/ / Language: Русский / Genre:det_political,

Завтрак с полонием

Наталья Александрова

Кто отравил в Лондоне перебежчика из ФСБ, смерть которого привела к громкому международному скандалу? Правоохранительные органы Великобритании и России ведут расследование независимо друг от друга - но никак не могут прийти к конкретным результатам. И тогда высшее руководство нашей страны поручает давно вышедшему в отставку сотруднику спецслужб неофициально расследовать дело об отравлении. Кто же стоит за убийством? Террористы-ваххабиты? Представители крупного криминального бизнеса России, осевшие в Англии? Влиятельные политики, которых убитый, по слухам, шантажировал? Или кто-то еще?.. Читайте сенсационный политический триллер Натальи Александровой!

Наталья Николаевна Александрова

Завтрак с полонием

7 декабря 2006. Москва, Кремль

Президент поднял трубку аппарата внутренней связи и коротко бросил:

— Патрушева ко мне.

Генерал был в Кремле, и долго ждать его не пришлось. Не прошло и пяти минут, как секретарь доложил о его приходе, и на пороге кабинета появился крупный, высокий человек. Человек, в силу специфики своей работы не так часто, как другие руководители страны, появляющийся на телевизионных экранах и на первых страницах газет. Директор ФСБ, постоянный член Совета безопасности РФ, генерал армии Патрушев.

Генерал нервничал.

Он догадывался о причине вызова.

Президент жестом предложил ему сесть, окинул долгим испытующим взглядом. Затем выложил на стол несколько фотографий и спросил:

— Николай Платонович, что вы знаете об этом?

Патрушев придвинул к себе снимки.

Бледное лицо, лысый, туго обтянутый пергаментной кожей череп, приклеенные к коже медицинские датчики.

— Перебежчик… бывший сотрудник управления охраны… друг Борзовского…

— Газеты я тоже читаю, — недовольно проговорил президент. — Меня интересует, что лично вы знаете об этой истории. Как директор Федеральной службы…

— То же, что все, — ответил Патрушев, подняв глаза на президента. — Если вы хотите знать, не имеет ли моя служба отношения к этим событиям, — ответ отрицательный. Мы тут ни при чем.

— Это даже хуже, чем я думал, — вполголоса проговорил президент, тасуя фотографии, как игральные карты. — Это значит, что вы либо не контролируете своих людей, либо не владеете всей полнотой информации, либо… либо не считаете нужным довести эту информацию до меня.

— Владимир Владимирович! — Генерал приподнялся. — Как вы могли подумать… все, что мне известно об этом деле, я немедленно довожу до вашего сведения!

– Вот как? — Президент побарабанил пальцами по столу и наконец произнес: — Вы свободны.

Часть первая

11 декабря 2006. Санкт-Петербург

Павел проснулся от собственного крика.

Снова, который уже раз, ему снился тот же самый сон.

Все тот же сон.

Он бежит по лестнице, перескакивая через ступеньки, задыхаясь, взбегает на четвертый этаж, врывается в квартиру и видит кровь. Кровь повсюду. Кровь на стенах, кровь на полу… кровавый след, тянущийся по коридору и исчезающий за дверью ванной. Он распахивает эту дверь и видит лужу крови на полу и задернутую шторку.

Он уже знает, что увидит за этой шторкой, но не решается, не может ее отдернуть. Его руки словно наливаются свинцом…

И он снова просыпается от крика.

Просыпается, рывком садится на кровати и молча смотрит в темноту.

Прошло уже восемь лет. Ровно восемь лет. И он все еще не может избавиться от этого сна. Он все еще просыпается от собственного крика, с дрожащими руками и раскалывающейся от боли головой.

Кто он в конце концов — мужчина или жалкое ничтожество? Неужели он не может избавиться от власти прошлого?

Павел поднимается, пошатываясь идет в ванную и становится под обжигающе горячие струи.

Пять, десять минут под горячим душем — и он станет человеком…

После душа он становится человеком, не так бьется сердце, не так темнеет в глазах, можно забыть о проклятом сне. Чтобы в квартире не стояла гнетущая тишина, он включает телевизор и попадает на новости:

«Продолжается следствие по делу Алексея Литовченко. Бежавший в 2000 году в Великобританию и получивший в октябре этого года британское гражданство бывший подполковник ФСБ Литовченко скончался двадцать третьего ноября в больнице Университетского колледжа Лондона. Как уже говорилось, первого ноября Литовченко поступил в больницу с диагнозом отравление. Напомним, что в этот день у Литовченко было две встречи — в японском суши-баре „Итцу“ и в баре отеля „Миллениум“. Уже в больнице Литовченко дал интервью, в котором прямо обвинил в своем отравлении спецслужбы России…»

Павел нажал кнопку выключения и бросил пульт на стол. Затем выпил кофе, съел бутерброд с розовой резиновой «Докторской» колбасой и посмотрел на часы.

Уже одиннадцать.

Время отправляться на работу.

Павел работает ночным извозчиком — ночью больше платят, да и все равно у него проблемы со сном.

Он садится за руль своей «девятки» и выруливает на проспект.

Работа ночного водителя требует внимания и знания людей. Нужно издалека оценить пассажира, понять, не будет ли с ним проблем.

Например, он издалека узнает наркоманов — по неуверенным, суетливым движениям, излишне порывистым жестам. Узнает и никогда не останавливается, даже когда совсем нет пассажиров. Потому что с наркоманом никогда не знаешь, чего ждать. Может и прирезать за гроши, если ему не хватает на дозу. Зато слегка выпившего человека он подсаживает охотно — выпивший, как правило, щедрее трезвого…

Какая-то девочка по радио тоненьким пронзительным голоском допела про любовь, и пошли новости этого часа:

«Алексей Литовченко умер двадцать третьего ноября от болезни, вызванной отравлением полонием-210, редким радиоактивным элементом, который обычно изготовляют на специализированных ядерных предприятиях. В теле Литовченко обнаружена большая доза этого яда. Вещество обычно вызывает смерть при проникновении внутрь организма с пищей или при вдыхании.

В Великобритании начато официальное расследование смерти Алексея Литовченко, но министр внутренних дел страны Джон Райд попросил воздержаться от поспешных выводов, кто может быть обвинен в убийстве бывшего подполковника ФСБ, критиковавшего политику Кремля».

— Эй, водила, подвези в Сертолово! — Павел не успел отъехать, потому что очередной пьяненький клиент замешкался и двое парней уже держали дверцу.

— За город не поеду! — буркнул Павел.

— Да нам и не надо! — Второй парень, постарше, зыркнул нехорошо на своего товарища. — Нам тут, рядышком, на Комендантский.

Павел промолчал, и тогда вынырнул из темноты третий парень, увешанный сумками и коробками. Багажник Павел открывать не стал, трое втиснулись в салон со своим скарбом.

— Друга вот встретили, — пояснил старший, — а машина сломалась.

Ага, как же, друга они встретили. Небось обчистили квартирку какую-нибудь, а машину рядом оставлять не хотели, чтобы не светиться. А может, и вправду их развалюха не завелась в нужный момент. У таких уродов не может быть приличной машины. Да ему-то все равно, какого олуха они там обокрали. Небось пожадничал на хороший замок, за то и поплатился. Дорогой замок эти ведь тоже открыть не в состоянии, для этого такая отмычка нужна, они все трое, вместе взятые, дешевле ее будут.

На всякий случай Павел потрогал спрятанную монтировку. Хотя эти его не тронут, им сейчас шум ни к чему.

— Который дом? — спросил он, притормаживая. — К подъезду подвезти?

— Сами дойдем, — ответил старший из парней, протягивая деньги.

Отъезжая, он видел, что они никуда не пошли, выжидали, чтобы ловить следующую машину, конспираторы хреновы.

Женщина остановилась на переходе и оперлась о столб светофора. Потом собралась с силами и неуверенно подняла руку. Павел тормознул и открыл дверцу, не глуша мотор.

— Куда вам, мамаша?

И тут же споткнулся на полуслове — вовсе она ему в мамаши не годилась, не старая еще, просто понурая очень, поникшая от усталости. А скорее всего — от горя, вон она, больница-то, за углом. В такую пору только оттуда может приличная женщина идти.

— Мне недалеко, за полтинник поедешь?

— Тут и пешком дойти, — заворчал было Павел, но тут же усовестился. — Кто там в больнице — муж? — спросил он просто так, чтобы в салоне не было гнетущей тишины.

Женщина молча кивнула.

— Ну, может, поправится…

— Какое там, — отмахнулась она хмуро, — скорей бы конец… Сил нет смотреть на это.

И он понял, что она уже смирилась и оплакала мужа, и даже привыкла к этой мысли.

Он затормозил у нужного дома, женщина, шевеля губами, считала десятки. Павел молча вернул ей тридцать рублей.

— Да не надо, раз договаривались, вы ведь тоже на работе… — протянула она.

— Берите, я с других свое возьму!

Не прощаясь, она побрела к подъезду, ссутулившись и опустив плечи.

Девчонка выскочила из темного переулка наперерез машине.

— Ошалела совсем? — крикнул Павел, едва успев затормозить.

— Подвези! — Она тяжело дышала, волосы были всклокочены, под левым глазом потеки туши.

— Тебя ограбили, что ли? — спросил он, выглядывая в окно машины.

Она молча рванула на себя дверцу. От резкого движения коротенькая шубка распахнулась, и Павел увидел, что девчонка абсолютно голая.

— Ого! — весело изумился он. — Слушай, я вообще-то на работе!.. Хотя ты, я так понимаю, тоже?

— Заткнись, сволочь! — прошипела она, ерзая на заднем сиденье.

— Будешь ругаться — высажу! — посуровел Павел. — Так и пойдешь голой в Африку…

В зеркальце он видел, как девчонка деловито достала из сумочки лифчик, колготки, еще какое-то бельишко, напялила коротенькое платьице, кое-как расчесала волосы. Одна щека ее на глазах становилась больше другой.

— Кто ж тебя так? — не удержался Павел. — Клиент?

— Жена его не вовремя вернулась, — нехотя процедила девчонка, — а он, гад, про жену и словом не обмолвился, сказал, что один живет…

— Не повезло тебе, — согласился Павел, — и морду набили, и денег не дали…

Она шмыгнула носом.

— Слушай, у меня сто рублей всего, до Купчина довезешь?

— Ладно уж, что с тобой делать, — ухмыльнулся Павел, — в таком виде ты долго не пройдешь. Или отморозишь самое дорогое, или придурки какие-нибудь в машину подхватят, используют и выкинут в канаву, неизвестно, что хуже…

Обычная его работа, обычная ночная жизнь большого города… Павел выпил кофе в круглосуточном бистро, посидел немного за замызганным столиком, прикрыв глаза. Большая часть ночи уже прошла, скоро конец его смены.

На углу возле ночного магазина стояла, обнявшись, парочка — высокая темноволосая девица в светлом пальто и бритый наголо круглолицый парень в черной кожаной куртке. Подъехав ближе, Павел понял, что парень здорово пьян, он не обнимал девушку, а висел на ней, не стараясь удержаться. Девушка придерживала его сама. Заметив машину Павла, она призывно подняла руку.

Что-то в облике парочки показалось Павлу подозрительным… Девица интересная — высокая, стройная, а парень простоват. И одет не то чтобы бедно, но очень просто. Да еще и нажрался как свинья. На месте девицы он бы и возиться с таким не стал — бросил бы где-нибудь. А она чуть не на себе его домой тащит. Кто их поймет, этих женщин!

И он все же притормозил, распахнул дверцу.

— На Васильевский, шеф! — проговорил парень, втискиваясь на заднее сиденье. Девушка села рядом с ним, захлопнула дверцу.

— Куда на Васильевском? — уточнил Павел, отъезжая от тротуара.

— Угол Третьей линии и Большого.

Павел кивнул, набрал скорость.

С заднего сиденья доносился негромкий разговор.

— Что это Ленка говорила про Макарова? Неужели правда?

— Да слушай ее больше… только у него и дел…

Голос у парня был почти трезвым, даже непонятно, когда он успел протрезветь. И непонятно, где нажрался — в этом задрипанном магазине, что ли? Там кафе рядом, но такая девица в то кафе и носа не сунет. Ох, не зря ли он подобрал эту парочку?

Однако двое на заднем сиденье вели себя тихо, парень даже устроился подремать. Девица не возилась, не визжала, сидела спокойно, видимо, задумалась о своем.

Затормозив на нужном месте, Павел с облегчением включил свет, полуобернулся к пассажирам:

— Приехали, ребята!

— Спасибо, шеф! — Парень протянул руку с деньгами, и в ту же секунду девушка вынула из сумочки что-то круглое, блестящее. Инстинкт предупредил Павла об опасности, он попытался перехватить руку пассажирки, но было уже поздно: в лицо ему ударила струя резко пахнущей жидкости, и он потерял сознание.

Ступени, ступени, грохот крови в висках.

Дверь квартиры и кровь… кровь повсюду: на полу, на стенах, на дверной ручке… Павел распахивает дверь ванной…

И опять он пришел в себя от собственного крика.

И еще от холода.

Он полулежал в жестком кресле. Кресло мелко вибрировало, и эта вибрация болью отдавалась в висках. Во рту было сухо и горько.

Павел открыл глаза и увидел, что находится в кабине небольшого самолета. Он попробовал пошевелиться и только тогда понял, что накрепко привязан к своему креслу прочными кожаными ремнями.

Впереди, над спинкой такого же кресла, виднелась круглая бритая голова. Павел вспомнил ночных пассажиров, блестящий флакон в женской руке, резкий химический запах…

— Какого черта! — проговорил он, ни к кому не обращаясь.

— Оклемался? — Бритый парень повернулся к нему, усмехнулся. — Приветствуем вас на борту нашего самолета! Мы летим на высоте девять тысяч метров, температура за бортом…

— Пошел ты! — прервал Павел шутника. — Знаешь, парень, должен тебя огорчить, но ты облажался!

— Это еще почему? — Круглая физиономия выразила недоумение и недоверие.

— Ты меня с кем-то перепутал. Я — рядовой бомбила, не олигарх и не английский резидент!

— Ну-ну, бомбила! — Парень усмехнулся и потянулся всем телом. — Отдыхай пока… скоро прилетим.

— Куда прилетим-то? — попробовал Павел прощупать почву.

— Там узнаешь.

Бритый парень отвернулся, утратив интерес к беседе, и, должно быть, задремал.

Павел тоже решил поспать, поскольку ничего другого сделать все равно не мог, но не успел заснуть, как самолет начал резкое снижение.

«Куда же меня везут? — думал Павел, перебирая возможные варианты. — Куда меня везут и с чем это может быть связано?»

Ошибку, случайность следовало отбросить сразу же. Не такие люди задействованы, чтобы перепутать объект похищения. Операция проведена достаточно профессионально, и самолет — не частная игрушка для богатых мальчиков, а небольшой военно-транспортный аппарат…

Тогда это связано с его прошлым.

С тем, что случилось восемь лет назад.

Сердце неровно, болезненно забилось, перед глазами замелькали кровавые пятна. Кровь на полу, кровь на стенах…

Резкое снижение высоты — и самолет коснулся шасси бетонного покрытия взлетно-посадочной полосы. Павел прикрыл глаза, делая вид, что спит, и ожидая развития событий.

— Приземлились, — сообщил ему все тот же парень. — Хорошие у тебя нервы, бомбила!

— Потому что совесть чистая, — отозвался Павел, открывая глаза.

— Ну-ну!

Парень отстегнул его правую руку от подлокотника кресла, надел на нее плоский стальной браслет наручников, второй браслет прикрепил к своему запястью, только после этого расстегнул остальные ремни и вывел Павла из салона самолета.

На трапе Павел огляделся. Они находились на каком-то маленьком аэродроме. Было довольно холодно. Внизу возле трапа стоял черный «мерседес» с выключенными фарами.

Конвоир двинулся вниз по трапу, прикованный к нему Павел шел рядом. Из «мерседеса» вышел высокий мужчина лет сорока в хорошем черном костюме, шагнул навстречу. Бритый парень, не говоря ни слова, отстегнул браслет от своей руки, передал встречающему. Тот так же безмолвно принял его, пристегнул к своему запястью, втолкнул Павла на заднее сиденье машины.

«Мерседес», тихо рыкнув двигателем, сорвался с места.

— До чего все разговорчивые! — протянул Павел, поудобнее устраиваясь на мягких подушках.

Спутник не шелохнулся.

— Как я понимаю, спрашивать, куда меня везут, бесполезно?

Ответа снова не было.

Мимо окон мелькал ночной лес.

Они могли быть где угодно — в Архангельске или в Новгороде, в Вологде или даже в Хельсинки. Пожалуй, улететь слишком далеко от Петербурга они не могли — полет продолжался около часа.

Могли они быть и в каком-нибудь маленьком городке, где есть военный аэродром. Хотя, пожалуй, для маленького городка слишком хорошее дорожное покрытие.

Павел решил снова вздремнуть, но тут лес за окнами расступился, по сторонам шоссе замелькали ярко освещенные рекламные щиты.

И очень скоро все сомнения рассеялись: они подъезжали к Москве.

Об этом говорили и названия на щитах, и широкие ровные дороги, и растущие по сторонам шоссе новостройки.

Водитель «мерседеса» включил мигалку. Ночные улицы проносились за окном — темные окна жилых домов, ярко освещенные ночные клубы и рестораны.

Они ехали в центр.

В самый центр города, в самый центр огромной страны.

11 декабря 2006. Москва, Кремль

«Мерседес» притормозил возле тускло освещенных Боровицких ворот, навстречу шагнул охранник в пятнистом комбинезоне, проверил документы водителя и отступил в сторону.

Шлагбаум поднялся. «Мерседес» въехал на территорию Кремля.

Спутник повернулся к Павлу, коротко бросил:

— Выходим!

— Разговорился! — усмехнулся Павел, выбираясь из салона.

Перед входом их ждали.

На этот раз Павла окончательно освободили от наручников. Более того, новые провожатые были достаточно вежливы, предупреждали его о крутых ступеньках, открывали перед ним двери, однако ни на какие вопросы по-прежнему не отвечали.

Его долго вели по длинным коридорам, тускло освещенным включенными через один светильниками, и наконец ввели в небольшую, почти пустую комнату. Здесь были только два кресла и низкий столик, с потолка лился ровный неяркий свет.

— Надеюсь, вас не нужно предупреждать о том, что каждое ваше движение контролируется, — проговорил один из сопровождающих, прежде чем покинуть комнату.

— Да объяснит мне кто-нибудь, что происходит? — взмолился Павел.

Однако и на этот раз ему ничего не ответили.

Дверь закрылась.

Павел остался один.

Он обошел комнату по периметру, затем дважды пересек ее от стены до стены.

Ничего не происходило.

В комнате не было ничего, кроме двух кресел и стола, и никого, кроме самого Павла.

Наконец Павел уселся в одно из кресел и решил ждать.

В конце концов все должно как-нибудь разъясниться. Не зря же его вытащили из собственной монотонной, безрадостной жизни и привезли сюда…

Минуты шли за минутами, но по-прежнему ничего не происходило.

Павел расслабился, глубоко вздохнул…

И в это время дверь негромко скрипнула.

Он поднял взгляд… и вскочил, не веря своим глазам.

На пороге стоял человек, которого он когда-то встречал едва ли не каждый день. Человек, которого последние годы ему доводилось видеть только на экране телевизора и на первых страницах газет.

Президент.

— Сидите, Павел Николаевич! — Президент остановил его жестом, улыбнулся одними глазами. — Сидите, а то моя охрана нервничает. Они настояли на том, чтобы видеть вас. Но не слышать — имейте в виду, наш разговор никто не слышит, кроме нас двоих.

Он опустился во второе кресло, некоторое время внимательно разглядывал Павла.

Павел справился с удивлением и наконец выдавил из себя:

— Здравствуйте, Владимир Владимирович… я не ожидал… мне никто не сказал…

— Разумеется. — Президент снова улыбнулся одними глазами. — Они и сами не знали, куда вас везут и с кем вы встретитесь. Каждый человек отвечал только за свою часть операции. Иначе все это не имело бы никакого смысла…

Он снова помолчал и продолжил совсем другим тоном, деловым и суховатым:

— Мне нужен незасвеченный человек. Не связанный ни с одной из спецслужб. Но при этом достаточно профессиональный и, самое главное, надежный. Дело в том, что в сложившейся ситуации я совершенно никому не могу верить…

— Но почему я? — проговорил Павел. — Ведь вы знаете, что меня списали… отправили в отставку… вы знаете, что я едва избежал серьезного обвинения…

— Я все знаю. — Президент снова сделал рукой предостерегающий жест. — Я помню вас по Петербургу… вы были честным, порядочным человеком, а в этом отношении люди не меняются.

— Я изменился, — с горькой усмешкой ответил Павел. — Вся моя честность осталась в прошлом… она кончилась восемь лет назад. Точно так же, как и весь мой профессионализм. Нет, я не тот человек, который вам нужен. Я обычный таксист, точнее — ночной извозчик, мелкий бомбила, как сейчас говорят.

— Позвольте мне самому судить! — прервал его президент. — И выслушайте меня до конца…

— Как я могу не выслушать вас! — усмехнулся Павел. — Вы как-никак президент!

— Так вот… — Президент наклонился к Павлу через стол, несколько секунд исподлобья смотрел на него, словно пытаясь прочесть его мысли, наконец бросил на стол несколько фотографий: — Вы знаете этого человека?

Павел вгляделся в больное, изможденное лицо, обтянутое желтой пергаментной кожей.

— Я знаю, кто это, — ответил он, перекладывая снимки. — Сейчас это знает каждый. Для этого достаточно хотя бы изредка включать телевизор или развернуть любую газету. Бывший офицер ФСБ Алексей Литовченко, перебежчик… лично я его не знал.

— И это хорошо, — кивнул президент. — Иначе у вас были бы точки пересечения. Вас могли бы вычислить. А так — вы никому не известный человек, темная лошадка, ни с кем не связаны. У вас нет никаких засвеченных контактов. Поэтому вы можете отправиться в Лондон и выяснить, кто стоит за его смертью…

— Вы же человек из Комитета! — удивленно проговорил Павел. — Вы прекрасно знаете, что раз попав в списки Управления кадров, я там буду числиться до самой смерти! Так что вычислить меня не представляет никакого труда!

— Говорю вам — не перебивайте! Все-таки у меня есть кое-какие возможности. — Президент усмехнулся. — Вы больше не числитесь в кадровых списках. Вас оттуда вычистили. Так что теперь вы — человек-невидимка, человек без прошлого…

— Без прошлого? — повторил Павел как эхо. — Нет, Владимир Владимирович! Я никуда не могу деваться от своего прошлого! И то, что вы вычистили меня из списков Управления кадров, ничего не меняет. Я не перестану каждую ночь видеть один и тот же сон! Не перестану снова и снова переживать то, что случилось восемь лет назад! Извините, но даже вы не властны над прошлым!

Он резко выдохнул, закрыл лицо руками и продолжил тихим, дрожащим голосом:

— Именно поэтому я работаю по ночам. Все равно мне не удается заснуть, пока не вымотаюсь до последнего предела. И даже тогда… стоит мне закрыть глаза, как я снова и снова вижу лестницу, и залитый кровью коридор, и то, что я застал в своей квартире восемь лет назад…

Прошло восемь лет, но он помнил все так, как будто это случилось только вчера.

Тогда он работал в Управлении охраны УФСБ Петербурга, отвечал за безопасность нескольких политиков федерального уровня, находившихся на их территории. В частности, за безопасность известной женщины-политика, депутата Государственной думы.

В тот день ничто не предвещало трагедии.

Жена проводила его до лифта, поправила шарф, коснулась щеки легким прощальным поцелуем. Павел был счастлив.

Накануне она встретила его с работы загадочная, словно светящаяся изнутри.

— Ты была у врача? — Павел склонился над ней, бережно взял ее лицо в ладони, вгляделся в него.

— Угу! — Она смешно, по-детски наморщила лоб, опустила веки. — Шесть недель!

Павел обнял ее и закружил по квартире…

— Осторожнее! — завизжала она. — Поставь меня на место! Разве можно так обращаться с беременной женщиной!

Если бы он тогда знал… если бы знал!

В одиннадцать часов его подопечная, женщина-политик, должна была встретиться с адвокатом, который вел в то время громкий процесс, замешанный на больших деньгах и большой политике. Встреча была назначена в офисе адвоката на набережной Екатерининского канала.

Павел заранее проверил подходы к офису, отметил опасные точки — подворотню, проходной двор, выходящий на Малую Конюшенную. Подворотню поручил Вале Елисееву, двор решил перекрыть сам. Ждал в машине прибытия объекта, привычно просчитывая возможные варианты событий.

И когда ему сообщили по переговорнику, что объект на подходе, резко, тревожно зазвонил мобильник.

На дисплее аппарата высветился номер жены.

Привычно просканировав взглядом набережную, Павел поднес телефон к уху.

С этого момента закончилась его жизнь, и начался кошмар, непередаваемый и непереносимый.

В трубке раздался голос Лены.

Но в этом голосе не было и намека на утренние счастливые интонации, голос жены дрожал от ужаса:

— Павлик, скорее… спаси меня! Скорее…

— Что, что случилось? — выкрикнул он, теряя рассудок от страха.

— Скорее… спаси меня… они меня убьют!

Весь его профессионализм как ветром сдуло. Голова, холодная и расчетливая, когда нужно было просчитать операцию, обезопасить подходы к объекту, расставить надежных людей в наиболее опасных точках, — эта голова начисто отказала. Он знал только одно: Лена в опасности. И не только Лена, но и их ребенок… их ребенок, которому еще только предстояло появиться на свет.

Павел затравленно огляделся по сторонам, вывернул руль…

— Эй, шеф, ты куда? — раздался в переговорнике голос Елисеева. — Какие будут указания?

— Валя, прикрой оба направления! — выпалил Павел. — У меня форс-мажор… потом объясню…

— Ты с ума сошел! — Елисеев был просто поражен. — Объект уже на подходе! Оттуда, где я стою, не просматривается подход со стороны проходного двора…

И тут в переговорнике раздался голос старого друга Алексея Самойлова:

— Павлик, что у тебя случилось?

— Алеха, с Ленкой беда! — выпалил Павел, выезжая на Невский. — Она просила о помощи…

— Я совсем близко. — В голосе Самойлова звучала тревога. — Если нужно, через пару минут подъеду…

— Прикрой меня, будь человеком!

— Ладно, не беспокойся. — Голос Самойлова становился глуше, переговорник работал на пределе досягаемости. — Не беспокойся, я беру все на себя…

Подъезжая к своему дому, Павел по очереди набирал номер домашнего телефона и мобильник жены, но ни тот ни другой не отвечал. Он выскочил из машины, даже не захлопнув дверцу, влетел в подъезд. Вызывать лифт не мог — беспокойство, страх не позволяли ему ждать лишнюю секунду, и Павел побежал по лестнице, спотыкаясь и перепрыгивая через ступеньки.

Дверь квартиры была не заперта.

Он толкнул ее и влетел в прихожую. В ту самую прихожую, где всего несколько часов назад прощался с Леной. В прихожую, по которой накануне он кружил ее, узнав счастливую новость.

Ничего не напоминало здесь о тех безвозвратно ушедших благополучных временах. Стены, пол — все было забрызгано кровью, и кровавый след тянулся в сторону ванной комнаты.

Павел пробежал по этому следу, распахнул дверь ванной — и застыл на пороге. Все здесь было залито кровью, а занавеска возле ванны была задернута. Нарядная пластиковая занавеска в цвет кафеля, по которой плыли рядами голубые дельфины.

Он хотел отдернуть эту занавеску — и не мог заставить себя сделать это, потому что уже знал, что увидит за ней.

Но потом подумал, что она, может быть, еще жива, что она истекает кровью и ждет помощи…

Он отдернул занавеску и издал хриплый, беспомощный крик, которым кричит раненое животное.

То, что лежало в ванне, уже не было его женой. Хотя это были ее волосы, ее губы, ее лоб, который она так смешно морщила…

Только вчера!

Если бы можно было перевести часы на двадцать четыре часа назад! Хотя бы на шесть часов! Он остался бы дома, защитил бы ее от всего мира, и ничего этого не случилось бы!

Павел сидел на полу и бился головой о край ванны.

Здесь его и нашел непосредственный начальник, подполковник Старостин.

Одним взглядом оценив обстановку, он нахмурился и гаркнул командным голосом:

— Майор Лосев! Встать!

Это подействовало.

Павел словно проснулся. Он поднялся, огляделся вокруг, словно впервые видел эту ванную комнату, эту мертвую женщину и этого рослого седого человека, своего начальника.

Старостин вывел его из квартиры, усадил в свою машину и отвез в управление. Там Павлу вкатили слоновую дозу успокоительного, и на какое-то время он впал в ступор.

В таком заторможенном состоянии Павел присутствовал на похоронах жены. Хоронили ее в закрытом гробу.

Только через неделю Павел смог относительно членораздельно разговаривать.

И тут же попал на допрос.

Оказывается, в тот день погибла не только Лена.

Женщина-политик, за чью безопасность Павел отвечал, подъехала к офису адвоката на набережной канала, вышла из машины в сопровождении своего секретаря и направилась к дверям. Но не успела она пройти и половины расстояния, как из проходного двора, того самого проходного двора, который должен был контролировать Павел, вышла высокая девушка в темных очках и длинном светлом плаще. Она распахнула свой плащ, под которым оказались два коротких десантных автомата, и почти в упор расстреляла обоих — и депутата, и секретаря.

Валя Елисеев, который находился в подворотне, выскочил на выстрелы, но успел заметить только промчавшийся мотоцикл, на который вскочила киллерша.

— Объясните, Лосев, почему вы бросили доверенный вам пост? — сухо и брезгливо осведомился председатель следственной комиссии полковник Вычегдов.

— Николай Николаевич, — вступился за подчиненного Старостин, — ведь вы знаете, какую трагедию пережил Лосев в тот день…

— Это не может служить ему оправданием! — проскрипел Вычегдов. — Сотрудник нашего управления ни при каких, я повторяю — ни при каких обстоятельствах не может оставить свой объект без прикрытия! Это железное правило!

— Но я попросил Самойлова заменить меня… — проговорил Павел тусклым, безжизненным голосом. Ему на самом деле было совершенно безразлично, какое решение примет комиссия. Ему вообще все теперь было безразлично.

— Самойлова? — ухватился за его слова Старостин. — Давайте выслушаем майора Самойлова…

Но Самойлов, явившись на следующее заседание комиссии, начисто опроверг слова Павла. Он утверждал, что никакого разговора между ними в тот день не было.

— Ты что, Леха! — На этот раз возмущение и обида пробили панцирь, за которым укрылся от жизни Павел. — Как же ты можешь? Ведь ты тогда пообещал мне помочь, прикрыть объект…

— Мне тебя очень жаль, Павлик, — проникновенно проговорил Алексей, сочувственно наклонив крупную голову с ранними залысинами. — Ты мне друг, конечно. Но я даже ради тебя, даже ради нашей дружбы не могу лгать своим товарищам, лгать комиссии. Прости, но не могу. Знаешь, как говорят — Платон мне друг, но истина дороже.

Павел вскочил и схватил Самойлова за воротник.

— Сволочь! — кричал он сквозь злые слезы. — Сволочь, как ты можешь так врать?!

Двое прапорщиков с трудом оттащили его от бывшего друга. Тот скорбно смотрел светлыми, почти прозрачными глазами, потом переглянулся с начальством и развел руками.

— Вот видите? — Вычегдов взглянул на Старостина. — Ваш сотрудник майор Лосев не только недисциплинирован, не только безответственен до такой степени, что способен из-за личного дела оставить доверенный ему пост — он даже на заседании нашей комиссии способен устроить отвратительный дебош!

— Но, Николай Николаевич, — пытался защищать его Старостин, — он только что пережил такую трагедию…

— С этим тоже не все ясно, — продолжал Вычегдов своим скрипучим голосом. — Как Лосев узнал о нападении на жену?

— Она мне позвонила… — еле слышно проговорил Павел.

— Факты этого не подтверждают!

Оказалось, что в памяти мобильного телефона Павла звонок жены не зафиксирован. Ленин же телефон бесследно пропал.

— Кроме того, само это преступление выглядит очень подозрительно. В квартире Лосевых ничего не пропало, а на месте преступления нет никаких отпечатков пальцев, кроме отпечатков самой потерпевшей и ее мужа, майора Лосева…

Павел еле пережил эту комиссию.

Старостин сумел добиться того, что, учитывая его тяжелое моральное состояние, против Павла не возбудили уголовное дело, но из органов его уволили.

Несколько месяцев он жил в каком-то бреду, в каком-то тумане, никакие сигналы из внешнего мира до него не доходили. Единственное, что он как-то осознал — через неделю после завершения работы комиссии ему позвонил Старостин и рассказал, что Алексей Самойлов погиб в автомобильной катастрофе.

— Странная была катастрофа, — говорил бывший начальник, понизив голос. — В его машину врезался грузовик… водитель скрылся, а грузовик числился в угоне…

Даже это сообщение Павел не вполне воспринял. Собственно, для него Самойлов умер раньше — тогда, на заседании комиссии, когда он холодно и заученно проговорил: «Платон мне друг, но истина дороже».

На что и как он жил в это время, Павел не помнил. Что-то продавал, питался какой-то дрянью. Ему все это было безразлично.

Самым страшным в его жизни были ночи.

Он подолгу не мог заснуть, а если все же засыпал — видел один и тот же сон: лестница, по которой он бежит, задыхаясь и перепрыгивая через ступеньки…

Примерно через месяц после трагедии он вышел в магазин, купить себе какой-нибудь еды, и там встретил двоих потрепанных мужиков средних лет, которым нужна была компания. Втроем они выпили в ближайшем сквере две бутылки какой-то ядовитой гадости, и Павел неожиданно забыл о случившемся. Забыл о крови в коридоре, забыл о занавеске с плывущими дельфинами…

Забыл совсем ненадолго, может быть, всего на полчаса — но все-таки забыл. После этого он каждый день встречался с теми двумя мужиками и молча, зло напивался.

Так продолжалось до тех пор, пока как-то утром он не взглянул на свое отражение в зеркале.

Опухшая, небритая физиономия, мешки под глазами. Лицо опустившегося, равнодушного к самому себе человека.

И вдруг совсем рядом раздался тихий голос Лены:

— Павлик, ты что? Как ты можешь?

Он вздрогнул, завертел головой.

В квартире, разумеется, никого не было.

Но голос Лены отчетливо звучал у него в ушах.

Действительно, как он мог так опуститься? Только для того, чтобы забыть? Но разве можно забывать такое? Он должен помнить, помнить и учиться жить с этим.

Павел побрился, привел себя в порядок, выстирал и вычистил одежду. К счастью, он не успел продать машину — просто потому, что это было для него слишком сложно.

И теперь она стала его средством существования.

Он стал ночным извозчиком, бомбилой.

Все равно спать по ночам он не мог.

Первое время его встречали неподалеку от дома былые собутыльники, пытались вернуть в свою компанию, но Павел довольно быстро сумел объяснить им, что к чему.

Он заново учился жить.

Иногда он задавал себе вопрос — зачем?

Но тут же вспоминал голос Лены и мысленно отвечал, что должен жить хотя бы для того, чтобы ей не пришлось повторять те слова.

А еще в самой глубине его души теплилась слабая надежда, что когда-нибудь он сможет найти того, кто в тот страшный день побывал у него в квартире. Того, кто лишил его жизнь смысла.

И вот теперь, кажется, у него появился шанс.

* * *

Павел замолчал и поднял глаза на президента.

— Теперь вы понимаете, через что мне пришлось пройти? Нет, я уже совсем не тот человек, каким был прежде. Не тот человек, который вам нужен!

— Вы ошибаетесь. — В голосе президента прозвучало сочувствие. — Позвольте мне самому судить. Я в вас верю.

— Да, но я сам в себя не верю. Я живу по инерции. Просто потому, что так нужно. Моя жизнь давно уже лишена смысла, поэтому я не смогу работать с полной отдачей, не смогу выложиться, а без этого никакую операцию успешно не проведешь…

— А что, если я предложу вам восстановить справедливость? Что, если я передам вам документы по тому делу восьмилетней давности, помогу наказать виновных и очистить свое доброе имя, свою репутацию от того пятна, которое на них осталось?

— И узнать, кто убил мою жену? — Павел поднял на президента глаза, загоревшиеся темным огнем.

— Возможно, и это удастся выяснить… только, прошу вас, держите себя в руках, а то охрана нервничает…

— Я тогда еще чувствовал, что меня подставили! — выдохнул Павел. — Я чувствовал… но вы… вы — знали?

— Нет. — Президент покачал головой. — Если бы я тогда знал, возможно, все сложилось бы по-другому. Нет, тогда у меня не было многих документов. Теперь они есть…

Он помолчал недолго и наконец проговорил:

— Ну что — мне удалось убедить вас? Вы возьметесь за это дело?

— За то, чтобы узнать правду, я готов на все! Вы можете рассчитывать на меня…

— Вот и отлично!

Президент протянул Павлу конверт:

— Здесь ваши новые документы, немного наличных денег на первые расходы и несколько кредитных карточек. Карточки особенные, их невозможно отследить. Здесь же билет в Лондон с открытой датой. Вылетите, как только сможете. Там вы встретитесь с одним человеком… это мой старый друг, и только ему я сейчас могу вполне доверять. Он подготовит для вас кое-какую информацию и постарается ввести в курс дела… Впрочем, рассчитывать вам придется почти только на себя.

«Расследованием дела об отравлении бывшего подполковника ФСБ России Алексея Литовченко занимается специальное подразделение по борьбе с терроризмом Скотленд-Ярда.

Решение о передаче дела Алексея Литовченко, которым ранее занималась криминальная полиции, в это контртеррористическое подразделение было принято после того, как состояние здоровья Литовченко резко ухудшилось.

После смерти Литовченко, последовавшей двадцать третьего ноября, в Великобритании проведено заседание чрезвычайного комитета COBRA под председательством главы МВД Джона Райда. Это говорит о предельной серьезности отношения британских властей к смерти бывшего офицера ФСБ.

В состав комитета COBRA входят высшее руководство страны и руководители спецслужб. Комитет собирается в чрезвычайных для страны ситуациях. Последние встречи проводились в связи с терактами в Лондоне в 2005 году и в связи с раскрытием заговора по подрыву самолетов в августе этого года. В этот раз премьер-министр Тони Блэр во встрече не участвовал, поскольку находился в Шотландии.

Великобритания запросила у России информацию в связи с расследованием дела о смерти экс-офицера ФСБ Литовченко. Официальные представители британского МИДа обсудили смерть Алексея Литовченко с послом России. Англичане попросили посла донести до официальных лиц в Москве запрос о предоставлении любой информации, которая могла бы помочь полиции в расследовании».

14 декабря 2006. Лондон

Перед входом в Сент-Джеймс-парк посетителей встречают два строгих предупреждения: собаку не следует спускать с поводка и не разрешается кормить пеликанов. Из этого можно сделать естественный вывод, что в этом парке имеются пеликаны. Еще здесь водится несметное множество уток самых разных пород и огромное количество белок.

Павел миновал киоск, где продавали зерна для птиц и орешки для белок, и пошел вслед за гуляющей публикой к птичьему острову.

Пруды кишели водоплавающей птицей. Были тут утки обычные, утки королевские — с черным оперением и хохолком на затылке, гуси разных размеров. На берегу толпились мамы с детьми. Чуть в стороне на лавочках сидели чинные английские старушки — все в аккуратных маленьких шляпках, чуть прикрывающих тщательно уложенные седые кудри, и в хорошо сшитых драповых пальто.

Пожилой джентльмен, судя по выправке — бывший моряк или военный, придерживал за ошейник рыжего сеттера. Сеттер делал вид, что его нисколько не касается такое обилие всевозможной дичи совсем рядом. Павел взглянул на часы — было без десяти двенадцать. Не следовало приходить на встречу раньше времени, и он постоял возле заборчика, где сидел, нахохлившись, большой пеликан. Дисциплинированные посетители парка его не кормили, и пеликан, надо полагать, сильно на них обижался.

Павел оглядел все вокруг ленивым скучающим взглядом и остался доволен. Похоже, в этом праздничном гвалте его скромная персона никого не интересует.

Он улыбнулся чернокожему малышу в красном комбинезоне, пропустил вперед дикого гуся, который понесся по тропинке, негодующе гогоча, и свернул на боковую аллею.

Тут было потише, навстречу Павлу попались лишь девчушка на велосипеде и темнокожая бонна с двумя близнецами. Аллея вывела его на поляну, покрытую свежеподстриженным газоном. Осторожно ступая по сырой траве, он направился к скамейкам, стоявшим на другом краю поляны. На третьей справа сидел немолодой мужчина, одетый с нарочитой аккуратностью и даже кокетством. На нем было светло-бежевое кашемировое пальто и подобранное в тон замшевое кепи. Шею покрывало золотистое кашне. Рядом на скамейке лежали замшевые перчатки. Мужчина кормил с руки крупную рыжую белку и, казалось, был полностью поглощен этим занятием.

Павел ступал неслышно, но белка почуяла его, встрепенулась и скакнула прочь, испуганно цокая.

— Вам привет от старого друга, — проговорил Павел условленную фразу.

— Ну, не такой уж он и старый… — протянул мужчина негромко, взглянул на Павла и подвинулся. — Прошу!

Белка отбежала недалеко и спряталась за дерево. Павел присел на скамью. Вблизи было видно, что его сосед гораздо старше, чем казалось вначале.

— Как прошел полет? — спросил он, не глядя на Павла. — Не было никаких неожиданностей?

— Пока все нормально, — Павел пожал плечами, — хотелось бы побыстрее приступить к делу.

— Вы были осторожны? Хвоста за собой не привели?

— За кого вы меня принимаете! Я все-таки профессионал… давайте перейдем к делу.

Старик повернулся и испытующе посмотрел на него из-под козырька кепи.

— Я в курсе поставленной перед вами задачи, — сказал он, помолчав, — однако меня слишком поздно информировали. Даже не сообщили, под каким именем вы прибудете.

— Михал Караджич, бизнесмен из Сплита, владелец фирмы «Задруж»…

— Очень приятно. Связь, понимаете, хоть и надежная, но небыстрая. Так что пока чем богаты, тем и рады.

Он протянул Павлу заклеенную конфетную коробку.

— Откроете не на людях. Допросите девушку, она должна вспомнить кое-какие подробности. У вас уже есть ко мне вопросы?

Павел подумал немного и решился:

— Боюсь, что покажусь вам полным идиотом, но вопрос у меня пока только один — что вообще здесь происходит? Кое-что я прочитал в газетах, версий происшедшего там выдвигается много, но все какие-то беспочвенные и необоснованные. Журналисты стараются вовсю, однако еще больше напускают туману…

— Так-так… — Старик снова внимательно посмотрел на Павла. — Думаю, что наш общий друг там, в Москве, был прав, когда не стал вываливать на вас ворох секретной информации…

Павел тут же подумал, что, по его впечатлению, президент и сам не слишком владел информацией, ведь именно за ней он послал в Лондон Павла.

— Иногда, знаете ли, очень полезен непредвзятый взгляд человека нового, неискушенного. Хотя… я знаю, что вы — бывший профессионал, не так ли?

— Это не важно. — Павел отвернулся.

— Это несомненно важно, но только для вас, здесь, — поправил старик. — Я верю, что навыки оперативной работы остаются навсегда, это как езда на велосипеде. Итак, существует множество версий, кто же отравил нашего фигуранта.

Павел машинально отметил, что старик по старой «шпионской» привычке не называет в разговоре никаких имен.

— Версия номер один, которую больше всего муссировали в прессе, имеет отношение к нашему с вами старому другу, который остался в Москве, — заговорил старик негромко. — Вы, разумеется, не станете заниматься этой версией, поскольку вам поручили это дело, чтобы доказать обратное. Доказать его непричастность к событиям.

— Не только, — вставил Павел.

— Прошу прощения. — Старик слегка поклонился. — Так вот, если бы нашего фигуранта отравили по приказу… ну вы понимаете кого, то, я вас уверяю, он бы использовал менее громкий способ. Многие его критикуют, но все сходятся на том, что наш московский друг обладает большой долей здравого смысла, что в корне противоречит использованному методу устранения фигуранта. В самом деле, зачем использовать в деле полоний, который и достать трудно, и агония длится так долго, что за это время средства массовой информации просто ведьмин шабаш устроить успели? Если уж так нужно, шлепнули бы по-тихому, как выражаются в современной России, да и дело с концом…

— Согласен. — Павел наклонил голову и подмигнул рыжей белке, выглядывающей из-за дерева.

— Версия вторая рассматривает участие в деле врагов нашего московского друга. Они якобы завели всю эту историю, чтобы дискредитировать его в глазах мировой общественности. Из внешних врагов первым номером идет знаменитый лондонский изгнанник, мультимиллионер… вы понимаете, кого я имею в виду. Сейчас он оплакивает нашего отравленного покойника, как близкого человека, раньше помог ему с семьей нелегально перебраться в Лондон, оплачивал вполне сносное жилье. Сведения, рассказы и всевозможные разоблачения сыпались из нашего фигуранта, как труха из прохудившегося мешка, его книга о том, кто стоит за взрывами в Москве, наделала на Западе много шума. Окрыленный успехом и вдохновляемый, по некоторым сведениям, лондонским изгнанником, фигурант приступил к следующей фазе — описывал торговлю оружием, подготовку террористических актов, бактериологических войн и многое другое, чем якобы занималось ведомство, в котором он служил, пребывая в России.

Однако по утверждению бывшего коллеги нашего фигуранта, который дал интервью нескольким газетам, лондонский сиделец и отравленный фигурант находились в последние несколько дней в сильнейшей ссоре и практически прервали отношения.

— Он не сообщил, по какой причине? — вклинился Павел.

— Кажется, нет, наплел что-то там про угрозы, про то, что российские спецслужбы неоднократно предупреждали фигуранта об опасности связи с лондонским изгнанником… в общем, сведения непроверенные. Вообще очень много людей заявляют теперь в средствах массовой информации о том, что были близки с покойным до такой степени, что он поверял им все свои секреты, полностью раскрывал душу. Создается впечатление, что покойный страдал недержанием речи. — Старик саркастически хмыкнул. — Разумеется, верить этим заявлениям нельзя.

— Да уж я понял, — сказал Павел.

— В третьей версии основными действующими лицами называют не врагов, а друзей нашего московского друга, людей из его ближайшего окружения, сотрудников его аппарата. Им скандал на руку, так как после дестабилизации может последовать сильное закручивание гаек и сплачивание рядов вокруг их шефа. Возможно, это заставит его не уходить со своего поста, чего они и добиваются.

