/ Language: Русский / Genre:sci_tech,nonfiction,

Над картой Родины

Николай Михайлов

Имя писателя-географа Н. Михайлова хорошо знакомо русскому читателю по его работам — «Земля русская», «Повесть о России» и др. Книга «Над картой Родины» написана зрелым мастером, ее отличают научная точность и чувство глубокой и страстной любви автора к своей стране. От первой до последней страницы книга пронизана оптимистическим мироощущением и читается как увлекательная повесть о Советском Союзе. Художник В. И. Бродский

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ

В первой пятилетке, двадцать пять лет назад, я сделал первую попытку рассказать о том, как в руках творящего народа меняется лицо нашей страны. Эта тема такова, что, коснувшись ее, нельзя в конце рассказа поставить точку. Страна продолжает строиться и изменяться — чем дальше, тем больше. И нужно поспевать за быстрым бегом жизни.

Мой рассказ развивался, принимал разные формы, превратился в книгу «Над картой Родины», изданную впервые в 1947 году, затем в 1949.

Над обновлением книги для настоящего издания я работал около трех лет. С пером в руках я догонял время, а оно работы все подбавляло: Волго-Дон, огромные гидростанции на Волге, новые оросительные каналы, подъем целины, научные станции на дрейфующих льдинах… Все это нужно было включить в книгу, описать, а для того — сначала увидеть собственными глазами. Мне пришлось совершить целый ряд поездок — от Кара-Кумов на юге до полюса на севере.

Идея этой книги — быстрый рост страны, сильная изменчивость. Чем больше перемен, тем книга более выигрывает. И потому она требует непрерывных обновлений. Но ведь и сам меняешься, яснее видишь свои слабости и промахи, и не только дописываешь новое, а раз уж взялся — и в старом тексте многое переделываешь.

В настоящем издании в одни главы внесены дополнения, другие главы в значительной мере переписаны. Глава о природе СССР («Карта природы») и ряд разделов в других главах написаны заново. Объем книги увеличился почти вдвое.

При работе над новым изданием учтены пожелания, высказанные читателями в полученных мною письмах и на читательских конференциях Надеюсь, что и сейчас читатели помогут мне указанием на допущенные мною погрешности, чтобы я мог устранить, их в дальнейшей работе и улучшить эту книгу.

Н. Михайлов. Москва, октябрь 1954 года

I

ПОЧЕРК ИСТОРИИ

РОДИНА

На стене висит карта. Подойдем к ней, как к распахнутому окну: сквозь легкую градусную сеть видна страна. Словно лицо матери, ее очертания знакомы нам с детства. Красная звездочка Москвы, ветвистое дерево Волги, уральские складки, серпик Байкала… Мы взглянули в лицо Родине. Редина — могучее слово. Торжественное, властное, сердечное, нежное. Родина для нас — все, ради нее мы живем. Всей полнотой и силой чувства мы любим свою Родину. Какой же смысл вкладываем мы в это слово?

Смысл старого слова «родина» социалистическим человеком углублен и расширен.

Каждый любит то место, где родился и вырос. Никогда не забыть отцовский дом, игры детства, дорогу в школу, первые дни труда, которые делают человека взрослым. «Вот тут я рос» — так начинается любовь к родной стране.

Но только начинается. Зрелой она станет в тот час, когда родиной назовешь не село и не город, а всю страну, всю свою большую страну.

Пусть ты родился на Волге и не можешь вспомнить ее без волнения. Пусть так. Но и Днепр тебе родной, и Нева дорога, и далекий Амур близок, и берега реки Москвы священны. О том сказал Ленин: «Владивосток далеко, но, ведь, это город-то нашенский».

Родина — страна целиком, страна во всем величии ее неоглядных пространств.

С чувством гордой ответственности сознаем мы, что нет на земле страны больше нашей. На две части света раскинула она свои крылья. Просторы шестой части мира — вот наша Родина. Но одни ли просторы? Нет, — и просторы и то, что их заполняет.

Равнины, на огромном протяжении покрытые плодороднейшей почвой или ценнейшими лесами. Горы, богатые рудами. Реки, несущие в себе неиссякаемую мощь.

На Великой Русской равнине есть места, где скрытая под землей железная руда притягивает стрелку компаса с силой, превышающей силу магнитного полюса. В Кузбассе лежат пласты угля мощностью в пятиэтажный дом. На Апшероне, на Волге, на Сахалине нефть бьет из-под земли фонтанами. В дни рунного хода Амур так наполнен рыбой, что она заскакивает через иллюминаторы в каюты пароходов. Тепло и влага Колхиды вытягивают молодое бамбуковое дерево за один день на целый метр.

Все это наше, родное.

Но может ли одна природа, без человеческого труда, исчерпать понятие Родины? Нет, без него все богатства мертвы.

Руду, нефть, уголь ведь надо найти и добыть. Плодородную почву надо вспахать и засеять… Родина — это нечто гораздо большее, чем просторы земли и богатства природы. Слово «Родина» вбирает в себя родных нам людей и их труд.

Раздвинем же понятие Родины на те поколения, что передали страну в наши руки, не забудем родства.

Предки наши укрепили рубежи на Балтике, в горах юга и на Тихом океане. Они защитили родную страну своими телами на льду Чудского озера, на берегах Непрядвы и на Бородинском поле. Поколения тружеников передали свою творческую силу Ломоносову, Пушкину, Авиценне, Навои, Руставели…

Люди труда обживали страну из века в век. Их пот оросил распаханные степи, проторенные через болото и лес пути-дороги, ушедшие в землю стены старых городов. Раскопки в Москве вскрывают «культурный слой» мощностью до десятка метров — много здесь положено сил.

Мы помним труд наших дедов. Но мы помним и их страдания. Люди работали, а царь и князья, торгаши и заводчики отнимали плоды их труда. С кровью был смешан пот, слезами был полит хлеб.

Другие картины нас манят.

Вспахана степь, но не сохой на полтора вершка, а тракторным плугом на четверть метра. Вскрыта рудоносная жила, но не кайлом, а электрическим буром. Построен город, но не за века — за пятилетку.

Палец на кнопке — вот вся сила Днепра. Сутки в кабине самолета — вот расстояние от Москвы до Камчатки. Зеленые листья над пашней — вот преграда вчера еще всесильному суховею. Нить воды между Доном и Волгой — вот наша поправка к природе.

Дворцы метрополитена в недрах московской земли, башни магнитогорских домен, колонны комбайнов в степи, порталы новых театров в столицах национальных республик, библиотеки в деревне — вот черты любимой Родины.

Но посмотрим глубже. За что мы любим «Магнитку», что нас радует в веренице комбайнов, о чем говорит нам новый театр?

Завод — наш. Его строили мы сами. Он — не владение частного лица. Люди на заводе не растят своим трудом капитал собственника, а умножают достояние народа.

Поле — наше. Мы его сами засеяли, сами вывели на него отряды машин. Кругом нет и следа от былого господства кулаков и помещиков. Урожай вырастили крестьяне-колхозники. Они работают, увеличивая свое артельное богатство, а вместе с тем и богатство всей страны.

Культура — наша. Артист в театре не тешит бездельников, не торгует талантом. Он находит высшее счастье, отдавая свое дарование народу. И народ видит, как сын народа выражает его чувства и помыслы.

Дума о благе человека — вот что стоит за Магнитогорским заводом, за колонной комбайнов, за театральным залом.

В нашей стране созданы новые отношения между людьми, ни один человек не угнетает другого. Создано социалистическое общество — вот этот-то новый общественный строй, несущий людям счастье, и дает великую силу слову «Родина».

Да и захватывающая дух широта просторов, и несравнимая красота богатой природы, и вековые усилия народного гения, и огромные материальные ценности, так быстро созданные на освобожденной от капитала земле, которую мы впервые называем по-настоящему нашей, — все это Родина. Но прежде всего Родина — новый строй жизни, завоеванный в тяжелой борьбе. Это тот воздух разума и справедливости, которым мы дышим на своей земле. Он поднимает человека, умножает его силы, делает полной его жизнь, раскрывает перед ним ворота в будущее.

Мы исполнены гордостью за нашу Родину потому, что она первая прорвала фронт капитализма. Потому, что она первая установила социалистический строй. Потому, что она первая строит коммунистическое общество.

Родина коммунизма — вот что такое наша Родина.

Родина коммунизма — у этих слов глубокий, всечеловеческий смысл.

Великие сдвиги сейчас совершаются в мире. Нарастает, крепнет, ширится борьба народов за мир, за демократию. И во главе этого непреоборимого движения идет наша Родина.

Советский народ дал пример, по-братски помог — и на путь социализма встали новые страны в Европе и Азии. Треть человечества уже скинула с себя оковы капиталистического рабства. На нашу Родину с вдохновляющей надеждой смотрят народы, еще зажатые в тисках империализма, — теперь они знают, какие неоценимые блага несет социализм человеку, и все упорнее ведут бой за свое освобождение.

У советских людей учатся строить новую жизнь рабочие из Праги и Шанхая, крестьяне с берегов Вислы и Янцзыцзяна. В СССР видят друга и батраки Сицилии и докеры Марселя. Людям труда во всех частях света наша страна дорога, как родная.

Вот как расширилось и углубилось понятие Родины в применении к Советской стране!

Родина наша строит коммунизм. И естественно, что слово «Родина» в нашем сознании связано с великим строителем — народом, с его творческим трудом, с его могучим созидательным порывом. И с той руководящей силой, которая направляет, вдохновляет труд народа, — с Коммунистической партией.

Гениальным научным предвидением, титанической волей партия коммунистов вывела когда-то отсталую Россию в авангард человечества. И потому каждый из нас, произнося слово «Родина», наполняет его чувством глубочайшей любви и благодарности к славной Коммунистической партии. Понятие Родины от нее неотделимо.

ОТПЕЧАТОК СТРАНЫ

Наша Родина необозримо велика, и все-таки ее можно окинуть единым взглядом, можно сразу увидеть всю. На стене висит географическая карта. Подойдем же к ней и всмотримся в нее.

Мысль просвечивает карту — и под нашим мысленным взором за пестрой плоскостью в трехмерном пространстве ложатся равнины, громоздятся хребты. Синие пятнышки разливаются в широкие озера, извилистые нити становятся реками, кружочки вырастают в города, полные жизни. Слышно, как на севере холодные льдины шуршат у бортов корабля, а на юге горячий песок тонкой струйкой стекает с бархана.

Будто ветер с далеких просторов ворвался и ударил в лицо. Вся страна перед нами.

И есть «четвертое измерение» у всего, что нам раскрылось: не широта, не долгота, не отметка над уровнем океана, а годы человеческих усилий. Реки взнузданы, дороги исхожены, равнины распаханы. Бревно к бревну — срублены села, кирпич к кирпичу — возведены города. Толща земли пробита стальными сверлами, из глубин хлынул поток минералов. Металл и бетон вторглись в спокойствие природного ландшафта вышками шахт, корпусами заводов, железным кружевом мостов. Поезда загрохотали на рельсах, тяжелые самолеты оторвались от земли.

Человек преображает земную поверхность смелее и быстрее, чем игра горообразующих сил, работа текучих вод или смена климатов. Он роет, бурит, насыпает, строит, строит. Лик земли вбирает все новые и новые черты, условностью знаков и красок передает их географической карте — и карта своим языком повествует нам о деянии народа.

Карта отзывчива, как светочувствительная пластинка. Она запечатлевает бег времени, рождение городов, перемены в жизни государств.

Ступенями революций разделяются на исторической лестнице способы производства. При каждом из них по-своему складывается размещение хозяйства. Общественные эпохи отличаются друг от друга наряду с прочим и силуэтами на карте.

Символикой знаков и расцветки, своеобразием рисунка карта ловит жизнь. И рассказывает нам не только о городах и дорогах, о нивах и шахтах, но также о тех, кто все это создал. Она говорит о деятельности людей, об отношении человека к человеку.

Карта отмечает и падение и рост. Она может и возмущать и увлекать. Она умеет и обличать и возвеличивать.

История чертит на карте свой путь — и карта выступает перед нами живым свидетелем, умным собеседником, честным судьей.

В тысяча девятьсот семнадцатом году человечество вступило на самый крутой, самый высокий перевал своей истории. Молния озарила земной шар — в России грянул Октябрь. На карте мира вспыхнула красная черта — это граница советской земли засверкала как грань двух эпох, как рубеж между прошлым и будущим.

Черта легла на карту, подводя итог борьбы: на земном шаре возник новый мир — мир социализма. Государство, в котором власть — у людей труда. Страна, где нет и никогда не будет порабощения человека человеком.

В пределах красной черты на пространстве от черноморских вод до скал Чукотки, от лесов Карелии до сопок Приморья стала расти и крепнуть великая Советская держава.

Не раз враги пытались стереть с мировой карты эту красную линию — границу Советской страны. Но всякий раз наш народ, сильный своей сплоченностью вокруг Коммунистической партии, своей любовью к Родине, разбивал и отбрасывал захватчиков. Он победил в тяжелых битвах и высоко поднял торжествующую славу первого социалистического государства на земле. Твердо нанесена на карту мира красная черта — от Печенги до Калининграда, от Калининграда до Измаила, от Измаила до Курильской гряды.

Это не только граница величайшей из стран мира, — это линия, через которую не переступают извне бесправие, произвол, угнетение. Мы не знаем рабства и нищеты, власти денег, разжигания войн — всего того, что несет капитализм. В нашей стране и в странах народной демократии — строй справедливости и разума, радость мирного труда, каждодневное улучшение жизни.

Таков смысл красной линии на карте. И этот смысл одинаково ясен и неопровержим, где бы карта мира ни висела — в классах советской школы или в кабинетах Пентагона.

ДВЕ КАРТЫ

Печать неравномерности лежит на карте старого, капиталистического мира. Там, где человек работает на человека, одни области и страны вырастают и богатеют за счет разорения других. У фабрикантов Манчестера драгоценностями заполнены сейфы, а египетскому феллаху, который выращивает для Манчестера хлопок, едва хватает средств, чтобы купить ткань для рубахи. В Нью-Йорке выросли небоскребы, а у негров в Луизиане нет сил внести плату за житье в соломенной хижине. Где-нибудь в Пенсильвании или Руре завод примыкает к заводу, а на бескрайних пространствах внутри африканского материка вся индустрия ограничивается ручным жерновом для перетирания зерен. Мощь «передовых» государств держится на порабощении и ограблении колониальных народов. Это отражается на экономической карте: в одних местах она перегружена, в других — пуста.

В нашей социалистической стране нет порабощения человека человеком, значит нет и быть не может порабощения района районом. Все области в СССР развиваются, растут. Мы не знаем колониальных окраин, как не знаем отсталых народов.

Печать стихийного развития лежит на экономической карте старого, капиталистического мира. Заводы и рудники там вызваны к жизни частным предпринимательством. Корчевать леса и осушать болота заставляет дельцов жажда денег. Борьба с природой идет и при капитализме, но она не может там быть ни планомерной, ни широкой. Конкуренция разобщает усилия людей. В погоне за прибылью безрассудно опустошают и леса, и недра, и животный мир.

В капиталистических странах, которые кичатся своей «культурностью», учреждены всякие «национальные парки», «институты» и «бюро» для охраны природы. А толку все нет, да и быть не может. Месторождения нефти из-за хищничества сильно испорчены, в лесах вырублены лучшие породы деревьев, на больших пространствах почвы смыты из-за неправильной распашки, и плодородные поля превращены в пустыню. Обогащение одного человека сочетается с неисчислимыми потерями для народа — безрассудно расточаются и труд людей и богатства природы. Там удача одного — ущерб для других.

Ныне капитализму с его частной собственностью на средства производства, с погоней за наибольшей прибылью, с анархией производства и кризисами, с безработицей и захватническими войнами противостоит новый, неизмеримо более совершенный общественный строй — социалистический. В СССР, где средства производства принадлежат народу, люди совершенствуют технику, строят заводы, возделывают поля, борются с засухой, проводят дороги не для обогащения немногих, а для счастья всех.

Здесь все совершается ради человека, во имя удовлетворения его растущих потребностей. Не стихийно, а планомерно развивается у нас народное хозяйство. Создавать и осуществлять хозяйственные планы советским людям не мешают ни своекорыстные интересы капиталистов, ни игра цен на рынке, ни кризисы.

Такого сознательного, целеустремленного, планомерного труда, какой кипит на нашей земле, мир до Октября не видел. Не видел он и таких результатов народных усилий.

Облик нашей страны изменился. Он продолжает изменяться. Учебники географии едва поспевают за жизнью. Карты быстро стареют.

Человека, выросшего в капиталистическом мире, удивляют быстрые изменения нашей географической карты.

Один иностранный пилот, тщась побить мировой рекорд скорости полета вокруг света, залетел в нашу страну. Был разгар работ по выполнению довоенных пятилеток. Летчик должен был пересечь СССР по воздуху с запада на восток — от Белоруссии через Волгу, Урал и Сибирь до Анадыря. В планшете у него лежала карта, напечатанная всего лишь лет за пять до полета.

Пилот спокойно промчался над Западной Европой. Он видел под собой города, давно возникшие и стойко определившие географический рисунок, — города эти он нашел бы на своем месте и десятилетия назад. Он видел нити дорог, дороги эти обозначились еще в прошлом веке. Карта была точна и услужлива — она не отставала от жизни.

Но вот самолет пересек советскую границу — и жизнь вступила с картой в спор. Старые города разрослись — подлетая к ним, пилот находил улицы там, где на листе расстилались пустыри. Среди полей и лесов, залитых на карте сплошной зеленой краской, возникали города и новые заводы. Их соединяли еще не отмеченные линии дорог.

Чем дальше на восток, тем лететь было труднее. Новые приметы сбивали летчика с толку, вселяли сомнения — он потерял доверие к карте и стал плутать. За Новосибирском самолет пошел вдоль новой, еще не нанесенной на карту железной дороги, заблудился и сел.

Когда мы, советские люди, смотрим на давно изданную карту, мы не обвиняем ее в том, что она ошибается. Мы делаем поправку на время — каждый из нас знает, что живет в стране, где, что ни день, появляется новое, а старое день ото дня молодеет и меняется. Сравнивать старую и новую карту нам радостно — видя перемены на карте, мы живее ощущаем быстроту нашего роста, острее чувствуем силу Советской державы.

А тот летчик из чужой страны, что растерялся среди новостроек нашего Кузбасса, вылез из кабины изумленный. Оказалось, зря пенял он на «неточную карту». В руках летчика карта молчала не потому, что была неправильной, а потому, что Советская страна пребывает в непрерывном стремительном движении.

Недавно какой-то богатый англичанин, захватив с собой путеводитель, изданный лет сорок назад, отправился в один из французских городов. Там он установил, что старый путеводитель годен еще и сейчас: те же здания, те же вывески, те же достопримечательности. И, умиленный незыблемостью порядков в этом мире, даже опубликовал свои восторженные впечатления в газете.

Человек из капиталистического мира незнаком с быстрыми и притом плановыми изменениями в ландшафте. И это дает повод буржуазным ученым распространять угодные капитализму теории. Не желая видеть истинных сил, движущих историю, они все объясняют влиянием природы. Не способ производства материальных благ, не общественное бытие, а климат, характер поверхности, положение на земном шаре, словом, географическая среда — вот что, по их мнению, определяет жизнь народов и стран. Циклоны, дескать, вселяют в народы активность и ведут к росту индустрии; равнины, дескать, предрасполагают народы к пассивности и навсегда обрекают их оставаться землепашцами. «В основе истории лежит география», — твердят западноевропейские и американские социологи вслед за старым идеалистом Кантом.

Но раз в основе общественной жизни лежит география, а география неизменна, то неизменным должен быть и строй общественной жизни — вот весь смысл этих идей.

Приспособив географию для своей философии, реакционные ученые современного Запада придумали немало глубокомысленных тезисов: «география не создается, а сама собой рождается»; «ландшафт — это неотвратимая судьба…» Между тем все это лишь пестрые одежды для голой мысли, которую они хотят вбить в сознание людей: «капиталистический строй вечен».

Наша карта отвечает: нет, география не рождается, чтобы пребывать неизменной; смотрите, как смело мы ее преобразуем. Силу для этого нам дает социалистический строй.

Наша карта свидетельствует: неправда, что ландшафт «неотвратим». Постигая законы природы и общества, мы с разумным расчетом переделываем старые ландшафты; на научной основе преображаем мы свою страну.

Разумеется, природная обстановка в известной мере влияет на ход исторического развития — она может его и облегчать и затруднять. Но не она определяет ход истории. «Географическая среда, бесспорно, является одним из постоянных и необходимых условий развития общества, и она, конечно, влияет на развитие общества, — она ускоряет или замедляет ход развития общества. Но ее влияние не является определяющим влиянием, так как изменения и развитие общества происходят несравненно быстрее, чем изменения и развитие географической среды» (). Эта марксистская истина разрушает теорию географической предопределенности, опору современных буржуазных социологов.

Профессора наняты капиталистами не только затем, чтобы оправдать капитализм. Они имеют и другое задание — оправдать империалистические войны. Пожалуйста, они готовы и на это.

Применяется все та же теория всемогущества географической среды. Если география «определяет» историю — значит она «определяет» и политику. И достаточно трактовать географию желаемым образом, чтобы она «определяла» ту политику, которая задана, — политику войны. Так геополитики выводят неизбежность войн из географического положения стран, которое они, напустив туман учености, толкуют произвольно, — как нужно их хозяевам.

Британским колонизаторам требовалось подвести «научную» теорию под свои захватнические замыслы. И географ Маккиндер, провозвестник современных геополитиков, представил формулу, хоть и бессмысленную, но угрожающую: «Тот, кто господствует в Восточной Европе, управляет ядром Евразии; кто управляет ядром, правит мировым островом (Евразией); а кто правит мировым островом, тот господствует над миром». Подразумевалось: Англия должна контролировать Европу и Азию.

Позже и немецким фашистам понадобилось «научно» обосновать свою агрессию. И геополитик Хаусхофер, вопреки науке и здравому смыслу уподобив государство растущему животному организму, взялся доказывать, что немцам «не хватает жизненного пространства». Значит — покоряй соседей, забирай их земли.

Так же ведут себя сейчас и заокеанские геополитики. Империалисты США жаждут мирового господства — и Уэллер с глобусом в руках им подпевает: «Где же лежат в наши дни американские границы? Их нет. Они повсюду». Американским генералам потребовалось оправдать создание военных баз вокруг Советского Союза — и Спикмен к услугам: он выворачивает наизнанку все тот же вздор Маккиндера — «кто господствует над поясом приморских стран, управляет всей Евразией; кто управляет Евразией, решает судьбы мира». Задумав войну против нашей страны, американские дельцы захотели подготовить к ней общественное мнение — и Реннер усмотрел возможность войны «в географическом положении некоего евразийского государства», а Смит объявил центр Евразии «колыбелью потрясений»…

Поджигатели войны намечают угодные им границы мечом на географической карте.

Но их карта будет бита. Будет бита силой народов, оберегающих мир.

КАРТА ГОВОРИТ

На карте СССР новыми знаками, новыми красками, новыми наименованиями отразились глубокие общественные изменения, происшедшие в стране.

Но, конечно, карта улавливает далеко не все перемены. Даже самый подробный атлас не сможет рассказать обо всех хозяйственных различиях между царской Россией и Советским Союзом.

Города, скажем, показаны на карте скупыми кружками — «пунсонами» Мы можем только догадываться, что скрыто за каждым из кружков: сколько там заводов, институтов, театров. И пунсоны остаются пунсонами, может быть чуть укрупняясь, между тем как означенные ими города неузнаваемо меняются. Многие из них выросли вдвое, втрое и больше. За годы довоенных пятилеток число жителей в Алма-Ате увеличилось в пять раз, в городе Сталино — в шесть, в Мурманске — в тринадцать…

Важнейшие направления географических сдвигов промышленности в годы советской власти.

Городов, где населения более пятидесяти тысяч, в России перед революцией было лишь семьдесят, а в СССР к началу Великой Отечественной войны — уже около двухсот. Совсем другое дело, хотя кружки почти такие же. А ведь экономическое и культурное значение городов выросло еще сильнее, чем число их жителей.

Или возьмем транспорт. На карте СССР мы найдем много новых железных дорог, каких не было в царской России. Можно подсчитать их длину: к 1954 году они увеличили рельсовую сеть более чем вдвое. И это все, что нам скажет карта. А между тем железнодорожный грузооборот возрос гораздо сильнее — в двенадцать с лишним раз.

Но хоть и не все нам расскажет географическая карта, а многое. Нужно лишь внимательно всмотреться в нее, нужно суметь прочитать ее знаки. И если расшифровать картографический язык, если правильно понять суть отраженных на карте явлений — карта будет не менее красноречива, чем книга.

Взглянем на эту вот картосхему со стрелками. На нее нанесены старые промышленные центры — опора нашего могущества, арсенал индустриализации страны. И показано, в каких направлениях мы, продолжая развивать старые центры и опираясь на них, ведем промышленность по лицу нашей Родины.

Об основных сдвигах в размещении советской индустрии, преобразовавших за годы пятилеток экономическую географию страны, говорит нам эта карта.

Она напоминает карту военных действий, где отмечены главные и второстепенные удары. Но это не карта войны. Здесь тоже наступление, руководимое из единого центра, тоже движение человеческих масс, тоже фронт, но фронт иной — фронт мирного труда.

В остриях этих стрел — накаленная воля, властный разум, напряжение моральных и физических сил. Вглядитесь в эти стрелы, поймите, что они выражают направление ваших собственных усилий, — и вы услышите, как от тяжести сосредоточенного удара рушится старое.

Под рукой рабочего зубья экскаваторов впиваются в землю, стрелы подъемных кранов легко вздымают тяжелые балки, здания заводских цехов рядами выстраиваются там, где лес застилал горизонт, где степь шелестела нетронутой травой. Могучее движение на Волгу, на Урал и дальше, к берегам сибирских рек; решительный бросок на далекий юг, где слово «пустыня» уже начинает терять свой прежний смысл; смелый удар на северо-восток, где сама вечная мерзлота, кажется, оттаивает от человеческого жара.

Посмотрим же на эту карту — и представим себе, что скрывается за каждым ее штрихом: километры изменившегося пейзажа, неумолчный шум труда, новые отряды рабочего класса, новая техника, новые профессии, миллионы тонн чугуна и угля, миллионы метров ткани, подъем благосостояния — новый шаг страны вперед. И дадим себе отчет: где, в каком капиталистическом государстве возможно такое кипение жизни?

Карта говорит: там, куда направлены острия стрел, на землях, завоеванных мирным трудом, один за другим возникают новые индустриальные районы, новые бастионы нашего процветания и мощи, все новые и новые ступени в будущее. А вместе с тем крепнут, преображаются и старые промышленные центры, вооружаются новой техникой, наливаются новой, невиданной ранее силой.

Растет индустрия и увлекает за собой все отрасли хозяйства.

Возле заводов и рудников поднимаются новые города. Их строят у нас десятками в разных концах страны. А всякий новый город — это очаг социалистической индустрии и культуры, оплот союза рабочего класса и крестьянства.

Развивается земледелие в центральных, густонаселенных областях, а вместе с тем оно появляется и там, где его раньше никогда не бывало. Сады расселяются по всей стране, пшеница колосится на рубеже тундры, яблоки зреют на далекой Лене.

По-новому размещаются сельскохозяйственные культуры, меняя старые представления о пейзаже, — сахарная свекла в оазисе среди лёссовой пустыни, виноград в Подмосковье, рис на Украине.

Новые полосы леса расчленяют засушливую степь; глубокая вспашка на больших пространствах изменяет почвенный покров; искусственные потоки орошают новую землю, бросают зелень на иссохший серозем.

Худа идут по новым каналам, поднимаясь иной раз выше макушек леса, что за дамбами растет на берегу. Высокие плотины преграждают и углубляют реки, накапливают новые «моря», устремляют воду в колеса турбин — и все вокруг преображается.

Страну опоясывают новые железные дороги, автомобильные и воздушные трассы — они протягиваются во всех направлениях, сближают с центром далекие края, приобщают их к передовой культуре, ускоряют жизнь.

Впервые изучены и нанесены на карту неведомые ранее земли, по площади не уступающие европейским государствам.

А знания о минеральном мире страны обогащены настолько, что, в сущности, его можно считать заново открытым.

Карта Советского Союза и карта дореволюционной России. Похожими кажутся только общие очертания огромного государства — материка. Те же контуры морей, те же горные хребты, те же реки. Но экономическая нагрузка этих карт уже не та.

О бедности отсталой страны, о скованных силах народа, о низком уровне жизни, о богатых, но неразбуженных возможностях говорила карта старой, царской России. О подъеме хозяйства и культуры, об обновлении страны, о росте ее могущества, о социалистической жизни рассказывает нам карта Советского Союза.

География страны стала иной. Это значит: по иному, новому пути идет у нас история. По-новому складывается отношение народа к стране — новой жизнью живет географическая карта. Она отмечает новое отношение людей к природе, а значит, и друг к другу.

Карта образным своим языком способна повествовать нам о смене исторических эпох. Зная это, Гоголь говорил: «Я всегда думал написать географию; в этой географии можно было бы увидеть, как писать историю…»

Да, не та ныне Русь! Не та, какой она была до октября 1917 года. Выросла и обновилась страна, облик ее стал другим.

А вместе со страной изменились и люди. Преобразуя окружающий мир, они преобразуют и самих себя. Они идут к великой цели, мужая в борьбе, закаляясь в преодолении препятствий, побеждая собственные недостатки, изживая в своем сознании следы, оставленные капиталистическим прошлым.

Любовь к Родине, преданность коммунизму, государственное мышление, непоколебимая стойкость, готовность всего себя отдать общему делу — и в труде и в бою проявились эти замечательные качества советского человека. И в труде и в бою развернулись его могучие, богатырские силы.

Вот мы говорим: на карте видны новые города, заводы, дороги, рудники. Это так, конечно. Но ни города, ни заводы не возникают сами. Экономическая карта — это человеческий документ. Карта — это послужной список народа, творца истории.

Значок завода — в нем и героизм рабочих, и организационный талант руководителей, и слава новаторов. Прямоугольный массив засеянного поля — в нем радость коллективного труда, новая культура работы, новое отношение крестьянина к земле. Флажок полярной станции на берегу Карского моря, точка ледниковой обсерватории в горах Памира — в них скромный, но сознательный подвиг. Всюду труд наших близких, всюду напряженная мысль, движение мускулов, волнение сердца у таких же людей, как мы сами.

Везде родной нам народ, везде единая цель и единая руководящая, направляющая сила. Великий труд народа, мудрость и энергия Коммунистической партии — вот что укрепило и возвысило страну.

Еще в первые месяцы революции, в начале 1918 года, Ленин провозгласил решимость большевиков «добиться во что бы то ни стало того, чтобы Русь перестала быть убогой и бессильной, чтобы она стала в полном смысле слова могучей и обильной…

У нас, — писал он, — есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил, и в прекрасном размахе, который дала народному творчеству великая революция, — чтобы создать действительно могучую и обильную Русь».

Далеко видел вождь, сбылись его вещие слова. За годы советской власти преобразили мы лицо своей страны.

И ни на час не оставляем работы. С нарастающей силой продолжаем мы строить свой дом, свое государство — камень за камнем, шаг за шагом. На карту ложатся новые штрихи. Штрихи эти — почерк истории.

Подойдем же к карте нашей Родины, всмотримся в нее, подумаем над ней.

II

КАРТА ПРИРОДЫ

Прежде чем говорить об отдельном, пронесемся мыслью по просторам страны из края в край. Очертим контуры темы, которой посвящена эта книга. Оглядим то место, где действует герой книги — наш народ.

Широкие равнины, богатые рудами горы, сильные реки, плодородные почвы — все в наших руках. Но нельзя подчинить природу, не постигнув ее законов, не овладев ими, не опираясь на них.

Прежде чем повести речь об освоении и преобразовании природы в СССР, нам нужно присмотреться к самой природе и понять ее.

ПРОСТОРЫ

К Москве, столице Советского Союза, со всех концов страны сходятся железные дороги. Из далеких городов, из-за тысяч километров бегут сюда поезда с надписями на белых дощечках: Одесса, Мурманск, Ашхабад, Владивосток… Посмотрите на эти обветренные вагоны, посчитайте, сколько дней и ночей провели они в непрестанном беге, и вы ощутите, как беспредельно велика наша страна.

Чтобы от Одессы дойти до Москвы, скорый поезд должен затратить почти 40 часов — за это время он успел бы в оба конца пересечь всю Францию. Поезд из Мурманска был в пути двое суток с лишним — он пробежал пространство, равное тому, какое отделяет Швецию на севере от Испании на юге. Из Владивостока экспресс мчался полторы недели — он преодолел такое же расстояние, как от Нью-Йорка до Патагонии, как от экватора до полюса.

Пробудьте час на Внуковском аэродроме в Москве. Там не умолкает рев моторов: самолет в Алма-Ату, самолет в Хабаровск, самолет в Кишинев. Самолет из Тбилиси, из Сталинабада, из Львова… Нити, идущие по воздуху в столицу со всех концов страны, сходятся на этом плоском поле, вымощенном шестигранными шашками.

До чего же нити длинны, до чего страна громадна! Авиация укорачивает расстояния в нашем сознании, привыкшем к поездам, и все же — сколько времени летит пассажирский самолет из Ашхабада в Москву? Он летит 12 часов — летит быстрее птицы.

Гигантским изрезанным эллипсом протянулась наша страна с запада на восток. На западе она начинается у польской границы недалеко от Калининграда, на длинной песчаной косе, отделяющей Вислинский залив от Гданьской бухты (19°38′ восточной долготы). На востоке ее конец — мыс Дежнева (169°40′ западной долготы). Но это крайняя точка страны на материке, а еще дальше, посреди Берингова пролива, который размыкает Америку и Азию, лежит самая восточная точка СССР на острове. Это остров Ратманова (169°02′ западной долготы). Выходит, что Советский Союз простерся с запада на восток более чем на 171 градус долготы — почти во всю ширину полушария.

Крайние точки так далеки друг от друга, что на одной из них светает, когда на другой смеркается. На что уж стремительно вращается земной шар вокруг своей оси, на что уж быстро скользит по лицу земли утренний луч, но стране нужно 11 часов, чтобы успеть пройти под солнцем. Когда на Чукотке 5 часов утра, на Байкале еще только полночь, а в Москве всего лишь 7 часов вечера — для жителей Чукотки это уже не сегодняшний, а вчерашний день.

На исходе декабря наш народ встречает в своей стране новый год одиннадцать раз, по часовым поясам: сначала на берегу Тихого океана, потом все западнее и западнее, наконец в Москве. Для слушателей на советском Дальнем Востоке центральное радио вещает в другое время, на другой волне: там люди бодрствуют, когда москвичи спят.

Размеры СССР поистине космические: когда читатель в дни полнолуния увидит лик луны, пусть он вспомнит, что видимая им часть этой планеты меньше советской территории и что к лунному полушарию нужно было бы прибавить, скажем, Аргентину, чтобы оно по площади сравнялось с нашей страной.

Самая южная точка Советского Союза лежит на афганской границе в Туркмении, у аула Чильдухтер, недалеко от города Кушки (35°08′ северной широты). Отсюда всего лишь 12 градусов до тропиков. А самая северная материковая точка отдалилась за линию Полярного круга, на мыс Челюскин в Сибири (77°43′ северной широты). Отсюда только 12 градусов до полюса.

СССР на карте мира.

Самая же северная наша точка на острове отстоит всего лишь на 8 градусов от полюса — это оконечность мыса Флигели на острове Рудольфа в архипелаге Земли Франца Иосифа (81°5′ северной широты).

Юг Туркмении и север Сибири разделены почти пятью тысячами километров. Сравним природу этих широт, чтобы почувствовать весь пространственный размах нашей страны. В туркменских субтропиках под горячими лучами солнца приносит плоды дерево Аравии — финиковая пальма. С полей здесь можно собирать три урожая в год: к октябрю — хлопок, к январю — овощи, к апрелю — маю — зерно. А на мысе Челюскин даже среди лета суровый морской ветер часто прибивает льдины к берегу и громоздит торосы.

Не только грань Между ночью и днем долго бежит у нас от меридиана к меридиану. И смена времен года долго движется через параллели.

Весна рождается на юге Туркмении совсем рано, в первые же недели года. Зима там коротка, да и как назвать ее зимой? Лишь короткими морозами перемежаются теплые не то осенние, не то весенние дни. Средняя температура января выше нуля.

Смотришь — весна уже уходит. Здесь ей не нужно ждать, пока растает снег. Ночи дышат прохладой, а днем земля накалена. Оторвавшись от южной границы, весна начинает двигаться к северу.

В марте — апреле весна царит над Кара-Кумами. Пустыня на себя не похожа: в воздухе влага, солнце не сжигает, а греет. Желто-бурую землю покрыли красные тюльпаны и маки, лиловый гелиотроп, зеленое кружево ферулы. Но уже в конце апреля распаляется жара. Весна ушла, будто сгорела.

Теперь все расцветает севернее, на степных равнинах. Сходит снег, до фиолетового оттенка темнеет распаханный мокрый чернозем.

Отдавая примерно полсотни километров за сутки, зима пятится дальше на север, в леса. Степям уже грозит суховей, а сюда только-только добралась сырая теплая пора цветения. Вот шаги весны: яблоня зацветает в Москве в среднем 23 мая, в Енисейске ее бутоны лопнут через три недели, а в Ашхабаде она цвела почти два месяца назад.

На крайний север Сибири весна приходит совсем поздно — в июне. В тундре вскрываются реки, пестреют цветы. Но там нет и дня, когда не мог бы ударить заморозок. Весна достигла, наконец, берегов Северного Ледовитого океана — и, едва став летом, превращается в осень, чтобы уже в августе двинуться в долгий путь на юг.

Нет страны на свете больше нашей — 22 372 140 квадратных километров! Соединенные Штаты Америки по площади почти в три раза меньше Советского Союза. Если сложить вместе Англию, Францию, Италию и Испанию, то получится лишь четырнадцатая часть той площади, какую занимает СССР. На нашей территории могло бы поместиться 7 Индий, 60 Японии, 700 Голландии.

Не со странами — с материками легче сравнивать нашу страну: она меньше Африки, больше Южной Америки, втрое крупнее Австралии… На земном шаре шесть материков, а СССР занимает шестую часть обитаемой суши.

Советская страна простерлась через всю Евразию, через крупнейший материк земного шара. Поэтому СССР — государство сразу двух частей света: самое большое государство Европы и самое большое государство Азии. Советский Союз на виду у всех — и тем виднее, тем ярче пример, который он своим существованием, своей мирной работой дает людям всех стран — и стран Востока и стран Запада. Географическое положение СССР облегчило решение задачи, возложенной историей на нашу страну.

Размеры СССР и других стран.

Полный надежды, но неудовлетворенный, веривший в силу народа, но не видевший путей впереди, великий Гоголь обращал взор к родной стране, которая «ровнем-гладнем разметнулась на полсвета», и взывал: «Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему?»

Так сложилась история человечества, что именно здесь, в России, родилась беспредельная мысль, развернулся народ-богатырь. Радостно нам сознавать, что социализм победил в самой большой стране земного шара. С гордостью говорим мы: коммунистическое общество создается в крупнейшей стране нашей планеты.

Чем обширнее площадь страны, тем, как правило, больше в ней природных богатств. В маленькой стране чего-нибудь всегда недостает — то угля мало, то нефти нет, то леса, а в большой стране и возможностей найти нужное сырье гораздо больше. Как сравнить природные богатства обширного Китая и крошечного Люксембурга? Большой стране легче укрепить экономическую независимость, легче достичь обилия материальных благ.

Но при соответствующих условиях, конечно. Размер страны сам по себе еще ничего не решает — он способен лишь помогать или мешать тому ходу дела, который определяется не им, а способом производства, общественным строем.

Величина территории относится к географической среде. А мы помним, что ее влияние не является определяющим влиянием.

Размер нашей страны по сравнению с дореволюционным почти не изменился. Но как изменился ход развития общества!

В старой России из-за ее отсталости громадные пространства могли мешать росту народного хозяйства. Сто лет назад царь Николай I признавался: «Россия терпит от расстояний».

В Советском Союзе, стране социализма, грандиозные пространства тоже требуют от транспорта напряженных усилий, особенно в малоосвоенных местах, но транспорт теперь у нас не тот, что раньше. Работая в плановом хозяйстве, став технически мощным, социалистический транспорт позволяет использовать неоценимое преимущество большой территории.

Обширность страны помогла нам и в борьбе с врагами. В гражданской войне и в войне с германским фашизмом мы имели возможность отступить, когда было нужно. В глубинах страны, неуязвимых для врага, накопили мы силы и затем вернули утраченную землю, разгромили вражеские армии.

Размер страны нам помог. Но не он решил исход борьбы. Всякому ясно, что победы советского народа как в мирном труде, так и в схватке с напавшим врагом объясняются не величиной территории, а превосходством нашего общественного строя. Превосходство советского строя, основанного на социалистическом способе производства, — вот определяющая сила.

Так по-новому раскрывается смысл старых слов о народе-богатыре: «есть место, где развернуться и пройтись ему».

Таковы ныне преимущества страны, которая «ровнем-гладнем разметнулась на полсвета».

РАВНИНЫ

«Ровнем-гладнем…» Да, русский народ почти весь живет на плоскости, на просторной плоскости, не знающей, кажется, ни преград, ни конца. И этот простор под стать широте и размаху русского человека, выкованным в нем историей.

Русская равнина, растянувшаяся до Урала, зовется Великой. Вся Западная Европа с Альпами и с Пиренеями могла бы поместиться на ней. А Западно-Сибирская низменность, простершаяся за Уралом, правда, не называется Великой, но зато На деле она — одна из величайших равнин на земле. И притом едва ли не самая ровная из всех. Почти вся западная половина Советского Союза вплоть до Енисея покрыта на карте зеленым цветом — цветом равнин, цветом травы и листьев.

Было время, русского человека на этнографических картинках рисовали в лаптях и с косой на безбрежном поле. Равнинностью страны пытались объяснить и оправдать перевес сельского хозяйства над промышленностью. Но вот сейчас страна стала великой индустриальной державой. Не природа определила этот путь, а новый общественный строй. Промышленные города поднялись над полями.

Но и сельское хозяйство, став колхозным и механизированным, движется вперед, и равнинность страны облегчает его развитие.

Вспаханные и засеянные поля, где так легко развернуться машинам, идут за горизонт. Когда стоишь на мостике комбайна и держишься за его дрожащие поручни, кажется, что плывешь в море среди волн.

За нами — первое место в мире по посевам пшеницы, ржи, овса, ячменя, льна, конопли, подсолнечника и сахарной свеклы. С каждым годом у советского народа все больше хлеба, сахара, волокна и растительного масла. Равнины нам служат.

Они облегчают и транспорт. Нашей огромной стране нужны дороги протяженностью в тысячи и тысячи километров. Но не так уж много пришлось нам рыть на них глубоких выемок и сверлить тоннелей. Главный грузовой поток идет по нашим рельсовым путям без больших уклонов. Да и спокойные реки много груза берут на себя, расстилают перед ним дешевую дорогу. Мы выигрываем оттого, что самая населенная часть страны — равнина.

Откуда же взялось это русское «ровнем-гладнем», в чем его геологическая основа?

В том основа, что Европейская часть страны, где живет большинство нашего народа, почти на всем своем протяжении покоится на «платформе», на одной из тех древних массивных платформ, которые составляют ядра континентов. Каждый из материков опирается на платформу, а пространная Евразия — сразу на несколько. Та из них, что подстилает Великую Русскую равнину, называется Русской платформой или плитой.

Меж этих гигантских малоподвижных глыб, уплотнившихся свыше миллиарда лет тому назад, по земному шару протягивались более подвижные «геосинклинальные области», или просто «геосинклинали». Частью они сохранились и теперь. Из геосинклиналей в эпохи сильного горообразования со дна морей вырастали цепи гор, потрясая землю и сочась пылающей магмой, которая по разломам и трещинам напирала с глубин.

Горы вырастали и дугами припаивались к окраинам платформ. И платформы разрастались вширь за счет этих каменных рубцов, но сами хоть и прогибались и раскалывались, но сминаться в складки уже почти не могли. Даже те горы-складки, что покрывали их раньше, стерлись от времени. Среди геосинклиналей, способных морщиться, устойчивые, жесткие платформы могли лишь медленно колыхаться, как крупные пластины, вкованные в кольчугу на груди у воина.

Великая Русская равнина лежит на такой плите — вот почему и нет на ней высоких гор, кроме гор на окраинах.

Правда, из-за расколов и вековых колебаний, которые продолжаются и до наших дней, уровень Русской плиты, фундамента Русской равнины, не везде одинаков. Кое-где ее древние кристаллические граниты и гнейсы «щитами» выходят наружу — на Кольском полуострове и в Карелии, стране камня, и в откосах речных долин на юге Украины, где из-за них-то и бурлил Днепр на порогах, сейчас перекрытых Днепрогэсом.

А на остальном пространстве плита глубоко ушла в землю. В Москве среди домов на Остаповском шоссе за Крестьянской заставой видна вышка, похожая на нефтяную — с блоком и тросами, с лесенкой наверх. Здесь бур нащупал гранитную кровлю Русской плиты на глубине 1 654 метров.

Неровен древнекаменный фундамент Русской равнины, но эти неровности сглажены. Плита колыхалась, то местами поднимаясь, то опускаясь, и когда она спадала, по ней разливались моря. Их отложения слой за слоем заполнили все впадины. Как память о давней жизни, находим мы в этих слоях и известковый панцырь морского ежа, и раковину аммонита, как бараний рог завитую в спираль и похожую на острие каменной стрелы скелетную часть белемнита, которую часто зовут «чортовым пальцем».

Чтобы все это отстоялось, накопилось, затвердело, нужны были тысячи тысяч лет. Около города Чекалина в обрыве над Окой найдены следы сравнительно недавнего озера — его заполняют глинистые отложения, прослоенные пленками; пленки образовались из листьев, которые ветер сдувал на воду каждую осень. По числу пленок видно, что за две тысячи лет мог накопиться лишь один метр таких осадков.

Прогибы в кристаллическом ложе Русской плиты заполнены отложениями древних морей, и покров этот лежит более или менее горизонтально. Вот откуда идет русская равнинность.

Но Великая Русская равнина не однообразно-равнинна. Ее поверхность спокойна, но не монотонна. Не забудем: Москва выросла «на семи холмах». Вспомним русские названия: Ленинские горы, Поклонная гора, село Горки, Горица, Крутуша… Повторим за поэтом: «Направо станция, налево Акулова гора».

Откуда горы на Русской равнине?

На лице равнины сохранились следы старых складок вроде возвышенности Донецкий кряж. В давнюю пору Русская плита дала здесь глубокий прогиб, вода нанесла туда отложений с соседней суши и эти толщи, собравшись под давлением в складки, породили горный хребет. Время стесало его, как рубанком, но он еще горбится, заставляя Северский (Северный) Донец на своем пути к югу свернуть в сторону и течь в обход.

На равнине волнятся также возвышенности, приподнятые неравномерным и медленным движением суши — Среднерусская, Приволжская и другие. Пологие изгибы кое-где разломаны «сбросами»: земные слои, рассеченные трещиной, сдвинулись, сместились. Гребень Жигулей над Волгой как раз и есть верхний край такого сброса, вернее — крутого перегиба, осложненного сбросом.

Схема строения земной коры в пределах СССР.

Изгибы и сбросы, сглаженные работой воды и расчлененные долинами рек, покоробили Русскую равнину. Но этого мало. По равнине трижды прополз ледник со Скандинавских гор: на месте Ленинграда последний лед стаял лишь 12 тысяч лет тому назад.

Холодный панцирь давил толщей льда в сотни метров. Передними своими языками он дотягивался до тех мест, где ныне Кременчуг на Днепре и Серафимович на Дону. Надвигаясь, лед с силой бороздил и выпахивал землю, сгребая и вбирая в себя обломки камня, по дороге обтачивая их и округляя. А стаяв, он все это бросил — и тяжелые глыбы, как та, что потом была на катках притащена в Петербург, чтобы лечь под ноги Медному всаднику, и мелкие валуны, вроде тех обкатанных кусков розового шокшинского кварцита с Онежского озера, которые, очутившись в обрыве речного берега под Москвой, рассказывают нам, откуда шел лед, и до песка перемолотый каменный мусор, и в порошок растертую вязкую глину. Он все это бросил, всхолмив местность грядами морен.

Будете плыть в лодке по озеру Селигер, оглянитесь: кругом эти ледниковые холмы. На вершине одного из них остался гранитный валун величиною в стог сена.

А в ложбины у края ледника талые воды нанесли песку, и там возникли песчаные низины, покрылись соснами — Мещера в изгибе Оки и Полесье, на Припяти.

