/ / Language: Русский / Genre:det_political,

Крах операции Тени Ямато

Николай Богачёв

В основу книги положены подлинные события Второй мировой войны, малоизвестные факты противоборства англо-американских спецслужб с разведками фашистской Германии, а также милитаристской Японии, имевшие место в период изобретения атомной бомбы и ракетной техники. Большинство действующих лиц в повествовании выведены под их настоящими именами.

Николай Николаевич Богачёв

Крах операции «Тени Ямато»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Начало операции

В один из последних дней марта 1944 года помощник военно-морского атташе при японском посольстве в Берлине капитан 1-го ранга Сатору Фукуда был срочно вызван к послу. Надо сказать, что подобные вызовы в последнее время становились особенно частыми. Чувствовалось, что высшие круги милитаристской Японии, как и Третьего рейха, изрядно занервничали: несколько ощутимых поражений на полях сражений в Европе и Азии возымели свои естественные последствия.

Опытнейший дипломат и старый разведчик, чрезвычайный и полномочный посол Страны восходящего солнца Осима-сан встретил помощника военно-морского атташе с весьма озабоченным видом. В ответ на его приветствие он без излишних церемоний энергичным кивком головы предложил гостю сесть в кресло напротив.

Однако вовсе без соблюдения традиционных правил приличия не обошлось, и оба собеседника, хоть и весьма беглым образом, постарались выразить высшую степень уважения друг другу — каждый в точном соответствии с местам, занимаемым им на иерархической лестнице.

После этого, не скрывая крайней своей озабоченности, Осима-сан немедля приступил к делу. Речь пошла о предстоящей чрезвычайно важной военно-политической акции, которую им, японским дипломатам, предстояло в ближайшем будущем осуществить. Кратко охарактеризовав самую суть операции, Осима-сан остановился на многочисленных подробностях относительно того, как разработать необходимые меры по транспортировке чертежей на ракеты ФАУ-1 в один из испанских портов, после чего на подводной лодке императорского флота их следовало незамедлительно доставить в метрополию.

С этой целью Сатору Фукуда был обязан предварительно связаться с главой внешнеполитической разведки Германии бригаденфюрером СС Вальтером Шелленбергом.

Договорились, что после того, как вся техническая документация будет отправлена по назначению (это завершит лишь первый этап задуманной операции), помощник атташе тут же известит посла секретной почтой.

Щелкнув каблуками, Сатору Фукуда вышел из кабинета и мысленно приступил к выполнению, казалось бы, несложной задачи…

В тот же день к зданию, где находилась главная резиденция VI отдела управления имперской безопасности рейха, подкатил черный «хорьх» с дипломатическим номером. Раньше, незадолго до войны, здесь, в районе Шмергендорфа — пригородной зоне Берлина, был размещен приют для одиноких стариков. Но в самый канун нападения фашистской Германии на Советский Союз всех этих безнадежно больных и обреченных на скорую гибель людей молодчики «папы» Мюллера из IV отдела РСХА (гестапо) отправили в крематорий ближайшего концлагеря.

Подобные дела для гестаповцев давно уже не были в новинку. Так, например, чтобы освободить помещения психиатрических лечебниц под будущие военные госпитали, по указанию рейхсфюрера Гиммлера и ответственного за проведение этого «мероприятия» группенфюрера СС Рейнгарда Гейдриха, все больные были умерщвлены и кремированы, а урны с прахом отправлены родным и близким уничтоженных.

Причем на всех без исключения стандартных бланках была указана одна и та же причина смерти: кровоизлияние в мозг. Эти извещения разнились только фамилиями «умерших», позже вписанными от руки канцеляристами концлагерей. Мало того, за эти «услуги» были выписаны счета, где с немецкой пунктуальностью перечислялись донесенные рейхом «расходы» по кремации и пересылке урн. Под циничный хохот дежурных гестаповцев урны заполнялись золой из общей кучи теми заключенными лагеря, которые находились там на «перевоспитании» в данное время.

Итак, у резиденции VI отдела управления имперской безопасности рейха остановился черный автомобиль. Из него вышел помощник военно-морского атташе капитан 1-го ранга Фукуда-сан. Одетый в парадный мундир, в прекрасном расположении духа, хотя и несколько поеживаясь от промозглого ветра, он торжественным шагом направился в здание резиденции.

Импозантная фигура японца, подпоясанного ритуальным самурайским мечом, у которого даже эфес был расписан золочеными иероглифами и разукрашен узорчатой насечкой, сразу же завладела вниманием присутствующих.

В ожидании вызова к начальству по важным служебным вопросам посетители в одиночку и группами прохаживались по просторному вестибюлю, теперь же они останавливались, с любопытством разглядывая вошедшего.

Многие приветствовали его. Фукуда-сан, продолжая идти в нужном ему направлении, энергично приложил руку к виску, одновременно отдавая честь всем находящимся в вестибюле офицерам. А их, как заметил про себя Фукуда, сегодня собралось тут, как никогда, много.

Наконец, очутившись в приемной, он был встречен молодым адъютантом в чине гауптмана, сидевшим за небольшим столом, уставленным сплошь телефонными аппаратами. Будучи предупрежден о посещении высокого гостя, дежурный тут же пригласил Фукуду в кабинет, где его ждал сам бригаденфюрер Шелленберг, руководитель внешнеполитической разведки рейха.

При этом, в знак особого уважения, адъютант услужливо склонил голову и, забегая вперед, сам открыл массивную дверь. Фукуда очутился в большой комнате, обставленной роскошной мебелью, устланной персидским ковром. Фукуда демонстративно, с подчеркнуто «японским колоритом» отвесил генералу глубокий поклон.

В свою очередь Шелленберг с выражением преувеличенной любезности на лице быстро вышел из-за своего массивного стола и чопорно пожал руку вошедшему. Потом вежливо, поддерживая гостя тоже якобы в «японском стиле», под локоть, проводил его к большому кожаному креслу. С достоинством, свойственным лишь настоящему самураю, гораздо медленнее, чем это требовалось по европейскому обычаю, Фукуда-сан опустился на место. И как бы желая подчеркнуть свою особую независимость в предстоящем обсуждении важнейших для обеих сторон вопросов, он поставил перед собой свой короткий меч и величественно возложил руки на зажатый между ног эфес.

И только после этих многозначительных манипуляций, принятых, правда, разве лишь только в Восточной Азии, Фукуда-сан выжидательно взглянул на бригаденфюрера. Шелленберг прекрасно понимал весь тайный смысл всего происходящего сейчас. Ему, в свое время закончившему иезуитский колледж, были весьма по душе все эти вроде бы весьма незначительные, но неординарные знаки, регламентированные тысячелетними кодексами чести во всех своих тонкостях — в особенности сейчас, здесь, в тиши этого кабинета, где он имел возможность еще раз почувствовать свою значительность.

Сначала Шелленберг дал гостю полную возможность сосредоточиться и только после этого спокойным голосом осведомился о его здоровье и самочувствии. Японец тут же поблагодарил и в свою очередь пожелал бригаде-фюреру долгих лет жизни. Теперь наступили мгновения той необыкновенной тишины, при которой присутствующие обычно собираются с мыслями. Двум опытнейшим разведчикам международного класса была предельно ясна истинная ценность взаимно проявляемых внешних знаков общепринятого ритуала, и каждый понимал серьезность предстоящего отнюдь не простого разговора.

Бригаденфюрер, однако, еще раз решил немного помедлить и, прежде чем приступить непосредственно к делу, поздравил своего коллегу с замечательной победой японского оружия — с героическим сопротивлением войск микадо, нанесшим значительные потери полчищам генерала Макартура в районе острова Гуам, а также ключевом острове Гуадал-канал, что находится в группе Соломоновых островов на Тихоокеанском театре военных действий.

Соблюдая намеченный им план беседы, исходя из тактических соображений, Шелленберг, будто бы по неведению, не упомянул о том, что его восточноазиатский союзник потерпел там же весьма чувствительный удар, в итоге которого был отброшен от рубежей, имевших колоссальное оперативно-стратегическое значение для судеб войны.

В свою очередь японец приветствовал немецкого друга по случаю одержанных побед Германии на африканском побережье, побед, ставших возможными благодаря полководческому гению героя немецкой нации — фельдмаршала Роммеля, которого весьма своевременно сменил фельдмаршал Кессельринг, успешно отбивающий теперь ослабленные атаки сил союзной коалиции и тем самым препятствующий активным действиям патрулей…

— Фукуда-сан! — начал наконец Шелленберг. — Вы не хуже меня знаете, что передача чертежей на секретное оружие рейха есть высшая граница доверия, испытываемая руководством Германии к друзьям по борьбе с общим врагом. Я думаю, что на пороге победы над американскими ордами вы используете его с той эффективностью, которая всегда была присуща японским вооруженным силам. А после его боевого применения, я надеюсь, воплотится на практике в животворную реальность идея единства народов великого Азиатского континента и стран Южных морей под победоносным флагом Страны восходящего солнца…

Помощник военно-морского атташе Фукуда-сан встал с кресла и в знак признательности второму участнику по оси Берлин-Токио за неоценимую помощь вновь изогнулся в глубоком поклоне.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Что предшествовало началу операции под кодовым названием «Тени Ямато»

Являясь шефом внешнеполитической разведки гитлеровского рейха, Шелленберг от своих многочисленных агентов, разбросанных по всему свету, а значит и по странам Юго-Восточной Азии, задолго до исполнения задуманной германским генералитетом и Гитлером этой секретной операции понимал, что в сущности своей означает выдвинутая военщиной. Японии сама идея «сопроцветания».

Заключенный в Берлине 25 ноября 1936 года Антикоминтерновский пакт между гитлеровской Германией и милитаристской Японией, к которому впоследствии примкнула и фашистская Италия, вскоре, как и следовало ожидать, оформился в открытый военный союз.

Для всех трех держав оси Рим — Берлин — Токио он был основным политическим документом, превалировавшим над прочими многочисленными доктринами и обеспечившим подготовку ударной военной силы для завоевания мирового господства.

Название «антикоминтерновский» подчеркивало противостояние коммунистической идеологии, однако это не помешало участвовавшим в коалиции странам уже в самом начале Второй мировой войны обрушить всю свою вооруженную мощь в первую очередь на своих «единомышленников» — капиталистов Запада и Востока, исповедовавших, как и они, священное кредо империализма — всемерное поощрение частной собственности, эксплуатации человека человеком.

Антикоминтерновский пакт оказался удобнейшей ширмой для усыпления бдительности буржуазно-парламентских королевств и республик. Случилось так, что страны так называемых западных демократий, несмотря на свой многовековой исторический и политический опыт, поверили демагогической пропаганде фашистских государств, готовых начать войну против СССР. Близорукие и предательские действия государств западных демократий, которые осуществляли соглашательскую политику вседозволенности и всячески поощряли нападение агрессоров на советскую страну, привели к тому, что в конце концов они сами стали первыми жертвами этой агрессии. К тому ж», они остались глухи к предупреждениям Советского Правительства, указавшего на наличие в мире колоссальной реальной опасности самого существования фашизма, способного на практике утвердить сбою человеконенавистническую теорию и кровожадную политику…

…О том, как на самом деле складывалась обстановка в Северо-Восточной Азии к весне 1944 года для объединенных еще в далеком прошлом потомков племен Ямато, Шелленбергу было известно из регулярно поступающей информации немецких колонистов второго и третьего поколения из города Циндао, захваченного у Китая еще в 1897 году и превращенного потом в военно-морскую базу с многоцелевой задачей блокирования всего южного побережья Шаньдунского полуострова, а также для дальнейшей колонизации отдельных территорий этой части Восточной Азии.

Важная в военном отношении база вновь была занята японо-английскими войсками после осады ее в первую мировую войну с сентября по ноябрь 1914 года.

Теперь эта база принадлежала Японии и выполняла аналогичные функции. Заправилы же гитлеровской Германии всегда мечтали когда-нибудь, при удобном случае, вновь заполучить этот важный для них ключевой форпост, этот, как они выражались, «заманчивый кусок континентального Китая». Получаемые Шелленбергом сведения дополнялись еще и докладами его бывшего однокашника по иезуитскому колледжу, ныне резидента германской разведки в Маньчжурии Иоганна Ренке.

На части обширной территории, «осчастливленной японским сопроцветаннем», Ренке руководил широко разветвленной сетью агентуры, в своем большинстве состоящей из сыновей и внуков бывших сподвижников «железного» канцлера князя Отто фон Шенгаузена Бисмарка, первого канцлера, рьяно способствовавшего объединению мелких маркграфств и княжеств в единую Германию на прусско-милитаристской основе.

Будучи одним из главных резидентов внешнеполитического ведомства Шелленберга в Северо-Восточной Азии, Иоганн Ренке к тому же был еще и одним из сторонников решительных действий разведки где бы то пи было. Он, Иоганн Ренке, и сам неуклонно проводил эту доктрину в жизнь, доктрину, главным вдохновителем которой в свое время являлся небезызвестный полковник генерального штаба Николаи, руководивший всеобъемлющим шпионажем кайзеровской Германии в период первой мировой войны.

Поэтому Ренке, как никто другой, знал, что на самом деле значила эта «доктрина сопроцветания» для народов, проживающих на широком географическом пространстве Кореи и Маньчжурии. На практике это самое «сопроцветание» означало бесчисленное количество созданных оккупантами отрядов трудовой повинности с их откровенными принципами принудительного труда, применяемого для бесконечно разнообразных нужд расквартированной в Маньчжурии Квантунской армии, а также яругах японских воинских соединений на Ляодунском полуострове и в Северо-Восточной части континентального Китая.

У «просвещенных» оккупантов, вдохновляемых к тому же идеями «сопроцветания», твердо вошла в практику варварская травля собаками-людоедами в полицейских участках безвинных людей, которые, по извращенному убеждению японского военного командования в провинциях, могли занести в умы местного населения антияпонские настроения и другое воображаемое инакомыслие, направленное против порядков и «законов», установленных Страной восходящего солнца.

На самом деле доктрина японского милитаризма о «Великой Восточно-Азиатской сфере совместного процветания», в которую включались все захваченные Японией территории в Китае, а также в Индонезии, Бирме и на Филиппинах, острова и целые архипелаги стран Южных морей, были сродни фашизму, как две стороны одной и той же медали, являлись такой же химерой, как и вдалбливаемое ежечасно немцам понятие о «тысячелетнем рейхе».

Теперь даже и таким гитлеровским «просвещенным» бонзам, как Шелленберг, стало яснее ясного, что с каждой новой крупной победой Красной Армии на Восточном фронте вера в эту идею таяла, как глыба льда, выставленная на солнцепеке.

Продвижение же, все ближе и ближе, к японской метрополии англо-американских, австралийских и новозеландских войск, объединенных под общим командованием генерала Дугласа Макартура, делало идею «сопроцветания» по самому ее характеру весьма проблематичной, а если сказать еще точнее, — обреченной на гибель.

Идея эта была обречена еще и потому, что взаимоотношения оккупантов, с одной стороны, и местного населения, с другой строились на таких принципах, например, как запрещение всем под страхом смертной казни (кроме японцев, естественно) употребления риса, тогда как этот злак всегда был главной, традиционной пищей народов, населяющих эти обширные территории.

В Маньчжурии, если взять еще один яркий пример, чумиза, гаолян и другие злаковые более низких сортов, а также бобовые совместно с морскими моллюсками являлись основной употребляемой каждодневно пищей, как и для всех других народов, подпавших под иго «просвещенной» Страны восходящего солнца.

Японскими дельцами, прибывшими за наживой из метрополии, была монополизирована вся торговля. Дело дошло до того, что даже существовал налог на употребление естественного льда. А чистка печей, например, по твердо установленной таксе производилась под надзором японских жандармов.

Грабеж народов временно оккупированных стран японскими и немецкими захватчиками шел подчистую, то есть брали безвозвратно и безвозмездно все, что только можно взять, абсолютно не заботясь о каких-либо нуждах и дальнейшей судьбе коренного населения.

Естественно, такие понятия, как образование или хотя бы элементарное медицинское обслуживание, упоминалось только тогда, когда шла речь о том, как всего этого не допустить, а жалобы со стороны местного населения по этим вопросам могли вызвать у оккупантов и лучшем случае лишь глубокое презрение.

Однажды, ознакомившись с очередной информацией того же Ренке, Шелленберг выразил ему свое неудовольствие и просил передать через представителя, осуществляющего инспекционную поездку по региону, что любой отдельно взятый отдел РСХА ни в коей мере (как в целом, так и в частностях) не интересует, чем питаются китайцы, корейцы и аборигены стран Южных морей.

Было бы значительно полезнее, сетовал на вопиющую, но его представлению, непонятливость своего резидента Шелленберг, если бы он, Ренке, в очередных донесениях обстоятельнее указывал, до какой степени прочен у японцев оккупационный режим, какова перспектива предпринимаемых внешнеполитических акций, как развивайся у закоренелых «друзей» промышленность вне метрополии, работающая на войну, каково наличие изменений у союзника в составе количества действующих единиц надводного морского флота и субмарин, а также какова численность обучаемого и вообще подлежащего мобилизации личного состава, резерва.

И уж совсем был удивлен Шелленберг, когда вместо всех этих ожидавшихся им сведений в закодированном Ренке особым тайным шифром донесении он получил нечто диаметрально противоположное. Неприятен был и сам категоричный тон, в котором Ренке смел указывать ему, Шелленбергу, своему шефу.

«Дорогой Вальтер! — писал резидент. — Я многое передумал и переосмыслил, прежде чем отправить тебе настоящее послание. Несмотря на то, что ты всегда чтил себя умником, мы — твои однокашники, учившиеся в заведении святого ордена иезуитов, покровителем которого, как тебе хорошо известно, во все времена считался узаконенный святым Римским престолом Игнатий Лойола, придерживались на этот счет несколько другого мнения: окрестили между собой тебя красавчиком и удачливым эгоистом, хотя и не лишенным определенных умственных способностей.

Дело, твое, и это, может быть, мое последнее послание, после которого я, видимо, получу полную отставку, но зато правду, какой бы неприятной она ни показалась, выскажу тебе до конца.

Одно дело вершить судьбы людей и создавать за служебным столом разные неприятности, а также всяческие пакости «друзьям» и противнику, сидя в шикарном кабинете на Принц-Альбрехтштрассе или у камина не менее уютного особняка; другое — работать, поминутно пританцовывая на острие бритвы среди «благородного» рода прохиндеев, никогда не пожалеющих для тебя удавки, или каким-либо другим способом могущие устлать последний путь к праотцам настоящими розами (это в том смысле, что даже устроят пышные похороны), не говоря уже об откровенных врагах.

В этих богом проклятых местах, где я имею честь находиться в настоящее время, есть также шансы вообще сгинуть без каких-либо последствий и тем паче огласки. Мой друг, пойми меня правильно и поверь, наконец, для того, чтобы дать объективный агентурный материал своему фатерланду, приносящий максимальную пользу, необходимо: первое: изучить свое непосредственное окружение вплоть до того, какая в данный момент существует привычка плеваться на восточный манер; второе: войти в доверие к нужным должностным лицам, а также к тем, кто на самом деле вершит дела и от которых возможно хотя бы в малейшей степени получить какую-нибудь интересующую тебя информацию, для дилетантов не представляющую значения; третье: знать все об оборонной и наступательной стороне дела, особенно влияющей на ход войны в Европе, а теперь и на Тихоокеанском театре военных действий; четвертое: тщательно изучить материальное положение населения, подвергшегося оккупации, степень его расположения и любви к новой власти, наличие скрытой и открытой оппозиции разных слоев и группировок людей или даже ничем не прикрытой неудержимой ненависти к захватчикам; пятое: правильно давать оценку прибауткам, шуткам, присказкам и анекдотам как той, так и другой стороны, находить в них скрытый смысл и делать из этого определенные краткосрочные, а также долгосрочные политико-экономические и социальные прогнозы; шестое: следить за региональной прессой и передачами местного радио, выуживая из этого по крупицам легально доступную тебе информацию; седьмое: с целью принесения максимально возможной пользы своей стране, при крайней необходимости самому, хотя это иногда и связано со смертельным риском, или с помощью связанной с тобой агентуры сеять в критически нужный момент панику, распускать ложные слухи и устраивать различные провокации; восьмое: знать, как следят женщины оккупированной страны за модой (ты, наверное, улыбнешься), ибо учти, когда обстановка становится тревожной, а материальное положение ухудшается, значит, дела дышат на ладан и тут уж сам должен понимать — обычно не до моды; девятое: неотступно следить за своими информаторами и постоянно иметь в виду, что чаще всего именно из-за них резидент попадает на виселицу или вдруг бесследно исчезает с горизонта. К примеру, японскому консулу в Харбине его превосходительству Миякаве-сан, которого я купил на корню вместе с потрохами, временами мне также затруднительно верить; десятое: в связи с тем, что в нашем тревожном и неустойчивом мире ничего даром не делается, надо иметь по возможности если не блестящее, то хотя бы сносное финансовое состояние (положение), причем постоянно, так как в противном случае могут перекупить информацию, в особенности крайне срочную, или перевербовать помощников, а тебе будут подсовывать ложные сведения, которые, кроме вреда, естественно, ничего другого полезного принести не смогут; одиннадцатое: знать возможности и размах внутреннею сопротивления, а также обеспеченность их оружием и боеприпасами, подпольные методы борьбы и тактические приемы партизанского движения, и, при необходимости подстраховываясь, на всякий случай иметь с ними постоянную связь, но, если таковой нет и в помине, то хотя бы заполучить непосредственную связь с бандой, контролирующей приличную по размеру территорию, имеющую вес среди населения и солидную численность. Однако при этом ничем не выдавать себя, а объяснять свой интерес необходимой в них потребностью, неприязнью к существующему режиму из-за каких-нибудь личных причин: конфискация имущества твоих близких, несправедливые гонения по личным мотивам, увод любовницы, измена жены той национальности, которая оккупирует страну твоего местопребывания, или еще что-то в подобном роде.

Ради всего святого, мой друг, поверь мне на слово, что знание обстановки на месте диктует само по себе тактику и методы разведывательной работы, принимающей в этом случае всесторонний характер, целиком зависящий от количества и качества существующих извилин в мозгу у разведчика, а тем более у ответственного за свои действия серьезного аналитика-резидента.

Пойми и другое, что когда в рацион населения идут или начинают входить непотребные на европейский и даже азиатский лад виды пищи, то говорить о крепости тыла — это все равно что протестантскому пастору читать с амвона проповедь голодным церковным крысам, об остальном уж и говорить не приходится.

Не тебе говорить о примерах истории, когда из-за появившейся внутренней слабости при ходе пусть и победоносной вначале военной кампании рушились целые империи даже от относительно слабых ударов врагов.

И последнее. По моим оценкам, вы можете еще крутить рулетку в Европе от силы год-полтора. Сцепившись со всем миром, с его неограниченными, материальными и людскими ресурсами, выиграть войну невозможно хотя бы потому, что нами неарийцам уготована судьба полнейшего истребления или на худой конец дешевой тягловой силы, а согласиться на это при современном уровне цивилизации вряд ли кто сможет. Хотя война идет беспощадная, в данном случае двух различных мнений ни в малейшей степени просто не просматривается.

Искренне советую тебе предусмотреть все возможные и невозможные аспекты личного ухода с арены, включая и наличие ценностей, чтобы вовремя без особых препятствий смазать как можно лучше пятки. Ибо другого выбора быть не может даже у людей, слывущих безнадежными оптимистами (считай простаками) или настроенных ура-патриотически (вообще дураков).

Дорогой Вальтер! Все, что я тебе сейчас выложил, как и надо было предполагать, касается также и наших друзей-союзников. Только у них это кончится хуже.

Скоро крики «банзай» вообще поутихнут, и, по моим подсчетам, примерно или, думай как хочешь, почти вслед за нами. Отсутствие для промышленности и энергетики собственной сырьевой базы, а также крайне мизерные ресурсы метрополии в продовольствии создадут поначалу обстановку экономического хаоса и голода. Вот уж кому придется хлебнуть полную чашу несчастий за свои непомерные великодержавные амбиции и держать полный ответ перед победителями в этой кровавой бойне.

В порядке шутки могу добавить, что, если найдутся любители терять вес и приобрести осиную талию, пожалуйте в эти края, а еще лучше на островную Страну восходящего солнца. Здесь долго будет свято соблюдаться диета, причем повсеместно и на всех уровнях.

Под занавес сообщаю тебе важную новость, которой, надеюсь, воспользуешься через меня в последний раз. В главном штабе Макартура околачивается один мой агент — вылетевший в трубу у себя на родине бывший миллионер. Он американец из числа потомков немецких переселенцев конца прошлого столетия. Так как он полуинвалид (не хватает двух фаланг на пальцах правой руки, а также откушено ухо при игре в бейсбол еще и университете), отсылка его на фронт исключена, и время от времени через него к нам будет поступать цепная информация. Оплата за представление интересующих нас сведений, как и повелось среди этого сорта публики, по обычной разовой таксе. Что-либо доверять ему и раскрывать свои карты опасно еще и потому, что он по натуре обычный салонный болтун и, плюс ко всем его напастям, не в меру любит заглянуть в бутылку. Но за деньги такие прохиндеи пойдут на многое, о чем мы, конечно, позаботимся сами.

Недавно наш агент-посыльный получил от него сообщите, что нашло подтверждение и из других косвенных источников, о хождении слухов при штабе Макартура. Слухов, будто Объединенные Нации высадку в Европе экспедиционных сил произведут лишь в конце лета или начале осени 1944 года.

Никаких других крупных операций стратегического значения, кроме игры в футбол на Апеннинах, до этого времени не предусмотрено.

Но чувствуется по всему, между прочим, что высадка экспедиционных сил все же произойдет, и, по-моему, в нескольких местах сразу, несмотря на чудовищные усилия Уинстона Черчилля, постоянно настаивающего начать военные действия союзных войск против Германии в первую очередь на Балканах. Без конца повторяемый им афоризм среди своих высокопоставленных штабных офицеров, будто Балканы являются подбрюшьем Европы и разрешить вторгнуться сюда русским армиям значит подвергнуть западные страны коммунистической ассимиляции, дает нам повод рассчитывать, благодаря его откровенному саботажу, на некоторую оперативную передышку.

Однако этот вариант, пожалуй, маловероятен потому, что американский президент Франклин Делано Рузвельт, исходя из национальных интересов США, как было им неоднократно заявлено, в этом случае с ним категорически не согласен. К этим доводам следует добавить еще и колоссальный нажим русского лидера Иосифа Сталина (на жаргоне англо-американцев — дяди Джо) на самих союзников со скорейшим открытием второго фронта, сроки которого из-за эгоистических соображений англо-американцев неоднократно переносились с конца 1941 и начала 1942 годов до теперешних времен.

В последний раз убедительно прощу тебя дать мне знать, когда я буду окончательно свободен от своих обязательств, исходя из моего настоящего служебного положения, перед фатерландом. Имей в виду, что в любом случае в ближайшее десятилетие к себе домой возвращаться я не намерен.

При положительной реакции, на что я, впрочем, зная тебя, мало рассчитываю, прошу также срочно, лучше всего через Токио, сделать моей фирме очередной финансовый взнос, так как мои агенты из пылкой любви к нашему обожаемому фюреру не сделают и шагу и вряд ли, несмотря на мои уговоры и обещания, согласятся даже временно питаться пищей святого Антония.

Отхайли за меня этому бесноватому сверхчеловеку, втравившему одну из передовых наций в мире в кровавую кашу, ибо, поверь, на этот раз у меня, пожалуй, даже не хватит пороха. Аминь!

Твой Иоганн Фридрих Ренке».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прием по поводу полученных сведений Шелленбергом в рейхсканцелярии и первое признание Гитлера в том, что инициатива передачи Японии морально устаревшего секретного оружия ФАУ-1 полностью принадлежала Германии

Регулярно в течение пяти дней на стол начальника VI отдела РСХА бригаденфюрера Вальтера Шелленберга ложились цифровые шифровки посланий Ренке. После личной дешифровки, которая продолжалась целую неделю, он долго размышлял у горящего камина, бесконечно куря и подкрепляясь, отменным бразильским кофе. Затем смял листки и бросил их в камин на пылающие чурки, тщательно размешал кочергой пепел и только после этого сел писать дешифрованный текст полученного донесения — в том свете, в каком это было выгодно как ему, так и, по стечению многих обстоятельств, Ренке.

На следующий день, прямо с утра, основательно подкрепившись ростбифом, Шелленберг совершил краткую прогулку по парку, примыкающему непосредственно к особняку, на легком февральском морозце и двинулся на доклад к Гиммлеру. Принял его рейхсфюрер не сразу. Сообщив адъютанту Гиммлера, что он вернется через полчаса, Шелленберг после возвращения вновь сел в мягкое кресло в приемной и еще раз продумал прочитанное, в особенности все то, что имело касательство непосредственно к нему самому.

Судьба Ренке интересовала Шелленберга лишь постольку, поскольку это было полезно ему, и более никому другому. Будучи отъявленным циником по натуре, он усматривал это качество в каждом, кто хоть мимолетно встречался на его жизненном пути.

Наконец адъютант пригласил Шелленберга в кабинет шефа. К этому времени Гиммлер, будучи руководителем СС, занимал еще и должность министра внутренних дел Германии, а с этого года и пост командующего резервной армии вермахта. По мнению Шелленберга, вряд ли кто, кроме Гитлера, обладал в Германии реальной властью больше, чем Гиммлер.

Руководитель партийной канцелярии Гитлера, а по существу первый его помощник по руководству партией, рейхслейтер Мартин Борман был, конечно, заметной фигурой, но не более. Приписываемое ему могущество распространялось (хотя это уже было немало) на деятельность местных гауляйтеров. Сверх того, он мог давать указания от имени фюрера. Но от чужого имени многого в конечном счете не сделаешь. И поэтому каждый из заправил всячески старался привить себе в общественном мнении, как внутри Германии, так и за ее пределами, вовсе не свойственную ему значимость, которой практически не всегда можно было воспользоваться.

Рейхсмаршал Герман Геринг — казалось бы второе лицо в Германии и официальный преемник Гитлера, обладал настоящей властью лишь как командующий люфтваффе да еще некоторыми концернами, конфискованными и просто захваченными на оккупированных территориях.

Рудольф Гесс — бывшее второе лицо по национал-социалистской партии, находился пока что в положении почетного пленника в Великобритании.

Колченогого Йозефа Геббельса, этого агитатора расизма, вообще можно было не брать в расчет. Правда, с назначением на пост имперского уполномоченного по тотальной военной мобилизации, он заметно укрепил свое положение на иерархической лестнице гитлеризма, однако и этого фашистского лидера, при оценке противоборствующих сил, никто всерьез не принимал.

Когда Шелленберг вошел в кабинет рейхсфюрера и каждый из них поприветствовал другого обычным «зиг хайль», оба они, начальник и подчиненный, почему-то долго молчали, глядя друг на друга. В жизни случаются иногда такие странные моменты, когда один из присутствующих не ждет посещения другого, а этот другой пребывает в состоянии внутренней неуверенности и какое-то время не может собраться с духом, чтобы в непривычной для него обстановке начать разговор.

Так как Шелленберг прибыл без вызова, то ему, естественно, и пришлось начинать первому.

— Рейхсфюрер! — сказал он. — Хотя я пришел к вам с не совсем добрыми вестями, я обязан их вам сообщить со всей правдивостью. Информация, которой я сейчас располагаю, надеюсь, даст нам средства и время, чтобы в нужные сроки принять надлежащие меры для организации должного отпора врагу.

— Выкладывайте скорее, Вальтер, что у вас там сногсшибательного скопилось… Но имейте в виду, я тороплюсь на доклад к фюреру. Поэтому вашей милости, — улыбнулся он, — на все про все отводится не более десяти минут. Вы точно уверены, что ваши новости — действительно очень важны?

— Абсолютно, рейхсфюрер!

— Тогда продолжайте!

— Рейхсфюрер! Главному нашему резиденту в Юго-Восточной Азии неимоверно трудным путем удалось внедрить своего человека в штаб Макартура. Тот сообщил, что в штабных кулуарах идут разговоры о высадке на европейском побережье, якобы со стороны французского департамента Бретань на севере и Лазурного берега на юге, экспедиционных корпусов англо-американцев в конце лета или, в крайнем случае, в начале осени 1944 года.

Лишь теперь Гиммлер сообразил, какой важности сведениями они располагают. Опасаясь, что Шелленберг начнет подкреплять сказанное второстепенными, ненужными подробностями, он постарался опередить его:

— Если у вас, Вальтер, нет еще более важных сведений, то подождите, пока я свяжусь с рейхсканцелярией. Я немедленно доложу обо всем услышанном от вас фюреру. Можете курить, — после некоторой паузы добавил он.

Шелленберг встал из кресла, достал из портсигара сигарету и, закурив, отошел к открытой форточке, к окну, дальнему от стола рейхсфюрера.

— Здесь Гиммлер! — послышалось в тиши комнаты. — Мартин! Крайне необходима немедленная встреча с фюрером.

В трубке, видимо, послышались возражения, однако после слов: «партайгеноссе Мартин Борман» — Гиммлер сразу перешел на официальный тон. «После данных, которыми я обладаю, — сказал он, — при неблагоприятном исходе некоторых обстоятельств не сносить головы не только мне, но и вам. Поэтому, мой друг, вам полезнее будет отменить все визиты к фюреру и дать адъютантам указание препроводить меня в приемную через боковую дверь. Хайль Гитлер! До встречи, мой друг, до встречи!»

Закончив разговор с Борманом, Гиммлер сообщил Шелленбергу, что тот должен сопровождать его во время визита к фюреру.

— То есть, я так понимаю, — запнулся Шелленберг, — вы хотите сказать, что мне у фюрера надо быть рядом с вами?

— Более того, свою новость вы сообщите сами. Не забудьте при этом упомянуть имя генерал-фельдмаршала Альфреда фон Шлиффена — первоначального теоретика молниеносных кампании одновременно против Франции и России, и о гениальном предвидении фюрером подобного оборота событий — войны на два фронта.

В условиях любого диктаторского, авторитарного режима управления обществом ложь, лицемерие и лесть являются краеугольным камнем в отношениях между государственными чинами. Всяческое славословие снизу и благосклонное приятие почестей обнажают всю надуманность и несовершенство единоличных действий диктатора, высвечивают неблагополучие на всех уровнях, обнаруживают невозможность справиться с возникающие ми трудностями и пороками такого недемократичного руководства страной.

Лесть и угодничество проявились и на этот раз, в общении Шелленберга с Гиммлером.

— Надеюсь, что по ходу беседы с деталями вы справитесь сами? — спросил Гиммлер.

— Иес, сэр! — почему-то по-английски заверил его Шелленберг.

Гиммлер с недоумением посмотрел на Шелленберга, удивляясь столь экстравагантному и не совсем уместному ответу, однако промолчал и тут же, подойдя к встроенному в степу платяному шкафу, надел шинель…

На высококлассной машине Шелленбергу приходилось ездить не так уж редко, и все же он откровенно наслаждался изысканным комфортом мягко покачивающегося «опель-адмирала».

У бокового входа в рейхсканцелярию их уже ждали. На ходу обменявшись приветствиями с начальником караульной охраны эсэсовцев, они вошли в приемную и разделись. Тут же их пригласили в кабинет к Гитлеру. Будучи шефом внешнеполитической разведки, Шелленберг посещал кабинет фюрера, можно сказать, регулярно, даже, если не считать светских приемов, когда его присутствие было просто необходимо.

И тем не менее, всякий раз, когда Шелленберг заходил к Гитлеру, его сковывал какой-то неодолимый страх. Если даже встреча с фюрером заканчивалась вполне благополучно, шеф внешнеполитической разведки рейха успокаивался лишь по прибытии домой, в свой особняк, когда, надев любимый махровый халат и удобно устроившись в качалке перед горящим камином, он подолгу курил, глядя в огонь. Чашечка кофе, отличным приготовлением которого Шелленберг чрезвычайно гордился, успокаивала его даже в минуты анализа самых неудачных встреч с высшими руководителями государства.

Среди сослуживцев Шелленберга считали баловнем судьбы — потому что, находясь на высоких постах и в непосредственной близости к опасным зонам большой политической карьеры, он в то же время менее всех иных рисковал своей головой, — в результате искусного лавирования всегда оставался на виду и в фаворе.

Кабинет рейхсканцлера Великой Германской империи, как высокопарно именовали национал-социалисты свое государство, был обширен. Застилавший его ковер с обильным ворсом напоминал шкуру спрятанного под ним чудовища, будто бы уходившего своим громадным туловищем далеко в глубину здания. Бросалась в глаза показная роскошь и претензия на изысканность.

На длинном столе, покрытом зеленым сукном, лежали в ряд карты оперативно-стратегического назначения. Расчерченные стрелами разных цветов, они даже в отсутствие военных чинов создавали видимость суровой воинской деловитости.

Мягкие кресла и стулья вокруг стола — второй ряд как бы подпирал стены кабинета — являли собой образец эклектического стиля. Массивный глобус был самой заметной вещью в этом отличавшемся какой-то необыкновенной безликостью кабинете.

С некоторых пор, а вернее с выходом в свет американской кинокартины «Великий диктатор», никто, кроме самого Гитлера и Бормана, не решался подходить к глобусу, чтобы во время докладов или совещаний воспользоваться им по назначению.

Странное это обстоятельство объяснялось тем фактом, что почти все чины рейха успели посмотреть этот крамольный фильм — то ли будучи в заграничной командировке, то ли в просмотровых залах геббельского министерства пропаганды, фильм, в котором гениальный американский актер и кинорежиссер Чарльз Спенсер Чаплин с необычайной силой своего таланта высмеял Гитлера, и знаменитая сцена с глобусом — одна из самых удачных в фильме — у всех была в памяти. И вот лишний раз напомнить о ней, подойдя к пресловутому этому инструменту, было, конечно же, небезопасно.

Находясь во время встреч со своими соратниками у прославленного Чарли Чаплином глобуса, Гитлер иногда замечал некую тень улыбки на их лицах, и он, разумеется, не мог не понимать ее истинный смысл, однако старался делать вид, будто бы все это происходит оттого, что присутствующие, стараясь угодить ему, весело воспринимают все его шутки и остроты. Гитлер знал, конечно же, и то, что даже своей внешностью, с усиками и челкой, он сильно напоминал тот сатирический персонаж Чаплина и уже поэтому только в глазах подчиненных мог выглядеть смешно.

И все же, хорошо зная, это, он не убрал глобус из своего кабинета, ибо подсознательно чувствовал, что само это его действие еще более заострило бы внимание на комичности известной ситуации, и сатирический гротеск предстал бы в еще большем блеске.

Когда Гиммлер и Шелленберг вошли в кабинет, все присутствующие, и Гитлер в том числе, молча обменялись партийным приветствием.

— Мой фюрер! — обращаясь к Гитлеру, промолвил каким-то не своим, вдруг как бы потускневшим голосом Гиммлер. — Сегодня я пришел к вам с бригаденфюрером Шелленбергом, который хочет сообщить вам чрезвычайно важные известия.

— Рад видеть вас, бригаденфюрер! — сказал Гитлер. — Я вас слушаю. Ради вас я отменил все визиты и прервал мои чрезвычайно важные для судеб нации разговоры с моими министрами.

Шелленберг заметил, что, несмотря на свое внешнее кокетство, Гитлер находился в состоянии необыкновенно сильного нервного возбуждения. Взгляд его был напряженно насторожен, едва заметный тик левой щеки и легкое дрожание рук тоже не ускользнули от внимания Шелленберга, хотя, стараясь казаться спокойным, Гитлер вынужден был теребить загривок стоявшей рядом с ним его любимой овчарки Блонди.

«Такое состояние здоровья президента государства и рейхсканцлера, — подумал Шелленберг, — не обещает нации ничего хорошего в будущем». Мгновенно оценив обстановку, Шелленберг скосил взгляд на усевшегося в кресло рейхсфюрера Гиммлера и одним духом выпалил:

— Господин рейхсканцлер! Учитывая важность сообщения, я счел нужным независимо от оценки, характера и значимости, какую вы дадите ему, немедленно доложить вам — вождю немецкого народа — факты для возможного принятия мер по ним. Наш резидент Иоганн Ренке сообщил мне шифровкой из Китая, что внедренный по моему указанию в штаб Макартура некий американец немецкого происхождения добыл важные сведения, согласно которым начало наступления англо-американцев на Европейский континент произойдет в конце лета или в начале осени сего года.

— И это-все? Не ново, не ново, Шелленберг! Так, кажется, ваше имя? — Гитлер сделал вид, будто и в самом деле запамятовал имя одного из крупнейших руководителей эсэсовских служб.

— Под руководством нашего посла в Анкаре, Франца фон Папена, и при непосредственной помощи людей преуспевающей «фирмы» рейхсфюрера дипломатические представители Великой Германии, — как ни в чем не бывало продолжал Гитлер, — с участием камердинера английского посла в Турецкой республике раздобыли стенографический отчет о Тегеранской конференции союзных держав, где точно указан срок высадки в Европе экспедиционных сил по так называемому плану «Овер-лорд» — 1 мая 1944 года. Учитесь работать, Шелленберг!

Гитлер сделал паузу, а затем спросил:

— Кстати, знаете, кто выкрал и переснял эти документы? Турецкий подданный, поступивший на службу и английское посольство без достаточной проверки со стороны Интеллидженс сервис. Позже он и нам оказался не нужен: сластолюбивый развратник и скряга. А типы подобной породы опасны: в любую минуту их можно купить и перепродать хоть самому дьяволу… А каким образом, как вы думаете, наши люди обошлись с этим прощелыгой? За предоставленные материалы они расплатились с ним фальшивыми банкнотами, нарицательной стоимостью каждой купюры в сто фунтов стерлинги, на чем, собственно, он потом и попался в турецком банке. Хотя вот Генрих, — Гитлер показал рукой в сторону Гиммлера, — недавно утверждал здесь, что их опробовали в Центральном лондонском банке Англии. Блажен, кто верует. Отсюда вывод: ваши ребята из IV отдела РСХА, где ими командует такой прекрасный знаток своего дела как Генрих Мюллер, все-таки хлеб даром не едят! Не в пример некоторым интеллигентным лицам, чурающимся черновой работы, — со злостью ввернул Гитлер. — А куда вы подевали, Генрих, этих евреев, которые, я бы даже сказал талантливо, умеют подделывать любые банкноты?.. Может быть, соизволите передать их моему финансовому советнику, доктору Яльмару Шахту, для использования и дальше в интересах рейха?

— Поздно, мой фюрер! Их Эрнст Кальтенбруннер отправил на перекладных в концлагерь, погреться там в крематории, — цинично, однако без тени улыбки сказал Гиммлер.

— Жаль, Генрих, жаль. Не евреев, естественно, а специалистов для возможных финансовых операций в будущем.

— Вероятно, среди них появились разногласия, и поэтому намеченные сроки оттягиваются, — сменив тему и подыгрывая Гитлеру, сказал Гиммлер. Стараясь обходить, острые вопросы, он любил при всяком удобном случае напомнить о разногласиях союзных держав антигитлеровской коалиции.

— Дай бог, дай бог, Генрих! Выражаясь в удобном для тебя тоне, они вероятнее всего не успели еще полностью обеспечить своих солдат жевательной резинкой и походными борделями. Что ж, подождем! Я думаю, генерал-фельдмаршал Герд фон Рунштедт устроит им достойную встречу! Вообще, всерьез столкнувшись со Сталиным, я бы предпочел борьбе с ним все силы Макартура, Монтгомери и Эйзенхауэра вместе взятые. Этих опрокинуть было бы куда проще, ибо в лице русских мы непосредственно столкнулись с большевистской системой, которая по многим компонентам ничуть не уступает нашей. Тем не менее я твердо верю в окончательную победу немецкой нации над большевизмом, также как и западной плутократией! Провидение работает в нашу пользу, господа! — с пафосом воскликнул Гитлер.

— Надеюсь, у нашего юноши нет никаких просьб к фюреру? — вставая с кресла, сказал рейхсфюрер, так как времени у него было в обрез, а судя по настроению Гитлера, того начало заносить снова.

— Великий Ницше с нордической твердостью указал нам путь совершенства и очищения от всяческой скверны. — Гитлер решил добить свою последнюю фразу. — Наша восточная миссия указана нам свыше. Гот мит унс, господа! — И, уже обращаясь персонально к Гиммлеру, сказал: — Ты прав, Генрих! Блонди, — теребя за загривок овчарку, лицемерно воркующим голосом промолвил фюрер, — уже подошло время есть порцию овсянки. Морить голодом животных нельзя, иначе можно попасть под огонь и стрелы старушек из общества по защите животных и быть подвергнутым остракизму.

— Господин президент и рейхсканцлер! — так же в тон Гитлеру воскликнул, вскакивая с места, Шелленберг. Обращенные к нему слова Гиммлера он расценил как косвенное распоряжение. — Я заранее приношу глубокие извинения потому, что вынужден занять у вас еще пару минут, но, мне кажется, наш резидент Иоганн Ренке достоин награды. Эти его важные сведения, а также другие выполненные им задания, в том числе и лично наши, — все это дает ему некоторое право на какую-нибудь моральную компенсацию.

— Это не тот ли Ренке, который по нашей просьбе инспирировал личное пожелание генерала Тодзио в части поставки им ракет ФАУ-1 или их чертежей, дабы им справиться в воздухе с американскими «летающими крепостями»?

— Тот самый, мой фюрер, он именно, — вместо бригадефюрера поспешно ответил Гиммлер, — Вы, конечно, знаете, что в силу служебной скромности я совершенно не люблю расхваливать сотрудников из СС, однако за этого малого могу поручиться!

— Я полагаю, Рыцарский крест ему будет к лицу, Генрих?

— В самый раз, мой фюрер!

— Тогда подготовьте документы о награждении и, когда начнете визировать, не забудьте включить в этот список и присутствующего здесь нашего юного друга. За неординарные заслуги перед рейхом надо и его чем-то отметить. — Гитлер дал понять Гиммлеру, что облагодетельствовать наградой, но значительно ниже рангом, следует также и Шелленберга. — Хотя в древности, — продолжил Гитлер, игриво посматривая на бригадефюрера, — за некоторые плохие вести гонцам обычно рубили головы.

Заметив перемену в лице Шелленберга, Гитлер поспешил его успокоить:

— Не пугайтесь, мой юный друг! Мы живем в цивилизованном мире, и вам пока, я повторяю пока, это ни в коей мере не угрожает.

Хорошо зная о психической неуравновешенности фюрера, о частой и иногда беспричинной смене его настроения, Шелленберг, конечно, ужаснулся услышанной им только что зловещей шутке. В какое-то мгновение он даже почувствовал, как противные мелкие мурашки побежали по его телу. Кому не известно было, чем иногда заканчивались подобные изречения, высказанные в кабинете этого маньяка? Но тут, подав руку для прощания, Гитлер вполне дружелюбно промолвил:

— До свидания, мой друг, до свидания!

Другой рукой он в это время держал за ошейник овчарку. Но, когда Шелленберг сделал было попытку приблизиться к Гитлеру, Блонди, ощерив клыки и вздыбив шерсть, злобно на него зарычала.

И все же, протянув обе руки вперед, не обращая внимания на эти вдруг возникшие сложности, Шелленберг подобострастно и осторожно потряс кисть фюрера.

— Генрих, останься, я угощу тебя кофе, — сказал Гитлер.

— Слушаюсь, мой фюрер!

Щелкнув каблуками, Шелленберг быстро удалился. Уже сидя в машине и устав от чрезмерного напряжения, полученного накануне у Гитлера, он сразу же расстегнул на все пуговицы генеральский реглан и расслабился, развалясь на сиденье. Через минуту легкий ветерок от быстрого движения освежающе повеял ему в лицо, по Шелленбергу все еще было душно, и он освободил туго стягивающий шею воротник мундира, открыл боковое стекло. Вскоре мягкий морозец, обычный в конце февраля, привел его в полное равновесие моральных и физических сил, ибо Шелленберг, будучи неплохим спортсменом, умел себя привести в надлежащую форму при любых обстоятельствах.

— Домой! — необычно громко сказал он шоферу, когда заметил, что тот направляет машину по дороге на службу.

После долгих и невеселых размышлений он понял, что теперь, после недостоверного доклада рейхсфюреру и Гитлеру о донесении Ренке, у него, Шелленберга, дела обстоят скверно: в случае выяснения подлинных причин его намерений ему грозили крупнейшие неприятности. Поэтому, не откладывая задуманного в долгий ящик, он, сидя перед пылающим камином у себя дома, принялся сочинять обратную шифровку. Этот незамысловатый с его стороны ход напрашивался сам собой. Ибо ставкой могла быть не только судьба друга молодости Иоганна Ренке — теперешнего самоотставника-резидента, но также его, Шелленберга, собственная голова.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Противоборство разведок, а также вооруженных сил в Европе и на Тихом океане достигает своей кульминации

Поужинав за походным столиком в английской манере, Шелленберг вызвал дежурного посыльного с Принц-Альбрехтштрассе на дом и вручил ему короткую шифровку на имя Иоганна Ренке. Телеграмма была составлена обычным шифром, который он употреблял в общении по текущим служебным делам с резидентами и выполнявшими особо важные задания специально уполномоченными агентами, не считая, правда, резидентов, чьи действия могли бы иногда помешать функционерам-разведчикам, и без того облеченным со стороны руководства высоким доверием.

В послании говорилось следующее:

«Дорогой друг Иоганн Ренке тчк Рад твоему посланию и заодно благодарю за преподанный урок тчк За выдающиеся заслуги перед рейхом в Восточно-Азиатском регионе и бассейне Тихого океана приказом нашего всеми обожаемого фюрера вы награждены Рыцарским крестом с дубовыми листьями тчк Выполняя ваше пожелание зпт сообщаю зпт что финансовую помощь то есть дотацию в увеличенном размере вы получите через Токио по обычным каналам тчк Хотя немного и с запозданием зпт но все же постарайтесь передать мои самые искренние соболезнования генералу Кэндзи Диохаре по поводу безвременной утраты выдающегося флотоводца Японии адмирала Исороку Ямамото тчк Да хранит вас бог тчк Аминь тчк

Бригаденфюрер Шелленберг»

Поздно ночью вблизи Берлина одна из мощнейших радиовещательных станций, состоявшая в штате управления имперской безопасности, передала эту шифровку к адрес Ренке. В передаваемом тексте, как это и полагалось, тот был назван условно «Консулом» — кличкой, под которой этот резидент числился в картотеке VI внешнеполитического отдела, а вместо подписи Шелленберг значилось «Капитан».

Гибель главнокомандующего японским военно-морским флотом адмирала Ямамото в сражении на Тихом океане явилась для японской военщины тяжелейшей утратой.

С момента нападения японской авиации на Пёрл-Харбор, основную американскую военно-морскую базу на Гавайских островах, где в один момент было уничтожено две трети Тихоокеанского флота США, вплоть до своей гибели этот военачальник являлся крупнейшей фигурой в событиях войны. Он умело руководил ходом всех морских операций в районе стран Южных морей. И пока операции эти для японцев проходили успешно, адмирал своей жизнью не рисковал. Адмиральский флаг он держал, как правило, поочередно на своих самых больших в мире линкорах — «Мусаси» и «Ямато». Но, когда в ходе войны американцы стали быстро наращивать свою военно-морскую мощь, а помимо этого еще и их авиация стала господствовать на театрах военных действий, Исороку Ямамото впал в глубокий пессимизм.

Упадок душевных сил и желание смерти у Ямамото были бы несравненно большими, если бы он знал или хотя бы догадывался, что даже военно-морские коды Страны восходящего солнца давно известны американскому морскому командованию и что все его приказы, причем самого секретного характера, всегда были известны врагу, а все усилия, предпринимаемые во имя побед, заранее обрекались на провал. Постоянные неудачи в особенности стали преследовать адмирала в последние полтора года. Он никак не мог понять, отчего происходит так, что всякое предпринятое им сосредоточение сил в какой-либо точке Тихого океана никогда не оказывалось внезапным и всегда встречало явно подготовленное сопротивление. Почему-то стало правилом, что в нужном месте, в нужном количестве и в нужное время противник его заранее поджидал и, пользуясь превосходством в силах, постоянно навязывал свою волю.

Адмирал все чаще стал думать, что это не случайно, что, по-видимому, сами боги от него отвернулись, что сам Дзимму и Аматерасу[1] не хотят ему помочь ни в чем, а может быть, что еще хуже, и не могут. В то же время, имея богатый военный и житейский опыт, он в конце концов стал постепенно понимать, что, столкнувшись с англо-американскими метрополиями, имеющими в своем распоряжении бесчисленные человеческие и материальные ресурсы, сосредоточенные на громадных территориях в их колониях и зависимых странах, Япония попросту не выдержит чудовищного напряжения: крах, и полный, неизбежен, весь вопрос сводится только к срокам этого краха. И вот однажды в один из ответственных моментов войны (а было это 18 апреля 1943 года) адмирал Ямамото послал на свой авианосец шифрованную телеграмму, требуя, чтобы ему был подготовлен самолет, на котором он намеревался вылететь для наблюдения за ходом готовящегося сражения. Прибыв на авианосец, главнокомандующий императорским военно-морским флотом, подготовивший и осуществивший нападение на американскую базу Пёрл-Харбор, сразу пересел в бомбардировщик и поднялся в воздух.

Немедленно расшифровав посланную Ямамото телеграмму, американский военно-морской штаб по приказу командующего флотом США на Тихом океане адмирала Честера Уильяма Нимица тут же поднял в воздух все, что могло летать, и участь Ямамото была решена: его самолет был сбит американским истребителем…

За штурвалом истребителя, сбившего бомбардировщик Ямамото, находился один из лучших пилотов США во второй мировой войне, знаменитый ас Томас Ланфиер. Сам летчик, пилотировавший бомбардировщик с Ямамото на борту, выбросился с парашютом и был поднят японским эсминцем на борт, но, узнав о гибели адмирала, сделал харакири.

Так закончился жизненный путь одного из вершителей судеб на Тихоокеанском театре военных действий во время второй мировой войны, 59-летнего адмирала флота Страны восходящего солнца Исороку Ямамото.

