, наверное, не помнишь, а я тебя все эти годы вспоминаю, потому как виновата перед тобой сильно. А теперь жить мне осталось мало, и я решила совесть свою облегчить, рассказать, как все было.

Пятнадцать лет назад я сдавала квартиру твоему мужу Петру. В этой квартире он встречался со своей любовницей. Мне-то было без разницы, женаты они или не женаты, лишь бы деньги платили вовремя. А как-то раз пришла я в свою квартиру, понадобилось мне там бумаги кое-какие взять. Эти-то, Петр с любовницей, приходили всегда днем, а я приехала вечером, после работы, так что не думала там их застать. Открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую – а там Петр, муж твой, стоит над мертвым телом, руки у него в крови, и на полу крови целая лужа. А в стороне ты лежишь, и вроде тоже не живая. Потом-то поняла, что ты в обмороке. Я перепугалась, хотела милицию вызывать – а Петя меня остановил, говорит, не надо, подождите немножко. Предложил мне большие деньги, чтобы я уехала и никому ничего не говорила. Сказал, что это ты ту женщину убила, из ревности, и что тебе все равно ничего не будет, потому как ты вроде не совсем нормальная, а ему чтобы в тюрьму не идти. Я тогда на деньги польстилась, сделала все, как он велел, а потом меня совесть замучила, что ты за чужой грех страдаешь. Поняла я, что это не ты, что это он ее убил, а смолчала. Теперь я болею сильно, мне жить совсем недолго осталось, и хочу я совесть свою облегчить, так чтобы ты знала – не убивала ты ту женщину, это Петр ее убил. Поссорились они из-за чего-то, и он ей разбил голову…»

– Совесть она облегчила! – выкрикнула Лариса, вскинув худые руки в трагическом жесте. – Написала страничку, отправила письмо, и довольна! А что у меня жизнь сломана, что я пятнадцать лет за чужое убийство в сумасшедшем доме отсидела – это ей наплевать! Покаялась – и довольна! Сняла с души камень! С чистой совестью на тот свет отправится… Есть же такие люди – врут, воруют, убивают, чего только не творят, а потом покаются, свечку копеечную в церкви поставят – и все, думают, что грехи искупили и совесть очистили!.. праведниками себя считают!.. мораль другим читают!..

– Значит, вы получили это письмо и решили отомстить мужу!.. – поняла я наконец.

– Конечно!.. – Лариса сказала это почти спокойно. – Ты представь, что я из-за него пережила? – Она понизила голос, придвинулась ко мне, зрачки ее неестественно расширились, и глаза от этого потемнели, как небо перед грозой. – Мало того что я пятнадцать лет в дурдоме отсидела, я ведь все это время убийцей себя считала!

– Как?! – не поняла я. – Ты что – ничего не помнила?..

– Нет! – выкрикнула она страдальчески. – Я помню только, что следила за Петькой… нашла эту квартиру, вошла… а дальше – полная темнота, провал! Потом очнулась рядом с трупом той женщины. Руки у меня в крови, а надо мной стоит Петька… ничего, говорит, я для тебя самого лучшего адвоката найму… не бойся, тебя оправдают, признают это самообороной…

Она замолчала, и какое-то время тишину нарушал только звук далекого поезда.

– Нашел! – воскликнула она наконец, и я даже вздрогнула от неожиданности. – Нашел адвоката! Только не самообороной это признали, а убийством в состоянии аффекта. А меня – душевнобольной, представляющей опасность для общества и нуждающейся в принудительном психиатрическом лечении. Небось тоже Петечка постарался, расписал им мое поведение в самых ярких тонах… что у меня якобы случались вспышки беспричинной ярости, после которых я ничего не помнила… Что же – ему это должно было сойти с рук?

Она снова замолчала, а потом огляделась по сторонам, как будто боясь, что нас кто-то подслушивает, и перешла на шепот:

– Я подкараулила его около мастерской, дождалась, когда он останется один, и ударила… сперва удар получился слабый, он даже не упал, только повернулся ко мне и удивленно так сказал: «Ты?!» – А я даже обрадовалась, что не сразу его убила, обрадовалась, что он глаза мои увидит и поймет, что я знаю всю правду и что пришла расплата…

– Да, говорю, это я, твоя жена… твоя единственная законная жена, которую ты упрятал в психушку за убийство, которое сам же и совершил! Жена, которую ты заставил искупать собственное преступление!

– Видела бы ты его лицо!.. – Лариса горько расхохоталась. – Ну, тут я его снова огрела, на этот раз в полную силу – вложила в удар все, что за пятнадцать лет пережила да перечувствовала… видно, действительно сильный удар получился, Петька так и рухнул как подкошенный! Даже не вскрикнул…

– А как же вам удалось выбраться из больницы? – спросила я для полноты картины, хотя в общих чертах уже знала ответ.

– Я делала вид, что принимаю успокоительные, а сама потихоньку выбрасывала их. Меня не очень проверяли, привыкли уже, за пятнадцать-то лет. Этот доктор… – Лариса презрительно скривилась, – сам чокнутый. Придумал якобы новый метод лечения больных и носится с ним как с писаной торбой! Пытается свою теорию практикой подтвердить. Ну, я ему и помогала, как могла. Знала, что он хочет услышать, то и говорила в кабинете, он и доволен!

Я со своей стороны подумала, что оказалась права насчет некомпетентности Ивана Карловича. Да все это знают, вон персонал как распустился!

– Потом я подговорила этого санитара, Бухтеева, – продолжала Лариса, – наплела ему про драгоценности, которые якобы где-то у меня припрятаны… Он дурак такой, во все поверил. Пришлось еще и переспать с ним пару раз, для большей убедительности… – Она брезгливо передернулась. – Ты не представляешь, как это было противно, но ради мести я бы и не на такое пошла…

– А что же дальше? – спросила я растерянно.

– Дальше? Не знаю… – Она вяло пожала плечами. – Да мне уже все равно…

– Зато я знаю, что будет дальше! – раздался за моей спиной хриплый, надтреснутый голос, и в комнату ввалился Бухтеев. – Значит, ты меня обманула? Значит, нет у тебя никаких драгоценностей? Значит, тебе со мной было противно?

Он в два прыжка пересек комнату и подскочил к Ларисе. При этом он выронил кулек с яблоками, яблоки рассыпались по полу, покатились в разные стороны, как бильярдные шары.

А санитар с размаха ударил Ларису в висок.

Женщина глухо ахнула, покачнулась и рухнула на грязный пол пакгауза.

– Ты что, совсем офонарел?

Я подскочила к Ларисе, схватила за руку, пытаясь нащупать пульс…

Пульса не было.

Лариса Кондратенко была мертва. Как ни странно, на лице у нее проступило выражение освобождения и покоя. Со смертью ушли из ее души жажда мести, ненависть, брезгливость, отвращение и проступила красота – та, что дана была ей при рождении и которая, надо сказать, не принесла ей счастья.

– Чего щупаешь? – проговорил Бухтеев. – Мертвая она. Я быка кулаком убиваю, не то что бабу худосочную…

Только теперь до меня дошло ужасное положение, в котором я оказалась. В заброшенном пакгаузе, один на один с громилой, который только что убил женщину и которому ничего не стоит сделать то же самое со мной…

Я вскочила, отпрыгнула к стене, затравленно огляделась по сторонам…

Вокруг не было ничего, что послужило бы мне защитой от озверевшего санитара.

Правда, Бухтеев пока не проявлял агрессивных намерений, он стоял над Ларисой, и на его невыразительном, заросшем щетиной лице проступало несомненное страдание.

Так он стоял минуту или две, и я уже вообразила, что могу потихоньку выбраться из пакгауза. Я едва заметно переступила, шагнула в сторону, еще раз, еще… расстояние до двери понемногу уменьшалось, но Бухтеев по-прежнему оставался на месте.

Я сделала еще шаг, и вдруг он резко развернулся и с неожиданным проворством метнулся наперерез.