Не успел уйти ледник, изменивший лик равнины, снова начали свою работу реки, прорезая долины и овраги, подтачивая берега и снося вниз то, что лежало наверху.

Равнина в конце концов остается равниной, подъемы ее невелики. Уж как высоко вздымает над нами Приволжская возвышенность известняковые утесы Жигулей, а сколько это метров? Над уровнем океана — 370, над Волгой — 354: полтора новых здания МГУ на Ленинских горах.

Другие возвышения на Русской равнине немногим меньше, немногим больше. Редко-редко, как в Жигулях, кручи над плесами рек превышают двести метров относительной высоты — ступень, на которой наука переводит холмы в разряд гор…

И льется, льется без конца и края та равнинная волнистость, к которой мы привыкли и которая так мила русскому глазу.

К востоку от Русской плиты до теперешнего Енисея пролегала урало-сибирская геосинклиналь. Обычно геосинклинали превращаются в горные страны с хребтами и межгорными впадинами, но с этой случилось иначе. В отличие от других она на большом протяжении стала тоже похожа на плиту вроде Русской. Это молодое подобие древней плиты покрыто Западно-Сибирской низменностью.

Здесь когда-то вздымались горы, может быть высокие, но после они сгладились и прогнулись, ушли под волны более поздних морей. И моря, отстаиваясь миллионами лет, постелили на них свой покров из глин, песка и песчаника с зубами акул, раковинами моллюсков и другими следами угасшей жизни. А схлынули воды — и вышло наружу гладкое дно. Бывшая геосинклиналь спрятала свои каменные складки под плоской равниной.

Ни высоких холмов, ни глубоких долин. Лужицам озер некуда уйти. Крупные реки текут не спеша, а на маленьких иной раз и вовсе не сразу поймешь — текут ли? Они «исходят травой», как говорят сибиряки.

Поезд, пересекая Западно-Сибирскую низменность из конца в конец, движется день, ночь и еще день, но за все это долгое время уклоны его пути остаются почти незаметными глазу. На перегоне Омск — Новосибирск нужно проехать четверть километра, чтобы подняться всего лишь на один сантиметр.

А на юге Западно-Сибирская низменность сухим широким Тургайским проливом по линии Курган — Кустанай — Тургай соединяется с другой низменностью — Туранской. Там, тоже на бывшем морском дне, покрытом речными наносами, лежат равнины Средней Азии.

Есть в нашей стране и другие, более мелкие куски плоских пространств.

Вот и выходит, что страна «разметнулась ровнем-гладнем».

ГОРЫ

Но страна так велика, что в ней, кроме равнин, есть и высочайшие хребты, есть горные области, настолько грандиозные, что одна из них называется даже «Крышей мира».

Миллиарды лет жизни земного шара и его коры, разная судьба отдельных ее мест, эпохи их сравнительного покоя и времена сильных движений отразились на рельефе, придали ему несхожие черты. И естественно, что в стране, занимающей шестую часть суши, представлено почти все многообразие форм земной поверхности.

По левую сторону Енисея на обширной площади местность гладка, почти как стол, а по правую, тут же, лежат возвышенные и пересеченные пространства.

В Западном Казахстане впадиной Карагие (Батыр) земля уходит от уровня океана на 132 метра вниз, а недалеко, в Таджикистане, пиком Сталина она поднимается на семь с половиной километров вверх.

Бакинцы живут ниже уровня океана, а селения памирских киргизов вознесены от уровня океана на 4 тысячи метров.

На Восточном Памире долины — широкие и плоские, как дую корыта, а совсем рядом, на Западном Памире, они врезаны в землю узкими и глубокими щелями…

Что за горы скрылись там, где сейчас по ровной Западно-Сибирской низменности спокойно текут Обь с Иртышом? Не остался ли след от них? Да, есть след: Казахская складчатая страна и Урал.

Горная область, выросшая из геосинклинали, погребена под сухим дном моря, но ее края уцелели.

Длинным и узким пучком хребтов Урал прирос к Русской плите, стал ее восточным бортом. Он начинается у северных морей, тянется к югу более чем на две тысячи километров, как порог между Великой Русской равниной и Западно-Сибирской низменностью, и затухает в Мугоджарах. Урал возник давно, около трехсот миллионов лет тому назад, и хоть уцелел, но стерт, как бывает стерт порог в старом доме.

Уже позже, сравнительно недавно, Уральские горы были приподняты новым напором земных сил — на севере вершиной Народная они достигли высоты 1 894 метра над уровнем океана, а на юге вершиной Яман-Тау — 1 638 метров. Но подъем этот меньше затронул середину Урала — те места, где сейчас больше всего выросло городов и заводов.

Железная дорога Кунгур — Свердловск проходит по низким корешкам древних сглаженных гор. Стоишь у окна вагона и боишься пропустить перевал: его высота над уровнем океана всего лишь 410 метров. Поезд спускается на какую-то сотню метров, подходит к перрону Свердловска.

Схема рельефа СССР.

1. Хибинские горы. 2. Карпаты. 3. Крымские горы. 4. Кавказ. 5. Памир. 6. Тянь-Шань. 7. Алтай. 8. Яблоневый хребет. 9. Верхоянский хребет. 10. Хребет Черского. 11. Камчатский хребет. 12. Сихотэ-Алинь.

И путник, впервые едущий из Москвы на восток, разочарован: пересек Уральский хребет, не заметив.

Если из Свердловска ехать дальше к востоку, Уральских гор совсем уж не увидишь. Со всеми своими рудами они уходят под равнину Западной Сибири — под сосновые боры, болотистые леса из елей и пихт, черноземные пашни и березовые рощицы. Но многосильный бур может пробить километровую толщу слежавшихся глин и песков, нащупать крыло подземного Урала. Когда-нибудь глубинные шахты дотянутся до руды и в Тобольске и в Омске… Пока же в середине этой обширной равнины нет ни одной шахты, которая добывала бы металл из рудных жил.

Но если мы по равнине направимся на юго-восток, к границам Казахстана, то там вспомним об Урале: горные дуги, погрузившись в землю, тянутся сначала на юг, потом расходятся широкие веером и поворачивают на восток, огибают с юга, подобно берегу, усохшее море Западно-Сибирской низменности и зримо проявляются в древней, уже частью распавшейся на мелкие сопки, Казахской складчатой стране с ее сокровищами Джезказгана, Караганды и Коунрада. Это тоже остаток гор урало-сибирской геосинклинали.

А еще дальше к востоку древние горные дуги дотягиваются до самого Алтая, тоже по-уральски богатого.

Если двинуться от Урала прямо на юг, по тому направлению, как шли и исчезли под землей Мугоджары, — Урал тоже напомнит о себе. По ту сторону Аральского моря, в далеких кызыл-кумских песках, подземные горы показывают свою спину невысокими и короткими хребтами Султан-Уиз-Даг, Букан-Тау, Тамды-Тау.

Нет здесь ни еловой тайги, ни студеных рек, ни заводского дыма, — лишь выщербленные каменные горбы в жарком мареве пустынь, но это отзвук Урала. Знакомый голос слышен в древних скалах, сложенных из кристаллического сланца, гранита и мрамора, в зеленых змеевиках и пестрых яшмах. И когда на Аму-Дарье стали расти новые города, как раз в склоны этого-то уралоподобного Султан-Уиз-Дага и врезались карьеры, давшие камень для стройки.

Удивительные и неожиданные намечаются здесь перемычки и связи. К уральским дугам под ровным покровом полупустыни причленяется еще не совсем разгаданная линия, ведущая ниже дна Каспия на запад к Украине, где в давно ушедшие времена раздалась Русская плита и зародился Донецкий бассейн — зародился примерно в то время, когда у восточного края плиты из морских пучин вырастали Уральские горы. И мы угадываем какую-то связь между Уралом и Донбассом, двумя основными горнопромышленными очагами нашей Родины, казалось бы так друг от друга далекими.

А та главная подземная Уральская дуга, которая мраморным пунктиром тянется с севера через Султан-Уиз-Даг и другие острова в песчаном море Кызыл-Кумов, отгибается на восток и выводит прямо к Нуратинскому хребту и им прочно выходит на поверхность. Нуратинский же хребет — это крайний отрог Тянь-Шаньских гор. Это по сути дела тот самый хребет, который, все повышаясь и принимая разные названия — Туркестанский, Алайский, Кок-шаал-Тау, — доходит далеко на востоке, у китайской границы, до пика Победы и массива Хан-Тенгри, средоточия всей огромной Тянь-Шаньской системы.

Тянь-Шань и Урал — это братья, они порождены одной и той же древней геосинклиналью.

Так мы замкнули с запада и юга затвердевшую урало-сибирскую геосинклиналь, которая лежит восточнее Русской плиты.

А южнее по широте протягивается другая геосинклиналь, еще живая. Она идет из области Средиземного моря через центральную часть Азии к Тихому океану и задевает южную окраину Советского Союза.

Когда-то лентой по линии этой геосинклинали простиралось море, некоторые геологи называют его «океаном Тетис». Средиземное, Черное и Каспийское моря — вот все, что в Европе от него осталось. На месте геосинклинального моря вырос великий пояс молодых хребтов от Пиренеев и Альп на западе до Памира, Гималаев и гор Малайского архипелага на востоке. Дугами Карпат, Крыма, Кавказа, Копет-Дага и Памира этот горный пояс вступает в пределы нашей Родины.

Поросшие елью и буком Карпаты (Говерла — 2 058 метров) и обнаженный Копет-Даг (Реза — 2 942 метра) переходят нашу границу не самыми высокими своими частями. Крымские горы (Роман-Кош — 1 545 метров) тоже ниже, чем могли быть: главная их масса погрузилась в глубины Черного моря, оставив лишь край, круто стоящий над берегом.

Но Кавказ, перегородивший пространство от Черного моря до Каспийского, поднимает свои горы от теплых подножий через лесистые склоны до царства льдов. Белый раздвоенный конус Эльбруса достигает 5 633 метров.

А дальше на востоке Памир громоздится выше всех гор нашей страны. Там на 7 495 метров могучей пирамидой среди глетчеров и горных гребней вздымается пик Сталина — высочайшая вершина Советского Союза. Белые клинья льда и снежников одевают ее склоны от головы до подножья. Но эта седина — признак не старости, а молодости гор. Время еще не успело сточить их — раскрошить морозом и микроорганизмами, свеять ветром, смыть водой.

Современный Памир молод. Еще недавно, всего полсотни миллионов лет назад, на месте заоблачного, нагорья плескались волны. «Крыша мира» лежала под водой. После с глубин поднялись величайшие горы, вознеся с собой окаменелые остатки морских животных за линию вечного снега, — там альпинист их встретит в теле скал.

Иногда этот южный пояс гор напоминает нам о своей молодости землетрясениями. Подвижка земной коры осенью 1948 года поколебала подножье Копет-Дага и разрушила город Ашхабад. Вся Советская страна помогла туркменскому народу вновь его построить.

Да и вулканы на юге погасли недавно. Человек еще застал извержения на Кавказе: вблизи озера Севан найдена стоянка, погребенная под лавовым потоком. У вершины Эльбруса до сих пор из-под скал вырывается сернистый газ, а возле подножья бьют теплые источники.

Движения этой геосинклинали были так сильны, что по соседству затронули старые, ранее сложившиеся горы.

Тянь-Шань стар, как Урал, но выглядит он молодым, как Кавказ, — почему? Откуда эти острые гребни и высокие пики, узкие прорези долин? За долгую жизнь горы Тянь-Шаня были так же размыты и сглажены, как горы его ровесника — Урала. Там, где сейчас к югу от Алма-Аты один за другим возносятся высочайшие хребты, убеленные нетающим снегом, оставались лишь холмы: древние горы «съели свои зубы». Но вот в недавнее время вдруг приходит вторая молодость. Вблизи, в полосе южной, широтной геосинклинали, о которой сейчас говорилось, могучий напор горообразующих сил поднимает молодые хребты, он захватывает корни Тянь-Шаня и как бы гофрирует их — поднимает в одном месте выше, в другом ниже. Потом берутся за работу ледники и реки, мороз и жара, бактерии и грибки. Они обтачивают, разъедают эти каменные волны, и вот перед нами острым частоколом громоздятся вершины, возглавляемые пиком Победы (7 439 метров).

Голубовато-зеленые озера лежат в углублениях и впадинах, еловые леса зеленой щетиной покрывают северные склоны, пенистые реки с ревом мчатся по ущельям. Но если уйти в глубину гор к югу от Иссык-Куля, подняться от Пржевальска на уединенные безмолвные «сырты» — увидишь среди хребтов слегка волнистые, почти плоские пространства: память о тех временах, когда Тянь-Шань был стерт до корней.

Казахскую складчатую страну с ее округлыми увалами, невысоко поднимающимися из собственных обломков, не коснулись эти омолаживающие движения, но старик Алтай на юге Сибири испытал их. Его сглаженная поверхность была, как и на Тянь-Шане, сильно покороблена, и мы найдем здесь не только хребты с плоским верхом, но и такие отточенные водой и морозом острые вершины, как высочайшая гора на Алтае — Белуха (4 506 метров).

Горные хребты западной половины СССР выросли из двух геосинклиналей разного возраста, и часть этих хребтов с боков припаялась к Русской плите, нарастив ее, как бы загнув ей края. Но Советский Союз так велик, что в отличие от всех других стран мира включает в свои пределы не одну, а сразу две древние платформы — кроме Русской, еще Сибирскую. Она залегла к северу от Байкала на просторах между Енисеем и Алданом. Как и Русская плита, этот кусок земной коры с глубочайших времен уплотнился и уже не способен сминаться в складки. Как и Русская плита, эта жесткая глыба знает лишь медленные колебания. Как и на Русской плите, здесь расплескивались моря, укрывшие прогибы древней гранитной постели слоистым плащом отложений. И так же гранитный этот фундамент выходит наружу лишь местами — на Алдане и в верховьях далекой северной реки Анабары.

Почему же на картах Русская плита залита зеленой краской, а Сибирская — коричневой? Потому, что Сибирская плита выше поднята. Средняя высота Великой Русской равнины — 170 метров над уровнем океана, а этих мест — примерно 500. Земля здесь выше поднята и потому сильнее пропилена и размыта реками. Ее испещряют глубокие и широкие долины, а наверху лежат слабоволнистые водоразделы — остаток плоскости. Они и дают название всей местности: плоскогорье Средней Сибири.

Равнинные водоразделы сплошь покрыты тайгой, люди живут в долинах. И когда из селения или с борта речного парохода смотришь вокруг — видишь лишь высокие склоны долин и кажется, что ты в горах. Но если подняться в самолете и на пути из Енисейска в Якутск смотреть вниз на плоские водоразделы — скажешь себе: да, здесь все-таки плоскогорье, все-таки платформа.

К Сибирской платформе много хребтов приросло с востока и с юга, где третья наша, восточно-сибирская геосинклиналь постепенно отодвигалась, рождая горные цепи и припаивая их к растущей жесткой глыбе. Там огромное пространство заполнено дугами гор: Саяны, Хамар-Дабан, хребты Байкальский, Яблоновый, Становой, Буреинский, Сихотэ-Алинь, Джуг-джур, Верхоянский, Черского, Колымский…

Сглаженные временем горы эти поросли хвойным лесом. Лишь местами поднимают они над тайгой до высоты примерно в три тысячи метров над уровнем океана свои каменистые, выветрелые макушки — «гольцы». Между хребтами лежат волнистые плоскогорья, болотистые низменности и глубокие впадины; в самой глубокой из них налилось озеро Байкал.

На первый взгляд кажется, что хребты к востоку от Сибирской платформы сгрудились таким сложным сплетением, что в них невозможно разобраться. Однако смотрите — их дуги на карте обтекают окраину Сибирской платформы. Горные цепи, рождаясь из геосинклинали, прикреплялись к платформе и в основном сохраняли ее очертания.

Но есть место, где это соответствие нарушено: при взгляде на карту сразу видно, что на далеком северо-востоке хребты Черского и Колымский не идут параллельно, а расходятся углом. Круто разойтись их заставила древняя Колымская глыба — небольшой, но жесткий кусок земной коры. Он лежит вокруг той точки, где скрещиваются Полярный круг и река Колыма.

Крайние восточные цепи гор возвышаются над глубинами Тихого океана — Корякский хребет, хребты Камчатки и Сахалина, гирлянда Курил. Этот тихоокеанский пояс гор, уходящий в Японию, — совсем молодой. Тут жизнь геосинклинали еще длится, отдаваясь землетрясениями, моретрясениями и извержением огнедышащих гор.

На Камчатке — около двадцати действующих вулканов, на Курилах — еще больше. Вулканы дымятся, а время от времени изливают лаву. Настает час — под раскаты подземного гула поднимается на многокилометров черный газовый столб, освещается снизу багровым пламенем, сверкает стрелами молний, обрушивает на землю дождь пепла, град раскаленных каменных бомб, и огненные реки льются из жерла вулкана, источая запах серы, пенясь и шипя.

Вот наши горы. Они обрамляют равнины узким, но высоким барьером с юга, широким, но низким — с востока, а Уральским хребтом разрезают площадь равнин пополам.

Равнины полезны: широкие поля, гладкие пути. Но и горы нам нужны. Конечно, в горах нет простора земледелию — поля либо малы, либо круты, либо дороги, если приходится террасировать склоны. И трудно прокладывать путь — всё вниз да вверх, вгрызаясь в скалы, пробуравливая горы, повисая над бездной…

Но зато на горных склонах так сочетаются влага и тепло, что нигде не найдем мы лучших лугов для скота — все лето стоит здесь сочная трава. Она напоена нектаром — нигде нет богаче пасек, душистее меда. Горные курорты хорошо исцеляют больных — чистый легкий воздух высот будто сам льется в грудь, обогащает кровь, лечит нервы.

Когда в пору отдыха мы выбираем маршрут путешествия, нас тянут горы. Нигде не увидеть столько красоты. Мир встает перед нами в трех измерениях и меняет облик на каждом изгибе тропы. Он бросает нам в глаза то грань ледника, то глубокую тень ущелья, то брызги водопада, то вдруг раскрывает в разрезе долины туманную даль предгорной равнины, подобную морю. И если мы сильны и смелы — свернем с исхоженного пути, зацепимся концами пальцев за выщербленную бровку отвесной скалы, вонзим ледоруб в скрипучий фирн, преодолеем тяжелую крутизну и в порыве борьбы и счастья взберемся на острие высочайшей из вершин.

Любовь к горам сильна, особенно у тех, кто в них жил. Когда поэт Валерий Брюсов захотел выразить чувство жизнерадостности, он не нашел иных слов:

…как старый горец горы,
Люблю я землю…

Но важно и другое. Добычу минерального сырья мы зовем «горной промышленностью». В горах глубоко разъялись недра и обнажилось много минеральных богатств, которые мы добываем и отвозим на заводы, чтобы росла и крепла наша индустриальная мощь и приближалась та великая цель, к которой идет Советская страна.

МОРЯ

Необозримые равнины, бесконечные вереницы гор — широка земля нашей Родины. Из больших государств нет ни одного более континентального, чем Советский Союз. За Алма-Ату, в Джунгарский Ала-Тау запряталась точка, дальше всех других в мире отстоящая от морских побережий. Оттуда до открытого моря почти три тысячи километров. СССР, конечно, — великая сухопутная держава. Но СССР так обширен, что вместе с тем он — и великая морская держава.

Один старый русский поэт сказал: «Океан объемлет шар земной». Да, океан объемлет все материки, объемлет он и Советскую страну, которая велика, как материк. Ее с трех сторон достигают волны Мирового океана: наш восточный рубеж сплошь морской, северный — тоже сплошь морской, а западный — морской почти наполовину.

Признаемся — каждый из нас носит в себе чудный образ моря. С поры детских сказок где-то вдалеке плещется перед нами «море-океан». Разве не останется на всю жизнь в памяти тот час, когда, поскрипывая галькой и окунаясь в шум волн и в запах свежести, впервые вышли мы к берегу моря? Разве каждый раз, покидая море, мы мысленно не простимся с ним и, удаляясь, не оглянемся, чтобы лучше запомнить?

Свободным простором, неумолчным движением, силой, способной перемалывать камни, отзывается море в наших душах. Оно Зовет нас навстречу преградам.

Берега наших морей могли бы опоясать земной шар. Обойти их — значило бы совершить путешествие подлиннее кругосветного. Ни у одной другой страны нет такой длинной линии соприкосновения с морем.

Мировой океан расчленен, его моря далеко углубляются в сушу. Ленинград, Севастополь, Ростов и Архангельск выросли у внутренних морей, охваченных землей. Но на самом-то деле они стоят у берега единого Мирового океана.

От наших берегов океан дотягивается до всех стран земного шара, кроме тех немногих, которые вовсе не выходят к морю. Их всего какой-нибудь десяток: Чехословакия, Венгрия, Австрия, Швейцария, Люксембург, Монгольская Народная Республика, Афганистан, Непал, Боливия, Парагвай, Эфиопия… Ко всем остальным, во все концы света, ведет от Советского Союза морская дорога. Все моря видели наш флаг.

С моря не раз вторгались враги в пределы нашей Родины. Шведы в допетровские времена входили с моря в устье Невы и закреплялись на ее берегах. В дни Крымской кампании французы, англичане и турки с моря напали на Севастополь, англичане спалили Колу на Мурмане, обстреляли Петропавловск-Камчатский. С моря же в 1904 году ударили японцы. Чаще всего с морских портов начиналась иностранная интервенция в гражданскую войну: англичане и американцы завладевали Архангельском и Мурманском, американцы и японцы высаживались во Владивостоке, французы вцеплялись в Одессу, немецкие и английские корабли пытались подбираться к Петрограду. Естественно, что империалисты хотели бы отвлечь наше внимание от моря и тем ослабить охрану наших морских границ.

Так они и поступают. Они хотят убедить и себя и других, что Советский Союз не морская держава и что ему не нужен морской флот. Но мы знаем подоплеку этих идей.

Из глубины веков гремит морская слава русского народа.

Тысячелетие назад наши предки господствовали на Черном море, которое называлось тогда Русским; не зная страха, они в челнах переплывали его. Дружинники Олега прибивали свои щиты к вратам Царь-града. Новгородские кормщики, не боясь атлантических волн, ходили вокруг Европы в Венецию. Триста лет назад, а может быть и раньше, поморы уже огибали Северным морским путем мыс Челюскин — крайнюю материковую точку в Арктике. Русские мореплаватели нашли пролив между Азией и Америкой, достигли Аляски, открыли Антарктиду.

Под начальством Петра Первого, Федора Ушакова, Павла Нахимова русские моряки громили и жгли неприятельские эскадры, подавая флотам всего мира пример в искусстве морского боя. Русский крестьянин, выросший на сухопутных просторах какой-нибудь Тамбовщины, чувствовал себя на зыбкой палубе, как на твердой земле, и взбегал по вантам, скользил по реям с такой отважной ловкостью, что «морские» иноземцы лишь заламывали головы да разевали рты.

Россия не могла жить без выхода на морские пути, и, сломив все препятствия, русский народ утвердил ее как великую морскую державу.

Опоясав грудь пулеметными лентами, моряки шли в первых рядах борцов за победу Октября.

По воле Коммунистической партии создан мощный советский Военно-Морской Флот. Балтийцы, черноморцы, северофлотцы, тихоокеанцы помогли Советской Армии в годы Великой Отечественной войны отстоять Родину и разгромить врага. Они заслоняли с моря Ленинград, торпедировали гитлеровские линкоры в арктических водах. Они десантами освободили Южный Сахалин и Курилы от японцев.

День и ночь сторожевые корабли следят за спокойствием наших морских рубежей.

А морские рубежи у нас вдвое длиннее сухопутных. Единый Мировой океан разделен на четыре океана, и три из них прилегают к нам двенадцатью морями, непохожими одно на другое.

* * *

С запада Атлантика, изогнувшись меж полуостровов Европу, дотянула до нас крайние свои моря — Черное и Балтийское. Одно на карте, как все мы знаем со школьных лет, похоже очертаниями на башмак, другое подобно вставшему на дыбы допотопному животному, которое оседлал горбатый всадник.

Черное море синеет в лучах южного солнца у подножья гор. Балтийское стелется за известняковым обрывом, за песчаными дюнами, поросшими сосной, — серое под пасмурным небом и зеленоватое, когда разойдутся облака.

Моря эти почти равны друг другу — примерно по 400 тысяч квадратных километров каждое. Но по глубине не сходятся: Черное море врезано в землю котлом с крутыми стенками, а Балтийское будто разлилось по подносу. В первом глубина достигает 2 245 метров, а во втором хоть к превышает в одном месте 400 метров, но в среднем не достигает и сотни.

В Черное море с верхом ушли бы наши Карпатские горы, а Балтийское могло бы лишь замочить их подошву. В Крыму и на Кавказе черноморские волны ломаются, переливаются через самих себя и вскипают пеной обычно возле самого пляжа, а на мелководье балтийских заливов — у Сестрорецка или на Рижском взморье — даже при слабом волнении белые барашки бегут уже издалека.

Разница в глубинах понятна: Черное море вместе со Средиземным и Каспийским дожило до нас как след «океана Тетис», который длинной полосой тянулся между теперешними Европой и Африкой и уходил в Азию, заполняя своими водами прогибы геосинклинали. Эта подвижная полоса земной коры с впадинами и горными цепями ограничивала на юге Русскую плиту. Сейчас от «океана Тетис» осталась лишь цепочка морей, напоминающих большими глубинами о своем геосинклинальном прошлом.

А Балтийское море само поместилось на Русской плите. Оно, как пруд, налилось в неглубокой ложбине из талых пресных вод Скандинавского ледника, налилось недавно, можно сказать, на глазах человека. Черное море выстлано слежавшимся илом, а дно Балтики, особенно в северной части, кроме того, усеяно ледниковыми валунами, которые местами мешают ловить рыбу донным тралом.

История этих двух атлантических морей при всем своем различии имеет и сходство. Оба они далеко вдаются в сушу, и на них легко отзываются все ее движения, — а ведь земная кора беспокойна.

На протяжении тысячелетий берег обоих морей медленно колыхался и то открывал им связь с соленым океаном, то закупоривал. Моря превращались в озера, озера превращались в моря. К тому же и приток речных, малосоленых вод из-за перемен в климате не был постоянен. Соленость водоемов поэтому непрерывно менялась.

Сейчас и Черное море и Балтийское — не озера, а моря. У обоих есть связь с океаном. Но связь затрудненная: из Балтики в океан ведут узкие и мелкие проливы Эресунн, Большой и Малый Бельты; на черноморскую пучину приходится лишь маленькое горлышко Босфора.

Через эти проливы из морей поверху сливается легкая опресненная вода — и реки воду не устают подбавлять. А понизу проливы цедят в моря тяжелую соленую воду. Итог спора рек с океаном таков: черноморская и балтийская вода преснее океанской, особенно в верхних слоях.

Балтийское море — самое пресное из всех наших морей. Тут на поверхности вдалеке от берегов растворено в литре воды лишь 6–8 граммов соли, а в океане — 35. Корабль дальнего плаванья, вступая в Балтику, дает осадку, и чем ближе он подходит к Ленинградскому порту возле устья многоводной Невы, тем глубже погружается. Когда плывешь на пароходике из Ленинграда в Петродворец, в одном месте, около порта, проходишь под бортами океанских судов, и опытный глаз по отметке у ватерлинии может заметить, как глубоко они сидят.

И рыба в этом море живет и ловится та, которая любит не соленую, а лишь солоноватую, опресненную воду: мелкая балтийская сельдь — салака, килька, корюшка.

В Черном море промышляют хамсу, кефаль, скумбрию, бычков. Море это не так опреснилось, как Балтийское, и летом здесь в сети то и дело попадается рыба, пришедшая на откорм из соленого Средиземного моря.

Немало рыбы дают Черное и Балтийское моря и будут давать еще больше, но не здесь выросли главные центры нашей рыбной промышленности. И все из-за того же своеобразия этих морей, о котором сейчас говорилось.

В морях многие крупные рыбы питаются мелкими рыбами, а многие мелкие рыбы — планктоном, мельчайшими животными и растениями, населяющими толщу морских вод. Среди животных планктона — больше всего еле видных веслоногих рачков. А растения планктона — это парящие в воде водоросли размером в одну клетку. Растения планктона вместе с бактериями служат пищей для животных планктона. Поэтому микроскопический растительный планктон можно считать первопищей, начальным звеном в цепочке морской жизни.

Чтобы эти мельчайшие растения, эти пловучие водоросли-клетки могли развиваться, вода должна быть «плодородной» — должна содержать питательные соли. Нужны, в частности, соли азота и фосфора. Они вносятся в море реками, усваиваются организмами обитателей моря и вместе с их останками опускаются в глубокие слои, где растворяются. Но они должны снова вступать в оборот. И то море плодородно, в котором при перемешивании вод восходящие токи поднимают придонные питательные соли наверх, ближе к свету, — к месту развития растений планктона.

Как раз и в Черном и в Балтийском морях меньше возможностей для таких восходящих токов, для быстрого перемешивания вод, чем в других наших морях. И вот почему: помалу вливаясь в море через высокий порог проливов, тяжелая соленая вода уходит на дно и там застаивается; а более легкая, опресненная, как масло расплывается поверху. Глубинная вода, богатая питательными солями, с трудом поднимается вверх, а поверхностная вода, обогащенная кислородом, который растения планктона восприняли с помощью солнечного света, с трудом опускается вниз.

В корытообразном, глубоком Черном море толща воды, кроме наружного пласта в 200 метров, вовсе лишена кислорода. Уж на что это южное теплое море кажется нам благодатным, а оказывается — вся жизнь замыкается здесь в верхнем тонком слое, таком тонком, что его можно насквозь проткнуть Ялтинским молом. Наверху, где вода хорошо вентилируется, кипит жизнь, а глубже все отравлено сероводородом. Там живут лишь немногие бактерии.

Но вот что интересно: в глубинах Черного моря обосновалась самая бедная, безжизненная часть Мирового океана, и тут же рядом, в двух шагах, мы находим самый богатый его участок, где каждая капля полна жизни. За узким Керченским проливом как раструб Дона лежит Азовское море — залив Черного, его «пазуха», как говорили в старину. Это самое маленькое из всех наших морей — менее 40 тысяч квадратных километров. Оно хоть и не выделяется разнообразием животных и растений, но по обилию их на единицу площади занимает первое место среди всех морей планеты. Азовское море совсем мелкое — хороший пловец нырнет до дна. Рядом с черноморской бездной Азовское море похоже на ладонь, подставленную под текущую воду. Дон и Кубань насыщают его питательными веществами, которые они сносят с черноземных полей; солнце просвечивает его и прогревает до дна; ветер перемешивает воду при малейшем дуновении. Все это и делает море плодородным, хотя оно зимой и замерзает.

Во время цветения планктона Азовское море, как сказал один русский гидробиолог, становится похожим на зеленые щи. И если сквозь воду Черного моря человеческий глаз видит на 28 метров, то в Азовском взгляд в летнее время проникает местами лишь сантиметров на 10. Одноклеточными водорослями, которые так густо насыщают это море, питаются мельчайшие животные, а их пожирает рыба. Много рыбы сюда устремляется из Черного моря на откорм.

На рыбьих пастбищах Азовского моря рыбаки берут больше улова, чем где-либо. Это прежде всего хамса, судак и тюлька.

Но и обильные уловы Азовского моря не ставят атлантические моря на первое место в нашей рыбной промышленности. Для нас главное их значение в другом. Моря Атлантики — Черное, Азовское и Балтийское — глубоко вдаются в материк, они подходят к нашим жизненным центрам, омывают их и принимают на себя много грузов.

К Черному и Азовскому морям близки Донбасс и Приднепровье — наша первая угольно-металлургическая база, сюда же тяготеют Кавказ и богатые хлебом южные степи, а после постройки Волго-Дона — еще и. Поволжье. В портах Батуми и Туапсе в морские танкеры наливается нефть, пришедшая по трубопроводам или в цистернах поездов с кавказских нефтепромыслов. Поти у своих причалов грузит в трюмы кораблей марганцевую руду Чиатуры. Новороссийск отправляет цемент. Порт Жданов на Азовском море — это морские ворота для донецкого антрацита А через Ростов, Херсон и Одессу вывозится зерно, собранное в кубанских и украинских степях.

Суда малого каботажа перевозят эти грузы из одного черноморского порта в другой, включая порты народно-демократических стран — Румынии и Болгарии. А суда большого каботажа проложили отсюда путь в далекие моря и океаны — вплоть до берегов Антарктиды, куда уходит бить китов флотилия «Слава» из Одессы.

И Балтика близко подступает к важным центрам страны. Даже еще ближе, чем Черное море: от Москвы до черноморского берега больше 1 000 километров, а до балтийского — только 650. Если Черное море — прежде всего море Украины, Кубани и Кавказа, то Балтийское море — море Северо-Запада и Центра. Тут — морская связь с народно-демократической Польшей и Германской Демократической Республикой. Тут — прямой водный путь в Европу, путь в Атлантику.

На Балтике — тоже цепь портов, и среди них — Ленинград, самый крупный порт в СССР. Туда перед войной заходило до двух тысяч кораблей заграничного плаванья в год. А год Ленинградского порта не 12 месяцев, а 7. На Балтике лишь южные порты не замерзают — от Калининграда до Вентспилса.

Торговые пути из нашей страны уже давно выходили к Балтийскому морю — со времен «пути из варяг в греки». Балтика была от века нашим морским рубежом. Но в годы татаро-монгольского ига шведский король и немецкие рыцари оттеснили Русь от моря. Русские ответили упорной борьбой: «никто никогда не мог бы представить себе великую нацию оторванной от морских побережий и от устьев ее рек» (Маркс). Воины Александра Невского начали, воины Ивана Грозного продолжили, воины Петра Первого закончили. Страна вернулась к балтийским водам.

После Октябрьской революции империалисты опять попытались отбросить нас от морских берегов. Но воля народов СССР, мощь Советской державы сорвали их планы. Балтийский рубеж снова наш, прочно наш — от Выборга в углу Финского залива до незамерзающих портов на Янтарном берегу.

Такой же путь прошли мы и на Черном море.

Наш народ издавна владел северными берегами Черноморья. Еще в 1068 году дружина князя Глеба Святославовича по-хозяйски измеряла ширину Керченского пролива. Но татаро-монгольское нашествие отрезало Русь от Черного моря, орды завоевателей стали кочевать на его берегах. Потом Турция рукой крымских ханов запирала русским выход к морю — и лишь смелые запорожцы проскальзывали мимо вражеских крепостей на своих легких челнах.

И тут историческая справедливость была восстановлена. С чужого берега турок сбросили в море силой оружия.

Дружба с Россией спасла народы Кавказа от порабощения их турецким султаном и иранским шахом. «Господство России, — писал в свое время Энгельс, — играет цивилизующую роль для Черного и Каспийского морей…»

Появлялись захватчики на нашем черноморском берегу и после Октября. Но теперь уж и подавно они не могли здесь удержаться.

Таковы наши атлантические моря. Сам Атлантический океан от нас не близок, но он глубоко проникает в расчлененный материк Европы, и его моря на протяжении трех тысяч километров граничат с Советской страной. Богатейшие наши земли прилегают к ним, круглый год открыта нам дорога в Атлантику.

Все это хорошо. Но худо, что Черное и Балтийское моря похожи на двор с узкими воротами, — в любой момент и Босфор и датские проливы могут быть недругами заперты снаружи, как это не раз уже бывало. Проливы ограничивают для нас значение атлантических морей.

Вот почему так важна для нашей Родины роль незамерзающего Мурманска на Баренцовом море.

* * *

Баренцово море со своим заливом — Белым морем, Карское море, море Лаптевых, Восточно-Сибирское, Чукотское — цепочкой этих морей к нам примыкает Северный Ледовитый океан. Советскому Союзу принадлежит более половины его побережья. Сам он разлегся за пунктиром островов вокруг полюса. А эти его окраинные моря выплеснулись на материковую отмель, залили часть суши.

За последние тысячелетия берег здесь незаметно, но постоянно меняется — приподнимется земля, и океан отпрянет; опустится земля, и океан снова наступит. Отпрянет — и оставит сухой плавник на холмах среди тундры, чтобы потом путник ломал себе голову, кто это закинул стволы деревьев так высоко. Наступит — и уйдут под воду русла в низовьях рек, обозначаясь ложбинами морского дна при промерах.

Но как бы черта сибирского берега ни колебалась — она вся остается на пологой материковой отмели, которая уже дальше на севере, кое-где в тысяче километров от берега, крутой ступенью вдруг обрывается в пучины океана. Поэтому наши северные моря неглубоки. Из-за близости грунта море Лаптевых при сильном волнении взмучивается. Льдины-стамухи сидят на мели.

В Черном море зимой лишь северные заливы могут подернуться льдом, но и малому судну обычно ничего не стоит взломать эту корку. А в северных морях лед никогда не растаивает. Лишь в разгар скупого полярного лета кромка льда отступит от земли, и корабли Северного морского пути, встречая пловучие льдины, раскалывая ледяные поля, пойдут вдоль сибирского берега. Через три месяца снова все будет заковано в лед, и ледяной панцырь достигнет к маю толщины в два метра. Только в середине морей ударами ветра и волнением он будет взламываться, нагромождать торосы и в полыньях обнажать чистую воду, охлажденную почти на два градуса ниже нуля.

Но жизнь есть и тут, в арктических морях. Цепляясь бивнями, как багром, вылезает на льдину жирный морж. Оставляя косолапые следы на снежном насте, слоняется между торосами белый медведь, спугивает в воду тюленей. Белогрудые кайры, тучей поднявшись с птичьего базара, схватились с орланом — на уступах скал, как ванька-встанька, еще вращаются, не скатываясь, их остроконечные яйца, задетые при взлете, а в воздухе порхают выщипанные пушинки.

Опустись мы под лед в глубины моря — и там, в зеленоватой тьме, за сплетением полупрозрачных водорослей, тоже встретим живые существа: хищная зубатка таращит свои злые глаза, розовый моллюск, лежа на дне, то раскрывает, то закрывает раковину, цветная актиния, похожая на астру, своими лепестками захватывает рыбку. И в морях Арктики есть жизнь, по-своему богатая.

Но в студеной воде, долго прикрытой ледяным щитом от солнечного света, сравнительно плохо с первопищей — с растительным планктоном. А из-за первой ступеньки страдает и вся лестница океанской жизни.

Этого не скажешь о Баренцовом море, самом большом и самом глубоком из наших арктических морей.

Синей струей течет Гольфстрим через всю Атлантику, из Мексиканского залива к Шпицбергену. Поток в десять тысяч Волг несет с собой в Арктику тепло тропического солнца. За Шпицбергеном он вливает это тепло в Северный Ледовитый океан. Теплая, но соленая и потому тяжелая вода Гольфстрима уходит вниз и, остывая, продолжает тихо и незримо двигаться глубоко под ледяным покровом к полюсу и дальше.

Но еще перед Шпицбергеном ветвь атлантических вод отщепляется вправо от главного потока и Нордкапским течением заворачивает в Баренцево море. Там этот отпрыск Гольфстрима медленно крутится, погружаясь и отдавая тепло. Вот почему вся южная часть Баренцова моря остается в суровую зиму свободной от льда. Эта незамерзающая часть наших арктических вод равна по площади всему Черному морю.

Морозной полярной ночью под зеленовато-лиловым пламенем северного сияния Кольский залив весь курится клубами пара, но не замерзает. Иногда над заливом даже рождаются кучевые облака. На этих берегах зимой теплее, чем в Москве.

Белое море южнее Баренцова, но туда не заходят теплые воды, и его надолго сковывает лед. Лишь ледокол в силах вывести зимой судно из Архангельска, нашего главного лесного порта. А в Мурманске на Баренцовом море круглый год распахнуты ворота в Атлантику и Арктику. Туг у нас — близкий и свободный выход на просторы Мирового океана.

Но мы не забываем: где выход, там и вход.

В истории еще не было случая, чтобы выход в море через Мурман послужил русскому народу для каких-нибудь захватов. А обратное бывало, и не раз. Мы помним, как сто лет назад наши поморские города и селения горели под английскими ядрами. Помним, как в гражданскую войну американцы и англичане вгрызались в наш Север, чтобы подать руку Колчаку и ударить на советскую столицу.

Сейчас этот вход открыт для друзей и заперт для врагов.

Под защитой Северного флота растет Мурманский порт, самый северный из больших портов мира. Первое время он был лишь зимней заменой замерзающего Ленинградского порта, а потом, когда советские геологи открыли у него под боком хибинские апатиты, получил свой собственный груз и стал работать круглый год.

Круглый год в Баренцовом море траулеры ловят рыбу — треску, сельдь, пикшу, морского окуня — и свозят в Мурманск, где сложился один из наших крупнейших рыбопромышленных центров. Рыба так же могла бы стать гербом Мурманска, как Астрахани. Рыбный комбинат здесь вырабатывает более шестидесяти изделий из рыбы.

Как раз тут, в Баренцовом море, единственном из арктических морей, вода хорошо перемешивается, чего недостает Балтийскому и Черному морям. К северу от Мурмана соленые атлантические воды уходят на глубину и несут вниз кислород. А оттуда на их место поднимаются воды со дна, увлекают питательные соли наверх, где под лучами света бурно развивается планктон. Перемешиванию вод помогают еще приливы и отливы. За лето в одном кубическом километре воды Баренцова моря образуется до 5 тысяч тонн планктона. Косяки сельди и трески приходят сюда из Северной Атлантики на откорм, на жировку.

Второй наш крупный рыбопромышленный район — моря Дальнего Востока.

На всем Тихом океане самая длинная береговая линия — у нас. Она тянется от корейской границы до мыса Дежнева по прямой почти на пять тысяч километров, а с извилинами — не меньше, чем на двадцать. На юге к берегу подплывают тропические рыбы, яркие и пестрые, как бабочки, а на севере и летом к воде со скал спускаются снежники. У берегов дальневосточные моря, охлаждаемые материком, зимой замерзают, у Шантарских островов не все льдины успевают растаять за лето. А со стороны океана ветви течения Куросио круглый год вливают теплую воду.

Советский Союз — крупнейшая тихоокеанская страна. Не нужно забывать, что Тихий океан, при всей широте своей, сближает нашу землю с главными районами Китайской Народной Республики, с Вьетнамом, а также и с Японией, Соединенными Штатами Америки, Канадой, Филиппинами, Индонезией, Австралией.

Тихий океан прилегает к нашей стране тремя морями, ограниченными цепями островов, — Беринговым, Охотским и Японским. А у Петропавловска-Камчатского он и сам примыкает к материку, лижет волнами подножье вулканов. В ясную погоду с океана за сотни километров видно, как курится Ключевская сопка.

Тихоокеанские моря велики: Японское море крупнее Черного более чем вдвое, Охотское — вчетверо, а Берингово — впятеро. Черное море глубоко, а они вдвое глубже.

Как и Черное море, эти моря залили прогиб геосинклинали. Геосинклиналь еще живет: вздымающиеся хребты рядом с величайшими глубинами, клокочущие вулканы, жестокие землетрясения. На месте наших тихоокеанских морей суша ушла под воду сравнительно недавно.

Дно Японского моря опустилось низко, а седла проливов, ведущих в него из океана, высятся барьером, и глубоководные океанские животные сюда не проникли. Охотское же и Берингово моря не отгорожены таким высоким порогом, и только там, в этих двух морях из двенадцати, мы можем поднять наверх диковинные существа, обитающие на глубинах океана, — с телескопическими глазами, светящимися боками и ощеренной пастью.

Жизнь в наших тихоокеанских морях, на стыке океанских и материковых вод, разнообразна и обильна.

Одни из рыб в этих морях и живут и мечут икру — так поступает сельдь. Другие живут здесь, а на нерест уходят в реки: так ведут себя лососевые рыбы — кета и горбуша. А третьи приплывают сюда только на откорм: в Японское море с теплого юга до последних лет заходили косяки некрупной, но жирной сардины — иваси.

Рыбы здесь множество. Весною сельдь идет на нерест к сахалинскому берегу так плотно, что иной раз чайки стоят на спинах у рыб; случается, штормы выносят икру на отмель и нагромождают высоким валом; бывает, молоки окрашивают море в белый цвет и, разливаясь как масло, тушат волны. Траулер берет полный груз камбалы за какие-нибудь двое-трое суток. Лососи входят в устья речек и забивают все русло.

В Беринговом море киты пускают фонтаны охлажденного пара. На лежбищах Командорских островов размножаются морские котики. По дну около камчатских берегов передвигаются несметные полчища крабов. Под водой разрослись леса из водорослей.

Рыба, жир китов, мех котиков, крабы, ценные водоросли — на эти богатства много набегало охотников. Царское правительство не смогло достойно защитить дальневосточные моря и земли, открытые, изученные и обжитые русскими. Оно за бесценок, за какие-то семь миллионов долларов, продало американцам Аляску, разрешило им обогащаться чукотской пушниной; пустило японцев на Сахалин и Курилы, открыло им доступ к нашей рыбе.

Лишь советская власть этим захватам положила конец.

Острова, возвращенные нашей стране после победы над Японией, открыли советским кораблям свободный выход на простор океана. А это важно, потому что из Владивостока, из Советской Гавани, из Николаевска-на-Амуре ведут пути не только в далекие страны по ту сторону океана, не только в братский, свободный Китай; не только в Черное море через Суэцкий канал, но и в наши же порты на Сахалине, на Камчатке, на Чукотке и в Восточной Арктике, куда нет другого пути с Большой земли, кроме как по морю, если не считать, конечно, связи самолетом.

* * *

До недавнего времени наши моря были разобщены, а теперь они сомкнулись в единую водную дугу, обрамляющую Советский Союз. Вот эта дуга. По всем нашим Тихоокеанским морям можно свободно плавать от Владивостока до Берингова пролива. От Берингова пролива до Баренцева и Белого морей проложен Северный морской путь. Из Белого моря по Беломорско-Балтийскому каналу легко попасть в Балтику. А из Балтики с помощью Мариинской системы и Волго-Донского канала можно достичь Черного и Каспийского морей.

Советский корабль должной осадки при желании может доплыть по родным морям от Владивостока до Батуми.

Каналы, о которых в своем месте будет сказано подробнее, причленяют к великой нашей морской дуге и внутреннее море — Каспийское. Его правильнее было бы называть не морем, а озером, потому что оно никакими проливами не соединено с Мировым океаном. Но Каспий ведет себя, как настоящее море. И не грех именовать его морем.

Как на море, легко на нем потерять из виду берег: Каспий по размерам почти равен Черному морю (около 400 тысяч квадратных километров). Как море — он бурен: пересекая его, не минуешь качки. Как море — глубок: почти до километра. Довольно солен: в средней части до 13 граммов соли на литр. И как море — богат: это один из наших главных районов рыболовства.

В своей северной части Каспий мелок, как Азовское море. Тонкий слой воды хорошо прогревается и перемешивается, а могучее течение Волги насыщает его питательными веществами, сносимыми с полей. Здесь много рыбы — вобла, сельдь, судак, осетр, севрюга. Одни породы мечут икру в реках, другие — в протоках и заливчиках.

По перевозкам Каспий идет впереди других наших морей, хотя его северная часть надолго замерзает: лес везут на юг, а хлопок и, главное, нефть — на север. За счет бакинской нефти, в емких танкерах идущей в Астрахань, каспийский грузооборот и держит первенство.

Но все же Каспий — озеро: нет таких морей, где уровень воды ниже, чем в Мировом океане. А тут она стоит ниже океана почти на 28 метров. Если Каспий соединить свободным проливом с Черным морем, то Астрахань, Гурьев, Баку и Красноводск уйдут под воду.

Как в хорошем кипятильнике, в Каспии испарение в общем покрывается новым притоком. Ежегодно с поверхности здесь улетучивается водный слой толщиной почти в метр. Этот метр восстанавливается, потому что реки и дожди вливают в Каспий 400 кубических километров воды за то же время.

Но в балансе этом есть колебания: то чуть превышает испарение, то чуть превышает приток. За последние-годы по климатическим причинам приток отставал, и уровень Каспия упал на два метра. Да и рост орошения в Закавказье, вспашка полей с осени и снегозадержание в бассейне Волги снижают сток в Каспий. Северо-восточные заливы Каспийского моря обмелели — и на карте у крутогривого морского конька, на которого Каспий был очень похож, исчезло заостренное рыльце.

Каспий — это осколок давнего геосинклинального водоема, как и Черное море, с той лишь разницей, что Черное море сейчас связано с океаном, а он отъединился. Но для человека, для его хозяйства, для транспорта этот разрыв неудобен. И Волго-Доном мы исправили природу — снова, уже искусственно, силой современной техники собрали обломки доисторического «Тетиса».

Каналы не превращают озера в моря, не делают их частями Мирового океана, но они связывают их с океаном транспортным путем.