Не в пример ему генерал Кэндзи Доихара был значительно меньшей фигурой. Шелленберг познакомился с ним в Берлине, когда тот еще был полковником генерального штаба японских вооруженных сил. Это было как раз во время приема военной делегации при заключении Антикоминтерновского пакта. Располневший не по возрасту полковник с раскосыми глазами и желтыми зубами не произвел вначале никакого существенного впечатления на немецко-фашистские круги.

Поэтому сам Фридрих Вильгельм Канарис — этот полугрек-полунемец, занимавшийся еще в первую мировую войну шпионажем в Испании, в свое время не совсем лестно отозвался о нем с точки зрения профессионала разведчика. Он считал, что если уж в боях у реки Халхин-Гол, в монгольских степях его вчистую переиграли русские, то как шеф разведслужбы японского генерального штаба он мало чего стоит.

Однако, будучи уже в чине адмирала и командуя абвером, то есть всей разведкой и контрразведкой немецкого генерального штаба во второй мировой войне, Канарис вдруг резко переменил свое мнение о Доихаре. Наталкиваясь в Юго-Восточной Азии повсюду, вплоть до Индии — этой жемчужины британской короны — на широко расставленную, а также весьма разветвленную сеть толково действующей японской разведки, Канарис вынужден был признать Доихару талантливым разведчиком. Когда того произвели в генералы, он, Канарис, скрепя сердце, через германского посла в Токио Ойгена Отта, передал-таки коллеге-шпиону свои поздравления и наилучшие пожелания.

Можно только догадываться, какие «наилучшие» пожелания высказал ему в собственных мыслях адмирал Канарис, который считал, что именно по вине подопечных генерала Доихары, систематически срывались затевавшиеся немецкой разведкой операции.

Прошел февраль 1944 года. Это был тяжелый месяц как для гитлеровской Германии, так и для милитаристской Японии. Форсировав на всем протяжении, кроме Корсунь-Шевченковского выступа, одну из крупнейших водных преград в Европе — реку Днепр, советские армии продолжали свое успешное наступление.

Вслед за сталинградской катастрофой, происшедшей год назад, эта неудача стала очередным крупнейшим поражением для фашистской Германии в ходе второй мировой войны. Здесь, у Днепра, по замыслу советских военачальников образовался новый колоссальный Корсунь-Шевченковский «котел», в который угодили 18 дивизий и одна бригада немецко-фашистских войск под единым командованием генерала артиллерии Вильгельма Штеммермана.

Войска 1-го и 2-го Украинских фронтов, руководимые генералом Ватутиным и маршалом Коневым, сжали в стальные клещи находящиеся там силы двух немецких корпусов с приданными им частями. Так же, как и под Сталинградом, в целях спасения жизней немецких солдат и офицеров, советское командование предъявило генералу Штеммерману ультиматум с требованием о безоговорочной капитуляции.

Гитлеровские войска находились в отчаянном положении. И тем не менее, как и под Сталинградом, ультиматум был отклонен. Данное Гитлером обещание о деблокировании «котла» на поверку оказалось пустыми словами, так как для выполнения его у фашистского командования уже не было сил.

Чтобы сократить сроки ликвидации плацдарма и довольно многочисленного контингента находившихся там врагов, советское командование вынуждено было применить оружие всех видов. Основные потери, понесенные гитлеровцами в «котле», произошли из-за применения на поле боя в массовом количестве гвардейских ракетных минометов («катюш»). На поле сражения осталось около 30 тысяч трупов, а оставшиеся в живых полуоглохшие, контуженные солдаты и офицеры были взяты в плен.

В качестве трофеев было захвачено громадное количество складов оружия, в том числе 320 самолетов, 600 танков и самоходных орудий, 450 стволов артиллерийских установок и минометов, 1700 автомашин и многое другое.

Всего этого могло бы не произойти, если бы Гитлер и его клика не требовали от своих войск, уже обреченных на неминуемый разгром, бессмысленного сопротивления вплоть до последнего патрона и солдата.

Вскоре после этих ожесточенных боев возле села Петровка был обнаружен брошенный своими солдатами в овраге под кустом труп генерала артиллерии Штеммермана, или, как его называли между собой солдаты, «Шварц Вилли» («Черный Вилли»).

А впереди был март 1944 года — время новых для немецко-фашистских войск трагедий: Ровно-Луцкая операция, окружение двенадцатитысячной группировки в городе Тернополе, а также Проскурово-Черновицкая операция, последствиями которой был выход Красной Армии на рубеж протяженностью в 200 километров к линиям государственной границы СССР. Взбешенный неудачами на советско-германском фронте, Гитлер сместил с поста командующего группой армий «Юг» генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна.

В это же время на Тихоокеанском театре военных действий продолжала терпеть поражения и Япония. Укрепив Гавайские, Соломоновы и Марианские острова, в частности, военно-морскую и военно-воздушные базы острова Гуам, адмирал Нимиц и генерал Макартур повели планомерное наступление на большинство захваченных японскими вооруженными силами стран Южных морей и отдельные территории по всей необъятной акватории Тихого океана.

Ориентируясь на отдаленные, но зато надежные тылы Австралии и Новой Зеландии, а также ближайшие порты Тихоокеанского побережья США, англо-американцы применили медленную тактику выжимания японских войск с занимаемых ими территорий, Основная стратегия союзников заключалась в том, чтобы, всячески тесня японцев, одновременно и со всех сторон все ближе и ближе подходить к метрополии и наконец, высадив войска уже на территории Японии, нанести ей поражение в открытом бою.

Имелось также в виду, что, пользуясь техническим превосходством и практически неисчерпаемыми ресурсами сырья, за счет дальнобойной артиллерии крупных военно-морских судов американцы смогут создать преимущество на всех мало-мальски важных стратегических направлениях.

Быстрое наращивание бомбардировочной авиации дальнего действия, в особенности так называемых «летающих крепостей» — тяжелых самолетов типа Б-17 и Б-29, должно было, по замыслу союзников, обеспечить полное до основания, разрушение японских промышленных центров, в первую очередь тех, которые имели непосредственное отношение к производству вооружений, а также всевозможного обеспечения японских войск.

В военном отношении такая тактика давала положительные результаты, если учитывать и то, что по техническим и высотным характеристикам американские самолеты имели потолок свыше 10 тысяч метров над уровнем моря, а при некотором снижении полезной нагрузи бомбардировщики поднимались даже на высоту 11 тысяч метров.

Что же касается японской авиации, то все несчастье состояло в том, что ее серийные истребители едва могли достигать 9 тысяч метров, и то с уменьшенным запасом горючего и боеприпасов.

Таким образом, превосходство вооруженных сил США и Великобритании в воздухе было полным и бесспорным. Пользуясь своими летно-техническими данными, американские самолеты начали массированные бомбардировки островов архипелага Рюкю, а вслед за ними и городов на островах Кюсю и Сикоку.

Освоившись как следует в воздушном пространстве Японии, англо-американцы перешли наконец к постоянным бомбардировкам столицы Японии — Токио.

Деревянно-каркасные раздвижные стены, оклеенные тонкой рисовой бумагой (сёдзи), и такие же из бамбуковых прутьев перегородки, тоже покрытые окрашенной в традиционные цвета бумагой (фусума), — вот в сущности чем являлся японский жилой дом. А если еще учесть большое наличие в каждом жилье соломенных циновок (татами), то не нужно иметь никакой фантазии, чтобы представить себе, как все это легко и быстро воспламенялось и сгорало.

После интенсивных бомбардировок населенных пунктов все они в течение какого-либо получаса пылали, трещали и гудели, как вихри в аэродинамической трубе, но с той лишь разницей, что во время испытаний и этой самой трубе отрабатываются оптимальные формы ради жизнеспособности созидаемой для будущего техники, а здесь, в горящих городах, превращалась в пепел и рассыпалась в прах насаждавшаяся тысячелетиями, еще недавно бывшая непоколебимой вера страны Ямато в непогрешимость и божественность солнцеликой персоны императора и всей окружавшей его самурайской камарильи со всеми ее пышными атрибутами.

О каком-либо снисхождении или милосердии к судьбам отдельных людей и всего народа в целом не могло быть и речи. Главной заботой обеих противоборствующих сторон были доходы монополий вроде «Мицуи» или «Мицубиси». Императорская власть, распространявшаяся японской военщиной на обширные территории Восточно-Азиатской сферы «совместного процветания», явила свои трагические последствия, сделала свое кровавое дело.

Обреченность тысячных масс народа на бессмысленные жертвы диктовалась зачастую не соображениями военной необходимости, а традиционным наплевательским взглядом на маленького человека — условного индивидуума, бывшего всегда лишь ничтожным винтиком в громадной государственной машине.

После налетов американской авиации на жилые кварталы Токио и других японских городов все они представляли собой полностью выжженное, испещренное воронками от разорвавшихся бомб и усеянное смердящими головешками безжизненное пространство, по которому лишь изредка бродили, в одиночку и группами, чудом уцелевшие жители.

Предлагая японской военщине заведомо ложную идею о возможности использования модернизированных ракет ФАУ-1, гитлеровская верхушка преследовала по меньшей мере сразу несколько своекорыстных целей.

Во-первых, передавая якобы в виде военной помощи в борьбе с общим-врагом чертежи и всю техническую документацию самолетов-снарядов, фашистское командование твердо надеялось нажить в глазах союзников по Антикоминтерновскому пакту хотя и временный, фальшивый, по значительный политический капитал.

Во-вторых, ввиду того, что 18 августа 1943 года базы по изготовлению ракет и пусковые полигоны в Пенемюнде были почти уничтожены налетом англо-американской авиации, истинная ценность передаваемых немецкой стороной материалов была полностью потеряна. Следует добавить, что раскрытие перед союзными нациями тайны местонахождения секретного производства поставило немцев перед решением очень сложных проблем хотя бы потому, что дальнейшее продолжение работ в тщательно скрываемом, но теперь уже засеченном английской разведкой месте Германии граничило, мягко говоря, с непредумышленной глупостью.

Фигурально выражаясь, тогда даже сам папа римский не сумел бы дать гарантии в том, что малейшее шевеление на этом сверхсекретном объекте, при подготовке отсюда дальнейшего обстрела Лондона ракетами ФАУ-1, не повлечет очередной, еще более крупный налет, а может быть и несколько, со стороны вражеской бомбардировочной авиации. В дополнение ко всему следует учесть, что ограниченную и стесненную узкими рамками прибрежной полосы территорию, где находились экспериментальные лаборатории и завод по производству ракет вместе с пусковыми площадками самолетов-снарядов, авиация противника при налете свободна превратила бы в пустыню.

В-третьих, с самого начала (при усиленном проталкивании этой мысли Геббельсом и особенно Гитлером) германский генштаб напрасно решил бомбить Лондон, как и другие промышленные центры Великобритании, с помощью оружия, которое в техническом отношении было еще далеко до совершенства.

Тут сыграли свою роль два неблагоприятных обстоятельства: катастрофический дефицит времени и потребность в территории огромной протяженности, раза в два больше, чем имелось. Ни того, ни другого обеспечить фон Брауну гитлеровцы уже не могли, поэтому вся затея, на все лады пропагандируемая Геббельсом, по существу явилась обычной авантюрой. Это был, кстати сказать, один из крупнейших просчетов Гитлера в стратегическом плане.

Здесь получилось, как у некоторых азартных игроков при партии в покер, когда перед решающим ходом один из партнеров хвастает перед другим будто бы имеющейся у него сильной картой. Особенного психологического воздействия на противника, на которое рассчитывали гитлеровцы, они также не добились еще и потому, в частности, что вскоре произошло техническое усовершенствование радарных установок в вооруженных силах Великобритании. Ожидавшееся появление нового оружия в Германии уже почти никого не страшило.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Как из-за недостатка времени на техническое усовершенствование ракеты ФАУ-1 гитлеровцы пытались пропагандистскими мерами добиться устрашения своих противников

Отработка технических данных ракеты ФАУ-1 постоянно ставила на повестку дня улучшение параметров работы отдельных узлов, которые пока что далеко не отвечали необходимым требованиям, предъявляемым к точности попадания по намеченным целям. Для улучшения аэродинамических данных ракеты в процессе экспериментов вносилось множество изменений оптимальных форм фюзеляжа, крыльев и других наружных конструкций. Одним словом, нужно было время и время, и его-то у гитлеровского руководства как раз и не хватало, и совершенствование как производственной технологии, так и самих летно-тактических данных ракеты безнадежно затягивалось.

Качество жидкостного горючего или замена его твердым топливом, также как и пороховых ускорителей, нуждалось еще в многократной доводке, что по причинам, указанным выше, просто не вписывалось в условия резко ограниченной жесткими сроками и прочими рамками тотальной войны, где никто, никого и никогда ждать не будет, ибо — опоздавший проигрывает!

И наконец, последняя и, пожалуй, самая главная трудность-это несовершенство ракеты в преодолении пути следования к целям. Говоря банально, смысл любого запуска или стрельбы состоит в том, чтобы во что-то попасть. Так вот этой задаче самолеты-снаряды ФАУ-1 как раз на этом этапе их совершенствования отвечали, в наименьшей степени. В момент установки их в наклонных шахтах, невдалеке от атлантического побережья Франции, результат их попадания в цели, и то — по площадям, оказался всего 2–3 % от расчетно принятого. Ко всем этим бедам добавилась еще одна: контрразведка Канариса вдруг почувствовала, что разведслужбы противника стали проявлять повышенный интерес к местам дислокации ФАУ-1, а на пусковых шахтах и подъездных путях начали происходить необъяснимые метаморфозы: саботаж в ходе подготовительных работ к пуску ракет, непонятные искривления пусковых направляющих и другие пакости, устраиваемые подневольными людьми, занятыми на этих работах.

Кроме того, охрана войск СС в зоне работ стала панически опасаться французских «маки» — партизан, которые, зная о поражениях немцев на востоке, до предела увеличили свою активность. В конце концов стартовые площадки решено было убрать подальше, в окрестности Пенемюнде, хотя из-за возросшей дистанции полета ракет пришлось увеличить объем ракетного горючего и величину заряда пороховых ускорителей.

Теперь самолет-снаряд ФАУ-1 приобрел еще более солидный вид, однако попадаемость его в цель еще более уменьшилась и составляла около половины процента. Технической трагедией вновь усовершенствованною, на первый взгляд довольно грозного оружия оказалось еще и то, что придельное расстояние (параметр удара) никак не отвечало замыслу гитлеровских ученых, стремившихся построить ракету с расчетной точкой попадания, что опять же обуславливалось отсутствием необходимого опыта и все тем же недостатком вариантов экспериментальных испытаний.

Сказывались также и неучтенные научные выкладки по теории и практике рассеивания частиц (ракет и реактивных снарядов) в околоземном пространстве, что явилось под конец непонятной инженерной дилеммой и даже полной неожиданностью для ведущих специалистов, прежде работавших в смежных областях и вынужденных согласно приказу главного фашистского руководства срочно вклиниться в эту работу в порядке оказания экстренной технической помощи.

Неудачи следовали одна за другой, и поэтому под конъюнктурный и престижный шумок оборотистый юберменш Вернер фон Браун подставил вместо себя несколько молодых светлых голов, которые из-за дефицита времени для такой сложной работы, да еще при отсутствии достаточного количества экспериментов просто не успели справиться с заданием.

Вскоре обнаружилось также, что, с точки зрения классической физики, стали происходить необъяснимые парадоксы, вернее говоря, негативные явления при полете ракеты, которые по неизвестным пока причинам не давали право называть ФАУ-1, по производимым им боевым результатам — вполне эффективным оружием.

Здесь, как выяснилось позднее, дестабилизирующее влияние оказывала различная температура атмосферы между тремя точками полета: запуском ракеты на старте, самой высокой точкой баллистической кривой над пролетаемой местностью, а также окончанием движения самолета-снаряда при подлете к цели.

Если, например, в момент полета вращение Земли все же могло быть учтено (хотя составление таблиц с абсолютно точной шкалой рассеивания боевых зарядов было бы неправомерным), то с недостаточной высотой полета снаряда над поверхностями Балтийского и Северного морей ничего нельзя было поделать, это было главным камнем преткновения. Поэтому ракеты вообще не достигали площадных целей и степень их рассеивания выходила далеко за рамки целесообразности использования, по заверениям Геббельса, всесокрушающего чудо-оружия.

И еще одно обстоятельство окончательно поставило ученых-нацистов в тупик: изобретение прицельных приспособлений высокого качества (заурядных прицелов), действовавших в пределах уже давно отработанных на практике механических, оптических и. входящих в более высшую категорию полуавтоматических устройств. Об использовании для предельного эффекта электронно-оптических, радиолокационных и автоматических тепловых прицелов, не говоря уже о приборах лазерного наведения на цель, еще не могло быть и речи.

Убедившись в несостоятельности придуманного ими чудовища, по настоянию руководителей рейха, гитлеровские ученые стали лихорадочно искать принципиально новое техническое решение проблемы. И оно было найдено! Физики-теоретики и специалисты по баллистике, работавшие совместно с конструкторами ракет ФАУ-1, предложили увеличить дальность полета самолетов-снарядов с одновременным изменением принципа взлета, режима полета в заданном направлении и попадания в цель.

Этим самым открывалась новая эра в освоении ракетной техники, которая, будучи на несколько порядков выше, должна была завоевать себе будущее. Здесь уже не требовалось учитывать рассеивающийся силовой центр, находящийся в наивысшей точке пологой траектории полета самолета-снаряда. Не влияли теперь на поведение ракеты многие факторы: первоначальное наведение в цель и влияние атмосферных условий, наличие на пути следования водной или горной поверхности и другие компоненты, от которых зависит точность прицеливания.

Ракета-снаряд взлетала теперь вертикально и на большой высоте в безвоздушном пространстве, уже под пологим углом, продолжала горизонтальный полет до цели при скоростях, в несколько раз больших, чем это было у ракеты ФАУ-1 в первоначальном варианте.

Пикирование на цель в новой модели теперь тоже происходило иначе: в момент подлета к цели происходил обратный процесс излома угла траектории и снаряд опускался на цель тоже вертикально.

Почти начисто исключалась в новом варианте и погрешность, получавшаяся от вращения Земли (деривации) и сил земного тяготения, в сумме своей составляющих силу тяжести, равную весу самолета-снаряда, под воздействием которой и происходил процесс падения.

Новое, созданное на базе предыдущей модели оружие должно было стать достаточно грозным, почти неуязвимым для противника. Новую ракету-снаряд ФАУ-2 назвали У-2.

И тем не менее основные создатели особо секретного оружия, как именовали его сами гитлеровцы, главный конструктор обер-штурмбанфюрер доктор Вернер фон Браун и его начальник технического отдела — вспомогательный, если можно так выразиться, мозг по применению всех последних достижений мировой физики в этой области — штурмбаннфюрер Артур Рудольф в принципе все-таки сильно переоценивали свое зловещее детище.

С момента первых запусков и до конца войны добрая половина ракет У-2 взрывалась прямо на пусковой площадке или едва взлетев со старта. Часть из них, достигнув определенной высоты, иногда меняла запланированную траекторию полета, что, естественно, приводило к разного рода нежелательным эксцессам вплоть до объяснений с вышестоящим руководством вооруженных сил рейха, осуществлявшим постоянный контроль и инспекцию за пуском ракет по намеченным делам.

Нельзя было относить это только на счет недоработок в конструкции узлов ракеты. Были все основания полагать, что работавшие на сборке их иностранные рабочие, заключенные концлагерей, военнопленные, не были заинтересованы в хорошем качестве этого секретного оружия.

Проникавшие через всевозможные препоны сведения об участившихся поражениях гитлеровцев на фронтах усиливали сопротивление работающих. Иногда гестапо, строго контролировавшее ход технологического процесса при производстве и сборке ракет, наталкивалось на прямой саботаж и диверсии непосредственно на месте работ.

О невысоком уровне применявшегося гитлеровцами «чудо-оружия» могут свидетельствовать хотя бы такие факты: из более 1000 ракет, выпущенных по Лондону, цели достигло чуть более 500. Остальные допускали рассеивание по площади в радиусе до 200 миль, и таким образом, изготавливаемое с неимоверными трудностями и колоссальными затратами средств «чудо-оружие» не срабатывало, наполовину теряясь где-то в оврагах, полях и пустошах, не причиняя противнику сколько-нибудь заметного ущерба.

Страстно лелеемая фашистами мечта о ракете, которая будет попадать точно в цель и обладать колоссальной разрушительной силой, оказалась иллюзорной. Иллюзорными, стало быть, были и надежды гитлеровской верхушки на возможность, спасения от неминуемого краха.

Хотя сам министр пропаганды доктор Геббельс буквально в каждом своем выступлении и в радиопередачах без конца обещал новое оружие, которое должно решительным образом изменить ход войны, заявлениям его уже никто не верил — не только среди врагов, но и внутри Германии. Тем не менее следует сказать, что в смысле устрашения и психологического давления на противника готовившееся гитлеровцами оружие свою роль сыграло. Сама непредсказуемость места падения этих боевых дьявольских петард держала в постоянном страхе население тех стран, в которых было много погибших и искалеченных от взрывов ФАУ-1.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Пропагандистские усилия, предпринимаемые гитлеровским руководством, и растущая угроза поражения фашистской Германии

Вскоре после битвы на Орловско-Курской дуге Гитлер стал испытывать все более учащающиеся приступы депрессии и все возрастающий страх перед личным будущим. Стараясь часть ответственности за происходящее переложить на своих единомышленников по международному разбою, он стал все чаще и чаще приглашать их для принятия решений, как по серьезным внутриполитическим и военным вопросам, так и по пустякам, когда ему хотелось на импровизированных так называемых «тафельрунде» (вечерних встречах) просто выговориться перед приближенными.

В начале марта 1944 года по его указанию Мартин Борман собрал обширнейшее совещание, которое было проведено из-за обсуждавшихся на них весьма неотложных вопросов в два этапа. На повестке дня стояли две неоднозначные проблемы, решение которых; по мнению Гитлера, должно было иметь для рейха и всей фашистской верхушки далеко идущие последствия как в политическом, так и в личном плане.

Что же так обеспокоило людей, еще совсем недавно видевших себя в роли гауляйтеров и генерал-губернаторов целых стран и континентов? Вопрос, что называется, риторический: конечно же, имевшие решающее, стратегическое значение победы Красной Армии, продолжавшей свое победоносное наступление уже по территории Германии. С каждым днем советские войска плотнее и плотнее обжимали логово своего врага все более ясно обозначавшимся железным полукольцом, которое в самом ближайшем будущем с помощью союзников (да и без них) угрожало превратиться в законченную, полную окружность. Час неминуемой (это уже понимали все) расплаты неумолимо приближался, пора было подумать об устройстве своих личных судеб…

Стенограмму заседания контролировал сам Борман с помощью привлеченных им для работы трех фанатичек, по недомыслию своему полагавших, что все события, как в мире, так и внутри Германии развиваются вполне нормально. Две стенографистки — ротенфюрер Грета Нобвиц и унтершарфюрер Брунгильда Рост — поочередно записывали экспромтом сочиненные изречения гитлеровских бонз, а также все их реплики и даже самые мелкие замечания.

Еще одна машинистка рейхсканцелярии, нижний чин СС Анни Шлютер, не в меру полная одинокая дама — в течение нескольких часов, в отдельной непроницаемой комнатушке, без устали стучала на аппарате, превращая исписанные стенографическими знаками листы бумаги в обыкновенный машинописный текст.

На повестке дня стояло два важнейших вопроса:

1. Выработка отношения руководителей рейха к решению Тегеранской конференции трех великих держав об открытии США и Англией второго фронта в Европе.

2. Передача Японии технической документации для производства и использования ракет ФАУ-1 на Тихоокеанском театре военных действий и в собственной метрополии.

По первому вопросу на заседание были вызваны; начальник штаба верховного главнокомандования вооруженными силами Германии генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник оперативного управления этого же штаба генерал-полковник Йодль, главнокомандующий германскими силами вермахта на Западе генерал-фельдмаршал Герд фон Рунштедт, главнокомандующий военно-морским флотом, а до этого командовавший подводным флотом Германии гросс-адмирал Карл Дёниц, руководитель абвера адмирал Канарис, адмирал Руге; рейхсминистры Геббельс, Риббентроп и Шпеер, эксперты и руководитель трудового фронта Роберт Лей, а также его коллега, уполномоченный по рабочей силе оккупированных стран штатгальтер Фриц Заукель.

До появления Гитлера в зале распоряжался его помощник по национал-социалистской партии и начальник рейхсканцелярии рейхслейтер Борман. Для начала он проследил за тем, правильно ли адъютанты рассадили приглашенных, затем позаботился о том, чтобы у каждого под рукой находились заточенные карандаши, листы писчей бумаги и прочие мелочи, которые обычно сопутствуют подобным собраниям.

И вот, когда участники совещания заняли свои места, в дверях, напротив парадного входа, внезапно появился сам Гитлер. Все как один вскочили с мест и, выбросив правую руку вперед, одновременно выкрикнули партийное приветствие: «Зиг хайль!»

С сообщениями по первому вопросу выступили генерал-фельдмаршал Рунштедт и гросс-адмирал Дёниц.

Особое освещение в докладе Дёница получила операция с кодовым названием «Тени Ямато». Разговор о ней как бы предварил обсуждение второго вопроса повестки дня, о передаче технических данных для производства самолетов-снарядов союзной Японии. Ускорить решение этого вопроса настойчиво просил военный министр и глава японского правительства генерал Хидэки Тодзё.

Совещание шло своим чередом, и только очень проницательный наблюдатель смог бы заметить, что все говорившееся интересовало присутствующих только внешне. Главное же, что сейчас было в мыслях совещавшихся, — это устойчивый, угадывавшийся на лицах всех страх перед предстоящим, быстро приближающимся возмездием за бесчисленные и чудовищные преступления, которые каждый из находившихся здесь совершил перед миллионами людей, перед целыми народами и странами.

Страх этот не в состоянии были заглушить ни насквозь фальшивые исходящие из ведомства Геббельса истерически крикливые лозунги, ни разящие истинно солдатской прямотой казуистические изыскания военных теоретиков, никто другой и ничто другое. В историческом плане все равно карта их была бита. И каждый из них внутренне понимал это, хотя все еще продолжал изо всех сил поддерживать реноме государственного деятеля мирового масштаба, от которого будто бы многое зависело не только в Германии, но и во всем мире.

И хотя Гитлер, подводя итоги проведенного им совещания, вновь пытался нацелить своих сподвижников на дальнейшее разжигание бушевавшего на всей планете огня, сейчас, не в пример еще недавнему прошлому, его слушали уже не так внимательно, каждый из них начинал даже тяготиться малодоказательными выкладками в анализе происходящих событий, этими приобретавшими все более мрачный тон фантасмагориями психически неуравновешенного диктатора.

После довольно продолжительного перерыва обсуждался второй вопрос повестки дня. В нем приняли участие Вильгельм Кейтель, Альфред Йодль, Карл Дёниц, Фридрих Руге, рейхсминистр Альберт Шпеер и несколько офицеров главного морского штаба.

Когда присутствующие вновь стали рассаживаться по своим местам, а Гитлер еще не вошел в зал, прибыл отсутствовавший весь перерыв Гиммлер вместе со специально вызванным только на второй вопрос Шелленбергом. Некоторое недоумение оставшихся вызвало отсутствие заместителя Гиммлера — руководителя службы имперской безопасности СД Эрнста Кальтенбруннера и шефа гестапо Мюллера: вопрос был такой, что, казалось, без участия этих лиц он обсуждаться не мог. К тому же все знали, что вся эта четверка на совещаниях у фюрера, как правило, бывала в полном составе. С Гиммлером и Шелленбергом прибыла группа ученых-физиков и проектантов «оружия возмездия» во главе с ведущим конструктором Вернером фон Брауном.

Неся впереди себя свой огромный живот, одетый в голубую замшевую куртку, в зал неожиданно ввалился наци номер два — Герман Геринг. Вообще-то напрасно многие исследователи на Западе, не до конца разобравшись в подлинном значении этой воистину зловещей исторической фигуры, пытаются увидеть в нем черты истинно государственного мужа, будто бы рьяно и честно защищавшего интересы немецкой нации и сформулировавшего социальное кредо рейха. Этот бывший летчик-ас был, между прочим, способен на обыкновенную человеческую подлость. Так, например, считалось, что в боях первой мировой войны он сбил 20 вражеских самолетов и, как всякий имевший такое достижение летчик кайзеровской Германии, получил за это боевой орден «Пур ле Мерит». Но, как выяснилось впоследствии, большая половина этих сбитых якобы Герингом самолетов сбита была не им, а шеф-пилотом Эгардтом Мильхом — будущим генерал-фельдмаршалом авиации во второй мировой войне.

Об этой Геринговой «приписке» разузнал тогда же командир эскадрильи Рейнгардт, — у Геринга могли быть неприятности. Тогда «веселый» Герман («веселым» его прозвали друзья — за его зачастую топорные и неуместные шутки), будучи уже переброшенным на русский фронт, чтобы избежать трибунала, решил уничтожить Рейнгардта. Он подпилил тросы вертикальных рулей того самолета, на котором летал его командир, и тот свалился в «штопор».

Позже, когда Геринг стал уже рейхсмаршалом люфтваффе Германии, он, все время боясь Мильха, был вынужден чаще обычного повышать его в чине, вплоть до генерал-фельдмаршала авиации.

Таким образом, даже при беглом взгляде на биографию Геринга от мнимой его импозантности не остается камня на камне. Что же касается откровенно авантюристических наклонностей в натуре этого человека, то он пытался их скрывать даже от своих друзей и близких, стакнувшись с никому тогда не известным еще Адольфом Шикльгрубером и его «теплой» компанией.

Памятуя хорошо свое прошлое, он с помощью новоявленных друзей в 1922 году становится руководителем СА — в то время еще малочисленных штурмовых отрядов национал-социалистской партии (НСДАП). Когда же в ноябре 1923 года Мюнхенский, так называемый «пивной», путч не удался, все его организаторы — бывший командующий сухопутными силами Германии в первой мировой войне Эрих Людендорф, Гитлер и другие — были посажены в тюрьму; Геринг же, чтобы не очутиться за решеткой, сумел вовремя бежать за границу. Вначале, изрядно испугавшись, направился он в соседнюю Швецию, а после объявился в Австрии и Италии, где жил на средства друзей и знакомых. И только в 1927 году, после амнистирования путчистов, Геринг вернулся домой.

Когда генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, президент Веймарской республики, 30 января 1933 года передал власть в руки фашистов, поручив Гитлеру формирование правительства, Геринг быстро пошел в гору.

Уже в самом начале 1933 года он становится во главе правительства Пруссии, одновременно являясь имперским министром авиации, так называемой люфтваффе. Рейхсмаршал Геринг в фатерланде был исключительно зловещей фигурой, естественно, уступая пальму первенства Гитлеру.

Это он, Геринг, был непосредственным инициатором и организатором провокационного поджога рейхстага и последовавших за этим чудовищных репрессий против передовой части немецкой нации, против партийных активистов даже уже прирученной оппозиции и членов левых партий — вначале в Германии, а потом и во всех оккупированных германскими войсками странах Европы. Это им, Герингом, был затеян один из самых провокационных судебных процессов в истории — над выдающимся борцом за права трудящихся, членом руководства III Интернационала, вождем болгарских коммунистов, крупнейшим деятелем международного рабочего движения Георгием Димитровым.

Это именно его, Геринга, беспримерно подлого и бесконечно жестокого даже к собственному народу политикана, сделал Гитлер имперским уполномоченным по четырехлетнему плану подготовки к тотальной войне и откровенно гордился своим Германом, когда тот, в период практической реализации этого плана, выдвинул печально знаменитый лозунг: «Пушки вместо масла!»

Вопреки распространенному мнению, что германскую политическую тайную полицию (гестапо) и концентрационные лагеря в Германии и Европе создал Гиммлер, фактическим закоперщиком всех этих человеконенавистнических учреждений (как установлено следствием на Нюрнбергском процессе главных военных преступников) был и остается, бесспорно, Герман Геринг.

Сибарит и белоручка, международный вор и потенциальный убийца, не имевший никаких нравственных тормозов, достойный- преемник своего бесноватого фюрера и его правая рука, он, когда пришло время отвечать за преступления, не задумываясь, отрекся от былых своих соратников.

Беря взятки, беспардонно присваивая чужое имущество как в собственной стране, так и в захваченных фашистами пределах Европы, Геринг стал богатейшим человеком в Германии. Награбленные им одни только художественные ценности (не поддававшиеся оценке из-за их статуса национальных сокровищ) могли составить почти равноценную конкуренцию фондам таких всемирно известных музеев, как Эрмитаж, Лувр или Прадо.

С неимоверным хвастовством вора-ширмача, удачливо залезшего в чужой карман, он писал своему коллеге по разбою в Европе, идеологу гитлеровской национал-социалистской партии Розенбергу: «Теперь, Альфред, у меня самое лучшее собрание художественных ценностей, если и не во всей Европе, то, по крайней мере, в Германии…»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Обсуждение фашистской верхушкой на совещании у Гитлера второго вопроса повестки дня, имевшего самое непосредственное отношение к осуществлению операции «Тени Ямато»

Вдруг откуда-то из боковой двери возник один из адъютантов Гитлера Бурхдорф и объявил, что фюрер будет с минуты на минуту. Гитлер вошел через ту же дверь, что и в первый раз, но теперь на рукаве его мундира красовалась черная повязка, в знак траура по очередному погибшему на фронте какому-нибудь гауляйтеру оккупированных территорий или еще бог весть какому «безвременно» ушедшему фашистскому чину.

Все вновь вскочили и крикнули: «Зиг хайль!» Гитлер пристальным взором медленно обвел собравшихся и еле слышно сказал:

— Господа! Сегодня здесь нам предстоит решить вопрос, затрагивающий безопасность и благосостояние нации. К Великой Германии, находящейся сейчас в зените научно-технического прогресса, обратился с ходатайством наш японский друг и союзник генерал Тодзё. Он просит оказания непосредственной военной помощи. Она должна заключаться в том, чтобы, трезво оценивая свое собственное стратегическое положение, без существенного ущерба для рейха, передать Японии чертежи секретного оружия, в данном случае ФАУ-1, с правом неограниченного использования его в защите воздушного пространства метрополии и даже нанесения всесокрушающего удара по противнику на тихоокеанском театре военных действий. Я пригласил вас сюда, чтобы обменяться мнениями, так как только таким путем можно выяснить, не нанесет ли ущерба предполагаемая передача документации нашим с вами интересам, безопасности нации. Для дальнейшего успешного хода войны на всех фронтах, включая, естественно, и тихоокеанский, на котором ведет неустанную борьбу союзная нам Япония, передача этою вида оружия, «оружия возмездия», я думаю, все-таки необходима. Тем более что успех японцев окажет существенную помощь прежде всего фатерланду, позволив нам снять немалое давление, оказываемое на нас воздушными силами в Европе со стороны англо-американской плутократии.

С каждой произносимой Гитлером фразой голос его становился все громче. Это была обычная манера Гитлера: всегда, начиная говорить тихо и спокойно, он в ходе своей речи, постепенно распаляясь и входя в раж, заканчивал полуистерическими выкриками, в состоянии неистовства и экстаза. Неподдельное волнение и вдохновенная страсть, которым предавался в своих речах Гитлер, передавались аудитории, наэлектризовывали ее, приводя в буйный восторг и восхищение. Так что в смысле воздействия на слушателей, на массы, Гитлер был, конечно, оратором не просто искусным, но и превосходным. Прекрасно зная психологию толпы, безошибочно ориентируясь в сменах ее настроений, предугадывая тайные ее желания, он, Гитлер, всегда говорил то, что от него ждали, что хотели и на что втайне надеялись. Демагогия — это тот инструмент, которым безупречно и виртуозно владел Гитлер и с «помощью которого добивался поставленной цели.

Сказав вступительное слово, Гитлер от председательства отказался, попросил вести заседание Бормана.

— Мой фюрер! — сказал Борман. — Я думаю, чтобы не затягивать наш разговор, слово надо предоставить рейхсмаршалу Герингу, рейхсминистру Шпееру, генерал-полковнику Йодлю, гросс-адмиралу Дёницу и ведущему конструктору господину Брауну. На этом мы, пожалуй, и закончим. Но если у кого из присутствующих возникнет желание что-то дополнить или возразить, мы охотно выслушаем и их.

— Ну что ж, начнем, рейхслейтер, — согласился Гитлер.

Борман. Начнем по порядку. Прошу вас, господин рейхсмаршал.

Геринг. Господа! Двух мнений здесь быть не может. Или мы передадим японцам техническую документацию и тем самым создадим предпосылки для будущих потерь англо-американской авиации, которые по мере ввода в действие смертниками управляемых самолетов-снарядов станут возрастать в геометрической прогрессии, или сохраним секретность технологии «оружия возмездия», но зато, вероятнее всего, увеличим свои потери на земле и в воздухе, а чертежи останутся бесплодно пылиться на полках архивов. Это также бесспорно даст возможность как-то ослабить нажим на рейх, особенно от челночных операций тяжелых самолетов противника. Таким образом, данную операцию приходится воспринимать как фатальную неизбежность, и я надеюсь, что даже возможные противники этой точки зрения должны будут в конце концов с нею согласиться.

Дёниц. Простите, что перебиваю вас, господин рейхсмаршал…

Геринг. Почему же? Пожалуйста, я уже все сказал.

Дёниц. Я хочу продолжить вашу мысль, господин рейхсмаршал, чтобы сказать, что отдельные варианты этой операции, при существующих правилах игры, мне, откровенно говоря, не совсем нравятся, ибо проигравший нам известен заранее… В свое время совместно с гросс-адмиралом Редером мы рассматривали вопрос о применении в наших рейдерских операциях японского оружия — человека-торпеды типа «Кайтен», но дальневосточные друзья отнеслись к этой просьбе без особого энтузиазма, если не сказать больше — прохладно. И я почему-то до сих пор не поставлен в известность, на какой стадии в данном случае ведутся переговоры по приобретению японцами чертежей этого оружия и какую мы будем иметь компенсацию от положительно принятых решений.

Гитлер. Карл, вы хороший моряк, но плохой политик. Адмирал Канарис докладывал мне о вашем поручении абверу заполучить от наших друзей некоторое количество человеко-торпед или их чертежей, но я наотрез отказал ему в этом. Если нация узнает, что мы запускаем эти быстродвижущиеся мины вместе с самоубийцами, нам никогда не простят этого. Я допускаю мысль, что добровольно, сознательно на верную гибель может идти любой человек. Однако если речь в таком случае идет об арийцах, здесь нужен особый подход. Не та страна, не тот уровень цивилизации и не те у нас традиции, как у подданных божественного императора. Их средневековые традиции не просто живучи, но и естественны для японцев, полностью соответствуют их психологии, самурайскому духу.

Шпеер. Мой фюрер, может быть, в самом деле нам поступить несколько иначе. Вместо передачи чертежей самим изготовить необходимое количество «оружия возмездия» и переправить его японцам в ближайшее время, например, к Новому году в качестве рождественского презента.

Гитлер. Во-первых, Шпеер, вам должно быть известно, что у них другой календарь. Сейчас у них, кажется, год обезьяны, и их праздники — не христианские. Во-вторых, я могу вам повторить то же, что и Дёницу: вы серьезный инженер, но также плохой политик. Лучше уж занимайтесь своей промышленностью и предоставьте, наконец, нам — вождям нации, самим решать эти проблемы. Изготавливать самолеты-снаряды, как я понимаю, не так просто, а потом еще ведь нужно думать, как их доставлять на место, где они могут быть использованы. Этим самым мы создали бы себе лишь еще одну, совершенно лишнюю проблему и ухудшили бы снабжение вермахта другими видами грозного оружия, а также боеприпасами. Нет, это химера, которую вы должны немедленно и напрочь выбросить из головы. И больше никогда не упоминайте при мне об этом! Продолжайте, Мартин, вести заседание: у нас совершенно нет времени.

Борман. Прошу закругляться, господин гросс-адмирал.

Дёниц. Я, собственно, уже высказался. Но меня тревожит одно тайное сомнение: а не гонимся ли мы за призрачными, я бы сказал, эфемерными выгодами? И не создаем ли мы одновременно возможность для распространения самого на сегодняшний день секретного оружия по всему свету? И не принесет ли в ближайшем будущем нам вреда эта сомнительная, с позволения сказать, благотворительность? Надо не забывать, господа, что к нашим просьбам коллеги обычно относятся более чем прохладно. Вспомните хотя бы колоссальное напряжение вооруженных сил рейха в Сталинградской битве. Ведь Япония так и не вступила тогда в войну с Россией. Я ничего решать не берусь, мой фюрер, но, мне кажется, к этой просьбе нам всем стоит отнестись со всех точек зрения весьма и весьма продуманно!

Борман. Генерал-полковник Альфред Йодль, ваша очередь.

Йодль. Господин рейхслейтер, мне почему-то всегда приходится ждать и ждать, тогда как во времени я особенно ограничен… Должен вам здесь заявить, господа, что, как это ни прискорбно, отдавать техническую документацию японцам придется. В конечном счете они будут лить воду на нашу мельницу, если по-настоящему развернут, производство этого оружия, ибо значительная часть военно-воздушных сил врага с европейского театра военных действий будет отвлечена в Японию. У американцев появятся новые заботы и, более того, я бы сказал, тревожные хлопоты. В защите от стратегических бомбардировщиков Б-17 и Б-29 помочь стране микадо надо обязательно. Короче говоря, я «за», господа.

Борман. Кто еще желает высказаться, господа? Адмирал Руге? Генерал-фельдмаршал Кейтель? Или, может быть, несколько слов скажет рейхсфюрер Гиммлер? Я уже не говорю о том, что в обязательном порядке должен выступить ведущий конструктор доктор Вернер фон Браун. Мы ждем, господа…

Кейтель. Точку зрения армии высказал генерал-полковник Йодль, и я, хоть и плохой политик, однако думаю, что это пойдет нам на пользу. Я имею в виду, конечно, передачу азиатским друзьям по борьбе с нашими общими противниками лишь технической документации. (Бездарный военачальник, салонный шаркун, Кейтель даже в узком кругу гитлеровских генералов снискал презрительную репутацию «домашнего генерал-фельдмаршала». Беспрекословный исполнитель чужой воли, прежде всего, разумеется, Гитлера, он тем не менее всегда старался держать нос по ветру. Будучи по самой своей сути чистейшей воды иезуитом, Кейтель в отношении ко всем вышестоящим всегда бывал чрезвычайно осторожным и собственного мнения старался не иметь.)

Руге. Я присоединяюсь к высказываниям гросс-адмирала Дёница и вряд ли смогу что-либо добавить.

Гиммлер. Заранее согласен с решением фюрера, каково бы оно ни было, так как лучше не скажешь, тем более, что у меня нет тех глубин всесторонней озабоченности интересами рейха, которыми гениально владеет фюрер. (Гиммлер, как, впрочем, и многие другие, ответственность за все важнейшие решения стремился возложить на Гитлера. Более всего он опасался предстать в чьих-то глазах в образе двурушника. Он, как главный тюремщик Германии и оккупированных стран Европы, всегда помнил, во что обошлась личная политическая самостоятельность его бывшему духовному отцу и наставнику Грегору Штрассеру, которого в недалеком прошлом он подвел под расстрел и таким образом окончательно избавился от опасного конкурента.)

Борман. Браво! Прекрасно сказано, рейхсфюрер! А теперь мы послушаем, что скажет нам господин фон Браун.

Браун. Благодарю, господа, за оказанную мне высокую честь на столь ответственном совещании. Однако должен сказать вам, что я нахожусь в некотором замешательстве, видя, что по обсуждаемому нами столь важному вопросу возникли разные, даже противоположные мнения. Мне трудно возражать против тех точек зрения, которые высказали здесь столь уважаемые мною люди. И все же я изложу свое понимание затрагиваемых здесь проблем — не как политик (я им не являюсь), а как физик и инженер.

Предварительные беседы с рейхсмаршалом Герингом и рейхсминистром промышленности господином Шпеером по интересующему нас вопросу, да и ход нынешнего совещания убеждают меня, что мнение о необходимости передачи технической документации на ФАУ-1 становится господствующим.

И тем не менее я беру на себя смелость заявить здесь, мой фюрер, что ФАУ-1 — это вчерашний день секретного оружия Германии. С божьей помощью мне и присутствующим тут моим коллегам удалось поднять технический уровень новейшего секретного оружия, говоря языком математики, на два порядка выше. По разным причинам технологического порядка и боевой эффективности оставлять на вооружении морально устаревшее оружие ФАУ-1 попросту нецелесообразно. Не вдаваясь в технические подробности, могу твердо сказать, что всесокрушающее секретное оружие, названное нами ФАУ-2 (У-2), создаст предпосылки для окончательной победы над врагами Великой Германии. Имею смелость заявить вам, господа, что если сегодня будет принято положительное решение, то мы сможем выделить часть инженерных сил для осуществления возможностей использования ФАУ-1 на азиатском фронте для переработки ракеты в пилотируемый вариант. Это значит, что вести прицеливание они будут с помощью человека — самолета-снаряда, аналогично применяемой японским военно-морским флотом управляемой человеком торпеды типа «Кайтен».

Недавно мне стало известно, что в Берлине находятся представители Японии: физик-теоретик Макато Фукуи и инженер Юкита Судзуки, являющиеся также и представителями японской машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё», имеющей в своем активе крупнейшие промышленные предприятия, работающие на оборону. Не отрываясь от собственных дел, мы постараемся дать консультации и рекомендации нашим друзьям по борьбе в целях успешного выполнения предначертаний наших вождей…

Гитлер наклонился к Борману и что-то ему сказал, после чего рейхслейтер встал и объявил: «Господа! Как только мы подкрепимся кофе, с заключительным словом выступит рейхсканцлер Адольф Гитлер. Объявляется перерыв на сорок минут». К заключительной фазе совещания собрались все вовремя.

Адъютанты Гитлера, вышколенные до автоматизма, всегда появлялись внезапно. Это их свойство было своего рода фирменным знаком. Второй адъютант Гитлера обер-штурмбаннфюрер Шмундт в этом смысле исключения не составлял. Явившись неизвестно откуда, он торжественно изрек: «Господа! Через минуту подойдут фюрер и рейхслейтер Борман. Будьте готовы!»

Ровно через минуту Гитлер, а вслед за ним и Борман, с папкой в руках заняли свои места в торце крытого сукном громадного стола.

Неуместная мысль о чем-то противном и нелепом возникла внезапно в голове давно уже чувствовавшего усталость Шелленберга. «Все это, — подумал он, — здорово похоже на дешевое ночное кабаре, где отсутствие артистичности у выступающих на узеньких подмостках компенсируется усилением звука при помощи механических средств и обнаженностью красоток весьма сомнительного возраста… И этот дурак Шмундт… Конферансье, да и только!..»

Вместе со Шпеером Шелленберг был одним из немногих среди гитлеровского окружения аристократов, имевших прекрасное образование, полученное в стенах престижного университета. Поэтому ой, находясь среди всех этих недоучек и выскочек, всегда испытывал чувство некоторой брезгливости.

Да, он презирал их всех; за напыщенность, беспримерное лицемерие и, главное, за неуклюжие попытки качаться очень умными, интеллигентными, по-светски вальяжными и по-человечески обаятельными.

У бригаденфюрера вызывала почти физическое отвращение эта постоянно льющаяся, крайне дешевая, глупая демагогия, выдаваемая всеми этими неисправимыми пошляками за глубокую философию и за радение о коренных жизненно важных интересах нации. И ему иногда стоило больших усилий лицемерно подкреплять собственными словами их дурацкие вымыслы, то бишь всякие там «идейные озарения» и «духовные прозрения».

Чтобы самому удерживаться на поверхности, он вынужден был поступать так, чтобы пользоваться теми же неограниченными привилегиями, которые создали себе гитлеровские бонзы.

Гитлер между тем уже начал свою речь.

— Господа! Не мне говорить вам о величии Третьего рейха. Жизнь доказывает, что лишь арийская раса способна на великие исторические свершения. Поэтому мы должны всемерно бороться за ее чистоту. Я снова повторяю: только настоящие арийцы смогли создать всесокрушающее оружие, которым мы теперь обладаем. Но мы, господа, должны помнить об общих интересах в настоящей войне, вернее, битве гигантов. Наши азиатские друзья сейчас нуждаются в помощи. Да, господа, в помощи! И мы ее им окажем. Независимо от некоторой разницы мнений при данном обсуждении. А что касается моральной устарелости ФАУ-1, то я, господин Браун, скажу вам прямо: передавайте японцам именно эту, устаревшую технику!

Гитлер говорил стоя, опершись руками о край стола, вследствие чего сутулость его стала еще заметней. Упавшая на лоб пресловутая челка, изображенная карикатуристами всего мира, и подрагивающий на лацкане френча Железный крест тем не менее выглядели весьма привычно и характерно.

— И второе, Браун, — выпрямившись над столом и полуобернувшись к конструктору, сказал Гитлер, — для обеспечения разгрома авиации и флота Англии вы совместно с рейхсминистром Шпеером должны обеспечить производство вполне достаточного количества оружия новейшей марки.

По полученным данным, вскоре союзные англо-американские армии предпримут вторжение на Европейский континент. Не стоит, однако, нам забывать, что десантирование американцев будет происходить не через Атлантический океан, а с Британии. Чтобы максимально смягчить всю мощь удара, нам надлежит нанести накануне вторжения превентивный удар по возможно большему количеству военно-морских и авиационных баз противника, а также по местам скопления сил вторжения, имея в виду их технику: тяжелые орудия, танки и прочее, естественно, включая сюда и живую силу врага.

Следует обратить особое внимание на полосу побережья и транспортные артерии, уходящие в глубь острова. Остальное потом довершит фон Рунштедт. И не дай бог, — зловещая улыбка на мгновение мелькнула на лице Гитлера, — не дай вам бог провалить это дело! Детали согласуйте с Йодлем и Кейтелем.

Подойдя вплотную к вскочившему с места Брауну, Гитлер пожал ему руку и высокопарно произнес:

— Я безмерно рад, что имею в числе друзей выдающегося ученого-физика и его коллег. А теперь, дорогой Вернер, за дело! На вас, господа, с надеждой смотрит вся нация! Берите с собой ваших ученых мужей и прихватите заодно рейхсминистра Шпеера, ибо у него тоже дел по горло. На сегодня вы свободны. — И он поднял руку в нацистском приветствии, на что уходящие ответили ему тем же.

Смена настроений происходила у Гитлера, как правило, мгновенно. И едва последний отпущенный закрыл дверь кабинета, он, имея в виду ученых и Шпеера, сказал как бы доверительно:

— И когда мы наконец избавимся от бритоголовых! Я посвящу вас, господа, в некоторые перспективы как ближайшего, так и отдаленного будущего Третьего рейха. Да, кстати, Мартин, пошлите сейчас же за Риббентропом и Геббельсом, они нам понадобятся.

В кабинет быстрым шагом вошел Бурхдорф и почтительно склонился к уху Гитлера. Тот, глядя на Бормана, сказал:

— Мартин, на прямом проводе генерал-полковник Модель. Я сейчас вернусь, объявите паузу минут на десять.

Гитлер вышел из кабинета. Кое-кто из участников захотел перекурить, а Гиммлер с Шелленбергом даже решились направиться в буфет.

Попробуем и мы, уважаемый читатель, как можно плодотворнее использовать незапланированную паузу, вспомнить здесь отдельные необходимые факты из истории Третьего рейха и попытаться выработать некоторую точку зрения о нем — в соответствии с истиной и исторической наукой.

Как утверждают наиболее авторитетные исследователи, понятие о Третьем рейхе, синоним Третьей империи, зародилось еще в средневековье. Гитлер в своей книге «Майн кампф» («Моя борьба») спекулятивно заимствовал эти названия, как, впрочем, и многие другие популярные лозунги, из церковных мифов и средневековых мистических учений, собранных в трактате «О трех царствах».

Таким образом, беспочвенные экзальтированные фантазии, граничившие с бредом психически больных людей, о «тысячелетнем рейхе» подавались гитлеровцами как некая неизбежная историческая концепция в развитии человеческого общества, как некий инструмент проведения политики подчинения других народов и отчуждения в свою пользу их территорий вместе с национальными ценностями.

Понятие о Третьем рейхе берет свое начало кроме того и в реально существовавших до этого двух предыдущих германских империях, первой из которых была немецкая Священная Римская империя, второй — Германская империя 1871–1918 годов, созданная первым рейхсканцлером князем Отто фон Шёнгаузен Бисмарком («железным» канцлером) из отдельных немецких княжеств, объединенных на прусско-милитаристской основе.

Таким образом, новое немецкое государство, созданное фашистами, его идеологи, по аналогии с прежними империями, решили назвать «Третьим рейхом», утверждая тем самым не только историческую преемственность своего государства, но и его «право» на мировое господство. Национал-социализм объявил себя «завершающей», или «высшей», фазой социальною развития германского общества.

На самом же деле, если вглядеться поглубже в эту теорию, мотивы возникновения ее окажутся куда менее возвышенными, объяснимыми гораздо проще. Для задуманной фашистами разбойничьей политики нужен был повод. И повод был найден.

Начнем рассмотрение исторически сложившихся обстоятельств издалека. С момента расслоения человеческого общества на богатых и бедных, то есть на классы, лозунг «разделяй и властвуй», исходящий вначале, естественно, из материальной основы, постепенно утвердился и в социальной среде. Поэтому противоборство различных категорий людей, а впоследствии и целых стран вместе с этим понятием существовало с незапамятных времен. Видоизменялись лишь масштабы этого противоборства и его формы.

Так что это приписываемое английской буржуазии нового времени изобретение («разделяй и властвуй») никогда и никем, в сущности, не изобреталось, но существовало всегда и везде.

Разбогатевшие на захватах чужих территорий и почти бесплатной поставке из колоний самого дешевого сырья, британские правящие круги по мере развития в их стране капиталистического производства неизбежно оказались перед необходимостью употребления этого древнейшего лозунга на практике.