– Куда… – начал он, но в это самое мгновение дверь пакгауза распахнулась, и на пороге возникли два неразлучных капитана – Леша Творогов и Ашот Бахчинян.

– Стоять! – рявкнул Творогов. – Руки вверх!

– Руки вверх! – вторил ему Ашот.

Однако Бухтеев не обратил на эти слова внимания. Он одним прыжком подскочил ко мне и потянулся руками к моему горлу.

В ту же секунду Творогов налетел на него, как охотничья собака на медведя, и попытался сбить с ног. Это было то же самое, что пытаться из рогатки сбить самолет. Бухтеев даже не покачнулся. Правда, он забыл обо мне и медленно повернулся к новому противнику.

– Ты еще кто такой? – прохрипел он недовольно и замахнулся на Творогова пудовым кулаком.

– Милиция! – выкрикнул Творогов, чудом увернувшись от удара. – Руки за голову!

– Ага, щас! – отозвался санитар и снова попытался ударить шустрого капитана.

Бахчинян выстрелил из табельного оружия над головой Бухтеева, надеясь, что это охладит его пыл. Однако санитар уже закусил удила и не обращал внимания на такие мелочи. Он пытался схватить Творогова, который вертелся вокруг него, то наскакивая, то уходя от удара.

Я опомнилась и попыталась помочь Леше: схватила оказавшийся под рукой колченогий табурет и изо всех сил опустила его на голову озверевшего санитара.

Табурет разлетелся на куски, а Бухтеев только удивленно оглянулся на меня. При этом он вспомнил о моем существовании и сделал шаг в мою сторону…

Под ногу ему попало одно из раскатившихся по комнате яблок. Санитар поскользнулся и рухнул на пол, как подрубленное дерево. Голова его ударилась об угол шкафчика, и Бухтеев затих.

– Никак он того… умер? – прошептала я, испуганно глядя на лежащего без движения громилу.

– Это вряд ли! – с сомнением проговорил Творогов, наклонился над Бухтеевым и торопливо защелкнул на его волосатых запястьях стальные браслеты наручников.

Правота его тут же подтвердилась: Бухтеев застонал, открыл глаза и попытался встать. Убедившись, что руки его скованы, он обиженно зарычал, как раненый медведь, и уставился на Творогова маленькими злобными глазками.

– Лежать! – строго прикрикнул на него Леша и повернулся к Бахчиняну: – Тиграныч, вызывай подкрепление, вдвоем мы его не дотащим! Он больше центнера весит!

Только тут я спохватилась и бросилась к своим спасителям:

– Мальчики, как же я рада, что вы вовремя подоспели! Если бы не вы, я просто не знаю, что бы со мной было…

Я обняла Творогова и громко чмокнула его в щеку. Потом, чтобы он не слишком загордился и не возомнил лишнего, я повторила то же самое с Бахчиняном. Ашот засиял, но тут же сделал страшные глаза и покосился на своего напарника – мол, вот кто герой…

– Да мы что… да мы ничего… – смущенно бормотал Леша, переминаясь с ноги на ногу. – Это вот Ашот… Тиграныч… я как твой звонок получил, думаю – что да как, а он сразу говорит – ехать надо, выручать Василису…

– Да! – перебил его Бахчинян. – Что-то у меня на душе неспокойно было, какой-то голос твердил внутри, что ты опять в переделку попала… ну, мы координаты твоего мобильного выяснили и прямо сюда… хорошо успели…

– Не просто хорошо – это замечательно! – воскликнула я. – Если бы не вы, ребята, этот монстр меня бы тоже убил, как Ларису!

Кажется, я это уже говорила, но есть такие слова, которые можно повторять сколько угодно.

– А вообще, что здесь произошло? – опомнился Творогов. – Кто этот медведь? И кто такая эта женщина? И за что он ее убил?

– Эта женщина – Лариса, первая жена Петра Кондратенко…

– Как – еще одна жена? – удивился Ашот. – Сколько же их всего? Ну, Карбюратор дает… то есть давал…

– Кстати, только она его настоящая жена, – продолжила я. – Поскольку развод с ней он не оформил, все остальные его браки недействительны. И она же его убила…

– Как? Почему? – в один голос воскликнули два капитана. – Откуда ты знаешь?

– Она мне сама призналась и все подробно рассказала, а причина убийства – вот в этом письме, можете приобщить его к вещественным доказательствам… – и я протянула смятый листок, который отдала мне покойная Лариса.

Санитар Бухтеев заворочался и снова попытался встать, но в это время возле пакгауза остановилось несколько милицейских машин, и комната наполнилась людьми.

Творогов и Бахчинян принялись объяснять прибывшим коллегам ситуацию.

Бухтеева вывели (с ним с трудом справились четверо милиционеров), тело Ларисы вынесли на носилках, я дождалась, пока мои спасители дали показания, и вместе с ними отправилась в город.

Всю дорогу я всячески ластилась к капитану Творогову, гладила его по головке, брала за руку и клала голову на плечо. Вы спросите, зачем я это делала? А пускай не заводит толстых подружек из аптеки! Ишь, выдумал! Да еще к Миле ее притащил!

К концу пути Леша принял мои заигрывания за чистую монету, так что у аптекарши не осталось больше шансов. Капитан Бахчинян всю дорогу пребывал в отличном настроении – еще бы, я преподнесла им такой подарочек, раскрыла два убийства. Во-первых, говорил он, теперь начальство отстанет от них по поводу Карбюратора, а за второе убийство, раскрытое по горячим следам, могут и премию выписать.

Через час мы с Любой сидели за столиком в кафе, и я рассказывала ей о своих сегодняшних приключениях.

– В общем, теперь с тебя все обвинения сняты, убийца Петра найден… точнее, найдена. Правда, живой ее взять не удалось, но она призналась мне во всем, так что Кудеярова угомонится и оставит тебя в покое. К тому же письмо, которое отдала мне Лариса, доказывает эту версию… Кстати, если ждешь от Кудеяровой извинений, то напрасно, она такими пустяками не занимается. Ну, подумаешь, безвинного едва не посадила, так ведь не успела! А что напугала до полусмерти, то это не считается…

– Просто не знаю, как тебя благодарить! – Люба порывисто схватила меня за руки, глаза ее сияли.

– Да ладно… что ты… – Я смущенно потупилась. – Не стоит благодарности… это моя работа…

На самом деле я чувствовала себя на седьмом небе от гордости: мне удалось распутать это дело своими собственными силами, без помощи и руководства дяди Васи! Так что еще неизвестно, кто из нас двоих лучший детектив! Кстати, где же он все-таки пропадает последнее время? Чем таким занят?

– Да, твоя работа… – спохватилась Люба. – Я ведь должна тебе заплатить за работу… сейчас у меня нет денег, но ты не беспокойся, я разберусь с делами и заплачу… Понимаешь, теперь начнется катавасия с наследством. Ну, Петька, паразит, что устроил! Оказывается, все три последних брака его недействительны! Хорошо, что квартира лично моя, хоть тут проблем не будет…

– Не переживай, подруга! – Я легкомысленно махнула рукой. – Когда сможешь, тогда и заплатишь, а пока возьми мне кусок миндального торта и себе что-нибудь, я считаю, что мы с тобой вполне заслужили маленький праздник!

Вообще-то сладкого я стараюсь есть поменьше, не для здоровья, а чтобы сохранить фигуру. Но после стресса, перенесенного в больнице и особенно в пакгаузе, мне требовалась порция положительных эмоций. На худой конец – хороший кусок торта…

Конечно, я понимаю, что снимать стресс сладким – это порочный метод, который рано или поздно приведет к тому, что нельзя будет без содрогания смотреть на себя в зеркало.

Чтобы увериться в этом, достаточно было оглядеть посетителей кафе.