Голос старика сорвался, он закашлялся и сунул в рот мятную пастилку. Потом прижал руку к груди и посидел так немного, свободной рукой приманивая белку. Белка выскочила из-за дерева, сделала несколько грациозных прыжков по траве, но передумала и вернулась на прежнюю позицию.

— Следующая версия, — продолжал старик, — говорит о том, что наш фигурант стал жертвой группы влиятельных лиц российского происхождения, которых он пытался шантажировать. Он, видите ли, планомерно копил компромат на своих бывших коллег, на крупных бизнесменов, политиков и чиновников. Цель его была самая прозаическая — получение выкупа. В пользу этой версии говорит тот факт, что покойный остро нуждался в деньгах. В самом деле, Лондон — дорогой город, а у покойного была семья. Приехал он сюда без копейки, квартиру оплачивал его благодетель, с которым он якобы рассорился, еще один его «благодетель и друг», представитель чеченских сепаратистов, прямо заявил журналистам, что покойный подрабатывал у него личным шофером. Это о чем-то говорит, не правда ли?

— Опять-таки сведения непроверенные, — усмехнулся Павел.

— Да, тут еще много работы. — Старик наклонил голову и продолжал: — И последняя версия на данный момент связана с тем, что покойный незадолго до смерти принял ислам. Высказывается гипотеза, что он мог быть причастен к попыткам «Аль-Каиды» изготовить так называемую «грязную ядерную бомбу». В этом случае возникает следующее предположение — о самоубийстве. То есть вряд ли можно считать, что покойный нарочно принял полоний и бродил потом по Лондону, стараясь заразить как можно больше людей, скорей всего он случайно открыл контейнер и получил отравление.

— Верится с трудом, — протянул Павел.

— Согласен, однако и эта версия требует тщательной проверки наравне с другими.

Список мест, загрязненных радиацией со следами яда, уже известен, их всего шесть. Это бар лондонского отеля «Миллениум», филиал бара «Итцу» недалеко от Пиккадилли, где покойный встречался с итальянским профессором, в организме которого также нашли полоний, дом нашего фигуранта в северной части Лондона, отделение больницы, где он проходил лечение с первого ноября, и еще два места: бизнес-центр в западной части Лондона и дом в аристократическом районе Мейфэр. Вот пока все. Поговорите с девушкой из бара «Итцу», возможно, вам удастся узнать кое-что новое…

Следующая наша встреча завтра в два часа в галерее Тейт. Любите Тёрнера?

— Не очень, — усмехнулся Павел, — уж больно однообразен.

— Только не говорите такого при англичанах! — Старик шутливо замахал руками. — Рискуете нарваться на скандал. Значит, завтра в два часа возле картины «Пылающий закат».

«Ценное дополнение, — подумал Павел, — а то там этого Тёрнера навалом…»

— Засим позвольте откланяться, — сказал старик.

Он взял перчатки и ушел, оставив на скамейке пакетик с орехами. Павел поцокал белке, но та только выглядывала из-за дерева, не решаясь приблизиться, очевидно, он не вызывал ее доверия.

У выхода стоял бетонный кубик туалета. Павел заперся в кабинке и разорвал коробку. Там лежали небольшой плоский пистолет, фотография симпатичной блондинки с большими глазами и маленький пакетик с белым порошком. На обороте фотографии было написано: Лора Лозовски, двадцать пять лет, Пентонвил-роуд, 16.

Из газет Павел знал, что именно Лора Лозовски работала в суши-баре «Итцу». Она часто видела покойного Литовченко, могла что-то заметить. Что ж, можно навестить девушку, если она знает что-то, чего не рассказала полиции, это будет очень кстати.

Возле выхода из парка Павел поймал мини-кеб и бросил своему лондонскому коллеге:

— Кингз-Кросс!

Машина промчалась по широкому бульвару мимо ограды парка, свернула на Чаринг-кросс, углубилась в лабиринт улочек по другую сторону Оксфорд-стрит и наконец остановилась на людной мрачноватой площади.

— Кингз-Кросс, — проговорил водитель, повернувшись.

Павел расплатился и вышел на площадь между вокзалами Кингз-Кросс и Сент-Панкрас.

Этот район Лондона представлял собой полную противоположность бульварам возле Букингемского дворца. Привалившись к стене, дремали лондонские бомжи, на углу маячила потасканная девица с зажатым в зубах пакетиком из фольги — так называемый «мул». В пакетике у нее крэк или героин на продажу, при появлении полицейских она должна успеть его проглотить, если не хочет сесть за распространение наркотиков.

Навстречу Павлу шагнула женщина средних лет и вполне приличного вида.

— Сэр! — проговорила она негромко, с достоинством. — Не хотите ли развлечься с тринадцатилетней девочкой? Не сомневайтесь, ей действительно тринадцать, никакого мошенничества!

Павел оттолкнул сводню, двинулся в сторону Сент-Панкрас-роуд.

— Мужик, дай на пиво! — окликнул его веселый рослый негр, точнее, афробританец, как его положено называть. Дреды на голове, кривой шрам от ножевого удара через всю щеку. Павел не ответил, и тот вслед ему беззлобно выругался.

Из подворотни выскочила растрепанная женщина и закричала:

— Помогите, люди! Он использовал меня и не заплатил!

Павел прибавил шагу, миновал ряд дешевых баров на Сент-Панкрас-роуд — над этими барами расположены дешевые номера, где принимают клиентов малолетние проститутки Кингз-Кросса, приехавшие сюда из маленьких захолустных городков северной Англии.

Наконец он вышел на Пентонвил-роуд. Здесь было почище, и публика навстречу попадалась не такая подозрительная. Павел прошел мимо «Бургер кинга» и остановился перед темным подъездом. Судя по всему, именно здесь обитала Лора Лозовски.

На лестнице Павел столкнулся с сутулой старухой, которая окинула его неприязненным взглядом и пробормотала:

— Дома она, дома! Вот повезло девке… каждый день то полиция, то журналисты! А старая Кэти тоже могла бы кое-что рассказать! Моя жизнь — это один сплошной роман… только кого интересует женщина, оставившая за кормой свои лучшие годы!

Павел осторожно обошел старуху, поднялся на третий этаж и позвонил.

Внезапно он вспомнил другую лестницу, другую дверь… те, что снились ему уже восемь лет.

Во рту стало горько, сердце неровно забилось. Он глубоко вдохнул, выдохнул, выравнивая пульс.

Дверь открылась на цепочку. В щели показался темный глаз, падающая на него прядь светлых, давно не мытых волос.

— Чего надо?

— Поговорить, мисс Лозовски!

— Ты легавый? — деловито осведомилась девица. — Я уже все вашим рассказала! Катись к черту!

— Зря вы так, мисс Лозовски, — мягким, доверительным голосом проговорил Павел. — Лучше откройте дверь! Я из государственной иммиграционной службы…

— У меня все бумаги в порядке! — выпалила девица. — Проваливай!

— А вот мы и проверим, в порядке они или нет! Или мне вызвать спецбригаду? Вышибить к чертям собачьим вашу дверь?

— Сволочь… — тихо выдохнула Лозовски и сбросила цепочку.

Павел протиснулся в тесную прихожую, закрыл за собой дверь, огляделся.

Квартирка была маленькая и до предела запущенная. То же самое можно было сказать и о ее хозяйке — Лора Лозовски была маленькая и очень запущенная блондинка лет двадцати пяти. Видно было, что она уже несколько дней не выходит из дома. Точнее, выходит только с одной целью — купить дозу.

О ее зависимости говорили красные глаза с болезненно суженными зрачками, дрожащие руки и то, что она постоянно шмыгала носом, как будто к чему-то принюхиваясь.

Она скрылась в полутемной спальне, через минуту снова появилась, протягивая Павлу какую-то бумагу:

— Вот гляди — у меня все в порядке! Видал? Все печати, все ваши долбаные подписи! А теперь проваливай!

— Не раньше, чем поговорю с тобой, — отозвался Павел, втолкнув девчонку в спальню и прикрыв за собой дверь. — Не раньше, чем ты мне расскажешь про тот день, про первое ноября.

— Козел! — взвизгнула Лозовски. — Я уже все рассказала вашим! Чего тебе еще надо? Убирайся к черту!

— Уберусь. — Павел сел на жесткий стул, сложил руки на коленях. — Уберусь, как только ты расскажешь мне все, что знаешь.

— Я уже все рассказала. — Теперь голос Лоры звучал жалобно. — Уйди по-хорошему, а?

— Повтори мне все еще раз. Расскажи про этого человека. Ведь он бывал у вас не один раз, правда?

— Он приходил к нам часто, — заученно проговорила Лора. — Богатый русский мужик. Классно одетый, при деньгах. Хорошие костюмы, дорогие швейцарские часы. Всегда давал хорошие чаевые. В этот день он пришел один, потом появился второй, тот итальянец, которого показывали по телевизору.

— Ты сама их обслуживала?

— Сама… — пробормотала Лора, опустив глаза. — Но я тут ни при чем! И вообще мы все ни при чем! Еду приготовили на кухне, накрыли крышкой… ее могли отравить только потом, на столе.

— А этот итальянский профессор, что сидел рядом с ним? Как он себя вел? Много ел, пил?

— Вообще не ел, — удивленно протянула Лора, — и даже воды, кажется, не пил… И все время дергался, нервничал, что ли…

— Нервничал? — оживился Павел. — А с чего ты взяла, что он нервничал?

— Ну… он все вертелся на стуле, по сторонам оглядывался, много говорил… Хотя… итальянцы многие так себя ведут, манера у них такая…

— Это точно, — признал Павел, — ты наблюдательная, это хорошо. А кто-нибудь к их столику подходил из персонала, кроме тебя?

— Кроме меня, никто, — твердо ответила Лора, — у нас так не положено. Но я же не могу запомнить всех, кто проходил мимо…

— Не можешь, — согласился Павел, не сводя глаз с лица девушки. — Разве я говорю, что можешь?

— Теперь ты уйдешь? — В голосе Лоры прозвучала надежда. — Я рассказала тебе все, что знала… ты обещал уйти.

— Разве я обещал? — удивленно переспросил Павел. — Что-то я такого не припомню!

— Сволочь! — выкрикнула Лора и подскочила к Павлу, но он мягким сильным толчком отбросил ее на диван. — Сволочь! — повторила она, всхлипывая. Глаза ее стали совсем больными, щека задергалась.

— Ты меня за полного кретина принимаешь? — мягко, сочувственно спросил Павел. — Рассказала мне свою тупую байку и думаешь, что отделалась? Нет, лапочка, придется тебе напрячь память и припомнить что-нибудь поинтереснее. Вся эта лабуда, которую ты мне наплела, сегодня ни фига не стоит.

— Сэр, — теперь голос Лоры стал умоляющим, — сэр, мне непременно нужно выйти! Отпустите меня буквально на пять минут, а потом мы еще поговорим!

— Ну вот опять! — вздохнул Павел. — Мы же договорились — не надо считать меня кретином! Ты выйдешь к вокзалу за дозой, а потом тебе все будет до лампочки! Кстати, на чем ты сидишь — крэк? Героин?

— Крэк… — неохотно призналась Лозовски.

— Паршиво… — вздохнул Павел. — А как же тебя держит хозяин? У вас же вроде приличный бар!

— Тебе-то какое дело? — огрызнулась Лора.

Она вскочила, прошла взад-вперед по комнате, ломая руки, и вдруг опустилась перед Павлом на колени, отбросила в сторону волосы и открыла шею, как перед палачом:

— Видишь?

Павел, не теряя контроля, склонился и взглянул. Шея девушки была покрыта странной красноватой сыпью.

— Что это? — спросил он, брезгливо отстранившись.

— Ага, тебе тоже противно! — процедила Лора, пристально глядя в глаза мужчине. — Все парни шарахаются от меня! Это началось у меня после того дня, после первого ноября! После того как я обслуживала русского пижона и его итальянского дружка. Полицейский врач сказал, что это ничего не значит, но сам прикасался ко мне в перчатках! Анализы еще не готовы, но я уверена — это тот чертов яд! Я отравилась заодно с тем русским и теперь умру!

Она затряслась в беззвучных рыданиях, закрыв лицо руками, потом снова уставилась на Павла. Глаза были красными, зрачки сузились в булавочную головку.

— Вот так мы сидели с друзьями, веселились, а потом я увидела эту дрянь у себя на шее и узнала про этот чертов яд! Я умру! Понимаешь, козел паршивый, — я умру!

— Все мы умрем, — философски высказался Павел.

— Да, но ты умрешь через пятьдесят лет, старым маразматиком с трясущейся головой, которому уже ничего не нужно, а я сдохну, может быть, через неделю, не дожив до своего двадцать пятого дня рождения! И ты еще спрашиваешь, почему я подсела на крэк! Только он помогает мне не свихнуться!

— Очень сочувствую, мисс Лозовски, но ничем не могу помочь!

— Сволочь! — Лора скорчилась на полу, плечи ее затряслись.

Минута прошла в молчании, потом она подняла голову и жалко, вымученно улыбнулась:

— Парень, ты такой симпатичный! Может, мы с тобой поладим? Я тебя ублажу по первому разряду, и мы разойдемся! Ты скажешь своему начальству, что я ничего не знаю…

— Ты давно смотрела в зеркало, детка? — насмешливо бросил Павел. — Честно говоря, сейчас твое предложение звучит не слишком соблазнительно!

— Грязная свинья! Это тебе не сойдет с рук! — Лора плюнула в Павла, плевок угодил на его ботинок. Павел покачал головой, взял со стола бумажную салфетку и вытер обувь.

— Не стоит так горячиться, мисс Лозовски, — проговорил он, доставая из кармана бумажный пакетик. — Думаю, нам с вами лучше договориться. Причем на моих условиях. Видите, что у меня есть? Вам даже не придется бегать на вокзал! И что вам там подсунут? Грязный порошок пополам с содой, и за большие деньги. А у меня тут отличный крэк, первый сорт, и совершенно бесплатно!

— Бесплатно? — переспросила Лора и хрипло расхохоталась. — Бесплатно! Ты знаешь, ублюдок, где бывает бесплатный сыр? В долбаной мышеловке!

— Это вопрос терминов! — отрезал Павел. — Во всяком случае, денег я с тебя не возьму. Ты просто расскажешь мне то, о чем промолчала, когда разговаривала с моими коллегами, и тут же получишь этот замечательный пакетик…

— Скот вонючий! — выдавила сквозь зубы Лора.

По ее телу пробежала волна судороги, она скрипнула зубами и простонала:

— Если бы ты знал, каково это… ладно, тебя, наверное, интересует тот чеченец…

— Чеченец? — переспросил Павел. — Что еще за чеченец?

— А ты дашь мне дозу? — Лора не сводила зачарованного взгляда с пакетика в его руках.

— Мы же с вами друзья, мисс Лозовски! — криво усмехнулся Павел. — А друзья должны верить друг другу! Так что там про этого чеченца?

— Ты никому не расскажешь, что узнал это от меня?

— А зачем? Я что, похож на старую сплетницу? — И он потряс перед глазами Лоры бумажным пакетиком.

— Этот чеченец… он тоже приходил к нам почти каждый день. И я замечала, что он всегда приходит сразу же за русским. Садится в другом конце бара и все время посматривает на него…

— И в тот день он тоже приходил?

— Приходил, — кивнула Лора, не сводя глаз с пакетика. — Только в тот день он пришел раньше русского. Он сел в дальний угол бара, заказал холодный чай…

— Он проходил мимо стола, за которым сидели русский с итальянцем?

— Да… — Лора облизнула губы. — Он прошел мимо их стола и вышел. Больше я его не видела. Но потом наш бар закрыла полиция из-за всей этой истории… хозяин нам все равно платит деньги, как положено, и даже прибавил фунт в час за неприятности… — Она снова рассмеялась. — Фунт в час за то, что я, может быть, сдохну через неделю!

— Не надо так мрачно смотреть на мир! — оборвал ее Павел.

— Эй, сэр, — напомнила ему Лора, — вы обещали мне дозу в обмен на информацию!

— В обмен на информацию, — подчеркнул Павел. — На информацию, а не на туфту! Что ты мне сказала? Что к вам в бар заходил какой-то чеченец… так к вам заходят сотни людей — и англичане, и голландцы, и пакистанцы, и китайцы… и даже если я захочу поговорить с этим чеченцем — где я буду его искать? Знаешь, сколько чеченцев в Лондоне? Что же мне — каждого из них допрашивать?

Лора обхватила свои плечи руками, словно ей стало холодно. Ее била крупная мучительная дрожь.

— Он рыжий, невысокого роста, но очень широкоплечий… у него широкое грубое лицо и шрам на левой щеке…

Она замолчала, как будто не решаясь продолжать.

— Ну, давай же! — поторопил ее Павел.

— Он… этот чеченец… — проговорила Лора, стуча зубами, — он знакомый мадам Айши… я видела, как он заходил в ее лавку, и еще раз видела, как они разговаривали на улице… спроси у нее, она знает, где его искать…

— Мадам Айша? — переспросил Павел. — Кто такая мадам Айша?

— Гадалка, — едва слышно отозвалась Лора. — Хозяйка восточной лавочки на Йорк-роуд… тут неподалеку, за углом… ну что — такая информация тебя устраивает?

— Это кое-что… — согласился Павел. — Но может, ты еще что-нибудь припомнишь?

— Хватит издеваться надо мной! — взмолилась Лора. — Ты обещал мне дозу! Или дай, или проваливай, а больше я тебе слова не скажу!

— Верю, — кивнул Павел и протянул пакетик.

Лора вцепилась в него, как собака в кость, и торопливо принялась трясущимися руками сворачивать косяк.

— Желаю счастья в личной жизни, мисс Лозовски! — проговорил Павел, направляясь к выходу. — И непременно закройте за мной дверь, а то люди попадаются разные… не все так снисходительны к чужим слабостям, как я!

Лора длинно выругалась ему вслед.

Выйдя на лестницу, он едва не сбил с ног прежнюю старуху, которая наверняка подслушивала под дверью.

— Старой Кэти тоже есть что порассказать… — начала она. — Только никто ее не хочет слушать…

— Шли бы вы, мэм, домой, — посоветовал ей Павел. — А то, говорят, в этом районе появился маньяк, который убивает излишне любопытных старых леди…

Старуху как ветром сдуло.

Павел вышел на улицу и зашагал обратно к вокзалам.

Свернув на Йорк-роуд, он убавил шаг и стал вглядываться в расположенные по обе стороны лавчонки.

Тут торговали одеждой и сувенирами, зонтами и посудой, сумками и дешевой бижутерией, но больше всего — наркотиками и живым товаром.

«Чеченцы вокруг этого дела пока не мелькали, — думал Павел на ходу, — такую версию никто не рассматривал. Однако если девчонка не врет и чеченец следил за Литовченко, он мог многое заметить. Вот только захотят ли они со мной разговаривать?»

То и дело из дверей лавок и подворотен Павла окликали:

— Сэр, не желаете девочку? Настоящая школьница! Сэр, героин? Крэк? Кокс?

Медленно двигаясь среди этих зазывал, он наконец увидел лавочку, в витрине которой были выставлены кальяны и шкатулки, арабские платки и шерстяные рубахи — джелабы, узорчатые коврики, амулеты с арабской вязью и богато инкрустированные зеркала.

В самом центре витрины красовался магический хрустальный шар, над которым неровными буквами было написано: «Мадам Айша. Предсказание будущего. Поиски потерянных вещей. Возвращение возлюбленных».

Однако лавка была заперта. Павел потоптался немного рядом и решил вернуться сюда утром.

15 декабря 2006. Лондон

Павел толкнул дверь лавки мадам Айши. Где-то в глубине мелодично зазвенел колокольчик, и из полутемного дверного проема показалась полная высокая женщина средних лет с обвязанной платком головой и выразительными, ярко обведенными глазами.

— Джентльмен желает приобрести подарок? — спросила она глубоким певучим голосом. — Ковер, или медный кувшин, или красивый платок? Красивый джентльмен, красивый подарок! Я сделаю вам большую скидку…

— Не подарок, нет! — Павел показал на хрустальный шар. — Это вы — мадам Айша, предсказание будущего и все прочее?

— Я, — кивнула женщина. — Пройдемте в мой кабинет!

Она заглянула за расшитую занавеску и крикнула:

— Ахмет, пригляди за лавкой! У меня клиент!

Кабинет гадалки был крайне скромно обставлен: два кресла черного дерева, такой же стол. На этом столе стояли две черные свечи в серебряных подсвечниках, небольшое зеркало в чеканной раме и такой же хрустальный шар, как на витрине.

— Джентльмен хочет вернуть любовь? — осведомилась гадалка, усевшись в одно из кресел и указав клиенту на второе. — Или джентльмена интересует будущее?

— Будущее лучше не знать, — усмехнулся Павел. — Иначе не захочешь жить. В любовь я больше не верю… уже восемь лет не верю. Джентльмен хочет найти потерю…

— Вы перенесли большое горе, — сочувственно произнесла мадам Айша, приглядываясь к нему. — Но вы сильный человек, и вы справитесь… а что вы потеряли? Вещь? Или, может быть, домашнего любимца?

— Не совсем. — Павел внимательно следил за лицом гадалки. — Я потерял друга.

— Друга? — Женщина явно насторожилась. — Но это не совсем то, чем я обычно занимаюсь… хотя, конечно, можно попробовать. У вас есть какая-нибудь его вещь?

— Нет, к сожалению. Но я могу его описать. Он рыжий, небольшого роста, но очень крепкий и широкоплечий. У него широкое лицо, а на левой щеке — шрам…

— Вот как? — задумчиво проговорила мадам Айша и взглянула на что-то за спиной Павла.

На что-то или на кого-то.

Павел попытался встать, повернуться, но не успел.

На его голову обрушился удар, и он погрузился в темноту.

Он снова бежал по лестнице, перескакивая через ступени, бежал, зная, что снова опоздает. Он влетел на четвертый этаж, рванул дверь квартиры и оказался в залитом кровью коридоре. Кровь была на всем — на стенах, на полу, на дверной ручке.

Это была дверь ванной комнаты.

Павел потянулся к ней и вдруг боковым зрением заметил движение у себя за спиной…

И пришел в себя.

Он лежал на холодном бетонном полу. Прямо перед глазами у него стояли светло-коричневые ботинки на толстой рубчатой подошве. Выше имелись две ноги в черных узких джинсах.

— Очнулся, кажется! — проговорил наверху хриплый голос с кавказским акцентом. — Но для верности плесни еще!

На Павла обрушился поток ледяной воды. Он дернулся и попытался подняться, но тут же коричневый ботинок пнул его в живот.

Руки были связаны за спиной, голова мучительно болела.

— Теперь точно очнулся! — повторил хриплый голос и добавил что-то на незнакомом гортанном языке. В ответ откуда-то сзади раздался смех.

Павел напрягся и перекатился на спину.

Над ним стоял высокий черноволосый мужчина, до самых глаз заросший густой курчавой бородой. Чуть в стороне стоял еще один — помоложе и без бороды. Павел мысленно сосчитал до десяти, сгруппировался, подтянул ноги и резко ударил ими бородача в живот.

Точнее, он только хотел его ударить, потому что в том месте, где тот стоял секунду назад, уже никого не было.

Бородач зашел сзади и снова что-то сказал по-чеченски.

Второй человек осторожно приблизился к Павлу, нагнулся над ним, стараясь не попасть под удар, схватил его за воротник и рывком поднял на ноги. Судя по тому, как легко он это сделал, силища у него была неимоверная.

Павел попытался воспользоваться случаем и боднуть противника головой, но тот увернулся, развернул Павла и швырнул в металлическое кресло, привинченное к полу. В ту же секунду руки Павла прикрутили к подлокотникам.

Бородач что-то одобрительно произнес по-чеченски, подошел к Павлу спереди, уставился на него мрачным взглядом и проговорил:

— Ну и куда тебя девать? В мешок и в реку? Или в бетон закатать?

На такие явно провокационные заявления Павел предпочел не отвечать. Тогда бородач нагнулся и резко, сильно ударил Павла волосатым кулаком под ребра.

Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Павел сжал зубы, резко, с шипением выдохнул, превозмогая боль.

— На кого ты работаешь? — спросил чеченец с терпеливой, просительной интонацией. — Слушай, ты лучше скажи, на кого работаешь, а то плохо будет! Понимаешь, очень плохо!

— На фирму «Задруж», — с трудом проговорил Павел. — Штаб-квартира в Сплите…

— Ты меня лучше не серди! — окрысился бородач. — Я этого не люблю! Ты пойми, дурак-человек, все равно ведь все расскажешь, только мучиться дольше будешь!

— Кто вы такие? — спросил Павел, немного отдышавшись. — Чего вы от меня хотите? Вы меня, наверное, с кем-то перепутали!

— Ну да, конечно! — Бородач выпрямился и снова что-то сказал по-своему напарнику.

Тот разразился длинной раздраженной тирадой.

— Вот и я так считаю, — согласился бородач и повернулся к Павлу: — Ты к девке из бара ходил? Ходил. Про Усмана спрашивал? Спрашивал. К Айше пришел? Пришел. Так что ни с кем мы тебя, дурак-человек, не перепутали. Это ты дорогу перепутал, пошел туда, куда не следовало. Зачем про Усмана спрашивал? Хочешь на него дело это повесить? Хочешь на всех нас дело это повесить? Никак не получится, дурак-человек! Мы этого человека не убивали!

Чеченец выпрямился, потер одну руку о другую и яростно сверкнул глазами:

— Нам его убивать зачем? Он нам как брат! Он — правоверный, мусульманин, нашего Ахмата друг! А его хотят на нас повесить, чтобы поссорить с англичанами…

Внезапно, с резким хриплым выдохом, он снова впечатал кулак в живот Павла. Ощущение у Павла было такое, будто ему выстрелили в живот из базуки. Комната поплыла перед глазами, воздух стал жестким и колючим, как битое стекло. Павел задержал дыхание, затем медленно, экономя силы, втянул сырой холодный воздух. Ноздри жадно расширились, в голове немного прояснилось.

— На кого ты работаешь? — вполголоса, доверительно и почти дружески спросил чеченец.

— На фирму «Задруж», — едва слышно выдохнул Павел. — Маломерные суда, катера и яхты… хочешь яхту с большой скидкой? Могу посодействовать… хорошую океанскую яхту, с большой каютой и всеми удобствами…

— Издеваешься, да? — На лице чеченца появилось выражение детской наивной обиды. — Это нехорошо. Я не люблю, когда надо мной издеваются. В наших горах можно целое кладбище собрать из тех, кто на меня косо посмотрел… нет, ты совсем дурак!

Он прищурил глаза, словно раздумывал, и наконец вздохнул как бы с сожалением:

— По всему видать, что по-хорошему с тобой не получится… а мучить тебя… я солдат, я не палач, мне это не по душе…

— Так что — неужели отпустишь меня? — с сомнением поинтересовался Павел.

— Зачем отпустишь? — Чеченец поднял брови. — Ты же мне ничего не сказал… нет, дурак-человек, я тебя Шамилю отдам… Шамиль — он зверь, ему людей мучить — как песню петь. У него от чужой боли душа радуется. Так что ему ты все расскажешь. Одно плохо — после него тебе уже жить нельзя будет. Он с людьми такое делает — я сам иногда нервничаю, спать не могу, есть не могу…

Бородач выпрямился, отступил на шаг и громко щелкнул пальцами, как будто подзывая официанта.

Его напарник что-то крикнул по-чеченски, и сзади, за спиной Павла, тяжело скрипнула железная дверь.

Павел не мог видеть того, кто вошел в комнату, но слышал его медленные, тяжелые шаги и шумное дыхание.

Шаги приближались, и в душе Павла зашевелился темный мистический страх. Всегда невидимая, загадочная опасность кажется неизмеримо страшнее опасности очевидной…

Наконец шаги приблизились, и Павел увидел Шамиля.

Это был человек не очень большого роста, но с чудовищно широкой грудью, выпуклой и круглой, как пивная бочка. Руки его свисали почти до земли, как у гориллы или орангутанга, и заканчивались кулаками, огромными и тяжелыми, как две кувалды. Но самым страшным было его лицо. Собственно, это было не лицо, во всяком случае, не человеческое лицо, а темное, коряво и неумело заштопанное месиво из мяса, костей и сухожилий, из которого мрачно и непримиримо горел единственный черный глаз.

— Нарвался на мину в девяносто шестом, — пояснил бородач, как будто Павел о чем-то его спрашивал.

Затем он что-то проговорил по-чеченски.

Шамиль ответил ему — не словами, но нечленораздельным бормотанием, птичьим клекотом, утробным бульканьем и хрипом. При этом он приоткрыл рот, точнее, бесформенную и безобразную дыру, внутри которой торчали несколько обломанных коричневых зубов и багровый обрывок языка.

— Радуется, — пояснил бородач, отступая в сторону. — Любит он, понимаешь, свою работу!

«Зачем я здесь? — подумал Павел, судорожно сглатывая. — Зачем я терплю эти страдания, зачем готовлюсь к страшной, мучительной смерти? Почему не скажу все, что знаю? Конечно, они не отпустят меня, но хотя бы смерть моя будет быстрой и легкой…»

Словно прочитав его мысли, бородач негромко, как бы сочувственно проговорил:

— Ну что, дурак-человек, может, передумаешь? Может, скажешь мне, что я хочу? Пока не поздно? Пока Шамиль не сделал тебя таким, как он сам, — бессловесным куском мяса?

Но Павел знал, что не пойдет на сделку. По двум причинам: во-первых, из-за того сна, который мучил его последние восемь лет, из-за той крутой лестницы, по которой он взбегает, задыхаясь, ночь за ночью, из-за облитых кровью обоев, дверной ручки, занавески в ванной… а во-вторых, из-за того, что он — мужчина.

Конечно, у каждого есть свой предел, своя граница, за которой не остается уже никаких причин, никаких снов, никакого мужества, предел, за которым только кровь, боль и беспамятство, — но сдаваться раньше времени он не намерен…

Шамиль медленно, деловито надел длинный клеенчатый фартук, закрывающий его ниже колен, — грязный, замызганный, заляпанный кровью фартук, как у отработавшего полную смену мясника. Наверняка этот окровавленный фартук был частью ритуала, частью страшного спектакля, который должен был сломить волю Павла, но этот ритуал достиг своей цели… почти достиг. Павел почувствовал, как земля накреняется и уходит у него из-под ног, как он медленно, но неуклонно скатывается в бездонную пропасть безумия. Но он до хруста сжал зубы, сжал руки на подлокотниках кресла и твердо встретил мрачный, испытующий взгляд единственного глаза Шамиля.

Кто-то невидимый подкатил Шамилю металлический столик на колесах. На этом столике, на белоснежной крахмальной салфетке, были аккуратно разложены хирургические инструменты — скальпели, ланцеты, пилки и другие хромированные предметы самого устрашающего вида. И тут же среди них лежали обычные пассатижи, клещи, тяжелый молоток, сапожное шило…

Шамиль задумчиво осмотрел этот страшный арсенал и взял в руки пассатижи.

— Ну что, ты ничего не хочешь сказать? — раздался где-то рядом голос бородача. — Ничего не хочешь сказать, пока не поздно? Пока ты еще человек? Пока ты еще мужчина?

Павел промолчал. Даже если бы он что-то хотел сказать — бородач уже как бы не существовал в его мире. Мир сузился, сократился до двух человек. Остались только двое — сам Павел и Шамиль, приближающийся к нему, сжимая в огромной лапе пассатижи. Все остальное отдалилось, расплылось в тумане, сделалось мелким, незначительным.

Чудовищный человек наклонился над Павлом, поднял руку с пассатижами, щелкнул их железным клювом перед самым лицом своей жертвы, приоткрыл ужасный искромсанный рот и прохрипел, пробулькал что-то на своем нечленораздельном языке. При этом из полуоткрытого рта дохнуло отвратительным зловонием — смесью чеснока, перегара и еще чего-то страшного, чего-то, не имеющего названия… должно быть, именно так пахнет смерть.

Павел напрягся, выгнулся всем телом, в последней бесплодной попытке пытаясь разорвать ремни на руках, но они только глубже врезались в запястья, пронзив их невыносимой болью…

Шамиль снова что-то проклекотал, коснулся лица Павла пассатижами…

И вдруг повалился на него всей своей тяжестью, громко хрипя и захлебываясь хлынувшей изо рта кровью.

Павел, ничего не понимая, все еще полулежал в кресле, почти раздавленный многопудовой тушей палача. Вокруг что-то происходило, но он ничего не видел и почти ничего не слышал, кроме каких-то сдавленных выкриков и глухих ударов, как будто какой-то невидимый повар отбивал сырое мясо.

Наконец тушу Шамиля стащили на пол, и полуослепший, полуоглохший, полуживой, залитый чужой кровью Павел смог оглядеться.

Обстановка в комнате удивительным образом изменилась.

Нарядный бородач валялся на полу с заломленными за спину руками и вполголоса ругался. Его безбородый напарник лежал неподалеку в позе нерожденного ребенка и не подавал никаких признаков жизни. На виске у него чернело маленькое круглое отверстие.

Точно так же без малейших признаков жизни валялся на бетонном полу Шамиль, только ему пулей снесло половину затылка. Казалось, этот последний выстрел всего лишь завершил дело, начатое взрывом мины в далеком девяносто шестом году, полностью лишив чеченца человеческого облика.

Кроме этих персонажей первого действия драмы, в комнате присутствовали несколько вооруженных мужчин в одинаковых черных комбинезонах, с натянутыми на лица трикотажными масками.

Один из них подошел к Павлу, внимательно посмотрел на него. Через прорези маски смотрели холодные серые глаза — изучающие, пристальные, бесстрастные.

Не сказав ни слова, человек в маске отступил, подал знак своим подчиненным.

Двое из них быстро приблизились к Павлу, перерезали его путы, легко выдернули из кресла и поволокли к выходу. Действовали эти люди слаженно, четко, как прекрасно подготовленные боевые механизмы. Павел переступал ногами, как набитая ватой кукла, — кровообращение в его конечностях еще не полностью восстановилось.

Его вытащили из комнаты, едва не ставшей для него могильным склепом, проволокли наверх по короткой металлической лестнице, жалобно прогрохотавшей под ногами, вывели во двор. Павел жадно вдохнул свежий воздух поздней осени, пахнущий палой листвой, рекой и влажной землей. После только что пережитого кошмара этот воздух показался ему невыносимо сладким. Павел чувствовал, как жизнь возвращается к нему… хотя радоваться пока было нечему, его новые конвоиры могли оказаться ничуть не лучше прежних.

Маленький двор, примыкающий к двухэтажному кирпичному особняку, был огорожен высокой глухой оградой, но металлические ворота как раз начали медленно открываться.

Павла втолкнули на заднее сиденье длинного черного «мерседеса» с тонированными стеклами, двое людей в масках втиснулись справа и слева от него, еще двое сели на переднее сиденье, и автомобиль резко сорвался с места.

Боевики по сторонам от Павла сняли свои маски, но они могли бы этого не делать — их лица были настолько непроницаемы и неприметны, что вспомнить их через минуту было практически невозможно. И вообще они казались безмолвными и неподвижными изваяниями, вылепленными по одному незамысловатому образцу. Павел чувствовал только исходящую от них силу, чувствовал сквозь одежду горячую сталь их напряженных мышц.

Разумеется, они не ответили бы ни на какие вопросы, да, впрочем, Павел был не так наивен, чтобы эти вопросы задавать.

Только тот человек, который сидел рядом с водителем, очевидно, старший группы, отличался от своих подчиненных — он был старше, в коротко стриженных волосах просвечивала седина, на лице были отпечатаны годы труда и лишений.

Машина ехала по тихим улицам лондонских пригородов.

Павел не знал Лондона, да, впрочем, вряд ли найдется человек, который достоверно знает все углы и закоулки этого человеческого муравейника, который не одно столетие был самым большим городом мира, — разве что его центр, историческую часть, примыкающую к мрачной громаде Тауэра, к суматошному деловому району Сити, но не бесконечные, раскинувшиеся на десятки километров спальные районы. Единственное, что он мог с какой-то долей уверенности сказать, — они, по-видимому, находились в северной части Большого Лондона. Об этом говорили приличные, дорогие дома с нарядными палисадниками, широкие, обсаженные деревьями улицы и ровный рельеф, без заметных спусков и подъемов. Менее престижная южная часть Большого Лондона расположена на холмах, по которым петляют кривые улицы, да и дома там поскромнее.

«Мерседес» едва ли не час кружил по тихим респектабельным пригородам — видимо, водитель не только двигался в нужном направлении, но еще и запутывал следы, убеждался в отсутствии преследования.

«Не совсем был прав тот старик в Сент-Джеймс-парке, — думал Павел, — кроме тех версий, что он изложил, тут еще какие-то чеченцы образовались. Правда, они вроде бы не при делах, поскольку сами хотят узнать, кто Литовченко отравил, боятся, как бы на них не подумали. Ну, с ними уже разобрались эти, что меня сейчас везут. Знать бы еще, кто они такие… Скоро узнаю…»

Наконец уютные двухэтажные домики с обмелевшими по холодному времени года палисадниками сменились домами повыше — в четыре-пять этажей, в которых помещались небольшие магазинчики и дешевые закусочные. На улицах стало более людно, то и дело приходилось останавливаться на светофорах.

Старший группы повернулся и коротко бросил:

— Подъезжаем!

В ту же секунду один из охранников быстрым движением натянул на голову Павла матерчатый мешок.

Павел закашлялся, завертел головой, но резкий болезненный удар под ребра заставил его затихнуть. «Мерседес» еще раз свернул, затормозил. Раздалось гудение поднимающихся гаражных ворот, и они въехали внутрь какого-то здания.

Павла вытащили из машины и, как прежде, поволокли вперед.

Он спотыкался на каждом шагу и едва не упал, поднимаясь по крутым ступеням.

Тогда сопровождающий, что-то вполголоса пробормотав, грубым рывком стащил мешок с его головы и втолкнул Павла в просторную полутемную комнату.

Окна в этой комнате были задернуты плотными бежевыми шторами, в углу стоял антикварный письменный стол, посреди комнаты — глубокое тяжелое кресло, возле него — стойка с несколькими лампами, как в операционной.

В первый момент Павлу показалось, что в комнате никого нет, и только когда глаза привыкли к полутьме, он разглядел за столом удивительно маленького человека лет шестидесяти, с выпуклым лбом, глубокими залысинами и густыми кустистыми седыми бровями, под которыми прятались маленькие пронзительные глаза.

— Здравствуйте, батенька! — проговорил этот человек и выкатился из-за стола, потирая маленькие ручки.

Стоя он оказался еще меньше, самый настоящий карлик. Мелкими шагами пересек кабинет, подкатился к Павлу и снизу вверх уставился на него с неприязненным любопытством.

— Вот вы какой! — протянул он и повернулся к безмолвным спутникам Павла: — Что же вы, ребятки, усадите нашего гостя, он, должно быть, устал с дороги!

Две пары сильных рук подхватили Павла, подтащили к креслу, швырнули в него и затянули ремни на руках и ногах.

Все вернулось на исходную точку.

Карлик подкатился к Павлу, заинтересованно взглянул на него и промурлыкал, как сытый кот:

— Ну что, батенька, поговорим о жизни, о радостях ее и печалях?

Павел промолчал.

Карлик снова потер ручки и вдруг цепко ухватил пальцами левое веко Павла. Павел мотнул головой, попытался увернуться, но карлик с неожиданной ловкостью кусочком клейкой ленты закрепил веко, соединив его с бровью, так что глаз больше не закрывался. Через секунду он сделал то же самое с правым глазом.

Глаза слезились и невыносимо болели. Павлу мучительно хотелось закрыть их или хотя бы моргнуть, но клейкая лента лишила его такой возможности.

— Ну как, батенька, вам удобно? — участливо поинтересовался карлик, снова потирая свои ручки.

— Идите вы к черту… — выдохнул Павел.

— Ну зачем же так! Мы с вами немножко побеседуем, а уж там решим, кто из нас куда пойдет… причем что-то мне подсказывает, батенька, что к черту из нас двоих пойду не я…

Он приблизился к самому лицу Павла и негромко, доверительно проговорил:

— Ну так что — может быть, вы сразу расскажете мне, кто вы такой, на кого работаете, кто послал вас в Лондон?

— Опять двадцать пять… — протянул Павел. — Мне эта песня еще у чеченов надоела…

— Это вы зря, батенька! — В голосе карлика прозвучала легкая обида. — Не нужно нас сравнивать! Это даже как-то обидно! Ваши чеченские знакомые, друзья Ахмата Закаева — дикие люди! У них примитивные интересы и примитивные методы! Видел я этого их специалиста по развязыванию языков… тупое животное с двумя извилинами в голове! Конечно, иногда его методы дают результат, но согласитесь — в двадцать первом веке это выглядит как-то несовременно!

Он внимательно оглядел Павла и удовлетворенно произнес:

— Могу только порадоваться, что мои мальчики успели вовремя, до того как Шамиль с вами поработал. После него люди превращаются в никуда не годный отработанный материал, а с вами пока можно продуктивно работать…

Карлик снова потер ручки и жизнерадостно воскликнул:

— Ну-с, батенька, приступим!

Он щелкнул выключателем, и лампы на стойке вспыхнули.

В беззащитные глаза Павла хлынул безжалостный и ошеломляющий белый свет. Этот свет проник прямо в мозг, казалось, он сжигает все на своем пути — разум, волю, память. Павел начал терять сознание, ему снова казалось, что он бежит по лестнице, открывает дверь и оказывается в залитом кровью коридоре…

Свет погас, но Павел еще долго ничего не видел. Перед его глазами кружились словно два черных солнца — негативы ослепительных ламп, которые едва не выжгли его мозг…

— Ну что же, батенька, вы готовы к продуктивному обмену мнениями? — прозвучал где-то совсем близко негромкий заботливый голос. — Для начала мне хотелось бы знать, на кого вы работаете… на Патрушева? На англичан? На американцев?

— На хорватскую фирму «Задруж», — выдавил из себя Павел, с трудом шевеля распухшим, жестким, как наждак, языком. — Маломерные суда… катера и яхты.

— Ну зачем же вы так? — почти доброжелательно произнес карлик. — Вы отлично знаете, что говорить все равно придется. Ведь мы, батенька, профессионалы…

Зрение Павла постепенно восстанавливалось, из цветного тумана перед его измученными глазами проступил силуэт маленького человека с густыми бровями. Пока это был только неясный контур, словно вырезанный маникюрными ножницами из черной бумаги.

— Как… как вас зовут? — едва слышным голосом спросил Павел.

— А зачем вам это, батенька? — Кустистые брови недоуменно поползли вверх. — Не все ли вам равно? Впрочем, если вам хочется, можете называть меня Порфирием Петровичем! — И он тихонько засмеялся. — Люблю литературные ассоциации!

Он потер маленькие ручки и предложил:

— Давайте баш на баш! Я вам представился, так уж и вы назовите свое имя, а то, согласитесь, как-то неудобно получается!

— Если вы — Порфирий Петрович, то тогда я — Родион… Родион Романович.

— Родион Романович Раскольников, как я понимаю? — Карлик снова усмехнулся. — Ценю ваше чувство юмора! Хотя вы на Раскольникова совершенно не похожи. Нисколько не похожи, батенька! Родион Романович очень ценил собственную драгоценную особу, ради нее он готов был жертвовать другими людьми, а вы жертвуете собой ради неизвестных и бессмысленных ценностей… Ради кого вы так страдаете, батенька? На кого вы работаете? — Он снова склонился над Павлом и прошипел, на этот раз не скрывая раздражения: — Все равно скажешь, щенок! Никуда не денешься!

Щелчок выключателя — и снова поток белого невыносимого света, мощный удар света в измученные глаза, в мозг, прямо в душу. Свет ударил, как нокаутирующий кулак, смяв волю, смяв сознание, смяв человеческую сущность Павла…

Он услышал чей-то хриплый, страдальческий крик: «Нет! Нет! Выключите!» — и не сразу понял, что это сам он кричит, пытаясь уклониться, укрыться от невыносимого сияния…

Свет погас так же неожиданно, как вспыхнул, и снова раздался вкрадчивый, елейный голос карлика:

— Ну как, батенька, вы не придумали ничего более интересного? На кого вы в действительности работаете?

— Фирма «Задруж», Хорватия… гибкая система скидок… особые условия для постоянных клиентов…

— Нет, дорогой мой, вы неисправимы! Какая там Хорватия? Уже то имя, которое вы себе избрали в качестве псевдонима, говорит о том, что мы с вами соотечественники! Какому хорвату придет в голову назвать себя Родионом Романовичем? Нет, батенька, пора сказать мне правду! Кто вас послал — Патрушев? Это он решил повесить убийство перебежчика на своих бывших коллег?

— Бывших коллег? — переспросил Павел, пытаясь не потерять ускользающее сознание, пытаясь выловить крупицы информации в окружающем безумии.

— Ну да! — раздраженно отозвался карлик. — А за кого вы нас принимали? За общество почитателей матери Терезы? За лондонский клуб филателистов? Когда-то все мы работали в Комитете, или в ГРУ, или в других спецподразделениях, но стали кому-то неугодны, не вписались в новые обстоятельства, не смогли поступиться своими принципами… но это не значит, что мы вышли из игры!

Голос карлика окреп, в нем зазвучали привычная обида и самоуверенность:

— Мы еще покажем новым хозяевам страны, на что способны! Мы еще покажем, на чьей стороне сила!

«Вот кто это такие! — понял Павел. — Бывшие сотрудники спецслужб… одна из тех тайных организаций, которую упоминают в связи с делом Литовченко… они, видите ли, решили посчитаться с перебежчиком, отомстить… но зачем он сказал мне это? Почему он раскрыл передо мной свои карты?»

И тут же он ответил себе: разумеется, потому что живым его из этой комнаты не выпустят.

— И теперь они хотят обвинить нас в убийстве Литовченко и натравить на нас Скотленд-Ярд! Хотят убрать нас руками англичан!

Карлик неожиданно замолчал, видимо, посчитав, что и так наговорил много лишнего, и продолжил совсем другим голосом — мягким и вкрадчивым:

— Вот видите, батенька, я был с вами откровенным… я сказал вам правду. Опасную правду. Так что теперь ваша очередь. Правду за правду — мне кажется, это вполне справедливо.

— Вам кажется справедливым такое положение, когда я связан, беспомощен, даже не могу закрыть глаза?

— Что делать, батенька, что делать! — Карлик притворно вздохнул. — Так устроен мир. Он основан на неравенстве. Так было всегда и так всегда будет. Кто-то сильнее других, кто-то богаче, кто-то умнее. Справедливость, равные возможности — это выдумки слабых. Кто-то связан веревками, как вы, кто-то — своими принципами. В данный момент вы — слабый, поэтому вам придется принять мои правила игры.