То же самое, в сущности, произошло и в Германии. Несмотря на выплату репараций и благодаря все возрастающим инъекциям со стороны международных монополий и банков, Веймарская Германия за сравнительно короткий срок после первой мировой войны превратилась в самую мощную в военном отношении державу Европы.

Свое черное дело, конечно, сделали и умело направляемый шовинистический угар с постоянно вдалбливаемой немецкому народу идеей реванша, и использование для развертывания будущих армий минимального военного образования в виде тогда стотысячного рейхсвера (допущенного по Версальскому мирному договору 1919 года), и создание вермахта на основе всеобщей воинской повинности.

До того как все это превратилось в необратимую реальность, англо-американские империалисты в лице Чарльза Гейтса Дауэса, вице-президента США и банкира, составили и утвердили в августе 1924 года на Лондонской конференции так называемый план Дауэса. Он предусматривал предоставление Германии займов и долгосрочных кредитов для восстановления ее военно-промышленного потенциала. СЩА, Англия и Франция стремились направить германскую агрессию против СССР и в то же время подчинить немецкую экономику американским и английским монополиям.

Однако этого оказалось мало. В 1930 году план Дауэса был заменен другим планом американского банкира О. Юнга, утвержденным в январе 1930 года на Гаагской конференции. Он предусматривал уже снижение репараций и отмену всех форм и видов контроля над Германией, ее производительными силами и финансами. Этот план способствовал еще большей милитаризации немецкой экономики.

И вот когда уже капиталисты всех мастей почувствовали, что последствия первой мировой войны достаточно подзабылись и общественное мнение готово к так называемым «гуманным решениям», не без подсказки извне и июле 1931 года план Юнга перестал фактически действовать по вроде бы односторонне предпринятым мерам со стороны правительства Германии.

Но и этих средств для задуманных национал-социалистами Германии международных авантюр было далеко не достаточно.

И фашисты затеяли небывалую по своим политическим масштабам и военным последствиям провокацию. Они подожгли рейхстаг. Главным вдохновителем и руководителем, а также исполнителем этой затеи стал Геринг.

По прорытому из особняка Геринга подземному ходу небольшая специально отобранная группа штурмовиков проникла в здание рейхстага и подожгла его. Буквально на следующий день вся фашистская пресса, основываясь на инсинуациях, подняла небывалый шум по поводу этого происшествия, уверяя, что это дело рук коммунистов и евреев, и требуя их наказания. Дабы обмануть общественное мнение в своей стране и за рубежом, как уже говорилось, национал-социалисты арестовали Димитрова и устроили над ним провокационный судебный процесс. Следует добавить, что одновременно с ним были схвачены и другие жертвы неспровоцированного насилия, подставные «виновники», «доказанность» преступления которых должна была свидетельствовать в пользу правоты фашистских фальсификаторов.

Итак, наряду со всевозможными провокациями одновременно по всей Германии начались преследования коммунистов и еврейские погромы.

Взяв на вооружение концепцию военного теоретика Шлиффена о возможности ведения Германией войны на два фронта, гитлеровцы тем не менее понимали, что без создания в определенном месте и в определенное время значительного превосходства в силах о решительной победе над предполагаемым противником не может быть и речи. Для этого требовалась исключительная мобильность, что диктовалось условиями скоротечной войны и колоссальной концентрацией войск на требуемых участках фронта.

Сеть коммуникаций, хотя и находилась в достаточно удовлетворительном состоянии, при существующих обстоятельствах выполнению поставленной задачи не отвечала. Поэтому гитлеровцы наводнили страну небывалым количеством концентрационных лагерей, в которые заключили в первую очередь своих идейных противников- членов коммунистической и социал-демократической партий, а также всех инакомыслящих или несогласных с политикой фашистских диктаторов.

Таким образом, объявление коммунистов и евреев «врагами нации» имело не только политическую и антисемитскую, но и материально-финансовую подоплеку. Именно на евреев фашисты ополчились вовсе не случайно. Все дело в том, что к моменту захвата власти национал-социалистской партией в стране, кроме трудящихся евреев, существовала значительная прослойка крупной и средней еврейской буржуазии, имевшей существенные капиталы в торговых и банковских сферах. Вот их-то, богатых евреев, и опасались прежде всего национал-социалисты.

Вопреки международному праву и собственным законам, новое фашистское правительство конфисковало всю собственность и банковские активы евреев. Сами же евреи пополнили контингент концентрационных лагерей. Чтобы оправдать эти грабительские действия перед мировым общественным мнением, фашистская пропаганда, по подстрекательству рейхсфюрера Гиммлера, объявила гонения на коммунистов и евреев великим благодеянием со стороны государства. Она, пропаганда, объясняла эти репрессии необходимостью «спасения» «врагов нации» от всесокрушающего народного гнева.

Вообще-то почти в любом буржуазном обществе антисемитизм считается чуть ли не нормальным явлением. Но в Германия, с приходом к власти фашистов, он принял дотоле невиданные, невероятные и поначалу совсем необъяснимые размеры. Изучая отдельные аспекты этой проблемы, прогрессивные ученые многих стран, да и всякие сколько-нибудь самостоятельно и честно мыслящие люди пришли к однозначному выводу, что широкая сеть создаваемых гитлеровцами концлагерей была необходима им в первую очередь для подготовки истребительной мировой войны на всех континентах.

Заключая разговор об этой стороне деятельности рейха, следует упомянуть, что даровой рабочей силы заключенных в концлагерях людей (хотя их там и пребывало очень большое количество) все равно не хватило бы для задуманных фашистами целей. По предварительно произведенным квартирмейстерскими службами гитлеровского генерального штаба расчетам, даже такого количества людей было слишком мало для строительства всех стратегических шоссейных и железных дорог с Запада на Восток, а также громадных рокад, которые и будущем должны были проходить параллельно предполагаемым многочисленным линиям фронта.

В предвоенный период внутри Германии стали в срочном порядке расширяться и модернизироваться межземельные шоссейные и железные дороги, увеличивалась их грузоподъемность, в лихорадочном темпе реконструировались мосты и переезды, включая сюда и широкие транспортные магистрали.

Чтобы максимально ускорять грузопотоки войск и техники, строительство путепроводов производилось без пересечений, в двух уровнях, что позволило связать важные в военно-промышленном отношении каменноугольные бассейны с рудниками полезных ископаемых, а все вместе с крупнейшими индустриальными центрами страны.

Поэтому, чтобы не сорвать эти и другие дополнительные меры для подготовки к войне, якобы в целях ликвидации безработицы и выполнения ближайших хозяйственных задач, в Германии была введена, кроме военной, и всеобщая трудовая повинность. Реквизированные и экспроприированные у евреев, а также у попавших в концентрационные лагеря лиц средства были пущены на выполнение всех этих мероприятий.

Итак, по мнению руководства национал-социалистской партии и фашистского государства, предполагаемый круг подходящих к завершению мер замкнулся. Теперь уже можно было приступать к непосредственному ведению захватнических военных операций. Так начиналась вторая мировая война. Окончательной целью гитлеровцев, вопреки мнению многих исследователей, был не возврат или передел колоний. Это сама собой разумеющаяся программа-минимум. В основе поставленной цели все-таки стоял захват метрополий, дабы германский империализм и его авангард — национал-социализм, согласно идеологическим концепциям Третьего рейха, смог окончательно утвердить свое мировое господство.

Правда, ради истины заметим, что ни фашистские главари, ни крупнейшие воротилы промышленно-банковского капитала Германии в самом начале агрессия столь далеко идущих замыслов не имели, но когда в небывало кратчайшие сроки одна за другой к ногам нацистов стали падать громадные, ранее казавшиеся несокрушимыми страны, это вскружило головы завоевателям настолько, что они рискнули начать войну с Советским Союзом.

В начале теоретически Третий рейх собирался захватить территорию СССР от собственных восточных границ до Урала. В то же время Япония, в свою очередь, планировала захват обширных пространств советской страны — от Дальневосточного Приморья и тоже до Урала.

Выходило, что на долю жившего в Советском Союзе многомиллионного народа оставался лишь гребень Уральских гор!

Рассматривая конкретные претензии и теоретические доктрины о «жизненном пространстве», сочиненные идеологами «тысячелетнего» Третьего рейха, или японский культ потомка Аматерасу «божественного» Тэнно Дзимму с его девизом: «Восемь углов мира под одной крышей», нельзя не видеть их тенденциозную одиозность, имеющую свои корни в незаконно родившихся понятиях, неуклонно сползающих к полному идиотизму в мышлении.

Фашистские оккупанты полностью сожгли в самой густонаселенной, европейской части СССР 1710 больших и малых городов, при этом разрушив до основания 32 тысячи крупных и средних предприятий, 6 миллионов зданий, оставив совершенно без крова 25 миллионов человек.

Кроме того, в огне войны исчезли 70 тысяч сел и деревень, 98 тысяч колхозов, 1876 совхозов, 2890 машинно-тракторных станций. В Германию угнали 7 миллионов 1 лошадей, 17 миллионов голов крупного рогатого скота, 20 миллионов свиней, 27 миллионов овец и коз.

По неполным данным, материальные потери СССР за войну составили более 2 триллионов 569 миллиардов рублей. Надо к тому же учесть, что это только прямые потери без учета возможных доходов, которые были бы получены в общегосударственном масштабе, если бы общество развивалось в естественных, мирных условиях. Общеизвестно также и то, что СССР в ходе военных действий потерял самую трудоспособную и здоровую часть населения в количестве 21 миллиона человек. Для сравнения можно сказать, что потери, например, США составили лишь 1 миллиард 267 миллионов долларов, или 0,4 % от потерь всех воюющих за весь военный период.

В результате колоссальных людских потерь в СССР после окончания войны осталось 17 миллионов вдов. Если учесть, что накануне вторжения гитлеровских оккупантов в каждой семье в среднем было трое детей и как минимум с двух сторон двое родителей — получается цифра примерно в 102 миллиона человек нетрудоспособного населения.

Итак, после окончания всех военных действий во второй мировой войне, исходя из оставшегося в живых общего населения страны в 168 миллионов человек, — эта категория населения составляла свыше 60 %.

Основной смысл доктрины японского милитаризма сводился к тому, чтобы к тем же «восьми углам мира под одной крышей» насильно присовокупить в идеально азиатском стиле созданный мир — эру «Великой Восточно-Азиатской сферы совместного процветания».

Все это было бы очень смешно, если бы не оказалось так горько и грустно. В ходе войны пресловутое «сопроцветание» экспансировалось и на страны Южных морей. Выше уже частично говорилось об эре «сопроцветания», но кое-что следует добавить еще.

Чтобы придать Антикоминтерновскому пакту, заключавшемуся сначала сроком на пять лет, некую «историческую преемственность», его поручили подписать представителям старых дворянских фамилий: со стороны фашистской Германии — министру иностранных дел фон Риббентропу, с японской стороны — виконту Мусякодзи. Правда, самому этому факту исследователи серьезного значения не придают, а зря.

В кругах империалистической буржуазии как Германии, так и Японии этой, казалось бы, формальности придавался весьма немалый и двоякий политический смысл.

Наличие у феодально-аристократической верхушки общих интересов с буржуазией в их борьбе против трудящихся сообщало этому хищническому тандему реакционную классовую сущность.

Характер эксплуатации в странах капитала к этому времени претерпел заметные изменения: появились баснословно дешевая рабочая сила, сырье и другие ресурсы, расширились рынки сбыта, резко возрос вывоз капитала в зависимые страны, наметился раздел сфер влияния.

Динамичность кровавого наступления на права трудящихся внутри каждой страны, крайняя агрессивность промышленно-банковской буржуазии — все это пугало дворянство, все еще отягощенное многочисленными традициями и сохранявшее во многих местах некоторый налет либерализма и провинциальной патриархальности.

Поэтому при заключении пакта имелось в виду дать понять дворянству, что если оно собирается сохранить свои привилегии, то надо совместно с буржуазией выступать против передовой идеологии, основой которой стал марксизм-ленинизм, принявший интернациональный характер.

К тому же, по мнению империалистических кругов, их теоретиков и платных идеологов, подошел срок вести эту политику единым фронтом.

Разделив по Антикоминтерновскому пакту мир на сферы влияния, и фашистская Германия, и милитаристская Япония тут же принялись претворять свои планы в жизнь. Однако пакт имел и другие задачи. Прикрываясь флагом борьбы против Коминтерна, обе договорившиеся стороны (каждая в своей сфере влияния) стали стремиться к мировому господству.

На первый взгляд, тут наблюдался некоторый парадокс: каждая из двух сторон действовала в своей сфере влияния, но тем не менее хотела завладеть всем миром. Однако, как ни странно, все-таки каждая из стран стремилась к удовлетворению лишь своих узких интересов, о которых речь пойдет ниже, и в секретных меморандумах военщины и глав правительств вопрос ставился именно так. К примеру, военные действия японского милитаризма, направленные на претворение в жизнь захватнических планов, начались с момента вторжения японцев в Китай.

Забегая вперед, хочется определить свое отношение ко всякого рода дипломатам и так называемым военным и государственным экспертам, готовившим зловещие документы особо мрачных периодов человеческой истории. Эта публика хоть и калибром поменьше, но их обязательно надо ставить наряду с такими преступниками, как Гитлер, дававший указания о разработке человеконенавистнических доктрин, расовых теорий, лживых документов, вроде таких как советско-германский договор о ненападении, заключенный в 1939 году сроком на десять лет.

Сначала в недрах гитлеровского дипломатического корпуса обычно готовилось соглашение, строившееся на фундаменте чисто германских интересов. Постепенно оно обрастало военными статьями секретного характера или взаимовыгодными, на первый взгляд, положениями.

Весь фокус состоял в том, что в конечном итоге фашистский рейх никогда не собирался по-настоящему их выполнять. Гитлер и его сподвижники, такие, как рейхсминистр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп и другие, могли пообещать, например, Румынии и в то же время Венгрии Добруджу и Буковину, отдельно Румынии Одессу, плюс ко всему еще Крым.

Обманывали даже ближайших своих союзников по Антикоминтерновскому и Берлинскому пактам. Так, например, фюрер пообещал итальянскому дуче Бенито Муссолини отдать помимо Албании, Грецию, весь Средиземноморский регион и часть Африки. Однако, как известно, Италии достались, и то на время, лишь мизерные крохи с барского стола.

В узком кругу своих друзей по международному разбою Гитлер постоянно твердил, что любой договор существует для него только до того момента, пока он ему выгоден. В противном случае это не более чем клочок бумаги, и всю политику, говорил он, надо строить исходя из собственно национал-социалистских интересов.

Следует упомянуть, что прежде, чем германский генералитет поверил в Гитлера, одержавшего свои победы над небольшими европейскими странами, в подготовке подавляющего большинства пактов, договоров и соглашений вместе с ним активно участвовал и старый германский дипломатический корпус.

Особенно постыдна была роль в утверждении фашистского режима потомственных дипломатов, таких, например, значительных фигур в германском министерстве иностранных дел, как Франц фон Папен, активно содействовавший приходу Гитлера к власти.

Думая иногда о некоторых одиозных фигурах прошлого, диву даешься, как ловко они уходили от ответственности! Находясь на крупных государственных постах, они без конца плели интриги, подготавливая различные договоры и соглашения, сколачивая пакты и блоки, натравливая одних на других в угоду власть имущим и для своего личного преуспеяния и обогащения.

Вместе с фон Папеном — профессиональным дипломатом, провокатором и шпионом, еще в 1915 году выдворенным из США как персона нон грата, сотрудничал и другой знаменитый дипломат старой прусской школы Герберт Дирксен.

Герберт фон Дирксен принадлежал к старинному роду крупных земельных магнатов Германии. Родственные узы связывали его с банкирским домом Штейна, а мать происходила из семьи рурских промышленников-монополистов.

В 1918 году, еще во время гражданской войны в России, ему пришлось представлять германские интересы при гетмане Скоропадском на Украине. Тогда, в Киеве, он отлично справился с деликатным поручением, выдвинув немецкого агента в гетманы. Позже, уже будучи в Москве, он в доме в Леонтьевском переулке собирал информацию со всех концов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики от 5 тысяч немецких специалистов, приглашенных большевиками.

Дирксен служил при императоре Вильгельме Втором, сохранил положение в годы Веймарской республики и преуспевал при Гитлере. В дипломатических и правительственных кругах он слыл специалистом по русскому вопросу. Некоторые считали, что Дирксен желал видеть отношения между людьми только через призму дипломатических отношений, но это было далеко не так. Если взять только его дипломатический послужной список, надо признать, что было бы вполне справедливо, если бы с ним, Гербертом фон Дирксеном, за его «заслуги» перед человечеством поступили так же, как и с его шефом, рейхсминистром фон Риббентропом, которого американский сержант Джон Вуд повесил вместе с другими главными немецкими военными преступниками по приговору Международного Трибунала в тюрьме Нюрнберга.

Еще будучи в 1923–1925 годах генеральным консулом Германии в Данциге (Гданьске), Дирксен склонял общественное мнение в пользу присоединения этого города к немецкому фатерланду.

Это о нем высказался исключительно положительно, назвав его одним из активнейших дипломатов Германии, руководитель национал-социалистской партии в Данциге Ферстер. В 1928–1933 годах Дирксен был послом Германии в СССР, после чего он также служил послом Германии в Японии в 1935–1938 годах.

Находясь на этом посту, Дирксен принял активное участие как «эксперт по России» в подготовке Антикоминтерновского пакта.

Это он вел переговоры в Лондоне, куда был переведен из Японии послом Германии в Великобритании. В июле-августе 1939 года совместно с советником Геринга по четырехлетнему плану Вольтатом и советником посольства Кэрдтом Дирксен вел англо-германские переговоры с английским министром иностранных дел лордом Галифаксом и министром по делам заморской торговли, ближайшим советником Чемберлена Горацио Вильсоном с целью сколачивания блока империалистических государств против Советского Союза.

Переговоры преследовали далеко идущие цели: имелось в виду заключение англо-германского пакта о ненападении, о невмешательстве и распределении сфер влияния.

Вспоминая о давних днях своего пребывания генеральным консулом в Данциге, Дирксен в мемуарных записках упоминал о беседе Вольтата с Хадсоном и Вильсоном, из которой ясно, что Англия в июле-августе 1939 года настойчиво добивалась заключения договора о ненападении с Германией.

В донесениях по ходу переговоров с Англией Дирксен, в частности, писал рейхсминистру фон Риббентропу: «Тем самым… были бы подняты и разрешены вопросы столь большого значения, что ближневосточные проблемы, зашедшие в тупик, как Данциг и Польша, отошли бы на задний план и потеряли свое значение. Сэр Гораций определенно сказал господину Вольтату, что заключение пакта о ненападении дало бы Англии возможность освободиться от обязательств в отношении Польши. Таким образом, польская проблема утратила бы значительную долю своей остроты».

Переведя эту дипломатическую казуистику на обычный человеческий язык, можно понять, что Великобританию отнюдь не заботила безопасность польских границ и что она готова была принести в жертву заключенные договора с Польшей и данные ей гарантии, Сказать больше — она толкала гитлеровскую Германию дальше на восток, принося в жертву и Данциг, и Польшу, как до этого были принесены в жертву Австрия и Чехословакия.

Главной заботой мистера Чемберлена, премьер-министра Англии, было то, что если аппетиты гитлеровцев будут еще более возрастать, «то они из благодарности к Англии и Франции повернут на восток и растерзают СССР». Об этом, кстати, пишут не советские историки, а английские публицисты супруги Уильям и Зельба Каутсы. Английские консерваторы еще перед второй мировой войной разоблачили себя как двурушники, ибо правительство Чемберлена больше заботила мысль о сохранении Великобританией ее многочисленных колоний, а не какие-либо взятые на себя по заключенным договорам обязательства.

Эти исторические факты наглядно свидетельствуют, что правительство консерваторов во время переговоров в Москве о заключении Тройственного пакта, направленного на обуздание агрессии со стороны национал-социалистского государства и его руководящей верхушки, в то же время старалось добиться за спиной СССР сделки с гитлеровским правительством.

И только заключение 23 августа 1939 года в Москве советско-германского договора о ненападении сроком на 10 лет отодвинуло нападение фашистской Германии на СССР вплоть до 22 июня 1941 года.

И последнее, что следовало бы здесь отметить на основании проанализированных документов и фактов, — это возведенную гитлеровцами в постоянно действующую систему официальную политику подпольного политиканства, исполнение внешнеполитических акций, по своему характеру подобных чемодану с двойным дном.

Наигранная политическая наивность западных стран, граничившая, если сказать точнее, с предательством, обернулась против них же самих. Особенно не надеясь на военные «теории» Шлиффена, Гитлер не мог начать войну с Советским Союзом, не обеспечив себе по возможности стратегические тылы, соответствующее материальное обеспечение и не захватив предварительно эти страны с их довольно-таки мощной индустрией и достаточно сильной военной промышленностью.

В результате, страна за страной, была завоевана почти вся Европа и даже часть Африканского континента, куда в порядке помощи фашистской Италии Гитлер направил целую армию генерал-фельдмаршала Роммеля.

К этому времени основные страны Средиземноморья были захвачены фашистами или находились под их влиянием. Естественно, как в Средиземноморье, так и в Африке, Гитлер был озабочен интересами прежде всего немецкого империализма, а отнюдь не своего союзника.

…Войдя в буфет, Шелленберг и Гиммлер заняли столик и заказали кофе, а Шелленберг еще и коньяк. От коньяка Гиммлер последнее время отказывался все чаще — как настойчиво поговаривали, из-за усиливающейся язвы желудка. Выглядел рейхсфюрер вполне здоровым, и Шелленберг, выпивавший с ним иногда и шнапса — во время их совместных выездов на охоту, — мало верил слухам об ухудшающемся здоровье Гиммлера.

«Вряд ли, — думал бригаденфюрер, — больной человек может позволить себе такое… Да он, кажется, и ни на что не жалуется…»

Пили сначала молча, но Шелленберг ждал удобного момента, чтобы вызвать Гиммлера на откровенный разговор — выяснить его, Гиммлера, личное мнение о той части высказывания фюрера, где тот так пренебрежительно касался предстоящего вторжения экспедиционных сил антигитлеровской коалиции во французскую метрополию, в частности, в «Оверлорд» — в северную часть страны, — и в «Энвил» — в Южную Францию.

— Рейхсфюрер, — начал Шелленберг как можно осторожней, стараясь придать голосу наиболее дружескую интонацию, — неужели вы согласны на любые решения, которые примет фюрер? Меня интересует, я бы даже сказал беспокоит, это вторжение. Это ведь вам не Африка, не готтентоты с пиками и стрелами… на которых достаточно роты солдат. Речь идет о вторжении современной, превосходно вооруженной армии…

— Партайгеноссе Вальтер! Я бы вам не советовал заниматься прогнозами, ибо на этом можно обжечься. Это все равно что предсказывать погоду на месяц вперед, то есть в общем-то неблагодарное занятие! Что я никому своих мыслей не доверяю, вы знаете. Однако в знак дружеского к вам расположения могу сообщить: всего лишь одна англо-американская операция, такая, например, как «Торч», обошлась нам более чем дорого… Ром-мель зализывает свои раны в рейхе, а остатки его бравых вояк Паулюс бросил у стен Сталинграда, бросил, кстати, навечно… Монтгомери же получил от короля Великобритании очередную награду и катается теперь на американском «шевроле» по Северной Африке. Мне думается, то же будет с нами и во Франции. Только здесь мы продержимся дольше за счет укреплений Мажино и Зигфрида, которые сейчас спешно приводятся в порядок. Англичане здесь, несмотря на неумеренное хвастовство Черчилля, получат по зубам, чего им от всей души и желаю.

— Мне все ясно, рейхсфюрер, благодарю за доверие, вы выдали мне такой ворох информации, переварить который сразу невозможно. С вашего позволения, посмею задать вам еще один немаловажный вопрос: какого черта гросс-адмирал Дёниц возражает против передачи чертежей на ФАУ-1? Ведь они для нас теперь… просто хлам! Я, откровенно говоря, ничего тут не понимаю…

— Тут дело вот в чем, Вальтер. Дёниц почему-то считает, что раз уж мы объявили всем неограниченную подводную войну, то нас должны бояться не только враги, но и союзники тоже. Все, к тому же, обязаны выказывать нам всяческое послушание. Однако с японцами здесь нашла коса на камень. Их, японцев, военно-морской штаб считает, что, имея второй по могуществу флот в мире, они, японцы, и сами с усами… Что они этого ca-мого герра Дёница, как человека не очень воспитанного, могут послать куда-нибудь подальше… Так оно, собственно, и получилось, когда он, Дёниц, сделал свой официальный запрос на человека-торпеду «Кайтен». Название это в переводе с их языка означает, как ты знаешь, «Повернуть судьбу». Не знаю, право, куда они с ее помощью и что там поворачивают, но, если штуковина эта угодит в цель, уверяю вас, дорогой Вальтер, она, эта цель, действительно поворачивается… Вернее — переворачивается и тонет. Правда, от человека, находившегося в ней, не остается ни клочка… Насколько я знаю, фюрер был против этого оружия. Тем более, Вальтер, я не из тех, кто фанатично и слепо поклоняется разного рода символике… Символы — это, выражаясь мягко, для простодушных, а мы с вами к категории таковых не относимся. Спасибо еще, что Дёница выручил князь Боргезе. Он не только прислал инструкторов подводного плавания (их на современный лад величают аквалангистами), но и принял участие в известных вам событиях, вернее, в том мелком инциденте, где мы потрясли кое-кого на английской базе в Скапа-Флоу. Пусть он будет доволен и этим и, по возможности, совершенствует подводную службу, приспосабливая ее к подрыву кораблей ваших бывших и наших тоже, — сказал он, улыбнувшись, — «закоренелых друзей»…

Вызванный к прямому проводу Гитлер все еще не возвратился, когда, сильно хромая, в кабинет вошел рейхсминистр пропаганды Германии доктор Геббельс. Увидев Геринга, он направился к нему и сел рядом. Затем, минуту спустя, появился министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп. Всегда надменный и тщеславный, он и теперь постарался занять кресло поближе к председательскому, рядом с фюрером.

Вот (наконец-то!) в зал заседаний явился сам, как успели заметить все присутствующие, чем-то взволнованный, но старающийся выглядеть спокойным Гитлер. Правая его рука была заложена за борт френча, взгляд, направленный поверх голов куда-то вдаль, казался отсутствующим. Едва приблизившись к столу, он вновь заговорил, заканчивая прерванную речь.

Будучи явно психически неуравновешенным, Гитлер, однако, в критические моменты мог взять себя в руки — несмотря даже на самые неблагоприятные обстоятельства. Вот и сейчас, получив при телефонном разговоре с Моделем и Манштейном неприятные известия, он, пока направлялся в кабинет, вполне овладел собой. Одна только необычайная бледность лица выдавала его волнение.

— Господа! — сказал он очень спокойно и тихо. — Некоторые неприятности, происшедшие на фронте в результате просчетов нашего генералитета, не должны нас особенно удручать…

Услышав такое, с позволения сказать, успокаивающее начало в речи фюрера, больше всех почему-то забеспокоился начальник оперативного управления генштаба Йодль. Все эти бесконечные, а в последнее время ставшие еще и на редкость велеречивыми россказни главаря стаи все больше и больше стали раздражать профессионального вояку. Ему давно уже осточертели все эти «тафельрунде» — доверительные беседы у камина фюрера, на которые собиралась государственная верхушка, к числу которой имел честь принадлежать и он, Йодль.

О том, чтобы от таких вечеринок уклониться, пренебречь подобного рода «монаршей» милостью, не могло быть, конечно, и речи, и он, Йодль, вынужден был без конца скучать, притворяясь польщенным и счастливым.

Мучения, быть может, большие, чем у кого бы то ни было из присутствующих, у Йодля объяснялись еще одним, весьма личным и интимным обстоятельством: будучи вегетарианцем, а также вынужденный, из-за перенесенного в молодости венерического заболевания, воздерживаться от употребления спиртных напитков, он не имел возможности, наравне с другими гостями, что называется, хорошо, в мужской компании кутнуть — с удовольствием пропустить одну-две стопки шнапса и шикарно, по-гамбургски, закусить бифштексом или ростбифом с кровью.

К тому же теперь, на исходе пятого года войны в Европе, разглагольствования Гитлера все больше походили на сетования и причитания смертельно больного человека, чем на высказывания государственного деятеля, у которого имеются хоть какие-нибудь реальные перспективы.

И уже многие, очень многие из приближенных Гитлера стали кое-что понимать. Многим, очень многим стало ясно, что свет бывших великих и ослепительных удач в бесконечно длинном мрачном тоннеле мировых авантюр вновь уже не блеснет никогда, что ход событий неотвратимо заведет их всех в такой лабиринт, из которого нет выхода и где все кончится неминуемым крахом.

Сейчас уже государства — противники рейха диктовали Германии свою волю, и поэтому никакие абстрактные рассуждения не могли отвлечь внимание от того очевидного факта, что стратегическая инициатива на всех фронтах утрачена гитлеровской военщиной навсегда и что невозможно найти какое-либо решение, чтобы в корне изменить сложившуюся обстановку.

Даже у ближайших его сподвижников продолжалось падение веры в вождя рейха, дошедшее до такой степени, что возник военный заговор против Гитлера, ставивший своей целью устранение фюрера как «отца нации», чтобы таким образом, не изменяя существа гитлеризма, спасти себя и заодно статус фашистской Германии.

Все это стало возможно лишь потому, что зарвавшиеся фашистские заправилы пуще врагов боялись собственного народа, который в момент нависшей над страной смертельной опасности мог отказать им в доверии. Это явилось бы настоящей катастрофой для них — не только в смысле идейном и идеологическом, но и в прямом, физическом значении этого слова, то есть закончилось бы их гибелью от руки карающего исторического возмездия.

— То, что я сейчас вынужден вам сообщить, — сказал Гитлер, — имеет строго конфиденциальный характер. Вне стен этого кабинета никто и никогда знать об этом не должен. Передаваемое Японии оружие самого секретного характера, ФАУ-1, создаст ей условия для решительной победы не только над Великобританией и США, но и на всем Дальнем Востоке.

Однако не следует нам забывать и о своих интересах. Я имею в виду прежде всего отобранную у нас по Версальскому договору построенную нами на Шаньдунском полуострове континентального Китая военно-морскую базу Циндао. Вам, Риббентроп, необходимо немедленно засесть за составление меморандума японскому правительству с хорошо аргументированной просьбой о возвращении нам этой базы. В связи с начавшимися беспрерывными бомбардировками метрополии положение японцев крайне осложнилось. На возврат базы они должны пойти без каких-либо предварительных условий. Мне бы хотелось, господин министр иностранных дел, чтобы в изысканных тонах вы объяснили правительству их божественного императора, что Гонконг также был отдан нам в порядке военного приза в частичное возмещение наших затрат по ведению военной кампании с Англией. Надо думать, что на возвращение и этой базы они тоже пойдут. Использование трудностей союзника, господа, вовсе не является с нашей стороны какой-то чрезвычайной мерой или вымогательством, впрочем называйте подобные сделки как вам будет угодно, только не пытайтесь, ради бога, даже мысленно подменять их суть, Я же считаю, что мы попросту возвращаем то, что нам всегда принадлежало по праву и будет принадлежать всегда… И еще, господин Риббентроп, передайте послу Ойгену Отто от меня лично требование, что по этим вопросам никаких переговоров, тем паче торговли в лучших образцах европейской плутократии, у нас, арийцев, быть не должно.

— Яволь, мой фюрер, будет исполнено!

— Желаю вам, Риббентроп, успеха в этом начинании по реализации наших жизненных планов на Дальнем Востоке! К составлению меморандума привлеките востоковедов — чтобы все было высказано в стиле азиатском и ни в коем случае не задевало самолюбия японцев. Фюрер, скажите им, дескать, надеется, что правительство микадо с превеликой радостью сделает все, что требуется в интересах германского рейха.

Гитлер сделал небольшую паузу и после некоторого раздумья сказал на прощанье:

— Вы свободны, мой друг. Еще раз желаю вам успеха! До свидания.

Когда Риббентроп удалился, Гитлер продолжил речь.

— После того, как мы займем Индию, Средний и Ближний Восток, Африка сама падет к нашим ногам, как перезревший тропический плод. И вот тогда мы, — взгляд Гитлера вновь стал отсутствующим, вперившимся в некое отдаленное пространство, — и вот тогда мы вплотную займемся Азией. Я хочу дать вам ясную перспективу на ближайшее будущее в нашей совместной борьбе. Юго-Восточная Азия, и вообще весь этот континент, должна превратиться для нас в неиссякаемый источник бесплатной рабочей силы и тем самым создать ту степень благоденствия для германской нации, которую предначертало ей провидение! Господа! — Голос Гитлера вновь окреп и зазвучал патетически. — В минуту тяжелых испытаний нам необходимо использовать любую возможность, в том числе и союз с азиатами, чтобы сокрушить общего врага. Вот почему я решил поделиться с ними сокровенными секретами рейха — в планах по совместному использованию «оружия возмездия». Японию и временно занятые ею территории надо использовать в полной мере как предмостное укрепление против англоамериканской плутократии. Это, как говорят французы, «тет-де-пон» — временная оборонительная позиция, создаваемая с целью прикрытия наших истинных целей.

Гитлер, сжимая кулаки и судорожно поднося их к подбородку, все больше входил в раж.

— Японские острова, континентальный Китай и Юго-Восточную Азию, вернее их население, путем селекции мы превратим в колониальные муравейники — скопления наших рабов! Да-да! Господа, мы вырастим такой тип азиатов, который будет нашей медоносной пчелой, существующей лишь в качестве сборища «меда». Осуществление этого замысла явится одним из оснований той гигантской платформы, на которой будет покоиться всестороннее благоденствие и процветание чистокровных арийцев, то есть немецкой нации, живущей в условиях тысячелетнего Третьего рейха. Еврейству, цыганам, славянам и прочим народам низшей расы не должно быть места на земле. Полное их уничтожение — вот та воистину историческая миссия, которую на нас возложила сама история!

«Боже мой, что он несет! — думал, слушая фюрера, Шелленберг. — И все это теперь, когда Красная Армия не сегодня завтра будет у стен Берлина, когда открывается новый фронт, и экспедиционные силы антигитлеровской коалиции уже готовы к высадке на наших западных границах… До какой же степени надо потерять всякий здравый смысл, какое надо иметь больное воображение, чтобы в таких обстоятельствах строить такие планы!..»

— Впоследствии, господа, — продолжал говорить Гитлер, — мы оставим японцам, в полном соответствии с их теорией «сопроцветания», эти их «восемь углов мира под одной крышей», точнее — восемь углов и никакой крыши. Нищий, убогий этот народ должен быть доволен и этим!

В этот момент Гитлер попытался изобразить некое подобие улыбки, но ни один из слушателей не смог откликнуться на его зловещую шутку.

— Вы о чем-то задумались, вы меня не слушаете! — обратился Гитлер к Шелленбергу. — Вам, наверное, до сих пор не дает покоя ваше богословское прошлое?.. Оставьте, Шелленберг, в стороне свои божественные сентенции, они вам не к лицу… Чтобы воскресить ваш дух, я поручаю вам обеспечение операции по передаче всей технической документации ФАУ-1. Извольте заблаговременно получить ее у фон Брауна и в самые кратчайшие сроки доставить по назначению.

— Мой фюрер, все будет исполнено в наилучшем виде! — сказал Шелленберг. — А задумался я потому, что меня с первых ваших слов буквально потрясла глубина и широта ваших гениальных замыслов. Еще долго мне придется осмысливать глубочайшие мысли, изложенные вами здесь с таким необыкновенным пафосом, задушевной откровенностью и прямотой.

Лицемер до мозга костей, Шелленберг даже в момент своих горячих заверений и показаний преданности фюреру успел внутренне усмехнуться, вспомнив вдруг русскую пословицу. «На тебе, боже, что нам негоже», — произнес он про себя, преданно, чистыми, честными глазами глядя в лицо Гитлеру.

Такой приговор произнес втайне Шелленберг этой жульнической затее Гитлера с передачей японцам ФАУ-1, лицемерно обставленной им как великое благодеяние.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Практические меры, предпринятые службой СД для выполнения начальной стадии операции «Тени Ямато»

Следующую неделю Шелленберг посвятил руководству делами по доставке чертежей с новой секретной базы фон Брауна, находившейся в польском генерал-губернаторстве, в Берлин, непосредственно в апартаменты СД.

По договоренности с военным атташатом японского посольства в технологической последовательности были рассортированы документы по основным и вспомогательным узлам, а также отдельным конструкциям и затем тщательно упакованы в ящики из плотного картона.

Предполагалось, что именно такая упаковка окажется наиболее целесообразной и удобной для последующей транспортировки, хранения и переноски, если в этом возникнет необходимость. Кроме того, решил Шелленберг, упаковка столь секретного содержимого в обычные картонные ящики меньше всего привлечет внимание не в меру любопытствующих и прочих подозрительных лиц. Все пришли к единодушному согласию, что никому, конечно же, и в голову не придет, что в такой дешевой и невзрачной таре может находиться что-то хоть сколько-нибудь ценное.

Таких ящиков получилось тринадцать. Бригаденфюрер вновь, лично пересчитав их, остался доволен. Единственное, что его, однако, и несколько обеспокоило и смутило, — сама несчастливая цифра 13, которой исчислялось количество ящиков. Будучи человеком в глубине души суеверным, Шелленберг несколько поколебался, но все-таки, в конце концов, сотворив крестное знамение, дал «добро».

«Слава богу, — думал Шелленберг, — что в деле этом у нас оказалось полное взаимопонимание с фон Брауном…»

Перед тем как встретиться с конструктором, бригаденфюрер собрал всех своих сотрудников, имевших к этому отношение, для специального инструктажа и строго-настрого потребовал, чтобы все возможные недоразумения с инженерами-конструкторами были устранены в момент их возникновения, в самом их зародыше, ибо Гитлер особенно благоволит к этому ученому-выскочке фон Брауну, и несмотря на то, что реализация задания поручена службе СД, все равно из-за малейших эксцессов могут возникнуть крупные неприятности, которые в любом случае будут далеко не на пользу службе безопасности. В первую очередь, естественно, попадет ему — бригаденфюреру Шелленбергу, а он, в свою очередь, постарается, умножив это наказание многократно, переправить его дальше — вниз по служебной лестнице. Только после подписания и формальной передачи протокола в СД всесильный глава внешнеполитической разведки фашистского рейха почувствовал наконец облегчение.

В данном случае при взаимодействии СД с гражданскими службами Шелленберг волновался отнюдь не напрасно: многие люди из СД, зная свое привилегированное положение в рейхе, вели себя не всегда, скажем так, корректно, зачастую высокомерно и оскорбительно к окружающим, и это сходило им с рук.

Однако на сей раз все могло быть иначе, и по вполне понятным причинам: пострадавшими, к тому же здорово, могли оказаться они сами, потому что защиты перед самим фюрером у них не было. Думая о характере сделанных им внушений, Шелленберг все более и более убеждался, что они были и своевременны и правильны.

Прошло еще несколько мартовских дней. Для определения маршрута и способа доставки секретных материалов Вальтер Шелленберг, заручившись поддержкой рейхсфюрера СС Гиммлера, собрал всестороннее секретное заседание верхушки VI отдела РСХА. Оно ему было нужно хотя бы потому, что целые войсковые соединения СС, а часто и отдельные спецподразделения, подчинялись прямо и даже в отдельных случаях непосредственно Гиммлеру.

Шелленбергу же надо было заполучить в распоряжение отдела внешнеполитической разведки рейха какую-то часть линейной охраны СС, чтобы, во-первых, частично снять с себя заботы за возможные в пути опасности, связанные с охраной документов чрезвычайной секретности, и, во-вторых, в любом сложном варианте разделить ответственность за возможные негативные последствия с самим Генрихом Гиммлером, что явилось бы для него, Шелленберга, своеобразным буфером в случае, если операция провалится. Наконец решили: бумаги, которые безостановочно пойдут в Кадис, будут загружены в обычный почтовый вагон, где вместе с почтовыми служащими расположится отделение войск СС во главе с штурмбаннфюрером Готфридом Грубером. Одеть всех сопровождающих решили обязательно в униформу почтового ведомства. Личное оружие эсэсовцев должно было быть разложено под стеллажами и полками, но так, чтобы оно всегда находилось в положении, когда из него немедля можно будет открыть огонь.

В довершение всего Шелленберг дал строжайшие указания Готфриду Груберу, чтобы личный состав подведомственного ему подразделения войск СС без крайней надобности даже не выходил из вагона, не выглядывал в окна на промежуточных станциях при обмене почтовыми отправлениями, не вмешивался бы в действия штатных служащих. По возможности незаметным должен быть и сам командир группы.

Их дело — охрана тринадцати ящиков совершенно секретных бумаг особо государственной важности и доставка по назначению в заключительный пункт, который он, Шелленберг, вынужден будет назвать значительно позже. Правда, и здесь, при строго конфиденциальном разговоре, не обошлось без деталей, которые слегка испортили Шелленбергу настроение.

Произошел такой разговор.

— А если кому-нибудь приспичит в туалет? — спросил Грубер.

— Туалет находится непосредственно в почтовом вагоне, — ответил Шелленберг.

— А как же быть с горячей пищей? — вновь спросил Грубер. — Мне-то, господин бригаденфюрер, наверное, все-таки можно будет хоть иногда отлучаться… проветриться или там чашечку кофе выпить?

Шелленберг, зная, что Грубер находится у своего начальства на весьма хорошем счету, услышав последний вопрос, взорвался.

— Штурмбаннфюрер Грубер! — воскликнул Шелленберг. — Избавьте меня от ваших дурацких вопросов!.. А что, если вас отправят к папаше Мюллеру на Принц-Альбрехтштрассе, вы и там станете задавать ему эти вопросы?.. Кстати, там имеются и туалет, и горячая пища, и прогулка по разу в сутки!..

Лицо старого эсэсовца вмиг побагровело.

— Никаких вопросов, господин бригаденфюрер, больше нет! — рявкнул он и выбросил руку вперед. — Хайль Гитлер!

— Так-то оно, пожалуй, лучше, — смягчился Шелленберг и в знак примирения с бравым воякой слегка похлопал его по плечу.

«Майн гот! — вдруг неизвестно отчего вновь впал в былое раздражение Шелленберг. — Делают вид, что хотят одарить союзников технической новинкой, а что на самом деле? Рухлядь и макулатура!.. А сколько еще с ней предстоит всем нам хлопот!..»

Беда, как говорится, не приходит одна. Еще не успела подзабыться стычка с этим болваном Грубером, а уже вдруг откуда ни возьмись помощник военно-морского атташе стал требовать, чтобы в команду сопровождения включили тайно прибывших из Японии представителей машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё»!

Помощник военно-морского атташе заверял, что японцы будут вести себя в дороге предельно скромно и не доставят союзникам никаких хлопот. Шелленбергу стоило невероятного труда убедить Сатору Фукуду, что выдуманная им затея со стороны смотрится как рядовая авантюра, И чтобы, упаси бог, не обидеть японского представителя грубым отказом, он постарался обойтись с ним вежливее, чем с дамой.

— Фукуда-сан, — сказал улыбаясь Шелленберг. — Представьте себе, что в японском почтовом вагоне из окна случайно выглянет фигура с европейским обличьем. Этим тотчас заинтересуется любой полицейский. Нечто подобное может произойти и в нашем случае. И тогда нам не сносить головы…

Вот мы с вами наметим конечную точку пути следования, и пусть они добираются по разработанному варианту второго маршрута. И безопасно, и мило. И никого не будут стеснять, так же как и к ним ни у кого не возникнет претензий. Это, поймите меня правильно, не то чтобы нельзя сделать. Но все дело в том, что ехать мы будем не только по территории фатерланда и не только через оккупированную Францию. Главную опасность все-таки составит вояж по Испании. Она, не вам говорить, хоть и нейтральная страна, но никто, ни я, ни вы, не даст гарантии, что на ее территории нами не заинтересуется целый сонм сотрудников известной вам фирмы или «коммерческой» конторы, под прикрытием которой работает Интеллидженс сервис, или вполне добропорядочные (на первый взгляд, конечно) представители Управления стратегических служб США, у которых имеются далеко не дурак мистер Донован, или, точнее, генерал Донован, если вам так будет угодно, который небезуспешно руководит этими «коммивояжерами» в Европе… Я уже не говорю о том, что их политический резидент в Европе — Аллен Уэлш Даллес несмотря на принятые нами экстраординарные меры как нож сквозь масло проник в Швейцарию через оккупированную Францию. Скажу вам больше. Еще до того как они перекроют все пути прохождения секретной документации, буквально на следующий день их радио и печать растрезвонят по всему свету, будто немцы совместно с японцами затеяли какую-то пакость. Поэтому каюк нам с вами придет значительно раньше, чем эти бумаги в самом что ни на есть благоприятном случае придут по назначению. Выбирайте сами!

Сатору Фукуда вконец смутился от той корректной выволочки, которую устроил ему Шелленберг, и в знак уважения собеседника стал еще больше втягивать в себя воздух через зубы. Так что в этом конвойный инцидент был исчерпан.

— Не забывайте, Фукуда-сан, — сказал Шелленберг, — что мне предстоит еще побывать в Мадриде и договориться со спецслужбами нашего давнего друга каудильо Франко, чтобы они помогли нам без проволочек провести вагон с парнями по территории нейтральной страны, а также подключить к нашему делу министерство транспорта Испании, чтобы беспрепятственно осуществить транзит документов — путем немедленной подцепки нашего большого ящика на колесах к любому поездному маршруту, следующему в нужном нам направлении. А теперь, Фукуда-сан, извольте высказать ваши соображения о маршруте следования документов или сперва выслушайте мои, ибо я знаю Испанию, пожалуй, лучше, чем собственную квартиру. Смею вас заверить, что для успешного проведения совместного этапа операции в целях подстраховки, мы подключим для несения наружной охраны на станциях еще и наших друзей из числа фалангистов. Указания на этот счет им будут даны, надеюсь, от аппарата Франко тоже незамедлительно…

Шелленберг перевел дух и вопросительно уставился на помощника военно-морского атташе, желая понять, как же он все-таки реагирует на его, Шелленберга, предложения.

Наконец и сыну Страны восходящего солнца стало ясно, что больше отмалчиваться просто неудобно, что необходимо что-либо предложить самому или, полностью доверившись этому гитлеровскому пройдохе, вслух одобрить все его предложения. Интуитивно, сам того не подозревая, он твердо решил, что нужно выбрать второе.

— Шелленберг-сан, — с учтивостью произнес Фукуда, — мне весьма приятно иметь с вами дело. Тот богатейший опыт, которым вы обладаете, пойдет нашим странам на обоюдную пользу, что, как подсказывает мне в мыслях богиня Аматерасу, дает повод безоговорочно верить вашим речам.

— Ну, вот и хорошо, Фукуда-сан, — сказал довольный Шелленберг. — Однако приступим к делу, коллега… На мой взгляд, имеется два маршрута, и каждый таит в себе определенную опасность. Нам же с вами следует решить, какой из них более всего рационален и безопасен. И еще: почтовый вагон давайте пустим от Берлина через Париж и Бордо до Сан-Себастьяна или, если не встретятся здесь какие-либо препятствия, продолжим этот путь дальше на запад, до бухты в Сандантере. Условно назовем его вторым маршрутом, которым отправятся ящики посолиднее, из дерева, с документацией, ничего общего с ФАУ-1 не имеющей. В этих же вагонах, для отвлечения внимания, вернутся в Берлин оба ваши представителя из компании «Мицубиси дзюкогё».

Бригаденфюрер мельком взглянул на помощника военно-морского атташе, желая прочесть на его лице хоть какое-либо одобрение, но тот был в состоянии «сама невозмутимость», и создавалось впечатление, будто японец перестал даже дышать.

— Как затем их переправить в Японию, — будто спохватившись, добавил Шелленберг, — мы решим с вами позже. Главное — доставить документацию на место и, таким образом, выполнить волю фюрера и божественные пожелания микадо.

Помощник атташе продолжал хранить на своем лице полнейшую непроницаемость, поэтому Шелленбергу ничего не оставалось, как продолжать изложение своего плана.

— Второй маршрут, Фукуда-сан, намного сложнее и будет проходить не только по тем же местам континентальной Испании, но и по некоторым соображениям немного удлинится. Целесообразность этого удлинения нам с вами еще следует установить. То есть грузы наши отправятся от того же Сан-Себастьяна на Виторию, Миранду — до Эбро, Бургос, Вальядолид и далее по дуге в объезд Мадрида через Саламанку, Касерес, Мериду и, наконец, в Севилью, в ориентировочно нужный нам город и порт Кадис… Я специально исключаю Мадрид как промежуточный пункт, потому что во франкистской Испании, в самой столице, по нашим данным, образовалось такое скопище иностранных разведок — уму непостижимо! Там даже на станционной выходной стрелке могут засечь скрытые наблюдатели, им не составит особого труда с помощью диспетчерской службы (с которой, само собой разумеется, давно уже налажены связи) заняться выяснением вопроса: а почему это из Берлина почтовый вагон вдруг перецеплен на Линарес? А после это, естественно, будет делом техники — в смысле наблюдения — «вести» наш вагон до самого Кадиса. И это, поверьте мне, обязательно будет исполнено, Это, как говорится, в лучшем случае… А в худшем, это муторно даже представить: могут организовать крушение состава, отцепить вагон или загнать его в тупик. В конечном счете, у них имеются все шансы по пути следования вагона состряпать вооруженное нападение по всем правилам военных действий в горах или поставить жирную точку в самом Кадисе, подготовившись как следует к нашей встрече. И при этом я еще не уверен, что по пути из Мадрида до Линареса, в Толедских горах, вдобавок не произойдет что-нибудь непредвиденное. Для вящей убедительности, Фукуда-сан, прошу вас обстоятельно взглянуть на карту.

Шелленберг встал и направился не к континентальной карте Испании, что было в контексте разговора естественным, а к одной из морских карт, занавешенных на стене, и резко отдернул шторку. Сатору Фукуда тоже подошел к карте и, в полном соответствии с японским этикетом, стал сзади и несколько слева от Шелленберга.

Отведя на место мешавший ему перевернувшийся обратной стороной морской кортик, разрисованный цветными иероглифами, он внимательно уставился на гладь картографического полотна, испещренного очертаниями береговых линий континентов и бесчисленного количества островов Атлантического и Индийского океанов, вплоть до границ Индокитая.

— Шелленберг-сан, не будете ли вы столь любезны, чтобы сразу разъяснить мне ту разницу в вариантах, при ознакомлении с которыми станут ясны преимущества одного и недостатки другого? — учтиво сказал Фукуда. — Смею думать, для успешного выполнения весьма сложной задачи нам необходимо окончательно выяснить оптимальный путь следования сверхсекретных документов с надежной охраной…

Здесь представитель японской стороны еще раз сделал полупоклон, намекая на особую настоятельность своей просьбы.

— Извольте! Я как раз и собирался сделать это, — с лицемерным удовольствием проговорил Шелленберг, — но думал, что предварительное выяснение некоторых мелочей и деталей поездки повредить нам не могут.

Мысленно же он чертыхнулся: «И зачем все эти восточные церемонии, когда и так все видно как на ладони! К чему лезть впереди своего деда на виселицу?»

— Конечно, Фукуда-сан, я за самый короткий путь следования важных материалов по железной дороге, где нас уже не может поджидать масса опасностей. Но зато как быть с транспортировкой документов другими средствами? Если, например, поездка по Германии не представляет труда, за исключением, пожалуй, возможных бомбежек англо-американской авиацией, то в дальнейшем, на территории Франции, как вам известно, имеются «маки», которые при виде берлинского вагона и сопровождающих его немецких физиономий в зубы, простите, не смотрят: на любом железнодорожном перегоне и тем паче повороте можно ждать любого сюрприза. В нейтральной Испании Недругов тоже вполне достаточно, чтобы оказаться на краю горной дороги кверху колесами. Шелленберг явно хитрил. Ему хотелось по возможности укоротить путь следования секретнейших бумаг, чтобы до предела уменьшить степень риска со всеми вытекающими из этого неприятнейшими последствиями.

— Господин капитан 1-го ранга, — сказал Шелленберг. — Мне кажется, в подтверждение моих доводов не повредит немного заняться арифметикой.

— Сверхотлично! — быстро согласился Фукуда. — Я у вас на правах гостя, я весь внимание! — Фукуда в знак согласия часто закивал головой и, вежливо улыбаясь, снова втянул воздух через зубы.

— Так вот, от испано-французской границы (я имею в виду, конечно, бывшие границы) до Сан-Себастьяна по железной дороге или морскому пути всего десять миль. Считайте, всего ничего. Если мы погрузим этот драгоценный для нас с вами груз на субмарину здесь, то можно протянуть дорогу и дальше на запад, до Сандантера, хотя это по крайней мере дополнительно еще сто миль. Итого, сто десять миль ровно и даже без десятых. — Шелленберг сделал попытку слегка пошутить, однако Фукуда шутки не принял, а только пристальней всмотрелся в побережье, по которому бригаденфюрер водил концом цветного карандаша. — Но если мы пойдем на второй вариант, наш маршрут удлинится, считая хотя бы от Сан-Себастьяна до Кадиса, еще на 1200 миль. И, согласитесь, при этом могут возникнуть любые эксцессы. Я намереваюсь, мой друг, предложить вам первый вариант и от души пожелать удачи, или, как говорят моряки, семь футов под килем.

Ожидая одобрения, Шелленберг мельком взглянул на своего собеседника, но, встретив его холодный настороженный взгляд, понял, что все еще впереди. Шелленберг с огорчением отметил про себя, что все его изощренные попытки навязать свою волю, подробно и в нужном ему свете дешифруя замысел предстоящей операции, на японского офицера не произвели должного впечатления, что еще предстоит длинная дискуссия по выбору варианта пути. Сопровождавшая всю их беседу фальшиво-вежливая улыбка мгновенно исчезла с лица японца, чувствовалось, что лишь необходимость в соблюдении дипломатического этикета и врожденное самообладание Фукуды держат их разговор в рамках приличия и видимого дружелюбия. Шелленберг понял, что где-то он явно переиграл, дал, что называется, маху.