Есть среди наших морей большие и малые, глубокие и мелкие, соленые и чуть солоноватые. Черное море и зимой не замерзает, а в Карском море и летом плавают льдины. Летом в Азовском море вода наверху нагревается почти до 30 градусов, а в арктических морях с ледников обрываются айсберги. У Ленинграда разница между приливом и отливом меньше 5 сантиметров, а в Пенжинской губе Охотского моря вода во время прилива поднимается на 11 метров…

Моря на огромном протяжении составляют государственную границу Советского Союза. Они связывают наши порты почти со всеми странами мира. Они ставят СССР на одно из первых мест в мире по количеству вылавливаемой рыбы и на первое место по общей ценности улова.

Но на этом дело не кончается. Воздействие океана на сушу проявляется еще и в другом. Хотя и с неодинаковой силой, но океан дает себя знать во всех уголках нашей страны — вплоть до того самого Джунгарского Ала-Тау, который больше всех других мест земного шара удален от океана.

Дыхание океана во многом определяет климат и погоду.

ЗИМА И ЛЕТО

На дне горных котловин за Верхоянским хребтом воздух выхолаживается зимой до –70° и больше, пар человеческого дыхания опадает ледяной шуршащей пылью. А дальше к северу, но в другом конце страны, у прибрежных скал Мурмана, плещется море без единой льдинки.

Под безоблачным небом Средней Азии летняя жара поднимает столбик термометра до +50° в тени, капля дождя не освежит раскаленный песок. А примерно на той же широте у берегов Приморья матрос на палубе корабля в непроницаемом тумане ежится от холодной сырости.

Колебания термометра от –70° до +50°, показания осадкомера от 2 500 миллиметров до 60 и меньше, размах стрелки на весь циферблат барометра «буря — великая сушь» — такие крайности вмещает наша огромная страна. И эти крайности существуют прежде всего потому, что лик земли расчленен на сушу и моря.

Не будь океана, климат не был бы так разнообразен и сложен. Будь шар земной сухим — слово «климат», что по-древнегречески означает «наклон», более бы себя оправдало. И тогда климат умеренных широт из-за движения воздушных масс не был бы неизменным, но все же ой гораздо теснее зависел бы от угла падения солнечных лучей: в тропиках солнце над головой — там жарко; удаляемся мы от тропиков к полюсу — солнце проходит все ниже и ниже, нам становится холодней и холодней. Но существует океан, и в этот закон он вносит серьезные поправки.

Не будь океана, климат нашей страны гораздо сильнее определялся бы ее летним и зимним положением под солнцем. И можно было бы сказать: раз Советский Союз лежит на середине расстояния «экватор — полюс», значит солнце над СССР стоит не высоко, но и не низко, и климат наш поэтому в целом не тропический, но и не полярный, а средний, умеренный, более теплый летом и более холодный зимой. Это правильно, но есть океан, и он делает такую оценку слишком общей.

Вторгается океан — и продвигает никогда не замерзающий порт севернее мирового полюса зимнего холода. Дышит океан — и бумага набухает влагой и не держит чернил на той же широте, где она так высыхает, что ломается.

Воду и сушу не одинаково легко нагреть и остудить. Упал солнечный луч на землю и упал на воду — земля нагрелась быстрее. Солнце зашло — земля быстрее остыла. К полудню тропинка жжет босые ноги, а ступишь в воду — холодно; вечером скинешь рубашку — и зябнешь, а бросился в реку — тепло. Летом материки раскалились, а океаны еще прохладны с зимы. Зимою материки остыли, а океаны хранят летнее тепло.

И совершается вечный перенос тепла — не только главный, круглогодовой перенос тепла с тропиков к полюсам, но и переменный, сезонный перенос с океана на сушу и обратно. Вот это-то и осложняет простую формулу «чем ближе к полюсам, тем холоднее».

А на пути воздушных потоков, переносящих тепло и влагу, встают барьером горные страны со сложным очертанием. Воздух то стынет над снежным покровом, то его поджаривает песчаная плита пустынь. И это еще больше разнообразит карту климатов.

Нигде океанам не противостоит такой большой массив суши, как в нашей стране. Поэтому и колебания климата от полугодия к полугодию в Советском Союзе резче, чем где-либо.

Вот кончилось лето, наступает зима. Океаны медленно остывают, отдавая в воздух тепло, накопленное летом. Отдача эта щедрая: 1 кубометр морской воды охладился на градус — на градус нагрелись 3 118 кубометров воздуха. А суша, как кончилось лето, быстро растеряла тепло. Она уже остужает воздух. И пришел, в движение зимний муссон: над охлажденной сушей воздух остывает, сжимается, тяжелеет и опускается, чтобы понизу течь к океанам. Теплый воздух с океанов поверху стекает на сушу.

Осенью верхние потоки на сушу больше нижних потоков к океанам, потому что над сушей из-за сжатия холодного воздуха как бы становится просторнее. Массы воздуха поверху стекают на огромный материк Евразии, и в середине Сибири на каждый квадратный метр земной поверхности теперь давит лишняя четверть тонны. Образуется большое поле высокого давления со средоточием южнее Байкала. Стрелка барометра в январе там показывает не нормальные 760 миллиметров ртутного столба, а до 774. Вот откуда должна начинаться расшифровка сибирской зимы, а за нею — и зимы во всех других местах нашей страны. Не забудем только, что этот сложный процесс здесь изложен схематично.

В глубинах Сибири на рассвете мороз ниже сорока. Снег голубеет, белеет сквозь туман — отражает светлеющий купол неба. Скрип полозьев слышен километра за два. Топят речи — дым из труб столбом поднимается вверх. Солнце — как круг докрасна раскаленного металла.

Днем все сверкает — сверкает солнце, сверкает снег. Туман уже растаял. Голубое небо, чуть белесое от невидимых кристалликов льда, пронизано светом — посмотришь вверх из окна теплого дома и скажешь: «как летом». А на дворе стужа лишь немногим слабее, чем утром. Мороз силен. Силен, да совсем не страшен: воздух сух, ветра нет.

Розовато-сизый вечер переходит в темно-синюю ночь. Созвездия горят не точками — кусками серебра. Шорох выдоха кажется «топотом звезд». Мороз все крепчает, в тайге с гулом лопаются деревья.

Воздух тихо нисходит, а нисходящий воздух не склонен источать влагу, которую содержит, не образует облаков. Земля, не прикрытая облаками, теряет тепло. Поэтому-то зимой в Восточной Сибири и стоит ясная морозная погода без оттепелей. В Якутске средняя температура января –43°, с декабря по март выпадает на круг лишь 18 миллиметров осадков.

Так мы выделили сердцевину зимы — морозные места за Енисеем с высоким давлением и нисходящим воздухом, мощную Азиатскую антициклональную область. В пределах СССР она занимает все пространство от монгольской границы до Полярного, круга. И, выделив этот средний отсек страны, должны теперь обратиться к двум другим ее отсекам — к той части Советского Союза, что лежит к востоку отсюда, за горными хребтами у Тихого океана, и к той части, которая простерлась к западу, от Енисея до Балтики. Какая зима там?

Легко понять зиму восточного отсека — тот обмен воздухом между морями и сушей, о котором шла речь, проявляется у нас в наиболее чистом виде именно на Дальнем Востоке. Когда зимой откроешь дверь на улицу — холодом несет в ноги; так и здесь. На высотах воздух с океанов стекает на сушу, а понизу пластом мощностью до четырех километров к Тихому океану из Сибири движется студеный и тяжелый материковый воздух.

Средние температуры июля.

Средние температуры января.

Над селами и городами Приморья дует сухой, холодный ветер. Солнце блещет в безоблачном небе, а сильный мороз как схватил с начала зимы, так и не отпустит до весны.

Владивосток лежит на одной широте с субтропическим Сухуми, а морозы там, как в Архангельске: средняя январская температура –13°.Снег едва прикрывает землю. Лишь севернее, в низовьях Амура, на Сахалине и Камчатке, куда и зимой заходят морские ветры, иногда нужно откапывать избы из-под снега.

А может быть, и в западный отсек страны Азиатская антициклональная область посылает вместе со своим холодным растекающимся воздухом такие же сухие и морозные зимы без оттепелей, как и в дальневосточное Приморье? Нет, там дело обстоит сложнее.

Казалось бы, по закону зимнего муссона холодные и сухие восточные ветры из глубин материка должны там безраздельно господствовать. Но они не господствуют. Как бы в нарушение правила их то и дело сбивают западные ветры с Атлантики.

Чтобы найти силу, которая, сминая зимний муссон, гонит атлантический воздух с запада на нашу страну, надо начать с далеких тропиков.

В тропиках, на той опоясывающей землю черте, где солнце стоит над головой, массы воздуха нагреваются и поднимаются вверх, чтобы, раздвоившись, течь к полюсам, нести им тепло. Но прямым путем до полюсов им дойти не удается. На тридцатых параллелях вращение Земли отбрасывает их в северном полушарии вправо, а в южном полушарии влево, то есть к востоку. Вместо того чтобы двигаться к полюсам, воздух мчится с запада на восток по умеренным широтам вокруг земного шара. И тот воздушный поток, который несется с запада в северном полушарии, подхватывает, усиливает зимний муссон на нашем тихоокеанском берегу. Но он приходится «против шерсти» зимнему муссону в западной половине страны, в конце концов сводя его на нет.

Этот могучий воздушный поток, всегда льющийся с запада на восток по умеренным широтам, не пускает теплый воздух тропиков к полюсу, не дает холодному воздуху без помехи достигать тропических широт. И все же обмен происходит: коли воздуху с юга нельзя течь в северные широты непрерывно, ему удается проникать туда рывками.

В полосе западных ветров постоянно змеятся зыбкие рубежи между теплым и холодным воздухом, между воздушными массами разной температуры, разной влажности, разной скорости движения. И там, где такие неодинаковые массы, скользя, соприкасаются друг с другом, в определенных условиях рождаются огромные воздушные волны, затем превращаются в завихрения — в циклоны и антициклоны.

Циклоны и антициклоны с поперечником в одну-две тысячи километров и более втягивают в себя с юга клин теплого воздуха, с севера — клин холодного воздуха и бросают массы теплого воздуха на север, массы холодного воздуха на юг. Насильственно, прорывом осуществляют они тот обмен воздухом между севером и югом, гладкий ход которого пресечен Непрерывной тягой воздуха к востоку.

У циклонов низкое, а у антициклонов высокое давление внутри. В циклонах северного полушария ветры дуют против движения часовой стрелки, а в антициклонах — наоборот.

Циклоны часто родятся над Атлантикой. Воздушный поток, постоянно текущий с запада на восток, тотчас же увлекает их за собой, почти со скоростью поезда они мчатся к берегам Европы, потом над Европой и, в числе не менее восьмидесяти за год, пересекают границу Советского Союза. С ними к нам вторгается атлантический воздух.

Так какая же зима в западной половине страны?

Обширное пространство от Балтики до Урала и даже дальше на восток становится ареной борьбы воздушных масс: пришлый сырой и теплый воздух моря борется с сухим и морозным, воздухом суши. Борьба идет с переменным успехом, потому зимняя погода в Москве и неустойчива — то морозы, то оттепель.

Материковый воздух, частью пришедший с востока, частью образовавшийся из морского воздуха, который уже успел охладиться над снежным покровом, пытается отстоять свои позиции и даже наступать. Ему помогают холодные воздушные массы, вталкиваемые циклонами и антициклонами с ледяных просторов Арктики. Настают дни «сибирской» зимы — сухой воздух нисходит, столбик термометра грозит пасть до минус тридцати, по утрам над землею стелется туман, снег скрипит, на воротнике иней, мороз щиплет нос и уши, солнце в небе — красным кружком.

Но занесло с теплых вод Атлантики очередной циклон, и зима из «сибирской» стала «ленинградской»: давление упало, а температура поднялась, небо задернулось серой пеленой, подул сырой ветер, морозы миновали, — пожалуй, вот-вот начнет капать. Это значит — пришел воздух с моря. Более теплый и потому более легкий, он взбирается по наклонной поверхности тяжелого холодного воздуха вверх, вверху расширяется и потому охлаждается, а охладившись и затянув небо облаками, источает влагу.

Много воды приносят циклоны с далекого океана — иногда до 40 кубических километров за раз. Зимой вода эта выпадает звездочками ледяных кристаллов: пришел циклон — повалил снег. И химический анализ находит в том снеге следы морской соли.

Однако потеплело ненадолго — вот морской воздух весь ушел на высоты и там остудился, циклон изнемог. Материковый воздух вновь спешит водворить холодную и ясную «сибирскую» зиму.

В теплые дни Москва как бы сдвигается к Азовскому морю, а в холодные — к Новой Земле. Эти сдвиги в среднем определяют для Москвы температуру января немногим ниже –10°.

Все пространство от Балтики до Сибири, весь западный отсек страны — арена борьбы воздушных масс. Но, конечно, не на всем этом пространстве ход борьбы одинаков. Есть хоть на первый взгляд и неуловимая, но определенная межа: по одну ее сторону — перевес в борьбе у морского воздуха, по другую — у материкового.

Зимнее поле высокого давления, та мощная Азиатская антициклональная область, где безраздельно царит и достигает крайних пределов «сибирская» зима, на обобщенных метеорологических картах дает длинный отрог в Европейскую часть СССР — через Саратов и Харьков к Кишиневу. Это и есть межа зимней погоды: к северу от нее в общем преобладают ветры с запада и юго-запада, а к югу — ветры с востока и северо-востока. Это полоса частых антициклонов, а в антициклонах воздух движется ведь как часовая стрелка.

К югу от линии Саратов — Харьков — Кишинев западные циклоны тоже заходят, но реже. Там, в южной части Великой Русской равнины, особенно на востоке, преобладает сравнительно холодная погода с сухими восточными ветрами.

А к северу от линии Саратов — Харьков — Кишинев, особенно на западе, господствуют ветры с Атлантики — там то и дело появляются циклоны, смягчая морозы, принося временные потепления и низкую облачность.

Словом, северо-запад Европейской части СССР чаще видит вторжения теплого атлантического воздуха, чем юго-восток. Вот почему зима в Астрахани холодна, как в Ленинграде: Астрахань лежит на 1 300 километров южнее, но зато на 1 000 километров восточнее.

Карта годовых осадков.

Зимой в Европейской части СССР самые холодные места — на северо-востоке, в бассейне Печоры. Оттуда обычно и врываются к нам массы арктического воздуха, пользуясь тем, что не находят на пути своем горных преград до самого Крыма и Кавказа.

А теплее всего — на Черноморском побережье, огражденном горами от вторжений холодного воздуха с севера. Лишь в редкие годы он прорвется туда, поморозит нежные побеги южных растений. В среднем же январская температура там выше нуля: на курорте Гагра, в самом теплом месте, +7°, как в Москве в апреле или в сентябре. За последними осенними цветами там сразу идут первые весенние цветы. На Новый год среди камней распускаются фиалки. Иногда белый снежок прикроет их синеву да сейчас же стает. И не переставало бы светить нежаркое зимнее солнце, если б не забредали сюда со Средиземного моря циклоны, на время задергивая серыми тучами небо и горы, будоража помрачневшее море.

Проходят зимою циклоны и в Среднюю Азию, лепя мокрым снегом и разводя липкую грязь. В горах, где их влажный воздух взбирается по склонам, льют дожди, нарастают снежные поля — накапливается влага для орошения полей.

Горы обрамляют Среднюю Азию с юга и востока, а не с севера. Прикрой они этот край со стороны Сибири — и в Средней Азии зимой было бы не холоднее, чем на черноморском берегу Крыма и Кавказа. Но, кроме отдельных долин, Средняя Азия равнинами распахнута на север, и всю зиму Сибирь сливает туда свой холодный воздух, заполняя низины.

Правда, продвигаясь все южнее и южнее, холодный воздух прогревается, юг берет свое: средняя январская температура в Ташкенте ниже нуля лишь на градус — днем окна открыты, ребятишки бегут в школу без пальто, загар на лицах держится до самой весны. Но иногда вдруг докатится волна арктического воздуха — холод скует и высушит грязь, слезы замерзнут под глазами верблюдов.

Цепи гор загораживают Среднюю Азию с юга, и лишь там, где они пониже, порой переливается к нам теплый воздух с Иранского плоскогорья — чаще к весне. Спускаясь с гор, он от сжатия еще более нагревается. Будто лето пришло — стало жарко, солнце светит в ясном небе, далекие горы густо синеют. И в радиосводке погоды перечень городов, начатый Верхоянском или Якутском с их сорокаградусными морозами, чудесно завершается: «…в Ашхабаде двадцать пять градусов тепла».

Но зимой погода в Средней Азии изменчива. На соприкосновении иранского воздуха с сибирским родится циклон, бросит холодный воздух на место теплого, и через день-два в Ашхабаде — ветер и снег, термометр падает ниже нуля.

Зимой земля в Советском Союзе на всем своем пространстве получает меньше тепла от солнца, чем расходует на излучение. Этот недостаток тепла пополняют теплые воздушные массы с океана, — как мы видим, в разных районах Союза по-разному.

* * *

Вот зимняя половина года в северном полушарий прошла, наступила весна. Воздушные потоки муссона приостановились, замерли, чуть поколебались — и вот уже двинулись снова, но в обратную сторону. Теперь под высоким солнцем начинает раскаляться суша, а океаны еще хранят зимний холод. Морской воздух несется понизу на горячую сушу, материковый воздух поверху стекает к океанам, разгружает землю от зимней тяжести, понижает давление. Разгорается лето.

Снова Дальний Восток в наиболее чистом виде представляет нам этот обратный бег муссона: летом с Тихого океана дуют прохладные, влажные ветры. Но летний дальневосточный муссон куда слабее зимнего: ведь он идет с востока — против главного воздушного течения умеренных широт.

С моря приходят тихоокеанские циклоны и обрушивают ливни на горы и пади Приморья. Рекам, после малоснежной зимы не знавшим весеннего наводнения, летом настает час выходить из берегов. Почва на полях промокает. Сырой туман источает еле видные капельки — от мороси стали мокрыми каменные стены домов, волгнут паруса на яхтах, тяжелеют сети на вешалах. Во Владивостоке относительная влажность в июле 88 процентов.

Это значит, что высокое давление на суше сменилось низким, муссон стал дуть в противоположную сторону. На тихоокеанском берегу сухая зима уступила место сырому лету.

Поле низкого давления также лежит теперь внутри материка, как зимой лежало там поле высокого давления. Но средоточие низкого давления, крайняя его точка — уже не около Байкала, а в тех местах, где жарче — недалеко от советской границы в Иране. Над обнаженными горячими пустынями воздух накален и расширен. Давление в Средней Азии падает до 752 миллиметров. Там-то и нужно искать подлинную сердцевину лета.

В глубинах материка, в поле низкого давления, при ясной, солнечной погоде воздух сильно прогревается. У Верхоянска и Оймякона, где зимой располагался мировой полюс холода, теперь под открытым небом созревают огурцы, помидоры и скороспелая пшеница. Температура в Якутске может достичь +38°. В поезде, пересекающем равнины Западной Сибири, так жарко, что хочется открыть все окна в вагоне. Песок в Кара-Кумах накаляется до +80°, а иногда и выше. Он жжет через подошву сапога. А в Термезе на афганской границе жара достигает крайнего в Советском Союзе предела: +50° в тени.

Здесь жарче, чем под самым экватором. Но жара переносится много легче, чем там, потому что воздух не влажен, а сух: относительная влажность в пустыне может измеряться единицами процентов. Пот обилен, но он сразу испаряется, и это охлаждает наше тело.

В Байрам-Али, в оазисе посреди пустыни Кара-Кумы, находится знаменитый санаторий для лечения почек. Там почки отдыхают: основную работу по изгнанию влаги из тела берет на себя кожа.

Ветры в Среднюю Азию летом дуют с севера: можно сказать, что зимой их гнало сюда высокое давление в холодной Сибири, а теперь притягивает низкое давление в горячих пустынях. Проносясь с севера на юг над раскаленной землей, воздух быстро нагревается, струями вырывается вверх, закручивает смерчи и затуманивает небо мелкой пылью. Он так здесь сух, что даже в восходящем потоке не дает осадков — лишь над далекими вершинами видны облака, грозы грохочут в горах. А на равнине, где-нибудь в Байрам-Али, все лето годами не бывает дождя при средней июльской температуре +30°.

Летом в Средней Азии господствует горячий материковый воздух — метеорологи называют его уж не умеренным, а «тропическим», потому что он в самом деле похож на воздух более южных, тропических пустынь. Европейская же часть страны по-прежнему остается полем борьбы между воздухом суши и воздухом моря. Как и зимой, хоть и с несколько меньшей силой, океан простреливает Русскую равнину циклонами.

Но зимой суша остужала воздух, теперь она его нагревает. Утром еще прохладно, на траве в косом свете солнца разноцветными искорками мерцают росинки. Небесная голубизна глубока и чиста. Потом начинает припекать, воздух пришел в движение, зашелестел листвой. Взглянешь на небо — округлые белые глыбы облаков с плоско подрезанным низом взялись неизвестно откуда. Жара распаляется. Воздух восходит от нагретой земли, в вышине, расширяясь, охлаждается, облака растут, клубятся. Пожалуй, после полудня и сизая туча зайдет, брызнет холодными каплями на встрепенувшуюся зелень, на горячую пыль. И день уходит снова ясный, тихий, теплый. До океана далеко, мы во власти нагревшегося материкового воздуха.

Вызовем в памяти начало первого «Стихотворения в прозе» Тургенева — точное, как синоптическая сводка:

«Последний день июля месяца; на тысячу верст кругом Россия — родной край.

Ровной синевой залито все небо; одно лишь облако на нем не то плывет, не то тает. Безветрие, теплынь…»

Но час придет, дрогнет и упадет стрелка барометра, проступят на небе высокие перистые облака — предвестники ненастья, а потом и низкие серые тучи потянутся с запада, «из гнилого угла», заволокут все небо, зальют землю дождем.

Пронесся циклон, на время возмутив спокойствие материкового воздуха, прогрелся, угас — и кончилось ненастье, снова светит солнце.

Как и зимой, циклон изменил температуру, но теперь он не повысил ее, а понизил, потому что принесенный им морской воздух летом холоднее, чем воздух суши.

Летом, как и зимой, не на всей Русской равнине одинаково распределены силы в борьбе материкового воздуха с морским. И летом через Харьков — Саратов тянется незримая черта — по северную ее сторону чаще проходят циклоны, по южную — чаще стоит безоблачная жаркая погода.

Но происхождение этой климатической границы другое, чем зимой. Тогда это был отрог Азиатской антициклониальной области, выдвинутый к западу. Теперь, в летнюю жару, азиатский антициклон исчез вместе со своим западным отрогом. Максимум воздушного давления переместился с горячего материка на прохладный океан. Давление на Атлантике у Азорских островов поднялось до 768 миллиметров. Вот эта Азорская антициклональная область и выдвигает летом свой отрог к востоку, простирая его на южную часть Русской равнины.

Правда, антициклональная полоса высокого давления на линии Харьков — Саратов летом выражена слабее, чем зимой. Но все-таки она существует, И, как полагается при антициклонах, по северной ее стороне текут, подчиняясь правилу часовой стрелки, юго-западные и западные ветры. Обозначается ветрораздел, расчленяющий Великую Русскую равнину летом на две части: на более влажный, подверженный циклонам северо-запад и на Жаркий, сухой юго-восток, В Москве с ее средней температурой июля +19 выпадает около 600 миллиметров годовых осадков, а в Сталинграде, где средняя июльская температура +24°, только 300.

Так мы подошли к злому и тяжелому явлению засухи.

На юго-востоке Русской равнины, от украинских степей до Северного Кавказа и Заволжья, и дальше на востоке, в зауральских степях, часто повторяются засушливые годы, сокращая урожай. В среднем там засушлив один год из трех. А время от времени разражается особенно сильная засуха — тянет опаляющий ветер, в воздухе, застилая солнце, повисает мгла, трава желтеет, листья свертываются в трубочку, колосья на полях высыхают, гибнет хлеб.

Не нужно думать, что горячие ветры дуют непременно из пустынь Средней Азии. Они могут, конечно, дуть и оттуда, и иногда «тропический» воздух Закаспия в самом деле прорывается на север, но так бывает не всегда. Ведь мы помним: над пустынями Средней Азии летом — низкое давление, и ветер склонен дуть не оттуда, а туда.

Засуху на юго-востоке Русской равнины чаще вызывает воздух, пришедший с севера или северо-востока, даже из Арктики. Попадая из холодных мест в более теплые, он нагревается и потому иссушается. Либо же не пришлый, а свой местный, ранее пришедший воздух так разогревается от соприкосновения с залитой солнечными лучами землей, что его дуновение становится подобным пламени.

Летом Советский Союз почти на всем своем пространстве получает больше тепла от солнца, чем растрачивает на излучение. Воздушные потоки с океана охлаждают и увлажняют нашу землю, но, как мы видим, середины страны достигают с трудом.

* * *

Какой же у нас климат в целом?

Советский Союз простирается от севера к югу на 42 градуса широты, почти на половину расстояния «полюс — экватор». И потому попадает сразу в три климатических пояса — в полярный, умеренный и субтропический, не дотягиваясь лишь до тропического.

Однако места с полярным климатом, где средняя температура самого теплого месяца не выше +10° и где холод не дает расти деревьям, лежат у нас лишь неширокой полосой вдоль крайнего севера Сибири. Они занимают только 6 процентов площади Советского Союза.

Мало у нас и мест с субтропическим климатом, где, при средней температуре самого холодного месяца примерно в +4°, хотя бы некоторые из растений зимой без прикрытия не прекращают вегетацию.

Южный берег Крыма, Черноморское и Каспийское побережья Кавказа, укрытые горами долины на юге Средней Азии — их площадь еще меньше, чем мест полярных. И получается, что основная, подавляющая часть нашей страны обладает умеренным климатом.

Но назвать наш климат умеренным и этим ограничиться нельзя. Он умеренный в том смысле, что он не полярный и не субтропический; за малыми исключениями, о которых сейчас говорилось, в Советском Союзе нет средних температур июля ниже +10° и нет средних температур января выше +4°. Именно в этом смысле наш климат умеренный. В стороны от очерченных границ температурные отклонения в СССР огромны.

Наш климат называется умеренным потому, что в июле почти по всей стране средняя температура не опускается ниже +10°. Это холодная граница теплого летнего времени. А в теплую сторону для лета предел не установлен, и мы видели, что летом в СССР температура поднимается чрезвычайно высоко: до +50° в тени.

Наш климат называется умеренным потому, что в январе почти нет мест, где средняя температура поднималась бы выше +4°. Это теплая граница холодного зимнего времени. А в холодную сторону для зимы нет ограничения. В СССР есть места, где средняя температура самого холодного месяца падает до –56°.

Этот необычайный размах температурных колебаний от лета к зиме вызван, как мы уже знаем, громадными размерами Советского Союза и того материка, на котором он простерся. Массивный материк сильно разогревается летом и сильно остужается зимой. Значит, климат наш не умеренный — он континентальный, «материковый».

Зима у нас холодная, и чем дальше от Атлантического океана вглубь страны на восток и северо-восток, тем холоднее: средняя январская температура в Калининграде –3°, в Москве –10°, в Омске –19°, в Якутске –43°.

Лето нас теплое, даже жаркое, и чем дальше на восток и юго-восток, тем жарче: средняя июльская температура в Калининграде +17°, в Москве +19°, в Сталинграде +24°, в Термезе +31°.

Так же и с осадками — чем ближе к Атлантическому океану, тем их больше, а чем дальше вглубь страны, особенно к юго-востоку, тем меньше: в Калининграде 700 миллиметров в год, в Москве около 600, в Сталинграде 300, в Нукусе 80, на Восточном Памире 60 и меньше.

Словом, чем дальше вглубь страны, тем зима морознее, лето жарче, осадков меньше. Чем глубже в страну, тем континентальнее климат.

Континентальность климата несет нам и плюсы и минусы. Советский народ разумным хозяйствованием плюсы использует, а минусы стремится устранить.

Зима холодна, зато мелкослойна, и потому крепка, упруга древесина в лесах, тепел мех пушных зверей. Почва промерзает, но озимые культуры под снежным покровом переживают любые холода. Мороз губил на севере фруктовые деревья, но мичуринцы сумели закалить их. Реки надолго покрываются льдом, но мы учимся речными ледоколами удлинять навигацию.

Кое-где дуют сильные ветры, особенно в Арктике и на Дальнем Востоке. Ураган «бора», низвергающийся с гор на Новороссийск, может опрокинуть груженые вагоны. На Памире в скалах ветром просверлены дыры… Но ветер — это богатство, овладение которым только начинается. На просторах СССР можно уловить колоссальную ветровую энергию.

Летом и жарко и сухо, зато нигде не вызревает такое отличное, богатое белком зерно, как у нас. Жара и сушь быстро переводят крахмал растений в сахар: нигде нет такого сладкого винограда, таких сахаристых дынь, как в Средней Азии. Хлопковое волокно у нас тонкое и прочное. На юго-востоке осадков не хватает, нам приходится тратить много сил на борьбу с засухой и на полив растений, зато, уж овладев водой и получив возможность дозировать ее по своей воле, человек сразу становится властелином полей.

Солнце на юге жжет немилосердно, но и это можно обратить на пользу: в Средней Азии уже работают первые гелиобани, гелиокухни и даже гелиохолодильники; человек прямым путем овладевает энергией солнца — без посредства хлорофилла растений.

Да ведь и не везде у нас знойное лето и суровая зима. Субтропики наши невелики, но при полном освоении они смогут давать много ценнейших плодов. Немало у нас земель засушливых, но есть и места достаточно влажные, где можно возделывать сколько нужно влаголюбивых растений — красного клевера, льна-долгунца.

ОТ ТУНДРЫ ДО СУБТРОПИКОВ

Узнав, от сколь многих условий зависит климат разных мест нашей Родины, мы увидели, что правило «чем севернее, тем холоднее» справедливо лишь в общем. Но в общем-то оно справедливо. Если отвлечься от исключений и частностей, на севере, разумеется, холоднее, чем на юге.

Все на земле, в конечном счете, живет энергией солнца — и крепкий дуб и малая былинка. А низкое солнце севера шлет земле меньше тепла, чем высокое солнце юга, и то, что растет на крайнем юге, не может расти на Крайнем Севере — там своя жизнь, приноровившаяся к недостатку тепла. На Земле Франца Иосифа квадратный сантиметр поверхности получает непосредственно от солнца 16 калорий тепла в год, а в Ташкенте — 101, в шесть раз больше. На севере зимой в термометре замерзает ртуть, а на юге летом к раскаленному песку страшно прикоснуться. В Туркмении колосится ячмень, когда села Камчатки засыпаны снегом до крыш. В сибирской лесотундре лиственница за сотню лет едва достигает толщины лыжной палки, а в Колхиде годовалый эвкалипт превышает два человеческих роста.

На разных широтах неодинакова сила солнца, меняется почва, меняется вся живая природа — мир растений и животных. Одна за другой, с постепенными переходами, идут полосы по лицу нашей страны, — в каждой из них черты живой природы во взаимных влияниях под определяющим воздействием климата приобретают свой особый, неповторимый облик.

В одной полосе — болото на вечной мерзлоте, в другой — южный краснозем. В одной — карликовая береза, в другой — вечнозеленая лиана. В одной — полярная сова, в другой — розовый фламинго.

Эти полосы, эти природные зоны шли бы друг за другом ровно и размеренно, если б наша планета была однообразной и гладкой, как биллиардный шар, и если б климат целиком определялся наклоном солнечных лучей. Но ведь обмен теплом и влагой между океаном и сушей, причудливость очертаний морей и горных хребтов, неодинаковость земной поверхности — все это, как мы уже знаем, усложняет климатическую карту. Нарушается и плавность перехода от одной зоны к другой: их площади неодинаковы, их границы извилисты.

Прежде чем пройти с севера на юг все природные зоны нашей Родины, уясним себе общий их порядок.

 Схема природных зон СССР.

Вспомним, что Советский Союз лежит в умеренном климате, кроме узкой полоски на Крайнем Севере, где климат полярный, и небольших уголков на крайнем юге, где климат субтропический. Вот эти крайности и отсечем первым делом. Полярному климату у нас отвечают ледяные шапки на арктических островах и тундра на материке, а на противоположном конце страны, за горами, у южной границы, где и зимой под открытым небом не угасает растительная жизнь, лежат субтропики.

Так верхний и нижний этажи отчленились. Осталась главная часть здания, то, что относится к умеренному климату, — основной массив страны.

Сначала разделим его на две большие части: на северную с лесом и на южную без леса. Граница пройдет примерно по линии Харьков — Саратов — Барнаул. А эта черта нам уже знакома — так тянется полоса повышенного давления, полоса антициклонов. Она-то и отделяет лес от безлесья. И понятно почему: на окраинах антициклонов в северном полушарии ветры дуют, как движутся стрелки часов — по северную сторону с юго-запада и запада, а по южную — с северо-востока и востока; первые несут с Атлантики влагу — леса растут хорошо; вторые исходят из глубин материка и потому дают мало влаги — лесам расти труднее.

Теперь берем обе части — северную лесистую и южную безлесную — и каждую из них членим на три доли. Северная часть делится так: хвойные леса, хвойно-широколиственные, или, как часто говорят, смешанные, леса и лесостепь. Полосы, переходящие друг в друга и объединенные присутствием леса. А вот три доли южной части: степь, полупустыня, пустыня. Полосы, переходящие друг в друга и объединенные отсутствием леса на ровных местах.

Получилось восемь этажей, — будем лишь помнить, что это деление упрощенное, грубое. Спустимся по этажам сверху вниз.

Волны полярных морей бьют в низкий берег тундры. Ветрено, пасмурно. Мелкий дождь как из сита сеет на лишайник и мох, на морошку, на блеклую траву, — стебельки ее, защищая друг друга, как бы свалялись в подушки.

Лето с немеркнущим светом, но с постоянной угрозой заморозка пролетает за два-три месяца, и хоть брызнет оно на землю яркими цветами — розовыми смолками, желтыми лютиками, голубыми незабудками, — но согреть ее успеет лишь на какой-нибудь метр. Ниже лежит твердый и непроницаемый щит вечной мерзлоты.

Осадков в тундре мало, всего лишь 200–300 миллиметров в год, но зато и испарение из-за холода совсем невелико. Поэтому почва заболочена. К тому же и ледяной щит вечной мерзлоты задерживает влагу, не дает ей просачиваться вниз.

В болотистую почву воздух проникает с трудом. Бактериям, разлагающим остатки растений, не хватает кислорода воздуха, им приходится отнимать кислород у окисных соединений железа, — те превращаются в бедные кислородом закисные соединения и окрашивают почву в сизый цвет. Отмершие растения в холоде, в сырости не до конца разлагаются. Идешь — земля и пружинит и чавкает.

Кое-где по земле стелются кустарники, но деревьев нет. На Крайнем Севере за линией средней июльской температуры +10° они без помощи человека не растут: листья и ветви испаряют больше влаги, чем корни могут поднять из холодной почвы.

Безлесная, под серым небом, тянется тундра вдоль полярных морей на сотни, тысячи километров из конца в конец страны. Гогочут гуси и крякают несметные стаи уток на озерах, кричат кулики, неотступно звенят тучи комаров.

А минует короткое лето — и месяцев на девять падет неглубоким, но плотным слоем снег, закрутит в полярной ночи пурга, заполыхают в небе огни северного сияния, ударят сорокаградусные морозы.

Птицы улетят в теплые края — встретишь только белую куропатку да полярную сову. Песец из бурого станет белым. Пеструшки проложат свои ходы под снегом. Северный олень в поисках ягеля ударит по насту острым копытом и по самые рога всунет в снег свою волосатую морду. Люди с ног до головы оденутся в меха.

К югу теплее. Хоть дождей там и больше, но воздух суше. Тундра через лесотундру постепенно переходит в лес.

Сначала по долинам рек, а потом и всюду начинают появляться одиночные деревья «криволесья» — низкие, корявые, изогнутые, обросшие космами лишайников. Вот, наконец, они сплотились в чащу, выпрямились, поднялись, стали даже касаться друг друга ветвями, затенили землю. И распростерся на полстраны — от Балтики до Камчатки — дремучий хвойный лес — тайга.

На юге хвойные леса дотягиваются до Ленинграда, Иванова, Горького, Тюмени и Томска, а за Томском — до государственной границы и долины Амура. Это самая широкая из всех наших зон, она могла бы покрыть всю Европу — целую часть света.

До Урала тайга стелется по равнине, вместе с Уралом горбится, снова плоско расстилается по Западной Сибири, а за Енисеем до самого Тихого океана пологими, спутанными волнами идет по возвышенностям.

Чем дальше на восток, вглубь Сибири, тем меньше в тайге сел и городов. Зато больше зверья — дымчато-серых белок, красных лисиц, горбоносых лосей, полосатеньких бурундуков. Но и туда, в далекие края, углубились дороги, поля и селения. Жужжит пила, готовит лес для строек.

В таежной полосе при теплом лете — суровая зима. Почва сильно промерзает. Но в западной половине тайги, где теплее, нет вечной мерзлоты. До Урала растет ель и сосна, в Западной Сибири — ель вперемежку с пихтой и сибирским кедром. А за Енисеем мало снега, морозы же сильны как нигде, и земля оттаивает только снаружи. Вечная мерзлота выстилает всю восточную половину страны, кроме Приамурья и Приморья. И потому главное дерево в Восточной Сибири — лиственница. Она еще больше, чем ель, похожа со своими корнями на рюмку — пустила их не вглубь, а тонким слоем в стороны и держится на этом кружке. Зато ветру ничего не стоит ее повалить — хоть и не силен там ветер, но вся тайга в буреломе.

Чтобы сократить испарение и меньше тянуть влаги из холодной почвы, лиственница на зиму сбрасывает хвою. Осенью, когда иглы пожелтеют, вся тайга золотая. Стукнешь по стволу топором или прикладом ружья — и дерево вмиг обнажится. На плоском кружке да без хвои лиственница и забирается на север дальше всех деревьев мира.

Получается, стало быть, что не вся тайга вечнозеленая. Лиственничные леса зимой стоят голые, прозрачные — черная сеть на белом фоне снега.

И не вся тайга — сплошь хвойная. Кое-где к иглам примешаны и листья. Вырубки и гари покрылись березой да осиной, сырой луг зарос ольхой.

Но у березы, осины и ольхи листья мелкие. Широколиственных же, теневыносливых пород в таежных лесах нет, лишь редко-редко попадется липа. Нет клана, нет ясеня, нет вяза, а главное — нет дуба. Там, где эти деревья «широколиственно и шумно» вторгаются в молчаливые, колючие ельники, тайга перестает быть тайгой и превращается в хвойно-широколиственный, смешанный лес.

Деревья с широкими листьями требуют больше влаги и тепла. А таежная полоса, пересекая весь Советский Союз, захватывает и холодные, невлажные места. Поэтому в смешанные леса тайга переходит не везде. И они лежат у нас на карте не полосой по всей южной кромке хвойных лесов, а лишь в двух местах, на концах страны, поближе к океану: на Русской равнине треугольником от Ленинграда до Киева на юг и до Уфы на восток и на Дальнем Востоке треугольником от Комсомольска-на-Амуре до Владивостока на юг и до Благовещенска на запад.

В обоих этих треугольниках выпадает не меньше 650 миллиметров осадков в год. И оба они с удалением от океана вглубь страны сужаются, «выклиниваются», сходят на нет. Между ними, на всем пространстве от Урала до Амура, смешанного леса не найдешь; липа кое-где встречается, но дуб слишком много испаряет зимой влаги, чтобы жить в лесах континентальной Сибири.

Милые глазу и сердцу леса Подмосковья — из хвойно-широколиственного треугольника Русской равнины. Так сложилось, что именно здесь, в этих-то лесах, задушевно-красивых и скромных, выросло и окрепло историческое ядро русского государства — Московская Русь. Леса эти стоят фоном на полотнах «Золотой осени», «Марта», «Аленушки». По ним «идет-гудет Зеленый шум». К ним прислушивался Чайковский: «неизъяснимый подъем духа, доходящий почти до проникновения в область абсолютной красоты, я испытывал только среди нашей смиренной природы…»

Сосна с высоким медным стволом, на котором отшелушилась и трепещет под ветром желтая пленочка. Береза с черными узлами, на белой атласной коре, вся просвеченная солнцем. Ель с тихо колышущимися лапами, с верхушкой в одну веточку. Дуб в кружеве ярко-зеленых листьев.

Но не сосна и не береза отличают этот лес. Сосновый бор здесь растет не потому, что это его зона, — он может уйти и в тайгу и в степь. И березовая роща разрослась, воспользовавшись случаем: на вырубках первым делом появляется светолюбивая, неприхотливая, быстрорастущая береза, но пройдут годы, и она уступит место первоначальным хозяевам леса, — после того, как те не спеша поднимутся под сквозным пологом листвы, защитившим их от яркого света и заморозков.

Ель и дуб вместе — вот что определяет эту зону. К северу от линии Ленинград — Уфа в лесах Русской равнины, если не считать речных долин, нет дуба: там тайга. К югу от линию Киев — Уфа нет ели: там лесостепные места. А треугольник Ленинград — Уфа — Киев, где ель растет рядом с дубом, — это и есть зона смешанного леса.

Ель и дуб здесь «смешиваются». Но они не друзья. Этот треугольник — поле борьбы. Когда на Русской равнине растаял ледник и очистил место, тайга вступила в бой с широколиственным лесом.

На рубеже тайги, за Верхней Волгой, сосредоточились несметные полчища еловых лесов — суровая армия в остроконечных шлемах. Ели сомкнулись плечом к плечу, сдвинув свои перистые ветви и сгустив сумрак у земли, где лишь белые цветочки кислицы, вечнозеленые листики брусники да резные лопасти папоротников нарушают однообразие мохового покрова.

А на юге, на рубежах леса и степи, стоят дубравы, весело блистая на солнце. Дуб испаряет много влаги, — а тут как раз наибольшее испарение во всей нашей стране: и осадков много и тепло.

Могучий дуб не один, у него целая свита. Когда листва еще не распустилась и дно леса залито солнцем, у ног дуба ложится яркий и пестрый ковер из весенних цветов — подснежник пронзает своим зеленым острием и старый лист и зернистую корочку последнего снега. А позже, когда лес погрузится в тень, разрастутся широколиственные травы — сныть, колокольчики, ландыш. Сверху их прикроет орешник, всегда верный дубу. Сплетут свои ветки дикая груша, татарский клен, а еще выше, под стать самому дубу, иногда уж восьмым ярусом поднимутся ясень, клен, липа, вяз, а на крайнем западе, за Полтавой, и граб, за Хмельницким — еще и бук.

И вся эта семья, предводительствуемая дубом, ведет на пространстве от Киева до Ленинграда и Уфы сражение с армией елей. Спутники дуба стараются защитить, вытянуть молодые дубки, устилают своими листьями землю, чтобы помешать расти мху, спутнику ели. А теневыносливые елочки втихомолку подрастают под пологом листвы и, простирая сплошной шатер и разводя кругом мох, хотят все заглушить и воцариться.

Смешаны хвойные и широколиственные деревья и в другом треугольнике — на юге Дальнего Востока, где в диковинных уссурийских лесах виноградная лоза обвивает северную ель, клюква растет рядом с лотосом, тигр встречается с соболем.

Иногда уссурийскую природу называют субтропической, но это неправильно: нет зим без мороза, нет непрерывной растительной жизни. Но все же природа там необычайно богата.

Когда-то на Дальнем Востоке был жаркий климат, а потом похолодало. С севера и с гор поползли ледники. Но до Уссурийского края они не добрались, не стерли прежнюю богатую растительность. Древний южный лес тысячелетиями привыкал к холодам. Он погрубел, поблек, но весь не погиб, — остатки давней пышной флоры сохранились.

Лиственные породы смешаны в непролазную многоярусную чащу: дуб, граб, ясень, клен, орех, белая амурская сирень, амурская липа, белая, желтая и черная березы, красное дерево — тис, бархатное дерево с пробковой корой, береза Шмидта, которая на изгиб прочнее чугуна… Подножья деревьев скрыты зарослями орешника, леспедезы, жимолости, смородины, жасмина. А из хаоса листвы колоннами встают кедровые сосны, или, как их обычно называют, корейские кедры, — деревья редкой красоты и мощи, ростом с десятиэтажный дом. Висят лианы, иной раз толщиной с телеграфный столб. Трава густая, высокая, сочная, сорок видов одних папоротников. Цветы яркие, крупные — подчас четверть метра в поперечнике. Порхает тропическая бабочка «данаис тация», ползет жук-дровосек доледниковой эпохи («каллипогон реликтус») длиною в десять сантиметров, родственный жукам тропической Америки. В ночном воздухе мерцают летающие светлячки… Все это в местах, где зимою бывают морозы в минус сорок.

Зима в лесах — и в смешанных и в хвойных и на Русской равнине и особенно за Уралом — морозная. Но лето теплее, чем в тундре. Быстрее разлагаются отмершие корешки и травинки, истлевают в перегной.

Но зато в лесах и осадков больше — не 200–300, а 300–600 миллиметров. Дожди поливают землю, затененную пологом леса, и вода, вместо того, чтобы испариться, просачивается туда, где, как насос, работают корни деревьев. И по пути уносит вниз питательные вещества, выщелачивает, вымывает почву. Сверху тонким слоем лежит свежий перегной, а под ним, выше того слоя, куда вмыты питательные вещества, находится пустой «подзолистый» горизонт, с землей рассыпчатой и светлой, похожей на золу.

Только в болотах, как и в тундре, распад замедлен избытком воды и недостатком кислорода. Там все лето нарастает торф. Болот же в лесной полосе немало, особенно на плоских местах: леса Западной Сибири заболочены наполовину, белорусское Полесье — на треть.

В подзолистой почве 2–4 процента перегноя, по плодородию ее не сравнишь с черноземом. Но обработай поле получше, напитай удобрениями, внеси известь, введи тот севооборот, который нужен, — и лесные края урожаями могут обогнать своих черноземных соседей. Сверимся с директивами XIX съезда партии по пятому пятилетнему плану: на неполивных полях центрально-черноземных областей урожайность зерновых к концу пятилетки должна подняться в среднем до 16–18 центнеров с гектара, а в нечерноземной полосе несколько выше — до 17–19 центнеров. Дело в том, что в лесной полосе почти не бывает засух.

Смешанный лес Русской равнины на юге переходит в другую, более сухую зону — в лесостепь.

Туда ель не досягает — ей уже суховато и жарко. Дуб мог бы там господствовать, но у него появляется другой враг — степная трава. Для взрослого дуба травинки, конечно, так же страшны, как щелчки для слона. Но дубок, только что выклюнувшийся из желудя, должен, чтобы вырасти, отбить буйный, опасный натиск трав.

В полосе лесостепи, от линии Киев — Уфа до линии Харьков — Саратов, дубравы борются со степью. То курчавится дубовый лесок — как обычно, с примесью ясеня, клена и липы, с неизбежным орешником. То оголилось открытое поле. Полю еще помог человек — много лесов порубил. В лесостепи западнее Волги сейчас под лесом не больше седьмой части площади.

Есть поля и в лесной полосе, и большие. Но там, где ни встань, куда ни погляди — горизонт замыкается лесом. А здесь куртины деревьев с серой лесной почвой лежат островками среди широкого степного океана.

Здесь «тучный дуб растет над тучной нивой». Широта, плодородие, а зайдешь в рощу — прохлада, лучи солнца процежены сквозь полупрозрачную листву.

Эти места становятся всем нам еще ближе, роднее, когда мы прочитаем «Записки охотника». Недаром очерк, завершающий их, так и назван — «Лес и степь». Там сказано: «Свежо, весело, любо!»

Лесостепь уходит и за Урал, тянется полосой вдоль Сибирской железнодорожной магистрали. На гладкой Западно-Сибирской равнине среди озер растут в еле заметных глазу блюдцах-западинках не дубовые уже, а березовые рощицы — «колки», с ивой в подлеске, с обильной костяникой в траве. Чем севернее, тем они теснее сплотились. Чем южнее, тем больше растворились в степи.

* * *

Вернемся на Великую Русскую равнину и продвинемся дальше на юг. Последние лесочки исчезнут или попрячутся в долины речек да в балки. И только молодые лесные полосы, прямые, как по линейке, будут разграфлять колхозные поля.

Циклоны заходят и сюда, но реже, чем в зону лесов. Чаще стоит ясный, солнечный антициклон, дуют сухие ветры, иной раз даже опаляя хлеб. Дождь не моросит, как в лесах, а сразу прольется ливнем, зажурчит мутной водой по оврагам — и снова светит солнце, сушит землю. Не зайдут сюда циклоны — грянет засуха.