Он снова щелкнул выключателем, обрушив на Павла поток нестерпимого света, и выкрикнул дрожащим от ненависти голосом:

— Говори, на кого ты работаешь?

Еще мгновение, понял Павел, и его мозг сгорит в этих ослепительных лучах. Еще мгновение — и он сойдет с ума, его сознание распадется, растает, как льдинка на июльском солнце…

Он напряг все оставшиеся силы, рванулся, пытаясь спрятаться от безжалостного света, укрыться от него, защититься. Ремни намертво прикрепили его руки к подлокотникам, но ему удалось накренить кресло набок, раскачать его, и в следующую секунду тяжелое кресло вместе с ним с грохотом опрокинулось на пол. При этом, падая, кресло зацепило стойку с лампами, она тоже обрушилась, раздался звон бьющегося стекла и еще какой-то треск…

В первый момент Павел осознавал только одно: убийственный свет погас, он больше не вливался в беззащитные глаза, не сжигал его мозг. Хотелось лежать, отдыхая и ни о чем не думая, наслаждаясь благодатной полутьмой…

Но в следующее мгновение он осознал, что слышит чей-то глухой стон, и непонятный треск, и еще какие-то подозрительные звуки.

Павел приподнял голову, попытался сконцентрировать сознание, сконцентрировать зрение. Измученные глаза почти ничего не видели, и понадобилось несколько бесконечно долгих секунд, чтобы он наконец разглядел сквозь цветной туман окружающие предметы и понял, что происходит в комнате.

Падая вместе с креслом, он задел стойку с лампами. Стойка, в свою очередь, обрушившись, ударила по голове карлика, который теперь стонал, размазывая по лицу кровь и безуспешно пытаясь подняться на ноги. Кроме того, разбившийся светильник поджег ковер, и теперь густой бежевый ворс горел трескучим оранжевым пламенем.

За дверью слышались приближающиеся шаги и встревоженные голоса.

Времени на раздумья не было.

При падении ноги Павла освободились, однако руки по-прежнему были прикреплены к подлокотникам кресла. Мучительным напряжением он вместе с креслом оторвался от пола и побежал к окну. Спинка кресла торчала перед ним, как таран, и он с разбега высадил ею оконную раму.

Звон бьющегося стекла слился с треском огня и грохотом распахнувшейся за спиной двери. Павел, полусогнутый, с громоздящимся над ним креслом, вылетел на балкон. Тяжелое кресло не дало ему возможности быстро затормозить, и он, по инерции продолжая движение, перевалился через балконные перила.

Внизу, под балконом, по узкой улочке проезжал открытый грузовичок, заставленный мебелью. Перевернувшись в воздухе, кресло с привязанным к нему человеком обрушилось прямо в кузов.

— Генри, ты ничего не слышал? — озабоченно проговорила женщина средних лет, сидевшая в кабине рядом с водителем и прижимавшая к груди переноску, где жмурился пушистый кот. — Мне показалось, что к нам в кузов что-то упало…

— Мэри Энн, — пробурчал ее лысый краснолицый муж, недовольно скосив глаза, — вечно тебе что-то кажется! Я помню, как в восемьдесят шестом году ты рассказывала всем соседям, будто в нашем саду приземлялась летающая тарелка!

— А кто, по-твоему, мог так измять мой куст рододендрона? Ты мне никогда не веришь, Генри! Я считаю, что нам нужно остановиться и проверить содержимое кузова!

— Мэри Энн! — Муж повысил голос и крепче вцепился в руль. — Мы и так потеряли массу времени, пока ты ловила своего кота! Если мы не успеем к семи в Кентиш-Таун, мистер Хендрикс уйдет, и кто тогда поможет мне с расстановкой мебели?

Мэри Энн замолчала, поджав губы, и принялась почесывать сквозь решетку своего кота Перси, который был крайне недоволен переездом.

В кузове маленького грузовичка Павел пошевелился и негромко застонал. Во время падения он потерял сознание, и сейчас оно медленно возвращалось к нему.

Он упал на мягкий диван и поэтому довольно легко отделался. Зато тяжелое кресло при падении ударилось о борт грузовика и раскололось на несколько частей, так что теперь ему удалось отделаться от этих обломков. Только подлокотники по-прежнему были прикреплены ремнями к его предплечьям, но он сумел по частям вытащить их и полностью освободиться.

Следующей его заботой были глаза. Он осторожно отклеил клейкую ленту и наконец смог зажмуриться, смог дать измученным глазам кратковременный отдых…

Он пролежал так несколько минут и вдруг осознал весь ужас своего положения: без денег, без документов, всеми преследуемый… ему ни в коем случае нельзя расслабляться!

Павел сел и ощупал свое тело.

Кроме нескольких ссадин и синяков, он был практически цел.

Грузовичок, в кузове которого он находился, ехал по тихой окраинной улице. Все те же кирпичные английские домики с палисадниками тянулись по обе стороны дороги.

Впереди на проезжую часть неторопливо вышел седой коротконогий джентльмен с таксой.

Водитель грузовичка, как всякий настоящий английский водитель, немедленно затормозил, вежливо пропуская пешехода.

Воспользовавшись вынужденной остановкой, Павел перебрался через задний борт грузовичка, спрыгнул на асфальт и торопливо зашагал к перекрестку.

Свернув на соседнюю улицу, он увидел стрелку с большой буквой «М», указывающей дорогу к ближайшему «Макдоналдсу».

Зал закусочной был почти пуст, только два пожилых джентльмена за угловым столиком горячо обсуждали последний матч «Арсенала» с русской командой, да молодая афробританка в короткой джинсовой юбке лениво возила шваброй по кафельному полу.

Футбольные болельщики, как настоящие британцы, не обратили никакого внимания на мужчину в измятой и окровавленной одежде, который поспешно проскользнул в туалет. Они придерживались типично английского представления, что каждый должен заниматься исключительно собственными делами и не совать нос в чужие. Уборщица выпрямилась, шмыгнула носом и проворчала, что этот тип наверняка наследит в туалете и ей придется там снова убирать. Дальше этого несложного умозаключения она не пошла.

Тем временем Павел кое-как отмыл лицо и куртку от крови и грязи, обсушился струей горячего воздуха из электрической сушилки и оглядел себя в зеркале.

Вид был, конечно, ужасный, но, во всяком случае, не такой, как будто он только что совершил массовое убийство. По крайней мере можно было идти по улице, не опасаясь полицейских. Он стянул со столика брошенные кем-то дешевенькие темные очки и вышел на улицу.

До галереи Тейт он доехал на метро — там его внешний вид никого не интересовал. Чтобы войти, пришлось перепрыгнуть турникет, но так делали почти все темнокожие парни, так что опять-таки его поступок ни у кого не вызвал удивления.

Все тело болело от побоев, к счастью, на лице синяки пока не проступили. Подходя к галерее, он пригладил волосы и почувствовал на затылке огромную, очень болезненную шишку. Темные очки на входе пришлось снять — как бы за террориста не приняли, англичане сейчас настороже. Захотят проверить документы, а ему и предъявить нечего — бумажник остался в руках у чеченцев.

Большую часть галереи занимала грандиозная коллекция обожаемого всеми британцами Джозефа Уильяма Тёрнера. Огромные залы были увешаны картинами, изображающими море. Море в самых разных видах, море при самом различном освещении. Море утреннее и море вечернее, море спокойное, море бушующее, буря на море и глубокий штиль, волны, разбивающиеся о риф, тонущие корабли, одинокая шлюпка в бескрайних просторах океана…

Через десять минут от морских пейзажей зарябило в глазах, и Павел невольно убыстрил шаг. Однако тут же поймал на себе взгляд служителя — полного чернокожего мужчины средних лет, одетого в строгий темный костюм. Служитель смотрел настороженно, он встал со стула и уже взялся рукой за переговорное устройство. Павел улыбнулся ему как можно беззаботнее, замедлил движение и долго любовался очередным кораблекрушением.

Он прошел еще несколько полупустых залов и подумал ехидно, что англичане относятся трепетно к своему Тёрнеру только на словах. Впрочем, мысли эти были мимолетные и поверхностные, на самом деле мозг сверлила только одна мысль: что он будет делать, если не застанет сейчас старика? Ему срочно нужны другие документы, и деньги тоже. В ту гостиницу, где он остановился, соваться никак нельзя, его там уже караулят. Чеченцы или английские полицейские, или эти — ветераны спецслужб, или же и вовсе темные личности, у него не было времени разобраться, кто еще придет по его душу.

Он вошел в следующее помещение. Небольшой зал без окон был пуст. Со стен смотрели на Павла картины Тёрнера. В углу изящно изогнулась на стуле женская фигура, одетая в строгий темно-оливковый костюм. Павлу видны были смуглая щека и черные волосы, свободной волной спадающие на спину.

«Пакистанка», — подумал он.

Увидев посетителя, девушка шевельнулась, и по залу поплыл терпкий запах ее духов. Она встала и подошла к нему, двигаясь с кошачьей грацией. Была она невысока ростом и сложена пропорционально, как древняя статуэтка. Большие, чуть раскосые глаза смотрели внимательно, хотя и настороженно.

«Филиппинка», — подумал он и спросил с улыбкой, где он может увидеть картину Тёрнера «Пылающий закат»?

Из-за помятой одежды и разбитой головы улыбка, надо думать, получилась не слишком обаятельной, но девушка отнеслась к нему с доверием и показала на проход в следующий зал:

— Вы почти у цели, сэр!

Слава тебе, Господи, старик сидел на бархатном диванчике прямо напротив чертова «Пылающего заката». Павел сделал к нему несколько шагов и остановился, пораженный. Старик сидел, откинувшись назад и опираясь на стену. Но поза его была слишком расслабленной. Казалось, что для этого человека остались позади все неприятности и заботы. Живые так не сидят, понял Павел. Затаив дыхание, он подошел ближе. Пришлось сесть рядом, чтобы девчонка из соседнего зала не заметила неладное раньше времени.

Глаза старика были открыты и смотрели прямо перед собой, остановившись, рука была еще теплой.

«Чем они его? — думал Павел. — Незаметно укололи в толпе? Тогда он не дошел бы до музея. И кто его так? Чеченцы? Эти не смогли бы сделать все тихо. Подручные карлика? Эти бы, конечно, смогли, но здесь старик не подпустил бы никого подозрительного близко к себе. Черт, как неудачно все…»

Карманы дорогого пиджака из мягкой ворсистой ткани были вывернуты. Понятно — убили и обыскали. Павел понял, что нужно немедленно уходить. Тело качнулось, он устроил его поудобнее и, уже уходя, бросил на мертвеца последний взгляд.

Что-то едва заметно блеснуло под диванчиком. Павел наклонился и поднял обычный пластмассовый кружок с цифрами. Номерок. Ну да, старик же был в пальто. Он разделся внизу, оставил в гардеробе пальто, зонтик и шляпу.

— У вас все в порядке? — В дверях стояла филиппинка.

Проходя мимо нее, Павел раздвинул губы в улыбку. Она ответила одними глазами, потом неуверенно шагнула к старику.

— Сэр, вам плохо? — настойчиво спросила она.

За время, которое понадобилось девушке, чтобы разобраться в ситуации, Павел отмахал половину пути до выхода. Галерея кажется вовсе не такой большой, если не пялиться на одинаковые морские пейзажи, а идти хорошим спортивным шагом.

Он не боялся преследования музейных властей. По инструкции девчонка вызовет сначала своего непосредственного начальника, тот вызовет своего, и так они будут долго подниматься по служебной лестнице, пока не дойдут до того человека, который возьмет на себя ответственность. На теле старика нет никаких видимых повреждений, сочтут, что пожилому человеку стало плохо от большого количества Тёрнера и он умер на месте от сердечного приступа. Им главное, чтобы посетители музея ничего не заметили и не разволновались.

Никто не окликнул его, ни один служитель не выглядел обеспокоенным, никто не пользовался переговорным устройством, Павел спокойно спустился вниз.

Ему повезло, как раз прибыла на автобусе большая группа немецких пенсионеров. Самое время для старичков — не сезон, везде скидки, вот и раскатывают по Европе. Немцы мигом заполнили весь холл, шумели, громко переговаривались, обмениваясь впечатлениями. В гардероб выстроилась очередь. Павел подал упавший зонтик дородной старухе в клетчатой шляпе, улыбнулся и заговорил по-немецки с ее мужем, спросил его, первый ли раз он в Лондоне и какое впечатление произвела на него английская столица. Так, мило болтая, они медленно двигались к девушке за стойкой гардероба. Она слегка ошалела от шума и обилия посетителей и только торопливо совала номерки в протянутые руки. В этом гардеробе одежда не висела на плечиках, а лежала, аккуратно сложенная, в отдельных секциях, так что девушка просто сунула ему сверток, не отметив тот факт, что дорогое кашемировое пальто не очень сочетается с помятой физиономией и разбитыми губами.

Он поскорее ввинтился в толпу шумных немцев и отошел в сторону. Как ни странно, пальто оказалось ему впору. Здесь не стоило долго оставаться, и Павел торопливо вышел из музея, спустился по широким ступеням и зашагал в сторону от толпы.

Только оказавшись на пустынной набережной, он проверил карманы пальто. В одном из них он обнаружил белый пластиковый прямоугольник — карточка с золотым обрезом, на которой было написано: «Ллойдз банк», Флит-стрит, 28. И дальше шло четырехзначное число — номер ячейки. Ай да старикан! Сумел-таки обойти этих сволочей хотя бы ценой собственной смерти!

Однако чтобы получить доступ к банковской ячейке, нужен еще ключ…

Ключа не было, и не у кого было спросить, где он спрятан.

Единственный человек, с которым можно было посоветоваться, обсудить ситуацию, в конце концов просто поговорить по душам, только что погиб.

Павел почувствовал бесконечное, ошеломляющее одиночество.

Однако он не мог позволить себе расслабляться, предаваться переживаниям — он был загнанным зверем и одновременно охотником, бегущим по тонкому льду, который должен бежать, чтобы не провалиться в ледяную воду…

В карманах пальто бренчала мелочь — в общей сложности набралось несколько фунтов. Павел осознал, что давно не ел и просто умирает с голоду, и решил выпить хотя бы чашку кофе, надеясь, что это поможет ему собраться с мыслями. До сих пор он действовал на предельном нервном напряжении, как заводная игрушка, но его завод, казалось, подходил к концу.

Он свернул с набережной и увидел небольшой торговый центр — магазин, кафе и почтовое отделение.

Перед входом в комплекс стоял контур металлоискателя, возле которого дежурил полусонный толстый охранник.

Павел вошел в двери, и прибор надрывно зазвенел.

— Сэр, у вас есть что-то металлическое? — высокомерно осведомился секьюрити.

Павел высыпал из карманов мелочь, повторил попытку, но контур снова издал тревожный звон.

— Извините, сэр, но я не могу вас пропустить! — заявил толстяк, преисполнившись чувства собственного достоинства. — Такова инструкция, сэр!

— Не можешь — и черт с тобой… — пробормотал Павел, отходя от дверей.

Он наморщил лоб.

Почему звонит чертов контур? Может быть, покойный старик был еще хитрее, чем казался?

Павел свернул в сквер, сел на скамейку, огляделся по сторонам.

Мимо него прошла милая английская старушка с йоркширским терьером на поводке. Старушка скрылась за кустами, и Павел принялся за работу.

Он снял кашемировое пальто старика и принялся прощупывать его подкладку. Он ощупал все пальто сантиметр за сантиметром, и наконец, когда надежды уже почти не оставалось, в подоле пальто, в шве, проходящем по самому нижнему краю, он нащупал какой-то небольшой плоский предмет.

Подпоров шов при помощи мелкой монетки, Павел запустил руку под подкладку и вытащил оттуда маленький плоский ключ.

Он не сомневался, что это — то самое, что ему нужно, ключ от ячейки в «Ллойдз банке».

Павел выпил кофе с сандвичем в маленьком кафе, расположенном прямо напротив сквера, и на метро отправился в Сити.

Холл «Ллойдз банка» поражал своим великолепием.

Черные мраморные полы, колонны с золочеными каннелюрами, кожаные диванчики вдоль стен, невозмутимые лица сотрудников — все было призвано внушить посетителю представление о надежности и незыблемости этого учреждения, находящегося на этом самом месте не одну сотню лет и служившего финансовому процветанию Британской империи в те времена, когда никто в Европе еще и не слышал о швейцарских банкирах, этих выскочках, которые сегодня считаются образцом надежности и хранителями традиций.

Павел не успел войти в монументальные двери банка, как перед ним вырос представительный джентльмен в безупречном сером костюме и спросил с идеальным оксфордским произношением:

— Чем я могу помочь вам, сэр?

Павел, ничего не отвечая, достал из кармана пальто пластиковую карточку с золотым обрезом.

— Прошу вас проследовать за мной, сэр! — почтительно проговорил служащий, ознакомившись с карточкой, и повел Павла в глубину помещения, сквозь лес черных с золотом колонн.

К чести этого служителя финансового культа, при виде клиента на его лице не отразилось ничего, кроме достоинства и желания услужить, хотя внешний вид Павла оставлял желать лучшего — ссадины и следы ушибов становились все заметнее.

Следуя за клерком через огромный холл, Павел вдруг почувствовал между лопатками то особенное, ни с чем не сравнимое ощущение, какое возникает, когда кто-то упорно, пристально смотрит тебе в спину. В прежние времена способность почувствовать такой взгляд не раз спасала Павлу жизнь.

Стараясь не выдать волнения, Павел немного замедлил шаги и бросил через плечо осторожный, быстрый, внимательный взгляд настоящего профессионала.

И, в долю секунды просканировав огромное помещение, он выделил из десятков случайных людей, клиентов и сотрудников банка единственное важное для него лицо. Узкое длинное лицо с твердо очерченным, слегка несимметричным ртом. Темные жесткие волосы и пристальный, настороженный взгляд — взгляд одновременно охотника и дичи.

— Прошу вас, сэр! — вежливо, но твердо произнес служитель, предупредительно открывая перед Павлом тяжелую резную дверь, скрытую за одной из колонн.

За этой дверью стоял очередной магнитный контур металлоискателя.

Рослый охранник в строгой черной форме с эмблемой банка тщательно проверил Павла, и он вслед за клерком прошел коротким коридором к следующей двери, ведущей в святая святых банка — хранилище-депозитарий.

Эта дверь была куда внушительнее — скорее она напоминала массивную дверь сейфа. За ней вошедших встретил еще один охранник, повторивший процедуру осмотра на более высоком уровне, и наконец первый клерк передал Павла с рук на руки второму — старшему служителю хранилища.

Тот был худ и бледен — должно быть, сказалась работа далеко от солнечного света. Он молча принял у Павла ключ, взглянул на визитку с номером ячейки и торжественно проследовал по узкому коридору между рядами индивидуальных сейфов.

Найдя нужную ячейку, он открыл ее, воспользовавшись двумя ключами — тем, что взял у Павла, и вторым, который висел у него на часовой цепочке. Из открытого сейфа он извлек небольшой металлический ящик и вручил его Павлу, указав на задернутую шторкой кабину, где тот мог ознакомиться с содержимым депозита.

Павел поблагодарил клерка, задернул за собой шторку и, поставив ящик на стол, открыл его.

Увидев его содержимое, он снова удивился и порадовался предусмотрительности старого резидента.

Здесь лежали два паспорта — британский и чешский, небольшая стопка денег в разной валюте — доллары, евро и фунты, а также конверт с какими-то бумагами.

Первым делом Павел ознакомился с паспортами.

Один из них, британский, был оформлен на имя некоего Дугласа Камински. Славянская фамилия должна была объяснить легкий акцент Павла. Фотография на паспорте, разумеется, была его собственная, видимо, сделанная в Москве.

Второй, чешский, паспорт был выписан на имя Мирослава Кокушки из Чешского Крумлова.

Спрятав паспорта и деньги во внутренний карман пальто, Павел на секунду задумался. Пожалуй, с бумагами в конверте он разберется позднее, в более спокойной обстановке. Сейчас его беспокоили две вещи: собственный внешний вид и темноволосый профи в холле банка. Только, разумеется, в обратном порядке.

В том, что в холле находится профессионал, Павел не сомневался, он сразу же определил себе подобного по взгляду. Кто он такой — Павел понятия не имел, возможно, что темноволосый выслеживает в «Ллойдз банке» кого-то другого, кто не имеет к Павлу никакого отношения. Но думать так значило бы серьезно переоценивать силы провидения.

Спрятав конверт в тот же карман, Павел закрыл ящик и отдернул занавеску.

— Я закончил, — сообщил он клерку.

— Очень хорошо, сэр, — кисло кивнул тот. — Желаете ли вы оставить за собой ячейку?

— Да, пожалуй, — решил Павел и направился к выходу из хранилища.

Там его встретил первый служитель и провел через охрану депозитария.

— Могу ли я еще чем-то быть вам полезен, сэр? — осведомился он с истинно британской вежливой невозмутимостью.

— Благодарю вас, все в порядке! — ответил Павел и скрылся за дверью с символическим изображением мужской фигуры.

Посреди туалета, выдержанного в той же строгой и внушительной черно-золотой гамме, возил по полу шваброй долговязый негр (то есть, разумеется, афробританец) в яркой куртке с капюшоном и с наушниками от плейера в ушах. Судя по тому, как уборщик пританцовывал и подпевал, а также по косичкам-дредам на его голове, он был поклонником музыки рэгги.

— Эй, парень! — окликнул уборщика Павел. — Можно тебя на два слова?

— Что, сэр? — переспросил тот, с явной неохотой снимая наушники.

— Хочу сделать тебе предложение. Поменяемся одеждой — я тебе это пальто, а ты мне — свою куртку.

— Странное предложение, сэр! — протянул парень, приглядываясь к собеседнику.

— Это хорошее, дорогое пальто! — не сдавался Павел. — Это выгодный обмен!

— Это дурацкое пальто! — отмахнулся уборщик. — Может, оно и дорогое, но представляете, сэр, как на меня будут показывать пальцем все мои друзья? Представляете, как будет смеяться моя девушка? Такое пальто подходит пожилому богатому джентльмену вроде вас, но никак не клевому парню вроде меня!

Павел внутренне усмехнулся, услышав, что он — «пожилой богатый джентльмен», но не сдался.

— А если к этому пальто я добавлю сто фунтов — ты не будешь считать его таким уж дурацким?

— Сто фунтов — это хорошие деньги, сэр! — с уважением проговорил негр. — Да, пожалуй, это и правда неплохое пальто… можно сказать, клевое пальто, сэр! Все мои друзья будут просто в восторге, я уж не говорю про мою девушку. Но можно задать вам один вопрос, сэр? Почему вы хотите поменять такое клевое пальто?

— Понимаешь, парень, я поспорил с одним другом, — объяснил Павел. — Мы заключили пари…

— А, ну тогда все ясно! — протянул парень, стаскивая куртку. — Пари — это святое! Все англичане просто помешаны на пари… ну, где же ваши сто фунтов? Надеюсь, это не шутка?

Павел переложил в карманы куртки деньги и документы, расплатился с уборщиком и поднял капюшон.

— А можно еще попросить твою швабру? — произнес он, окинув взглядом свое отражение в зеркале.

— Пари, сэр? — понимающе усмехнулся негр.

— Совершенно верно, пари…

— Тогда, сэр, еще сто фунтов! Я понимаю, это большие деньги, но пари — это святое, сэр!

— Пусть будет еще сто!

Павел слегка сгорбился, взял трофейную швабру наперевес, натянул капюшон на самые глаза и вышел в холл, пританцовывая и негромко напевая.

При этом он еще раз убедился в том, что никто и никогда не замечает обслуживающий персонал. Швабра в руках сделала Павла человеком-невидимкой. Клерки и посетители банка смотрели сквозь него, совершенно не замечая его присутствия.

Таким манером он проследовал через весь холл, время от времени быстро взглядывая из-под капюшона на окружающих. Он уже почти дошел до дверей банка, но все еще не видел темноволосого человека с длинным лицом. Наконец, когда перед ним распахнулись массивные двери, бросив назад последний взгляд, он увидел его.

Профи стоял за колонной неподалеку от входа, внимательно оглядывая холл и в то же время вполголоса разговаривая с тем самым служителем, который провожал Павла в хранилище.

«Вот оно как! — подумал Павел, покидая банк. — Золотой ключик открывает все двери, даже такие надежные, как в лучших английских банках!»

Выйдя из банка, он сунул швабру в мусорную урну и прибавил шагу.

Только пройдя пару кварталов, Павел поднял руку, чтобы остановить такси.

Ему это долго не удавалось: большинство машин проезжали мимо, видимо, их отпугивала куртка любителя рэгги.

Наконец рядом с ним остановился старенький «фольксваген», и седовласый водитель распахнул дверцу:

— Садись, парень! Я тоже когда-то любил Боба Марли!

Павел плюхнулся на сиденье и назвал адрес знаменитого универмага «Хэрродз».

Там, в этом самом роскошном и самом дорогом магазине Европы, ко всему привычные продавцы ничуть не удивились его внешнему виду и моментально снабдили Павла всем, что может понадобиться джентльмену, — от костюма и ботинок до рубашек и носков. Так что, войдя в магазин подозрительным любителем Боба Марли, Павел вышел оттуда через полтора часа настоящим джентльменом. В руке его был небольшой, но очень дорогой чемодан, и единственной деталью, не вписывающейся в его облик, были черные очки. Однако они были необходимы для того, чтобы скрыть ушибы и ссадины.

На этот раз такси остановилось, стоило ему только призывно шевельнуть рукой.

Павел назвал адрес небольшого, но очень приличного отеля неподалеку от Риджентс-парка.

Получив номер и записавшись у портье как Дуглас Камински, он сделал то, о чем мечтал уже много часов: встал под нестерпимо горячий душ.

От горячей воды ссадины заболели еще сильнее, но кровь побежала быстрее, и скоро силы вернулись к нему.

Павел растерся махровым полотенцем, заказал в номер ужин и приступил наконец к изучению конверта, который старик оставил для него в банковской ячейке.

Там находились два предмета: розовый прямоугольник из гладкого картона с тисненным золотом изображением фламинго и приглашение на вечерний прием в лондонскую резиденцию известного итальянского миллионера. Приглашение было на две персоны, а дата на нем стояла завтрашняя.

Павел задумался.

Карточка с фламинго совершенно ничего ему не говорила. Кроме рисунка, на ней ничего не было — ни слова, ни буквы, ни цифры. Он решил отложить эту загадочную картонку до лучших времен и спрятал ее в бумажник.

С приглашением было немного понятнее.

Наверняка старик не случайно оставил ему это приглашение, да еще и поместил его в банковскую ячейку вместе с документами и деньгами. Из этого следовало, что он придавал этому приглашению очень большое значение. В любом случае задавать вопросы некому, единственный человек, который мог на эти вопросы ответить, погиб, а значит, нужно идти на прием и выяснить все на месте.

Павел вписал в приглашение имя «Дуглас Камински» и с тяжелым вздохом оглядел в зеркале свое отражение.

Оно было просто ужасным. Многочисленные ссадины распухли, синяки проступили по всему лицу и приобрели особую выразительность. В таком виде нечего и думать идти на светский прием, пройти фейс-контроль наверняка не удастся.

Павел набрал номер обслуживания в номерах и попросил прислать ему косметолога.

Он уже заканчивал ужин, когда в дверь номера постучали и к нему вошла привлекательная дама лет сорока пяти в белоснежном накрахмаленном халате. В руке у нее был небольшой розовый чемоданчик мягкой кожи.

— Мне завтра нужно прилично выглядеть, — объяснил Павел цель вызова.

Дама внимательно осмотрела его лицо и проговорила:

— Должно быть, вы упали с лошади, сэр?

— Да, с очень норовистой лошади, — подтвердил Павел.

— Ну ничего! Сегодня я сделаю вам заживляющую маску, потом питательную, а завтра, если вы найдете для меня время, я нанесу специальный маскирующий грим. Чудес не обещаю, но прилично выглядеть вы будете.

Она открыла свой розовый чемоданчик и немедленно принялась за работу.

В результате на следующий вечер Павел подъезжал к особняку в районе Мейфэр с относительно пристойным лицом.

16 декабря 2006. Лондон

Поскольку на приглашении стоял дресс-код «BT», то есть «Черный галстук», Павел днем заехал в салон проката, где ему подобрали и подогнали по фигуре смокинг.

Охранники перед входом в особняк проверили его приглашение, пропустили Павла через неизбежный контур металлоискателя, и он попал в зимний сад, где неторопливо прогуливалась среди пальм и араукарий изысканная публика.

Многие лица казались Павлу знакомыми — здесь были политики и бизнесмены, киноартисты и знаменитые спортсмены. В центре небольшой группы оживленно жестикулировал маленький человек в оранжевом пиджаке и огромных очках — это был знаменитый режиссер Вуди Аллен, недавно перебравшийся из Америки в Лондон. Его окружение то и дело взрывалось хохотом — Вуди, как всегда, непрерывно острил. Неподалеку от него, под сенью огромной пальмы, разговаривал с кем-то легендарный гонщик Михаэль Шумахер.

Любой уважающий себя журналист отдал бы годы жизни, чтобы попасть на этот прием и покрутиться среди такой толпы знаменитостей, но вход журналистам сюда был закрыт, избранная публика тщательно оберегала свой покой.

С другой стороны, Павел прохаживался среди гостей, откровенно скучая. Он здесь никого не знал и не мог догадаться, для чего покойный старик оставил ему приглашение на сегодняшний прием.

Бесшумно скользящие между гостей идеально вышколенные официанты разносили коктейли и крошечные бутерброды-канапе с белужьей икрой и фуа-гра. Павел взял бокал с сухим мартини и встретился глазами с известным теннисистом. Тот улыбнулся ему — видимо, принял за кого-то из знакомых.

И в это время в углу зимнего сада Павел увидел невысокого лысого человека с выпуклыми, удивительно яркими темно-карими глазами. Это лицо нельзя было спутать ни с каким другим — одно время оно не сходило с телевизионных экранов и журнальных обложек. Это был миллионер и политик Илья Борзовский, несколько лет живущий в Англии под именем Антон Миленин.

Борзовский разговаривал с высоким представительным шотландцем, одетым в традиционную клетчатую юбку, с декоративным меховым ридикюлем на животе. Рядом с ним явно скучала удивительно красивая женщина с волосами медового цвета и капризно вздернутой верхней губой. Ее фотографии тоже нередко появлялись в прессе, Павел узнал жену Борзовского Милену.

Он почувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев, которое свидетельствовало о важности происходящего. Такое покалывание в прежние времена предупреждало Павла о том, что назревает что-то серьезное, что-то значительное. Наверняка именно ради этой встречи покойный старик отправил его на сегодняшний прием. Ведь имя Борзовского постоянно всплывает в деле Литовченко. Именно опальный российский миллионер оплачивал жилье перебежчика, именно Борзовский чаще других встречался с ним, он был в числе немногих, участвовавших в его похоронах…

Павел осторожно двинулся на сближение с Борзовским. Когда их разделяли всего несколько шагов, он расслышал, как тот раздраженно бросил жене:

— Мила, прошу тебя, займись чем-нибудь! Ты видишь, что я занят! Мы с лордом Мак-Интошем обсуждаем очень важный вопрос… не мешай мне хотя бы несколько минут!

Милена что-то недовольно проворчала и направилась к выходу из зимнего сада.

Павел, руководствуясь профессиональной интуицией, двинулся следом за ней.

Соседнее помещение было оформлено в восточном стиле. На низких столиках черного и сандалового дерева, инкрустированных перламутром и вставками из цветных камней, стояли бесценные фарфоровые безделушки и вазы эпох Цин и Мин. Гостей здесь почти не было, только пузатый старик в смокинге цвета слоновой кости внимательно разглядывал нефритовую шкатулку.

Милена Борзовская огляделась и хотела уже вернуться в зимний сад, как вдруг следом за ней в китайскую гостиную вошел арабский шейх в длинном белоснежном одеянии. Он оттеснил Милену от дверей и принялся что-то вполголоса говорить ей.

— Оставьте меня! — воскликнула Милена и попыталась оттолкнуть шейха, но тот только хищно ухмыльнулся.

Толстый любитель китайских редкостей поставил нефритовую шкатулку на столик и стремительно покинул гостиную. Милена испуганно оглядывалась.

— Я привык получать то, что хочу! Отказ — это слово, которого я не понимаю! — расслышал Павел слова шейха и, в два больших шага перейдя комнату, прикоснулся к его плечу. — В чем дело? — Шейх обернулся и смерил Павла удивленным, неприязненным взглядом.

— Оставьте даму в покое! — Павел смотрел на наглеца, не отводя взгляд и даже не мигая.

Тот злобно вращал глазами и что-то бормотал на своем языке.

Наконец, сбросив руку Павла со своего плеча, прошипел:

— Ты знаешь, кто я, парень?

— Знаю. — Павел по-прежнему не отводил взгляда. — Ты надутый самоуверенный нахал, и если сию минуту не оставишь женщину в покое — тебе придется делать новые зубы.

— Ну, парень, в смелости тебе не откажешь! — Шейх внезапно рассмеялся и вышел из гостиной.

— Спасибо! — Милена облегченно вздохнула и легко прикоснулась к руке Павла. — Принц Абд-Амин — ужасный человек! Он буквально не дает мне прохода, а муж… муж не придает этому значения, считает, что я все выдумываю! Милена, — спохватилась она и улыбнулась. От улыбки ее лицо стало еще красивее.

— Дуглас… Дуглас Камински, — представился Павел своим сегодняшним именем.

Неожиданно в гостиную ворвался невысокий человек с круглым лицом и светлыми вьющимися волосами, придававшими ему какой-то несерьезный, детский вид. Он казался похожим на пластикового пупса, какого усаживают на капот свадебной машины.

— Милена! — забормотал он. — Я виноват… мне нет прощения… я оставил тебя одну…

— Это и есть ваш муж? — осведомился Павел, удивленно глядя на пупса.

— Нет, что вы! — Женщина усмехнулась. — Это референт и помощник моего мужа Владимир Поляков. Владимир, познакомься — это господин Камински, он только что буквально спас меня от Абд-Амина… принц совершенно сошел с ума, он вел себя недопустимым образом, а тебя, как всегда, где-то черти носили!

— Дуглас Камински. — Павел протянул новому знакомому руку, одновременно внимательно присматриваясь к нему.

— Если бы ты видел, Владимир, как мистер Камински отшил Абд-Амина! На это стоило посмотреть! Морда шейха вытянулась, как будто он проглотил целый лимон!

— Благодарю вас, мистер Камински! — Поляков ответил вялым рукопожатием. — Хоть он и принц, но ведет себя как пьяный грузчик! А вы, как я погляжу, частенько вступаетесь за одиноких дам… судя по следам ушибов на вашем лице!

«Наблюдательный мерзавец! — подумал Павел. — Никакой маскирующий грим не помешал ему разглядеть следы ушибов!»

Вслух же он озвучил версию женщины-косметолога:

— Упал с лошади… очень норовистая попалась!

— Вы ездите верхом? — оживилась Милена. — Могу я как-нибудь пригласить вас на верховую прогулку?

— С огромным удовольствием! — обрадовался Павел.

Он скосил глаза на Полякова и успел перехватить его взгляд.

В этом взгляде можно было прочесть настоящую бурю эмоций — и ревность, и несомненную зависть к чужому успеху, и еще что-то трудноуловимое…

«А вокруг этой дамочки кипят нешуточные страсти!» — подумал Павел.

В эту секунду словно вихрь ворвался в китайскую гостиную — на ее пороге появился Борзовский. Лицо и фигура миллионера излучали энергию.

— Что здесь происходит? — осведомился он, окинув глазами присутствующих. — Абд-Амин вылетел отсюда с таким видом, будто за ним гонятся все черти его мусульманского ада!

— Он снова приставал ко мне. — Милена капризно оттопырила губку. — А твоего Полония не было. Хорошо, что поблизости оказался мистер Камински и одернул наглеца…

— Мистер Камински? — Миллионер с интересом уставился на Павла.

— Полоний? — одновременно с ним воскликнул Павел, и на его лице возникло недоумение. — Какой Полоний?

Борзовский расхохотался:

— Это наша семейная шутка! Сейчас слово «полоний» у всех на слуху в связи с теми печальными событиями, которые развернулись почти на наших глазах… но полоний — это не только опасный для жизни радиоактивный изотоп… это еще и персонаж трагедии Шекспира, придворный и главный советник датского короля, отчима принца Гамлета. Так вот, между собой мы в шутку называем Полонием господина Полякова. — Он сделал жест в сторону кудрявого пупса, который с кислой физиономией стоял поодаль. — Ведь он мой главный советник, можно сказать — придворный…

— Скорее, он твой шут! — с явным раздражением проговорила Милена. — Во всяком случае, ведет себя как настоящий шут!

Борзовский оглушительно расхохотался, от смеха у него даже слезы выступили на глазах. Отсмеявшись, он снова повернулся к Павлу и продолжил:

— Кроме того, его имя… ведь «полоний» по-латыни значит «польский». А его фамилия, как вы слышали, Поляков. По-русски это значит то же самое.

— Я знаю. — Павел сдержанно улыбнулся. — У меня ведь тоже славянские корни…

— Ну да, ну да, мистер Камински… чем вы, кстати, занимаетесь?

— Всем понемногу… — неопределенно ответил Павел. — Недвижимость, инвестиции…

— Мистер Камински увлекается верховой ездой, — подала голос Милена. — Я пригласила его как-нибудь составить мне компанию…

— А вы действительно смелый человек. — На этот раз Борзовский улыбнулся настороженной улыбкой и взглянул на Павла с новым интересом. — А ты, моя дорогая, не учишься на прежних ошибках…

— Ты невыносим! — Милена вспыхнула и покинула гостиную.

— Моя жена — необыкновенная женщина! — В голосе Борзовского прозвучала гордость собственника, и она же была заметна во взгляде, которым он проводил Милену.

Но Павла гораздо больше заинтересовал тот взгляд, который бросил вслед ей Поляков.

В нем было удивительное, напряженное чувство — оскорбленная гордость и снова что-то едва уловимое…

«Полоний! — подумал Павел. — Случайно ли это совпадение?»

В зимнем саду по-прежнему было людно, но теперь большая часть гостей теснилась около небольшой эстрады, на которой стояла, слегка ссутулившись, смуглая девушка с короткими прямыми волосами. Над головами людей летел ее бархатный, глуховатый, немного меланхоличный голос. Павел узнал знаменитую певицу Таниту Тикарам, чье пение не менее экзотично, чем ее имя.

Песня отзвучала, но какое-то время она еще, казалось, жила под сводом зимнего сада.

Наконец гости начали расходиться.

Павел решил, что вряд ли узнает здесь еще что-то полезное и можно отправиться «домой», чтобы проанализировать собранную информацию и обдумать следующие шаги.

Он попросил швейцара вызвать такси.

Через минуту мини-кеб подкатил к крыльцу. Павел устроился на заднем сиденье и назвал адрес своего отеля.

Машина мчалась по пустынным ночным улицам.

Павел перебирал сегодняшние впечатления, пытаясь выделить из них крупицы полезной информации, как золотоискатель выискивает крупицы золота в тоннах пустой породы.

Что имел в виду Борзовский, когда сказал, что его жена не учится на прежних ошибках? И почему он назвал Павла смелым человеком, узнав, что Милена пригласила его на верховую прогулку? Было ли это обычной пикировкой между супругами, или за этим стояло нечто большее? И какую роль во всем этом играет Поляков?

Неожиданно Павел снова почувствовал приближение опасности. Это была та самая, неоднократно выручавшая его прежде интуиция.

Он поднял глаза и увидел в зеркале заднего вида огни следующей за его такси машины. Это был черный «лендровер».

— Давно за нами следует этот джип? — спросил он шофера, стараясь не показывать своего беспокойства.

— Минут десять, сэр, — ответил невозмутимый водитель. — Это ваши друзья?

— Сомневаюсь… попробуйте от них оторваться.

— Как прикажете, сэр!

Водитель свернул налево на ближайшем перекрестке, и черный джип повторил его маневр. Он прибавил скорость — но «лендровер» не отставал. Наоборот, он явно пошел на обгон.

— Черт, что они себе позволяют! — пробормотал водитель, пытаясь вырваться вперед.

Однако мотор джипа был явно мощнее. Черная машина обошла такси и подрезала его. Таксист резко вывернул руль, чтобы избежать столкновения. Раздался резкий удар, звон бьющегося стекла, Павел инстинктивно сгруппировался, ударился о переднее сиденье…

Наступила тишина.

Машина стояла на месте.

Павел распрямился, огляделся.

Таксист глухо стонал на переднем сиденье, держась руками за разбитое лицо. Черный «лендровер» стоял чуть в стороне. Его дверцы распахнулись, из машины выбрались трое смуглых парней самого разбойничьего вида. Они подошли к такси, распахнули заднюю дверцу и выволокли Павла наружу. Тот попытался сопротивляться и получил сильный удар в солнечное сплетение.

«Этих еще откуда принесло на мою голову? — подумал он раздраженно. — Нигде покоя нету…»

— Что вам нужно? — спросил Павел, восстановив дыхание. — Вы меня с кем-то спутали!

Один из громил, коренастый бородач, проговорил что-то по-арабски, второй рассмеялся и сказал на ломаном английском:

— Знаешь принц Абд-Амин?

— Видел один раз в жизни! — честно признался Павел.

— Видишь, мы тебя ни с кем не спутать. Принц передать тебе привет! — И араб резко, без замаха ударил Павла в живот.

Боль была невыносимая. Павел застонал и с трудом удержался на ногах. Ему помогло то, что второй араб держал его за локти.

Потом последовал удар по почкам, в челюсть, снова в живот… удары сыпались на него как из рога изобилия. Арабы били его по очереди, чередуясь, как слаженная команда.

«Только бы не упасть, — думал Павел, закрывая руками голову. — Если упаду, они ногами забьют меня до смерти. Черт бы взял этого шейха! Угораздило же меня ему дорожку перейти!»

Наконец бандиты, видимо, утомились. Они снова коротко переговорили между собой по-арабски и потащили Павла куда-то по пустынной ночной улице.

«Где же пресловутые лондонские полицейские? — думал Павел, едва переставляя ноги. — Или они все гоняются только за иствичским маньяком, а до всех прочих им дела нет?»

В воздухе резко запахло водой, смолой и сырым деревом.

Павел с трудом поднял голову и увидел, что его тащат к берегу реки. На черной воде покачивались пришвартованные лодки и катера, возле дебаркадера темнело одноэтажное строение. Рядом с самой пристанью качался на ветру тусклый фонарь.

«Неужели они собираются бросить меня в воду? — в ужасе подумал Павел. — Нет, я не могу так бездарно провалить это дело! Я должен выжить, выжить любой ценой и узнать, кто подставил меня тогда, восемь лет назад… кто подставил меня и кто убил Лену».

Но его уже волокли по деревянным мосткам, под которыми сонно плескалась ночная река.

Арабы обменялись несколькими словами и остановились. Смуглый бородач достал моток скотча и отрезал ножом большой кусок, должно быть, собираясь обмотать им руки Павла, прежде чем сбросить того в реку. Павлом овладела апатия, мысли застопорились, он прикинул было, не врезать ли бородачу напоследок, но сил совершенно не осталось.

В это время к пристани подкатила машина, резко затормозила, из нее выскочили трое мужчин в черном. Все трое были вооружены пистолетами, и стволы их были направлены на арабов.

— Стоять на месте! — выкрикнул один из них.

«Неужели это полиция? — подумал Павел. — Нет, что-то не похоже! Скорее, какие-то конкуренты…»

Арабы что-то проговорили по-своему, бородач полез за пазуху, но рядом с ним тут же просвистела пуля.

— Я сказал — стоять! — выкрикнул один из прибывших. — Отдайте нам этого человека, и мы вас не тронем!

Арабы растерянно переговаривались. Очевидно, такого поворота событий они не предусмотрели. Им велено было тихо избавиться от неугодного шейху, никому не известного человека. Устраивать стрельбу в большом европейском городе, тем самым привлекая внимание полиции, вовсе не входило в их задачу. Бородач скрипнул зубами и что-то злобно прошипел.

— Да они ни хрена не понимают по-английски… — бросил человек в черном.

Павел удивленно поднял взгляд: последняя фраза была произнесена по-русски… Слова пробились к нему сквозь пелену усталости и предсмертного равнодушия.

Впрочем, чему тут удивляться: вокруг него крутятся самые разные группировки, но большая часть из них — русские, потому что русским был покойный Литовченко, и вся история затронула в основном российские интересы…

И тут второй из новоприбывших прокричал несколько слов по-арабски.

В это время фонарь качнулся под порывом ветра, и его свет упал на человека в черном, ярко осветив его лицо.

— Абдул Касим! — выкрикнул араб, попятившись и выпустив Павла.

Павел покачнулся, потерял равновесие и упал на мокрые доски пристани.

Это спасло ему жизнь.

Человек в черном, тот, кого араб назвал Абдул Касимом, вскинул руку с пистолетом и несколько раз выстрелил. Арабы попадали как подкошенные, один из них рухнул прямо на Павла.

— За ним! — крикнул убийца и бросился к берегу.

Павел, руководствуясь инстинктом самосохранения, столкнул с себя труп, подполз к краю мостков и соскользнул в воду.

Вода была ледяная, и в первое мгновение Павел задохнулся от холода. В глазах у него потемнело, дыхание перехватило. Он начал тонуть, сознание заволокло туманом, все стало безразлично…

Вдруг он коснулся ногами дна.

Здесь было совсем мелко, Павел усилием воли заставил себя собраться, встал на ноги, глотнул воздуха. Он находился под мостками, прямо над ним грохотали шаги.

Наконец эти трое остановились, и один из них раздраженно проговорил:

— Какого черта ты стал стрелять? Нам совершенно ни к чему портить отношения с принцем!

На этот раз незнакомцы несомненно разговаривали по-русски.

— Он узнал меня! — оправдывался человек, устроивший стрельбу. — Ты слышал — он назвал меня Абдул Касимом! Должно быть, видел меня в Катаре… нельзя было допустить, чтобы по Лондону пошли слухи… Принц ничего не узнает, никто ничего не узнает, главное, чтобы не было утечки…

— Где же тот человек, которого мы ищем? — озабоченно проговорил первый. — Выходит, они успели его утопить?

— Если они сбросили его в воду — он наверняка умер от холода, — отозвался второй.

Однако он включил фонарик и принялся внимательно вглядываться в поверхность реки. Павел прижался к осклизлой, покрытой тиной деревянной опоре и замер.