— Быть может, у вас, Фукуда-сан, — наконец поинтересовался Шелленберг, — имеются на этот счет иные соображения? В таком случае я их с удовольствием готов выслушать. Давайте обсудим ваши предложения, Фукуда-сан.

— Да, конечно, вы правы, Шелленберг-сан, у меня есть на этот счет собственное, другое мнение, — сказал Фукуда весьма твердо и даже несколько резко. — Я полагаю, что первый вариант, на котором вы так упорно, дорогой друг, настаиваете, неприемлем абсолютно. Если его величество император Хирохито этот план, не дай бог, одобрит, то, я полагаю, уже в ближайшее время Японию постигнет великое несчастье… Она в условиях этой жесточайшей войны останется без своего мощнейшего оружия, а я, дорогой Шелленберг-сан, перед лицом своих товарищей вынужден буду сделать себе харакири.

— Ну почему же, Фукуда-сан, так уж сразу и харакири? — Шелленберг попытался улыбнуться, все обратить в шутку. — В чем собственно суть вашего несогласия? Не могли бы вы подробнее изложить ваши возражения?

— Они, дорогой друг, весьма просты и, надеюсь, ясны, — сказал Фукуда. — Если прикинуть предполагаемый путь на траверзе от Сандантера или Сан-Себастьяна, субмарина должна будет проделать дополнительный путь протяженностью в полторы тысячи миль, вдоль всего западного побережья Испании. И это — в море, территориальные воды которого и здесь, и чуть подальше буквально нашпигованы противолодочными кораблями, тральщиками, эсминцами и минными катерами, не считая даже субмарин противника, у которого под боком находятся базы флота. На обратном пути — то же расстояние и плюс те же опасности… Так что если подводную лодку и не потопят, что маловероятно, то само расстояние туда и обратно в три тысячи миль потребует дополнительно огромнейшего количества топлива, продовольствия и питьевой воды. Идти же все время в подводном положении не позволят аккумуляторные батареи субмарины и на неизбежную их подзарядку придется всплывать не менее четырех раз. В порядке уточнения могу вам напомнить, что в целях безопасности всплывать придется каждый раз только в ночное время. Таким образом, Шелленберг-сан, время прохождения одного лишь этого отрезка пути, туда и обратно, составит не менее пяти суток… А потом… Если вы хоть когда-нибудь слышали от моряков, что такое Бискайский залив, безразлично где — в местах Сандантера или Сан-Себастьяна, и особенно в это время года, то для уничтожения нашей субмарины не понадобятся, пожалуй, и усилия врагов: грозные валы Атлантического океана сами, и весьма успешно, сделают свое дело.

— Так что же вы предлагаете конкретно? — спросил, уже несколько раздраженно, Шелленберг. В ходе беседы становилось окончательно ясным, что в лице помощника японского военно-морского атташе он, Шелленберг, имеет умного и опытного оппонента. Бригаденфюрер теперь уже не питал надежды обойти его «на кривых», необходимо было как можно скорее и с минимальным для себя и рейха ущербом наконец-таки договориться с японцем. В свою очередь и Сатору Фукуда испытывал в этом разговоре свои трудности. Вовсе не желая идти на невыгодный ему конфликт с представителем немецкой стороны, он видел, что своими нелицеприятными и откровенными выражениями поставил его, этого представителя, в неловкое положение и, кажется, задел его самолюбие, обидел его. И он решил помочь Шелленбергу с достоинством выйти из этой западни, которую он, Фукуда, сам того не желая, невольно ему устроил. Надо было дать возможность Шелленбергу сделать хорошую мину при плохой игре. «Твой оппонент не должен потерять лицо» — таково древнейшее выражение и требование одного из главных этических правил в самурайском кодексе чести.

— Шелленберг-сан, — после некоторой, довольно-таки затянувшейся паузы вновь со своей сладкой, классически японской улыбкой заговорил Фукуда. — Я должен вам сказать, что, вопреки всему, я все-таки искренне восхищен вашей мудростью в обосновании вами… второго варианта в осуществлении задуманного совместного дела. Ну, а если и существуют некоторые трудности и опасности, например, в обходе Мадрида, они, по существу, не идут ни в какое сравнение с тем неоправданным риском трехтысячемильного вояжа субмарины, который в противном случае придется осуществить, идя вдоль западного побережья Испании. Приняв неправильное решение, мы обречем на страдания и муки личный состав субмарины и обеспечим (да, обеспечим!) провал всей нашей операции. Кстати, должен сообщить вам, что императорская ставка окончательно утвердила ее кодовое название — «Тени Ямато». Мне кажется, в успехе этой операции должны быть одинаково заинтересованы обе наши союзные стороны. И вам лучше знать, как безопаснее всего обеспечить доставку секретных документов в Кадис, где их будет ожидать японская субмарина. В настоящее время она уже находится на пути к берегам Испании, и приказ об остановке на дальнем рейде Кадиса мы передадим ей по радио. Всю техническую документацию мы доставим на борт субмарины на быстроходном катере с помощью наших друзей-испанцев.

— Вообще-то вы правы, я согласен, — сказал, смягчившись, Шелленберг. — Я согласен с такой постановкой вопроса. — Смотря на карту, он добавил: — Никому, пожалуй, и в голову не придет ожидать вражескую, для англичан, субмарину на таком расстоянии… всего в каких-то пятидесяти милях от мыса Марокки, от их военно-морской базы — крепости Гибралтар.

— Стало быть, если, я вас правильно понимаю, — удовлетворенным тоном сказал Фукуда, — прямо сейчас мы можем набросать черновик нашего протокола договоренности между союзными правительствами?

— Разумеется, Фукуда-сан, — сказал с явным облегчением Шелленберг. — Конечно, можем.

«В конце концов мы заинтересованы в этом не меньше вас», — мысленно добавил бригаденфюрер и тут же вызвал стенографиста.

— Да, вот еще что!.. — спохватился Фукуда. — Пока не появился стенографист, давайте обсудим еще один вопрос. Как нам нужно отразить в протоколе одно обязательное условие, без его выполнения вся наша затея не стоит, как говорите вы — европейцы, и ломаного гроша. Я имею в виду обеспечение субмарины соляром, продовольствием и пресной водой — вероятно, за счет одного из ваших рейдеров, постоянно курсирующих у южных берегов Африканского континента, точнее — на траверзе любого из мысов Игольного или Доброй Надежды. Но лучше Игольного, ибо возле него, пожалуй, спокойнее. Это будет первая заправка. Вам, конечно, хорошо известно, что автономность плавания субмарин имеет свои пределы и без двух таких заправок всем необходимым в пути не обойтись. Вторую заправку мы произведем уже в Индийском океане сами — в точке рандеву, около одного из островов архипелага Чагос. Это примерно на полпути между африканским югом и Сингапуром.

— Решение этого вопроса не в моей компетенции, дорогой Фукуда-сан, — сказал как бы с сожалением Шелленберг, — а переговоры с главным морским штабом наверняка займут чрезвычайно много времени.

— Да, но ведь смогли же вы решить все наши принципиальные вопросы без согласования с морским штабом, — с тонкой ехидцей заметил Фукуда. — Я вас не понимаю, Шелленберг-сан…

— Хорошо! Я сейчас свяжусь напрямую с гросс-адмиралом Дёницем. Быть может, он что-нибудь предпримет для нас.

Шелленберг взял трубку телефонного аппарата правительственной связи и набрал номер.

— Здесь Шелленберг, — сказал он после небольшой паузы. — Господин гросс-адмирал, союзники настаивают на рандеву с одним из наших атлантических рейдеров, чтобы произвести дозаправку своей субмарины. Вторую дозаправку в Индийском океане они берут на себя. Прошу вас, согласуйте, пожалуйста, место и время их встречи.

Зная, что даже на встрече с Гитлером Дёниц не скрывал своего скептического отношения к операции, Шелленберг счел возможным особенно подчеркнуть, что речь идет о выполнении личного задания самого фюрера.

Получив согласие на ходатайство, Шелленберг попросил еще, чтобы как можно скорее, специальным нарочным, была доставлена и копия приказа главного морского штаба. Ее Шелленберг решил, для порядка, приложить к только что выработанному с Фукудой, сейчас оформляемому протоколу соглашения.

Выслушав телефонный разговор Шелленберга, Фукуда решил, что пора удалиться. Откозыряв по всем правилам воинского устава, он вдобавок отвесил Шелленбергу несколько поясных поклонов, затем, пятясь к двери, вышел из кабинета. Бригаденфюрер облегченно вздохнул, потянулся в кресле и, нажав на кнопку звонка, вызвал адъютанта заказать двойной кофе.

Так закончилась эта важнейшая для дальнейших судеб задуманной операции встреча, встреча, которая должна была обеспечить полнейшее согласование взаимных усилий каждой из союзных сторон накануне, быть может, самых важных, как полагали эти стороны, событий войны.

Надо сказать, что примерно в это же время и в императорской ставке Страны восходящего солнца происходило тоже весьма и весьма важное событие — заседание высокопоставленных лиц, деятельность которых имела самое непосредственное влияние на ход всей войны. Причина, заставившая этих людей собраться вместе, была более чем серьезна. Теперь, когда налеты англо-американской бомбардировочной авиации участились и совершались уже непосредственно на густонаселенные города и промышленные предприятия самой метрополии, пришло время со всей ответственностью и тревогой задуматься о будущем — как самой Японии, так и захваченных ею государств Индокитая и островных стран Южных морей.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

С чего все это началось

В кабинете у Геринга раздался звонок правительственной связи. Сняв трубку, рейхсмаршал назвал себя. Звонил Вернер фон Браун.

— Господин рейхсмаршал! — громко кричал он. — Беру на себя смелость заявить вам, что данное вами задание завершено, кажется, успешно! Я и мои коллеги наконец решили нелегкую задачу! ФАУ теперь не будут отклоняться от курса!..

— Потише, Вернер, ради бога, потише!.. Расскажи толком, чего вы там натворили и, пожалуйста, не так быстро…

— Господин Геринг! Сложнейшая проблема современной военной техники нами решена кардинально. То, что мы сделали, поднимает наше оружие сразу на два порядка выше. Наше новое изобретение совершило скачок в новое качество. Вместо ракет с пологой траекторией отныне на повестку дня ставится производство баллистических ракет безо всякой в обычном понимании траектории. Это дает возможность прицельно бомбить любые наземные цели с вероятным поражением до девяноста процентов. Это большой успех, господин рейхсмаршал!..

— Господин Вернер фон Браун, — взволнованным голосом сказал Геринг. — Очень прошу вас, не болтайте лишнее! И, пожалуйста, поменьше этих ваших телячьих радостей! Извольте прибыть ко мне сегодня же к девятнадцати ноль-ноль, и не сюда, в министерство, а ко мне домой — на Баденштрассе. Будут Геббельс, Гиммлер, Шпеер, а может быть, и сам фюрер. Постарайтесь доложить обо всем как можно более убедительно… Желаю успеха, Вернер. До скорой встречи…

Положив трубку, Геринг тут же поднял ее вновь и позвонил Геббельсу. Затем он обзвонил всех остальных нужных ему людей — Гиммлера, Фриче, Шпеера. Гиммлера он попросил, чтобы тот обязательно захватил с собой Шелленберга. Шпеера он оповестил в последнюю очередь — потому что с ним ему хотелось поговорить особенно подробно и доверительно. Дружеские отношения с промышленником Шпеером у Геринга сложились на почве общих интересов: Геринг, беря в личную собственность предприятия оккупированной Европы, и сам в скором будущем собирался заняться коммерцией. И тут, думал он, без высококвалифицированной помощи Альберта Шпеера ему вряд ли обойтись.

Затем Геринг дал необходимые распоряжения своей экономке — относительно некоторых особенностей в сервировке стола. Так, например, он сказал ей, что у одного из приглашенных господ желудок таков, что неплохо бы обыкновенный бифштекс из обыкновенной телячьей вырезки соорудить таким образом, чтобы его можно было выдать за мясо лани, подстреленной им, Герингом, в загородной резиденции. В последний момент он вспомнил фон Риббентропа и, хотя изрядно его недолюбливал, пригласил на вечер. Германия, одним словом, превыше всего!

Все дела, намечавшиеся на нынешний вечер, Геринг, естественно, перенес на завтра.

В дом Геринга все приглашенные явились вовремя, без малейшего опоздания. Однако, если быть точным до мелочей, первым в дверях показался министр пропаганды, услужливо поддерживаемый под локоток комментатором Берлинского радио Гансом Фриче, уже успевшим что-то нашептать своему шефу. Геббельс же хромал на этот раз почему-то в особенности заметно. За ним прибыл главный конструктор ФАУ — Вернер фон Браун. Оба — и рейхсминистр пропаганды доктор Геббельс, и радиокомментатор Фриче встретили Брауна более чем сдержанно, удостоив его лишь легким поклоном, но тот как ни в чем не бывало с преувеличенным безразличием в одиночку расхаживал по гостиной, изо всех сил делая вид, будто внимательно рассматривает живописные шедевры, в обилии развешанные по стенам в массивных золоченых багетах.

Дольше обычного фон Браун задержался у самого большого полотна, где был изображен римский император Нерон, который из открытого окна своего помпезного дворца наблюдал за бушующим в Риме пожаром. Поразительна была злорадная усмешка императора и его совершенно не свойственное нормальному в психическом отношении человеку моральное удовлетворение. Неожиданно для себя самого фон Браун почему-то подумал о Гитлере. Мысль эта испугала его до такой степени, что он даже огляделся по сторонам, чтобы убедиться, не смотрит ли кто-нибудь на него в данный момент.

Наконец явились, почти одновременно, и остальные приглашенные. Геринг тут же пригласил всех за стол, сервированный лучшими официантами, приглашенными из самого респектабельного столичного ресторана.

Уже после первых ритуальных тостов: сначала за фюрера, потом за успех в происходящей военной кампании, физиономии ужинающих заметно порозовели, а у Риббентропа, успевшего еще накануне хватить стопку, на щеках и шее появились ярко-красные пятна. Сначала, с соблюдением строжайшей субординации, велись «светские» разговоры…

В связи с происходящим сейчас в доме Геринга следует упомянуть и еще об одном доме, находящемся рядом с ним, увенчанном, как и рейхстаг, куполом, — помпезном здании «Народного трибунала». В нем, имевшем на всей территории рейха 577 филиалов, за одно только невпопад оброненное слово или показавшийся подозрительным взгляд могли мгновенно приговорить к смертной казни, в лучшем случае упрятать в концлагерь.

Основной юридический принцип, господствовавший в этом ведомстве, с предельной четкостью и ясностью сформулировал главный мракобес рейха, председатель «Народного трибунала», Роланд Фрейслер, выносивший приговоры, исходя из верноподданничества. «Мой фюрер, — сказал он однажды Гитлеру, — мы будем судить твоих врагов так, как если бы ты судил их сам». На практике это означало, что все, кто стоял хотя бы в чем-либо выше главарей рейха, заведомо подлежали уничтожению.

…И вот когда выпито и съедено было вдоволь, хозяин дома тут же, не выходя из-за стола, начал разговор о том, ради чего, собственно, они сюда пришли.

— Господа! — сказал Геринг. — Я позвал вас сегодня к себе на этот скромный ужин, чтобы иметь удовольствие сделать вам приятнейшее сообщение. Свершилось историческое событие, изобретено новое, сверхмощное оружие рейха. И если ФАУ-1, над которым работы продолжались в течение вот уже нескольких лет, мы с вами именовали «оружием возмездия», то новое, только что изобретенное, по праву должно быть названо «оружием победы». Присутствующий здесь доктор Вернер фон Браун сейчас сообщит нам исчерпывающие характеристики этого грозного оружия.

Рейхсмаршал, взглянув на Брауна, тем самым дал ему понять, что, дескать, пора начинать. Браун, поднявшись из кресла и немного выйдя из-за стола, в напряженной, мгновенно наступившей тишине, очень коротко, в течение пятнадцати минут, рассказал все основное об изобретенной под его руководством ракете. Понимая, что в специальных тонкостях дела слушающие его политики вряд ли способны разобраться, он тем не менее порывался пойти на некоторые разъяснения, но пришедшие в неистовый восторг слушатели все в один голос принялись его поздравлять. Все жали ему руку, хлопали по плечу, обнимали. Браун едва успевал отвечать на поздравления и без конца разъяснял одно и то же.

Наконец общество несколько угомонилось, и хозяин пригласил всех в другой зал. В нем уже другой, но не менее лощеный официант на изысканном, с вензелями, серебряном подносе, конечно же в свое время реквизированном у отправленного в мир иной богатого европейского владельца, разносил между гостями коньяк, гаванские сигары и кофе.

— Экселенц! — обратился фон Браун к рейхсмаршалу. — У меня с самого утра болит голова… Не откажите в любезности, отпустите меня восвояси.

В ответ с несвойственной ему фамильярностью Геринг приобнял Брауна за плечи и важно, продолжая говорить ему лестные слова, проводил его к выходу. На прощанье он сказал ему еще один комплимент: он, Браун, хоть и не политик, но, оказывается, с завидным искусством владеет собой, умеет брать себя в руки, мгновенно перестраиваться. От неумеренных восторгов, чистейшей воды эмоций, изливавшихся от него в телефонном разговоре, он в присутствии высочайших особ сумел в стиле строжайшей научности и академичности сделать свой блестящий доклад.

И уже в момент прощания Геринг пообещал лично, в ближайшие же часы, доложить обо всем фюреру, который, конечно, по достоинству оценит великий подвиг своего гениального ученого и изобретателя.

Проводя Брауна, Геринг обратился к своим гостям с новым предложением.

— Господа! — многозначительно и важно заговорил он. — Теперь, когда мы остались одни, давайте поговорим о политическом аспекте нашего технического достижения. Давайте хорошенько подумаем, что именно, в максимуме, мы можем извлечь полезного из нашей ракеты для нашего рейха… Доктор Геббельс! Если, конечно, вы не возражаете, начнем обсуждение с вас.

— Мы тут с доктором Фриче успели уже обменяться мнениями, и я вот что хочу предложить, — заговорил Геббельс. — Давайте-ка мы немного припугнем Черчилля и Эйзенхауэра. Чтобы попридержать их операцию «Оверлорд», нам надо запустить в международный эфир громадную «утку». Пусть она день и ночь твердит о нашем сверхмощном оружии, о том, что наш Атлантический вал — неприступен!

— Пожалуй, это дело! — вставил свою реплику Шпеер.

— Да! В некоторой степени это охладит пыл наступающих и даст нам так необходимую сейчас передышку, — с явным удовольствием подтвердил рейхсмаршал. — У меня, господа, возникла одна мысль… А не одурачить ли нам, как это хочет сделать доктор Геббельс, своих союзничков — японцев. Передадим им устаревшую модель, выдав сие за величайшее для них благо, и пусть они по своему азиатскому способу человека-торпеды постреливают в янки и англичан на море, а у нас это пойдет в обратном порядке и будет использовано в воздухе. Наша наиглавнейшая задача состоит теперь в том, чтобы, затеянная операция стоила свеч. Каким-то образом нам нужно ухитриться подать им эту нашу мысль, но сделать это надо так, чтобы комар носа не подточил. Я уверяю вас, что все дальнейшее пойдет как по маслу. И пусть они сколько угодно заправляют своими камикадзе самолеты-снаряды и бьют ими по кораблям и бомбардировщикам. Мы же, господа, подстрелим сразу двух зайцев: во-первых, японцы оттянут энное количество авиационных сил от Европы, и таким образом потери англо-американцев резко возрастут. Во-вторых, хотя шансы наши тут мизерны, попробуем все-таки выторговать у них обратно наш кровный Циндао — эту китайскую жемчужину, так бездарно потерянную нами в прошлом!..

Последняя мысль — о «китайской жемчужине» — до такой степени понравилась вконец уже захмелевшей компании, что, не дожидаясь окончания речи, все вскочили с мест и Шпеер предложил тост. Выпив, все, кроме Риббентропа, дружно зааплодировали. Риббентроп на этот раз попросту не успел, поскольку на минуту задремал. Но, разбуженный овациями, он тоже, когда все замолкли, принялся аплодировать. Это вызвало комический эффект, которым не преминул воспользоваться на правах штатного интеллектуала Шелленберг. Неловкость Риббентропа он превратил в шутку, напомнив известное латинское изречение «о первом среди равных».

Несмотря на создавшуюся неделовую обстановку среди гостей, разделившихся в беседах на свои компании, Геринг все же решил поговорить конфиденциально — с Риббентропом, Гиммлером и Шелленбергом.

— Генрих, — сказал он особо доверительным тоном, обращаясь к Гиммлеру. — Будет очень хорошо, если ты через службу Шелленберга сумеешь как-то подкинуть мысль нашему азиатскому другу генералу Доихаре о том, что мы безмерно скорбим по поводу потерь, понесенных ими в Токио, от американских бомбежек. Надо внушить им, что мы всегда готовы помочь им и даже поделиться кое-какими секретами рейха. При известной просьбе японского правительства мы, дескать, готовы передать чертежи ФАУ-1. Уверен, что эта мысль через Доихару обязательно дойдет до премьера Тодзё, и таким образом мавр сделает свое дело. Я думаю, ты со мною согласен, Генрих…

На мгновение задумавшись, Гиммлер искоса глянул на Шелленберга, и тот, зная порядок, что рейхсфюрер молчит, если не возражает, взял продолжение разговора на себя.

— Экселенц, — сказал он Герингу. — По своим каналам я смогу повернуть дело так, чтобы вызвать к нему неподдельный интерес японцев. Мои люди всячески подогревают интерес к этой идее, и все, я в этом уверен, тут же сдвинется с мертвой точки.

— Благодарю вас, господин бригаденфюрер! Это то, что я ожидал услышать от вас. Детали обговорите с моим другом Генрихом.

Тот молча кивнул.

— Рейхсмаршал, — вмешался в разговор Риббентроп. — Я-то каким образом затесался в эту компанию? Мое дело — дипломатия.

— Господин Риббентроп, — сделав удивленное и несколько недовольное лицо, сказал ему Геринг. — Как только вы выйдете из моей резиденции, постарайтесь, чтобы ваш коллега Мамору Сигемицу обязательно узнал о нашем новом оружии и сообщил о нем генералу Тодзё. Использовать надо любые пути, лучше всего, я думаю, если вы обратитесь к помощи нашего посла в Токио господина Ойгена Отта… А уж генерал Тодзё не замедлит проинформировать императорскую ставку. Микадо обязательно, я в этом не сомневаюсь, отреагирует нужным образом. Японскому императору обязательно следует внушить, что мы, немцы, идя на неслыханные жертвы, очень желаем и в состоянии им помочь. Вот, пожалуй, и все, что требуется вам сделать. Теперь же, не откладывая ни на минуту, как следует продумайте все и подготовьтесь к принятию определенных предварительных мер. И только когда все это мы обсудим у фюрера, опять же с вашим непосредственным участием, надо будет немедленно приступать к делу!

Стараясь не пропустить ни единого слова Геринга, Риббентроп краткими репликами старался дополнить то, что, как ему казалось, упускал рейхсмаршал, и под конец так разгорячился, что хозяину дома пришлось даже немного унять его красноречие.

Обговорено было, в сущности, все, и гости стали прощаться. Когда все были одеты, Геринг еще раз предупредил: он ни в коей мере не пытается предопределить мнение фюрера по этому делу, однако, как он выразился, печенками чувствует, что Гитлер с ним согласится.

В отношении японцев необходимые шаги надо предпринять не мешкая, уже сейчас, но так, чтобы они пока не носили официальный характер, предупредив всех еще раз, что сообщение фон Брауна и его самого следует держать даже в пределах высших сфер рейха в строжайшей тайне. Необходимую же утечку информации, еще раз напомнил он Шелленбергу, поручено выполнить только ему, и сделать это необходимо на высоком профессиональном уровне.

На этом все разошлись, а Геринг еще долго сидел в кресле у открытого окна и, все еще обдумывая случившееся, барабанил пальцами по подоконнику, жадно и много курил.

Свежий ночной воздух, однако, уже стал холодным, и Геринг, почувствовав озноб, поднялся наконец из кресла и, дернув за шелковый шнур, закрыл фрамугу. Судорожно зевнув, он тяжело, усталой походкой, пошел в спальную комнату.

Утро следующего дня Шелленберг начал с того, что, вызвав адъютанта, приказал ему в течение двух часов никого в кабинет не пропускать. Надо было еще раз, уже на трезвую голову, все хорошо обдумать и взвесить, ибо посылать шифровку с новыми, столь ответственными указаниями резиденту, не посоветовавшись с Гиммлером, было весьма рискованно.

Подумав еще немного, он поднял трубку:

— Рейхсфюрер! Стоит ли принимать решение и давать указания, не дожидаясь окончательной санкции фюрера? — спросил он.

— Я вас не понимаю, Вальтер! — услышал Шелленберг недовольного, неожиданно пришедшего в раздражение Гиммлера. — Вы когда-нибудь начнете думать самостоятельно? Или, может быть, вам устные установки руководителей рейха тоже давать под копирку? — Голос Гиммлера стал еще более недовольным. — Если рейхсмаршал публично высказал свое мнение, а ваш старший начальник, то есть я, не нашел повода к возражению, значит, сказанное старшим надо немедленно выполнить!

«И зачем только я к нему сунулся с этим дурацким вопросом», — ругал себя Шелленберг, слушая проработку начальника. И все-таки, чтобы окончательно прояснить для себя Обстановку, отважился задать еще один вопрос.

— Я вас понял, господин рейхсфюрер! Простите, виноват. Я действительно потревожил вас по пустякам. Однако ж, ради бога, объясните мне, как в таком случае следует понимать Германа Геринга… насчет того, что, дескать, все еще должно быть утверждено фюрером?

— Дубина вы, Вальтер! Извините, конечно, но… — Голос Гиммлера слегка смягчился. — При необходимости, когда вы решаете в экстремальной обстановке вопрос, подлежащий моей компетенции, вы же ведь ссылаетесь на Гиммлера, не так ли?

— Естественно, рейхсфюрер.

— Вот так поступил и Геринг. Вопрос не его компетенции, однако решать надо было ему. Поэтому, чтобы подстраховаться и на всякий случай избежать обвинений в превышении власти, он сослался на фюрера. Сейчас уже предобеденное время, и, будьте уверены, он давно уже все согласовал с фюрером. А будь иначе, он бы уже дал ходу назад, и мне бы уже давно было известно. Вам теперь все ясно, бригаденфюрер? — В голосе Гиммлера вновь стала преобладать язвительная нотка.

— На сто процентов, рейхсфюрер!

— Действуйте, Вальтер, без проволочек, и да поможет вам бог!

Гиммлер закончил разговор, а Шелленберг, все еще будучи в состоянии некоторой растерянности, наверное с полминуты слушал частые прерывистые гудки, несшиеся из трубки.

К концу рабочего дня (а на Принц-Альбрехтштрассе это обычно уже довольно позднее время) в адрес главного резидента внешнеполитической разведки Юго-Восточной Азии, Японии и всего региона Тихого океана была отправлена очередная шифрограмма. Во избежание возможной дешифровки, текст ее был составлен так, что даже искушенному в тонкостях разведки человеку он показался бы необъяснимо странным. Как и всякая иная шифровка, она, конечно, имела свой ключ, но это было еще не, все. Даже будучи расшифрованной, телеграмма эта оставалась неясной по смыслу, а расшифровавший ее адресат должен был брать еще один шифровальный блокнот или, сохраняя эти условные выражения в памяти, замешать нарицательными именами места действия, должности, ведомства, календарные даты, страны и прочее.

Когда же эта примитивная, чуть ли не детским кодом выполненная манипуляция заполняла расшифрованный лист, возникало некое подобие системы, с которой по-настоящему уже приходилось иметь дело в будущем, исходя из смыслового значения дешифрованного первого и вытекающего из него второго текста. И только в этом случае вырисовывалось полное представление о смысле всей шифрограммы.

Вторичная шифровка и дешифровка, по мнению одного из самых больших специалистов в этом деле — унтер-шарфюрера СС Клауса Носке, не имела будущего и была совершенно излишней.

Кроме затрачивания на эту дополнительную дешифровку огромной массы времени, она не давала ровным счетом ничего, но все дело в том, что на заре своей деятельности, еще будучи мелким шпиком мюнхенской криминальной полиции, ее придумал Адольф Шикльгрубер, а потому отменять ее никто не решался.

Только лишь морские коды имели самостоятельные шифры, так как в свое время гросс-адмирал Эрих Редер с большим трудом отстоял у фюрера эту, пользуясь морской терминологией, неповторимую вроде цвета морской волны индивидуальность.

И так в эфир ушла шифровка:

«Из каюты капитана — консулу

По получении этого указания зпт через подставное лицо срочно свяжитесь с генералом Доихарой Кэндзи или на худой конец сообщите таким же образом командующему Квантунской армией генералу Отодзо Ямада зпт будто в Берлине в правительственных сферах и высших военных кругах носятся пока что непроверенные весьма конфиденциальные слухи об оказании помощи военной техникой восточному союзнику передаче строго секретной документации на производство управляемых человеком самолетов-снарядов ФАУ-1 и дополнительно противозенитных ракет «Вассерфаль» тчк Учитывая зпт что Япония уже имеет богатый опыт в применении на Тихоокеанском театре военных действий управляемых человеком торпед типа «Кайтэн» (что дословно означает «повернуть судьбу») зпт а также летчиков-смертников (камикадзе) из отрядов «специальной атаки» зпт то использование пилотируемых самолетов-снарядов ФАУ-1 после небольшой переделки даст колоссальный и пожалуй стопроцентный эффект тчк

Предлагаемые меры по передаче документации на самолеты-снаряды ФАУ-1 и предпринятое уже в последний момент совместное решение фюрера с рейхсмаршалом Герингом о дополнительной помощи азиатским друзьям зпт вам следует свести к осторожной информации с непременным учетом японской специфики боязни нарваться на отказ («потерять лицо») зпт что потом скажется в затяжке времени тчк Работу в этом направлении начните незамедлительно тчк

Вероятность того зпт что полуофициальные слухи в скором времени дойдут до высших сфер военных и самой императорской ставки зпт бесспорна и будет зависеть от эффективности предпринятых вами мер тчк

Соблаговолите через свои каналы узнать предварительную реакцию на наши предложения и тут же сообщите шифром в каюту капитана или впрочем по любым доступным каналам зпт быстрота прохождения информации в которых неоднократно проверена на практике тчк Позже через посольство в Токио и нашу специальную военную миссию будет сделано официальное предложение зпт значимость которого в правительственных круг ах и лично генерала Хидэки Тодзё надо усилить доступными нам средствами елико возможно тчк

На удовлетворение материальной потребности участвующих в этом необычайно серьезном для судеб рейха вопросе по указанию фюрера доктор Яльмар Шахт через токийское отделение Дойчебанк выделяет в ваше распоряжение 500 тысяч рейхсмарок в свободно конвертируемой валюте тчк Получение настоящего распоряжения подтвердите личным шифром тчк

Капитан»

Эта доставленная радистом шифровка дала Иоганну Ренке, наверное, последнюю возможность послужить рейху и развить кипучую деятельность во всех направлениях. Он сразу понял важность подключения Японии к использованию секретного оружия, которое в применении камикадзе значительно могло увеличить потери англо-американской авиации. Кроме того, из выделенных Берлином 500 тысяч марок на проведение всей операции, несмотря на введенную строгую отчетность, существовавшую еще задолго до него в Восточной Азии и установленную его предшественником, он надеялся утаить значительную сумму, превышающую его так называемые коммерческие доходы.

Результатами предпринимательской деятельности как в коммерции, так и в разведке он был доволен. Так, через подставное лицо им в Новой Зеландии (на Северном острове недалеко от Окленда) была приобретена молочно-животноводческая ферма, а в одном из промышленных центров Австралии-городе Аделаиде — Ренке вместе со своим двоюродным братом, переселившимся сюда еще задолго до прихода Гитлера к власти, являлся компаньоном среднего по мощности нефтеперерабатывающего завода.

Иоганна Ренке не мучили угрызения совести, несмотря на то, что молочно-товарная ферма аккуратно снабжала молочными продуктами новозеландские части резервистов, впоследствии направляющиеся на фронт в Европу, а нефтеперерабатывающий завод обеспечивал высокооктановым бензином авиацию и танковые части противников Германии. Война войной, а денежки подсчитывал Ренке весьма скрупулезно. За установленными порядками на новозеландской ферме и ее управляющим из коренных жителей острова — маори присматривала его родная сестра, госпожа Бинкель, заимевшая эту фамилию от второго брака и заодно удачно избавившаяся еще до войны от мужа, направив его по собственному доносу на длительный срок в концентрационный лагерь, где он со временем, естественно, сгинул.

Двоюродный брат Ренке, будучи совладельцем предприятия в Аделаиде, тоже жил припеваючи, четко исполняя его, Ренке, инструкции, ибо помнил, что тот обещал ему в случае излишней хозяйственной самостоятельности с его стороны по прибытии для контроля на место просто-напросто оторвать голову и ноги, заменив их соответствующей формы деталями собственного изготовления из осины.

Деньги из финансовых дотаций рейха Ренке изымал в свою пользу многочисленными способами. Зачастую, выделяя агенту аванс за то или иное поручение, резидент (после того, как это поручение выполнялось) обставлял дело таким образом, что исполнитель еще задолго до получения окончательного расчета отправлялся в мир иной. Происходило это с помощью многочисленных шаек, полностью или частично находящихся на его содержании, или отдельных наркоманов, с которыми он постоянно поддерживал связи, и некоторых деградировавших, готовых за шапку сухарей лишить жизни родную мать, типов, выполнявших подобные деликатные операции беспрекословно и быстро.

Ведя зашифрованный гроссбух собственных доходов и невосполнимых потерь, главный резидент германской внешнеполитической разведки в Восточной Азии при окончательном подсчете всегда имел положительное сальдо в свою пользу.

Однако Ренке все же довольно быстро сообразил, что одному ему будет трудно — ни с того ни с сего создать у японцев мнение о передаче секретов рейха, да еще так, чтобы оно быстро проникло в правительственные и высшие военные круги. На его взгляд, здесь можно было извлечь двойную выгоду.

Подлежащий распространению слух он через своих особенно доверенных лиц в Токио подкинул референту «Общества помощи трону», где полностью верховодил (не только в явных мероприятиях, освещаемых даже в печати, но и на тайных совещаниях) один из высших сановников дворцовой камарильи — принц Фумимаро Коноэ. Ренке рассчитывал также через токийского банкира Осаму Исида, у которого держал свои сбережения генерал Кэндзи Доихара, получить вознаграждение, реально учтенное им уже в гроссбухе, будучи двойным резидентом этого генерала, начальника всей разведывательной и контрразведывательной сети Японии.

Главное — требовалось обставить дело так, будто все эти сведения ему стоили больших усилий, что близкие его друзья в Берлине с самого начала старались склонить фашистскую верхушку рейха на добровольную передачу производственно-технической документации секретного немецкого оружия.

Передача этого оружия союзнику на Дальнем Востоке будто бы означала выгоду также и для рейха, ибо это имело бы для немцев такой же эффект, как если бы, например, прицельность и количество выпускаемых немцами ракет вдруг увеличились вдвое.

Для начала в Харбине — столице марионеточного государства Маньчжоу-го на вечернем приеме у императора Генри Пу И Ренке встретился с японским консулом господином Миякавой.

Этому продажному до мозга костей японскому дипломату он оказывал безвозмездные финансовые услуги в обмен на интересующую его информацию, то есть, если сказать без обиняков, Миякава-сан находился почти на полном содержании Ренке. В доверительных беседах за чашкой чая со своим немецким другом консул как бы невзначай выбалтывал государственные секреты Японии, и чем важнее они были, тем откровеннее Миякава-сан называл Иоганну Ренке — «честному немецкому коммерсанту» — сумму, в которой он сейчас нуждался. Не задерживаясь сверх положенного в Маньчжоу-го, Ренке в полном соответствии с принципом «куй железо, пока горячо», тут же направил свои стопы в Токио, где с банкиром Осаму Исидой также провел конфиденциальный разговор, который тот мгновенно передал Доихаре.

Сведения генералу показались настолько важны, что он тут же распорядился выдать Иоганну Ренке из специальных фондов миллион иен в качестве платы за столь важные услуги Японской империи.

В связи с этим крайне любопытен разговор, который состоялся между Ренке и банкиром Исидой, сдобренный ради такого редкого гостя подогретым сакэ в сочетании с простейшей японской закуской: свеженастроганной рыбой под острым соевым соусом и нигиридзуси, горячими колобками из вареного риса, обернутыми листочком сухих водорослей — этими бесконечно дорогими любому японцу дарами моря

Щуря свои маленькие, заплывшие жиром глазки, будто высматривая что-то на солнце, японский банкир бурно втягивая в себя через сомкнутые зубы воздух и беспрестанно кланяясь, спросил Иоганна Ренке:

— Высокочтимый коммерсант союзной страны, господин Ренке! Не соблаговолите ли вы сообщить мне, на правах старого друга, что это за большие суммы, передаваемые в ваше распоряжение из рейха и каким целям они служат? Вы, конечно же, можете не отвечать на этот мой вопрос, и я на вас совсем не обижусь, если здесь замешаны секреты коммерции, которые в известной степени могут в дальнейшем принести вам определенный ущерб.

Обладая необыкновенной реакцией, отработанной им еще в молодости на занятиях в иезуитском колледже, Ренке не моргнув глазом ответил:

— Высокочтимый Исида-сан, верный хранитель моих мизерных средств! Деньги, которые мне из метрополии переводит мой хозяин и наставник господин Флик, сейчас крайне необходимы для закупок стратегического сырья. Нам исключительно тяжело вести большую войну в Европе, совершенно не имея своего натурального каучука. Не мне вам рассказывать, что все типы самолетов, какие бы они ни были, прежде чем взлететь в воздух, должны иметь резиновые колеса. Вот почему приходится с неисчислимыми издержками и даже безвозвратными потерями приобретать сырой каучук и под всякими флагами, вплоть до либерийских, отправлять его в Европу. К тому же морские пути длинны и, как вам отлично известно, далеко не безоблачны. Так что результаты моей деятельности пока в полной мере не могут устроить моих хозяев. Отчисления же к моим личным доходам ничтожны, а посему приходится иногда подрабатывать на жизнь, имея хорошие уши и немой рот, во благо вашего императора.

— Мой достопочтенный клиент генерал Доихара приказал выдать вам, если потребуете, то даже наличными, один миллион иен. Кроме того, на ваше имя из Европы, поступило в свободно конвертируемой валюте еще пятьсот тысяч марок. Как прикажете ими распорядиться, уважаемый Ренке-сан?

— Я уже говорил вам, Исида-сан, что в настоящее время мне как воздух нужен натуральный каучук. Позже передо мною станет вопрос: каким образом в кратчайшие сроки переправить его в Германию. Если на этот счет я не смогу получить от вас соответствующих рекомендаций, придется самостоятельно просить у посредников пароходы под испанским или португальским флагом, чтобы они потом могли благополучно достичь Европы. Из презентованных досточтимым генералом Доихарой сумм, прошу вас, Исида-сан, перевести на текущий счет в центральном банке Шанхая восемьсот тысяч иен, остальные же двести тысяч возьмите себе за те неоценимые услуги, которые даются с каждым днем войны неизмеримо труднее. Переведенные же из рейха в золотом эквиваленте пятьсот тысяч марок перешлите, пожалуйста, в Гонконг. Надеюсь, там на бирже я найду охотников продать мне, а также переправить для нужд рейха этот проклятый каучук. Вот и все распоряжения, Исида-сан.

Японский банкир, иногда получавший за посредничество и более крупные суммы, так называемые куртажные, на сей раз однако также остался чрезмерно доволен результатом разговора с Ренке и, сидя на татами на корточках, в знак особого расположения к своему постоянному клиенту без конца шипел через зубы.

Конечно, затеяв этот бутафорский разговор, Ренке и не помышлял ни о каком каучуке. И прежде проходившие через его банковские счета крупные суммы для Ренке вызывали некоторое подозрение у господина Исиды. Но не напрасно же главный резидент германского рейха на Дальнем Востоке так успешно закончил иезуитский колледж, В самых, сложных обстоятельствах он поступал таким образом, что дьявольской его изворотливости мог бы позавидовать сам Игнатий Лойола.

«И все же заниматься коммерцией в такую большую войну, — думал банкир Исида, — это всегда рискованно». Он, как ни странно, несмотря на серьезные подозрения о нечистоплотных операциях Ренке, тем не менее охотно выполнял даже подчас сверхделикатные поручения своего, как он считал, необычайно богатого клиента. Он, как и все без исключения банкиры мира, всегда полагал, что «деньги не пахнут», и поэтому никогда не оставался внакладе.

Непосвященные в основы международной коммерции люди наивно думают, что во время минувшей, как впрочем и всякой другой, войны в области этой человеческой деятельности царят застой и полнейший упадок. Ничего подобного! И в чудовищных обстоятельствах мировой бойни среди бесчисленных человеческих жертв и страданий покупалось и продавалось буквально все — как всегда. Индекс цен на международных биржах прыгал, как баскетбольный мяч. В зависимости от успехов (или поражений) воюющих сторон конъюнктура менялась мгновенно. Самую большую пользу из этого извлекали нейтральные и промышленно развитые страны с относительно стабильной экономикой. Особо бешено росли цены при двухсторонних краткосрочных сделках на так называемые стратегические товары: металлические руды, редкие и цветные металлы, горюче-смазочные материалы, продовольствие и на все прочее, что могло хоть в какой-то степени помочь успешному ведению военных действий или, наоборот, нанести противной стороне максимальный ущерб, создать затруднения в снабжении самыми необходимыми для производства вооружений материалами.

Большие процентные ставки страховых компаний позволяли им, при благополучном исходе дела, сказочно обогащаться в кратчайшие сроки. В то же время выплата по страховым полисам, особенно при неудачных морских перевозках, ставила на грань банкротства те компании, которым в этом деле не везло. Когда у воюющих сторон возникала острая нужда в краткосрочных кредитах, банкиры в этих случаях выдавали их под необычайно высокий процент. Долгосрочные ссуды, как правило, практиковались мало, да и то в основном в межгосударственных отношениях: никто не хотел рисковать, и надо было торопиться, торопиться и торопиться.

Тот же, кто не успевал разбираться в быстро менявшейся обстановке, мгновенно вылетал, как говорится, в трубу. Больше всего страдали мелкие держатели акций, у которых вложенные в банки средства зачастую являлись единственным их достоянием. Финансовый крах, постоянно преследовавший таких мелких коммерсантов, зачастую означал для них полное банкротство и разорение. Многие, проиграв, кончали, самоубийством.

В деловых отношениях монополистических групп случались и, казалось бы, необъяснимые парадоксы. Так, например, промышленники Германии, по лицензиям Цейса изготовляли для Англии и США прицельные оптические приспособления, посредством которых стратегические бомбардировщики Б-17 и Б-29 бомбили Германию. Крупнотоннажные морские суда под испанским и португальским флагами грузились в портах США, Канады, Южно-Африканского Союза — этого крупнейшего английского доминиона, да и в самой метрополии, то есть в Великобритании. В обеспечении европейских стран оси Рим-Берлин стратегическими товарами, включая сюда и продовольствие, принимали участие также государства Латинской Америки и Карибского бассейна.

В дальнейшем морские транспорты стран-поставщиков, уже в пути следования, где-нибудь посредине Атлантического или иного океана, погружались на поджидавшие их суда нейтральных стран, а иногда и германского рейха. Здесь основными поставками были цинк, молибден, медь, марганец, вольфрам, серебро и другие аналогичные материалы. Перевозились также крайне необходимые для военной промышленности редкоземельные металлы и промышленные алмазы, которые потом использовались в качестве незаменимых компонентов при изготовлении оружия, боеприпасов и высокопроизводительных сверхточных инструментов.

Потребность в перечисленных грузах, особенно в Германии, была настолько велика и серьезна, что для их транспортировки зачастую использовались боевые корабли и авиация. Попятно, что нехватка, а тем более полное отсутствие подобного сырья в Германии, имела бы для воюющих стран колоссальное стратегическое значение и свела бы на нет усилия гитлеровцев по ведению жесточайшей из войн в истории человечества.

Говоря иначе, война как таковая могла бы продолжаться лишь в чисто символическом смысле, ибо ни один танк не сдвинулся бы с места, ни один самолет не поднялся бы в воздух, если бы только не погоня капиталистов двух противоборствующих сторон за бешеной прибылью. Вот уж действительно: кому война, а кому мать родная!

Бизнес (прибыль) превыше всего — вот основной закон всякого капиталиста. Перед всесилием этого закона были ничто все правила, нормы и принципы. Ярчайший пример тому — американцы, братья Аллен Уэлш и Джон Фостер Даллесы. Первый из них во время войны был личным представителем генерала Донована в Европе, возглавлявшего в США так называемое Управление стратегических служб, а второй (там же!) являлся руководителем представительной юридической фирмы «Салливен энд Кромвелл», той самой фирмы, которая в завуалированном виде сохраняла активы одного из главных немецких промышленников, барона Курта фон Шредера, осуществлявшего основную финансовую поддержку национал-социалистской партии, приведшей Гитлера к власти.

Шредер же всю войну, вплоть до ее окончания, спокойно занимался делами, связанными с поставками вооружений, и, само собой разумеется, никаких убытков от бомбардировок не нес, потому что американские «летающие крепости» в промышленном сердце Германии — Руре — не бомбили ни одного его предприятия, и, как известно, впоследствии, после капитуляции фашистского рейха, они (то есть сам Шредер и его американские партнеры по бизнесу) обменялись своими «заработками», поделив их между собой «по справедливости».

Любопытно, что часть дивидендов со стороны германских промышленников ушла на оплату не очень обременительных репараций, которые тут же в еще больших количествах вернулись обратно, в форме кредитов для помощи при восстановлении того же немецкого военно-промышленного потенциала.

С самого начала, чтобы не дробить по частям средства, не мелочиться и поставить дело, что называется, «на широкую ногу», «демократические страны Запада», минуя сколько-нибудь достаточный политический «инкубационный период», в полном соответствии с принятыми после войны мерами (вспомним хотя бы планы американских банкиров Дауэса и Юнга), произвели на свет свое недоношенное дитя — объединили вместе английскую и американскую оккупированные зоны, которые для пущей важности нарекли Бизонией. Позже, после включения в нее подотчетной французским оккупационным войскам территории, это объединение германских земель получило название Тризонии. Таким образом, традиционно давние «благодетели» Германии в интересах ее вновь возрождаемых экспансионистских планов и вопреки решениям Потсдамской конференции 1945 года о послевоенном устройстве Германии пошли на создание сепаратного Западно-Германского государства. И вот после всех этих политико-геральдических выкрутасов в недрах единой немецкой нации, но на территории ее раздробленной страны появилось новое государственное образование: Федеративная Республика Германии, ФРГ. Снова, подпитанная громадными кредитами, промышленность трех бывших оккупированных зон, для восстановления и развития которой было привлечено около 3,5 миллионов иностранных рабочих, создала в стране новый экономический бум, эдакий хозяйственный расцвет, названный впоследствии «немецким чудом».

Оборотную сторону состоявшегося «чуда» смело и талантливо показал прогрессивный западногерманский журналист и писатель Гюнтер Вальраф, в своей не так давно опубликованной, получившей шумный успех книге «На самом дне». В ней он обстоятельно и убедительно рассказал о жесточайшей эксплуатации иностранных рабочих, в особенности лиц турецкой национальности, среди которых сам Вальраф, под именем турецкого гастарбайтера Али, по вольному найму работал на разных предпринимателей ФРГ: в частности, в редакции газеты «Бильд» и на предприятиях концерна «Тиссен». Вальрафу, выдававшему себя за иностранца, пришлось столкнуться со всеми острейшими проблемами, возникающими в среде «расово неполноценных» рабочих — таких, как: значительно меньшая по сравнению с немцами зарплата за равный труд, беспримерное ущемление гражданских прав, выражавшееся в предоставлении самой черной, не требующей квалификации, вредной для здоровья и опасной для жизни работы, с открытой дискриминацией в общественных местах: в столовых, барах, гостиницах, государственных учреждениях, при найме жилья и прочее.

Все, что произошло в ФРГ, конечно же, не явилось случайностью, но было заранее и точно рассчитано могущественнейшими капиталистическими корпорациями Запада, проявившими жизненный интерес к созданию в центре Европы эдакого «санитарного кордона», который обязательно должен процветать и являть всему миру разницу между странами капитала и государствами, после окончания войны вступившими на путь социалистического развития. (О том, что страны социалистического содружества были разорены в войне и что последствия этого разорения до сих пор губительно сказываются на их экономике, разумеется, всячески умалчивается.)

Кроме того, все тем же заинтересованным империалистическим кругам необходимо было создать, опять же в центре Европы, могущественное в военном отношении государство, которое было бы стержнем агрессивного военно-политического блока НАТО, под эгидой все тех же США. Вот почему по объему промышленной продукции в настоящее время ФРГ вышла на третье место, а по экспорту заняла вторую строчку в списке среди развитых капиталистических стран. И все же иногда не вредно напомнить некоторым политиканам, что обвинение СССР в искусственном разобщении Германии есть не что иное, как плод иезуитского фарисейства и заведомой клеветы, ибо стоит только сличить сроки создания ФРГ и ГДР, как тут же все встанет на свои места. Так что даже сам факт создания ГДР был вынужденной мерой, последовавшей значительно позже объявления о начале существования ФРГ как самостоятельного государства.

Прошло примерно уже недели две после того, как Иоганн Ренке посетил японского банкира Исиду, — срок, вполне достаточный для того, чтобы можно было надеяться, что слух, пущенный во время этого посещения, уже достиг ушей генерала Доихары, который, в свою очередь, должен уже был довести эти сведения до правительства Японии в официальном порядке. Конечно же, банкир Исида наверняка уже сделал свое дело, и вопрос о возможности производства управляемых ракет ФАУ-1 силами теперь уже японских машиностроительных фирм, вроде «Мицубиси дзюкогё», стоял в повестке дня.

И вот в конце второй декады апреля 1944 года германский посол Ойген Отт испросил аудиенцию у министра иностранных дел Японии Мамору Сигемицу. Для того, чтобы японская сторона не посмела усомниться в серьезности намерений германской стороны, Отт, направляясь на прием, прихватил с собой еще и двух представителей специальных военных миссий.

Если один из них был армейским офицером германского генерального штаба и, по совместительству, — абвера и был приглашен Оттом только ради количества, то другой — военно-морской атташе — серьезно занимался изучением положительного опыта Японии, приобретенного с начала войны в борьбе с флотом США на Тихоокеанском театре военных действий. По мнению гросс-адмирала Дёница и главного морского штаба Германии, усвоение методов ведения исключительно успешных операций морского флота Японии, тем более в первоначальный период войны, могло принести рейху значительную пользу.

Прием прошел, как принято в таких случаях говорить, в деловой и дружественной обстановке. В условиях весьма тревожной ситуации, сложившейся на фронтах двух союзных государств, и вопреки классическим японским традициям взаимные приветствия и все ритуальные условности были совершены по краткому этикету. Министр Сигемицу и посол Отт при помощи руководителей миссий с одной стороны и работников генштаба с другой набросали предварительное соглашение, которое еще должно было быть утверждено имперской конференцией — высшим военно-политическим органом, возглавляемым самим императором Хирохито. В работе этой конференции обычно принимали участие премьер-министр, военный и военно-морской министры, начальники генеральных штабов армии и флота, руководители спецслужб по разведке и контрразведке, некоторые члены императорской семьи и приглашенные специалисты, по надобности.

После взаимных уверений в высочайшем уважении друг к другу, дипломаты разошлись с чувством исполненного долга, полагая, что их миссия в данном деле завершена. Однако им пришлось встретиться еще несколько раз — для того, чтобы соглашение приняло окончательную форму, в точности и до мелочей отражающую обоюдные выгоды сторон в политическом и военном отношениях.

Не обошлось, правда, и без некоторых затруднений. В ходе второй встречи советники различных рангов и участвовавшие в составлении документа чрезвычайные и полномочные послы пытались выразить предельно ясные понятия в такой казуистически закрученной, крючкотворной форме, что, по меткому выражению присутствовавшего при этом близкого к правительственным кругам правого публициста Огаты Такэморы, оно, это соглашение, если его подбросить вверх, в любом случае обязательно упадет на один из «восьми углов мира под одной крышей». Удачной этой остротой Огате Такэморе удалось в наглядной форме высказать общее и полное доверие к соглашению, подчеркнуть его несомненную выгоду для Японии.

Принципы и нормы человеческого поведения, в течение тысячелетий насаждавшиеся японскими правящими кругами в среде своего народа, по устоявшимся веками представлениям всегда выражали волю неба, то есть верхов, и считались попросту непреложным законом для простых смертных. Вслед за этими традиционными законами и нормами во время бесконечных войн XIX и XX столетий в Японии стали появляться новые, освященные божественной персоной императора концепции и лозунги: «Создадим сферу сопроцветания Великой Восточной Азии!», «Сражайся за мир на Востоке!» Эти и другие подобные им установки и призывы, сопровождаемые истерическими выкриками «банзай!», имели в народе необычайную популярность, вошли в национальное сознание японцев. Вот почему в правомочности такого, например, требования, как «Отдай жизнь за императора!», ни один «истинный» японец не смел даже усомниться.

Вопрос о передаче секретной документации на производство ФАУ-1 по непонятным причинам не показался императору чрезвычайно важным, и обсуждение его было вынесено всего лишь на совет по координации, на котором, как правило, рассматривались, в рабочем порядке, те или иные более или менее важные текущие дела. (Впоследствии, в августе 1944 года, совет по координации был, правда, преобразован в высший совет по руководству войной.)

На сей раз совет по координации собрался утром после традиционной чайной церемонии и представлял собой сборище высших сановников Страны восходящего солнца. Вместо императора председательствовал принц Хигасикуни Нарухико, бывший одним из главных фигур японского милитаризма.