Лес растаял где-то на линии Харьков — Саратов, и до Одессы, до Краснодара и Ставрополя широкой полосой легла открытая черноземная степь с массивами колхозных и совхозных полей. В Сибири степь уходит к Алтаю.

Кончилась лесная полоса, кончились сначала подзолистые, а потом и серые лесные почвы. В степи поля черные, будто жирные; накатанные дороги так и лоснятся.

Густая степная трава отмирает каждый год. Для полного распада стебельков и корней хватило бы тепла, да не хватает влаги — и темный перегной накапливается мощным слоем: до метра и больше. Здесь процент перегноя не 2–4, как в лесах, а в среднем 10. В тепле влага скорее испаряется, чем просачивается, она не так вымывает, не так выщелачивает питательные вещества из почвы, как под покровом леса.

Вот почему в наших степях толщи палево-желтого рыхлого лёсса, намытые в свое время ледниковыми водами, на обширных пространствах покрылись благодатным черноземом. Азота в нем не меньше, чем в навозе. Корешки растений прокладывают поры, а перегной и углекислая известь, присущая лёссу, скрепляют частички почвы в мелкие зерна, делают ее «структурной», комковатой, доступной для воздуха и влаги — от этого плодородие чернозема еще увеличивается.

Плодородную степь, что разлеглась во все стороны, и широчайшим окаемом ушла под купол неба, мы называем «привольной», «раздольной». Мы любим ее размах, ее щедрость. Любовь народа к степному простору вырвалась восклицанием Гоголя: «Чорт вас возьми, степи, как вы хороши!» Конечно, и во времена Тараса Бульбы конь не скрывался в степной траве, как в лесу, так же как птица не могла не долетать до середины Днепра… Простим поэту восторг преувеличений — степи в самом деле прекрасны.

Чуть сошел снег, лиловые цветы прострела уже смотрят на солнце. Степь еще только собралась зеленеть, а уж горит на ней золото горицвета сквозь светлую голубизну гиацинта. А там пойдут ирисы, ветреницы, незабудки, и, наконец, ковыль выбросит свои белые перья. Летняя жара разольется темно-лиловым цветением шалфея, пока не ляжет белый ковер кашки и таволги. Но синий оттенок бросят на него колокольчики, их сменят тускло-розовые цветы эспарцета — и яркость мало-помалу поблекнет, трава побуреет, приблизится осень.

Впрочем, все это можно увидеть лишь кое-где по склонам логов да в заповедниках.

За Уралом еще есть нетронутая степь, ее надо поскорее распахать На Русской равнине она почти сплошь распахана. В степи и лесостепи — семь десятых нашей пашни, тут — главная житница Советской страны.

Степь покорена человеком, она кормит наш народ, с каждым годом дает больше хлеба. И для всех, кто ценит человеческий труд, кто понимает его смысл, кто видит великую цель наших усилий — бескрайное море отборной пшеницы больше говорит сердцу, чем степное разнотравье.

К югу лето все жарче, дождей все меньше. Почва уже не черная, а коричневая, как скорлупа у каштана. Разнотравье ушло, господствуют узколистные злаки — ковыль да типчак. Слышен запах полыни. Среди лета трава выгорает, и только в августе, когда цветет ковыль тырса, степь вновь подергивается золотой пеленой.

Терпкий, острый, легкий запах сухой степи никогда не забудешь.

Степной травы пучок сухой,
Он и сухой благоухает!
И разом степи надо мной
Все обаянье воскрешает…

Эти строки — из стихотворения Майкова на тему, взятую из Волынской летописи. Брат не внемлет зову брата возвратиться в родные степи. Он глух даже к песням детства. Но все сомнения исчезают, когда ему дают понюхать пучок душистой травы из тех мест, где он вырос.

Степь постепенно переходит в полупустыню. Полоса полупустыни со светло-каштановыми солонцеватыми почвами идет от Сталинграда по Казахстану севернее Аральского моря и озера Балхаш к Семипалатинску. Здесь не столько полей, сколько пастбищ. На них большие стада. Нет уже сплошного травяного покрова — видны голые плешины, как на вытертом сукне. Всюду норы сусликов. Ковыль и типчак начинают отступать перед полынью. Осенью ветер гонит упругие шары перекати-поля, и они мчатся, подпрыгивая, пока не свалятся в ложбину.

Двигаясь к югу, мы вступили в полосу антициклонов — в полосу нисходящего воздуха. В спину нам стали чаще дуть северо-восточные ветры. Эти струи воздуха, подобные пассатам, несутся из менее теплых, мест в более теплые, иссушаются и потому не источают влаги. К югу от линии Астрахань — Балхаш выпадает 200 и меньше миллиметров осадков в год — малая толика воды, выжатая из забредших циклонов.

Дождей совсем мало — равнины Туранской низменности под крутыми лучами южного солнца, падающими с безоблачного неба, могли бы испарять раз в десять больше влаги, чем сами получают. Здесь до гор Средней Азии разлеглись пустыни.

Почва не то что черная или коричневая — она даже не бурая, а серая, будто выгорела. Мало в пустыне падает на землю отмерших растений — тут голой земли больше, чем заросшей. Да и те остатки растений, что упали на почву, в жаре перегорели, разложились почти нацело. В почве лишь полтора процента перегноя, потому она и серая.

Но после распада питательные вещества из-за безводья выщелочены слабо, и эта серая земля — дай ей воду — будет на диво плодородной.

Правда, это больше относится к южным, среднеазиатским пустыням. А в пустынях Казахстана земля слишком уж соленая. Эта область лишена стока, и здесь накопилась соль, принесенная реками. А Каспий соли все подсыпает да подсыпает: ветер выносит с моря и развеивает по земле мельчайшие соляные частицы. Чтобы почувствовать соль, нужно лизнуть листик тамарикса: за ночь на нем выступили горько-соленые капельки, а днем солнце их высушило в мелкие кристаллы.

Всюду пятна солонцов — здесь в почве сода, а она растениям вредна. Пучками на голой земле торчат солянки да полынь.

На взгляд поверхностного путника — гиблые, скучные места. Меж тем это не так. Обработка гипсом делает солонцеватые почвы плодородными. Тронутая первым морозом полынь теряет эфирные масла, а вместе с ними горечь и становится лакомым и питательным кормом. Когда гонят овец на мясокомбинат и хотят поднять их убойный вес, выбирают маршрут по полынным пастбищам.

Даже пустыня, покрытая пятнами солонцов, не покажется скучной, если взглянуть на нее внимательным глазом. Вот что написал один исследователь: «Огромные, весной ярко-зеленые солонцы с появлением удушливыx жаров постепенно получают желтоватый, а наконец, и ярко-желтый цвет, который с наступлением первых осенних дней переходит в розовый, кроваво-красный и фиолетовый. В то же время показывается молодая зелень новых отпрысков, и все четыре цвета удивительно хорошо гармонируют между собой. Представить себе весь эффект подобной оригинальной картины, особенно при восходе и закате солнца, трудно. Нужно ее видеть, чтобы убедиться во всей ее красоте».

А знаменитый туркменский поэт Сейди оказал даже так:

Земли все пред тобою убоги, пустыня.

Любовь к родному краю естественна, и ее уважаешь. Но все-таки пустыня есть пустыня. Душа радуется, когда пустыня возделана и щедро служит народу.

В южных, среднеазиатских пустынях плодороднейшие сероземы лежат на чуть покатых предгорных лёссовых равнинах, где больше осадков. Вредные растворимые соли унесены в пористый лёсс. От лёсса в почву перешел углекислый кальций. В избытке тепла и света политый серозем предгорий успевает дать семь укосов люцерны до осени, налить яблоки на трехлетнем дереве.

Поле в Средней Азии получает не только свои 100–200 миллиметров влаги с неба, а еще 400–600 из оросительных каналов — за счет горных дождей и снегопадов. В увлажненном, зеленом, затененном оазисе температура летом по сравнению с окрестной пустыней снижается на три градуса и больше — будто люди сдвигают это место на полтысячи километров к северу. Так велика сила воздействия человека на природу.

А вокруг сушь и голизна. Только ранней весной, когда сюда заходит теплый иранский воздух и, поднимаясь в вихре циклона, смачивает землю дождями, пустыня сразу покрывается сплошной зеленью осоки и мятлика, а на зеленом фоне трав расцветают яркие ирисы, маки, тюльпаны и лютики. И где-нибудь в предгорьях у Ташкента на одном квадратном метре ботаник насчитает тогда больше пяти тысяч растений — плотность растительности у нас в стране, пожалуй, наивысшая.

Но промчалась свежая, разноцветная весна, почва стала горячим серым камнем. Иссохла трава, черепахи и желтые суслики зарылись в землю, завалились спать на девять месяцев, до будущей весны.

Между северными и южными серозёмными пустынями лежат пустыни песчаные — Кара-Кумы, Кызыл-Кумы, Муюн-Кумы, — великие наносы доисторических рек, перевеянные отложения морей, необозримые поля раздробленного, стертого камня древних гор.

Как раз тут-то, вдали от океана и от горных хребтов, выпадают самые скудные осадки во всей нашей зоне пустынь — в глубине Кара-Кумов до 80 миллиметров в год. Как раз тут-то земля и накаляется иногда больше чем до +80°, и даже ящерица гибнет, если ее три минуты подержать на солнцепеке. И вместе с тем именно тут, в раскаленных песках, и запасена живая влага. Туркмен говорит: «есть песок — есть вода».

Песчаная земля не только впитывает дождевые капли, но и сгущает водяные пары в своих прохладных недрах. Песок слишком крупен, чтобы задерживать влагу, и она уходит вниз, накапливается там слоем грунтовой воды. И в то же время песок слишком крупен, чтобы оттуда она сама могла подняться вверх. Потому песчаная пустыня почти вся заросла. Голого песка там мало. Кустики травы растут, правда, поодаль друг от друга, но пустыня велика — богаты и пастбища. Полынь для овец хороша, а осечка «иляк» едва ли хуже: весной отцвела, а стоит целый год, долго сохраняя часть жира и белка. Пустыня не пуста. Там пасется скот.

Под песком всегда влага — и растению, чтобы напиться, нужно лишь пустить ветвистый, длинный корень. В летний день жарко и сухо, как в печи, а верблюжья колючка зеленеет.

Корни у растений песчаной пустыни длинные и жадные, они так и всасывают воду.

А чтобы в этом пекле впитанная влага не сразу испарялась, от листьев остались одни жесткие жилки вроде нитей и веточек. Да и те саксаул, скрюченное дерево пустынь, в июле наполовину сбросит. У многих растений листья превратились в колючки..

Песок зыбок, как морские волны, — подул ветер, двинулись, полетели песчинки, захлестнули растение. А оно из верхних почек выбросит отростки, пробуравит песок, и вот кустик как ни в чем не бывало выплыл на поверхность. Растения выплывают, а животные нарочно утопают: чуть опасность — маленькая ящерица вдруг содрогнулась и исчезла. А степной удав может даже ползти под песком — сам не виден, а чертит змейку. Приноровились животные и к отсутствию воды. Одни просто не пьют, другие бегают попить за сотни километров: антилопа джейран может мчаться по пустыне со скоростью 80 километров в час. Но и джейрану не легко отыскать водопой — своих рек в пустыне нет. Лишь зимой да весной блестят среди песков пресные озера: дождевая вода тонким слоем заливает глиняные понижения — такыры. А потом и такыры высыхают, растрескиваются. Летом они похожи на паркет.

Не такыры и не сыпучие барханы дают облик песчаной пустыне. Она исчерчена длинными заросшими грядами, которые в общем идут с севера на юг. Их издавна намели господствующие северные и северо-восточные ветры.

Дыхание Сибири овевает всю Туринскую низменность и до самых гор доносит зиму. Морозы, хоть на юге и небольшие, не позволяют назвать пустыни Средней Азии субтропиками — пусть там летом и жарче, чем даже под экватором.

И только в немногие низкогорные долины не достают эти холодные ветры, смиряясь перед стеною гор. За спиной Гиссарского хребта скрыты долины Сурхан-Дарьи, Кафирнигана и Вахша. Левое плечо Копет-Дага загораживает долину Атрека и Сумбара. Вот там-то — субтропики.

В нашей стране субтропики не развернулись в широкую, непрерывную зону. Они раскололись на кусочки и, защищаясь от холодных ветров, встряли в тот гигантский пояс гор, что тянется по южной границе.

Субтропики Средней Азии и есть звенья этой раздробленной цепи.

В укрытых предгорьях за Копет-Дагом, где ущелья поросли непролазными чащами граната, миндаля, алычи и грецкого ореха, где все перевито диким виноградом, летом жарко, а зимой тепло. Бывает, мороз заглянет, но не часто. Средняя температура января около 5° выше нуля. Растительная жизнь в холодное время замедляет свой ход, но почти не останавливается.

Вложишь труд, и приживутся нежные растения далеких южных стран. На Атреке перебирают стрелами своих перистых листьев аравийские пальмы, метр в обхвате.

Немногим холоднее и за Гиссарским хребтом, где Сурхан-Дарья, Кафирниган и Вахш текут к Аму-Дарье. Там тростник, похожий на бамбук, вытягивается над водой, как лес, и скрывает тигров.

У всех звеньев субтропической цепи, протянувшейся по южной границе Советского Союза, есть общее: почти безморозная зима. Но влагой наделены они по-разному.

В среднеазиатских субтропиках осадков совсем мало — лишь немногим более 200 миллиметров в год. Дожди перепадают зимой да весной, а летом — сухо. Это «сухие субтропики». Тут поля и сады нельзя не орошать. В сущности, это та же сероземная пустыня, но с безморозной зимой.

Так же и в другом, похожем звене — вдоль Куры и Аракса и на Апшеронском полуострове в Восточном Закавказье. По соседству с южным Каспием зима мягкая, снег бывает редко: в Баку средняя температура января почти +4°. А лето жаркое и без дождей: 200 с лишним миллиметров осадков набирается в другое время года.

Похож и самый северный участок советских субтропиков — берег Крыма, прикрытый горами. В Ялте средняя температура самого холодного месяца +4°. И осадков, казалось бы, порядочно: 400–600 миллиметров. Но они выпадают зимой. Лето там тоже сухое.

Между Каспийским морем и Талышскими горами вокруг Ленкорани, где растет необычайно прочное железное дерево, где в горных лесах можно найти тысячелетние тисы, где на колхозных фермах живет горбатый бык зебу, животное Индии, куда залетает белый ибис, священная птица древних египтян, осадков еще больше — 1 200 миллиметров. И они уже наступают на лето, но все же влажными субтропиками эти места можно назвать с оговоркой: в первой половине лета воцаряется засуха. Молодняк субтропических растений приходится цыновками и листьями папоротника защищать от солнца. Скажем так: это «полусухие субтропики».

И лишь к другому, последнему и самому важному, звену в той цепи, которую мы перебрали, — к Черноморскому побережью Кавказа — название «влажные субтропики» приложимо вполне. В Батуми, где средняя температура самого холодного месяца выше 4–6°, осадкомер показывает 2 500 миллиметров годовых, как нигде в нашей стране. Ливии льют и осенью, и зимой, и весной, и летом. Если б вода не стекала и не испарялась, одноэтажные дома за год были бы залиты до крыш. Тут уж приходится не орошать пустыню, а осушать болота.

В тепле и сырости остатки растений разлагаются почти целиком и выносятся водой. На возвышенных местах из-за бедности перегноем почва не темная, а красноватая и желтая: она окрашена примесью железа, которое не вымывается, а, наоборот, накапливается. Такие почвы после обработки хороши под чай.

В широколиственном лесу вечнозеленые заросли лавровишни, рододендрона и самшита. Деревья покрыты доверху блестящей чешуей плюща, оплетены канатами лиан. Шестиметровый лес вырастает на заброшенном поле за год, за два — только по несгнившим стеблям кукурузы можно догадаться, что здесь совсем недавно была пашня.

Растению нужно не только тепло, ему нужна и влага. И та череда растительной жизни, что прошла перед нами от тундры до субтропиков, определена не только градусами температуры, но и миллиметрами осадков. В Колхиде и Бет-Пак-Дале летом одинаково жарко. Но в сухой Бет-Пак-Дале идешь по голой запекшейся глине, а во влажном колхидском лесу прорубаешь дорогу топором.

Влажно в Колхиде потому, что над нею лотком возвышаются горы. Воздух, поднимаясь по лотку, охлаждается и выделяет дождь, который поливает не только склоны гор, но и предгорную равнину.

Когда мы приближались с севера к горным хребтам юга, тепло нарастало, а осадки уменьшались. Но стоит массам воздуха с ходу удариться в горы и хоть чуть вскользнуть, подняться по их склонам, температура станет падать, а осадки расти.

Будто мы, поднимаясь в горы, обратились вспять и вновь, уже в обратном порядке, пересекаем пройденные зоны. Но пересекаем их в ускоренном темпе: когда двигались по плоскости, накапливали градус тепла примерно через полтораста километров, а в горах теряем градус тепла на каждых двухстах метрах подъема.

Горы с их лестницей зон занимают третью часть нашей страны. Поднимаясь с уровня пустыни где-нибудь на Тянь-Шане, мы первым делом минуем полупустыню, затем степь и, наконец, леса. Сначала сухие полукустарники на голой серой земле, потом редкая трава на каштановых почвах, потом густой ковыль на почвах, подобных чернозему, потом пятна ельников.

А после леса, казалось бы, нужно ждать тундру. И правда: в горах севера тундра идет выше леса — скажем, на приполярном Урале. Но в южных горах вместо тундры над лесом раскинулись высокогорные луга с невысокой, но густой и сочной травой, с обилием пестрых цветов.

Хоть мы, восходя, и пересекаем в обратном порядке те зоны, что лежат на равнинах, но это не значит, что условия природы повторяются сплошь. Термометр падает, но нет вечной мерзлоты, долго не скудеют осадки, не уменьшается наклон солнечных лучей, а их сила в разреженном воздухе даже нарастает. Поэтому горный лес и переходит не в тундру, а в луг.

И лишь дальше, еще выше, где совсем уж холодно, а осадки начинают убывать, жизнь клонится к ущербу. Но она борется до последнего метра. Бутоны пурпурного первоцвета смело пробивают холодный панцырь снега. Венчики цветков ночью хрупки от мороза, как стекло. А днем они оттаивают под лучами солнца наперекор всему.

Но вот скалы, осыпи, голый камень под ударами жестокого ветра.

И вечный снег.

Мы говорим «вечный», а он не перестает обновляться. Выпал, и если не испарился под ярким солнцем и не скатился лавиной, то слежался, уплотнился сначала в зернистый фирн, а потом в прозрачный лед и сполз твердым, ломким, но пластичным потоком ледника, зашумел в долине мутноватой рекой. И снова выпал и снова сошел.

Вечен не снег, а белый цвет на высях гор.

РЕКИ

Выпал и стаял снег, пролился дождь…

Вторгся сырой воздух с океана и отдал нашей стране влагу. Журчит вода ручейками, впитывается в землю, сбегает в реки и в конце концов стекает обратно в океан. Но стекает не вся: часть по дороге испаряется, и ветер уносит ее.

Впрочем, часть испарившейся воды может снова возвратиться дождем в пределах нашей же страны. Часть этой части стечет в общем потоке к океану, а часть опять испарится, и уже часть этой новой части снова где-то прольется… Так и борются две силы — солнце вздымает влагу в воздух, а земля ее притягивает. Итог борьбы можно выразить простым уравнением: сток с поверхности Советского Союза за ряд лет равен осадкам минус испарение. Все, что выпадет, и то, что просочится в землю, рано или поздно либо стечет, либо поднимется в воздух.

Дождем и снегом на поверхность нашей страны падает по меньшей мере 8 600 кубических километров воды в год — куб с гранью в 20 километров. С неба проливается 35 рек, равных Волге, текущей двенадцать месяцев подряд, 54 процента выпавшей воды испаряется, а 46 — стекает. Вот эти-то 46 процентов всего дождя и всего снега и есть сток наших рек. Они могли бы заполнить Азовское море меньше чем за месяц.

По руслам рек уходит почти половина осадков. Но это вывод для Советского Союза в целом. А внутри страны от места к месту сток колеблется. Здесь реки многоводны, там — скудны. Ткань речной сети то плотна, то редка. В теплых краях больше доля испарения — значит, меньше доля стока. В холодных краях доля испарения падает — значит, доля стока возрастает.

Следя за стоком, за жизнью рек, мы снова идем с севера по ступенькам зон до южных гор.

С каждым шагом теплее и теплее. Покидая тундру, мы пересекли линию средней июльской температуры +10°, со смешанными лесами расстались приблизительно на рубеже +20°, вступили в степь при +22°, полупустыня нас встретила линией +24°, а в пустыне перевалило за +30°, и лишь в горах температура стала падать. Изменялось и количество осадков — от 200 миллиметров в тундре оно поднялось в смешанных лесах за 600, а потом спустилось в пустыне до 80 и вновь пошло вверх на склонах гор. Соотношения влаги и тепла постепенно менялись — и мы видели перед собой то олений мох, то хвою, то листья, то ковыль, то полынь, то саксаул.

В тундре дождь хоть и моросит целыми днями, но «миллиметров» набирает мало. Зато в холоде и испарение ничтожно, поэтому доля стока велика. Почти все, что падает с неба, стекает. Но падает-то мало, и реки там сравнительно немноговодны.

Шаг на юг — начинаются леса. И осадки и температура идут рядом: нарастают. Дожди все обильнее, лето теплее. Поэтому испарение быстро растет и начинает снижать долю стока. Но осадков избыток, и поэтому объем стока велик. Речная сеть густа, воды в реках много, особенно весной, когда тают снега. Даже короткие реки обильны водой: Великая около Пушкинских гор — небольшая речка, а во Пскове, всего лишь в ста с небольшим километрах ниже по течению, она уже так велика, что оправдывает свое название.

Но вот в той же зоне лесов наступает перелом: дальше к югу тепло все нарастает, а осадки, пройдя примерно на широте Валдайской возвышенности высшую точку, начинают убывать.

Правда, на первых порах влаги еще много и испарение на переходе леса в лесостепь достигает предельной высоты, но на ней удержаться не может и скоро начинает падать. Ножницы расходятся: тепло увеличивается, осадки скудеют. Влага охотно бы испарилась, да ее самой становится все меньше.

Начинается степь. И осадков мало и испарение большое — хоть оно и меньше, чем могло бы быть. В итоге сток сильно сократился. Речек в степи немного. Они маловодны, в жару пересыхают. Известная Каменная степь лежит на речке Таловой — значит, эта речка бывает настоящей только весной, когда бегут талые воды.

Южнее раствор ножниц достигает крайнего предела. Мы в зоне пустынь. Жара поднялась до максимума, а осадки упали до минимума. Все, что может испариться, испаряется дочиста. Тепловой энергии на испарение тратится мало, она остается в избытке и подбавляет жары. Сток совсем ничтожен. Речки оголили свои русла, да и русел мало. В среднем в СССР на один квадратный километр приходится 140 метров речной сети, а на среднеазиатских равнинах — только 2 метра.

Теперь шаг вверх — мы поднимаемся в горы, которые с юга подступили к пустыням. Ножницы начинают смыкаться: температура падает, до определенной высоты осадки увеличиваются. Это сразу отзывается на стоке: с гор по ущельям и долинам мчатся бурные реки.

Так и сплетена речная сеть нашей Родины: там, где сток велик, она частая и полнокровная, а там, где сток мал, она редкая и вялая.

Все это, однако, относится лишь к местным рекам — к тем коротким рекам, которые черпают воду тут же на месте, в своей зоне. Они-то, местные реки, и составляют основу речной сети.

Но ведь собранная вода не остается на месте. Речки, сбегаются и, сливая струи, постепенно заполняют русло большой реки, та идет дальше и дальше, выходит за пределы своей зоны и по другим зонам несет «чужую» воду.

Волга вливает в степь воду лесов — ниже Куйбышева река уже не получает притоков и скоро начинает терять даже то, что имеет: ее сток от Сталинграда до Астрахани из-за испарения уменьшается на 2 процента. Аму-Дарья вливает в пустыню 60 кубических километров горной воды в год, не получая за 1 200 километров пути по равнине ни единого притока и теряя на орошение полей, просачивание в землю и на испарение четвертую часть стока.

 Наиболее крупные озера и реки СССР.

Сплетаясь, как жилки в листе, местные реки пронизывают страну своею сетью. Но не эту тонкую сеть речных капилляров видим мы на обычной стенной карте. Мы видим там лишь рисунок «транзитных» крупных рек — тех самых, которые хоть и родились и в малых, но зажили большой своей жизнью, покинули родные места, утекли за тысячи километров и даже пересекли всю страну. Енисей, считая от истоков Селенги, идет на 5 940 километров, Обь от истока Иртыша — на 5 570, Амур от истока Шилки — на 4 510, Лена — на 4 270, Волга — на 3 690 километров. Вот этот-то рисунок крупных рек сейчас нам и нужно уяснить.

Местные реки в своем течении зависят и от устройства поверхности, но прежде всего они, как мы видели, зависят от климата. В рисунке крупных рек тоже, конечно, отражается климат. Но главный путь к пониманию рисунка больших рек нам укажет рельеф.

По южным границам Советского Союза проходит великий пояс гор, позвоночный столб Евразии. Страна полого ниспадает отсюда к северу. Это наша главная покатость, главное направление рек.

Крымские горы, правда, в силах послать на север лишь такие маленькие, летом пересыхающие речки, как Салгир. С Кавказского хребта текут Кубань и Терек, но тоже недалеко: со Ставропольской возвышенности воды Кубани скоро сливаются на один бок — в Азовское море, а воды Терека на другой бок — к Каспию. С гор Средней Азии немало низвергается рек, но и они иссякают поблизости; Аму-Дарья и Сыр-Дарья начинают, было, путь на север, но их улавливает и гасит в себе бессточная впадина Аральского моря. Зато реки, сбежавшие с гор Южной Сибири, идут на север до конца, поперек всей страны.

Енисей, самая многоводная из рек Советского Союза, вливает в Северный Ледовитый океан 17 400 кубических метров воды в секунду. Лена и Обь отстают не намного.

У этой главной покатости нашей страны есть два важных исключения.

Великая Русская равнина в отличие от Сибири не имеет общего уклона на север, потому что в середине приподнята — как раз там, где обилие осадков. И эти срединные поднятия сами порождают крупные реки, которые отсюда растекаются звездой. На север идут Северная Двина и Онега, на запад Нева и Западная Двина, которую в Латвии называют Даугавой, на юг текут Днепр, Дон и Волга.

Три большие реки, стекающие с Уральских гор, пристраиваются к этой «звезде»: Печора, равняясь на Северную Двину, поворачивает к северу, Урал, сопутствуя Волге, течет к югу, а Кама просто впадает в Волгу и добавляет ей столько воды, что Волга, самая большая река Европы, доносит до Каспия 8 000 кубических метров воды в секунду.

Так на карте Советского Союза к западу от речной «решетки» Сибири ложится речная «звезда» Русской равнины.

А за Байкалом общая покатость к северу сломлена другой покатостью — к востоку. Там склон обращен к Тихому океану и по этому склоку стекает Амур.

В СССР — самая большая и разветвленная речная сеть в мире.

У рек — разный облик. Одни из них, такие, как Обь, пересекают равнины и текут спокойно; другие, как Ангара или Катунь, кипят на порогах. Волга выходит из берегов весной, когда тают снега на полях, а Амур на малоснежном Дальнем Востоке разливается летом от сильных дождей. Колыма на севере сковывается льдом на восемь месяцев, а Рион в теплой Грузии не замерзает вовсе…

Сколько же рек в нашей стране? Подсчитать, конечно, можно, но неизвестно, где остановиться, когда дело дойдет до подсчета самых тонких и коротких волосков. В СССР 100 тысяч рек, бассейн которых не менее ста квадратных километров. А если включить бассейны с площадью не менее десяти квадратных километров, то число рек, наверное, удесятерится и достигнет миллиона. В бассейне одного лишь Дона 15 тысяч рек с именами.

Там, где на пути стока лежат котловины, налились озера. Их много, они сильно друг от друга отличаются, даже по, внешнему виду: озеро Ладожское — с коричневато-зеленым оттенком, Белое — белесоватое, Телецкое — зеленое, озеро Ильмень — желтоватое, Балхаш — голубоватое, Зайсан — зеленовато-бурое, Иссык-Куль — синевато-зеленое, Байкал — темно-синее…

Больше всего озер на северо-западе. Одни из них, вроде многих озер Валдайской возвышенности, подпружены моренами ледника, который был здесь и стаял; другие, вроде Онежского озера и мелких, как бисер, карельских озер, накопились во впадинах и трещинах земной коры, впоследствии перепаханных ледником.

Немало озер на равнинах юга — от таких пигмеев, как, скажем, Майнакское озеро на Евпаторийском курорте, до таких озер-гигантов, как Арал, которое до того велико, что называется морем. Бессточные озера сухого юга засолены, но по-разному — вода Аральского моря в три раза, менее солона, чем в океане, а озера под Евпаторией так насыщены солью, что в них тебя так и выталкивает вверх, когда купаешься.

Налились озера и в морщинах гор — от знаменитого своей красотой алма-атинского озера Иссык, которое можно переплыть в лодке за несколько минут, и до огромного Байкала, который многоводнее Балтийского моря и глубже всех озер земного шара (1 741 метр).

И есть озера искусственные — от множества мелких водоемов на перегороженных степных речках и балках до «Рыбинского моря», которое так велико, что ветер разводит на нем волну высотой до трех метров.

В Советском Союзе больше озер, чем в любой другой стране, — четверть миллиона, не считая самых мелких. На подробной карте Карело-Финской республики их сорок с лишним тысяч — будто чернильные точки на бумаге, когда перо зацепится и брызнет.

Вода несет с собою жизнь.

В питье и пище людям нужно от двух с половиной до четырех литров воды в сутки, а общее потребление на человека в наиболее благоустроенных городских домах превышает двести литров в сутки. Вот почему для коммунального хозяйства вода — предмет больших забот. Этих цифр достаточно, чтобы понять значение канала, приведшего волжскую воду в многомиллионную Москву.

Нужна вода и заводам. Без 1 500 тонн воды не выплавить тонну алюминия. Без 750 граммов воды не выработать простого кирпича. Магнитогорский завод один потребляет не меньше воды, чем весь Ленинград. Заводам и городам Донбасса нужно так много воды, что приходится рыть канал длиной 125 километров от Северского (Северного) Донца по направлению к городу Сталино, строить на канале большие водохранилища. Чтобы вдоволь напоить Иваново, река Уводь, на которой стоит этот город, скоро будет соединена с Волгой каналом длиной 73 километра.

Нет без воды и сельского хозяйства. Чтобы вырастить тонну зерна, пшеничное поле должно испарить воды до полутысячи тонн.

В засушливых краях растения не могут воспринять обильную энергию солнца из-за недостатка воды. На дождь надежды нет — о влаге для полей должен заботиться сам человек. И он поправляет природу. Хлопковые оазисы Средней Азии дают урожай потому, что на них с помощью каналов в общей сложности выливают больше воды, чем несет такая крупная река, как Сыр-Дарья.

Плохо, что у нас карта температур, как мы уже видели, расходится с картой осадков: дождей не хватает именно там, где они из-за жары всего нужнее. Но зато хорошо, что сухие места лежат у нас там, куда стекает много рек, — на Великой Русской равнине с севера, а в азиатской части страны — с юга В зону засухи несут свою воду Днепр, Дон, Волга, Теджен, Мургаб, Аму-Дарья, Зеравшан, Сыр-Дарья, Чу, Или… Их-то воду и поднимают на поля.

Больше других дают влаги оросительным каналам среднеазиатские реки, а полноводны они во-время — летом, когда сходят горные снега и тают ледники.

В воде рек обитают рыбы — от снетка длиной меньше мизинца до амурской калуги ростом с акулу. В нашей стране десятая часть выловленной рыбы приходится на реки и озера.

Вода несет на себе суда. В речной сети, пронизывающей Советскую страну, свыше полумиллиона километров пригодны для судоходства и сплава. Большинство крупных рек при этом течет скорее по долготе, чем по широте, и связывает разные природные зоны с им присущими грузами — прежде всего лесистый север с хлебным югом.

Полмиллиона километров — это в четыре раза больше, чем вся наша рельсовая сеть.

Но рельсы можно проложить куда угодно, а направление рек задано природой, и чтобы его исправить, надо рыть каналы.

По рельсам можно двигаться в любое время года, а по рекам — нет. В нашей континентальной стране почти все реки замерзают, и надолго: Волга у Астрахани на 3 месяца, Северная Двина у Архангельска на целых полгода. Лена в низовьях покрывается льдом огромной толщины, Шилка у Сретенска в суровые зимы промерзает до дна.

Сбросив половодьем талую зимнюю влагу, реки сильно мелеют. Ока у Калуги в иные весны поднимается почти на 19 метров, а потом мель на перекатах скребет днище судов.

Нужно исправить природу, чтобы эти помехи устранить. И мы исправляем ее.

Вода несет энергию. Реки текут, движимые земным тяготением, и давят, лижут, точат, сносят. Они пропиливают ущелья, углубляют и расширяют долины, нагромождают береговые валы. Аму-Дарья, в сто раз более мутная, чем Волга, выносит с гор на своей спине свыше 200 миллионов тонн «твердого стока» в год.

О Киваче, водопаде на карельской реке Суне, Державин сложил стих: «алмазна сыплется гора…» За одну секунду немногим менее 75 кубических метров воды, оглашая ревом лес, падало на 11 метров, при сплаве бревна разбивались в щепы.

Но теперь Кивач стал меньше — часть вод реки Суны отведена для гидростанции.

Мы все полнее овладеваем энергией рек.

Мощность потока определяется известной формулой:

N = 9,8 QH

Q означает, сколько кубометров воды падает за одну секунду, а H — высоту падения в метрах. Значит, мощность гидростанций тем больше, чем водоноснее река и чем круче уклон ее русла.

У крупных рек на равнине течение пологое, H — небольшое; чтобы его увеличить нужно затратиться на высокую и длинную плотину. Зато Q велико.

Горные же реки из-за малой площади водосбора, как правило, не так многоводны, у них Q отстает. Зато H большое.

Волга — пример многоводной равнинной реки. Ценой постройки плотин мы получаем там много энергии. Пример крутого горного потока — грузинская Храми. Короткая, некрупная, она с сильным напором обрушивается на турбины по трубе с высоты почти в половину километра. Вода Большой Алмаатинки падает на турбины одной из гидростанций с высоты 600 метров.

А самое лучшее, когда река и водой обильна и течет с большим уклоном. Тогда Q и Н стóят друг друга. Пример — Ангара. У Волги сток в два раза больше, зато уклон в три раза меньше.

Плохо, когда сток у реки неравномерный — приходится то выключать часть турбин, то сбрасывать излишек воды через плотину. И тут Ангара — на высоте. Она вытекает из Байкала, а зеркало его так велико, что ни таяние снега, ни засуха, ни ливни, буде они случатся, не могут сильно поколебать стока его вод в Ангару. На Днепре у Киева наибольший сток разнится от наименьшего в 248 раз, а на Ангаре у Иркутска — только в 6. Реки, вытекающие из озер и водохранилищ, особенно удобны для постройки гидростанций.

Сила речных потоков огромна, и она не иссякает. По мощности рек Советский Союз стоит впереди всех стран: общая мощность только больших наших рек достигает 300 миллионов киловатт. Она могла бы пустить в ход несколько сот Днепрогэсов.

Наша Родина — великая речная держава.

По рекам шел и обживал страну русский народ. Рубил города на яру, смолил и спускал на воду челны, расширял свои пределы. Вместе со Святославом бился на волоках и порогах, за Ермаком плыл в Сибирь, с Москвитиным и Поярковым выходил к тихоокеанским берегам.

Реки «реяли», вились по стране, побеждая ее бескрайность, уравновешивая ее тысячеверстные сухопутные пространства. Они поили и кормили. Крутили жернова, мололи хлеб. Обрамляя поля и леса, тешили взор. Давали прохладу жарким континентальным летом.

Река стала в сознании русского человека «реченькой», «матушкой», «красою природы».

Миновали века. Изменилась страна, изменилась, ушла вперед жизнь. Однако любовь к реке у нашего народа не иссякла, нет.

Сбежать с кручи берега, чуть остыть — и упасть в шуме холодных брызг, нырнуть, коснуться дна, не закрывая глаз, не зажимая ушей. И поплыть, чувствуя собственную легкость, не поддаваясь течению…

Хорошо, но любовь наша стала более деятельной, активной — повзрослела, поднялась. Достичь из Москвы пяти морей, взломать ледоколом речной лед среди зимы, напоить иссохшую пустыню, запереть поток стеной плотины и воздвигнуть самую большую гидростанцию в мире!

РАЗНООБРАЗИЕ

Равнины и горы, моря и реки, леса и степи — в могучих проявлениях прошла перед нами природа Советского Союза. Мы поразились обширности, восхитились разнообразием, прониклись величием любимой Родины.

Любовь наша к Родине слагается из сознания, что в Советской стране утвержден справедливейший общественный строй, который берут для себя образцом народы мира; из сознания, что мы — участники великой коммунистической стройки; из непоколебимой веры в гений нашего народа, создавшего могучее государство и способного на пути к победе выдержать все испытания; из уважения к тому героическому и славному, что было в нашем историческом прошлом.

И еще — из любви к самой нашей земле, из любви к тому ландшафту, что создан вокруг нас воздействием энергии родного народа на родную природу.

Страна наша — дело трудолюбивых рук народа, результат приложения его творческого гения. Поля на месте раскорчеванного леса, осушенные болота, перегороженные плотинами реки, громады городов — все это наше достояние, наше культурное богатство. Образ родной страны живет в нас как и вся великая отечественная культура, как стих Пушкина, как мотив Глинки, как штрих Репина, как мысль Ленина.

Один русский публицист прошлого века говорил: «Человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее». Конечно, ведь наша страна — это мы сами, а самих себя мы обязаны знать.

Картины родной природы с раннего детства входят в наше сознание. Они навсегда остаются в нем и питают наше чувство любви к Родине. Мы любим, как любил Лермонтов, «ее лесов безбрежных колыханье, разливы рек ее, подобные морям». Наш мысленный взор с любовью видит «на холме средь желтой нивы чету белеющих берез…».

Где бы ни жил в нашей стране человек, везде ему есть что любить, чем гордиться. Если ты родился и вырос в степи, всю жизнь бережно носишь в себе память о ее бескрайной шири, о золотом ее просторе, Если провел детство в горах, никогда не забудешь крутых вершин, пенистых рек. Если рос среди лесов, радует зелень деревьев, родной напев слышишь в шума листвы.

Но, продолжая нежно лелеять в своей памяти родимые места, ты с ростом гражданского чувства больше и больше простираешь любовь на всю страну, которая живет одной жизнью с тобой.

Да, близка русскому сердцу чета берез на холме. Но разве грохот морского прибоя в Крыму или на Курилах не прекрасен? Разве может что-нибудь сравниться по красоте с бирюзовым озером в тянь-шаньской долине, поросшей темно-зелеными елями? Разве не волнует душу вид снежных вершин на Кавказе или на Памире, когда в час заката, уже в сумерках, их сверкающая белизна окрашивается пурпурно-розовым цветом? Вся страна согрета нашей сыновней любовью.

В старое время заезжие иностранцы распространяли легенду о бледности и убогости природы в России. Коммивояжеры империализма страшились, что народ-богатырь поднимется во весь рост и не даст себя грабить; клеветой они старались его принизить. Замысел был давний: еще два столетия назад русский историк и географ Василий Татищев негодовал, что сочинения иностранцев о нашем отечестве «неправдами и поношениями наполнены». А дворянская и буржуазная интеллигенция России, боясь собственного народа, охотно повторяла чужую хулу.

Бывало, если увидят красивое место, говорят: «как в Швейцарии», Под именем «Русской Швейцарии» слыл у дачников наш холмистый Звенигород. Самый лучший курорт был всего лишь «русским Давосом». И даже склон к Яузе в московских Сокольниках, где катались на лыжах, тоже назывался не иначе, как «Швейцарией»…

Альпы, слов нет, хороши. Но сколько у нас гор и красивее и грандиознее! Монблан среди великанов нашего Памира или Тянь-Шаня был бы горой самой заурядной.

Книги, написанные в чужих странах, старались прославить североамериканские прерии. Но им и раньше нельзя было сравняться с нашими степями ни просторами, ни плодородием, а ныне тех прерий вовсе не осталось — они опустошены, обеспложены. Капитализм истощил когда-то урожайную землю, на больших пространствах превратил ее в пустыню.

Книги, переведенные с другого языка, много рассказывали о горячих фонтанах Исландии. Гейзеры открыты и у нас. На Камчатке струи кипящей воды со свистом взлетают в тучах пара и рассыпаются брызгами. Вокруг всегда тепло, и даже зимой среди снежных сугробов синеют фиалки.

В устье Волги расцветает лотос, такое же растение есть в Индии. В предгорьях Копет-Дага вода течет на поля по подземным каналам — кяризам, как в Иране. На Мурмане есть фиорды вроде норвежских. На Земле Франца Иосифа лежит ледяной панцырь, как в Гренландии. В уссурийских лесах живут тигры ростом не меньше бенгальских. Там мы встретим в составе отечественной фауны тибетского медведя, японского ибиса, китайскую кукушку, индийскую иволгу. В Амурский залив заплывают летающие рыбы тропических морей. В Кара-Кумах обитает барханный кот, как в Сахаре. В Таджикистане растет сахарный тростник, а на Курилах и Сахалине — бамбук…

Нигде нет такой обширной площади плодороднейшего чернозема — «царя почв», как говорил великий русский почвовед и географ Василий Васильевич Докучаев. Чернозем в СССР покрывает пространство, в четыре раза превышающее Францию.

Нигде нет такой огромной площади леса — до миллиарда гектаров. Она равна всей территории США вместе с Аляской. У нас — треть лесов мира. Нигде нет такого обилия растений: в нашей стране — около половины всех известных на земном шаре ботанических семейств.

Нигде нет таких рыбных богатств — в водах Советского Союза больше тысячи видов рыб, четвертая часть этих видов — предмет промысла.

Наш Байкал — самое глубокое озеро в мире, а Каспий — самое крупное.

Самый большой в мире долинный ледник — тоже в СССР. Это ледник Федченко на Памире. Он течет среди гор ледяной рекой на протяжении 70 с лишним километров. Растай он сразу — и Аральское море поднимется на 4 метра.

Наша страна занимает первое место на земном шаре по длине речной сети. И первое место по общей мощности рек. И первое место по числу морей. И первое место по богатству недр.

Велика наша страна, но не только велика, а и разнообразна. Почти все мировое землеведение можно изучать на примере нашей Родины. Нет в мире государства с более разнообразной природой.

И нас увлекает, вдохновляет, обогащает эта многогранность, многообразность страны. Она повышает ответственность, расширяет задачи.

Правда, у нас, — если не считать таких сильно расчлененных мест, как Кавказ, — меньше дробного разнообразия природы, чем в Западной и Центральной Европе, где пейзажи, пусть не столь сильно, меняются на коротком расстоянии. Наша страна состоит из крупных районов, внутри которых хоть и много местных различий, но в целом ландшафты довольно однородны: украинская степь, западносибирская тайга, равнины Казахстана… Но зато этих крупных районов из-за обширности территории у нас так много, что в итоге Советская страна по разнообразию природы выходит на первое место среди всех стран земного шара.

Чужеземные литераторы много писали не только о блеклости, но и об однообразии России. Эти россказни о монотонности, если не были заведомой клеветой, объяснялись тем, что турист попадал лишь в какой-нибудь один из тех крупных районов, которые составляют страну. И поездив внутри такого одного района, скажем — в полосе смешанных лесов Европейской России, уже кричал: «все одно и то же».

В отсталой России обширные части страны были разрознены, разобщены, плохо связаны друг с другом. Поэтому страна казалась более однообразной, чем была. Советская власть, дружба народов, плановое хозяйство, выросший транспорт, социалистическая культура сцементировали нашу страну, сделали ее подлинно единой, и изумительное ее разнообразие стало для всех очевидным. Ныне для жителя, скажем, Русской равнины близки, понятны и берега Черноморья, и горы Средней Азии, и «нашенский» Дальний Восток. Все это наш, советский дом. Сейчас Гоголь уже не сказал бы: «Велико незнание России посреди России. Все живет в иностранных журналах и газетах, а не в земле своей. Город не знает города, человек человека; люди, живущие за одной стеной, кажется, будто живут за морями…».

Для страны очень важно, разнообразна ли ее природа. Нужно обладать, например, своим сырьем для тканей. Одни ткани делают из хлопка, другие — из льна. Но хлопок растет на юге, а лен — на севере. Маленькая страна с однообразной природой никак не может выращивать, сразу и южное волокно — хлопок, и северное волокно — леи. А страна, которая далеко простерлась и на юг и на север, может возделывать в своих пределах и то и другое. Значит, разнообразие природы облегчает развитие народного хозяйства и борьбу за экономическую независимость страны.

Чем разнообразнее страна, тем, при прочих равных условиях, в ней больше возможностей для географического разделения труда, когда районы развивают свое хозяйство так, чтобы работать не только для себя, но и друг для друга, для всей страны в целом. А чем шире географическое разделение труда, тем лучше для народного хозяйства. Маркс писал: «Не абсолютное плодородие почвы, а ее дифференцированность, разнообразие ее естественных продуктов составляет естественную основу общественного разделения труда; благодаря смене тех естественных условий, в которых приходится вести свое хозяйство человеку, это разнообразие способствует умножению его собственных потребностей, способностей, средств и способов труда».

Богатства природы, ее разнообразие, все эти «географические рекорды», ставящие наши леса, почвы, речную сеть на первое место в мире, существовали и раньше. И до революции наша страна была велика и разнообразна. Но у косных правителей царской России не было ни сил, ни желания с должным размахом бороться за покорение природы. Они не переставали пенять на «пустынность» и «однообразие» страны.

Лишь социалистическая революция дала верный ключ к нашим несметным природным богатствам.

И вот теперь советские люди, создавая новое общество, могут получить в пределах своей богатой и разнообразной Родины все, что им нужно.

Много выгод от разнообразия страны. Чернозем протягивается у нас такой длинной полосой — из Молдавии в Сибирь, что захватывает края с разным климатом, и в случае засухи или проливных дождей бывает затронута лишь часть нашей пшеничной житницы. Если заболевшему человеку нужно лечиться в определенном климате, он всегда найдет среди обилия курортов, разбросанных по лицу нашей страны, именно тот, который ему нужен. Кинорежиссеры могут, не выезжая из пределов Советского Союза, подобрать натуру для съемки любых фильмов…

Но вот что важно. Чем дальше вперед идет техника, тем производство больше усложняется. Оно требует сочетания самого различного сырья. Чтобы построить самолет и снарядить его в рейс, нужно иметь алюминий, сталь, хром, никель, медь, олово, ниобий, бериллий, магний, цинк, слюду, торий, бензин, масло, дерево, ткань, каучук, и это еще далеко не все. Тело автомобиля состоит из 65 химических элементов, образующих более 250 различных сочетаний. Комплексность пронизывает современную промышленность. Ясно — чем разнообразнее и богаче страна, тем ей легче комбинировать, сочетать разные виды производства.

Черная металлургия — основа промышленности. Но чтобы выплавить черный металл, нужно совместить кокс и железную руду. В Западной Европе государственная граница разделяет руду французской Лотарингии и коксующийся уголь германского Рура. Это создает почву для политических махинаций и постоянных конфликтов. А у нас в пределах одной Украины для черной металлургии есть и руда, и уголь, и марганец, и все остальные виды нужного сырья. Между тем Украина по территории всего лишь сороковая часть Советского Союза. Сколько же сочетаний возможно в пределах всех наших громадных пространств! Сколько возможностей для создания индустриальных баз по всей стране!

При социалистическом плановом хозяйстве производственное комбинирование не знает никаких общественных преград. Эта высшая организация промышленности находит благоприятное условие в обширности и разнообразии нашей страны. И масштабы производства, размеры предприятий у нас могут быть самыми крупными.

«Жили бы мы с вами, — говорил Киров, — на таком месте, как пустыня Сахара, господа империалисты чувствовали бы себя спокойнее. А мы живем и работаем по Марксу и Ленину на богатейшем куске земного шара, который располагает решительно всем».

Разнообразна природа нашей страны — разносторонен и всеобъемлющ труд народа.

Промышленной обработке подвергается самое разнообразное сырье. Вовлечены в производство почти все элементы периодической таблицы Менделеева. На советских электростанциях превращается в ток скрытая энергия угля — каменного и бурого, угольной пыли, мазута, торфа, горючих сланцев, природного газа, древесины; дает электрическую энергию и сила падения воды. А ныне нашему хозяйству стала служить и энергия атома. Мы выплавляем чугун и сталь, медь и никель, свинец и цинк, алюминий и магний, вольфрам и молибден, множество других важных металлов. Мы строим машины любой сложности — от землесоса, заменяющего труд 25 тысяч землекопов, до приборов более чувствительных, чем человеческий нерв.