Холод охватил все его тело, пробрался в каждую клетку, в каждый нерв. У этого был один несомненный плюс — от холода перестали болеть бесчисленные ушибы, как будто Павлу сделали местную анестезию. Однако он понимал: еще немного — и сердце откажется гнать кровь по окоченевшему телу…

— Утонул, — произнес хриплый голос, и фонарик погас. — Нужно уходить отсюда, кто-то мог слышать выстрелы и позвонить в полицию.

— Может, этих сбросить в воду? — предложил кто-то из троих.

— Пожалуй, только побыстрее, у нас мало времени, — согласился главный, — все равно их прибьет к берегу, но дальше по течению…

Едва дождавшись, пока звук автомобильного мотора стихнет вдалеке, Павел вцепился в край мостков и невероятным напряжением сил выбрался на деревянный настил. В другое время это не представляло бы для него никакого труда, но сейчас он был измучен, избит, а самое главное — буквально умирал от холода.

Павел распластался на мостках, как выброшенная на берег рыба, и прикрыл глаза, чтобы хоть немного отдохнуть…

Перед ним тотчас же замелькали все те же ступени… дверь… он толкнул ее и увидел следы крови на полу, на стенах… кровавый след, ведущий в ванную…

Он застонал и заставил себя проснуться. Если он сейчас потеряет сознание — все кончено: через час, самое большее через два часа он умрет от переохлаждения… он умрет, и уже никто никогда не узнает правды о том, что случилось восемь лет назад.

Павел оперся руками о деревянный настил, с трудом поднялся на колени. Перевел дыхание, снова собрал все силы и наконец смог встать на ноги. Покачиваясь на ватных подгибающихся ногах, он дошел до берега. Только не споткнуться… только не упасть… подняться второй раз он уже не сможет, а если упадет в воду — смерть наступит в ту же секунду.

До берега было, наверное, не больше двадцати метров, но Павлу эти двадцать метров показались марафонской дистанцией.

Выбравшись на берег, он побрел туда, куда вел его безошибочный инстинкт, и через несколько бесконечно долгих минут оказался перед дверью того низкого одноэтажного строения, которое заметил еще тогда, когда трое арабов приволокли его к причалу.

У него не было ни сил, ни желания выяснять, что это за дом, чей это дом и как хозяева отнесутся к его вторжению. Ему нужно было согреться, согреться любой ценой. Он подергал дверь, убедился, что она заперта. Открыть замок в своем теперешнем состоянии он бы не смог, но дверь была застекленная. Он обмотал руку платком, выбил один стеклянный квадрат, просунул руку и открыл защелку изнутри.

Ввалившись в жилище, первым делом нашел шкафчик со спиртными напитками. Руки тряслись от холода, он с трудом отвернул колпачок с бутылки виски и влил в себя чуть не половину.

Павел пил виски как воду, не чувствуя вкуса. Зубы стучали о горлышко бутылки. Но постепенно дрожь проходила, и в конце концов пронизывающий все тело холод отступил.

Тогда он нашел во второй комнате несколько одеял, завернулся в них и рухнул на диван, немедленно провалившись в глубокий, тяжелый сон.

17 декабря 2006. Лондон

Снова он бежал по лестнице, сходя с ума от беспокойства, перепрыгивая через ступени, спотыкаясь, догадываясь, что ждет его в конце этого пути и надеясь, что на этот раз он успеет предотвратить несчастье. Снова перед ним оказалась дверь квартиры, снова он протянул руку, чтобы открыть ее… но не успел это сделать, потому что в его сон ворвался хриплый прокуренный голос, говоривший почему-то по-английски:

— А ну вставай, скотина, а то я тебя нафарширую свинцом и отстрелю все мужское хозяйство к чертям собачьим!

Павел попытался открыть глаза, но не смог. Он попытался встать, но все тело было налито стопудовой тяжестью, и он тут же упал на пол. Над ним щелкнул предохранитель пистолета… потом тяжелая рука отвесила ему оплеуху, и он снова провалился в беспамятство, на этот раз без всяких сновидений.

* * *

Луиза Спарроу частенько жалела, что не родилась мужиком. Для мужиков в этом мире предусмотрено гораздо больше настоящих, полноценных радостей: темный эль и рыбалка, голубой джин и футбол, крепкий табак и скачки…

Видимо, причиной ее нетрадиционных для истинной английской леди интересов было то, что воспитывал ее отец, хозяин табачной лавочки в Ист-Энде. В его лавочке с утра до вечера толпились грубые краснорожие мужики, мясники, шоферы и грузчики. Они громогласно обсуждали результаты последнего футбольного матча, вполголоса делились наводками на ближайшие скачки (самыми достоверными, как говорится — изо рта лошади) и громко хохотали над чьими-то незамысловатыми шутками. Маленькая Лу чувствовала себя среди них как рыба в воде, с шести лет разбиралась в футболе, а с десяти могла назвать фаворитов в каждом заезде.

Мать умерла, когда Луизе был год, и отец сам занялся воспитанием девочки, но занимался им, исходя из своих собственных представлений. Для него самыми важными вещами в жизни были рыбалка, футбол и скачки — и он передал дочери свои пристрастия. Правда, какое-то время он иногда с затаенной грустью думал, что лучше бы она была мальчиком, но когда в пятнадцать лет Лу собственноручно отметелила забравшегося в табачную лавку вора, резонно рассудив, что связываться с полицией из-за такой ерунды смешно, а в шестнадцать подсказала отцу отличную ставку (третий заезд, четыре к одному), он сказал своему ближайшему другу Биллу Суини: «Лу — отличный парень!»

И скоро все завсегдатаи его лавки пришли к такому же мнению.

Когда отец скончался, не пережив крупного проигрыша, Лу взяла лавку в свои руки, и все у нее шло точно так же, как при нем. Тот же густой табачный дым, те же громогласные разговоры и взрывы хохота, те же (или почти те же) посетители.

Лу считалась отличным парнем, поэтому дело с замужеством у нее не заладилось. Действительно, какой дурак женится на особе, которая может как следует заехать по уху, не сойдясь с тобой во мнении насчет нового полузащитника «Челси» или лошади, которая побежит во втором заезде на следующей неделе? Да и ей самой на работе порядком надоели красномордые грузчики, и совершенно не хотелось видеть одного из них в свободное время. Единственное, чего ей хотелось бы от замужества, — это сынишку, мальчика, которого она могла бы учить ловить рыбу, болеть за «Челси» и делать правильные ставки на скачках.

Правда, когда ей было уже за тридцать, Луиза присмотрела маленького тщедушного клерка, который зашел в ее лавочку за пачкой сигарет. Клерк сопротивлялся, но силы были неравны, и на какое-то время Луиза стала замужней дамой.

Муж взял на себя домашнее хозяйство. Он стирал, прибирал дом и очень неплохо готовил, так что у Луизы оставалось больше времени для футбола, рыбалки и скачек. Но однажды, когда она поставила на темную лошадку и выиграла приличную сумму (около двухсот фунтов), так что пришлось отметить событие с друзьями в пабе «Слон и корзина», муж воспользовался ее отсутствием и сбежал. Через какое-то время от него пришло письмо с Ямайки. Он сообщал, что живет с маникюршей из Ирландии, очень счастлив, и просил развода.

Луиза не слишком расстроилась, дала ему развод и зажила по-прежнему. Правда, не осуществилась давняя мечта о сыне, зато ее природному оптимизму очень помог тот факт, что именно в этот день один надежный конюх дал верную наводку на ближайшие скачки.

Так или приблизительно так Луиза дожила до пятидесяти лет, болея за одну и ту же команду и посещая один и тот же паб. В это время случилось событие, несколько изменившее ее жизнь. Богатый инвестор из Индии решил строить в Ист-Энде большой торговый центр, для чего ему понадобился участок земли, на котором стояла принадлежащая Луизе табачная лавочка. Он заплатил за нее очень хорошую цену. Луиза купила большую моторную лодку, небольшой домик возле самого причала и зажила в свое удовольствие.

Вот и в этот вечер она хорошо провела время в пабе «Слон и корзина», выпив изрядное количество темного эля и голубого джина и почти сорвав голос, обсуждая нового центрфорварда. Когда хозяин паба дал понять, что всем пора расходиться, Луиза с сожалением встала из-за стола, распрощалась с приятелями и побрела домой.

Холодный воздух освежил ее. Пахло свежей водой, смолой и сырым деревом. Луиза вдыхала эти любимые запахи, неторопливо приближаясь к своему домику.

Уже на самом крыльце она заметила, что в двери выбито стекло, и поняла, что к ней забрался какой-то бродяга. Такое уже случалось, хотя и нечасто, и Луиза в таких случаях по-свойски расправлялась с нарушителями, не прибегая к помощи полиции. Обычно ей удавалось решить вопрос при помощи кулаков, а на тот случай, если воришка был особенно упорным или он был не один, Луиза имела револьвер тридцать восьмого калибра, который использовала в основном как средство устрашения.

Распахнув дверь, она огляделась.

Особенного разгрома взломщик не учинил, но добрался до заветного шкафчика, где Луиза держала спиртное.

Луиза рассердилась.

Но когда она увидела, что мерзавец выпил почти всю бутылку прекрасного односолодового виски, которое она предпочитала всякому другому, да еще и бросил недопитую бутылку на пол, так что остатки драгоценной жидкости вытекли на потертый коврик, — она пришла в настоящую ярость.

Луиза вытащила из сумки свой револьвер и двинулась по следам нарушителя. Следы были отчетливые, мокрые и вели во вторую комнату, которую Луиза считала спальней. Она распахнула дверь и увидела, что наглец как ни в чем не бывало дрыхнет на ее диване, завернувшись в два одеяла.

Луиза сдернула одеяла, подняла револьвер и рявкнула могучим хриплым голосом:

— А ну вставай, скотина!

Для большего эффекта она добавила еще кое-что, и злодей действительно встал на ноги. Правда, глаз он так и не разлепил, да и простоял на ногах совсем недолго, сделал один неуверенный шаг и тяжело рухнул на пол.

Луиза озадаченно посмотрела на неудачливого грабителя, почесала в затылке и опустилась рядом с ним на колени.

Он был явно без сознания. Кроме того, его одежда была мокрой, а все лицо покрывали ушибы и ссадины.

— Видать, парню здорово досталось, — пробормотала Луиза и решила, что не будет сердиться на него за выпитое и пролитое виски. Она довольно ловко стащила с незваного гостя мокрую одежду, принесла из шкафа сухое одеяло и укутала его, предварительно взгромоздив обратно на диван. При этом она убедилась, что не только лицо, но и все тело ночного посетителя покрыто следами побоев, и прониклась к нему еще большим сочувствием.

Кроме того, при виде этого молодого и сильного мужчины Луиза неожиданно вспомнила свою давнюю мечту о сыне.

Конечно, этому парню было прилично за тридцать, может, даже ближе к сорока, так что он никак не годился ей в сыновья, но тем не менее какая-то робкая материнская струна в душе этой грубой и сильной женщины печально и томительно зазвенела.

Луиза заботливо поправила одеяло, дотронулась до покрытого испариной лба и устроилась в глубоком кресле, откуда могла видеть своего неожиданного гостя.

Едва устроившись в кресле, Луиза заснула. Ей снилось, как она вдвоем с маленьким мальчиком плывет в лодке по огромному озеру.

— Здесь лучше ловить на мотыля, — объясняла она ребенку. — Хотя на муху тоже отлично клюет…

Мальчик слушал ее очень внимательно и насаживал наживку на крючок. Хотя на вид ему было лет семь, он чем-то был удивительно похож на ночного взломщика.

— Все-таки нехорошо влезать без спросу в чужое жилище, — ласково пожурила Луиза ребенка. — Это незаконно. Нельзя открывать запертую дверь…

— Откройте, мисс Спарроу! — вторгся в ее сон чей-то голос.

Луиза вздрогнула и проснулась.

— Открой, Луиза! — снова раздался голос за дверью ее домика. На этот раз она узнала его. Это был Гэри Митчелл, констебль.

С Гэри они были, можно сказать, друзьями детства.

Луиза поднялась, потянулась и вышла на крыльцо.

— Доброе утро, Луиза! — приветствовал ее констебль. — Как твои дела?

— Отлично, Гэри! А как твои? Как Кэти?

— Спасибо. — Констебль посерьезнел и перешел к делу: — Сегодня ночью ты не заметила ничего подозрительного?

— Подозрительного? — переспросила Луиза. — Что ты имеешь в виду?

— Каких-нибудь незнакомых людей… ну, ты меня понимаешь.

— Не совсем, Гэри. — Луиза сделала задумчивый вид.

— Понимаешь, Луиза, Берт Финчли слышал ночью что-то странное… вроде выстрелы… а я сейчас прошелся по причалу и увидел там какие-то пятна, похожие на кровь. Так вот я и решил зайти к тебе и спросить, не видела ли ты чего…

— Ну вот ты и спросил. — Луиза начала терять терпение. — Ты спросил, и я тебе отвечаю. Если хочешь, могу даже два раза: нет, я ничего не видела. Никаких подозрительных людей. Правда, я вчера довольно долго сидела в «Слоне и корзине», но все равно — если бы здесь кто побывал, уж поверь мне, я бы об этом знала.

— Вот как, — протянул констебль, и в голосе его прозвучало сомнение. — Вы уверены, мисс Спарроу?

— Уверена, Гэри, уверена. Так же как в том, что ты стоишь тут передо мной и мнешься, как карманник перед причастием.

— Хорошо, Луиза, — вздохнул констебль. — Только вот как же насчет твоей двери?

— Насчет двери? — переспросила Луиза. — Что такое насчет моей двери?

— Она разбита. — Гэри Митчелл ткнул толстым пальцем, покрытым рыжими волосками, в пустующий квадратик на двери. — Такое впечатление, что к тебе кто-то влез. Я прав, Луиза?

— Можешь засунуть свое впечатление сам знаешь куда, Гэри Митчелл. Я тебя знаю пятьдесят лет, и ты меня знаешь около того, так что ты знаешь, что со своими впечатлениями можешь держаться подальше. А насчет этой двери — вот оно как было: я пришла вчера из «Слона и корзины» очень поздно, и я была малость под мухой. Сам понимаешь, мы обсуждали матч с «Арсеналом»…

— Понимаю, Луиза!

— Так вот, я хотела открыть дверь, но чертов ключ выпал у меня и закатился под крыльцо. Я попробовала его найти, но мне было малость не по себе, и мой организм не захотел торчать здесь, согнувшись в три погибели. Тогда я обернула руку платком и выбила это треклятое стекло, а потом засунула руку и открыла дверь изнутри… ведь это мой дом, верно? Значит, и дверь моя, и я имею право делать с ней все, что захочу! Если захочу, могу вообще изрубить ее на куски и сжечь в печке, и никакой констебль, даже такой толстый и ленивый, как ты, не может мне в этом помешать!

— Верно, Луиза, — проговорил Гэри примирительным тоном. — Ты можешь делать с этой дверью все, что угодно. Я просто увидел ее и забеспокоился, не случилось ли с тобой чего… вдруг к тебе в дом забрался бродяга… тем более что Берт Финчли слышал ночью что-то вроде выстрелов, и эти следы на причале…

— Гэри Митчелл! — Луиза уперла руки в боки и сверху вниз уставилась на констебля. — Ты знаешь меня пятьдесят лет или около того. Неужели ты думаешь, что я не справилась бы с каким-то бродягой?

— Нет, Луиза, я так не думаю. — Констебль стушевался.

— Даже если бы это был очень здоровый бродяга, а не какой-то хилятик, или если бы он был не один — на этот случай у меня тоже кое-что есть…

— Хорошо, Луиза, ты меня убедила. Так что я, пожалуй, пойду…

— Иди, Гэри Митчелл, я тебя не задерживаю.

— Только вот что… — Глаза констебля хитро блеснули. — Не пригласишь ли меня на чашку чая, или кофе, или еще чего-нибудь подобного?

— Для чая слишком рано, а кофе я сегодня не варила, так что ничем не могу тебя угостить. А если ты таким манером хочешь осмотреть мое жилище — сначала запасись ордером, иначе я тебя и на порог не пущу, ты меня знаешь.

Констебль Митчелл действительно хорошо знал Луизу. Он знал, что она не любит связываться с полицией, предпочитая все свои проблемы решать самостоятельно. И еще он помнил, как она здорово отлупила его, когда им обоим было по десять лет. А с тех пор Луиза сильно подросла, и рука у нее стала гораздо тяжелее.

— Ладно, Луиза, не буду тебя больше задерживать. Я, пожалуй, пойду. Но если ты вспомнишь что-нибудь насчет сегодняшней ночи — позвони мне, телефон ты помнишь.

— Помню, Гэри, и непременно позвоню, — успокоила констебля Луиза и закрыла дверь перед самым его носом.

Закрыв дверь, она озабоченно огляделась и прошла в спальню.

Ночной гость полусидел на кровати и смотрел на нее с выражением виноватого беспокойства.

— Простите, мэм… я вломился в ваше жилище, выпил ваше виски и, похоже, занял вашу кровать… но мне было здорово плохо… а все расходы я вам непременно компенсирую…

— Против этого я не возражаю, сынок, — ответила Луиза, осматривая гостя. — Только для начала скажи мне, как ты себя чувствуешь и какое отношение имеешь к выстрелам, которые сегодня ночью слышал Берт Финчли?

— Берт Финчли? Кто это — Берт Финчли? Это тот человек, с которым вы сейчас разговаривали?

— Нет, я разговаривала с констеблем, а Берт Финчли — это старый маразматик, который от нечего делать постоянно сует нос в чужие дела… Так как насчет выстрелов сегодня ночью?

— Одно вам могу сказать, мэм: я ни в кого не стрелял, стреляли в меня… а потом сбросили в воду, и я с трудом выбрался из реки, когда те люди ушли.

— Вода сейчас холодная, — протянула Луиза.

— Совершенно верно, мэм. Поэтому мне и пришлось позаимствовать ваше виски. Но вы не волнуйтесь, я вам все возмещу… и немедленно покину ваш дом…

— Я не осуждаю тебя за то, что ты выпил виски, — проговорила Луиза после небольшой паузы. — Вода сейчас действительно очень холодная, просто ледяная. Я немного сердита на тебя за то, что ты пролил все остальное, но это тоже можно объяснить. А насчет того, чтобы немедленно уйти — на твоем месте я бы не горячилась: я пятьдесят лет знаю Гэри Митчелла и не сомневаюсь, что он спрятался где-нибудь поблизости и следит за моим домом, чтобы выяснить, кого я у себя приютила. Так что не торопись, а лучше скажи, что ты предпочитаешь на завтрак — омлет с ветчиной или пару вареных яиц?

Луиза, как уже было сказано, не была хозяйственной женщиной, но сейчас в ней неожиданно проснулся материнский инстинкт, и ей захотелось окружить заботой этого совершенно незнакомого и довольно подозрительного человека.

Позавтракав и выпив огромную кружку крепкого кофе, Павел почувствовал себя гораздо лучше. Луиза почистила его одежду, и сейчас он выглядел почти прилично, несмотря на ночное купание в реке. Павел вытащил из кармана бумажник, отсчитал несколько купюр и положил их на стол. При этом из бумажника случайно выпал розовый картонный прямоугольник.

— Не мусори, парень! — Луиза наклонилась и подняла картонку. Взглянув на рисунок — золотистый фламинго на розовом фоне — она невозмутимо проговорила: — Приятное местечко… я там была один раз…

— Что?! — переспросил Павел, уставившись на нее. — Вы знаете это место? Вы бывали там?

— А что такого? — Луиза пожала плечами. — Мой бывший муженек, не к ночи будь помянут, сводил меня туда как-то раз, вскоре после женитьбы. Там играют джаз… скучновато, но уютно. Хотя по мне в «Слоне и корзине» гораздо веселее.

— Странная визитка, — продолжал Павел. — Ни названия на ней, ни адреса…

— Они это специально, чтобы не привлекать случайных людей. Порядок у них такой — пускают только завсегдатаев и их друзей, ну и дают им такие карточки, чтобы следующий раз сами могли прийти.

— А что это за заведение, где оно, как называется?

— Ну, парень, ты даешь! — усмехнулась Луиза. — Это же я у тебя нашла их визитку! Это клуб «Золотой фламинго», на «Олд-Вик», недалеко от Стрэнда…

Павел заторопился. Луиза вздохнула, но не стала его задерживать. Она вывела своего странного гостя через заднюю дверь и объяснила, как дойти до улицы, на которой можно поймать такси.

Через полчаса Павел проехал по Флит-стрит, по Стрэнду и выехал на «Олд-Вик». Водитель остановился неподалеку от знаменитого театра с тем же названием и сообщил:

— Приехали, сэр. Вот он — клуб «Золотой фламинго».

Павел расплатился и подошел ко входу.

Перед дверью стоял рослый афробританец в удивительно элегантном пальто. Он выжидательно улыбнулся Павлу и осведомился:

— Вы что-то ищете, сэр?

Вместо ответа Павел протянул ему розовую визитку.

— О, прошу вас, сэр! — Швейцар распахнул перед ним дверь. — Значит, вы уже бывали у нас! А мне, видать, пора на пенсию — я вас не вспомнил! — И он удрученно покачал головой.

Зал, куда он вошел, напоминал пещеру. Золотистые светильники свисали с потолка, как сталактиты. Или сталагмиты, Павел всегда путал направление. Они горели тусклым, приглушенным светом, едва освещая столики в глубоких нишах и создавая интимную и немного таинственную атмосферу. Чуть в стороне, на небольшом возвышении, стоял белый концертный рояль, за ним сидел чернокожий пианист и негромко наигрывал какое-то классическое джазовое ретро. Кажется, эта композиция называется «Осенние листья».

Павел выбрал столик подальше от эстрады, сел в самый темный угол, чтобы не было видно его помятого лица. Официант возник рядом неслышно, протянул меню.

В зале было прохладно, как в настоящей пещере, внутри у Павла зародилась противная мелкая дрожь, вспомнилась черная ледяная вода, в которой он против своей воли вынужден был искупаться накануне, отвратительно заныли ушибленные части тела. Хорошо бы выпить чего-нибудь покрепче, чтобы унять дрожь, пока она еще не вышла наружу. Официант забеспокоится, если его начнет трясти, как больного пляской святого Витта.

Однако еще больше он забеспокоится, если Павел закажет неразбавленное виски в такую рань. Принесет, конечно, однако будет присматриваться, наблюдать издалека, запомнит его, а учитывая несвежую одежду и побитый вид, сразу же заподозрит неладное.

В результате таких раздумий Павел заказал кофе — большую чашку и погорячее.

Пианист покончил с «Листьями» и исполнял теперь «Летнюю пору» Джорджа Гершвина, откинувшись на стуле и прикрыв глаза, как это делал незабвенный слепой пианист Эррол Гарнер. Павел вроде бы ненароком выложил на стол розовую карточку с силуэтом фламинго и задумался, потягивая кофе.

Зачем он сюда пришел? Затем, что ему некуда больше идти. Старик погиб, а ему срочно нужно получить информацию. Кто были эти трое, которые хотели отбить его у людей шейха? Русские, это несомненно, явно профессионалы, хотя… профессионалы не устраивают такого шума в приличной европейской стране, где полиция занята только тем, что день и ночь охраняет своих добропорядочных граждан от посягательств на их покой и мирный сон по ночам. Профессионалы действуют тихо, незаметно и аккуратно.

У них случился форс-мажор, понял Павел. Тот погибший араб никак не должен был узнать главного, он назвал его Абдул Касимом. Под этим именем русский работал на Востоке, стало быть, он из спецслужб, только вот откуда именно? И как они вышли на него, Павла? Так же, как и на старика, тут же ответил он себе. Старик был опытным и осторожным, не зря продержался на такой опасной работе много лет. И все же его обошли. Это наводит на нехорошие мысли: старика сдал тот, кому он полностью доверял. И он, Павел, не нашел ничего лучше, как притащиться сюда по наводке того же самого старого резидента. И теперь торчит тут совершенно беспомощный, у всех на виду, и ждет непонятно чего. И сколько можно так сидеть?

Кофе остыл, Павел махнул официанту, чтобы принес еще. Чернокожий пианист расправился с предыдущей мелодией и заиграл такое же ретро, но чуть поживее. По такому случаю он мобилизовался, открыл глаза и даже начал вполголоса подпевать мелодии — впрочем, Эррол Гарнер тоже так делал.

Павел взглянул на часы. Прошло минут сорок с тех пор, как он уселся за столик. Пора было уходить.

И в этот момент за столиком стало совсем темно, потому что и без того тусклый свет заслонила высокая женская фигура.

— Привет, — сказала она негромко, — могу я присесть?

— Разумеется. — Павел смотрел на незнакомку в ожидании и не пытался это скрыть.

Пока он видел только стройный силуэт и пышные волосы. Официант услужливо подвинул стул и включил настольный светильник.

Волосы были рыжими, причем такого замечательного оттенка, что даже мужчине было понятно — совершенно натуральный цвет, никакой краски. Однако она не была белокожей, румяной и веснушчатой, как все рыжие, лицо ее было чистым, только на носу внимательный взгляд Павла заметил несколько золотистых крапинок. Он встретился с женщиной взглядом и понял, что она тоже его изучает. Сразу же вспомнив, как потрепанно он выглядит, Павел расстроился. На ее месте он бы немедленно бежал отсюда как можно дальше. Несомненно, она заметила синяки и ссадины на его лице, мятую одежду и встревоженный взгляд, так как брови ненадолго поднялись в удивлении. Она тут же погасила лампу, и Павел вздохнул облегченно.

Его визави не спеша выложила на стол сигареты и зажигалку, Павел осмелел в полумраке и открыто ее рассматривал. Женщина была молода, меньше тридцати, довольно худа, почти без косметики на чистом лице. Английские женщины не злоупотребляют косметикой, это он знал и раньше. Говорила она без акцента, стало быть, англичанка. На ней была свободная длинная юбка из мягкой шерсти и короткая замшевая жилетка поверх тонкого черного свитера. Что-то смущало его… у нее не было сумочки — этого непременного атрибута всех женщин. Они никуда не могут пойти без торбы, набитой самыми бесполезными вещами. У этой же не было даже крошечного ридикюльчика, куда входит только пудреница и тюбик помады. Сигареты она достала из кармана свободной юбки.

Он взял из ее рук зажигалку и дал прикурить. Пальцы были теплыми.

— Вы не хотите передать мне привет от старого друга? — спросила она, окутавшись дымом.

— Ну, не такой уж он и старый, — протянул Павел, пристально глядя ей в глаза, которые в полумраке казались темными.

— Меня зовут Элис, — сказала она без улыбки, — и… раз вы здесь, то… что-то случилось?

— Одному пожилому человеку стало плохо в галерее Тейт, — осторожно подбирая слова, ответил Павел.

— Насколько плохо? — Глаза ее сверкнули.

— Очень плохо, — твердо ответил он, — сердечный приступ. При нем не было документов и…

— Я поняла. — Она бросила сигарету в пепельницу и долго смотрела на тлеющий окурок, так долго, что он отважился взять ее за руку. На этот раз пальцы были ледяными.

«Кто ей был тот старик? — думал Павел. — Неужели муж?»

— Что вы хотите? — Теперь голос звучал твердо, глаза смотрели прямо и руки не дрожали.

— Мне нужна информация. — Павел тоже заговорил деловым тоном и отпустил ее руку. — В Лондоне сейчас живет и действует некий сотрудник русских спецслужб. Возможно, в данное время он в отставке. Высокий брюнет или шатен, лет примерно сорока. Хорошо подготовлен, знает несколько языков, точно — английский и арабский. Долгое время работал на Востоке, известно, что бывал в Катаре. Там его знали под именем Абдула Касима. Мне нужно знать о нем как можно больше, не упускайте любую подробность, учитывайте каждую мелочь.

— Как скоро вам нужна информация? — устало спросила Элис.

— Как можно быстрее. — Павел пожал плечами.

— Тогда условимся о связи. Сюда больше не приходите. — Она взяла со стола розовую карточку, разорвала и выбросила в пепельницу. — Запомните номер телефона. Вы должны позвонить, обязательно из будки, и спросить, можете ли вы заказать столик. Вам не ответят, но вы поблагодарите и назовете количество персон. Если закажете столик на одного, это значит, что мы встречаемся через час на стоянке на Уорвик-стрит. Если на двоих, то через два часа возле станции метро «Оксфорд-серкус» на площади. Если столик на три персоны, то через три часа в магазине игрушек «Хеймлинс» в отделе кукол. Запомнили?

— Да, конечно, до встречи.

Вдруг вспыхнул верхний свет — оказалось, что музыкант прекратил играть и принимал положенную порцию аплодисментов. Павел отвлекся на секунду, а когда перевел глаза на место напротив, Элис уже исчезла.

Павел попросил водителя остановиться за квартал от отеля.

Расплатившись, он огляделся по сторонам. Он снова испытывал смутное беспокойство — интуиция подсказывала, что возвращаться в отель опасно. Однако ему непременно нужно было попасть в свой номер…

Неподалеку двое парней в кожаных куртках и черных банданах возились с мотоциклом. У Павла возник план.

В лавочке на углу он купил конверт, вложил в него сложенную в несколько раз газету и надписал: «Для мистера Дугласа Камински».

Заклеив конверт, он подошел к байкерам, которые все еще занимались своим железным конем.

— Парни, хотите заработать пятьдесят фунтов?

— Смотря что нужно делать, — проговорил один из них, окинув Павла оценивающим взглядом.

— Лучше сто, — одновременно произнес его приятель.

— Работа плевая. — Павел показал конверт. — Нужно зайти вон в тот отель и передать портье конверт. Причем сделать это достаточно заметно, да еще и сообщить погромче, для кого это. А потом выйти обратно… и все дела!

— Кто это — Дуглас Камински? — поинтересовался один из байкеров, прочитав надпись на конверте.

— Чем меньше мы знаем — тем крепче спим!

— А я почему-то думаю, что Камински — это он и есть! — догадался второй мотоциклист.

— Парень, у тебя на хвосте сидит полиция? — заинтересованно спросил первый байкер.

— Ну, не то чтобы полиция…

— Так это мы со всем нашим удовольствием! Нагадить копам — это мы всегда рады, даже бесплатно!

— Ну, насчет бесплатно, Реджи, — это ты погорячился! — перебил его приятель. — Работа ответственная, связана с риском, так что меньше сотни фунтов никак нельзя…

— Какой ты меркантильный, Расти! — возмутился Реджи. — Иногда нужно делать что-то и для души! Помогать ближнему — это долг каждого христианина…

— Не будем тратить время на дискуссии, — прервал их Павел. — Мы не в Гайд-парке. Пусть будет сто.

Реджи взял конверт, вытер руки тряпкой, поправил бандану и с важным видом зашагал к отелю.

Павел занял наблюдательную позицию за традиционной красной телефонной будкой.

Войдя в холл отеля под неодобрительным взглядом швейцара, Реджи осмотрелся и важно проследовал к стойке портье.

— Эй, шеф! — Он постучал по стойке. — Можно тебя на два слова?

— Слушаю вас, сэр! — Портье внимательно оглядел его, но никак не показал своего неодобрения.

— У меня тут конверт для парня по имени Дуглас Камински. — Реджи постарался, чтобы эти слова были слышны всем находящимся в холле, а возможно, и жителям соседних кварталов. — Только прошу тебя, шеф, передай ему это прямо в руки и постарайся сделать это… тьфу, черт, забыл это слово…

— Конфиденциально? — подсказал портье.

— Во-во, конфиденциально! Короче, чтобы об этом никто не знал, кроме самого Камински!

— Не волнуйтесь, сэр. — Портье едва заметно усмехнулся. — Конфиденциальность — это наше главное правило! Об этом будут знать только три человека: мы с вами и сам мистер Камински! Причем не знаю, как вы, сэр, а я об этом поручении забуду, как только передам конверт по назначению.

Реджи отдал служащему конверт и неторопливой походкой покинул отель.

И тут же неприметный мужчина лет тридцати, внимательно изучавший в углу холла проспекты авиакомпаний, встал с низенького диванчика и направился вслед за байкером.

Из своего укрытия Павел увидел, как Реджи вышел из дверей отеля и зашагал вдоль улицы. Почти сразу за ним вышел мужчина в сером плаще, огляделся по сторонам и медленно пошел в ту же сторону. Реджи дошел до пересекавшего улицу переулка. Рядом с перекрестком стояла мусороуборочная машина. Байкер немного задержался и продолжил следовать тем же маршрутом. Его преследователь слегка отстал, чтобы не мозолить глаза, но вскоре подошел к тому же перекрестку.

И в эту секунду из-за угла выскочил второй байкер, Расти. Он стремительно, не дав филеру опомниться, накинул ему на голову черный пластиковый мешок из тех, в которые складывают мусор. Тот забился, пытаясь высвободиться, но на помощь приятелю уже подоспел Реджи. Вдвоем они скрутили филера, обмотали поперек туловища скотчем, прорезали в мешке небольшое отверстие на уровне головы, чтобы он не задохнулся, подняли его и забросили в кузов мусоровоза. Интересно, что вся эта сцена происходила в полной тишине — байкеры действовали слаженно и молча, но и филер не звал на помощь.

Павел мысленно поаплодировал дружным байкерам, но время его поджимало, и он поспешил в отель, надеясь, что там его больше никто не караулит.

У самого входа в отель он оглянулся и увидел, как из близлежащего дома вышел водитель в зеленой униформе, сел за руль мусоровоза и укатил в неизвестном направлении, увозя в своем кузове незадачливого соглядатая.

Взяв у портье свой ключ и оставленный байкером конверт, Павел направился к лифту.

И снова почувствовал спиной чей-то пристальный взгляд — как это было с ним в банке, как это не раз случалось с ним прежде. Задержавшись рядом с лифтом, он пропустил в кабину пожилую индийскую пару и скользнул за колонну. Выглянув оттуда, он увидел, как мужчина в светлой спортивной куртке, читавший «Таймс» неподалеку от стойки портье, отложил газету и быстро направился к лифту.

Значит, его поджидал в отеле не один человек, а как минимум двое!

Павел бросился к лестнице, стремительно взбежал на третий этаж.

При этом он снова вспомнил тот день, восемь лет назад, когда он так же стремглав бежал по лестнице…

Он подбежал к двери своего номера, торопливо открыл ее, проскользнул внутрь. Затем распахнул дверь ванной комнаты и включил душ на полную мощность, чтобы шум льющейся воды был слышен от самой двери.

После этого он взял в руки тяжелую гостиничную Библию и замер возле входной двери так, чтобы, открывшись, дверь закрыла его от того, кто войдет в номер.

Долго ждать ему не пришлось.

Не прошло и минуты, как дверная ручка медленно, беззвучно повернулась. Павел застыл и старался даже не дышать.

Дверь медленно открылась, и в номер проскользнул человек в спортивной куртке. В правой руке он держал пистолет.

На секунду задержавшись на пороге, он уверенно двинулся к ванной, откуда доносились звуки льющейся воды.

Павел пропустил его вперед, поднял Библию и с силой опустил на голову крадущегося человека. Тот едва слышно охнул, выронил пистолет и осел на пол.

— Прости меня, Господи, за такое нецелевое использование Священного Писания! — пробормотал Павел, закрыв дверь номера.

Он наклонился над поверженным противником, убедился, что тот лежит без сознания, связал одним полотенцем руки, второе обмотал вокруг лица, затолкав угол в рот, как кляп, и приступил к обследованию его карманов.

К его разочарованию, ничего интересного в карманах противника не оказалось. Точнее, в них вообще ничего не оказалось. Только дважды обшарив все карманы, Павел нащупал в одном из них смятую, сложенную в несколько раз бумажку, которая оказалась подписанным счетом из бара пансиона под названием «Серебряный фазан». В счете был указан номер комнаты — седьмой, и имя постояльца — Л. Голофф.

«Соотечественник!» — отметил Павел и спрятал счет в карман.

Затем он занялся тем, ради чего приехал в отель.

Побрившись, переодевшись и приведя в себя в порядок, он достал подклеенный скотчем к задней стенке холодильника пакет. В этом пакете был второй комплект документов, оставленный ему в банке, — на имя гражданина Чехии Мирослава Кокушки.

Дуглас Камински свое уже отработал, засветился и должен был бесследно исчезнуть. Павел даже хотел сжечь паспорт на это имя прямо здесь, в номере, но в это время господин Голофф (если, конечно, именно так звали незваного гостя) застонал и пошевелился, и Павел решил, что задерживаться тут не стоит, от паспорта можно будет избавиться по дороге.

Он втащил постепенно приходящего в себя человека на кровать, накрыл одеялом и покинул свой номер, повесив на дверь табличку «Просьба не беспокоить».

Поймав неподалеку от отеля такси, Павел назвал адрес пансиона «Серебряный фазан».

Этот пансион был расположен в сомнительном районе неподалеку от площади «Слон и замок», и издалека было видно, что это дешевое заведение самого низкого пошиба. За стойкой портье сидел мрачный старик с редкими сальными волосами и красными жилками на отвислых щеках. Отложив потрепанный журнальчик с фотографиями девиц, он выжидающе уставился на Павла.

— Мне нужен номер. — Павел достал из внутреннего кармана бумажник.

— Если с документами — двадцать фунтов в сутки, если без документов — сорок, и деньги вперед…

— Плачу пятьдесят, и вы вообще никогда меня не видели! — Павел положил на стойку купюру.

— А я вообще слепой! А также, если надо, глухой и немой! — И старик, криво усмехнувшись, бросил на стол ключ от номера.

Павел поднялся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж и пошел по тускло освещенному коридору.

Одна из дверей распахнулась, на пороге появилась несколько потертая девица в розовом свитере, облегающем пышные формы, и чересчур короткой юбке.

— Пока, красавчик! — бросила она в комнату и тут же повернулась к Павлу. — Привет, красавчик! — промурлыкала она, кокетливо поправив обесцвеченные волосы и выставив вперед выдающийся бюст. — Ты, я вижу, совсем один?

— А ты, я вижу, даром времени не теряешь! — ответил Павел, обходя девицу.

— Одиночество — это отвратительная вещь! — проговорила она вслед Павлу. — Я могу составить тебе компанию… это обойдется тебе совсем недорого…

— Как-нибудь в другой раз! — Павел повернул за угол.

Он прошел мимо девятого номера, который отвел ему портье, и остановился перед дверью седьмого, принадлежащего Л. Голоффу, который в данный момент приходил в себя в номере Павла.

Оглядевшись по сторонам, Павел использовал простейший прием, которым не раз открывал гостиничные двери: отжал язычок замка пластиковой кредитной карточкой.

Дверь открылась, и Павел проскользнул в номер.

Эта комната представляла собой резкий контраст с гостиничным номером, который он только что покинул, оставив там своего соотечественника в бессознательном состоянии.

Мебель здесь была потертая и разномастная, на низком полированном столе виднелись пятна, прожженные сигаретами, клетчатое покрывало, закрывавшее диван, было не первой свежести. Впрочем, Павел давно уже понял, что в этом заведении в основном снимают номера с почасовой оплатой проститутки из окрестных баров.

Павел внимательно осмотрел номер.

В прикроватной тумбочке он нашел только непременную Библию — тоже куда более скромную, чем в его отеле, маленького формата, отпечатанную на скверной тонкой бумаге. Подумав, что такой Библией он не смог бы оглушить Голоффа, Павел задвинул ящик и продолжил осмотр комнаты.

Видимо, все оперативники мыслят почти одинаково. Во всяком случае, Павел нашел тайник примерно в том же месте, где сам прятал документы. Пластиковый пакет был подклеен скотчем, правда, не к задней стенке холодильника, а к нижней стороне столешницы.

Павел хотел уже ознакомиться с содержимым пакета, но вдруг в коридоре раздались торопливые шаги.

Эти шаги остановились перед дверью седьмого номера.

Павел судорожно заметался по комнате и, не найдя ничего лучшего, юркнул в стенной шкаф.

На этот раз старая, дешевая мебель сыграла ему на руку. Прямо перед его глазами оказалась щель, через которую Павел мог видеть все происходящее в комнате.

Дверь открылась, и в комнату вошли двое.

Один из них, несомненно, был тот самый человек, которого Павел совсем недавно оглушил Библией. Второй был постарше, повыше ростом, кроме того, у него была особая примета — пышные рыжие усы.

— Что делать? — проговорил знакомец Павла, захлопнув за собой дверь.

— Ушами не хлопать! — раздраженно отозвался усатый, наливая виски в тяжелый стакан. — Как тебя угораздило так подставиться? А Лешка вообще куда-то пропал…

— Нужно встретиться с Владом! — проговорил первый, потирая затылок, и потянулся к телефону.

— Влад не велел отсюда звонить! — предостерег его усатый. — Телефон наверняка прослушивается!

— А мобильник у меня сел! — огрызнулся первый и набрал номер.

Дождавшись соединения, он понизил голос и проговорил:

— Влад, это я… нужно срочно встретиться… да знаю я, знаю, но тут особый случай… да… хорошо… понял!

Он повесил трубку и повернулся к своему усатому напарнику.

— Влад сказал, что нужно отсюда срочно уходить. Прямо сейчас.

— А куда?

— Мы встретимся в том же месте, где прошлый раз, и он даст нам координаты новой базы.

— Хорошо. Собирай вещи, бумаги и пошли…

Павел понял, что, собирая свои вещи, они обязательно полезут в шкаф. Что делать? Куда спрятаться?

Тем временем человек из гостиницы сунул руку под стол и переменился в лице.

— Мать твою…

— Что случилось?

— Здесь кто-то был… бумаги пропали…

— Я говорил тебе — нельзя их здесь оставлять! Впрочем, если бы ты взял их с собой, они бы тоже пропали… в общем, тем более нужно скорее уходить!

Усатый тип шагнул к шкафу.

Павел вжался в заднюю стенку, достал пистолет, понимая, что столкновения избежать не удастся…

Неожиданно задняя стенка шкафа, на которую он навалился спиной, поддалась и немного отодвинулась в сторону. Павел торопливо налег на нее и сдвинул еще немного, чтобы можно было пролезть в образовавшийся проем. Проскользнув в открывшееся отверстие, он задвинул стенку за собой и перевел дыхание, пытаясь понять, куда попал.

Он находился в другом таком же шкафу. Перед ним на пластмассовых плечиках висела женская куртка с меховым воротником, дверца шкафа была приоткрыта. Павел осторожно отодвинул куртку и выглянул.

Он увидел точно такой же номер, как тот, из которого только что выбрался, с такой же дешевой потертой мебелью. Видимо, потайной проход из номера в номер был устроен на случай полицейской облавы или какой-нибудь другой неприятности.

Единственным отличием этого номера от комнаты номер семь была широкая двуспальная кровать, на которой кипела работа. Толстый красномордый англичанин, мелкий лавочник или клерк, лежал на кровати кверху объемистым животом, а верхом на нем гарцевала та самая пышнотелая девица с обесцвеченными волосами, которую Павел совсем недавно встретил в коридоре.

«Девушка явно не может пожаловаться на одиночество! — подумал Павел. — Не успела расстаться с одним клиентом, как уже подцепила следующего!»

Девица, хотя и изображала бурную страсть, услышала шорох в шкафу и повернулась. Увидев Павла, она в первый момент удивилась, но затем быстро сориентировалась и, не прекращая своего занятия, выразила лицом целую гамму эмоций — от возмущения его поведением до недвусмысленного предложения занять следующее место в ее списке.

Павел в ответ тоже показал жестами и лицом, что не имеет ничего против самой этой девушки, но в данный момент не располагает временем. Он тихонько выбрался из шкафа и крадучись, стараясь не попасться на глаза клиенту, пробрался к дверям комнаты. Впрочем, красномордый Ромео был так увлечен, что не заметил бы, если бы через комнату прошла в полном составе рота шотландских гвардейцев.

Павел выглянул в коридор как раз вовремя, чтобы заметить спины удаляющихся соотечественников, которые спешно покидали пансион.

Выждав несколько секунд, Павел вернулся к двери седьмого номера и снова открыл ее проверенным способом — при помощи пластиковой кредитной карты.

На этот раз в номере царил ужасающий беспорядок — как будто здесь только что прошел ураган или цунами. Видно было, что постояльцы собирались в спешке.

Впрочем, Павел и не рассчитывал здесь еще что-то найти. Его интересовало другое.

Он подошел к телефонному аппарату и нажал кнопку повтора.

На табло высветился последний набранный номер — тот самый, по которому несколько минут назад один из его соотечественников звонил какому-то Владу, судя по всему — старшему их группы.

Павел записал высветившийся номер на клочке бумаги и торопливо покинул номер.

Когда он проходил мимо портье, старик даже не поднял глаз от своего потрепанного журнальчика — он отрабатывал полученные деньги, старательно изображая слепоглухонемого.

Стараясь не убыстрять шага, Павел прошел пешком два квартала и остановился возле телефонной будки. Набрав номер для связи, он долго ждал, пока на том конце снимут трубку. Затем осведомился, может ли он заказать столик на одну персону. В ответ не раздалось ни звука, никто не кашлянул, и даже дыхания не было слышно. Павел подождал немного, вежливо поблагодарил и повесил трубку. Потом прошел еще несколько кварталов, что было небезопасно в этом подозрительном районе, после чего решился махнуть проезжающему такси.

Ровно через час на стоянке на Уорвик-стрит он подсел в темно-синий «ровер», где ждала его Элис. Теперь на ней была неприметная куртка, рыжие волосы она убрала под черный берет, только несколько завитков упрямо выбивались на шею. Глаза у нее при свете оказались вовсе не темные, а голубые, как у сиамской кошки.

Она встретила его без улыбки, только слегка кивнула в ответ на приветствие, тут же достала небольшой ноутбук, пощелкала кнопками.

На экране появилось лицо темноволосого, темноглазого мужчины. Кожа на лице была скорее смуглого тона, так что при сильном загаре вполне можно было принять его за араба.

— Абдул Касим? — Павел вопросительно посмотрел на Элис. — Это тот самый, которого я видел ночью.

— Да, — ответила она, — он же Владислав Сорокин, он же Гюнтер Трамп, сорок три года, родился в Липецке. Служил в воздушно-десантных частях, после демобилизации и учебы попал в Службу внешней разведки. Какое-то время работал под прикрытием в Германии, потом изучил арабский (у него большие способности к языкам — знает арабский, турецкий, немецкий и английский), был переброшен на Восток, работал под именем Абдул Касима в Афганистане, Ираке и Катаре. Специализировался на местных террористических организациях. Члены одной из них — «Черного Джихада» — очень на него злы. Главарь поклялся его убить. Какая-то там была темная история — кажется, Абдул Касим убил его родного брата. «Черный Джихад» — организация с очень жесткой террористической программой, база у них в Ливии, штаб-квартиры есть в нескольких европейских городах…

— В Лондоне? — Павел поднял брови.