На заседании присутствовали: бывшие и настоящий премьеры Хидэки Тодзё, Койсо, Хиранума, Хирота Коки; генералы Акира, Доихара Кэндзи, Итагаки Сэйсиро, Кимура Хэйтаро, Минами, Умэдзу, Мацуи Иванэ, Акира Муто и, вместо заболевшего командующего Квантунской армией генерала армии Отодзо Ямады, — начальник штаба генерал-лейтенант Хата. Из числа дипломатов находились: Есукэ Мацуока, Того Сигэнори, Осима Сиратори и Мамору Сигемицу. На особой роскошной татами, несколько в стороне от всех остальных, со своей неизменной свитой восседал высший сановник дворцовой группы принц Фумимаро Коноэ.

Когда все члены совета и приглашенные заняли свои места, в зал пригласили представителей ведущей военной машиностроительной фирмы Японии — «Мицубиси дзюкогё» Делегацию представителей в составе четырех специалистов возглавлял инженер-физик Тадахиро Ямада, которого сопровождал недавно назначенный министр промышленности и торговли Есида Сигэру. В качестве технического консультанта двора его величества императора Хирохито присутствовал видный ученый, имевший тесные связи с консервативными кругами, Такаянаги Кэндзо.

Министр промышленности и торговли Есида Сигэру открыто благоволил фирме «Мицубиси дзюкогё», поскольку был связан с ее главдержателем акций родственными узами. Поэтому другие киты военной промышленности, снабжавшие армию большинством видов тяжелого и другого вооружения, вплоть до тренчиков для скаток шинелей, а именно «Мицубиси денки» и «Тосиба» из монополистической группы «Мицуи», остались без покровительства.

Одним словом, и здесь интересы конкуренции и сверхприбылей превалировали над всеми остальными интересами, даже в тех случаях, когда эти своекорыстные интересы наносили прямой вред обеспечению воюющей армии вооружением, и все без исключения, как и в любом бизнесе, вели себя по принципу: «Кто смел, тот двух съел». Вот, пожалуй, и все, что можно сказать о расстановка движущих сил в борьбе между монополистическими группами в промышленности, сложившейся к моменту описываемого нами заседания совета по координации.

К этому следует, пожалуй, добавить еще одну особенность в поведении деловых людей: если в их операции вклинивался капитал иной, пусть даже и дружественной державы, они, японские промышленники, в союзе с банкирами-соотечественниками всячески совместными усилиями противодействовали вмешательству «чужаков», делая это, разумеется, в дипломатической, завуалированной манере.

По обсуждавшейся проблеме были заслушаны три сообщения. Первым выступил генерал Доихара Кэндзи, который в исключительно вежливой, но тем не менее жесткой форме настойчиво потребовал принять предложение союзной Германии. «Для транспортировки секретной документации на ФАУ-1, -сказал он, обращаясь к министру военно-морского флота, — следует выделить самую лучшую японскую субмарину. Кроме того, генштаб военно-морских сил Японии должен позаботиться о том, чтобы на всякий случай была проведена тщательная подготовка сведенного до минимума личного состава подводной лодки — с тем, чтобы обеспечить полную автономность ее плавания, как в надводном, так и в подводном режиме».

— Далее, — продолжал Доихара, — каждый член экипажа обязан пройти предварительную проверку на преданность императору. Все механизмы и двигатели субмарины должны быть приведены в надлежащий порядок, дабы полностью была исключена возможность срывов при выполнении поставленной задачи государственного значения.

Выступление генерала Доихары Кэндзи было выслушано с почтительным вниманием, никаких возражений и вопросов не последовало, все пожелания и рекомендации генерала было решено принять к исполнению.

Вторым докладчиком был министр иностранных дел Мамору Сигемицу. Воздав должное дружественному жесту фашистской Германии, выразившемуся в ее намерении передать Японии секретное оружие ФАУ-1 (о передаче также и ракет типа «Вассерфаль» министр почему-то не упомянул), он тем не менее был категорически против возвращения бывшей военно-морской базы Циндао.

— Еще более мы против передачи нашим союзникам Гонконга, — сказал далее Мамору Сигемицу. — Вначале, правда, я полагал, что можно уступить один небольшой участок Гонконга, расположенный на полуострове Дзюлун, основную же его часть, на острове Сянган, оставить под скипетром нашего божественного императора. Однако вскоре я был вынужден отказаться от этой мысли: выделение хотя какой-либо части этой, по-моему, единой территории, непременно создаст прецедент — возможность в будущем ставить вопрос о передаче и остальной части этой важнейшей для нас в стратегическом отношении базы. Во избежание возможных недоразумений решение этого вопроса следует отложить — до победоносного завершения этой войны. Пока же следует дать понять нашим союзникам, что их надежды на возврат Циндао, а затем и части Гонконга, у них вовсе не беспочвенны. Надо сделать так, чтобы надежды эти не покидали их как можно дольше. Сейчас же статут этих баз пусть остается прежним, ну а что касается нашей искренней благодарности союзникам, то мы можем заверить их, что гарантируем полную сохранность этих благодатных мест, вплоть до всех имеющихся в них материальных ценностей.

В этом месте своей речи Сигемицу вдруг замолчал, а затем, преодолевая сильное волнение, с пафосом воскликнул:

— К тому ж, господа, никогда не следует забывать и тот немаловажный факт, что в свое время, при завоевании этих земель, была пролита священная кровь тысяч доблестных подданных нашего божественного императора!

Подождав, когда возникшее оживление в зале, вызванное Сигемицу, сошло на нет, заговорил, оставаясь на своем месте, один из зубров японской дипломатии, бывший министр иностранных дел Есуке Мацуока. Решительно поддержав идеи Сигемицу, он обратил внимание высокого собрания на то обстоятельство, что в заключенном благодаря его усилиям Тройственном пакте 27 сентября 1940 года между Германией, Японией и Италией ни в одной статье не предусматривается передача этих территорий немецкому союзнику.

— Пусть наш доблестный союзник, — сказал далее Мацуока, — довольствуется тем, что в течение многих лет мы постоянно передаем разведывательные данные о Красной Армии, ее резервах, о дислокациях ее подразделений, о военной промышленности СССР и другие сведения, интересующие нашего европейского союзника. Никакой сколько-нибудь значительной компенсации за это мы, между прочим, еще не получали. Кроме всего прочего, надо иметь в виду, что развертывание производства управляемых камикадзе самолетов-снарядов и противозенитных ракет класса «земля-воздух» — «Вассерфаль» в Японии заметно увеличит потери нашего общего врага и тем самым дополнительно окажет немалую услугу нашим европейским друзьям. Я думаю, господа, что все сказанное здесь вполне в духе наших традиций и окажет существенную помощь трону в защите священных интересов Страны восходящего солнца.

Закончив речь, Мацуока сделал вид, что от усталости прикрыл глаза, и через полусомкнутые веки принялся наблюдать, какое впечатление произвело его ораторское искусство.

К его полному удовлетворению, он увидел, что все слушавшие его согласно закивали головами, а низшие по отношению к нему чины, поднявшись, принялись отвешивать в его сторону поклоны, что означало высшую степень их одобрения.

Последним из назначенных основных докладчиков был министр промышленности и торговли Есида Сигэру.

После краткого выступления и некоторых словесных реверансов в сторону отпрысков царствующего дома Хигасикуни Нарухико и Фумимаро Коноэ, поблагодарив за высокую честь, оказанную ему и его ученым коллегам, приглашенным на данное совещание, выразив также полное удовлетворение тем фактом, что делегацию их возглавляет глубокоуважаемый Тадахиро-сан, министр промышленности буквально в нескольких фразах изложил точку зрения своих коллег на важнейшие аспекты обсуждаемой проблемы.

Далее с несвойственным в общем-то для высокопоставленного японца жаром он заверил совет, что фирма «Мицубиси дзюкогё», если она получит чертежи, тут же приступит к производству ФАУ-1, но уже в чисто японском варианте. Однако не всем из присутствовавших на совете технических специалистов этого голословного заверения оказалось достаточно. Слова попросил технический консультант императорского двора Такаяноги Кэндзо. Низко кланяясь в сторону председательствующего на собрании Совета принца Хигасикуни Нарухико, он сказал, обращаясь почему-то лично к председателю:

— Ваше высочество, вариант, который используют наши союзники в Европе, совершенно неприемлем для нас, и я боюсь, что, исполненный точно по их чертежам, он принесет Японии больше вреда, чем пользы. Во избежание в дальнейшем кривотолков в связи с этим и чтобы не упрощать производство ракет (а это ведь вполне возможно со стороны фирм, которые потом могут сослаться на сложности технологии), я считаю, что обо всем нам нужно договориться уже сейчас, в начале дела, как говорят моряки, «на берегу». Я займу у глубокоуважаемого совета минимум времени и попробую изложить свою мысль по возможности просто и ясно. Самолеты-снаряды, иначе говоря, ракеты ФАУ-1, требуют некоторой переработки, как мы, специалисты, считаем, в чисто японском стиле, и только тогда они окажутся грозной, если не решающей силой для достижения победы над всеми противниками. После некоторых консультаций со специалистами императорских военно-воздушных сил мы пришли к единому мнению — превратить это грозное оружие в ракету, управляемую человеком на всех стадиях, начиная от взлета вплоть до поражения цели. Одним словом, это будет гибрид снаряда и пилотируемого человеком и невозвращаемого назад, даже в случае необходимости, самолета. Разница в исполнении боевых обязанностей между летчиками-смертниками, которые сейчас состоят в отрядах «специальной атаки», и новыми — камикадзе, — при использовании ими этих ракет нами не предусматривается. Вот почему, господа, требуется создать не просто самолет-снаряд, в чем-то отличающийся от немецкого, а принципиально иной, пилотируемый человеком (смертником) тип летающей торпеды — подобный той, которая довольно успешно применяется нашим военно-морским флотом. Такая управляемая человеком ракета, сами понимаете, способна обеспечить в принципе почти стопроцентный результат попадания в цель. Мы с коллегами даже подобрали название, которое, в соответствии с выбранным для военной операции временем года, будет звучать как ее символ: «Сюсуй» («Осенние воды»), Я повторюсь, господа, но боевая эффективность нового самолета-снаряда; управляемого человеком, резко возрастет, потери же в их использовании будут ничтожны. Я глубоко уважаю господина министра Есиду Сигэру, а также специалистов фирмы «Мицубиси дзюкогё» во главе с господином Тадахиро Ямадой, и надеюсь, что предлагаемую нами поправку, обстоятельно уже обсужденную специалистами императорских военно-воздушных сил, они примут к неуклонному исполнению.

С заключительным словом, подводящим итог обсуждения повестки дня, выступил премьер-министр и одновременно военный министр Хидэки Тодзё.

— Господа! Я глубоко благодарен всем принявшим участие в нашем разговоре. Я полностью удовлетворен выступлением глубокоуважаемого генерала Доихары Кэндзи, который указал не только на трудности, но и на полную возможность осуществления планируемой операции. Мы не американцы, и не в наших национальных особенностях видеть перспективы предстоящей задачи в розовом цвете, И все же я уверен в успехе этого предприятия. Хорошо также, что в речах выдающихся наших дипломатов — господ Мамору Сигемицу и его славного предшественника на посту министра иностранных дел Есукэ Мацуоки — прозвучала мысль о нежелательности передачи в собственность Германии (в качестве компенсации за нынешнюю услугу) военно-морских баз Ццндао и, частично, Гонконга. Господа! Я должен со всей ответственностью заявить, что вообще о какой-либо передаче когда-либо завоеванных земель с нашей стороны не может быть и речи. Европейцам давно пора запомнить, а теперь мы силой оружия должны это внушать также американцам, что Азия существует для азиатов. Терпеть кого бы то ни было на пространстве, освященном создателем народа Ямато, божественным Дзимму — великим предком нашего императора, — у нас нет никаких оснований в историческом плане. Если даже на миг, чисто теоретически, согласиться с притязаниями европейцев на эти территории, то чего тогда стоят все наши доктрины и концепции? Культ Дзимму с его девизом «Восемь углов мира под одной крышей», доведенный нами до культа самоубийства, вернее говоря, самопожертвования наших лучших патриотов — камикадзе, сознательно идущих на смерть во славу императора, будет лишен, уважаемые господа, всякого сколько-нибудь значимого смысла! Мало того. Если мы уступим европейцам в их территориальных притязаниях, то и другой наш не менее важный лозунг — учение о «Великой Восточно-Азиатской сфере совместного процветания» также повиснет в воздухе. Нет, нет, господа! Мы никогда не позволим европейцам хозяйничать в Азии! Никому из нас не следует забывать и о том, что, мысленно ассоциируясь с нашими идеологическими и военными союзниками, мы свято и неуклонно будем соблюдать только наши национальные; а точнее, государственные интересы империи, Страны восходящего солнца. По этим же причинам нам вовсе не безразлично, когда мы узнаём, что 'Гитлер и его ближайшее окружение, на проводимых секретных совещаниях германского генералитета начинают высказывать некоторые афоризмы, затрагивающие национальную гордость японцев, угрожающие будущему нашей единой имперской самостоятельности. Кстати сказать, такие высказывания имеют свою предысторию. Еще в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, на съезде национал-социалистской партии в Нюрнберге, Гитлер провозгласил: «Я добьюсь своей цели, даже если потребуется сжечь весь мир!» Обратите внимание, господа, не Европу или вместе с ней Африку и Америку, а весь мир! Но у нас ведь пока одна планета, и в этом мире какую-то часть занимает императорская Япония. Это значит, что, считая себя арийцами с белой кожей, они даже теоретически напрочь отказывают нам в подобных определениях или, выражаясь яснее, понятиях, касающихся Азии и благороднейшей желтой расы! Меня и моих коллег в Тайном совете по защите трона сразу же тогда насторожили эти слова. Примерно через год второй по значимости в Германии человек Герман Геринг, вслед за своим вождем, в развитие его идей, также недвусмысленно заявил: «Мы станем первой державой мира: слово «немец» мир будет произносить с почетом и страхом. Мы будем господами вселенной…» А раз так, уважаемые члены императорского Совета, поскольку речь идет о немецком владычестве в масштабах всей Вселенной, то какое же, спрашивается, место в этой системе мироздания отводится нашей освященной богиней Аматерасу стране? Все эти, с позволения сказать, теории мы вынуждены принимать к сведению. Но чтобы как-то найти хотя бы ничтожные точки соприкосновения в интересах наших, союзных в этой войне, стран, Тайный совет во главе с нашим мудрейшим божественным императором внял голосу наших предков и пошел на заключение с европейцами (я имею в виду Германию и Италию) Антикоминтерновского пакта. Далее. Если уж о наших европейских союзниках говорить до конца, никак нельзя обойти молчанием и «Пакт четырех», подписанный в Риме пятнадцатого июля тысяча девятьсот тридцать третьего года и именуемый «Пактом согласия и сотрудничества». Подписан он, как вы знаете, представителями Великобритании, Франции, Германии и Италии вроде бы с целью создания антисоветского блока. И в нем интересы Японии также нигде не учтены, что видно из его содержания. Даже первоначальный проект, выдвинутый Муссолини, предусматривал «сотрудничество четырех держав во всех европейских и внеевропейских делах, в том числе и колониальных вопросах». Кто может мне подсказать, каким образом здесь учитываются японские интересы?.. Их попросту нет! Вот почему, уважаемые господа, мы вынуждены с вами на практике проверить верность нашего общего идеологического братства и военного союза с Германией. И вот когда чаша армия решила, испытать военную готовность нашего потенциального противника в известных событиях на реке Халхин-Гол, рассчитывая тем самым на вступление Германии в войну против России, то этого не произошло, и мы остались, как говорят русские, «при своих интересах», Нельзя не оттенить здесь и такой исторический факт: когда под конец этой несчастной для нас операции, в начале августа тысяча девятьсот тридцать третьего года, в которой наша шестая армия истекала кровью, а первая армейская группа русских под общим командованием генерала Жукова в монгольских степях доколачивала ее остатки, большую часть армии взяв в плен, Германия как союзник даже не пошевелила пальцем, чтобы оказать помощь нам, хотя бы минимальную. Мало того, будучи полноправным нашим партнером по Антикоминтерновскому пакту, наш беспрецедентно коварный союзник заключает с Россией договор о ненападении сроком на десять лет. Присутствующих смею заверить, и особенно тех господ, кто тогда не имел касательства к этим вопросам, что военные круги, которые в то время я имел честь возглавлять, сделали из создавшегося прецедента необходимые выводы на будущее. Да, это факт: немцы сознательно оставили нас один на один с нашим грозным континентальным противником. И не прояви мы в то время достаточную выдержку и истинно государственную мудрость, неизвестно еще, чем бы все это кончилось. Господа! Теперь, как никогда ранее, наступил наиболее подходящий момент для подведения итогов. Из-за двуличной политики Германии мы вынуждены привести в действие все основные военные концепции — в полном соответствии с предначертаниями нашего божественного микадо. Изложенные здесь некоторые аспекты международной политики Японии, а также сложившиеся на неравноправной основе двухсторонние отношения с Германией дали нам моральное право, не оглядываясь на европейцев, проводить самостоятельную политику в Азии. Это значит, что мы и впредь в этих вопросах не будем учитывать ни мнения наших врагов, ни так называемых «друзей». Исходя из создавшегося положения, мы вынуждены были проигнорировать ряд параграфов и статей Антикоминтерновского и вытекающего из него Берлинского пакта, последний из которых был заключен накануне большой войны, а именно: двадцать седьмого сентября тысяча девятьсот сорокового года. В политике, как вам известно, он действовал определенное время и по отношению к нашим друзьям, и как открытый военный союз, который однозначно был направлен на борьбу с Коминтерном. Однако, несмотря на заключенные пакты, в ходе их реализации мы оказались на положении неравноправных партнеров. Европейские страны, в частности Германия, весь прошедший период проводила свою политику абсолютно без учета наших интересов, что привело по существу к известной форме сотрудничества всадника с лошадью, где роль лошади германские руководящие круги, естественно, отводили Японии. Со сложившимся положением, конечно, согласиться было нельзя. Поэтому, в целях исполнения на практике всем известных доктрин, мы направили свои устремления на Восточную и Юго-Восточную Азию и островные страны Южных морей, имея в виду при этом, что, если возникнут соответствующие предпосылки, мы можем открыть военную кампанию против России. Буквально на следующий день после начала войны между Германией и Россией министра иностранных дел господина Есукэ Мацуоку, ныне присутствующего здесь, посетил русский посол и предпринял попытку выяснить факт соблюдения Японией пакта о нейтралитете. По предыдущей согласованности с нами ему был дан ответ, носивший уклончивый и неопределенный характер. То есть, с одной стороны, министр высказался за соблюдение нейтралитета, а с другой — заявил о приверженности Японии Тройственному пакту, являющемуся краеугольным камнем японской внешней политики. В этом случае мы руководствовались следующей двойственной целью: заверить Германию, что остаемся ее союзниками, чтобы она как можно больше ввязла в войну с Россией, и в то же время дать понять русским, что Япония привержена заключенному нами с Россией пакту о нейтралитете. Мне, господа, до сих пор доставляет огорчение подчас неправильное истолкование моей речи от второго июля тысяча девятьсот сорок первого года, произнесенной на заседании высшего военно-политического органа Японии, принимавшего важнейшие решения по ведению войны, органа, которым являлась имперская конференция, участие в которой принимал его величество император Хирохито, а также военно-морской министр, начальники генеральных штабов армии и флота. Несмотря на, казалось бы, выгодную для нас международную и военную обстановку после вторжения Германии в Россию в тысяча девятьсот сорок первом году, Япония вовсе не собиралась нападать на Дальний Восток СССР, Однако, в качестве дополнительной меры, Высокое совещание рекомендовало начать дополнительную мобилизацию резервистов для поднятия численности Квантунской армии от четырехсот до шестисот тысяч человек, что потом было и сделано. Правда, в то время по настоянию министра иностранных дел господина Есукэ Мацуоки, осуществлявшего тогда внешнюю политику и выступавшего за немедленное развертывание военных действий против СССР, большинство присутствовавших приняло, как ни странно, эту сторону дилеммы и все-таки предложило произвести на всякий случай в районе дислокации Квантунской армии еще и концентрацию всех военных ресурсов, с целью якобы интенсивной подготовки нападения на Россию. Но, вопреки всем концепциям, успевшим сложиться в политической пирамиде противоречий того времени, мною была выбрана золотая середина. Для наших европейских союзников и печати я, как военный министр, сформулировал нашу позицию следующим образом: «Япония завоюет большой престиж, напав на СССР тогда, когда он вот-вот упадет к ногам, подобно спелой сливе». Эти слова необходимо было произнести в целях моральной поддержки нашего союзника Германии и некоторого устрашения России, как воюющей вместе с Англией страны, и ее будущего потенциального союзника — США. На самом же деле, если учитывать число и хорошую оснащенность техникой противостоящих нам русских армий, надо признать, что практически тогда, даже и при благоприятном стечении обстоятельств, мы смогли бы продвинуться в глубь вражеской территории не более чем на сто- сто пятьдесят километров. Господа! Как ни прискорбно, по, если трезво взглянуть на вещи, то надо было помнить нам еще и уроки Хасана и Халхин-Гола, которые дали возможность приобрести нам хотя и печальный, по крайне необходимый опыт от непосредственного соприкосновения с определенным противником. Более того, вступать в войну с Россией, имея за спиной такого потенциального врага, как США, было бы верхом безумия. Из-за недооценки противника допущенная в то время поспешность могла бы сослужить нам плохую службу. Даже и при неослабном давлении на нас союзника по Берлинскому пакту, и в основном из-за его секретных военных статей, вступить в войну с Россией мы не могли — потому что сам этот факт, вместе с событиями на тихоокеанском театре военных действий, привел бы наше правительство ко многим неразрешимым проблемам. Вступление тогда Японии в войну с Россией создало бы стратегическую обстановку, которая привела бы нашу страну попросту к катастрофе и вот по каким причинам, господа: достаточно прочно увязнув в континентальном Китае и собираясь вести войну со странами Южных морей, где в любом случае мы ничего бы не сумели приобрести, мы за счет внезапности заняли бы всего лишь некоторые участки русского Приморья, Дальнего Востока и Сахалина, но зато теперь, в настоящее время, мы вынуждены были бы отбиваться от наседавших на нас со всех сторон русских армий. От этой опрометчивости нас спасли молитвы и божественная мудрость императора Хирохито, неоднократно предупреждавшего министров сухопутных сил и военно-морского флота о близости континентальной территории противостоящего противника до нашей метрополии, разделенной всего-навсего далеко не безбрежной акваторией Японского моря. Так что сегодня, вместо символической сливы, падающей к нашим ногам, уместен был бы другой символ — образ цветущей сакуры, той самой сакуры, которая, оставаясь прекрасной в течение всего года, в конце концов приносит обилие абсолютно бесполезных, несъедобных плодов. Вот бы к чему мы пришли, господа, если бы не доверились зову предков, исходящему из священного храма Ямато — Ясукуни, посещаемого нами каждый раз, когда необходимо принять ответственнейшие решения, касающиеся судеб империи. И последнее, что в данном случае можно сказать о России. На войну с ней у нас, господа, к сожалению, не хватило бы сил. Не следует забывать о том, что на колоссальной континентальной территории Советского Приморья и Восточной Сибири мы столкнулись бы с враждебным (к тому же большевистски настроенным) населением, в то время как страны Южных морей в военном отношении были разобщены и очень слабы. К тому же Россия необычайно богата разнообразными сырьевыми и другими ресурсами, и если бы нам удалось ими завладеть, мы неизбежно столкнулись бы здесь со стратегическими интересами Англии и США. Гораздо опаснее для нас был тихоокеанский флот США и отдельные соединения кораблей Великобритании. Поэтому, при непосредственном участии его величества, мы на тайном совете решили скрытно собрать свои военно-морские силы и боевой парк самолетов, сосредоточив их к этому времени на авианосцах, чтобы одним ударом покончить с тихоокеанским флотом США, что и было с успехом осуществлено седьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года в Пёрл-Харборе — крупнейшей военно-морской базе США, расположенной на Гавайских островах. Это было сделано не только там, но заодно и в других местах Тихого океана, то есть во всех акваториях, где находилось более или менее значительное количество кораблей противника. Нас даже не смутило значительное расстояние между временными дислокациями наших сил и целями нападения, расстояние, составлявшее до 6 и более тысяч километров. То же самое мы проделали с военно-морскими силами Великобритании и ее владениями в этом колоссальном водном регионе. Большой удачей для нас также оказался, уже значительно позже, в тысяча девятьсот сорок втором году, захват на Тихом океане английской военно-морской базы Сингапур, которая контролировала Малаккский и Сингапурский проливы, то есть все пути между Индийским океаном и Южно-Китайским морем, весь прямой путь из Европы в Индонезию, страны Индокитая, Филиппины и далее, через Тайваньский пролив, в Восточно-Китайское и Желтое моря. Короче говоря, после этого мы могли быстро добраться в любую точку побережья Китая, Кореи и, через Корейский пролив, в любую часть японского побережья, в любую часть Японского моря. Вот что значит для нас, господа, Сингапур! Вот почему мы приложили столько усилий для выполнения предначертаний наместника богов — нашего императора Хирохито: в конечном счете добиться безусловной победы над врагом. Перенацелив все свои силы на юг, мы тем не менее вовсе не отказались бы от возможности при благоприятных обстоятельствах напасть на Россию. В каких случаях это могло бы произойти? Ответ прост: если бы наши европейские союзники по Берлинскому пакту захватили Ленинград, Сталинград, Москву, а также продолжали бы успешно продвигаться дальше к Уралу, нас, естественно, не остановил бы никакой заключенный с Россией пакт о нейтралитете. Убрав свои последние резервы с Дальнего Востока, русские расчистили бы нам путь до Урала. Мы всегда считали свои отношения с рейхом более выгодными, чем какой-то клочок бумаги, подписанный совместно с большевиками, вопреки стратегическим интересам империи. Наши цели, как и способы достижения их, всегда были иными, чем у нашего союзника — Германии… Однако ближе к делу, ради которого, господа, мы вынуждены были убить столько времени. Тысячу раз правы наши достопочтенные дипломаты, господа Есукэ Мацуока и Мамору Сигемицу, считающие, что никаких баз или каких-либо других территорий в ответ на эту услугу Германии нам передавать не следует. Развитие военных событий в Европе идет сейчас таким образом, что, судя по всему, Германия войну проиграла, и произойдет это в момент, когда мощные экспедиционные силы союзников России — США и Великобритании — приступят к своим непосредственным действиям. Так что специальные военные миссии, наделенные, по общей договоренности с Германией, самыми широкими полномочиями, по нашим указаниям, подпишут соглашение, основанное на обширном фундаменте взаимного доверия, с учетом пожелания наших друзей о передаче им — после окончания войны — военно-морских баз Циндао и Гонконг с прилегающими к нему островами. К этому надо добавить выработанный в этих целях, для большей правдоподобности, определенный территориальный статус этих баз, на самых выгодных для Германии условиях. Успокойтесь, господа! Здесь мы ничем не рискуем! Я еще раз заявляю: все, что завоевано и полито кровью подданных его величества императора Хирохито, не будет отдано никогда и никому… Большинству из присутствующих здесь хорошо известно, что полного согласования с Германией характера действий на тех или иных театрах войны нам никогда не удавалось достигнуть. Решения по координации оперативных и стратегических замыслов чаще всего носили декларативный характер и зачастую оставались, образно говоря, раскрашенными бумажными драконами. Во всяком случае с германским правительством мы всегда были едины лишь в той части, в какой это способствовало положительному достижению каждой из сторон своих целей, вытекающих из условий и статей заключенного Берлинского пакта. И не более того, господа!.. В заключение выражаю присутствующим здесь их высочествам и господам мою нижайшую благодарность за то внимание, которое мне было уделено, и заранее прошу прощения за то драгоценное время, которое я так неблагодарно отнял своими рассуждениями по решаемой тут проблеме…

Вычурная витиеватость, прозвучавшая в окончании речи Хидэки Тодзё, вполне соответствовала всем правилам, предписанным дворцовым этикетом и никого из присутствовавших на собрании, естественно, не удивила. Все, тоже в соответствии с правилами, погрузились на некоторое время в благоговейную тишину, совершенно необходимую для глубокого обдумывания столь блестящей и впечатляющей речи, произнесенной столь высокопоставленным оратором.

Наконец сидевший в окружении своей свиты на своей роскошнейшей татами принц Фумимаро Коноэ махнул цветным платочком в сторону технического консультанта императорского двора Такаяноги Кэндзо. Тот, суетливо поднявшись со своего места, на цыпочках приблизился к принцу и, ожидая его указаний, застыл в угодливой позе. Коноэ подозвал эксперта к себе еще ближе и, переговорив с ним несколько минут, встал и медленным шагом направился к председательствовавшему на совете принцу Хигасикуни Нарухико, своему брату. Такаянаги Кэндзо, семенивший вслед за Коноэ, остановился несколько позади него и все в той же угодливой позе продолжал ожидать дальнейшего развития событий.

Разговор между принцами продолжался в течение нескольких минут, но никто из сидевших в зале ни единым звуком или жестом не нарушил все еще царивших вокруг порядка и тишины. Но вот, подозвав к себе стоявшего неподалеку консультанта, Хигасикуни Нарухико что-то у него спросил, и Коноэ с консультантом возвратились на свои места.

— Перед тем, как закончить наше совещание, — обводя взором сидящих в зале, громко сказал Нарухико, — мне придется некоторым из господ задать ряд уточняющих вопросов. Первый: гарантируют ли досточтимый министр промышленности и торговли господин Есида Сигэру и возглавляющий специалистов фирмы «Мицубиси дзюкогё» господин Тадахиро Ямада, что их предприятия смогут в кратчайший срок и в достаточном количестве наладить производство пилотируемых самолетов-снарядов для ведения с нашей стороны успешных военных действий? Второй вопрос: не требуется ли, в целях безусловной надежности и консолидации научных и технических кадров, производство части узлов и деталей возложить на машиностроительные фирмы этого же профиля, а именно: «Мицубиси дэнки» и «Тосиба» (группа «Мицуи»)? И вопрос третий: достаточно ли удачно, в смысле секретности и удобства работ, будут размещены производственные предприятия и не сможет ли их раньше времени разрушить вражеская авиация? При практической же реализации этой задачи, — лаконично, по-военному рубя слова, продолжал принц, — мною будет сделан еще ряд распоряжений, которые подлежат немедленному исполнению. Дело, господа, надо поставить так, чтобы время, отведенное для изготовления этих видов оружия, гарантированно укладывалось в запланированные сроки. До введения их в серию, сборка и отлаживание опытных образцов, при строгом соблюдении запроектированной последовательности в технологии их производства, возлагается на фирму «Мицубиси дзюкогё» и главнокомандующего императорским военно-воздушным флотом. Ввиду усилившихся действий вражеской авиации надлежит принять максимальные меры предосторожности в целях сохранения тайны. При малейшем подозрении на рассекречивание предприятий и полигонов следует немедленно, не ожидая приказа, производить передислокацию на заранее подготовленные запасные объекты…

А сейчас попрошу высказать совету соображения в свете заданных мною вопросов. Вам слово, господин Сигэру.

— Ваше высочество! — отвесив поклон председателю, заговорил Сигэру. — Приступая к подбору места производства и испытания ФАУ-1, мы предварительно использовали ту агентурную информацию, которую конфиденциально получили непосредственно в Германии. Когда вопрос о производстве и использовании секретного оружия Японией встал во весь рост на правительственном уровне, мы, во-первых, несколько недель назад создали коалиционную комиссию из представителей высших технических специалистов императорских военно-воздушных сил; во-вторых, добавили в нее научных сотрудников, работающих в области физики, как от фирмы «Мицубиси дзюкогё», так и со стороны физико-математического факультета, входящего в состав Токийского университета, деканат которого пользуется нашим полным доверием, и, в-третьих, усилили руководство, назначив его в составе вашего покорного слуги и некоторых других специалистов, возглавлявших до этого разработку технологии производства этого секретного оружия. Основное место сборки готовых к полету ФАУ-1 (также как и полигона для предварительных испытаний) будет расположено в горах вблизи небольшого города Мацумото, что находится в префектуре Нагано. Эта территория нам кажется исключительно удобной потому, что почти рядом, в соседних префектурах, находится много филиалов нашего головного предприятия фирмы «Мицубиси дзюкогё». Отвечая на ваш вопрос: «Справится ли фирма самостоятельно с этим заданием большой государственной важности?», могу с уверенностью и однозначно ответить, что справится обязательно. Если несколько углубиться в историю создания наступательной техники для ведения войны подобного масштаба, то мы гордимся тем, что в течение всего периода военных действий на морях и в Тихом океане наша фирма по заявкам императорского военно-морского флота полностью и своевременно обеспечивала ударные силы подводного флота торпедами типа «Кайтэн», которые с успехом управлялись при помощи камикадзе. По части количества и качества поставляемых нами вышеуказанных торпед от боевых соединений кораблей, с которых запускались эти средства, также как и генерального штаба императорского военно-морского флота, обобщавшего достигнутый опыт, до сих пор никаких рекламаций не поступало. Сроки запуска первых самолетов-снарядов нами намечены ориентировочно на осень 1944 года, что соответствует предполагаемому кодовому названию нового секретного оружия «Сюсуй». Предприятия же, причастные к производству управляемых ракет, совместно с полигонами для их испытаний глубоко законспирированы и замаскированы под рельеф горной местности, где они будут находиться. Однако для успешного осуществления намеченных операций нам необходима помощь. Покорнейше просим, чтобы совет по координации подготовил нам несколько человек из контингента отрядов «специальной атаки», так называемых камикадзе, которые впоследствии будут использованы для испытания самолетов-снарядов повой модификации. Нижайше кланяясь, мы обращаемся к высокочтимому совету с ходатайством, чтобы для запуска пилотируемых ракет, по усмотрению генеральных штабов армии и флота, был подготовлен строжайший приказ о предоставлении в наше распоряжение потребного количества камикадзе, специально выделив их из используемого уже контингента на обычных самолетах истребительной, штурмовой и бомбардировочной авиации. Это необходимо сделать потому, что полеты непосредственно на самолетах-снарядах, в смысле пилотирования и наведения их на цель, будут производиться при помощи камикадзе, что по отношению к другим видам аналогичного оружия имеет свою неповторимую специфику. В двух словах ее можно выразить так: для умелого и к тому же успешного управления приборами и другими сложными механизмами, а также исходя из наличия необычайно больших скоростей, члены отрядов «специальной атаки» обязаны иметь мгновенную реакцию и прекрасную техническую подготовку. Более того, создаваемые на единицу времени многократные перегрузки чрезвычайно опасны. Если пойти еще дальше, то при первоначальном и значительном ускорении движения ракеты эти перегрузки происходят в кратчайшие сроки. Таким образом, умножаясь вне всяких предельно допустимых норм, пока что не признанных медициной, эти нагрузки чрезвычайно вредны, поэтому камикадзе должны обладать отменным здоровьем, что всецело, помимо предъявленных повышенных требований к высоким летным качествам молодых людей, исключило бы у них любые отклонения невропатологического и психотерапевтического свойства. Господа! Для нас весьма важно, чтобы каждая ракета в безусловном варианте всегда нашла свою цель, ибо затраты на ее создание безумно велики, и по соображениям, изложенным выше, мы вовсе не можем производимые с таким трудом самолеты-снаряды впоследствии относить к числу безвозвратных потерь.

В знак благоговейного почтения к присутствующим сановникам, которые так внимательно выслушали все его доводы, Есида Сигэру через прокуренные сигарами зубы глубоко втянул в себя воздух и с чувством отлично выполненного гражданского долга, весьма достойно и величественно опустился на свою подушку, лежавшую сзади него на татами.

Согласившись мысленно с выступавшим, Хигасикуни Нарухико, внешне ни на что не реагируя, устало закрыл глаза и тоже со свистом потянул в себя воздух. После непродолжительной паузы он снова направил свой взор в ту сторону, где сидел министр и, уже обращаясь к его соседу по татами, чуть приглушенным голосом спросил:

— Я полагаю, что у представителя фирмы господина Тадахиро Ямады, который будет полностью отвечать за поставки управляемых ракет, имеются какие-либо замечания по существу речи министра или определенные просьбы к Совету по координации, непосредственно относящиеся к деталям и формам военных действий? И вообще, нет ли каких сомнений по выполнению данной программы в свете нашей военной доктрины?..

— Ваше высочество, — встав со своего места, незамедлительно ответил представитель фирмы, — все высказанное господином министром целиком совпадает с высшими соображениями всех подданных божественного императора, имеющих честь выполнять этот почетный заказ.

Технический эксперт при императорском дворе господин Такаянаги Кэндзо, в знак одобрения высказываний обеих сторон, лишь встал и молча отвесил несколько глубоких поклонов председательствующему принцу, а потом, повернувшись к только что выступившим Есиде Сигэру и Тадахиро Ямаде, также сделал поклон, а усаживаясь на свое место, имел удовольствие с необычным для этой процедуры шумом, явственнее, чем другие, втянуть в себя воздух.

Выслушав всех, принц Хигасикуни Нарухико еще раз задумался. Закрыв в очередной раз глаза и при этом чуть-чуть ссутулившись, он принял обычную для себя позу, будто к чему-то прислушивался. Наступила минутная тишина, изредка прерываемая разве что посапыванием отдельных тучных чиновников.

— Господа! — открыв глаза и склонив голову набок, произнес, наконец, принц. — Заканчивая это важное для дальнейших судеб страны собрание, я позволю себе дать каждому из вас ряд заданий, которые по прибытии к месту службы вы должны незамедлительно выполнить.

В зале все сразу насторожились, боясь случайно пропустить хоть одно слово, потому что никогда ранее в таком тоне на совете распоряжения не давались.

— Начальникам генеральных штабов армии и флота, — торжественно продолжал Нарухико, — предписываю: разработать необходимые меры по срочному созданию дополнительных отрядов «специальной атаки». Количественный состав, их дислокацию необходимо предварительно согласовать с командующими фронтами, стратегическими направлениями, отдельными войсковыми и флотскими соединениями. Особый упор на мобилизацию этих сил необходимо сделать в пределах контролируемых армейских соединений и частей Квантунской армии, потому что они пока не входят в число действующих войсковых контингентов, не имеют непосредственных боевых контактов с противником и, таким образом, мероприятия подготовительного характера смогут провести без особых помех… Я прошу исключительно ответственно отнестись к этому замечанию, так как, по нашим агентурным данным и сведениям, полученным от германских друзей, потолок русской истребительной авиации, как и бомбардировщиков, является ничуть не меньшим, чем у американских военно-воздушных сил. Находящемуся здесь начальнику штаба Квантунской армии генерал-лейтенанту Хироси Хата следует незамедлительно передать отсутствующему в настоящее время на совете командующему — генералу армии Отодзо Ямаде — приказ о его личной ответственности за проведение в жизнь данных указаний. Генералитету Квантунской армии также надо иметь в виду, что медлительность или провал в выполнении настоящего приказа, при условии создания нами в любой момент обстановки чрезвычайных обстоятельств в Маньчжурии и на советском Дальнем Востоке, не только не приведут к победе, а, наоборот, поставят войска перед лицом возросшей опасности со стороны модернизированной русской авиации. Победа, господа, сможет обернуться запланированным нами же самими военным, а параллельно с этим и политико-экономическим поражением. Отсюда вытекает, что сама по себе идея «сферы совместного процветания Великой Восточной Азии», не подкрепленная достаточной силой, будет окончательно повергнута в прах. И тем не менее, обращаясь персонально к генерал-лейтенанту Хироси Хата, мне весьма отрадно отметить, что во время недавней поездки в Маньчжурию с целью проверки боеготовности Квантунской армии, нам запомнилась прекрасная выучка и моральное состояние пятой армии, которой командует генерал Нарицунэ Симидзу. Как вам, наверное, известно из рескрипта императора Хирохито, штабные учения в ней тоже прошли превосходно. Начальник штаба армии генерал Кавагос, как мы считаем, является одним из лучших, штабистов японских вооруженных сил. Правда, некоторые подчиненные ему офицеры еще не полностью обладают профессиональной отточенностью в принятии своевременных решений по руководству войсками, но в целом офицерский корпус и весь личный состав армии производит благоприятное впечатление. Я рад также отметить отличные действия по преодолению учебной полосы препятствий, сходной с глубоко эшелонированной обороной нашего потенциального противника. Мне доставило большое удовольствие наблюдать на учениях за действиями частей и отдельных подразделений сто тридцать пятой дивизии, входящей в состав пятой армии, которыми так умело командовал генерал Хатоми. Прошу вас, генерал-лейтенант Хата, передать мои поздравления и наилучшие пожелания генералу Хатоми по случаю награждения его высшим орденом воинской доблести Страны восходящего солнца, которым его отметил наш божественный император. Нельзя не отметить также четких и разумных действий при отработке общего наступления и отдельных моментов активной обороны, медицинской службы по обеспечению обнаружения раненых и пострадавших, их эвакуации и оказания им первой помощи под руководством начальника медицинской службы армии генерала Сатоо, который теперь повышен в чине… Итак, господа, отныне подразделения и части под кодовым наименованием «Сюсуй» будут входить, как особый род войск, в состав авиационных частей императорской армии. Контроль же за точным и неукоснительным ходом выполнения настоящего приказа совета по координации ведения военных действий возлагаем на министров императорской армии и военно-морского флота. Маньчжурия будет при этом основной базой целевой подготовки отрядов «особой атаки», личный состав которых по необходимости начнет использоваться в тех точках метрополии и других мест театра военных действий, где прежде всего в них возникнет необходимость.

Не успел еще принц произнести последние слова своей заключительной речи, как вдруг из боковой двери в зал вошел император Хирохито и быстрым шагом направился к принцу. Все присутствующие в зале мгновенно вскочили со своих мест и склонились в глубоком поклоне. Так, не разгибаясь, они стояли не менее двух минут, пока император и принц быстро обменивались фразами. Затем Нарухико выпрямился и, стоя рядом с императором, торжественно произнес:

— Я нижайше проинформировал императора о новом секретном оружии, которое создаст нам возможности победоносно закончить войну с врагами Страны восходящего солнца. По этому поводу его величество, повелитель народа Ямато император Хирохито пожелал для укрепления японского духа в лучших традициях самураев и нашей религии синто[2] посетить в полном составе совета по координации согласованных решений по руководству военными действиями храм Ясукуни — это престижное святилище военных деятелей Японии — и совершить молитву в целях дарования всеобъемлющей победы над нашими врагами. В дорогу, господа!

Тут подданные его величества, ведущего род от самого Дзимму — основателя императорской династии, созданной вместе с небом и землей, потомка богини солнца Аматерасу, медленно пятясь и толкаясь при выходе из многочисленных дверей зала заседания, оказались наконец в приемной, в прилегающих коридорах и открытых галереях дворца, Теперь, уже приняв нормальное положение и уступая один другому дорогу, согласно дворцовому этикету и должностной табели о рангах, они направились к своим автомобилям, чтобы исполнить волю вершителя судеб нации — божественного микадо.

Так (или примерно так), если не вдаваться в более подробные описания дворцового этикета и поведения некоторых высоких сановников, закончилось это заседание, на котором были рассмотрены и решены вопросы, имевшие решающее значение для судеб Японии.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Отправка секретной документации на ФАУ-1 по назначению и что значит в подобных делах утечка информации

Отправка секретного груза была намечена в ночь с субботы на воскресенье. Штурмбанфюрер Готфрид Карл Грубер был исполнительный служака. Вступив в войска СС по специальному набору 1936 года, он, как бывший обер-лейтенант рейхсвера, служил в отделе 1-Ц, занимавшемся контрразведкой, и у начальника считался человеком, которому можно было доверять выполнение не только серьезных заданий, ко и деликатных поручений. Главным критерием при оценке вышестоящим начальством его персоны служило то обстоятельство, что он не пытался выслуживаться, но и не избегал трудных заданий, из-за которых коллеги по службе успевали, соприкасаясь с действительностью, быстро испортить себе карьеру.

Спиртным не злоупотреблял, вернее, почти не пил, не волочился за женщинами, несмотря на массу к этому всяких возможностей, С друзьями был ровен: мог занять в долг, на ответственных дежурствах подменить в собачью смену, от 00 часов до 4 утра, попросившего об этом товарища… Поэтому двигался по службе Грубер хотя и не быстро, но и без особых задержек.

После того как, еще в бытность его в рейхсвере, у Грубера ушла жена к рослому пруссаку-штабисту, о котором подчиненные говорили, что, не натужившись и не съев порядочную порцию аусбайна, нечего и пробовать доплюнуть до той части тела, откуда у него начинают расти ноги, он, Грубер, стал питать к слабому полу оригинальный вид презрения, иначе говоря, попросту старался не замечать, будто женская половина человечества вообще существует на свете.

Погрузка ящиков с содержащимися в них чертежами на ракеты ФАУ-1 происходила в тупике станции, за главным стрелочным переводом. В полнейшей темноте восемь рослых эсэсовцев, переодетых в униформу железнодорожных почтовых служащих, во главе с штурмбаннфюрером быстро управились с делом, уложив оклеенные крест-накрест клейкой лентой картонные коробки на стеллажи одного из средних купе пульмановского вагона. Вместе с почтовыми отправлениями настоящие связисты расположились рядом в соседних секциях. В крайних же купе, по обеим сторонам вагона, расселись отдельно по четыре эсэсовца, вооруженные «шмайсерами», обеспеченными полным комплектом боеприпасов. Кроме того, каждая группа имела еще по одному ручному пулемету МГ-10 с заправленными в них патронными лентами. За тамбурными дверями стояли дополнительные ящики с ручными гранатами, канистры с питьевой водой, рюкзаки с продовольствием и какие-то пакеты неизвестного назначения.

Все было организовано на высоком уровне, так что в случае вооруженного нападения вагон с эсэсовцами до прибытия подкреплений мог выдержать довольно-таки длительную осаду.

После пятнадцатиминутного ожидания подошел дежурный по станции вместе с двумя сцепщиками, и они, переформировав пассажирские вагоны, поставили почтовый вагон посредине железнодорожного состава.

Около полуночи скорый поезд по маршруту Берлин- Париж медленно тронулся, без обычных свистков, и, набирая скорость, помчал в дальний путь секретный груз и сопровождавшую его команду к месту назначения.

О том, что почтовый вагон с эсэсовцами будет перецепляться в дороге к другим попутным составам, знали только штурмбаннфюрер и начальник отдела железнодорожной перевозки почт станции Берлин, который к этому времени уже дал команду телеграммой по пути следования состава до конечной станции.

В целях сохранения глубокой государственной тайны о перевозимом грузе двое разбитных ребят, одетых в традиционные для этой профессии дождевые плащи и широкополые шляпы, после погрузка цивильной почты зашли в вагон и у всех, начиная от начальника и до последнего почтового служащего, взяли подписку о неразглашении сведений.

Эти представляющие IV отдел РСХА здоровенные верзилы, которых остряки из почтового вагона тут же окрестили «воспитанниками пансионата папаши Мюллера», при малейшем подозрении в чем-то могли запросто пригласить любого смертного к себе на Принц-Альбрехтштрассе, куда, по словам тех же шутников, за вход платили марку, а за выход из него — две. Войдя в вагон, они сразу приступили, к исполнению своих профессиональных обязанностей: не мешкая, вручили по всей форме каждому отъезжающему испанские паспорта с проштампованными уже въездными и выездными визами в этом случае безусловно «дружественного» государства. Таким же образом «эти лбы», как их затем в дороге прозвал сам штурмбаннфюрер, отсчитали валюту в рейхсмарках и песетах для дорожных расходов. Всех убывающих спецмаршрутом до назначению эти господа далее предупредили, что по прибытии обратно в Берлин те должны отчитаться перед ними — «кассирами» — обо всем виденном в пути, а также о денежных средствах, расходованных на личные нужды. Перед тем как окончательно удалиться из вагона, они заявили «почтарям», что при своем возвращении, в целях предосторожности, въезжая на территорию рейха, они обязаны будут переодеться в обычную гражданскую одежду, поодиночке возвратиться домой обязательно кружным путем и навсегда сохранить свое инкогнито и тайну о характере доставленного ими груза.

Вальтер Шелленберг с двумя сопровождающими сотрудниками «конторы», надвинув шляпу на лоб и подняв воротник гражданского пальто, поблескивая простыми стеклами в больших роговых очках, также стоял возле наружного мужского туалета в конце перрона и с нетерпением, проклиная при этом холодный моросящий дождик, ожидал отправления поезда.

«Свой» вагон он заметил сразу же после подачи состава из вагонного парка и не ушел с перрона после отправления поезда дежурным по вокзалу до тех пор, пока не увидел воочию удалявшиеся в темноту ночи фонари концевого вагона. «Так все же спокойнее», — подумал он и вполголоса приказал своим телохранителям пройти через служебную боковую калитку, выходящую прямо на привокзальную площадь.

Просторный «майбах» быстро набрал скорость, вскоре нырнул в затемненную улицу, ведущую в центр, и также мгновенно растворился в темноте ночи.

На следующий день, после полудня, в почтовый вагон пассажирского поезда, следовавшего удлиненным маршрутом: Берлин-Париж-Лимож-Бордо, сформированного в основном для перевозки отпускников, отдыхающих, больных, командированных и следовавших по другим надобностям гитлеровцев, тоже начали загружать ящики, но уже теперь деревянные, которые, судя по тому, как грузившие передавали их из рук в руки, не были тяжелы. Возле входной двери вагона со стеком в руках стоял гестаповский офицер и слегка поторапливал подчиненных.

Судя по тому, что он был в чине обер-штурмбаннфюрера и со свастикой на рукаве, задание выполнялось неординарное и заслуживало определенного внимания лиц, которые были бы в этом заинтересованы.

Минут за десять до отправления к гестаповцу подошли двое монголоидного вида мужчин, одетых в легкие элегантные пальто из верблюжьей шерсти, и, поклонившись, тут же подали ему свои удостоверения личности. Как оказалось позже, это были бывшие сотрудники машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё», а ныне технические эксперты японской военной миссии: физик-теоретик Макато Фукуи и инженер-механик Юкита Судзуки. Японцы держали в руках свой багаж, состоявший из вместительного чемодана, а также саквояжа, который, по всему видать, старший по должности все время прижимал рукой к левому боку. Поскольку взятый, ими с собой багаж был невелик, можно было догадаться, что собрались они в короткую служебную поездку.

Проверив удостоверения, гестаповец задал японцам несколько вопросов, на которые они отвечали, что-то доказывая и тыча пальцами в свои документы. В чем-то продолжая убеждать гестаповца, они, жестикулируя, показывали ему большими пальцами через плечо в сторону железнодорожного вокзала. Когда для отхода поезда дали первый звонок, из парадной двери вокзального здания вышел в форме капитана 1-го ранга первый помощник военно-морского атташе Японии, находящийся с выполнением особой миссии в Берлине, Сатору Фукуда.

Представившись, помощник атташе перебросился несколькими словами с угрюмым гестаповцем, а чуть позже попрощался по-европейски, рукопожатием, с обоими отъезжающими японцами. Незадолго до этого чемодан и саквояж убывающих представителей союзной державы уже были внесены двумя гестаповцами в вагон, и теперь все четверо стояли у открытой двери, непринужденно курили, иногда перебрасываясь словами.

Между прочим, во время небольшого разговора с помощником атташе Макато Фукуи посетовал, что им так и не удалось встретиться не только с самим профессором фон Брауном, но даже и с начальником его технического отдела Артуром Рудольфом.

Сославшись на нездоровье и занятость, Вернер фон Браун и Артур Рудольф явно уклонились от встречи. Зато из Баварии срочно прикатил в Берлин шеф и покровитель фон Брауна — генерал Вальтер Дорнбергер, который и принял потом их в здании министерства авиации.

Разговор был короткий и больше походил на обмен светскими любезностями, чем на тот, на который рассчитывали японцы. Все это, в дополнение к сетованиям своего коллеги, рассказал около вагона с гестаповцам и инженер-механик Юкита Судзуки.

Жаль только, что «друзья-союзники» еще не знали некоторых деталей этого отказа в крайне нужной для японской стороны консультации о различных тонкостях технологии производства хотя бы основных узлов, а также окончательной сборки самолетов-снарядов ФАУ-1.

А если бы узнали, то отношения между союзниками наверняка приняли бы совсем иной характер. Дело же состояло в следующем.

Разговоры о ракетном центре Пенемюнде на острове Узедом и тем более консультации, с ним связанные, с недавних пор исключались полностью по той причине, что к этому времени центр был до основания разрушен налетом англо-американской авиации. Вдобавок были разбиты вдребезги даже вспомогательные корпуса и отдельные помещения, в которых происходила окончательная перед пуском зарядка самолетов-снарядов ФАУ-1.

И как результат, оставшееся оборудование и приспособления центра вместе со всем техническим и научным персоналом были переброшены в концлагерь «Дора», находившийся в Баварии, — всё, кроме вспомогательных предприятий, еще ранее отправленных, как известно, в штольни отрогов Судет и Рудных гор. Они находились теперь уже на территории польского генерал-губернаторства, милостиво предоставленной с легкой руки рейхсфюрера Гиммлера для производства секретного «оружия возмездия».

Испытательные и стартовые полигоны пребывали примерно там же, но размещались только на равнине и в глухих лесах, строго охраняемые войсками СС и контролируемые внутри разветвленной агентурой гестапо.

Японские представители не смогли встретиться с фон Брауном и Артуром Рудольфом также по другим обстоятельствам. Обследуя штольни концлагеря «Дора» в местах, где проходила вместе с внутренним монтажом ракет и их главная сборка, фон Браун оступился и буквально наткнулся на катившуюся навстречу пустую вагонетку. Следствием этого оказался перелом руки, и потому вместо бесед с японскими коллегами он должен был довольствоваться услугами обер-арцта профессора штандартенфюрера Отто Вагнера, как раз накладывавшего шину с гипсом на предплечье конструктора.