В основном это были девушки и женщины в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет. Причем если восемнадцатилетние выглядели еще вполне стройными, то уже годам к тридцати любовь к сладкому явственно проступала лишними килограммами на боках и других частях тела.

Вот француженки – совсем другое дело. В юности они совершенно ничего собой не представляют, настоящие гадкие утята, к тридцати начинают хорошеть, а к сорока годам они просто красавицы. А все потому, что сохраняют хорошую фигуру и с годами наполняют изящную форму богатым внутренним содержанием…

Но это я так, к слову.

В действительности, за столиками кафе попадались всякие женщины – помоложе и постарше, покрасивее и поневзрачнее, похудее и потолще, хотя полненькие преобладали. Но куда приятнее выглядит женщина немного полноватая, но с приятной улыбкой, с хорошим цветом лица и гладкой кожей, чем угловатая засушенная особа с неухоженными волосами и потухшим взглядом.

Одна такая сидела за соседним столиком. Правда, сидела она к нам спиной, так что ее лица я не видела, но слишком широкие и угловатые плечи, короткие волосы неопределенного цвета и сутулая спина говорили сами за себя. Наверняка у нее маленькие бесцветные глаза и узкие, неприязненно сжатые губы. Такой женщине хорошо работать налоговым инспектором или дознавателем из отдела по борьбе с экономическими преступлениями – при одном ее появлении виновные должны бледнеть, дрожать и каяться во всех своих грехах.

На столе перед мымрой стояла чашка черного кофе (наверняка без сахара), на полу возле стула – полиэтиленовый пакет с логотипом крупного магазина.

Люба помахала рукой официантке, та приблизилась, и мы заказали себе по пирожному и еще по сто грамм мороженого. Гулять так гулять. Худеть начнем с понедельника.

Официантка отошла, записав наш заказ.

Засушенная личность за соседним столиком допила свой кофе, встала из-за стола и направилась к двери.

Я машинально следила за ней взглядом, и что-то в ее походке показалось мне странным.

Она шла как-то напряженно, скованно, как раньше говорили – проглотив аршин. Но не только это… еще какая-то странность была в ее походке и во всех ее движениях…

– Женщина, вы пакет забыли! – окликнула ее официантка.

Я бросила взгляд на соседний столик.

Действительно, пакет с фирменным знаком магазина остался на прежнем месте, возле ножки стула.

А хозяйка пакета и не подумала остановиться, наоборот, прибавила шагу и вышла из кафе.

Может быть, она просто не расслышала возглас официантки? Может быть, в дополнение ко всем недостаткам внешности у нее еще и проблемы со слухом? Хотя где это вы видели рассеянного налогового инспектора. Такие люди вообще никогда ничего не забывают, а уж тем более не оставляют большие пакеты в местах скопления людей…

Гораздо быстрее, чем эти мысли промелькнули в моей голове, сработали мои инстинкты. Не знаю уж, откуда что взялось, может быть, всплыла память далеких предков, которым приходилось держать ухо востро, чтобы не попасть на завтрак саблезубому тигру или пещерному медведю.

Как бы там ни было, но я схватила Любу за плечо, сдернула ее со стула и вместе с ней откатилась в дальний конец зала, ближе к выходу…

– Ты что – с ума сошла? – зашипела Люба, пытаясь сбросить мою руку и подняться. – Новую кофту перепачкала…

– Лежи! – рявкнула я и навалилась на нее всем весом.

– Да в чем дело?! – вскрикнула она…

И тут и ее голос, и все остальные звуки оживленного кафе перекрыл оглушительный грохот. Там, где только что сидела странная засушенная особа, полыхнуло белым пламенем, легкий столик взлетел, как бумажный самолетик, перелетел через зал и обрушился на барную стойку, посыпались бьющиеся стекла.

Теперь я поднялась на ноги и помогла встать Любе.

Вокруг раздавались крики удивления и ужаса, посетители повскакали со своих мест. Кажется, никто особенно не пострадал, только у одной девушки на щеке появилась глубокая царапина да барменшу порезало осколком стекла. Она держалась стойко – зажала порез салфеткой и уже кому-то звонила по мобильному телефону.

Но на Любу было страшно смотреть.

Ее лицо залила мертвенная бледность, губы тряслись, а зубы выбивали частую дробь, как телеграфный ключ при передаче особо срочного сообщения…

– Опять… – бормотала она слабым, дрожащим голосом. – Опять… когда же это кончится!.. Петра нет в живых… теперь и Ларисы нет… а это все продолжается и продолжается!..

Теперь я ничего не могла возразить.

Уж на несчастный случай это никак не походило, магазинные пакеты сами собой не взрываются. Кто-то действительно упорно и целенаправленно пытается лишить Любу жизни.

Хотя… уж больно злодей невезучий! Столько попыток – и все неудачные! Может быть…

У меня мелькнула какая-то смутная мысль, но я ее тут же потеряла, потому что к кафе подъехали одна за другой машины «Скорой помощи» и милиции, в зал протиснулись люди в белых халатах и в черных кожаных куртках, которые после знаменитого сериала стали настоящей униформой сотрудников милиции.

Посетительницы кафе, которые первые минуты после взрыва растерянно молчали, теперь говорили без умолку, обмениваясь впечатлениями о только что перенесенном кошмаре. Многие из них хотели бы для снятия стресса съесть или выпить чего-нибудь вкусного, но раненую барменшу уже увели к машине с красным крестом, чтобы оказать ей первую помощь, да и остальной персонал кафе был не в том состоянии, чтобы продолжать нормальную работу.

Милиционеры попросили всех задержаться, чтобы ответить на несколько вопросов.

Я усадила трясущуюся как осиновый лист Любу на свободный стул и попыталась привести свои мысли в порядок.

Что мне показалось странным в той женщине?

Ну, засушенная грымза, но мало ли таких?

Нет, меня что-то насторожило, как только она пошла к выходу. Еще до того, как ее окликнула официантка.

Что-то в ее походке, в ее движениях…

Я постаралась восстановить в памяти картинку.

Вот она идет к дверям.

Напряженная, прямая спина и какая-то неуверенность движений. Такое ощущение, что ей трудно поддерживать равновесие, что она боится упасть, как человек, впервые в жизни вставший на коньки.

Или на каблуки.

Да ерунда, у нее и каблуки-то были совсем невысокие…

Не высокие для женщины. Но для мужчины и такой маленький каблук представляет определенное неудобство.

И тут вся странность ее походки и движений приобрела смысл.

Та женщина держалась и двигалась, как мужчина. Как мужчина, который идет в туфлях на каблуке.

В замечательном фильме «В джазе только девушки» именно так ходили два главных героя, переодевшись женщинами, пока не освоились со своей новой ролью.

Ну да, конечно, это был мужчина. Точно так же, как тот маляр, который в день нашего знакомства с Любой уронил на нее ведро. И наверняка как водитель автокрана, который стрелой разнес цветочный павильон, в котором мы с Любой разговаривали. Да и исполнители тех покушений, при которых я не присутствовала, но о которых рассказывала мне Люба, тоже были мужчинами.

Или это был один и тот же мужчина?

Я попыталась вспомнить маляра в люльке, который уронил на нас ведро. Был ли он похож на эту террористку с пакетом?

Черт его знает… вроде не очень похож, но ведь я видела его только мельком, причем снизу, а под таким углом зрения человека толком не разглядишь… Опять же существуют парики и еще множества разных приспособлений для того, чтобы изменить внешность.

Против ожидания, с нами милиция разобралась быстро. Майор с внушительным животом, позволяющим заподозрить его владельца в неумеренном потреблении пива, записал наши координаты, мимоходом похвалил меня за вовремя проявленную бдительность и присовокупил, чтобы продолжала в том же духе.

– Вот уж спасибо! – фыркнула я. – Надеюсь, больше с диверсией меня жизнь не столкнет! Как там у вас говорится? Снаряд в одну воронку два раза не падает?