— Разумеется, — Элис кивнула, — на Меншен-роуд, восемнадцать. Это в южной части города.

Она пробежалась пальцами по клавиатуре, и на экране появилась другая фотография. Очень смуглый мужчина с насупленными черными бровями грозно смотрел прямо перед собой. Щеки синели от пробивавшейся щетины.

— Азиз Ар-Рахман, лидер группировки «Черный Джихад», — пояснила Элис.

— Вот почему Сорокин так забеспокоился, когда его опознал под именем Абдул Касима один из людей принца Абд-Амина… — протянул Павел. — Действительно, если пройдет слух о том, что он живет в Лондоне, это тотчас же дойдет до «Черного Джихада», и тогда за его жизнь никто не даст и пенни…

— Его пришлось убрать с Востока, потому что там он слишком примелькался. И тут такая встреча. Да, вот еще что! — вспомнила Элис. — В газетах было сообщение — из реки выловили два трупа, в которых опознали людей принца Абд-Амина.

— Только два? — удивился Павел.

— Третий оказался жив. Очевидно, холодная вода способствовала затягиванию раны, он потерял много крови, но все же не умер. Полиция утверждает, что он в коме, но возможно, так говорится в интересах следствия. К нему приставили охрану, пытаются пробиться к принцу, чтобы допросить, но это трудновато.

— Ох ты, Господи, теперь еще и шейх меня будет преследовать за смерть его людей! — вздохнул Павел. — Ну ладно, спасибо за информацию. Вот телефон, — он набрал на клавиатуре номер, — можете узнать мне адрес, по которому находится аппарат?

— Нет проблем! — Она придвинула ноутбук к себе, нажала несколько кнопок. — Вот, пожалуйста, многоквартирный дом на Мидлсекс-стрит, номер десять. Хозяин квартиры — Милорад Дружич, по национальности серб. Очевидно, Сорокин живет в Лондоне под этим именем. У вас все?

— Не хочу показаться слишком настойчивым, но мне нужна машина.

— Берите эту, — тотчас согласилась Элис, мигом вытряхнула из бардачка какие-то мелочи, сунула компьютер в объемистую матерчатую сумку и выскочила из машины. — Связь та же! — бросила она, не прощаясь, и побежала по улице.

Павел долго смотрел ей вслед. Ему хотелось, чтобы она оглянулась. Но этого не случилось.

Павел выехал на Мидлсекс-стрит, но, не доехав до нужного дома, увидел толпу зевак, запрудившую тротуар. Здесь же стояли две пожарные машины и несколько полицейских. Павел припарковал машину, вышел и смешался с толпой.

— Что случилось? — спросил он у женщины средних лет в круглых очках, с клетчатой хозяйственной сумкой в руке.

— Опять эти террористы, — проговорила она, неохотно повернувшись к Павлу. — Приличным британцам вроде нас с вами просто нет житья! Опять они устроили взрыв!

— Я вам скажу, в чем все зло, — подал голос старичок с фокстерьером на поводке. — Все зло от арабов! Не надо пускать их в Британию — и все будет в порядке!

Фокстерьер громко тявкнул, выражая поддержку мнению хозяина.

— Вот и ошибаетесь! — оборвала его дама в очках. — Здесь не было никаких арабов, в этой квартире жил какой-то серб!

Павел проследил за взглядами зевак.

Одно из окон на втором этаже того самого дома номер десять, в котором обитал Владислав Сорокин, он же Абдул Касим, он же Милорад Дружич, было выбито взрывом, из этого окна еще курился дым.

— В какой квартире был взрыв? — на всякий случай поинтересовался Павел.

— Вон там, на втором этаже… а почему вас это интересует? — Женщина подозрительно уставилась на него.

— В этом доме живет мой приятель, — срочно выдумал Павел. — Я беспокоился, не пострадал ли он…

— К счастью, жертв нет, — сообщила ему дама с гордостью человека, владеющего ценной информацией. — В той квартире, где произошел взрыв, никого не было… это достоверные сведения, я хорошо знаю сержанта полиции… а в какой квартире живет ваш друг?

— На первом этаже, слева…

— Это пожилой пакистанский джентльмен? — Глаза женщины за стеклами очков заблестели еще более подозрительно.

— М-да… — протянул Павел неопределенно.

— Леди и джентльмены! — проговорил в это время один из полицейских, обращаясь к толпе. — Очистите место происшествия! Здесь нельзя находиться!

— Генри Фишборн! — воскликнула дама в круглых очках, забыв про Павла. — Я знала еще твою покойную матушку, а ты прогоняешь меня с той улицы, на которой я выросла! У нас свободная страна! Я могу находиться там, где желаю!

— Согласен с вами, мэм, но здесь может быть опасно! Возможно, там заложена еще одна бомба… кто их знает, этих террористов!

Павел воспользовался удобным моментом, выбрался из толпы и вернулся в машину.

«Стало быть, тот тип, которого выловили из реки, вовсе не в коме, он заговорил», — подумал Павел.

Судя по всему, «Черный Джихад» уже выследил Абдул Касима и нанес первый удар, но тот тоже не зевал. Узнав из газет, что один из арабов, расстрелянных на причале, выжил, он срочно сменил свое жилище. На этот раз оборвалась последняя ведущая к нему ниточка.

Впрочем, оставалась еще база «Черного Джихада»…

Павел выжал сцепление и поехал в Южный Лондон.

Меншен-роуд оказалась узкой кривой улочкой, пристроившейся неподалеку от железнодорожных путей. На ней размещались в основном подозрительные лавчонки, автомастерские и предназначенные на снос лачуги. Номеров на них не было, и Павел вынужден был спросить у смуглого мальчишки лет шести, где здесь восемнадцатый дом.

Тот сначала ковырял пальцем в носу и делал вид, что не понимает по-английски, но монета в один фунт развязала ему язык, и мальчуган сообщил, что восемнадцатый дом расположен за железнодорожным переездом. После чего высунул язык, отбежал на безопасное расстояние и выкрикнул по-арабски явно что-то обидное.

Павел переехал через железную дорогу и вскоре увидел впереди, на правой стороне Меншен-роуд, приземистую одноэтажную постройку, выкрашенную в темно-коричневый цвет. Над входом в это строение висела самодельная вывеска с полуграмотным текстом: «Шинамонтаж. Мелкий ремонт машинам».

Поставив машину в нескольких кварталах от коричневого дома, Павел пробрался по крутой железнодорожной насыпи поближе к объекту наблюдения и устроился в кустах с биноклем, который нашел в бардачке машины.

Восемнадцатый дом по Меншен-роуд находился значительно ниже его и был виден как на ладони. Во дворе за домом стояло несколько машин — две-три вполне приличные, одна полуразобранная, еще над одной трудились двое смуглых парней весьма подозрительного вида, судя по всему, разбирая ее на запчасти. Скорее всего это была одна из подпольных мастерских, куда попадают угнанные машины. Время от времени из дома выходил еще один человек, постарше, с густыми черными усами. Он обменивался с ремонтниками короткими арабскими фразами и снова уходил.

Вскоре возле мастерской остановилась сильно побитая машина, из нее выскочил удивительно худой мужчина в платке-арафатке, подбежал к дверям и позвонил. Ему открыл сутулый старик, они переговорили, гость передал старику небольшой пакет и уехал.

Около часа ничего не происходило, и Павел уже подумал, что только зря теряет время, как вдруг к мастерской на большой скорости подкатил джип защитного цвета. Из джипа выбрался лысый толстяк, вперевалку подошел к дверям и что-то крикнул. Дверь открылась, вышел прежний старик, обменялся с приезжим несколькими репликами, и в доме началась суета.

Парни, возившиеся с машиной, бросили работу и скрылись в доме. Вскоре они появились, сменив промасленные спецовки на свободные черные костюмы и трикотажные шапочки. Вслед за ними вышел усач, он нес мешок, в котором, судя по очертаниям, находилось оружие. Этот мешок он бросил в багажник одной из машин.

Затем из дома появились еще трое людей в таких же черных костюмах и шапочках. Один из них открыто нес короткий израильский автомат. Усач что-то недовольно сказал, и автоматчик спрятал оружие под полу куртки. Последним появился коренастый мужчина с длинной черной бородой. Он держался с большим достоинством, все окружающие смотрели на него с исключительным почтением.

Павел навел бинокль на лицо чернобородого, подкрутил колесико… он разглядел широкое лицо с мрачным, решительным выражением, густые сросшиеся брови…

Мысленно убрав бороду, он узнал человека, чью фотографию показывала ему Элис, — лидера террористической организации «Черный Джихад» Азиза Ар-Рахмана.

Азиз что-то проговорил, повелительно махнул рукой, и его люди расселись по двум машинам.

Судя по серьезным приготовлениям, по количеству задействованных людей и степени вооруженности, террористы направлялись на серьезную операцию, причем Павел догадывался на какую.

Поскольку только что они взорвали квартиру, где жил Владислав Сорокин, Азиз Ар-Рахман узнал, что его недруг находится в Лондоне, и решил свести с ним счеты. Первая попытка оказалась неудачной, и вот теперь они предпринимают вторую…

Джип лысого толстяка поехал впереди, две машины с боевиками двинулись следом.

Павел, спотыкаясь и оскальзываясь, бросился к своей машине. Он хотел поехать следом за террористами и выяснить, куда они отправились в полном составе и в такой спешке.

Пока он добрался до машины и выехал на дорогу, кавалькада уже скрылась за поворотом. Однако она задержалась на переезде, и Павел вскоре заметил замыкающую машину.

На малолюдной и тихой Меншен-роуд он был слишком заметен и старался держаться подальше от террористов, рискуя при этом вовсе потерять их из виду. Вскоре, однако, они выехали на оживленную магистраль, и Павел смог держаться ближе к ним, пропустив перед собой чью-то белую «мазду».

Машины террористов ехали по южной окраине Лондона, не сворачивая к центру. Вскоре малонаселенные районы сменились кварталами довольно приличных жилых домов, хотя и не таких дорогих и престижных, как в северной части города. Палисадники здесь были поменьше, сами дома поскромнее, и на улицах время от времени попадались смуглые лица выходцев из стран третьего мира. Рельеф тоже изменился, улицы то резко уходили вниз, то карабкались в гору. Казалось, что поселившиеся здесь иммигранты из гористых стран Востока привезли с собой привычный ландшафт.

Павел немного отстал от террористов, чтобы они не заметили преследования, и когда он свернул вслед за ними на перекрестке, не увидел ни одной из их машин.

Доехав до следующего перекрестка, свернул налево — и опять никого не увидел. Развернулся, поехал в обратном направлении, проехал несколько кварталов, но снова не нашел ни одной из машин «Джихада».

Он раздраженно ударил кулаком по рулю: потратить столько времени и упустить арабов в самый неподходящий момент!

И тут он заметил узкий проезд между домами, на который раньше не обратил внимания.

Этот проезд был образован изгородями, ограждающими задние дворы домов, выходящих на соседние улицы. Собственно, задние дворы лондонских домов — это не дворы, а небольшие садики, без которых англичане не представляют полноценного существования. Учитывая высокую стоимость земли, именно по размеру такого садика и можно определить благосостояние жильца.

На первой скорости Павел подъехал к этому проезду и заглянул в него.

Метрах в ста от развилки стоял рядом с высоким забором джип защитного цвета — тот самый, на котором приехал на базу террористов лысый толстяк.

Павел припарковал свою машину неподалеку от поворота, огляделся по сторонам и перемахнул через изгородь, оказавшись в одном из садиков. В углу сада имелся розовый куст, укрытый на зиму еловыми ветками, рядом с ним стояли круглый пластмассовый стол и пара стульев. К задней стене дома были прислонены грабли.

Павел крадучись пересек дворик и перескочил ограду, отделявшую его от соседнего участка.

Здесь вместо розового куста росла пара кустиков жимолости, на веревке сохло разноцветное белье. Возле самого забора умывалась крупная пятнистая кошка. Увидев Павла, она прервала свое занятие и возмущенно зашипела. Павел перебрался через следующую изгородь и выглянул в проулок.

Теперь он был совсем близко от джипа.

Машина стояла вплотную к противоположной ограде, лысый толстяк затаился за ней, явно кого-то поджидая. В правой руке он сжимал черный пистолет, как разглядел Павел — «глок», любимое оружие террористов, которое легче всякого другого пронести через металлоискатель, поскольку этот австрийский пистолет почти полностью сделан из пластмассы.

С другой стороны дома послышались громкие голоса, затем несколько выстрелов. Толстяк насторожился, поднял ствол «глока», снял его с предохранителя.

В это время за оградой раздались торопливые шаги, хриплое дыхание, и над забором показалось лицо.

Павел мгновенно узнал этого человека. Он видел его только один раз вживую — той ночью на причале, когда его едва не утопили люди шейха Абд-Амина. Дело было ночью, но на лицо этого человека упал яркий свет фонаря, Павел сумел разглядеть его, и это лицо отчетливо запечатлелось в его памяти. И второй раз он видел это лицо на экране компьютера, когда Элис показала ему досье. Абдул Касим, он же — Владислав Сорокин, он же — Гюнтер Трамп, он же — Милорад Дружич… возможно, у него были и другие имена.

Носитель этих многочисленных имен с заметным трудом перебросил свое тело через ограду. Он был явно ранен.

Лысый толстяк обрадовался, как затаившийся в засаде охотник, на которого загонщики выгнали редкого зверя. Вскинув «глок», он бросился навстречу Абдул Касиму…

Но Павел, перемахнув ограду со своей стороны проулка, одним прыжком настиг толстяка и оглушил его ударом сцепленных в замок рук по затылку. Толстяк глухо ухнул, как филин, и завалился на бок. Павел повернулся к своему соотечественнику. Тот тяжело дышал, привалившись к ограде, на его груди ниже правой ключицы расползалось кровавое пятно. Видимо, он израсходовал последние силы на то, чтобы перебраться через ограду, и теперь на глазах слабел. Ноги его подгибались, и он начал сползать на землю.

За оградой послышались приближающиеся голоса террористов.

Павел подхватил Влада и втолкнул в джип. Вскочил на водительское сиденье. Ключ, к счастью, торчал в зажигании. Он с ходу рванул машину и проехал сотню метров по проулку до того места, где бросил свою машину. Здесь он остановился, вытащил Влада, который уже терял сознание, и перенес в свою машину, уложив его на заднее сиденье. Хотя это заняло у него довольно много времени, он посчитал, что уезжать на джипе террористов слишком опасно — они могут найти свою машину, да и сами террористы наверняка на заметке у Скотленд-Ярда, так что этот джип могут остановить на улице.

В последний момент он потратил еще несколько секунд, прорезав ножом шины джипа, чтобы арабы не смогли на нем броситься в погоню. Остальные свои машины они, судя по всему, оставили по другую сторону от дома.

Когда Павел захлопнул дверцу и тронулся, из проулка по нему несколько раз выстрелили — террористы нашли бесчувственного толстяка и поняли, что произошло.

Павел набрал скорость и помчался по кривым улицам, то взбираясь в гору, то резко спускаясь вниз, хотя каждый такой маневр сопровождался мучительным стоном Влада на заднем сиденье.

Ему нужно было уйти от преследования — но также нужно было оказать помощь Владу, если не из человеколюбия, то ради того, чтобы получить от него ценную информацию.

Убедившись, что погони за ними нет, и отъехав достаточно далеко от дома, где скрывался Влад, он остановил машину в безлюдном месте и осмотрел раненого.

Сорокин был без сознания, кровь обильно сочилась из раны и уже насквозь пропитала свитер. Нужно было немедленно что-то предпринять, или он умрет от потери крови.

Павел нашел автомобильную аптечку, достал из нее ватные тампоны, зажал ими рану и закрепил повязку несколькими полосками пластыря. Он понимал, что таким примитивным способом не остановит кровотечение. Срочно нужна была квалифицированная медицинская помощь.

Словно прочитав его мысли, Влад неожиданно открыл глаза и слабым, но внятным голосом проговорил:

— В больницу мне нельзя.

— А с чего ты взял, что я собираюсь везти тебя в больницу? — Павел постарался придать своему голосу безразлично-угрожающую интонацию. — Тогда, ночью, на мостках, ты меня чуть не пристрелил! Спасло меня только чудо. Так что никакой благодарности я к тебе не испытываю. Выкину в канаву — и все дела.

— Зачем же тогда ты вытащил меня? — Интонация Влада была настороженной и недоверчивой, и это обрадовало Павла: лучше страх, лучше недоверие, лучше подозрительность, лучше любая эмоция, чем безразличие умирающего.

— Зачем? — переспросил он. — Чтобы арабы, перед тем как убить, не выкачали из тебя лишних сведений. Они это умеют…

Веки Влада опустились — то ли в знак согласия с последними словами, то ли просто от накатывающей слабости.

— Могу предложить сделку, — поспешно проговорил Павел, стараясь удержать раненого на краю сознания, не дать ему сползти в беспамятство.

— Ка… какую еще сделку? — выдохнул Влад, снова открыв глаза.

— Ты расскажешь мне все, что знаешь, — а я вытащу тебя… приведу в порядок…

— Иди ты в задницу… — слабым голосом проговорил раненый.

— Значит, ты еще не так плох, — констатировал Павел. — Только если ты думаешь, что я шучу, — ты ошибаешься. Мне терять нечего… — Он открыл дверцу машины и сделал вид, что собирается вытолкнуть Влада. При этом продолжал говорить: — Место тут безлюдное. В лучшем случае тебя найдут только завтра, в виде давно остывшего трупа, который скорее всего так и не будет опознан. Ведь твои коллеги наверняка удалили все твои данные из базы. Но в худшем случае какой-нибудь англичанин, выгуливая свою собачку, найдет тебя через час-полтора, еще живого. Разумеется, он тут же вызовет полицию, тебя увезут в больницу, зашьют, сделают переливание крови и тут же сообщат о тебе в вечерние газеты. Так что через несколько часов Азиз Ар-Рахман уже будет знать, что в одну из больниц поступил неизвестный с огнестрельным ранением. Он далеко не дурак, сумеет сложить два и два и поймет, что этот неизвестный — его старый знакомый по Катару, с которым он так и не свел счеты. Проникнуть в больницу для «Черного Джихада» не составит никакого труда… а дальше… думаю, ты лучше меня знаешь методы своих арабских друзей.

Павел выразительно замолчал и подтолкнул раненого к краю сиденья.

— Постой… — Влад сглотнул. — Ты, кажется, предлагал мне какую-то сделку… какая информация тебя интересует?

— Все, что ты знаешь по делу Литовченко.

Влад еще сильнее побледнел, и Павел испугался, что он снова потеряет сознание. Однако раненый разлепил пересохшие губы и проговорил слабым, шелестящим голосом:

— Точно знаю одно — это не мы…

— А почему я должен тебе верить? Его смерть была в интересах Конторы, он перебежчик, собрал опасные материалы… да и метод убийства говорит о причастности сильной спецслужбы…

— В том-то и дело… — Влад закашлялся, на его губах выступила кровь. Он попытался приподняться, но сил не хватило, пока Павел не помог ему. — В том-то и дело… эти его материалы… они пропали. Сейчас все за ними охотятся — и мы, и Скотленд-Ярд, и ЦРУ, и организация ветеранов внешней разведки…

— Видел я этих ветеранов. — Павел передернул плечами, вспомнив ослепительный белый свет, льющийся в глаза.

— И это еще не все, кто заинтересован в этом деле. Например, ты очень всех интересуешь… никто не знает, на кого ты работаешь…

— Вопросы задаю я, — прервал его Павел, — и я спросил, почему должен верить, что не вы устранили Литовченко?

— Мы ни за что не тронули бы Сквозняка… Литовченко, не получив его архив. Эти материалы были его страховкой, и он не пустил бы их в ход без крайней необходимости. Теперь же они могут попасть в чужие руки и взорвутся почище любой бомбы… поэтому все как с цепи сорвались. Даже Голубую Фею наняли…

— Кого? — удивленно переспросил Павел. — Какую еще фею?

— Голубая Фея — это наемник-одиночка, международный профессионал экстра-класса. Считается, что это женщина, но даже в этом нет стопроцентной уверенности. Фея — это призрак, невидимка. Возникает ниоткуда и исчезает в неизвестном направлении. Принимает заказы очень сложным способом, берет за исполнение огромные деньги, работает без сбоев и держится на плаву уже около десяти лет. В этом бизнесе — почти рекорд.

— Киллер? — уточнил Павел.

— Не только… берется не только за ликвидации, но и за промышленный шпионаж, и за другие заказы — лишь бы хорошо платили.

— Откуда ты знаешь о ее участии в деле Литовченко?

— Раскололся один человек, работавший на крупного полукриминального бизнесмена. У Сквозняка на его хозяина тоже был компромат. Несколько богатых людей, заинтересованных в решении вопроса, договорились и наняли Фею, чтобы устранить Литовченко и изъять его архив…

— Так, значит, это Фея с ним и разобралась?

— Нет… — Влад перевел дыхание и продолжил: — Как я уже говорил, Фея — одиночка, никому, кроме самой себя, не доверяет, поэтому пользуется простыми, традиционными методами — пуля, нож, яд. Причем яды использует самые обычные, цианиды и алкалоиды, потому что их невозможно отследить. А полоний-210, использованный в этом случае, — полная противоположность: и достать его человеку, не связанному с мощной организацией, практически невозможно, и отследить происхождение яда не так уж сложно. Так что это не ее почерк. Кроме того, у Голубой Феи — алиби: в то время, когда отравили Литовченко, она, по достоверным сведениям, работала в Соединенных Штатах по контракту с колумбийским наркокартелем…

— Тогда что же она делает здесь сейчас, после того как Литовченко уже устранили?

— Я уже сказал — сейчас все ищут архив Сквозняка. И Голубую Фею наняли для того же…

Влад опустил веки и замолчал. Его лицо стало землисто-серым, губы посинели. Павел встревожился, приложил пальцы к шее раненого, чтобы проверить пульс.

Жилка на шее билась, но очень слабо и неровно.

Нужно было действовать, и действовать очень быстро.

Плюнув на все соображения конспирации, Павел достал мобильный телефон и набрал номер связного.

Едва услышав, как там сняли трубку, он торопливо проговорил:

— Мне нужен столик на одного… очень срочно! — Он взглянул на табличку с названием, в нескольких метрах от которой стояла его машина, и добавил, нарушая все правила: — Эштон-драйв, возле пустыря!

Элис приехала через полчаса. За это время Павел чего только не передумал. Раненому было совсем плохо, он был смертельно бледен и едва дышал. Когда Павел потерял всякую надежду, в переулке остановилась машина. Павел оглянулся на раненого и подошел к машине, где за рулем сидела Элис. Дверца открылась, он сел рядом.

— Вы живы? — холодно спросила она.

— Как видите, но…

Она прошипела какое-то ругательство. Голубые глаза метали молнии, она стала похожа на рассерженную кошку.

— У нас очень мало времени, — резко сказал Павел, — я не вызвал бы вас без крайней необходимости.

Элис покрылась красными пятнами и выскочила из машины.

— Я думала, вы в крайней опасности! — выпалила она. — Я примчалась, махнув рукой на все предосторожности… Вы же профессионал, вы должны понять, что такое нарушение правил недопустимо! Вы ставите под удар нас обоих!

— Извините, — проговорил Павел и подвел ее к своей машине. — Этот человек истекает кровью. В больницу ему нельзя. У вас есть знакомый врач, который может помочь ему, не задавая лишних вопросов?

Элис обиженно замолчала, склонилась над раненым, внимательно осмотрела его.

— Это Абдул Касим, — проговорила она удивленно. — Как он оказался в вашей машине?

— Позже, я расскажу вам все позже! — отмахнулся Павел. — Сейчас нужно что-то сделать, иначе он умрет!

— Хочу верить, что вы знаете, что делаете. — Элис покачала головой. — Его нельзя перекладывать… Ладно, поезжайте за мной…

И снова Павел ехал по бесконечным лондонским пригородам, моля Бога, чтобы их не остановил полисмен, — ему чрезвычайно трудно было бы объяснить присутствие в своей машине раненого, истекающего кровью человека.

Влад время от времени издавал негромкие стоны. Это по крайней мере доказывало, что он еще жив.

Наконец они остановились возле нарядного двухэтажного домика под ярко-зеленой черепичной крышей. В палисаднике перед домом росла высокая араукария, возле ее корней из нескольких валунов была сложена декоративная горка.

Элис вышла из машины, торопливо поднялась на крыльцо и позвонила.

В ответ на этот звонок из домика раздался оглушительный лай.

— Сейчас, сейчас! — послышался старческий голос, и на крыльце появился высокий старик в клетчатой шерстяной куртке. Возле него вертелся рыжий ирландский сеттер. При виде гостьи он подскочил к ней, поставил лапы на грудь и попытался лизнуть в лицо. — Прекрати, Йорик! — окликнул пса хозяин с напускной строгостью. — Ты свалишь ее с ног! Здравствуй, девочка…

— Здравствуй, Алан! Здравствуй, Йорик! — Элис потрепала сеттера по загривку. — Прости, Алан, но мне… точнее, одному моему знакомому нужна срочная помощь!

— Ну вот! — Старик искренне огорчился. — Я-то думал, что ты решила просто проведать старого друга… Где этот знакомый?

Элис подвела его ко второй машине, сдержанно представила Павла (назвав его, разумеется, Мирославом Кокушкой) и наконец показала раненого Влада.

Алан помрачнел, поднял взгляд на Элис.

— Ему срочно нужно в больницу!

— К сожалению, это невозможно!

— Опять эти ваши дела! — Старик покачал головой, проверил пульс и добавил: — Впрочем, в таком состоянии он до больницы и не доедет… ладно, попробую сделать, что смогу, но вы должны понимать, что я давно уже не практикую…

— Алан, дорогой, ты всегда был прекрасным врачом! — В голосе Элис прозвучала мольба. — Это не уходит с годами!

— Только руки-то у меня уже не те! — вздохнул старик.

Павел подогнал свою машину к самому крыльцу, вытащил Влада и внес его в дом. Старик расчистил обеденный стол и принялся тщательно мыть руки. Надев белый халат, он удивительным образом преобразился — это был уже не престарелый английский джентльмен на пенсии, а настоящий хирург. Движения его стали уверенными, голос — решительным и твердым.

— Элис, мой руки, будешь мне помогать! — распорядился он.

Сеттер вертелся под ногами, и старик резко прикрикнул на него. Пес, не привыкший к такому отношению, обиженно заскулил и забился под кресло, откуда наблюдал за происходящим.

Алан достал инструменты, разложил их на столе, сделал раненому укол и приступил к операции. Элис подавала ему то инструменты, то ватные тампоны, то флаконы с антисептиком. Наконец он извлек из раны пулю, бросил ее в эмалированную кювету, обработал рану и несколькими уверенными стежками зашил ее.

Потом принес бутыль с физиологическим раствором и сделал из торшера какое-то подобие капельницы.

— Конечно, лучше бы сделать переливание крови, но этого я в домашних условиях не могу. Организм у него очень крепкий, так что, надеюсь, он скоро придет в себя.

— Ну вот, я же говорила, что ты справишься! — Элис поцеловала старика в щеку.

С большими предосторожностями раненого перенесли на диван тут же, в столовой, — Алан сказал, что лучше не таскать его по лестнице на второй этаж в спальню. Старик потрогал раненому лоб, посчитал пульс и сказал, что пока все идет как надо. Потом выпил стакан чаю, принесенный Элис, и сказал, что устал и пойдет к себе.

— Я останусь здесь, — твердо сказал Павел, — я не хочу оставлять его одного.

Ему хотелось находиться в комнате, когда Влад придет в себя. Хоть старый доктор и утверждает, что раненый очень слаб, чем черт не шутит? Что ему после наркоза придет в голову? Попытается сбежать или, еще хуже, как-то свяжется со своими людьми, вызовет их сюда, а это плохо кончится для старого врача…

— Вы можете поужинать на кухне! — крикнул доктор, свесившись с лестницы. — Элис знает, где что взять.

Павел прислушался к себе и понял, что зверски хочет есть, поскольку ел он один только раз сегодня утром, когда добрая самаритянка, чье виски он выпил, кормила его яичницей и жареным беконом.

Павел опустился в кресло и прикрыл глаза. Из кухни доносились такие уютные домашние звуки: вот звякнула тарелка, потом зашипело что-то на сковороде, потом щелкнула кнопочка электрического чайника. Запахло чем-то вкусным.

Как давно он не сидел так, прислушиваясь к негромким звукам на кухне, и не ждал, что его позовет нежный голос:

— Все готово, иди скорей, а то остынет!

А потом последует неторопливый ужин, тихий неспешный разговор о пустяках, негромкая музыка, лампа над столом…

— Все готово! — Голос был не слишком приветливым, однако Павел оживился и поспешил на зов.

На маленьком столике стояла только одна тарелка, и Элис перекладывала на нее не слишком-то аппетитные на вид отбивные.

— А вы? — против воли спросил Павел.

— Я уезжаю, — сухо сказала она, — нужно как можно скорее увезти отсюда «ровер». Ни к чему, чтобы машина всю ночь стояла рядом с домом, эти, из «Черного Джихада», могли запомнить номер. Желательно, чтобы завтра Сорокина здесь уже не было, я очень не хочу подвергать опасности Алана.

— Я понял, — Павел наклонил голову, чтобы она ничего не смогла прочитать по его глазам, — я все устрою. Спасибо вам за все. И за ужин тоже.

Она выложила на тарелку еще полбанки консервированного горошка и вышла, как обычно едва кивнув на прощание. Йорик вертелся возле и выбежал следом за Элис на крыльцо. Глядя в окно, Павел заметил, что с сеттером она простилась не в пример сердечнее.

Отбивные оказались пережарены, но Павел так проголодался, что съел все мигом. Потом выпил чаю и прошел к раненому. Тот спал и дышал во сне ровно, жара не было.

Павел деловито обыскал карманы куртки и брюк, не нашел никаких документов, только мобильный телефон и пистолет. Разрядил пистолет, выключил мобильник и даже вытащил из него батарейку, чтобы никто не смог определить местонахождение мобильника.

Усевшись в кресло, он заметил, что Сорокин открыл глаза и смотрит на него вполне осмысленно. Он пошевелился, хотел что-то сказать, но пересушенное горло издало только хрип и бульканье. Павел дал ему воды, раненый отпил глоток и махнул рукой, что хватит.

— Мне обязательно нужно позвонить… — прохрипел он, прижав руку к груди.

— Обойдешься, — беззлобно отмахнулся Павел, — отсюда звонить нельзя. И имей в виду: хозяин — просто старый врач, он про меня ничего не знает, так же как и про…

Тут он сообразил, что Сорокин Элис не мог запомнить, поскольку был без сознания, так что не стоит и упоминать, что тут был еще кто-то, кроме Павла.

— Не вздумай наводить на старика своих людей, — продолжал Павел, — тогда со дна моря достану!

— Да за кого ты меня принимаешь?! — Раненый закашлялся от возмущения.

— Болит? — спросил Павел. — Тогда могу вот укол сделать, доктор оставил.

— Не надо пока.

Павел понял, что Сорокин боится потерять над собой контроль.

— Тогда отрабатывай свое спасение, — твердо сказал Павел, — мне информация нужна.

— Да я вроде все, что знал, сказал… — Влад отвел глаза.

— С чего эти, из «Черного Джихада», на тебя так ополчились? — не слишком заинтересованно спросил Павел. — Говорят, ты у их лидера брата убил?

— Ну, было дело. Так все повернулось, что никак нельзя его было в живых оставить. Слыхал про «грязную бомбу»?

— Кто же про нее не слыхал, — протянул Павел, внутренне напрягшись.

Он вспомнил, что старый резидент при встрече в Сент-Джеймс-парке говорил ему, что по одной из версий покойный Литовченко мог быть причастен к изготовлению так называемой «грязной ядерной бомбы» — сделанной в непрофессиональных условиях, при использовании всевозможных радиоактивных материалов, приобретенных на черном рынке. Бомба эта если и будет когда-нибудь изготовлена, то использовать ее можно с большим риском, так как она может взорваться вовсе не в нужный момент, а раньше или позже. И защита у нее очень слабо и кустарно сделана, так что присутствует, несомненно, утечка радиации. Однако, несмотря ни на что, представители «Аль-Каиды» идут на риск и, по некоторым сведениям, усиленно занимаются изготовлением этой самой бомбы. Страшно представить, что будет, если их усилия увенчаются успехом!

— Ну, этот Омар, брат Азиза, как раз был связан с одним типом… бывший торговец оружием, а в последнее время он переквалифицировался и занимается теперь только радиоактивными изотопами. Где уж он их достает, никто не знает, у него своя сеть.

— А в России?

— Возможно. Это такой ловкий и скользкий тип, никак его не ухватить. По национальности англичанин, жил в Ливане, то есть не постоянно, а наездами. Вообще, в силу своей специфической деятельности, он разъезжает по всему миру. Зовут Пол Шепард, но имя может быть другое. В Ливане он связался с Омаром Ар-Рахманом, получил заказ на энное количество орудийного плутония. Мы контролировали встречу, однако смогли поймать только Омара, да и то в спешке пристрелили. Шепард — осторожный сукин сын, что-то почуял, на решающую встречу не явился. Он подумал, что его подставили, разорвал все отношения с «Черным Джихадом» и тотчас уехал из Ливана.

— Так что Азиз Ар-Рахман на тебя двойной зуб имеет, — констатировал Павел, — за брата и за «грязную бомбу».

Влад замолчал и утомленно прикрыл глаза.

«И что мы имеем на сегодняшний день? — устало думал Павел. — Ветераны внешней разведки ведут, конечно, свою игру, но больше всего боятся, как бы их не обвинили в убийстве Литовченко. Для того и меня допросить пытались. Уж очень этот карлик нервничал, стало быть, вряд ли они к этому делу руку приложили.

Далее: Борзовский. Тут вопрос пока остается открытым, хотя за каким чертом нужно ему было Литовченко именно полонием травить — совершенно непонятно.

Третье: Влад и те, кто за ним стоит, то есть спецслужбы. Верить ему, конечно, не больно можно, однако мечутся ребята, ищут, буквально землю носом роют. Документы-то и правда пропали. У кого бумаги, тот и убил Литовченко, это точно. Им-то важнее всего документы найти. А мне — дело раскрыть, найти убийцу и получить неопровержимые доказательства, чтобы представить их президенту. А там уж он пускай сам решает, что с ними делать».

Он поднял глаза и встретил внимательный взгляд Сорокина.

«Что-то темнит он, не все рассказал», — понял Павел.

— Этот англичанин, Шепард, — начал он медленно, — бывает ли он в Лондоне?

И сразу понял, что попал в точку.

— Угу, не зря вы тут сидели, разведали кое-что небось. Если и вправду убили Литовченко из-за «грязной бомбы». Случайно там или нет — это другой вопрос. Вы пытались найти Шепарда, чтобы он дал справку, откуда в Европе взялся полоний-210, так?

— Так, — помедлив, ответил Влад, — только мы его не нашли. Нет его в стране, но возможно, он скоро будет. Мне-то теперь не то чтобы все равно, но уберут меня из этого дела. Пока рана заживет, да «Джихады» эти…

— Точно, — согласился Павел, — так что давай наводку.

Влад сказал, что у Шепарда в Лондоне есть подруга, Лиза Лемон, по памяти продиктовал адрес и телефон принадлежащего ей антикварного магазинчика.

— Пасли мы ее долго, но теперь так наследили, что, наверное, начальство распорядится наблюдение убрать, — вздохнул Влад. — Что-то устал я, посплю немного.

Он и правда выглядел не блестяще, лоб был мокрый, глаза лихорадочно блестели.

Всю ночь Павел провел в кресле, задремывая на несколько минут и тут же просыпаясь. Раненый впал в забытье, но вел себя тихо, рядом на полу пристроился сеттер Йорик. Этот раскинулся свободно и спал, сладко посапывая и шевеля во сне лапами.

Рано утром Павел разбудил Сорокина, помог одеться и дойти до машины. Сеттер проводил их спокойным взглядом. Дверь Павел просто захлопнул. Влад держался довольно бодро, только морщился при резких движениях. Павел довез его не до ближайшей, а до следующей железнодорожной станции. Первая скоростная электричка уже ушла, на перроне никого не было. Павел усадил раненого на скамью, отдал мобильный телефон и бумажник.

— Звони, — сказал он, — твои приедут и заберут. А я уж пойду, не хочу с ними встречаться.

— Слушай, — неожиданно сказал Влад, — а я тебя вроде вспомнил.

– Забудь, — посоветовал Павел, — тебе же лучше будет.

Часть вторая

С тех пор как прочитала в девятом классе первый том «Войны и мира», Милена стала подобно Наташе Ростовой мысленно окрашивать окружающих людей в разные цвета. Учительница Алевтина Ивановна была зеленой, даже когда летом меняла костюм лягушачьего цвета на ситцевое платье в мелкий цветочек. Подруга Танька была розовой — розовые щеки, розовая пластмассовая заколка в волосах, розовые мысли в голове (ровно полторы штуки). Брат Ленька был темно-красный — взрывной, темпераментный, мгновенно увлекающийся, вспыхивал как огонь, когда загорался очередной фантастической идеей, и так же быстро угасал, как будто водой плеснули на уголья.

Вся остальная жизнь была серой. Серым был их поселок городского типа под названием Воробьево — не случайно ему дала название серая незаметная пичуга, серыми были дома — одинаковые блочные пятиэтажки с вечно распахнутыми дверями подъездов, потому что мальчишки, за неимением других развлечений, ломали дверные пружины. Приходила техник из жилконторы — толстая наглая баба с кирпичной мордой, долго орала в подъезде, потом успокаивалась, говорила: «Пришлю столера», с ударением на первый слог, и удалялась, тяжело ступая по разбитой асфальтовой дорожке. Несмотря на кирпичную физиономию, баба тоже была серой.

В поселке не было улиц, он был поделен на кварталы под номерами, как бараки в концлагере. Еще был в поселке мелкий пруд с серой вонючей водой и Дом культуры — массивное здание с колоннами, покрытое облупившейся серой краской. У крыльца росло несколько чахлых кустов с серыми от пыли листьями.

Небо накрывало поселок как пыльная плюшевая скатерть. Зимой оно было серым от туч, летом — от тоски.

Ей казалось, что тусклая чугунная тоска — такая же полноправная жительница поселка, как и все люди. Взрослые работали с утра до ночи — в совхозе, на молокозаводе, в механизированной колонне, летом в выходные мужчины устраивались выпивать на лавочке возле дома, а жены их лениво ругали из окон.

Милена рано поняла, что растет красавицей: лет в десять они с Танькой вертелись перед зеркалом, и она невольно сравнила Танькины пухлые щеки и носик пуговкой со своим лицом — большие яркие глаза, четко очерченные брови, точеный нос… Вошла мама, посмотрела на них, и вдруг сквозь вечно озабоченное выражение проступило у нее на лице совсем иное.

Вечером она сама подвела дочку к зеркалу.

— Видишь, как тебе повезло, — сказала она, — природа и мы с папой наградили тебя вполне приличной внешностью. Уже сейчас ясно, что вырастешь ты красоткой. Но не для того красота дается, чтобы разбазаривать ее попусту на глупых мальчишек да на гулянки. Я хочу, чтобы у тебя все было по-другому.

Милена была слишком мала и не придала значения маминым словам, но мама повторяла их снова и снова, и когда в тринадцать лет начали увиваться за Миленой поселковые мальчишки, она даже не смотрела в их сторону. Мама очень гордилась своей дочкой, старалась одевать ее получше, они ездили в Москву за продуктами и одеждой. Всего сорок километров, думала Милена, а совсем другая жизнь.

Учение давалось ей легко, по характеру она была спокойной неконфликтной девочкой, усвоила с учителями и одноклассниками ровный тон. И сдержанно улыбалась при разговоре, зная, что улыбка еще больше ее красит.

С мальчиками была приветлива и дружелюбна, но одинакова со всеми, никого особенно не выделяя, самое главное — умела держать дистанцию. На дискотеку в поселковый Дом культуры ходила редко, всегда в компании подруг, и никому не разрешала себя провожать. Однако это не всегда получалось. Отчего-то парни никак не хотели понять очевидное: все, что они видят перед собой — лучистые глаза, волосы цвета темного меда, стройная фигура, потрясающая улыбка, — не для них.

Милена выросла в поселке, училась в единственной школе, где все сидели рядом — и она, девочка из приличной по поселковым меркам семьи, и обычные дети в меру пьющих шоферов механизированной колонны и операторов машинного доения, и отъявленные хулиганы братья Харитоновы, Витька и Митька, по которым, по выражению учительницы Алевтины Ивановны, «тюрьма плакала еще с третьего класса». Детство Милены прошло во дворе, как и у всех. И хоть из-за внешности редко кто из мальчишек разговаривал с ней грубо, постоять за себя Милена умела.

Толька Маслов повадился торчать под ее окнами, пару раз помог донести тяжелую сумку из магазина (у матери в бухгалтерии был квартальный отчет, она приходила домой очень поздно, и Милене, как старшей дочери, приходилось вести хозяйство). После такого подвига Толька решил, что имеет какие-то права на Милену, на переменах стал по-хозяйски класть руку ей на плечо, а однажды затащил под лестницу и полез целоваться. Милена двинула его по щеке так, что клацнули зубы, и убежала.

В субботу на дискотеке Сашка Соловьев напился и стал приставать к ним с Танькой, обзывая неприличными словами. Тут возникли за его спиной братья Харитоновы и спросили, усмехаясь, не нужно ли показать мальчику, что он не прав.

Братьев к тому времени выгнали уже из школы, и они болтались не у дел, пытаясь пристроиться к компании взрослой шпаны. Милена пихнула Таньку локтем в бок, но эта дуреха радостно закивала и попросила Сашку наказать.

Харитоновы избили Сашку во дворе, да так сильно, что пришлось вызывать «скорую». На Сашку Милене было ровным счетом наплевать, но братья Харитоновы требовали благодарности за свой красивый жест. И добро бы от Таньки, так нет же, им нужна была Милена.

Они подкараулили подруг на выходе с катка — мелкий грязный пруд замерзал зимой, его огораживали металлической сеткой и ставили два фонаря по краям.

— Поговорим? — спросил Витька Харитонов, возникая на тропинке перед ними.

— Отвали! — спокойно сказала Милена, потихоньку отступая.

И в это время сзади ее схватил за плечи Митька Харитонов. Она лягнула его ногой, но попала на крепкий ботинок, он только засмеялся противно. Танька опомнилась и бросилась на Витьку. Тот шутя заломил ей руку и бросил в снег. Милена укусила Митьку за руку и вырвалась. Танька цеплялась за Витьку, мешая его передвижениям, и непрерывно орала. Милена развернулась и двинула Митьку коленкой в самое уязвимое место, вложив в этот удар всю накопившуюся ненависть к родному поселку и его жителям.

Никто не спешил к ним на помощь, а Витька, которому надоела визжащая Танька, пнул ее ногой в грудь. Подружка взвизгнула напоследок и замолчала, тогда Милена подскочила сзади и, размахнувшись, ударила этого мерзавца коньками. Лезвие рассекло кожу на затылке, и пока Витька изумленно рассматривал льющуюся кровь, они с Танькой успели выскочить на освещенную улицу.

Последний год в школе она еле выдержала. Хотелось скорее оставить этот хмурый серый поселок и уехать в Москву. Мама полностью ее одобряла, дала немного денег.

Прожив в Москве несколько месяцев, Милена окончательно поняла, что никогда больше не вернется в родной поселок городского типа. Она ездила туда изредка, только чтобы повидаться с родителями и узнать новости.

Те девчонки, кто не уехал, быстро повыходили замуж — больше в поселке нечего было делать, нарожали детей и осели в тесных и захламленных квартирках возле пеленок и телевизора. Витька Харитонов погиб — разбился, сорвавшись с крыши пятиэтажного дома, когда в компании себе подобных пытался залезть через окно в верхнюю квартиру. Через год его брат Митька шел, покачиваясь, по зимней дороге, будучи в сильном подпитии. Его сбила машина, в темноте водитель не заметил тела и уехал. А может, как раз заметил и поскорее удрал от ответственности. Митька пролежал без сознания в канаве до рассвета и умер от переохлаждения.

Сашка Соловьев совсем спился и умер, выпив что-то неподходящее из бытовой химии. Толик Маслов разбился, гоняя по окрестностям на мотоцикле.

Лучшая подруга Танька тоже вышла замуж, однако ребенка не родила — что-то у нее там оказалось не в порядке по женской части. Муж пил и потихоньку Таньку поколачивал, она терпела, потому что возвращаться в однокомнатную квартирку к больной матери и пьющему отчиму было никак невозможно.

Милена выслушивала новости, кивала головой и тут же про все забывала. Ее волновало совсем другое.

Она давно уже вычеркнула из памяти всех одноклассников и прежних друзей. Она хотела не только жить в Москве, но жить по возможности красиво. Для этого стоило потрудиться, мама сумела внушить ей, что даром ничего, никому и никогда не дается. Естественно, она не собиралась корпеть над лекциями, получать красный диплом, чтобы потом устроиться в какую-нибудь захудалую контору, откладывать копейки, через двадцать лет накопить на квартиру где-нибудь в спальном районе и жить до самой смерти в зачуханной пятиэтажке на краю света, совсем как ее родители в поселке Воробьево.

В институте попадались парни с московской пропиской. Выйти замуж? — прикидывала Милена. Уж больно противно жить в общежитии с тараканами на общей кухне. Парни вились вокруг нее, как мухи над вареньем, она считалась самой красивой девушкой на курсе. Мисс Институт… Однажды она подумала про это, смотрясь в зеркало, и заметила, как губы сложились в пренебрежительную гримасу. Следовало срочно прекратить думать о неприятном, ей это не идет.

Если она выйдет за тихого очкастого Колю, что будет? Коля считался завидным женихом: один сын, папа — профессор, трехкомнатная квартира в центре… Всю жизнь проторчать в этой квартире вместе с его занудными родителями, думала Милена, свекровь будет шипеть и попрекать московской пропиской, свекор смотреть маслеными глазками, встречаясь возле мест общего пользования… Слово-то какое тоскливое… Нет, от таких мыслей и вправду появятся еще ранние морщинки…

Ей хотелось совершенно иной жизни, но она не слишком четко представляла себе, как этого добиться.

Жизнь вокруг стремительно набирала обороты. Люди сломя голову бросались в любые авантюры, рисковали жизнью и деньгами, богатели и тут же теряли огромные деньги. Милене хотелось туда, в этот водоворот, в эту яркую праздничную жизнь, стать там своей, утвердиться прочно и навсегда.