Являться для встречи в таком виде, он не стал по совету того же генерала Дорнбергера, который впоследствии занялся этим, не совсем простым для него, делом. Ну, а кативший вагонетку человек — политический заключенный под лагерным номером 30 857 — был тогда же застрелен «на месте преступления» сопровождавшими фон Брауна эсэсовцами. Тот все же успел крикнуть: «Hex жие…»[3], отчего можно предположить, что несчастный был поляк.

Отказ от встречи Артура Рудольфа с японцами выглядел куда проще. Будучи ярым расистом, этот тридцатисемилетний капризный молодой человек наотрез отказался встречаться с союзниками и, чтобы окончательно навести в этом вопросе ясность, напрямую заявил в лицо генералу Дорнбергеру, что встречаться с азиатами он категорически не намерен, при этом еще обозвал японцев желтоглазыми обезьянами.

Наконец поезд без обычного прощального гудка, лязгнув буферами, начал медленно набирать скорость. Помощник военно-морского атташе не стал ожидать, когда мимо него пройдет весь состав, и, по-военному четко сделав кругом, быстро удалился через вокзал к ожидавшей его машине. Вернувшись в посольство, он тут же позвонил по телефону Шелленбергу и сообщил об отъезде поезда с чертежами по назначению. И все же фокус службы СД заключался в том, что отправка материалов на одном из поездов в адрес японского генштаба военно-морских сил была всего лишь видимостью, инсценировкой.

«Когда знают двое — знает и свинья!» — гласит старая немецкая пословица. И на этот раз она полностью себя оправдала.

Личная секретарша Гитлера Мари Текла Вайхельт жила одиноко в небольшой квартирке невдалеке от рейхсканцелярии. Местожительство, разумеется, было неслучайным: в целях необходимой по службе оперативности секретарша должна постоянно находиться под рукой шефа.

Мари Вайхельт была замкнутой, необщительной женщиной. И не без странностей. Так, например, все, кто ее хоть немного знал, удивлялись что, вопреки распространенной женской слабости, она терпеть не могла комплиментов, от кого бы они ни исходили. Всякий раз, услышав какую-либо похвалу, она приходила в неподдельное смущение и вежливо, но вполне твердо и даже порой резко парировала непрошеные любезности, заявляя что-нибудь вроде того, что это, мол, пустяк, счастье не в этом, что главное, весь смысл ее существования, все ее помыслы и чаяния — в бескорыстном служении фюреру и фа-терланду.

Так как Гитлер обладал слабым зрением и не пользовался очками, — на пишущей машинке Мари был набит жирный буквенный и цифровой шрифт. Обнаруживать свои недостатки фюрер, конечно же, не любил, и о его подслеповатости, кроме самой Мари, знали, пожалуй, только рейхслейтер и «главный секретарь» Гитлера Мартин Борман.

Как бы там ни было, но неизбежно сталкивавшиеся с этой аномалией главаря фашистского государства его сотрудники обязаны были молчать, о чем заведомо предупредили их ближайшие помощники начальника имперской безопасности рейха Эрнста Кальтенбруннера — этого гиммлерхена («маленького Гиммлера» — так окрестили его в гитлеровских коридорах власти).

Слева от вертящегося кресла фрейлейн Мари находился стол с телефонами, соединявшими напрямую фюрера с высшими руководителями национал-социалистской партии, министрами, а с начала агрессий в Европе и войны с Советским Союзом — также со всеми командующими группами армий, стратегических направлений и крупнейшими промышленниками Германии, занятыми производством всевозможных видов оружия и боеприпасов. Справа, на удобном расстоянии от Мари, находился еще небольшой коммутатор, служивший для соединения с абонентами внутри самой рейхсканцелярии.

В этой спартанской обстановке и вершила свои чрезвычайно необходимые дела секретарша фюрера фрейлейн Мари Текла Вайхельт. А зависело от нее, как и от всякой секретарши, весьма и весьма многое. Так, например, если во время телефонного звонка Гитлер делал ей характерный жест, означавший, что его «нет на месте» и «не соединять», Мари не соединяла звонившего, кем бы тот ни был.

И все же и у нее было исключение из правил. Она почему-то люто ненавидела любовницу фюрера Еву Браун, ее единоутробную сестру, и мужа этой сестры обер-группенфюрера СС Фегеляйна, бывшего, в сущности, на положении шурина Гитлера. Ей всегда казалось, что все эти люди по пустякам отвлекают рейхсканцлера от важных государственных дел, и если, например, фрейлейн Мари хоть как-то еще терпела Еву Браун, то резкие свои антипатии к сестре Евы и к обер-группенфюреру она, казалось, даже не пыталась скрывать.

Убедившись, что звонит кто-нибудь из этой супружеской четы, фрейлейн Мари всякий раз ссылалась на крайнюю занятость фюрера и в безукоризненно вежливом и даже подобострастном тоне сообщала, в глубине души язвя и ехидствуя, что поговорить звонящий с Гитлером может значительно позже, часа через полтора…

На этом, пожалуй, и кончались некоторые слабости и недостатки Мари, во всем остальном она, как секретарша фюрера, была безупречна и всегда на высоте и как бы всем своим существом идеально воплощала в себе пресловутую немецкую точность, педантичность и исполнительность.

…Во время стоянки готового к отправке поезда по маршруту Берлин-Париж-Лимож-Бордо по перрону вокзала с портфелем под мышкой прохаживался еще один провожающий — гестаповец в чине штурмбаннфюрера. К почтовому вагону он не подходил и, казалось, будто не обращал на него никакого внимания. Это был чиновник из хозяйственного ведомства СС — «епархии», которой почти самолично распоряжался обер-группенфюрер Поль.

В силу своей экспансивной натуры (Поль всегда крайне болезненно воспринимал критические замечания в свой адрес или если кто-либо хотя бы в малейшей степени пытался вмешиваться в его работу, корректировать его распоряжения в целом и в частностях) обер-группенфюрер Поль, когда дело касалось расходов в некотором образе сомнительного содержания, проявлял себя, как правило, решительным и прижимистым руководителем. Круг же его обязанностей как самого, так и всей этой службы СС был весьма и весьма обширен: хозяйственный отдел имперского управления безопасности контролировал всю финансовую деятельность подразделений, входивших в компетенцию обер-группенфюрера Поля, а также ведал продовольственным, вещевым и всеми другими видами обеспечения многочисленных управлений СС, СД, гестапо и прочих тайных контор гитлеровского рейха. В компетенцию Поля входило также и отдельное обеспечение всеми видами довольствия высочайших особ рейха и других ответственных лиц, разного рода служб и ведомств.

Такую же независимость хозяйствования, надзора и контроля за поступлением и расходованием всех материальных ценностей, как экспроприированных в завоеванных странах Европы, так и произведенных в самом рейхе, Поль всячески старался воспитать и у своих подчиненных. На проводимых, хотя и редко, сборищах всех своих ближайших помощников Поль проверял точность исполнения его личных распоряжений и указаний и, обнаружив с его точки зрения недопустимые отклонения и вольности, строго наказывал провинившихся.

Если же обнаруживались хотя бы малейшие потери или хищения уже учтенного разного рода имущества, дело доходило даже до расправ над многочисленными чиновниками хозяйственного управления: снижений в должности, лишений офицерских званий, судов чести СС и других наказаний, вплоть до отправки на Восточный фронт, но последнее уже в самом крайнем случае.

В порядке инструктажа он с завидным постоянством без конца внушал, что для сбора, хранения и рационального использования материальных ценностей всегда требуется вложение большого труда, а в целях разумной экономии — еще определенная смекалка и сообразительность, так же как и четкое выполнение приказов, регламентирующих те или иные правила для организованного снабжения всем необходимым тех подотчетных хозяйств, что находятся в подчинении по отношению к вышестоящим лицам, имеющим власть и право командовать доверенными ресурсами.

Поэтому, несмотря подчас на чудовищные потери уже реквизированного у населения продовольствия и имущества в результате партизанской войны, диверсионной деятельности сил сопротивления, а также по многим другим причинам, естественным для военного времени, все-таки войска СС и другие непосредственно подчиненные рейхсфюреру Гиммлеру службы, а также службы управления имперской безопасности (Кальтенбруннер) и более мелкие ведомства, такие, как гестапо (Мюллер), ведомство внешнеполитической разведки (Шелленберг), до настоящего времени обеспечивались без особых сбоев, а на подведомственных хозяйственному управлению предприятиях и складах, в том числе в жилом фонде, царил вполне сносный порядок. Везде существовал относительно четкий ритм в снабжении этой дьявольской машины с запущенной фашизмом программой полного ограбления, а потом и истребления целых народов.

И вот эта нынешняя прогулка по крытой платформе железнодорожной станции, предпринятая штурмбаннфюрером Якобом Густавом Нейманом, тоже была не случайной. Слегка помахивая полупустым с виду портфелем, Якоб ненадолго задерживался у немногих витрин, пестрящих многочисленными объявлениями, всякого рода распоряжениями железнодорожных властей, что-то записывал из расписаний поездов, висевших целыми полосами на стенах вокзала и вообще со стороны казался деловым человеком, исполнявшим служебное поручение.

На случай, если бы кто из начальства или наряда патрулей вдруг случайно спросил, чем он тут занимается, у него был подготовлен вполне удовлетворительный ответ. При необходимости штурмбаннфюрер тут же предъявил бы единую для всех военнослужащих Германии солдатскую книжку, где черным по белому удостоверялось, что Якоб Густав Нейман является офицером по снабжению продовольственными пайками высокопоставленных чинов отделов РСХА и высших государственных служащих, а также обеспечивает всех их пакетами с сухим пайком, выдаваемыми им на время длительных командировок.

И в дополнение Нейман показал бы проверяющим имеющийся у каждого сотрудника частей СС именной жетон, подвешенный на изящной цепочке, при виде которого вряд ли у кого появилась бы охота связываться с ним всерьез. Короче говоря, за что ни возьмись, со всех сторон штурмбаннфюрер Нейман был подстрахован порядочно.

Но вся суть, однако, состояла в том, что и он, Нейман, пришел на эту платформу железнодорожной станции для того, чтобы тоже понаблюдать за погрузкой чертежей на ракеты ФАУ-1 в почтовой вагон пассажирского поезда дальнего следования, уходящего по маршруту Берлин-Париж-Лимож-Бордо. Разница, правда, состояла в том, что наблюдения Неймана имели вовсе не ту цель, которую преследовал помощник военно-морского атташе японского посольства капитан 1-го ранга Сатору Фукуда.

Скучающим рассеянным взглядом Нейман проводил уходящий со станции поезд и, немного подождав, пока схлынут провожающие, удалился через центральный выход вокзала, где его ожидал легковой автомобиль марки БМВ.

Фирма «Байерише моторенверке» вообще-то выпускала автомашины среднего класса, но у этой модели стоял двигатель с повышенными динамическими качествами — мощностью 276 лошадиных сил, набиравший скорость в течение 45–55 секунд до 255 километров в час. Этот мотор уже не однажды выручал его обладателя в самых кризисных ситуациях и особенно тогда, когда Нейман отпускал шофера в казарму, а сам занимался своей, весьма далекой от снабженческой, деятельностью.

Сев в машину, Якоб Нейман приказал отвезти его на Фридрихштрассе, 179/18, в многоквартирный дом, где на четвертом этаже, выше которого была только крыша, проживала его временная подруга жизни. Как уверяли злые, всегда находящиеся в подобных случаях языки, она вместе со штурмбаннфюрером Нейманом в ненастную погоду разделяла тоску, да еще, по дополнительному замечанию остряков, частенько чашечку эрзац-кофе, да бутерброд с маргарином.

Но, как бы там ни было, однако и в самом деле Матильда, незамужняя фрау с фамилией своего бывшего погибшего под Сталинградом мужа Шварца коротала с штурмбаннфюрером свои длинные осенние вечера. Был ее друг долговяз и рыж до такой степени, что все те же канцелярские остряки уверяли, что будто бы об огненную его шевелюру можно было запросто зажигать спички.

Штатным водителем автомашины у него был недалекий малый, если не сказать больше, некий унтершарфюрер Герберт Мюнцер, которого, не без подсказки его родителя, он специально подобрал себе прямо из маршевого резерва, за что тот прямо-таки молился на своего бога. Отец Герберта, солидный мужчина, с усиками а-ля Вильгельм Карл Мюнцер, недавно, в 1940 году, справивший свое пятидесятилетие, потратил много сил, а еще больше средств, чтобы устроить единственное свое чадо на такое теплое, далекое от фронта местечко. Теперь владелец нескольких мукомольных предприятий Мюнцер-старший, как и полагалось каждому добропорядочному бюргеру, прикинув для себя выгоды от проводимой нацистами политики, вступил в члены НСДАП тотчас после захвата гитлеровским рейхом некогда независимой Австрии. Гак же, как и другие члены национал-социалистской партии, он кричал «Зиг хайль!» и требовал «справедливости». В баре, за кружкой пива с партайгеноссе, он также бурно проклинал англичан и французов за позорный Версальский договор. В общем, сетовать на судьбу Мюнцерам не приходилось, и к тому же частые отлучки Герберта к отцу, по просьбе последнего, штурм-баннфюреру были на руку. На этот раз, подъехав к дому фрау Матильды, Якоб Нейман отпустил унтершарфюрера, приказав подать машину к 7 часам утра.

Матильда Шварц работала сменным поваром в столовой рейхсканцелярии и считалась добросовестным работником. Шеф-повар Герд Вассерман, хотя был и скуп на похвалу, но к фрау Шварц относился неплохо, тем более что она никогда не отказывалась подменить коллег по службе, поработать вместо заболевшей подруги, и вообще старалась быть в меру услужливой, как и подобает молодой женщине-крестьянке из Южной Баварии. После гибели мужа на Восточном фронте она вынуждена была искать свое женское счастье на стороне, при тех мизерных в ее положении возможностях, которые, впрочем, всегда имелись даже и в военное время.

По ее словам, она познакомилась с штурмбаннфюрером Нейманом во время приемки продуктов, когда к складу столовой рейхсканцелярии их подвезли его подчиненные. Всего три дня посещений, во время которых интендант инвалид-эсэсовец обменялся несколькими профессиональными разговорами с шеф-поваром о качестве привозимых продуктов — и вот уже, на правах гостя, он, этот интендант, стал позволять себе хотя и редкие, но довольно-таки нескромные комплименты в адрес фрау Шварц, которая стала принимать их, кажется, благосклонно.

Спустя всего два месяца после знакомства с штурмбаннфюрером Нейманам Матильда дала понять своим сослуживцам, что теперь в лице своего друга она имеет влиятельного покровителя, который иногда даже позволяет себе захаживать к ней домой на чашечку кофе. Считавший себя отменным остряком и весельчаком, шеф-повар Герд Вассерман одобрял эту связь и иногда, слегка хлопая свою повариху по одному весьма деликатному месту, говорил ей о ее покрасневших, свидетельствовавших о бессонных ночах веках или допекал какой-нибудь другой плоской шуткой, по уровню близко граничащей с казарменным юмором. Матильда, однако, спокойно встречала эти шутки, не пыталась возражать и загадочно, многозначительно улыбалась. И так, почти год, все шло своим чередом.

Однажды, когда официантка, миловидная и улыбчивая Грета Шпильман, тяжело заболела воспалением легких, фрау Шварц по приказу начальства пришлось надеть белоснежный передник и кокетливую наколку занемогшей подруги, чтобы продолжить обслуживание высокопоставленных посетителей столовой и бара рейхсканцелярии. После нескольких дней работы в этой должности она как-то между прочим спросила герра Вассермана:

— Кто эта фрейлейн которая постоянно садится в углу за отдельный столик, приходит в разное время, да еще и с большим опозданием?

Шеф-повар, округлив глаза и переходя на шепот, тоже выразил свое осуждение по поводу поведения необычной посетительницы.

— Вы правильно заметили, фрау Шварц, — сказал Вассерман. — Такое поведение для немки, конечно же, неестественно. Но все дело в том, что женщина эта — личная секретарша самого фюрера, фрейлейн Мари Текла Вайхельт. И если фрау не хочет нарваться на крупные неприятности, ей следует относиться к обслуживанию этой посетительницы сугубо внимательно и предугадывать ее возможные желания.

Услыхав это, Матильда тут же сделала в меру испуганное лицо и, помедлив, будто собираясь с мыслями, ответила герру Вассерману:

— Не знаю, насколько хватит у меня сил и умения, но я буду стараться!

Вассерман пожелал ей успеха.

Так примерно в течение недели исполняла Матильда обязанности заболевшей официантки Греты. За это время фрау Шварц пыталась незаметно понравиться фрейлейн Вайхельт: то предлагала ей дополнительное пирожное, хотя та его не заказывала, то рекомендовала те или иные, на ее взгляд, наиболее удавшиеся блюда, и вообще с подкупающей улыбкой всячески старалась угодить этой посетительнице. И хотя за такой короткий срок контактов вряд ли можно было надеяться на возникновение взаимных симпатий, да еще между двумя довольно молодыми и привлекательными женщинами, фрау Шварц показалось, что своего она все-таки добилась.

В один из последующих дней, когда на дворе хлестал дождь со снегом, фрейлейн Вайхельт выругала, в присутствии Матильды, погоду и тут же, для того чтобы согреться перед обедом, попросила принести ей чашечку самого горячего кофе.

Матильда Шварц, тоже посетовав на дурную погоду, тут же мигом исполнила просьбу Мари и преподнесла ей чуть ли не кипящий кофе. В то же время она, весьма деликатно и ненавязчиво, посочувствовала клиентке, испытывавшей недомогание, находящейся в дурном расположении духа из-за такой плохой погоды.

Фрейлейн Вайхельт, отхлебнув глоток кофе, задала фрау Шварц несколько обычных, весьма женских, вопросов.

— Вас, кажется, зовут Матильдой?

— Да, фрейлейн Мари, это и есть мое имя.

— Вы замужем?

— Нет, фрейлейн Мари. Я вдова. Мой муж Вилли Шварц погиб под Сталинградом.

— У вас не берлинский акцент, а несколько мягче. Вы из провинции?

— Да, фрейлейн Мари, вы правы, До получения известий о смерти Вилли я работала поварихой в небольшом пансионе вблизи Розенхайма. Это в Южной Баварии, фрейлейн.

— И как же вы очутились здесь?

— Совершенно случайно, фрейлейн Мари. В то время, когда я была на воскресной мессе, в нашем пансионе случился пожар. Единственная бывшая в живых моя родственница, моя дорогая тетя Клара, получила большие ожоги и через сутки скончалась. Мне уже было нечего делать в Розенхайме, и я решила попытать свое счастье в столице. Покойный мой муж, он был в частях СС, мечтал о переводе в Берлин. Судьба распорядилась, к сожалению, иначе…

— Сочувствую вашему горю, фрау Шварц.

— Большое спасибо за сочувствие, фрейлейн Мари!

— Вы чем занимаетесь в свободное время?

— Да ничем особенным, фрейлейн Мари. Как и все одинокие женщины, вяжу, шью по мелочам, иногда хожу в кино…

— Вас можно попросить об одном одолжении, фрау Шварц?

— Я буду счастлива, фрейлейн Мари!

— В день моего ангела у меня на даче будут мои друзья. Одной мне подготовиться к их встрече очень трудно. Не могли бы вы мне, фрау Шварц, немного помочь, вы такая повариха! Да и кондитер превосходный.

— Я с великой радостью, фрейлейн Мари!

— Жду вас послезавтра, — сказала, поднимаясь из-за столика, Вайхельт. — Примерно между пятью и половиной шестого вечера. Живу я недалеко, вот моя визитная карточка.

Заплатив за кофе, фрейлейн вышла из кафе.

Прошло неполных два дня. Нельзя сказать, что за этот промежуток времени Матильда чего-то боялась. Однако, обдумав все обстоятельно, она еще раз признала, что предупреждавший ее шеф Вассерман был безусловно прав: близость к такой женщине, как Вайхельт, была действительно опасной, и чтобы в случае чего не поставить друга своего под удар, она решила пока не говорить ему о ее новом знакомстве. «Если что случится, — думала Матильда, — пусть штурмбаннфюрер Нейман будет ни при чем, а если от посещения секретарши Гитлера окажется какая-нибудь польза, от нее, от этой пользы, кое-что достанется и моему любезному Якобу…»

Ровно в пять часов вечера фрау Шварц была уже на месте.

Выслушав пожелания фрейлейн Вайхельт, она тут же направилась на кухню. Продуктов, как и предполагала Матильда, было припасено предостаточно, и к назначенному времени, то есть к восьми часам, когда назначен был сбор гостей, у Матильды все было готово.

Сервирован стол был безупречно: кроме охлажденного на льду шампанского его украшали несколько бутылок вина и французский коньяк. Для гостей в изобилии были приготовлены всевозможные холодные закуски, вплоть до устриц, а из горячих блюд — бифштекс по-гамбургски и ростбиф с кровью. Но главной достопримечательностью вечера оказался великолепно приготовленный Матильдой сахарный торт: по углам он был украшен цветами из крема разных тонов, а посередине его красовалась выложенная дольками шоколада свастика…

Все без исключения гости Вайхельт, а женщины в особенности, беспрестанно восхищались искусством этой простой и скромной женщины — такой превосходной поварихи и кондитера, а тем временем фрау Шварц смущенно улыбалась и благодарила гостей за их искренние похвалы.

Все, казалось, шло так, как и должно было идти в таком доме и в подобной ситуации. Но это было не так. Всякий, кто хоть сколько-нибудь внимательно, со стороны, понаблюдал бы за поведением Матильды, непременно обратил бы внимание на то несколько необычное обстоятельство, что, быстро и элегантно подавая приготовленные ею блюда на стол, повариха чуть больше, чем это было нужно, задерживалась в гостиной, чуть дольше обыкновенного убирала использованную посуду, одним словом, всячески старалась подольше задержаться у стола, побыть рядом с оживленно беседовавшими и непринужденно болтавшими под хмельком гостями.

Тем не менее внешне все было вполне благопристойно и на должной высоте. Разгоряченная шампанским «милая фрейлейн» была явно довольна, все были довольны ею, всеми была довольна и она, всеми гостями и поварихой, которую она так удачно догадалась позвать к себе в дом.

— Лотта! Послушай меня, милая Лотта! — приставала к своей подружке уже явно захмелевшая Вайхельт. — Ты даже себе представить не можешь, как смеялся сегодня в разговоре с твоим шефом фюрер! Я, говорил, своему лучшему другу микадо ничего не пожалею и всегда рад услужить. На днях мы отправляем ему почтовым вагоном чертежи на пришедшие теперь в негодность, ненужные нам ФАУ-1, причем с одной только остановкой на промежуточной станции…

Услышав это высказывание Вайхельт, Матильда, чтобы не выдать себя волнением, взяла первую попавшуюся тарелку и — от греха подальше — направилась в кухню. Там она даже посмотрела на себя в зеркало, не изменилась ли в лице? Повторив мысленно все только что услышанное, Матильда взяла себя в руки и, окончательно успокоившись, вновь появилась в гостиной, спросила, не желает ли еще кто чашечку кофе перед дорогой.

Но фрейлейн Мари уже, оказывается, успела распрощаться с друзьями и теперь стояла посредине комнаты одна. И когда Матильда принялась убирать посуду, подошла к ней.

— Это вам за усердие и услуги, Матильда, — сказала она, подавая купюру в десять рейхсмарок.

Матильда, продолжая думать о своем, механически спрятала деньги в свое потертое портмоне.

— Спасибо, фрейлейн Мари, — сказала она. — Я так довольна, что смогла угодить вам! Надеюсь, если я вам понадоблюсь еще, вы меня пригласите вновь.

Сделав на прощанье маленький книксен, Матильда покинула дом Вайхельт.

Оставшись одна, фрейлейн Вайхельт включила радио. Передавали концерт из немецких народных песен, слушая их, Мари о чем-то задумалась. Несмотря на позднее время, спать ей не хотелось, и, удобно усевшись в глубоком кресле, она продолжала слушать музыку, уставясь невидящим взором в мерцающую голубоватым огнем шкалу черного говорящего ящика.

А в это время фрау Шварц шла по улице ночного города, возвращаясь к себе домой. Еще и еще раз она во всех подробностях вспоминала с такой неожиданной пользой проведенный у личной секретарши Гитлера вечер. Несмотря на свою профессиональную выдержку и умение владеть собой, она все еще никак не могла успокоиться. В пересказанной Вайхельт издевательской реплике Гитлера ей было понятно не все, но понимание исключительной важности услышанного не только не покидало ее, но продолжало крепнуть и беспокоить. Уже лежа в постели она долго не могла уснуть и бесконечно составляла варианты словосочетаний, которые она простым кодом по телефону намеревалась передать на службу своему другу Якобу, чтобы завтра, прямо с утра, вместе с ним осмыслить все значение того, что подвыпившая секретарша Гитлера так легкомысленно выболтала подруге.

Измучившись вконец и почувствовав головную боль, Матильда, пошарив в туалетном столике, вынула из его ящика таблетку снотворного…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Когда известная самонадеянность, особенно в случае не до конца доведенного дела, приносит вред и почему непредсказуемые ходы противника необходимо всерьез просчитывать

Утром, едва поднявшись с постели, Матильда Шварц, даже не приводя себя в порядок, тут же позвонила в часть, где в интендантском подразделении должен был находиться Якоб Нейман. Пока дежурный разыскивал штурмфюрера, она сызнова, уже в который раз, «проиграла» в своем сознании реплику Гитлера.

Наконец в трубке послышалось легкое придыхание и раздался знакомый голос:

— Штурмбаннфюрер Нейман вас слушает…

— Доброе утро, господин штурмбаннфюрер, — нарочито наигранным тоном начала Матильда. — Это говорит ваша знакомая, которую вы не любите. Сегодня я свободна, прошу вас пожаловать ко мне вечером на чашечку кофе. Не откажите в любезности зайти ко мне между восемью и девятью часами. Уверяю вас: кофе будет необыкновенный, стоящий того, чтобы его вкусить… Будете весьма довольны.

— Рад слышать вас, фрау Шварц. К назначенному вами времени буду обязательно. Постараюсь что-нибудь прихватить из сладостей, которые вы так не любите. До скорой встречи, моя дорогая!

— Будьте здоровы, господин штурмбаннфюрер!

Ровно в назначенное время со своим неизменным саквояжем в квартире Матильды Шварц появился штурмбаннфюрер Якоб Нейман. Кроме служебных бумаг незначительной важности в нем находились еще небольшая пачка сахара и коробка шоколадных конфет. Едва захлопнулась входная дверь, как Якоб Нейман, он же Льюис Рейнольдс — агент У-151 британской службы Интеллидженс сервис — задал свой, давно беспокоящий его вопрос:

— Что случилось, Ингрид?

— Не торопись, Льюис, погоди. Я в самом деле сейчас сварю кофе, и мы с тобой помозгуем кое над чем… — как-то загадочно сказала Ингрид.

Заинтриговав Льюиса еще больше, она пошла на кухню и занялась приготовлением напитка. Тем временем, и ожидании Ингрид, Льюис Рейнольдс вынул из портфеля сладости и положил их на стол. С принесенных на подносе чашечек горячий кофе дохнул приятным ароматом, а фрау Шварц, она же Ингрид Менсфильд, радистка, числящаяся в том же ведомстве, что и Льюис, под номером В-237, бросив передник на диван, подсела к столу.

— Сейчас я сделаю пару глотков и расскажу тебе обо всем… Я, понимаешь ли, была вчера вечером на квартире у Мари Теклы Вайхельт — личной секретарши нашего обожаемого фюрера…

— Постой, Ингрид! Каким чертом тебя туда занесло? Это же для нас очень опасно!

— Ты ничего не смыслишь в женских делах, Льюис. Когда такая персона, как личная секретарша фюрера, решает за что-то отблагодарить друзей и зовет их к себе на вечеринку, ей очень нужна помощь таких искусных поварих и официанток, как фрау Матильда Шварц… Успокойся. Даю тебе честное слово, я в дом к ней не напрашивалась, но ведь и не могла же я отказаться… если просит сама фрейлейн Мари Текла Вайхельт!..

Ингрид Менсфилд со всеми подробностями рассказала Льюису обо всем, что произошло вчера на квартире Вайхельт.

Льюис пил кофе и при этом внимательно слушал, смотря в глаза Ингрид. Его взгляд говорил, что с ее стороны объяснение во всем должно быть доскональным и предельно правдивым, ибо малейшая неточность или недооценка тончайшего, на первый взгляд ничтожного нюанса может иметь непредсказуемые и самые неожиданные последствия.

Ингрид еще раз слово в слово пересказала разговоры гостей за столом, особое внимание уделив реплике Гитлера какому-то высокопоставленному фашистскому чиновнику, секретаршей у которого работает некая Лотта, чью фамилию Вайхельт не произнесла.

— Вот и все, — сказала Ингрид. — А теперь давай решим, какую пользу можно извлечь из этой, может быть, даже зряшной фразы для его величества английского короля Георга VI.

— Тут и думать нечего! Тут нужно действовать, и немедленно. Сейчас я подготовлю шифровку, и тебе придется ее передать сегодня же… Мне неизвестно, Ингрид, что они там предпримут, зато я знаю отлично, что, если мы задержимся с этой информацией, которую, не дай бог, кто-нибудь из наших вот-вот продублирует, нас не погладят по головке. Тебе-то что! Все беды падут на меня. За дело! — Льюис, отодвинув чашечку с недопитым кофе, вынул из портфеля блокнот и тут же не медля начал сочинять текст шифрограммы.

Опытнейший английский разведчик, в свое время, еще задолго до начала войны, работавший в главной «конторе» близ Лондона, агент У-151 взял себе за правило никогда не передоверять шифровку донесений, безразлично в какую сторону, даже самому надежному радисту. Эту работу он всегда делал сам и почему-то был уверен, что с ним никогда и ничего сверхнеожиданного не может произойти.

Каково бы ни было расписание на любой день, неделю или месяц, Льюис использовал для своих передач и приема шифровок самое неудобное для всех сторон время, когда смыкаются глаза от усталости на любом посту, то есть от половины четвертого до половины пятого по местному времени. Такова была его договоренность с руководством, которую обе стороны выполняли в точности.

Причем, согласно все той же договоренности, в передаче на одном диапазоне одновременно могло передаваться не более двухсот знаков и тут же радист обязан был переходить на запасную волну другого диапазона. Если уложиться в положенные сроки не удавалось, продолжение передачи переносилось, при наличии подходящего расписания, на другие диапазоны следующих суток или на время очередного выхода в эфир.

Пока что такой порядок оправдывал себя и Рейнольдс не собирался его нарушать. Таким образом, не без веских к тому оснований он считал, что запеленговать его рацию кому-либо, если твердо придерживаться установленной системы, всегда сложно.

Провозившись с шифровальными блокнотами еще с полчаса, Рейнольдс наконец положил перед Ингрид текст послания в английский центр исследований военной информации, в соответствующий отдел и сектор Интеллидженс сервис.

В переводе с шифра, в котором Ингрид совершенно не разбиралась, текст послания выглядел следующим образом.

«Сектор Европа зпт Джентльмену

В ближайшие дни возможно будут отправлены чертежи на самолеты-снаряды ФАУ-1 тчк По словам Гитлера транспортировка их намечается почтовым вагоном вероятнее всего к портам французского побережья Бискайского залива для последующей пересылки морским путем в Японию тчк Ориентировочно они могут быть погружены на рейдер зпт по судя по некоторым признакам зпт установленным наружным наблюдением зпт следует обратить также особое внимание на внешние рейды портов зпт контролируемых немецкими или французскими властями коллаборационистского режима Петена зпт так как не исключена возможность отправки технической документации на производство этих ракет подводной лодкой большого класса японских военно-морских сил тчк Постараюсь уточнить день и час отправки поездного маршрута или какого-либо другого вида транспорта тчк Следите за эфиром тчк. Дополнительная информация наверняка будет передана вне расписания на условленной волне зпт применяемой в экстремальных условиях тчк Источник первоначальной информации тире личная секретарша Гитлера госпожа Вайхельт тчк

У-151».

Последующие дни для Неймана-Рейнольдса были сплошным кошмаром. Под разными предлогами он слишком часто исчезал из подразделения СС, рискуя нарваться на неприятности от непосредственного начальства. В эти промежутки времени на своем БМВ липовый штурмбаннфюрер кружил по примыкающим к станции улицам, постоянно заглядывая на вокзал, через который проходили железнодорожные маршруты в сторону Франции, и, внутренне нервничая, каждый час по-своему провожал какой-нибудь поезд.

Вздохнул он с облегчением только тогда, когда увидел возле почтового вагона поезда Берлин-Бордо помощника японского военно-морского атташе с двумя отъезжающими представителями машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё». Теперь вот, понял он, все стало на свои законные места! Главное, предположения, высказанные в предварительной шифрограмме, оказались на редкость точными и, узнав от железнодорожного служащего станции время отправления поезда, Рейнольдс, благо еще было дневное время, спокойно уже направился показаться начальству на службе.

Однако вечера он ждал с нетерпением. Ему все-таки беспрестанно казалось, будто в этом вопросе он что-то недоработал, и с нетерпением ждал очередной встречи с Ингрид. Она необходима была ему для того, чтобы немедля дать шифровку в подразделение спецслужб Англии Милитэри Интеллиндженс-6, бывшую до 1909 года МИ 1-с (Сикрет Интеллидженс сервис), где в данный момент руководителем был сэр Кристофер Кервин.

Срочность в отсылке шифровки диктовалась также принятием безотлагательных ответных мер по части отправленного груза, значащегося под грифом государственной важности для обеих противоборствующих сторон. Это в конце концов и для Рейнольдса-Неймана было куда весомее, чем все его наблюдения и другие незначительные возможности, которыми располагал он до сих пор, будучи во вражеском стане.

Как всегда, отправившись к Ингрид на служебной машине, на сей раз Льюис прихватил с собой бутылку шнапса и рейнского, чтобы со своей радисткой отпраздновать завершение той части операции, ради которой им удалось успешно выполнить нужное дело — во имя грядущей победы.

В 19 часов удачливый агент МИ-6 под номером У-151 уже сидел на конспиративной квартире. Как только радистка появилась, он тотчас набросал текст самой, пожалуй, за последнее время короткой шифровки и тут же попросил Ингрид передать ее в эфир как можно скорее. В ней говорилось:

«Сектор Европа зпт Джентльмену

Сегодня железнодорожным маршрутом Берлин-Париж-Лимож-Бордов 17 ноль-ноль отправлены чертежи ракеты ФАУ-1 почтовым вагоном зпт расположенным в середине состава тчк Вместе с документацией последовали два японца зпт которых на вокзале провожал помощник военно-морского атташе Сатору Фукуда тчк Осмелюсь дать совет об организации захвата зпт уничтожения отправленных чертежей на промежуточном или конечном пункте маршрута тчк

У-151».

Ингрид сияла наушники и, вздохнув, в изнеможении откинулась на спинку стула. На мгновение закрыв глаза, она вдруг почувствовала, как утомила ее вся эта кутерьма. Однако, встав с места, она быстро разобрала передатчик на ряд обыкновенных бытовых приборов, а затем, подойдя к Льюису, обняла его. Расчувствовавшись, Нейман-Рейнольдс погладил ее. Так, обнявшись, они постояли с минуту.

Потом Льюис разлил бутылку рейнского по бокалам, стоявшим на столе. Молча подняв их, они на этот раз с какой-то значительностью выпили вино, но все равно чувствовалось, что это пока еще не совсем торжество, а как бы некая разрядка после успешно проделанной опасной работы. Почти вслед за первым Ингрид вдруг налила себе еще один бокал и, не обращая внимания на удивленный взгляд Льюиса, мгновенно его осушила. Льюис, понимая ее состояние, стал сочувствовать ей, говоря, как трудно ей было все эти дни. Виновато улыбаясь, Ингрид стала уверять, что риск в ее работе не так уж велик: коротковолновый передатчик, находящийся в ее распоряжении, — один из самых совершенных аппаратов, возможности пеленгации при пользовании им весьма невелики, особенно в экстремальных условиях, когда после каждых четырех групп в цифрах автоматически и несхематично меняется частота волн. В этом случае возможности врага засечь выход текста при передаче в эфир почти равны нулю.

И все же душевное состояние Ингрид оставалось тревожным. И даже выпитое вино не принесло облегчения, оно только расслабило ее.

Получив донесение, руководство МИ-6, учитывая важность информации, сразу же дало ей ход, пустив по инстанциям. Первый лорд Адмиралтейства тут же дал указание готовить коммандос для группы захвата. Имелось в виду высадиться близ Бордо и, напав на поезд, захватить чертежи и доставить их бронекатером на дальний океанский рейд крейсера «Честерфилд».

Окруженный со всех сторон эсминцами и субмаринами английского королевского флота, линейный крейсер все время должен был дрейфовать в ожидании прибытия бронекатера с коммандос и имеющимся на борту добытым грузом.

Парадоксальным было то обстоятельство, что такую миссию выполнял корабль, носивший имя «Честерфилд» — в честь графа Филиппа Дормера Честерфилда, в далеком прошлом наместника английской короны в Ирландии, выдающегося государственного деятеля и писателя, автора «Писем к сыну» — этого ценнейшего в историческом плане свода норм поведения и педагогических наставлений в духе идей Просвещения.

Чтобы не подвергать команду да и весь ход операции излишнему риску, Адмиралтейство распорядилось в порядке подстраховки обязательно выделить в распоряжение крейсера специальный катер. Тем более что высаживаться надлежало в междуречье Дордонь и Гаронны, истоки которой терялись где-то во французском горном Центральном массиве, где зачастую после обильных осадков местность превращалась в сплошное болото.

Но этой мартовской ночью Бискайский залив словно ошалел от внезапно налетевших на него шквальных ветров и снегопадов. Видимость на море была полкабельтова, и каждый высаживающийся на берег десантник из диверсионной команды проклинал все на свете. Гигантские волны бросали бронекатера так, что они заваливались на бок и порой казалось, что в свое нормальное состояние они возвратиться уже не смогут.

Капитан-лейтенант Дэвид Паркер, он же третий помощник командира крейсера «Честерфилд» — коммодора королевского флота Британии Арчибальда Кларка Криппса — при исполнении особо опасных заданий Адмиралтейства был как никто исполнителен и на редкость точен.

Капитан-лейтенант Дэвид Паркер был одним из тех весьма немногих военачальников, которым выпала высочайшая честь — получить награду за храбрость из рук самого короля Великобритании Георга VI, он был лично знаком с первым лордом Адмиралтейства, а также премьер-министром страны сэром Уинстоном Черчиллем. Одним словом, Паркера знали, и знали хорошо. Ему-то главный морской штаб и поручил возглавить операцию по изъятию из почтового вагона технической документации на ракеты ФАУ-1.

Приступая к выполнению этого важнейшего задания, Дэвид Паркер знал, что за ходом выполнения предстоящей операции будет наблюдать сам премьер-министр Черчилль. А это означало, что при благоприятном стечении обстоятельств и некоторой удаче отличившиеся будут повышены в званиях и награждены.

А сейчас в предутреннем промозглом тумане Дэвид Паркер стоял на судовом мостике бронекатера рядом с капитаном этого небольшого и почти беззащитного суденышка и, поеживаясь от пронизывающего насквозь ветра Атлантики, до боли в глазах всматривался в неумолимо приближающийся вражеский берег.

Тем временем грозная на вид посудина, которой командовал Питер Кемпбелл, перескакивая с одной накатывающейся волны на другую, хотя и не быстро, но продвигалась к цели.

Иногда бронекатер взмывал на гребень большой волны, и тогда освободившийся от нагрузки гребной вал с вращающимися лопастями на повышенных оборотах поднимал такой гул, что казалось, будто катер вдруг превратился в самолет, который вот-вот оторвется от водной поверхности и ринется в небо.

Находясь в таких тяжелейших условиях и ожидая скорой высадки на берег, оба офицера за все время рейса, как это ни странно, не обмолвились между собой ни единым словом. И вот наконец, несмотря на напряженное ожидание, как-то внезапно вблизи возник вражеский берег.

Два матроса, стоявшие на носу бронекатера, спрыгнув в пенящуюся отливную волну, закрепили на берегу пеньковые швартовы. Паркер громко скомандовал, и все диверсанты из группы захвата мгновенно растворились в ночной темноте — как и велел им соответствующий параграф боевого приказа. Приказ этот был объявлен всем коммандос еще перед отплытием на задание. Группа обеспечения, тоже в соответствии с приказом, стала высаживаться во вторую очередь.

Начало было удачным: берег оказался пустынным и не встретил их ни одним выстрелом. Довольный таким обстоятельством лейтенант Кемпбелл решил нарушить свое молчание. «Здесь не хватает лишь причального кнехта, а так вроде бы все у нас идет по плану», — усмехаясь сказал он. Капитан-лейтенант Паркер и на этот раз отмолчался и в ответ всего лишь кивнул утвердительно головой.

Действия десанта, высаживающегося на берег, были безупречны. С ног до головы увешанные оружием, в любой момент готовые на все, английские коммандос производили сильное впечатление: имели вполне подходящий в данный момент грозный и устрашающий вид.

Паркер знал, что неудача, если она случится, будет на этот раз стоить ему по меньшей мере его военной карьеры, а быть может, даже и собственной жизни. Об этом после инструктажа в штабе флота ему в доверительной беседе сказал адмирал Чарльз Брюс, старый приятель его, Дэвида, покойного отца. И еще раз, но уже шепотом, подтвердил, что в случае успеха Дэвид может рассчитывать на очень многое.

В роли проводника в составе группы английских коммандос был уроженец этих мест француз Франсуа Бидо. Не поддавшись на многообещающие посулы бывших своих коллег, окопавшихся в коллаборационистском правительстве маршала Петена, он вскоре после капитуляции в июле 1940 года, выбрав подходящий момент, на собственной яхте переправился через Ла-Манш в Великобританию.

Вместе с собою Бидо прихватил всех, кто только мог вместиться в его яхту, поскольку не мог не сочувствовать таким же, как он, патриотам, так же, как и он, мечтавшим продолжить борьбу с фашизмом. В настоящее время он служил в спецотделе разведки и контрразведки морского штаба генерала де Голля — руководителя Французского комитета национального освобождения. По настоятельной просьбе английского Адмиралтейства и по ходатайству начальника управления морской разведки Интеллидженс сервис, личным указанием генерала де Голля Франсуа Бидо был прикомандирован к диверсионной группе захвата в качестве консультанта и непосредственного участника настоящей операции.

Высадка коммандос, как и рассчитывали в штабе, прошла на редкость успешно. Этому, правда, здорово помогла разразившаяся непогода, в частности, надвинувшийся с моря плотный, как молоко, туман, сделавший совершенно невозможной хоть какую-либо видимость с побережья.

Без какого бы то ни было труда обойдя немецкие посты (вопреки заверениям Геббельса, кстати, весьма немногочисленные), убедившись, что атлантический вал вовсе не такой уж, как уверял все тот же Геббельс, неприступный, капитан-лейтенант Дэвид Паркер решил дать своим коммандос немного отдохнуть и распорядился сделать привал в небольшом встретившемся на их пути лесочке, заодно решено было произвести предварительную рекогносцировку местности.

Благодаря прекрасно знавшему здешние места Франсуа Бидо, весьма умело руководившему движением отряда между часто встречающимися песчаными дюнами, коммандос должны были в конечном счете преодолеть значительное расстояние до участка железной дороги, где намечалась диверсия с целью захвата почтового вагона и изъятию из него технической документации на ракеты ФАУ-1.

Пройдя что-то около пяти миль, как того требовала обстановка, подразделение коммандос наконец расположилось среди густого кустарника из жимолости, почти впритык разросшегося у железнодорожной насыпи. Чтобы не всполошить усиленную в последнее время немецкую охрану железнодорожного моста, пересекавшего одну из крупнейших рек Франции — Гаронну, Дэвид Паркер вместе со своим проводником приняли совместное решение: передвинуть весь отряд несколько дальше ранее намечавшегося места засады, для чего требовалось преодолеть дополнительно отрезок пути чуть более четырех миль.

Это сделано было также и по совету встретившегося им на пути следования представителя французского Сопротивления «маки» — Гастона Бийю, предупрежденного передачей по радио из Лондона о возможной встрече в обусловленном месте с Франсуа Бидо. Сам смысл операции в целях соблюдения строгой секретности в той передаче не объяснялся.

Приказав своему заместителю капралу Джону Спайкману установить по ходу десяток петард, Дэвид Паркер одновременно разъяснил, что устраивать крушение поезда, который должен пройти этот участок после полуночи, нежелательно.

Но чтобы все-таки исключить могущие возникнуть случайности и чтобы поезд не ушел дальше выбранного Паркером пункта, на всякий случай под рельсы была заложена еще одна мина, но введена в действие она могла быть в самом крайнем случае и только лишь по личному приказу самого Паркера, а в случае его гибели — заместителем, капралом Спайкманом.

В общем и целом операция рассчитана добротно и при добросовестном исполнении должна принести удачу. Так думал капитан-лейтенант Дэвид Паркер и эту свою уверенность он старался внушить всей группе коммандос. Небольшая историческая справка. Как новый род войск отряды коммандос являются чисто голландским «изобретением», впервые появившимся в англо-бурской войне 1899–1902 года. Во второй мировой войне само их название «коммандос» получило широкое распространение и стало присваиваться разного рода воинским формированиям с тем или иным назначением в вооруженных силах Великобритании. И только в 1940 году коммандос стали здесь специализироваться как разведывательно-диверсионные группы.

Позже, после окончания второй мировой войны, опыт применения коммандос использовали США при создании своих отрядов так называемых «зеленых беретов», являющихся спецотрядами Центрального разведывательного управления, часто направляемых во многие районы земного шара для выполнения особых заданий.

Этот же род войск, но под названием «части быстрого реагирования» взят на вооружение и в армиях НАТО.

Переход с прежнего места дислокации английской группы коммандос на целых четыре мили дальше от железнодорожного моста через Гаронну первоначально не был запланирован, и поэтому, существенно увеличив расчетное время, чуть не поставил под сомнение так удачно начавшуюся операцию. Однако быстрые и решительные действия Дэвида Паркера спасли положение. До времени подхода поезда оставалось еще сорок минут, а уже вся группа в полной боевой готовности заняла свое исходное положение по обеим сторонам железнодорожного пути и ждала лишь сигнала своего командира, чтобы немедленно приступить к действиям.

Согласно боевому приказу, коммандос, под непосредственным руководством Паркера, должны были ворваться в почтовый вагон сразу же после остановки поезда, уничтожить имеющуюся там охрану, захватить ящики с документацией и немедленно, прямым путем, возвратиться на бронекатер. Следовавших в вагоне гражданских лиц, то есть японцев, и начальника охраны предписывалось захватить по возможности живыми и в кратчайший срок отправить в ожидавшие на побережье Бискайского залива бронекатера. Оттуда они, вместе со всеми членами коммандос, должны были быть переправлены на дрейфующий далеко в океане крейсер «Честерфилд».

Был густой туман, и шедший на малом ходу поезд, опасаясь напороться на пасшиеся поблизости стада животных, методически, через короткие промежутки времени, подавал громкие сигналы. Все это в значительной степени облегчило поджидавшим с двух сторон насыпи группам коммандос в точности реализовать свой замысел. Едва послышался треск петард, группа захвата, не дожидаясь полной остановки поезда, с обеих сторон бросилась к почтовому вагону. Для верности сам Дэвид Паркер, ворвавшись в тамбур, сорвал стоп-кран, и поезд был вынужден остановиться.

Операция длилась всего несколько минут. Никакого сопротивления со стороны охраны и сопровождения секретного груза, в сущности, не последовало. Услышав, что требуют от них ворвавшиеся к ним в вагоны солдаты, они тут же показали им местонахождение замаскированных ящиков и даже помогли захватчикам снять их со стеллажей вагона. Лишь два эсэсовца из охраны пытались было открыть огонь из своих «шмайсеров», но они тут же были пристрелены. В завязавшейся короткой перестрелке получил ранение в плечо обер-штурмбаннфюрер… Все четверо оставшихся в живых охранников и оба сопровождавшие груз японца были взяты в плен. Всё — и драгоценный груз, и пленных — доставили к месту назначения и в срок.

Прибыв на борт ожидавшего возвращения коммандос, курсировавшего вдали от берега фламандского крейсера «Честерфилд», капитан-лейтенант Паркер узнал, что командир крейсера коммодор Арчибальд Криппс получил новое весьма срочное задание Адмиралтейства. Во исполнение изменившейся задачи он приказал командиру фрегата «Мальборо» капитану 2-го ранга Артуру Ванситарту принять на борт пленных с захваченной документацией и полным ходом следовать в порт Плимут, имея в составе своей группы также два бронекатера, которые были обязаны сопровождать корабль в роли боевого эскорта вплоть до прибытия к месту назначения.

Затем командир фрегата (надо сказать, немало понервничавший в ожидании исхода проводившейся коммандос операции) с видимым облегчением отдал остальные необходимые распоряжения, и, пополнив баки прибывших катеров горючесмазочными материалами, флотилия во главе с фрегатом взяла курс на оговоренный адмиралтейской шифровкой порт Плимут.

Огибая мыс Сен-Матье, корабли в упор наткнулись на отряд немецких субмарин, вышедших на патрулирование побережья. Нисколько не смутившись происшедшим, сэр Артур Ванситарт приказал набрать полный ход, и, отстреливаясь всеми калибрами орудий, корабли благополучно вышли на ранее взятый курс. Выпущенные с немецких лодок торпеды не достигли цели, пройдя буквально в нескольких метрах от носа и кормы искусно маневрировавшего фрегата. Мало того. Следовавший в кильватере за «Мальборо» бронекатер, открыв огонь из крупнокалиберных пулеметов, сумел нанести шедшей в надводном положении немецкой субмарине существенные повреждения. Это стало известно потому, что сигнальщик подводной лодки просемафорил своему командиру отряда: «Потерял ход, имею существенные пробоины в корпусе, разрешите уход на базу».

Оторвавшись на достаточное расстояние от преследовавшей их подводной армады, командир фрегата «Мальборо» сказал с облегчением стоявшему рядом помощнику:

— Кажется, мы нарвались на «волчью стаю». Здесь в этих водах, они нас никак не ожидали… В противном случае мы с вами уже кормили бы рыб…

…Получив захваченные документы в свое распоряжение, эксперты Интеллидженс сервис и Адмиралтейства прямо в здании службы санитарного карантина принялись за их изучение. Взятых в плен эсэсовцев, после предварительного допроса, отправили в лагерь военнопленных. Японцев пока оставили на месте под охраной. В результате тщательного изучения технической документации и длительных разговоров с захваченными в плен японцами, возглавляемые сэром Вильсоном эксперты Адмиралтейства пришли к неутешительному выводу: захваченные первоначальные наброски чертежей ФАУ-1 никакой научной и технической ценности не имеют, а столь тщательно спланированная Адмиралтейством и службами Интеллидженс сервис и так удачно осуществленная операция не стоит и выеденного яйца. Со всей очевидностью напрашивался вывод, что попавшие в руки англичан немецкие чертежи — не настоящие, другие же, подлинные чертежи отправлены, вероятно, на японской субмарине и совершенно иным путем. Вильсон приказал еще раз, для верности, просмотреть все документы. Вновь пересмотрены были все бессистемно, ворохом лежавшие в ящиках бумаги. Увы! Сомнений не было. Захваченная документация — это всего лишь копии чертежей давно устаревших, времен первой мировой войны, дизельных субмарин и одни из первых моделей эскизного характера ракет ФАУ-1. Эксперты Интеллидженс сервис и представитель Адмиралтейства сэр Гарри Вильсон, каждый по своим каналам, немедленно доложили непосредственному начальству о результате закончившейся операции. Те, в свою очередь, проинформировали премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля.

— Все ясно, — сказал, ознакомившись с донесениями, Черчилль. — На этом этапе немцы нас околпачили, но не нужно терять присутствия духа. Необходимо немедленно предпринять дополнительные, самые энергичные меры по розыску чертежей.

Собрав в своей загородной резиденции ближайших помощников из числа руководства разведывательных служб и соответствующих отделов Адмиралтейства, премьер-министр, не без иронии и яда, настоятельно рекомендовал им заняться наконец настоящим делом.

Настоящие чертежи, решили участники совещания, должны находиться на одном из морских транспортов (на корабле или подлодке — точно это не было известно), который наверняка уже отправлен из какого-либо французского порта. Немедленно установить, на каком именно транспорте движется в настоящий момент интересующий всех груз, захватить его — таково было новое задание Черчилля.

Начали с очередных, более тщательных допросов взятых в плен эсэсовцев. Убедившись, что они и в самом деле ничего не знают, окончательно их изолировали и принялись как следует за представителей машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё». После скрупулезного и всестороннего допроса пришлось признать свою неудачу, и здесь стало окончательно ясно, что японцы использовались в отвлекающем маневре — в транспортировке псевдочертежей на псевдо-ФАУ — всего лишь в роли подсадных уток, на которых английские спецслужбы и клюнули.

Произошло обычное в разведывательной работе одурачивание визави, ловко проделанное отделом внешнеполитической разведки РСХА под непосредственным руководством бригадефюрера Шелленберга.

Вскоре после совещания в резиденции Черчилля в Адмиралтействе пришли к выводу, что подлинная техническая документация отправлена все-таки из испанского порта и на подводной лодке. Всем кораблям, субмаринам английского флота, пребывающим в местах по всему предполагавшемуся маршруту следования японской подлодки, от берегов Пиренейского полуострова, вокруг Африки и по Индийскому океану до Сингапура, были разосланы шифровки, в которых строго предписывалось организовать досмотр всех судов любых стран, какие только могут встретиться на этих широтах в течение текущего месяца.