Разнообразие климата и почв позволяет нам возделывать всевозможные культуры. На наших полях вызревают и влаголюбивый рис, и сухолюбивый сорго, и солнцелюбивый подсолнух, и холодостойкий ячмень, и теплолюбивый чай.

Наша земля широка, и способы ее обработки различны: в Белоруссии у нее отнимают влагу, в Узбекистане искусственно наделяют влагой; в нечерноземной полосе почву насыщают известью, а в солонцеватых полупустынях — гипсом; везде грядки насыпают, а в сухой земле у Аральского моря выкапывают; на севере поля очищают от леса, а в степях лес вдоль полей насаждают.

Мы приближаем границу овощеводства к берегам Северного Ледовитого океана и создаем очаги земледелия в песчаных пустынях — так, раздвигая пашню, мы в одно время решаем противоположные по характеру задачи: и «осеверяем» земледелие и «оюжняем» его.

Огромную протяженность нашей страны преодолевает разветвленнейшая транспортная сеть. В Комсомольск-на-Амуре мы едем, на Курилы плывем, в Хорог летим…

Велика и разнообразна Советская страна, богата и щедра ее природа. Однако это не значит, что в природе все для нас пригодно и все хорошо. Безводны земли еще не орошенных пустынь, мелки перекаты на многих реках, немало оврагов на черноземных полях, долог ледостав, велика площадь вечной мерзлоты, слишком уж обширны топкие болота.

Но советский народ, руководимый Коммунистической партией, ведет победоносную борьбу за исправление природы. Он возделывает новые земли, углубляет и поворачивает реки, уничтожает болота, улучшает почвы и даже поднимает властную руку на климат — смягчает суховеи, умеряет температуру, увлажняет воздух. Постигая законы природы, он подчиняет ее, обращает на благо человеку, заставляет служить коммунизму.

III

НОВЫЕ ЗЕМЛИ НА СТАРОЙ КАРТЕ

СЛАВА РУССКИХ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ

Мы всмотрелись в карту нашей страны, чтобы лучше понять ту природную среду, в которой живет и работает советский народ. И мы, может быть, не подумали при этом, что карта, отразившая природу нашей Родины, ее реки и горные хребты, сейчас не совсем такая, какой она была всего лишь треть века назад. Природа в общем та же, да отчет-то о ней был неполным. Лист карты пестрел пустотами, похожими на типографский брак. Только после работы советских ученых наша родная страна нанесена на карту целиком.

Есть у нас земли, которые всегда оставались в пределах страны и все же могут быть названы «новыми». Их впервые познали, изучили, освоили.

Новыми вершинами, новыми островами, новым начертанием рек на карте мы обязаны росту советской культуры.

Но было бы неправильно думать, что в прошлом Россия мало знала способных и смелых географов. Нет, русский народ и раньше рождал славных путешественников, мореходов, землеведов.

Русский пахарь изведал степь, охотник углубился в леса, рыбак познал морской берег. Эти знания обжитых мест запечатлевались в летописях, писцовых книгах, «чертежах».

Когда в шестнадцатом столетии русским открылась вся громадная, неведомая Сибирь, они за каких-нибудь полвека прошли ее насквозь до самой Аляски. Такой бросок через огромный континент — единственный пример во всей человеческой истории. Народ, прошедший из конца в конец шестую часть мира, — народ великих подвигов.

Вопреки путам самодержавия, вопреки противодействию недальновидных властей, русский народ вырастил умных и мужественных деятелей. Проявляя необычайную силу воли и ломая все препятствия, они пронесли передовую русскую культуру по просторам России до берегов Тихого океана и рубежей Центральной Азии.

В исследованиях своей земли русские люди показали размах небывалый. Вот тому пример: в середине восемнадцатого века Великая Северная экспедиция по замыслу Петра описала труднодоступные берега полярной Сибири всего за десять лет. На небольших деревянных судах, не только при свете дня, но и во мраке полярной ночи, в леденящей стуже наши люди проследили берег океана на протяжении многих тысяч километров — от Вайгача до Анадыря, — и карта Северной Азии приобрела те очертания, к которым теперь все привыкли. Память об этих героях русская Арктика запечатлела в именах мысов, бухт, кораблей: мыс Челюскин, море Лаптевых, ледокол «Малыгин»…

Великий Ломоносов, ушедший от своего времени на целую эпоху вперед, возвел изучение России на научные основы. Проницательно и мудро указал он на государственный смысл освоения Арктики и Северного морского пути.

Сын петровского солдата Степан Крашенинников, подобно Ломоносову, выдвинулся из народных глубин талантом и упорством. Ради науки он провел годы на Камчатском полуострове, и нужда, на которую начальство его обрекло, не помешала ему создать «Описание земли Камчатки», по богатству идей, совершенству метода и мастерству изложения превзошедшее все, что тогда было известно мировой географии.

Исследователь Дальнего Востока Геннадий Невельской первым вошел с моря в устье Амура и доказал, что Сахалин не полуостров, а остров. Неоценима заслуга этого ученого-героя, поднявшего русский флаг над пространствами Нижнего Приамурья, Сахалина и Приморья. Преданный идее, Невельской не отступил ни перед суровой природой, ни перед голодом зимовок, ни перед угрозами тяжкого наказания, которыми бюрократический Петербург пытался сдержать его пыл. Он смело действовал «вне повелений», и в итоге нашим стал край, где ныне крепнут советские твердыни — Владивосток, Хабаровск, Советская Гавань, Комсомольск.

Петр Петрович Семенов Тян-Шанский был руководителем Русского Географического общества, основоположником великой русской географической школы, оставившей позади все географические школы Запада. Эпоху блестящих экспедиций в пустыни и горы срединной Азии начал он своим знаменитым путешествием к ледникам Хан-Тенгри. Тогда, столетие назад, в глубинах Тянь-Шаня еще сохранялся патриархально-родовой быт, и Семенов был там первым посланцем русского народа. Он показал высокий образец всестороннего географического исследования, предмет которого — не только природа, но и жизнь людей.

Настойчиво и смело работали русские путешественники в Центральной Азии. На большом протяжении этот континентальный край примыкает к южным и восточным границам России, и все последнее столетие лился туда свет русской географической культуры. На смену смутным средневековым россказням о таинственном поднебесном Тибете, необъятной Монголии, безжизненной Гоби пришли точные знания, их внесли в мировую науку прежде всего русские географы.

Больше всех сделал Николай Михайлович Пржевальский, один из самых замечательных путешественников всех времен и народов. Неутомимо совершая экспедицию за экспедицией, он, говоря словами Семенова Тян-Шанского, «своим орлиным полетом рассекал самые неведомые части Азии». Проведя в пути почти 11 лет и пройдя свыше 30 тысяч километров, великий русский географ обновил ее карту.

Пржевальский открыл много новых горных хребтов и распутал строение гор Центральной Азии, опровергнув схему, предложенную Гумбольдтом. Он достиг в Тибете верховьев великих китайских рек Янцзыцзян и Хуанхэ, положил на карту озера Лобнор и Кукунор, нашел дикую лошадь и дикого верблюда, собрал и привез богатейшие ботанические и зоологические коллекции — до 35 тысяч образцов. Труднодостижимая, дотоле почти неизвестная середина самого большого из материков была впервые изучена, осмыслена и с блеском описана.

В Пржевальском слились лучшие черты русского человека — широкий размах и скромность, глубина чувства и ясность мысли, самозабвенное служение высокой цели и готовность во имя ее преодолеть любые преграды. Жажда познания, необычайная целеустремленность, всепобеждающее мужество, неистребимая любовь к активной, творческой жизни, преданность родине и стремление прославить ее — вот Пржевальский. Чехов говорил: «Таких людей, как Пржевальский, я люблю бесконечно…»

Рождая легенды, совершал свои мирные подвиги этот светлый человек и укреплял нашу давнюю дружбу с народами Китая, Кореи и Монголии.

Ученики Пржевальского продолжали его дело. Петр Козлов во главе экспедиционного каравана вдоль и поперек исходил середину Азии. Ему удалось найти мертвый город Хара-Хото, а в нем — библиотеку с двумя тысячами древних книг. Эту занесенную песками столицу народа си-ся местные жители оберегали от взоров европейцев, но наш путешественник ее отыскал.

Правители России боялись народа и, чтобы подорвать его веру в свои творческие силы, приучали к раболепию перед всем иностранным. И в географии предавали они наши интересы. Связанные с заграничным капиталом издатели, продавшиеся им журналисты молчали об успехах русских путешественников, но поднимали на щит иностранцев.

Рассказывали о работе Кука в высоких южных широтах и оставляли в тени явный пример нашего научного превосходства — открытие русской экспедицией Фаддея Беллинсгаузена и Михаила Лазарева материка Антарктиды. Писали об открывателе Индии Ваоко да Гаме — и забывали, что Афанасий Никитин проник в Индию на четверть столетия раньше. Считали, что Норденшельд первым из людей обогнул самый северный мыс Сибири, тогда как русские мореходы плавали в тех местах раньше на два с лишним века.

Царские власти были склонны оставлять в пренебрежении замыслы русских ученых. Петр Кропоткин силой научного прозрения предсказал Землю Франца Иосифа, но задуманная им экспедиция не была разрешена, и архипелаг открыли, и при том случайно, Пайер и Вейпрехт — австрийцы.

Труды самых знаменитых наших путешественников выходили редко, — даже книги Пржевальского, который был настоящим народным героем, до революции не переиздавались ни разу. А иные работы и вовсе не печатались. Да советской власти не увидело света полное описание путешествия на Тянь-Шань Семенова Тян-Шанского — гордость русской географической науки.

В основе работы русских географов всегда лежало необычайное обилие настойчиво собранных, тщательно проверенных, глубоко продуманных и обобщенных фактов — это придавало слову русского ученого убедительность и достоверность.

Русские географы-классики всегда думали об интересах родины, обращались в своих книгах к народу — и именно в этом устремлении находил силу и краски их язык, всегда яркий, а подчас подлинно художественный.

Глубокая человечность пронизывала всю работу передовых русских географов, как и всех деятелей передовой русской культуры. Они без предубеждения относились к другим народам и не делили людей на «низшие» и «высшие» расы.

Не зная национальной узости, русские географы Федор Литке, Юрий Лисянский, Александр Воейков, Николай Миклухо-Маклай и многие другие бескорыстно отдавали свои силы изучению всего земного шара. В оставленных ими описаниях мы видим тропические леса и ледяную Арктику, борьбу кораблей с океанскими штормами, преодоление мелей и рифов в неисследованных дотоле местах, а главное — постигаем благородные и отважные характеры…

При всем том, при всем таланте и благородстве русских географов, старая Россия была недостаточно исследована.

ДООТКРЫТИЕ СТРАНЫ

С доблестью, но и с тяжелым трудом русские люди закладывали основы научного познания родины — земли, милой сердцу.

Страна Дежнева и Хабарова, Семенова Тян-Шанского и Пржевальского была страной великих географических подвигов, и вместе с тем даже в самом первоначальном, поверхностном ее знании зияли провалы.

До самой Октябрьской революции карту далеких краев России испещряли «белые пятна» — знаки мест, где ни разу не был исследователь.

Географы вели научную работу на весьма скудные, неохотно отпускаемые средства. Путешественники смело проникали в неведомые края, но поле их деятельности было меньше, чем территория, ждавшая исследования. Ведь Россия по площади равна частям света, целым континентам: в ее пределах могут уместиться две Европы.

Хозяйственное освоение страны, а значит, и уточнение ее географической карты шли очень неровно. Рельсовые и речные пути вымывали богатства России изнутри, направляя их в промышленный Центр. Морские пути опутывали государство снаружи, вывозя его сырье за границу. Глубины страны, далекие от индустриальных очагов, от торговых путей, привлекали к себе меньше внимания. Они требовали слишком крупных затрат, не обещая завтра же вернуть их верным и обогащающим доходом.

Предприниматель остановился перед хаосом гор, перед простором пустынь, — вместе с ним приходилось останавливаться также и географу. В старой школе преподавали не «экономическую», а «коммерческую» географию.

Углы далекого Севера, глубины северо-восточной Сибири, Кара-Кумов, Тянь-Шаня, Памира были мало исследованы — они лежали в стороне от проторенных дорог, вдалеке от обжитых мест. В ста километрах от Тобольска, от Ташкента уже начинались «белые пятна».

Лишь при советской власти наш народ довел до конца дело открытия страны. Эпоха великого хозяйственного и культурного подъема стала вместе с тем эпохой завершающих географических открытий.

Страна быстро познавала самое себя, изучала площадку социалистической стройки. Из года в год с весны и до осени в далеких краях белели палатки, горели костры экспедиций. Географическая наука помогала распространению новых общественных отношений, новой культуры по всей стране.

Академия наук и другие научные учреждения провели множество экспедиций. Географ проник всюду.

Прежние экспедиции часто были делом решительных одиночек, счастливо отыскавших благотворителя, уважающего науку. Советские экспедиции — это сложные организации, создаваемые государством и изучающие страну шаг за шагом по единому плану.

А помимо экспедиции, в жизнь вошел и новый способ изучения страны — постоянные географические станции, «лаборатории природы».

Экспедиция не все может увидеть, изучить и объяснить. Не только потому, что во многих краях трудно путешествовать зимой и половину года природа остается скрытой, но и потому, что при маршрутном исследовании наблюдатель находится в одном месте сравнительно недолго. А многие процессы в жизни земли текут медленно. Долгое время, скажем, нужно следить за рекой, чтобы уловить изменение русла. Не сдвигаясь с места, легче вести подсчеты, чтобы явление природы выразить цифрой. К тому же для современных исследований нужны сложные, иногда громоздкие или очень хрупкие приборы, нелегко их возить с места на место.

Поэтому в помощь экспедиционному способу изучения природы у нас теперь введен еще стационарный.

Круглый год живут научные работники на таких географических станциях. Они следят за жизнью природы весной и осенью, летом и зимой. Ничто не ускользает от их взгляда: ни ход погоды, ни смена растительности, ни работа рек.

Эти станции — комплексные. Обычно они имеют дело не с каким-нибудь одним явлением, а с ландшафтом в целом, где все друг с другом связано и взаимно обусловлено.

До сих пор наиболее известны были полярные научные станции. Их у нас создано много. Но теперь появились научные станции и в других местах страны. Они уже есть под Москвой и в Хибинах, на берегу Черного моря и в горах Тянь-Шаня.

На Тянь-Шане, в 35 километрах к югу от озера Иссык-Куль, Институтом географии Академии наук основана высокогорная физико-географическая станция. Она заброшена на высоту трех тысяч метров над уровнем океана, в леса тянь-шаньской ели, туда, где из слияния ледниковых потоков рождается речка, текущая к озеру. Здесь построен дом в двенадцать комнат. В нем большие окна, обширные застекленные террасы. Чтобы соорудить это здание в необитаемой долине, бревна спускали с гор волоком на быках по крутым склонам, заваленным буреломом и камнями, кирпичи поднимали вьюком на лошадях по головоломным тропам.

Люди двенадцать месяцев в году изучают жизнь гор, следят, как движутся и тают ледники, как выветриваются горы, как сползают осыпи, как реки прокладывают себе путь по долинам.

Советское государство не жалеет средств на изучение страны. Одну за другой устраивает оно научные станции и экспедиции, богато оснащенные инструментами, приборами, всем необходимым.

В экспедиционный отряд теперь обычно входят не только топографы или геологи. В нем работают также почвоведы, гидрологи, биологи, экономисты, этнографы. Край познается всесторонне. Топографическая съемка — лишь основа для более подробных разносторонних исследований.

Географам дана новая техника. Песчаные Кара-Кумы они пересекают на автомобилях, карту бездорожной Чукотки снимают с самолета, по ледникам Новой Земли движутся на вездеходах. Это облегчило решение трудной задачи: дооткрывать пришлось самые отдаленные, едва проходимые места.

НА ЮГЕ

Далеко в глубине Азии, где окруженные просторами пустынь завязываются в могучий горный узел хребты Гиндукуша, Куэнь-Луня и Тянь-Шаня, громоздится Памир. Скалистые гребни уходят все выше и выше, за границу деревьев, за линию вечного снега. Между ними прогнулись безжизненные долины со слабым запахом высохшей, пыльной травы. Камни покрыты бурой коркой «пустынного загара». Снежные пики высятся в лучах ослепительного, обжигающего солнца.

Памир был краем света. Безлюдье. Полуразрушенный рабат на караванной тропе — каменная хижина с грудой сухого ячьего помета для костра. Редкая кочевая юрта. Жертвенные лоскутки от одежды суеверных путников — на ветру, у высшей точки перевала.

Вновь исследованные районы Памира.

В середине Памира, за обрывистыми стенами поднебесных хребтов, за ледяными барьерами глетчеров таилась неисследованная область. Через заоблачный рубеж, разделяющий Восточный и Западный Памир, через центр величайшего оледенения вели легендарные перевалы. Ходила молва о диком племени, убивавшем всякого, кто попадал туда из внешнего, уже «открытого» мира.

Так и лежало бы на карте, как бельмо, еще многие годы это «белое пятно», если б Средняя Азия не стала советской.

В первой пятилетке начался штурм неисследованного Памира. Этого требовала советская наука. К этому вел и расцвет хозяйства среднеазиатских республик.

В горах Средней Азии скапливается влага, приносимая западными ветрами. Там тают снежники и ледники, вода несется вниз, в оазисы, и поит поля хлопка. Чтобы двигать хлопковое хозяйство вперед, нужно знать законы таяния снега и льда, законы перемены погоды в горах.

Штурм длился год за годом. В Оше снаряжались караваны лошадей и верблюдов. С тюками экспедиционного груза они переваливали сначала Алайский, потом Заалайский хребты. Научные базы продвигались в долину реки Кызыл-Су, на берег озера Кара-Куль, к снежным полям хребта Академии. На возвышениях ставились триангуляционные знаки. Чертились карты, новые вершины и новые ледники получали имена.

Загорала и лупилась кожа, мерзли ноги на льду, тяжелый теодолит давил плечо.

Пересекли «белое пятно» во всех направлениях. Измерили величайший ледник Федченко — медленно ползущую широкую белую ленту с узкими черными кантами морен. Нашли таинственные перевалы Кашал-Аяк и Таыымас. Определили самую высокую вершину Советской страны — пик Сталина. И взошли на нее. Первым поднялся Евгений Аба-лаков.

Научное завоевание Памира было закреплено постройкой ледниковой обсерватории. Она сооружена у ледника Федченко на высоте 4 160 метров.

Эта обсерватория — как палец, уловивший биение пульса. Она следит за льдом и снегом, прислушивается к наполнению потоков, слагающих Аму-Дарью, самую многоводную реку Средней Азии.

Приземистый, обтекаемый, хорошо укрепленный дом не боится ветров, а ветры здесь, пожалуй, могут сбросить в пропасть человека. Дом построен в Ташкенте и сюда доставлен по частям через перевалы, броды и ледниковые трещины. Оборка шла при морозе в минус тридцать. В обсерватории — отдельные комнаты для каждого наблюдателя, общий зал, радиолаборатория, метеорологический и фотографический кабинеты, электрическая станция.

В одну из новогодних ночей Москва услышала по радио рассказ зимовщиков: «Нас пятеро. На леднике бушует метель, даже днем в двух метрах ничего не видно. Ветер так силен, что сбивает с ног. Стоят крепкие морозы. Но все это не отражается на нашей работе. Каждый занят своим делом. В свободное время читаем, книг у нас много. В, нашем металлическом домике уютно и тепло».

Это одно из самых высоких человеческих поселений в стране.

Сложный узел памирских хребтов теперь целиком распутан. Экспедициями послевоенных лет уточнены детали. Составлена полная и точная топографическая карта Памира.

К Памиру с северо-востока примыкает Тянь-Шань. Пучком высочайших хребтов протянулся он от Сыр-Дарьи до далекой Гоби.

Горные цепи Тянь-Шаня скреплены в гигантский узел ледяным массивом. Он возвышается за глубокой котловиной Иссык-Куля, за горбатыми сыртами, за бурным Сарыджасом. Путаница ледников, непроходимых ущелий и крутобоких вершин, засыпанных снегом чуть не до подножья. Там, в толпе гор, вздымается мраморный пик Хан-Тенгри, как острый сверкающий клин, вогнанный в небо.

Область подножий Хан-Тенгри площадью в сотни квадратных километров была не исследована. Белый снег лежал на горах, белая краска лежала на карте.

Ныне к пику Хан-Тенгри почти каждый год уходят экспедиции. Они минуют памятник у могилы Пржевальского на высоком берегу Иссык-Куля — бронзовую фигуру орла с оливковой ветвью над картой Азии; верхом на лошадях поднимаются к перевалам; движутся по высокогорьям-сыртам; переходят вброд стремительные реки, еле преодолевая напор воды, клокочущей у самого седла; разбивают лагерь в долине, где тает язык ледника Южный Иныльчек; ставят палатки в последнем лесочке из узких и густых тянь-шаньских елей. И вонзают, наконец, шипы своих «кошек» в покатый, скользкий лед.

Альпинисты провели вьючных лошадей по испещренному трещинами Южному Иныльчеку до самого Хан-Тенгри. В надувной резиновой лодке, а местами по отвесным скалам — вся тяжесть тела на пальцах рук — они одолели самое большое в нашей стране ледниковое озеро и проникли на «белое пятно» Северного, Иныльчека. Сняли на карту все извилины долин, ступеньки ледников, гребни хребтов. Поднялись и на вершину самого Хан-Тенгри. Раньше других туда взошла группа Михаила Погребецкого.

Карта массива Хан-Тенгри прежде и теперь.

Но на Хан-Тенгри поднялись, чтобы его развенчать. На юге, у самой китайской границы, в космах туч была угадана вершина еще более величественная.

Не один год к ней подбирались. Карабкались на ее обледенелые плечи. Засекали ее с окрестных вершин. Снимали на карту с самолета, поднявшись выше девяти тысяч метров, — едва заметной серебряной точкой плыл он в голубом небе над диким морем льда и камня, оставляя после себя белый след, сносимый ветром.

Новая вершина на полкилометра превышает Хан-Тенгри — 7 439 метров над уровнем океана. Она, а не Хан-Тенгри, — высшая точка всей этой горной страны, средоточие Тянь-Шаня, одна из величайших вершин мира.

Открытая в дни войны, вершина была названа пиком Победы.

Пик Победы возвышается всего лишь в 16 километрах от Хан-Тенгри, но его не замечали. Для наших экспедиций, шедших с севера, он был скрыт гребнями гор. Не рождалось сомнений, что исполинский, высоко парящий Хан-Тенгри — главная вершки а на Тянь-Шане.

Между тем с юга, с равнин Синьцзяня, где живут народы, давшие высочайшей вершине «Небесных гор» имя Хан-Тенгри, «Властелина Духов», виден не наш Хаи-Тенгри, а именно та вершина, что теперь называется пиком Победы.

Надо думать, что мы и жители Синьцзяня называли одинаково два разных пика.

НА СЕВЕРЕ

Северо-восточный угол Сибири был далек и трудно доступен. Заросшие тайгою горы и заболоченные долины преграждали путь в неисследованную область. Тысячи километров отделяли ее от крупных городов, и немногие добирались туда по большим и малым сибирским рекам, по едва проходимым вьючным тропам.

Район хребта Черского на старых и новых картах.

Географы плохо знали, как идут горы и реки внутри каменной дуги Верхоянского и Колымского хребтов. Они ограничились тем, что, по рассказам местных жителей, нанесли на карту голубые дорожки предполагаемых рек, коричневые линии вероятных гор. Этот непроверенный рисунок вошел в атласы мира.

Карта реки Колымы прежде и теперь.

Через топкие болота и таежные буреломы сюда в 1926 году впервые проникла советская экспедиция во главе с Сергеем Обручевым. Ею была открыта громадная горная страна — свыше 1 000 километров протяжением, в 300 километров шириной и до 3 000 метров высотой. На этой площади могли бы поместиться все хребты Кавказа.

Горы внутри большой дуги Верхоянского и Колымского хребтов идут вовсе не радиусами и не между верховьями рек, как говорили карты, а вдоль дуги, и реки Колыма и Индигирка режут их поперек узкими «долинами прорыва». Колымский хребет не встает между верховьями Колымы и Охотским побережьем резким барьером, как мыслилось раньше. Река Колыма проходит ближе к Охотскому морю, чем думали.

Карта края, по площади превышающего Германию, переделана заново. Новые горы названы «хребтом Черского» — в память об ученом Иване Черском, который был близок к их открытию. Сосланный царем в далекую Сибирь, Черский самоотверженно ее исследовал. Он и скончался там, на реке Колыме, во время путешествия, в лодке, на руках у жены.

Ныне на бывшем «белом пятне» много рудников и поселков. Эти места входят в Магаданскую область.

Не только Колыма, но и другие реки северо-востока Сибири были указаны на карте неправильно, иногда с отклонением более чем в 200 километров. Новые приборы для определения долготы позволили нанести на карту течение сибирских рек вполне точно.

Перечерчены сибирские изотермы — полюс зимнего холода сдвинут из Верхоянска к Оймякону, где морозы заходят за семьдесят градусов.

Карта Северной Земли прежде.

В послевоенные годы около Оймякона совершено новое открытие. Летом в верховьях Индигирки при жаркой безоблачной погоде реки вдруг вскипают бурным паводком. Он казался странным: причиной могло быть только внезапное таяние льда. Но думали, что из-за сухости климата большие ледники здесь невозможны.

Теперь в бассейне Индигирки найдено двести с лишним ледников. Их сняли на карту с самолета, а затем обследовали особой экспедицией.

Неожиданно открыто одно из самых больших оледенений наших гор: местами толщина льда достигает здесь четверти километра.

А попутно там же отмечена и самая высокая гора северо-восточной Сибири — более 3 000 метров над уровнем океана. Ее вершина похожа на острие карандаша.

Больше всего советские географы сделали в наименее доступной области — в Арктике. Они помогли проложить трассу Северного морского пути.

Осенью 1913 года суда гидрографической экспедиции Бориса Вилькицкого «Таймыр» и «Вайгач», пробиваясь сквозь льды севернее мыса Челюскин, вышли к неизвестной земле. На берегу, у хмурых гор, покрытых снегом, был поднят русский флаг. Но близкая полярная зима заставила экспедицию уйти. Успели снять лишь часть вновь открытого берега. Суша в этих местах, как и Земля Франца Иосифа, была предугадана Кропоткиным.

На картах Северного Ледовитого океана появились две извилистые линии — робкий пунктир неведомой земли. Неизвестно, что он обозначал — один большой остров или, быть может, архипелаг. Земля оставалась неизученной, хоть она и была услужливо названа именем царя.

В 1926 году новая территория была переименована в «Северную Землю», а в 1930 году советская экспедиция Георгия Ушакова дошла до загадочных берегов на ледоколе. На острове, названном Домашним, остались четыре зимовщика. Они разведали архипелаг площадью в 37 тысяч квадратных километров — крупнее Голландии. За два года экспедиция прошла на собаках семь тысяч километров — по снежным полям, по ледникам, сквозь полярные вьюги. Острова были полностью изучены и запечатлены на карте. Северная Земля — последний большой кусок суши, остававшийся неизвестным на нашей планете.

Немало других островов открыто в арктических морях: остров Сергея Кирова, острова Арктического института, острова «Известий ЦИК». Изменились очертания Новой Земли и Земли Франца Иосифа. Округлился контур острова Врангеля, а на самом острове гора Берри уступила первое место по высоте горе Советской.

Карта Северной Земли теперь.

Некоторые из географических открытий были примером научного предвидения. На картах Карского моря с 1924 года условным пунктиром отмечалась «Земля Визе». Советский ученый Владимир Визе открыл этот остров умозрительно, не выходя из кабинета, — подобно тому, как Адаме и Леверье умозрительно открыли планету Нептун. В 1914 году в Арктике вместе с судном «Св. Анна» погибла экспедиция Георгия Брусилова, но участник ее, штурман Валериан Альбанов, спас и доставил вахтенный журнал. По записям в этом журнале Визе изучил линию дрейфа зажатого льдом корабля и, заметив отклонение морского течения, заключил, что оно вызвано каким-то препятствием — большой отмелью, а может быть, островом. Экспедиция 1930 года доказала, что «Земля Визе» на самом деле существует. Визе, участник экспедиции, первым сошел с ледокола на предугаданный им остров. А иные предположения отвергнуты или пересмотрены. В начале девятнадцатого века промышленник Яков Санников видел землю на морском горизонте к северу от Новосибирских островов. «Землю Санникова» долгое время искали. Она дала повод академику Владимиру Афанасьевичу Обручеву написать научно-фантастический роман «Земля Санникова».

В недавние годы эти места были пересечены советскими судами, которые не обнаружили никаких островов. В 1944 году, по просьбе академика Обручева, туда были посланы самолеты. Но и они ничего не нашли. Не были найдены и другие такие же загадочные острова. Еще недавно господствовало мнение, что эти острова существовали, но со временем исчезли. Считалось, что они могли образоваться из неподвижного льда, впоследствии размытого: ведь исчез же не так давно в море Лаптевых небольшой остров Васильевский, за ним остров Семеновский.

Но теперь загадка «Земли Санникова» решена иначе. Советские летчики, обслуживающие своими ледовыми наблюдениями Северный морской путь, обнаружили в Полярном бассейне большие дрейфующие айсберги в виде пловучих островов. Это обломки мощных ледников Земли Франца Иосифа, Северной Земли и Канадского архипелага. Пловучие ледяные острова достигают размера в десятки и сотни квадратных километров. Толщина льда иногда составляет более ста метров. Холмообразная поверхность островов отдельными своими частями бывает поднята на 15–20 метров над обычными морскими льдами. Местами айсберги покрыты песком, глиной и валунами. Вот такой пловучий ледяной остров, издали имеющий вид суши, наверное, и был в свое время принят за «Землю Санникова».

Острова в Арктике, открытые и исследованные советскими учеными (черным залиты новые острова и уточненная береговая линия).

Много открытий сделали советские ученые в высоких широтах. Они расшифровали Центральную Арктику, стерли «белое пятно» посреди северного полушария.

Еще в 1937 году Валерий Чкалов и Михаил Громов на самолетах пересекли всю Арктику, пролетели над полюсом в Америку. А на самом полюсе в том году была создана научная станция.

Самолеты доставили на полюс, на «вершину мира», четырех зимовщиков — Ивана Папанина, Петра Ширшова, Евгения Федорова и Эрнста Кренкеля. Над белым ледяным полем заалел советский флаг.

Лагерь папанинцев расположился на льдине толщиною в три с лишним метра. Льдина быстро дрейфовала от полюса к Гренландскому морю. Там после шестидневного шторма она раскололась на куски. Но герои и на обломке льдины не прекращали работы, пока ледоколы «Таймыр» и «Мурман» не взяли их на борт.

Папанинцы пробыли на льдине 274 дня и проплыли вместе с нею около двух с половиной тысяч километров.

Раньше было известно лишь, что глубина у полюса не менее 2 742 метров — на этой глубине во время промера оборвался трос у Пири, достигшего полюса в 1909 году. Папанинцы впервые измерили здесь глубину океана: получилось 4 290 метров.

Уже Нансен знал, что в Северный Ледовитый океан проникает вода из Атлантики. Но он думал, что вся она у Шпицбергена поворачивает вправо и идет вдоль материкового берега. Папанинцы у самого полюса на глубине в несколько сот метров нашли теплую воду. Это значит, что под Северным полюсом проходит вода Мексиканского залива, нагретая горячим солнцем юга.

Многие считали, что средняя часть Арктики безжизненна. Но папанинцы увидели на полюсе жизнь. В воде, даже на глубине трех километров, они нашли рачков и водоросли. Вблизи полюса попадались чайки, нерпы и белые медведи с медвежатами.

Полагали, что у полюса постоянно держится высокое давление и что погода там поэтому мало изменчива. На самом же деле и над полюсом проходят сильные циклоны. В центре Арктики теплее, чем думали. Дело, однако, не только в географических открытиях. В подвиге папанинцев всему миру был показан образец большевистского стиля работы — размах, соединенный с деловитостью. Широкую и смелую идею наши полярники претворили в жизнь быстро, четко, спокойно, плодотворно. Всему миру было показано, как выросла у нас организационная культура.

Черта оптимизма отличала всю работу дрейфующей станции. Вопреки прежним мнениям обнаружилось, что на льду Центральной Арктики можно жить, что глубоко под льдами есть теплая вода, что полюс — не биологическая пустыня. Папанинцы доказали, что советский человек никогда не теряет бодрости и мужества. Он не предается панике перед лицом препятствий, а смело борется с ними и побеждает их. Коммунистическая партия вырастила людей отважных, стойких, знающих, безгранично преданных Родине.

Работу папанинцев продолжали седовцы. Осенью того же 1937 года, когда папанинская льдина уже переместилась к югу, в другом конце Арктики, у Новосибирских островов, ледокол «Седов» начал свой дрейф на север. Выбраться в порт на зимовку он не мог из-за поломки руля. На корабле, скованном льдами, захваченном их медленным движением, осталось пятнадцать полярников, включая капитана Константина Бадигина. И они превратили вынужденный дрейф в научный подвиг.

812 дней сжимали «Седова» ледяные тиски все это время изо дня в день его команда вела наблюдения.

Зигзагами дрейфуя вместе с ледяной пустыней, в которую он вмерз, «Седов» прошел менее чем в 400 километрах от полюса. Он достиг широты, куда до него не забирался ни один корабль — 86°40′. Снова пополнились наши знания о Центральной Арктике.

Полюс был разгадан. Но географический Полюс — это центр северного полушария, а не Полярного бассейна. Самую далекую от берегов, срединную Часть Северного Ледовитого океана тоже называли полюсом — Полюсом Недоступности.

В апреле 1941 года началось покорение и этого полюса. Переждав десятидневную пургу, советский летчик Иван Черепичный поднял, самолет с острова Врангеля и через семь часов полета достиг Полюса недоступности. На ломкую пленку полярного океана воздушный корабль опустил семь человек. А с ними — целый склад вещей: от глубоководной лебедки весом в десять пудов до патефона с пластинками. Было сравнительно тепло, немногим меньше минус двадцати. Исследователи провели полный цикл океанографических и географических работ: измерили глубину океана, скорость и направление течения и ветров, силу тяжести, исследовали планктон, взяли пробы воды на химический анализ.

Все это повторилось трижды; пробыв на льду дней пять, экспедиция возвращалась на остров Врангеля и опять улетала к Полюсу недоступности, на новую льдину. Иной раз, подыскивая подходящее гладкое поле, по два часа держались в воздухе. И в конце концов садились на лед, затянувший старое разводье.

Так возник новый тип полярной экспедиции, кочующей со льдины на льдину.

В послевоенное время советские полярники проделали в Арктике огромную комплексную исследовательскую работу. Они вели и продолжают вести гидрологические, метеорологические, магнитные наблюдения с ледоколов, с самолетов и на дрейфующих станциях, создаваемых на различное, иногда длительное время в Полярном бассейне, включая его центральную часть.

В 1950–1951 годах в Центральном Полярном бассейне к северу от острова Врангеля работала дрейфующая станция «Северный полюс-2» под руководством Михаила Сомова. Весной 1964 года в Арктике были организованы две дрейфующие станции: в районе полюса — «Северный полюс-3» под руководством Алексея Трешникова и к северу от острова Врангеля — «Северный полюс-4» под руководством Евгения Толстикова.

Станции эти имеют регулярную воздушную связь с материком. Каждая из станций оснащена автомобилем, трактором и вертолетом. Палатки научных работников отапливаются углем и газом.

Исследовательская работа облегчила хозяйственную деятельность на трассе Северного морского пути и вместе с тем принесла важные открытия.

Основательно изучены водные массы Северного Ледовитого океана, причем в планктоне обнаружен ряд ранее неизвестных организмов. Составлена карта глубин центральной части Полярного бассейна. Открыт и обследован мощный подводный хребет высотой в 2,5–3 километра, пересекающий Северный Ледовитый океан от Новосибирских островой через район полюса к Гренландии. Хребет этот назван именем Михаила Васильевича Ломоносова — основоположника арктической океанографии.

Хребет Ломоносова разделяет Северный Ледовитый океан на две части, имеющие свои особенности в составе растительного и животного мира и в системе течений. Эти течения придают ледяным островам — айсбергам, о которых выше говорилось, круговое движение; в восточной части — по часовой стрелке, в западной — против часовой стрелки, Иногда круговой дрейф льдины прерывается выносом ее в Атлантику.

Советские ученые провели в Арктике и другие исследовательские работы большого значения.

Недоступное становится доступным, неизвестное — известным.

* * *

За годы советской власти добавлено новое в познание каждого края нашей великой страны. Новый общественный строй обогатил географическую карту.

Самой высокой горой на Урале считалась гора Тельпос-Из. Теперь первенство перешло от нее к горе На́родной, возле которой — истоки Народы. Вопреки ожиданиям, на Уральском хребте обнаружены ледники, хотя и небольшие; их примерно сорок. На полуострове Таймыр найдены горы высотой более километра. Впервые открыто оледенение на Корякском хребте. Сдвинута граница между песчаными Кара-Кумами и глинистым Устюртом. Киргизский хребет в одном месте переместился к югу на 25 километров. Новые ледники найдены в Алтайских горах, — их там в пятнадцать раз больше, чем думали. Сарыкамышская впадина по глубине оттеснена с первого места на шестое; на первое место вышла впадина Карагие, у восточного берега Каспия. Даже на давно обжитой Русской равнине нашли новый кряж — длиною до 200 километров и высотой до 350 метров; это Ветреный Пояс к западу от реки Онеги. Совершены открытия в растительном и животном мире: например, в наших дальневосточных морях впервые пойманы светящиеся рыбы.

Совершены восхождения почти на все главные вершины. Пик Сталина, Хан-Тенгри, Белуху, Ключевскую сопку впервые взяли советские альпинисты.

Проверена высота многих гор с ревнивой точностью: отметка пика Ленина в Заалайском хребте — 7 134 метра, а не 7 127, как считали раньше; на Кавказе гора Шхара на 3 метра обогнала гору Дых-Тау; самая высокая вершина на юге Забайкалья не голец Сохондо, а гора Бурун-Шибертуй, она оказалась выше на 15 метров.

Впервые в стране обнаружены гейзеры. Их нашли на Камчатке, к югу от Кроноцкого озера. Через равные промежутки времени под землей возникает смутный гул; он быстро нарастает, и вдруг струя кипящей воды, окутанная клубами пара, с грохотом бьет из земных недр на десятки метров вверх.

Самые размеры планеты и ее форма определены нашими учеными по-новому. Земной шар чуть сплющен не только с полюсов, но и с боков, и самый выпуклый меридиан проходит через Гонолулу и Прагу, а самый сжатый — через Иркутск и Филадельфию. Точные измерения кривизны земной поверхности помогают географам чертить более правильные карты.

Успехи советской географической науки позволили создать большую и полную Государственную карту СССР. Ее масштаб 1: 1 000 000, на ней в миллион раз уменьшены все длины.

Карта в 54 квадратных метра выполнена в красках. На ста восьмидесяти ее листах отражена вся Советская страна — ее горы, реки и леса, города и селения.

Территория США почти в три раза меньше нашей, но она покрыта подобной «миллионной» картой всего лишь на треть. Американские империалисты предпочитают изучать чужие земли.

Работа над Государственной картой СССР шла в годы Великой Отечественной войны. Карта печаталась в Сибири. Сто ученых уверенно наносили на картографический лист очертания родной страны, когда воины защищали ее от врага.

В Советском Союзе нет больше не нанесенных на карту больших участков суши. Оставалась неисследованной середина Таймыра, но недавно снята на карту и она. Стерто последнее крупное «белое пятно».

Мы знаем свою страну много лучше, чем знали ее до Октября.

Но надо перечертить, исправить карту местности, карту наружного земного покрова.

Что скрыто под этой поверхностью и не видно простому, невооруженному глазу?

IV

НОВЫЕ БОГАТСТВА НЕДР

ПОДЗЕМНАЯ КАРТА

На карте СССР изображена уменьшенная в сотни тысяч или миллионы раз поверхность страны. Густотой желтовато-коричневой краски передана высотность местности. Зеленым цветом отмечены низменности. Бегут, извиваются линии-змейки — это реки. А вот синева озер… Мы видели, как за годы советской власти уточнена, обновлена эта карта — географическая карта нашей Родины.

Но есть еще и другая карта страны — геологическая. На ней отражено скрытое от наших глаз в толще земных недр. Радугой красок, набором значков она говорит о глубоких пластах, налегающих друг на друга, о минералах, таящихся под землей, о месторождениях полезных ископаемых, — в той мере, конечно, в какой все это познано.

А человек не может обойтись без минералов. Вглядимся в окружающий мир: в топке горит каменный уголь; автомобиль работает на бензине, который добыт из нефти; машины сделаны из металла, а металл — это руда, переплавленная с помощью угля; урожайность полей повышают минеральные удобрения. Чем большими запасами минерального сырья располагает страна, тем больше простора ее хозяйственному росту.

Приподнимем же верхний покров земли, заглянем внутрь.

Карта полезных ископаемых Советского Союза большая и сложная. Ее узоры и россыпь точек сначала кажутся беспорядочными и пугают своей Непонятностью. Почему Урал богат, а равнина Западной Сибири бедна, хоть они и рядом? Почему уголь, нефть и соль часто тяготеют к предгорьям? Почему свинец — обычный сосед цинка, а платина сопутствуем никелю? Почему простой камень для подмосковного шоссе нужно добывать не ближе чем на Украине или у Онежского озера?

Все это, однако, понятно. Законы природы с четкостью распределили атомы веществ в коре земного шара, подобно тому, как четко разместили их в клетках таблицы Менделеева.

Не до конца еще эта трудные законы разгаданы. Но уже и теперь они не только объясняют геологу, почему он сегодня нашел минерал в данном месте. Они учат, где найти его завтра.

Мысль возвращается далеко назад, уходит вглубь времен и вглубь земли.

Планета наша спокойна не была никогда, но с ритмом примерно в полтораста миллионов лет наступали эпохи особенно сильного горообразования. Могучее давление здесь и там поднимало землю, сминало ее и ломало. Местами — обычно в геосинклиналях — земные пласты разрывались, и из недр под страшным капором в жару тысячи и больше градусов поднималась, вскипала расплавленная магма. Она или прорывалась из своего очага наружу, чтобы огненными языками лавы хлынуть по земле, или останавливалась, не дойдя до поверхности, и там остывала. Остывая, она выделяла в первую очередь на глубине нескольких километров тяжелые, тугоплавкие металлы — платину, никель, хром, железо.

Ту рожденную магмой каменную массу, где смешались розовый или серый полевой шпат, прозрачный белый кварц и блестящая слюда, мы называем гранитом. Уже после, много миллионов лет спустя, выходит он наружу из-под размытых и снесенных верхних слоев земли, и человек тяжело поднимает его из скал, чтобы высечь колонны и сложить ступени дворцов. А тогда, при рождении, он был скрыт в земных недрах. Он превращался в зернистый твердый камень, источая пары, летучие газы и горячие водные растворы.

Жаркое дыхание раскаленного гранита рвалось вверх, внедрялось в земную кору по пустотам, разломам и трещинам и медленно застывало, кристаллизуясь теми сгустками металлов, которые открываются нам в горах ветвями рудных жил: триллион триллионов атомов На один кубический сантиметр кристалла.

Это выделение веществ шло по строгим законам. В нижних жилах, в трещинах соседних пород и самого гранита Появлялись титан и цирконий, выше — олово, вольфрам и драгоценные камни, далее скоплялось золото, потом медь, цинк, свинец, серебро. И ближе к поверхности земли, в более холодных слоях — сурьма, мышьяк и ртуть.

Ход оруденения зависел и от того, с какими породами соприкасались огненно-жидкая магма и ее выделения. На контакте с известняками часто появлялись, например, железные руды.

Все это, конечно, лишь общая схема, в природе она сильно осложнялась из-за различного строения земной коры от места к месту. И не только от этого. Сам очаг магмы со временем менялся, давал другие выделения, и они двигались по новым путям, по новым трещинам. Геологическая среда и течение геологической жизни меняли тот ход дела, который здесь очерчен кратко.

Но как бы ни рождались руды, время шло своим чередом, разрушая и сглаживая горы. Руды постепенно обнажались, выходили наружу — и выходили в определенном порядке, определенными группами.

В нашей стране есть горы молодые, только-только приоткрывшие свои недра; есть горы древние и все же высокие, потому что они вновь потянулись вверх в пору старости; и есть горы столь древние, что они уже перестали быть горами, превратившись в стертую, чуть холмистую равнину. Во всех этих горах что-то заложено ценное — и в молодых и в старых. Но все же, как правило, рудные богатства чаще открываются там, где горы старше, где больше глубина размыва, — если, конечно, там есть чему открыться.

Вулканы Курил и Камчатки родились недавно — Ключевской сопке всего лишь примерно 5 тысяч лет. Но и эти места не бесплодны: они дают нам серу. И на Карпатах мы найдем полезные нам руды. Однако все же не здесь, не в этих молодых горах, глубоко таящих свои недра, видим мы основные центры нашей горной промышленности.

Кавказские горы богаче, хотя их современный рельеф тоже сравнительно не стар. Мы не только пьем там теплую минеральную воду — след еще не уснувших вулканических сил, но еще и добываем в расколовшихся складках, в глубоко пропиленных реками ущельях цинк, свинец, медь, железо и редкие металлы.

История Кавказа уходит далеко назад — в разное время вырывалась там магма, разные породила она руды. Часто у месторождений возраст старше, чем у гор, где они скрыты: вырастая, горы подняли вместе с собой те пласты, которые раньше сложились на их месте. «Молодой» Кавказский хребет в своей осевой, самой высокогорной части сложен из древнейшего камня. Вот Терек «жилкой трепещет в дарьяльском виске»: его вода на наших глазах прогрызает гранит, которому много сот миллионов лет.

Богаты металлом и более старые, чем Кавказ, горы Восточной Сибири — те хребты, что заполнили восточно-сибирскую геосинклиналь и с востока прикрепились к Сибирской платформе. В них много олова и золота.

Но все же и не там лежат наши главные рудные сокровища. Чтобы их увидеть, нужно пойти к более древним горам.

Нужно вернуться к тем временам, когда заполнялась последними горами урало-сибирская геосинклиналь, когда Урал поднимался на восточном рубеже Русской платформы, когда горы Центрального Казахстана сбирались в те складки, от которых ныне остались лишь корни, когда бушевали вулканические силы на Тянь-Шане и Алтае. С этой-то более ранней порой горообразования, захватившей огромное пространство в середине страны и создавшей хребты, ныне успевшие обнажить свои недра, и связаны наши основные, наиболее известные рудные богатства.

Перед нами гигантский пояс месторождений — он идет с севера на юг вдоль Урала, потом поворачивает на юго-восток, захватывает развалины гор Казахской складчатой страны и северные дуги хребтов Средней Азии и уходит к Алтаю и дальше в Сибирь — это как раз тот самый древний горный пояс с «уральскими» чертами, о котором говорилось выше, когда шла речь о горах Советского Союза.

По всему поясу разбросаны месторождения руд. И почти всюду среди них можно найти много или мало железа, меди, цинка, свинца, золота, вольфрама — словом, всяких металлов.

Урал сильно срезан и многим богат. Там мы насчитаем более тысячи минералов, более ста полезных ископаемых. Но есть руды и камни, которые Уралу особенно присущи.

Посредине, чуть восточнее водораздельного хребта, тянется позвоночный столб Уральских гор — зеленокаменная полоса самых глубинных пород, вышедших наружу. Она подняла с собой знаменитую уральскую платину — металл, похожий на серебро, но вдвое более тяжелый, «серебрец» старых горщиков. А вместе с платиной поднялись ее химические родичи — никель и хром. Есть здесь и месторождения меди.

Восточнее, вдоль склона, протягивается полоса серых уральских гранитов — их останцы «елтыши» кое-где торчат среди тайги. Эти граниты принесли с меньших глубин золото и драгоценные камни. Самоцветы редкой красоты выкристаллизовались в жилах среди гранита, по пустотам-«занорышам». Фтор положил начало прозрачным фиолетовым и медово-желтым топазам, бор — разноцветным турмалинам, то черным, то красным, то зеленым. А там, где магма, вырвавшаяся из глубин, соприкасалась с древними известняками, образовались залежи богатых железных руд вроде Магнитной горы.