– Это не у нас, а у них, – майор махнул рукой в сторону парня самого неприметного вида, который внимательно осматривал оставшиеся в зале следы разрушения – мусор на полу, битые стекла, разломанный столик и стулья.

Все ясно, майор – это просто милиция, а неприметный парень – специалист по взрывам. Но я думала, что у них какие-то специальные приборы, что работают они все исключительно в перчатках, собирают пинцетом мельчайшие частицы, оставшиеся от взрыва, а потом долго рассматривают их в микроскоп. В общем, все, как показывают в американских сериалах. А тут парень просто гуляет по разоренному залу кафе. Конечно, при таком подходе ничего полезного он не найдет! Работнички!

Как бы в ответ на мои гневные мысли парень нагнулся и поднял с пола какой-то рваный кусок. Внимательно его оглядел и бросил на пол. А я обнаружила, что это кусок от моей сумки. Ну да, когда мы с Любой рванули от этого пакета подальше, я про сумку совсем забыла. И вот теперь имею результат.

Однако, прислушавшись к себе, я поняла, что совсем не расстроилась. Тут, можно сказать, от смерти едва спаслись, а я стану из-за старой сумки переживать! Ключи у меня в кармане, кошелек тоже, остальное все новое куплю. Вот получу с Любы деньги и куплю…

– Вова, что там у тебя? – нетерпеливо спросил майор, видно, ему надоело опрашивать свидетелей, тем более что все, кроме меня, говорили одно и то же: ничего не видели, ничего не заметили, сидели себе спокойно в кафе, пирожные кушали, наслаждались жизнью, и тут вдруг – бум! – и милиция приехала.

– Хлопушка! – неприметный парень пренебрежительно махнул рукой. – Шуму много, а толку мало…

– То есть как это – толку мало? – мгновенно рассвирепела я. – А если бы мы тут рядом сидели и не успели отскочить? Было бы как минимум два трупа!

– Не было бы! – Вова отмахнулся. – Ну, ударило бы вас столом, может, стеклами поцарапало, не тот это заряд, чтобы все кафе к чертовой матери разнесло. Так, больше для испуга… Да вы и сами видите…

– Вижу… – протянула я, – ну так мы можем идти?

– Идите! – кивнул майор. – Если можете. А то если совсем плохо, девушке укольчик медики сделают, – он кивнул на Любу.

Вид у нее был не блестящий. Теперь после шока наступила депрессия, и Люба глядела на майора тусклыми глазами и что-то шептала бледными губами.

– Да ладно! – рассердилась я. – У нас такое не впервой!

Я подхватила Любу и потащила ее к выходу, за последнее время это вошло у меня в привычку.

– Куда идем? – спросила я на ходу. – Имей в виду: ни в какую забегаловку больше тебя не поведу, иначе ты снова напьешься…

Люба посмотрела грустно, и мне стало стыдно – человек и вправду запуган до предела. Но, с другой стороны, мне ведь тоже грозила опасность, и я же не превращаюсь от страха в кисель! Нужно действовать, а не трястись!

– Не туда, – слабым голосом сказала Люба, – я ведь теперь в свою квартиру вернулась.

– О, с новосельем тебя! – оживилась я. – Ну веди, показывай хоромы-то!

Хоромы и вправду оказались царские. Дом стоял на Шестой линии, а поскольку в исторической части Васильевского острова по распоряжению губернатора нельзя впихивать откровенные новостройки, то дом стилизовали под особняк восемнадцатого века – чтобы он не слишком отличался от соседних. Двор был выложен аккуратной плиточкой и засажен кустами сирени и декоративными хвойными растениями. Меж кустов пряталась стеклянная будка охранника, он кивнул Любе, не выглядывая из окна.

Уж не знаю, как там было в свое время в особняках восемнадцатого века, говорят, лестница была устлана малиновой бархатной дорожкой и посетители оставляли галоши внизу, возле швейцарской, но подъезд Любиного дома произвел на меня неизгладимое впечатление.

Плитка на полу была такой гладкой, что хотелось проехаться по ней на коньках, витые перила заканчивались медными шишечками, ковровая дорожка устилала ступени.

На широких подоконниках стояли красивые керамические кашпо с экзотическими растениями. Цветы были свежеумытые, с гладкими блестящими листьями. С моей любовью к растениям я не могла не обратить на них внимание.

И вдобавок ко всему на каждой лестничной площадке в качестве светильника висели едва ли не хрустальные люстры.

– Круто! – одобрила я. – Красиво жить не запретишь!

Люба только грустно усмехнулась в ответ.

На площадке третьего этажа было две двери, из-за каждой раздавался лай.

– Господи, Энджи, и когда это кончится… – вздохнула Люба, отпирая дверь и впуская меня в квартиру.

Но Энджи вовсе не выглядела расстроенной и брошенной, как в прошлый раз, когда Любу долго продержала на допросе следователь Кудеярова. Тогда бедная собаченция вся извелась и выла от тоски и безысходности. Сегодня еще из-за двери я услышала, что лай ее веселый и завлекающий, словно Энджи приглашала кого-то поиграть. Этому призыву вторил басистый голос из соседней квартиры, судя по тембру, он принадлежал большой собаке мужского пола.

– Кто у вас соседи? – поинтересовалась я.

– Да вроде приличные люди, – вяло ответила Люба, – семейная пара с собакой…

Квартира была бы замечательной, если бы Любин муж все эти несколько месяцев не старался ее извести. Наверное, так он пытался отомстить Любе.

Оглядев изгвазданный пол, стены на кухне, залитые, кажется, пивом, пыльные разводы на мебели и жеваное покрывало на кровати, я с преувеличенным оптимизмом воскликнула:

– Не беда, были бы стены, а все остальное приложится! Тут, если постараться, за неделю можно квартиру в порядок привести!

– Есть ли она у меня, эта неделя… – Люба отвернулась.

– Не ной! – вскинулась я. – Пока что ничего серьезного с тобой не случилось!

– Понимаешь, меня убивает неизвестность, – призналась Люба, – только вроде жизнь ко мне лицом повернется – ан нет, опять подлянку подкидывает!

Мы уселись в гостиной на диване, обивка была черной от грязи. В ботинках он валялся, что ли?

Энджи развалилась рядом на ковре.

– Вот что, дорогая моя, – сказала я Любе строго, – настал момент серьезно подумать. Тут, в собственной квартире, ты в безопасности, так что хватит трястись и пожимать плечами. Ну, с чего-то на тебя покушаются? Причем, по меткому наблюдению того парня из кафе, шуму много, а толку мало. Сама посуди: машина могла сбить – не сбила. Ведро упавшее могло убить – не убило. Подъемный кран, и то так аккуратно направили, что только магазин весь расколотили, а люди не пострадали. Сегодня с этим взрывом – парень прямо сказал, что просто попугать хотели. Он специалист, ему виднее… Так что думай, Люба, хорошенько думай, что у тебя такое есть, что кому-то очень понадобилось…

– Да ничего у меня нету, кроме этой квартиры! – вспыхнула Люба. – Даже шмотки мои муженек все изорвал да изрезал. Еще два скромненьких колечка да цепочка тоненькая… Мама далеко. Ни денег, ни работы…

В это время Энджи подняла голову и сказала «Вау!».

– Конечно, моя хорошая, – спохватилась Люба, – ты у меня тоже есть. Мы с тобой никогда не расстанемся, моя девочка…

– А вот ты мне так и не рассказала, откуда у тебя собака взялась, – я потрепала Энджи по загривку.

– Ах, это… – Люба поцеловала Анджелину Джоли в черный блестящий нос и начала рассказывать.

После того как убежала от мужа, в чем была, без вещей и с малым количеством денег, Люба поняла, что пора устраиваться на работу. Денег хватит ненадолго, а судиться из-за квартиры – дело длительное, адвокат ей прямо сказал, что может и год тянуться. Но куда сунешься в таком потрепанном виде? Правда, в дорогие салоны красоты ей вход уже был закрыт навсегда – постарались богатые клиентки Римма Васильевна и Алиса, раззвонили по всему городу про Любу невесть что: и воровка она, и любовников своих клиенток норовит соблазнить, и вообще пробы на ней ставить негде.