Попадались на ее пути обеспеченные мужчины. Однако почти все они были с криминальным душком. Они-то думали, что деньги дают им власть, но деньги могли в любую минуту отобрать более смелые и удачливые, и иллюзия власти испарялась вместе с деньгами, а порой и с жизнью. Совсем как в поселке Воробьево, думала Милена, когда зимой вороны дерутся у пруда за кусок черствой булки.

И однажды она встретила одного очень известного драматурга — просто подошла к машине возле театра и спросила, нет ли лишнего билетика. Тогда все как очумели, рвались на его пьесы, где шустрый драматург не боялся вскрывать язвы мучительно умирающего развитого социализма.

Он был совсем старый, старше ее отца. Не нужно было быть особенно проницательной, чтобы понять: ее лучистые глаза, ее улыбка сразили его наповал. Он провел ее на спектакль, познакомил с режиссером, потом повез ужинать. Ей льстило внимание известного человека, он был старомодно галантен и почтителен. Кроме того, он был прилично обеспечен и, что немаловажно, совершенно легально заработал свои деньги, не оглядывался по сторонам, не боялся ни конкурентов, ни милиции, ни «товарищей по бизнесу».

На некоторое время он дал ей иллюзию красивой жизни. Он снял ей квартиру в центре города, не жалел денег на ее капризы и тряпки. Он познакомил ее с интересными, яркими людьми, он превратил ее жизнь в праздник.

Но ненадолго. Она была очень неглупа и наблюдательна. Очень скоро она поняла, что все истории, которые он рассказывал среди шумных застолий, повторяются, что друзья его в большинстве случаев слушают только себя, что они завистливы к чужому успеху и хвастливы. Ее любовник был на пике успеха, но Милена, наблюдая за ним со стороны, понимала, что успех этот — только дань времени, что пьесы его ставят во всех театрах вовсе не потому, что он гениален, просто он попал в струю с темой. Исторические разоблачения посыпались к тому времени отовсюду, во всех газетах и журналах печатали статьи и рассказы о прошлом. Милену это мало интересовало, но она понимала, что любовник ее уже далеко не единственный в своем роде и что очень скоро его произведения забудут, а его самого затопчут более удачливые, беззастенчивые и молодые соперники. Однако пока все было хорошо, и он упивался славой. И даже предложил ей жить вместе.

Через две недели она поняла, что если немедленно не уйдет, то умрет от тоски. При ближайшем общении он оказался занудным и ворчливым стариком. Он храпел по ночам и долго кашлял по утрам. Он жаловался на мелкие недомогания и экономил деньги. Он беспрерывно мерз и даже ночью не снимал теплого шерстяного белья. Вспомнив свои детские ощущения, она с грустью поняла, что, несмотря на его опыт, образованность и всю театральную шумиху, он — совершенно серого цвета. Как его теплое белье.

Она панически боялась серого цвета, так что мигом собрала чемодан и ушла.

Шло время, в Москве появилось больше богатых людей, вокруг Милены вечно крутились известные и обеспеченные мужчины. Их привлекали ее внешность, манера обращения, умение вести разговор, неотразимая улыбка. Она не торопилась выбирать, потихоньку, исподволь поднимаясь все выше и выше.

И однажды она познакомилась с Ильей Борзовским. Он не спешил падать к ее ногам, как все, — был женат и по горло занят бизнесом. У нее тоже были свои заботы, но шло время, и Борзовский стал едва ли не самым богатым человеком в стране.

Дело было не в деньгах. Она смотрела на него и видела в этом не слишком молодом и некрасивом мужчине то, чего упорно добивалась в жизни.

Принц приедет не на белом коне в сверкающих доспехах, с убитым драконом, волочащимся сзади. И не на корабле с алыми парусами. И не на серебристом «роллс-ройсе». Своего принца она встретила в коридорах ЛогоВАЗа. Лысоватый, слегка потертый, с бегающими черными глазами и руками, засунутыми в карманы.

Это он, поняла Милена, тот, кто даст ей все. И сделает так, чтобы никто не смог этого у нее отобрать.

Борзовский, при всей его невзрачной, можно даже сказать, неприглядной внешности, излучал энергию успеха и преуспеяния. Ему удавалось все. Казалось, все, к чему он прикасается, превращается в деньги. Вспоминая свои детские ощущения, Милена поняла, что этот человек, единственный среди всех, кого она встречала в жизни, — удивительного золотого цвета.

Он был нужен ей. Только он мог дать ей настоящую жизнь, яркую, необыкновенную, такую, о какой она мечтала еще в детстве, в своем родном поселке городского типа.

Но мало было понять, что она нашла мужчину своей мечты. Нужно было внушить Борзовскому, что она — та единственная женщина, которая нужна ему.

Для начала нужно было подобраться к нему как можно ближе.

И она поняла, что легче всего это сделать через его жену.

Милена выяснила, у кого Вероника Борзовская шьет свои платья и костюмы. Это была известная московская портниха, обслуживавшая знаменитых актрис, телеведущих и жен только появляющихся на отечественном небосклоне миллионеров. Подключив знакомства, накопленные за время общения с пожилым драматургом, употребив все свои возможности, все свое обаяние, Милена попала в ее ателье. Заказала себе пару платьев и подгадала очередную примерку так, чтобы столкнуться с Вероникой Борзовской.

Милена пришла на примерку, одевшись нарочито сдержанно, в серо-зеленый деловой костюм, с гладкой прической, почти не накрасившись. Увидев Веронику, шагнула ей навстречу и смущенно, застенчиво залепетала:

— А ведь я вас знаю, Вероника Борисовна! Я читала вашу блестящую книгу об экономике переходного периода… как удачно, что я вас встретила! Дело в том, что я сейчас пишу дипломную работу, и мне хотелось задать вам несколько вопросов. Конечно, я понимаю, что вы очень заняты, но, возможно, вы найдете для меня буквально несколько минут…

Вероника засияла: все знакомые видели в ней только жену успешного бизнесмена, бесплатное приложение к Илье Борзовскому, и вдруг нашелся человек, которому интересна она сама — как личность, как ученый! А еще говорят, что молодые девушки в наше время — пустые и недалекие и их не интересует ничего, кроме денег и тряпок!

— Конечно, я с радостью отвечу на все ваши вопросы, — проговорила Вероника, покровительственно взглянув на новую знакомую, и договорилась с ней о встрече.

— Да, и вот еще что, — добавила Милена вполголоса, убедившись, что их не слышит портниха. — Этот цвет… вам больше подошел бы зеленый, ведь у вас такие красивые глаза…

«А она, пожалуй, права, — подумала Вероника, взглянув в зеркало. — Надо будет сказать Алле Николаевне».

Портниха Алла Николаевна редко прислушивалась к чужому мнению, и они с Вероникой едва не поссорились.

Через несколько дней Вероника Борзовская встретилась с Миленой на открытии выставки. Та задала ей несколько вопросов, произведя на жену Борзовского впечатление умной и приятной девушки. Они стали встречаться чаще и вскоре сделались настоящими подругами. И когда Милена на премьере в Большом как бы случайно столкнулась с четой Борзовских, Вероника представила ее своему мужу:

— Познакомься, Илюша, это Милена, она прекрасно разбирается в экономике переходного периода… кроме того, у нее безупречный вкус!

Борзовский с интересом взглянул на красивую девушку. Он ее прежде уже видел пару раз, но не думал, что они с Вероникой знакомы. Кажется, у нее действительно хороший вкус. И как она на него смотрит… Во всяком случае, раз она знакомая Вероники, ее можно безболезненно пригласить на вечеринку, намеченную на ближайший уик-энд…

Вероника Борисовна сделала все буквально собственными руками.

При всем своем уме, она была удивительно наивна и очень долго не замечала того, что видела вся Москва. Даже когда лучшая подруга захотела открыть ей глаза на шашни Ильи с хорошенькой экономисткой, она наотрез отказывалась верить.

Однако такое положение вещей совершенно не устраивало Милену. Она не собиралась оставаться любовницей Борзовского, она хотела стать его законной женой, а для этого нужен был скандал.

Борзовский был достаточно осторожен, и Милене пришлось приложить массу усилий, чтобы Вероника Борисовна застала их в совершенно недвусмысленной ситуации.

— Вероника, это совсем не то, что ты подумала… — бормотал Борзовский, торопливо застегивая брюки.

— Да? — переспросила Вероника, переводя взгляд с неверного мужа на коварную приятельницу. — Очень интересно! Наверное, это был профилактический медосмотр…

Если раньше жена категорически отказывалась верить в его измену, то теперь она отказывалась от любого компромисса. Смерив Милену презрительным взглядом, она заявила, что все дальнейшее общение будет происходить только через адвокатов.

В то бурное время в России адвокаты по бракоразводным делам еще не были настоящими акулами, они только отращивали зубы и мечтали о доходах своих западных коллег, так что Борзовский при разводе отделался, можно сказать, легким испугом. Отставная жена получила четырехкомнатную квартиру на Остоженке, приличное ежемесячное содержание и машину с шофером.

Милена добилась поставленной перед собой цели, она стала законной женой одного из самых богатых людей в стране. Наконец-то она почувствовала, что окончательно порвала со своим убогим прошлым, вырвалась из поселка городского типа с его серым небом и тоскливыми буднями…

Для нее началась новая жизнь.

Чтобы окончательно подвести черту под прошлым, она съездила в свой родной поселок, последний раз проехала по нему на длинном бронированном «мерседесе» с шофером и охранником, последний раз взглянула на обшарпанные пятиэтажки с вечно распахнутыми дверями, напоминающие лагерные бараки, на мелкий пруд с серой вонючей водой, на Дом культуры, покрытый еще более облупившейся серой краской, на чахлые кусты с серыми от пыли листьями.

Для своих родителей Милена выстроила неподалеку приличный коттедж, наняла прислугу, позаботившись, чтобы среди нее не было никого из прежних знакомых. Когда мать хотела нанять старую приятельницу, Милена резко отчитала ее.

— Но ведь она сидит без работы… — оправдывалась мать. — Ей очень бы пригодилось это место, да и мне со знакомым человеком было бы приятнее…

— Никогда не нанимай знакомых! — возражала Милена. — Ничего, кроме зависти и ненависти, ты от них не дождешься!

Родительскую квартиру она подарила подруге детства Татьяне, чтобы та смогла безболезненно уйти от пьющего мужа. Правда, Татьяна держалась с ней очень скованно, сбивчиво и настороженно благодарила, а насчет мужа замялась и пробормотала:

— Как же я его брошу… муж все-таки… жалко мне его… да что — пьет, а кто не пьет-то…

Только под конец разговора Милена заметила, что бывшая подруга стала теперь не розовой, как в детстве и юности, а серой, как все в этом поселке…

Напоследок она приказала шоферу остановиться возле их прежнего дома. Мужики в тренировочных штанах и застиранных майках играли возле крыльца в домино, пили портвейн. Они бросали на черный «мерседес» косые настороженные взгляды и тихо переговаривались. В их косых взглядах, в самих позах сквозила скрытая угроза.

— Домой! — приказала Милена.

Она стала для Борзовского хорошей, преданной женой.

Но и Борзовский по достоинству оценил ее: он понял, что красота Милены, ее несомненное обаяние и умение завоевывать людей могут быть очень полезны для его бизнеса. Она стала настоящей светской дамой, хозяйкой самого богатого и яркого дома в Москве. Ему нравилось наблюдать за ней, нравилось смотреть, как она понемногу окружает себя интересными людьми.

Милена создала настоящий салон, устраивала приемы, званые обеды, завела у себя «четверги».

Известные люди, артисты, писатели, политики относились к Милене с некоторым раздражением: на их взгляд, она была выскочкой, на ее «четвергах» было скучно.

«Тоска смертная, — жаловался приятелям знаменитый артист. — А попробуй не приди! Это ведь Борзовская!»

Говорят, что каждый человек хотя бы раз в жизни получает пятнадцать минут славы. У Милены Борзовской эти пятнадцать минут славы продлились несколько лет. Ее муж поднимался все выше и выше в списках самых богатых людей мира, публикуемых журналом «Форбс», сама она не сходила со страниц глянцевых журналов, московский «свет» вынужден был принять ее и признать не только своей, но и одной из «королев бала».

Но все это кончилось разом, в один далеко не прекрасный день.

Муж пришел домой в сильном расстройстве, с усталыми, измученными глазами и сказал, что завтра они уезжают в Лондон.

— Прекрасно, — отозвалась Милена довольно спокойно. Она любила Лондон, бывала там часто, у них был там замечательный загородный дом. Так что предстоящая поездка ее скорее обрадовала. — Прекрасно, — повторила она. — Поездим верхом, сходим в театр, на концерт…

— Ты не поняла, — проговорил Илья, подняв брови. — Возможно, мы уезжаем туда навсегда. Так что подумай, что с собой взять.

— Как это — навсегда? — опешила Милена. — Но мои «четверги»… на следующую неделю я пригласила Меньшикова… и вообще, у меня здесь вся жизнь…

— Вся эта жизнь кончилась! — раздраженно бросил Борзовский. — Если не хочешь ехать со мной — оставайся, но имей в виду, что потом я ничего не смогу для тебя сделать…

Илья всегда чувствовал ситуацию, и чувствовал ее немного раньше всех других. Он понял, что земля горит у него под ногами. Так горит иногда торфяник — незаметным подземным пламенем, которое вдруг неожиданно вырывается наружу, но когда оно вырвется — делать что-то уже поздно. Тогда бушующая стихия расправляется со всем, что попадается у нее на пути. Спасаться нужно заранее.

К чести Милены надо сказать, что она колебалась недолго.

Она сделала ставку раз и навсегда, поставила все на Илью Борзовского и не меняла своего решения, хотя знала, что найдутся другие претенденты на ее красоту и обаяние, претенденты достаточно влиятельные, удачливые, богатые… но только Илья испускал то, никому, кроме нее, не видимое золотое свечение.

— Я возьму с собой своего Кандинского. Это можно? — спросила она мужа.

— Это решаемо, — кивнул Илья и посмотрел на нее с новым интересом. Он ценил в людях умение быстро принимать решения.

В эту ночь Милена не сомкнула глаз.

Она понимала, что прежняя жизнь закончилась, начинается новая и ее ждет впереди неизвестность.

В Лондоне они жили не совсем так, как прежде: не так открыто, без прежнего размаха. Конечно, у Борзовского были деньги, но вовсе не такие большие, как прежде. Кроме того, они теперь соблюдали гораздо больше мер предосторожности, никуда не выходили без охраны, тщательно проверяли гостей и знакомых.

Милена придумала для себя новую игру, новую роль.

Теперь она считала себя женой декабриста, вслед за любимым мужем отправившейся в ссылку, и по этому поводу невероятно себя уважала.

Правда, их лондонский дом, богатый и уютный, ничем не напоминал убогие деревенские избы, в которых жили те женщины, да и сама столица Великобритании ничуть не была похожа на далекую Сибирь, но Милена не придавала значения таким мелким деталям. Она оставила великолепную, блестящую московскую жизнь, покинула постоянный праздник, на котором была королевой — а разве может женщина принести большую жертву?

Живущие в Лондоне российские бизнесмены и их жены сторонились Борзовских, как будто те были заражены страшными, смертоносными бациллами. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было — тесное общение с опальным миллионером могло оказаться опасным, как общение с чумным больным.

Милена попыталась взамен оборвавшихся российских связей завязать новые, английские, но это оказалось не так просто. Сдержанные, чопорные англичане настороженно относились к опальному русскому миллионеру, подозревали за ним криминальное прошлое. Им казались вульгарными манеры Борзовского, да и его очаровательная супруга, несмотря на свою красоту и шарм, не могла растопить лед в отношениях. Так что на ее долю остались такие же, как они с мужем, опальные переселенцы из России и некоторых других стран. Вообще после широкой московской жизни Милена чувствовала себя в лондонском доме как в тюрьме. Ей недоставало общения с яркими, интересными людьми. Зато очень много времени она теперь посвящала верховой езде, долгим прогулкам, полюбила театр.

Если прежде, в Москве, она посещала спектакли в основном для того, чтобы продемонстрировать новые наряды и драгоценности, посещала только нашумевшие премьеры, то теперь она начала разбираться в тонкостях актерской игры, предпочитала шекспировский репертуар, стала завсегдатаем театра «Олд-Вик», часто ездила в Стратфорт-он-Эйвон на спектакли Королевского Шекспировского театра.

И всюду — на верховой прогулке и на спектакле, на вернисаже и на коктейле у друзей — рядом с ней маячили силуэты охранников. Она настолько привыкла к их безмолвному присутствию, что перестала его воспринимать, не отличала одного охранника от другого, могла спокойно переодеваться в их присутствии.

И еще возле Милены и ее мужа маячили несколько постоянных персонажей, неизменных и надоевших, как лондонский пятичасовой чай или смена караула возле Букингемского дворца. Подручные мужа, его помощники, адвокаты, референты.

Самый неизменный, самый приближенный из них — Поляков, с его круглым, детским лицом, с его вечной улыбкой жизнерадостного идиота, с его постоянной маской, под которой она чувствовала хитрую и злую душонку. Поляков играл в свите Борзовского роль этакого Фигаро — брался за все, бросался выполнять любое поручение. Хотя числился он референтом, но не гнушался и мелких бытовых дел. Борзовский мог отправить его в аэропорт встречать какого-нибудь важного гостя, мог поручить достать какую-нибудь редкую книгу, найти хорошего конюха или тренера по фитнесу, мог посреди ночи послать за устрицами или шампанским, как будто для этого не было прислуги. Поляков усмехался и несся исполнять поручение. Так же охотно он выполнял мелкие поручения Милены — провожал ее в магазины и к портным, записывал к модному парикмахеру или визажисту. Правда, со временем Милена стала избегать Полякова: раз или два она ловила на себе его липкие похотливые взгляды, ничего не вызывавшие у нее, кроме раздражения и неприязни, ничего не задевавшие в ее душе.

Милена не раз предупреждала мужа: Поляков удивительно продажен, он может предать в любую минуту, на него нельзя рассчитывать, ему нельзя доверять.

Муж отшучивался: Поляков казался ему безобидным и забавным, он держал его при себе в качестве придворного шута, считал исполнительным и недалеким.

Когда Милена стала проявлять излишнюю настойчивость, Борзовский сказал:

— Да, он — продажное создание, но я и сам такой. Все люди продажны, дорогая моя, только у каждого — своя цена. И тем, кто не скрывает свою продажность, я гораздо больше доверяю: они честнее, не строят из себя мать Терезу. А Поляков… конечно, он продажен — но я купил его, купил давно, купил со всеми потрохами, и он будет мне верен, потому что это для него выгодно.

— Он будет верен, пока это для него выгодно! — поправила мужа Милена.

Как-то Илья уехал на несколько дней по делам в Шотландию, оставив Милену в лондонском доме.

Поляков остался с ней.

Вечером он притащился в гостиную, где Милена слушала музыку. Он сел на ковер возле ее ног, и она с удивлением поняла, что Поляков здорово пьян. Глядя на горящие в камине дрова, он начал вдруг жаловаться на свое одиночество, на то, что его никто не понимает и не ценит, что вся его жизнь проходит фактически в услужении, что у него нет ни своей семьи, ни собственного дома. Милена не слушала эти пьяные жалобы, но вдруг он обхватил ее колени и принялся целовать их, в то же время обливаясь пьяными слезами.

Милена оттолкнула его, вспомнила свою юность, прошедшую в захолустном поселке городского типа, извлекла из памяти трехэтажную матерную конструкцию и запустила ею в этого пьяного козла. Тем не менее он снова попытался облапить ее, и пришлось пару раз чувствительно врезать в болевые точки. Милена не зря регулярно посещала спортзал. После этого Поляков немного протрезвел и принялся многословно, сбивчиво оправдываться.

— Мне на твои извинения наплевать, — отмахнулась Милена. — Если ты боишься, что я расскажу Илье, — можешь успокоиться: я не собираюсь портить ему настроение. Но имей в виду: чтобы больше такое не повторялось! Если еще раз полезешь ко мне — я сделаю все, чтобы Илья тебя выкинул!

Как ни странно, после этого инцидента отношения у них стали заметно лучше, как будто они что-то раз и навсегда между собой прояснили.

Так было до тех пор, пока в их лондонском окружении не появился высокий, стройный мужчина с вьющимися светлыми волосами и ямочкой на подбородке.

Он приехал из России с каким-то непонятным поручением, пришел на прием к Борзовскому и долго говорил с ним при запертых дверях.

Милена с удивлением прислушалась к себе.

Что значит это учащенное сердцебиение? Что значит легкое покалывание в корнях волос? Что значат красные пятна, выступившие на ее щеках?

Неужели она, опытная и осторожная женщина, светская львица, опальная московская королева, лондонская изгнанница, проделавшая в своей жизни головокружительный путь наверх и столь же головокружительный спуск с горы, — неужели она влюбилась? Влюбилась, как глупая провинциальная девчонка, с первого взгляда?

Она, Милена Борзовская, встречавшая в своей жизни самых знаменитых, самых интересных мужчин планеты и сохранявшая совершенное спокойствие и полное самообладание, влюбилась в подозрительного типа с ямочкой на подбородке?

Нет, нет и нет! Это абсурд, это идиотизм. Она не может позволить себе такой глупости. Это — прямой путь назад, в поселок городского типа Воробьево. Единственное, что она могла сказать в свое оправдание, — это лондонская скука. Она затосковала от жизни в изгнании до такой степени, что заглядывается на первого попавшегося мужика…

Ко всей абсурдности этого предположения примешивалась еще одна неприятная мысль.

Милена могла голову дать на отсечение, что этот красавчик — бывший сотрудник ФСБ. У нее на этот счет отличный нюх. А у ее мужа с этой организацией сложились очень напряженные отношения.

Муж вышел из кабинета, ведя нового знакомца за локоть, представил ей:

— Солнышко, познакомься. Это Алексей Литовченко, он только сегодня прилетел в Лондон. Но, думаю, он останется здесь надолго, так что мы будем время от времени встречаться.

18 декабря 2006. Лондон

Павел остановился перед витриной небольшого антикварного магазина, расположенного на Бейкер-стрит, в нескольких шагах от знаменитого дома номер 221-б, в котором, если верить сэру Артуру Конан Дойлу, с 1881 по 1904 год проживали великий сыщик Шерлок Холмс и его верный помощник доктор Ватсон.

Павел толкнул дверь и вошел в магазин под мелодичный звон дверного колокольчика.

Если он ожидал увидеть здесь старинную мебель и произведения искусства, его ожидания были обмануты. Этот магазин с полным правом можно было назвать лавкой старьевщика, поскольку он был заставлен всевозможными предметами обихода и безделушками прошлого и позапрошлого веков, на взгляд Павла, вряд ли обладающими художественной или исторической ценностью.

Здесь были старые граммофоны с воронкообразной трубой и допотопные швейные машинки с ножным приводом, нещадно поцарапанные эбонитовые граммофонные пластинки и старинные театральные бинокли, отделанные перламутром, телефонные аппараты начала двадцатого века с ручкой, которую нужно было крутить, чтобы установить соединение, медные ступки для пряностей и старинные спиртовки. В углу стоял большой напольный глобус, старинный и очень красивый, но сильно поврежденный безжалостным временем. Там же висели несколько старых театральных афиш, реклама выступления тореадора на севильской арене, датированная 1923 годом, и настоящий советский плакат с суровым предупреждением «Болтун — находка для врага».

В общем, в этом магазине торговали не предметами искусства, а товарами для любителей стиля винтаж и просто для людей, желающих украсить и оживить новый дом какой-нибудь очаровательной старинной безделушкой.

На звон колокольчика из подсобного помещения вышла молодая женщина.

В этом пыльном и затхлом мирке старых вещей она показалась Павлу случайно залетевшей тропической птицей или бабочкой.

Черные волосы, сколотые перламутровым гребнем, яркие выразительные глаза, пышная юбка и пестрая шаль на плечах подходили скорее для карнавала где-нибудь в Севилье или Толедо, чем для полутемного магазинчика в туманном Лондоне.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — осведомилась женщина, бросив на Павла оценивающий взгляд.

— Меня интересует оружие… старинное оружие, — ответил Павел. — Дуэльные пистолеты и первые модели револьверов, особенно «смит-вессон», «адамс» и «гассер». Но больше всего я хотел бы найти многоствольный пистолет мастера Мариетта…

Павел следил за ее реакцией, и он был уверен: услышав, что его интересует оружие, женщина напряглась, возле ее губ четче обозначились морщинки. Однако, поняв, что ему нужны только старинные коллекционные модели, она заметно успокоилась, глаза ее потеплели, и она развела руками:

— К сожалению, сейчас не могу предложить вам ничего интересного… возможно, позднее… если хотите, оставьте мне свой телефон, и я сообщу, если найду что-нибудь по вашей теме.

— Я вряд ли надолго задержусь в Лондоне. Специфика моей работы связана с частыми разъездами. Так что будет значительно удобнее, если вы дадите мне свой телефон, и я позвоню вам, как только снова приеду.

— Хорошо. — Женщина достала из конторки визитную карточку и протянула Павлу.

Он прочел тисненную золотом вычурную надпись: «Лиза Лемон. Торговля предметами старины и антиквариатом».

Ниже были напечатаны два телефона и адрес.

— Благодарю вас, мисс Лемон, — проговорил Павел, спрятав визитку в карман.

Он вышел из магазинчика, прошел двадцать метров до знаменитого дома номер 221-б и зашел в расположенный на первом этаже ресторанчик «У миссис Хадсон».

Ресторанчик был совсем небольшой, всего на пять столиков, но его отличали домашний уют и искусно восстановленная атмосфера полуторавековой давности. Кружевные занавески на окнах, керосиновые лампы и белые крахмальные скатерти, синие фаянсовые чашки и тарелки, ярко начищенные медные сковородки и кофейники. Трудно было поверить, что всего в ста метрах отсюда кипит и бурлит жизнь огромного современного мегаполиса.

По утреннему времени посетителей здесь было совсем немного, и Павел занял столик у окна, откуда он мог хорошо видеть дверь антикварной лавочки. К нему подошла официантка, улыбчивая женщина средних лет в крахмальном чепце и белом переднике. Он заказал яичницу с йоркширской ветчиной и большую чашку кофе.

Очень скоро заказ был готов, но как только Павел отпил глоток кофе и приступил к омлету, он увидел, что дверь антикварного магазина открылась, Лиза Лемон вышла, повесила табличку «Закрыто» и быстрым шагом направилась к стоянке такси.

Павел вскочил, бросил на стол деньги и поспешил к выходу, сопровождаемый разочарованным возгласом официантки.

Лиза Лемон попросила шофера высадить ее у ресторана «Соверен» на Риджент-стрит. Двухметровый импозантный швейцар распахнул перед ней дверь, навстречу сразу же шагнул метрдотель, узнал, кто ее ждет, и проводил к угловому столику, за которым сидел загорелый, коротко стриженный мужчина лет сорока. Он поднялся навстречу Лизе, протянул руки.

В присутствии Пола Лиза преображалась.

Из тридцатилетней деловой женщины, владелицы магазина в центре Лондона, язвительной и остроумной столичной штучки она неожиданно для себя самой превращалась во влюбленную провинциальную девчонку, готовую хохотать каждой его шутке, краснеть, едва почувствовав его прикосновение, и мчаться по звонку на край света.

В общем, Пол был главным мужчиной ее жизни.

Беда была только в том, что он появлялся в Лондоне несколько раз в году, а все остальное время пропадал бог знает где — в Сомали и в Эритрее, в Кампучии и на Ближнем Востоке, в Колумбии и на Цейлоне…

Зато каждая их встреча превращалась для нее в самый настоящий праздник.

Лиза понимала, что ее возлюбленный занимается чем-то рискованным, опасным. Она никогда не спрашивала его об этом, но подозревала, что он — спецагент, что-то вроде Джеймса Бонда, и это придавало ему в ее глазах еще большее романтическое обаяние.

И еще — он был окружен атмосферой опасности, риска. Вот и сейчас, в этом дорогом, респектабельном ресторане, встречаясь с ней, он был не один — Лиза наметанным взглядом определила в коренастом мужчине, в одиночестве занимающем стол неподалеку, его телохранителя. Характерный взгляд, то и дело обегающий зал, напряженная поза, проступающие под пиджаком очертания пистолета…

— Здравствуй, тигренок! — проговорила Лиза, сжимая руки возлюбленного. — Откуда ты сейчас? Из Антарктиды? Из Камеруна?

— Тебя это действительно интересует? — Пол улыбнулся, склонил голову к плечу. От его улыбки сердце Лизы сладко замирало.

— Нет, — ответила она едва слышно. — На самом деле меня интересует только одно — как долго ты пробудешь в Лондоне… как долго ты пробудешь со мной…

К столу подошел официант, и Пол предостерегающе поднял руку.

Лиза давно привыкла к этим его конспиративным заморочкам. Она только усмехнулась и сказала:

— Сделай заказ сам, ты знаешь, что я люблю. А я пока пойду припудрю носик…

В дамской комнате она едва не столкнулась с высокой стройной девушкой. Пышные рыжие волосы — натуральные, отметила Лиза, голубые глаза, как у сиамской кошки…

Рыжеволосая красотка улыбнулась, отступила чуть в сторону, пропуская Лизу, поправила волосы.

Проходя мимо нее, Лиза не заметила, как та неуловимым движением приколола к краю ее яркой испанской шали крошечную булавку с микропередатчиком.

Через несколько минут Лиза вернулась за стол, повесила шаль на спинку стула, наклонилась к Полу и проговорила низким волнующим голосом:

— Тигренок, сколько у нас времени? Когда ты улетаешь?

— Через три дня, — ответил Пол, наливая в ее бокал «Шато Марго» девяносто восьмого года. — Меня ждут в Боливии…

— Тебя все время где-то ждут! — жалобно воскликнула Лиза. — А как же я? Про меня ты вспоминаешь раз в год!

Неожиданно из его кармана донеслась мелодия мобильного телефона.

Пол помрачнел, достал аппарат…

— Неужели даже сейчас ты не можешь забыть о делах, отключить мобильник? — Лиза готова была запустить в него тарелкой.

— Тсс! — Пол погрозил ей пальцем, поднес трубку к уху, послушал несколько секунд, затем проговорил: — Хорошо, я буду там через час…

Лиза едва не расплакалась:

— Через час? Ты прилетаешь ко мне с другого конца земли, чтобы через час снова куда-то умчаться?

— Не капризничай, детка! — Пол накрыл ее руку своей ладонью. — У меня очень важная встреча, но это ненадолго. Я снял на завтра номер в той сельской гостинице в Сент-Олбанс… помнишь, где мы встречали Рождество? Обещаю тебе, я вообще не возьму с собой мобильника! Там будем только мы вдвоем, только я и ты!

Через полчаса Пол Шепард расплатился и покинул ресторан, попросив Лизу не выходить сразу за ним. Дождавшись, когда любовник скроется, Лиза подозвала официанта и попросила:

— Принесите мне самый большой стакан джин-тоника… только, пожалуйста, совсем без тоника!

В другом конце зала высокая рыжая девушка сняла с уха гарнитуру плейера, спрятала ее в сумочку, положила на стол деньги и поднялась.

Элис услышала все, что ее интересовало.

Через час она встретилась с Павлом в отделе кукол огромного детского универмага «Хаммиз».

Дорогие куклы с искусно выполненными фарфоровыми лицами, в роскошных платьях и сафьяновых туфельках длинными рядами заполняли полки магазина. Здесь были куклы в нарядах восемнадцатого и девятнадцатого веков, в костюмах знатных турчанок и в разноцветных индийских сари. Молодые родители с маленькими нарядными девочками, солидные бабушки и дедушки бродили среди этого кукольного царства, выбирая подарки.

Павел стоял перед стеллажом, делая вид, что любуется куклой в костюме для верховой езды.

— Если вы еще раз позволите себе выдернуть меня на свидание без всякой конспирации, — начала Элис, подойдя неслышно к Павлу, — мы вынуждены будем расстаться. Я оборву все связи, и вы никогда меня не найдете.

— Это будет очень печально, но я как-нибудь научусь обходиться без вас, — рассердился Павел. — В конце концов, вы вовсе не обязаны мне помогать. Это мое дело.

— Ошибаетесь, — она понизила голос, — я помогаю вам, потому что мне нужно выяснить, кто убил моего…

— Вашего мужа? — поинтересовался Павел. — Или старик был вашим другом?

— Он был моим отцом, — одними губами проговорила Элис, — и другом тоже.

— Простите. — Заметив подозрительный взгляд мужчины напротив, Павел взял в руки куклу в платье невесты.

— Завтра они будут в Сент-Олбанс, — негромко проговорила Элис, отогнув кружевную фату и проверяя, хорошо ли закрываются у куклы глаза. — Я выяснила, он снял номер в гостинице «У старого викария» на имя мистера и миссис Лоуренс. И вот кое-какие материалы, которые помогут сделать его более разговорчивым…

19 декабря 2006. Сент-Олбанс, Хартфордшир

Гостиница «У старого викария» в Сент-Олбанс была одним из тех традиционных английских заведений, в которых ничего не меняется последние триста, а то и четыреста лет. То есть, конечно, здесь появляются все новинки, обеспечивающие постояльцам самые современные удобства и высокий уровень комфорта, но деревянные панели, оленьи рога над камином и синие фаянсовые супницы, кажется, точно такие же, как во времена Диккенса. И точно такая же английская кухня — традиционно тяжелая и невкусная.

За завтраком в Дубовой гостиной было малолюдно — мертвый сезон.

За угловым столиком сидели мистер и миссис Лоуренс — впрочем, Генри, исполнявший роль метрдотеля, официанта, бармена и прочей обслуги, поставил бы пять фунтов против дохлого хомяка, что никакие они не муж и жена. Слишком уж влюбленными глазами смотрела «миссис Лоуренс» на своего загорелого «мужа».

Возле камина сидел одинокий джентльмен, который приехал совсем недавно и заказал большую чашку кофе с молоком и корицей.

Лоуренсы доедали йоркширский пудинг, когда за стойкой зазвонил телефон. Генри снял трубку. Он думал, что звонит кто-то из старых клиентов, желающих заранее забронировать комнату на Рождество. Однако к телефону попросили миссис Лоуренс.

Дама была крайне удивлена, а ее муж развеселился:

— Видишь, детка, я отключил свой мобильный, но тебя все равно достали!

Дама раздраженно проследовала к стойке, взяла трубку, и лицо ее вытянулось.

— Мисс Лемон, — проговорил незнакомый женский голос, — в вашем магазине был пожар. По этому поводу у полиции есть кое-какие вопросы. Мы настоятельно просим вас приехать…

— Пожар? — переспросила Лиза. — Пожар в моем магазине?

Из трубки уже доносились короткие гудки, а она все еще стояла, уставившись на оленьи рога над камином.

Этот магазинчик был для нее всем — и главным занятием в жизни, помогавшим переносить постоянные отлучки Пола, и единственным источником существования. Но самое ужасное было то, что она не успела продлить страховку. Собиралась сделать это сегодня, но прилетел Пол, и Лиза обо всем забыла. Так что сейчас перед ней явственно замаячил призрак разорения.

— Что случилось? — Пол понял по ее лицу, что произошло что-то серьезное.

— Магазин… в моем магазине пожар… там полиция… я должна срочно ехать…

Услышав про полицию, Пол не предложил отвезти ее. Впрочем, Лиза его об этом и не попросила.

— Жди меня здесь, — решительно сказала она, направляясь к выходу. — Я постараюсь разобраться с этим и вернусь…

Едва «миссис Лоуренс» отбыла в Лондон, одинокий джентльмен, допивший свой кофе, помахал рукой «мистеру Лоуренсу» и спросил:

— Вы позволите чем-нибудь вас угостить? Например, виски?

— В такой час? — удивленно переспросил тот.

— А почему бы и нет? — отозвался незнакомец, подходя к его столу. — В конце концов мы можем считать, что сейчас не раннее утро, а очень поздний вечер!

— Нет, благодарю вас! — «Мистер Лоуренс» удивленно посмотрел на незнакомца, который уже бесцеремонно подсел к его столу.

— Однако какая приятная погода стоит, необычная для этого времени! — продолжал навязчивый незнакомец. — Можно подумать, что мы не в Англии, а где-нибудь… в Ливане!

«Мистер Лоуренс» удивленно поднял брови. Упоминание о Ливане показалось ему подозрительным. И сам незнакомец тоже выглядел подозрительно, этот неуловимый акцент… похож на славянский…

— Хотя нет, для Ливана, пожалуй, холодновато! А вы как считаете? — жизнерадостно спросил незнакомец.

— Никак не считаю. Никогда там не был. И вообще, прошу меня простить — у меня дела… — И «мистер Лоуренс» попытался встать из-за стола.

— Посидите еще минутку! — Навязчивый джентльмен придержал его за локоть. — Какие могут быть дела в этом благословенном месте! Здесь можно только отдыхать…

— Уверяю вас — у меня неотложные дела! — «Мистер Лоуренс» сбросил руку наглеца со своего плеча. — В конце концов, ваше поведение переходит всякие границы!

— А ваше? — Незнакомец наклонился к своему собеседнику и доверительно заглянул в его глаза. — Шон Рэйли считает, что ваше поведение граничит с предательством!

— Что? — Пол Шепард отшатнулся, как будто от удара. — Какой еще Шон Рэйли? Вы меня с кем-то спутали!

— Нет, мистер Шепард, я вас ни с кем не спутал! Вы отлично знаете Шона Рэйли, лидера боевой группы радикальной ирландской группировки, отколовшейся от ИРА…

— Вы меня определенно с кем-то путаете. — Лицо Шепарда скривилось, но он больше не пытался встать и уйти.

— Нет, я вас ни с кем не путаю. Это именно вы, мистер Шепард, пять лет назад подставили боевую группу Шона Рэйли. Вы привезли для него большую партию стрелкового оружия и взрывчатки, но на месте встречи ирландцев уже ждала полиция. Шону чудом удалось уйти. Конечно, я понимаю, что вы вынуждены были пойти на такой шаг — иначе вам грозили серьезные неприятности не только от полиции, но и от руководства ИРА, с которым вас связывали многолетние плодотворные отношения. Но мистер Рэйли имеет на этот счет другое мнение, и если он узнает, что найденный на месте перестрелки обгорелый труп принадлежит вовсе не вам, а вы, мистер Шепард, живы и здоровы, более того — ваш бизнес процветает и успешно развивается… боюсь, он не поймет ваших мотивов и может разъяриться! Вы ведь знаете этих ирландцев, мистер Шепард!

— Кто вы такой? Что вам нужно? — прошипел Пол Шепард, вглядываясь в лицо незнакомца. — Как я понимаю, вы к ирландцам не имеете никакого отношения. Если бы вы были человеком Рэйли, вы не стали бы тратить время на разговоры, а устроили бы пальбу…

— Вы правы. — Незнакомец кивнул. — Думаю, из двух ваших вопросов на самом деле вас интересует только второй. Кто я — вам по большому счету безразлично, да я все равно не представлюсь. Если хотите, называйте меня «мистер Икс». А вот что мне нужно… это я вам сейчас объясню. И кстати, объясню, почему для вас лучше договориться со мной. Впрочем, вы и сами об этом догадываетесь: если Шон Рэйли и его друзья узнают, что вы благополучно пережили ту историю пятилетней давности, они могут создать вам массу неприятностей. Думаю, вы справитесь, но жизнь ваша значительно усложнится…

Генри, который в данный момент исполнял роль бармена, а именно старательно перетирал бокалы, в первый момент немного насторожился: ему показалось, что два джентльмена за угловым столиком ссорятся. Больше того, он поставил бы два фунта против старого башмака, что сейчас может начаться настоящая драка. Возможно, подумал Генри, они болеют за разные футбольные клубы. Однако джентльмены быстро успокоились и заговорили вполголоса, как лучшие друзья.

— Итак, — неприязненно процедил Пол Шепард, — чего вы хотите от меня за молчание?

— Я хочу получить от вас небольшую консультацию. — Незнакомец держался так, как будто они встретились на международном конгрессе по актуальным вопросам корпоративного права.

— А именно?

— Я знаю, что в последнее время вы отошли от торговли стрелковым и вообще обычным оружием и сконцентрировались на поставках радиоактивных материалов…

Мистер Шепард ничего не ответил, но молчание его было расценено как согласие.

— Так вот, я хотел бы спросить вас, что вы знаете о каналах, по которым в Великобританию проник так сильно нашумевший в последние дни полоний-210?

Мистер Шепард отстранился от собеседника и посмотрел на него с недоверием, потом фыркнул, как кот, случайно намочивший лапы, и наконец громко расхохотался.

Генри, который все еще выполнял обязанности бармена, подумал, что один джентльмен рассказал другому хороший анекдот, и пожалел, что не слышал его.

Отсмеявшись, мистер Шепард наклонился к собеседнику и проговорил:

— Всякое случалось в моей жизни, но вот консультировать Скотленд-Ярд до сих пор не приходилось!

— Уверяю вас, я не имею к этой уважаемой организации никакого отношения! — заверил его собеседник. — И вообще я не работаю на государство. Я работаю на частное лицо, которое попало под подозрения в связи с этим делом и заинтересовано в том, чтобы отвести эти подозрения от себя.

— Впрочем, не все ли мне равно, на кого вы работаете… — протянул Пол Шепард, опустив взгляд. — Тем более что никакой серьезной угрозы эта информация не представляет.

Он побарабанил пальцами по столу и проговорил:

— В одном вы совершенно правы. Я действительно в последнее время интересуюсь оборотом радиоактивных материалов. И вряд ли кто-то другой так осведомлен о состоянии дел на этом рынке. Кроме того, вашему нанимателю в каком-то смысле повезло. Скажем, если бы нужно было отследить поставку оружейного плутония, это было бы куда сложнее: плутоний поступает на рынок из большого числа источников, и без профессионального лабораторного анализа вы бы не обошлись. С полонием дело обстоит значительно проще. Он мало где используется, во всяком случае, не в военной отрасли. Поэтому для меня и моих конкурентов он не представляет интереса. Небольшие его количества применяются в промышленности для снятия зарядов статического электричества. Получают полоний-210 в качестве побочного продукта при выделении радия из урановой руды. При этом из тысячи тонн руды получается всего сорок миллиграммов полония. Можно получить его и другим способом, но для этого требуется очень сложное и дорогостоящее оборудование: его можно изготовить путем облучения висмута в ускорителе элементарных частиц или в ядерном реакторе канального типа. Таких реакторов во всем мире немного: это канадский реактор CANDU, российский РБМК и английский канальный реактор. Все эти установки находятся под жестким контролем…

— Под контролем? — переспросил Шепарда собеседник. — Но совсем недавно в СМИ прошла информация об американской фирме, которая продает через Интернет различные материалы для любителей науки, учебных заведений и исследовательских организаций. Так вот, эта фирма предлагает небольшие количества полония-210 по 69 долларов за упаковку. У нее же можно приобрести «комплект юного ядерщика», включающий набор из трех источников радиации — полоний-210 (источник альфа-излучения), стронций-90 (бета-излучения) и кобальт-60 (гамма-излучения). Весь этот набор обойдется всего в 175 долларов. При этом покупка доставляется по почте, так что отследить ее довольно трудно… а вы говорите — под контролем!

— Не читайте газет. — Пол Шепард усмехнулся. — Или по крайней мере не используйте их как источник информации! Я прекрасно знаю, о какой фирме вы говорите. Это интернет-фирма «Юнайтед нуклеар», она действительно продает по почте радиоактивные материалы, но в таких ничтожных количествах, которые не представляют никакой угрозы. По этой причине комиссия по ядерному регулированию разрешила их продажу без лицензирования. Количество полония-210, при котором он становится ядом, примерно в пятнадцать тысяч раз больше, чем содержится в стандартной поставке… стоимость такого количества будет уже около миллиона долларов.

— Ну, я думаю, стоимость в данном случае не является определяющим фактором.

— Согласен, не является. Однако по данным самой этой фирмы, у нее приобретают всего две-три комплекта изотопов в три месяца, так что о продаже опасного для жизни количества полония не приходится говорить…

— Но кто-то мог постепенно накопить нужное количество…

— Сразу видно, что вы не разбираетесь в особенностях радиоактивных материалов! — перебил Шепард собеседника. — Период полураспада полония-210 составляет 138 дней, то есть через два года распадется 98 % исходного изотопа, а через четыре года от него останется одна тысячная. Так что хранить и накапливать его невозможно.

— Короче, вы хотите убедить меня в том, что нужного для отравления количества полония не существует в природе? Однако факт остается фактом: Литовченко отравили.

— Я ни в чем не пытаюсь вас убедить. Я только обрисовал вам картину, чтобы вы поняли две вещи: полоний не продается на черном рынке, и его производится очень мало во всем мире. Это не значит, что его вообще нет. Просто оперируют им в очень малых количествах. Так, наверное, самый большой поставщик этого металла — Россия — производит и поставляет через единственного уполномоченного поставщика американским фирмам-потребителям всего восемь граммов полония в месяц.

— Все же Россия? — переспросил Шепарда собеседник.

— В России очень развита атомная промышленность, — кивнул Шепард. — Однако я бы не останавливался на этих официальных поставках, поскольку они достаточно тщательно отслеживаются. А вот один интересный факт, связанный с полонием, я вам могу сообщить. — Шепард откинулся на спинку стула, перевел дыхание и продолжил: — Как я уже говорил, производство и продажа полония самого меня мало интересуют. Однако полоний может быть создан в тех же центрах, где и другие изотопы, применяемые в вооружениях. Один из таких центров расположен в небольшом городе под названием «Иркутск-18». Так вот, я по возможности отслеживаю все перемещения ведущих сотрудников этого центра, чтобы использовать… предоставляющиеся возможности. Не так давно один из ученых, работающих в этом центре, посетил международную конференцию в Праге. Я навел о нем справки, но выяснил, что для моего бизнеса этот человек не представляет интереса. Как я уже говорил, полоний-210 — не очень ценный для меня изотоп. Однако кого-то другого он, вероятно, заинтересовал. По крайней мере через несколько недель после пражской конференции этот человек бесследно исчез.

— Исчез? Что значит исчез?

— Исчез… растворился в воздухе… пропал… поищите другое слово, если все эти синонимы вас не устраивают. Я знаю, что люди часто пропадают без вести. Они становятся жертвами преступлений или несчастных случаев. Возможны разные варианты. Но когда дело касается физика-ядерщика, я не верю в случайности. Я подозреваю, что это исчезновение кем-то хорошо подготовлено и оплачено. Так что если вас интересует происхождение пресловутого полония — попробуйте расследовать исчезновение этого русского физика…

— Как его зовут? — В голосе любознательного собеседника звучал несомненный интерес.

— Как его зовут?.. — Шепард наморщил лоб. — Эти русские имена, они такие сложные… как же это произносится… если не ошибаюсь, Эндрю Лакутин… или нет, Лагутин…

Андрюша Лагутин старался не разочаровывать своих родителей.