Если же мы сдвинемся от Урала к юго-востоку и перейдем к Казахской складчатой стране, то там зазвучат другие ноты. Голос меди слышит наше ухо в знакомых словах Джезказган, Коунрад, Бощекуль. Многим богат Центральный Казахстан, но медь в нем — главное.

Спустимся дальше на юг, к горам Тянь-Шаня, и встретим другое сочетание. Поверхностные руды сурьмы, ртути и мышьяка окажут нам о сравнительно недавних извержениях магмы, о молодых движениях земли, создавших высокие горы, а медь, цинк, свинец и редкие металлы — о тех более глубоких слоях, которые лежали здесь раньше и были подняты вверх.

Перейдем на восток к Алтаю, у него опять свое лицо. Много здесь мест, богатых металлами, но особенно известен Рудный Алтай. Магма вырвалась здесь по узкому и длинному разлому, идущему ныне по правобережью Иртыша, и породила богатейшие месторождения цинка и свинца.

А дальше к северо-востоку, в Средней Сибири, много и черных, и цветных, и редких металлов. В Горной Шории, например, мы найдем железо, рожденное излияниями магмы. Излияния заложили железо и на берегах Ангары, где на больших пространствах землю покрывают «траппы» — затвердевшая базальтовая магма.

Так от Урала через Среднюю Азию на Алтай и дальше к Сибирское платформе протягивается великий рудный пояс Советской страны. Горы этого пояса сильно размыты за сотни миллионов лет их жизни.

Но пояс богатых гор растянулся на тысячи километров — от города Серова на Урале через Фергану и Балхаш до Лениногорска на Алтае и дальше. На таком большом протяжении строение и срез гор не могут быть одинаковыми.

На разных участках единого пояса наружу выходят разные сочетания руд. Местами эти старые сглаженные горы были снова смяты и расколоты, одни глыбы поднялись, а другие опустились, и поэтому кое-где различные группы металлов налегают друг на друга, как бы нарушая порядок. Но зоркая мысль геолога улавливает новые, еще неизвестные закономерности и разгадывает эти смещения — правда, не без труда.

Есть в Советском Союзе еще более древние, совсем уже ветхие горы, — вернее, не горы, а их начисто состроганные корни. Это «щиты» — те места на холмистых равнинах, где подходит к поверхности кристаллическое тело древних платформ — Русской и Сибирской. Окаменевшая магма настолько здесь срезана, что из ценных минералов обнажились уже самые нижние, самые глубокие — например, никель Печенги и Норильска.

Но древние платформы не лежали неподвижно, а медленно колыхались и временами кое-где раскалывались, и тогда магма по глубоким разломам поднималась наверх. Ее окаменевшие вздутия мы видим на Кольском полуострове в Хибинских горах. После размыва они проступили наружу в виде округлых вершин.

Магма вынесла с собой соединения фосфора — и они лежат сейчас в Хибинах массой зеленоватых, крупичатых апатитов. Вместе с апатитами громоздится серый нефелин. Тут сложилось необычайное многообразие элементов — Хибины представлены в 58 клетках таблицы Менделеева.

И, конечно, во всех тех местах, где древние гранитные платформы выходят наружу — в Карелии, на юге Украины, в средней части Сибири, — обнажается ценный строительный камень: гранит, диабаз, диорит. Вот почему под Москвой не найдешь гранита, кроме гранитных валунов, принесенных ледником из Карелии.

В теле платформ заложено и другое сырье, более важное: не магматические, а осадочные железные руды. Было время, когда нашу планету, богатую железом, еще не одевал покров осадочных пород — слои глины, песка, известняков. Ливни изначальной пустыни хлестали оголенное тело земли, вода вымывала железо, несла его с поверхности и с глубин, откладывала по низинам, и время хоронило его там, давило, обжигало жаром магмы, пока не сложились те чистые руды, которые в огромной массе открыты в Кривом Роге, в районе Курской магнитной аномалии и в Средней Сибири — там, где ближе дорыться до гранитной плиты.

А чем же богаты те обширные пространства на равнинах, где до плиты не дорыться?

Равнины богаты по-своему и, пожалуй, немногим меньше, чем горы. Конечно, где взломана земная кора и пласты ее подняты, там легче найти минеральное сырье. Но горная промышленность может существовать и на плоскости.

На равнинах не так много мест, где древний кристаллический фундамент обнажен или скрыт лишь под тонким чехлом. Обычно морские и речные отложения уходят на большую глубину. Платформы медленно колыхались, прогибаясь и слегка вспучиваясь, и по ним перекатывались моря, то широко разливаясь, то стекая в океаны. И на дне морей слагались в толщи известняков скорлупки и мертвые тельца корненожек, полипов, морских лилий, водорослей.

Оставляя на черной доске обломки когда-то живых существ, мы со стуком пишем мелом в классах и аудиториях белые буквы и те думаем о том, сколько потребовалось времени, чтобы эти мельчайшие организмы сложили, как, например, под Харьковом, слои мела почти в полкилометра толщиной.

В каменоломнях мы вырезаем известняковые плиты и возводим из них здания — такой известняк возрастом в сотни миллионов лет и дал Москве имя белокаменной.

Мы украшаем наши города разноцветным известняком, сжатым в глубинах и опаленным горячим дыханием магмы, — известняк этот называется мрамором; Московский метрополитен являет его в полном блеске — красный, серый, желтый, белый, пестрый… Если вглядеться в отполированные стены станции «Красные ворота», можно отыскать следы ракушек.

Но на дне морей отлагалось не только то, что было рождено самим морем. Сюда же опускались и перемолотые временем горные вершины. Галькой, песком, глиной и растворами водные потоки сносили их вниз и расстилали по равнине или погружали на морское дно. В прогибах, заполненных морями, собиралось все, что вода слизывала и смывала с земли, и особенно много осадков накоплялось в тех морях, которые лежали в предгорных впадинах, ближе к окраинам платформ.

На равнинах с берегов рек, сегодняшних и бывших, берем мы глину для кирпича и посуды, сгребаем песок, чтобы превратить его в стекло. Но этого мало. Спустя многие века на дне высохших морей, в окаменелых пластах, мы находим и металлы, снесенные с гор, — в отложениях уже, а не в жилах. И в преображенном виде, потому что на них воздействовали морские микроорганизмы и иногда снизу их успевало коснуться подземное тепло.

Вот железо, вымытое из горных пород, скопилось буро-зелеными шариками на дне морского залива у южного края Русской плиты, пролежало там миллионы лет, частью вышло на поверхность и было найдено: это богатейшее месторождение железных руд около Керчи. Вот железо легло в середине Русской плиты на дно древних озер среди песков и глин: это менее богатые железорудные месторождения Тулы и Липецка.

Марганец, принесенный потоками, с помощью бактерий накопился в бухтах ныне уже не существующих морей и проявился черной рудой Чиатуры и Никополя.

Алюминий сносили воды, и в предгорьях Северного Урала возникла, скажем, «Красная Шапочка» — месторождение глиноподобного красноватого боксита.

На непроветренном дне морских заливов, куда не достигал кислород атмосферы, из несметных мириадов мельчайших организмов под большим давлением и при повышенной температуре время выжало маслянистую жидкость, и она пропитала земные слои. Это нефть, более молодая нефть Кавказских предгорий и более древняя нефть «Второго Баку», Ухты и Эмбы.

А вот как разместился уголь.

Сотни миллионов лет назад в теплом влажном климате сушу покрывали богатейшие леса. Тогда росли громадные чешуйчатые деревья, папоротники вытягивались на двадцать метров; птиц еще не было, но зато стрекозы в размахе крыльев достигали почти метра. Лес этот заливали моря, снова уходили, снова наступали, и под их наносами рождались слои угля. Они рождались, как говорил Ломоносов, «без вольного воздуха», «под тягостью кровли», «в жару земной утробы».

Если представить себе карту гор и морей того времени, сразу бросились бы в глаза гирлянды прибрежных бассейнов — чаще у края платформ, на месте предгорных прогибов — на месте Донецкого длинного и узкого желоба, в Подмосковной котловине, у склона Урала, на северной окраине Казахской складчатой страны, в вилке двух северных отрогов Алтая и Саян, на западной окраине Сибирской платформы… У всех этих бассейнов знакомые названия: Донецкий, Подмосковный, Печорский, Кизеловский, Карагандинский, Кузнецкий, Тунгусский.

В более позднее время появились месторождения Ткварчели, Челябинска, Ферганской долины, Черемхова, Буреинского бассейна, Сахалина и Сучана. Молодой этот уголь отложился не столько в морских заливах, сколько в озерах и болотах.

Скопление фосфора в морях дало начало залежам фосфоритов — например, в горах Кара-Тау на юге Казахстана и под Москвой около Егорьевска.

На месте предгорных морей и лагун обычно под новыми слоями нанесенной земли мы открываем пласты соли: калийной — в Соликамске, поваренной — в Донбассе, Илецкой защите, Усолье-Сибирском.

И в наши дни еще откладываются ценные ископаемые: торф в болотах, соль в озерах полосы пустынь, в Кара-Богаз-Голе, в заливах Аральского моря, в Сиваше.

Но тут законы усложняются, потому что, кроме горообразующих сил, все более властно поднимают голос и климат и своеобразие жизни водоемов и почв с их географической зональностью. Законы усложняются, но человек продолжает их разгадывать.

И перед нами ложится не немая уже, а осмысленная карта богатств родной земли.

ПОИСКИ

Карта подземных богатств нашей страны за годы советской власти так обновлена, что, в сущности, ее можно считать новой.

Что могло измениться в недрах меньше чем за полсотни лет? Прибавилось торфа в болотах; здесь просочились, там иссякли ключи; где-нибудь в пещере сосульки сталактита и сталагмита срослись в единую колонну.

Важнейшие разрабатываемые месторождения полезных ископаемых прежде и теперь.

На образование пластов угля или рудных жил потребны не десятки лет, а миллионы. Эти пласты и жилы с успехом могли быть обнаружены и в прошлом столетии. А сравните прежнюю и нынешнюю карты полезных ископаемых. Сколько новых открытий, сколько на карте новых знаков!

Полнота карты естественных ресурсов — вопрос не только природы, но и человеческой истории. Растущие цифры вскрытых запасов полезных ископаемых не только свидетельство о кладах земли, это мера культуры и энергии общества.

Богатая Россия была бедна знанием своих богатств. На рубеже двадцатого века во всей Сибири, например, работал только один государственный геолог. По дореволюционным подсчетам на долю России приходился лишь один процент мировых запасов железной руды, один процент фосфоритов, три процента угля. Залежи никеля, калия, бора, серы, бокситов вовсе не были известны. Геологическая съемка не затронула девять десятых страны. Под гигантским «белым пятном» геологической карты лежал целый неоткрытый материк.

Положил начало геологии в России все тот же Ломоносов — титан энергии и мысли. Прежним религиозным бредням о сотворении мира и неизменности земли он противопоставил науку о постоянных изменениях коры земного шара. На десятки лет опередил он геологическую науку Западной Европы.

Потом в России заблистали имена Александра Карпинского, Феодосия Чернышева, Евграфа Федорова, Владимира Вернадского, Александра Ферсмана…

Карпинский расшифровал далекое прошлое Русской плиты, на которой, как мы уже знаем, покоится главная, самая населенная часть нашей страны. Эта работа бросила Свет на всю мировую геологию. Чернышев прославился исследованием недр Урала и Севера. Федоров создал современную кристаллографию — науку о кристаллах. Вернадский и Ферсман стали творцами геохимии — новой науки, изучающей распространение химических элементов в коре земного шара.

Горько сознавать, что страна великанов геологической науки, страна проницательных уральских и алтайских рудознатцев в мировой таблице полезных ископаемых была отмечена петитом.

Сказывалась вековая отсталость. Не умели, не были способны преодолеть ее правители старой России. Распахнув двери перед иностранным капиталом, они лишь прочнее закрепили за Россией ее место отсталой и зависимой страны.

Много сырья для заводов и фабрик шло из-за границы.

В стране, богатой углем, своего угля не хватало. Заводы Петербурга получали его из-за моря — из Англии.

Не хватало фосфатов — их везли из Марокко.

Не хватало калия — его закупали в Германии.

Не хватало сырья для азотных удобрений — ввозили чилийскую селитру.

Да что промышленное сырье! Простой камень для стройки, и тот российские предприниматели умудрялись привозить из чужих стран, расплачиваясь золотом. Фасады на Невском в Петербурге облицовывали песчаником с Рейна. Театральную площадь в Москве мостили брусчаткой из Швеции. Даже нефть иногда ввозили, даже соль.

Наруку это было дельцам, закабалявшим Россию: бедность страны минеральным сырьем ограждала от конкуренции, приносила большие барыши.

Давно ходила молва о залежах угля на европейском севере. Свой уголь был бы кладом для промышленности Петербурга. Но вместо того чтобы его искать, купцы заключали сделки с кардифскими углепромышленниками.

Слышно было о сере, залегающей в песках Кара-Кумов. Но вместо того чтобы отправить туда геологическую экспедицию, посылали заказы в Италию.

Да и разведанные минеральные богатства у слабосильной российской буржуазии уплывали из рук. В рудных сокровищах Алтая и Казахстана рылись английские капиталисты, уголь Донбасса расхищали капиталисты французские и бельгийские. Нефтью Баку, железной рудой Кривого Рога, марганцем Чиатуры тоже обогащались иностранцы.

После Великой Октябрьской социалистической революции земля и ее недра стали собственностью трудового народа. Народ познал свои владения и обратил их к делу.

Началась социалистическая индустриализация, и она потребовала пересмотра карты природных богатств.

Новая промышленность должна была в пределах страны получить сырье, которого недоставало раньше. И она это сырье получила.

Промышленность потребовала не только больших масс сырья, но и определенного их расположения, потому что не случайно она размещалась, а по определенному замыслу. В краткий срок были расширены уже известные месторождения полезных ископаемых и в нужных местах открыты десятки, сотни новых.

Разнообразнейшие новые заводы строились на советской земле, и геологическая разведка готовила для них все необходимое — от угля и железной руды до редчайших элементов; о которых заводчики царской России лишь читали в заграничных прейскурантах, а то и вовсе не слыхивали.

Немало заводов вырастало на редко населенной и слабо изученной окраине, и цепкое бездорожье мешало подводить под них минеральную опору. Нужно было прокладывать новые дороги, чтобы в горную долину, в таежное урочище, в болотистую тундру привезти громоздкие буровые станки и тяжелые обсадные трубы. Дороги эти зачастую шли первопутьем на сотни километров.

А многие заводы вырастали в старых, уже обжитых местах. Чтобы не возить к ним сырье издалека, сплошь и рядом требовалось во что бы то ни стало «вытащить его из-под земли» — там, где, казалось, все уже давно изучено, выработано.

Но за советских геологов была сама жизнь — кипучая, полнокровная советская жизнь. Она несла их на гребне крутой и сильной волны.

Не мешали кризисы, которые лихорадят хозяйство капиталистических стран. Не мешала конкуренция, разъединяющая усилия людей. Все отрасли хозяйства, а значит и геологическая разведка, развиваются у нас планомерно, в интересах трудового народа. В руках Советского государства сосредоточены огромные средства, которые всегда можно направить туда, куда требуется. Это и позволило вести работу широчайшим фронтом, с небывалым размахом.

За советских геологов была и сама природа, неприступная для слабых и отзывчивая для смелых, скупая для равнодушных и щедрая для пытливых, для настойчивых.

Нигде нет такого обилия природных богатств, как у нас. Мы уже видели — нет в мире страны с более разнообразной геологией. Древняя толща Русской и Сибирской платформ, обнаженные недра Урала и Казахстана, великая цепь гор, идущая от Карпат через Крым, Кавказ и Среднюю Азию в Сибирь, — они включают в набор горных пород минералы самого разного строения, самого разного возраста. Могучие силы природы не только разметали по лицу шестой части мира хребты и нагорья, высокие плато и низменные равнины, но и насытили их ценнейшим рудным и нерудным сырьем.

Народ по праву хозяина страны смелым, широким движением стал осваивать, обживать свои владения. Тысячи советских людей — геологи, шахтеры, инженеры, дорожники — по зову Коммунистической партии вышли познавать и завоевывать подземные богатства.

Мешала отсталость техники. Требовались тысячи знающих инженеров-геологов: сначала их было совсем мало. И это, может быть, самое трудное — надо было разбить старые догмы, сломить рутину, рожденную невежеством царских чиновников, злым умыслом тайных врагов.

Еще не были раскрыты многие из тех, кто тянул нашу страну вспять, кто хотел помешать росту новой, социалистической жизни. Вредители повторяли доводы наезжавших в царскую Россию «специалистов», полуисследователей-полудельцов, не то ученых, не то шпионов: «в Туркестане не может быть меди…», «в недрах России нет олова…», «искать нефть на Русской равнине бессмысленно…», «на молодом Кавказе редкие металлы не вскрыты…», «на старом Урале редкие металлы уже смыты…»

Партия сломила сопротивление врагов, развеяла их вредоносные теории.

Вырастали новые люди. Опрокидывались старые схемы. Появлялась новая техника. Фронт изыскателей, «разведчиков пятилетки», все ширился, набирал силы, ускорял продвижение.

В поле ныне работают тысячи опытных геологов советской, нашей школы. Партия воспитала их, указала им путь.

Заметим: множество ценных открытий совершили у нас люди из народа. Колхозники, охотники, школьники наводят геолога на признаки полезных ископаемых, и геолог открывает новые месторождения. На далеком Севере, за Полярным кругом, охотник коми Виктор Попов натолкнулся на приметы угольных залежей и, верный долгу, дал о том знать в Москву. Вскоре Советская страна обогатилась новым угольным бассейном. Правительство наградило первооткрывателя орденом Ленина.

В нашей стране инициативу поддерживают и не забывают. В горах Сибири ценное месторождение помог открыть шорец Шерегешев. И месторождение стали называть его именем: Шерегешевское. В этой, казалось бы, незаметной черте отразилось великое: помыслы народа направлены на усиление могущества Родины, и Родина ценит людей по их патриотическим делам.

Уже не только молотком да горным компасом вооружены советские геологи. Буровые станки вонзают свое стальное жало вглубь земной коры. Сейсмографы улавливают отклонения волн в геологических пластах при искусственных землетрясениях — взрывах. Электроаппараты очерчивают контуры месторождений с помощью тока. Точные маятники, частотой колебаний измеряя силу тяжести, прощупывают землю. Чуткие приборы находят залежи нефти по едва уловимым выходам газа. Аэромагнитометры смотрят сквозь землю из поднебесья.

Быстро тает «белое пятно» геологической карты. До Октября была снята лишь 1/10 страны. В 1945 году эта доля достигла 3/4. А сейчас геологической съемкой охвачена почти вся страна.

На геологическую карту впервые снята площадь, более чем вдвое превышающая территорию США. И эта съемка несравнимо совершеннее дореволюционной.

Уже не опутано сознание геологов прежними предельческими «теориями»: в основе разведки лежат иные идеи, подлинно научные и вместе с тем смелые, не сужающие кругозор исследователя, а необъятно его расширяющие. Многие открытия в СССР были нашими учеными заранее теоретически предсказаны. Губкин предугадал нефтяные богатства «Второго Баку», Смирнов наметил пояс олова в Восточной Сибири, Степанов сначала мысленно, а затем и на деле раздвинул границы Донбасса.

С невиданным миру размахом, целеустремленно и планомерно познаются недра Советской страны.

Что же в них найдено?

НАХОДКИ

Коммунисты Ленинграда, возглавленные Сергеем Мироновичем Кировым, взялись за освоение Кольского Севера. Дело началось с геологической разведки. За Полярный круг отправились советские геологи, руководимые академиком Ферсманом, и совершили там великое открытие.

В ядрах непрорвавшихся хибинских вулканов были найдены неисчислимые залежи зеленоватого рассыпчатого камня — апатита, в котором много окиси фосфора. Из апатита с помощью серной кислоты изготовляют суперфосфат для полей. Идет апатит и на другие нужды.

Россия привозила фосфаты из Северной Африки. Золото уходило за границу, обогащало иностранцев. Покупать заморские удобрения было по средствам лишь помещикам и кулакам.

Не легко дался нам собственный фосфор. Природа Кольского полуострова сурова. Лысые, лобастые горы над топкими болотами и взъерошенной тайгой. Сырое короткое лето. Долгая морозная зима с темнотой полярной ночи, с ураганами, с непроходимыми снежными завалами в ущельях. Не было ни дорог, ни селений, ни топографических карт.

Наши люди на пути к цели побороли все препятствия. Билось полотнище палатки, стучала сталь о камень, отмеряла температуру ртуть, щелкали затворы фотографических аппаратов, брались шурфы, чертились горизонтали на маршрутных картах. Люди взбирались на кручи, преодолевали перевалы, спускались по веревкам с обрывов. За годы работы на Кольском полуострове советские геологи вынесли с Хибинских гор на своих плечах для лабораторных исследований ни много, ни мало пять тонн камней.

Вместе с горами апатита в Хибинах найдены неиссякаемые залежи нефелина, — он вкраплен в апатитовую руду серыми прожилками и пятнами. Это сырье для алюминия, стекла, эмали, красок. Много в Кольском Заполярье и других ценнейших минералов.

Открытие хибинских богатств было событием мирового масштаба.

А скоро вырос еще новый массив фосфора — в другом конце страны, в горах Кара-Тау, на юге Казахстана. Найдены «Вторые Хибины» — залежи фосфоритов необычайной мощности. Сейчас там уже построен крупный комбинат.

Апатиты Хибин, фосфориты Кара-Тау, фосфорное сырье других месторождений — все это пошло на заводы. Большинство их построено заново.

Мы не только обходимся теперь собственным фосфором, а и вывозим его за границу.

И калийные удобрения Россия привозила извне — из Германии. А калия у нас в несколько раз больше, чем во всех других странах, вместе взятых.

Соликамское месторождение розовато-белого минерала, содержащего калий, — по мощности единственное среди месторождений всех стран. И наш калийный рудник там — крупнейший в мире.

Еще до революции заметили, что в Соликамске на Северном Урале есть соль с красноватым оттенком. Техник Рязанцев добыл образцы, и академик Курнаков подтвердил: это калийная соль. Но дело с русским калием не сдвинулось с места. Оно погрязло в канцеляриях.

А немцы-химики с ученым видом все твердили, что если и залегает в Соликамске калий, то в ничтожных количествах, в таких ничтожных, что о нем нечего и думать.

Советским геологам пришлось открывать Соликамский калий заново. Его разведали в 1925 году.

О печорских углях сто лет ходили слухи. Но тундра, морозы, пустынность были непреодолимой преградой.

Когда в Москве узнали от охотника Попова, что он встретил на притоках Печоры признаки хорошего угля, туда были посланы геологи во главе с профессором Александром Черновым. В накомарниках, в сапогах выше колен они проникали вглубь тундры по рекам на «шняках» — то отталкивались шестом, то тащили лодку бечевой. Они двигались не только по рекам летом, но и на санях зимой, когда жестокая пурга слепит глаза и сбивает с ног, когда северные олени ложатся и зарываются в снег.

В итоге были открыты громадные залежи угля, годного и на кокс и для топок.

Но, может быть, успехи советской геологии виднее всего там, где разведчики шли по следам своих дореволюционных предшественников, где все уже казалось изученным. Глаз геолога открывал новые залежи угля иногда в самых заселенных, давно известных местах.

Разбуренный, обжитый, оплетенный дорогами Донецкий бассейн, наша первая угольная база, представлялся полностью исследованным. И все же советские геологи его разведанные запасы сильно увеличили.

За счет глубоких угленосных слоев они расширяют границы Большого Донбасса на север к Воронежу, на запад к Днепру, на восток к Волге и на юг к Дону и Сальским степям. Среди пшеничных полей их взору рисуются копры угольных шахт.

Запасы Донбасса увеличились сильно, а запасы Кузбасса — еще сильней: в десятки раз. Подсчитано — если из всего кузнецкого угля сложить гору, то она будет почти вдвое выше Казбека. Кузнецкий бассейн усилиями советских геологов, особенно Василия Яворского, стал самым крупным в стране — не считая Тунгусского бассейна, еще слабо изученного. Спрашивается: когда же открыта наша вторая угольная база — до Октября или в наши, советские дни?

И Караганда по сути дела впервые разведана только в советское время.

Сто с небольшим лет назад пастух-казах нашел в пустынной полынной степи горючие черные камни: сурок выбросил их с землей из норки. Хозяин-бай продал всю эту местность — десять верст на десять верст — за 250 рублей купцу из Петропавловска. Потом она попала к французам, от французов — к англичанам. В маленьких шахтенках, а чаще просто в наскоро вырытых ямах добывали уголь и на верблюдах отвозили на небольшой Спасский завод для медеплавильных печей.

Советские геологи, и прежде всего Александр Гапеев, разведали на месте этих ям крупнейшие залежи угля. Тут нашлись пласты мощностью в двадцать с лишним метров.

Это и есть Караганда, наша третья угольная база.

Выходит, что даже давно всем известные Донбасс, Кузбасс и Караганда, основные угольные бассейны Советского Союза, или получили новую сценку, или почти заново открыты.

ПО СТАРЫМ СЛЕДАМ

Наука социализма прокладывает широкую дорогу там, где прежде вились тропы, проторенные народом с мучительным трудом.

Тяжело жил казахский народ под владычеством царя и ханов. И, как всякий народ, в песнях воплощал свою мечту о лучшей жизни. Казахский эпос донес до нас древнее предание: любимая девушка, образ счастья, ускользает из рук, превращается в златорогую серну, мчится и исчезает в скале… Счастье нужно достать из скалы, из камня. Песня говорила: будущее Казахстана — в его недрах.

В тех местах тектонические силы давно взломали и смяли земною кору. Она вздыбилась высокими горными складками, будто рубцы легли на лицо страны. Разломились пласты земли, и под огромным напором хлынули из глубин расплавленные кипящие массы, то внедряясь в кору, то выливаясь наружу и выделяя металлы.

Проходили сотни миллионов лет, землю Казахстана покрывали моря. Они оставляли после себя залежи солей. Отлагались все новые и новые пласты каменного угля и нефти. Вода и солнце, мороз и ветер мало-помалу разрушили высокие горы, сгладили их, превратили в холмистую равнину. Только в более позднее время земля вновь пришла в движение: на юго-востоке поднялись современные горы Алтая и Тянь-Шаня.

Стесав землю, время обнажило скрытые в ее недрах залежи руд. Они как бы поднялись к земной поверхности.

Не перечислить всех ценных минералов Казахстана. Здесь есть киноварь, дающая ртуть — самую тяжелую из жидкостей; есть литий — самый легкий из металлов; есть тальк — самая мягкая из горных, пород; есть корунд — самый твердый из минералов, не считая алмаза… По насыщенности недр полезными ископаемыми Казахстан может поспорить с Уралом.

На просторах нынешнего Казахстана еще в бронзовом веке народный труд начал вгрызаться в неподатливую каменистую землю. Кайлом высекали руду меди и олова, плавили ее на кострах, по крупице собирали металл для ножей, для наконечников стрел, для украшений. Бронза расходилась отсюда чуть ли не по всему тогдашнему миру. Сюда устремлялись за ней из дальних стран: о том говорят найденные в Северном Казахстане египетские бусы.

Все это давно миновало. Развеялось и исчезло мастерство древних кузнецов. В годы соединения с Россией Казахстан был отсталой страной.

До революции в Казахстане ничтожно мало добывалось меди, не было ни одного промышленного месторождения олова.

Разведанные запасы меди во всей царской России уступали по величине годовой выплавке меди в США. Запасы олова исчислялись цифрой двухнедельной его добычи в Малайе.

Потом все изменилось. В Советском Союзе были открыты большие месторождения меди и олова. Олово найдено в Казахстане, в Забайкалье и на далеком северо-востоке, где его отыскали экспедиции, продвигавшиеся на самолетах, на собаках, на оленях. Меди всего больше открыто в Казахстане.

На пустынном берегу Балхаша обнаружено богатое месторождение медной руды — Коунрад. На небольшом участке — меньше квадратного километра — сосредоточено много металла.

В самой сердцевине Казахстана, недалеко от гор Улу-Тау, разведано удобное для разработки месторождение меди — Джезказган. Руда здесь лежит неглубоко, коренные породы устойчивы, приток подземных вод ничтожен. По запасам это месторождение — одно из самых крупных в стране.

Работу советских геологов направляли современные идеи геологической науки. Ученым помогали новейшие методы геофизической разведки. Но кое-где на руду указали и заросшие травой отвалы древних, давно забытых «чудских» разработок.

А иногда на мысль наводила частица «кан» в названии селения, урочища, долины, она напоминала, что когда-то в этих местах был рудник. Слово Джезказган переводят: «место, где копали медь». Подсчитано, что древние рудокопы добыли там более миллиона тонн руды и породы. И геологи, работая в казахской степи, не забывают прислушиваться к звучанию местных географических названий. Это «кан» привлекло к себе и в киргизском Хайдаркане: там были найдены следы разработок, копоть в пещерах от кустарных тиглей и залежи ртути.

СИЛА МАГНИТА

Задолго до революции было замечено, что в курских степях компас шалит. Его стрелка не смотрит прямо с юга на север, а отклоняется: в разных местах в разную сторону и с разной силой.

Отмечая эти магнитные склонения, московский геофизик Эрнест Лейст вычертил фигуру магнита, простертого под поверхностью земли. Для этого он сделал в степи за несколько лет более четырех тысяч измерений. Магнит мог быть только железорудным телом исполинских размеров. Местами сила притяжения в три-четыре раза превышала силу северного магнитного полюса.

Курские помещики, мечтая о барышах, отвели было средства на буровые работы. Буренье началось. Чем глубже опускался стальной бур, тем сильнее намагничивался.

Но до руды не добрались. Разведка затянулась, богатства сами собой в руки не дались, и помещики, привыкшие к даровщине, перестали давать деньги.

Карты магнитного поля попали в руки иностранцев. В годы гражданской войны один немецкий делец предложил их Советскому правительству за 8 миллионов рублей золотом. Ему отказали.

Искать курское железо Ленин послал экспедицию во главе со знаменитым геологом Губкиным. И сказал: «Дело это надо вести сугубо энергично».

Разведку начали под огнем: тогда в курских степях шли бои с белогвардейцами.

Поле научных работ было полем сражений.

Дельцы в Берлине посмеивались: «Русские собираются искать железо под Курском. Это все равно, что заложить буровые скважины на Унтер ден Линден».

Советским геологам пришлось начать работу без всяких чертежей. Заново измеряли магнитные склонения, заново вычерчивали рудное тело.

Заложили, наконец, первую скважину. Прошли сквозь пласты, обильные подземной водой. Иступляя стальные долотья, пробились сквозь твердый каменный свод. Бур так намагничивался, что уже мог держать на себе двухпудовую гирю.

Прошли толщу осадочных пород и достигли древнейших руд в кристаллическом теле Русской платформы. В апреле 1923 года на глубине в 162 метра были встречены кварциты, содержащие магнитный железняк.

Железа в рудах и кварцитах Курской магнитной аномалии найдено не меньше, чем его числят во всех остальных месторождениях земного шара, вместе взятых.

Это значит — мировые запасы железа, по меньшей мере, удвоились.

* * *

Так боролись советские люди за обогащение своей социалистической Родины. Проявляли геологическую карту, как проявляют трудный негатив. Совершали открытия, менявшие мировую географию минерального сырья. И в конце концов поставили нашу страну по богатствам недр на первое место среди всех стран земного шара.

У нас не было многого, теперь у нас есть все необходимое для строительства коммунизма, для защиты Отечества.

Богатства наших недр неисчислимы, и это естественно: ведь сама наша страна необозрима. И богатства эти, как ни в какой другой стране, разнообразны. Понятно и это: за миллионы лет геологическая история по-разному текла в разных местах необъятной нашей Родины и по-разному овеществилась в минералах.

Прочностью металла, жаром угля и нефти, плодоносящей силой фосфора и калия, красотою мрамора вливаются недра в поток богатств, направленных на служение нашему великому делу.

Много руд. По запасам железной руды недра Советского Союза занимают первое место в мире. Мало сказать первое — исключительное место: железной руды у нас не меньше, чем во всех других странах, вместе взятых. Нигде нет столько марганца, хрома, ванадия. По богатству никелем СССР стоит на втором месте в мире. Велики у нас залежи меди, цинка, свинца, редких металлов. Немало найдено бокситов.

Много топлива в недрах. В Советском Союзе — больше половины всей нефти, разлитой в недрах земли; по нефтяным богатствам мы стоим на первом месте в мире, как и по запасам природного горючего газа. По общим запасам угля за нашей страной — второе место после США, но если отбросить посредственный уголь и считать только высококалорийный, то и по углю за нами будет первое место. А торфа у нас две трети мировых запасов.

Много в недрах химического сырья. Апатиты Хибин и фосфориты Кара-Тау ставят нас впереди всех стран по запасам фосфора. Впереди всех стран стоим мы и по запасам калия: его у нас в несколько раз больше, чем во всем остальном мире. Залежи поваренной соли неисчерпаемы. Одного соляного озера Баскунчак нам могло бы хватить на полтысячи лет.

Природные богатства дореволюционной России тоже были обильны. Но при тогдашних общественных порядках они не были освоены, не были даже достаточно изучены, часто о них попросту не знали.

В России перед революцией добывалось всего лишь 30 химических элементов, а в СССР накануне войны в ходу было уже 80 с лишним элементов.

Минеральный мир у нас не только раскрывается и познается, — он вовлекается в производство, становится достоянием промышленности.

* * *

Советский Союз стал богат минералами. Но это не значит, что наши геологи уже решили все задачи. Впереди еще много работы.

Мы продолжаем испытывать недостаток в некоторых видах сырья. Сырье это нужно разведать в достаточном количестве.

Залежи минерального сырья у нас велики, но подготовлены для разработки они далеко не везде. Мало открыть месторождение, его надо изучить. Надо знать, где и какой глубины строить шахты. Надо быть уверенным, что на месте рудника угольные пласты или рудные жилы достаточно мощны. Подготовка месторождения к разработке иной разберет не меньше времени, чем его открытие.

Отличное сырье может лежать не там, где оно всего нужнее. Промышленные центры зачастую получают топливо издалека, а в неосвоенных местах оно остается нетронутым. Надо не просто отыскивать сырье — его надо искать по возможности там, где в нем наибольшая нужда.

Жизнь страны ставит перед геологами все новые задачи. И наши геологи стараются итти в ногу с жизнью.

Стране нужна железная руда на северо-западе и в Сибири, нужны новые месторождения марганца на Урале и за Уралом, нужны новые залежи коксующегося угля в Кузбассе, нужна нефть по обе стороны Волги, нужны месторождения нового топлива — газа, нужно многое другое.

Геологи отвечают на эти запросы: вот руда карело-финской земли, Кустаная и новых районов Сибири, вот Томь-Усинское и Тушталепское месторождения угля в Кузбассе, вот нефть под Сталинградом…

Вместе с открытием новых месторождений продолжается общая геологическая съемка всей страны.

Вслед за полной географической картой создается полная геологическая карта нашей Родины в масштабе 1: 1 000 000. Совершается дело крайней важности: идет подробная паспортизация недр великой державы, земли которой простерлись на две части света.

V

НОВЫЕ ГРАНИЦЫ

Советская страна так велика и так разнообразна, что нам потребовалось немало времени, чтобы обозреть ее физическую карту, ту основу, на которую уже потом общественная жизнь накладывает свой отпечаток — к изломам морского побережья, к змейкам рек, к неровностям гор добавляет знаки городов и сел, заводов и дорог, рудников и шахт. Но и на физической карте есть нечто не от природы, а от человека. Есть то порожденное обществом, без чего карта — не карта.

Границы — вот что еще нанесено на всякий картографический лист. Не рубежи морского берега, не труднопреодолимые русла рек, не горные хребты, разделяющие равнинную землю, — все это существовало от века и изменялось по своим естественно историческим законам. Нет, на карте есть еще границы, начертанные не природой, а людьми. Они рассекают и реки, и горы, и побережья морей, и угольные бассейны, и рудные поля.

Карта Советского Союза вся покрыта сетью внутренних границ, полных значения. Байкал не просто в СССР — он между Иркутской областью и Бурят-Монгольской автономной республикой, которые составляют часть Российской Федерации, входящей в Советский Союз. Пик Хан-Тенгри не просто в СССР — его северный склон в Казахской союзной республике, а южный — в Киргизской. Колхозная гидростанция «Дружба народов» построена не просто в СССР, а на скрещении границ Белорусской, Литовской и Латвийской республик, и в этом особый ее смысл.

Внутренние границы подразделяют не только Советский Союз, но и любое государство в капиталистическом мире. Существовало, конечно, административно-территориальное деление и в царской России. Но в разных общественных условиях сеть границ и говорит о разном.

КАРТА СВОБОДНЫХ НАЦИЙ

Петр Первый ввел полицейское расчленение России на губернии, помогавшее управлять, взимать налоги, набирать рекрутов. Позже Екатерина Вторая нарезала губернии по-своему. С тех пор окостеневшие очертания внутренних границ почти не изменялись.

Неоправданными рубежами зачастую рассекались хозяйственно единые области, даже города. Граница Московской и Владимирской губерний раскалывала пополам Орехово-Зуево, будто это по-прежнему две деревни, а не цельный и крупный промышленный центр. Разросшийся Иваново-Вознесенск не был даже уездным городом. Нижний Тагил с тридцатью тысячами жителей оставался «селом». В громадной Томской губернии появились новые хозяйственные центры: Новониколаевск — нынешний Новосибирск — и Барнаул; далекий Томск был не в силах с ними управиться, но губерния не разукрупнялась. А иной раз какой-нибудь помпадур получал нарочно для него выкроенную губернию, чтобы стать губернатором — «блюстителем неприкосновенности верховных прав самодержавия».

Предвзято разрезались земли народов. Волжские татары попали сразу в пять губерний, мордвины — в четыре. Холмская губерния была создана с единственной целью — облегчить царским чиновникам насильственное обрусение поляков.

Великая Октябрьская социалистическая революция заложила новые начала жизни в стране, и старое деление карты — свидетельство полицейского режима и национального неравенства — не могло сохраниться. Географическую карту покрыл новый контур внутренних границ. В его основу легли ленинско-сталинская национальная политика и хозяйственная целесообразность, которые дополняют друг друга.

При советской власти прежние очертания губерний скоро стерлись не только в атласах, но и в памяти. Карта запестрела красками союзных республик, наполнилась названиями автономных республик, автономных областей, национальных округов.

Большие республики разделились на области, которые были продуманно созданы, чтобы облегчить планирование и развитие народного хозяйства, — например, контур Московской области делает на юге длинный выступ и включает район Сталиногорска: хозяйству области, обладающей крупной индустрией, придан свой уголь.

Нашу страну населяет много народов — и больших и малых. Численность русского народа заходит за сто миллионов, а на Кавказе есть народ, который весь живет в одном ауле.

Русских в стране — больше половины, украинцев — пятая часть, дальше по численности идут белорусы, узбеки, татары, казахи и другие — вплоть до белуджей в Туркмении, арабов под Самаркандом.

В советской школе учат детей более чем на ста родных языках. И эти языки различны, как различны облик народов и их прошлое: в грузинском языке сохранились письменные памятники пятнадцативековой давности, а нивхи получили письменность лишь в наши дни, как ее получили и другие сорок семь ранее бесписьменных народов.

В царской России были угнетены все трудящиеся, но особенно тяжело жилось трудящимся нерусской национальности. На работе платили им меньше, чем русским, в гимназии и университеты не принимали или принимали по скудной норме, унижали всячески. Многие народы не призывались в армию — царь не доверял оружие узбекам, казахам, таджикам, киргизам, туркменам.

Однажды буряты пожаловались царскому министру на произвол местных властей. И получили ответ: «Вздумает ваш народ проявить какую-либо вольность, сопротивляться велениям государя, тогда знайте, что вы будете моментально стерты с лица земли. От вас не останется и следа. Требовать вы ничего не должны. Вы можете лишь просить милостыню».

Численность многих народов, например киргизов, не росла, а сокращалась. Жили киргизы в войлочных юртах, страдали от голода и эпидемий, постепенно вымирали.

В большинстве своем жители национальных окраин были неграмотны. И вообще-то грамотность в царской России была низкая, а у нерусских народов — тем более. Известна пометка Николая II на донесении олонецкого губернатора об открытии нескольких школ в районах, населенных карелами. «Излишняя торопливость вовсе нежелательна».

Несмотря на всю свою отсталость и забитость, народы нашей страны постоянно боролись с угнетателями. Вместе боролись люди всех национальностей. Они понимали, что враг у них общий.

Вождем и учителем народов России стал русский рабочий класс со своим авангардом — Коммунистической партией.

В Великой Октябрьской социалистической революции восстание русских рабочих, солдат и трудящихся крестьян было поддержано трудовым людом всех национальностей России. И это стало одним из самых важных условий победы.

Вскоре после революции была оглашена «Декларация прав народов России», подписанная Лениным и Сталиным. Она узаконила свободное развитие и полное равноправие всех национальностей страны.

Сначала советские республики, возникшие на территории России, хотя и действовали вместе, но не были государственно объединены. А 30 декабря 1922 года они объединились, чтобы сообща строить Советское государство и сообща защищаться от врагов. В тот день, на первом Всесоюзном съезде Советов, было создано единое союзное государство — Союз Советских Социалистических Республик.

Тогда Советский Союз образовали четыре советские социалистические республики: Российская Федеративная, Украинская, Белорусская и Закавказская Федеративная. После Союз рос и расширялся.

Каждый раз, когда, поднимая и окрыляя душу, заставляя встать и обнажить голову, звучат над нами слова Государственного гимна СССР, с новой силой ощущаем мы величие Союза, подготовленного всем ходом революции и закрепленного на исходе 1922 года:

Союз нерушимый республик свободных
Сплотила навеки Великая Русь.

Шестнадцать советских республик в собственных интересах и по собственному почину передали союзному государству долю своих прав. Верховному Совету СССР принадлежат такие, например, важные права, как издание общесоюзных законов, представительство Союза в международных сношениях, заключение договоров с другими государствами, организация обороны, установление общесоюзных народнохозяйственных планов, утверждение государственного бюджета Союза. Вне точно оговоренных пределов каждая союзная республика вполне суверенна: она осуществляет государственную власть самостоятельно.

Объединение это полностью добровольное. За каждой союзной республикой сохраняется право в любой момент выйти из Советского Союза. Но еще не было случая, чтобы какая-нибудь республика того пожелала.

Объединение это полностью равноправное. Ни одна из республик не имеет каких-нибудь преимущественных прав.

На старой карте — царская империя. На новой — социалистическая держава, единый сложный организм свободных государств. Сверкающие многими гранями кристаллы образуют цельное гармоническое сочетание, чудесный узор, в котором сплелись счастливые судьбы десятков народов, сила освобожденного труда, щедрость природных богатств, разнообразие ландшафтов. На развалинах старых, буржуазных наций сложились и расцвели новые, социалистические нации.

Шестнадцать братских союзных республик разделены на карте линиями границ. Рисунок этих линий говорит нам о новом государственном устройстве, о победе новых законов общественной жизни.

СПЛОЧЕННЫЕ РУСЬЮ

Окреп, возмужал Союз республик. Но не умаляется значение силы, его сплотившей, — той силы, которая в запеве гимна торжественно названа Великой Русью.

Течет время, но не умаляется в составе Союза значение и роль РСФСР — республики, первым председателем Совнаркома которой был Владимир Ильич Ленин.

Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика обширнее всех других наших республик. Карту Советского Союза она заняла более чем на три четверти. Площадь Российской Федерации в два с лишним раза превышает территорию США. На просторах РСФСР могло бы поместиться тридцать Франций.

РСФСР — самая большая из советских республик не только по площади, но и по численности населения. В ней живет свыше половины населения Советского Союза.

И по хозяйственной мощи Российская Федерация идет впереди. Самые сложные машины и приборы, лучшие ткани и лучшая обувь, металл разных марок, отличный уголь, крепкий мелкослойный лес — вот дары ее многогранной индустрии. Российская республика дает примерно три четверти всей промышленной продукции Советского Союза.

В пределах РСФСР лежит индустриальная Москва. Она одна за каких-нибудь три месяца выпускает по стоимости не меньше промышленных изделий, чем вся царская Россия выпускала за год. Тут, в РСФСР, и важный центр технического прогресса Ленинград со своими турбинами-великанами, точными приборами, изящными изделиями легкой промышленности. Тут и все Поволжье с цепью крупных заводов. Тут и неиссякаемо-богатый Урал, и беспредельная Сибирь, и заманчиво-своеобразный Дальний Восток. Насыщенные электропилами, трелевочными тракторами, электролебедками лесосеки Севера, металлические вышки нефтепромыслов «Второго Баку», механизированные рыбные промыслы Каспия, Мурмана и тихоокеанских морей, гигантские шахты и домны Кузбасса — все это в пределах Российской республики. Богатая белком пшеница, шелковистый лен, маслянистый подсолнух, холмогорские, ярославские, костромские коровы, романовские, алтайские и ставропольские овцы, башкирские и «орловские» кони — вот слава ее сельского хозяйства.

Давно ли Большая Волга была лишь замыслом? А после пятой пятилетки, в ближайшие за нею годы, Волгу будут преграждать плотины уже 7 гидростанций, и переделка великой русской реки приблизится к своему завершению.

Давно ли Каменная степь, затененная докучаевским лесом, была одиноким оазисом в русских степях? А сейчас на них ложится сеть лесных полос-ветроломов.

Давно ли мы закладывали на Урале и в Сибири восточную промышленную базу — Урало-Кузнецкий комбинат? А сейчас наша индустриальная мощь шагнула еще дальше на восток, в край невиданных богатств — на берега многосильной Ангары, и близок час, когда вода, собранная Байкалом, упадет на лопасти турбин…

Но только ли потому называет наш народ любимую всеми Российскую республику первой среди равных, что она самая большая из советских республик по площади, по числу жителей, по хозяйственной мощи? Нет, не только поэтому. Он величает РСФСР первой среди равных прежде всего потому, что она — первая по государственному значению, по политическому весу.

Много народов, кроме русского, живет в Российской Федерации, много русских людей живет за ее пределами, в других наших союзных республиках. Но основное население Российской республики — русский народ, в Российской республике живут основные массы русского народа. А русский народ — старший в семье советских народов.

История сплотила народы России, единое хозяйство их скрепило, в огне революции, в борьбе за социализм, за независимость Родины закалилось их братство. Русский народ своей освободительной борьбой, своим примером и братской помощью завоевал признательность народов. Российская Федерация стала примером новых взаимоотношений между государствами. При создании великого Советского Союза РСФСР служила и образцом и притягательным центром. Этого ни советские люди, ни народы всего мира не забыли и никогда не забудут.

Не будет забыт и тот решающий вклад, который внесла РСФСР в строительство Советского Союза, в защиту его от врагов.

Центральная Россия была очагом революции. Здесь — в Москве, Питере, Иваново-Вознесенске, Туле, Ярославле — сосредоточивался, как говорил Ленин, «цвет нашей пролетарской армии». И эта гвардия русского рабочего класса, вдохновленная коммунистами, взяла на свои плечи главную тяжесть индустриализации ранее отсталой аграрной страны.

Отсюда, из Центра, в братские республики с машинами пошла промышленность. И пошли люди — поток русских инженеров, конструкторов, умелых рабочих. Русские институты приняли студентов из национальных республик. А когда началась коллективизация, посланцы русских городов стальным отрядом влились в армию строителей новой жизни в деревне.

Советский строй и помощь русского народа привели к расцвету национальностей и в других союзных республиках и внутри самой РСФСР.

В автономных республиках и областях Российской Федерации сложились крупные индустриальные центры. Машиностроительная Удмуртия, углепромышленная Коми, деревообрабатывающая Адыгея, металлургическая Северная Осетия, нефтяная Башкирия, а теперь уже и нефтяная Татария — не мечта, но повседневность. Всюду машины на колхозных полях — от Черкесии у подножья Кавказа до Тувы за Саянскими горами.

Бурят-Монголия вовсе не имела заводов, а ныне половину ее промышленной продукции дают наиболее сложные отрасли — машиностроение и металлообработка.

В далекой приполярной Якутии — больше 70 человек с учеными степенями, филиал Академии наук, Горький и Стендаль на театральной сцене.

У адыгейского народа не было письменности, а в наши годы писатель-адыгеец Тембот Керашев получил за роман Сталинскую премию.

Ранее неграмотная Чувашия еще несколько лет назад расходовала на народное просвещение в среднем полмиллиона рублей за один лишь день.

К своему тридцатилетию Удмуртия превысила дореволюционный уровень промышленного производства более чем в сорок раз.

В Мордовии не было ни одного театра, а при советской власти там созданы театр драмы, театр кукол, не говоря уже о кинотеатрах.