И Люба сунулась в обычную парикмахерскую, маленькую и недорогую. Туда ходили женщины попроще, причем только на стрижку, а красить волосы предпочитали дома самостоятельно, так выходило еще дешевле. Приходили и мужчины – ужасно заросшие, те, кто стрижется раз в полгода, когда озверевшая жена пригрозит разводом и разменом квартиры, если муж немедленно не сострижет свои патлы. Мастера были там немолодые, в застиранных халатах, часто бегали курить во двор и с клиентами не церемонились, а те, в свою очередь, чаевые давали крайне редко.

Люба, однако, обрадовалась и такой работе, тем более что взяли ее с испытательным сроком вместо выбывшей в декрет какой-то Алены, племянницы хозяйки парикмахерской, и хозяйка тут же заявила, что Алена обязательно вернется через год.

На год вперед Люба не загадывала, ей нужно было продержаться некоторое время, пока в себя придет.

Потянулись дни, заполненные изнурительной нетворческой работой, все мужчины в этой парикмахерской предпочитали стричься под полубокс – так короче, реже придется ходить. Женщины тоже выбирали что попроще. Люба по первости пыталась уговаривать клиентов на что-то новенькое, но коллеги стали смотреть косо.

Любу ужасно раздражали эти косые взгляды и перешептывания за спиной, а также тот факт, что в этой парикмахерской никогда не мыли инструменты после очередного клиента, и вместо того, чтобы каждый раз брать свежее полотенце, слегка подсушивали его на радиаторе парового отопления.

Однако выбора у нее не было, приходилось мириться с такими условиями.

Однажды пришла к ним женщина скромного вида, примерно за пятьдесят, села к Любе в кресло и попросила подстричь. Любе понравилось, что, несмотря на скромную одежду, женщина выглядела очень опрятно и долго выбирала стрижку. Волосы у нее были для ее лет довольно густые, так что Люба постаралась. Женщина держалась с достоинством, согласилась на укладку и осталась довольна. На прощание она сунула Любе небольшие чаевые и предложила прийти на дом постричь ее хозяина, который не выходит из дома по причине частичного паралича. Она, Глафира Сергеевна, как представилась женщина, служит несколько лет у него экономкой, так по хозяйству успевает, а вот постричь мужчину не может, для этого нужен какой-никакой навык. А он человек хоть и одинокий, но небедный, так что заплатит хорошо, а для Любы, как она понимает, деньги не лишние.

Люба тотчас согласилась, что не лишние, и после смены отправилась по указанному адресу.

Клиент и вправду оказался пожилой, но внешне крепкий, подтянутый. Несмотря на то что находился в инвалидном кресле. Квартира у него была большая, просторная, с огромным коридором, по которому бегала Энджи.

Люба собак никогда не боялась, и они ее любили. Никогда ни одна не то что не куснула – даже сильно не залаяла на нее. Энджи, конечно, собака охранная, как утверждал ее хозяин, но Любу приняла очень приветливо, ни разу не оскалилась, даже принесла резиновый мячик, и они немножко поиграли, благо коридор был такой длиннющий – хоть на велосипеде катайся.

Хозяина квартиры Люба постригла, побрила, сделала горячий компресс на лицо и еще множество других процедур.

А когда пили на кухне чай с Глафирой Сергеевной, та сделала Любе предложение – заменить ее на время в роли экономки.

– Дочка у меня под Москвой замужем, – призналась она, – не сегодня завтра родит. Очень просит приехать, да я и сама хочу – первый внук, нужно же помочь. Ты не бойся, хозяин – мужчина небалованный, разносолами его кормить не придется. А вот аккуратная ты, да собака тебя принимает – это важно. И хозяину ты понравилась, я же вижу.

Люба от такого предложения растерялась немного, просила дать время подумать. А когда пришла наутро в парикмахерскую, там разразился скандал. Оказывается, кто-то из мастеров слышал ее разговоры с Глафирой Сергеевной и настучал хозяйке, что Люба переманивает клиентов, чтобы стричь их на дому. Хозяйка, не разобравшись, разоралась на Любу, Люба ответила, что сидеть в этом гадюшнике за гроши, да еще и ругань выслушивать она не нанималась, и ушла.

Глафира Сергеевна чрезвычайно обрадовалась Любиному решению пойти в экономки, поскольку как раз утром позвонил зять и сообщил, что он отвез ее дочку в дородовое отделение роддома, и там сказали, что счет идет уже не на дни, а на часы.

Павел Тихонович, как звали хозяина, Любе нравился. Был он спокойный, некапризный, ел, что дают, кстати, Люба в свое время научилась вполне прилично готовить, так что не стыдно было стол накрыть. Уборка квартиры тоже не доставляла Любе особых хлопот, у Глафиры Сергеевны все было в полном порядке, так что следовало только поддерживать чистоту.

Хозяин обычно сидел у себя в кабинете, что-то писал или работал за компьютером. Или читал в гостиной, накрыв парализованные ноги пледом. Инвалидное кресло у него было дорогое, импортное, само ездило по квартире с тихим жужжанием и управлялось легким нажатием кнопки. Вообще в квартире все было устроено так, чтобы хозяин сам мог без чьей бы то ни было помощи перекладываться из кресла в кровать и выполнять разные необходимые процедуры.

Итак, хозяин оказался вменяемый, с Энджи у Любы сразу же возникла взаимная симпатия, собака вообще оказалась очень послушной и совершенно неагрессивной, на прогулке никогда не убегала и не рычала на людей и кошек.

Единственное, что хозяин требовал неукоснительно, – это запирать двери и никого не впускать в дом. Двери вообще у него были очень дорогие, бронированные, замки какие-то сложные, иностранные, ключей он Любе никогда не давал, открывал сам по звонку домофона. Домофон был не простой, а видео, хозяин сначала долго рассматривал Любу через монитор, убеждался, что рядом с ней никого нет, и только тогда нажимал кнопку. И над дверью у него тоже висела камера, и Любе запрещалось открывать дверь на звонки. Хозяин сам долго рассматривал нежданного посетителя и разговаривал с ним через дверь. Впрочем, посетители бывали у него крайне редко – за две недели, что Люба работала у Павла Тихоновича, такое случилось всего два раза: зашел телефонный мастер, чтобы проверить провод, идущий из квартиры снизу, а также позвонила невесть как просочившаяся в подъезд тетка, жаждущая обратить всех людей в свою непонятную веру и всучить красочные и совершенно бесполезные брошюры.

Тетке дверь не открыли, а за все время работы телефонного мастера хозяин сидел в коридоре и держал руки под пледом, так что Любе закралась даже в голову безумная мысль – не оружие ли он там прячет.

Глафира Сергеевна прислала известие, что дочка родила с осложнениями и что она пробудет у нее не меньше месяца. Хозяин принял это известие без внешнего недовольства, из чего Люба сделала вывод, что она его вполне устраивает.

И вот, когда она как-то утром пришла на работу, то заметила во дворе необычайное оживление. Соседки роились возле подъезда – день был воскресный, никто не торопился на работу. Любу узнали, несмотря на то что хозяин в свое время велел ей не вступать ни в какие разговоры с дворовой общественностью, не рассказывать, что есть в квартире, не описывать распорядок дня ее владельца, просто проходить мимо, едва кивнув.

Люба в точности выполняла эти инструкции, но от людей, как известно, ничего не скроешь, весь двор уже был в курсе, что Глафира уехала, а Люба заступила на ее место экономки. Хорошо еще досужие сплетницы не сосватали ее с хозяином, видно, просто времени у них не хватило!