Для большей надежности новой операции Уинстон Черчилль решил также воспользоваться услугами Яна Христиана Смэтса — премьер-министра Южно-Африканского Союза, доминиона, входившего в британскую политическую систему. Ян Смэтс каждый раз назначался премьер-министром этого доминиона, когда у их величеств королей Великобритании, Георга V или Георга VI, наступали тяжелые времена. Первый раз премьерство Смэтса длилось с 1919 по 1924 год, а затем повторилось с 1939 по 1948 годы включительно. Но к помощи его Уинстон Черчилль захотел прибегнуть не по этой причине. Все дело в том, что Смэтс был не только премьер-министром. С 1941 года он стал также фельдмаршалом английских вооруженных сил. Проводя политику оголтелого апартеида — «раздельного проживания рас», Ян Смэтс принял активное участие в выработке Устава Лиги Наций, упорно отстаивая выдвинутую им идею мандатной системы, системы, обеспечивавшей развитым капиталистическим странам узаконенный грабеж населения подмандатных территорий со всеми вытекающими отсюда последствиями. В свободное от государственных забот время Ян Смэтс увлекался философией, причем до такой степени серьезно, что сумел стать основоположником известного в политико-философских кругах холизма, рассматривавшего мир как результат творческой эволюции, направляемой нематериальным «фактором целостности». С точки зрения здравого смысла трудно представить что-либо более реакционное и путаное, чем это учение, однако и на этом поприще южноафриканский фельдмаршал вошел в историю наук как философ, создавший свою, не лишенную оригинальных черт мировоззренческую концепцию.

Надо сказать, что в части своих ученых занятий он еще к тому же положил начало своего рода традиции, живущей до наших дней, ибо и в наше время премьер-министр того же государства, но уже называющегося иначе — Южно-Африканская Республика, Питер Бота, тоже философ, во всех отношениях является достойным преемником своего духовного отца Яна Смэтса.

В целом не разделяя философских взглядов Яна Смэтса и будучи в основном прагматиком-материалистом, Уинстон Черчилль тем не менее считал, что в некоторых вопросах политики на него, Яна Смэтса, положиться можно. Сэр Уинстон Черчилль, потомок герцога Мальборо — в далеком прошлом английского государственного деятеля и полководца — был весьма удачливым политиком. Выходец из старинной британской аристократии, он всю свою жизнь верой и правдой служил ее интересам.

До того как стать премьер-министром Великобритании, Черчилль успел побывать в разных политических партиях и на разных административных и государственных постах самого высокого ранга. Успешно возглавляя одно за другим разные ведомства, он в политических кругах считался одним из столпов английской короны, и, надо отдать должное ему, надежно подпирал ее всеми возможными и доступными средствами.

Политическую свою карьеру Черчилль начал еще будучи либералом с должности министра внутренних дел. Затем последовал ряд новых высоких назначений, и прежде чем подняться на вершину власти, он успел побывать во главе всех военных министерств.

Ко времени событий, речь о которых пойдет ниже, он, как и положено потомственному аристократу, твердо стоял на позициях консерваторов, тори, чья партия еще со времен своего возникновения, в конце 70-х годов XVII столетия, всегда активно защищала интересы английской земельной аристократии и высшего англиканского духовенства.

На протяжении всей своей государственной деятельности проводя традиционную английскую политику «Разделяй и властвуй», Черчилль всегда любил половить рыбку в мутной воде межпартийных разногласий, не только внутри страны, но и на международной арене. Являясь ярым антисоветчиком, он неоднократно организовывал различные «походы» против первого в мире социалистического государства. Однако после начала второй мировой войны Черчилль вынужден был пойти на союз с СССР в рамках стран антигитлеровской коалиции. Тем не менее, чтобы обескровить Советский Союз, ведущий в те годы войну против гитлеровской Германии по существу один на один, он всячески препятствовал открытию второго фронта в Европе. И даже после совместного победоносного завершения войны Черчилль не мог расстаться со своей идеей — об использовании против СССР англо-американских войск вместе с недобитыми Советской Армией частями и соединениями гитлеровского вермахта. Был он также и одним из закоперщиков пресловутой «холодной» войны, назвав в своей речи в Фултоне Советский Союз врагом всех наций, говорящих на англосаксонском языке.

Там, в Фултоне, в марте 1946 года, речь Черчилля слушал президент США и классовый единомышленник английского консерватора — американский «демократ» Гарри Трумэн, тот самый, который в августе 1945 года дал приказ сбросить атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки.

Даже потерпев поражение на выборах в 1945 году и временно потеряв власть, Черчилль с еще большим рвением продолжал твердить, что-де лучше его никто не сможет заботиться о благе Великобритании. Ему принадлежит крылатая фраза, что якобы он «не собирается председательствовать при распродаже Британской империи».

Политик лицемерный и коварный, Черчилль в достижении своих целей не останавливался ни перед чем. Одним из его средств была самая беззастенчивая и грубая лесть в отношении всех, кого он считал своим временным союзником.

Вот и теперь, почувствовав необходимость в поддержке Яна Смэтса, Уинстон Черчилль направил ему следующую, в высшей степени льстивую радиограмму, в которой говорилось:

«Дорогой друг!

Я обращаюсь к вам как к непоколебимому слуге его величества короля Великобритании Георга VI. Только вы, пользующийся лично у меня непререкаемым авторитетом и беспредельным уважением, сможете оказать услугу, неисполнение которой в ближайшем будущем может выбить нас с наезженной военной колеи. Суть заключается в следующем:

Гитлер решил передать микадо чертежи ФАУ-1, и, по неполным данным, техническая документация на эти ракеты может быть переправлена только морским путем. Не исключено, что эти материалы могут быть отправлены как подводной лодкой крупного класса, так и надводными судами в виде небольшого военного корабля типа эсминца или фрегата, хотя, по предположениям наших специалистов, в крайности будут использованы также и моторизованные рейдеры.

С получением настоящего послания прошу вас, господин фельдмаршал, предпринять все возможные меры, чтобы не допустить прохода кораблей с важными чертежами в собственно японскую метрополию.

О принятых мерах прошу уведомить меня незамедлительно.

Если вам будет сопутствовать удача, в целях большей безопасности направьте захваченную документацию лучше всего субмариной в один из английских портов западного побережья Великобритании.

Да хранит вас бог!

Черчилль, премьер-министр».

На следующий день фельдмаршал Смэтс конфиденциально пригласил в свою резиденцию в Претории членов правительства — лидера националистической партии и командующего военно-морскими силами доминиона.

Вначале он дал почитать им радиограмму Черчилля и попросил их высказать свое мнение. Но оба почему-то молчали. Видно было по всему, что поставленная Черчиллем задача явилась для них полной неожиданностью.

— Так что же следует нам предпринять? — спросил их еще раз Смэтс.

Переглянувшись между собой и пожав плечами, присутствующие прямо признали, что данный вопрос их застает врасплох и что ответить на него они не в состоянии. Такой позицией своих подчиненных Смэтс остался недоволен. Ему показалось, что они попросту уходят от ответственности и всю тяжесть принимаемого решения хотят взвалить на своего премьера.

Игра в молчанку затягивалась, и тогда слово взял сам Ян Смэтс. Он сказал, что вовсе не собирается для этого борова Черчилля таскать каштаны из огня собственными руками. Судя по выражению лиц здесь присутствующих, не собираются этого делать и они. Тем более, что надо понимать, чем в системе Британской империи является возглавляемый им, Смэтсом, доминион — главный поставщик на мировой рынок металлов платиновой группы и алмазов промышленного применения, кладовая таких редких металлов, как ванадий, сурьма и титан. Кроме того, в недрах Южно-Африканского Союза хранятся неисчерпаемые запасы хромовой и марганцевой руды. Военная промышленность, как всем хорошо известно, без всего этого обойтись не может. Отсюда вытекает, что чем больше будут воевать Великобритания и США против Японии и Германии, тем больше это на руку им, деловым людям доминиона. Приток капиталов в горнорудную промышленность со стороны антигитлеровского блока все время будет иметь тенденцию к росту, но это всего лишь одна, экономическая, сторона дела. Не следует забывать и о политической, а вернее, расовой стороне вопроса. Здесь их местные, африканские концепции входят в прямое противоречие с теми, что провозглашены официальными лицами разных стран антигитлеровской коалиции.

— А это значит, — сказал в заключение Смэтс, — что искать этот самый корабль или субмарину нам, господа, ни к чему. Быть может, упуская эти самые чертежи туда, в Японию, мы этим самым хоть в какой-то степени можем расплатиться за оккупацию Капской колонии в 1806 году, а затем республики Трансвааль и Оранжевой… Да и вообще… Английский доминион Южно-Африканский Союз как таковой — это тоже звучит, господа! Пора в обозримом будущем и нам называться Южно-Африканской Республикой, а поэтому ослабление британского льва для нас является одной из первоочередных задач… С вашего разрешения, господа, я уже подготовил шифрограмму. Вот ее текст:

«Его превосходительству сэру Уинстону Черчиллю.

Подтверждая получение вашей телеграммы в мой адрес по поводу организации поисков и последующего задержания надводного корабля или субмарины зпт следующих курсом к японским островам зпт сообщаю следующее двоеточие с моей стороны командующему военно дефис морскими силами Южно дефис Африканского Союза дано строжайшее распоряжение об организации тщательного патрулирования отрядами надводных кораблей среднего и легкого классов тчк Это будет производиться на встречных курсах одновременно с Кейптауна и Дурбана при условии захода для взаимного обмена информацией их между собой в Порт дефис Элизабет тчк

Для более полного успеха в выполнении вашего приказа командующему морской авиацией приказано выслать летающие лодки с целью обследования морской акватории зпт прилегающей к побережью и ограниченной точками по трассе на траверзе указанных выше портов тчк Обращено особое внимание на возможное прохождение вражеских кораблей при огибании мысов Доброй Надежды и Игольный тчк

Каждому командиру зпт офицерам и командам кораблей за поимку или уничтожение вражеского судна назначена денежная премия в размере ста тысяч рэндов тчк По мере поступающей информации вы будете извещаться незамедлительно тчк

Смэтс, премьер дефис министр Южно дефис Африканского Союза зпт фельдмаршал Великобритании тчк».

— Браво, господин Смэтс! — воскликнул командующий военно-морскими силами Южно-Африканского Союза. — Такого хода не ожидали от вас даже мы, ваши старые и настоящие друзья! В вашем лице будущая Южно-Африканская Республика обретет твердого и последовательного защитника интересов африканеров!

— Да, господа! И все же для собственного более убедительного реноме издайте по родам войск соответствующие приказы и копии их вышлите в адрес английского Адмиралтейства. Они лягут на сердце нашего друга Уинни как целительный бальзам — когда ему о них срочно донесут. Сегодня же соберите командиров летучих морских отрядов, а также доверенных летчиков морской авиации и дайте в устной форме инструктаж с тем, чтобы они ни в коем случае не удалялись дальше территориальных вод и соответствующего им воздушного пространства. Скажите прямо, что нам нужно выполнить приказ Черчилля. Остальное — они сами поймут!.. С богом!

Сказав это, Смэтс стремительно встал с места, давая этим понять, что разговор закончен, На прощанье, пожимая руки уходящим, он добавил: «Жаль, конечно, что в угоду английскому премьеру мы содержим в лагере для профашистских элементов нашего уважаемого соотечественника господина Балтазара Форстера. Если бы можно было его подключить к выполнению этой операции, он бы ее провалил в наилучшем виде…»

Тут же не медля Смэтс вызвал адъютанта полковника Майкла Гибсона и воркующим старческим голосом приказал ему выяснить, как содержится в лагере мистер Форстер и не имеет ли он в чем-либо нужды. А выходящие в этот момент из кабинета единомышленники фельдмаршала сочувственно качали головами, сокрушаясь по поводу временных превратностей судьбы, выпавших на долю их приятеля.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Отправка чертежей и предпринятые обеими сторонами прямо противоположные меры

Посланный в объезд Мадрида, по замыслу Шелленберга и Фукуды, почтовый вагон теперь уже постукивал своими колесами в последние рельсовые стыки перед тем, как прибыть на железнодорожную ветку порта города Кадиса, находящегося в самой южной точке франкистской Испании. Еще в Берлине облаченный в униформу почтового служащего штурмбаннфюрер Готфрид Карл Грубер с нетерпением ожидал, когда же остановится поезд.

Кадис был конечным пунктом поездного маршрута, поэтому обмен почтовыми отправлениями здесь производился не сразу. И только лишь когда высадившиеся из вагонов пассажиры разбрелись со станции кто куда, багажный вагон с паровозом отцепили от основного состава и погнали в тупик, где находился пакгауз почтового ведомства.

Старший проводник вагона, не ожидая обмена почтой, лишь наблюдал, как его вновь испеченные коллеги в быстром темпе разгружали запечатанные наглухо картонные ящики и укладывали их на подъехавший грузовик. Он был, видимо, где-то арендован, так как на бортах никаких знаков, свидетельствовавших о принадлежности его к службе Красного Креста, не просматривалось.

Всеми работами по разгрузке и погрузке ящиков руководили все тот же герр Циммерман (так представился накануне рейса почтовикам штурмбаннфюрер Готфрид Грубер) да еще приехавший на автомобиле какой-то дон Родригес, который из-за черных как смоль бакенбардов и пышных усов внешним видом своим походил, пожалуй, больше на опереточного артиста, чем на официальное должностное лицо.

Погрузив, наконец, ящики с каким-то неизвестным им всем, секретным грузом, эсэсовцы вернулись в почтовый вагон и только теперь почувствовали облегчение. Еще задолго до погрузки в машину секретного груза дон Родригес на отличном немецком языке назвал пароль штурмбанфюреру Груберу, который при знакомстве с ним также отрекомендовался работником правительственной фельдсвязи — герром Циммерманом. Затем он предложил дону Родригесу собственную процедуру передачи опломбированных сургучными печатями картонных ящиков.

После несущественных, взаимных препирательств о порядке сдачи груза новоиспеченный герр Циммерман в присутствии столь же фальшивого дона Родригеса вновь все пересчитал и потом еще сверил по цифровой описи, после чего затребовал от получателя уже заготовленный им акт приемки, который тут же тщательно сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман своего форменного кителя.

На прощанье дон Родригес с заметным саксонским акцентом не без зависти пожелал герру Циммерману счастливого возвращения в рейх. Сам же, не задерживаясь ни на минуту, укатил на грузовике, вместе со всеми этими проклятыми ящиками, доставившими штурмбаннфюреру по пути следования столько беспокойства и, как показалось ему после завершения всех дел, лишних и необоснованных треволнений.

Закончив приемосдаточную процедуру и зайдя обратно в вагон, Готфрид Грубер приказал одному из эсэсовцев заварить ему крепкий кофе и только после этого решил для большей безопасности добираться домой вместе со всей командой. Да еще, подумал он, нужно не забыть при въезде на территорию рейха дать каждому эсэсовцу по трое суток отпуска, что, в случае удачного конца операции, было разрешено вышестоящим начальством.

Нещадно дымя малоотработанным соляровым маслом, грузовой автомобиль марки «бюссинг» с наращенными бортами, специально оборудованный для перевозки легковесных материалов, направился в порт.

В кабине грузовика, рядом с водителем, сидел дон Родригес. Небрежно развалясь на сиденье, он явно расслабился, отдыхал и как-то даже самому себе иногда улыбался. При подъезде к боковым воротам, ведущим к дальнему пирсу, дон Родригес, едва высунувшись из кабины, подал знак, и по всей видимости поджидавшая охрана тотчас пропустила его с машиной.

У крайнего кнехта их уже ожидал портовый катер карантинной службы, с полуспущенным кормовым флагом Международного Красного Креста. Грузовик буквально впритык подъехал к корме катера, и все тот же дон Родригес распорядился, чтобы поторопились с разгрузкой. Невесть откуда вынырнули матросы, мигом перегрузили ящики с машины в трюмное помещение катера. Дон Родригес сунул в окно шоферу несколько крупных купюр и резко махнул рукой, показывая направление, в котором грузовик должен убираться восвояси.

Грузовик этот, который дон Родригес арендовал «слева», принадлежал интендантской службе подразделения пограничной стражи, в чьи обязанности входили охрана и пропускной режим по надзору за членами судовых команд и редких во время войны цивильных пассажиров, а также других лиц весьма подозрительных контингентов, постоянно прибывающих и отплывающих через порт Кадис во все концы света.

Спустившись в трюмное помещение катера, дон Родригес собрал матросов сразу всех вместе и воодушевленно сказал:

— Сеньоры! Вы добросовестно сделали свое дело, и я вами доволен! Вот вам за проделанную работу по двести песет, и все вы до восьми утра свободны. Завтра мы с вами этот груз доставим на прибывающую сюда ночью английскую шхуну. Если с погранстражей и таможней все обойдется, хозяин, который подождет нас на рейде, подкинет нам еще две тысячи песет.

Эти слова матросы встретили возгласами шумного одобрения и чуть ли не криками «виват!», однако дон Родригес, подняв кверху руку и при этом состроив на лице недовольную мину, вовремя пресек излишние излияния чувств. Выпроводив матросов, по случаю успешного завершения первой части программы дон Родригес достал из маленького судового шкафчика виски, налил полную рюмку и залпом выпил.

В эту минуту он явно гордился самим собой: похоже было на то, что ответственнейшее поручение высших руководителей рейха выполняется безупречно. Правда, в глубине души дон Родригес все же немного побаивался, как бы этим детям моря не показалась подозрительной столь высокая плата за проделанную ими в сущности пустую и почти мгновенную работу. Но виски сделало свое дело, и Родригес пришел в хорошее расположение духа, Уже у себя в каюте, сидя на полужестком диване за привинченным к полу столиком, он все еще продолжал думать о проведенной им акции и вновь остался доволен тем обстоятельством, что грузовик для транспортировки ящиков он сумел нанять на стороне. Из-за этого, правда, у него возникли некоторые непредвиденные расходы, но зато в смысле сохранения строгой секретности было гораздо лучше, ибо позволило избежать излишних вопросов и догадок его излишне любопытных подчиненных и коллег.

Да, конечно, это вне сомнения, еще раз сказал себе Родригес, чужой грузовик подвернулся ему под руку весьма кстати.

И все же именно в этой, казалось бы незначительной, частности проделанной им работы весьма довольный собой Родригес глубоко ошибался. Именно с этого момента и начался непредвиденный провал операции, которую так тщательно и, казалось бы, столь блестяще подготовил Шелленберг.

В тот самый момент, когда дон Родригес заканчивал беседу с матросами, шофер Мигель Гомес гнал свой «бюссинг» за город и торопился так, что не разбирал дороги. При выезде за черту города его чуть было не задержал полицейский, но скорость нарушителя была так велика, что блюститель правил уличного движения не успел даже поднять жезл, а только, глядя вслед подпрыгивающим по мостовой задним колесам машины, присвистнул и подумал про себя: «Еще один кандидат на тот свет! И куда так торопятся люди?»

Тем временем Мигель Гомес, проехав от города приличное расстояние, проскочил один за другим два крутых поворота, съехал с шоссе и устремился к видневшейся вдали роще. Укрыв «бюссинг» в густых зарослях желтой акации, Мигель бегом помчался к горе, высившейся невдалеке от опушки рощи, с большим усилием откатил в сторону круглый камень и достал из тайника портативную рацию…

Теперь, возвращаясь к машине с небольшим металлическим ящиком в руке, Мигель не торопился. Осмотревшись по сторонам, он подсоединил рацию к аккумулятору автомобиля, набросил антенну на ближайший куст акации, сел в кабину и достал спрятанный в дверцах машины шифровальный блокнот…

Несколько минут спустя он послал в эфир телеграмму.

«Лондон зпт отдел Европа зпт Доктору

Сегодня мною завезены в порт тринадцать мест груза в картонной упаковке и сгружены на катер карантинной службы тчк Их сопровождал главный врач этой службы дон Родригес зпт он же обер-штурмбаннфюрер Рихард Вайсман тире резидент германской разведки на юге Испании тчк Считаю зпт что ваше задание зпт данное мне позавчера зпт выполнено тчк О времени выхода за пределы порта этого груза сообщу дополнительно тчк Вероятнее всего сегодня ночью он будет переправлен на субмарину или надводный корабль зпт находящийся в море тчк.

Ц-159».

Передав шифровку, Мигель Аугусто Гомес собрал рацию, отнес ее в тайник и направил свой «бюссинг» обратно в город. Теперь, казалось бы, можно было подумать и о заслуженном отдыхе. Однако, загнав машину в гараж, Гомес лишь наскоро перекусил в небольшом припортовом ресторанчике и, захватив с собой еще пару бутылок мадеры, отправился в порт, в его коммерческую часть, куда вольнонаемный работник морской пограничной стражи Мигель Гомес имел круглосуточный пропуск.

Медленным шагом войдя в проходную, он приблизился к знакомым стражникам и попросил стакан, чтобы утолить жажду. Затем, откупорив бутылку мадеры, он по очереди поднес стражникам, а остатки вина выпил сам.

Болтая о пустяках, Гомес навел справки о сменах якобы для того, чтобы в ближайшее время завезти продукты, затем, выйдя из проходной, медленно поплелся вдоль набережной, внимательно вглядываясь в суда, причаленные вдоль пирсов. Наконец в надвигающихся сумерках он увидел то, что искал. Оставаясь на приличном расстоянии от стоянки карантинного катера, Мигель Гомес заметил, что кто-то уже отвязывает с кнехта швартовы.

«Значит, я успел вовремя», — подумал Гомес и перевел взор на уходящую вдаль гладь моря. Там, почти у горизонта, маячили дрейфовавшие под парами корабли испанской береговой охраны. «Организовано что надо. Вот уж не ожидал, что в этом будет замешан сам каудильо Франко», — опять подумал Гомес. Он подождал минут десять, пока отчалил катер, и, когда увидел, что тот набрал максимальную скорость, спокойно направился к выходу из порта.

Агент Интеллидженс сервис под номером Ц-159 Мигель Аугусто Гомес работал вот уже два года в Испании. Устроившись шофером на старый немецкий дизель «бюссинг», принадлежащий Кадисскому подразделению морской пограничной стражи, Гомес не уставал благодарить судьбу за большое везение. Его внедрение не обошлось без покровителя. По заданию Интеллидженс сервис им стал один из служивших в Испании португальских консулов — сокращенно Алвару да Силва. Полная его фамилия была такова, что длиною своей значительно превосходила немецкий марк-твеновский рельс. По поводу фамилии Алвару да Силва его сотрудники отпускали шутки, уверяя, что никто и никогда не назовет ее в должной последовательности — даже после двух бутылок андалузского хереса, а если уж попытаться сделать это к тому же в обратном порядке… то уж лучше застрелиться сразу.

Так вот этот-то знаменитый Алвару да Силва отрекомендовал Мигеля Гомеса, через своих высокопоставленных испанских друзей, как исполнительного и дельного автомеханика. Сам же Алвару да Силва был, так сказать, потомственный агент британской разведки. Когда в начале этого века его отец служил еще малозаметным клерком в португальском посольстве при дворе английского короля Георга V, он уже тогда за небольшую мзду выполнял некоторые весьма деликатные поручения своего руководства.

Дипломатом высокого ранга родитель Алвару да Силва так и не стал, но сумел передать ему, Алвару да Силва, свою, так сказать, семейную эстафету — не только на дипломатическом, но и на шпионском поприще.

Но вернемся, однако, к Гомесу. Мать его была родом из этих мест, говоря точней, родилась в небольшом городке Пуэрто-де-Санта-Мария, на андалузском побережье Кадисского залива.

Богатый английский коммерсант Джон Робертс Портер, бывая по делам в этих местах, приметил черноокую андалузку и после долгих переговоров с ее родителями увез ее в Лондон, и бывшая донья Изабелла Эспартеро стала английской миссис Портер. Родившийся вскоре мальчик, которого назвали в честь деда Артуром, унаследовал пылкий темперамент матери и холодный рассудок отца.

Стал разведчиком Портер-младший, можно сказать, случайно. Будучи уже выпускником весьма привилегированной частной школы, он однажды побывал в гостях у школьного товарища Гарольда — приемного сына сэра Франклина Куинси Мэрфи, как впоследствии оказалось, одного из руководителей Интеллидженс сервис.

И Гарольд, и его сводная сестра Кэтрин взахлеб рассказывали сэру Мэрфи о необычайных достоинствах их школьного друга Артура. В частности, они неумело передавали его импровизации о доведении разных людей, случайно попавших в нелепое положение.

И вот однажды, опираясь на трость, какой-то странной походкой сэр Мэрфи подошел к находившимся в гостиной детям и, усаживаясь в кресло, попросил Артура исполнить что-нибудь из своего пародийного репертуара. В ответ на это Артур попросил у сэра Мэрфи трость и тут же, пройдясь по гостиной, до такой степени наглядно и точно изобразил походку хозяина дома, что все подростки пришли в неистовый восторг. Улыбнулся и сам сэр Мэрфи.

Затем Артур показал, как пьяный бармен в конце вечера пытается налить себе и последнему, оставшемуся в баре клиенту стопку «на посошок». И это очень позабавило гостей, так же, как и сыгранное юношей кудахтанье курицы, снесшей яйцо, и манеры петуха, вздумавшего поухаживать за своей дамой. Больше смешить публику Артур, однако, не стал, поскольку почувствовал резкую перемену в настроении сэра Мэрфи и быстро сообразил, что в последнем случае он, Артур, явно переборщил. Понял его отказ выступать и хозяин гостиной.

У Франклина Мэрфи походка была действительно необычной. В молодости, еще будучи офицером в свите вице-короля Индии, он принял участие в респектабельной, пышной охоте, во время которой кто-то (быть может, даже по злому умыслу) всадил в его бедро заряд дроби. Здоровье свое Франклин Мэрфи поправил быстро, но вот нога его с тех пор сгибалась все хуже и хуже. И, делая шаг, перед тем как поставить ногу, сэр Мэрфи как-то очень уж неестественно, если не сказать смешно, ею покачивал. Пародирование именно этой особенности в походке хозяина дома ему и не понравилось в самом начале его встречи с молодежью, хотя он, хозяин, и старался не подать виду.

«Чертов мальчишка», — ругнулся про себя сэр Мэрфи. И хотя сыну своему сэр Мэрфи запретил дружбу с Артуром, на службе у себя он дал указание сотрудникам обратить особое внимание на молодого Портера. И когда Артур закончил школу, ему тут же предложили место в Интеллидженс сервис, согласовав, конечно, это предложение с отцом юного выпускника.

Проучившийся два года в специальной школе, в одном из графств близ Лондона, Артур Портер был сначала приставлен в качестве помощника к одному старому разведчику. Потом, по надобности, его перебросили в Испанию, где он Должен был «курировать» порт и город Кадис, включая окрестности и ближайшие участки морского побережья, а также выполнять другие поручения своего лондонского руководства…

Дальнейшие действия дона Родригеса ничего общего не имели с его пожеланиями, высказанными накануне команде. О том, как он объяснит им на следующий день исчезновение груза, Родригес и не думал. «В крайнем случае скажу, что шхуна пришла поздно вечером и потому пришлось обойтись без команды», — решил Родригес, подыскав, таким образом, оправдание своим действиям.

Продолжая сидеть в нижней каюте катера, Родригес сначала было потянулся за виски. Однако чувство долга перед фатерландом и фюрером пересилило это желание. «Дело, прежде всего дело! — мысленно приказал он себе. — Лучше уж выпью по возвращении».

Наступили сумерки. Выйдя на верхнюю палубу, Родригес взглянул на море, еще раз обернулся к порту и только после этого сошел с катера, чтобы отвязать швартовы. В этот момент и засек его Мигель Гомес!

«Ну, Рихард Вайсман, держись! — мысленно пригрозил ему Гомес. — Теперь, обер-штурмбаннфюрер, придется тебе сработать за всю команду катера». Вайсман тем временем стал у штурвала, запустил мотор и, прислушавшись к его ровному тарахтенью, на малых оборотах отчалил от пирса.

При выходе из акватории порта, после того как штормовой мол остался позади, Вайсман взял курс на зюйд-зюйд-вест и вышел в открытое море. Затем, дав «полный вперед» и приставив к глазам ночной бинокль, он увидел на горизонте корабли, которые вплоть до встречи с подводной лодкой должны были сопровождать в открытом море его катер. Вайсман удовлетворенно хмыкнул в штормовку: все шло в точности так, как было предусмотрено Шелленбергом, по его договоренности с представителями военно-морских сил Испании, а точнее, с благословения самого каудильо Баамонде Франсиско Франко!

Слева и справа параллельными курсами его вели два бронированных катера сторожевой охраны, которые с полным набором хода тут же ощетинились поднятыми вверх стволами крупнокалиберных пулеметов и кормовых пушек.

Несколько левее, примерно в десяти кабельтовых от испанского сторожевика, на фоне мартовского неба выделялся, правда не совсем ясными очертаниями, еще и эсминец, набиравший ход прямо по курсу.

Примерно через полчаса хода катер лег в дрейф, что немедленно сделали и сопровождавшие его корабли, и обер-штурмбаннфюрер Вайсман через бинокль ночного видения стал смотреть в морскую даль. Обшарив напряженными глазами весь горизонт, он обнаружил, справа на вест, в волнах Атлантики покачивающуюся в надводном положении японскую субмарину. Всматриваясь в черную гладь безбрежного океана, немецкий резидент опытным глазом отметил, что подводная лодка лежала в дрейфе, но в то же время находилась в строго согласованной точке.

Такого положения судна, Вайсман это знал, можно добиться лишь в результате искуснейшего исполнения дрейфа, с учетом воздействия ветра, волн и течений. Хотя, чтобы удерживать лодку в нужной точке без якоря, на ее борту, наверное, была установлена система динамического позиционирования, которая по сигналам, опущенным в воду на глубину двух гидроакустических буев, определяла отклонение судна в отношении засеченного неподвижно стоящего предмета. Обрабатывая эти данные, подруливающие устройства автоматически давали команду подводной лодке на удержание в заданной точке моря.

Подходя на малых оборотах к подводной лодке., Рихард Вайсман старался держать штурвал прямо к судовому мостику, смутно выделявшемуся на линии горизонта, по сравнению с будто бы притопленным в море остальным корпусом субмарины, Тем временем катера негласного сопровождения, выделенные по распоряжению самого каудильо, как бы веером расходящимися курсами разошлись в стороны и чуть позже пристроились к эсминцу в кильватер.

Перемигнувшись фонариком с подводной лодкой, обер-штурмбаннфюрер стал полукругом заходить с наветренной стороны, чтобы как можно быстрее причалить к субмарине. Ловко брошенный швартов с кошкой на конце чуть было не зацепил штурвал катера, отчего отшатнувшийся резко в сторону Вайсман непроизвольно дал возможность своему судну рыскнуть по курсу. Вскоре спрыгнувшие с подводной лодки матросы вплотную подтянули катер к металлическим сходням судового мостика.

Внезапно появившийся, как из глубины океана, японский офицер быстро спрыгнул на сходни и в сопровождении матроса, подсвечивающего ему дорогу специальным фонариком, направился к штурвалу катера, где его уже поджидал Вайсман.

Обменявшись паролями, а потом и рукопожатиями, при ярком электрическом освещении, они с неподдельным интересом уставились друг на друга. Слегка усмехнувшись, имея в виду столь необычно сложившиеся обстоятельства, Рихард Вайсман тут же сообщил командиру японской подводной лодки капитану 2-го ранга Юкио Коно, что секретные чертежи находятся в полном порядке, то есть в опечатанном виде, и их теперь можно перегружать для дальнейшей транспортировки к месту назначения. Проверив лично еще раз пломбы на каждом из тринадцати ящиков, Юкио Коно, не снимая плаща, сел за стол и написал расписку в получении груза. Принимая этот документ, обер-штурмбаннфюрер вежливым тоном напомнил японцу, что, во избежание возможных недоразумений, подпись необходимо заверить корабельной печатью. Юкио Коно тут же выполнил эту просьбу.

Затем в порядке гостеприимства капитан пригласил Рихарда Вайсмана на подводную лодку — выпить по чашечке подогретого сакэ (в честь встречи таких прекрасных союзников, улыбаясь, сказал он). Но, сославшись на недостаток времени, Вайсман, тоже с подчеркнутой вежливостью, от предложенного угощения отказался. Тогда, испросив разрешения, японец свистком вызвал дежуривших на лодке матросов, которые в одно мгновение перетащили весь груз к себе на борт.

Встреча союзников, однако, на этом не завершилась. Как только матрос, забравший последний ящик, скрылся в двери, обер-штурмбаннфюрер Вайсман сообщил Юкио Коно, где и когда его рейдер будет ожидать японскую субмарину. Загруженный продовольствием, соляром и пресной водой, рейдер ровно через десять суток будет находиться в пункте, который будет представлять собою вершину равностороннего треугольника, находящуюся в пятидесяти морских милях, где одной из сторон этого условного треугольника является географический отрезок между точками оконечностей мысов Доброй Надежды и Игольный.

В несколько торжественном тоне Вайсман добавил также, что все услуги ему, капитану рейдера, уже оплачены, деньги на припасы внесены еще ранее, все остальное не составит труда. На прощание обер-штурмбаннфюрер дважды назвал командиру японской субмарины пароль, необходимый для будущей встречи подводной лодки с рейдером.

Расставаясь, оба щелкнули каблуками и взяли под козырек, после чего японец улыбнулся, давая понять, что он прекрасно понимает, кто таков на самом деле этот дон Родригес — несмотря на его гражданское платье и всю прочую «испанскую» бутафорию. Рихард Вайсман понял, что где-то в чем-то, в какой-то, быть может, незначительной мелочи, он допустил просчет, рассекретил себя. Мысленно попрекнув себя за допущенную оплошность, но стараясь не подать виду, провожая гостя к легкому дюралюминиевому трапу, как ни в чем не бывало, дружески взял его под локоть.

Швартовы обер-штурмбаннфюрер отдал сам, так как в целях все той же маскировки резидент обязан был выступать сразу в трех лицах — матроса, штурвального и капитана судна; затем он малым ходом развернул катер и, ориентируясь по центральному портовому прожектору, лег на обратный курс. Теперь он, как бы сбросивши лишний груз, все более наращивал скорость, мчался к своей приписанной постоянной стоянке у крайне правого пирса порта. Причалив и вновь входя в роль официального лица карантинной службы, дон Родригес спустился в каюту, налил себе полный фужер коньяку и быстро его выпил.

И только теперь, усевшись на полумягком диване, он почувствовал напряжение, которое аккумулировалось в нем за последние сутки. Временами ему казалось, что напряжение это как бы уходило в землю, и в эти минуты наступало состояние какой-то опустошенности, ощущение было такое, что силы полностью оставляли его организм, выходили из него, как воздух из мяча.

Посидев так некоторое время, Вайсман закрыл на замок помещение штурманской рубки, сдал дежурному по пирсу принайтовленные швартовы катера и направился к себе домой.

Обитал он в течение последнего года недалеко от порта в довольно обширном коттедже, построенном в мавританском стиле, с фонтаном в центре небольшого дворика. Правда, фонтан этот был достопримечательностью в чистом виде декоративной, так как воды в нем никогда (но всяком случае, с момента поселения в коттедже дона Родригеса) не бывало: так, наверное, было лучше, скромнее и меньше привлекало внимание посторонних.

Жил в этом коттедже разведчик со своим радистом, носившим имя «сеньора Педро» и исполнявшим на катере должность карантинного врача-ординатора портовой санитарно-эпидемиологической службы. Надо сказать, в коттедже весьма регулярно появлялась их кухарка донья Мария, женщина уже в возрасте, тучная, но с обязанностями своими вполне справлявшаяся. Когда-то, в молодые годы свои, донья Мария была близкой подругой Педро, но со временем интимная сторона их жизни отходила все более на дальний план и наконец сошла на кет.

Дон Педро, он же Петер Фридрих фон Ротенберг, в свое время окончил медицинский факультет Геттингенского университета имени маркграфа Георга Августа. Обладание дипломом заведения столь престижного, основанного еще в первой половине восемнадцатого века, льстило честолюбию этого человека до такой степени, что, несмотря на секретный характер его основной работы, он иногда, за бутылкой любимого им хереса, позволял себе в открытую говорить о своей профессии врача. Весьма немаловажным для дона Педро было и то обстоятельство, что он имел некоторых родственников среди испанской аристократии. Жаль только, что из-за своей чрезмерной приверженности Бахусу он, дон Педро, почти утратил сколько-нибудь существенные с ними связи, что, разумеется, не могло не сказаться на его служебной карьере. Кончилось все тем, что дон Педро совсем лишился поддержки влиятельных бабушек, дядей и кузенов и вот теперь вынужден был влачить свое жалкое существование здесь, на самом краю света, в этом, как он выражался, паршивом Кадисе.

Итак, дон Педро, то бишь Петер фон Ротенберг, был, говоря проще, заурядным алкоголиком, да еще ко всему прочему и неудачливым картежником и, даже, получив довольно-таки доходное место карантинного врача, сумел наделать великое множество крупных долгов.

Львиную долю их помогли ему сделать его новоиспеченные друзья, в том числе такие, как обер-штурмбаннфюрер Вайсман, постепенно выкупивший все векселя, какие только ни выдавал ему и другим, в хмельном или трезвом виде, тогда еще бывший относительно молодым, подававшим большие надежды арцт герр фон Ротенберг.

И вот когда «доктор Петер» (так еще иногда величало его местное окружение) окончательно и бесповоротно завяз в своих бесчисленных долгах, Эрнесто Родригес стал предъявлять ему всего лишь пока только некоторые просроченные векселя и вынудил его дать особую подписку, коей тот, фон Ротенберг, обязывался верой и правдой служить внешнеполитической разведке Третьего рейха, возглавляемой бригаденфюрером Шелленбергом.

Явившись в свой коттедж, Родригес направился на другую его половину, которую занимал доктор Петер. Тот спал, сидя в кресле, после очередного обильного возлияния. Растолкав своего сотрудника, Родригес велел приготовить передатчик, а сам не мешкая принялся за составление шифровки — тем самым кодом, который был когда-то изобретен самим Гитлером и так ему всегда нравился. Эта радиограмма была направлена непосредственно в адрес начальника VI отдела РСХА бригаденфюрера Шелленберга. В ней сообщалось:

«Берлин тире Испанцу

Путешествие кузена зпт как и предполагалось вами зпт началось в исключительно благоприятных условиях тчк По основному варианту цель поездки достигнута зпт однако по запасному тире имеются потери в полном объеме тчк Родителям можно сообщить зпт чтобы дальнейшие заботы зпт за исключением первого угощения в дороге зпт ими были бы взяты на себя тчк Прошу разрешить доизрасходовать еще тысячу рейхсмарок или в соотношении одна к семидесяти по курсу валют на сегодняшний день тире семьдесят тысяч песет тчк Обоснование затрат будет представлено дополнительно расходными документами тчк

Моряк».

Выбор конкретного псевдонима Шелленберга обуславливался прежде всего обстоятельствами чисто географическими — тем местом, где проходили события, В странах Пиренейского полуострова и Латинской Америки он назывался Испанцем, в Азии — Капитаном, в Африке — Директором, в Северной Америке, в том числе Канаде, значился как Фермер. Такой принцип в наименовании резидента создавал определенные удобства при дешифровке: не надо было искать группу шифров и адресата — все уже таким образом сказано в самом обращении.

В расшифрованном виде радиограмма, адресованная Вальтеру Шелленбергу, выглядела следующим образом:

«На субмарину погружены тринадцать опечатанных ящиков секретных документов без каких дефис либо эксцессов тчк На второй маршрут зпт как и предусматривалось английским коммандос зпт произведено нападение тчк Участвовавшие в операции наши люди частично уничтожены зпт а остальные пленены противником тчк На южной оконечности африканского континента немецкий рейдер произведет дозаправку субмарины всем необходимым тчк Сообщите в генеральный штаб военно дефис морских сил Японии зпт что операция под кодовым названием кавычки Тени Ямато началась благополучно тчк Дальнейшая ответственность за сохранность материалов теперь возлагается на японскую сторону тчк».

Что касается просьбы к Шелленбергу о выделении дополнительных денежных средств в сумме одной тысячи марок, то Вайсман намеревался расходовать их на вознаграждение двух членов своей команды, а также радиста, дав каждому из них по двести рейхсмарок. Себе же он хотел оставить четыреста, что по валютному курсу составляло 28 тысяч песет.

А поскольку при передаче ящиков с чертежами он обошелся без наемной рабочей силы, сэкономленные таким образом деньги Рихард Вайсман окончательно решил оставить себе. Радисту, все тому же дону Педро, за оказанные им услуги он сначала наметил было ящик хереса, но в конце концов преподнес ему всего лишь бутылку, которой несчастный пьяница был, как всегда, рад. Будучи человеком по-крестьянски практичным, Вайсман прекрасно понимал, что обещанный Гитлером «тысячелетний» рейх — такая же химера, как и вечернее блюдо голодных «жареный лед». Поэтому, не мудрствуя лукаво, он с помощью испанских аристократов — родственников своего радиста — давно уже присмотрел расположенную между городами Херес-де-ла-Фронтера и Пуэрто-де-Санта-Мария в Андалузской низменности вполне подходящую для него ферму, которая по местным понятиям считалась превосходной.

Добротный двухэтажный в классическом мавританском стиле старинный дом, две рощи и плодовый сад, многочисленные хозяйственные постройки, конюшни и фермы для домашнего скота — таковы были эти воистину помещичьи владения. Примыкавшая почти вплотную к дому огромная роща сплошь состояла из маслиновых насаждений, другая, на полмили дальше, у самого устья реки Гвадалквивир, представляла собою десять гектаров, засаженных апельсиновыми, в летний зной гнущимися от золотых плодов деревьями.

Но особенно хорош был сам дом с открывающимся из купола угловой ротонды необыкновенным видом на Кадисский залив, на покачивающиеся на нем в лучах восходов и закатов рыбачьи парусники, над которыми всегда сновали крича вездесущие чайки.

Обер-штурмбаннфюрер Рихард Вайсман был вполне сознательным приверженцем Гитлера, но тем не менее полагал, что от этой своей верности он все-таки должен иметь хоть какую-то выгоду, то есть что-то урвать.

Таким в высшей степени прагматичным убеждениям Рихард был обязан прежде всего семейному воспитанию, а точнее — своему отцу Отто Вайсману, который еще на заре становления фашистского режима, в пенатах своих, в ютящемся у истоков Дуная Шварцвальде, вел с юным сыном неторопливые душеспасительные беседы. Несмотря на то, что родовая усадьба бывшего фельдфебеля времен первой мировой войны, бауэра Отто Вайсмана находилась в бесконечно мелком, ни на одной из карт рейха не зафиксированном городишке, он, бауэр Отто Вайсман, сумел стать весьма уважаемым, большим человеком и скопить средства, вполне достаточные для того, чтобы дать сыну хорошее образование.

Так вот, когда Рихард, заканчивавший последний курс медицинского института, приезжал домой на каникулы, старый Отто между разговорами о видах на урожай касался иногда и вопросов политики. Не возражая против вступления наследника (ради личных выгод!) в национал-социалистскую партию, он в то же время старался убедить его, что любой план завоевания мирового господства, как бы он ни был гениален, на поверку в конце концов всегда окажется блефом, сушей чепухой. Приводя исторические факты, известные всем еще со школьной скамьи, с воодушевлением проповедника, возраставшим в особенности после пары кружек пива с горячим аусбайном, Отто Вайсман настойчиво втолковывал своему отпрыску, что завоевание мирового господства не под силу никому и ни при каких, даже самых будто бы благоприятных для агрессора обстоятельствах. Все авантюры, предпринимавшиеся с этой неблаговидной целью, не удавались даже величайшим в мире, гениальным полководцам, таким, как Александр Македонский, Чингисхан и Наполеон, а уж о разных там иных, с черного хода проникших в историю проходимцах и прохиндеях, и говорить не приходится.

Не удастся это и теперь Гитлеру — уже хотя бы потому, что и общее технико-экономическое состояние рейха, да и численность его армий и вооружений далеко не соответствуют тем условиям, с которыми на осуществление подобной затеи можно было бы отважиться. Одна только чудовищная растянутость коммуникаций — эта кровеносная система всякой военной кампании, — свойственная одному лишь только Восточному фронту, чего стоит!.. Так что с какой стороны на затеянную Гитлером войну ни посмотри, а получается одно и то же. Получается так, что успеха ему не видать в любом случае, и в любом случае он обречен на жесточайшее поражение, на неминуемый и позорный крах.

Об этом же — о перспективах развязанной фашистами мировой бойни и о судьбах ввергнутого в нее немецкого народа — беседовали отец с сыном и в их последнюю встречу. И разговор этот врезался в сознание Рихарда Вайсмана глубоко и прочно, он постоянно помнил о нем и всегда старался иметь его в виду во всех своих делах и предприятиях.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Продолжение операции в морских условиях. Обоюдная «солидарность» и «преданность» союзников, обнаруживающиеся на каждой миле

Японская субмарина, предводительствуемая капитаном 2-го ранга Юкио Коно, с секретной технической документацией на борту, находясь в надводном положении, вышла в открытый океан и, увеличив ход до самого полного, легла на заданный курс.

Тщательно наблюдая за горизонтом, во время своей дневной вахты капитан Коно решился на применение одного новшества: дополнительно поставил на вахту, по два спереди и сбоку, не предусмотренных уставом матросов, которые через цейсовские двадцатипятикратные бинокли поминутно со всех сторон обшаривали морские дали.

Юкио Коно разрешил также выдачу двойной нормы сакэ тем вахтенным, которые первыми высмотрят на поверхности моря корабль или хотя бы еще какой-либо движущийся предмет. Во избежание встречи с каким-либо военным или гражданским судном, субмарина время от времени погружалась на перископную глубину и продолжала свое движение в подводном режиме…

Да, капитан Юкио Коно был превосходным штурманом и его приоритет в искусстве вождения судна давно и безоговорочно признал даже такой опытный моряк, как капитан-лейтенант Нобору Йосида, тот самый Нобору Йосида, который быстро и безошибочно мог определять положение судна по любой лоции, соответствующее точке нахождения корабля в «розе ветров», а температуру и скорость ветра называл, поднимая вверх смоченный слюной палец.

Основательнейшее свое морское образование и воспитание Юкио Коно получил еще в детстве, в ту пору, когда его, сообразительного, не по годам развитого мальчишку, брал с собою в дальние рейсы его отец, крупный судовладелец, весьма заботившийся о продолжении столь успешно начатого им дела и страстно желавший иметь достойного себе наследника. В своих совместных с сыном путешествиях Коно-старший стремился привить мальчику настоящую любовь к морю, умение в любых экстремальных условиях находить быстрые и единственно верные решения.

Тайфуны и смерчи, цунами и штормы, силою иногда до двенадцати баллов — вот та обстановка, в которой сын хозяина, находясь на каком-нибудь океанском сейнере или заурядном кавасаки, проводил каждый год свое каникулярное время…

Вот почему, зная, что встреч, хотя бы даже случайных и не опасных, в пути ему не избежать, Юкио Коно дал команду переходить на перископную глубину и, не останавливаясь, продолжать движение только вперед. Такая предосторожность, сказал он старпому, нужна для того, чтобы уйти от ненужных случайностей и тем самым лучше и безопаснее выполнить поставленную задачу.

Выйдя из Кадисского залива на океанский простор, капитан Юкио Коно лично проложил на морской карте курс субмарины и строго-настрого приказал, чтобы ни о каком, даже и малейшем, отклонении в сторону не могло быть и мысли.

Все возникшие было проблемы капитан Коно разрешил чисто по-морскому: решительно и враз. Превосходно зная морские лоции, предназначенные для судовождения, он взял за основу навигационную карту, дающую характеристику грунтов и рельефов дна, а также течений, приливов, магнитного склонения, и, точно рассчитав маршрут, сэкономил таким образом массу горючего.

Укрепив на стене боевой рубки океанические карты специального назначения, используемые военно-морским флотом, Юкио Коно старался направить субмарину сначала посередине сильного и холодного Канарского течения, полностью совпадающего по заданному направлению с проложенным им самим курсом подводного корабля.

Далее, идя вдоль западного побережья Африки, он употребил себе на пользу также попутные, но теперь уже теплые Гвинейское и Ангольское течения, что также обеспечило приличную экономию в горючем и электроэнергии. По скрупулезным подсчетам, сделанным им и старпомом (каждым в отдельности), цифры всей экономии энергоресурсов в среднеарифметическом количестве составили около восемнадцати с половиной условных единиц, исходя из первоначально предполагавшихся общих расходов.

Особо серьезное внимание капитан обратил и на места специфической навигационной опасности, всегда имеющейся у африканского побережья, и в особенности южнее экватора. Выходит, не зря ели хлеб картографы и гидрографы Страны восходящего солнца! Карты, составленные ими, были отменны во всех отношениях и отвечали самым высоким профессиональным требованиям, предъявляемым к такого рода пособиям, от точности которых, в сущности, зависела жизнь великого множества людей.

Юкио Коно понимал, что только жесточайшая экономия даст ему возможность успешно справиться с поставленной задачей. Вот почему он учел даже время нахождения субмарины в теплых попутных течениях, что дополнительно сэкономило электроэнергию для регенерации воздуха, обогрева и освещения субмарины.

Экономия и еще раз экономия всех ресурсов, необходимых для жизнедеятельности подводной лодки на таком пути, а также трезвый расчет лишь на собственные силы могут обеспечить стопроцентный успех операции. Ибо надежды на пополнение запасов с помощью рейдеров, учитывая неограниченную войну на море, весьма и весьма проблематичны, и их придется учитывать только в том случае, когда трасса прохождения снабжающегося судна находится под твоим личным контролем, хотя сбои в подобной обстановке также вполне возможны и ожидаемая помощь ко времени может не прибыть…

Так думал командир субмарины императорского флота Японии капитан 2-го ранга Юкио Коно, и, конечно же, в этих своих устремлениях и установках он был абсолютно прав. Прав был даже в тот момент, когда, оказавшись со своей субмариной в южном полушарии, он учел даже то, что на направление морских течений большое влияние оказывает сила вращения Земли, отклоняющая эти течения на севере вправо, а на юге влево.

Такие фундаментальные знания в морском деле капитан Юкио Коно заимел не случайно. До назначения на первую командирскую должность он закончил особо привилегированное учебное заведение. Еще первый свой внеочередной отпуск Юкио Коно заработал на инспекторской проверке в военно-морском училище. Как-то в 30-е годы на промежуточные экзамены по морской гидрографии, вместе с начальником училища, явился адмирал флота маркиз Хэхатиро Того, командовавший в русско-японскую войну соединенным флотом в Цусимском бою, а также в сражениях под Порт-Артуром и в Желтом море.

Тогда юный курсант Юкио на вопрос адмирала о причинах морских течений и их видах ответил: «Течения бывают ветровые, плотностные, стоковые и приливные. Если, например, ветровые вызываются давлением воздушных масс воздуха на водные поверхности, то плотностные происходят от неравномерного распределения температуры и насыщенности воды минеральными солями как по горизонтали, так и по вертикали; стоковые регламентируются наклонами уровней, которые чаще всего происходят там, где в море вливается большое количество воды от впадающих в него рек или движением ледяных масс, спускающихся языками с гор, а также целых континентов, если взять для этого примера Антарктиду. Приливного же происхождения морские течения бывают временными или периодически возникающими градиентами давления, из-за влияния приливообразующих сил Луны и Солнца. По расположению, если рассматривать их и разрезе, они бывают поверхностными, подповерхностными, промежуточными, глубинными, придонными, а по физико-химическим свойствам — теплыми и холодными, опресненными и солеными».

Получив такой обстоятельный и четкий ответ и такое точное разъяснение основных научных понятий о гидрографии, старый маркиз сначала глубоко, сколько позволяли его немощные легкие, втянул через зубы воздух и себя, в чем выражалась высшая степень восхищения знаниями курсанта, а потом коротко бросил сопровождавшему его адъютанту, чтобы тот подозвал к нему командира, который непосредственно занимается с Юкио Коно.

Пока тот шел к нему, адмирал сам удивился своему необыкновенно скоротечному решению. «Наверное, старею, — пронеслось у него в голове. — Раньше меня никогда не одолевала подобная сентиментальность…» Но когда сияющий от предвкушаемого удовольствия лейтенант Фудзивара Ямасаки стал перед ним во фронт, адмирал, медленно поднявшись со своего раскладного сиденья и опираясь на черную, отделанную дорогими инкрустациями трость, отдал ему воинскую честь. Затем он снял с себя одну из боевых наград и приказал украсить ею грудь этого столь успешно занимающегося подготовкой достойной смены, воистину доблестного офицера.

Начальнику училища контр-адмиралу Минору Синтаро тут же приказал отпустить курсанта Юкио Коно на неделю к родителям. Объявив перед строем благодарность офицерам училища, руководимого Минору Синтаро, за хорошую подготовку личного состава, «Железный Того» приказал исполнить государственный гимн и, глядя на развевающийся над зданием офицерского собрания флаг Страны восходящего солнца, вопреки своей железной кличке расчувствовался до такой степени, что прослезился…

Продвигаясь с наиболее экономичной скоростью в среднем по восемнадцать узлов (свыше 33 километров) в час, подводная лодка на двенадцатые сутки, покрыв расстояние около, пяти тысяч морских миль, ночью легла в дрейф и принялась ожидать обещанное рандеву с германским рейдером — точно в той самой точке, являющейся вершиной того самого равностороннего треугольника, который имелся в виду в договоренности с немецким резидентом а Испании доном Родригесом.

Только на следующие сутки, во второй половине дня, на расстоянии около пятидесяти миль от африканского берега, была замечена качающаяся в океанских волнах огромная шхуна. Сблизившись, суда обменялись паролями, а затем субмарина успешно пришвартовалась к отчаянно поскрипывающим, подвешенным на шхуне кранцам и начала погрузку на свой борт запасов соляра, питьевой воды и продовольствия.

Работа продвигалась споро, и, стоя на мостике, первый помощник командира субмарины капитан-лейтенант Нобору Йосида всего лишь просто так, для порядка, временами покрикивал на быстро сновавших туда и обратно матросов.

Да, матросы носились по сходням, как черти, ибо знали, что, попадись они сейчас в поле видимости одного из летучих отрядов какого бы то ни было, английского или американского, флота, им несдобровать.

Даже малочисленный флот Южно-Африканского Союза, в водах которого они находились в данный момент, тоже не следовало сбрасывать со счетов. Поэтому, кроме гидроакустика и дежурного на центральном посту, работал весь личный состав субмарины. Не теряя времени понапрасну, Юкио Коно оформлял документы на получаемые от германского рейдера припасы. Шхуной командовал Карл Вильгельм Буркхардт — человек с темной репутацией, еще в довоенное время поддерживавший связи с уголовниками Гамбурга. Как и большинство предприимчивых, деловых людей этого находящегося в устье Эльбы крупного порта, Буркхардт основной своей профессией избрал морскую контрабанду.