Пушкин мечтал, что имя его назовет «и ныне дикой тунгуз». Сейчас великий русский поэт переведен на эвенкийский (тунгусский) язык и эвенкийские поэты отвечают Пушкину стихами.

Эвенки — один из народов Севера. Исчезновение этих малых народов было лишь вопросом времени. Купцы и князьки довели их до полного упадка. Таежные охотники платили скупщикам мехов за коробку спичек белкой, за иголку — лисицей, за бутылку водки — соболем. Кочевники, они жили в ветхих чумах, вымирали от болезней.

За девятнадцатый век многие племена начисто исчезли — омоки, котты, хойданы, шелаги, анюиты, маторы, зоаны, аринцы. В пределах России унанганов (алеутов) когда-то было много тысяч, к 1917 году их сохранилось триста с небольшим человек. В словаре-справочнике 1899 года было сказано о ненцах, населяющих один северный район: «…вымирающее племя, насчитывается 16 тысяч человек». В том же справочнике издания 1913 года о тех же ненцах говорилось: «…вымирающее племя, насчитывается 2 тысячи человек». Один русский этнограф писал: «на инородческом нашем Севере тихо тянется процесс угасания…»

Советская власть спасла эти народности. Все они возродились к жизни, растет их численность. В составе областей и краев Российской Федерации они образовали несколько национальных округов.

Народы Севера представлены в Верховном Совете СССР. В 1954 году, например, в Совет Национальностей от Эвенкийского национального округа был избран эвенк Митрофан Койначенок.

Перестроено хозяйство — охотники и рыболовы получают от государства скорострельные ружья, льняные сети, моторные вельботы, сдают свою добычу государству по справедливой, высокой расценке. Оленеводство узнало ветеринарию, зимние укрытия. Появилось сенокошение, а с ним — коровы. К Полярному кругу продвинулось земледелие, да еще с машинами, и народности Севера впервые узнали, что такое растительная пища. Кочевники переходят на оседлость, заменяют чумы настоящими домами. Для народов Севера открыто до пятисот национальных школ. Много детей из далеких становищ живут в интернатах при школах на средства государства. На языках народов Севера печатаются учебники, книги и газеты. Из людей, выросших в тайге и тундре, выходят общественные деятели, учителя, летчики, работники науки. А раньше житель заброшенного Севера с трудом мог сосчитать пальцы на одной руке…

Не похожа судьба этих малых народностей нашего Севера на судьбу малых народностей, живущих в капиталистическом мире.

В Северной Америке было свыше миллиона индейцев, а сейчас осталось втрое меньше. Их объявили «врагами белой расы». Они истреблялись колонистами по принципу: «хороший индеец — мертвый индеец». Остатки индейских племен согнали с родной земли, заперли в резервации, расположенные в горных и лесистых неудобных местах. И там в бесправии и полном пренебрежении гаснет жизнь этих коренных насельников богатого материка. Нищие, распродают они томагавки и орлиные перья туристам, приезжающим поглазеть на уж подлинно последних могикан.

Советская власть принесла великие права всем народам — большим и малым. На месте разрушенной «тюрьмы народов» поднялось могучее многонациональное союзное государство, где все народы связаны нерушимыми узами дружбы и братства.

Сила дружбы советских народов проявляется всюду.

Мы видели кровное братство наших народов в борьбе с врагом. Туркмены помогали освобождать Украину от гитлеровцев; украинцы оросили своей кровью поля Подмосковья; москвичи боролись на рубежах Прибалтики… В войсках 1-го Украинского фронта звание Героя Советского Союза получили 586 русских, 146 украинцев, 18 белорусов, 19 осетин, 15 татар, 11 евреев, 7 мордвинов, 6 узбеков, 6 казахов, 5 грузин, 4 чуваша, 2 башкира, 2 марийца, 2 хакаса, 1 азербайджанец, 1 поляк, 1 киргиз, 1 адыгеец. Общая Родина — общая борьба против врага.

Русский юноша Александр Матросов закрыл собою амбразуру вражеского дзота — и по примеру Матросова в других частях Советской Армии такой же геройский подвиг совершили узбек Эрджигитов, эстонец Лаар, украинцы Прокольчук и Гутченко, удмурт Куликов, киргиз Тулебердиев.

Летчик белорус Николай Гастелло зажег колонну гитлеровских автомашин и танков, бросив на них свой подбитый в бою, горящий самолет. Так же пожертвовали собой русские Иванов, Сковородим, Черкашин, Михайлов, Служенкин и Тарасов, украинец Шевчук, казах Нуркен.

Мы видим дружбу народов в труде. Москвичи для всех союзных республик производят сложные машины из украинской стали; украинцы крепят рудники лесом, пришедшим с Онежского озера; карелы вывозят его к воде тракторами, работающими на горючем, которое прислали им азербайджанцы; Азербайджан получает хлеб, собранный колхозниками Заволжья; до Заволжья доходит уголь, добытый казахами… Совместный труд ради общей цели — ради усиления могущества Родины, ради счастья и благополучия советских людей.

Мы видим силу союза, силу дружбы народов и в борьбе за культуру. Русские ученые помогают изучать землю Молдавии; напевы молдавских песен звучат над Грузией; стихи грузинских поэтов читают на Украине; гастроли украинских театров — праздник для Москвы… Единый порыв к знаниям, к свету, к раскрытию всех творческих сил.

Дружба советских народов, братский их союз, равноправие отражаются и на географической карте: в начертании национальных границ, в наименовании республик, в четырех исполненных величественного смысла и значения буквах — СССР.

РУБЕЖИ В СРЕДНЕЙ АЗИИ

В девятнадцатом веке Туркестан, как раньше называли тот край, где ныне сложились среднеазиатские республики, был присоединен к России. Его народы пошли по одной дороге с великим русским народом, и это должно было послужить залогом их расцвета. Но царские власти думали совсем о другом. Они превратили Туркестан в бесправную колонию, приносившую до ста миллионов прибыли в год.

Народы Туркестана удерживались в подчинении армией и полицией. В помощь административному аппарату были обращены и административные границы. Законодатель набросал внутренние рубежи пером на географической карте и при этом преднамеренно расчленил единые национальные и экономические области, чтобы легче было над ними господствовать. Он разрезал живое тело страны. Он опутал Среднюю Азию, населенную несколькими народностями, сеткой пограничных линий.

Граница разобщила киргизов, попавших в Туркестанское и в Степное генерал-губернаторства.

В Туркестанское генерал-губернаторство вклинивались Бухарский эмират и Хивинское ханство, сохранявшие усилиями английской дипломатии самостоятельность, хотя и призрачную. Они были населены теми же народами, что и соседние местности.

Граница между Бухарой и Туркестанским генерал-губернаторством в пустыне Кызыл-Кумы была проведена с тем расчетом, чтобы не оставить без воды путь, избранный царскими генералами для похода на Хиву. Источники жизни в пустыне — колодцы были включены в пределы империи.

Граница раскроила поперек Зеравшанскую долину и, разрезав единую оросительную сеть, отдала верховья Зеравшана России, а низовья — Бухаре. Российский генерал-губернатор держал в своих руках воду, а значит и власть. Так узбеков, живших на берегах Зеравшана, разобщили, а живших в Хорезме, наоборот, соединили с туркменами.

Народности были намеренно разделены или смешаны. Царизм разжигал межнациональную вражду по старому правилу колонизаторов: «разделяй и властвуй».

После Октябрьской революции и гражданской войны народы Средней Азии, включая население Бухары и Хивы, решили образовать на своих территориях новые, советские государства, построенные по национальному признаку. В Средней Азии было проведено национальное размежевание и воссоединение разобщенных народов.

На карту легли новые границы.

Сейчас на географической карте Средней Азии показаны четыре добровольно входящие в СССР советские союзные республики: Узбекская с Кара-Калпакской автономной республикой, Туркменская, Таджикская и Киргизская соответственно коренным народам, населяющим Среднюю Азию. А рядом со Средней Азией на территории бывших генерал-губернаторств и губерний образовалось огромное государство казахов — союзная Казахская советская республика. Новая политическая карта повторила основные силуэты этнографической карты. Границы очертили места расселения народов.

Советский строй, победа социализма, ленинско-сталинская национальная политика привели эти государства к расцвету. Навсегда исчезли межнациональные распри.

Нацело изменились общественные отношения. Создалась новая структура хозяйства, опирающаяся на современную технику. Если раньше в Средней Азии человеку служила лишь поверхность земли — почва и растительность, то теперь подняты и недра. Созданы не только новые промышленные предприятия, но и новые отрасли хозяйства, включая высшую отрасль индустрии — машиностроение. Из земледельцев и пастухов вышли не только индустриальные рабочие и инженеры, но и ученые.

Внутренние границы Средней Азии прежде и теперь.

Узбекистан, раньше разорванный на три куска, сейчас большое и единое социалистическое государство, жителей в нем свыше шести миллионов. Это страна хлопка, но вместе с тем уже и текстиля, металлургии, химии, машиностроения. Кара-калпакская земля, раньше принадлежавшая частью России, частью Хиве, получила автономию внутри Узбекистана. Она стала всемирно известным очагом семенной люцерны, а также краем рыбоконсервной и хлопкоочистительной промышленности. Впервые увидела она железную дорогу.

Туркмения, когда-то входившая сразу и в Россию, и в Бухару, и в Хиву, превратилась в единое национальное советское государство, стала страной растущего животноводства и хлопководства, страной химии, нефти, текстиля.

Таджикистан, до революции расчлененный между Бухарой и Россией, также стал единой социалистической республикой. Он не только ввел новую ветвь сельского хозяйства — разведение длинноволокнистого хлопчатника, но и создал индустрию: добычу цветных и редких металлов, производство текстиля.

Киргизия, ранее разделенная между двумя генерал-губернаторствами, теперь тоже союзная советская республика. Она перестроила на социалистических началах свое сельское хозяйство, развила животноводство и земледелие, увеличила добычу угля, создала новые отрасли промышленности — добычу нефти и редких металлов, производство сахара, выделку сукна.

Сосед Средней Азии — Казахстан, в прошлом расчлененный, известный только скотоводством, превратился в социалистическое государство, в страну цветных металлов, угля, нефти, хлопка. Почти заново создана здесь железнодорожная сеть.

По культурному облику старый Туркестан стал совсем новой страной. За годы, равные по своему значению векам, он прошел путь от патриархально-родового строя, от полного бесправия женщины, от кочевок, от поголовной неграмотности к социализму, к расцвету культуры, национальной по форме и социалистической по содержанию.

Едва ли в прежние времена был хоть один узбек с высшим образованием, а сейчас в Узбекистане 36 вузов. В Ташкенте работает Академия наук Узбекской ССР. В Академии, в сотне научных институтов мы встречаем узбеков академиков и докторов наук. Рабочие и инженеры узбеки на новых крупных предприятиях варят сталь, строят сложные машины и станки, вырабатывают удобрение из азота воздуха с помощью электролиза воды.

Из каждых двухсот таджиков грамотным был лишь один. А сейчас в новом городе Сталинабаде, выросшем из кишлака, таджики учатся в университете и пяти институтах, работают в лабораториях, ходят в таджикскую оперу. Да и не только в столичном Сталинабаде: на Памире, в самой глубине его, в Хороге, куда вели тропы по отвесным скалам, а сейчас регулярно летают самолеты, таджикские актеры на таджикском языке играют и Островского и Шиллера.

Перед революцией во всей Туркмении были только две туркменки-школьницы. На суде свидетельские показания двух женщин приравнивались к показаниям одного мужчины. А в Советской Туркмении мы видим среди женщин руководителей больших предприятий, новаторов производства, деятелей культуры, членов правительства.

Киргизы не могли читать и писать на родном языке, не знали ни печатной литературы, ни науки, ни театра, не имели своей интеллигенции. Сейчас в Киргизской советской республике больше средних школ, чем их было в сельских местностях всей Российской империи. В Киргизии — свои научные работники, писатели, артисты.

Перепись 1939 года показала, что в среднем по СССР на каждую тысячу человек приходилось 223 учащихся, а в Туркменской республике — 291, в Киргизской — 303, в Узбекской — 330, в Таджикской — 394. Это значит, что в нашей стране за годы советской власти изменилась не только география промышленности и сельского хозяйства, но вместе с тем и география культуры.

Тоже и в Закавказье. И там названия губерний забыты. Их границы скрылись за очертаниями Азербайджанской, Грузинской и Армянской союзных республик, Абхазской, Аджарской и Нахичеванской автономных республик, Юго-Осетинской и Нагорно-Карабахской автономных областей.

История часто селила народы вперемежку. Контур среднеазиатских республик извилист и сложен: в Ферганской долине границы Узбекистана, Таджикистана и Киргизии чертят причудливый рисунок. Контур границ иногда даже разорван: Хорезмская область Узбекской республики отделена от других узбекских областей землей Кара-Калпакии. Буржуазный мир не знает подобной смелости и последовательности национального размежевания.

Проведение границ по национальному признаку не шло, однако, вразрез с экономикой. Хозяйственно единые области не разрывались. Каждая оросительная система, как правило, включалась в одно государство. Национальный момент дополнялся экономическим. К этому есть полная возможность в стране, где народы живут едиными интересами, одной советской жизнью.

Границы не затвердевают на десятилетия, не превращаются в стесняющие обручи. Рост народов ведет их от низших ступеней национального оформления к высшим. Еще можно найти карты, на которых Узбекистан и Таджикистан закрашены одним и тем же цветом. Но уже давно Таджикистан из автономной республики, входившей в Узбекскую ССР, сам вырос в союзную республику. В глубине Таджикистана, на Памире, образовалась Горно-Бадахшанская автономная область. Кара-Калпакская автономная область превратилась в автономную республику, а Киргизская — сначала в автономную республику, а потом и в союзную.

На карте — не только новые очертания, но и новые наименования. Царизм лишал «инородцев», как презрительно окрестили коренное население колоний, не только национальной целостности, но даже правильного имени. Казахов называли киргизами, киргизов — кара-киргизами, узбеков — сартами, подобно тому как на Севере ненцев переделали в самоедов, эвенков — в тунгусов, а на Дальнем Востоке нивхов — в гиляков. Но и этих названий нельзя было прочитать на карте империи. Земли не полагалось называть именами народов, их населявших.

Советская власть не только восстановила правильные национальные наименования-самоназвания, но и нанесла их на карту. Полные уважения к национальному достоинству, читаем: «Узбекская ССР, Киргизская ССР, Казахская ССР…» И у городов восстановлены истинные национальные названия: не Эривань, а Ереван, не Тифлис, а Тбилиси, не Усть-Сысольск, а Сыктывкар.

Эти новые внутренние границы, эти новые названия на карте отражают общественные изменения величайшего значения.

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ГРАНИЦА

Шестнадцать союзных советских республик граничат друг с другом. И каждая из них граничит еще с иностранными государствами. Внешние границы союзных республик сливаются в единую государственную границу СССР.

Границ между советскими республиками и не заметишь, когда едешь. Поезд по дороге из киргизского города Джалал-Абада в киргизскую же столицу Фрунзе пересекает границы четырех союзных республик. Меняется облик народов, звучит другой говор, а самих границ не видно, будто их и нет. Поезд идет по советской земле, одинаково родной.

Другое дело — внешние границы. Они и на карте показаны более резким пунктиром и в жизни громко о себе заявляют. Запретная зона, шлагбаум, ров, полосатый столб с гербом, пограничники в зеленых фуражках. Край родной земли.

Но и эти границы за последние годы изменились.

Но прежде чем говорить об изменениях наших внешних границ, посмотрим, как лежат они на карте.

В мире нет страны, у которой государственная граница была бы длиннее, чем у Советского Союза. И это естественно: ведь в мире нет страны больше нашей.

Рубеж нашей Родины тянется на шестьдесят с лишним тысяч километров. Это три таких расстояния, как от Северного полюса до Южного, сто таких расстояний, как от Москвы до Ленинграда.

Чтобы удивить гигантской протяженностью границ, обычно исчисляют, за сколько времени можно их объехать. Это едва ли выразительно — ведь на деле по черте границы не ездит никто, а сравнения хороши, когда реальны. Но если уступить традиции, получится: воображаемый поезд, делающий в сутки тысячу километров, потратил бы на безостановочный объезд советской границы 2 месяца, а пешеход, проходящий за сутки 25 километров, едва успел бы обойти нашу страну за 7 лет… Впрочем, в 1937 году группа украинских велосипедистов на самом деле совершила большой путь вдоль линии границ: 30 872 километра было покрыто за 268 ходовых дней.

Советский Союз огромен, и лежит он не на острове, а на большом материке, причем многие обжитые, развитые области далеки от океана. И все же наша Родина не только сухопутная, но и морская держава. СССР широчайшим фронтом обращен к Северному Ледовитому и к Тихому океанам, а внутри материка советские границы проходят по Балтийскому, Черному и Каспийскому морям. Примерно на две трети наша граница морская, на треть — сухопутная.

На северо-западе сухопутная граница Советского Союза начинается за Полярным кругом, у берега незамерзающего Баренцова моря, к западу от Мурманска. Там СССР на коротком протяжении граничит с Норвегией.

Потом граница с Норвегией переходит в границу с Финляндией и тянется на юг вдоль Кировской железной дороги, среди холмов и озер, по лесам. Чем южнее, тем чаще селения. Граница оставляет в наших пределах Ладожское озеро, пересекает сначала порожистую реку Вуоксу, затем Сайменский канал и к западу от Выборга выходит на берег Финского залива.

Дальше идут морские рубежи.

Граница снова выходит на сушу у южного берега Балтики. Там длинная коса с песчаными дюнами и сосновым бором отделяет от моря Вислинский залив. На этой косе стоит самый западный пограничный столб Советского Союза.

Начинается граница с Польшей. Она идет сначала почти прямо на восток, южнее Калининграда, а затем поворачивает на юг, рассекает Беловежскую пущу и вьется по Западному Бугу, притоку Вислы. На берегу реки стоит наш город Брест.

Покинув Западный Буг, граница уходит еще дальше на юг, к Карпатским горам, где к нам прилегает Чехословакия.

Перевалив лесистые Карпаты, граница возле Ужгорода спускается к Тиссе, притоку Дуная. Здесь, на равнине, начинается граница с Венгрией. Она вскоре переходит в границу с Румынией, снова переваливает поросшие лесом Карпаты, оставляет к северу от себя город Черновцы и сливается с Прутом, извилистым притоком Дуная. Ниже устья Прута граница идет на восток по Дунаю и по северному рукаву его дельты выходит к Черному морю. Этот рукав называется Килийским. На берегу Килийского рукава стоит город Измаил.

У нас нет сухопутной границы с Болгарией, но эта страна совсем недалеко: каких-нибудь двести километров по Черному морю.

Государственная граница Советского Союза вновь становится сухопутной в юго-восточном углу Черного моря, за городом Батуми. Там начинается граница с Турцией. Она идет на юго-восток по горам, сначала лесистым, потом обнаженным. К югу от Ленинакана граница переходит на реку Араке и вместе с ним полукольцом огибает Ереванскую котловину, самую населенную часть Советской Армении. По турецкую сторону границы остается гора Арарат.

К востоку от Арарата граница с Турцией сменяется границей с Ираном. Вместе с Араксом она прорезает узкое ущелье, а потом, когда Араке выходит на равнину, покидает его и сворачивает к югу по Талышским горам. Обогнув по лесистым горам влажную и жаркую Ленкоранскую низменность, граница выходит у советского города Астары к западному берегу Каспийского моря.

К востоку от Каспия граница отделяет от Советского Союза сначала Иран, а затем Афганистан. Она сначала идет по реке Атрек, а затем поднимается в горы и проходит по голому хребту Копет-Даг — он лишь в редких местах, по ущельям, порос мелким лесом. Северные его склоны обрывисты. У подножья хребта стоит Ашхабад.

Между реками Теджен и Мургаб, у города Кушки, граница достигает самой южной точки СССР. От Кушки линия границы по песчаной пустыне идет к Аму-Дарье и тянется далее вверх по реке.

Аму-Дарья течет быстро и размывает берега. Она несет много ила, ил оседает на дно, и фарватер реки часто меняется. Островки то исчезают, то образуются вновь. Сырые берега речных протоков покрыты тугаями — густыми, труднопроходимыми зарослями.

Выше устья Вахша Аму-Дарья называется Пяндж. Пяндж мчится по дну глубокого ущелья среди высоких, диких гор Памира. Река зажата теснинами, она скачет по камням и шумит. Берега близко сходятся. На отвесных скалах местами нет даже троп. Их заменяют овринги — узкие полочки из кольев, покрытых хворостом и дерном.

Узкая полоска земли, принадлежащей Афганистану, отделяет нашу страну от Пакистана и Индии.

Там, где близко сходятся Советский Союз, Афганистан, Пакистан, Индия и Китайская Народная Республика, граница поворачивает на север. Она покидает Памир и переходит на Тянь-Шань. Пограничная линия идет по высоким хребтам, разделяющим СССР и Синьцзянскую провинцию Китая.

Граница пересекает высшую точку Тянь-Шаня — пик Победы и потом, то равнинной полупустыней, то горами, уходит на север, к Алтаю.

На лесном Алтае пограничная линия отделяет СССР сначала от Китайской Народной Республики, а затем от Монгольской Народной Республики.

Спустившись с Алтая, граница огибает с юга верховья Енисея и вновь подымается на покрытые лесом горы — Саяны.

За Байкалом, южнее Читы, вновь начинается граница Советского Союза с Китаем. Здесь открытая холмистая местность с жарким летом и холодной зимой. Граница тянется по реке Аргунь и после впадения ее в Амур — по Амуру.

Амур течет в высоких берегах и только около Благовещенска выходит на равнину. Река разбивается на протоки и образует острова, поросшие невысоким, но густым лиственным лесом.

Приняв слева Бурею, Амур снова входит в горы. Узким ущельем прорывает он хребет Малый Хинган.

Немного не дойдя до Хабаровска, граница переходит на реку Уссури, оставляя в пределах нашей страны большой остров при слиянии Уссури и Амура. Теперь граница идет на юг — сначала вверх по Уссури, а затем по ее небольшому, очень извилистому притоку Сунгаче, вытекающему из озера Ханки. Потом пересекает Ханку и направляется дальше по сопкам на юг.

Юго-западнее Владивостока Советский Союз на небольшом протяжении граничит с Корейской Народно-Демократической Республикой. По реке Туманган (Тумыньцзян) граница выходит к Японскому морю южнее залива Посьета.

На востоке земля нашей Родины омывается Тихим океаном и его морями — Японским, Охотским и Беринговым.

От Аляски, принадлежащей США, нас отделяет Берингов пролив шириною в 85 километров. Там-то, на острове Ратманова, в четырех километрах от ближайшего американского острова, и лежит наша самая восточная точка.

На севере береговая линия вьется вдоль морей Северного Ледовитого океана.

В архипелаг Земля Франца Иосифа, на остров Рудольфа, заброшена наша самая северная точка.

Условные линии, идущие к Северному полюсу от Рыбачьего полуострова на Мурмане и от Берингова пролива, выделяют советский сектор Арктики.

Для всякой страны важно, проходят ли ее государственные границы по открытому месту или по естественным труднопреодолимым рубежам. Оборонять удобно берег моря, горный хребет, русло широкой реки.

Впрочем, естественный характер рубежа хоть и важен, но сам по себе он еще не предопределяет успеха или неуспеха обороны. Для одной из провокаций на советской границе японские захватчики в свое время избрали очень труднообороняемый участок и вторглись крупными силами. Об этом открытом болотистом участке в материалах Российского генерального штаба говорилось: «Оборона невозможна». А части Советской Армии и пограничники на этом самом месте в кратчайший срок разгромили врага наголову.

Для обороны существенно, проходит ли граница далеко или близко от больших и важных промышленных и культурных центров. Ленинград отстоял всего лишь на 32 километра от границы, он мог быть в любой момент обстрелян из орудий. В 1940 году, при заключении мирного договора с Финляндией, государственная граница была отодвинута за Выборг.

Близость границы затрудняет оборону, но ее исхода, разумеется, не определяет. Мурманск, расположенный недалеко от границы, в годы войны с фашизмом почти непрерывно подвергался атакам тирольских горных егерей, но все попытки взять этот город оказались тщетными.

Ни одна страна на свете не имеет столько стран-соседей, как Советский Союз.

По сухопутью с нами граничат двенадцать государств.

Соседи такой пространной страны, как наша, не похожи друг на друга. С Советским Союзом граничат и лесистая, прохладная, влажная Финляндия и безлесная, континентальная, сухая Монголия.

Но в оценке стран-соседей главное не природа, а их общественный строй, их политический и экономический облик.

Особенность нашего положения на довоенной карте мира была в том, что мы находились между двумя «очагами войны» — между фашистской Германией и империалистической Японией. Обе они готовили войну против Страны Советов.

Правда, непосредственные границы с Германией и Японией у нас были совсем небольшие. Но ведь сильный агрессор может взять нужные ему границы у другого, более слабого государства «в кредит», как это сделала Германия с Финляндией в 1941 году. А другие границы, удобные для нападения, агрессоры просто забирают силой. Польша, например, была в руках Германии с осени 1939 года, а Маньчжурия — в руках Японии с 1931 года.

Ничто не помогло — вторая мировая война закончилась разгромом агрессоров.

Ныне на свете многое успело измениться.

Изменилось и положение нашей страны среди соседних государств.

До Великой Отечественной войны Советский Союз почти на всем протяжении своей пограничной линии соприкасался с капиталистическими странами.

Лишь в одном месте, в глубине Южной Сибири, к нам примыкали Монгольская и Тувинская Народные Республики.

Разгромив фашистских захватчиков, Советская Армия спасла от неволи много народов в Европе и Азии. Рабочие и крестьяне ряда освобожденных стран взяли власть в свои руки и установили строй народной демократии. Эти страны откололись от капиталистического лагеря.

Вырос и окреп социалистический лагерь, возглавляемый Советским Союзом. Этот лагерь распростерся на четвертую часть земного шара и сплотил более трети его населения.

Наша страна граничит на западе с Польской, Чехословацкой, Венгерской и Румынской Народными Республиками, а на востоке — с Китайской и Монгольской Народными Республиками и Корейской Народно-Демократической Республикой.

Границы со странами народной демократии — линии дружбы, братства, мира.

Через эти границы переливается взаимная помощь — прежде всего помощь Советского Союза.

Материально и идейно, оборудованием и опытом наша Родина помогает народно-демократическим странам строить социалистическое общество, улучшать жизнь трудящихся.

Через черту границы — за Буг, за Карпаты, за Амур, за Туманган — идут советские машины, комплекты оборудования новых заводов, ценные руды, эшелоны хлопка. Пересекают границу советские специалисты, везут технические проекты, чтобы не только безвозмездно передать их дружественным странам, но и помочь осуществить.

А навстречу в обмен идут нужные нам товары народно-демократических стран. Идет поток молодежи учиться в наших вузах.

Автомобильные заводы в Польше, новые металлургические комбинаты в Чехословакии и Венгрии, комбинат искусственных удобрений в Болгарии, дворец полиграфии в Бухаресте, домны в китайском Аньшане, гидростанции Кореи, железная дорога в Улан-Баторе — все это и многое другое создается с помощью Советского Союза.

Эта братская взаимопомощь — не случайное, не преходящее явление. В ней выражено разделение труда между странами социалистического лагеря. Каждая страна, входящая в этот лагерь, направляет в русло демократического рынка часть своих ресурсов, нужных другим странам, и сама получает от них то, чего ей недостает. Так, опираясь на собственные возможности и на дружескую взаимопомощь, страны социалистического лагеря непрерывно развивают свою экономику и культуру.

На восемь десятых наша внешняя торговля в 1953 году велась в рамках социалистического лагеря. Но и границы с капиталистическим миром нами отнюдь не закрыты. Чем шире взаимно выгодный оборот товаров, тем лучше.

Из капиталистических стран с Советским Союзом граничат Финляндия, Норвегия, Турция, Иран, Афганистан.

Верный своей мирной политике, Советский Союз делает все возможное для того, чтобы международная обстановка улучшалась. В частности, он делает все для того, чтобы эти страны находились с нами в добрососедских отношениях.

* * *

Изменился не только характер государственной границы, в ряде мест изменилось и ее начертание. Контур Советского Союза на карте уже не тот, что прежде.

Велика наша страна: когда на Курильских островах солнце садится, в Калининграде оно еще только восходит; когда в Калининграде спускается ночь, на Курилах светает. Но и тут и там — советская земля. И в Калининграде, что стоит на балтийских берегах, и на Курилах, которые поднимаются из вод Тихого океана, свободно реет алый флаг. По всем этим необъятным просторам — от славного города, свято несущего имя Ленина, до пиков Памира, до волн Берингова пролива, до переправ через широкий Дунай — победным маршем прошла советская революция. Под стяг революции стали десятки народов. Они обрели свободу, создали свои национальные государства, соединившиеся в непобедимый Союз Советских Социалистических Республик.

Но не сразу приняло наше союзное государство тот контур, который мы ныне видим на карте. Было время, когда за рубежом великой революции поневоле оставались миллионы обездоленных людей, наших братьев по языку и крови.

Еще томилась под пятой Австро-Венгрии украинская галицийская земля. Еще властвовали над крестьянами Закарпатской Украины мадьярские помещики. А когда распалась, не выдержав испытаний первой мировой войны, лоскутная Австро-Венгерская империя, земли эти стали разменной монетой в руках империалистов Антанты, перекраивавших карту Европы. По живому телу резали они нашу родную Украину.

Так было на западе. А на Дальнем Востоке, на исконных землях нашей Родины, открытых и обжитых смельчаками-землепроходцами, хозяйничали японские самураи, их военные форты приросли к телу Южного Сахалина и к Курилам.

В годы гражданской войны империалисты штыками и деньгами утвердили реакционный режим в Прибалтике. Западные области Украины и Белоруссии попали в руки польских панов, а Бессарабия и Буковина — в руки румынских бояр.

Долго страдали наши братья в разлуке с Родиной. Тяжкое чувство: совсем рядом, за близкой чертой — родная страна, свой народ. А ты под началом у чиновника-иноземца, в кабале у кулака или помещика, севшего на чужую землю. Насильник смотрит на тебя как на раба, глумится над твоим национальным достоинством, над твоими обычаями, не дает твоим детям говорить на родном языке…

И лишь ныне соединились разобщенные народы. Посмотрите на карту новых советских территорий, помещенную в книге. Эта карта — свидетельство исторической справедливости. Вы видите земли, по праву воссоединившиеся с нашей страной. Вы читаете названия городов, сбросивших чужеземное иго и навсегда ставших советскими. Вы узнаете даты воссоединения: 1939, 1940, 1944, 1945; миллионы людей запомнили эти годы как счастливейшие в жизни.

Изменения границы СССР.

Украинец-лесоруб из Закарпатья, украинец-шахтер из Донбасса, украинец-колхозник с Полтавщины, украинец-рыбак с Измаильщины, украинец-академик из Киева — ныне граждане одного государства. Белорус-полешанин не кланяется польскому пану — пана уже нет, и по земле, которая была им захвачена, идут тракторы, присланные из Сталинграда и Харькова. Чудское озеро уже не разделяет эстонцев и русских запретной границей — оно их соединяет.

Вновь вернулись мы к берегам Дуная, вновь вышли к открытым тихоокеанским просторам.

НА СЕВЕРО-ЗАПАДЕ

За далеким Мурманском в рамку советской границы вошла область Печенги. Это крайний север Европы. Здесь выщербленный узкими и извилистыми заливами-фиордами материк уходит за черту Полярного круга и обрывается голыми скалами в серо-стальное Баренцово море. Дыхание Гольфстрима не дает морю замерзнуть, и даже зимой, в суровый мороз, когда небо залито холодным пламенем северного сияния, море неумолчно бьется волнами о берег.

Русские люди с давних пор обитали здесь, у незамерзающих вод Варангер-фиорда. Еще во времена Ярослава Мудрого, почти тысячелетие назад, местность эта входила в черту Русской земли. Далекий полярный край обживали потомки смелых новгородцев — поморы. Они селились в прочно срубленных бревенчатых домах. Светильниками из тюленьего жира разгоняли мрак полярной ночи, спускали на воду свои устойчивые, подвижные корабли, на парусах и на веслах уходили в бурное море и добирались до Новой Земли, до таинственного Груманта. Поморы промышляли рыбу и морского зверя, торговали с норвежскими купцами. Печенгский монастырь был основан русскими иноками еще в шестнадцатом веке.

В первые годы советской власти Печенга была включена в состав финского государства. Но после Великой Отечественной войны по договору о перемирии Финляндия возвратила эту землю Советскому Союзу. Она вошла в пределы Мурманской области РСФСР.

Очертания нашей границы изменились. Прежде Мурманск, единственный незамерзающий порт Советской Арктики, стоял у пограничной линии. Наш выход на простор Атлантики и Арктики был сравнительно легко уязвим. Правда, как уже говорилось, близость к границе врагу не помогла: бились, бились гитлеровцы, но к Мурманску советские войска их не подпустили.

Расширились границы у вод незамерзающего Баренцова моря, и у нас теперь, кроме Мурманска, появилась вторая гавань, которую зимою не сковывает лед.

На новой советской земле, среди холмов и порожистых рек есть богатое месторождение никелевой руды. Теперь эту руду добывают советские шахтеры, советские металлурги ее плавят, и печенгский никель идет на нужды советского народа.

Не зря наши далекие предки боролись здесь с морозами и бурями, селились на каменистой земле, открывали для Руси ворота в океан. Их труды окупились. Великая Советская держава прочно закрепила за собой эти жизненно важные для страны незамерзающие берега Заполярья.

Перенесем свой взгляд к югу, на земли, лежащие западнее и севернее Ладожского озера. Они вошли в состав Советского Союза в 1940 году. До того государственная граница на Карельском перешейке пролегала от Ленинграда всего лишь на расстоянии пушечного выстрела.

В первый же день войны великий город, средоточие неисчислимых ценностей, мог быть атакован в лоб. На него в любой момент могла обрушить огонь артиллерия. Этого нельзя было терпеть. И Советское правительство, заботясь о безопасности города Ленина, предусмотрело в мирном договоре с Финляндией, который был заключен в 1940 году, передвижку границы на несколько десятков километров к северу. И если бы не эта мудрая заблаговременная мера — оборонять Ленинград в дни Великой Отечественной войны было бы много труднее.

Новые земли вошли в Карело-Финскую ССР и в Ленинградскую область РСФСР. Расположенный на этих землях Выборг — Петр Первый называл его «крепкою подушкой Петербургу» — стал пограничным форпостом Ленинграда. Ладожское озеро, древняя наша Ладога, превратилось во внутреннее озеро — его облегла полоса советской земли, и по земле этой прошла, замкнувшись кольцом, советская железная дорога. Карельский перешеек, который раньше, как шрамы и швы, уродовали доты «линии Маннергейма», предоставил свои сосновые боры, еловые чащи, тихие озера и песчаные пляжи для отдыха ленинградцев. На берегу Финского залива созданы отличные курорты. Советские новоселы построили на Карельском перешейке жилье, завели скот и пашни. Окрепли колхозы и совхозы, стали питать Ленинград овощами, мясом, молоком. Отстроены бумажные фабрики. Питкяранта дала нам цветные металлы, Сортавала — свой чудесный мрамор, бурная Вуокса — электроэнергию. Гидростанции Вуоксы, разрушенные оккупантами, были скоро восстановлены. От них к Ленинграду проложены по просекам сквозь леса линии высоковольтных передач.

Карельский перешеек вошел в сферу влияния огромного города и стал давать ему электроэнергию, лес, бумагу, продукты питания, а в обмен получил еще более ценное — заботу, внимание, хозяйственную и культурную помощь, все то, что нужно было этой молодой советской земле для быстрого и всестороннего расцвета.

Так изменилась карта пограничных районов нашего северо-запада.

НА ЗАПАДЕ

Юго-западнее Ленинграда идут морские рубежи. Пологие лесистые холмы, болотистые равнины, древние города, разбросанные среди полей и пастбищ селения с зеленью садов, и линия прибоя, где светлые балтийские волны под соснами дюн неустанно лижут желтый песок. Это земля эстонцев, латышей и литовцев.

Прибалтика занимает край Великой Русской равнины. Издревле народы Прибалтики живут в братской дружбе с народами России, с русским народом. В долгих боях за независимость и свободу Родины — за самое дорогое, что есть на свете, — сложилось и окрепло это братство.

Семь-восемь столетий назад нагрянули сюда поработители. Немецкие рыцари, потрепанные неудачными походами в «священную землю» — Палестину, жаждали прибыльных подвигов. Немецкие дворяне искали даровых земель и крепостных. Немецкие купцы, прельстившись богатствами Северной Руси, добивались доходной торговли. Рыцари-меченосцы покоряли народы Прибалтики, цепко вгрызаясь в чужой край зубцами своих замков.

Борьба против немецких баронов, закабаливших Прибалтику, длилась века, то вспыхивая яростными восстаниями, то тлея под пеплом.

В борьбе этой народам Прибалтики помогал русский народ. По этой-то земле после Ледового побоища гнал Александр Невский смятые полчища немецких рыцарей. Воины Ивана Грозного боролись здесь в тяжелых Ливонских войнах. Волной прошла здесь армия Петра, закрепляя восточный берег Балтийского моря за Русью.

Около двух столетий Прибалтика была неотрывной частью России. Их плотно сплетали нити экономических связей. Заводы и фабрики Латвии почти две трети своих изделий — вагоны, ткани, калоши, обувь — сбывали во внутренних губерниях России. Для российского рынка Эстония вырабатывала ткани, строила суда. В Петербург везли сливочное масло и яйца эстонские животноводы. Почти треть всего российского экспорта проходила через латвийские порты. На верфях, за станками, за портальными кранами латыши и эстонцы трудились бок о бок с русскими пролетариями. В Ревеле, который ныне называется Таллином, в молодые годы работал на заводе Михаил Иванович Калинин, и для тверского крестьянина, ставшего рабочим, Ревель был таким же родным городом, как Питер.

Из общения с русскими рабочими узнали латыши и эстонцы душевную теплоту русского народа, его гостеприимство, отвагу и твердую волю к свободе. В Петербурге и Москве учились юноши из Риги и Ревеля, из Вильно и Ковно и возвращались к себе на родину, обогащенные передовыми идеями, которые они черпали в революционных кругах русского общества, в великой русской литературе и науке.

Плечом к плечу с рабочим классом и крестьянством всей России трудовой народ Прибалтики боролся за свободу. Ленин говорил, что в революции 1905 года латышский пролетариат занимал одно из первых, наиболее важных мест.

Поздней осенью 1917 года над Прибалтикой, как и над всей нашей страной, взвилось знамя социалистической революции. Рабочие и крестьяне Прибалтики, следуя примеру своих русских братьев, свергли царских наместников, капиталистов, немецких баронов-помещиков и установили власть Советов.

Недолго просуществовала там советская власть. Прибалтику заняли германские войска. Потомки псов-рыцарей возвратились грабить, жечь, избивать. Снова полилась кровь народа.

Но уже в декабре 1918 года под натиском красных стрелков бросились в бегство ставленники немецких генералов, закачались и пали дутые «правительства».

На выручку им поспешили империалисты Антанты. Они помогли буржуазии Прибалтийских стран вернуть утраченное ею господство. На целых два десятилетия воцарился в Латвии, Литве и Эстонии реакционный режим.

Вопреки воле трудового народа, в нарушение всех исторических связей Прибалтику оторвали от России. Империалистам было выгодно отгородить Советскую страну от Балтийского моря, подобраться к самому Петрограду, чтобы затем выпускать на него наемные банды Юденича. Они пропитали своим капиталом хозяйство Прибалтики, закабалили ее, заставили жалких выкормышей, «президентов» и «премьеров», плясать под свою дудку. «Независимые» буржуазные республики стали «кордоном» на границах со Страной Советов. «Колючей проволокой» называл их французский министр Клемансо.

Самостоятельность была крикливой, но мнимой. Все — и политика и основы хозяйства — было захвачено тузами с Запада. В Литве, например, банки принадлежали немцам, электропромышленность — бельгийцам, спичечные фабрики — шведскому королю спичек Крейгеру.

Настали дни тяжелого, изнурительного гнета, хозяйственного упадка, запустения.

Привычный российский рынок для промышленных изделий закрылся, а на европейском рынке, охваченном лихорадкой послевоенных кризисов, изделия эти оказались неходкими — их забивали английские, немецкие, шведские товары. Заводы закрывались один за другим. Развитая машиностроительная промышленность стала далеким воспоминанием. Опустели цехи знаменитой Кренгольмской мануфактуры в Эстонии: из 14 тысяч рабочих осталось 2 тысячи. В Латвии на заводах, где раньше строились суда и вагоны, стали вырабатывать гребенки, катушки да кухонную утварь. Всех лишних рабочих рассчитали.

Промышленность зачахла, и пришлось, на манер Дании, заняться животноводством для внешнего рынка. Крестьяне Прибалтики — отличные мастера животноводства, но и тут дело шло с трудом. Правители хотели превратить Прибалтику в молочную и свиноводческую ферму Лондона, однако им не под силу оказалось вытеснить оттуда датский бекон и австралийское масло. Кулаки наживались на батрацком труде, а большая часть крестьян беднела, разорялась, вязла в долгах, пускала свое добро с молотка. Десятки тысяч людей каждый год уходили батрачить в соседние страны; например, почти третья часть литовцев должна была покинуть свою родину.

Но не прекращалась революционная борьба. Палачам не удалось потушить веру в освобождение ни судами, ни тюрьмами. И освобождение настало. В 1940 году трудовой народ Прибалтики сверг реакционные правительства и снова поднял знамя Советов. Это были незабываемые дни света и радости. Латвия, Литва и Эстония провозгласили себя советскими социалистическими республиками. Они обратились в Верховный Совет СССР с просьбой принять их в Советский Союз. И они были приняты.

Народы Прибалтики вошли в дружную семью советских народов. Насильственно разрезанные ткани срослись. Хозяйство Прибалтийских республик стало частью единой, непрерывно растущей экономики Советского Союза.

Воскресла промышленность. Вновь загудели гудки, распахнулись заводские ворота, и ткачи, слесари, электрики, долгие годы томившиеся без работы, заняли свои места у машин. Отпали, стали нелепыми вопросы, где брать сырье, куда девать продукцию, что делать с кадрами рабочих. Прибалтика стала частью великого Союза, и все черты прежнего застоя исчезли.

Изменилась и жизнь на хуторах. Советская власть объявила землю достоянием народа. Она взяла ее у «серых баронов» и у помещиков, отдала в пользование безземельным и малоземельным крестьянам. Крестьяне не только расширили свои земельные участки, они получили от государства и все необходимое для их обработки.

Расцвет новой жизни был скоро прерван нападением немецких фашистов. Огнем и мечом прошли гитлеровцы по земле литовцев, латышей и эстонцев. Убийства, разорение, голод… Только в одной Латвии оккупанты разрушили около восьмисот предприятий, сожгли пять городов, вырезали или угнали в Германию почти полмиллиона молочных коров.

Но враг был разбит и изгнан, и уже ничто не мешает народам Прибалтики мирно жить, строить и расти. Советская Армия стеной стала на пограничных рубежах, и под ее защитой, с помощью всех советских народов Прибалтика возобновила свой путь к коммунизму.

Послевоенное время принесло Прибалтийским республикам социалистическую индустриализацию. По величине капиталовложений на душу населения, по темпам роста промышленной продукции Эстония, например, в четвертой пятилетке стояла на первом месте среди всех наших союзных республик.

Старые заводы помолодели. Созданы десятки новых. Возникли новые для Прибалтики отрасли хозяйства — станкостроение, производство тончайших приборов, радиоаппаратов, турбин, электромоторов, вагонов для электрических дорог. Машиностроение продолжало быстро расти и в пятой пятилетке.

Плавится сталь в Лиепае, впервые в истории вырабатывает сложные станки Литва, машины добывают торф, новые заводы Эстонии превращают горючие сланцы в газ и бензин, дает пряжу и ткани разрушенная гитлеровцами Кренгольмская мануфактура, в море вышли новые рыболовные суда, строятся большие электрические станции, включая гидростанцию на реке Нарове в Эстонии. Росту хозяйства Прибалтики помогает вся Советская страна — например, оборудование для нового завода электросчетчиков в Вильнюсе было прислано из 42 городов СССР.

Развивается и сельское хозяйство, особенно животноводство. При советской власти прибалтийская деревня воспрянула, стала колхозной, вооружилась машинами, никогда раньше здесь не виданными.

Растет культура народов Прибалтики, во всех трех республиках учреждены Академии наук.

Все изменилось, а главное — вместо старых начальников уездов, корыстолюбивых фабрикантов, банкиров, купцов и всяких политических спекулянтов страной правят сами рабочие, крестьяне, трудовая интеллигенция. Это и есть советская власть.

До 1940 года балтийские воды примыкали к советским берегам лишь в глубине Финского залива. А ныне в пределы Советского Союза входит весь восточный берег Балтийского моря — от Финского залива до Немана. Область Клайпеды, отнятая гитлеровцами у литовцев в 1939 году, ныне воссоединилась с родной Литвой и дала ей удобный выход к морю. Порты Таллина и Риги скованы льдом более короткое время, чем порт Ленинграда, а порты Вентспилса, Лиепаи и Клайпеды не замерзают вовсе, и мы теперь через Балтику круглый год связаны с Мировым океаном.

После Великой Отечественной войны в пределы Советского Союза вошел не только восточный берег Балтики, но и часть его южного берега — от устья Немана и Курского залива до Вислинского залива в Гданьской бухте.

Ныне эта территория стала Калининградской областью Российской республики.

На этой земле в древние времена жили литовские и славянские племена. Германские захватчики либо истребили их, либо поработили и вытеснили. Восточная Пруссия с крепостью Кенигсбергом стала кинжалом, вонзенным в славянские земли. Не раз отсюда замахивалась на нашу страну рука завоевателей. Не раз набегали отсюда злобные и жадные орды.

Теперь этот вечно чадивший очаг агрессии потушен. Здесь осели наши люди из Смоленска, из Брянска, из Пензы. На месте огромных имений, где прусские юнкера обогащались трудом польских и литовских батраков, созданы сельскохозяйственные артели, совхозы и машинно-тракторные станции. Колхозники разводят скот, засевают поля; сплавщики леса ведут плоты по Неману; рабочие стоят у станков на машиностроительных заводах, у машин на бумажных фабриках; портовики принимают суда в незамерзающей гавани; на берегу моря добывается янтарь — окаменевшая желто-прозрачная смола древних деревьев. Сюда съезжаются советские люди со всей страны на отдых в санатории, созданные возле чудесных пляжей.

Граница СССР на Балтике удлинилась, если не считать мелких изгибов берега, на тысячу с лишним километров.

Южнее Калининградской области лежат земли, воссоединившиеся с Белорусской советской республикой.

Западный край белорусских земель долгое время входил в пределы панской Польши, был ее отсталой и забитой колонией. По одну сторону границы, в Советской Белоруссии, росли заводы, богатели колхозы, расцветала национальная культура. А по другую сторону рубежа белорусы под пятою польских помещиков жили в нищете и бесправии. В их бедных хозяйствах сохранялась самая первобытная техника. В глухих деревнях Полесья можно было встретить топоры из камня.

Ныне эта земля — от Молодечно до Гродно, от Минска до Бреста — входит в Советскую Белоруссию. В 1939 году наш народ избавил западных белорусов от чужеземного гнета. Договор, заключенный в 1945 году с народно-демократической Польшей, закрепил новую советско-польскую границу. Белорусы полностью воссоединились в едином советском национальном государстве. В западных областях построены новые промышленные предприятия — в Гродно, например, появился тонкосуконный комбинат, обувная, швейная, мебельная фабрики, в Скиделе — сахарный завод. В деревнях нет и помина о прежнем безземелье — там колхозы. Дети ходят в родные, белорусские школы.

Минск, национальный центр белорусского народа, стоял прежде возле самой границы. Теперь он в середине объединенной белорусской земли. Кругом него — и в индустриальном Витебске, и на торфяных массивах у Орши, и на Днепро-Бугском канале, и на осушенных болотах у Пинска, и возле Беловежской пущи — труд на свободной земле.

НА ЮГО-ЗАПАДЕ

Южнее лежат украинские земли. Далеко на запад простирались они еще в стародавние времена, при Киевской Руси. О князе галицком Ярославе Осмомысле в «Слове о полку Игореве» говорится, что он «рядил суды до Дуная».

На благодатные западноукраинские земли издавна зарились и венгерские князья, и польские воеводы, и немецкие рыцари. Четыре столетия подряд кипели жаркие бои на галицийской земле, в карпатских предгорьях. Храбро сражались наши воины, и не раз под их ударами враги обращались в бегство.