Павла Тихоновича нашли утром, объяснили Любе. Соседка в семь утра шла на дежурство и увидела, что дверь в его квартиру открыта. Сам хозяин лежал на пороге. Приехавшая «Скорая» констатировала смерть. «Обширный инфаркт», – сказала полная, измученная тяжелой ночью докторица. Очевидно, больной почувствовал себя плохо и пытался позвать на помощь, для того и дверь открыл. Но не успел, прихватило его на пороге.

К приходу Любы хозяина уже увезли, дверь опечатали, собаки в квартире не нашли, очевидно, убежала ночью.

Люба покрутилась немного во дворе, да и пошла домой. Ключей от хозяйской квартиры у нее не было, да и что там делать, когда хозяин умер, теперь уж уборка не нужна. И собака пропала, так что гулять с ней не надо. Да еще и соседки стали внимательно к Любе присматриваться, поминали участкового, сказали, что хотя смерть и признали естественной и расследования не будет, однако бумаги участковый должен оформить.

– А я как представила, что меня расспрашивать станут, так и перетрусила, – признавалась мне сейчас Люба. – Сама посуди: устроилась я к Павлу Тихоновичу считай что с улицы, а если пойдут в парикмахерскую, то мне там такую характеристику дадут – мама, не горюй! И как я буду в милиции выглядеть? Ни жилья, ни работы, с мужем развожусь, да и он еще распишет меня такими красками, уж постарается. И станут меня таскать, подозревать начнут, что я нарочно хозяина до инфаркта довела, чтобы квартиру ограбить…

– Да уж, вполне возможен был такой вариант… – признала я.

– Короче, рванула я из того двора, не оглядываясь, – призналась Люба. – Квартала три отмахала, и вдруг – кто-то мне влажным носом в руку тычется… Смотрю, а это Энджи. Несчастная такая, глаза больные. Жмется ко мне, руки лижет, рада, что знакомого человека встретила. Ну, я подхватила ее за ошейник и домой повела, так и стали мы с ней вместе жить…

Анджелина Джоли подняла голову и взглядом подтвердила мне, что все правда, все так и было, и что она теперь с Любой никогда не расстанется. А если кто-то захочет причинить Любе вред, то будет иметь дело лично с ней, с Анджелиной Джоли.

И в конце этой немой тирады Энджи приподняла верхнюю губу и показала мне большие белые клыки. Не такие, как у Бонни, но все же очень впечатляющие.

– Ладно-ладно, – я потрепала ее за ушами, – развоевалась тут… Никто твою хозяйку не тронет…

Энджи пошевелила ушами, вывернулась из-под моей руки и вдруг стрелой метнулась на балкон. То есть хотела туда попасть, потому что балконная дверь была закрыта. Энджи встала на нее лапами и умоляюще поглядела на Любу.

– Да иду уж! – проворчала та и открыла дверь.

Я выглянула следом за собакой и оторопела. На соседнем балконе, располагающемся довольно близко, стоял огромный ротвейлер и поедал Энджи глазами. Пес был красив мощной серьезной красотой. Рельефные мышцы перекатывались под гладкой шерстью цвета горького шоколада. Увидев Энджи, пес нетерпеливо переступил лапами и требовательно гавкнул. Эта кокетка склонила голову набок и заулыбалась во всю пасть. Потом прикрыла глаза и послала из-под ресниц ротвейлеру такой томный взгляд, что мне стало ясно: у Бонни нет никаких шансов. Ну и пожалуйста, не больно-то и хотелось!

– Развлекайтесь! – бросила я и поспешила домой.

Этим утром Василий Макарович Куликов встал с твердым намерением помириться с Василисой. Тезка наверняка обиделась на него, потому что не звонит и не заходит. Еще бы ей звонить, когда он буквально запретил это делать. И заказ взял, не поставив Василису в известность. Вроде бы они компаньоны, так что Василиса наверняка дуется на него.

Дядя Вася вздохнул. Он соскучился по Василисе, а еще больше – по Бонни. Он осознал, что ему не хватает общения с огромным бордоским догом. Плохо быть одному, что и говорить!

Для того чтобы умаслить Василису, дядя Вася решил купить Бонни подарок. Конечно, хорошо было бы купить подарок самой Василисе, но с этими молодыми женщинами никогда не угадаешь, запросто можно попасть впросак. А для Бонни он присмотрел нечто подходящее в том самом магазине «Черный треугольник» – огромную резиновую кость в шикарной подарочной упаковке. Дороговато, конечно, но хозяин обязательно сделает ему большую скидку.

Разумеется, кость эта огромному догу, что называется, на один укус, но его, дяди-Васино дело – подарить, а там пускай собачка радуется. И Василиса будет довольна.

Хозяина в магазине Василий Макарович не застал, а наткнулся на бухгалтера Анфису Николаевну. Он сразу приуныл, потому что за недолгое время работы в магазине успел основательно испортить отношения с Анфисой. В том не было его вины, просто у Анфисы был отвратительный властный характер, дядя Вася таких женщин очень не любил.

Сегодня, однако, опасения его не оправдались, Анфиса встретила его как родного, очевидно, хозяин успел ввести ее в курс дела. Анфиса Николаевна едва не расцеловала Василия Макаровича в коридоре, затащила в свой кабинет и угостила весьма приличным кофе, оказывается, она сама хорошо умела его заваривать. Насчет платы за подарок Анфиса долго махала руками и слышать не хотела об оплате, так что дядя Вася получил кость для Бонни за счет фирмы.

На прощание Анфиса Николаевна приглашала захаживать, не забывать и снова чмокнула его в щеку.

Покинув магазин «Черный треугольник», дядя Вася направился к своей машине, которую он в целях привычной конспирации поставил в паре кварталов от магазина.

По пути ему пришлось миновать итальянский ресторан «Мама миа». Возле дверей ресторана он на мгновение задержался, потому что человек, выходивший из него на улицу, показался ему удивительно знакомым.

Как предписывают незыблемые правила внешнего наблюдения, Василий Макарович наклонился и сделал вид, что завязывает развязавшиеся шнурки.

Из этого неудобного положения он снова взглянул на подозрительного человека…

И всякие сомнения у него отпали.

Это был Арсен, бандит из хозяйничавшей в подземелье шайки. Тот самый, которому было поручено ликвидировать незадачливого магазинного воришку. И который непременно ликвидировал бы его, не вмешайся вовремя дядя Вася.

Конечно, в прошлый раз Василий Макарович видел Арсена в темном подземелье, едва освещенном неверным светом электрического фонаря. Но последние сомнения дядя Вася отбросил, когда увидел на голове Арсена пластырь в том самом месте, куда незадачливый воришка Леха ударил его фонарем, когда Василий Макарович пришел ему на помощь.

Арсен шел от двери ресторана, вполголоса разговаривая с коренастым мужчиной средних лет.

– Так-так… – проговорил про себя Василий Макарович и почувствовал в душе то, что психиатры и психоаналитики называют раздвоением личности.

Одна часть его личности говорила, что нужно держаться от Арсена подальше и вообще по возможности забыть, что он (дядя Вася) его когда-нибудь видел. Потому что сам Арсен и его подельники из подземного офиса – люди наверняка очень опасные, и для них убить бывшего сотрудника милиции – как для другого гражданина прихлопнуть назойливого комара.

Однако другая часть сложной дяди-Васиной личности никак не могла смириться с тем, что такой опасный криминальный тип беспрепятственно разгуливает по нашему прекрасному городу и творит свои темные делишки. А в том, что он их творит, нисколько не сомневалась ни одна из двух частей дяди-Васиной личности.

«Держись от него подальше! – настойчиво твердила первая, рассудительная личность. – Радуйся успешно завершенной работе! Поговори с Василисой, поделись с ней гонораром – девушке деньги совсем не помешают. Подарок собачке опять же отнеси! А про Арсена забудь, благо, он тебя в подземелье не видел и узнать тебя не сможет. Зато если ты сам проявишь неуместную активность – тут-то тебе неприятностей не миновать!»