Жизнь его сложилась непросто. Не пожелав делиться добычей с местными таможенниками и приставленным к ним для наблюдения штатным гестаповцам, «Правофланговый Вилли» в свое время угодил в концлагерь где-то на перекрестке торговых путей между Люнебургом и Любеком — якобы за контрабандную переброску товаров из Швеции.

После того как фашистская Германия напала на Советский Союз, «Правофланговый Вилли», ради своего освобождения готовый пойти на все, быстро смекнул, что теперь у него появился реальный шанс, чтобы доказать преданность фюреру. Для этого он поспешил заявить уполномоченному гестапо в лагере гауптштурмфюреру Эриху Вагнеру о своей готовности к бескомпромиссной борьбе с большевизмом (о которой он, Буркхардт, будто бы мечтал всю жизнь).

Понимая, конечно, что старый этот уголовник ни о какой политической деятельности помышлять не может, лагерное начальство вначале от него попросту отмахнулось, и бедный Вилли продолжал хлебать свою баланду еще целых два года. Но вот нежданно-негаданно, в середине 1943 года, состоялась незапланированная инспекционная проверка, проведенная каким-то высоким чином, который был прислан лично начальником главного управления имперской безопасности рейха обер-группенфюрером СС Эрнстом Кальтенбруннером. Буркхардт вновь пытался использовать последний свой шанс и при общем лагерном построении на аппельплаце вышел из строя и повторил свою просьбу. Следовавший за высоким чином из берлинского начальства, каким-то штандартенфюрером СС, адъютант записал фамилию Буркхардта и обещал походатайствовать.

Ровно через два дня начальник концлагеря вызвал «Правофлангового Вилли» к себе в кабинет, в котором находились два высокопоставленных офицера военно-морского флота, Ссылаясь на то, что у Буркхардта был патент штурмана дальнего плавания, они предложили ему службу на вспомогательных кораблях.

Самому Буркхардту тогда было невдомек, что его избавителям из Берлина дали специальное указание отобрать в концлагерях всех тех, кто еще мог быть использован для борьбы с англо-американскими и советскими флотами на море, так как чудовищные потери личного состава превзошли все ожидания гитлеровского генштаба и лично главнокомандующего военно-морским флотом гросс-адмирала Дёница.

Так пятидесятидвухлетний Карл Вильгельм Буркхардт стал капитаном гитлеровского рейдера. Его главной задачей было снабжение в отдаленных водах Атлантики фашистских субмарин соляром, боеприпасами, продовольствием и пресной водой.

Случалось выполнять и задания по высадке на британский или американский берега различного рода гитлеровских эмиссаров, а также, используя свое новое амплуа, по старой памяти иногда попутно заниматься мелкими контрабандными операциями.

Команда возглавляемого Буркхардтом рейдера была как раз под стать его капитану и в нижних своих чинах полностью состояла из числа деклассированных элементов невесть какого происхождения, почерпнутых в портах Ростока, Любека, Гамбурга и некоторых более мелких близлежащих городов морского побережья Балтики.

Этой разношерстной и довольно многонациональной публике, за бутылку шнапса готовой на любое преступление, было, разумеется, безразлично, за что и за кого воевать: главное, чтобы все время и в осязаемом наличии имелась жирная жратва и выпивка. Ради этого они все свое время проводили в портах, в работах на очередной загрузке шхуны необходимыми припасами, в работах, прерывавшихся лишь на периоды, когда их капитан получал новые указания по проведению следующих операций, намечаемых фашистскими военно-морскими штабами.

Несмотря на низкий моральный уровень матросов, дисциплина в их среде всегда была безупречной: о последствиях за ее нарушение все нанимавшиеся на судно строго предупреждались заранее, на берегу. За незначительные и простые проступки Буркхардт карал виновных «прямым» или «боковым правым», за более или менее серьезные провинности наказания были посущественней, вплоть до физического уничтожения отдельных бедолаг, навсегда исчезавших, как правило по ночам, в пучине моря.

При очередном построении для поверки имя такого исчезнувшего даже не зачитывалось по списку, а в вахтенном журнале делалась короткая запись, характер которой впрямую зависел от настроения капитана, от количества выпитого им на данную минуту хмельного: казненный объявлялся дезертиром, не явившимся на борт во время предыдущей стоянки в порту, или несчастным, скончавшимся от внезапного сердечного приступа.

Знавшее о царивших на шхуне нравах руководство гамбургского портового гестапо однажды попыталось было взять капитана Буркхардта и его команду под свой непосредственный контроль. Однако из затеи этой ничего не вышло. Собиравшийся высадиться на ирландский берег за мысом Карнсор, вблизи Уэксфорда, представитель абвера был активно обстрелян, а шхуна мигом рванула обратно в открытое море.

На следующее утро в судовом журнале капитан с большим сожалением отметил, что во время высадки на берег гитлеровского агента, судьба которого пока что в точности неизвестна, при обстреле шхуны противником погиб матрос Уве Шредер. После этого навязывать команде своего представителя, то есть на уголовном жаргоне попросту «стукача», гестапо даже не пыталось, ибо даже дураку было ясно, почему в тот раз вся команда осталась целой, а погиб один только и именно Уве.

Инцидент этот вскоре забылся, оказавшись таким редчайшим в морской практике случаем, когда обе участвовавшие в нем стороны оказались друг другом довольны. Пот почему до сих пор Карлу Буркхардту нравилась его работа. Правда, она таила в себе массу опасностей и неожиданных, на первый взгляд, поворотов фортуны, в результате которых Буркхардт приходил иногда в состояние прямо-таки оцепенения и шока. Такие, например, душевные потрясения он испытывал в приморских городах, когда ему случалось бывать свидетелем колоссальных разрушений, производимых действиями англо-американской авиации.

И все же она, эта работа его, была гораздо лучше, чем служба в рабочих отрядах и еще более того — фронт! Тем паче, по оценке моряков, его судно считалось далеко не последним. В свое время такой посудине мог позавидовать даже любой капитан английского «чайного» клипера, славившегося своим быстрым ходом и находившегося ранее на службе обеих Ост-Индских компаний.

В смысле скорости трехмачтовая шхуна имела оптимальное для этого класса водоизмещение, составляющее семьсот пятьдесят тонн. Длина всего корабля с бушпритом равнялась пятидесяти пяти метрам. Скорость под распущенными парусами фок-грот- и бизань-мачтами вместе с фор-грот- и крюйс-гаф-топселями, даже курсом в бакштаг при попутном боковом ветре равнялась двенадцати- пятнадцати узлам. Кроме того, в безветрие шхуна ходила под двумя винтами и имела синхронно спаренные два дизеля мощностью пятьсот шестьдесят лошадиных сил каждый, что при полном штиле или легком попутном ветре составляло колебание в скорости в пределах десяти — одиннадцати узлов.

Если в смысле похвал шхуне Буркхардта отдать все должное, не будет преувеличением сказать, что под парусами она ходила не хуже клиперов-рекордсменов, курсировавших по трассе Бомбей-Лондон, таких, как, например, «Катти Сарк».

Шхуна Буркхардта была к тому же хорошо вооружена. Ствол одной семидесятимиллиметровой пушки был отлично замаскирован рядом с бушпритом — горизонтальным брусом, необходимым для крепления носовых бом-мидель-кливеров, выступавшим далеко наружу за форштевень судна.

Вторая пушка того же калибра была установлена на корме между сложенными в кольца манильскими канатами и умело принайтовленными запасными парусами. Из числа стрелковых видов оружия на судне находились четыре пулемета системы МГ-10 и одна зенитная пятизарядная полуавтоматическая пушка типа «эрликон».

Личным же оружием, во избежание нежелательных эксцессов, члены команды обеспечены не были. В результате хорошо аргументированных доводов, которые привел руководству Буркхардт, пистолетами марки «Вальтер» и кортиками были обеспечены только он сам, первый его помощник Роберт Шуман и корабельный кок, облеченный со стороны командования шхуны особым доверием. И это было правильно.

Лишняя чарка крепкого шнапса всегда могла привести эту публику в непредсказуемое, излишне взвинченное состояние, и поэтому Буркхардт не без оснований опасался не только за свою власть, но и за само наличие судовой команды вообще, А при таком, невооруженном, положении команды все было в норме, как полагается. Конечно, среди состава шхуны время от времени возникали кое-какие, в принципе неопасные потасовки, но оборудованный первым помощником капитана в трюме карцер вполне справлялся со своим назначением, то и дело охлаждая пыл не в меру горячих спорщиков, зачинщиков дебоша и прочих крикунов и бузотеров.

Часа примерно через три, после окончания всех работ, оформив все необходимые документы, капитан Юкио Коно пригласил в субмарину своего немецкого союзника, чтобы парой чашечек подогретого сакэ отметить их необычайно дружескую встречу. Карл Буркхардт одну за другой, без излишних церемоний, выпил две чашки, поблагодарил хозяина за угощение и по вибрирующим от ветра сходням вернулся на шхуну. И все то время, пока Буркхардт шел к себе, провожавший его японец прикладывал руку к сердцу и отвешивал ему вслед свои преувеличенные поклоны.

Итак, в темпе и успешно проведя заданную операцию и втащив через фальшборт на верхнюю палубу изрядно помятые кранцы, шхуна с поэтическим названием «Штерн»[4] отдала концы, не спеша удалилась от подводной лодки и на расстоянии примерно в один кабельтов закачалась на свежей, баллов в шесть, океанской волне. На ее корме взвился либерийский флаг. Шхуна приготовилась к новым, свершаемым ею во славу рейха делам.

Но тут вдруг приключилось нечто непредвиденное.

Собравшаяся, как казалось, идти со шхуной параллельным курсом и вроде бы безо всякой надобности работавшая судовыми винтами враздрай субмарина неожиданно развернулась по отношению к немецкой шхуне своим поблескивающим на солнце стальным бортом. Внезапно со стороны подводной лодки послышался непонятный, но довольно-таки громкий и резкий звук.

Будучи на мостике рядом со штурвальным, в эти мгновения Карл Буркхардт не торопясь осматривал в бинокль горизонт. И лишь только он собрался дать команду шхуне ложиться на курс, как вдруг его взор приковал пенистый след пущенной с субмарины торпеды. Расстояние между бешено несущейся торпедой и шхуной сокращалось настолько быстро, что заметивший ее Карл Буркхардт оцепенел и даже не пытался подать штурвальному какую-либо команду. Единственное, что успело промелькнуть в этот момент в сознании Буркхардта, — мысль о том, что лучше бы ему следовало в свое время остаться в концлагере, чем теперь, на старости лет, вот так отправляться на корм акулам.

Через несколько секунд прицельно выпущенная торпеда, попав в самый центр шхуны, произвела чудовищный грохот, а шхуна, складываясь, как перочинный ножик, пополам, быстро пошла ко дну. Рассекая заостренным форштевнем набегавшие волны, субмарина тихим ходом направилась к эпицентру взрыва. Установленные по обе ее стороны пулеметы принялись поливать свинцом всех, кто, еще оставшись в живых, оглушенный и обезумевший, барахтался среди обломков всплывшего такелажа.

Стоявший на верхнем мостике среди своих стреляющих подчиненных командир боевой части субмарины лейтенант Дзиро Накасонэ, целясь из снайперской винтовки, редко раздающимися выстрелами добивал некоторые отплывшие от места взрыва живые мишени. Одну из них, находившуюся от места происшествия особенно далеко, поразить он никак не мог. Всматриваясь в оптический прицел, лейтенант видел штурвального со шхуны, казалось бы, совсем рядом, в нескольких метрах от себя, но продолжал делать промах за промахом.

Подошедший к нему капитан-лейтенант Нобору Йосида, старпом субмарины, глядя на эту неприличную для воина беспомощность подчиненного, молча взял у него винтовку, вскинул ее и, почти не целясь, показал, как следует стрелять истинному моряку. Принимая от Иосиды свою винтовку, лейтенант сделал через зубы глубокий вдох, тем самым выражая высшую степень своего восхищения… Убедившись, что в живых из членов экипажа шхуны никого уже не осталось, Юкио Коно скомандовал всем находящимся наверху немедленно возвратиться в лодку. Возвращаясь последним, он лично задраил крышку люка и дал распоряжение принять, на всякий случай, необходимое количество водяного балласта. После этого, спустившись на перископную глубину, он взял курс несколько мористее от видневшегося вдали мыса Африканского континента. Теперь он направлял субмарину на один из островов Западной гряды архипелага Чагос. Правда, другой курс, совпадающий с проходящей здесь международной трассой Кейптаун-Джакарта — Сингапур, был намного короче, но считался чрезвычайно опасным из-за возможной встречи здесь с кораблями военно-морских сил Австралии или, что еще хуже, с патрулирующим в этих водах каким-нибудь летучим отрядом боевых единиц из состава объединенного англо-американского флота.

Юкио Коно прекрасно понимал, что в случае столкновения с ними в открытом океане, возврат в метрополию его субмарины становился почти неразрешимой проблемой. В течение последующих семи суток относительно спокойного океана, проплыв в надводном положении курсом норд-норд-ост около трех тысяч ста пятидесяти морских миль, в месте нахождения географических координат: 5°15′ южной широты и 72°20′ восточной долготы, субмарина на пересекающихся направлениях ночью чуть не столкнулась с большим океанским лайнером — плавучим сухогрузом «Королева Виктория», следовавшим под флагом Великобритании по трансиндийскому маршруту Порт-Саид — Аден-Перт. Стоявший на капитанском мостике вахту первый помощник Нобору Йосида, поставив и известность об этом командира субмарины, получил «добро» на торпедирование, после чего и выпустил по плывущей громаде слабо освещенного корабля сразу две торпеды. Обе попали в цель. Субмарина же после торпедного залпа лишь несколько изменила курс и пошла строго норд-ост, поспешая в намеченную точку рандеву теперь уже с японским рейдером, который находился где-то поблизости.

Обернувшись назад, капитан-лейтенант Нобору Йосида еще долго смотрел в бинокль ночного видения, любуясь на тонущий лайнер. Ему доставляло истинное наслаждение смотреть на медленно уходящие под воду поэтажные ряды освещенных иллюминаторов, и он только тогда опустил окуляры на грудь, когда вдали, почти у самого горизонта, оставались видны лишь несколько разбросанных светлячков, видимо, спущенных до этого на воду спасательных шлюпок.

Само собой разумеется, что потопление немецкого рейдера и английского судна в журнал боевых действий занесено не было. Совершившийся и еще возможный, на аналогичные действия, расход торпед командир субмарины Юкио Коно решил объяснить в предстоящем докладе начальству неизбежными издержками в стычках с одиночными патрулирующими судами у берегов Испании, а также, что было не исключено, и у западного побережья Африки.

В последующие двое суток подводная лодка, пользуясь попутным ветром и муссонным течением по курсу в этой части Индийского океана, значительно ускорила ход, который временами достигал двадцати узлов. К началу вторых суток, прибыв в назначенный пункт рандеву, Юкио Коно поставил лодку в свободный дрейф, в ожидании подхода к месту встречи японского рейдера. До ближайшей базы, где команду ожидал отдых, а может быть, и избавление от имеющегося на борту опасного груза, оставалось около шести суток пути, что было равно расстоянию более двух тысяч шестисот морских миль.

К концу следующего дня, в багровых лучах разгоравшегося заката, к подводной лодке подошла крупная рыбацкая шхуна «Сакура-мару». Приблизилась она к субмарине на большой скорости и с шиком, весь ее такелаж был расцвечен (в знак пароля) флажками международного морского переговорного кода. Едва развернувшись носом по ветру, она встала, с обоих судов понеслись звуки приказов, и группа матросов, перегнувшись с того борта, где находилась субмарина, стала подвешивать на необходимой высоте дополнительные кранцы, чтобы при случайном столкновении не ободралась обшивка судов. Когда взаимно переброшенные швартовы были закреплены, вслед за ними установили сходни для производства работ и переходов моряков с подводной лодки на японский рейдер и в обратную сторону.

«Сакура-мару», эта своеобразная рыбацкая шхуна-барк, или баркентина, была штатным судном разведывательно-диверсионного отдела японского генерального штаба. Водоизмещение баркентины составляло около тысячи тонн, и наряду с применявшимися еще в XIX веке на фок-мачте марсельными и брамсельными прямыми парусами, она на остальных четырех мачтах несла еще и косые паруса. Мощность ее дизельной силовой установки достигала более тысячи двухсот лошадиных сил.

В общем баркентина была красивым и сильным пятимачтовым судном с хорошими ходовыми качествами, которые в сложившихся обстоятельствах использовались исключительно для военных целей. Дооборудованная в секретном порядке военно-разведывательными ведомствами, как и немецкая шхуна «Штерн», японская баркентина «Сакура-мару», возглавлявшаяся капитаном 1-го ранга императорского флота Хирото Исикавой, предназначалась для совершения диверсий.

Неся основные свои обязанности, такие как обеспечение подводных лодок боеприпасами, продовольствием, пресной водой, энергоресурсами, все рейдеры выполняли, кроме того, специальные задания, высаживая на вражеский берег шпионов и диверсантов, а при случае и торпедируя любое пассажирское или грузовое судно как вражеской, так и зачастую нейтральной страны. Наличие большого количества парусов, при нулевых в этом случае затратах на горючее, позволяло им иметь неплохую крейсерскую скорость, что для такого рода судов было немаловажным фактором, а также обеспечивало независимо от работы двигателей, автономное плавание.

Более того, при крайней необходимости силами механических служб рейдеров, оснащенных для этой цели станками и другим металлорежущим оборудованием, а также ацетиленовой сваркой, осуществлялся текущий ремонт и их вооружение прямо на плаву.

Ни Хирото Исикава, ни другие пять офицеров японского рейдера не носили военную форму, но офицерами они были настоящими, владели всеми морскими специальностями, начиная от штурмана и кончая радистом. Остальная команда, в количестве семидесяти человек, была набрана в основном из попавшихся на «деле» малайских пиратов, а также авантюристов разных мастей и прочих представителей социального дна.

Люди этой породы, как известно, не любят, когда, интересуясь их прошлым, кто-то задает им лишние вопросы, и весьма охотно зачисляют себя в ряды не помнящих родства Иванов. Однако, несмотря на свою «черную кость», личный состав поддерживал на борту своего рейдера безупречную дисциплину.

В полном соответствии с заключенным контрактом, все нанявшиеся на судно матросы получали большие деньги, но прав у них не было даже элементарных. Единственным их судьей, прокурором и адвокатом был сам капитан Хирото Исикава, а это означало, что дела провинившегося, как правило, были очень плохи. Так же, как и с легкой руки Юкио Коно отправившийся на тот свет капитан немецкого рейдера Карл Буркхардт, Хирото Исикава чинил суд и расправу, основываясь на не писаных, но коренящихся в сознании японцев в течение тысячелетий законах самурайской чести, кодексе бусидо.

И когда, например, кто-нибудь из членов экипажа бесследно исчезал, никто не волен был задавать кому бы то ни было лишних вопросов, если не хотел в самое кратчайшее время очутиться в этом же положении. Разноплеменность состава команды также диктовалась своей необходимостью, стремлением подбирать экипаж таким образом, чтобы разобщенность отдельных его членов была максимальной. Здесь каждый был сам за себя. И горе было тому, кто хотел бы по каким-либо причинам хоть как-то выделиться среди остального состава или предъявить командованию какую-нибудь претензию.

Не в пример погибшему германскому рейдеру японская баркентина вооружена была весьма основательно. Кроме стодвухмиллиметровых пушек, одна из которых была замаскирована на носу судна, а вторая на корме, баркентина имела три зенитные установки спаренных крупнокалиберных пулеметов. Каждый член команды имел модернизированные винтовки системы «арисака» и личное холодное оружие, а командиры групп и офицеры еще и пистолеты.

Вся команда питалась по японским армейским нормам. Однако непреложной прибавкой к рациону был грабеж местного населения в тех местах, где судно бросало якорь. В числе также предусмотренных установленными порядками на баркентине считались разного рода трофеи, выдававшиеся из имущества, находившегося на голландских, индийских, австралийских и прочих судах, пущенных этой баркентиной ко дну.

Примера такого обогащения пиратов XX века несть числа. И становятся понятными ежемесячные сводки безвозвратных, подчас официально не объявлявшихся потерь на море во время второй мировой войны с той и другой стороны, хотя, конечно, характер многих других потерь все еще остается покрытым завесой тайны.

Когда трофеи, запасы питья и продовольствия оказывались значительными, радист Судзуко Охира, исполнявший на корабле еще и обязанности баталера, на несколько дней кряду прекращал выдачу положенного команде рациона, а сэкономленные таким образом продукты обменивал или продавал на черном рынке. Своей добычей Охира делился с капитаном, отдавая ему львиную долю, так что постоянно кичившийся своей самурайской честностью командир рейдера никогда не оставался внакладе и по существу был тем же уголовником, как и любой член команды.

Еще задолго до объявления японским императором войны против Соединенных Штатов Америки, когда трагические для американцев события в Пёрл-Харборе были далеко впереди, Хирото Исикава стал резидентом японских спецслужб в Юго-Восточной Азии.

Когда приказом министра морского флота все имеющиеся в империи силы были мобилизованы на неограниченную войну на море, он жил в Гонконге. Вывеска на его офисе в этом городе уверяла, что Тадаси Ли (так именовался Хирото Исикава) служил агентом одной из страховых компаний.

Однако настоящая работа фирмы Ли проходила на многих явках в течение круглых суток. Физическое уничтожение клиентов — тех, которые успевали полностью погасить свой полис, чаще всего совершалось по ночам, с железной последовательностью и закономерностью; их топили в гонконгской бухте с китайских джонок, освещенных но традиции бумажными фонарями.

Такая же участь ожидала и агентов, попавших под подозрение или ставших почему-то неугодными, опасными для «плодотворной» деятельности конторы господина Ли, а также всех иных политически неблагонадежных, замеченных в связях с коммунистами, которых резидент японской разведки всегда рассматривал как потенциальных врагов империи.

Та давняя работа Хирото Исикавы, при всей ее сложности, была несравненно более простой, чем нынешняя. У Хирото Исикавы, или на местном наречии господина Тадаси Ли, для отправления основных и косвенных функций были все условия, поскольку прятать концы в прямом и переносном смысле в воду не составляло никакого труда: большая вода находилась рядом. «Джонок хватит на всех, — кощунствовали палачи из фирмы господина Ли, — хотя, правда, в Гонконге их на один фонарь меньше, чем в обширном Шанхае».

Политический и деловой портрет прежнего владельца страховой конторы «Тадаси Ли и Ко» будет далеко не полным, если не сказать о том, что его с целью дачи указаний, а то и просто для инспектирования, навещал иногда сам генерал Кэндзи Доихара, загримированный под японского промышленника средней руки.

От тесного, знакомства с сильными мира сего Исикава имел значительно больше, чем какой бы то ни было банкир от самых высоких процентов по закладным. Отсюда, из этих весьма обильных источников дохода, кое-что перепадало и всесильному, «известному своим бескорыстием» шефу японской разведки генералу Доихаре. Его гонорары за секретные консультации возглавляемой Хирото Исикавой «фирмы», как правило, исчислялись в миллионах иен.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Психологические мотивы поступков действующих лиц в ходе дальнейшего осуществления операции «Тени Ямато»

— Эй, там, на баке! Позвать мне господина радиста, — не выходя из каюты, крикнул капитан Исикава.

Громкий топот ног по верхней палубе означал, что кто-то побежал выполнять указание. По неписаному тут закону, распоряжение капитана должен был выполнять каждый, кто в момент распоряжения находился к капитану ближе всего и это — несмотря на субординацию. И горе было тому, кто в таком положении попробовал бы при исполнении капитанского распоряжения хотя бы слегка помешкать — если капитан обращался даже не лично к нему.

Всякого допустившего оплошность капитан сначала заставлял свое указание выполнить, а позже отправлял его в карцер. И скидки здесь он не давал никому. Так, например, когда нерасторопным оказался даже радист — его по сути дела правая рука, капитан не пощадил и радиста, двое суток продержав его в карцере.

— Слушаю вас, Исикава-сан! — обратился к сидящему капитану радист Судзуко Охиро.

— Пригласи мне сейчас же сюда в каюту командира субмарины. Да предупреди его, чтобы поторопился.

Радист мгновенно испарился из каюты. Капитан рейдера еще раз принялся обдумывать свои претензии к командиру. Во-первых, он капитан как никак, а все-таки выше по званию командира. Так почему же этот морской щеголь позволил себе, при подходе шхуны «Сакура-мару», появиться у себя на мостике в полной форме? Во-вторых, когда подписываешь какие-нибудь бумаги или обязательства, на своей территории в этом случае, как говорится, помогают и стены.

Громкий стук в дверь возвестил, что приглашенный командир субмарины уже явился. Получив разрешение войти, он буквально рванул на себя дверь каюты, собираясь отчитать самодовольного, как он полагал, какого-то шкипера, осмелившегося вызвать к себе командира субмарины, которая хотя и временно, но до особого распоряжения морского министра подчиняется только приказам начальника генерального штаба военно-морских сил империи.

Отдав честь, они обменялись паролями, и Юкио Коно злыми глазами уставился на капитана рейдера, подбирая наиболее ядовитые выражения, чтобы начать ими пикированье. Капитан 1-го ранга Хирото Исикава, как и полагалось, одет был не по форме, однако френч цвета хаки полувоенного покроя из модного коверкота уже сам по себе как бы намекал Юкио Коно, что тот явно торопился в своих намерениях.

Скупо ответив на приветствие, Исикава достал из верхнего кармана испещренный иероглифами величиной с ладонь кусочек шелковой ткани и протянул ее Юкио Коно. Тот принялся читать, вначале вяло и неохотно, но постепенно, по мере чтения иероглифов, лицо его стало преображаться. Наконец на побледневшем лбу Юкио Коно выступила испарина. Он прочитал следующее:

«Владелец настоящего офицерского патента, капитан 1-го ранга Хирото Исикава, выполняет особо важное задание, данное ему непосредственно императором Страны восходящего солнца — Хирохито. Всем воинским чинам, независимо от занимаемой ими должности, а также гражданским официальным и неофициальным лицам, по первому требованию господина Хирото Исикавы оказывать первостепенное содействие, не считаясь с потерями, и даже в ущерб другим служебным делам».

Мандат был подписан премьер-министром, являвшимся одновременно министром всех сухопутных вооруженных сил империи, генералом Хидэки Тодзё, а также морским министром адмиралом флота Отодзо Нагано.

Прочитав документ, Юкио Коно почтительно передал его обратно в руки Хирото Исикавы и, сделав шаг назад, теперь уже согнулся в безупречном японском церемониальном поклоне.

Прождав определенное время, необходимое для исполнения традиционного национального этикета, Хирото Исикава широким жестом пригласил гостя сесть в глубокое мягкое кресло, стоящее напротив столика, за которым сидел капитан баркентины «Сакура-мару».

Не раскрывая рта, глубоко вдохнув воздух через зубы, что обозначало высочайшую степень уважения, которую гость испытывает к хозяину, Юкио Коно спросил:

— Какие важные события, Исикава-сан, произошли в мире за последние три месяца, то есть за то время, когда подводная лодка находилась за пределами непосредственного контакта с вышестоящим командованием?

Не торопясь с ответом, Хирото Исикава закрыл глаза, вроде бы думая, и вдруг резким, не допускающим никаких сантиментов тоном ответил:

— Идет война!

Но Юкио Коно не так-то просто было сбить с толку, Он умел не только подчинять себе нижестоящих по должности, но отлично умел подчиняться сам всем, кто на служебной лестнице находился хоть сколько-нибудь выше его самого.

Вновь задавая вопрос, командир субмарины на этот раз зашел с другой стороны, где, по японским обычаям, его собеседник не мог быть неразговорчивым.

— Надеюсь, Исикава-сан, что дух Дзимму как всегда продолжает витать над предначертаниями потомка богов — императора Хирохито в части побед японского оружия.

— Вы правы, Коно-сан! Его императорское величество с успехом продолжает возглавлять бесчисленные отряды самураев Японии, которые готовы в любую минуту, руководствуясь рыцарским кодексом чести, отдать жизнь за дело Великой Восточно-Азиатской сферы совместного процветания. Мы со своей стороны, являясь всего лишь песчинками в неисчислимых отрядах прошлых и настоящих теней Ямато, в меру своих скромных возможностей продолжаем служение нашему божественному императору.

— Значит, Исикава-сан, будучи длительное время вдали от родины, я теперь могу быть совершенно спокоен за сто двадцать четвертого потомка царствующего дома в эру Сева, если, конечно, вести счет от основателя династии бога Дзимму.

— Вы правы, Коно-сан, в этом отношении вы можете быть абсолютно спокойны.

— В таком случае, Исикава-сан, и здоровье всех наследных принцев и принцесс, а также их благополучие, тоже находятся на должном уровне?

В такт медленно журчащим словам своего столь уважаемого гостя, командира императорской субмарины Юкио Коно, давно отвыкший от светского разговора командир баркентины капитан 1-го ранга Хирото Исикава, закрыв глаза, утвердительно закивал головой.

Истинный японец может не знать имени соседа по казарме или наименование блюд, поданных ему вчера на ужин, или забыть имя тещи и номер ее банковского счета, но запамятовать или не дай бог перепутать генеалогию царствующей, чрезвычайно многочисленной императорской семьи он, настоящий японец, не может.

Лица, что-либо не так назвавшие в титулах царствующих особ, попадали под, если можно так выразиться, молотилку слепой династической любви к императору и могли после этого ставить крест не только на собственной карьере, но также на благополучии близких, имевших к нему хоть какое-то отношение. Хотя по тем же традициям, уходящим в глубокую древность народа Ямато, происшедшее в каюте капитана баркентины упражнение двух офицеров в генеалогии явилось все-таки лишь своеобразной данью почтения к родословной царствующего дома, и не более того. Ибо хоть и весьма искусной выглядела в устах этих господ устная геральдика, каждый из них в этом непростом разговоре в конце концов преследовал свои собственные и весьма шкурные интересы. И так происходило повсеместно, где только на оккупированную территорию ступала нога японца.

Несмотря на продолжавшуюся войну со всеми разрушениями, жертвами и трагедиями, все эти люди, являвшие собою сам дух военщины, японского милитаризма, без конца твердившие о своей офицерской чести, навязчиво демонстрируя свое безукоризненное знание родословной лицемерно обоготворяемого ими императора, на самом деле, как оголтелая заурядная уголовщина, постоянно и всюду совершали чудовищные преступления против мира и человечности. Во всем и везде безраздельно господствовала условная, расхожая самодзи[5], символом которой можно назвать сам по себе, разумеется, ни в чем не повинный столовый инструмент, имеющийся в каждой семье — миниатюрную круглую лопаточку. Подобно тому, как каждый японец, чтобы поесть, набирает из общего котла в свою тарелку положенную ему порцию риса, так фарисействовавшие в фальшивом культе Сына Неба его лукавые подданные, прикрываясь видимостью самопожертвования, гребли каждый сам по себе, свою «законную» добычу, что называется, лопатой.

Говоря проще, не было в Японии такого военного, который при удобном случае не брал бы все, что плохо лежит, не грабил бы в открытую и сам лично, и с помощью своих подчиненных.

— Не кажется ли вам, Коно-сан, — засюсюкал, приступая наконец к делу, Хирото Исикава, — что положенный в матросском рационе рис при малой подвижности матроса субмарины может отрицательно повлиять на обмен веществ в его организме? — Боясь преждевременного отказа на его предложение, он скороговоркой добавил: — Частично я мог бы восполнить сей пробел в нашей несовершенной медицине. Вместо рекомендуемого интендантами риса я могу передать на борт вашей субмарины равноценное количество гаоляна. Уверяю вас, он в условиях подводного плавания, необыкновенно полезен и значительно облегчает сам процесс пищеварения. Разница в стоимости одной тонны риса и гаоляна составит приблизительно двести тысяч иен, разумеется, в вашу пользу, которые, как мне кажется, вовсе не повредят вам… Родовая ваша усадьба, я надеюсь, находится в должном порядке…

Идя на такую крупную махинацию, Хирото Исикава ничем не рисковал: по товарным накладным, которые должен был ему подписать Юкио Коно, он просто недоливал тонну риса. Взамен ее грузил на подводную лодку соответствующее количество гаоляна, разницу в цене за всю партию в сумме 200 тысяч иен отдавал этому, как казалось, не такому уж и щепетильному в принципах подводнику. Оставляемый же у себя рис Исикава надеялся реализовать на черном рынке, бравшем за него, все это преотлично знали, вдвое, а то и втрое дороже.

Нисколько не опасался разоблачений и Юкио Коно. После выполнения задания, по возвращении в свой дивизион, он спокойно, все документы в идеальном порядке, отчитается перед интендантским начальством. Да и гаолян к тому времени весь будет съеден.

«А если вдруг что-нибудь и выплывет наружу, — думал про себя Коно, — хорошая выпивка или на худой конец небольшая взятка сделают свое дело. Так что выгода прямая и в любом случае…»

Расставаясь, офицеры стали во фронт и отдали друг другу воинскую честь. Исполнив этот обязательный во всех армиях ритуал, с преувеличенной церемонностью кланяясь в сторону стоявшего по стойке «смирно» Хирото Исикавы и пятясь задом, командир субмарины Юкио Коно вышел наконец из капитанской каюты.

Перейдя по сходням на свою лодку, он скомандовал в надводном положении «полный вперед», вывесив на борту флажком сигнал, означавший «счастливого плавания!». Такой же сигнал Юкио Коно увидел и на удаляющейся в открытый океан коммерческой баркентине.

Наш рассказ о только что произведенной на борту «Сакуры-мару», с позволения сказать, коммерческой сделке будет неполным и недостаточным, если для полной ясности не вскрыть здесь некоторые покрытые завесой тайны механизмы, с помощью которых так успешно обогащались разного рода «патриоты» Страны восходящего солнца.

Ставший предметом обмена в сделке Исикавы и Коно рис, как известно, один из основных продуктов питания в Азии — по соответствующему эквиваленту котировался тогда наравне с твердой валютой. Сюда обязательно надо добавить, что он учитывался к тому же в двух измерениях. К тому же всякий сколько-нибудь уважавший себя коммерсант не мог не учитывать конъюнктуру черного рынка. Капитан баркентины значительно преуспевал именно потому, что конъюнктуру эту он учитывал, и умело. Успешно используя также свои старые воровские связи, он держал своих агентов почти в каждом порту Юго-Восточной Азии и близлежащих островных государств. Будучи коммерсантом «от бога», Хирото Исикава знал все ножницы цен, манипулируя которыми в своих бесконечных операциях купли, продажи, обмена и кредита, он ловко, что называется, стриг купоны.

Должность командира баркентины, колоссально мобильной, давала Исикаве чистый доход, во сто крат превышающий должностной оклад капитана 1-го ранга военно-морских сил империи. Он, как прожженный биржевый брокер, одновременно вел массу транзитных торговых сделок, от которых также получал громадный доход. Часть этих сумм, выручаемых Исикавой, естественно, уходила на подкуп должностных лиц в главном интендантском управлении, на подношения в виде крупных вкладов в банки на имена непосредственных начальников. Хирото Исикава изобрел даже свой хитроумный способ дачи вознаграждений вышестоящим командирам, среди которых некоторые были в генеральском и адмиральском званиях.

Будучи старым, опытным разведчиком, он некоторое время изучал окружение соответствующего высокого чина, а также его ближайшие родственные связи. И вот какой-нибудь генерал в один прекрасный день вдруг узнавал, что у его дочери появилось подаренное ей колье, а сын щеголяет в легковом автомобиле последней модели. После такой казалось бы до удивления примитивной операции, он смело обращался к подкупленному им начальнику с любой просьбой и всегда добивался нужных для себя результатов. Благо, что, несмотря на свои чины, эти господа никогда не гнушались ничем в части стяжательства и получения огромных «дивидендов» при ведении большой войны…

Вернемся, однако, к нашему непосредственному повествованию. Крупно заработав на только что проведенной махинации с рисом, Хирото Исикава, направлявший свою коммерческую баркентину в заданный ей район океана, думал сейчас о новой, предстоящей ему сложной операции — одной из тех, о которых принято говорить только очень тихо, почти шепотом, потому что, идя на них, всегда можно попасть впросак даже таким изворотливым прохиндеям, каким был капитан баркентины Хирото Исикава.

Затевая такого рода махинацию, надо было твердо знать, что промахнуться в ней, просчитаться никак нельзя, поскольку она всегда должна быть только успешной. Ибо в противном случае, если кто-нибудь спросит потом о здоровье такого промахнувшегося, отвечающий, сделав скорбную мину и запустив глазные яблоки под лоб, к небесам, где, как утверждает священное писание, постоянно пребывает престол всевышнего, молча отведет свой взор в сторону и испустит глубокий, долженствующий быть исчерпывающим ответом вздох.

Хирото Исикава, как говорилось тут уже многократно, был очень опытный, бывалый служака и бизнесмен. И тем не менее на этот раз, несмотря на весь свой опыт и прозорливость, он, Хирото Исикава, чуть не влип в историю, настолько скверную, что дальше некуда. Дальше в таких случаях остается одно: после знакомства с военным прокурором и предъявленных им обвинений пустить себе пулю в лоб или, если повезет, торжественно сделать при всех харакири.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

О том, что в это время предпринималось на другом «берегу» в части содействия «успешному» завершению операции «Тени Ямато»

Убедившись, что управляемый германским резидентом Родригесом карантинный катер вышел из порта, Мигель Гомес прошел через таможню и направился обратно в гараж. Гомес знал, что контингент пограничной стражи, в котором он работал шофером, обслуживал не только этот порт, но еще и побережье Кадисского залива, ограниченного в его северной части чертою города Санлукар-де-Баррамед, на знаменитом мысе Трафальгар. Поэтому, усмехнувшись про себя, он подумал: «Жаль, что на своем «бюссинге» я не могу гоняться за катером по морю». Узнать, в какой точке побережья Родригес выгрузит ящики, Гомес, к сожалению, никак не мог. А знать это было необходимо хотя бы потому, что таким образом удалось бы, конечно, весьма ориентировочно, определить будущий курс надводного корабля или субмарины, которые, возможно, приняли груз себе на борт.

«А не исчез ли груз из катера за то время, пока я тут расхаживал по харчевням? — вдруг засомневавшись, подумал Гомес, но сразу поспешил успокоить себя. — Да нет же! Во-первых, за такой короткий срок у Родригеса вряд ли нашелся какой-нибудь транспорт, а во-вторых, на кой черт ему одному тащиться в море на катере, если там не окажется ящиков».

Больше ни о чем не раздумывая, Гомес зашел в гараж, выкатил принадлежавший лично ему мотоцикл, надел защитные очки и, прямо с места, на большой скорости рванул за город, туда, где в тайнике продолжала храниться его рация.

Выскочив на возвышенное место, уже далеко за городом, Мигель Гомес остановил мотоцикл, затем повернулся лицом к морю и стал всматриваться в маячившие вдали корабли. К этому времени катера уже нигде не было видно, так как он; наверное, успел пришвартоваться к одному из судов или успел скрыться за горизонтом.

Смотря на спокойную гладь моря, кое-где покрытую прогулочными и рыбачьими судами, Гомес на мгновение вновь превратился в английского разведчика Артура Портера-младшего. Переведя взор на левую сторону залива, ближе к мысу Трафальгар, которого в наступивших густых сумерках уже не было видно, он почему-то вдруг вспомнил, что именно здесь в далеком 1805 году английский флотоводец Горацио Нельсон в своем знаменитом Трафальгарском сражении наголову разгромил франко-испанскую эскадру.

По семейным преданиям Портеров, их далекий предок лейтенант королевского флота будущий сэр Арчибальд Портер тоже принял участие в этой битве. Бравый вояка в этом бою лишился трех пальцев на правой руке и левого уха, чем он невероятно гордился, особенно в старости, когда в кругу своих многочисленных домочадцев, собиравшихся у камина, уверял, что был тогда на флагманском корабле и сам воочию видел, как смертельно ранило адмирала Нельсона…

Артур Портер вновь включил мотор своего мотоцикла, подъехал к тайнику и так же, как в прошлый раз, развернул рацию. Текст новой, переданной им в эфир радиограммы, был таков:

«Лондон зпт отдел Европа зпт Доктору

По истечении четырех часов пребывания секретной документации на катере тем же лицом зпт о котором я сообщал пополудни зпт катер направлен в открытое море зпт где его поджидали два бронекатера пограничной стражи Кадисского региона тчк Кроме них зпт на горизонте замечен вымпел эсминца или фрегата испанского флота тчк Надо полагать зпт что этот эскорт собран для сопровождения катера карантинной службы дальше в открытое море зпт который и перегрузит документацию на подводную лодку или надводный корабль зпт находящийся вне видимости с берега тчк Если в ближайшее время мною будут выяснены какие дефис либо дополнительные сведения по этому вопросу зпт я сообщу их шифром без расписания тчк

Ц-159».

Забегая вперед, надо сказать, что Мигель Аугусто Гомес, он же Артур Портер-младший, агент Интеллидженс сервис, больше сообщить своим службам так ничего и не смог, а отправленные им радиограммы остались всего лишь небольшой, частной удачей в его многолетней и трудной разведывательной работе.

В специальной службе Интеллидженс сервис, ведающей делами Европы, донесение агента Ц-159 получил начальник отдела контрразведки полковник Гарольд Остин Адамс. Даже не предполагая о разглашении служебной тайны, всегда хранящейся у него за семью печатями, он созвонился с главным экспертом Адмиралтейства по вопросам контрразведки сэром Гарри Вильсоном и договорился с ним о встрече.

На следующее утро, наспех проглотив поджаренный бекон и гренки со сливками, выпив чашку цейлонского чая, сэр Вильсон прибыл на службу. Сделав несколько распоряжений по текущим делам, он направился в филиал офиса контрразведки, который находился в арендованном особняке какого-то лорда, расположенном в одном из живописных мест близ Лондона.

После взаимных приветствий оба по профессиональной привычке как-то настороженно оглядели друг друга и тотчас приступили к анализу имевшихся в их досье данных. Нужно было в срочном порядке придумать нечто противостоящее вдруг возникшей опасности, заключавшейся в расползании секретного оружия среди враждебных держав, практическая реализация которого в будущих военных действиях против стран антигитлеровской коалиции не сулила им ничего хорошего.

— Мне кажется, сэр, — сказал полковник Адамс, — нам придется пока что лишь сопоставить имеющиеся данные об этих проклятых чертежах, которые успели на сегодняшний день уже накопиться с обеих сторон, и наметить план действий на будущее.

— У меня никаких возражений, мистер Адамс, — согласился Гарри Вильсон и кивнул головой.

— К сожалению, кроме донесений наших агентов из Берлина о планах нацистской разведки и дополнительного сообщения резидента из Испании, ничего путного в нашем активе не имеется. Об операции наших коммандос, на которую мы напрасно ухлопали уйму времени, я не говорю. — Адамс слегка развел руками и горестно усмехнулся.

— Нет, почему же, мистер Адамс! — сказал сэр Вильсон. — Как вы мне доверительно сообщили, время вывоза чертежей в открытое море нам почти точно известно, а это уже само по себе весьма немаловажные для нас данные. Это наш актив. В пассиве же, на мой взгляд, нам следует учесть неизвестный пока курс надводного корабля или субмарины. Его, этот курс, нам нужно аналитически вычислить и предпринять самые энергичные меры к захвату или уничтожению чертежей.

— Все правильно, сэр! Но вы не забывайте об ограниченных наших возможностях для достижения этой цели. Не мне вам доказывать, что конвоирование транспортов с Американского континента для снабжения оружием, продовольствием и живой силой в операции «Оверлорд» в самое ближайшее время потребует еще больших усилий кораблей королевского флота. Кроме того, отвлечение некоторого количества сил для конвоирования транспортов, следующих по северной трассе в Россию, также не следует сбрасывать со счетов.

— И какой вы намерены сделать из этого вывод, мистер Адамс? — несколько обескураженный, спросил Гарри Вильсон.

— А никакой, — улыбаясь, сказал Адамс. — По-моему, нам не хватает сейчас пары сандвичей и по чашке горячего чая. После этого нам следует обязательно пригласить для участия в нашей совместной беседе контр-адмирала Мартина Юстиса Бима. Если вы с ним до сих пор незнакомы, я с удовольствием вас друг другу представлю. Прошу извинить меня, если я ошибаюсь, но мне сейчас пришла в голову мысль, что мы печемся больше об интересах янки. Правда, и мы будем иметь кое-что, если японцы используют эти ФАУ с помощью камикадзе. Но это уже совсем другой разговор. — Адамс нажал кнопку вызова. — А сейчас попьем чаю и заодно пригласим контр-адмирала Бима. Он в настоящий момент представляет ставку экспедиционных войск союзников в полевом штабе 21-й группы армий, входящих в состав этих сил под командованием фельдмаршала Монтгомери… Хочу сказать, мистер Вильсон, чтобы вы были поосторожней с этим Бимом. — Адамс пожевал сандвич и запил его чаем. — По-моему, Мартин Бим не столько представитель Айка, то бишь генерала армии Дуайта Эйзенхауэра, сколько полномочный соглядатай Управления стратегических служб США и его шефа генерала Донована.

Гарри Вильсон лишь сдержанно улыбнулся. «Полковник, — подумал он, — еще не знает, что мне самому только что присвоили вице-адмирала…» По своей прежней должности бывший контр-адмирал сдать дела не успел и распространяться на этот счет не стал, полагая, что полковнику Интеллидженс сервис знать об этом не обязательно.

— Да-а! — продолжал между тем словоохотливый полковник, — этот Бим успел уже до чертиков надоесть нашему фельдмаршалу, когда тот был еще генералом. Фельдмаршал Монтгомери (Бернард Лоу Монтгомери Аламейнский, так, кажется, теперь звучит его полное имя) вынужден был секретно просить Черчилля, чтобы тот отозвал Бима обратно: до такой степени он, Бим, совал свой нос куда не следует. Такое, знаете ли, не забывается скоро. Так что от присутствия этого Бима могут быть неприятные минуты.

Треп полковника продолжался еще с полчаса, но Гарри Вильсон слушал его только вполуха.

Дверь кабинета внезапно открылась, и вошел одетый в форму, сержанта английских военно-воздушных сил адъютант. Откозыряв, он доложил, что прибыл контр-адмирал Бим. Он в холле и ожидает приглашения.

«Неумный камуфляж, — подумал об адъютанте Гарри Вильсон. — Судя по выходкам и возрасту, он не менее чем капитан. Да и живот… Такого во всей английской армии днем с огнем не найдешь…»

— Хэлло! — обратился к присутствующим контр-адмирал Бим и поднял обе руки вверх, что означало приветствие. Полковник Адамс и Гарри Вильсон тут же встали со своих мест, и все обменялись рукопожатиями.

— Вы незнакомы, господин Бим? — спросил Адамс. — Это господин Гарри Вильсон — работник нашего, так сказать, морского генерального штаба. Прошу любит и жаловать!

Американский контр-адмирал, осклабившись в широкой улыбке, протянул для пожатия руку. И на этом вся процедура знакомства закончилась.

— Итак, господа, что у нас на сегодня? — усаживаясь в кресло, начал беседу Бим.

— Господин контр-адмирал, — сказал полковник Адамс, — сегодня у нас довольно-таки препаршивые новости: боши передали чертежи на ФАУ-1 японцам, и чертежи эти в настоящий момент плывут в метрополию. Надеюсь, дело это должно весьма заинтересовать как генерала Донована, так и комитет начальников штабов вашего «рейха». — Адамс изобразил на лице некоторое подобие улыбки. — Кроме того, на мой взгляд, об этом надо немедленно доложить президенту.

— Наш уважаемый президент господин Рузвельт вряд ли имеет возможность для занятий такими пустяками, а вот одному из помощников Донована я в ближайшее время новость сообщу. Этого будет вполне достаточно.

«Какая самоуверенность и какое невежество», — пронеслось в сознании Вильсона и, обращаясь к Биму, он сказал:

— Вы напрасно полагаете, господин контр-адмирал, что это, как вы изволили выразиться, пустяки. И сообщить об этом мы вас просим не просто вскоре, а буквально в сию минуту.

— Да, да, конечно… Я понимаю, — в явном замешательстве и несколько раздраженно ответил Бим. Наступила неловкая пауза.

— Господа, господа! — поспешил на выручку полковник Адамс. — Стоит ли здесь пикироваться… из-за каких-то чертежей! Давайте по-деловому обсудим наш вопрос.

Возникшее было неприятное напряжение было благополучно снято, и Адамс решил закрепить свой успех.

— Я хочу предупредить вас, господа, — продолжал он, — что на затронутый вопрос смотрю несколько иначе. Тогда японцы пустят в дело пилотируемые камикадзе ФАУ-1, а как мы убедились, перестраиваться на ходу они могут быстро, и когда в воздухе начнут взрываться тысячи наших «летающих крепостей» и «ланкастеров», — тогда все наши тонкости в разногласиях будут ни к чему. Тогда вплотную подойдет время за свои промахи отвечать нам перед своей совестью, вышестоящим начальством и собственным народом. — В голосе Адамса появились металлические нотки. — Этот вопрос, господин контр-адмирал, теперь больше ваш, чем наш. Мы добросовестно вели чертежи от Берлина до Кадиса, откуда они все-таки преспокойно из наших рук улизнули. Принятые нами некоторые меры по захвату или хотя бы уничтожению чертежей в пути следования, мягко выражаясь, оказались несостоятельными. Теперь ваш черед проявить заботу о них, ибо в противном случае дело в конечном счете обернется для нас множеством неприятностей. Вот почему по этому вопросу необходимо поставить в известность всех, кого только можно. Через двое суток давайте встретимся вновь и сообщим о предпринятых мерах с обеих сторон. Беру на себя смелость посоветовать вам, господин контр-адмирал, воспользоваться трансатлантической связью по кабелю, как самой быстрой и надежной в создавшихся условиях. Я кончил, господа!

В кабинете появился адъютант с подносом, на котором стояли бокалы с виски и, специально для Бима, коктейль. Выпили стоя и, расходясь, договорились о новой встрече, здесь же, через день.

Контр-адмирал Бим был честолюбивым, снобистски-высокомерным офицером, но даже он не предполагал, что наступит такой момент, когда он вдруг окажется на самом острие пристальнейшего внимания самых крупных военных чинов и государственных деятелей — таких, как генерал Донован, военный министр Генри Льюис Стимсон, начальник штаба президента адмирал Леги и сам президент США Франклин Рузвельт, не говоря уже о прочих должностных лицах во всевозможных аппаратах различных министерств и ведомств и в канцелярии Белого дома.

Стоило только дать ему по коду первое телеграфное сообщение о чертежах на ракеты ФАУ-1, которые, по всей вероятности, отправились в Японию морским путем, как из Вашингтона в адрес контр-адмирала Бима немедленно посыпались дополнительные запросы и уточнения, Нельзя сказать, чтобы это сообщение полностью привело в состояние шока всю администрацию Вашингтона, но что оно никому не доставило радости и все же создало определенный переполох, об этом можно было сказать точно. Теперь каждый американский государственный деятель, столкнувшийся с данной проблемой, прекрасно понимал, что значит допустить реализацию этого проекта японцами, какими громадными потерями для военно-воздушных сил антигитлеровской коалиции и американских в частности может эта реализация обернуться.

К тому же война в тихоокеанском регионе из-за полученных японцами преимуществ, которыми обладает ракетное оружие, может затянуться на непредсказуемые сроки, что в свою очередь вызовет дополнительные потери, материальные и людские.

Получив от одного из своих эмиссаров в Европе — контр-адмирала Мартина Бима очередное донесение, которое на поверку оказалось сверхважным, генерал Донован прежде всего доложил о нем военному министру Стимсону. В свою очередь тот, оценив важность возникшей проблемы, сразу пошел на доклад к президенту. Однако определять, какой именно из военных вопросов требует персонального рассмотрения самого президента — это входило в компетенцию начальника штаба адмирала Леги. Стимсон не мог его миновать и, попав к нему, подвергся форменному допросу и, естественно, не стал делать из своей проблемы секрета.

Адмирал флота Уильям Даниел Леги во второй мировой войне сыграл немалую роль. Назначенный в 1942 году начальником штаба верховного главнокомандующего вооруженными силами США, на посту которого был сам президент, он был еще и председателем комитета начальников штабов. В результате этих назначений у него в руках сосредоточилась огромная власть, которую он использовал не только по ее прямому назначению, но и стремился постоянно оказывать давление на президента в угоду военно-промышленным корпорациям США и тем реакционным кругам, чьи интересы не всегда совпадали с мнением и практическими шагами президента в проводимой им политике.

Особое положение среди высших чинов правящей американской верхушки занимал семидесятисемилетний военный министр Генри Стимсон. Он уже занимал эту должность в 1911–1913 годах. Позже, будучи специальным посланником США в Никарагуа, являлся одним из организаторов подавления сандинистского революционного движения. В 1928–1929 годах он был генерал-губернатором на Филиппинах, а в 1932 году возглавлял американскую делегацию на Всеобщей конференции по разоружению в Женеве.

Ярый враг всякого демократического и революционного движения, Стимсон выступал также против признания СССР де-юре и установления с ним нормальных дипломатических отношений. Введение Стимсона в состав правительства США в начале второй-мировой войны было своеобразной костью, брошенной Рузвельтом самым оголтелым империалистическим кругам, жаждавшим крови и денег.

И вот эти два знаменитых государственных мужа встретились в Белом доме и после обязательного обмена мнениями решили все же доложить президенту о создавшейся обстановке. В тот же день, во время очередного своего доклада Рузвельту адмирал Леги сообщил ему и новость о ФАУ-1. При докладе присутствовал и Стимсон. Президент отнесся к возникшей проблеме скептически и попросил начальника Управления стратегических служб США генерала Донована, чтобы тот потребовал от генерала Гровса полный отчет о положении дел с «Манхетт