Это началось еще в детском саду. Когда воспитательница старшей группы сказала им, что Андрюша сломал детскую железную дорогу, папа строго посмотрел на шестилетнего Андрюшу и сказал:

— Ты нас разочаровываешь.

Это раскатистое слово так напугало мальчика, что он проплакал целый вечер и решил, что такое не должно повториться.

В первом классе, чтобы не разочаровывать их, он старательно выводил палочки и писал буквы, потом терпеливо заучивал правила правописания шипящих и таблицу умножения. Все это было очень скучно, но необходимо — ведь он старался не разочаровывать родителей…

Правда, позже — кажется, в шестом классе — он открыл учебник физики Перышкина и неожиданно увлекся. Все эти лебедки и блоки, вся эта динамика и статика показались ему гораздо интереснее того, что происходило вокруг, а когда они дошли до электричества, Андрюша понял, что его жизнь приобрела настоящий смысл.

Теперь он действительно не разочаровывал родителей. И они, и учителя повторяли, что Андрюшу ждет большое будущее.

«Но ты не должен расслабляться, — повторял отец. — Только упорным трудом в этой жизни можно чего-то добиться. Ведь у нас нет возможности постоянно поддерживать тебя…»

Одноклассники играли в футбол на пустыре за гаражами, пробовали курить под лестницей, дрались по вечерам около катка — Андрюша решал задачи по разделам «Оптика» и «Теплопроводность».

Одноклассники слушали «Аквариум» и «Алису» — он побеждал на районных и городских олимпиадах.

Над ним посмеивались, его называли «ботаником», девочки смотрели сквозь него, как будто он был абсолютно прозрачным телом, но его это не слишком огорчало. Он занял первое место на городской олимпиаде и поехал на общероссийскую.

Пожалуй, только Володя, с которым они несколько лет сидели за одной партой, относился к нему достаточно серьезно и даже с некоторой долей уважения. Он тоже считал, что нужно уже сейчас думать о своем будущем. Правда, он не разделял мнение Андрюшиных родителей о том, что всего можно добиться собственным трудом, он сильно рассчитывал на помощь отца, который работал каким-то начальником, а сам в основном тоже слушал диски (так называли в то время виниловые пластинки) и довольно успешно приторговывал ими среди одноклассников.

Учительница физики оказалась женщиной весьма неглупой и рассудительной — очевидно, строгий и логичный предмет, который она преподавала много лет, в этом смысле хорошо на нее повлиял. Наблюдая за самым способным своим учеником, она решилась посоветовать родителям Андрея перевести его в физико-математическую школу. Родители воспротивились — школа была очень далеко, почти час езды на метро. Папа долго пожимал плечами и смотрел подозрительно — дескать, с чего это школа захотела избавиться от его вполне успевающего сына, пока физичка не потеряла терпение и не растолковала ему, называя вещи своими именами, что в этом коллективе, именуемом простой средней школой, у его сына нет ни одного шанса, что одноклассники единодушно считают его чокнутым изгоем, у него нет не только единомышленников, но и просто приятелей, потому что интересы его никогда не совпадут с интересами обычного ребенка пятнадцати лет — в меру ленивого, в меру хулиганистого, который если и читает на уроках книги под партой, то только фантастику, но уж никак не учебник Зисмана и Тодеса для студентов второго курса физического факультета. Физичка разошлась и даже повысила голос, хотя по характеру была женщиной спокойной и незлобивой. Но родители вняли голосу рассудка и перевели Андрюшу в физматшколу. Он не возражал — друзей, как уже говорилось, в классе у него не было, а за долгую дорогу в метро можно было прочитать много книжек по физике.

Художественной литературы он не читал вообще, из развлекательного чтива позволял себе только воспоминания великих ученых, преимущественно физиков.

В новой школе все было по-другому. Учителя тут были все люди неординарные, некоторые — знаменитые авторы классических задачников и учебников. Все без исключения любили свою работу, а также своих одаренных детей. Нельзя сказать, что дети все как на подбор собрались в классе гениальные — просто хорошие способные ребята. Все быстро передружились, только Андрюша опять отстал. Ему было некогда ходить со всеми в кино и обсуждать прочитанные книжки, он занимался физикой. Ребята оставили его в покое, никто не дразнил и не презирал, все относились с уважением к такой всепоглощающей страсти, однако в друзья никто не набивался. Ему тоже никто не был нужен — ни друзья, ни подруги. Девочки здесь были совсем не такие, как в старой школе. Они не красились, не визжали и не хихикали на переменах, не разговаривали нарочито капризным тоном. Тихие, худенькие, невысокого роста, погруженные в учебу, так что Андрюшина мама, рассматривая общую фотографию класса, только жалостливо качала головой.

В выпускном классе, однако, многое стало по-другому. Девочки выросли и неожиданно похорошели, ребята раздались в плечах и заговорили солидным басом. Физика и математика никак не мешали школьным влюбленностям.

Андрюша оторвал глаза от пятого тома теоретической физики Ландау — Лифшица и вдруг увидел, что на дворе весна и мартовское солнце запуталось в волосах Оли Кругловой, отчего они стали совершенно золотыми.

Нельзя сказать, что после констатации этого удивительного факта Ландау с Лифшицем были совершенно забыты, однако они в компании с Зисманом и Тодесом и даже трехтомным Ландсбергом немного сдали позиции.

Андрюша полюбил теперь разбирать очередную задачу у доски, когда доказательство получается красивое и лаконичное и он заканчивает запись округлым щегольским росчерком и бросает мел, а Оля Круглова смотрит ясными глазами, и на миг в них появляется самое настоящее восхищение.

Но только на миг. Все же в классе его недолюбливали.

Встречаясь со старыми одноклассниками во дворе, Андрюша едва кивал, только Володя умел его разговорить. Он заходил иногда к ним домой. Родителям Андрюши Володя нравился — он при встрече обаятельно улыбался, умел быть вежливым и даже вставал с дивана, когда мама Андрюши входила в комнату.

Во дворе к Андрюше намертво прилипла кличка Ботаник С Портфелем.

Правда, когда все закончили школу и в полный рост встал вопрос о поступлении в институт, бывшие одноклассники впервые взглянули на Андрея с некоторым уважением: ему было гарантировано поступление на физический факультет, а все остальные засели за учебники, чтобы не загреметь в армию.

Кое-кому из старых знакомцев не повезло на вступительных экзаменах, кое-кому пришлось надеть сапоги и гимнастерку. Володе с поступлением в институт помог его высокопоставленный отец.

Андрей поступил на физический факультет и был абсолютно счастлив. Его одноклассники разбрелись кто куда — теоретическая физика была тогда уже не в почете. Андрей же не колебался ни секунды: он будет заниматься только ядерной физикой. Мама пыталась его отговорить, приводя в пример героев старого фильма «Девять дней одного года» — там артист Алексей Баталов очень натурально изображал больного лучевой болезнью. Андрюша только отмахивался.

Годы учебы в университете промелькнули незаметно в занятиях физикой. Андрюша не разбрасывался на мелочи. Девушек на физическом факультете было мало, и те шли нарасхват. Андрюша на девушек не смотрел — ему было некогда. Оля Круглова поступила на экономический, и Андрей в ней разочаровался. Правда, она об этом не знала.

К окончанию института выяснилось, что настоящей наукой, в особенности ядерной физикой, занимаются не в больших городах, а в маленьких засекреченных поселках далеко за Уральским хребтом. Поэтому если Андрей после защиты диплома хотел добиться действительно серьезных результатов на выбранном поприще, он должен был оставить родителей, оставить ленинградскую квартиру и отправиться в городок под кодовым названием «Иркутск-18», которого не было ни на одной, даже самой подробной карте.

Родители уже не так радовались его увлеченности наукой, а после того как сын сообщил им, что уезжает, мама всерьез испугалась и едва не заболела. Папа как мужчина был более стойким, но и он пил вечерами сердечные капли. Они пытались убедить Андрюшу, что в большом городе тоже можно многого достичь, но было уже поздно: он привык не разочаровывать их, а для этого нужно было добиваться все более высоких результатов, брать новые и новые вершины.

Его увлечению наукой в немалой степени содействовало то, что в те времена он, как и все его коллеги, получал заметную надбавку к окладу. Кроме того, что еще важнее, снабжение в их закрытом городке осуществлялось по высшему разряду, они могли купить продукты и промтовары, каких не бывало ни в Москве, ни в Ленинграде, не говоря уже о других городах. Андрей и его единомышленники — люди высокой науки — нимало этому не удивлялись, а принимали как должное. Они, люди науки, работают на государство, и благодарное государство за это поддерживает их материально. Так и должно быть, страна дает понять всем, что наука, которой занимается Андрей, — самая нужная и важная. Так что он мог спокойно заниматься этой своей наукой, не задумываясь о мелких бытовых проблемах, не стоя после работы в многочасовых очередях за колбасой или сосисками.

Здесь же, в «Иркутске-18», Андрей встретил девушку, которая согласилась соединить с ним судьбу. Она была не ученой, просто скромной лаборанткой, зато очень привлекательной, с трогательным наивным взглядом голубых глаз и пухлой верхней губкой, придававшей ее лицу немного обиженное детское выражение. Надо сказать, что и здесь, в «Иркутске-18», он не слишком нравился противоположному полу, девушки его считали занудой и недотепой, но Ниночка, как звали его избранницу, поверила в большое будущее Андрея, да и надбавка к окладу сыграла не последнюю роль.

Он не был хорошим мужем, даже принимая во внимание солидную надбавку к окладу. Женщинам нельзя показывать, что в жизни их любимого мужчины существует более сильная привязанность. Женщины — собственницы, они хотят обладать мужчиной целиком и безраздельно. Они ревнуют мужей к друзьям, к работе, к матери, к детям от первого брака.

Нельзя сказать, что Ниночка безумно ревновала Андрея к работе — она видела, что здесь, в «Иркутске-18», много было таких, как он, да что там — почти все. Но муж ее никогда даже не делал вид, что он может поступиться ядерной физикой ради жены. Он в то время как раз начал заниматься новым многообещающим проектом — атомными энергетическими батареями для космических станций, времени катастрофически не хватало, и единственное, о чем он мечтал, — это чтобы в сутках было не двадцать четыре часа, а хотя бы тридцать шесть.

Детей у них не было, Нина не хотела обременять себя малышом, Андрей же просто об этом не думал. Он много работал, с утра до вечера пропадал в лаборатории, вечерами же торопливо, не чувствуя вкуса, съедал приготовленный женой ужин и садился за письменный стол. Думал, остервенело кусая карандаш, потом писал формулы на листках бумаги, нервно зачеркивал написанное, мял исписанные листки, потом вдруг хлопал себя по лбу, начинал, чертыхаясь, искать среди измятых черновиков нужную запись, снова строчил что-то на мятых листочках. Если Нина обращалась к нему с пустяковым бытовым вопросом, он отмахивался, мог даже обругать. Она развлекалась самостоятельно — уходила в гости к подругам, смотрела телевизор, он же работал до полуночи, чтобы вскочить чуть свет и мчаться в лабораторию, претворяя там в жизнь ночные свои идеи.

Так продолжалось несколько лет, пока в стране не начались кардинальные перемены.

Большая политика делалась в больших городах, у них же, в засекреченном «Иркутске-18», политикой никто не интересовался. Им было некогда, ведь все они были одержимы наукой, были Учеными с большой буквы. Все они мечтали сделать великое открытие, открытие века, все упорно шагали к своей Цели, так что за дело им было до тех, кто там произносит с экрана телевизора пустые слова?..

Как выяснилось, они были не правы.

Очень скоро надбавка к окладу перестала играть такую существенную роль, как прежде. Большие люди в Москве были заняты своими важными делами и забыли про далекий «Иркутск-18». Кроме этого, они забыли еще про многие такие же засекреченные города, про заводы, работающие на оборону, про шахтеров, про детские дома и больницы, про пенсионеров и инвалидов. В городе начались перебои со снабжением, и ученые стали голодать. У них не было ни подсобных хозяйств, ни особенных накоплений, они не откладывали деньги на черный день, а те, кто откладывал, оказались вдвойне не правы, потому что деньги обесценились и купить на них было нечего.

Андрей ничего не замечал, как всегда отмахиваясь от вопросов жены, пока однажды не разразился настоящий скандал. Ниночке понадобилось разбить стопку тарелок, чтобы он оторвался от своих записей и поднял на нее глаза. Она выкрикнула ему в слезах, что у нее больше нет сил бегать за продуктами и стоять в очередях, что еще немного — и им просто нечего будет есть.

Андрей долго не мог уразуметь суть проблемы, пока она не вырвала из его рук стопку листков и не бросила их на пол, растоптав ногами. Ведь он не смотрел по сторонам, не сидел вечерами у телевизора, слушая дебаты, и никогда не ходил в магазины.

«Что ты от меня хочешь? — раздраженно спросил он. — Я отдаю тебе всю зарплату, извернись как-нибудь…»

Ниночка отвечала, что зарплата его ничего не стоит, на нее ничего не купишь.

«Подтянем пояса, — сказал Андрей, собирая с пола свои листочки, — это все временные трудности…»

Жена посмотрел на него таким взглядом, что любой другой мужчина на месте Андрея обязательно бы забеспокоился. Таким взглядом смотрят женщины, когда принимают в душе серьезное судьбоносное решение. Таким взглядом смотрела английская королева Елизавета на своих придворных, когда собиралась подписать приказ о казни Марии Стюарт, таким взглядом смотрела Екатерина Вторая, когда повелела своим фаворитам братьям Орловым удушить собственного законного мужа Петра Третьего, таким взглядом, наверное, смотрела Медея на Ясона, когда решилась убить своих детей. Андрея же взгляд Ниночки совершенно не насторожил, он просто его не заметил.

Прошло еще какое-то время. Обиженное детское выражение на лице Ниночки все чаще превращалось в плохо скрытое раздражение. Она уже не верила в большое будущее Андрея и тоже стала считать его занудой, недотепой и законченным неудачником. Наконец однажды, вернувшись домой, как всегда, поздно после серьезного эксперимента, Андрей не застал дома Ниночку, а через несколько дней узнал, что она ушла от него к Стасу Лещинскому, никудышному физику, который организовал первый кооператив в «Иркутске-18» и очень успешно шил джинсы из польского материала.

Андрей болезненно переживал предательство Ниночки. Ушла тайком, как тать в ночи, думал он. Откуда взялось у него в голове такое старомодное выражение, он и сам не знал. Бросила его в трудную минуту. Когда все было хорошо, он ее вполне устраивал, а как только возникли некоторые, безусловно, временные трудности, она сбежала, даже не объяснив свой поступок. Ей стыдно, думал Андрей, она раскаивается в своем поступке. Больше всего его мучило то, что жена предпочла ему такую явную бездарность, как Лещинский.

Нельзя сказать, что у него полностью раскрылись глаза после ухода жены, однако вместе с ней из жизни Андрея ушел некоторый комфорт, а именно: скромный ужин каждый вечер и чистое белье раз в неделю.

Первый раз самостоятельно зайдя в продуктовый магазин, он очень удивился, застав там пустые прилавки и огромные очереди. На все вопросы, куда делись продукты, продавцы открыто хамили, очередь обидно смеялась, а одна женщина прямо в глаза назвала его психом. Он научился готовить жуткий гречневый концентрат, пахнущий машинным маслом, и серые толстые макароны с ядовитой томатной подливкой. Теперь можно было не отвлекаться на пустые разговоры с женой, и он полностью ушел в работу.

С каждым днем жить становилось все труднее. Оклада вместе с надбавкой едва хватало на насущные нужды, но не это было самым мучительным. Самое ужасное было то, что деньги на дорогостоящие научные эксперименты поступали с постоянными перебоями, да и те, что поступали, разворовывало институтское начальство. Андрей все больше мрачнел.

Многие вокруг него как-то устраивались, находили приработок вроде польских джинсов или чего-то подобного, те, кто сумел влезть в доверие к высокому начальству, жили и вовсе хорошо — делили какие-то гранты, суетились в коридорах власти, где всегда можно было что-то перехватить. Андрей считал все это унизительным, недостойным настоящего ученого и продолжал ходить на работу, надеясь, что все как-то утрясется, вернется к прежнему состоянию.

* * *

В теории эволюции Дарвина есть одна чрезвычайно интересная закономерность.

Разные виды животных в разной степени приспосабливаются к существующим условиям окружающей среды: одним эти условия идеально подходят, они устраиваются «с комфортом», успешно размножаясь и без зазрения совести подавляя окружающих, другие едва выживают на грани вымирания. Но как только условия меняются, именно те, кто был лучше всех приспособлен, вымирают в первую очередь, а те виды, которые едва выживали, словно получают второе дыхание и приспосабливаются к изменившимся обстоятельствам. Так когда-то динозавры населяли всю Землю, плодясь и размножаясь, вытесняя всех прочих животных и на суше, и в воде, и в воздухе, а первые млекопитающие прятались по норам, пугливо выглядывая оттуда и стараясь не попадаться на пути процветающих хозяев планеты. Однако стоило немного измениться климату, как процветающие динозавры вымерли в очень короткий срок, а запуганные, маргинальные млекопитающие быстро приспособились к резко новым условиям и завоевали освободившееся жизненное пространство.

Точно так же в нашей стране во время перестройки люди вроде Андрея, хорошо чувствовавшие себя в узкой нише своей относительно благоустроенной жизни, первыми упали под ударами перемен. Те же, которые до того с трудом выживали, перебивались от зарплаты до зарплаты, едва сводя концы с концами, сразу осознали необходимость измениться, найти новое применение своим силам. За прежнюю работу они не держались, потому что держаться им было, собственно говоря, не за что, и раньше других бросились в бурное, полное опасностей море свободного предпринимательства.

Андрей тосковал. По утрам он неохотно шел на работу, потому что делать там было особенно нечего. По вечерам он так же неохотно возвращался домой, потому что там его ждали пустая квартира, холодная постель и незаполненный холодильник.

Иногда он встречал Ниночку.

Она посвежела, детская обида на ее лице сменилась выражением искреннего самодовольства. У нее появились красивые наряды, каких не бывало в лучшие времена их совместной жизни, даже хорошенькая песцовая шубка. Видимо, Стас Лещинский не обманул ее ожиданий. Андрея она старалась не замечать.

Жизнь понемногу налаживалась.

Деньги на эксперименты стали приходить чаще. Правда, более заметная их часть оседала в руках начальства и приближенных к нему ученых, но этих приближенных становилось все больше. Только Андрей никак не мог найти свое место в новой жизни. Сам он говорил, что не может идти на компромиссы и поступаться принципами, хотя большинство окружающих считали его просто «упертым». Когда возникал на горизонте какой-нибудь перспективный грант, его обходили просто потому, что с ним всегда возникали проблемы — он не хотел писать грамотные, выгодные начальству отчеты, не умел и не желал подстраиваться под текущую конъюнктуру. Сам же Андрей привык считать себя обиженным и обойденным окружающими его научными ничтожествами и бездарностями. А годы шли, и он из молодого человека с бледным лицом и горящими глазами превратился в мрачного, хмурого мужчину с преждевременными морщинами и потухшим взглядом.

Наконец его направили на серьезную научную конференцию. Конференция проходила не в Париже, не в Милане, а всего лишь в Праге, так что особенно много желающих поехать на нее не нашлось, и тема была вполне подходящая, связанная с перспективами ядерной энергетики. Андрей порылся в своих разработках и нашел готовый материал для доклада.

Прямого самолета в Прагу не было, Андрей летел на конференцию с пересадкой в Москве, и эта пересадка произвела на него ошеломляющее впечатление.

Он провел в столице несколько дней, прогулялся по центру и увидел толпы куда-то спешащих хорошо одетых людей, увидел улицы, забитые дорогими иностранными машинами, увидел магазины с потрясающе красивыми и немыслимо дорогими вещами.

У себя в «Иркутске-18» он ничего подобного не видел, даже в кино, потому что в кино ходил вообще редко, а если и ходил, то на старые советские фильмы, в которых, разумеется, такого показать никак не могли.

Вокруг кипела и бурлила жизнь. И какая жизнь! Светились окна ресторанов и кафе, сквозь них были видны шикарные, ослепительно красивые женщины, сидящие за столиками в компании спокойных, уверенных в себе солидных мужчин, от которых так и веяло богатством и властью.

По широким проспектам бесшумно проносились дорогие автомобили с затененными стеклами, тормозили у величественных особняков с колоннами или у сверхсовременных бизнес-центров из стекла и металла, из них выскакивали шустрые молодые люди в свободных пиджаках, бросали вокруг настороженные рысьи взгляды, и только тогда осторожно вылезали из машин широкоплечие начальственного вида индивидуумы с внушительными животами и шли не торопясь, уверенно ступая по чистому тротуару, к стеклянным дверям, которые послушно распахивались при их появлении.

В магазинах Андрей с изумлением смотрел на дорогие шубы, висящие на плечиках, на витрины, заполненные бриллиантами, на всю эту роскошь, так настойчиво бьющую в глаза, призывающую к себе, кричащую о богатстве и счастье.

Он удивился, заметив в холле невзрачную личность в потертой куртке, с залысинами на лбу и больными глазами. И с трудом понял, что это он сам отражается в огромном зеркале. Очень давно он не видел себя в зеркале в полный рост. Дома жена оставила ему только маленькое поцарапанное зеркало в ванной, Андрей перед ним брился. На работе же пылилось большое зеркало в длинном полутемном коридоре. Оно было такое старое и засиженное мухами, что никому не приходило в голову пытаться что-то в нем разглядеть.

Это же зеркало было огромным и чистым. В нем не должны были отражаться такие личности, как Андрей, — затертые, измученные, неприкаянные… Неудачники, понял он. Было бы разумно, если бы зеркало вообще его не отражало. И люди проходили бы мимо него, как будто он — пустое место. Впрочем, они так и делали.

В министерстве ему сказали, что возникли какие-то проблемы с документами, нужно ждать несколько дней, и Андрей решил съездить в родной город Петербург, навестить родителей.

Там было поспокойнее. Не так шумно, как в Москве, не так много людей на улицах, а также дорогих машин, и не так сильно била в глаза роскошь.

Родители не столько обрадовались, сколько удивились его приезду. Отец постарел, ходил с палочкой, приволакивая ногу. «Три года назад у него был инсульт, мы ведь писали тебе», — сказала мама. Она тоже постарела и похудела, под глазами залегли темные круги. На Андрея мама смотрела с непонятным выражением — не то с жалостью, не то с покорностью, не то с упреком.

Стол был скудным. «Откуда чему взяться, — сказал отец желчно, — если мы на пенсии?» Андрей сказал, что он привык обходиться малым. И снова мама посмотрела с жалостью. Отец разглагольствовал о политике, сыпал именами, которые Андрей слышал едва ли не первый раз в жизни. Мама пыталась расспрашивать Андрея о его жизни, и он понял, что ему нечего рассказать. Про работу, про графики, формулы и эксперименты им было неинтересно. Отец нахмурился и хотел было сказать что-то резкое, но мама вмешалась и уговорила его прилечь в другой комнате, а Андрея попыталась отвлечь воспоминаниями о школьных товарищах.

Некоторые из них очень быстро сообразили, что профессия инженера после перестройки не слишком востребована, бросили прежнюю работу и устремились в свободное плавание по бурному морю бизнеса. Опять-таки некоторые в этом преуспели. А те, кто не преуспел, пошли работать по найму в крупные фирмы, это даже лучше, меньше ответственности и риска.

Кто-то переквалифицировался в программисты, кто-то уехал работать по контракту за границу, Оля Круглова работает по специальности заведующей отделом ценных бумаг крупного банка.

По маминым рассказам выходило, что все как-то устроились в этой жизни, и даже один сосед по двору — мальчик из неблагополучной семьи — попался на краже, отсидел свое, но вернулся. Кем он работает, мама не знает, но приезжает к родителям раз в неделю на «мерседесе», привозит полные сумки продуктов и разных необходимых вещей. В этом месте мама снова посмотрела на Андрея с тем непонятным выражением — не то с жалостью, не то с упреком.

Он отвернулся и спросил про Володю, но мама пожала плечами — про Володю она знала только, что после окончания института он очень быстро перевелся в Москву, а дальше след его потерялся.

Ночью он долго не мог заснуть. Возможно, виновата была его бывшая комната, наполненная воспоминаниями о прошлом. Он вспомнил, как сидел ночами за этим стареньким письменным столом и читал, читал книги по физике, как в душе его нарастал восторг от того, что он нашел дело, которому будет служить всю жизнь, как ему было интересно погружаться в удивительно логичный мир теоретической физики, и даже ночью ему снились формулы, графики и кривые.

К утру в душе Андрея что-то изменилось, что-то сломалось. Впервые к нему в голову закралась крамольная мысль: а может быть, он как-то неправильно жил? Но в чем он ошибся? Он только хотел заниматься любимым делом и чтобы ему не мешали… Однако окружающая действительность твердит ему, что он был не прав.

Он постарался отогнать эту мысль от себя, заменив ее более привычной: это не он неправильно жил, а кто-то злонамеренный обманул его, отнял у него молодость и вообще всю жизнь…

Прощание с родителями было холодным, он так и не нашел у себя в душе нужных слов. Да откуда им быть, если он давно уже перестал считать родителей близкими, еще с юности, когда они не поняли его страсти к физике.

К счастью, вскоре он прилетел в Прагу и с головой погрузился в работу конференции. Но и здесь его преследовало ощущение явной несправедливости: его коллеги из других стран производили впечатление людей вполне обеспеченных, можно даже сказать — состоятельных. На них лежал такой отчетливый оттенок западного лоска, что Андрей остро почувствовал ту же глухую обиду.

Почему он так обделен?

Или — точнее — кто его так обделил?

Самым же болезненным ударом по его самолюбию оказалась встреча со старым знакомым.

Это был его одноклассник Володя. Он находился в Праге по каким-то собственным делам. Встретились они с Андреем случайно, в холле гостиницы. Володя выглядел как преуспевающий западный бизнесмен, да, собственно, таким он и был. Он заметно обрадовался старому знакомому, пригласил его в гостиничный бар. Они выпили что-то такое, чего Андрей никогда не пробовал. Собственно, он не мог сказать, было ли это вкусно, но это было так непривычно… он чувствовал себя героем фильма из западной жизни. Впрочем, Андрей очень мало разбирался в напитках, выпивал вообще крайне редко, и спиртное подействовало на него неожиданно сильно.

Он сделался удивительно болтлив, принялся рассказывать о своей работе, о том, какой он важный и незаменимый специалист. И тут же проскользнула его давняя, глубоко спрятанная обида.

— Я работаю с редчайшими изотопами! — говорил он, схватив одноклассника за лацкан пиджака. — Это очень опасно! Если ничтожное количество этого изотопа попадет в организм — мучительная смерть гарантирована! И при такой опасной и важной работе я даже не имею машины!

— Это действительно несправедливо! — проговорил Володя, и взгляд его сделался задумчивым.

Он махнул рукой официанту, заказал еще по одному коктейлю.

— Представляешь, если хотя бы доля миллиграмма этого изотопа попадет в организм, он изнутри изрешетит все клетки, все органы! Излучаемые им тяжелые альфа-частицы буквально рвут в клочья молекулы ДНК и РНК, белки, хромосомы… в первую очередь поражаются печень и костный мозг, где постоянно необходим синтез белка и обновление клеток. Смертельная доза — кристаллик соли на кончике иглы, и при получении этой дозы всякое лечение бесполезно, никаких противоядий не существует, мучительная смерть неизбежна! И с такой гадостью я вынужден работать каждый день!

Володя перегнулся через стол и в упор посмотрел на Андрея:

— Но этот изотоп, о котором ты говоришь… ведь он, наверное, очень тщательно охраняется?

— Ха! — Андрей презрительно скривился. — Если бы я захотел, я без проблем вынес бы любое количество за пределы института! Я же там всех знаю…

— Но изотоп радиоактивен, значит, его очень легко обнаружить счетчиком Гейгера…

— Володя, я удивляюсь твоему невежеству! — возразил Андрей неожиданно трезвым голосом. — Ведь я уже сказал, что этот изотоп является источником тяжелых альфа-частиц, а счетчик Гейгера фиксирует только проникающую радиацию, то есть гамма-излучение… ведь ты должен знать разницу!

— Да-да, конечно… это очень интересно… — Володя потер руки и снова подозвал официанта.

Потом он подхватил пьяного одноклассника и куда-то его повез.

Андрей видел все как сквозь мутное стекло, и у него было отчетливое чувство, что это происходит не с ним, а все с тем же героем западного фильма, к которому он, Андрей Лагутин, физик-ядерщик из «Иркутска-18», имеет очень отдаленное отношение.

Они оказались в шумном, ярко освещенном заведении, играла ритмичная волнующая музыка, на маленькой эстраде танцевала женщина. Таких женщин Андрей никогда в жизни не видел. Да, собственно, кого он видел, кроме своей Ниночки? Эта женщина на эстраде извивалась, накручиваясь на высокий сверкающий шест, и сбрасывала под музыку одежду. Это было невероятно, восхитительно! Андрей громко хлопал и подпевал.

Потом что-то сместилось, они были уже в маленьком кабинете, и женщина танцевала только для него. Впрочем, кажется, это была уже другая женщина, но это не играло никакой роли. Андрей хлопал и тянулся к ней губами, женщина смеялась и шутя грозила ему…

— Ты не знаешь, кто я такой! — кричал Андрей, пытаясь усадить ее к себе на колени. — Я великий физик, без пяти минут нобелевский лауреат!

Женщина смеялась, говорила что-то на непонятном языке, потом выскользнула из комнаты.

Снова что-то сместилось, и Андрей оказался в большой комнате, перед вращающимся колесом рулетки. Он объяснял элегантному негру, как нужно играть, используя теорию вероятностей. Негр недоверчиво улыбался. Андрей ставил на черное, но выпадало почему-то только красное. Он снова ставил на черное, но вопреки всякой теории снова выпадало красное. Андрей громко выругался, опять поставил на черное, но на этот раз выпало зеро. Он закричал, что его обманывают, и очень скоро оказался на улице, под проливным дождем.

* * *

Проснулся он поздним утром, с ужасной головной болью. Рядом с его постелью сидел Володя, укоризненно качая головой.

— Дорогой мой, — проговорил одноклассник, убедившись, что Андрей проснулся, — ты совершенно не умеешь пить. И совершенно не умеешь играть.

— На чем играть? — спросил Андрей, пытаясь вспомнить вчерашний вечер.

Вспоминалась почему-то только вульгарная девица, размахивающая в воздухе кружевным лифчиком.

— Не на чем, а во что, — поправил его Володя. — Ты совершенно не умеешь играть в рулетку. Впрочем, в покер тоже. Главное правило всех азартных игр — если удача от тебя отвернулась, немедленно покидай игорный стол. Удача — капризная особа и очень не любит излишне настойчивых. Главное правило — никогда не отыгрывайся.

— Не понимаю… — пробормотал Андрей, потирая виски. — Господи, как голова болит! Дай мне таблетку аспирина…

— Аспирина? — переспросил Володя. — Может быть, лучше чего-нибудь покрепче?

Он плеснул в стакан немного виски, бросил пару кубиков льда и протянул однокласснику:

— На, подлечись… тебе понадобится здоровая голова.

Андрей влил в себя спиртное, на зубах захрустел лед. Он скривился, но головная боль действительно прошла, комната, до этого плавно покачивавшаяся, пришла в равновесие, и в памяти начали восстанавливаться кусочки вчерашнего вечера.

Элегантный негр… стопки фишек… вращающееся колесо рулетки… насмешливый голос крупье… и еще какой-то человек — смуглый, вертлявый, с тонкими черными усиками…

— Господи! — Андрей потряс головой, и перед глазами снова все поплыло. — Где я вчера был?

— Сначала мы с тобой поехали в стрип-клуб, — сообщил Володя, подливая приятелю еще на два пальца виски. — Там ты устроил дебош, кричал, что ты — лауреат всех существующих премий, и требовал к себе особого отношения… тебя отвели в отдельный кабинет, ты заказал приватный танец…

— Господи! — повторил Андрей. — А кто за это заплатил?

— Я, конечно, — усмехнулся Володя. — Но это тебя не должно волновать. Пусть это будет моим маленьким подарком…

— Спасибо! — Андрей облегченно вздохнул.

— Повремени с благодарностями! — Володя поморщился. — На этом твои вчерашние приключения не закончились. Ты отправился в казино. Я пытался тебя увести, но ты орал, что я — ничтожество, жалкий неудачник и недостоин дышать с тобой одним воздухом, а потом полез драться, так что, извини, я психанул и уехал…

— Боже мой! — Андрей схватился за голову. — Извини… мне так стыдно… я был пьян…

— Повремени с извинениями! — Володя протянул ему стакан и добавил: — Самое интересное впереди! Ты лучше выпей еще немного, это поможет тебе справиться со стрессом!

— Со стрессом? — как эхо повторил Андрей. — А что… что случилось потом?

Перед его глазами снова встали элегантный негр, колесо рулетки и подлые усики вертлявого брюнета.

— Ты выпей, выпей! Потом ты стал играть… первое время тебе удивительно везло, как часто везет новичкам, и ты принялся убеждать окружающих, что знаешь, как выигрывать в рулетку. Тобой даже заинтересовалась служба безопасности. Но потом ты начал проигрывать и проиграл довольно много…

— Сколько? — Андрей сжал руки, ожидая приговора.

— Много, старик, много… даже по моим меркам много… ты проиграл восемьдесят тысяч евро!

— Сколько? — По лицу Андрея разлилась смертельная бледность. — Сколько, ты сказал?

— Сколько слышал, старик, сколько слышал. Восемьдесят тысяч европейских рублей.

Андрей в ужасе принялся в уме пересчитывать такое количество евро на рубли, но забыл, какой курс, запутался в подсчетах и окончательно бросил это дело. Володя смотрел с мягким укором, его светлые волосы, вчера аккуратно причесанные, сегодня слегка растрепались, и он стал похож на себя в детстве. Вообще он мало изменился.

— Но… но откуда я их взял, эти деньги? Ведь у меня ничего не было? — В голосе Андрея зазвучали недоверие и смутная надежда, что все это еще может оказаться шуткой бывшего одноклассника, розыгрышем. Дешевым, глупым розыгрышем…

— Ты опять повторял всем окружающим, что ты — великий физик… лауреат всевозможных премий… и у тебя была карточка приличного отеля, в котором живут участники конгресса… поэтому владелец казино приказал открыть тебе кредит.

— Боже мой! Что же делать? Что же теперь делать?

Андрей уставился в стену, словно надеялся прочесть на ней какие-то спасительные советы, инструкции по поведению в таком ужасном, безнадежном положении. Однако на стене никаких инструкций не было, там висела только гравюра с видом Карлова моста.

Дверь открылась, и в комнату вошел человек.

Это был тот самый вертлявый брюнет с тонкими омерзительными усиками, но теперь в его глазах была не угодливая насмешка, как минувшей ночью, а мрачная скука, как будто ему смертельно надоело то, чем приходится заниматься изо дня в день. И еще в этих глазах была недвусмысленная угроза.

Брюнет заговорил по-английски, но Андрей, который довольно неплохо объяснялся с коллегами по ядерной физике и читал иностранную научную литературу, совершенно не понимал того, что говорил ему этот ужасный человек. Понял он только «восемьдесят тысяч» и еще какие-то чудовищные угрозы…

— Чего он хочет? — Андрей повернулся к однокласснику, как к переводчику, но на самом деле он видел в нем свою последнюю надежду.

— Он хочет получить свои деньги.

— Но где я их возьму? Что мне делать?

В голосе Андрея звучала мольба.

— Не знаю, старик, не знаю… это очень опасный человек, с ним лучше не ссориться… — протянул Володя.

— Но как же мне быть? Посоветуй мне!

На самом деле эта фраза значила «спаси меня», и оба это поняли.

Володя развел руками, вздохнул и проговорил:

— Не знаю, чем я могу тебе помочь. Таких денег у меня нет… я имею в виду свободных денег…

Он задумался, затем поднял голову и улыбнулся, как будто ему пришла какая-то блестящая идея.

— Пожалуй, я нашел выход!

— Какой? — Андрей смотрел на него, как безнадежно больной смотрит на врача.

Володя повернулся к наглому брюнету и заговорил с ним по-английски. Андрей снова перестал понимать разговор, только время от времени в нем звучало слово «деньги».

Брюнет с сомнением покачивал головой, наконец он кивнул, как будто принял какое-то решение.

Володя повернулся к бывшему однокласснику и радостно сообщил:

— Ну вот, он согласился!

— Согласился… на что? — переспросил Андрей, переводя взгляд с одного на другого.

— Ты вчера рассказывал мне, что имеешь доступ к изотопу полоний-210, — начал отвечать Володя. — Больше того, ты сказал, что легко можешь вынести некоторое количество за пределы своего института. Так вот, Пабло согласился повременить с твоим долгом. Подождать, пока ты привезешь полоний. Под мою гарантию, разумеется.

— Что? — Андрей решил, что ослышался. — Что значит — привезу полоний? О чем ты говоришь?

— Не делай вид, что не понимаешь! — раздраженно прервал его Володя. — Ты, кажется, просил меня о помощи. Я нашел приемлемый выход. Теперь ты строишь из себя оскорбленную невинность. Если не хочешь — я уйду, и разбирайся с Пабло один на один… ничего другого я все равно предложить тебе не могу!

Пабло что-то сказал Володе. На лице его было равнодушие, которое грозило перейти в холодную угрозу. Володя развел руками и поднялся.

— Постой! Не уходи! — взмолился Андрей. Ему страшно было остаться один на один с этим опасным человеком. — Постой! Но ведь это… ведь это преступление!

— Ничего другого я тебе не могу предложить! Вчера нужно было думать… когда ты делал безумные ставки, когда кричал, какой ты крутой и великий!

— Но я не смогу… меня поймают…

— Знаешь, дорогой, ты меня уже утомил! Я пытаюсь вытащить тебя из ужасных, действительно ужасных неприятностей, а ты изо всех сил сопротивляешься! В конце концов, это просто непорядочно!

— Да… я понимаю… — Андрей лихорадочно искал выход. — Хорошо… я попробую…

— Ты не можешь попробовать, — внятно проговорил Володя. — Ты должен сделать это.

Андрей не сводил глаз с Пабло. Этот человек вызывал у него невыносимый ужас. Только бы он ушел… только бы уехать отсюда, вернуться домой, к себе…

Теперь «Иркутск-18» казался ему раем земным, оазисом покоя и безопасности, и Андрей готов был пообещать что угодно, только бы вернуться туда.

— Хорошо… — проговорил он, потупившись. — Я это сделаю…

Володя снова переговорил с Пабло, тот кивнул, пристально посмотрел на Андрея и вышел из комнаты.

Андрей облегченно вздохнул.

— Слава Богу… — проговорил он, ни к кому не обращаясь.

— Подожди радоваться, — остудил его Володя. — Ты должен отчетливо понять свое положение. Свое и мое. Я поручился за тебя, поэтому целиком и полностью завишу от твоей порядочности и сообразительности. Если ты не привезешь полоний… мне будет очень, очень плохо. Ты видел Пабло. Зато если ты привезешь изотоп… кстати, я тут навел справки. Если ты привезешь хотя бы миллиграмм полония, буквально несколько кристалликов содержащей его соли, — по рыночным ценам это стоит примерно полмиллиона долларов. Так что ты не только рассчитаешься с долгами, тебе еще кое-что останется. Пабло, конечно, придется заплатить больше, он возьмет с тебя проценты за ожидание, теперь ты должен ему сто пятьдесят тысяч. Ну и мне, старик, тысяч пятьдесят причитается за риск… надеюсь, ты не возражаешь?

Андрей, который тупо смотрел в стену, так же тупо помотал головой.

— Ну вот и отлично! Все равно тебе останется триста тысяч, а это, уверяю тебя, отличные деньги!

«Только бы уехать. Только бы уехать отсюда! — единственная мысль билась в голове Андрея. — Только бы вернуться домой!»

Он соглашался на все, лишь бы выбраться из этого сверкающего, яркого ада, в котором для него и таких, как он, нет места…

К счастью, конференция скоро закончилась, и Андрей отправился в аэропорт. Володя приехал проводить его и на прощание, выразительно взглянув, проговорил:

— Я на тебя очень рассчитываю!

Андрей кивнул и пошел на паспортный контроль.

Вернувшись к себе в «Иркутск-18», он испытал двойственное чувство.

С одной стороны, по сравнению с ослепительной европейской и даже московской жизнью здесь ему все показалось еще более мрачным, унылым и бедным, чем прежде.

Зато с другой стороны, все здесь было надежным, устойчивым, привычным и безопасным. Здесь он мог не ждать ужасных неожиданностей, которые подстерегали его в Праге за каждым поворотом.

Скоро он втянулся в прежнюю монотонную жизнь, и поездка на конференцию стала казаться ему сном. Все эти стрип-бары и казино, эти элегантные негры и бандиты с черными усиками — все это не имело к нему никакого отношения. Как и немыслимая по здешним меркам сумма долга.

Андрей успокоился и принялся жить своими прежними заботами и переживаниями. Снова шустрый сотрудник четвертой лаборатории выхватил у него из-под самого носа грант, снова начальство не давало денег на модернизацию экспериментальной установки…

Так прошло две недели.

Андрей сидел дома, грыз сушку и обдумывал схему очередного эксперимента, когда вдруг тревожно зазвонил телефон.

Андрей взволновался: звонили ему домой очень редко, а если звонили — это обычно значило, что случилась какая-то неприятность, например, в лаборатории стряслось какое-то ЧП.

Он схватил трубку и произнес:

— Что случилось?

— Пока ничего, — ответил смутно знакомый голос. — Но время идет, а от тебя ни слуху ни духу.

— Это ты? — Андрей узнал голос бывшего одноклассника, и сердце его упало.

Перед его глазами как в калейдоскопе замелькали яркие картинки: вульгарная девица с лифчиком в руке, вращающееся колесо рулетки, мерзкие усики и волчий оскал Пабло — все то, что он уже привык считать кошмарным сном.

— А ты ждал звонка от кого-то другого? — В голосе Володи прозвучала насмешка. — Ну, извини, старик, если я тебя разочаровал! Но, если честно, ты меня тоже немного разочаровываешь. У меня складывается впечатление, что ты забыл о нашей договоренности.

— О какой договоренности? О чем ты говоришь? Ты не понимаешь, чего просишь от меня!

— Нет, старик, это ты не понимаешь. Я поручился за тебя, гарантировал возврат долга — а такими вещами не шутят.

«Ты сам виноват, — хотел сказать Андрей. — Если бы не встреча с тобой, ничего бы не случилось…»

Но эти слова застряли у него в глотке, он просто не смог их произнести.

— Кстати, если ты думаешь, что теперь это только моя проблема, то ты ошибаешься. У нашего смуглого знакомого большие связи… по обе стороны Уральского хребта. Так что лучше не пытайся шутить с ним. Лучше не пытайся.

— По телефону… разве можно говорить об этом по телефону? — слабо сопротивлялся Андрей.

— О чем? — Слышно было, как Володя на другом конце провода усмехается. — Разве мы с тобой говорим о чем-то предосудительном? Да ни в коем случае! Просто два старых приятеля болтают о том о сем после недавней встречи!

Володя повесил трубку, но Андрей еще долго сидел, тупо глядя перед собой. То, что он отбросил от себя, то, что считал кошмарным сном, вылезло наружу и стучалось в его дверь. Володя угрожал ему — спокойным, доброжелательным голосом, но угрожал.

И тут Андрей задумался, кто же он такой? И есть ли у его бывшего одноклассника возможность и вправду испортить ему жизнь? Или даже отнять ее… Андрей со стыдом сообразил, что так и не успел расспросить Володю, чем же он занимается. Вид он имел совершенно западный, это было понятно даже такому неопытному человеку, как Андрей Лагутин. Стало быть, работа его связана с частым пребыванием за границей. Деньги у него есть, и, видимо, большие, стало быть, и возможности есть. Однако связи сомнительные: тот, с усиками — самый настоящий мафиози, просто как с экрана сошел! Однако угрожают-то ему не как в кино…

Впрочем, может быть, это пустые угрозы?

Здесь, в «Иркутске-18», Европа и все, что там происходит, казалось далеким и нереальным, как потусторонняя жизнь.

На следующее утро Андрей подходил к проходной, когда навстречу ему попался странный человек в коротком черном пальто и надвинутой на глаза кепке.

— Мужик, где тут Инструментальная улица? — спросил он, ухватив Андрея за локоть.

— Инструментальная? Это далеко, это вам нужно на троллейбусе… — пробормотал тот бесцветным, вялым спросонья голосом и попытался вырвать руку.

Однако незнакомец вцепился в нее как клещ.

— Привет тебе от Володи, — зашептал он прямо в ухо. — Про должок напоминал. Велел сказать, что времени у тебя ровно неделя. Сделаешь, что велено, я с тобой снова встречусь и передам ксиву и билеты…

— Какую ксиву, какие билеты? — испуганно залопотал Андрей. — Вы меня с кем-то…

— Спасибо, мужик, спасибо! — радостно и громко произнес незнакомец. — На троллейбусе, значит? Спасибо!

Он улыбнулся, сверкнув золотым зубом, и выпустил наконец затекшую руку Андрея. Андрей припустил к проходной, но перед самой дверью воровато оглянулся.

Человек в кепке стоял на углу, руки в карманы, и пристально смотрел на Андрея. Перехватив его испуганный взгляд, он улыбнулся широко и нагло, на всю улицу сверкнув зубом. Улыбка эта ясно показала Андрею, что никуда он не денется, сделает все, что велят.

«Ну, допустим, сделаю, — думал Андрей, поднимаясь на четвертый этаж лабораторного корпуса. — А почему, собственно, не сделать? Кому и чем я обязан? Меня обошли везде, где только можно. Мне недодали всех житейских благ… собственно, у меня украли саму жизнь! И теперь, когда я попал в такой чудовищный переплет, разве кто-то помог мне? Разве кто-то протянул мне руку помощи? Нет, в этой жизни каждый за себя, каждый умирает или выживает в одиночку. И я имею полное право сделать что-то для спасения своей собственной шкуры. Да еще и останется мне кое-что на хорошую жизнь».

Он остановился на площадке, пораженный своими мыслями. Неужели это он, Андрей Лагутин, талантливый юноша, способный человек, многообещающий ученый, как говорили про него когда-то, неужели он решился на преступление?