Но, как это обычно случается в жизни и как уже неоднократно бывало до сих пор с самим дядей Васей, рассудительная и здравомыслящая часть его души оказалась, если можно так выразиться, в меньшинстве, вторая часть, авантюрная и беспокойная, победила. Она добилась победы не разумными и логичными аргументами, а эмоциями и напором. Короче, дядя Вася пошел за Арсеном, по всем правилам конспирации прячась за спинами прохожих и используя другие естественные укрытия.

Впрочем, идти пришлось недолго. Арсен распрощался со своим спутником, настороженно огляделся по сторонам (Василий Макарович в этот момент наклонился, сделав вид, что обронил что-то на тротуар) и сел в синюю «Хонду».

Дядя Вася торопливо добежал до своей машины, включил зажигание и успел выехать на Средний проспект, прежде чем синяя «Хонда» скрылась за поворотом.

Транспорта на улицах было очень много, машины двигались медленно, и Василий Макарович, ловко маневрируя, держался позади Арсена, стараясь не потерять его из виду.

Ехали они в центр города, и Арсен явно спешил.

Проскочив через Петроградскую сторону, он выехал на Невский и очень скоро подъехал к Московскому вокзалу. Здесь Арсен припарковал свою «Хонду» среди такси и частных извозчиков и подошел к главному выходу из вокзала. Василию Макаровичу ничего не оставалось, как сделать то же самое.

Перед выходом из вокзала роились тертые поджарые мужички, повторявшие как заклинание:

– Такси не нужно? Машина не нужна? Такси недорогое не нужно? В любой конец города, недорого…

Из здания оживленным потоком выходили пассажиры прибывающих поездов – с чемоданами, сумками, саквояжами, детьми и прочей ручной кладью. Кое-кто из них останавливался переговорить с назойливыми таксистами, однако, услышав, что те подразумевают под «недорогим» такси, большинство ахало и пробиралось дальше, только очень немногие, те, кто уж очень утомился после дальней дороги или не был ограничен в средствах, соглашались и шли к парковке.

Здесь, среди дружной толпы извозчиков, и крутился Арсен.

Дядя Вася, смешавшись с таксистами, старался не выпускать его из поля зрения и следил за его действиями.

Поток пассажиров стал заметно гуще, видимо, прибыл какой-то популярный поезд. Таксисты оживились, их бормотание стало громче и навязчивее.

Тут к Арсену подошел один из местных старожилов и осведомился:

– А ты, морда нерусская, что здесь делаешь? Кто тебе разрешил здесь стоять?

Арсен что-то ему вполголоса ответил, и борец за права таксистов испуганно отшатнулся и смешался со своими.

Дядя Вася, пользуясь суматохой, придвинулся еще ближе, чтобы ничего не пропустить.

Как ни странно, Арсен, толкаясь среди пассажиров, молчал, не предлагая свои услуги, и стрелял глазами по сторонам, как будто кого-то высматривая.

Вдруг он оживился и стал проталкиваться через толпу к неприметной немолодой женщине с зеленым чемоданом на колесиках.

Женщина шла в потоке пассажиров, не особенно интересуясь предложениями извозчиков. Однако, когда один из них, схватив ее за плечо, голосом опытного соблазнителя проговорил:

– Женщина, такси недорогое не хотите? – она все же спросила для порядка:

– До Васильевского сколько?

– Восемьсот! – ответил таксист таким тоном, как будто хотел ее осчастливить.

– С ума сошел! – ужаснулась пассажирка и решительно двинулась вперед.

И тут перед ней возник Арсен и выпалил:

– До Васильевского? За сто довезу!

– Сколько? – недоверчиво переспросила женщина, не веря такой удивительной удаче.

– Сто рублей! – повторил Арсен и уже схватился за ручку чемодана.

Против такого выгодного предложения пассажирка не устояла и пошла к стоянке под полным ненависти взглядом первого таксиста.

А дядя Вася, удивленно пожав плечами, припустил к своей машине, чтобы в суматохе не упустить Арсена и его пассажирку.

Правда, около машины его ожидал небольшой сюрприз.

Возле «Жигулей» стоял широкоплечий тип в сдвинутой на затылок синей бейсболке, с засунутыми в карманы кулаками и прилепленным к нижней губе окурком.

Увидев дядю Васю, он смерил его тяжелым взглядом и процедил через оттопыренную губу:

– Твое корыто?

– А тебе что за дело? – сухо осведомился Василий Макарович.

– А то, что здесь без моего разрешения стоять нельзя! Ты, пень старый, кем себя возомнил?

– А ты, пень молодой, кем? – парировал дядя Вася. – Ты что – хозяин стоянки?

– Я Пончик! – сообщил тот с такой гордостью, как будто представился по меньшей мере принцем Монако.

– Тогда привет тебе от Гамбургера! – ответил дядя Вася.

– От кого? – Пончик растерянно заморгал глазами.

– А еще от Хот-дога! – добавил Василий Макарович. – Они тебе велели напомнить, чтобы ты пудрой посыпался!

– Чего? – переспросил местный мафиози, но дядя Вася уже вырулил со стоянки.

Синяя «Хонда» выехала на Лиговский проспект, промчалась мимо концертного зала «Октябрьский» и покатила в сторону набережной.

Дядя Вася удивился: он слышал, что пассажирка направлялась на Васильевский остров, а Арсен ехал в другую сторону. Хотя, возможно, он просто объезжает пробки…

– Ты куда едешь? – спросила женщина скромного вида, выглянув в окно. – Я же сказала – на Васильевский…

– Не волнуйтесь, дама! – успокоил ее водитель. – На Васильевский едем, просто сейчас пробок много, я их хочу объехать…

– Тогда ладно… – Женщина откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза.

Вдруг машина затормозила. К ней спешил коренастый мужчина средних лет.

– Эй, чего это мы встали? – забеспокоилась пассажирка. – Кого это ты сажаешь?

– Не волнуйтесь, дама! – повторил водитель. – Родственника подвезем, ему тоже на Васильевский!

Пассажирка недовольно хмыкнула, но не стала качать права: в конце концов, таксист вез ее очень дешево, а значит, можно чем-то и поступиться…

Правда, ей не понравилось лицо «родственника». Прямо сказать – бандитская физиономия!

Он открыл заднюю дверцу и уселся рядом с пассажиркой.

– Мог бы и спереди сесть! – проворчала она недовольно.

– Извиняюсь! – буркнул тот, и машина сорвалась с места.

Они выехали на набережную, и вдруг сосед повернулся к женщине и проговорил:

– Вы на Васильевский едете, да?

– Да, – кивнула та и машинально повернулась к нему лицом.

– А что это у вас на щеке? – спросил мужчина, вытаскивая из кармана клетчатый платок.

– Где? – забеспокоилась женщина и потянулась к сумке – за зеркальцем.

– Да вот здесь! – Мужчина поднес платок к ее лицу и внезапно прижал его, закрыв рот и нос.

Женщина почувствовала острый неприятный запах, хотела вскрикнуть… но перед глазами поплыли радужные пятна, и она потеряла сознание.

Василий Макарович держался на некотором удалении от синей «Хонды», и когда та притормозила, он тоже успел сбросить скорость и остановиться позади громоздкого джипа, чтобы не мозолить Арсену глаза.

В «Хонду» подсел еще один пассажир.

Это был тот самый коренастый мужчина, с которым Арсен беседовал возле ресторана «Мама миа».

Подобрав этого пассажира, Арсен выехал на набережную Невы и вскоре свернул по Литейному мосту на Выборгскую сторону.

Это уж никак не вязалось с первоначальным маршрутом, на Васильевский остров пассажирка явно не попадет…

А может, она туда и не собиралась? Может быть, это был просто пароль, по которому ее узнал сообщник?

Или… или пассажирку везут куда-то против ее воли? То есть ее попросту похитили?

Дядя Вася забеспокоился.

Сообщить о похищении своим бывшим коллегам-милиционерам?

А если он все это только вообразил и пассажирка, как ни в чем не бывало, едет по собственным делам? Тогда коллеги поднимут Василия Макаровича на смех…

Как бы то ни было, нужно держаться за «Хондой».

Преследуя машину Арсена, дядя Вася пересек старую часть Выборгской стороны, проехал мимо парка Лесотехнической академии и выехал на Выборгское шоссе.

Он подумал, что «Хонда» едет за город, но тут она сбросила скорость и свернула к трехэтажному каменному зданию, выстроенному на берегу одного из Суздальских озер.

Машина подъехала к боковому крыльцу и остановилась.

Дядя Вася припарковал свои «Жигули» на приличном расстоянии от здания и достал из бардачка бинокль.

Наведя его на синюю «Хонду», он увидел, как Арсен со своим коренастым спутником вывел пассажирку из салона и бережно повел ее к дверям.

Такое заботливое обращение с немолодой женщиной показалось Василию Макаровичу подозрительным: оно явно не вязалось с обликом Арсена.

Подкрутив колесико бинокля и увеличив резкость, он вгляделся в странную группу… и вдруг понял, что пассажирка вовсе не идет своими ногами. Двое мужчин просто волокут ее под руки, так что со стороны кажется, что они заботливо поддерживают ее.

– Вот оно как! – пробормотал дядя Вася, убирая бинокль. – Значит, все-таки похищение… и зачем же, интересно, она им понадобилась?

Пассажирка явно не походила на родственницу олигарха, которую могли похитить из-за выкупа. Тем более она не напоминала высокопоставленную чиновницу или обладательницу важных государственных секретов.

Тогда какой же интерес она представляет для организованной преступности?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно было сделать следующий шаг. И не один.

Василий Макарович дождался, пока за подозрительной компанией закрылась дверь, для верности выждал еще несколько минут, затем выбрался из своей машины, заботливо запер ее и направился к трехэтажному зданию.

Он прошел мимо него неторопливой прогулочной походкой и бросил несколько цепких изучающих взглядов.

Над главным входом, расположенном в центре фасада, красовалась солидная вывеска:

«Детская спортивная школа Выборгского района «Олимпиец».

Боковая дверь, та, в которую только что втащили странную пассажирку, не имела никакой вывески. Зато над ней была установлена видеокамера на поворотном штативе.

И еще одна дверь имелась в другом торце здания.

Над этой дверью не было ни вывески, ни видеокамеры, а рядом с ней стоял красный фордовский микроавтобус, из которого двое бойких парней под присмотром солидной широкоплечей тетки выгружали картонные коробки с яркой надписью «Пироги Шульца».

Разгрузка закончилась, микроавтобус уехал, а тетка удалилась внутрь здания и заперла за собой дверь.

Дядя Вася прошел еще немного по шоссе и увидел типовой стеклянный павильончик с выразительной вывеской «Эльдорадо. Пиво, напитки, шаверма».

Ниже был прикреплен кусок картона, на котором красным фломастером написано:

«Акция! При покупке шавермы бокал пива бесплатно!»

Перед порогом заведения с мечтательным выражением лица топтался сутулый тип лет пятидесяти в поношенном пиджаке, с помятым лицом и с металлическим чемоданчиком для инструментов в левой руке. Вся его внешность – от выцветшего пиджака до мятого лица и от тяжелых стоптанных ботинок до железного чемоданчика – выдавала в нем сантехника, причем не современного сантехника из молодых, из тех, что ходят на работу в ладных импортных комбинезонах и пользуются фирменными шведскими инструментами, а настоящего сантехника с большим опытом, сформировавшегося еще в советские времена, когда его услуги оплачивались преимущественно жидкой валютой, основной единицей которой была пол-литра.

Не только в лице, но и во всей фигуре субъекта читалось несомненное стремление войти в «Эльдорадо» и в то же время попытка воздержаться от этого решительного шага.

– Здорово! – обратился дядя Вася к незнакомцу. – Ну, чего ты стоишь на пороге? Зайдем, может?

– Недобрый ты человек! – произнес тот с глубоко выстраданной обидой в голосе. – Видишь, что я страдаю! Меня ведь в этом… в «Олимпийце» ждут, – он махнул рукой в направлении трехэтажного здания. – У них там трубу прорвало… а если трубу прорвало, так непременно Степаныча зовут! А тут этих… стекляшек на каждом шагу понаставили, сбивают с пути русского человека!.. и ты еще пристаешь с этими… с привыкациями… то есть с провокациями!..

– Да я не с провокациями, а от души! – запротестовал дядя Вася. – Вижу, что хороший человек мучается, так дай, думаю, помогу… поддержу, так сказать… тем более что у меня сегодня день рождения, так что я, Степаныч, угощаю!..

– А откуда ты меня знаешь? – осведомился Степаныч. – Мы с тобой что, в четвертом РСУ работали?

– А как же! – подхватил дядя Вася. – Именно в четвертом! Ни в каком другом…

– Как же тогда насчет «Олимпийца»? – засомневался Степаныч. – Там же ждут… я и так уже два часа как должен был прийти…

– Два часа подождали – и еще час подождут!

– Так ежели я выпью, как я им трубу починю?

– Известно как, Степаныч! На автопилоте! – заверил дядя Вася нового знакомого. – У тебя же, Степаныч, руки золотые! У тебя, Степаныч, мастерство, а мастерство – его не пропьешь!

– Во! – Степаныч заулыбался. – Правильные твои слова! Мастерство – его не пропьешь! А за это, друг, непременно надо выпить.

И он решительно вошел в гостеприимные двери «Эльдорадо».

За стойкой возвышалась рослая представительница прекрасной половины человечества, в крупных рыжеватых кудрях известного оттенка «медный романтический». На лице буфетчицы при помощи губной помады была нарисована приветливая улыбка, несколько не соответствующая ее истинному настроению.

– Здравствуй, Зинуля! – заискивающе пробормотал Степаныч, на полусогнутых ногах приближаясь к стойке. – А я вот тут старого друга встретил… много лет не видались, так сама понимаешь, надо это дело отметить…

– В долг не налью! – сурово заявила Зинуля. – Ты сперва за все прежнее рассчитайся…

– Да я в долг и не прошу! – заверил ее Степаныч. – Я же говорю – друга встретил! Друг и угощает…

– Это еще надо поглядеть, что за друг такой! – Зинаида перевела взгляд на Василия Макаровича и оглядела его с ног до головы.

Дядя Вася почувствовал себя неуютно – казалось, многоопытная буфетчица просветила его рентгеном. Однако, чтобы завоевать ее доверие, он вытащил из кармана купюру (одну из тех, что получил от директора магазина «Черный треугольник») и помахал ею в воздухе.

Купюра произвела впечатление. Лицо Зинаиды смягчилось, и она вопросительно взглянула на посетителей:

– Что будем заказывать?

– Ну, Зинуля, что ты спрашиваешь? – Степаныч облизнулся. – Ты же знаешь, мне как всегда!

– А другу?

– Мне то же самое, и еще бутылочку «спрайта», запивать!..

– А шавермы надо?

– Зинуля, ты же меня знаешь! – возмутился Степаныч. – Я никогда не закусываю, не имею такой глупой привычки! И вообще, мне кошек жалко, из кого шаверму делают!

Зинаида выставила на прилавок запотевший графинчик дешевой водки, подала дяде Васе бутылку лимонада.

Степаныч подхватил водку и поставил ее на соседний столик.

– Ну, друг, за сантехнику! – провозгласил он первый тост и торопливо разлил водку по маленьким стаканчикам.

– За сантехнику! – поддержал его дядя Вася и, пока Степаныч прислушивался к происходящим в организме процессам, ловко, как наперсточник, перелил водку из своего стакана в его, а себе налил «спрайт».

– Хорошо пошла! – крякнул Степаныч и удивленно устав