Но тяжелой тучей нависло над русской землей татаро-монгольское иго, и, ослабленная, обескровленная, не смогла Русь нанести последнего удара, отбить недругов на западе. Как хищные птицы, накинулись они на земли Украины, чтобы растащить их, расклевать. Добычей польской шляхты стала украинская Галиция, под ярмо венгерского короля попала Закарпатская Украина, турецкие янычары ворвались в бессарабские степи.

Шли годы, сменялись поработители, не раз перекраивалась карта этого многострадального края. Украинцев пытались то онемечивать, то ополячивать.

Лишь в семнадцатом веке, при Богдане Хмельницком, основная часть Украины воссоединилась с братской Русью. Долгая борьба украинского народа с чужеземными захватчиками, борьба за воссоединение с русским народом завершилась победой. Украинцы и русские кровно родственны друг другу, они происходят от единого корня. И, воссоединившись, они пошли одной дорогой. Это спасло украинцев от порабощения польской шляхтой и турецким султаном и укрепило единое Российское государство.

Позже совместную борьбу украинских и русских трудящихся против угнетателей возглавил самый революционный в мире русский рабочий класс, руководимый своим передовым отрядом — Коммунистической партией. На русской и украинской земле, как и во всей нашей стране, восторжествовала советская власть, победил социализм.

Воссоединение Украины с Россией имело величайшее значение для всей нашей Родины, и в 1954 году советские люди отметили трехсотлетие этого события как всенародный праздник. РСФСР и Украинская ССР были награждены орденом Ленина.

В годы советской власти украинский народ полностью воссоединился в едином национальном государстве, ставшем, если не считать РСФСР, крупнейшим в Европе.

В 1939 году к Украинской ССР отошла Западная Украина, находившаяся под гнетом панской Польши. Ныне по договору с новой, народно-демократической Польшей западные границы Советской Украины определены окончательно.

На географической карте нашей Родины мы видим теперь древний украинский город Львов, плодородные поля Волыни и Подолии, цепь нефтяных промыслов в предгорьях Карпат, соляные шахты, буковые и хвойные леса в складках гор.

Другие украинские земли перешли к Советской Украине в 1940 году от Румынии. Это гористая Буковина с густыми лесами и альпийскими лугами, с оживленным городом Черновцы; это жаркая Измаильщина со степными пастбищами, с черноморскими лиманами, богатыми рыбой. Там, у Измаила, памятного суворовским штурмом, наша земля снова простерлась до самого Дуная.

Собирание украинского народа завершилось в 1945 году. По договору между Советским Союзом и Чехословакией к Украинской ССР отошла Закарпатская Украина.

Столетиями ждали закарпатские украинцы воссоединения с родиной. И оно совершилось в наши дни.

Украина сильно пострадала от гитлеровцев. Они разрушили города, взорвали заводы, опустошили плодородные поля. Но украинский народ под руководством Коммунистической партии, с братской помощью русского народа и других народов СССР быстро стер с лица земли следы войны.

На новых советских землях, как и по всей Украине, восстановлена и растет промышленность. Колхозное земледелие осваивает последние достижения агротехники, вводит новые культуры вплоть до чая. Крупным индустриальным центром стал Львов; в нем — филиал Академии наук Украинской ССР и больше десяти вузов. Расширяются нефтепромыслы Предкарпатья, закладываются новые газовые скважины. Развивается лесная промышленность: среди гор сооружена гигантская фабрика картона, оснащенная совершенными машинами: картонная лента сходит с них и сматывается в рулон со скоростью 20 метров в секунду… По селам созданы машинно-тракторные станции. В Ужгороде, по ту сторону Карпат, открыт украинский университет, и закарпатские украинцы впервые могут получать высшее образование в своем родном крае.

Между Днестром и Прутом лежит край виноградарей и виноделов — Бессарабия. Молдавское население этих мест с давних времен было тесными узами связано с украинцами и русскими.

Веками молдаване испытывали давление Турции. Долго они сопротивлялись, но борьба была неравной, и в шестнадцатом веке Молдавия подпала под власть турецкого султана. Однако в сердце народа не переставала жить идея молдавской государственности. В своей борьбе за независимость молдаване находили братскую поддержку на Руси. Посланцы молдавских господарей пробирались в Москву, завязывали политические и культурные связи с русским народом.

Не раз русские военачальники — от Петра Первого до Кутузова — водили свои армии за Днестр, бились с турками. В 1812 году русские воины освободили молдаван от турецкого гнета. Бессарабия вошла в пределы России. Хозяйство этого края сплелось в одно целое с хозяйством всей страны. Рука об руку с русскими, под руководством русского пролетариата, трудящиеся Бессарабии боролись с царизмом и капитализмом. И в 1917 году в Бессарабии, как и во всей стране, установилась советская власть.

Но в следующем году Бессарабию захватили румынские бояре. Советский народ никогда не признавал этого насилия. На наших картах Бессарабия закрашивалась такой же краской, как вся страна. И только штриховка говорила, что временно отторгнута эта земля, что лежит на ней гнет чужеземцев.

В 1940 году по требованию нашего правительства королевская Румыния возвратила Бессарабию Советскому Союзу. Середина Бессарабии, где молдаван большинство, вошла в границы Молдавской союзной советской республики, а северные и южные уезды, где много украинцев, были включены в Украину.

Молдавский народ получил, наконец, собственную государственность.

Границы нашей Родины вновь прошли по Пруту, отдалившись от Одессы. В пределы страны возвратились плодородная Белецкая степь, виноградники и сады холмистых Кодр, знойный Буджак, густые заросли днестровских плавней. Снова стали нашими городами и Кишинев, и Оргеев, и Бендеры.

В городах этого некогда аграрного края развилась промышленность; послевоенные пятилетки принесли с собой индустриализацию. Растет не только промышленность по переработке продуктов сельского хозяйства — винодельческая, консервная, сахарная. Эти отрасли остаются главными, ведущими для современной Молдавии, но уже поднимаются первые заводы металлообработки и машиностроения. На Днестре построена гидростанция.

Села Молдавии стали колхозными. Поля правобережья Днестра впервые узнали о машинах, об агрономической науке. Восстановлены вырубленные врагом сады и виноградники.

Свободно развивается национальная молдавская культура. В Кишиневе открыт университет, создан Молдавский филиал Академии наук СССР. В селах всюду работают и строятся клубы. Дети молдаван учатся в школах на родном языке.

Бессарабия была страной неграмотных крестьян. Но уже несколько лет назад в Молдавии закрыты за ненадобностью последние школы ликбеза.

НА ВОСТОКЕ

Карта отметила изменения границ и на востоке нашей Родины.

В далекой Сибири, в самом центре Азии, у истоков Енисея, лежит страна тувинцев — народа, родственного хакасам и якутам. До революции Тува была среди самых бедных, самых отсталых стран Центральной Азии. Крестьяне-араты терпели от маньчжурских завоевателей, от лам, от князьков-нойонов.

В 1921 году с помощью русского народа трудящиеся Тувы изгнали захватчиков, свергли феодалов, установили народно-революционную власть. Тува стала народной республикой.

Братская поддержка Советского Союза позволила свободному тувинскому народу осуществить преобразования, приблизившие Туву к социалистическому строю. И в 1944 году Тува по просьбе ее народа была принята в состав Советского Союза. На карте нашей Родины мы видим теперь Тувинскую автономную область РСФСР.

Граница продвинулась на юг, зашла за хребет Танну-Ола. Весь Енисей, от истока до устья, течет теперь в наших пределах.

Советская Тува — край лесистых гор, богатых пушным зверем и ценными минералами, край степных долин с обширными пастбищами, с плодородными пашнями.

В Советской Туве крепнут колхозы, развиваются животноводство, земледелие и молодая промышленность. Народ, раньше не имевший письменности, растит свою национальную культуру. В Кызыле, центре области, печатаются книги, создан театр.

По-новому проходят рубежи Советской страны и на Дальнем Востоке. После разгрома японской военщины исправлена давняя историческая несправедливость. В пределы нашей страны вернулись южная часть Сахалина и цепь Курильских островов, протянувшаяся более чем на тысячу километров от Хоккайдо до Камчатки.

Еще в семнадцатом веке русские землепроходцы принесли весть о земле против устья Амура. Это был Сахалин.

Русские люди впервые поселились на Курилах. Не страшась трудов, они «учиняли чертежи» этих далеких островов, строили там жилища, добывали морского зверя, разводили скот, ловили рыбу.

В 1875 году японские самураи навязали царской власти торговую сделку: отказавшись полностью от своих мнимых «прав» на Сахалин, они получили «в обмен» всю Курильскую гряду и тем заперли выход России в открытый Тихий океан. А после войны 1904–1905 годов прибрали к рукам и южную половину Сахалина. По пятидесятой параллели поперек острова прорубили просеку в тайге. И вдоль нее врыли пограничные столбы.

Долго хозяйничали захватчики на земле, изученной и освоенной нашими предками. Южный Сахалин был в японских руках сорок лет, а Курилы — семьдесят.

Все русское вытравлялось. Богатства расхищались: рыба шла на удобрение, лес вырубался без разбора. Лишь деревянная башня на южном берегу Сахалина хранила память о России.

Но час настал, и русский народ снова вернулся к своим рубежам. Курильские острова и Сахалин образовали Сахалинскую область в составе Российской республики.

Твердой ногой мы здесь стали. Снова звучит русская речь по всему Сахалину. Снова дымят наши корабли у Курильских островов. Новые русские названия легли на карту Дальнего Востока: Южно-Сахалинск, Холмск, Корсаков, Невельск…

Южный Сахалин и Курильская гряда уже не барьер, отделяющий нашу страну от Тихого океана. Теперь нам открыт свободный выход в океан.

На новой, советской земле поселились наши люди — строители, рабочие, колхозники, рыбаки, лесоводы. Долго лепились на этих островах домики из фанеры и картона с раздвижными стенками, с цыновками из рисовой соломы, с длинными трубами из глины. Теперь среди полей или в распадке у берега русские люди построили рубленые дома и пашут землю, ловят рыбу. Новые здания вырастают в городах. Люди пилят лес, выделывают бумагу и консервы, добывают уголь и серу. У подножий вулканов и сопок поднимаются новые заводские трубы, по дорогам мчатся советские автомобили, в море уходят флотилии колхозных рыболовных судов.

На скалистых берегах Тихого океана зажгли свой свет новые, советские маяки.

Географическая карта СССР подтверждает: и здесь и на западе историческая справедливость утвердилась. Советское правительство на весь мир заявило, что у него нет ни к кому территориальных претензий.

Никогда еще на протяжении всей своей истории наша Родина не имела столь справедливо, столь прочно устроенных государственных границ, как теперь.

VI

НОВАЯ ИНДУСТРИЯ

СКОВАННЫЕ СИЛЫ

Промышленные города дореволюционной России тонули в море деревень. Россия была страной аграрной.

И пейзаж ее чаще был сельскохозяйственный, аграрный: поля и деревни, поля и деревни…

Уездный город: домики в три окошка, тропинки на улицах, заросших травой, полицейский возле будки. Губернский город: те же деревянные домишки вокруг помещичьих и купеческих особняков, бесчисленные купола церквей, каланча с пожарным. И лишь в немногих районах страны — корпуса заводов, дым фабричных труб, а рядом — слободки из жалких трущоб, где в тесноте и нищете ютились рабочие.

В «Географии» Гермогена Иванова, изданной за год до Октября, говорилось: «Обрабатывающая промышленность развита в России слабо… Недра земли в России разрабатываются далеко не везде… Фабрик и заводов у нас очень немного… Железных дорог у нас не очень много…»

Россия была отсталой страной. Но не народ виноват в том. Он трудился всю свою историческую жизнь — поднял целину на Русской равнине, провел дороги, построил города, создал самое большое государство на земле. Долгие века работал он до мозолей, до пота, привык к труду, освятил его мыслью «без труда нет добра». Но трудился-то он не столько для себя, сколько для других — для богатых. Большая доля того, что народ производил, попадала в загребущие руки тунеядцев и растрачивалась, проедалась, развеивалась.

Лучшие люди это понимали. Лев Толстой, прочитав многотомную «Историю России с древнейших времен» Сергея Соловьева, в 1870 году записал:

«Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий совершалась история России.

Но как же так ряд безобразий произвели великое, единое государство?

Уж это одно доказывает, что не правительство производило историю. Но кроме того, читая о том, как грабили, правили, воевали, разоряли (только об этом и речь в истории), невольно приходишь к вопросу: что грабили и разоряли? А от этого вопроса к другому: кто производил то, что разоряли? Кто и как кормил хлебом весь этот народ? Кто делал парчи, сукна, платья, камки, в к[оторых] щеголяли цари и бояре? Кто ловил черных лисиц и соболей, к[оторыми] дарили послов, кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома, дворцы, церкви, кто перевозил товары?..»

Все это делал трудовой народ России.

Народ был бесправным слугой в своем собственном доме. К семнадцатому веку крестьян исподволь прикрепили к земле. Их принуждали работать на помещика три, четыре, пять дней в неделю. Отрывая от земли, продавали, как скот.

Измученный народ то и дело подымал голову, силился сбросить тяжелое ярмо, сотрясал Русь восстаниями. Но в стране еще не сложился рабочий класс, призванный стать вождем и союзником крестьян, и восстания подавлялись, ярмо давило тяжелей. Голодный крестьянин по-прежнему бороздил деревянной сохой чужое поле.

Все же Россия шла по тому пути, что и государства Западной Европы: постепенно в ней стал нарождаться и расти промышленный капитализм.

Капитализм был неизбежной ступенью в развитии России, но как следует подняться на эту ступень стране мешало крепостное право. Промышленникам было трудно находить себе рабочих, когда почти весь народ был прикреплен к земле. Купцам было нелегко внутри страны распродавать свои товары, когда почти весь народ жил в нищете.

Жизнь требовала отмены крепостного права, но за него держались помещики во главе с царем. Власть стремилась в угоду дворянству сохранить крепостные порядки, хотя они и тормозили промышленное развитие страны. Держась за отсталый хозяйственный строй, царизм стал жестокой реакционной силой.

Наконец крестьян освободили, но освободили наполовину: без земли. Их вынудили продавать свои руки за бесценок. Российская промышленность получила много рабочей силы и стала развиваться быстрее, чем раньше.

Но по сравнению с промышленностью капиталистических стран Запада она оставалась слабой, отсталой. Ее росту мешали пережитки крепостничества и связанные с этим бедность народа, узость внутреннего рынка. По площади Россия занимала в мире первое место, по населению — третье, а по промышленной продукции — пятое… Впереди шли Соединенные Штаты Америки, Германия, Англия, Франция.

В Донбассе сложилась угольно-металлургическая база, но ни чугуна, ни угля стране не хватало. Появились машиностроительные заводы, но они не производили ни тракторов, ни прядильного оборудования, ни полиграфических машин. Косы и те частью покупались в Австро-Венгрии. Возникали текстильные фабрики, но на них ткались самые дешевые ткани. В России выросло немало крупных предприятий, но их технический уровень был низок.

Донецкие шахты не знали электрического света. Нефть на бакинских промыслах добывали не насосами, а медленным тартанием — черпали длинными и узкими желонками. Лес валили двуручной пилой и топором, вывозили к сплавным рекам лошадьми.

О рабочем капиталист не заботился. В цехах без вентиляции раскаленные печи дышали томительным зноем. Маховики вращались, не защищенные кожухом. В шахте часто гремели взрывы газа… Подневольный, изнуряющий труд на хозяина за гроши от зари до зари.

Тяжелая индустрия существовала, но не она определяла лицо российской промышленности. Главное место занимала легкая индустрия.

Легкую индустрию создать проще, чем тяжелую. Ее-то слабосильная российская буржуазия и развила первым делом. Перевес легкой индустрии над тяжелой говорил об экономической отсталости страны.

А отсталая, слабая страна не могла не попасть в кабалу к иностранцам.

Иностранцы в России не только сбывали товары. Они рвались к дешевой рабочей силе, к нетронутым богатствам, строили заводы, фабрики и шахты. Они захватили металлургию едва не на три четверти. В нефтяной промышленности заграничного капитала было больше, чем русского. Электротехника и химия были целиком в иностранных руках.

Юзы, Гартманы, Бромлеи, Гужоны, Торнтоны, Фогельзанги… Посмотришь на швейную машину — надпись «Зингер». На часах — «Мозер». На телефонном аппарате — «Эриксон». Рельсы, паровозы и вагоны производились внутри страны, но в большой мере на чужие деньги. Простые ткани были свои, но ткали их обычно на привозных станках и наполовину из иностранного хлопка.

Россия несла на себе ярмо полуколониальной эксплуатации. Росла угроза полного закабаления страны, угроза потери государством его самостоятельности.

Правящие круги не только не боролись с иностранной зависимостью, — напротив, своей политикой они усиливали, углубляли ее. Неспособные устранить хозяйственную отсталость страны собственными силами, они полагали, что смогут это сделать при поддержке заграницы. Широко раскрыли они ворота для иностранного капитала. Но отставание России от этого только возросло. И еще более безоружной оказалась она перед лицом западных империалистических держав.

Состоятельные люди в России заискивали перед иностранцами, старались подражать загранице. Все иноземное было для них «модным», ко всему русскому относились они с предубеждением. Детей воспитывать — с бонной, шляпу покупать — у Лемерсье, галстуки — у Альшванга, безделушки — у Дациаро, кутить ехать — в Париж, «отдыхать» — в Ниццу.

Русская культура принижалась. Инженера нанимать — так в Германии, книги читать французские, пением увлекаться итальянским…

Без разбору приглашали в Академию наук заморских ученых — нередко среди них попадались лжеученые. А талантливым русским людям не давали ходу, замалчивали их открытия, проекты клали под сукно.

Между тем русские ученые не отставали от заграничных. Они не отгораживались от мировой науки, воспринимали ее высшие достижения, но и сами щедро обогащали ее.

* * *

Только что было сказано, что на текстильных фабриках дореволюционной России ткани вырабатывались большей частью с помощью иностранных машин. Текстильные станки обычно шли из-за границы. По приглашению фабрикантов появлялись иностранные инженеры со своими машинами.

Да, машины стояли у нас иностранные. Но была ли виновата в том русская техническая мысль?

Неправда, что русские фабрики никогда не могли обойтись без заграничных машин. Еще в восемнадцатом веке наш изобретатель Родион Глинков создал прядильную машину. Позже пензенский механик Иванов изобрел остроумный чесально-прядильный суконный агрегат. В тридцатых годах девятнадцатого столетия фабрики Голицына, Похвиснева, Щекина, Матвеевых были оборудованы русскими машинами, изготовленными на московских предприятиях. Примерно тогда же на Александровской мануфактуре был введен аппарат комбинированной вытяжки, созданный в России.

А потом все это было снесено потоком иностранных станков. Русское текстильное машиностроение развивалось до 1842 года, когда был снят запрет на вывоз машин из Англии.

Ученым и изобретателям до Октября приходилось преодолевать хозяйственную отсталость страны и бюрократическую неподвижность властей, не заинтересованных в развитии русской культуры. Это сопротивление сдерживало научную мысль и ограничивало силу даже великих открытий.

Земля русская была обильна самородками. Народный гений то и дело заявлял о себе яркими вспышками мысли. У русских мастеров были золотые руки. Поразительны, но и трагичны эти взлеты творческой силы: народ талантлив, но его талант был закован в цепи.

В восемнадцатом столетии единственной механической силой на заводах были водяные колеса. Сын солдата Иван Ползунов, работавший на одном из сибирских заводов, создал паровую машину для заводских нужд, придал паровой машине значение всеобщего двигателя. Но, не успев сам применить свою машину, он умер. Его машину, вполне оправдавшую себя, администраторы не уберегли от поломок, а затем, с согласия столичных властей, и вовсе предали забвению.

В том же веке в Нижнем Новгороде родился и вырос Иван Кулибин. В детстве он помогал отцу торговать в мучном лабазе, грамоте учился у дьячка. Впоследствии, получив должность главного механика Петербургской Академии наук, построил модель огромного деревянного одно-арочного моста, придумал самоходное судно и коляску-«самокатку», изобрел прожектор и оптический телеграф. К сожалению, многие его изобретения не нашли применения, кроме мелочей, пригодившихся царскому дворцу: механического окнооткрывателя, зеркального фонаря для темных коридоров да бездымного фейерверка.

Константин Циолковский разработал теорию ракетного двигателя и сконструировал цельнометаллический дирижабль. Но у царских властей эти работы не нашли одобрения, и Циолковский, тратя на научные опыты свой скудный учительский заработок, жил и трудился в крайней бедности. Только Октябрьская революция принесла ему общественное признание.

Павел Яблочков изобрел дуговую электрическую лампу. В Париже «свечами Яблочкова» освещались театр Шатле, площадь Оперы и магазины Лувра. Первый в Европе электрический свет назывался «la lumiére russe» — русский свет. Яблочков известил о своем изобретении царское правительство, но не удостоился ответа.

Александр Лодыгин создал электрическую лампу накаливания. Он предложил электрическую лампу с молибденовой и вольфрамовой нитью. Но эти изобретения сначала прижились за границей.

Применив волны Герца, Александр Попов в 1895 году изобрел радиотелеграф. Вскоре с помощью радиограммы были спасены 27 рыбаков, унесенных в Балтийское море на оторвавшейся льдине. Но беспроволочный телеграф Попова не нашел развития в царской России.

Нога в ноту с практическими изобретениями идут теоретические открытия. Наука и техника взаимно обогащаются, переходят друг в друга. И Россия вправе гордиться не только изобретениями в технике.

Михаил Ломоносов, повторив опыт Бойля с прокаливанием металла в закрытой колбе, высказал мысль о том, что вес металла увеличивается за счет соединения с воздухом. Позже Лавуазье уточнил, что металл соединяется с кислородом. Эти открытия позволили сформулировать закон сохранения и превращения энергии, легший в основу современной физики и химии, всей естественной науки.

Ломоносов первый установил, что источник теплоты — движение, а не особое «тепловое вещество», как думали раньше. Ломоносов доказал растительное происхождение каменного угля. Дал правильное представление о рудных жилах. Обнаружил воздух на Венере. Отметил изменчивость коры земного шара. Указал направление дрейфа льдов в Северном Ледовитом океане. Все это и многое другое из открытого Ломоносовым потом «открывалось» заново.

Николай Лобачевский, «Коперник геометрии», смело откинул то кажущееся очевидным, но недоказуемое положение Евклида, которое гласит, что через точку можно провести лишь одну линию, параллельную данной. Так родилась неевклидова геометрия, включившая в себя классическую евклидову как частный случай. Это был переворот, необъятно расширивший круг математики. Это было открытие нового математического мира, открытие новых представлений о пространстве.

Но при жизни Лобачевского его открытие не было признано в России.

«И в науке, и в технике, и в искусстве русские всегда будут учениками Запада», — твердили идеологи царской России и их иностранные друзья. Эти речи нужны были империалистам, чтобы еще прочнее укорениться в России.

Отравляя народ ядом неверия в себя, правящие классы пытались ослабить гражданское самосознание русских людей, укрепить свои позиции перед лицом назревавшей революционной бури.

Но лишь на время могли они затормозить научное и техническое развитие страны, лишь на время могли задержать ее рост.

Октябрьская революция смела угнетателей, освободила скованные силы народа.

КАРТА УШЕДШИХ ЛЕТ

Хозяйственная отсталость царской России отражалась и на географической карте.

Промышленность росла лишь в немногих районах. Фабрики и заводы сгрудились в одном конце страны, в другом их почти вовсе не было.

Средняя точка территории, вычисленная математическим способом, лежала к северу от Томска, населенности — возле Тамбова, а промышленности — где-то около меридиана Москвы. Эти географические смещения были, как черты сведенного лица.

Добрую половину всей промышленной продукции вырабатывали Старопромышленный Центр, Петербург, портовые города Прибалтики, где сгрудились крупные фабрики, оснащенные машинами. Здесь обосновался и развился капитал. Здесь осели прядение, ткачество, машиностроение, химия. В этих местах, прежде всего в Москве, вокруг Москвы и в Петербурге, сложились главные кадры российского рабочего класса, сосредоточились основные силы культуры.

Эти районы выделялись на старой экономической карте как остров в море, как гора на равнине.

Примерно четверть продукции падала на Украину и Урал — опору Центра. Но промышленность Украины не выросла дальше фундамента. Она производила сырье и полуфабрикаты: уголь в Донбассе, металл на заводах Донбасса и Приднепровья. Металлообработка была, но сильно отставала. Урал, опутанный пережитками крепостного права, выплавлял чугун в старых домнах и чаще всего вывозил его в чушках, не обработав.

Выделялась еще важная индустриальная точка — Баку. Там развилась нефтяная промышленность.

На долю остальных районов России выпали крохи. Промышленности там было мало. А карта многих мест в Сибири, в Средней Азии, на Севере долго оставалась вовсе чистым листом, пересеченным цепями гор да руслами рек, — лишь кое-где были разбросаны мелкие селения, блуждающие кочевки.

Вековая отсталость давила старую Россию. Самодержавие, пережитки крепостничества, иностранная кабала мешали развитию промышленности. Внутренний рынок был узок, и емкость его увеличивалась медленно.

Не вглубь, так вширь! И российская буржуазия обращалась к малоосвоенным просторам Востока. Фабриканты расширяли рынок, сбывая жителям Азии московский и иваново-вознесенский ситец. И в то же время с жадностью вывозили с Востока сырье.

Освоение громадных пространств Восточной Европы и Северной Азии было исторической миссией народов России и прежде всего — великого русского народа. Россия постепенно, шаг за шагом включала в хозяйственный оборот земли Поволжья, Урала, Сибири, Дальнего Востока. Люди труда распахивали нетронутые земли, проторяли дороги, валили вековой лес, строили селения. Русская культура приобщала народы Востока к прогрессу.

Но страна была во власти царя и капитала, и освоение обширных земель Востока шло противоречиво. Плодами народного труда завладевали чиновники, купцы, кулаки. Русская и туземная беднота попадала в кабалу. Восток оставался нищей колонией, краем тяжелого классового и национального гнета.

Это был жестокий путь капитализма.

Промышленные изделия Центра, что сбывались на окраинах, не были ни особо прочны, ни изящны, но кустаря Востока они быстро разорили. Простая калькуляция решала его участь. Химические краски вытравляли искусство ручного ковра, механический ткацкий станок не считался с ручными пяльцами.

В патриархальный быт окраин вошли фабричные товары. Среди них, однако, не было ни станков, ни двигателей, ни жнеек, ни автоматических охотничьих ружей. Шел нехитрый товар: фаянсовые чашки-пиалы, цветистые ситцы, калоши для ичигов — сапог с мягкими подошвами. Механизированное подражание ремесленной культуре.

Далекая, отсталая окраина мало-помалу включалась в мировое капиталистическое хозяйство — и платила за это непомерно дорогой ценой.

Продавая окраине фабричные товары, Центр заставлял ее производить лишь сырье: не башмаки, а кожу, не ткани, а хлопок.

Обработка была оторвана от добычи. Сырье, приобретенное за бесценок, везли с окраины в Центр, чтобы, обработав за ничтожную плату, отправлять обратно на окраину. А железнодорожный тариф был устроен хитро: с расстоянием оплата версты пробега сокращалась. Так буржуазия Центральной России закрепляла господство. Длинные перевозки расхищали общественный труд, удорожали стоимость товаров, но колония покрывала расходы. Узбек, производитель хлопка, недополучал. Узбек, покупатель ткани, переплачивал. А промышленники Центра богатели…

Капиталистам Центра был невыгоден индустриальный рост окраины. И конкуренция фабричных товаров, пришедших из Центра, была поддержана административным гонением.

Если кустари сметались с пути логикой цен, то на обрабатывающую промышленность окраин царскими властями был наложен прямой или косвенный запрет. Перед революцией один предприниматель обратился к туркестанскому генерал-губернатору за разрешением открыть текстильную фабрику в Самарканде. Генерал-губернатор отказал. Царское правительство всячески затрудняло постройку предприятий вне промышленного Центра. Оно не только оберегало русских капиталистов от конкуренции, но и сдерживало рост национального рабочего класса, который видел в русском пролетариате вождя и учителя, шел за ним в революционной борьбе.

Царизм боялся не только экономического, но и культурного роста окраин. Он старался препятствовать возраставшему влиянию передовой демократической русской культуры на культуру других национальностей России.

И на карте отразилась причудливая, противоречивая география общественных укладов. Роскошные особняки на проспектах Петербурга — и рабочие лачуги в поселках Донбасса. Банковские конторы монополистов в Баку — и кочевые шатры в Апшеронской степи…

Под индустрией, скученной в Центре, не было ни угля, ни нефти, ни руды. Промышленная карта разошлась с картой природных богатств.

Правда, кое-что было поблизости: у Чудского озера — горючие сланцы, в Боровичах и Бобриках — бурые угли, под Курском — руда. Но не эти недра питали промышленность, и заводчикам Центра до них не было дела.

Клад лежал рядом, но его не брали. Часто он даже не был известен. Магнитная стрелка у Курска показывала под ноги, но кто мог подумать, что Курская магнитная аномалия поставит страну на первое место в мире по запасам железа? О подмосковных углях знали, но их добычу убивала конкуренция донецкого угля.

Топливо в Центр шло издалека: уголь из Донбасса, нефть с Кавказа. Сырье, кроме льна, везли с окраин или покупали за границей: чугун Рура, хлопок Миссисипи, шерсть Австралии…

Разбогатевший фабрикант наращивал новые производства на старые, хотя бы между ними и не было технологической связи. В каком-нибудь льняном и пеньковом Ржеве, в верховьях Волги, появлялась шелкомотальная фабрика — за четыре тысячи километров от мест, где растет шелковица. Медеобрабатывающий завод оседал в Кольчугине Владимирской губернии, куда медь привозили с далекого Урала.

Но и в самих центральных районах промышленность размещалась неразумно. Предприниматель строил фабрики там, где находил для себя это выгодным, не считаясь ни с чем — ни с удобствами городской планировки, ни с требованиями социальной гигиены.

Заводы облепляли столицу и крупные города, делая их еще крупнее. Частная собственность на землю то разрывала технологически связанные друг с другом производства, то нагромождала заводы бок о бок друг к другу.

Капитализм в Центре проникал и в деревню: его привлекали дешевые руки обедневших крестьян. По кустарным гнездам Московской, Костромской и Владимирской губерний разбросал он сотни маленьких фабрик.

Уход в город на работу затрудняла замкнутость сельской общины. Крестьянин не шел на фабрику — фабрика шла к крестьянину.

Под Москвой промышленность ложилась на карту широким, хоть и жидким пятном, но вот Петербургская губерния была обязана своим «центральным положением» одному Петербургу — столице и порту, связывавшему Россию с Западной Европой. Единственный большой город губернии, он включал в свои пределы 90 процентов ее текстильной промышленности, 90 процентов пищевой, 90 процентов полиграфической, 99 процентов швейной, 99 процентов обувной, 100 процентов табачной, 100 процентов электротехнической.

А в двух шагах от фабричных сел и городов, куда не дошел капитал, застаивалась дикость, старина. Изуродованные выбитыми проселками, нищенским трехпольем, лежали внутри метрополии, в «центре», старые Чухлома и Пошехонье.

Окраины, составлявшие по площади огромную часть России, оставались, в сущности, без промышленности. Те предприятия, что строились там, обычно сырье перерабатывали лишь первоначально, делали легче: хлопкоочистительные заводы Туркестана освобождали волокно от семян и тем помогали его вывозу в центральные губернии.

В Баку существовала единственная на российской окраине текстильная фабрика, да и ту хозяин построил лишь после упорной борьбы с Петербургом. Но эта фабрика работала целиком для персидского рынка. А в хлопковое Закавказье ткани ввозились из Центра…

Обрабатывающая промышленность на окраине плохо развивалась. Добывающая же не в пример ей росла: недра там богаты и нетронуты, а что может стоить труд «инородца»? Какая рента в пустыне?

Но и добывающая промышленность проступала на карте окраин лишь отдельными точками.

Нефтяные промыслы Кавказа, свинцовые рудники Алтая, золотые прииски Сибири были островками в глухой, деревенской стране. На Сибирь приходилось только 2 процента продукции российской промышленности, на Туркестан — меньше двух…

Богатства окраин разрабатывались нерасчетливо и жадно. Нефть выкачивалась только из верхних слоев. Добывалась лишь легкодоступная руда. В лесах разыскивались и вчистую вырубались деревья лучших пород.

Вода заливала нефтяные пласты, истощались и забрасывались рудники, больше половины золота оставалось в отвалах, захламливалась тайга, лес редел вдоль рек и дорог. А кругом лежали неизученные земли, неоткрытые богатства.

Сырье добывалось в изолированных точках. Нефтяные промыслы Баку были теснее связаны с Москвой и Лондоном, чем с окрестным кочевым Азербайджаном. Кроме части чернорабочих, сюда все привозилось: машины, трубы, известь. Добытая нефть увозилась целиком.

Треть Евразии, самого большого из материков мира! Какая же это «окраина»? Однако это была в самом деле окраина — окраина не физико-географической карты, а экономической и социальной. Окраина не территории, а исторического процесса. Это была колония, отличавшаяся от колоний других стран лишь тем, что она вплотную примыкала к метрополии.

Превратив окраину в сырьевой придаток, Россия сама входила в капиталистическую систему мирового разделения труда на роли далеко не почетной: промышленная для Востока, страна была аграрно-сырьевой для Запада.

Россия мало производила машин. Химия, правда, была, но какая? Калоши и парфюмерия. Пушнина вывозилась как сырье, чтобы вернуться из Германии мехами, стоящими втридорога.

Страна была в зависимости от иностранного капитала, и это влияло на размещение промышленности, отражалось на карте.

Перед первой мировой войной средоточие экономической жизни в России смещалось не вглубь страны, а напротив, ближе к границе, под удар. Давил иностранный капитал, и глохла металлургическая промышленность Урала за счет подъема металлургии Донбасса. Несметные нефтяные богатства в середине страны оставались неразведанными, и почти вся нефтяная промышленность России сводилась к промыслам Баку, лежащим на краю страны.

А обрабатывающая промышленность особенно тяготела к Западу.

Машиностроительные, текстильные, химические предприятия оседали, не считая Центра, в балтийских портах, на самой кромке, потому что иностранцу было важно лишь перешагнуть таможенный рубеж. Он охотно строил фабрики у самой границы, часто привозя их в разобранном виде. Уголь, хлопок, металл, даже огнеупорный кирпич и брусчатка шли сюда издалека. Рельсы тянулись к границам и к морю.

Империалисты Запада все шире распространяли свое влияние в России. Слабый, хоть и не менее хищный, отечественный капитал уступал позиции одну за другой. Россия стала лицом к лицу с иностранным капиталом, познав всю его гнетущую, выматывающую силу.

Утекали за границу акции бакинских промыслов, Франция плавила украинскую руду, Америка скупала на Чукотке пушнину, Япония вылавливала охотскую рыбу, Англия вырубала архангельский лес.

Промыслы располагались так, чтобы сырье легко было вывезти. Лесосеки Севера, марганцевые рудники Закавказья лежали близко от границы. Часть страны стала внешним рынком для Западной Европы и Америки, не став внутренним рынком для России.

Далекая многоплеменная окраина! Тысячи километров — степь, тысячи километров — лес, тысячи километров — горы. Редкие торговые города, избы деревень, кочевые юрты, лесные шалаши, горные землянки.

В якутских улусах в голодные годы семья съедала по 10 пудов сосновой и лиственной заболони в год: какой-то статистик вывел среднюю цифру, потому что явление считалось обычным!

Таежный охотник владел изумительным искусством — стреляя без промаха, обходиться единственной, все той же пулей… Но это свидетельствовало не столько о сноровке охотника, сколько о недостатке свинца.

В стороне от Центра лежали края, еще скованные патриархально-феодальным укладом. Культура национальностей была подавлена гнетом царизма, гнетом пришлой и своей буржуазии, гнетом местных князьков, тойонов, баев.

«К северу от Вологды, к юго-востоку от Ростова-на-Дону и от Саратова, к югу от Оренбурга и от Омска, к северу от Томска идут необъятнейшие пространства, на которых уместились бы десятки громадных культурных государств. И на всех этих пространствах царит патриархальщина, полудикость и самая настоящая дикость. А в крестьянских захолустьях всей остальной России? Везде, где десятки верст проселка — вернее: десятки верст бездорожья — отделяют деревню от железных дорог, т. е. от материальной связи с культурой, с капитализмом, с крупной промышленностью, с большим городом. Разве не преобладает везде в этих местах тоже патриархальщина, обломовщина, полудикость?» Так писал Ленин.

Конечно, эта неравномерность, неразумность размещения промышленности не была особенностью только царской России. Она обычна для капиталистических стран.

Разделение труда между районами при капитализме не служит разумной экономии сил, целесообразному использованию недр и почвенных или климатических различий. Капитализм связал края и страны зависимостью через куплю-продажу. Метрополии навязали колониям принудительную специализацию. Ранняя Англия взяла на себя, будто богом данную, роль мировой мастерской; несчастному Сальвадору пришлось торговать одним лишь кофе, а Гондурасу — бананами; обширные черноземные районы обязаны были примириться с участью районов аграрных… Производя промышленные товары и машины, метрополии принудили колонии производить лишь сырье и тем закрепили свою власть.

Построенную на принуждении систему географического разделения труда создала у себя не только Россия.

Индустриальная «Черная Англия» вокруг Бирмингема и сельская «Зеленая Англия» к югу от Лондона. Заводы на севере Италии и почти одни лишь поля на юге. Промышленный остров Кюсю в Японии, а рядом — отсталый аграрный остров Сикоку… В капиталистической стране ранее сложившийся промышленный район подавляет остальные.

В Соединенных Штатах Америки исторически выделился индустриальный Север (точнее Северо-восток) и своим давлением, конкуренцией затормозил развитие Юга и горного Запада. На Юге и на горном Западе природных богатств не меньше, а больше, но индустрия, тем не менее, тяготеет к Северу — там сосредоточено примерно три четверти всей промышленности США. А если индустрия и развивается на Юге и Западе, то в большой мере за счет капиталов, вложенных тузами все того же Севера. Американец Вудс, говоря в своей книге о резкой неравномерности размещения промышленности США, называет страну «кривобокой». Такой же была и царская Россия.

В одной американской газете было помещено описание похорон, происходивших на Юге, в штате Джорджия: «Могила высечена в мраморе, но мраморный памятник из Вермонта. Кругом дикие заросли сосны, но сосновый гроб из Цинциннати. Могила находится в тени гор из чистого железа, но гвозди для заколачивания крышки, петли и крючки из Питсбурга. Хотя кругом масса дерева и железа, но покойник привезен на тележке, сделанной в Саут-Бенде, в штате Индиана. Хлопчатобумажная рубашка из Цинциннати, сюртук и бриджи из Чикаго, башмаки из Бостона, перчатки из Нью-Йорка и галстук из Филадельфии».

Со времен этой газетной заметки прошло много лет, и многое изменилось с тех пор. И на Юге США появились индустриальные районы. Но прежней осталась общая картина. И сейчас Джорджия носит главным образом бостонские башмаки и нью-йоркские перчатки.

СКАЧОК

Первая мировая война обнаружила всю отсталость царской России: не хватало винтовок, пулеметов, пушек, снарядов. Из каждых двух патронов один был заграничный…

Храбрость русского солдата не могла отвратить проигрыш кровавых, изнурительных битв. Промышленность надорвалась, сельское хозяйство пришло в упадок, транспорт развалился.

Разруха поставила Россию на самый край пропасти. Немалую роль в этом сыграло уродство промышленной географии: заводы Центра, все привозившие с окраин или из-за границы, остались без сырья.

Перед страной возникла опасность стать бесправной колонией иностранных держав.

Но Россия не погибла.

На рубеже двадцатого века царская Россия стала узловым пунктом противоречий империализма. Сюда переместился мировой центр революционного движения. Русским рабочим выпала на долю тяжелая борьба, и они закалились в борьбе. Пролетариат России, самый революционный пролетариат в мире, под руководством Коммунистической партии, созданной Лениным, поднялся против царя, капиталистов и помещиков. Все народы России пошли на бой вслед за старшим братом — русским народом.

С непреоборимой силой, сокрушая все препятствия, люди труда двинулись по пути, указанному партией. Рабочие и крестьяне-бедняки при поддержке солдат и матросов совершили в октябре 1917 года великую социалистическую революцию, открыли новую эпоху мировой истории.

Народ взял государственную власть в свои руки, чтобы спасти страну и перейти к более высокому способу производства.

Счастье народа — вот к чему стремится Коммунистическая партия. Но нельзя достигнуть народного счастья в стране отсталой, бедной, зависящей от более сильных государств. А именно такой отсталой и слабой страной была Россия накануне революции. Требовалось в кратчайший срок сделать Россию богатой и сильной, иначе все завоевания революции были бы потеряны. Нельзя было надежно защитить рубежи от врагов, добиться экономической независимости, построить социализм и создать для народа культурную и зажиточную жизнь, не превратив Россию из аграрной страны в страну индустриальную, в страну с могучей тяжелой промышленностью. Так учил Ленин.

И советские люди начали борьбу за индустриализацию Родины.

Лозунг социалистической индустриализации был провозглашен XIV съездом Коммунистической партии. Партия подняла народ на уничтожение вековой отсталости России. Твердо и решительно повела она страну по пути к социализму.

Впервые за свою многовековую историю русская культура, русская техническая мысль получили неограниченный простор для развития. С помощью русского народа стали свободно и быстро двигать вперед свою экономику, свою национальную культуру все народы страны.

Реконструировались, вооружались новой техникой старые предприятия. Их заполняли современные машины, на новых машинах вырабатывались изделия новых марок и в новых масштабах. Темп обновления взяли невиданный: к исходу первой пятилетки на старых ленинградских электростанциях, например, агрегаты на восемь десятых уже были новые. Рабочие в таких случаях говорили: «пальто пришито к пуговице».

Возводились новые заводы. Их даже по внешности можно сразу отличить от старых: не красные постройки с кирпичным орнаментом и мелкими закоптелыми стеклами, а серые гладкие корпуса да железобетона, с широкими проемами окон, со стеклянными сводами крыш, с проволочной паутиной понизительных подстанций, с цифрами на фасаде или на высокой трубе: «1930», «1932», «1935», «1938»…

В степях, в лесах, в горах забелели палатки, зажглись костры экспедиций: геологи искали под землей уголь и руду — сырье для промышленности. В Госплане лучшие ученые и экономисты решали, где и какие строить рудники и заводы. Тысячи конструкторов склонились над чертежными столами, — они создавали технические проекты новых, невиданных в стране предприятий. Мысль народа напряглась: в этой исполинской работе по переделке шестой части мира все нужно было обдумать, рассчитать и взвесить. Так создавались всеобъемлющие планы на каждые пять лет.

И по этим планам преображалась страна. В избранных местах люди рыли котлованы, мешали бетон, клали кирпич — и там, где еще недавно была глушь, вставали заводы. Новые электрические станции давали ток, чтобы вдохнуть в них жизнь. Новые железные дороги пересекали реки и переваливали горы, чтобы привезти на новые заводы нужное им сырье и взять их продукцию. Все кипело, двигалось, росло, — народ гигантским напряжением воли обновлял, обогащал свою землю.

Строили, начав не с легкого, а с трудного — с создания тяжелой индустрии.

Строили не на займы, полученные в чужих странах, а на свои советские рубли.

Строили, на стройках же выковывая индустриальные кадры. Из землекопов, плотников, каменщиков растили умелых токарей, механиков, техников.

Люди уже не были в найме у хозяина. Заводы, машины — все стало своим, родным. Народ работал на себя. Труд становился доблестью, славой.

И мир увидел не только новые заводы, — он увидел новых людей.

Надо было спешить. На пятьдесят-сто лет отставала Россия от главных капиталистических стран по объему производства, по технике. Советский народ должен был пробежать это расстояние лет за десять-пятнадцать.

Ни одному народу на протяжении всей истории не приходилось решать подобной задачи.

Сталин говорил: «Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

И советский народ это сделал.

Поборов невиданные трудности, он создал могучую индустрию всего лишь за 13 лет, прошедшие от начала первой пятилетки до Великой Отечественной войны.

Перед войной СССР по объему продукции крупной промышленности равнялся двенадцати таким государствам, как дореволюционная Россия.

А в 1954 году выпуск промышленной продукции превысил уровень 1913 года в 35 раз.

Изменилось строение народного хозяйства: до революции промышленность давала меньше половины всей его продукции, а перед Великой Отечественной войной — уже более трех четвертей. Страна аграрная стала страной индустриальной.

Изменилась и структура самой промышленности: тяжелая индустрия взяла перевес над легкой.

Промышленность всякого государства состоит из многих отраслей, и соотношение их бывает различным. Те отрасли, которые вырабатывают средства производства — топливо, металл, машины, химические продукты, — называются тяжелой промышленностью. А те отрасли, которые производят предметы потребления — ткани, обувь, одежду, — относятся к легкой промышленности.

Если в стране есть легкая промышленность, а тяжелая развита слабо, то такая страна не может быть экономически независимой.

Пусть легкая промышленность оденет и обует население, но ведь чтобы соткать на фабриках ткани и сшить обувь, нужны станки, и, не будь в стране собственного машиностроения, станки придется покупать за границей.

А чтобы создать в стране производство машин, надо иметь собственный металл.

А чтобы иметь свой металл, надо добывать уголь и руду.

В царской России была более развита легкая и пищевая промышленность, хотя и половинчато: кожевенные заводы вырабатывали кожу, а обувь из нее тачали кустари-сапожники; текстильные фабрики выпускали ткань, а одежду из нее шили кустари-портные; существовали крупные мельницы, а хлеб пекли большей частью по домам. Тяжелая же промышленность и вовсе отставала. России не хватало ни своего угля, ни металла, ни, тем более, машин.

Теперь в нашей стране создана мощная тяжелая индустрия. Она дает свыше двух третей всей промышленной продукции. Это значит, что по удельному весу она поменялась местом с легкой промышленностью. У нас производится много топлива, различных руд, металла, машин. Имея все это, мы ни от кого не зависим. Советский Союз достиг экономической независимости, которой не знала царская Россия.

Чтобы наше народное хозяйство шло по пути непрерывного подъема и удовлетворяло растущие потребности населения, необходимо преимущественное развитие тяжелой промышленности, производства средств производства. Это — залог дальнейшего подъема всех отраслей народного хозяйства.

Созданная в нашей стране и быстро растущая тяжелая промышленность помогла поднять и перестроить легкую и пищевую промышленность.

Тяжелая промышленность дала возможность преобразовать и сельское хозяйство, куда пошли тракторы, комбайны, удобрения. Деревня технически перевооружалась, и это помогло упрочить колхозный строй. В короткий срок, за несколько лет, СССР превратился в страну самого крупного, механизированного социалистического сельского хозяйства.

На прочной материальной основе тяжелой индустрии выросло и окрепло социалистическое общество, поднялось благосостояние народа.

Страна без развитой тяжелой промышленности не в силах как следует вооружить свою армию и отстоять границы. Другое дело в такой индустриальной стране, как Советский Союз. Гитлеровская Германия бросилась на нас с оружием, которое ковала для нее чуть не вся Европа. Но наши пушки, танки, самолеты и числом и качеством превзошли вооружение врага.

Советский народ совершил то, что казалось немыслимым: за тринадцать лет превратил еще недавно отсталую страну в передовую индустриальную державу. Этот скачок стал возможен благодаря неоценимым преимуществам социалистического строя, трудовой доблести советских людей, руководящей работе Коммунистической партии. Полный глубокого сознания своего исторического долга, наш народ шел за партией и добивался победы.

Советская промышленность росла так быстро, что по темпам роста заняла первое место в мире. По объему производства СССР еще до войны передвинулся с четвертого места в Европе на первое — обогнал Францию, обогнал Англию, обогнал Германию. Однако мы еще не решили основной экономической задачи — перегнать главные капиталистические страны в экономическом отношении, то-есть по производству продукции на душу населения.

Развивая индустриальную мощь страны, советский народ действует по плану, сознательно. Опираясь на основной экономический закон социализма и на закон планомерного развития социалистического народного хозяйства, он определяет направление своей созидательной деятельности и знает, что надо строить, чтобы сделать Родину еще более могучей и процветающей.

Но мало знать, что строить. Надо еще знать, где строить.

ГДЕ СТРОИТЬ

Наш народ создал новую промышленность, а вместе с тем сильно изменил ее географию.

В царской России между добычей и обработкой сырья, между обработкой сырья и потреблением продукта был обычен большой пространственный разрыв. Народное хозяйство производило огромные расходы на транспорт. Перевозка угля в целом обходилась раза в полтора дороже, чем добыча. Хлопок сеяли под Ташкентом, пряли и ткали где-нибудь в Орехово-Зуеве, а ситец продавали, может быть, в том же Ташкенте.