А что ему еще остается делать? Его все бросили и предали — жена, родители, наука. Уход жены он смог пережить, потому что, если честно, никогда ее сильно не любил. Родители — чужие люди, им никогда не понять друг друга. В юности отец требовал от него высоких результатов, прикрывался громкими словами — хочу, дескать, чтобы ты, сын, стал порядочным человеком и не разочаровывал меня! Вот он стал порядочным человеком, и кому от этого хорошо? Теперь все громкие слова выветрились из лексикона отца, ему на старости лет хочется вкусно есть и мягко спать, так отчего же было не отбросить лицемерие и не объяснить сыну в свое время, как правильно строить жизнь? И наука здесь совершенно ни при чем.

Наука — вот кто предал его сильнее, вот отчего больнее всего. Он отдал ей все, все свои силы и способности, да что там — всю жизнь, а его выбросили на обочину, как ненужный старый башмак!

Так что с этого времени он считает себя совершенно свободным от обязательств.

Обещанные Володей триста тысяч евро остатка казались Андрею немыслимой, грандиозной суммой, которой хватит ему на то, чтобы прожить остаток жизни по-человечески, ярко, интересно и богато — как живут те люди, которых он видел в Москве и в Праге. Ведь он больше, гораздо больше тех людей достоин красивой, яркой, замечательной жизни…

Все эти размышления привели к тому, что Андрей принял окончательное решение. Собственно, ничего другого ему не оставалось, ему просто не оставили выбора.

Он работал над новыми радиоактивными компонентами для специальных источников питания с длительным сроком службы — так называемых атомных батареек. В состав этих компонентов входил тот самый изотоп, который ему требовалось раздобыть, — полоний-210. Количество изотопа, использовавшееся в лаборатории, само по себе небольшое, было более чем достаточным для использования его в качестве яда. Так что основная часть проблемы заключалась в том, чтобы этот изотоп вынести.

Второй участник эксперимента, Леня Высоковский, был уже в лаборатории, он проводил спектральный анализ образца, доставленного к ним после бомбардировки нейтронами.

Андрей поздоровался с коллегой, переоделся в защитный костюм и подошел к гермозоне — надежно защищенному контейнеру с рабочими образцами. Передняя стенка контейнера была сделана из специального свинцового стекла, надежно защищающего ученого от радиации. Прямой контакт с радиоактивными образцами был исключен — для работы в контейнере Андрей использовал герметичные «рукава» из особой защитной резины, заканчивающиеся перчатками, нечто вроде манипулятора. Вложив руки в эти рукава, он захватил несколько крупинок изотопа и перенес их на лоток миниатюрной центрифуги. При этом два крошечных кристаллика он как бы нечаянно уронил на плоскую подставку, куда обычно помещал отходы эксперимента. Сделав это, Андрей невольно скосил глаза на Высоковского. Леня прильнул к окуляру спектрографа, не обращая ни на что другое внимания. Ему и в голову не могло прийти, чем занимается коллега.

Андрей запустил центрифугу и как ни в чем не бывало продолжил начатый вчера эксперимент по очистке компонентов для «атомной батарейки». Все было как обычно, только два едва заметных кристаллика среди отходов говорили ему о том, что решение принято и он вступил на зыбкую, опасную почву.

Рабочий день шел своим чередом. Время подошло к обеду. Высоковский закончил работу, распрямился и проговорил, обращаясь к Андрею:

— Пойдем в столовую?

— Не могу прерваться, — ответил тот, не оборачиваясь. — Центрифуга запущена, сам понимаешь… будь другом, принеси мне пару бутербродов, я здесь перехвачу!

Инструкции строго запрещали есть в лаборатории, перед всяким приемом пищи полагалось переодеваться и проходить дезактивацию, но сотрудники лаборатории часто эту инструкцию нарушали — прерывать эксперименты не всегда возможно, а есть хочется, и соображения безопасности отступали перед голодом.

— Тебе с чем? — спросил Леня, задержавшись в дверях.

— С сыром, — отозвался Андрей, прильнув к окулярам.

Едва дверь лаборатории закрылась за Высоковским, он нажал кнопку извлечения отходов. На табло загорелась красная лампочка: при включении этого режима всем сотрудникам полагалось покидать лабораторию. Лоток с отходами выехал в специальный отсек гермозоны, с внутренней стороны опустилась защитная панель, с внешней — открылся специальный клапан доступа. Андрей, покосившись на дверь, достал из ящика рабочего стола пинцет, подцепил им один за другим два крошечных кристаллика и осторожно положил их на заранее приготовленный кусочек фольги. Остальное содержимое мусорного лотка сбросил в специальный контейнер для утилизации и нажал вторую кнопку. Лоток вернулся в гермозону, клапан доступа закрылся, и тревожная лампочка на табло погасла.

Андрей тщательно завернул кристаллы в фольгу и спрятал пакетик в карман.

Едва он закончил, дверь распахнулась и в лабораторию вошел Высоковский.

— С сыром не было, — жизнерадостно объявил он с порога. — Я взял с ветчиной. Ничего? Если не будешь, я сам съем.

— Буду, — отозвался Андрей охрипшим от волнения голосом.

Он снял перчатки, подошел к раковине и долго-долго отмывал руки.

Андрей, разумеется, знал, что испускаемые полонием тяжелые альфа-частицы обладают очень низкой проникающей способностью и украденный образец не представляет для него никакой опасности, но все мыл и мыл руки, как шекспировская леди Макбет, которая пыталась отмыть со своих рук кровь.

Бутерброды показались ему совершенно безвкусными, как будто вместо ветчины был картон, но он доел их, чтобы не вызвать у Высоковского лишних вопросов.

На вахте в этот день дежурила старая сотрудница охраны Варвара Степановна. Бросив равнодушный взгляд на Андрея, машинально сверив фотографию на пропуске с оригиналом, она нажала кнопку, и металлический турникет провернулся, выпуская его за пределы института. Конечно, по инструкции она могла досматривать личные вещи сотрудников, но тогда процедура растянулась бы на долгие часы, а за ту жалкую зарплату, которую ей платили, Варвара Степановна не собиралась портить нервы себе и окружающим.

Андрей вышел на улицу, испытывая одновременно облегчение и страх.

Он сделал то, чего от него хотели. Вынес из лаборатории изотоп и не попался. Но теперь для него не было пути назад. Он прошел то, что называется точкой возврата, — ту точку, пройдя которую самолет уже не может вернуться на базу.

Кусочек фольги в кармане брюк казался ему тяжелым, как чугунная гиря, и раскаленным, как расплавленный металл. Неужели ему придется хранить эту улику целую неделю, до следующей встречи с тем утренним человеком?

Андрей почувствовал облегчение и почти радость, увидев на углу знакомую сутулую фигуру в коротком черном пальто и надвинутой на глаза кепке.

Мужчина шел навстречу, слегка покачиваясь. Поравнявшись с Андреем, он толкнул его, обдал перегаром и забормотал:

— Извини, мужик, я того… не хотел… понимаешь, выпили мы с Серегой… — И тут же трезвым, отчетливым шепотом — прямо в ухо: — Иди на остановку, садись в троллейбус…

Андрей кивнул, осознавая собственную глупость, и зашагал к остановке. В троллейбусе было тесно и душно. Люди передавали деньги за поезд, проталкивались к выходу, беззлобно ругаясь. Андрей почувствовал, как что-то опустилось в боковой карман, дернулся… но знакомый голос снова выдохнул в ухо:

— Не рыпайся, мужик! На следующей остановке сойдешь, посмотришь дома!

Андрей послушно выполнил инструкцию — выбрался из троллейбуса, пересел на свою маршрутку, добрался до дома, запер за собой дверь и только тогда проверил содержимое карманов.

Ему положили в карман пластиковый пакет, в котором оказались заграничный паспорт на чужую фамилию, но с его фотографией, билеты на поезд до Новосибирска и на самолет Новосибирск — Стокгольм. Еще там был листок с инструкцией. Там было написано, что он должен на рейсовом автобусе доехать до поселка, где на несколько минут останавливался иркутский поезд, сесть на него, заплатив проводнику, а из Иркутска уже по новым документам ехать в Новосибирск. Оттуда самолетом в Стокгольм, где была назначена встреча на улице Дроттингатан, в старом кафе возле набережной.

Андрей снова почувствовал приступ страха. Он воображал, что все закончилось в тот момент, когда он вынес драгоценный изотоп за пределы института, что дальнейшее будет уже не его заботой. Он ошибся, все только начиналось.

С другой стороны, он понимал, что, только самостоятельно доведя дело до конца, он может диктовать условия, только привезя полоний в Европу, может рассчитывать получить за него свои деньги, свои триста тысяч.

Последним пунктом инструкции было написано — саму эту инструкцию запомнить и после этого непременно сжечь. Андрей это и сделал — сжег листок на треснутой фаянсовой тарелке и смыл пепел сильной струей воды. Текст инструкции четко отпечатался в его мозгу, да он, честно говоря, был несложен.

Оставшиеся несколько дней Андрей жил механически, как на автопилоте: проводил плановые эксперименты, аккуратно записывал их результаты, без аппетита ел в институтской столовой, здоровался и разговаривал с людьми… только со сном у него были проблемы — с вечера засыпал, но посреди ночи просыпался от какого-то неприятного сна, безуспешно пытался этот сон вспомнить, но ничего не получалось, и он лежал до утра в холодной постели, глядя в потолок и думая, что осталось совсем немного, что скоро начнется другая жизнь, удивительная и прекрасная.

Еще немного его беспокоила по ночам боль в правом боку.

Накануне последнего дня Леня Высоковский оторвался от спектрометра и озабоченно проговорил:

— Что-то ты, старик, неважно выглядишь… не заболел? И лицо какое-то желтоватое…

Это обращение — «старик» — неприятно резануло, напомнило Володю. Однако беспокойство коллеги было Андрею на руку: он зябко передернул плечами и согласился:

— Правда, что-то меня ломает… может, грипп начинается. Вечером выпью чаю с медом, попробую отлежаться, а если к утру не полегчает, возьму больничный…

Таким образом, его завтрашнее отсутствие на работе никого не удивит, а потом он будет уже далеко…

Ночью снова беспокоила боль в правом боку.

Он встал, прошел в ванную комнату, включил свет и внимательно посмотрел на свое отражение.

И вправду, кожа была какого-то нездорового желтоватого оттенка. Неужели начались проблемы с печенью? Надо бы показаться врачу… но это потом, когда все уже будет позади. Когда для него начнется другая жизнь — яркая, необыкновенная.

На следующий день он покинул дом в обычное время, сел в ту же маршрутку, но не вышел около института, а доехал до кольца, там пересел на другой маршрут, добрался до автовокзала — и дальше по инструкции: рейсовым автобусом до нужной станции, там, сунув пятьдесят рублей жалостливой проводнице, — на иркутский поезд…

К вечеру он уже ехал в Новосибирск в купе с веселым подвыпившим прапорщиком и двумя торговыми узбеками.

Все шло у него очень гладко, и это само по себе вызывало некоторое беспокойство.

Кроме того, боль в правом боку становилась все сильнее.

А еще его пугала проверка в аэропорту.

Андрей вошел в магнитный контур системы безопасности — и тут же раздался тревожный звонок. Лысый приземистый охранник подошел, окинул его наметанным взглядом, попросил снять ремень с металлической пряжкой. Контур снова зазвенел. Тогда Андрей виновато улыбнулся и вытащил из кармана упаковку жевательной резинки.

После этого он спокойно прошел через контур.

Собирая вещи со стола, первым делом забрал резинку, сунул в брючный карман. Там, среди завернутых в фольгу душистых пластинок, лежала точно такая же пластинка, в которую перед отъездом он вдавил два кристаллика соли полония.

Паспортный контроль прошел спокойно. Миловидная светловолосая девушка в погонах равнодушно взглянула на него и шлепнула в паспорт печать.

Облегченно вздохнув, Андрей прошел на посадку.

Счастливая беззаботная жизнь стремительно приближалась.

В самолете он задремал, но снова проснулся — от того же сна, который никак не мог вспомнить. Правда, на этот раз какой-то обрывок сна остался в памяти — они с Володей плыли на катере по синей, покрытой мелкой рябью воде и о чем-то разговаривали…

И тут правый бок нестерпимо заболел.

Андрей не хотел вызывать стюардессу, не хотел привлекать к себе внимания. Он сжал зубы, преодолевая боль, и вдруг вспомнил тот день в лаборатории, когда он похитил из установки дозу изотопа.

Неужели тогда он отравился полонием?

Он знал, что альфа-частицы обладают очень низкой проникающей способностью и не опасны для человека даже на самом незначительном расстоянии. Но если хотя бы ничтожная частица полония попадет в кровь или в пищеварительный тракт — эти частицы становятся смертельно опасными, они бомбардируют изнутри жизненно важные органы, в первую очередь — печень и костный мозг…

Печень. Вот откуда боль в правом боку, вот откуда нездоровая желтизна лица.

Андрей вспомнил бутерброды с ветчиной, принесенные Высоковским из столовой и съеденные на рабочем месте.

Неужели с этими бутербродами в его организм проник смертоносный яд? Неужели он начинен изотопом и сейчас изнутри его органы выжигает смертельная радиация? Неужели все, что он сделал, напрасно и у него не будет той яркой, необыкновенной жизни, о которой он мечтал, которую заслужил за годы упорной, самоотверженной работы?

Нет, не может быть. Он был осторожен. Он не мог заразиться ни в тот день, ни позднее. Наверное, эта боль — последствие стресса, последствие усталости и бессонных ночей. Он завершит начатое дело, получит свои деньги, а потом покажется врачу.

Андрей убедил себя в этом, и боль понемногу отступила.

Самолет приземлился в стокгольмском аэропорту.

Андрей прошел контроль, вышел из терминала, нашел стоянку такси и попросил отвезти его на Дроттингатан.

Сама эта улица оказалась пешеходной, и водитель высадил Андрея, немного не доезжая. Улица была запружена толпами туристов, галдящих на десятке языков. Немного пройдя в сторону набережной, Андрей огляделся по сторонам и почти сразу увидел Володю. Его одноклассник выглядывал из окна кафе и махал ему рукой.

Андрей направился к дверям, но Володя уже вышел ему навстречу.

— С приездом, — сказал он, протянув Андрею руку. — Как все прошло?

— Нормально, — сдержанно ответил Андрей. Ему не хотелось рассказывать Володе о своих проблемах, а тем более о том, что ему пришлось передумать за последние дни.

— Ты привез то, о чем мы говорили?

— Конечно. — Андрей похлопал себя по карману. — Но я должен получить какие-то гарантии…

— Конечно. — Володя кивнул и зашагал к набережной. — Сейчас мы поплывем в одно место…

— Поплывем?

— Ну да, в Стокгольме, почти как в Венеции, всюду можно добраться по воде.

Они вышли на берег. Вдоль набережной плотно разместились сотни катеров и яхт. Володя спрыгнул на палубу одной из моторных лодок, помог Андрею перебраться на борт и завел мотор.

Моторка плавно отошла от берега, вышла на открытую воду. Нарядная многолюдная набережная медленно удалялась, лодка по широкой дуге приближалась к проливу, разделяющему два острова. Ближе к проливу задул свежий ветер. Удивительно синяя вода покрылась мелкой рябью. Андрей вздрогнул: это было именно то, что он видел в своем повторяющемся сне… покрытая рябью ослепительно синяя вода, они с Володей разговаривают, и вдруг…

Ему показалось, что сейчас он вспомнит окончание того сна.

— Покажи мне его, — попросил Володя, когда они миновали узкий пролив и поплыли вдоль скалистого острова. Казалось невероятным — этот безлюдный скалистый берег в нескольких минутах от многолюдного, шумного города…

— Сначала я хочу получить гарантии…

— Я хочу только взглянуть!

Андрей достал из кармана упаковку жевательной резинки:

— Вот здесь, изотоп завернут в фольгу…

— Это безопасно?

— Совершенно безопасно! Я ведь говорил тебе, что альфа-частицы обладают очень низкой проникающей способностью, фольга полностью их задерживает…

Неожиданно боль в правом боку снова вернулась, скрутила Андрея. Он согнулся, держась за бок и медленно дыша.

— Что с тобой? — Володя озабоченно взглянул на одноклассника. — Боюсь, ты был неосторожен!

— Ерунда… — еле слышно проговорил Андрей. — Это пройдет… наверное, просто пищевое отравление…

— Сомневаюсь… — Володя свободной рукой взял его за плечо, в то же время спокойно убирая пакетик жевательной резинки в карман. — Ты должен беречь здоровье…

— Отдай! — прохрипел Андрей, пытаясь выпрямиться. — Отдай мне изотоп!

— Не горячись. — Володя криво усмехнулся, поворачивая руль. — Тебе вредно нервничать!

От резкого поворота руля лодка поднялась на дыбы, как норовистая лошадь. Палуба ушла из-под ног Андрея, он попытался схватиться за поручень, но не успел и перелетел через борт. В последнюю секунду он наконец вспомнил, что все это уже было во сне, в том повторяющемся сне — синяя, покрытая рябью вода, и Володя, поворачивающий руль моторки…

19 декабря 2006. Бормвуд

— Вы не могли выбрать место потеплее? — невольно спросил Павел, когда очередной порыв резкого ветра заставил его вздрогнуть и втянуть голову в плечи.

Они сидели на открытой террасе небольшого загородного ресторана. За невысокой каменной балюстрадой шел обрыв и открывался прелестный вид на холмы, покрытые деревьями, на поля с зеленой, несмотря на декабрь месяц, травой и на чистеньких кудрявых овец, пасущихся небольшими стадами.

Но Павлу в данное время было не до восхищения пасторальным пейзажем, лицо обдувал ледяной ветер, ноги холодили каменные плиты террасы.

— Возьмите себя в руки, — усмехнулась Элис, — сами же сказали, что разговор будет долгий. Здесь уж точно никто нам не помешает. Хозяин ресторана мой друг, однако в общем зале все же разговаривать не совсем удобно.

Она поправила капюшон теплой куртки и стала серьезной:

— Что вы хотели узнать?

— Примерно полгода назад в Праге проходила конференция по некоторым вопросам ядерной физики. В ней участвовал физик из России, некто Андрей Лагутин (будем считать, что этот тип, Пол Шепард, не перепутал русскую фамилию). По словам Шепарда получается, что этот Лагутин мог сговориться с кем-нибудь насчет полония только тогда, в Праге.

— Вы верите Шепарду? — Глаза Элис презрительно блеснули.

— Не то чтобы верю… — протянул Павел, — просто ничего другого мне не остается. Лагутин — это наша единственная зацепка. Он работал в «Иркутске-18» — это такой засекреченный город. Сейчас, конечно, не то, что лет двадцать назад, раньше бы этого Лагутина в Прагу вообще не выпустили. Но и в наше время, чтобы посетить «Иркутск-18», требуется специальное разрешение, и посторонний человек там всегда на виду. И я думаю, что российские спецслужбы уж первым делом проверили, не крутился ли там кто посторонний.

Элис слушала его вполуха, а сама в это время включила компьютер и задумалась над экраном. Потом пальцы ее быстро-быстро забегали по клавиатуре.

— Да… — проговорила она, не поворачиваясь к Павлу, — действительно, вот ваш Лагутин в списке участников конференции… даже доклад его хвалят. Боюсь, что список нам ничего не даст — в нем все ученые. Сейчас посмотрю прессу.

Снова на экране ноутбука замелькали заголовки по-английски и по-чешски, Элис проглядывала их так быстро, что Павел и не пытался за ней успеть.

— Хм! А это интересно! — воскликнула она. — Вот смотрите! Оказывается в это же самое время, когда проходила конференция, в Праге находился с деловым визитом Илья Борзовский.

На экране появилась фотография, на которой Борзовский улыбался и пожимал руку какому-то чеху.

— Так-так… — протянул Павел, — значит, все-таки Борзовский.

— Не миновать вам встречи с мадам Борзовской, — насмешливо заметила Элис, и снова глаза ее блеснули из-под капюшона. — Прикажете достать лошадь и костюм для верховой езды?

— Если бы я еще умел ездить верхом! — вырвалось у Павла.

Голубые глаза смотрели на него неподвижно, загадочно, как смотрит сиамская кошка, однако Павлу показалось, что она тихонько над ним подсмеивается.

20 декабря 2006. Лондон

Павел осторожно вставил ногу в стремя, напрягся и вбросил тело в седло. Ему показалось, что он проделал это довольно ловко, но за спиной раздался приглушенный женский смех. Обернувшись, он увидел пышные медовые волосы и прелестное лицо с капризно вздернутой верхней губой. Милене Борзовской удивительно шел темно-зеленый костюм для верховой езды.

— Извините меня, мистер Камински… извините, Дуглас! — проговорила она, похлопывая хлыстом по голенищу сапога. — Вы прошлый раз сказали, что любите верховую езду. У меня и в мыслях не было ставить вас в смешное положение.

— Простите, Милена… вы позволите так вас называть? — Павел склонился к ней с седла, вымученно, виновато улыбаясь. — Я искал повода еще раз встретиться с вами, а всем известно, что вы увлекаетесь конным спортом…

— И вы, Дуглас? — Лицо Милены поскучнело. — Мне казалось, что после того, как замечательно вы разделались с шейхом Абд-Амином, можно было не выдумывать каких-то поводов…

— Я не мог рисковать. Мне непременно нужно поговорить с вами, поговорить с глазу на глаз…

— Вот как?

Милена легко вскочила в седло, отпустила поводья, и ее светло-гнедая кобыла помчалась легкой раскатистой рысью по садовой дорожке.

— Хотите поговорить — догоняйте! — насмешливо бросила Милена через плечо.

Павел неловко пришпорил свою лошадь. Она обиженно всхрапнула, дернулась всем телом, но поскакала вслед за Миленой.

Павел едва ли не первый раз в жизни ехал верхом, но сильное тренированное тело справлялось с непривычной задачей, и он довольно уверенно держался в седле. Куда труднее было управлять лошадью, заставлять ее слушаться поводьев. Впрочем, Милена вскоре сжалилась над ним и перевела свою кобылу на шаг.

— Ну и о чем же вы хотели поговорить? — спросила она, небрежно поправив волосы. — Надеюсь, не о новом покушении на моего мужа? Эта тема мне ужасно наскучила.

Павел ехал рядом с ней молча, напряженно обдумывая свой следующий шаг. Судя по всему, это его первое и единственное свидание с Миленой, вряд ли ее муж и телохранители допустят повторение. Стало быть, нужно использовать этот шанс. Не зря покойный старик прислал ему приглашение на тот прием, где он смог познакомиться с Миленой Борзовской. И ведь он точно знает, что ее муж Илья Борзовский был в сентябре в Праге и мог встретиться там с Андреем Лагутиным.

«Она должна что-то знать об отравлении. И она мне об этом расскажет, — внезапно зло подумал Павел, — сейчас или никогда. Потому что мне во что бы то ни стало нужно раскрыть это дело. Откровенно говоря, мне плевать, кто отравил Литовченко, это их разборки. Мне поручили разобраться, и я разберусь. Потому что тогда я узнаю, кто восемь лет назад подставил меня и убил мою жену. И отомщу этому человеку, даже если придется потратить на это всю оставшуюся жизнь».

— Покушения на вашего мужа меня совершенно не интересуют, — сказал Павел по-русски, — меня в данный момент интересует совсем другое убийство.

— Вы… вы не Дуглас Камински! — воскликнула Милена, выпрямившись в седле. — Вы тоже не тот, за кого себя выдаете… тоже, как все вокруг, носите маску…

— Разумеется, — холодно ответил Павел, — и не говорите, что вы не заметили русского акцента в моей английской речи. Зачем вы пригласили меня на верховую прогулку?

— Вы так ловко расправились с принцем Абу-Амином! — Милена рассмеялась, но взглянула Павлу в глаза и стала серьезной. — Однако я уже жалею об этом. Вы, вероятно, приехали из России в связи с… с последними событиями. Вы из ФСБ?

— А что, я очень похож на сотрудника российских спецслужб? — Чтобы не отвечать, Павел задал пустой вопрос.

— Не очень похожи, — честно ответила Милена, — именно поэтому я и не смогла сразу вас раскусить.

— Я не работаю на ФСБ, — сказал Павел, пристально глядя ей в глаза, — я работаю на… на частное лицо. Этот человек нанял меня, чтобы я выяснил, кто отравил Алексея Литовченко, и представил ему точные, достоверные доказательства.

Он очень внимательно наблюдал за ней и заметил, что при упоминании имени Литовченко в глазах у этой красивой, холеной женщины мелькнула самая настоящая человеческая боль. Такая боль, как будто она потеряла очень близкого человека. Любимого человека. Единственного.

Ему ли не знать, что бывает, когда теряешь самого близкого человека?

Однако чего-чего, а выдержки у этой женщины достало бы на четверых. Через секунду боль в глазах исчезла, теперь она смотрела на Павла абсолютно спокойно.

— Вас нанял мой муж? — спросила Милена, и голос ее совсем не дрожал.

— Не он. Не скрою, муж ваш среди подозреваемых стоит едва ли не на первом месте…

— Это чушь! — Милена махнула рукой. — Я очень хорошо знаю своего мужа, и то, что случилось с… с Алексеем — это… это не его методы. Вы ничего не добьетесь, если будете руководствоваться мнением продажных газетчиков!

— Вы так преданы собственному мужу, — констатировал Павел, — это похвально. Однако известно, что незадолго до отравления господина Литовченко, примерно дня за три, между ним и вашим мужем произошла крупная ссора. Поругались они, причем здорово. Уж не знаю, дошло ли там дело до рукоприкладства, но крику было много.

Тут он заметил, что Милена отвернулась и с силой сжимает повод, так что рука побелела.

— Скажите мне, из-за чего или из-за кого была эта ссора? — Павел натянул поводья и пристально взглянул на Милену. — Мне почему-то кажется, что вы об этом хорошо знаете…

Заметив, что глаза ее из-под козырька картуза угрожающе блеснули, он схватил ее за руку.

— Милена, расскажите мне… расскажите мне про Алексея… Про Алексея и про то, что вас связывало.

— Вот еще! — Милена тряхнула головой, сбросила его руку, склонилась к седлу и послала лошадь вперед. — Идите вы к черту!

В тот день Милена Борзовская была раздражена.

Муж отказался от запланированной поездки на Майорку, видите ли, ему сообщили знакомые из МИ-5, что там на него может быть совершено покушение. Да кому он нужен! Кажется, у Ильи развилась мания величия, а все эти спецслужбы только подогревают ее, чтобы выманить из него деньги за охрану и информацию.

Милена небрежным жестом поправила волосы и потрепала свою кобылу по холке. Она гарцевала по дорожке для верховой езды, обсаженной густыми кустами дрока. Вместо Майорки, вместо фантастических закатов над морем, прогулок на яхте и разнообразия светских развлечений ей придется довольствоваться лондонской скукой. Хорошо хоть этот шотландский сноб пригласил их в свое загородное имение, где у него отличная конюшня и прекрасный парк.

Милена скосила глаза.

Позади нее, метрах в десяти, маячил охранник на приземистой мохнатой лошади. Изображает удовольствие от прогулки, а сам сидит в седле, как ворона на заборе! Удивительно, что вообще умеет ездить верхом! Господи, как же ей все это надоело!

Она пришпорила кобылу, легким движением поводьев направила ее в боковую аллею и пустилась вскачь. Охранник безнадежно отставал, он окликнул ее в нарушение всех правил, но Милена расхохоталась и еще раз воспользовалась шпорами. Молодая кобыла, нервная и отзывчивая, тихонько заржала, скосила на нее глаз и помчалась что было мочи. Неожиданно дорожка делала резкий поворот. Милена дернула повод, послала кобылу вперед, та прыгнула через кусты и оказалась на широкой, покрытой гравием аллее. Из-за поворота выехал темно-синий «ягуар», промчался в сторону замка. Кобыла испуганно шарахнулась от машины, встала на дыбы…

Милена вскрикнула, вцепилась в поводья, но перепуганная кобыла бесновалась, пытаясь сбросить всадницу. На морде ее выступила клочьями пена, она переступала на задних ногах, храпя и задыхаясь. В глазах женщины потемнело, сердце бешено колотилось от страха, она уже чувствовала, как соскальзывает с седла, еще секунда — и грохнется о землю…

Вдруг какая-то гибкая фигура метнулась наперерез, человек в твидовом костюме схватил взбесившуюся кобылу за поводья, повис на них. Лошадь еще раз всхрапнула, опустилась на все четыре ноги, постепенно успокаиваясь.

— Ну все, ну все! — приговаривал спаситель, поглаживая покрытую пеной морду. Он повернулся к Милене: — Как вы? В порядке?

Милена увидела светлые волосы, встревоженный взгляд, ямочку на подбородке, и ее охватила странная слабость. Она всхлипнула и начала сползать с седла. Литовченко подхватил ее, взял на руки, понес к обочине, где стояла зеленая садовая скамья. Присмиревшая кобыла послушно шла рядом. Милена почувствовала необыкновенный покой. Она плыла в этих сильных руках, как по облаку, и хотела только одного: чтобы это мгновение длилось вечно.

Литовченко опустил ее на скамью, сел рядом, озабоченно проговорил:

— Ну все, ну все…

Точно такими же словами он только что успокаивал лошадь, подумала Милена отстраненно, но это нисколько ее не огорчило, не показалось ей унизительным.

— Ну все, все позади… все в порядке… я провожу вас до дома… вам нужно отдохнуть…

— Нет… не нужно… — прошептала она едва слышно и сделала то, что ей хотелось сделать с первой встречи: протянула руку и погладила его лицо, его подбородок с трогательной детской ямочкой…

Кобыла переступила ногами и тихо всхрапнула.

— Ну вот, только этого не хватало, — проговорил мужчина с непонятной грустью, склонился над Миленой и поцеловал ее горячими сухими губами. — Что же теперь делать-то?

Он провел рукой по медовым волосам с такой уверенной небрежной лаской, что Милена задохнулась, с головой накрытая жаркой удушливой волной.

— Ну вот… — пробормотал Алексей растерянно.

Затем он схватил поводья лошади, привязал их к зеленой скамье, легко, как перышко, поднял Милену и понес ее к видневшейся среди кустов сторожке.

Внутри сторожки было темно и тихо, пахло прелыми листьями и поздней осенью. На каменном полу лежало сложенное вдвое грубое шерстяное одеяло.

Алексей заботливо уложил Милену на это одеяло, закрыл дверь сторожки. Стало совсем темно, но, к собственному удивлению, Милена вдруг почувствовала удивительный, небывалый покой. Горячие мужские руки гладили ее и в то же время раздевали — в этом не было обычной суетливой поспешности, только удивительная уверенная ласка. Он медленно расстегнул все застежки, освободил ее от тугого, плотного, как панцирь, костюма для верховой езды, освободил ее от всех страхов и предубеждений, освободил ее от самой себя. Она освободилась, как освобождается бабочка от серого уродливого кокона, открылась ему легко и радостно, как будто сбросила груз прожитых лет, груз себялюбия и зависти, груз несбывшихся надежд и неосуществленных желаний. Она открылась ему с удивившей ее саму бездонной нежностью. Сильные ритмичные движения его тела как будто убаюкивали ее, казалось, все происходит во сне. И также во сне все ее тело наполнилось серебряным звоном, золотым закатным светом, томительной сладостью прихваченного морозом винограда.

Потом она тихо лежала рядом с ним, гладила его грудь, его лицо, ямочку на его подбородке. Почувствовав влагу на своей щеке, она не сразу поняла, что это слезы, ее собственные слезы, а когда поняла — очень удивилась.

— Вот ведь как, — проговорил рядом с ней мужской голос, почти незнакомый, немного хрипловатый. Почти незнакомый, он в то же время казался ей знакомым с самого рождения, а может быть, еще раньше — с сотворения мира.

Потому что мир был сотворен только для того, чтобы они лежали вот так на старом одеяле в полутемной садовой сторожке.

* * *

А в двадцати метрах от сторожки стоял другой мужчина. Его круглое, румяное, как у ребенка, лицо казалось спокойным. Оно всегда казалось спокойным и веселым, благодаря чему этот человек умел нравиться, привлекать к себе сердца. Однако под этим спокойствием, как под тонкой коркой застывшей вулканической лавы, кипели нешуточные, поистине вулканические страсти.

«Кто угодно, — думал он, обламывая колючие ветки дрока, — кто угодно, только не я. Случайный человек. Ничтожество. Тупой охранник. Нищий солдафон. Только не я, только не я! Меня она не замечает, не принимает всерьез. Я для нее — клоун, шут, мальчик для битья, предмет для постоянных безжалостных насмешек. Но мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним!»

Он побрел напролом, через кусты, ломая ветки и цедя сквозь зубы яростные ругательства. Понемногу ярость проходила, уступая место холодной угрюмой ненависти. Холодной как лед… Он вспомнил старую поговорку: месть — это такое блюдо, которое следует подавать хорошо остывшим. Чего-чего, а терпения у него хватает. Терпения и умения выстраивать интригу.

Павел пришпорил лошадь, пустил ее вскачь вслед за Миленой, промчался по широкой аллее, въехал на узкую дорожку и наконец увидел впереди светло-гнедую кобылу и всадницу в зеленом костюме. Милена ехала шагом, странно ссутулившись. Подъехав ближе, Павел увидел, что плечи ее содрогаются от рыданий.

— Я не хотел сделать вам больно, — проговорил он, поравнявшись с ней и переведя лошадь на шаг. — Я только хотел поговорить с вами о том, что случилось.

— Скажите еще, что здесь нет ничего личного и вы просто делаете свою работу, — процедила она.

— Не скажу, — не согласился он, — мне просто необходимо раскрыть это убийство, от этого зависит и моя жизнь. А вы, разве вы хотите, чтобы человек, отравивший Литовченко, остался безнаказанным?

В дальнем конце дорожки показался всадник, помахал Милене рукой.

— Если хотите поговорить… — Она развернула лошадь и подобрала поводья. — Если хотите поговорить, приходите на вечерний спектакль в «Олд-Вик». Вас проводят в мою ложу.

В пабе «Дрозд и куница» было тихо и полутемно — еще не настало время для постоянных посетителей. Хотя толпы в этом уединенном месте и так никогда не бывало — паб был старый, находился в тихом, малонаселенном квартале, далеко от тех мест, где проводят время футбольные болельщики. Хозяин, крепкий массивный старик с красным лицом, привычно вздохнул — дела шли неважно.

Он протер стойку и выключил свет в незанятой половине зала — незачем зря жечь электричество, когда в зале всего трое посетителей. Двое мужчин за дальним столиком явно разговаривают о делах. Хмурые озабоченные лица, слова цедят сквозь зубы — понятно, что пришли сюда не пиво пить, не обсуждать последний матч «Арсенала». Хозяин от скуки рассматривал их. Один — круглолицый, светловолосый, с выражением детского недоумения на лице. Наверное, когда улыбается, кажется совсем мальчишкой, хотя так можно дать лет сорок. Второй — чуть сутулится, смотрит настороженно, недоверчиво, исподлобья, говорит, едва разжимая губы. Голову с ранними залысинами наклоняет, и вид недовольный. У первого — ярко выраженный славянский акцент, второй же и вовсе не подходил к стойке, так что хозяин не слышал, как он говорит. Русские — кто же еще? Их сейчас очень много в Лондоне. И зачем они забрели в его паб? Поговорить о делах? Дела решают в офисе, а здесь отдыхают после трудового дня. Но у этих русских все наоборот… Впрочем, его это не касается.

Третьим посетителем была женщина. Хозяин едва не позабыл про нее — так она была тиха и незаметна. Хотя это не совсем правильное определение. Женщина вовсе не была серой мышкой, она специально старалась казаться незаметной. Сидела спокойно в самом темном углу, неторопливо потягивая темное пиво. Может, думала о чем-то своем и хотела, чтобы никто не мешал. С виду ничем не примечательная женщина средних лет, внешность неяркая и незапоминающаяся. Она вполголоса бросила ему пару слов у стойки и села за столик. Он принес пиво и спросил у нее, не нужно ли чего. Она молча помотала головой и отвернулась.

Впрочем, хозяин к ней и не лез с разговорами. Он руководствовался очень простым правилом: если клиент настроен поболтать — поддержи разговор, а если ему не до разговоров — оставь его в покое.

Двое за дальним столом склонились над какими-то бумагами. Женщина немного подвинулась, чтобы лучше было видно. Она нарочно выбрала это место из-за большого зеркала в широкой деревянной раме, что висело рядом. В тусклом зеркале было видно двоих мужчин. Так и есть, они рассматривают какие-то бумаги, естественно, ксерокопии, да и то наверняка не все. Она на правильном пути. Этот, с залысинами и светлыми глазами, приехал из России, надо полагать, на встречу с этим, который с детским лицом. Однако занимается он отнюдь не детскими делами.

Она долго искала след компрометирующих документов, которые за последний год собрал Алексей Литовченко, и вот, кажется, он есть, этот след. Документы у этого, светловолосого, и сейчас они наверняка обсуждают условия сделки.

Тем временем за дальним столом шел напряженный разговор. Женщина пристально уставилась в зеркало — она довольно неплохо умела читать по губам.

— Это несомненно то, о чем шла речь, — говорил приезжий, — однако цена… Вы уверены, что…

— Уверен! — твердо сказал светловолосый. — Вы же знаете, что обстоятельства изменились. Я владелец документов и назначаю свою цену! Если она вас не устраивает…

— Я не уполномочен торговаться, — холодно заметил его собеседник, — я должен информировать свое руководство.

— Однако… время не терпит.

— Согласен. О встрече я сообщу.

Женщина про себя выругала хозяина паба, потому что зеркало давно не протирали, к тому же двое мужчин едва цедили слова, однако кое-что ей удалось понять. Приезжий из России больше не представлял для нее интереса, он сделал свое дело — навел ее на след. Теперь нужно сосредоточиться на светловолосом.

Его собеседник ушел не прощаясь. Светловолосый мужчина расплатился с хозяином, едва улыбнувшись его дежурной шутке. Улыбка не прибавила ему обаяния, наоборот, лицо сморщилось и стало похоже на пластиковую карнавальную маску.

Автомобиль пришлось бросить возле паба, потому что светловолосый тип направился к ближайшей станции метро. К этому времени женщина, порывшись в памяти, уже сообразила, кто он такой. Она удовлетворенно хмыкнула, когда увидела, что он пешком подошел к дому, где размещался офис Ильи Борзовского, и свернула в сторону — незачем маячить перед камерами.

Павел прошел вдоль ограды парка до того места, где он оставил свою машину. Прямо перед ее капотом кто-то поставил свой «фольксваген». Сзади тоже не было места для маневра.

Лондонские водители славятся своим умением парковаться на пятачке размером с носовой платок, но на этот раз они превзошли самих себя. Павел в растерянности оглядывался, думая, как ему выехать, не повредив свою и чужую машины, как вдруг увидел подбегающего к нему запыхавшегося толстяка.

— Извините, сэр! — тараторил тот, вытирая пот со лба клетчатым платком. — Это моя машина! Сейчас я отъеду, не беспокойтесь!

Павел вежливо улыбнулся и сел за руль.

«Фольксваген» заурчал мотором, но не сдвинулся с места.

— Ну что там у вас? — проговорил Павел, выглянув из своей машины.

— Ничего особенного! — раздался у него над ухом спокойный голос, и вслед за этим прозвучал звук, который ни с чем нельзя было спутать, — сухой щелчок предохранителя.

Павел почувствовал затылком холодную сталь револьверного ствола.

— Не дергайтесь! — предупредил его тот же спокойный голос. — Будете вести себя разумно — не пострадаете.

Левая дверца машины открылась, и рядом с Павлом опустился парень лет тридцати с чеканным профилем и трехдневной щетиной на подбородке. Повернувшись к Павлу, он продемонстрировал ему револьвер тридцать восьмого калибра и проговорил низким хрипловатым голосом:

— Давай без глупостей, ладно?

Задняя дверца распахнулась, и обладатель спокойного голоса и револьвера на боевом взводе сел за спиной у Павла.

— Поехали! — скомандовал заросший парень, ткнув револьвером Павла в бок. — Держись за «фольксвагеном» и не разгоняйся чересчур, мы все эти фокусы знаем!

«Фольксваген» толстяка отъехал от тротуара, Павел тронулся следом.

Они ехали по тихим зеленым улицам недолго, не больше десяти минут, и вскоре остановились перед скромным двухэтажным домиком. В палисаднике перед домом росла темно-зеленая араукария.

Пассажир с заднего сиденья вышел первым. Только теперь Павел как следует его разглядел: это был плотный, коренастый мужчина лет сорока, с покатыми плечами борца и жестким взглядом профессионала.

— Выходи! — приказал небритый парень.

Ничего другого не оставалось.

Павел вышел из машины и в сопровождении двух незнакомцев проследовал к крыльцу.

Им открыла женщина средних лет в униформе горничной — скромное темно-коричневое платье, белый крахмальный передник, белая кружевная наколка. Безмолвно посторонившись, она пропустила Павла и его сопровождающих в дом. Павла втолкнули в небольшую комнату, дверь за ним закрылась.

Он был в этой комнате один, хотя не сомневался, что за ним наблюдают.

Обстановка комнаты была весьма скромной — низкий стол, пара кресел, небольшой шкаф с книгами.

Павел обошел комнату, остановился около единственного окна.

За этим окном был маленький сад, огороженный зеленой изгородью, — пожухлая зимняя трава, побуревшие кусты, пластмассовый стол, несколько стульев. И возле самого окна стоял охранник — тот самый парень с чеканным профилем и трехдневной щетиной на щеках.

Встретившись с охранником глазами, Павел отошел от окна, опустился в одно из кресел и приготовился к ожиданию.

Все происходящее весьма напоминало ему сцену, с которой началась его лондонская эпопея, — такая же полупустая комната в Кремле, такие же немногословные охранники, такое же томительное ожидание. Такая же неизвестность. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Целая человеческая жизнь. Кто же сегодня придет к нему на встречу? Все так похоже на тот, первый раз… Неужели… да нет, не может быть. Павел отбросил слишком дикое предположение. Он встал, обошел комнату, остановился возле книжного шкафа. Дорогие тисненые переплеты, книги по экономике и международному праву…

Дверь за его спиной скрипнула.

Павел обернулся и увидел на пороге комнаты невысокого лысого мужчину с выпуклыми, чересчур яркими темно-карими глазами. Павел сразу узнал бы его, даже если бы не встречал совсем недавно на приеме. Это был не кто иной, как миллионер и политик Илья Борзовский.

— Сядьте, мистер Камински! — проговорил Борзовский, с любопытством разглядывая Павла. — Сядьте, а то моя охрана нервничает. Как вы понимаете, нас видят. Видят, но не слышат. Наш разговор не слышит никто, кроме нас с вами.

Павел снова почувствовал, что все повторяется, повторяется почти дословно. Он опустился в кресло, взглянул на Борзовского и спросил:

— Что вам от меня нужно? Зачем меня сюда привезли, причем привезли против воли? Ведь это похищение человека, преступление…

— Давайте отбросим эти глупости… похищение — это для безобидных обывателей, а вы профессионал. Для начала мне хотелось бы знать, кто вы на самом деле. Ведь Дуглас Камински — это псевдоним. Я это понимаю, сам живу здесь под псевдонимом, но все же… Мои специалисты проанализировали вашу английскую речь и установили, что вы, несомненно, русский. Так что мы можем с вами говорить на родном языке. Итак, кто же вы такой?

— Дуглас Камински, — ответил Павел с натянутой улыбкой. — Боюсь, вы меня с кем-то путаете.

— Да Бог с вами! — Борзовский поморщился. — Не больно-то и хотелось. Камински так Камински. Собственно, вы интересуете меня постольку-поскольку. Крутитесь возле моей жены, суете всюду нос, а я этого не люблю. Так на кого же вы работаете? На ФСБ? Нет… мои люди провели расширенный поиск и не нашли вас в базе этой достойной организации… разве что вы из какого-то сверхсекретного отдела, подчиняющегося лично Патрушеву…

— Уверяю вас, вы ошибаетесь!

— Хотя ведете себя как профессионал, как опытный сотрудник спецслужб… ну уж не обижайте, удовлетворите мое любопытство: на кого вы все-таки работаете?

— А что иначе? Вы будете меня пытать?

— Да что вы, дорогой мой! — Борзовский брезгливо поморщился. — Как вы могли так подумать? Я просто переговорю со своими английскими друзьями, и вас выдворят из страны. В двадцать четыре часа. А вы, мне кажется, не закончили еще своих дел. Так что ваше руководство, кем бы оно ни являлось, будет разочаровано. Поэтому лучше не ссорьтесь со мной и поделитесь информацией. Возможно, это будет взаимовыгодно…

— А вы умеете вести переговоры! — Павел усмехнулся.

— Еще бы! В этом секрет моих успехов… итак, на кого же вы работаете?

— На частное лицо… — проговорил Павел после недолгого раздумья. — На достаточно влиятельного человека, который хочет выяснить, кто устранил Литовченко. И должен сразу сказать — вы находитесь в списке подозреваемых.

— Вот удивили-то! — Борзовский негромко засмеялся. — В чем только меня не обвиняли — от роста цен на нефть до глобального потепления! А уж в убийстве Литовченко — это и сомневаться не приходится!

— А это не так? — Павел внимательно следил за лицом собеседника, ожидая его ответа.

— Разумеется! — Подвижное лицо Борзовского скривилось, правая бровь иронично приподнялась. — Скажите на милость, да зачем мне его убивать?

— Например, для того, чтобы повесить его убийство на своих политических противников, или, что более вероятно, из-за собранного им компромата…

— Нет, дорогой мой, вы точно сотрудник спецслужбы! — Борзовский снова рассмеялся. — Вы мыслите в точности как офицеры спецслужб, да еще как голливудские сценаристы: для тех и других главное в истории — тайные досье, секретные данные, шифровки… в жизни, друг мой, все гораздо проще! Когда какой-нибудь западной фирме нужно навести справки о российском бизнесмене или политике — она не будет обращаться к бывшим сотрудникам ФСБ или разведки, она обратится к серьезной адвокатской или консалтинговой конторе, и та за несколько часов и за вполне умеренную сумму подготовит исчерпывающее досье. Впрочем, там, откуда вы приехали, многие мыслят такими же голливудскими категориями и верят в страшную силу секретных досье. Так что я не мешал Литовченко заниматься сбором компромата на российскую элиту. Он мне нисколько не вредил, напротив, был даже полезен — его можно было использовать как пугало для некоторых зарвавшихся чиновников. А насчет того, чтобы повесить его убийство на кого-то из противников, — это полный абсурд: вы же видите, что я сам оказался в списке подозреваемых! Нет, дорогой мой, его смерть была мне невыгодна!

Вдруг в кармане у Борзовского зазвонил мобильный телефон.

Он недовольно поморщился, поднес трубку к уху.

Лицо его вытянулось, стало еще более озабоченным. Он отключил телефон и бросил Павлу: