/ / Language: Русский / Genre:prose_military,adv_maritime,

Морские повести

Николай Панов


Морские повести

БОЦМАН С «ТУМАНА»

Опять над палубой кают
Басы турбинные поют.
Мы с якоря готовы сняться
И выйти в море без огней…
Опять в тиши московских дней
Мне битвы северные снятся.

Опять среди полярных скал
Я путь к землянкам отыскал.
Кругом десантники теснятся…
Звучит матросский разговор…
Опять, вдали от волн и гор,
Мне сопки северные снятся.

Я прочитал впервые там
Разведчикам и морякам
Наброски «Боцмана с «Тумана»,
Вдыхая волн летящих пыль,
Вплетая выдумку и быль
В манящий замысел романа.

Такую вещь создать хотел,
Чтоб отблески геройских дел,
Как солнце в соляном кристалле,
На диких скалах отпылав,
В хитросплетенье этих глав
Правдивой жизнью заблистали,

Чтоб тот, кого ввести я смог
В мир странных встреч,
Больших тревог,
В мир приключений этой книги,
Увидел наяву, как я,
Необычайные края,
Незабываемые миги.

Героям Севера — привет!
Привет друзьям военных лет!
Пускай, романтикой овеяв,
С читателем заговорят
Медведев и его отряд,
И боцман-следопыт Агеев.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПЛАМЯ НАД МУСТА-ТУНТУРИ

— Молчанье — ограда мудрости, — любил говорить капитан Людов, цитируя старинную восточную поговорку.

И, помолчав, обычно добавлял:

— А попросту это значит: держи язык за зубами. Чем меньше знают о разведчике другие, тем больше знает он сам…

Вполне понятно, что в годы Великой Отечественной войны дела с участием «орлов капитана Людова» не находили почти никакого отражения в печати. И в то время как в определенных кругах имена Людова и старшины первой статьи Сергея Агеева пользуются огромным уважением и даже славой, широкому читателю пока они не говорят ничего.

Не привлек особого внимания и небывалый серебристо-багровый свет, блеснувший над горным хребтом Муста-Тунтури в одну из военных ветреных, ненастных ночей.

А ведь этой вспышкой закончился целый фантастический роман, начавшийся походом торпедного катера старшего лейтенанта Медведева у берегов Северной Норвегии в поисках вражеских кораблей. Теперь, наконец, могу я рассказать подробности этого необычайного дела.

Свет, о котором я говорю, был много ярче бледных трепещущих сполохов, то и дело взлетавших тогда со стороны океана над Скандинавским полуостровом, где шла артиллерийская дуэль между нашими кораблями и береговыми батареями немцев.

Но бойцы, просвистанные полярными ветрами, атакующие по ночам неприступные горные вершины, моряки, несущие вахту наверху на обдаваемых волнами палубах кораблей, приняли эту чудовищную вспышку за огромный пожар на торпедированном транспорте или за излучение какой-то особо мощной осветительной ракеты.

Сам я, правда, был просто потрясен, сбит с толку этим светом.

Я только что вышел из землянки; черная, сырая полярная ночь стояла вокруг. Я осторожно ступал с камня на камень, чтобы не провалиться в одну из расселин, наполненных ледяной водой.

И вдруг будто плотная повязка упала с моих глаз. Все вокруг осветилось до мельчайших подробностей: далекая линия синевато-черных окрестных гор, коричневый хаос камней базальтового котлована, двери землянок, замаскированных в скалах, даже красноватые провода полевых телефонов, протянутые по камням.

Мне почудилось, что далеко на весте вздулся дымящийся радужный шар, с огромной быстротой улетавший в черное небо. А потом океан темноты еще плотнее сомкнулся над нами.

— Вот так фейерверк! — сказал рядом со мной морской пехотинец голосом, охрипшим от удивления. — Осветительную, что ли, бросил? Нет, на осветительную не похоже!

Но когда я вспоминаю эту минуту сейчас, — озаренный фантастическим светом, встает передо мной не горный пустынный пейзаж, а жаркий и тесный кубрик корабля, в котором день спустя я встретился с героями нижеописанных событий.

Я вижу обветренные лица моряков, сидящих на койках вокруг узкого корабельного стола; вижу полосы тельняшек, потемневших от пота, под расстегнутыми воротниками ватников… Черным глянцем блестят автоматы, сложенные на одной из коек… Слышен сухой отчетливый стук костяшек домино, в которое с увлечением играют сидящие за столом.

— Присаживайтесь, товарищ капитан, — сказал мне, потеснившись, пятый моряк, не принимавший участия в игре.

— Скоро пойдем? — спросил я, садясь на койку и с наслаждением вытягивая ноги. Я почти бегом прошел пять километров от землянки до причала и еще не оправился от разочарования, узнав, что торпедный катер, на который я спешил, ушел на базу за полчаса до того, как я подбежал к дощатому, чуть белевшему в темноте настилу пирса.

Но и мотобот, смутно вздымавшийся над невидимой водой, был переполнен пассажирами. Моряки с автоматами, торчавшими из-под плащ-палаток, занимали всю палубу. При виде офицерской фуражки они молча расступились, пропуская меня к люку — внутрь корабля…

Итак, я сел на койку. Мои ноги, в тяжелых кирзовых сапогах, уперлись в какой-то прямоугольный предмет.

— Осторожней, товарищ капитан, — не оборачиваясь, сказал широкоплечий рыжеватый человек, только что с треском опустивший на стол костяшку домино. Под примятым подшлемником, сдвинутым на затылок, повязка, как белая тень, пересекала его меднокоричневое лицо. — Я, конечно, извиняюсь, но под койкой у нас пять килограммов взрывчатки. Скучно будет сейчас на воздух взлететь…

Конечно, моряки «разыгрывали» меня, и чтобы поддержать игру, я с достойной неторопливостью поджал ноги. Говоря с моряками, трудно разобрать: когда они серьезны, а когда «травят» — по морской традиции, — подшучивают над вами.

Худой длинноносый человек, потеснившийся на койке, когда я уселся рядом с ним, глядел на меня из-под круглых роговых очков. На нем была потрепанная армейская шинель с капитанскими погонами на плечах.

— Старшина сказал: «Пойдем, как начнет рассветать». В темноте не хочет рисковать. Вчера немцы опять залив минами забросали.

— А как же катер с разведчиками капитана Людова? — спросил я.

— Катер ушел еще в сумерках, — неторопливо, но очень предупредительно ответил офицер в очках. — Там, где бот идет восемь часов, он проскочит за полтора. У него и маневр другой и наблюдение…

Говорящий сидел вполоборота, но мне казалось, что он смотрит на меня в упор.

— Мы его специальными пассажирами укомплектовали, — сказал румяный моряк с квадратными усиками, подравнивая на столе костяшки. — Детишкам на ботишке итти нехорошо. Еще укачает…

— А немецким профессорам тем более, — подхватил маленький боец, сидевший рядом. — Поскольку лаборатория в сопках приказала долго жить…

— Матросы! — предостерегающе произнес человек в очках. В его негромком голосе прозвучали нотки, сразу заставившие замолчать маленького бойца.

Смутившись, он так ударил по столу пятерней, что остальные костяшки подпрыгнули, одна свалилась на палубу.

Я видел, что сильнейшее возбуждение владело сидящими в кубрике. Такое возбуждение замечал я у летчиков, вернувшихся из полета, у моряков после трудного боевого похода… Вслед за окликом офицера в очках наступило напряженное молчание.

— Говорят, старший лейтенант Медведев снова командует катером? — попытался я вновь завязать разговор.

Все молчали.

— Кстати, разрешите познакомиться! — Офицер в очках повернулся и в упор взглянул на меня темными, обведенными синевой глазами. Просьба познакомиться очень напоминала вежливый приказ предъявить документы.

Я не обиделся. На фронте случайные спутники должны быть уверены друг в друге. Я вынул редакционное удостоверение.

Настороженность исчезла с лица офицера. С нежданной силой он сжал мою ладонь длинными, тонкими пальцами.

— Капитан Людов, — сказал он. — А вот мои разведчики — орлы, альбатросы полярных морей. Возвращаемся с операции.

— Вы капитан Людов? — воскликнул я.

Его впалые морщинистые щеки слегка порозовели. Застенчивым движением он поправил очки.

Тот человек, с которым я неоднократно пытался встретиться в базе, оказывался моим соседом и спутником на много часов пути.

— …Значит, вы помните старшего лейтенанта Медведева? — спросил задумчиво Людов, когда несколько времени спустя мы вышли из кубрика и присели на палубе, укрывшись от острого ветра на корме, позади рулевой рубки.

Наступал тусклый, зеленовато-серый полярный рассвет. Бот уже отвалил от пирса и, мерно раскачиваясь, стуча изношенным мотором, шел по спокойному Мотовскому заливу.

Он шел вдоль нашего берега, сливаясь камуфлированными черно-белыми бортами с его однообразным бурым гранитом. Сизая линия занятых немцами сопок, еще подернутых туманом, проплывала далеко от нас. Много времени предстояло итти от полуострова Среднего до главной базы Северного флота…

Помнил ли я старшего лейтенанта Медведева?

Конечно, все на флоте знали историю его героического катера. Знали об отчаянной храбрости старшего лейтенанта, о его любви к морю, о странном стремлении в сопки — на сухопутный фронт.

Однажды я видел Медведева в офицерском клубе, совсем вблизи. Он сидел за соседним столиком в ресторане. В танцовальном зале играл оркестр, весело переговаривались моряки, вернувшиеся с боевых заданий. А он сидел неподвижно, прямой и высокий, опустив на широкую ладонь скуластое лицо с тяжелым лбом, нависшим над глубоко сидящими глазами.

Казалось, он даже не сознает, где находится в эту минуту. Он задумался горько и глубоко. Лишь когда его окликнули с соседнего столика, он отвел руку от лица. Тускло блеснули две потертые золотые нашивки на рукаве кителя.

Тогда он еще плавал на катере, но уже получил известие о жене… Отвечая на оклик, он улыбнулся широкой, доброй, какой-то детской улыбкой…

И вот передо мной лежит фантастическая история старшего лейтенанта и его маленького отряда, записанная мною на борту мотобота со слов капитана Людова и Сергея Агеева — знаменитого северного следопыта.

Много позже я познакомился с документами, захваченными в немецкой разведке, беседовал с самим Медведевым — к тому времени он стал уже капитаном второго ранга. Но сейчас для читателя особый интерес имеет даже не история Медведева, а самый подвиг горстки самоотверженных моряков, который был словно увенчан удивительной вспышкой в сопках.

К моему счастью, на всем протяжении пути капитан Людов был в том странном, совсем не свойственном ему возбуждении, о котором я упомянул раньше. Капитан не спал третью ночь. Командир мотобота предоставил ему свою койку, но Людов предпочел сидеть на верхней палубе, зябко кутаясь в шинель. Сперва он рассказывал сам, а потом наблюдал, как я записываю рассказ Агеева.

Иногда плотный, неторопливый Агеев останавливался и задумчиво притрагивался к марлевой повязке на курчавой голове. Я понимал: он дошел до момента, казавшегося ему секретным… Он вскидывал на Людова свои живые глаза, и тот или чуть заметно кивал или еще незаметней поводил очками. В последнем случае Агеев довольно безболезненно опускал запрещенную часть рассказа. Но капитан чаще кивал, чем делал отрицательный жест.

— Записывайте подробней, потом не пожалеете, — сказал он, увидев, что я перестал писать и стал разминать натруженные пальцы. — Вы помните, — Стендаль, говоря о «Красном и Черном», писал: «Читателя удивит одно обстоятельство — роман этот совсем не роман». То же самое могу сказать и я. Если вы опубликуете свои записи, никто не поверит, что все написанное взято прямо из жизни…

— Да, вы правы! — сказал я, укладывая в полевую сумку последний заполненный блокнот. — Действительно, это готовый роман приключений. В сущности, вы могли бы опубликовать эту вещь сами.

Капитан Людов задумчиво достал из кармана прозрачный портсигар — из тех, на производство которых наши моряки пускали обломки сбитых вражеских самолетов. В портсигаре были не папиросы, а аккуратно уложенные кусочки пиленого сахара. Он предложил кусок мне, другой небрежно отправил в рот. Сахар захрустел на его крепких зубах.

— Дорогой товарищ, я пережил десяток таких романов. Но, знаете ли, кто-то из писателей сказал: «Пережить роман — это еще не значит уметь его написать».

Уже тогда я стал замечать пристрастие Людова к литературным цитатам. И он очень обижался, когда собеседник возражал, что у названного автора нет цитируемой фразы. Во всяком случае, отмечу одно: капитан был начитан глубоко и всесторонне — и не только в области художественной литературы.

— Смотря для кого, — возразил я с некоторым жаром на его последнюю цитату. — Для некоторых написать роман легче, чем пережить хотя бы сотую его долю.

— Я имею в виду хорошие романы, — серьезно сказал Людов. — Так вот, на настоящий роман у меня нет ни времени, ни способностей, а для плохого не стоит стараться. Ведь стараться придется все равно. Кажется, Анатоль Франс писал о распространенном заблуждении, что написать плохой роман легче, чем хороший? «Нет, — говорит он, — и тот и другой написать одинаково трудно: оба требуют одинаковой затраты бумаги и сил…» Но… — он взглянул на меня с легкой улыбкой, — здесь у вас риск минимальный. Материал говорит сам за себя.

Да, пересмотрев недавно свои записки, я не могу не согласиться с капитаном. Материал говорит сам за себя!

И первое, что встает в моем воображении и просится на бумагу, — это поход катера лейтенанта Медведева у берегов Северной Норвегии, поиски вражеских кораблей осенней полярной ночью: первое звено в цепи дальнейших необычайных событий.

ГЛАВА ВТОРАЯ

МОРСКАЯ ОХОТА

— Лучше смотреть, Фролов! А то как бы тебе чайка на голову не села! — крикнул Медведев сквозь ветер и опустил мегафон на влажную фанеру рубки.

Сигнальщик Фролов чуть не выронил от удивленья бинокль. Командир шутит в конце неудачного похода, когда катер уже возвращается в базу, а торпеды по-прежнему спокойно лежат на борту. Удивительно, невероятно!

Он покосился на командира. Старший лейтенант Медведев стоял в боевой рубке, как обычно, слегка сгорбившись, надвинув фуражку с эмблемой, потускневшей от водяной пыли, на прямые суровые брови. Сигнальщику показалось, что и лицо командира, похудевшее от бессонницы, выражает скрытую радость. Радость в конце неудачного похода!..

Высокая мутная волна ударила в борт, длинными брызгами обдала лицо, линзы бинокля. Фролов протер линзы, снова тщательно повел биноклем по морю и небу.

Справа до самого горизонта расстилалась зыбкая холмистая пустыня океанской воды. Бинокль скользнул влево — возник голый извилистый берег. Ребристые утесы черными срезами поднимались над водой. Рваной пеной взлетали снеговые фонтаны прибоя.

Океан глухо ревел. Еще белела в небе луна, но уже вставало неяркое полярное солнце. Наливались розовым соком длинные снеговые поля в расселинах горных вершин.

Опять бинокль скользил по волнам. Палуба взлетела и опустилась. Снова брызги ударили в выпуклые стекла, и Фролов протер бинокль меховой рукавицей.

Всю ночь катер плясал по волнам вдоль берегов Северной Норвегии. Сзади бежала светлая водяная дорожка за кормой второго корабля поисковой группы.

Однообразно и грозно гудели моторы. Нестихающий ветер свистел в ушах. Обогнули остроконечный, прикрытый плоским облаком мыс, и палубу качнуло сильнее. Кипящая волна взлетела на бак, разлилась по настилу прозрачной, пенистой пленкой.

Да, Медведев был рад. Он рвался в бой, страстно ненавидел врага, но сейчас испытывал чувство облегчения от того, что не встретил вражеских транспортов. «С торпедами не возвращаться!» Это было боевым лозунгом, делом чести экипажей торпедных катеров. Но длинные золотящиеся смазкой торпеды, как огромные спящие рыбы, лежали в аппаратах по бортам. Катер уже ложился на обратный курс, а Медведев даже позволил себе пошутить, хотя шутил он лишь в минуту душевного спокойствия и подъема!

Он стер с лица горькую влагу неустанно летящих брызг, окинул взглядом свой маленький боевой корабль.

Сколько раз на этой узкой деревянной скорлупке выходил он в открытое море, смотрел смерти прямо в раскрытую пасть! Сколько раз — как сейчас — кругом качалась пенная водяная пустыня, тусклые волны хищно изгибались, катясь из бесконечной дали.

Палуба вздымалась и опадала. Чернел вдали обрывистый дикий берег. Держась за поручни, моряки смотрели — каждый по своему сектору. Фролов в долгополом бараньем тулупе старался прикрыть мехом воротника румяные, мальчишечьи щеки, не отводя бинокля от глаз.

— Значит, зря мотались всю ночь, товарищ командир? — спросил боцман Шершов, держась за пулеметную турель.

— Возвращаемся в базу, боцман! — бодро сказал Медведев.

И боцман тоже с удивлением взглянул на старшего лейтенанта. У командира неподобающе довольный голос! У старшего лейтенанта Медведева, который потопил три корабля врага, как бешеный, пробивался к ним, прорывал любые огневые завесы!

Из квадратного люка высунулась коротко остриженная голова с веселыми карими глазами под выпуклым лбом. Молодой моторист Семушкин, он же — катерный кок, надевая на ходу бескозырку, шагнул на палубу, балансируя с большим никелевым термосом и стаканом в руках. Протанцевал к рубке, стал перед Медведевым — раздетый, в одной холщевой голландке, с ленточками, вьющимися за спиной.

— Товарищ командир! Стаканчик горячего кофе! С вечера не ели, не пили!

— Кофе? — задумчиво взглянул на него Медведев. — Горячий?

— Горячий, товарищ командир. Этот термос вот как тепло держит.

— Сам-то, небось, уже попробовал?

Семушкин ловко отвинчивал крышку, широко расставив ноги на палубе, вздыбленной волной.

— Ладно, налейте стаканчик, — решительно сказал Медведев. — А потом всех моих тигров угостите, в базе-то будем только часа через два…

— На горизонте — дым! Справа, курсовой угол сто тридцать! — крикнул вдруг, сгибаясь вперед, Фролов.

Стакан выпал из рук командира, Семушкин подхватил его на лету.

Да, командир вздрогнул, кровь отлила от сердца. Глядел в указанном направлении, порывисто схватив бинокль. Увидел: низкий бурый дымок действительно плывет над рассветным морем.

Сигнал в моторный отсек… Замолкли моторы, катер бесшумно покачивался на волнах.

— Напишите мателоту: «Вижу на горизонте дым», — тихо сказал командир.

Все глядели вперед. Стучали сердца в ожидании близкого боя. Семушкин мгновенно исчез в моторном отсеке.

Дым густел, вырастал. Смутный зазубренный силуэт корабля вставал над гранью горизонта.

— Вижу караван! — докладывал возбужденно Фролов, не отрываясь от бинокля. — Один транспорт, два корабля охранения. Идут курсом на нас… Немецкие корабли, товарищ командир.

— К торпедной атаке! — приказал Медведев. — Фролов, напишите мателоту: «Выходим в атаку на транспорт».

Он говорил звонким, отчетливым голосом. Моряки сразу вновь узнали своего командира. Медведев выпрямился, уверенно сжал колесо штурвала. Только глаза запали глубоко, с непонятной горечью сжались обветренные губы.

Моторы зарокотали снова — теперь почти бесшумно: на подводном выхлопе. Фролов, окруженный пламенем порхающих флажков, семафорил приказ командира.

Катер рванулся вперед. Торпедист Ильин деловито возился у аппаратов. Катер мчался вперед — навстречу немецким кораблям.

— Товарищ командир!

Из радиорубки глядело широкоскулое добродушное лицо с узким разрезом глаз. Немного клонилась на одно ухо примятая бескозырка.

— Товарищ командир!

Ветер уносил слова, но на этот раз радист коснулся руки Медведева.

— Вам что, Кульбин?

— Товарищ старший лейтенант! — теперь Кульбин стоял рядом с Медведевым. — Принята шифровка командира соединения. Вот! — радист протягивал вьющийся по ветру листок.

Медведев взял кодированную радиограмму.

Прочел, прислонив к козырьку ветроотвода.

Не поверил собственным глазам. Снова прочел, всматриваясь изо всех сил. Дал сигнал — застопорить моторы.

— Кульбин, друг, у меня что-то в глазах мутится… Прочти…

— «Катерам поисковой группы, — медленно читал Кульбин, — запрещаю торпедировать транспорт, идущий в нордовом направлении в охранении двух катеров…» И подпись капитана первого ранга. — Кульбин поднял на Медведева удивленные глаза.

И он поразился тоже, увидев лицо старшего лейтенанта. Странное выражение было на этом обветренном, затемненном козырьком фуражки лице. Не выражение разочарования, нет!

Такое выражение — будто человек удержался на самом краю пропасти, избежал огромной опасности, еще не вполне веря в свое спасенье.

— Отставить торпедную атаку!

Хмуро, разочарованно смотрели матросы. Силуэт вражеского корабля вырисовывался яснее. Уже было видно: вокруг него движутся — чуть заметные пока — два катера охранения.

Фролов отвел бинокль от разгоряченного волненьем и ветром лица, досадливо махнул рукой.

— Товарищ командир! Мателот сигналит: «Согласно принятому приказу отказываюсь от атаки, ухожу под берег».

Медведев кивнул. Конечно, правильнее всего, если уж не ввязываться в бой, затаиться под берегом, слиться с его глубокой тенью. Без бурунного следа враг не обнаружит катеров на фоне береговых скал.

Не говоря ни слова, он уводил катер ближе к берегу. Боцман Шершов наклонился к командиру.

— Что ж, товарищ старший лейтенант, так и отпустим немца, тетка его за ногу?

— Приказ слышали, боцман? Воевать еще не один день. Начальству виднее.

— Да ведь обидно, товарищ командир. И охраненье небольшое. Всадили бы торпеды наверняка.

— Приказы командованья не обсуждаются, боцман!

Катер покачивался в береговой тени. Все громче наплывал гул винтов вражеского каравана, смешиваясь с ревом прибоя.

Высокобортный закопченный транспорт мерно вздымался на волнах. Медлительный жирный дым летел из трубы, скоплялся в круглые облака, плыл, редея, на горизонт. Два сторожевых катера ходили вокруг зигзагом…

Караван надвигался все ближе. В линзах бинокля проплывали выгнутые борта. Крошечные фигурки матросов двигались по трапам вверх и вниз, и на темных палубах, среди нагроможденья грузов, будто сгрудилась густая толпа…

Медведев перегнулся вперед, до боли прижал к глазам окуляры бинокля. Но рваное облако дыма затянуло видимость, — ветер прибил дым к самой ватерлинии транспорта.

Быстрый корабль охранения, трепеща свастикой флага, закрыл палубу, проходя на траверзе катера. Уже транспорт менял курс, поворачивался кормой, палуба скрылась с глаз.

Конвой уходил дальше, в нордовом направлении.

Будто проснувшись, Медведев опустил бинокль.

Приподнял фуражку, не чувствуя острого ветра, стер со лба внезапно проступивший пот.

Гул винтов отдалялся. Медведев ощутил весь холод, всю промозглую сырость бушующего вокруг океана. Надвинув фуражку на глаза, дал сигнал в моторный отсек, налег на штурвал, ведя катер домой из неудавшегося похода.

Но вялость мгновенно прошла, когда ширококрылый самолет заревел над водой, стремительно надвигаясь на катер. Он подкрался из-за береговой гряды, лег на боевой курс, стреляя из всех орудий и пулеметов.

— По самолету — огонь! — прогремел Медведев, вращая колесо штурвала.

Мало что сохранилось в его памяти от этого мгновенья. Лишь прозрачные смерчи пропеллеров над самой водой, темные веретенца бомб под широким размахом крыльев.

Катер повернулся в волнах, как живой. Над ним прокатились водяные потоки, — Медведев почувствовал струю твердой, как железо, воды, бьющей прямо в глаза, горькую соль на сразу пересохших губах.

«Фокке-вульф» стрелял непрерывно, снаряды к пули били по волнам, надвигаясь кипящей завесой. Все звуки потонули в сплошном грохоте. Содрогался вместе с грохочущим пулеметом и Фролов, вцепившись в вибрирующие ручки. Рядом стрелял боцман Шершов. Трассы с катера и самолета скрестились.

Несколько черных рваных звезд возникли вдруг на мокрой обшивке рубки. Будто в немом кино, торпедист беззвучно пошатнулся, рухнул между цилиндрами торпед. Кровавая струя текла на доски палубы, и в следующий миг ее смыла набежавшая волна. А потом вбок отвернули огромные крылья, два дымовых столба выросли в воде, катер подскочил, словно поднятый из воды невидимой великанской рукой.

— Ура! — услышал Медведев слабый крик Фролова.

Вода бушевала вокруг разбухших сапог, толкала под ноги. И только мельком увидел Медведев овальное серо-желтое крыло, косо врезавшееся в волны, почти мгновенно исчезнувшее под водой.

Фролов, в голландке, липнущей к худощавым стройным плечам (когда успел он сбросить свой тулуп?), торжествующе поднимал большой палец. Это мельком увидел Медведев, выравнивая курс катера. Но он увидел также и другое: огромную пробоину в деревянном борту, рвущуюся в нее пенную воду, бесцветные языки пламени, бегущие по палубе, недалеко от торпед.

— Товарищ командир, пожар в моторном отделении! — торопливо докладывал боцман.

— Товарищ командир, в моторный отсек поступает вода, — высунулся из люка покрытый мокрой копотью старшина мотористов.

Медведев передал штурвал боцману. Скользнул в моторный отсек. Сердце у него упало.

Здесь в тусклом свете забранных металлическими сетками ламп белели извивы пышущих жаром авиационных моторов. Остро пахло бензином. Семушкин сидел, прислонившись спиной к асбестовой стенке мотора, уронив стриженую голову на высоко поднятые колени. Бескозырка лежала на палубе рядом с ним, вокруг него плескалась вода.

— Семушкин! — позвал Медведев.

— Убит, товарищ командир, — глухо доложил старшина. — Осколком в грудь, наповал…

Вместе с другим мотористом он уже разворачивал пластырь, подтаскивая к пробитому борту.

— Пробит борт возле правого мотора, — докладывал старшина. — Снаряд разорвался в моторном отсеке. Если заведем пластырь, — сможем итти на одном моторе.

— Делайте, — тяжело сказал Медведев, не сводя глаз с Семушкина. «Может быть, еще жив?» Тронул его за плечо. Голова Семушкина качнулась набок, на ткани голландки темнело кровяное пятно. Сердце Семушкина не билось.

Медведев выбежал наружу. Матросы заливали огонь, брезентовыми ведрами черпая забортную воду.

— Радист! — крикнул в рубку Медведев. Кульбин высунулся из рубки. Смотрел спокойно, будто ничего особенного не происходило вокруг.

— Передайте сто одиннадцатому: «Катер получил бортовую пробоину, поврежден один мотор, есть попаданья зажигательных снарядов… — Медведев быстро прошел по палубе, стал на колени возле лежащего ничком Ильина. — Убито два краснофлотца». То же самое передадите капитану первого ранга… Идите!

— Есть, товарищ командир. — Кульбин скрылся в рубке.

Палуба была горячей и сухой, струйки дыма выбивались из полуоткрытого люка.

Медведев заглянул в люк и отшатнулся. Набрав воздуху в легкие, почти скатился по крутому трапу.

Узкий коридорчик был в буром дыму, под ногами плескалась вода. Отсветы пламени плясали на металлической стенке.

— Зажигательный снаряд! Точно…

Дым схватил за горло. Но Медведев распахнул и захлопнул за собой дверь в крошечную каютку, где провел столько часов отдыха, где каждая вещь дорога, запомнилась навсегда.

В каюте горел свет.

Висел над койкой запасной полушубок, покачивалась шапка-ушанка, которую, из-за морского щегольства, Медведев не носил никогда. На полке, над столом, — несколько любимых книг. И над столом, в синей сафьяновой рамке, — большая фотокарточка под стеклом: тонкая женщина с прямым серьезным взглядом из-под пушистых бровей, мальчик лет шести обнимает ее за шею…

Дым просачивался в каюту. Сперва корабельные документы… Рванул ящик стола, собрав аккуратно, сунул пачку за пазуху, под мех реглана, вместе с журналом боевых действий.

Теперь фотография…

Она не подавалась, была надежно прикреплена к переборке. Ногти скользнули по рамке и стеклу. Дым ел и слепил глаза. «Еще, пожалуй, не выйду наверх…»

Он рванул рамку, острая боль пронизала ногти. Сунул фото за пазуху, не дыша, промчался коридором, взлетел по трапу.

И особенно, навсегда, запомнилась открывшаяся здесь картина: узкая деревянная палуба, темная от воды и дыма, серый брезент пластыря, неровной заплатой вздувшегося у борта, мертвый Ильин, лицом вниз лежащий между двух золотящихся смазкой торпед.

Медведев сам схватил огнетушитель, направил) в люк шипучую струю. Ему помогал Фролов — непривычно серьезный, с широко открытыми глазами.

И снова за спиной спокойный, неторопливый голос Кульбина:

— Товарищ командир, капитан первого ранта поздравляет со сбитым «фокке-вульфом». Спрашивает, не нуждаемся ли мы в помощи. Сто одиннадцатый просигналил: может, взять на буксир, будет нести наше охранение.

— Передайте: «В помощи не нуждаюсь, дойду собственным ходом», — бросил Медведев через плечо.

Он сменил Шершова у штурвала. Фуражка боцмана сдвинулась на затылок, струйка крови запеклась на смуглой, будто отлитой из бронзы, щеке.

А потом: длинный дощатый причал у пловучей базы, офицеры и краснофлотцы, толпящиеся у трапа… Минута торжественного молчания, когда с палубы на сушу переносили двух погибших моряков…

И, только закончив швартовку, вымывшись и переодевшись в каюте пловучей базы, перед тем как итти к командиру соединения на доклад, Медведев присел на койку, постарался привести в порядок свои мысли, понять то удивительное, что произошло во время похода.

Почему дана была шифровка, запрещающая торпедировать вражеский транспорт? Разве не совпало это с его собственными опасениями, мучившими уже не первый день?

Значит, все-таки не зря, после раздумий и колебаний, написал он свой недавний рапорт, удививший всех, огорчивший его прямое начальство, а его самого ввергший в мир новых, необычайных переживаний?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГОРОД В ГОРАХ

— Не знаю! — сказал командир соединения. — Не знаю, почему был такой приказ. Как только мне позвонил командующий флотом, я передал шифровку вам… Говорите, — уже готовились выйти в атаку? Небось, сердце так и екнуло в груди? Упустить такую добычу!

Медведев молчал, вертя в пальцах потухшую папиросу.

— Ладно, не вы одни это испытали, — продолжал капитан первого ранга. — Уже был такой приказ на прошлой неделе. Тоже шел транспорт на норд… Спрашиваю командующего: «В чем дело? Этак у моих моряков торпеды сами собой пойдут из аппаратов выскакивать…»

— И что сказал командующий, товарищ капитан первого ранга?

Пожилой моряк нахмурился. Вскинул на Медведева зоркие глаза.

— Сказал: «Выполняйте приказанье. Приказы командованья не обсуждаются». А с этим «фокке-вульфом» вы молодцом. Мастерски провели маневр, сбили с боевого курса, — ребята ваши метко стреляли… Удивился, как дошли своим ходом до базы… Мотор вышел из строя, бензобаки пустые. На чем вели катер?

— На энтузиазме матросов довел корабль, товарищ капитан первого ранга! — серьезно сказал Медведев.

Он сидел в светлой просторной каюте перед столом командира соединения торпедных катеров. Желтоватые отсветы потолочного плафона падали на вишневую, эмаль ордена Красной Звезды над грудным кармашком кителя. Только с полчаса назад капитан первого ранга вручил Медведеву этот орден.

— Ну, денька два отдохните, отоспитесь, а потом снова в море, старший лейтенант!

— Разрешите спросить, товарищ капитан первого ранга, как мой рапорт?

— Ваш рапорт? — снова нахмурился командир соединения. В его голосе были удивленье и досада. — Вы настаиваете на своем рапорте?

— Отдыхать сейчас не могу, — приподнялся Медведев на стуле. — Мой катер будет в ремонте месяца два. Сидеть без дела невыносимо.

— Так идите в операцию хоть сейчас. Пошлю вас обеспечивающим на любом корабле!

Медведев побледнел. Побледнел так же, как в тот момент, когда Фролов доложил о дыме на горизонте.

— Я прошу дать ход моему рапорту. Прошу перевести меня с торпедных катеров в части морской пехоты, в сопки.

— Но почему? Что вас тянет на берег, старший лейтенант?

Медведев молчал. Как мог он объяснить свой странный замысел, свои фантастические мысли? Даже себе самому не отдавал в них ясного отчета. Его сочтут смешным болтуном. Никого не хотел посвящать в свою идею, боясь, что ему докажут ее неосуществимость.

— Вот что, дорогой, — мягко сказал командир соединения, — говорю по-дружески: вы устали, изнервничались и собираетесь сделать глупость. Я нарочно задержал ваш рапорт. Люди на суше нужны, командующий может списать вас… Вам надоело море?

— Товарищ капитан первого ранга! — горячо сказал Медведев. — Вы знаете, как я люблю мой корабль!

— Знаю, — ласково посмотрел на него боевой моряк. — Так выбросьте из головы этот вздор. Уйти из плавсостава легко, гораздо труднее вернуться обратно.

Он вынул из папки листок рапорта.

— Отдохните дня два, сами будете меня благодарить. Идите, отдыхайте.

Медведев встал со стула.

— Рапорт можете взять с собой. Хотите — порвите, хотите — сохраните на память. Ну, берите!

Медведев стоял неподвижно, вытянув руки по швам.

— Я очень благодарен вам за хорошие слова… за дружбу… Но, — его голос окреп, — я прошу, не задерживая, передать командующему мой рапорт!

Наступило долгое молчание.

— Хорошо! — резко сказал капитан первого ранга, — Я доложу ваш рапорт. Идите!

Вот так и получилось, что уже второй день Медведев был не у дел, ожидая результатов своего рапорта.

У подножья гранитной сопки, в глубине извилистого фиорда, была пришвартована пловучая база торпедных катеров — широкопалубный пассажирский теплоход «Вихрь».

Никогда Медведев не предполагал, что у человека может оказаться в распоряжении так много лишних минут и часов.

Утром он лежал дольше всех, старался спать, вытянувшись на кожаной пружинистой койке — не чета узенькому диванчику в каюте катера. Одним из последних выходил в отделанную карельской березой, уставленную мягкой мебелью кают-компанию базы.

Здесь стояли столы под жесткими, крахмальными скатертями. Вестовые в белоснежных спецовках неслышно передвигались, разнося чай в граненых стаканах, охваченных металлическим узором до блеска надраенных подстаканников.

В круглые иллюминаторы лился утренний свет. Доносились снаружи револьверные выстрелы заводимых моторов. Какой-нибудь друг-офицер, в походном костюме, дожевывал бутерброд, торопливо допивал чай, чтобы сбежать к своему катеру по широкому пароходному трапу, устланному мягким ковром.

— Снова пошли на большую охоту, Андрюша! — бросал офицер Медведеву через плечо. — Говорят, возле Кильдина наши летчики подводную лодку запеленговали. Пожелай счастливой охоты!

— Попутного ветра и пять футов чистой воды под киль! — посылал вслед ему Медведев обычное напутствие северных моряков. А офицер уже исчезал в дверях кают-компании, на ходу застегивая пуговицы реглана.

Медведев медленно допивал чай. Присаживался к черной глыбе рояля в углу кают-компании.

Пальцами, шершавыми от морской воды и океанских ветров, небрежно пробегал по гладким клавишам и, вздохнув, опускал крышку рояля.

Вестовые уже снимали скатерти, заменяли их зеленым сукном, расставляли на столах пепельницы.

Медведев подходил к иллюминатору, отвинчивал боковой болт, отодвигал толстое мутноватое стекло. Соленый ветер врывался снаружи. Вокруг «Вихря» вились неторопливые белогрудые чайки, курсом на вест уходили катера, курсом на вест — высоко в небе — проносились наши истребители и торпедоносцы…

Взяв в каюте фуражку, старший лейтенант выходил на верхнюю палубу. Подходил к переброшенным на берег сходням.

Вытягивался с винтовкой часовой-краснофлотец, стоящий у сходней.

Здесь берег круто уходил вверх. Внизу, у корабельного трапа, сопка темнела ребрами обнаженного гранита. Выше, по склону, зеленели низкие заросли ползучих заполярных березок.

— Наш парк культуры и отдыха, — называли это место моряки пловучей базы.

Медленно, извилистой тропкой, Медведев поднимался наверх. Все выше вела тропка, ее пересекали горные ручейки, вода ртутно блестела из-под намокшего жесткого мха. Мокрый гранит скользил под ногами.

Старший лейтенант поднимался все выше.

«Вихрь» стоял внизу, плотно прижавшись к береговым скалам. Сверху его прикрывала серая маскировочная сеть. Сеть окутывала скалы и мачты корабля, с воздуха весь теплоход казался плоским выступом каменного берега.

Полускрытые маскировочной сетью, на свинцовой ряби фиорда жались к борту теплохода маленькие торпедные катера.

Оттуда поднимался грохот моторов. То один, то другой катер уходил к горлу фиорда, оставляя на воде бутылочно-голубой след…

Чем ближе к вершине, тем сильнее дул в лицо крепкий морской ветер. Старший лейтенант входил в цепкие заросли березок, в разлив черничной листвы. За поворотом виднелся сложенный из камней дзот, блестели из-под лиственных укрытий длинные стволы зениток береговой батареи.

Немного ниже, на открытом месте, темнел свежий холмик маленькой братской могилы. На нем лежали широкие венки розовых горных цветов. Здесь схоронили Семушкина и Ильина, павших в морском бою.

Медведев медленно подходил к обрыву.

Закуривал, заслонившись от ветра. Глядел в открывающийся с веста огромный простор.

За зубчатой стеной сопок виднелась сизая полоса Баренцова моря. Дальше — широкая дымчатая пелена норвежских горных хребтов. Там залегли фашистские егерские части. Медведев подолгу неотрывно смотрел в эту сторону, жевал мундштук, и все больше укреплялась всецело овладевшая им, такая странная, на первый взгляд, мысль…

Он спускался вниз, шел к месту ремонта своего корабля.

Катер, вытащенный на берег, стоял на высоких деревянных подпорках. Высоко взлетал над землей изогнутый узкий киль. Еще была видна на рубке тщательно нарисованная цифра «3» — счет потопленных вражеских кораблей. Но краснофлотцы уже раздевали катер, счищали с подводной части въевшиеся в дерево ракушки и старую, облупившуюся краску.

Как резко выступали теперь все раны катера, полученные в последнем бою! Пластырь был снят, огромная пробоина чернела у самой ватерлинии. Сквозь нее видны были мотористы, разбирающие поврежденный мотор.

Хмуро вставала над палубой пробитая осколками и пулями рубка. Сиротливо высилась мачта — без флага и антенны, Медведев чувствовал себя здесь, как в операционной в присутствии тяжело больного друга.

Однажды он услышал разговор краснофлотцев. Подошел незамеченный, остановился под килем, у широкого плавника руля.

Медведев сразу распознал голоса. Говорил радист Кульбин обычным своим, будто немного сонным голосом.

— Что это ты кислый такой? Укачало, что ли, на суше?

И, конечно, ответил Фролов. Медведев знал, какая дружба связывает этих, таких не похожих друг на друга, матросов. Фролов, живой, легкомысленный парень, корабельный остряк и задира, сейчас казался подавленным и раздраженным.

— Сухая ты, Вася, душа. Третий день по земле хожу и все в себя не приду. Смотри, как покорежило мотор.

Помолчали. Работали на палубе, перетаскивая какие-то вещи. Снова заговорил Фролов.

— Какой катер! Быстрый, что чайка. Три корабля потопили, самолет пустили на дно. А теперь что? По чужим кораблям разойдемся?

— А ему все равно уж в ремонт пора, — негромко сказал Кульбин. — Ты зачем его, Дима, будто хоронишь? Мы ему огня больше дадим, новую рацию поставим. Еще как повоюет…

— А ребята? Те, что погибли? Как в могилу их опускали, — мне солнце черным показалось. Чтобы не заплакать, по душам говорю, Вася, я себе губу прокусил. Золотые ребята.

— Война! — прозвучал взволнованный голос радиста. — Слезами, друг, делу не поможешь. У матроса слезы наравне с кровью ходят…

— Я бы сейчас на сухопутье пошел, — сказал Фролов страстно. — Лицом к лицу с немцами схватиться. Говорят, командир рапорт подал — в морскую пехоту. Вот бы с ним, пока здесь корабль лечат. Пошел бы ты, Вася, тоже?

— Не знаю, — раздумчиво произнес Кульбин. — С корабля уйдешь, — обратно могут не воротить. Я моряком умереть хочу, если уж умирать придется…

Медведев стоял, опершись на стальное перо руля. Да, золотые ребята! Как сдружился он с ними в военное время… Может быть, взять обратно рапорт, оставить все, как было, положиться на волю случая?

Но три часа спустя, на борту рейсового катеру, он уже подходил к причалу главной базы Северного флота.

Много дней и недель не видел он этого города в сопках, — города, лишенного детей и деревьев, возникшего на голых гранитных скалах, отшлифованных постоянными яростными ветрами, дующими со всех тридцати двух румбов.

Уже рейсовый катер прошел линию противолодочных бонов, огибал пологий, кое-где пестреющий деревянными домами Екатерининский остров.

Нежданный снежный заряд закрутился в воздухе, жесткой крупой осел на серых чехлах и на ворсе шинелей. Мгновенно надвинулась и промчалась зима, и вновь засияло солнце, заблестели окна домов базы, всеми цветами радуги заиграла вода залива.

Темнели пологие гранитные холмы, светлели на них узкие мостки-трапы, превращающие весь город в огромный каменный корабль. Уже с причала видны были: центральный городской стадион, тяжелое, похожее на форпост рыцарского замка, здание штаба на склоне сопки.

У трапа старшина проверял документы сходящих па берег. Задержал на Медведеве взгляд. Какой-то капитан, длинноносый, в круглых очках, ходил по пирсу, лениво любуясь радужной расцветкой залива.

Медведев прошел вдоль низкого борта стоящего у причала эсминца.

Длинные, полускрытые водой подводные лодки, как спящие аллигаторы, покачивались вдали. На рейде стоял белый английский корвет, белая шлюпка двигалась от его борта к берегу.

Группа громко болтающих англичан шла со стороны стадиона. Вслушавшись в быструю шелестящую речь, старший лейтенант разобрал: разговор идет о только что окончившемся футбольном матче. Англичане поровнялись с Медведевым. Черные клеенчатые плащи, бескозырки с очень высокими тульями и куцыми полями, у офицера — высокая фуражка. Офицер прошел, не козыряя, матросы посторонились, притрагиваясь к бескозыркам, смотря на Медведева водянисто-голубыми глазами, блестящими спортивным азартом и удивлением.

Они говорили о русском полярном городе, моряки которого только что выиграли матч у британской команды, пришедшей сюда с родины футбола.

Медведев сошел с мостков.

Прыгал прямо по камням, напрямик пересекая проспекты, торопясь к двухэтажному дому верхней линии, в который не заходил столько недель.

Пирамидка подгнивших ступенек, спускающихся с крыльца по обе стороны высокого подъезда. Сначала, приехав сюда, Настя, жена, всегда удивлялась: зачем здесь строят такие высокие крылечки. Потом, увидев полярные снегопады, решила: чтобы не занесло сугробами входную дверь…

Медведев вошел в подъезд. Как и раньше, открыта никогда не запирающаяся дверь в квартиру. Пустая передняя в холодном электрическом свете. На пыльной вешалке, в углу, неизвестно как сюда попавшая белая офицерская фуражка без эмблемы…

Медведев вынул ключ из кармана. Открыл комнату, столько времени стоявшую на запоре. И, только войдя в нее, удивился: зачем так торопливо, со смутным ожиданием чего-то нового, радостного пришел сюда?

Все здесь было — прежний, погибший уют и теперешнее глубокое запустение. Сквозь треснувшее от бомбежки запыленное стекло дневной свет падал на розовый шелковый абажур над столом, на полураскрытый зеркальный шкап, на две стоящие по стенам, аккуратно постланные кровати.

На одной из кроватей до сих пор лежал наспех увязанный клетчатый портплед. Настя сперва решила взять его с собой, а потом, когда загудели моторы над крышами и торопливо захлопали зенитки и бахнуло с рейда морское орудие, так и бросила на кровати. Стоял на краю стола сломанный оловянный солдатик, о котором Алеша так горько плакал — уже позже, на борту буксира…

— Убрать бы комнату нужно, — сам себе сказал старший лейтенант. Его голос, привыкший к корабельным командам, неестественно громко прозвучал в комнатной тишине.

Он провел пальцем по скатерти. На пальце остался бархатный серый слой. По скатерти вытянулась белая отчетливая полоска.

Медведев присел на кровать. Тотчас встал, тщательно отряхивая брюки. Мелькнуло в зеркале костлявое смуглое лицо с зачесанными назад волосами, с глазами, грустно смотрящими из-под покрасневших век.

— Постарел ты, Андрей! — снова вслух сказал старший лейтенант, прикрывая дверцу зеркального шкапа.

Расстегнул сумку противогаза, бережно достал снимок. Лак фотокарточки слегка покоробился и пожелтел по краям от пламени и воды. Как будто потемнело, стало старше лицо жены с широко открытыми глазами. Только Алеша улыбался попрежнему, глядя куда-то в сторону, вдаль…

Куда повесить карточку? Конечно, пока сюда, на прежнее место — над кроватью. Но гвоздь, еле державшийся в стене, покачнулся, рамка скользнула за кровать, Медведев еле успел подхватить ее.

Кто-то осторожно постучал в дверь.

— Войдите! — нетерпеливо бросил Медведев.

Офицер в морской шинели, с тремя серебряными нашивками на рукавах, приоткрыл дверь, приложил пальцы к круглым очкам под козырьком фуражки.

Медведев холодно козырнул в ответ.

— Вам кого, товарищ капитан?

— Вас, — дружелюбно улыбаясь, сказал офицер в очках.

— Вы, конечно, ошиблись, — хмуро буркнул Медведев. — Я в базе всего минут двадцать, не был здесь несколько месяцев. К сожалению, не имею удовольствия знать вас…

— Зато я знаю вас, — негромко сказал вошедший.

Он положил фуражку на стол..

— Насколько я вижу, в квартире больше никого нет? Это меня устраивает. Мы побеседуем о вещах, которые пока следует знать только нам с вами… Моя фамилия — Людов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

Медведев смотрел вопросительно. Оторванный от главной базы, все время проводя на катере, в боевых походах, в тренировках, он был один из тех немногих, которым имя Людова не говорило ничего. Наоборот, этот капитан в очках, с явно сухопутной походкой, вызывал в нем то чувство легкого пренебрежения, которое некоторые моряки с боевых кораблей испытывают, встречаясь с береговым персоналом.

— Прошу садиться… — он сделал неопределенное движение, снова увидел в зеркале свое осунувшееся лицо, снял фуражку, ища глазами, куда ее положить. — Но, видите, здесь такой беспорядок. Давно нужна авральная приборка. Сейчас сотру пыль со стула.

— Ничего, не беспокойтесь, — сказал, улыбаясь, Людов.

Медведева поразило, что улыбка будто никогда не сходила с этого уже не молодого, пересеченного множеством морщин лица. Но, странное дело, эта вечная улыбка не казалась натянутой, неуместной. Что-то дружеское, очень приветливое было в ней, точно внутренний свет озарял резкие, некрасивые черты…

Людов смахнул пыль со стула и сел. Сняв фуражку, привычным движением положил на перекладинку под сиденьем.

— Погодка… — сказал, стряхивая с шинели тающий снег, — на дворе еще лето, а вот извольте — заряд. Кажется, Наполеон говорил, что сюрпризы русской природы должны быть учтены при разработке любого стратегического плана? А ведь он дошел только до Москвы. Что бы он сказал, побывав в Заполярье?

Медведев хмурился, все еще держа в одной руке фотокарточку, в другой — фуражку.

— Насколько мне известно, — тон Людова стал отрывисто-деловым, — вы подали рапорт об отозвании вас с торпедных катеров?

Медведев молча кивнул.

— Вы ушли с торпедных катеров, так как боялись… — Людов помолчал, выбирая выражение, — боялись стать причиной гибели своей семьи?

Медведев уронил рамку и фуражку на стол. Брови сошлись в одну сумрачную черту.

— Товарищ капитан, ничего подобного я не писал в рапорте!

— Конечно, не писали, — подтвердил Людов. — И не могли писать, так как не знали ничего определенного. Но я себе представляю, как вы страдали, подстерегая с торпедами корабли, на одном из которых могли идти ваша жена и сын! — Он помолчал, сочувственно глядя на Медведева. — Успокойтесь, Андрей Александрович. Все три корабля, на которых перевозили наших мирных людей, угнанных в рабство, спокойно дошли до места назначения. Мы узнавали о времени их отхода и курсе, своевременно давали шифровки… Правда, в последний раз шифровка немного запоздала, вы уже, кажется, хотели выходить в атаку…

— И вы тоже думаете, что на этом транспорте могла быть моя семья? — ломким голосом спросил Медведев.

— Возможно, что и так, — задумчиво сказал Людов. — Я верю в возможность таких совпадений. Но, может быть, их перевезли и на другом транспорте…

Медведев тяжело сел на кровать.

— Подытожим факты, — продолжал Людов. — Вы обращались в штаб партизанского движения с просьбой установить судьбу ваших жены и сына, захваченных немцами под Ленинградом. Вам ответили — не правда ли? — что вашу семью сперва держали в концентрационном лагере, потом перевели в один из норвежских портов для отправки на транспорте в Заполярье… Не так ли?

Затаив дыханье, Медведев кивнул.

— Теперь, когда вашему рапорту дан ход, — помолчав, сказал Людов, — с какой целью вы направляетесь на сухопутье?

Медведев молчал.

— Я представляю себе ваши мечты… — Людов снял очки, стал задумчиво протирать носовым платком стекла. — Вы проситесь на передний край, думаете связаться с разведчиками, проникнуть в немецкие тылы, разыскать лагерь рабов, отбить свою семью. — Капитан сидел без очков, на Медведева глядели очень усталые, добрые, глубоко запавшие глаза. Но Людов опять надел очки. Его голос стал жестким. — Едва ли это удастся вам. Северная Норвегия — океан пустынных сопок. Ваши поиски обречены на неудачу, даже если бы командование пошло вам навстречу в этом сомнительном деле…

Медведев порывисто встал.

— Скажите, капитан, зачем вы затеяли весь этот разговор?

— Затем, чтобы предложить вам перейти в мое распоряжение, — просто сказал Людов.

— В ваше распоряжение?

— Командующий передал ваш рапорт мне. Я думаю, — вы как раз тот человек, который нужен мне для одной операции.

— Операция за линией фронта, в сопках?

— Говорите тише, — да, за линией фронта, в сопках, в тех местах, куда, по моим предположениям, переправили вашу семью. Но, старший лейтенант, я не могу вам обещать ничего определенного. Сами вы не пойдете на поиски своей семьи. Бы поможете только установить место, все остальное предоставите другим. Приготовьтесь к разочарованиям. Приготовьтесь к безусловному повиновенью инструкциям, которые вам будут даны… Согласны ли вы пойти в тыл врага навстречу неведомым опасностям па неопределенный срок? Вы…

Он не договорил. Медведев бросился к нему, сжал его тонкие, узловатые пальцы. Не находя слов, он тряс Людову руку.

— Если вы сломаете мне пальцы, — морщась, сказал Людов, — я не смогу подписать приказ о вашем назначении.

Медведев распахнул дверцы шкапа, выхватил бутылку вина, два липких стакана. На дне одного лежал окурок, в другом ползала вялая полярная муха. Вытряхнув из стаканов муху и окурок, молча выбежал из комнаты.

— Андрей Александрович, не нужно! — крикнул вслед Людов.

Из-за двери слышались бульканье и плеск воды. Медведев вернулся с вымытыми стаканами.

— Я редко пью, — отрывисто сказал он. — Последний раз выпил из этой бутылки, когда расставался с Настей. Думали допить после ее возвращенья. Но для такого случая…

Багровая густая струя билась в стенки стаканов.

— Чтобы не был последним! — сказал Медведев, торжественно поднимая стакан.

— Чтобы не был последним! — повторил Людов суровый тост военных моряков.

Они выпили, поставили стаканы рядом.

— У вас хорошие нервы, Андрей Александрович, — с уважением сказал Людов. — Волнуетесь, а в руке ни малейшей дрожи.

Нагнулся, вынул из-под стула фуражку, обмахнул ее рукавом.

Медведев смотрел удивленно.

— Сейчас я вас покидаю, Андрей Александрович. — Странно звучало для Медведева это штатское, еще не привычное тогда во флоте, обращение. — Главное мы с вами скрепили. Вы поступаете в мое распоряжение. Обдумайте еще раз этот шаг. Нет колебаний? Тогда прикиньте пока: кого из своего экипажа сможете взять с собой. Нужны двое: радист и сигнальщик.

Медведев не успел ответить ни слова. Капитан предупреждающе поднял смуглый палец.

— Не торопитесь, обдумайте кандидатуры всесторонне. Через полчаса жду вас у командующего, в скале… Думаю, — лучше нам не итти по улице вместе…

Приложив пальцы к козырьку, вышел, тихо притворив за собой дверь…

Ровно через полчаса вахтенный краснофлотец, перед овальным входом в скалу, спрашивал пропуск у подошедшего сюда офицера.

Ранние сумерки уже окутывали улицы, корабли у причалов, площадь стадиона, где совсем недавно летал влажный футбольный мяч, свистели и топали англичане, аплодировали наши моряки, когда команда гвардейского эсминца забивала в английские ворота гол за голом.

Медведев предъявил удостоверение. Вахтенный нажал кнопку звонка.

В глубине тоннеля горел электрический свет. Дежурный офицер показался из-за поворота.

— Старший лейтенант Медведев? Проходите.

Медведев шел тоннелем, наклонно уходящим в глубь сопки. По неровным каменным стенам сочилась вода, бежала проволока проводов, темнел свинцовый кабель.

Открылась тяжелая, обитая резиной дверь. Еще одна дверь — с высоким стальным порогом-комингсом, как на линкоре.

Возник длинный прямой коридор, ряд дверей по обеим сторонам. Из-за дверей слышался заглушенный разговор, трещали телефоны, постукивали ключи телеграфа. Адъютант остановился, пропустил Медведева вперед, в небольшую приемную.

— Обождите, сейчас вас примет вице-адмирал.

…В кабинете командующего флотом сидел капитан Людов.

Просторная сводчатая комната находилась глубоко под поверхностью сопки. Пол устлан линолеумом, на одной из обитых крашеной фанерой стен — огромная карта заполярного сухопутного фронта. В глубине — письменный стол, перед ним — глубокие мягкие кресла. Вице-адмирал, немного сгорбленный плотный моряк, с профилем, будто вырубленным из гранита, склонился над низким широким столом — макетом морского фронта.

Голубел Ледовитый океан — бумажный простор, пересеченный линиями широт и долгот. Извивался рваный, прорезанный сотнями фиордов берег. Крошечные модели боевых кораблей разбежались по голубеющей глади. В любой момент находящийся здесь видел расположение подводных и надводных сил флота, видел, в каком пункте находится тот или другой корабль, любая подводная лодка.

Острый профиль вице-адмирала склонялся над зубчатым полумесяцем Новой Земли. Командующий передвинул узкое веретенце подводной лодки, идущей на другую позицию. Выпрямился, взглянул на Людова.

— Все, что вы рассказали, капитан, похоже на фантастический роман.

— И, тем не менее, это действительность, товарищ командующий.

— Я не люблю вмешивать семейные истории в военное дело.

— Но это одна из тех ситуаций, когда семейные взаимоотношения перестают быть достояньем двоих, товарищ вице-адмирал.

— Вы, капитан, любите отвлеченные формулировки.

— Простите, товарищ командующий, — отпечаток профессии. Я не военный, я доцент философских наук. Только окончится война, снова засяду в своем институте.

— Хорошо, капитан, продолжайте… — вице-адмирал снова переставлял кораблики на карте. Только что пришло сообщение, что дивизион эскадренных миноносцев вышел в море конвоировать караван.

— Я уж докладывал, товарищ командующий: этот офицер страстно стремится в сопки, ваше согласие примет как подлинное благодеяние.

— Вы хотите сказать, — улыбнулся вице-адмирал, — что стремление в сопки у нас — не такое уж частое явление?

— Да, — взглянул без улыбки Людов, — вы сами знаете, товарищ вице-адмирал, наши люди превосходно, самоотверженно дерутся на сухопутье, но мысленно всегда на своих кораблях. А тут — человек заболеет, если не отпустить его. А условия операции трудны, командовать отрядом должен энтузиаст своего дела, если хотите, — фанатик.

— Допустим… — задумчиво сказал вице-адмирал.

— Есть еще одно обстоятельство, — продолжал Людов, — ни одного из подходящих офицеров разведки я не могу сейчас снять с основной работы. Люди перегружены не менее важными заданиями. А старший лейтенант Медведев — отважный, до конца преданный Родине и партии офицер.

Вице-адмирал помолчал.

— Ваше мнение: подозревают немцы, что мы заняты этим объектом? Им не кажется подозрительным, что мы не потопили ни один из тех транспортов?

— Наоборот, они могли приписать это мастерству своих конвоиров. Мы же организовали ложную атаку подлодки на второй караван… Думаю, — немцы пока ничего не подозревают…

— Хорошо, — сказал командующий, — пригласите старшего лейтенанта…

Людов открыл дверь. Медведев вошел.

— Товарищ командующий, старший лейтенант Медведев явился по вашему приказанию! — Медведев застыл у дверей, приветствуя вице-адмирала.

— Здравствуйте, старший лейтенант, — командующий радушно протянул руку. — Поздравляю с успешными действиями в бою с самолетом. Награда вам уже вручена? — Он скользнул глазами по ордену на кителе Медведева. — Ну, лиха беда — начало… Теперь хотите прогуляться в сопки… Корабль оставить не жаль?

— Он в ремонте, товарищ командующий.

— Капитан Людов докладывал мне ваш рапорт, — командующий сел за стол. — Что ж, не возражаю… Капитан, доложите смысл операции…

— Несколько времени назад, — начал негромко Людов, — британской разведкой произведена в Южной Норвегии любопытная операция. В провинции Телемарк была сброшена на парашютах группа командос. Сброшенная в сопках, недалеко от Сингдаля, она имела задание уничтожить находящийся там завод секретного оружия…

— Подождите, капитан, — отрывисто сказал вице-адмирал. — Старший лейтенант! Если я вас не пошлю в сопки, найду нужным оставить на корабле, сможете ли, как раньше, отдавать все силы работе?

Медведев приподнялся в кресле.

— Сидите, Андрей Александрович, — сказал командующий, не поднимая глаз, — отвечайте на вопрос сидя.

Медведев молчал, сжав пальцами ручки кресла.

— Отвечайте честно, как советский офицер и коммунист, — продолжал командующий. — Я знаю, зачем вы стремитесь в сопки. Но, если понадобится Родине и партии, сможете ли отказаться от своей мечты? Согласны ли сражаться там, где принесете больше пользы?

Медведев склонился вперед. Вот вопрос, который он ставил сам себе не раз. Вопрос, на который должен ответить до конца откровенно.

— Слово коммуниста и офицера, — твердо, раздельно сказал Медведев. — Куда бы ни послало командование, на суше или на море, все силы и способности отдам делу нашей победы.

— Хорошо сказано, старший лейтенант, — командующий вскинул свои яркие глаза. — Не забывайте об этом там, на вражеском берегу. Продолжайте, капитан, — он опустил голову на сложенные ладони.

— Группе, под условным названием «Линдж компани», соединившейся с другим отрядом командос, — мерным голосом продолжал Людов, — удалось проникнуть на территорию завода и взорвать цех концентрации. Поскольку завод оказался рассекреченным, из Германии пришло распоряжение демонтировать установки, перебросить их в другое место. Англичанам удалось подорвать транспорт, шедший от местоположения завода. По сведениям их разведки, завод ликвидирован полностью…

— А по сведениям нашей разведки? — нетерпеливо перебил вице-адмирал.

— По сведениям нашей разведки, часть установок завода благополучно проследовала к сопкам Северной Норвегии. Там немцы срочно соорудили новый укрепленный район. Туда доставлялись транспорты с техническим оборудованием и рабочей силой, состоящей из женщин и детей. Туда же на борту миноносца «Тигр» было отправлено несколько немецких физиков со штатом лаборантов…

Далекий слитный гул донесся откуда-то извне, проникая сквозь толщу гранита.

Щелкнул и зашуршал громкоговоритель над столом.

— Говорит штаб противовоздушной обороны. Воздушная тревога! Внимание! Воздушная тревога!

Зазвонил телефон на столе. Служба наблюдения докладывала обстановку. Звонил стенной телефон-вертушка.

— Группа бомбардировщиков идет курсом на базу? Добро! — Командующий повесил трубку и надел фуражку.

— Товарищи командиры, прошу извинения. — Он встал, вышел из кабинета.

Всем в базе был известен обычай вице-адмирала: чуть раздавался сигнал тревоги и корабельные сирены у причала поднимали душераздирающий вой, торопливо хлопали зенитки и все, не занятые на боевых постах, спешили в убежище, — командующий выходил наружу с морским биноклем в руках…

Скала гудела и содрогалась. Что наверху? Бомбежка? Воздушный бой над базой? Это было неизвестно здесь, под каменной толщей. Но Медведев думал о другом. Он подошел к Людову, неподвижно сидящему в кресле.

— Скажите, капитан, вы только что говорили про детей и женщин. Я не понимаю… Они заставляют работать там наших жен и детишек?

— Повидимому, так, — взглянул на него Людов. — И знаете, почему? Во-первых, ясно, — боятся скопления большой массы мужчин, хотя бы ослабленных голодом и безоружных, в горах, недалеко от линии фронта. Кроме того, — немцы полагают, что женщины меньше разбираются в области точных наук. А дети — их используют, видимо, в лабораториях, на посылках, около самых секретных объектов. И, кроме того, разве вы не понимаете, — это лучший способ держать в повиновении матерей. Ни одна из них не сбежит, не покинет своего ребенка. Чудовищный, фашистский способ…

Медведев стиснул руки так, что хрустнули и побелели суставы.

— А что это за проклятые работы? Им, видимо, придается большое значение?

Людов снял и стал тщательно протирать очки.

— Да, им придается большое значение, очень большое значение… Вот все, что могу вам сказать пока…

Людой помолчал, снова надел очки.

— Гибель фашистов близка. Гитлер пойдет на все, чтобы отдалить эту гибель. Помните одно: истребление этой лаборатории в сопках вырвет еще один шанс из рук врага, спасет тысячи, может быть, сотни тысяч людей от мучительной смерти. Это секретное оружие… Внимание!

Он вскочил с кресла. Вошел вице-адмирал, на ходу снимая фуражку.

— Самолеты прошли на ост, — сказал он, весело поблескивая глазами, проходя к своему столу. — Там их перехватят наши, а по дороге уже пощипали зенитчики — один бомбардировщик врезался в сопку… Итак, капитан, вы хотите сказать, что немцы открыли по соседству от нас небольшое научно-производственное предприятие по выделке, ну, скажем, мыльных пузырей. И предлагаете старшему лейтенанту заняться розысками этого предприятия?

— Так точно, — подтвердил Людов. — До сих пор ни вылазки наших людей, ни авиаразведка не могли установить следов этого завода. Он, видимо, не плохо замаскирован в районе горных озер. Нужно направить постоянно действующий морской пост в глубокий тыл противника.

— Принято! — отрубил вице-адмирал. — Старший лейтенант назначен командиром поста. Возьмете с собой сигнальщика и радиста. На вражеском берегу встретит вас лучший наш разведчик Агеев. Слышали о нем кое-что?

— Слышал, товарищ командующий!

— Теперь увидите его в деле. — Вице-адмирал пригладил короткие жесткие волосы над пересеченным морщинами лбом. — «Где не пройдет горный олень, — пройдет русский солдат», — это будто про него сказано! Подойдите сюда, товарищи.

Прошли к настенной карте — к изломанной береговой черте, с цифрами высот на штриховке горных массивов.

— Здесь немцы создали новый укрепленный район, — приложил вице-адмирал карандаш к карте. — Полагаю, его назначение — прикрывать с моря разыскиваемый нами объект. Здесь озера, горные вершины, на некоторые из этих вершин никогда еще не ступала нога человека.

— В этот фиорд, — карандаш вице-адмирала продолжал скользить по карте, — доставит вас наша «малютка». Даю вам лучшего командира-подводника; он пройдет мимо вражеских батарей, форсирует минные поля, высадит вас на берег. Таким образом, вы сразу минуете основную линию вражеской обороны, окажетесь в тылу врага.

— Где установим морской пост, товарищ командующий? — спросил Медведев.

Командующий взглянул на него. Стоит спокойно, ни тени волнения, будто готовится к курортной прогулке. Хороший офицер! Пожалуй, капитан Людов действительно прав.

— Место для морского поста выберете с Агеевым на одной из самых мощных высот, чтобы контролировать берег и сушу. Возьмите с собой радиостанцию. Установите радиовахту, по часу в день. В эти часы будете получать дальнейшие инструкции, сообщенье о начале десанта… Когда начнется десант, — обеспечите корректировку стрельбы… А главное — во что бы то ни стало установить координаты этого предприятия в сопках!

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЧЕЛОВЕК В ПЛАЩ-ПАЛАТКЕ

— Форсируем минное поле, Вася! — шепнул чуть слышно Фролов.

Кульбин напряженно кивнул.

— Только что, — сказал друг-подводник, — обогнули северную оконечность Норвегии.

Теперь вошли в горло фиорда. Корпус лодки чуть слышно вибрировал, ровно горела лампочка под потолком отсека. Незабываемый, душный, металлический запах работающих аккумуляторов и машинного масла стоял в воздухе — запах подводной лодки в походе.

Снаружи будто кто-то металлическим когтем осторожно коснулся корпуса корабля. Нарастали поскрипыванье, металлический скрежет. Казалось: кто-то неуверенно ощупывает лодку снаружи.

— Минреп! — так же тихо шепнул Фролов.

По влажным переборкам медленно стекали капли. И такая же капелька холодного пота неожиданно покатилась по телу Фролова.

— Да замолчи ты, пожалуйста! — сказал досадливо Кульбин.

Они сидели втроем на узких банках за столом крошечной кают-компании. Только поскрипыванье рулевого управления, шорох минрепа да заглушенные слова команды из центрального поста нарушали тишину.

Медведев сидел неподвижно, сжав пальцами ребро стола, пристально смотря в одну точку. Да, самое худшее на войне — сидеть без дела, без оружия, во власти собственного воображения.

Ясно виделось — вот лодка вслепую пробирается под водой, среди висящих кругом мин, руководствуясь только штурманской картой и чутьем командира. В любой момент минреп может притянуть к борту мину, ударник мины толкнется о металл, страшный взрыв вырвет стальные перегородки, кипящие волны хлынут внутрь.

Царапанье прекратилось. Попрежнему вибрировала палуба, стоял в воздухе металлический, душный запах.

Голова краснофлотца в черной пилотке подводника просунулась в люк.

— Товарищ старший лейтенант, командир корабля просит вас в центральный пост.

Медведев встал. Протиснулся в круглый стальной люк в переборке, разделяющей отсеки.

Командир лодки стоял у маслянистого стального ствола перископа, слегка расставив крепкие ноги, припав к окулярам глазами. Оторвался от перископа, повернул к Медведеву потное лицо с белокурой прядью из-под сдвинутой на затылок пилотки.

— Глядите, старший лейтенант. Узнаете?

Медведев ухватился за рычаги перископа, припал к окулярам.

Лодка шла еще под водой, на перископной глубине. Сияла лунная ночь. Совсем близко, над серебряно-черной водой вставали голые скалы странно знакомого рисунка. «Эти очертанья, — сообразил Медведев, — я только сегодня тщательно изучал на фотографиях в штабе флота».

— У-фиорд! — сказал он тихо, не отрываясь от перископа.

— Так точно, У-фиорд! — с торжеством подтвердил подводник. — Поздравляю, старший лейтенант, форсировали минное поле, доставили вас благополучно, под носом у немцев. Слышали, как смерть к нам коготками царапалась? Ну, как говорится, приехали, собирайте пожитки.

И, повернувшись к боцману:

— К всплытию приготовиться!

— Есть к всплытию приготовиться!

— Комендорам в центральный пост!

Лодка всплывала. Откинулся отдраенный рубочный люк. Звеня каблуками, наружу выбежали комендоры. Кружа головы, свежий наружный воздух хлынул навстречу.

Неверными движениями три моряка-надводника тоже вскарабкались вверх. Стояли на высоком стальном мостике только что всплывшей подводной лодки.

— Ну, как будто все в порядке! — сказал командир «малютки», опуская бинокль.

По обеим сторонам высились отвесные, молчаливые, залитые лунным светом скалы. Начинался отлив, море чуть плескалось у смутных остроконечных камней. Берег казался безлюдным до самых дальних вершин, убегающих в темноту.

Почти весь корпус лодки был под водой, только рубка, как узкая скала, вставала прямо из волн.

С покатой палубы еще стекала вода. Волны плескались у самых ног комендоров, направивших на берег мокрый пушечный ствол. А на палубе уже надували резиновый понтон, спускали его на воду возле мостика.

Медведев разглядывал берег в бинокль. Приблизились граненые, окруженные отступающей водой скалы. Бинокль скользил по молчаливым расселинам, старался нащупать скрытую, затаившуюся опасность.

Нет, здесь не было признаков засады. За одной из скал мигнул, погас, снова мигнул бледный огонек… Медведев опустил бинокль.

— Боезапас не уроните, — тихо сказал Кульбин.

Он уже стоял в колышащемся широком понтоне, сохраняя равновесие, осторожно поднимал подаваемые с палубы тюки.

— Куда рацию подаешь? Рацию потом.

— Она девушка нежная. Ее поддерживать нужно, правда, Вася? — Фролов перешагнул через надутый борт, тоже стал принимать и укладывать груз.

— Ну, — сказал Медведев, оборачиваясь к командиру лодки.

Он был одет в ватник и стеганые штаны, через плечо — плащ-палатка в скатке, на голове — неразлучная морская фуражка.

Пожали друг другу руки. И вдруг Медведев шагнул по скользкой стали, крепко поцеловался с этим курносым вихрастым офицером, с которым провел всего несколько часов и расставался, быть может, навсегда.

— Счастливо! — сказал подводник. — В случае — засада или что — падайте за камни, я им дам огоньку. Не уйду, пока вы не встретите своего человека.

— Спасибо, друг! — с чувством сказал Медведев.

Весла плеснули. Слегка перегибаясь, понтон скользил по ледяной серебристой воде к нависшим над берегом скалам, туда, откуда мигал огонек.

Скалы надвигались вплотную. Вокруг больших валунов шипела и качалась вода. Медведев прыгнул на камни, скинул с шеи ремень автомата. Подняв весло, одной рукой держась за камень, смотрел Фролов широко раскрытыми глазами.

— Пока подождите здесь! — прошептал Медведев.

Его окружили густые прямоугольные тени. Прошел по берегу в глубину, подойдя к подножью квадратной скалы, тихо свистнул два раза. Сбоку взвился такой же свист.

То, что казалось углом скалы, обернулось головой в капюшоне. Из-за скалы вышел укутанный в плащ-палатку человек.

— Пароль? — спросил Медведев.

— Мушка! — глубоким радушным голосом сказал человек в плащ-палатке. — Отзыв, товарищ начальник?

— Молотовск! — Медведев протянул разведчику руку. Тот почтительно, крепко пожал ее.

— Старшина первой статьи Агеев, согласно приказу, ждал вас, товарищ старший лейтенант.

— Вражеских часовых поблизости нет?

— Был один… Понтон обратно пойдет, товарищ начальник?

— Да, сейчас выгрузимся, и отошлю.

— Так прошу разрешения отлучиться на минутку. У меня тут посылочка есть — наложенным платежом — в штаб флота. Разрешите, товарищ командир?

Он скрылся за скалой. Понтон вздымался и опадал у береговой черты, в нем сидели два гребца-подводника. Весь груз экспедиции уже лежал на камнях. Медведев вернулся к понтону.

— Подождите, товарищи, не отдавайте концы.

Из-за скалы появился Агеев. Он шел согнувшись, таща на спине какую-то бесформенную тяжесть. Подошел вплотную. Разрисованная желтыми листьями плащ-палатка прикрывала обвисшую фигуру, болталась длинная мертвенная рука.

— Язык, — сказал, тяжело дыша, Агеев, — охранитель этого района. Я его легонько стукнул — для тишины, а вообще — все нормально. Ничего, оживет.

Он сбросил бесчувственное тело на дно понтона.

— Живой? — жадно спросил один подводник.

— Живой. Примите с рук на руки. Да смотрите, чтобы не задохся. Я ему в рот целый индивидуальный пакет забил.

— Вот это ловко! — Второй подводник откинул край плащ-палатки, взглянул на бледное лицо в густой черной щетине. — Ребята будут довольны. А то, с начала войны, сколько их издали потопили, а вблизи не видели ни одного. Когда их корабли ко дну пускали, мечтали: хоть бы одного за волосы вытащить, посмотреть, какие они, эти фашисты.

— Теперь налюбуетесь, — жестко сказал Агеев. — Смотреть особенно не на что. Вы только его в море не уроните по ошибке. Теперь он наш казенный инвентарь.

Подводники оттолкнулись от камней. Гребли в сторону подводной лодки, чуть видимой вдали.

— Ну, товарищ Агеев, — сказал Медведев, поднимая рюкзак, — теперь командуйте походом. Куда поведете нас? Заданье вам известно?

— Так точно, известно… Хочу вас повести на высоту Чайкин клюв по сопкам, горными оленьими тропками, куда немцам, хоть они и горные егери, вовек не добраться. Пока пустынными местами пойдем, можно и днем, а дойдем до опорных пунктов, — нужно до темноты затаиться.

Он поднял голову, будто нюхая воздух.

— Ветер скоро переменится, туман разгонит. Да и солнышко уже встает. Здесь к десяти часам патруль с опорного пункта будет часового сменять. Так что, может, разберем вещи и… полный вперед?

— Полный вперед, — повторил Медведев.

Они шли по мокрым, скользким, опутанным морской травой, камням. Море вдали закипело, рубка подлодки скрылась под волнами. Развилки колючей проволоки, как фантастический кустарник, вырисовывались в расселине между скал.

— Товарищ командир, прошу итти за мной след в след, — сказал, оборачиваясь, Агеев: — берег, видишь ты, минирован, если куда попало итти, — того и гляди, кишки вырвет. Там, подальше, дохлый тюлень лежит — угораздило его на мину нарваться…

В проволочном заграждении был проделан узкий проход. Агеев осторожно расширил его, проскользнул сам, помог пролезть Медведеву. Светало все больше. Ржавые переплетенные шипы отовсюду протягивались к одежде.

— Проволоку лучше не дергать, — Агеев помогал пролезть Фролову, поддерживая его рюкзак: — она, может, с минным полем связана, кто ее знает.

— Я теперь сам огнеопасный, — Фролов распрямился, поправляя гранаты на поясе. — Человек-торпеда! Видишь, — весь боезапасом обвешан.

Он дружески и широко улыбнулся Агееву, но не встретил ответной улыбки. Разведчик глядел холодно и будто свысока. Был раздосадован чем-то. Вынул из кармана маленькую трубку с прямым мундштуком, не зажигая, вложил в рот, стал посасывать, отвернувшись от сигнальщика. Прошел вперед несколько шагов.

— Товарищ командир, теперь можно и не гуськом итти, дорога свободна. Только просьба — в сторону не отбиваться.

Они шли болотной расселиной, вдоль бегущего камнями ручейка. Болотные кочки чавкали под ногами. Фролов тихонько чиркнул спичкой, закурил, догнал разведчика. Дима Фролов со всеми любил поддерживать хорошие отношения.

— Прикуривайте, товарищ путеводитель в пустыне! У вас, похоже, огонька нет.

Агеев резко обернулся к нему. Фролов чуть не отшатнулся, встретив холодный, уничтожающий взгляд.

— Вам кто разрешил курить, товарищ краснофлотец?

— Мне?.. Я думал, можно… Ты ведь трубку жуешь… — Фролов растерянно глядел на Медведева. — Товарищ старший лейтенант…

— Сейчас здесь командует старшина, — строго сказал Медведев. — Нужно было спросить разрешения у него.

— А я хоть и брошу, товарищ старший лейтенант! — Фролов совсем расстроился, швырнул самокрутку на камни. — Я ему же хотел услужить.

С удивлением он увидел, что разведчик нагнулся, подобрал самокрутку, сунул в карман. Но еще в большее изумление поверг его быстрый, резкий вопрос.

— Зажигалкой закуривали или спичкой?

— Ну, спичкой, — Фролов поправил автомат, досадливо сплюнул.

— Где спичку бросили?

Фролов посмотрел с негодованием. Подумалось, что разведчик смеется над ним.

— Не знаю, где бросил… Может быть, сочтем инцидент исчерпанным, товарищ старшина?

Агеев обернулся к Медведеву.

— Товарищ командир, прошу вашего приказания краснофлотцу отыскать эту спичку.

Медведев тоже смотрел удивленно.

— Нужно ли это, старшина… в таком пустынном месте?..

— Нужно, товарищ командир. Идем на важную операцию, никто не должен знать, что мы высадились здесь. Прикажите отыскать спичку.

— Исполняйте приказание, Фролов, — сказал Медведев.

Медленно, всей фигурой выражая скрытое негодование, Фролов пошел вдоль мокрых камней. Где, в какую сторону он бросил проклятую спичку? Может быть, ее давно унес ручеек… Проклятый придира-разведчик шел рядом, тоже всматривался в грунт.

Поиски продолжались долго. Фролов негодовал, но он получил приказ и должен был добросовестно выполнить его. Изо всех сил всматривался в острые расселины среди темных камней, еще окутанных полутьмой, в серебристые пятна моха. Может быть, старшина и прав. Предупреждали же их перед операцией, что на вражеской территории нельзя оставлять никаких следов своего пребывания. Но крошечная спичка на этом пустынном берегу! Он вспоминал, что закурил осторожно, скрыв ладонями огонек, хотя знал, что единственный вражеский часовой, находившийся поблизости, обезврежен Агеевым. А спичку вот не предусмотрел.

Чем больше он искал, тем сильней обвинял себя. «Плохой ты разведчик, Димка Фролов, легкомысленный ты парень… Задал товарищам лишнюю работу…» Он видел, как Агеев, наконец, разогнулся, подошел к Медведеву.

— Не найдешь в такой темноте, товарищ командир, — горько сказал разведчик. — А задерживаться здесь больше нельзя. Что ж, может, обойдется как-нибудь… Разрешите двигаться дальше?

— Идем, старшина, — сказал Медведев.

Они шли вперед. Запах моря оставался сзади, сменялся запахом гниющих растений. Оранжевым мягким светом наливался край неба за грядой скал, как будто, освещенные изнутри, поднимались оттуда легкие облака.

Ущелье вело вверх, в хаос вздыбленных, нагроможденных друг на друга, отшлифованных ветрами камней. Далекие округлые хребты мягко вырисовывались в рассветном небе. Некоторые высоты будто дымились: их окутывали полосы голубого тумана.

Четверо моряков сгибались под тяжестью оружия и грузов. У каждого на груди — короткий черный автомат, на спине — туго набитый рюкзак, на поясе — гранаты и пистолеты. Кульбин нес за плечами большой чемодан радиоаппарата, в руках — запасные аккумуляторы. Его рюкзак и автомат вскинул себе на плечи Агеев.

Разведчик шел впереди мягким, скользящим шагом, наклонив голову, пригнув широкие плечи. «Будто тигр по следу», — с уважением и вместе с тем с неприязнью подумал Фролов.

Ему было тяжело. Непривычно оттягивал шею ремень автомата, вещевой мешок тянул назад, даже гранаты, которыми он так недавно гордился, как будто прижимали к камням. Шагах в двух впереди, пошатываясь под тяжестью своего груза, шел молчаливый Вася Кульбин.

— Тяжело, Вася? — Кульбин только взглянул, продолжал итти, не отвечая. — Помнишь, мы с тобой о сухопутье балакали? Выйдет теперь нам боком это сухопутье.

— О чем говорить! — Кульбин изловчился, грузно перепрыгнул с камня на камень. — Война! — Он тяжело дышал, его широкое лицо покрывал пот. — Пословицу знаешь: мужчина должен итти, пока не выбьется из сил, а потом пройти еще в два раза больше.

— Нехорошо с этой спичкой вышло, Вася. Намылил мне голову старшина.

— Сдается мне, — я его знаю, — задумчиво сказал Кульбин. — А что насел — это он прав… Ведь в тылу врага находимся, не шутка.

— Чудной этот тыл! Я думал, — к немцу в самую пасть идем, только и придется что за камнями ползать, а тут шагаем в полный рост, как у себя дома… — Фролов тихонько ухватился за ручку кульбинского багажа, старался итти с товарищем в ногу.

— Да… Только ты мне зубы не заговаривай… — Кульбин потянул к себе чемодан. — Тебе, Дима, самому тяжело… Нам еще итти далеко.

— Нет, у меня вещи легче! — Фролов стиснул зубы, капля пота стекла из-под шерстяного подшлемника, за ней другая. — Я, Вася, вполне могу! — он чувствовал, что еще десять шагов этой невозможной, гористой дороги и он оступится, покатится вниз со всем своим боезапасом. Но он шел рядом с другом, поддерживая его будто свинцом налитой чемодан.

Агеев вдруг остановился, откинул капюшон плащ-палатки, сдернул с головы подшлемник. Медведев тоже снял фуражку.

Рядом с чуть заметной тропой, полускрытая кустами черники, лежала измокшая, почти потерявшая форму бескозырка с выцветшей надписью на ленте «Северный флот», а немного поодаль — ржавый, наполненный водой германский стальной шлем. Широкий, ребристый край второго пробитого пулей шлема зеленел рядом.

Какая драма разыгралась на этих голых норвежских утесах? Как попала сюда бескозырка десантника-североморца? Где тлеют кости участников неведомой драмы? Загадка! Может быть, разведчик, проникший во вражеский стан, застигнутый врасплох, бился здесь с егерями, дорого продавая свою жизнь, и сорвался, упал в пропасть? Путники знали одно — он не мог сдаться в плен, поддержал честь моряка Северного флота.

— Когда-нибудь, после разгрома врага, здесь памятник поставят неизвестному советскому моряку! — тихо, торжественно сказал Медведев.

Они снова взбирались по камням. Все круче становился подъем, гигантскими ступенями поднимался в небо заросший мхом гранит.

Возле большой нависшей скалы Агеев остановился.

— Товарищ командир, тут бы нам привал раскинуть. Дальше днем итти нехорошо. Обратный скат к немецким наблюдательным пунктам выходит, впереди тундра, вся местность просматривается.

— Самое время для привала, — подтвердил Медведев.

Он тоже очень устал, струйки пота текли по худощавому, гладко выбритому лицу. Сложил оружие и рюкзак на камни. Присев на обломок скалы, пристально разглядывал знаменитого северного следопыта.

Агеев скинул плащ-палатку, сгрузил с себя вещи. Стоял — высокий, очень широкий в плечах, из-под мятого подшлемника, надвинутого почти до уровня тонких белокурых бровей, смотрело круглое лицо с зоркими желтоватыми глазами. Когда улыбался, было видно: среди ровных белых зубов нехватает двух сбоку — может быть, это делало улыбку суровой и немного грустной.

На краснофлотском ремне, стягивавшем просторный серый ватник, висели кобура с тяжелым «ТТ» и кинжал в кожаных, окованных медью ножнах.

— Кульбин Вася, ты? — спросил он, присматриваясь к прилегшему на камни радисту.

Кульбин приподнялся. Всматривался в лицо разведчика.

— Неужто Сергей? Ну, и изменился ты, друг. Никогда бы не узнал.

Радость озарила смуглое лицо Агеева. Он шагнул вперед, потряс Кульбину руку.

— Говорят: если не признал, — это к счастью. А мог бы узнать! Когда на флот пришли, в одном полуэкипаже были, из одного бачка борщ хлебали.

— Да ведь говорили, — погиб ты… на «Тумане»…

— Я-то не погиб, — помрачнев, тихо сказал Агеев, — я-то, друг, не погиб…

Потом, будто отгоняя тяжелые мысли, повернулся к Медведеву.

— Может, глянете, товарищ командир, какой нам путь впереди лежит? Только подходите с оглядкой, чтоб вас немцы не запеленговали.

Согнувшись, пошел к верхним камням. Потом пополз, сделав знак Медведеву лечь тоже. Они осторожно посмотрели через перевал.

Там виднелся спуск вниз: крутой, рассеченный причудливыми трещинами и всплесками гранитных волн. Дальше начиналась тундра, кое-где покрытая тусклыми зеркалами болот, кровавыми пятнами зарослей полярных растений.

И дальше вновь вздымались острые кряжи, окутанные туманом. Один, раздвоенный наверху, залитый утренним светом, казалось, уходил под самые облака бледного высокого неба. Прямо за ним лежала вздутая морская пелена, кольцо тумана вилось вокруг лиловеющей вершины.

— Высота Чайкин клюв! — сказал Агеев. — Не знаю, как ее норвеги кличут, а наши поморы так окрестили. На эту высоту и поведу вас, товарищ командир.

Внезапно схватил Медведева за плечо, притиснул к камням. На одной из окрестных высот сверкнул, погас, снова засверкал белый, ослепительный блик.

— Наблюдатель ихний, — почти шопотом сказал разведчик. — В бинокль или в дальномер местность просматривает. Стекло на солнце блеснуло. Им-то особо маскироваться здесь ни к чему. Кругом свои. Вот если бы нас обнаружили, — устроили бы нам баню…

И, возможно, как раз в эти минуты писалось донесение германской разведки, найденное впоследствии среди трофейных документов:

«…На береговом посту 117 исчез ночью рядовой Герман Брехт. Майор Эберс считает, что Брехт похищен русской подводной лодкой, перископ которой обстреляли на рассвете наши батареи у входа в У-фиорд. Возможно, лодка высадила группу русских разведчиков, ушедших в сторону района Особого назначения. В этом направлении майор обнаружил спичку советской продукции, оброненную русским разведчиком за линией проволочных заграждений…»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ВЫСОТА «ЧАЙКИН КЛЮВ»

— Так до него рукой подать, до этого Чайкиного клюва! — сказал с облегчением Фролов, тоже взглянувший за перевал.

— А не так далеко, — безмятежно согласился Агеев. — Если всю ночь прошагаем на полную скорость, на заре, пожалуй, дойдем. Сопки, они всегда так: к ним идешь, а они отодвигаются, будто дразнят.

Фролов пригорюнился.

Отточенным, как бритва, кинжалом с цветной наборной ручкой Агеев пропорол тонкую жесть консервной банки. Кульбин вынул галеты, разложил жирное мясо, пахнущее лавровым листом. Роздал каждому по куску шоколада.

Агеев сбросил ватник. Обнажились костлявые мускулистые плечи, охваченные узкими полосами заштопанной во многих местах тельняшки.

— Морская душа-то на вас поношена крепко, — пошутил Фролов. Пошутил не очень уверенно: еще чувствовал себя виноватым.

Разведчик не ответил. Кончив есть, вынул из кармана нарядную маленькую трубку, с мундштуком, покрытым множеством однообразных зазубрин, не закуривая, сжал обветренными, жесткими губами.

Остальные закурили. Фролов радушно протянул Агееву свой кожаный, туго набитый кисет.

— Угощайтесь, товарищ старшина. Табачок мировой, до печенок пробирает.

— Не нужно, — отрывисто сказал Агеев.

— Закуривайте, у меня много. Чего зря воздух сосать.

Ему хотелось сойтись с разведчиком. Был немного пристыжен происшествием со спичкой. Но прямо-таки отшатнулся, увидев блеск ярости в белесых зрачках Агеева под смуглым нахмуренным лбом.

— Не приставайте, товарищ краснофлотец, — сказал, будто ударил, разведчик. — Не нужен мне ваш табак. Вы лучше следите, чтобы снова мусор не разбрасывать!

Резко встал, отошел, сося незажженную трубку.

— За что это он так на меня, Вася? — Фролов беспомощно взглянул на Кульбина.

— Не знаю… Может, чем обидел его раньше… — Кульбин тоже был удивлен.

— Да ничем не обидел. Только табачку предложил, уже второй раз. Просто придира и грубиян!

— Одним словом — боцман! — улыбнулся Кульбин. — Это он на тебя, видно, за ту спичку сердится. Боцманы — они все такие. Для них главное — аккуратность.

— Да ом разве боцман?

— Боцман. И на «Тумане» боцманом служил и до этого еще, в дальних плаваньях.

— Так чего ж он на сушу пошел тогда?

— А это уж ты его самого спроси…

Кульбин замолчал. Агеев вернулся, накинув свой протертый на локтях ватник.

— Товарищ командир, придется нам до темноты здесь отдыхать. Только ночь падет, дальше пойдем. Может, соснем пока?

— Отдыхайте, старшина, — сказал Медведев. — Я первым вахту отстою. Потом разбужу вас…

Поверх ватника Агеев завернулся в плащ-палатку, прилег под тенью скалы…

Они отдыхали весь день, а ночью шли тундрой, по лишайникам и мхам. Дул резкий ветер, чавкали болотные кочки, снова ныли плечи под тяжестью оружия и грузов. Пошел мелкий, косой дождь. Все кругом заволокло чернильной темнотой. Четверо шли, скорее угадывая, чем видя друг друга.

— Это для нас самая погода, — услышал Кульбин голос Агеева. — Чем гаже, тем блаже! — Он взглянул на ручной компас, — мелькнуло в темноте и скрылось голубое фосфорное пламя румбов.

— А мы так, вслепую, на немца не напоремся?

— Нет, здесь не напоремся. Я сам, как первый раз по вражьим тылам пошел, удивлялся: что за чудеса! Думал: фронт — это сплошная линия, дзоты да проволока. Ползком крался, из-за каждого камня выстрела ждал. А потом вижу: где нужно ползком, а где и нормально пройти можно. Немцы берег заняли, окрестности просматривают с командных высот, а тундра — она пустая…

Снова светлело небо, становилось травянисто-зеленым на осте, а казалось, пути не будет конца. Было видно, из всех четверых один Агеев идет своим обычным, легким, скользящим шагом. Совсем сгорбился под грузом рации Кульбин, то и дело оступался среди остроконечных скользких камней. Медведев подошел, взялся за чемодан с аккумуляторами.

— Товарищ командир, не нужно, — слабо сопротивлялся радист.

— Не спорьте, Кульбин! — резко сказал Медведев, ухватывая чемодан. В этой излишней вспыльчивости тоже угадывалась большая усталость. — Что, если упадете? Вы сейчас не сами за себя — за рацию отвечаете. Ясно?

— Ясно, товарищ командир, — Кульбин, молчаливый всегда, теперь окончательно потерял вкус к разговору.

— Старики сказывают, товарищ командир, — обернулся к Медведеву Агеев, — не было раньше в этих местах земли, бушевало здесь студеное Мурманское море. И ходили по тому морю разбойничьи чужеземные корабли, грабили мирных рыбаков, их баркасы на дно пускали. И тяжко стало морскому дну, заволновалось оно, поднялось к небу застывшими волнами, а все разбойничьи корабли, что в море были, так в горах и остались. Еще сейчас, говорят, в сопках всякий такелаж можно найти.

— Как бы теперь эти горы от обиды назад не провалились, поскольку в них война началась, — подхватил Фролов, — а по мне, хоть бы и провалились, совсем здесь ноги оттопал.

Он шутил больше по привычке, обычной веселости не было в голосе. Он тоже почти падал под тяжестью багажа.

Тундра кончилась, начался резкий подъем. Гладкие крутые граниты исполинской лестницей вели к светлеющему небу. Они громоздились слева и справа, образовывая глубокое ущелье, по дну которого моряки шли выше и выше.

Легкие, как лебяжий пух, плыли вверху желтовато-розовые облака.

— Вот мы почти и дома! — сказал, наконец, Агеев.

Вдали поднимался рокочущий гул. Морской прибой? Он не мог быть слышен здесь, далеко от берега, на такой высоте…

Гул становился сильнее.

Вскарабкавшись на высокий гранитный барьер, Агеев остановился, поджидая остальных.

Быстрая горная речка, пересекая им путь, клубилась, взлетала каскадами пенных стремительных всплесков. Она мчалась под уклон, кувыркалась среди обточенных черных камней и шагах в десяти влево срывалась вниз белым ревущим водопадом.

Водопад фыркал и гремел и летел отвесным потоком на далекие мокрые скалы.

А прямо перед четырьмя моряками, по другую сторону речки, поднималась отвесная гранитная стена, поросшая от самого подножья ползучей березкой и кустиками черники.

— Ну, товарищи, — крикнул Агеев, — сейчас пойдем туда, где нас днем с огнем не сыщут!

Пенная вода, обдавая влагой, прыгала и бесилась у самых ног. Речка была шириной метра в четыре. Три черных кривоугольных камня, как неправильно расположенные ступени, пересекали поток. И, как всегда в таких случаях, людям, пристально смотревшим на камни, казалось: вода стоит неподвижно, а вперед несутся три обрызганные тающей пеной точки среди кипящей воды.

— Вдоль речки пойдем, старшина? — крикнул Медведев.

Он не расслышал, что сказал Агеев. Разведчик наклонился к его уху.

— Зачем вдоль речки? Нам прямо, через стремнину, итти!

— Да ведь на том берегу сплошная стена.

— Было время — и я так думал, товарищ командир.

Агеев бросил пристальный быстрый взгляд на тот берег, ступил на первый камень, его сапог обдало пеной. Он пробалансировал по камням и в следующий миг точно растворился в отвесной зелени скалы.

Трое переглянулись. Каждый подумал одно и то же. Поскользнется человек или закружится голова — и вода опрокинет, понесет к водопаду, бросит вниз с многометровой высоты…

Зелень зашевелилась. Агеев, уже налегке, без вещевых мешков, пробежал по камням, стал рядом со спутниками.

— Все нормально, — сказал он, потирая руки. — Я этот тайник случайным делом нашел. Охотился на оленя, загнал его сюда, — ну, думаю, крышка. А он через воду перепрыгнул и пропал. Ну, думаю, если несознательный зверь здесь прошел, человек тем паче пройдет. Ничего — это ступеньки надежные, только лучше на воду не смотреть.

Говоря так, он глядел со странным выражением. Медведеву показалось: были в этих прозрачных, дерзких глазах и азарт, и скрытый вызов, и какое-то смутное опасение. Медведев шагнул к потоку.

Клокочущая снеговая пена рябила у самых ног, какая-то непреодолимая сила мешала шагнуть вперед. Занес ногу…

— Товарищ командир, — как сквозь сон, услышал оклик разведчика.

Обернувшись, придал лицу спокойное, почти нетерпеливое выражение.

— Товарищ командир, мы это по-другому наладим. Конечно, без груза вы бы и так перешли, а с багажом лучше вам удобства создать. Держи, моряк! — он передал Фролову конец белого манильского троса. — Сейчас будет у нас подлинный трап…

Не выпуская троса, легко перебежал на тот берег. Белый натянутый трос задрожал над потоком.

Медведев перешел свободно, придерживаясь за трос. Только слегка дрогнул, покачнулся под ногой первый камень. Следующим перешел Кульбин: как всегда неторопливый, с радиопередатчиком, вздувшимся под плащ-палаткой огромным горбом. Теперь только один Фролов, с тросом в руке, еще не перешел стремнину.

Ему показалось, что, глядя на него, Агеев насмешливо щурит глаза. Стиснул зубы. «Покажу вам, на что способен настоящий моряк…» Отбросив ослабевший трос, шагнул на первый камень…

Камень шатнулся, но нога стала твердо. Хорошо! Прыгнул на второй острый выступ… Прекрасно… И вдруг скользнула нога, рюкзак потянул вниз, что-то ударило под ноги, камни и пена завертелись в глазах. Все кончено. Сейчас захлестнет водопад, бросит вниз на скалы…

Но он не упал. В последний момент Агеев прыгнул, выгнулся, подхватил падающего Фролова. И оба уже стояли на берегу, с водой, хлюпающей в сапогах, с дрожью напряженья в каждой мышце. Яростные глаза разведчика в упор глядели на Фролова.

— Фанфаронить вздумал? Храбрей всех оказаться хотел?

— Я, старшина, как тот ирландец… — Фролов попробовал улыбнуться, провел ладонью по бледному лицу, борясь с головокружением.

— Какой еще ирландец? — удивленно посмотрел на него разведчик.

— А вот тот, которого спросили: умеет ли он играть на скрипке? «Умею, — отвечает, — только никогда не пробовал…»

Попытался улыбнуться, улыбка застыла под ледяным блеском трех пар глаз.

— Вот что, товарищ краснофлотец, — голос Медведева был сух, куда девались обычные дружеские интонации, — здесь у нас не Ирландия! Понимаете, что не только собой — всем успехом операции рисковали? — Фролов молчал, жалобно понурившись. — Получайте выговор за бессмысленное лихачество… Старшине первой статьи Агееву выражаю благодарность.

Он торжественно пожал Агееву руку. Румянец удовольствия окрасил щеки разведчика. Но в следующий момент Агеев взглянул с прежним, бесстрастным выражением.

— Теперь, товарищ командир, покажу вам наш морской пост. Только прошу кусты не мять, чтоб не видно было, что мы здесь проходили.

Гранитная скала поднималась отвесно вверх. Из-под прильнувшей к камням листвы лиловели ягоды, продолговатые, крупные, как виноград. Агеев сорвал несколько, сунул в рот.

— Прямо-таки огородная ягода, — провел он ладонью по зарослям черники и голубики и, раздвинув ветви березок, исчез за густой листвой.

За гранитным выступом, скрытым снаружи, снова начиналось узкое, ведущее вверх ущелье. Моряки шли гуськом. Падающий сверху неяркий свет усиливался. Ущелье было похоже на почти вертикальный, бесконечно стремящийся вверх тоннель. Казалось, он пробивал сопку насквозь, вел к ее недостижимо далекой вершине.

Вот он стал расширяться. Яснел свет наверху, тоннель переходил в широкую ложбину. Ложбина свернула в сторону, и свежий морской ветер хлестнул по лицам, чуть не сорвал с головы Медведева фуражку.

Они стояли на небольшой неровной площадке, только с одной стороны прикрытой скалой. С трех сторон были небо и ветер, казалось, — можно рукой дотронуться до висящих в небе молочных сгустков облаков.

Они прошли еще десяток шагов. Неровные скалы барьером огораживали площадку. Невозможная, головокружительная пропасть развертывалась под ногами.

Высота, к которой подошли постепенным подъемом, здесь, с другой стороны, обрывалась отвесной стеной. До самого океанского прибоя, плещущего внизу, она спускалась без наклона. Даже морской гул не доносился сюда.

Немые, отороченные белизной волны набегали на извилистый берег. И видимость отсюда открывалась на три стороны света. И воющий ветер норд-вестовой четверти, казалось, качал узкий гранитный утес.

— Да ведь это мировой наблюдательный пункт. Здесь хоть маяк строить! — крикнул Медведев. — Почему немцы здесь свой пост не открыли?

Ветер смял и унес слова. Только по движению губ угадал их Агеев.

— Они сюда дороги не знают. На этот пятачок снизу не вскарабкаешься, только разве если мой проход отыскать. А отыскать его не так просто. А теперь, товарищ командир, покажу вам мой кубрик.

Они отошли от края скалы. Кульбин и Фролов стояли возле сложенного груза.

— Пойдемте с нами, матросы!

Прошли несколько шагов в сторону, туда, где нависала козырьком вершина Чайкиного клюва. Под этим козырьком громоздились плиты, будто стихийной силой поднятые друг на друга. Но с другой стороны были настланы ровные доски, так плотно пригнанные к камням, что даже вблизи казались продолжением скалы.

За досками темнела небольшая пещера.

— Прошу пожаловать, — молвил Агеев, как любезный хозяин, принимающий знатных гостей.

Медведев шагнул внутрь согнувшись. Кульбин и Фролов вошли в полный рост.

Они стояли в заправской каютке, пол и потолок которой образовали смоляные, почерневшие, местами покрытые пятнами морской соли доски. Камни стен были тщательно пригнаны друг к другу, прошпаклеваны надежно и крепко. Дощатые широкие нары, покрытые пробковым матрацем, тянулись с одной стороны. Стоял круглый стол, сделанный из бочонка. Свет через входное отверстие и прямоугольное мутное стекло, вставленное между камней, падал на спасательный круг с цифрой «12» и большой надписью «Туман».

— Да вы волшебник, товарищ Агеев! — Медведев подошел к столу, сел на койку, провел рукой по сухой морской траве.

Агеев широко улыбался.

— Это я помаленьку соорудил, пока в горах от немцев отсиживался… Недаром шесть лет боцманом плавал. С плотничьей и такелажной работой знаком…

Он радовался, как ребенок, гордостью светилось его обычно пасмурное лицо. Подмигнул на мутноватый прямоугольник маленького окошка.

— Откуда бы такое стекло взялось?

— Похоже на смотровое стекло самолета, — критически посмотрел Медведев.

— Ваша правда, товарищ командир. Смотровое стекло с бомбардировщика «Ю-88». Его наш истребитель сбил, он сейчас в норвежских скалах ржавеет.

— И академик, и герой, и мореплаватель, и плотник? — Фролов засмотрелся на оборудование кубрика. — Все сходится, кроме академика, товарищ старшина. А кончится война, можете и на академика учиться. Это у нас никому не заказано.

Агеев не отвечал. Нагнулся, достал из-под нар медный примус, позеленевший от времени. Плеснулся внутри керосин.

— И горючее имеется… Порядок! — разведчик покачал насос, поджег керосин. — Разрешите, товарищ командир, чай приготовить?

— Чай чаем, — сказал Медведев, — а вот вы, Кульбин, установите, сразу же передатчик, да пошлем шифровку, что прибыли на место назначения и открываем морской пост.

Так была установлена радиостанция на высоте Чайкин клюв.

А позже, когда затрепетали в эфире позывные поста и первая шифровка помчалась среди ветров и туманов в хаосе тысячи других звуков, чтобы быть принятой в штабе Северного флота, — два руководителя германской разведки в Норвегии вели следующий разговор:

— В секторе района Особого назначения запеленгована неизвестная радиостанция. Только что перехвачена часть шифрованной телеграммы. Прослежены те русские, что высадились в У-фиорде?

— Пока русских проследить не удалось, но приняты меры…

И взятый впоследствии в плен телефонист гестапо особенно ясно запомнил слова, сказанные вслед за этим одним гестаповцем другому:

— Еще раз напомните майору Эберсу, что дело его чести и служебной карьеры — как можно скорей разыскать этих русских.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ТРУБКА РАЗВЕДЧИКА

Далеко на весте, за сизым барьером скал, видна была полоска бегущей в неизвестность дороги. Дорога выбегала из крутого ущелья и вновь терялась в горах, отделяющих океан от болотистой тундры. И бескрайняя океанская рябь представлялась неподвижной студенистой массой, отгороженной от берега снеговой каймой. Но это был не снег, а пена неустанно ревущего внизу океана.

А над Чайкиным клювом вечно свистели ураганы, будто Роза ветров расцвела именно здесь, на неприступной вершине. И нужно было старательно придерживать карту руками, со всех сторон прижимать ее осколками скал, чтобы один из налетающих вихрей не подхватил и не унес ее прямо в море.

С раннего утра, закутавшись поверх ватника плащ-палаткой, Фролов подползал к пахнущему морем и горной сыростью краю скалы и, осторожно выглянув, устраивался поудобней.

Нужно было отстоять — «вернее отлежать», — шутил Фролов, — четырехчасовую вахту, обследуя в бинокль каждый метр береговых просторов.

Первое открытие Фролов сделал утром на следующий день.

— Товарищ командир, смотрите!

Медведев лежал рядом, ветер бил в лицо, свистел вокруг линз морского бинокля.

— Видите, — у высоты шестьдесят, слева, курсовой угол сорок!

Медведев смотрел неотрывно. Как выросла в полукружьях бинокля эта рябая плоская скала! Скала — как скала. Ничего необычного не замечалось в ней…

— Глядите, товарищ командир, глядите!

И Медведев увидел. Скала медленно двинулась. Стала вращаться вокруг собственной оси.

— Орудие береговой батареи! — крикнул сквозь ветер Фролов.

Да Медведев и сам видел: это не береговой гранит, это — орудие, замаскированное вращающимся щитом, покрашенным под цвет камня. Медведев сделал отметку на карте, полученной в штабе.

Только на первый взгляд берег казался необитаемым и безлюдным. Он жил тайной неустанной жизнью. Укреплена была каждая высота.

— Значит, не зря заставили нас сюда такой путь прошагать, — сказал Фролову Кульбин. — Попробовали бы мы высадиться прямо здесь, — задали бы нам жару!

Это было после вахты Фролова, когда он отогревался в кубрике, пил горячий, припасенный Кульбиным, чай. Радист не договорил. Стремительный гул самолетных моторов надвигался снаружи. Фролов осторожно выглянул.

Мелькнули темные очертанья самолета, замерцали пропеллеры — самолет прошел над скалой так низко, что Фролову показалось: он увидел очки летчика под прозрачным колпаком кабины…

Фролов ударил кулаком по колену.

— Жалость какая, Вася, что в секрете сидим. Я бы в него из автомата угодил, он бы, как миленький, в скалы врезался. Знаю, как их бить, — взял бы на три фигуры вперед.

С необычной суровостью Кульбин глядел на него.

— С тебя станется — ты и из секрета выстрелишь. Эх, Димка, еще, может быть, вспомним мы ту твою спичку! Не зря с самого рассвета сопки, как улей, гудят. Ведь это они нас ищут.

И впрямь, — немецкие разведчики с утра шныряли низко над сопками. Весь день Агеев пропадал где-то в горах, вернулся лишь к вечеру. Весь день Медведев пролежал над картой у среза скал, когда стемнело, устроил в кубрике совещание.

— Кое-чего сегодня добились, — он смотрел на свежие отметки, покрывающие кальку карты, — но наша задача — не только обследовать берег. Мы должны найти важный военный объект, скрытый в этих горах. Видите, как подступы к нему защищены с моря. Но координаты самого объекта? Их нужно установить как можно скорей!

— Кое-чего сегодня добились, — Медведев смотрел на свежие отметки, покрывающие кальку карты.

— Разрешите, товарищ командир? — Присев на корточки, Агеев посасывал незажженную трубку.

— Слушаю, старшина.

— Товарищ командир, понаблюдайте дорогу на весте. Я нынче, от нечего делать, туда все утро глазел. Когда в разведку ходил, к ней подобрался. Не заметили, — по ней будто мураши ползут? Это люди, вернее — немцы. А точки побольше — это, понятно, грузовики.

Агеев нагнулся над калькой, провел по ней загорелой рукой.

— Заметил я: когда машина идет на норд-вест, — никого не подбирает, не останавливается. А когда на обедник, то бишь на зюйд-ост, — останавливается, прихватывает пешеходов. Вопрос — почему?

— Объект на зюйд-осте, ясно! — не удержался Фролов. — Ловко подмечено!

— Быстро и неверно, — хмуро взглянул Агеев. — В норд-вестовом направлении нужно искать. Почему туда машина никого не берет? Потому что идет с грузом. А возвращается порожняком, подбирает попутчиков! В норд-вестовом направлении загвоздка.

— Прав, старшина, — задумчиво сказал Медведев. — Что ж, надо на практике догадку проверить. Завтра с утра снова идите в разведку — проверите, что за район, можно ли туда проникнуть.

Его голос дрогнул. Может быть, так близко разрешенье всех его сомнений и страхов? Если добыть точные координаты…

Медведев старался не мечтать напрасно, не тешить себя, может быть, несбыточными надеждами. Резко свернул карту, встал с койки.

— Ну, товарищи, отдыхать. Сейчас сам стану на вахту, за мной Кульбин. Ложитесь, Василий Степанович, отдыхайте. И остальным советую, пока есть возможность.

Он вышел наружу. Кульбин лег на нары, укрылся ватником, плащ-палаткой. Густая темнота заполняла кубрик.

— Сергей, может, прилег бы тоже? Нары широкие, места хватит… — Агеев не откликнулся — его не было в кубрике. — А ты, Дима?

Фролов молчал тоже.

— Ну, не хотите, — как знаете… Мое дело — предложить…

И Кульбин быстро заснул, спокойное дыхание слышалось из темноты.

— Спишь? Ну, спи! — пробормотал досадливо сигнальщик.

Он вышел из кубрика.

Ложиться не хотелось. Было беспокойно на душе, чувствовал себя виноватым перед товарищами. Эта проклятая спичка! Не зря лучший друг — Вася Кульбин — тоже бросил ему упрек. И не зря так сурово ведет себя с ним старшина Агеев. Конечно, Агеев презирает его — Димку Фролова, балтийского матроса, компанейского парня. Почему бы иначе дважды отказался от перекурки? Впрочем, странно: старшина, похоже, не курит совсем, только сосет свою неизменную трубку.

Фролов присел на обломок скалы… Ветер переменил румб, из-за серого кружева облаков сверкали, переливались огромные беспокойные звезды, далеко на осте вспыхивали тусклые отсветы артиллерийского боя…

— На заре, похоже, падет туман, — раздался сзади негромкий, задумчивый голос. — Шалоник подул, и звезды мерцают…

Фролов сидел, не поворачивая головы. На плечо легла жесткая широкая ладонь.

— Ты, матрос, не сердись, что я тебя в работу взял. Парень ты лихой, только иногда раньше шагнешь, а потом уже подумаешь. А у меня такая боцманская привычка… Ну, давай лапу.

Фролов встал. Высокая фигура Агеева недвижно стояла в темноте, покачивалась протянутая рука. Фролов вспыхнул от радости — столько душевности, дружеской теплоты было в этих простых словах. Само собой левая рука опустилась в карман за кисетом.

— Только перекурку не предлагай, — быстро, почти испуганно сказал Агеев, — наверняка поссоримся снова.

— Да почему же, товарищ старшина?

— Во-первых, ночью — никаких огней, а во-вторых, — всю душу ты мне переворачиваешь. Я курильщик заядлый, мне твое угощенье — соль на открытую рану. Как думаешь: зарок дал, так выполнять его нужно?

— Зарок? — Фролов был заинтересован. Вот когда, наконец, откроется тайна старшины.

— Зарок! — повторил Агеев. — Да ведь это целая история. Давай посидим, расскажу. Очень уж накипело на сердце…

Он расстелил под скалой плащ-палатку. Звезды сверкали вверху, внизу ворочался океан. Старший лейтенант Медведев сидел у гребня огромной высоты, погруженный в невеселые мысли, в то время как боцман Агеев стал рассказывать историю своего родного корабля.

— Ну, как начать? — сказал, помолчав, Агеев. — Чудно мне, что ты о «Тумане» ничего не слыхал. Правда, — ты на севере не с начала войны, других геройских дел насмотрелся… Так вот — плавал у нас в Заполярье сторожевой корабль «Туман», тральщик номер двенадцать. И я на нем с начала финской кампании боцманом служил.

Экипаж у нас дружный подобрался, хорошие ребята. А война еще больше сдружила. С тех пор как первый фашист на нас бомбой капнул, как мы матросский десант у горной реки Западной Лицы высадили, а потом в ледяной воде, под минометным огнем раненых на борт таскали, стали мы все — как один человек. А больше всех подружился я с котельным машинистом Петей Никоновым.

Главное, человек он был безобидный. И, как я, не военный моряк, — с торгового флота. Такой безобидный человек! И больше всего любил всякое рукоделье мастерить. В свободное время засядет в уголок и вытачивает какую-нибудь зажигалку-люкс. Особые крышечки выточит, цепочки… А в последнее время, как началась война, стал с какой-то особой яростью работать.

Корабль наш день и ночь в операции ходил: то мины тралит, то десант поддерживает, то дозорную службу несет у острова Кильдина. Днем и ночью на боевых постах, а спать никому не хотелось. Очень тоскливо и муторно было, мысли одолевали: немец по России пошел, города жжет, народ угоняет, режет, — будто татарское иго вернулось. Здесь-то знали: выстоим, нам пути назад нет, матрос в скалу упрется — и сам, как скала, а как там, в России на равнинах?

И тоска грызла. На фронт бы, под огонь, в самое пекло, чтоб в бою душу облегчить! А тут тяпаешь малым ходом, в дозоре, у голых скал, и кажется, — твоя вина в том, что враг вперед прется… И вот ночью, часов около трех, ходим как-то в дозоре на выходе в океан, и точат меня эти самые мысли.

Знаешь нашу летнюю ночь — светло, что днем, только свет будто помягче и облака на небе, как разноцветные перья. Нес я вахту на верхней палубе. На корабле порядок, палуба скачена, трапы начищены. В другое время боцману жить бы и радоваться, а в те дни и чистота была не в чистоту.

И вот выходит на палубу Никонов, как сейчас вижу, — голубоглазый, из-под бескозырки мягкие волосы вьются, над тельняшкой жиденькая бородка торчит, — мы его за эту бородку козлом дразнили Выходит и держит в руке нарядную новую трубку — только что собрал, даже не успел табаком набить. И видно, очень своей работой доволен. «Смотри, Сережа, ювелирную вещь смастерил!»

А трубка, правда, любительская: эбонитовый мундштук с прозрачной прокладкой, чашечка красного дерева, отполирована.

И злоба меня укусила прямо в сердце. «Эх, ты, трубочник! — говорю. — В России народ гибнет, Гитлер по крови шагает, а ты вот чем занят!»

И так бывает: скажешь что-нибудь сгоряча и сразу готов свои слова проглотить обратно. Вижу — пальцы его затряслись, худые пальцы, машинным маслом запачканные, а в глазах тоска так и плеснула.

«Как ты можешь так говорить, Сергей! Душа неспокойна, руки дела просят. Два месяца из дому писем нет, и немцы в нашем районе. В этой трубке кровь моего сердца горит».

Так чудно сказал. И тихо, без задора. Лучше бы прямо меня обругал… И как раз в то время боевая тревога — колокол громкого боя по кораблю загремел.

Петя в машину бросился, а я на свой боевой пост — к пулемету, на мостик. Навстречу мне дублер рулевого, что по боевому расписанию у орудия стоял.

«Три корабля противника! Идут курсом на нас!» — И скатился вниз по трапу.

Взбежал я на мостик. А на корабле будто никто и не спал. Стоят с биноклями командир корабля, помощник, комиссар. Морскую гладь серая дымка подернула. С зюйда сопки нашего берега сизой гранью встают.

А со стороны океана, кабельтовах в пятидесяти от нас, — три длинных силуэта боевых кораблей. Взглянул я в дальномер — немецкие эсминцы.

Низкотрубные, чуть темнее морской волны, раскинули широкие буруны, полным ходом идут. И длинные стволы орудий поворачиваются прямо на нас. А что можно против них с нашими двумя пушчонками-мухобойками сделать?

Но слышу: командир говорит — разве чуть громче, чем всегда: «Орудия изготовить к бою! Поставить дымовую завесу!»

Какой-то восторг меня охватил. Взглянул наверх — длинный наш бело-голубой, краснозвездный флаг широко развернулся по ветру, шлет вызов врагам. Как будто и впрямь мы не тихоходная посудина, а крейсер — гроза морей.

Однако еще не стреляем. При такой дистанции наши пушки ни к чему. Думаю: укроемся дымовой завесой, подпустим их ближе, тогда и ударим. Полным ходом идем к береговым батареям. И нужно же быть такому делу: только распустился дым от кормы, ветер переменился, завесу отнесло в сторожу, немцам нас, как на ладони, видно.

И стали они «Туман» из всех своих орудий громить.

И наша кормовая пушчонка в ответ ударила. Но, конечно, снаряды почти на полпути к эсминцам ложились. А немцы, хоть моряки они никакие, наконец, к нам пристрелялись. Один снаряд у самого борта лопнул. Я прямо оглох. А командир опустил бинокль, прислонился к рубке. Из-под козырька — струйка крови.

«Ранены, товарищ командир?»

Отмахнулся досадливо: «Ничего, боцман…»

И снова корабль тряхнуло. Рулевой Семенов, вижу, не может штурвал держать. «Туман» наш зарыскал.

«Товарищ командир, рулевое управление выведено из строя…» — «Перейти на ручное управление!» — приказывает командир.

Вижу: кровь ему глаза заливает. Он ее вытирает платком, а платок весь набух — хоть отжимай. Нужно бы, смекаю, перевязать командира, за индивидуальным пакетом сбегать, — да будто прирос к палубе. В ушах свистит, палуба в желтом дыму, дым этот с кормы встает все гуще. А сквозь него огонь нашей пушчонки сверкает.

Но германец затих, не стреляет, хотя подходит все ближе.

И тут крикнул кто-то: «Командир убит!» — И другой голос тут же: «Флаг! Флаг!»

Взглянул я на гафель и обомлел. Осколком перебило фал, флаг наш больше по ветру не вьется. Потому, стало быть, и не стреляли фашисты, что думали: «Туман» пощады запросил.

— И что же? — не удержался Фролов. Его захватил рассказ. Он плотно придвинулся к Агееву, всматривался в его смутно белеющее в темноте лицо.

— Что? — строго переспросил боцман. — А вот что! Не успел лейтенант команду подать: «Поднять флаг!» — как уже несколько матросов у гафеля были.

Рулевого Семенова в руку ранило. «Помоги, Агеев! — говорит он мне сквозь зубы и тянет оборванный фал. — Видишь ты, фал травить двумя руками нужно, а у меня одна сплоховала…»

И радист Блинов тут же у гафеля — помогает связывать фал.

Мигом подняли мы флаг, вновь он забился под ветром. И опять снаряды вокруг засвистели.

— А как наши комендоры стреляли? — вновь не удержался Фролов.

— Этого не скажу, — бросил нетерпеливо Агеев. — В тот час все передо мной, как при шторме, ходило. Первый ведь мой бой был… Потом сказывали ребята: у кормовой пушки прямым попаданьем оторвало ствол, из носовой стрелять трудно было: сектор видимости не позволял. Так что немец нас бил, как хотел: и бронебойными и шрапнелью. И комиссар погиб. Вижу: лежит он на палубе, у боевой рубки, шинель стала лохматой, что твоя бурка, — так ее осколками порвало.

И заслужил в этом бою наш корабль себе вечную славу. Трудно сказать, кто из экипажа больше отличился, — все героями были. В трюме, в угольном бункере, пробоина была, — так старшина второй статьи Годунов ее собственной спиной зажал, пока пластырь не завели. И флаг все-таки над кораблем развевался!

Перед смертью командир дал приказ: секретные документы уничтожить.

Вбежали мы в штурманскую рубку, а из трещины в переборке высокое пламя бьет. Рвем карты, в пламя бросаем.

И очень запомнилось, что рулевой Семенов сказал: «Пелевин Сашка помер… Шибко ранен был, я ему фланелевку разрезал, перевязал его. А он весь побелел, обескровел. Шепчет: «Костя, попить дай…» Я в камбуз, за водой, а там все разбито… Бросился в кают-компанию… От графина одни осколки блестят… Возвратился к другу. «Нет нигде воды, Саша…» Отвернулся он и помер… Такое дело — на воде находимся, а дружку стакана воды не достал…»

И, как сказал это Семенов, вспомнил я, что нигде Никонова не видно. Уже давал крен «Туман», трудно было на палубе стоять. Смотрю: матросы шлюпки спускают… Бегу в машинное отделение…

Здесь электричества нет, под ногами море плещется. Машинисты, по колено в воде, еще борются за жизнь корабля… Никонова меж них нет… Смотрю — он, прислонясь к трубопроводу, лежит, и вода ему под горло подходит.

«Петя!» — кричу. Открыл он глаза… Жив! Подхватил его, еле взобрался по трапу. «Туман» уже совсем на бок лег.

«Ты, дружба, со мной не возись. Спасайся сам…» — шепчет Петя. «Мы еще, Петр Иванович, поживем, повоюем», — говорю ему и несу к шлюпкам.

Но только хотел друга в шестерку спустить, — лопнул рядом снаряд; меня оглушило, Никонов у меня на руках обвис. Раздробило ему голову осколком. Так я его на палубе и оставил…

И только отошли наши шлюпки от корабля, — длинный темный нос «Тумана» стал из воды подниматься. Никак он потонуть не хотел. Уже корма целиком в воду ушла, в пробоины волны рвутся, кто в шлюпки сесть не успел, прямо в воду бросается, а корабль наш все форштевнем в небо смотрит, полукруг им описывает. И потом вскипел водоворот — исчез наш «Туман». Я даже глаза зажмурил, такая грусть охватила.

А когда открыл глаза, вижу: по морю только шлюпки плывут, матросы за них цепляются, и кругом опять снарядные всплески — эсминцы и по шлюпкам стреляют. И поклялись мы друг другу — лучше всем в воду попрыгать и потонуть, а в плен не сдаваться…

Но загудели тут от берега наши самолеты, немцы, понятно, наутек. Пришли мы в базу живыми. И осталась мне только вот эта память о друге…

Агеев шевельнулся, и на ладонь Фролова легла маленькая легкая трубка, Она была теплой наощупь, боцман только что вынул ее из кармана или, может быть, все время держал в руках. Как живое спящее существо, лежала она на ладони сигнальщика.

— Эту трубку, — прозвучал тихий голос боцмана, — и выточил перед смертью Петя Никонов. Не помню, как она у меня очутилась. Верно, когда заиграли тревогу, я сам ее в карман сунул. Пришли в базу, гляжу — она.

И дал я в тот день великую клятву. Поклялся перед матросами в полуэкипаже не курить, покамест не убью шестьдесят врагов! Втрое больше, чем погибло на «Тумане» друзей-моряков. Проведи-ка пальцем по черенку.

Фролов пощупал мундштук. Он был покрыт двусторонней насечкой, множеством глубоких зазубрин.

— Пятьдесят девять зазубрин! — с силой сказал Агеев. — Пятьдесят девять врагов уже полегло от моей руки. Еще одного кончу и тогда накурюсь из петиной трубки. А сейчас, видишь ты, какое положение: нельзя бить врага, чтобы себя не обнаружить. Даже того часового в фиорде не прикончил — в штаб как языка отослал. Может быть, потому и хожу такой злой.

Он бережно взял трубку у Фролова.

— Только один круг, что ты в кубрике видел, да эта трубка остались мне от «Тумана». Круг к этому берегу океанским прибоем принесло. И все, что у меня в кубрике видишь, мне наше море подарило. И койку, и всякую снасть, и даже одежду с потопленных немецких кораблей на берег выносило, как будто для того, чтобы мог я свой кубрик построить — в тылу врага, как в собственном доме жить.

И когда смотрю на красную чашечку, на эбонит, на эту трубку с нашего «Тумана», — снова видятся мне и корабль, и Петя Никонов, и родная земля, кровью залитая, города и села в горьком дыму. И каким бы усталым ни был, снова ведет в бой матросская ярость…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

СИГНАЛ БЕДСТВИЯ

Туман пришел исподволь и бесшумно, но скоро стал полным хозяином побережья. Он поднялся с моря на рассвете, заволок берег густой пеленой, его синеватые щупальцы тянулись все выше.

Казалось, огромное сумеречное существо, лишенное формы, вышло из океана, цепляясь за скалы, проникает всюду…

«Прав был боцман», — подумал, проснувшись, Фролов. Он вышел было с биноклем на вахту, но только досадливо махнул рукой.

Несколько окрестных вершин еще плавали в тусклом небе. Затем туман затянул и их. Только Чайкин клюв парил над молочными, желтоватыми слоями. Но цепкие полосы, как стелющийся по камням дымок, потянулись к нему.

Туман густел, от края скал трудно было рассмотреть вход в кубрик.

Утром плотный рокочущий звук возник из тумана. Он надвинулся на высоту, усиливался. Прогремел где-то сбоку. Стал быстро утихать.

— Самолет! — сказал Кульбин. Даже на его спокойном лице отразилось глубокое удивление.

— Какой это сумасшедший в такую погоду летает?

Медведев всматривался туда, куда удалялся гул, катящийся по скалам. Но туман висел непроницаемый и равнодушный, нельзя было разобрать ничего.

— Он, при такой видимости, в любую сопку врезаться может… Летит на малой высоте. — Кульбин тоже всматривался в пространство.

— Ну, врежется — туда ему и дорога… Здесь наши летать не должны. Какой-нибудь пьяный фриц с тоски высший пилотаж крутит…

А в это время, в десятке миль к весту, шел по оленьим тропам Агеев, пробираясь в засекреченный вражий район.

Он ушел с поста еще в темноте, перед рассветом. После рассказа Фролову прилег было отдохнуть на дощатой палубе кубрика, сразу заснул, как умеют засыпать фронтовики, используя любую возможность.

Но он спал недолго. Проснулся внезапно, будто кто-то толкнул или окликнул его. Лежал на спине, в темноте, и сердце билось тяжело и неровно. Ему приснился «Туман», рвущиеся кругом снаряды, ветвистые всплески воды… Текла кровь товарищей, косая палуба уходила из-под ног… Он сам не ожидал, что так разволнуется от собственного рассказа.

Предупредив Медведева, что уходит, он вышел к водопаду. И теперь карабкался по крутым переходам, в слоях душной мглы, оставив в стороне широкую горную дорогу.

Он решил пробраться в секретный район другим, высокогорным, обходным путем. Горы становились все обрывистей и неприступней. Здесь уже не было кустарника, даже черничные заросли попадались реже, даже мох не покрывал обточенные неустанными ветрами утесы. Только шипы каких-то безлиственных колючек торчали из горных расселин.

Под покровом тумана он крался мимо немецких постов… Однажды два егеря прошли совсем близко, тяжелый немецкий ботинок скользнул по склону, мелкие камешки покатились, чуть не попав Агееву в лицо, желтизну полутьмы прочертил огонек папиросы…

Дальше он прополз у самого сторожевого пункта. У колючей проволоки топтался часовой, кутаясь в короткую шинель, напевая жалобную тирольскую песню. Рука Агеева потянулась к кинжалу… Прикончить бы и этого, как в прежних походах приканчивал не одного врага… Но он замер, позволил часовому пройти. Здесь, в глубине вражьей обороны, можно переполошить все охранные части.

Нет, не так легко было сделать последнюю отметину ка трубке!

И вот он полз над самым обрывом гранитного перевала, распластавшись, как кошка на карнизе многоэтажного дома.

Он знал: обогнешь вон ту трехгранную скалу, и откроется спуск в низину, куда ведет автодорога. Он полз над самой пропастью, где туман лип к камням, точно составлял их плотное продолжение… Вдруг рука скользнула по влажной скале, потеряла опору… Боцман застыл на месте.

За поворотом тропка резко обрывалась. Топорщились острые кристаллические грани. Не было сомнений: перевал здесь искусственно разрушен, саперы уничтожили чуть видную оленью тропу через вершину.

Агеев лежал, собираясь с мыслями. Значит, проникнуть дальше нельзя. А именно туда нужно проникнуть: недаром немцы закрыли дорогу. Он вытянул шею. В головокружительном провале клубился рыжий рассвет. Подул ветер, сперва приятно обдувая лицо, затем пробирая дрожью.

Агеев облегченно вздохнул. Терпеливо ждал, расслабив под сырым ветром усталое тело, щурясь на солнце, заблестевшее сквозь туман.

Он знал старую морскую примету: если ветер дует по солнцу, будет тихая погода, а повернет свежун против солнца, значит начнет дуть сильнее, может прогнать туман. И как раз ветер повернул навстречу косым солнечным лучам.

И точно — туман рвался на полосы, уходил облаками. Солнышко крепче грело спину. Только мерзла грудь: насквозь просырел протертый ватник.

Агеев оглянулся. Если бы податься хоть немного за поворот, краем глаза взглянуть на запретный район! Продвинулся вперед еще немного, одна рука свешивалась, не находя опоры, всем телом чувствовал огромный ветреный провал внизу…

Дальше, Сергей, дальше! Может быть, удастся проползти по краю обрыва, снова выбраться на тропу. Верхняя половина его тела свешивалась над провалом, там снова скоплялся туман, казалось — небо опрокинулось, висит под ногами скопленьем грозовых облаков.

Продвинулся еще — и из-под руки покатился камень, Агеев заскользил с обрыва, пытаясь ухватиться за торчащие из расселин шипы…

…На Чайкином клюве этот день тянулся невыносимо долго.

— Видимость — ноль, товарищ командир, — уже в который раз докладывал Фролов, — до горизонта рукой достать можно…

— Идите отдыхайте, — приказал, наконец, Медведев. Он сидел на скале, у входа в расселину, ведущую вниз, к водопаду, положив автомат на колени, всматриваясь в зыбкую стену тумана.

— Да я уже отдыхал, товарищ командир, дальше некуда. Как отстоял ночью вахту, улегся в кубрике, только недавно глаза протер. Минуток пятьсот проспал.

— Идите, спите еще. Вам за всю войну отоспаться нужно. Ложитесь на койку, там удобней.

— А вы, товарищ командир? Пошли бы, поспали сами. Больше всех нас на вахте стоите.

— Ничего, захочу спать, сгоню тебя с койки, — улыбнулся Медведев через силу.

Фролов знал — спорить с командиром не приходится. Медленно пошел в землянку. Кульбин возился у гудящего примуса.

— Ну, кок, что на обед приготовишь?

Как всегда, Кульбин не был расположен к болтовне.

— Что там с видимостью?

— Видимость — ноль… Давай, помогу тебе. А ты ложись, отдохни. На этой койке, думаю, особенно сладко спится.

Кульбин задумчиво взглянул на него.

— Тебя только подпусти к еде, ты такого наворочаешь! Ложись, спи. Нужно будет, я тебя сгоню.

— Ладно, я только глаза заведу…

Фролов лег, укрылся ватником и тотчас заснул крепким сном.

В полдень Кульбин вышел из кубрика с двумя манерками в руках. Туман стоял попрежнему. Согреваясь, Медведев прохаживался за скалой.

— Проба, товарищ командир.

Старший лейтенант повернул к нему утомленное, заострившееся лицо.

— Что сегодня сочинил? На первое — суп из морских червей, на второе — гвозди в томате?

Кульбин глядел с упреком. Ко всякому выполняемому делу он относился с предельной серьезностью. Теперь, когда он стал, по совместительству, завхозом и коком отряда, болезненно переживал шутки над своей кулинарией.

— На первое — суп из консервов, на второе — концентрат гречневая каша, — веско сказал Кульбин, — прошу взять пробу.

Старый флотский обычай — перед каждой едой приносить пробу старшему помощнику или командиру корабля. И здесь положительный Кульбин не отступал от корабельного распорядка.

— Ну, давай! Много наварил?

— Хватит… Это для вас, товарищ старший лейтенант.

Медведев зачерпнул ложкой суп. Вдруг почувствовал сильный голод. Вычерпал с полбачка.

— Отличный супец, Василий Степанович! Будто вы в нем целого барана сварили…

Из другой манерки съел несколько ложек каши. Положил ложку, вытер губы.

— И каша адмиральская! Вы, Василий Степанович, в жизни не пропадете. Если инженером не станете, как демобилизуетесь, можете шеф-поваром в ресторан пойти.

— Нет, инженером интересней, товарищ командир.

Такой разговор уже бывал у них не раз и не два. Но сегодня Медведев шутил рассеянно, по привычке…

— Идите обедайте, — сказал он, укутываясь в плащ-палатку.

Кульбин не уходил.

— Агееву бы вернуться пора…

— Давно пора, — отвел глаза Медведев. — Говорил, обязательно до полудня обернется.

— Так я оставлю расход… — Хотел сказать что-то другое, но осекся, звякнул котелком о котелок.

— Конечно, оставьте… — Медведев помолчал. — Пока особенно беспокоиться нечего, старшина — опытный разведчик.

— Я, товарищ старший лейтенант, в Сергея Агеева верю. Да ведь туман: мог на засаду нарваться… — Оба помолчали. — Разрешите итти?

— Идите.

Кульбин будто растворился в облаках тумана. Медведев снова сел на скалу…

Он то сидел, то прохаживался напряженно, нетерпеливо. Один раз даже спустился по ущелью вниз, почти до самого водопада… потом снова сидел на скале.

И вот расплывчатая высокая фигура возникла со стороны ущелья, подошла вплотную.

Медведев вскочил. Разведчик подходил своим обычным скользящим, упругим шагом. Остановившись, приложил к подшлемнику согнутую горсточкой кисть.

— Старшина первой статьи Агеев прибыл из разведки.

Медведев схватил его за плечи, радостно потряс. Что-то необычное было в лице старшины: широкие губы, десны, два ряда ровных зубов — в лиловатой синеве, будто в чернилах.

— Черникой питались, старшина? — Медведев медлил с вопросом о результатах разведки, будто боялся ответа.

— Так точно, товарищ командир, — голос разведчика звучал четко и весело, разве чуть глуше обычного. — Черники, голубики кругом — гибель. Как лег в одном месте, так, кажется, на всю жизнь наелся.

— А разведка? — Медведев подавил дрожь в голосе. — Выяснили что-нибудь?

— Зря гулял, товарищ командир. В тот район пробраться не мог.

— Не могли пробраться? Никаких результатов разведки?

— Так точно, — никаких результатов.

Медведев молча смотрел в бесстрастное лицо Агеева, на губы, окрашенные ягодным соком. Разочарованье, застарелая тоска стеснили дыханье. Он знал, что боцман старался добросовестно выполнить заданье. Но после многочасового ожиданья, тревоги за жизнь товарища, бессонной ночи — получить такой лаконический рапорт! Спокойствие Агеева приводило в ярость так же, как этот ягодный сок на губах. Но он сдержался, заставил свой голос прозвучать спокойно и ровно.

— Хорошо, старшина, идите. Не этого, правда, я от вас ожидал. Отдыхайте.

— Есть отдыхать! — раздельно сказал боцман. Снова приложил к подшлемнику руку.

Он стоял, не опуская с командира прозрачных ястребиных зрачков. Медведев увидел — поперек мозолистой ладони бежит широкий кровяной шрам, материя ватника на груди свисает клочьями.

— Постойте, что это у вас с рукой, старшина?

— А это я, товарищ командир, когда ягодами лакомился, сорвался немного, за куст уцепиться пришлось…

Он резко повернулся, исчез в тумане.

Когда Медведев вошел в кубрик, старшина сидел на койке, расстелив на коленях свой старый, защитного цвета, ватник: размышлял, как приступить к его ремонту. При виде Медведева встал.

— Сидите, сидите, старшина, — Медведев говорил мягко, глядел, с застенчивой, виноватой улыбкой. — Вы что же не отдыхаете? Поспать нужно после вашего трудного похода…

Он особенно подчеркнул последние слова. Боцман глядел исподлобья. Медведев сел у радиоаппарата.

— Я спать не хочу, товарищ командир. Вот прикидываю, — как снова ватник мой штопать…

— Ладно, я вам не помешаю…

Агеев снова сел на койку, вынул из кармана штанов плоскую коробочку, вытряхнул на колени моток ниток с иголкой. Расправив ватник ловкими пальцами, делал стежок за стежком.

— Меня, товарищ командир, если неряшливо одет, всегда будто червь точит…

Помолчали. Медведев бродил глазами по кубрику. Агеев старательно работал.

Медведев встал, прошелся по кубрику. Волна беспокойства, затаенной тревоги снова захлестнула мысли.

— Слушайте, боцман, уже третий день мы здесь, а вперед идем самым малым. Капитан Людов ждет информации, координат этого объекта в горах. В вестовом направлении, куда дорога ведет, вы уже дважды были. И результаты? На десять миль район этот — белое пятно. Неужели невозможно туда пробраться?

— Невозможно, товарищ командир, — Агеев отложил ватник, снова смотрел исподлобья.

— Моряк — и невозможно! Разве нас не учили никогда не ставить этих слов рядом?

— Так точно, учили. А только в этот район я никак проникнуть не мог. — Агеев взял со стола карту, развернул на койке. — Здесь вот автострада в тоннель уходит. Кругом — сплошные патрули, дзоты, по скатам — проволока Бруно, на высотах — пулеметные гнезда. И все под цвет скал камуфлировано. Они каждый метр просматривают. А по сторонам — пропасти, отвесные скалы. Оленья тропа через перевал взорвана, там тоже обрыв.

Он замолчал. Медведев хмуро разглядывал карту.

— Нужно снова итти в разведку, старшина…

— Есть снова итти в разведку, — обида прозвучала в голосе боцмана.

Медведев вдруг подошел к Агееву вплотную, положил ладони на его плечи, взглянул разведчику прямо в глаза.

— Слушай, друг, ты на меня не сердись, не обижайся. Верю, что сделал все возможное. Только помни — главная надежда на тебя. Попробовал бы я сам пойти, а что пользы? На первую же пулеметную точку нарвусь и все дело закопаю. Да ведь такой важности дело! Сам командующий известий ждет. А для меня… — он замолчал, волненье схватило за горло, — может быть, в этой горной каторге моя жена и сын погибают.

Резко оборвал, сел, облокотившись на стол, закрыл лицо руками. Агеев застыл над картой.

— Ваши жена и сын? Здесь, в сопках?

— Да, подозреваю, — их привезли сюда с другими… рабами… Людов думает так же…

Агеев медленно надел ватник, снял со стены пояс с патронташами, с тяжелым «ТТ» в кобуре, с кинжалом в окованных медью ножнах. Тщательно затягивал ремень.

— Разрешите, товарищ командир, снова итти в разведку.

Медведев поднял голову С новым чувством боцман всматривался в его лицо. Так вот почему так обтянуты эти свежевыбритые скулы, таким лихорадочным блеском светятся впалые глаза под черными сведенными бровями. Медведев глядел с молчаливым вопросом.

— Я, товарищ командир, с собой трос прихвачу, попробую спуститься с обрыва. Может быть, и вправду пойти нам вдвоем? Только я бы не вас, а хотя бы Фролова взял. Если вы не вернетесь, — пост без головы останется…

В кубрик заглянул Кульбин.

— Товарищ командир, время радиовахту открывать.

— Открывайте.

Кульбин придвинул табурет, снял бескозырку, нахлобучил наушники, включил аппарат. Мир звуков хлынул в наушники, шумел, рокотал, кричал обрывками приказов, звенел ариями и мелодиями. Кульбин настраивался на нужную волну…

Медведев с Агеевым сидели на койке, снова рассматривали карту. Кульбин ближе наклонился к аппарату, напряженно вслушивался. Придвинул было карандаш и бумагу… Отложил карандаш… Вслушивался снова.

— Товарищ командир!

Медведев оторвался от карты.

— Принимаю сигнал бедствия по международному коду… И дальше — текст… Не пойму на каком языке… Только не по-немецки…

Медведев встал. Кульбин передал ему наушники.

Медведев вслушивался, опершись о стол. Придвинул бумагу. Стал быстро записывать.

— Радируют по-английски, открытым текстом. Видишь ты, английский летчик приземлился в сопках. Вышло горючее, сбился с пути в тумане. Просит помощи.

Он передал наушники Кульбину, резко встал. Из наушников шел сперва однообразный настойчивый писк — сигнал бедствия, потом шелестящие, наскакивающие друг на друга звуки английских слов. И снова однообразный жалобный призыв.

— Только места своего точно не дает… Сел на берегу фиорда… А где?

— Где-то поблизости, товарищ командир.

Кульбин вслушивался снова, что-то записывал, опять вслушивался с величайшим вниманием.

— Старшина, — сказал Медведев, — нужно помочь… Если немцы его найдут, плохо ему будет.

Агеев пристально глядел на доски палубы, покрытые соляными пятнами и смолой.

— Чего ж он тогда в эфире шумит?

— А что ж ему делать остается? Может быть, думает, что в русском расположении сел… ведь он в тумане сбился…

— Поблизости у нас три фиорда. Если все обойти, на это несколько дней уйдет.

Кульбин сдернул наушники. Вскочил с табурета. Необычайное возбуждение было на широком рябоватом лице.

— Товарищ командир, установил его место. Я радиопеленги взял. Он вот в этом фиорде сел, совсем от нас близко.

Нагнулся над развернутой картой, решительно указал пункт.

— А вы не ошиблись, радист?

— Не ошибся! На что угодно спорить буду!

— Придется помочь, — твердо сказал Медведев. — Лучше вас, боцман, никто этого не сделает.

— А что, если пост рассекречу?

— Пост рассекречивать нельзя. Действуйте, смотря по обстановке. Если немцы его уже захватили, тогда, ясно, ничего не поделаешь.. Объясниться-то, в случае чего, с ним сможете?

— Я, товарищ командир, как боцман дальнего плаванья, на всех языках понемногу говорю, — отрывисто сказал Агеев.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ТРОЕ

И, вправду, самолет сел в том месте, которое запеленговал Кульбин. Он лежал на небольшой ровной площадке, окруженной хаосом остроконечных вздыбленных скал. «Ловко посадил его англичанин в тумане!» — с уважением подумал Агеев. Ошибка в несколько десятков метров — и врезался бы в эти плиты, мог разбить вдребезги машину.

Правда, и теперь самолет был поврежден: одна плоскость косо торчала вверх, другая уперлась в камень. На темно-зеленом крыле ясно виднелись три круга, один в другом: красный в белом и синем, на хвосте — три полоски тех же цветов. Опознавательные знаки британского военного воздушного флота.

Но Агеев не подошел к самолету прямо. Подполз на животе по острым камням. «Опять ватник порвал, зря зашивал…» — мелькнула неуместная мысль. Лег за одной из плит, наблюдая за самолетом.

На покатом крыле, в позе терпеливого ожидания, сидел человек в комбинезоне. Дул полуночник, клочьями уходил туман. Ясно виднелись высокая плотная фигура, румяное лицо в кожаной рамке шлема. Длинноствольный револьвер лежал рядом на крыле.

Вот летчик встрепенулся, подхватил револьвер. Вспрыгнув на крыло, шагнул в открытую кабину. Стал постукивать передатчик. Летчик снова посылал сигнал бедствия. И опять спрыгнул на камни, сел неподвижно, держа руку на револьвере.

— Хелло! — негромко окрикнул боцман.

Летчик вскочил, вскинул револьвер.

— Дроп юр ган! Ай эм рашн! — эти слова боцман долго обдумывал и подбирал. Будет ли это значить: «Положите револьвер. Я русский!» Повидимому, слова дошли.

Поколебавшись, летчик положил револьвер на плоскость.

Боцман вышел из-за камней. Трудно передать тот ломаный, отрывистый язык — жаргон иностранных портов, с помощью которого боцман сообщил, что здесь территория врага, что он послан оказать англичанину помощь. Агеев закончил тем, что, несмотря на протестующее восклицание летчика, взял с крыла револьвер, засунул за свой краснофлотский ремень.

Летчик протянул к револьверу руку. Агеев радостно ухватил ее своими жесткими цепкими пальцами.

— Хау-ду-ю-ду? — произнес он фразу, которой, как убеждался не раз, начинается любой разговор английских и американских моряков.

Летчик не отвечал. Высвобождал руку, кивая на револьвер, протестуя против лишения его оружия, будто он не союзник, а враг.

Агеев пожимал плечами, примирительно помахивая рукой.

— Донт андестенд![1] — сказал он, засовывая револьвер глубже за пояс.

Летчик перестал волноваться. Он весело захохотал, хлюпнул боцмана по плечу. По-мальчишечьи заблистали выпуклые голубые глаза над розовыми щеками, маленькие усики, как медная проволока, сверкнули над пухлыми губами. Махнул рукой: дескать, берите мой револьвер. Он казался добродушным, покладистым малым, смех так и брызгал из его глаз.

Но боцману было совсем не до смеха в тот критический момент. Десятки раз в пути с морского поста он обдумывал, как должен поступить, и не мог ни на что решиться. Больше всего не хотелось приводить постороннего на Чайкин клюв.

Не найти самолет? Пробродить по скалам и доложить, что поиски не привели ни к чему? Эта мысль забрела было в голову, но он отбросил ее с отвращением. Во-первых, — приказ есть приказ, а во-вторых, — как не помочь товарищу по оружию?

Боцман был уверен: захвати фашисты англичанина, — убьют, несмотря на все международные правила, а, может быть, примутся пытать…

Следовательно, первая мысль исключалась.

Нельзя было и отправить летчика одного через линию фронта. Это значило опять-таки отдать человека в руки врага. Ему не миновать всех патрулей и укреплений переднего края. И, еще не найдя самолета, Агеев чувствовал — не бросит он союзника на произвол судьбы.

Но летчик, видимо, совсем не был уверен в этом. Может быть, за его внешней веселостью скрывалась тревога. Он заговорил раздельно и убедительно.

— Уиф ю! Тугевер![2] — неоднократно слышалось в этой речи.

— Ладно, — сказал Агеев. — Кэм элонг![3]

Быстро обернулся, выхватил из кобуры свой верный короткоствольный «ТТ». В кабине что-то зашевелилось. Агеев отскочил в сторону.

Под полупрозрачным колпаком, тяжело опираясь на козырек смотрового стекла, стояла женщина в белых лохмотьях. Золотистые волосы падали на бледное лицо.

Так странно и неожиданно было это появление, что боцман потерял дар речи. Смотрел на женщину, не выпуская летчика из виду, и она глядела на них большими серыми глазами; тонкие губы вздрагивали, как у ребенка, готового заплакать. Единственное, что пришло боцману на ум, — произнести по-английски какую-то вопросительную фразу.

— Я русская, — сказала женщина глубоким, испуганным голосом и прижала руки к груди. — Помогите, ради бога, я русская…

Легким движеньем, как-то не соответствующим его массивной фигуре, англичанин шагнул на крыло. Женщина отшатнулась.

— Вы-то как оказались здесь? — спросил Агеев.

Англичанин мягко и бережно взял незнакомку за локоть; помог выбраться из кабины. Бросил ей несколько добродушно-недоумевающих слов вполголоса.

— Я не понимаю, что он говорит, — губы женщины снова задрожали, сухо блестели огромные глаза.

Летчик все еще поддерживал ее под локоть.

— Как вы попали на этот самолет? Откуда он взял вас?

— Он даже не знал, что я в его самолете, — быстро произнесла женщина.

— Не знал, что вы в его самолете? — только и мог повторить Агеев.

— Это случай, это только счастливый случай, — почти шептала незнакомка. — Когда он сел недалеко от бараков, я пряталась в скалах. Слышу шум мотора, спускается самолет. Летчик выбрался из кабины, ушел за скалы. Смотрю — английские цвета на хвосте. Такие самолеты нас бомбили в дороге. Что мне было делать? Все равно погибать! Подкралась, забилась в хвост. Лежу. Слышу — снова загремел мотор, все зашаталось, меня стало бить о стенки. Потом перестало. Потом опять бросило. Самолет опустился… — шопот женщины стал совсем беззвучным.

— Кто вы такая? — отрывисто спросил Агеев.

Женщина молчала, стиснув бледные губы, будто не поняла вопроса.

— Кто вы такая, как ваша фамилия? — повторил Агеев.

— Я… — она переводила с Агеева на летчика огромные светлые глаза. — Я жена советского офицера, он служит на севере… Медведев…

— Вы жена старшего лейтенанта Медведева? — почти вскрикнул Агеев. Обычная выдержка изменила ему.

— Да, я жена Медведева, — повторила женщина, как эхо.

Она зашаталась. Боцман бережно подхватил ее, опустил на камни. Она была необычайно легка, с тонкой морщинистой шеей, с ввалившимися щеками.

— Хэв сем дринк![4] — сказал заботливо англичанин. Развинтил висевшую на поясе фляжку, большой ладонью приподнял голову женщины, влил ей в рот несколько капель. Она проглотила, закашлялась, оттолкнула флягу. Села, опершись худыми руками о камни.

— Уведите меня! — умоляюще посмотрела она на Агеева. — Они нагонят, убьют вас, меня будут мучить снова…

Летчик быстро заговорил. Боцман вслушивался изо всех сил. Ждал услышать что-нибудь о жене Медведева. Но летчик говорил совсем о другом: он тоже торопил итти.

— Джермэн, джермэн, — произнес он несколько раз, указывая на скалы.

— Итти-то вы можете? — с сомнением взглянул на женщину Агеев.

— Я могу итти, я могу! — вскричала она. Вскочила, пошатнулась, запахивая халат на груди. Это был именно халат — из грубой дырявой холстины. Напряженный свет излучали ее широко открытые глаза.

— Никогда не видел раньше таких глаз, — рассказывал потом Агеев. — Прямо они меня по сердцу резанули…

Да, положение становилось невероятным, как в сказке. Он приведет на пост не только летчика, приведет жену командира. Такое совпадение! Кому-нибудь рассказать — засмеют, скажут: «Трави до жвака галса!»

— Ну что же, итти так итти! — сказал, наконец, боцман.

Он пошел не по прежней дороге. Повернул к берегу фиорда, неловко подхватил женщину под руку. Она торопилась, скользя по камням. Англичанин шел размашистым, твердым шагом.

Из-за скал доносился шелест волн. Они вышли к синей, вскипающей пенными барашками воде за лаковой черной линией камней. Туман рассеялся, светило высоко поднявшееся солнце, блестело на серой скорлупе раковин, на мокрой морской траве, опутавшей камни.

В одном месте осушка вдавалась глубоко в берег. Здесь море в час прилива билось, видно, в самое подножье отвесных утесов. Летчик стал огибать мокрые камни.

— Хелло! — окликнул Агеев.

Летчик оглянулся.

— Прямо! — Агеев искал нужные английские слова. — Стрэйт эхед!

Уже начинался прилив, небольшие волны, вскипающие пеной, набегали все ближе. Агеев снова сделал знак — итти прямо по обнаженному дну водной излучины.

Но теперь летчик, казалось, потерял способность понимать разведчика. Пошел, тщательно огибая излучину, карабкаясь по скалам.

— Ну, мистер, если боишься ноги промочить, нам с тобой не по пути, — пробормотал Агеев.

Отпустил руку женщины, взял своими сильными пальцами летчика за предплечье. Повел его, слегка сопротивляющегося, прямо по мокрым камням. Женщина шла следом.

— Так-то лучше, — боцман выпустил руку летчика. — А теперь прибавить шагу надо.

Он почти бежал по неглубокой впадине вдоль отвесного темного утеса. Волны набегали все ближе, они почти прижали трех пешеходов к камням. Казалось, сейчас ударят под ноги, — придется итти уже по воде.

— Вот и порядок! — сказал, наконец, Агеев.

Он ухватился за выступ утеса, подтянулся, поднялся на выступ. Подхватил женщину, поставил рядом с собой. Брызги волн хлестнули по мохнатым унтам летчика. Он подтянулся тоже, стал рядом с Агеевым, с улыбкой глядя вниз.

В излучине, которую только что пересекли, плескались темносиние беспокойные волны, пузыри пены лопались на камнях.

— Олл раит! — сказал летчик.

— То-то — «олл раит»! — ответил боцман.

Снова подхватил женщину, подтянул ее на следующий выступ утеса. Подсадил англичанина, легко подтянулся сам.

Так они карабкались — все вверх и вверх. Англичанин тяжело дышал и уже не улыбался. Женщина бледнела все больше.

Они добрались до самой вершины утеса. Утес свешивался прямо над морем, уходил подножьем в волны. Прилив продолжался.

— Вот и прошли по морскому дну, — взглянул боцман на женщину. — Маленькая предосторожность… Литтл каушен, — повернулся он к летчику. — Не понимаете, в чем дело? После, может быть, поймете…

Он пересек утес, лег у его противоположного края. Подал знак спутникам сделать то же самое.

— Теперь можем и отдохнуть. Только за скалы прошу не высовываться.

Сам осторожно выглянул через край утеса.

Ничего не осталось кругом от недавнего промозглого тумана, высоко в небе стояло полярное неяркое солнце. Небо было чистым, будто омытым морской водой. И лилово-синими красками играло море, принимало те глубокие, непередаваемые оттенки, которые навсегда пленяют сердце северного моряка. Дул свежак, пахнущий морем и солнцем. Далеко внизу, направо, среди однообразных камней был виден маленький беспомощно приподнявший крыло самолет.

Летчик, лежавший рядом с Агеевым, расстегнул свой желтый комбинезон на груди, снял шлем, — ветер шевелил мягкие волосы на затылке.

Женщина явно мерзла в своем рваном халате.

Агеев скинул ватник.

— Наденьте, товарищ Медведева.

— Мне не холодно… — Она сделала слабый протестующий жест.

Агеев набросил ватник на ее узкие плечи.

Англичанин медленно вынул из кармана вместительный портсигар. Взял в рот сигарету, протянул портсигар Агееву.

— Спасибо, — отвернулся боцман.

Летчик не отнимал портсигара. Сигареты дразнили своим нарядным, свежим видом, так и просились в руки.

— Спасибо, фэнк, — повторил Агеев. Он резко отвел руку летчика, чуть не рассыпав сигареты.

Англичанин пожал плечами, чиркнул зажигалкой, закурил.

— Теперь, — боцман старался не смотреть на вкусно вьющийся дымок, рассеиваемый ветром, — расскажите-ка поподробней, товарищ Медведева, как вы на этот самолет попали.

Он решил пока ничего не говорить ей о муже. Пускай сюрприз будет полным для обоих. Холодело сердце, когда взглядывал на страшно худое лицо, на меловые нити в густых светлых волосах. Конечно, не такой хотел бы увидеть командир свою супругу. А мальчик, сын?.. Какое-то чувство стыдливости удержало от расспросов об этом. Пусть сама обо всем скажет мужу…

— Что мне вам рассказать? — она взглянула и тотчас отвела глаза. — Сама не знаю, как мне посчастливилось… Здесь, в горах, они что-то строят, какой-то завод… Нас там много — русских женщин… рабынь… Я бетонщица, вчера провинилась, не выполнила нормы… Не выполнила нормы, — повторила она, будто вслушиваясь в музыку русских слов. — И вот — меня должны были наказать сегодня утром. Сечь перед всеми, перед строем рабынь.

Она села, прижала ко лбу маленькую морщинистую, темную от въевшейся грязи, руку.

— Меня должны были сечь! Вы не знаете, что это такое! Они засекают до смерти… На днях убили одну женщину, она умерла под розгами. Так страшно… Я не могла вынести ожидания. Убежала ночью из барака, прокралась возле проволоки, мимо пулеметных гнезд. Но все равно — итти некуда, только разве броситься в море… Вокруг стройки охрана, в горы не убежишь, — поймите! Знала — утром все равно отыщут с собаками, решила не даваться, лучше головой о камни. Так было страшно, — поймите!

Она говорила это «поймите», вскидывая на Агеева глаза, прижимая ко лбу руку снова и снова, как будто смиряя острую головную боль.

— И вот — чудо! Крадусь между камней, в тумане, и вдруг будто занавес разорвало, тумана нет — и самолет и все, что я вам рассказала. Когда лежала в хвосте, думала: а может, все это сон, сейчас проснусь в нашем бараке, и все попрежнему, и нет никаких надежд. А потом услышала русскую речь — вас услышала. Тогда выбралась наружу…

Она замолчала.

— Чудно, — протянул Агеев.

Англичанин лежал и сосредоточенно курил, ничего не понимая в их разговоре. Когда женщина кончила, он повернул лицо к Агееву, приподнял вопросительно брови.

Боцман попытался передать ему рассказ женщины. Нет, ничего не выходило. Летчик вежливо слушал, пытался помочь сам, но Агеев так и не смог растолковать ему, в чем дело, разузнать, как попал самолет туда, в самую засекреченную зону.

«Ладно, — решил Агеев, — доставлю их командиру, там все выясним…»

Время от времени он взглядывал с обрыва туда, где они проходили полчаса назад, — от самолета к береговым камням. Вдруг тронул летчика за плечо, сделал знак не высовываться из-за камней.

Увидел: из-за скал, окружающих площадку с самолетом, мелькнуло приземистое верткое существо. За ним другое, будто связанное с первым… Еще одна фигура появилась из-за скал…

Агеев провел языком по обветренным твердым губам.

Два горных егеря, в темнозеленых коротких шинелях подошли к самолету. Огромная ищейка извивалась и прыгала впереди, натягивая длинный ремень. Она обнюхала крылья, камни около самолета и рванулась вперед, по следу, ведущему к береговым камням.

Англичанин тоже смотрел вниз.

— Понимаете, мистер, зачем мы по морскому дну шагали?

Егери подошли к самым волнам фиорда. Они стояли там, где Агеев прошел по обнаженным отливом камням. Ищейка металась вправо и влево, словно принюхиваясь к волнам. Эти волны смыли следы троих, глядящих теперь вниз с вершины утеса.

Летчик повернулся, сел на камнях, его пухлая горячая рука крепко сжала пальцы Агеева. Восхищенье и благодарность были разлиты на его лице.

— Фэнк-ю вери мач! — он снова крепко пожал Агееву руку.

— То-то — «фэнк-ю!», — ворчливо сказал Агеев. Он отполз от края обрыва, сделал знак следовать за собой. — А теперь, граждане туристы, продолжим осмотр достопримечательностей полярного края.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ЖЕНЩИНА ИЗ НЕВОЛИ

Утром они подходили к Чайкиному клюву.

Водопад гремел и фыркал и летел отвесным потоком на далекие острые скалы. Мчалась горная речка, кувыркаясь среди черных камней.

Один лишь Агеев видел это. Двое других только слышали нарастающий грохот воды.

— Би кээфул… Рок…[5] — говорил то и дело разведчик, поддерживая летчика под локоть.

Летчик трудно дышал, шел напряженным, неверным шагом слепца. Женщине было легче — Агеев взял ее под руку, она покорно следовала за каждым его движением. И у нее и у летчика лежали на глазах плотные повязки — об этом позаботился Агеев. Они не должны были знать путь к Чайкиному клюву.

Всю ночь, весь последний отрезок пути боцман провел в колебаниях, в напряженном раздумье. Они заночевали среди скал, защищавших от ветра; Агеев всю ночь не сомкнул глаз.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — говорил он впоследствии, рассказывая про эту ночевку.

Он был без ватника, поверх тельняшки укутался в плащ-палатку, и сырая, осенняя ночь пробрала его до костей. Он то бегал в темноте, то, пытаясь согреться, свертывался в комок на камнях, но от холода болели все кости. И в то же время его томили сомнения, уйти от которых было невозможно.

С самого начала он решил провести посторонних на Чайкин клюв, не раскрывая тайны прохода. Завязать им глаза? Простейшее дело! Но тут начинались главные колебания.

Завязать глаза союзнику — выразить явное недоверие… Ну, своя девушка — она поймет… Но иностранец… Просто взять с него слово, что забудет тайну прохода? По-джентльменски, как они говорят.

«А какой я для него джентльмен? — думал угрюмо разведчик. — Будет он данное матросу слово держать? Еще вопрос!»

Уже подходя к водопаду, принял он решение — действовать начистоту. Пусть потом жалуется как хочет! «В крайнем случае отсижу на губе, а тайны прохода не выдам…»

Но никаких осложнений не произошло. Сперва летчик качнул было надменно головой, а потом улыбнулся, послушно присел на камень. Даже сам вынул из кармана большой белоснежный платок.

— Вэри уэлл![6] — сказал он хладнокровно, подставляя свое розовое лицо.

«Вот какой покладистый», — подумал с удовлетворением боцман, поверх платка заматывая глаза летчика бинтом из индивидуального пакета.

Женщина тоже покорно согласилась на эту процедуру. И когда, подойдя к стремнине, боцман подхватил ее на руки, нес сквозь грохот воды, обняла его за шею тонкими руками, легкая, как десятилетний ребенок.

Боцман поставил ее перед входом в ущелье, вновь пересек поток. Англичанин ждал, слегка сгорбив плечи, выставив большое, укутанное марлей лицо.

— Ай кэрри ю![7] — сказал отрывисто боцман. Он все больше восхищался своим знанием английского языка.

Летчик отшатнулся, поднял руки к повязке. Казалось, — в следующий момент сорвет ее с глаз. Дружески бережно боцман ухватил его за запястья.

— Би кээфул. Ай кэрри ю![8] — Почудилось: румяное лицо под повязкой немного побледнело.

«Подниму ли? — подумал боцман. — Такой здоровый дядя! Еще сорвусь… Оба — головой о камни…»

Напрягаясь, схватил англичанина в охапку, почувствовал вокруг шеи его тяжелые длинные руки… «Только три шага, только три шага», — думал боцман, примеряясь, как бы ловчее ступить на первый камень. В лицо бил смешанный запах кожи, пота и каких-то удушливо-сладких духов…

Он ступил на первый камень, пошатнулся, тяжелые руки летчика плотнее сжались на его шее. Внизу прыгала и ревела яростная пена. «Не смотреть, а то упаду…» подумал Агеев… И в следующий момент был уже на том берегу, тяжело поставил летчика на ноги.

— Олл райт, — хрипло сказал англичанин, оправляя комбинезон.

Агеев раздвинул листву, они очутились в ущелье. Осторожно вел своих спутников узкой расселиной вверх. Сердце его стало биться все чаще и прерывистей, — он сам не понимал почему. «Неужели от «физкультуры» над стремниной?»

И вдруг вспомнился весь вчерашний разговор с командиром, темное от тоски лицо, внезапно прорвавшаяся просьба. И он осуществил мечту командира, привел ему жену! Но в каком виде… И где остался их сын? Вот от каких мыслей все быстрей и быстрей билось сердце и стало трудно дышать.

Он уже видел яркое небо, сверкнувшее в треугольнике наверху, расселина расширялась, пахучий морской ветер дул в лицо. Уже Фролов, скинув с шеи автомат, вышел из-за скалы, бежал навстречу, сияя глазами.

Они обнялись.

— А мы заждались! — Фролов тряс руку Агеева. — Молодец, что вернулись, товарищ боцман. И вижу, с двойным результатом… — в изумлении он глядел на женщину.

— Позови командира! — быстро сказал Агеев и сам не узнал своего будто отсыревшего голоса.

Женщина рядом с ним стояла неподвижно. Она и не чувствовала своего счастья!.. — Летчик стоял рядом в спокойной выжидательной позе.

— Снимэ повязку, снимэ! — сказал ему Агеев. В своем волнении он забыл все английские слова, перешел на тот исковерканный язык, которым некоторые говорят с иностранцами. И затем, взяв себя в руки, отыскал нужное выраженье: — Тэйк офф кэрчиф!

Летчик сбросил повязку и стоял, щурясь в ярком солнечном свете. Женщина осторожно сняла свою. Ее золотистые, с белыми нитями, волосы рассыпались по плечам, она раскраснелась при подъеме и в этот момент казалась молодой и красивой.

Медведев вышел из-за скалы, прикрывающей кубрик. Подходил широким торопливым шагом, прыгая с камня на камень.

— Ну, старшина, с успехом! А мы уже встречать думали итти…

Агеев молчал. Вот сейчас командир бросится к жене… Нужно отойти, не мешать…

— Кто это? — быстрым дружеским шопотом спросила женщина. — Ваш начальник?

— Это? — Агеев изумился. — Это? Или не узнали? Старший лейтенант Медведев, ваш муж…

— Кого вы привели к нам в гости, боцман? — спросил Медведев, устремив на женщину темные тоскующие глаза.

Все с минуту молчали.

— А это… — боцман отступил на шаг, он говорил медленно и раздельно, — а это гражданка Медведева, жена русского офицера, как они говорят… Бежала из немецкого рабства… Разрешите доложить, товарищ командир, операция окончена. Доставил летчика в сохранности. А почему эта гражданка назвалась вашей женой — пусть сама расскажет… — Он не скрывал негодования.

— Будто она по моей душе сапогами прошла, — признавался он потом.

Женщина молчала, летчик вопросительно смотрел на Медведева.

— Спасибо за службу, боцман, — отрывисто сказал Медведев. — С гражданкой поговорим отдельно.

Шагнул к летчику, взял под козырек, заговорил по-английски бегло, только, подумалось Агееву, слишком отчетливо выговаривая слова. Так говорят русские, даже хорошо знающие английский язык.

— Добро пожаловать, — сказал Медведев, протягивая руку. — Вы офицер британского воздушного флота?

Летчик, широко улыбаясь, потряс руку Медведева.

— Я командир звена с авианосца «Принц Уэльский». Имею честь говорить с морским офицером?

— Да, я советский морской офицер, старший лейтенант Медведев.

— Приятно убедиться, что советские офицеры так хорошо владеют нашим языком, — любезно сказал летчик. — Чорт возьми, я, капитан О’Грэди, не рассчитывал встретить такое культурное общество в этих проклятых горах. Даже матрос смог объясниться со мной.

— Нас обучают языку в морском училище, — холодно сказал Медведев. — Кроме того, у меня лично была кое-какая практика. Еще будучи курсантом, имел удовольствие пойти в Портсмут с нашим военным кораблем, был в Лондоне на празднике коронации.

— Да здравствует его величество король! — летчик вытянулся, торжественно приложил руку к шлему. — Так вы видели Лондон? О, Лондон, Лондон! — мечтательно затуманились голубые глаза, он вынул из кармана платок, вытер потное лицо. — Но у меня есть к вам и претензия, старший лейтенант.

Они подошли к кубрику. Летчик и Медведев впереди, а немного поодаль, сзади — женщина рядом с молчаливым, настороженным Агеевым.

— Ваш матрос…

— Он не матрос, он старшина, боцман, — поправил Медведев.

— Так вот, ваш боцман, — летчик заволновался, толстое добродушное лицо налилось кровью, — он отобрал у меня револьвер, как у военнопленного. Я протестую против такого обращения и прошу вернуть мне оружие.

— Старшина! — позвал Медведев.

Агеев подошел, взял руки по швам.

— Капитан О’Грэди жалуется на вас. Вы отобрали у него револьвер.

— Так точно, отобрал, — виновато сказал боцман. — Да я его потерял, товарищ командир.

— Как потеряли?

— Вернее сказать — обронил, когда вот их через поток переносил. Сам не знаю, как это револьвер у меня из-за ремня выпал. Его водой унесло.

Они смотрели друг другу в глаза. Медведев хмурился, но явное одобрение чудилось боцману во взоре командира.

— Теперь я сам понимаю, что промахнулся, — развел руками боцман. — Да ведь что пропало — не вернешь…

Медведев повернулся к О’Грэди.

— Я должен извиниться перед вами. Боцман потерял ваше оружие в пути. На него будет наложено строгое взыскание.

О’Грэди все еще вытирал платком лицо. Его выпуклые голубые глаза блеснули гневом. Сунул платок в карман.

— Платочек уронили, господин офицер, мимо кармана сунули, — боцман услужливо нагнулся, протянул летчику платок.

Англичанин отрывисто кивнул. Спрятал платок. Широкая улыбка опять засияла на его лице.

— Очень неприятно. Но не могу сердиться на парня. Как-никак — вырвал меня из этой горной пустыни. Ценой пистолета, правда, но, если будет бой, вы снабдите меня оружием, не так ли? Прошу вас его не наказывать.

Медведев обернулся к женщине, окинул ее пристальным суровым взглядом. Под этим взглядом она сделалась как будто еще меньше.

У входа в кубрик стоял Кульбин.

— Василий Степанович, нужно покормить гостей.

— Есть покормить! — четко отрапортовал Кульбин.

— Проведите гражданку в кубрик, угостите чем можете… Сейчас подойдем и мы. — Он взял летчика под руку, отвел в сторону.

— Простите, капитан, на минутку. Мне не совсем понятно, как с вами очутилась эта женщина.

— Не совсем понятно? — хохотнул англичанин. Все его природное добродушие, видимо, вернулось к нему. — Скажите лучше — совсем непонятно! Ставит вас в тупик! Я готов съесть собственную голову, если что-нибудь понимаю в этой истории.

Он присел рядом с Медведевым на скалу.

— Видите ли, я вылетел в разведку с нашего авианосца, когда еще не было тумана. Наш авианосец базируется… — он замялся. — Конечно, у союзников нет тайн друг от друга, но, предполагаю, вы информированы сами, где мы базируемся? — Медведев утвердительно кивнул. — Так вот, этот проклятый туман лишил меня ориентировки. Что-то произошло с приборами, кончался бензин… Решил приземлиться в горах, чтобы не упасть в море… Мне казалось, что я над вашей территорией.

— Понимаю, — сказал Медведев.

— Раза два по мне ударили зенитки. Потом ветром немного разорвало туман. Увидел группу построек, удачно сел на небольшой площадке. До построек, по-моему, было с полмили… Я пробирался в тумане… Напомните мне потом, я вам расскажу анекдот о тумане… Вдруг слышу немецкую речь. Боши болтают: слышали шум самолета, он сел где-то рядом… «Проклятие, — подумал я, — ты попал в скверную историю, О’Грэди!» «Зондер команда, — говорили боши, — пошла на поиски самолета, который подбит зенитчиками…»

— Вас действительно подбили?

— Нет, конечно. Немцы стреляют отвратительно. Это, — О’Грэди хлопнул Медведева по колену, — еще в воздухе должно было насторожить меня. Я знаю, ваши зенитчики бьют хорошо и в тумане! Так вот — я забрал ноги в руки, бросился к самолету. Мы знаем кое-что о судьбе людей, попадающих к немцам. Добежал до самолета, запустил мотор. Полетел наугад, на восток, спланировал, когда горючего не оставалось ни капли. Удалось не сломать себе шею…

— Вам казалось, что вы перелетели линию фронта?

— Да, я пролетел изрядный кусок в остовом направлении. Спросите, как я решился радировать о помощи? А что мне оставалось делать в этих проклятых горах? Питаться собственными сапогами? Или съесть эту вашу маленькую соотечественницу? — О’Грэди снова густо захохотал. — Нет, я предпочел поделиться с ней аварийным пайком.

Он вынул портсигар, щелкнул по крышке, предложил Медведеву сигарету. Закурили.

— Но женщина?.. Как она попала к вам в самолет?

— Говорю вам — это сказка Шехерезады! Она, конечно, забралась туда, пока я бродил в тумане. Лежала тихо, как мышь… Когда выбралась наружу, я почти испугался — даю вам слово!

Медведев нервно курил.

— Еще один вопрос. Когда вы снизились в первый раз, обратили ли внимание на характер зданий?

О’Грэди задумчиво покачал головой.

— Боюсь, что не рассмотрел ничего ясно… Был очень густой туман. Мне казалось, — это обычные домики опорного пункта.

— Могли бы указать на карте, где находится это место?

— Боюсь, что нет… Говорю вам — я блуждал в тумане… Разве только очень приблизительно…

— Хорошо, — встал Медведев. — Очень благодарен за рассказ… Думаю, не откажетесь закусить и отдохнуть…

Они прошли в кубрик. Женщина сидела за столом, передатчик был отодвинут в сторону. Робкими движениями она подносила ложку ко рту. Сидя на койке, Кульбин глядел на женщину полными сочувствия глазами. При виде офицеров женщина вскочила, поправила свой безобразный халат.

— Продолжайте, прошу вас, — мягко сказал Медведев. Его уколола жалость при виде этого порывистого движения, этой униженной позы.

— Нет, спасибо, я уже поела, — женщина смотрела исподлобья, попыталась улыбнуться. — Меня так хорошо накормили… Не помню, когда так пировала… Теперь должна рассказать вам все, все… — Она умоляюще сложила руки.

— Тогда выйдемте отсюда, — не глядя на нее, сказал Медведев. — Василий Степанович, устройте капитану покушать и поспать… и вполголоса: — Глаз не спускайте с него…

Он посторонился, пропуская женщину вперед, вышел следом.

Над Чайкиным клювом плыли легкие облака, солнце стояло в зените. Летящая вверх скала подпирала, казалось, небесный свод. Кругом была огромная тишина, только настойчивый ветер рвал и трепал холстину халата.

Медведев увел женщину за скалу, в подветренное место. Стоял, не зная, как начать разговор.

— Позвольте, я сяду, — слабым голосом сказала женщина. — Очень устала в дороге.

Но она не садилась, ждала разрешенья. Медведев кивнул. Она присела на камень.

— Мне казалось: если вырвусь из плена, будет такое счастье, сердце не выдержит… А теперь… — Она неуверенно притронулась к руке Медведева. — Не сердитесь на меня, умоляю. Я так страдала в последнее время.

— Я не сержусь, — отрывисто сказал Медведев. Ее пальцы соскользнули с его рукава. — Может быть, сообщите свою настоящую фамилию?

— Меня зовут Рябова… Маруся Рябова…

— Почему вы назвались Медведевой? — Изо всех сил стиснул он в кармане зажигалку, металл врезался в ладонь, но он не чувствовал боли. — Разве вы знали какую-нибудь Медведеву, жену офицера?

— Знала, — тихо сказала женщина. — Нас везли вместе морем, на пароходе. Я постоянно встречалась с ней. Все знали — она жена офицера с Северного флота… Поэтому с ней обращались хуже, чем с другими… Но она держалась молодцом… И когда я убежала, — подумала: нужно назваться женой офицера, Медведевой, тогда мне лучше помогут… — быстро, почти скороговоркой прибавила она и взглянула испуганно. — Но ведь вы все равно поможете мне?

— Не бойтесь, — сердце Медведева прыгало в груди. — Когда вы в последний раз видели Настю?

— Настю? — переспросила женщина.

— Ну да, мою жену… И сына… Ведь они были вместе…

— Да, она с мальчиком… — глаза Маруси глядели со странным выражением. — Но после парохода я почти не видела ее. Она работала во внутренних помещениях.

— А мальчика, Алешу?

— Вашего сына? Я его не видала ни разу, как и своего. Они сказали, что держат детей заложниками, чтоб мы вели себя хорошо. Но мы их не видели. Только знали — они где-то близко, они отвечают за нас.

— И все-таки вы убежали?

С угрюмым упреком она подняла глаза.

— Я не могла не убежать. Меня засекли бы насмерть все равно. Меня должны были наказать перед строем. Вы не знаете, что такое наказанье перед строем.

Каждая черточка ее лица вдруг задрожала.

— Я все равно не увидела бы моего мальчика…

Она смотрела вниз, перебирая край халата. Медведев отвел глаза.

— Что это за место, где вы работали?

— Не знаю, — вяло сказала женщина. — Мы только месили бетон. Носили щебень и воду. Потом бетон увозили. Наш барак был на наружных работах…

— Вы хотите сказать, что другие работали под землей, в скалах?

— Так у нас говорили… Мы не ходили в ту сторону…

— И вы ни разу не видели Настю? Или моего мальчика? Это невероятно.

Ее большие глаза с прежним странным выраженьем остановились на нем.

— Мы не могли видеть никого из них… Между нами была колючая проволока… За проволокой такие странные треугольные горы… Никто никогда не показывался оттуда… Я никогда не забуду одного случая…

Она вдруг замолчала, осеклась, неподвижно смотря вниз. Медведев молча ждал.

— Один мальчик… Это был не ваш и не мой мальчик… подкрался к решетке, наверно, хотел увидеть свою маму… Может быть, думал пролезть под проволокой. Охраны не было поблизости… Я как раз проходила там… Он схватился ручонками за проволоку. И вдруг его начало трясти: держится за проволоку и трясется. И не может крикнуть. Хотела броситься к нему. Испугалась. Он уже почернел и трясется все сильнее. Я подняла крик… Прибежали солдаты, оттащили его длинными крючками, унесли… Не знаю, что с ним было дальше…

— Проволока под высоким напряжением, — сказал сквозь зубы Медведев.

Он ходил взад и вперед нервным, порывистым шагом. Вынул папиросу и спрятал, не закурив.

— Малыши там вымирают, — шопотом сказала она, — я слышала: они работают под землей. Я никогда не увижу моего мальчика…

Медведев будто не слышал, только шагал все быстрей и быстрей. Внезапно остановился перед ней.

— Вы не нашли бы на карте это место?

— Как я могу? — растерялась она. — Здесь все скалы одинаковые. Я могу ошибиться… Конечно, ошибусь.

— Вас привезли прямо туда на транспорте, на пароходе?

— Нет, сначала высадили в маленьком заливе, потом погрузили в машины…

— Может быть, припомните ориентиры… Очертанья местности вокруг?

— Там одинаковые, совсем одинаковые скалы… Кроме тех треугольных холмов… Да, еще вот что… Наш лагерь был в таком странном месте… В кольце скал, точно в высохшем озере… Точно на дне высохшего озера… И сверху, и по гребню — колючая проволока, за нее схватился тот мальчик… И второй ряд проволоки внизу, вокруг землянок… И в этой клетке, глубоко внизу — все мы, русские женщины…

— Значит, вы жили вместе с моей женой?

Она вскочила. Подняла руку беспомощным отрицающим движеньем. Не сводила с него светлых, мучительно светлых глаз.

— Вы сказали, что все женщины жили в одном котловане. Как же вы могли ни разу не встретиться с Настей?

— Я не встречалась с ней, — тихо произнесла женщина. — Вы меня не поняли. Я с ней не встречалась.

— Но ведь вы сказали…

— Дайте мне отдохнуть, — она тяжело села на камень. — Уверяю вас, — я ничего не скрываю… Но я так устала. Дайте мне отдохнуть…

— Хорошо, — сказал Медведев. — Идите отдыхайте…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

БОЦМАН ДАЕТ КООРДИНАТЫ

Медведев лежал у края высоты, сжимал ледяными пальцами бинокль, вновь и вновь просматривал пустынный далекий берег.

Нечеловеческая тоска сжимала сердце, лишала дыхания и сил. Когда кончил разговор с Марусей, взглянул на окрестные скалы. Солнечный свет показался черным. Что-то, как грохот близкого прибоя, шумело в ушах.

Так вот — он узнал, наконец, о семье. Увидел женщину, вышедшую из фашистского ада — призрачное, тусклое подобие прежнего человека. Неужели Настя тоже стала такой?.. Если еще жива… И Алеша… «Малыши вымирают», — сказала эта женщина…

Может быть, сейчас Алеша, заброшенный, голодный, не понимающий, за что такая мука свалилась на него, лежит где-нибудь в каменной пещере, в холодном, темном углу… И невозможно притти на помощь… А эта женщина путает, не договаривает чего-то…

Медведев скрипнул зубами, ударил кулаком по скале. Боль пронзила руку. Опомнился, снова стиснул пальцами черные раструбы бинокля.

Сейчас не время тосковать и ныть, нужно что-то предпринять — и как можно скорее… Он лежал, раскинув ноги, укутанный в плащ-палатку, глядя на берег, на бесшумный океан с ободком пены у скал.

И по мере того, как он всматривался в берег и море, будто темная пелена спадала с глаз, шум в ушах прекратился, мысли текли спокойнее. Море, любимое, ни с чем не сравнимое, как будто входило в душу, просветляло, захватывало в свой вечный безбрежный простор.

Солнце спускалось за скалы. Небо было в нежнейших, налитых мягким сияньем перьях — желтого, жемчужного, алого, розоватого цвета. Вода, лиловая у линии рифов — они казались сверху черным, еле видным пунктиром, — к горизонту светлела, горела металлическим глянцем, отливала золотом и изумрудом. И по сравнению с этим сияньем берег казался темносиним, затянутым мглистой пеленой. Красноватые пятна, как запекшаяся кровь, были на дальних склонах. Может быть, Настя и Алеша смотрят оттуда… И не только они! Сотни других пленников фашизма, на помощь которым должны притти советские моряки!

И он работал опять: засекал новые точки — по блеску бинокля, по вращенью ложной скалы, — заносил их на карту. Таких новых точек было немного. Больше подтверждались прежние наблюдения… Наконец, он свернул карту. Окоченевший, пронизанный ветром насквозь, отполз он от края высоты.

Агеев подошел своей обычной, скользящей походкой. Увидев лицо командира, стал сильнее посасывать незажженную трубку.

— Как дела, боцман?

— Все нормально, товарищ командир. Гости наши отдыхают: девушка — в кубрике, летчик под скалой устроился, снаружи. Я с ним еще побалакал. Он мужчина ничего, добродушный, слышали: даже револьвер свой мне простил…

— Постоянные вахты, как я сказал, установили?

— Так точно. Кульбин от передатчика не отходит, Фролов на вахте, возле ущелья. Скоро время их подсменять.

— Видишь, старшина, дело какое, — Медведев вынул папиросу, но глянул на боцмана, на его незажженную трубку и сунул папиросу в карман. — Нужно бы десант вызвать, ударить по этому гнезду. Только вот неизвестно расположенье этого объекта. Места его радировать не можем…

— Насчет его места, товарищ командир, я кое-что смекаю.

Медведев вскинул голову.

— Вы же сказали, что разведать ничего не смогли?

— Разведать не смог, а координаты его теперь назову точно. Мне этот летчик и девушка все разъяснили.

— Они же сказали, что не могут ничего уточнить.

— А все-таки сообщили все, что нужно. Разрешите карту, товарищ командир.

Он отвел Медведева под скалу, развернул на камнях карту.

— Летчик, кажется, сел в первый раз там, где туман рассеялся. Потому и самолет не повредил.

— Верно, — сказал Медведев.

— А девушка, Маруся эта, говорила: по опознавательным знакам издали определила, что самолет английский, потому в него и забралась. Помните, товарищ командир?

Медведев кивнул.

— Туман весь вчерашний день на скалах жил, только к вечеру разошелся. Ветер дул шалоник, из-за гор, что берег повсюду прикрывают. Только один раз туман уходить стал, это когда я в горах бродил утром. Тогда подул побережник, с моря. И так с полчаса дул. А объект этот, девушка говорила, в береговой черте…

— Разве она говорила? — сомнительно взглянул Медведев.

— Не раз говорила — чем там оставаться, лучше в море броситься. Значит, было там море.

— Да, правильно. — Медведев провел ладонью по лбу. — Вы, старшина, все замечаете.

— Так вот, если даже ветер с моря здесь дует, туман еще долго в низинах живет, они там хребточками прикрыты. Только одно место в том районе есть повыше, ровное — туман оттуда сразу уходит. Стало быть, здесь он самолет и посадил.

Агеев уверенно обвел пальцами одно место на карте.

— Сюда вот автострада ведет, дальше путь закрыт. Вот здесь возвышенность, вроде площадки, где можно самолету сесть… А вам она про треугольные холмы говорила?

— Говорила.

— Эти холмы рядом с заброшенным никелевым рудником: вынутая порода… А рудник глубоко в сопку идет, там могли подземный завод раскинуть… И породу не нужно рвать, шахты глубокие, сам в прежние времена видел.

— Да вы разве там бывали, боцман?

— Бывал, в старые времена. Я мальчишкой на норвежском рыбачьем судне служил. Мы за гренландским тюленем ходили, треску ловили по всему побережью. Я тут каждый мысок, каждую приглубость знаю.

Глаза Медведева блестели.

— Так, думаете, можем радировать координаты?

— Думаю, не ошибетесь, товарищ командир.

Медведев положил на колени планшет и стал быстро писать.

— Я вот что сообщу, старшина. — «Визуальным наблюдением установили точки орудий береговой обороны, зенитных батарей…» Тут выпишу все наши записи на карте… Дальше: «Предполагаемые координаты объекта X…» Дам указанное вами место… «Прошу инструкций о дальнейшей работе поста. Имею двух посторонних…» Подойдите через десять минут, составлю шифровку. Пусть Кульбин немедленно передаст…

Он склонился над бумагой и картой… Агеев ушел, как обычно, бесшумно и быстро… Ветер шелестел картой, рвал бумагу из рук, но Медведев не менял положения, хотелось скорей отправить шифровку.

Чье-то деликатное покашливание заставило его поднять голову.

— Хелло!

Английский летчик стоял в нескольких шагах, дружески улыбаясь. Подошел, присел на камень. Медведев спрятал карту и бумагу в планшет. Улыбалось рядом розовое толстощекое лицо, подстриженные усики отливали отблеском меди.

— Хэлло, камрад, я вам помешал? Но здесь чертовская скука, на этой площадке под облаками. Хотел бы узнать о своей дальнейшей судьбе. Знаете, в разгар войны, когда прямо с боевого самолета переселяешься в орлиное гнездо над океаном, хочется иметь некоторые перспективы на завтра.

— Перспективы у нас одинаковые, мистер О’Грэди. Пока мы находимся здесь, думаю иметь вас своим гостем.

— Я в восторге от такого хозяина, — поклонился летчик, — но сколько времени это может продлиться? Простите за солдатскую прямоту вопроса.

— Этого не могу сказать вам точно. Может быть, два дня, может быть, месяц.

— Но, чорт возьми! — летчик хлопнул по колену ладонью. — Я не могу пробыть здесь месяц. Меня призывает мой долг. Я прошу вас, старший лейтенант, дать мне возможность перейти линию фронта, пробраться к своим.

Медведев холодно взглянул на него.

— Вы представляете себе, где мы находимся, капитан О’Грэди?

— Представляю, — крикнул летчик, — у чорта в зубах, в самой пасти врага! Но вы-то проникли сюда? Если дадите мне провожатого или хотя бы карту местности, путь, которым вы шли…

— Провожатого я не могу вам дать, — вы сами видите, сколько у меня людей. А отпустить вас одного… это значило бы отправить вас на смерть…

— Но если я хочу рискнуть жизнью, чтобы пробраться на корабль?

— За вашу жизнь отвечаю сейчас я: вы мой гость.

— Может быть, вернее, пленник? — летчик резко поднялся.

— Но почему же пленник, мистер О’Грэди?

— Я чувствую себя пленником, — угрюмо сказал англичанин. — Я в таком возрасте, что не нуждаюсь в няньке. А этот ваш боцман ходит за мной по пятам. У меня отобрали оружие…

— За утерю вашего пистолета боцман понесет наказание. Я не могу выдать вам другого. У каждого из нас только личное оружие — расставшись с ним, совершим воинское преступление. Что же касается няньки, — я скажу боцману, чтобы не досаждал вам своим присутствием.

— Спасибо, старший лейтенант, — летчик вдруг снова весело расхохотался, усики запрыгали на пухлой губе, над ровными зубами. — Что ж, будем считать дипломатические переговоры оконченными. Будем надеяться, все идет к лучшему. Хотя у нас есть пословица: «Надежда — хороший завтрак, но плохой ужин…»

Он повернулся, неторопливо пошел за скалу. Медведев снова склонился над шифровкой.

Несколько минут спустя старший лейтенант вошел в кубрик.

Женщина вскочила с койки, словно захваченная врасплох. Она что-то кроила, перед ней лежали полосы материи, лоскутья.

— Вот, Василий Степанович, передайте сейчас же! — протянул Медведев шифровку Кульбину.

Потом взглянул на женщину:

— Да сидите, пожалуйста. Зачем встали?

Она продолжала стоять, смотря с робким испугом.

— Садитесь! — повторил Медведев.

Она села на самый кончик койки, поджав ноги.

Кульбин начал радировать, склонившись над столом. Аппарат тонул в вечернем полумраке. Медведев вышел наружу.

Агеев стоял возле кубрика, задумчиво глядя вдаль. Синеватые длинные тени верхушки скалы пересекали площадку. Медведев подошел к боцману. Отсюда виден был спуск в ущелье, стоящий на вахте Фролов с автоматом в руке. Рядом с ним — летчик.

Медведев взглянул на Агеева.

— Слушайте, старшина, мне на вас этот англичанин жаловался. Правда, вы за ним по пятам ходите?

— Никак нет, товарищ командир. Просто площадка здесь маленькая, разминуться трудно, вот ему и мерещится.

— Так вот что — вы все-таки старайтесь разминуться. Чтоб он себя здесь пленным не чувствовал. Парень он хороший, простой, незачем ему жизнь отравлять. А?

Агеев молчал.

— Вы что молчите, боцман?

— Я, товарищ командир, с чего-то папашу-покойника вспомнил. Был он рыбак, помор, человек малосознательный, в Соловки на богомолье Белым морем ходил. Так он мне всегда образок Соловецкой божьей матери показывал, копию с иконы, что висит у соборных ворот. А на том образке два кругленьких отверстия прорезаны, там, где ядра с английских кораблей соловецкую икону пробили.

— Вы это к чему?

— А к тому, что папаша, по своей малосознательности, всегда мне говорил: «Хоть и англичане, видно, не те стали и теперь мир у нас с ними, а все-таки нужен глаз да глаз». И против этого летчика я хоть ничего не имею, но пришла мне чудная мысль.

— Какая мысль? — насторожился Медведев.

— Кажется мне, что он в чужом платье ходит. Не видели, как он платочек мимо кармана сунул? Будто к этой одеже не привык.

Медведев беспокойно провел рукой по лицу.

— Фантазируете, боцман. Странные у вас мысли…

— Точно, товарищ командир. Мне после всех этих походов скоро зеленые черти мерещиться начнут. Разрешите итти отдохнуть?

— Идите. Впрочем, подождите, боцман.

Агеев остановился.

— Хоть и странные у вас мысли, а все-таки береженого и бог бережет. Так ведь, верно, папаша ваш говорил? Конечно, лучше бы совсем этих посторонних здесь не было. Но уж если они здесь, нужно и вправду к ним быть поближе. Только без навязчивости, боцман… Кстати, — не знаете, что это женщина там кроила?

— Новый костюм подгоняет. У меня лишняя матросская роба была — еще давно морем сюда целый морской чемодан прибило… Я ей и предложил. Тошно ей в этом халате…

Они вернулись в кубрик. Женщина снова предупредительно вскочила. Помедлив, скользнула к выходу с темным свертком подмышкой.

— Хотел вас предупредить, — сказал Медведев, — к краю площадки подходить нельзя, могут увидеть снизу.

— Хорошо, — слабым голосом сказала Маруся.

— Огня зажигать нельзя. У вас есть спички?

— У меня нет спичек. Я не буду зажигать огня.

Агеев прилег, свернувшись в углу под плащ-палаткой. Маруся помедлила, будто хотела сказать что-то… Вздохнула отрывисто, скользнула к выходу. Кульбин быстро писал у аппарата.

— Товарищ командир, ответная радиограмма.

Протянул смутно белевшую бумажку.

— Это десант, товарищ командир? — спросил шопотом. — Может быть, на рассвете!

— Да это десант, Василий Степанович, милый! — Глаза Медведева смеялись, он как будто помолодел, давно Кульбин не видал таким своего командира. — Завтра решится все. Может быть, последнюю ночь здесь проводим. Может быть, завтра…

Он не договорил. Радость светилась в его глазах, но он взял себя в руки, подавил рвущийся наружу порыв. Суше, отрывистей стал голос.

— Теперь, в последнюю ночь, нужно нам чего-нибудь не прошляпить. Идите, смените Фролова, он уже давно вторую вахту стоит. На всякий случай установим постоянный пост здесь, у рации, и у спуска в ущелье. Через четыре часа вас сменит боцман. Вы-то сами ужинали?

— Так точно.

— Так вставайте на вахту.

Кульбин взял автомат, подхватил плащ-палатку. Медведев остался один.

Он прошелся по кубрику взад и вперед. Больно, беспокойно замирало сердце, хотелось что-то делать, не откладывая, сейчас же… Взглянул на Агеева, повернувшего к стене бронзовое лицо. Агеев дышал глубоко и ровно.

— Молодец боцман! — не мог удержать восклицания Медведев.

Боцман шевельнулся, открыл глаза — будто и не спал, вопросительно глядел на Медведева.

— Ничего, старшина, спите…

Боцман снова закрыл глаза.

В кубрик вошли Фролов и О’Грэди. Сигнальщик, как всегда порывистый, быстрый, внес с собой наружную свежесть, запах океана и ветра.

— Отбарабанил вахточку… Разрешите присесть, товарищ командир? — Смутно различимый в полумраке, сел на койку, вынул из-за уха сигарету. — Теперь и закурить не мешает. Меня мистер О’Грэди угостил, еще на вахте. Так я ему говорю: «На вахте курить нельзя, а после вахты — за милую душу…» Закурим, мистер?

Он взял сигарету в зубы, потянулся за спичками. О’Грэди наклонился, вежливо отобрал сигарету.

— Да вы что! — подскочил Фролов. — Летчик сунул сигарету в карман. — У нас так с людьми не обращаются, мистер!

— Каушен! Нот лайт![9] — сказал летчик раздельно. Улыбаясь, поднял толстый палец.

Медведев с упреком взглянул на Фролова.

— Капитан О’Грэди совершенно прав. Уже вечер, не должно быть никаких вспышек. Всегда у вас какие-то недоразумения со спичками, Фролов!

— Да ведь мог по-другому предупредить. Не рвать прямо изо рта. Он не у себя дома, ему здесь холуев нет…

— Ладно, я ему скажу, — Медведев не мог сдержать улыбки: так откровенно проявлялась обида Фролова. — Поужинайте и ложитесь спать. Завернитесь потеплей, вам придется снаружи, под скалой лечь пока… Здесь нам нужно женщину уложить, англичанина… И видите — боцман отдыхает…

Но англичанин не захотел спать в кубрике. Объяснил, что одет достаточно тепло, может лечь снаружи, не хочет стеснять хозяев помещения… Уговоры не помогли… Медведев дал ему свою плащ-палатку…

О’Грэди вышел. Медведев минуту спустя выглянул наружу. Летчик устраивался под скалой, в стороне от входа. Завертываясь в плащ-палатку, дружески кивнул Медведеву. Затих на камнях…

— Боцман! — тихо позвал Медведев.

Агеев приподнялся.

— Вам свежим воздухом не хочется подышать? Гость наш снаружи лег. Составьте-ка ему компанию.

Агеев вышел, подхватив ватник.

Так быстро сгустилась осенняя ночь, что трудно уже было рассмотреть Марусю, в новом матросском костюме похожую на стройного юнгу.

— Ложитесь на койку, — мягко сказал Медведев. — Там одеяло, укройтесь.

Она молча скользнула к койке, завернулась в одеяло.

Медведев сидел около передатчика. Почти полная тьма была в помещении, лишь тусклым прямоугольником виднелся наружный выход, чуть вырисовывалось окошечко наверху. Снаружи свистел ветер.

Женщина спала неспокойно, приподнималась, простонала несколько раз. То и дело Медведев взглядывал на светящийся циферблат ручных часов… Как медленно тянется время… Мысли о Насте, об Алеше, воспоминания, мечты о будущем, как искры, кружились в мозгу…

В полночь подошел к Агееву, лежащему рядом с летчиком, у скалы. Боцман встал беззвучно, ушел сменять Кульбина. Кульбин вошел в кубрик, притопывая ногами.

— Холодно, Василий Степанович?

— Так-то не холодно, только ветром продувает насквозь.

— Хорошо. Значит, завтра тумана не будет… Вахта спокойно прошла?

— Вахта нормальная, товарищ командир.

— Ложитесь, согревайтесь. Когда нужно будет, я вас разбужу…

Кульбин лег рядом с Фроловым, сдерживая судорожную зевоту. Снова Медведев сидел у рации, смотрел в темноту широко открытыми глазами… Иногда выглядывал наружу, видел смутные очертания попрежнему спящего О’Грэди.

Уже перед рассветом разбудил Кульбина. Сперва хотел поднять Фролова, но сигнальщик спал, как убитый. Кульбин проснулся без труда.

— Посидите, Василий Степанович, у рации. Я сейчас сюда боцмана пришлю.

Он вышел наружу. Ветер шуршал по камням, снизу доносился глухой гул океана. Площадка наклонно шла вниз, к выходу в ущелье.

— Приставить ногу, — послышался из темноты голос Агеева. И мгновенье спустя: — Подходите, товарищ командир.

Медведев не видел боцмана, как ни всматривался в темноту.

— Вы разве видите меня, старшина? В такой тьме?

— Нет такой тьмы, товарищ командир, в которой ничего бы не было видно. К тому же, у вас небо за спиной, ваш силуэт ясно вижу.

— Никаких происшествий на вахте?

— Все нормально. Один раз будто кто подошел со стороны кубрика, окликнул — молчок. Может быть, ветер… Он по камням так и скачет.

— Спать очень хотите, старшина?

— Да не особо… Как-то тревожно на душе, товарищ командир.

— Тогда пусть Кульбин еще поспит. Посидите у рации. Ему завтра работы много, пусть отдохнет хорошенько.

— Есть, — ответил, уходя, боцман.

Старший лейтенант прислонился к шершавому, влажному граниту, поправил на шее ремень автомата. Зубчатый гребень обрыва стал вырисовываться яснее, небо из темносинего становилось серым. Четче выделялись длинные полосы черных облаков… Ветер шуршал по камням. Утих было совсем. Потом стал дуть сильнее, пронизывая до костей.

Уже было совсем светло, небо наливалось розовым и зеленым, когда из-за скалы показался Фролов, застегивая на ходу ватник, поправляя подшлемник. Вытянулся, не доходя двух шагов.

— Разрешите принять вахту, товарищ командир?

— Как выспались?

— Сон и выпивка, товарищ командир, такое дело: их всегда нехватает. Но парочку снов просмотреть успел.

— Умойтесь, закусите и сменяйте меня.

Фролов встал у ручейка на колени, умылся, утерся полотенцем, вынутым из кармана.

— Кушать не хочется, товарищ командир, а вот мне бы перекурить перед вахтой. Сон отбить окончательно.

— Как летчик?

— Проснулся только что, глаза протирает и уже свой портсигар в пальцах крутит. Поздоровался, как виноватый…

— Ладно, идите, покурите. И Кульбину скажите, чтобы у боцмана вахту в кубрике принял.

— Мы в один момент.

Почти бегом Фролов исчез за скалой.

Теперь, когда рассветная роса блестела на скалах и клочья синеватого тумана нерешительно качались в каменных складках, и все ярче разгорался горизонт, Медведеву нестерпимо захотелось спать. Под веками был словно насыпан песок, автомат казался необычно тяжелым.

С трудом дождался Фролова, передал ему вахту, пошел к кубрику. Летчик, розоволицый, видно, отлично выспавшийся, дружески кивнул ему, докуривая сигарету. Женщина сидела на камне, в стороне. Она казалась тоньше, стройней в своем наспех сметанном матросском платье. Ее волосы были распущены. Откинула их назад, неподвижно смотрела вдаль…

Медведев еле добрался до койки. Показалось — заснул, стал падать в глубокий блаженный мрак, еще не успев опустить голову на подушку…

Проснулся от чьих-то настойчивых прикосновений. Над ним стоял Агеев.

— Пора вставать, старшина?

— Вставать-то не пора, вы только минут десять как глаза завели. Выйдемте, товарищ командир.

С удивлением Медведев увидел: боцман держит в руках серовато-белый сверток. Вышли наружу. Агеев отвел Медведева почти к самому гребню. Развернул белый халат.

— Этот халат, товарищ командир, что наша гостья носила, был в расселину, за обрывом, одним концом засунут. По ветру, как флаг, развевался. Мне на него наш мистер указал. Я, перед тем как ложиться, в обход по камням пошел. Боцманская привычка — палубу осматривать. Все ли в порядке. Вдруг он меня догоняет, указывает за скалу. А оттуда будто чайка крылом машет. Глянул через борт — этот халат болтается. Хорошо еще — недавно светать стало, может быть, нас запеленговать не успели.

— Кто же это сделал? — У Медведева перехватило дыхание.

— Думаю, — не англичанин. Зачем бы ему самому себя выдавать?

— А где эта женщина?

— Сидит у кубрика, как ни в чем не бывало.

Медведев взглянул. Женщина задумчиво сидела на камне. Летчика не было видно. Но вот он вышел из кубрика, неторопливо пошел за скалу, туда, где стоял на вахте Фролов.

— Маруся! — позвал боцман.

Женщина вскочила с камня. Пошла к ним суетливым, неуверенным шагом.

— Может быть, и его позвать, товарищ командир?

— Не спеши, боцман, сперва поговорим с ней.

Летчик скрылся за скалой. Маруся подошла и остановилась, глядя робко и вопросительно.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

КОГДА ЗАМОЛЧАЛ ПЕРЕДАТЧИК

Маруся молчала, глядя на халат в руках боцмана. Он, казалось, привлекал ее взгляд, как магнит. Только мельком посмотрела в лицо Агееву, Медведеву и снова неотрывно глядела на светлые лохмотья.

— Где вы оставили вчера ваш халат? — тихо спросил Медведев.

— Я не помню точно, — отрывисто сказала Маруся. — Я отнесла его подальше, спрятала между камнями. Не могла я больше смотреть на него. Я поступила неправильно? — Она вскинула и тотчас опустила глаза.

— Ваш халат был подвешен за скалами, как флаг! — голос Медведева звенел сталью, — Зачем вы сделали это?

Теперь женщина смотрела на него в упор. Ее черты были неподвижны. Только глаза, широкие и светлые, жили на мертвенно-бледном лице.

— Кто вы такая? — продолжал Медведев. Ярость охватила его. Бессонная ночь, затаенное горе, страх за исход экспедиции усиливали эту ярость. — Кто вы такая? Вы действительно русская?

— Я русская, — пролепетала Маруся. Она стиснула ладони, маленькие смуглые пальцы с обломанными ногтями побелели. — Я не понимаю… Я его свернула в комочек, в плотный комочек, засунула глубоко в трещину… — Ее губы запрыгали, но глаза оставались сухими.

— Зачем вы хотели выдать нас немцам? — спросил Медведев.

— Выдать вас немцам? — повторила она, будто не веря собственным ушам. — Выдать вас немцам? Это я-то могу выдать вас немцам? Это я-то? Я?

Ее дыханье пресеклось. Она молчала, подняв руку, глядя на Медведева в упор. Ее измученное, страшно худое, когда-то бывшее молодым и красивым лицо все трепетало от горя и обиды. В этом лице не было больше робости, приниженности, как вчера.

Она не могла говорить: слезы хлынули из ее глаз, покатились по впалым, сморщенным щекам…

Агеев внезапно повернулся, пошел, почти побежал к кубрику. Маруся согнулась, закрыла пальцами лицо, упала на камни.

— Что они сделали с нами… — повторяла она среди рыданий.

Холодный пот тек по лицу Медведева.

— Товарищ командир! — раздался голос Агеева.

Нечто настолько необычное, зловещее было в этом голосе, что оглянулась даже Маруся. Медведев бросился в кубрик.

Кульбин сидел у стола в странной, неестественной позе, опустив голову, одной рукой охватив передатчик. По стриженой голове текла струйка крови. Агеев поддерживал радиста, низко склонившись.

— Что? — крикнул Медведев, подбегая.

— Похоже, помер… — со стоном ответил Агеев. Выпрямился, его жесткая ладонь была испачкана кровью. — Скорей идем!

Он бросился из кубрика. Медведев бежал за ним.

— Там Фролов… Не пропустит…

Агеев молчал. Одним рывком расстегнул кобуру. Обогнули скалу, заслоняющую спуск к ущелью.

— Тоже убит? — задохнулся Медведев.

Фролов сидел, скорчившись у самой расселины. Он уронил голову на колени, крепко сжав в руках автомат. Агеев добежал первый, тряхнул его за плечо, сигнальщик стал клониться набок, не выпуская автомата. Агеев приподнял его, расстегнул ватник.

— Ран, похоже, нет… — Фролов тяжело дышал, его невидящие глаза были полураскрыты. — Он отравлен, товарищ командир. Этот шпион обоих их одурманил. Сигаретами. Когда утром я к ним подошел, как раз втроем перекурку кончали… Товарищ командир, я его еще у потока настигну!

— Идите… Нет, подожди, брат! — Только в моменты большой задушевности, наивысшего напряжения Медведев переходил, сам не замечая, на «ты» с подчиненными. — Как бы он и тебя не подстерег. Какое у него оружие?

— Пистолет и две гранаты — он их у Кульбина забрал… Я его нагоню, кончу…

— Смотри, как бы не подстерег, — снова повторил Медведев. Он потерялся — может быть, первый раз в жизни: слишком неожиданно свалилась беда.

— Ему меня подстерегать не резон, — уже из ущелья крикнул боцман, — он, поди, как заяц, по скалам скачет!..

Медведев поднял Фролова. Сигнальщик был страшно тяжел. «У мертвых и лишившихся сознанья, — мельком подумал Медведев, — вес почему-то вырастает, всей своей тяжестью они тянутся к земле…» Пошатываясь, нес Фролова в кубрик.

Все произошло так мгновенно. Он остался на посту один, теперь, когда так нужна помощь каждого… Кульбин убит, Фролов отравлен, боцман тоже, возможно, пошел на смерть. А может быть, Василий Степанович еще жив?

Он опустил Фролова на койку. Сигнальщик попрежнему трудно дышал, всегда румяное смуглое лицо было синеватого цвета. Маруся склонилась над Кульбиным у стола.

— Что с ним? Вправду мертв? — в голосе Медведева теплилась робкая надежда.

— Я ничего не могла сделать… — Маруся подняла залитое слезами лицо, — у него раздроблена голова…

— Понимаете что-нибудь в медицине? Простите, я вас обидел, но это потом… Может быть, поможете Фролову?

— Я… до плена… училась на санитарных курсах… Хотела в армию пойти. — Ее голос был тихим, как вздох. — Можно — посмотрю, что с ним?

— Конечно, разумеется… Если бы вы могли помочь ему… Вот походная аптечка…

Медведев поднял Кульбина, вынес наружу. Василий Степанович уже холодел. Медведев отнес его в сторону, уложил на камнях, с головой укрыл плащ-палаткой. Присел рядом, стараясь сосредоточиться.

Наступил солнечный, ветреный день. Дул норд-ост. «Верно, море свежеет» — подумал Медведев, — глухой гул морского прибоя доносился снизу. Что делать? Сегодня начнется десант, корректировка необходима… Закрыл глаза, — и вдруг из мрака надвинулось лицо виновника катастрофы: веселое, хохочущее, с круглыми глазами в кровяных жилках и медной щетинкой над верхней губой. Доверился ему, как дурак! Вспоминал все происшедшее — шаг за шагом…

Конечно, это не англичанин! Переодетый гестаповец… Недаром боцман говорил, — носит чужой костюм… Вот почему он отнял вчера сигарету у Фролова — хотел отравить его во время вахты, а потом побоялся выдать себя… А сегодня отравил разом двоих, отвлек от себя внимание развешенным халатом… Ровно на столько времени, чтобы хватило убить радиста, испортить рацию… А рация? Конечно, сломал ее…

Он бросился обратно в землянку. Маруся склонилась над Фроловым, стараясь удобней уложить его на койке… Медведев нагнулся над передатчиком, сдвинутым в сторону, забрызганным каплями крови.

Торчала порванная проволока, блестели осколки стекла. Но запасной комплект? Успел его поломать диверсант?

Нет, вот он стоит, тщательно упакованный. Запасливый Кульбин спрятал его в углу, за койкой. Медведев нетерпеливо вынул запасные части, стер с рации кровь и стал чинить передатчик.

Он оторвался от работы, только чтобы взглянуть на Фролова. Сигнальщик спал, его дыханье стало ровней и тише. Маруся сидела на койке, глядя Фролову в лицо.

— Он должен скоро очнуться… Я сделала все, что могла…

— Спасибо, — мягко сказал Медведев.

Он мгновение подумал. Взял со стола свой заряженный автомат.

— Хочу вам дать поручение… Из автомата стрелять не умеете? — Она покачала головой. — Тут особой науки не нужно…

Подошел к койке, показал, как обращаться с автоматом.

— Вот — возьмите его, станьте там, где нес вахту Фролов. Если кто покажется из ущелья, стреляйте прямо очередью, чтобы предупредить меня… На близком расстоянии не промахнетесь.

Опять уловил в ее глазах то прежнее непонятное выражение. Но робости, неуверенности не было теперь в ее движениях.

— Вы… больше не подозреваете меня?

— Конечно, нет… — он досадливо нахмурился. — Это было хитро разработано тем фашистом. Ему нужно было отвлечь от себя внимание, он знал, что боцман все время следит за ним… Только как он отыскал в скалах этот халат?

— Когда я засовывала его среди камней, мне показалось: кто-то смотрит сзади. Оглянулась — никого. Я думала: может быть, вы…

Она замолчала. Медведев видел, что у нее на губах дрожала какая-то невысказанная фраза. Она стояла у выхода, как бы ожидая, будто собираясь что-то произнести… Молча она вышла из кубрика.

Он снова нагнулся над рацией. Заменял часть за частью, соединял порванные провода. А в глазах стояло лицо Маруси, лицо девушки-старухи… Все они прошли сквозь эту муку… Неужели и Настя?.. Он старался отвлечься, думать о другом и снова представлял себе лицо Насти, изуродованное месяцами страшного рабства.

И в то же время все яростней и торопливей восстанавливал рацию. Утратил представление о времени. Ужаснулся, взглянув на часы…

Три часа прошло с момента диверсии. Почему не вернулся Агеев? Нет ли в видимости кораблей десанта?

Он вышел.

Подполз к верхнему гребню скал, выглянул. Как всегда, берег был дик и безлюден с виду, океан глухо гудел, рос прибой, увеличилась пенная линия вдоль береговых извилин. Четкой, будто приподнятой над морем чертой вырисовывался горизонт. «Свежая погода идет!» — подумал привычными мыслями старого морехода. Но небо еще было чисто, скалы теплы от прямых солнечных лучей.

Снова вернулся в кубрик, согнулся над аппаратом. Основные части были заменены. Но аппарат молчал, был так же мертв, как его хозяин.

Все пропало, пост не сможет давать корректировку. По собственному легкомыслию, из-за преступной доверчивости он сорвал всю операцию, обманул доверие флота… Правда, мог бы быть еще один выход…

Услышал глубокий вздох за спиной, шуршание сухой морской травы. Фролов, поднявшись на койке, смотрел на него с недоумением.

— Что это, товарищ командир? Неужто на вахте заснул? В голове жернова ворочаются…

Медведев коротко рассказал все.

— Вася! — только и мог вымолвить Фролов. — Вася погиб! Разрешите, взгляну на друга…

Он вышел шатающейся, неверной походкой. Медведев опять склонился над рацией. Нет, он не может исправить аппарат… Через несколько минут вернулся Фролов.

Вошел сгорбленный, сразу постаревший, глаза ушли глубоко под длинные ресницы.

— Лежит, будто спит, — Фролов всхлипнул, закусил пухлую губу. Он крепился изо всех сил, но две прозрачные слезинки вдруг скатились из-под ресниц, оставляя полоски на смуглой пушистой коже. — Товарищ командир, это ведь он говорил: «Слезы матроса наравне с кровью ценятся…» Я бы за него, верьте слову, всю кровь отдал… Закадычный мой дружок… А боцман? Неужто и он… погиб?

— Нет, я думаю, Агеев вернется.

Фролов горестно взглянул на него.

— Вот ведь какой хитрый волк. Утром подъехал ко мне, будто извинялся за вчерашнее. «Хэв эй сигаретт!» Ну, почему же не взять? Закурили мы с Васей…

Внезапное недоумение скользнуло по его лицу.

— Но ведь и он с нами курил, из одного портсигара!

— Значит, знал — какие папиросы вам дать… — Медведев порывисто встал. — Разговорами делу не поможешь. Рация испорчена, не можем принимать сигналов, давать корректировку… Пойдем взглянем, пожалуй, наши корабли уже на горизонте.

Они вышли наружу. Тени от скал удлинялись, ветер дул все резче, день подходил к концу.

Подползли к краю обрыва. Легли рядом с биноклями в руках. В радужных ободках линз выросли однообразные темносиние, с пенными барашками, валы. Проплывала зазубренная колыхающаяся линия горизонта.

Над ней висели продолговатые облака. Все сильнее дул ветер.

— Товарищ командир, — почему-то шопотом сказал Фролов.

— Ну, что вам?

— Как же с Васей… — он замолчал, с трудом перевел дух. — Его хоронить нужно.

— Мы его к ночи похороним, друг. Сейчас нельзя вахту бросать. Десант в любую минуту подойти может.

— А как корректировать будем… без рации?

— Как?..

Медведев глядел на лежащего рядом моряка, на его стройные юношеские плечи, загорелую шею, румяное лицо под шерстяным подшлемником, — видел его как будто впервые. Мысль, что пришла в голову недавно, показалась немыслимой, неисполнимой. Должен ли он, смеет ли послать на верную смерть и этого красивого, полного жизни парня?

— Есть одна мысль, Фролов, — медленно сказал он.

Сигнальщик смотрел на него широко открытыми карими глазами.

— Видишь ли, если не наладим корректировку, — весь наш пост ни к чему. Корабли не смогут громить укреплений — тех, что мы запеленговали. Рация не работает. Остается семафор.

Фролов молча слушал. Медведев помолчал.

— Не знаю, что из этого получится. Но может быть, что-нибудь и вышло бы. Чайкин клюв высоко над морем, его далеко видно и с берега и с кораблей. Я решил было сам сигнализировать, да скорости дать не смогу.

Фролов понял. Глаза блеснули обидой.

— А мне разве не доверяете? Я сигнальщик первого класса, семьдесят знаков в минуту пишу.

— Знаю… Да ты понимаешь — за что возьмешься? Должен стать на открытом месте, над самым обрывом. По тебе, как по мишени, все их орудия и пулеметы бить будут.

— Авось, промахнутся, — просто сказал Фролов. — Товарищ командир, это вы здорово придумали!

Он приподнялся на камнях, густой румянец залил щеки. И вдруг напрягся, вытянулся, прижал к лицу окуляры бинокля.

— Наши боевые корабли на горизонте!

Медведев смотрел тоже. Плескался в линзах бесконечный океанский простор. Длинной изогнутой клешней вдавался в воду берег. Мерцал и переливался рубчатый горизонт.

— Справа, курсовой угол десять, товарищ командир!

И точно — в указанном направлении мелькнули по волнам еле видные зазубренные полоски.

— Дадим корректировку, товарищ командир, — Фролов не отрывал бинокля от глаз. — Вы за меня не бойтесь. Вася Кульбин любил говорить: «Матрос пули глотает, бомбы руками хватает».

Фролов взглянул на Медведева и осекся. В Медведеве не осталось и следа колебаний. Рядом был прежний, сдержанный, подтянутый командир, каким Фролов привык видеть его у боевой рубки катера в часы операций. Взгляд Медведева был тверд, экономными и быстрыми стали движения.

Командир достал из планшета карту. Ветер трепал и сворачивал легкие кальковые края. Медведев разложил карту в углублении, прижал с боков осколками гранита.

— Принесите ракетницу и сигнальные флажки!

Фролов бросился в кубрик, вернулся с большим, старинной формы, пистолетом. Вложил в ствол картонный патрон ракеты. Из клеенчатого футляра вынул два красных флажка.

Корабли приближались. Уже видны были в бинокль очертания широких скошенных труб, углы орудийных надстроек. Но берег затаился, точно и не было в скалах настороженных, направленных в море батарей.

— Ракету! — приказал Медведев.

Фролов вскинул ракетницу. Узкая дымовая лента взвилась над высотой, высоко в небе вспыхнул алый лоскут дыма. Мгновенье спустя такая же ракета поднялась над флагманским эсминцем.

— К корректировке приготовиться! — приказал Медведев, не отрывая бинокля от глаз.

Фролов шагнул вперед — в каждой руке по развернутому флажку. Стоял теперь на самом краю ветристой бездны, ясно видимый и с моря и с берега. И, улучив момент перед началом сигнализации, сделал то, что делал не один краснофлотец, смотря смерти в глаза, никогда не сгибаясь перед врагом.

Фролов шагнул вперед — в каждой руке по развернутому флажку.

Он сорвал и бросил на камни свой шерстяной подшлемник и, бережно достав из-за пазухи, расправил и надел набекрень старую, пропитанную солью бескозырку с золотыми литерами и ленточками, вьющимися на горном ветру.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ПОЕДИНОК

— Ему меня подстерегать не резон! — крикнул Агеев Медведеву, бросаясь вслед за диверсантом к выходу из ущелья.

Такова была первая мысль. Конечно, мнимый англичанин постарается не упустить ни мгновения, использовать преимущество во времени, чтобы, затерявшись в скалах, уйти к своим. Но тотчас у Агеева родилось другое соображение.

Неверно! Может быть, неопытный враг сделал бы именно так, но испытанный разведчик, конечно, использует особенность местности, затаится где-нибудь за скалой, чтобы, дождавшись преследователей, наверняка расправиться с ними.

«Точно! — думал на бегу боцман. — Где он будет ждать? Конечно, у перехода через стремнину. Придется там помедлить, выйти на открытое место. Там он и ударит, как на охоте».

И вместо того, чтобы одним духом перемахнуть пенную воду, Агеев пробежал ущелье, лег, подполз к заросли у потока и, не раздвигая зелени, выглянул наружу.

Сквозь кружево листвы, пронизанное солнцем, чернели мокрые камни, сверкали брызги потока. Молчаливо сгрудились скалы на том берегу. Агеев знал — вдоль отвесной стены на уровне входа в ущелье, где лежит он сейчас, идет трещина, узкий выступ, тоже скрытый снаружи зеленью. Не шевельнув ветки, пополз этим выступом вдоль стремнины, до того места, где обрыв сворачивал в сторону и делала поворот речка.

«А может, зря теряю время, немец давно уж уходит к своим», — терзала неотступная мысль.

— Неправда! Торопитесь медленно! — пробормотал он свою любимую поговорку. Напрягся, перепрыгнул поток, стал возвращаться ползком, распластавшись по камням.

И против входа в ущелье, за первым же поворотом, лицом к лицу столкнулся с затаившимся немцем.

Диверсант лежал, держа наготове гранату, смотрел на скрытое зеленью горло ущелья. Совсем другое — напряженное, обтянувшееся лицо, с полуоскаленными зубами под приподнятой верхней губой, глянуло на Агеева. Граната покатилась на камни. Агеев поднял пистолет. Но с проворством, почти невероятным для такого жирного, тяжеловесного человека мнимый О’Грэди схватил его за руку. Они зашатались над самой водой. Немец рванулся, вывернулся, как змея, исчез за скалой.

И потом — минуты стремительного карабканья по скалам, бега по камням, под солнцем и ветром. И, наконец, Агеев лег ничком, жадно напился студеной воды, золотящейся в мшистом углублении.

Он вытер обильный пот, слепящий глаза, и, осторожно приподняв голову, окинул взглядом окрестность.

Теперь перед ним была плоская лощина, похожая на высохшее океанское дно. Ни деревьев, ни высокого кустарника. Тот же пейзаж, как и всюду, в этой области вечной мерзлоты: гранитные валуны, нагроможденные друг на друга, остробокие шиферные плиты, кое-где желтоватые ветви ползучей березы плотно прижимались к камням.

За этой лощиной, охватывая ее полукольцом, вилась далекая линия горной автострады, — той самой дороги, что вела к заброшенным никелевым рудникам.

Боцман лежал за большим, обточенным ветром валуном; от камней шел легкий морской аромат — запах водорослей и соли. Сверху грело солнце, но снизу ледяной холод уже проникал сквозь одежду.

Успел ли он перерезать немцу дорогу, преградить ему путь? Агеев взглянул на циферблат плоских ручных часов — эти часы подарил ему адмирал за одну из разведочных операций…

После того как немец, вырвавшись, скрылся за скалой, боцман не стал преследовать его, а бросился наперерез, по одному ему известному кратчайшему пути.

И вот теперь он лежал за большим валуном, просматривая всю лощину. Знал, если враг не добрался уже сюда, — а по времени не мог добраться: боцман прошел к валуну прямиком, по обрывистым оленьим тропам, — он не сможет пройти по лощине, не подставив под выстрел свое большое тело… Агеев лежал, задыхающийся, потный, держа наготове гранату и тяжелый пистолет.

Солнце сверкало над камнями, вися в бледноголубом небе.

Великая тишина пустыни стояла кругом.

И вот Агеев снова увидел врага.

Тот полз по краю лощины, распластавшись так, что почти не выделялся за линией шиферных глыб. Полз метрах в сорока от боцмана, и всего десяток шагов отделял его от дальнего края лощины.

Агеев выстрелил три раза подряд и, приподнявшись, тут же метнул гранату.

Он промахнулся. Диверсант вильнул в сторону скользким, торопливым движением змеи. Промахнулся! Бешеный бег по камням, волнение, усталость от бессонных ночей сделали свое дело!

Агеев взглянул на часы. Десять, двадцать… Высоко в небе стояло солнце, спина была теплой, но живот леденел, легкий озноб пробегал по телу… Что же, он будет ждать, пока враг не выглянет из-за камня, сколько бы времени ни ушло на это ожидание…

На это ожидание ушло почти восемь часов…

Уже солнце пересекло небосвод, уже не раз Агеевым овладевала неодолимая дремота, голова опускалась к камням. Боцман взял остроконечный осколок, поставил острием вверх… И когда голова падала сама собой, острая боль укола снова приводила его в себя, прогоняла дремоту…

Из-за зеленоватого камня выставилось круглое кожаное плечо.

Боцман не стрелял.

Плечо шевельнулось, исчезло, высунулось снова.

Агеев хмуро смотрел. Усмехнулся, выстрелил. Дернувшись, плечо скрылось за скалой.

Агеев не вставал из-за камня.

Он знал все тысячу и одну хитрость первобытной горной войны. Ставкой в этом поединке была не только его собственная жизнь.

Он поднял ветвистый желто-бурый, будто отшлифованный рог оленя, лежавший среди камней. Засунул рог стоймя между двумя камнями. Привязал к нему длинный и тонкий штертик, который всегда носил с собой в кармане. Снял свой круглый шерстяной подшлемник, расправил, надел на верхние развилки рога.

Разматывая штерт, он отползал в сторону, плотно прижавшись к земле, не показываясь из-за камней. И только отползши шагов на десять, взял на прицел дальнюю скалу, где исчезло плечо врага, — и осторожно потянул бечевку.

Испытанная хитрость северных снайперов!

Рог шевельнулся, подшлемник, как живая голова, кивнул из-за камня. Агеев увидел: из-за скалы взметнулась рука с пистолетом, подшлемник дернулся, пробитый навылет.

Пистолет разведчика громыхнул дважды. Оружие врага взлетело в воздух, упало на плоские плиты.

— Вот ты какой хитрый, — пробормотал Агеев. — Вместо плеча пустой комбинезон подставил? А теперь что будешь делать с простреленной лапой?

Сонливость прошла, сердце колотилось, сразу заострились все чувства. Теперь гибель врага — дело решенное.

Перележал немца, перехитрил его, нужно ждать результатов.

Но он радовался недолго. Из-за скалы, где лежал раненый немец, потянулась тонкая, нерешительная струйка дыма.

Она расширялась, густела, изогнутый бурый столб вырастал, медленно качался над камнями.

— Своих подзываешь, гад? — удивленно, с яростью пробормотал Агеев.

Сжался в комок. Сердце стучало больно и бешено. Нужно пойти на риск, нельзя терять ни минуты! Огромными прыжками, не скрываясь больше, кинулся к укрытию врага.

Навстречу, крутясь, вылетела граната, брошенная нетвердо, левой рукой. Агеев припал к камням, когда громыхнул взрыв, вновь вскочил на ноги. Делая зигзаги, достиг укрытия. Два выстрела миновали его.

Перед ним, без комбинезона, в розовой трикотажной рубахе, обтянувшей жирную грудь, стоял мнимый О’Грэди, поддерживая левой рукой окровавленную кисть правой. Страшная ненависть была на толстом синевато-бледном лице, в широко открытых, воспаленных глазах.

Они выстрелили одновременно, Агеев, может быть, на секунду раньше. Диверсант качнулся, выронил пистолет, упал навзничь, головой к дымящемуся костру.

На потрескивающих березовых ветвях тлел обгорелый комбинезон. Враг лежал, казалось, готовый крикнуть, медные усики топорщились над приоткрытым ртом, белки, испещренные кровяными жилками, смотрели в тускнеющее небо.

Боцман тщательно затоптал костер, огляделся, сунул в кобуру пистолет.

Солнце попрежнему блестело на камнях, попрежнему стояла кругом тишина безлюдной каменной пустыни. После грохота боя эта тишина казалась еще чудесней и полнее.

Агеев глубоко вздохнул. Сел на камень. Осторожно достал из кармана свою заветную трубку.

Обнажил кинжал и прежде всего сделал на мундштуке последнюю, шестидесятую зарубку. Знал, что должен уходить, но именно сейчас, хоть несколько минут, хотелось насладиться победой.

Он выполнил зарок. Уничтожил убийцу Кульбина, шпиона. Имеет, наконец, право покурить в свое удовольствие.

Из заднего кармана стеганых штанов он извлек плоскую маленькую жестянку, полную табаку. Как долго, как бесконечно долго носил он ее с собой, не раскрыв ни разу! Бережно набивал полированную чашечку трубки, старался не просыпать ни крошки. С удивлением заметил — широкие узловатые пальцы дрожат мелкой дрожью.

— Эх, боцман, боцман, нервы у тебя подгуляли!

Вложил в рот рубчатый мундштучок, чиркнул зажигалкой, затянулся глубоко, до сладкого головокружения.

Именно тогда наступил миг, рассказывая о котором потом, Агеев сразу терял хорошее настроение и дар речи.

Он охотно, с неостывающим удивлением рассказывал об ощущениях, сопровождавших первую затяжку. Необъяснимо, странно, но ему сразу расхотелось курить. Он сидел с трубкой, зажатой в зубах, чувствуя неожиданную слабость в коленях, боль в теле, избитом камнями. Табак потерял для него прежний вкус! Может быть, слишком долго и часто мечтал он об этих затяжках… Остро захотелось вернуться на Чайкин клюв, к друзьям, узнать — не произошло ли еще что-нибудь дурное в этот невероятный день. На сегодня приключений достаточно, больше чем достаточно для простого человека…

Может быть, этому минутному упадку духа был обязан боцман тем, что его так неожиданно захватили враги.

Они подкрались по горному склону, со стороны дороги. Агеев говорил потом, что их было не меньше пяти. «Иначе им бы меня не взять!» — добавлял он с несвойственным ему мрачным хвастовством. Это были горные егеря, здоровые и ловкие парни. Они накинулись на него так быстро, что он даже не успел до конца сдернуть кольцо с ручной гранаты, которую бросил под ноги себе и врагам…

«Живыми в плен не сдаваться!» Это девиз советских моряков. Краснофлотец Сивков первый прославил свое имя; бросив последнюю гранату себе под ноги, он погиб вместе с врагами, окружившими его. А Агеев не успел сдернуть кольца и уже валялся, скрученный по рукам и ногам, на платформе вражеского грузовика. Его встряхивало и швыряло на поворотах, у самого лица видел он тяжелые, подкованные сталью, ботинки горных егерей.

Грузовик мчался на вест. Сидя на бензиновых баках, держась друг за друга, егеря взволнованно обсуждали только что совершившееся событие — пленение русского моряка. Несколько раз были произнесены слова: майор Эберс. Агеев, знавший по-немецки два десятка слов, понял — речь идет о застреленном им диверсанте. Так значит, майора Эберса, знаменитого офицера немецкой разведки, удалось ему отправить на тот свет! Но такая тоска, такой стыд, что дался в руки врагам!

Платформа взлетала и наклонялась. Иногда пленнику, будто при вспышках в темноте, приоткрывался клочок мчавшегося мимо ландшафта.

Проносились по краю дороги столбы линии высокого напряжения — короткие наполовину обложенные грудами камней. Возникал неожиданно мшистый курган сторожевого дзота… Ажурные катушки колючей проволоки тянулись по склонам, прикрывающим дорогу.

И вновь боцман видел только грязные доски платформы, бился головой в дребезжащую перегородку, задыхался от терпкого запаха бензина.

Почему не наступало то, чего ждал уже давно, о чем мечтал, как о возможном средстве спасения? Почему не начиналась высадка десанта?

Но вот тяжелые гулы смешались с тарахтением грузовика. В небе с дьявольским свистом пронесся снаряд. Приятнее сладчайшей музыки показался боцману этот свист. Глухой взрыв раскатился по ущельям. Снова раздались свист и мощное уханье с моря.

— Наша, корабельная, бьет! — чуть не крикнул Агеев.

Он знал посвист этих голосистых орудий. Верил — по звуку угадает не только, бьет ли наша или вражеская батарея, но даже пушки какого корабля вступают в дело. «Громовой» бьет!» — подумалось в ту минуту. И точно, — эсминец «Громовой» первым начал разгром немецких батарей…

Словно от удивления, грузовик замедлил ход, потом снова помчался с бешеной скоростью. Немцы кричали, указывали на море, подскакивая на гремящих баках.

Затем машина остановилась. Еще явственней вырос гром канонады. Били корабли. Отвечали береговые батареи. Егеря прыгали через борта. Прозвучала команда. Ушли куда-то беглым шагом.

И уже бурой пеленой о-пустилась ночь. Рев стрельбы рос в отливающем багрянцем небе, а боцман лежал скрученный, всеми забытый, тщетно пытаясь распутать стягивающие его узлы. Раза два егерь, оставленный на страже, взглянул на платформу. Снова начинал шагать снаружи…

Потом боковая стенка откинулась. Два солдата, с желтыми жестянками эдельвейсов на помятых кепи, схватили пленника с двух сторон, опустили на камни. Агеев лежал неподвижный, закрыв глаза, решив не подавать признаков жизни.

— Это он убил майора Эберса, — сказал один голос, и сапог ударил боцмана в бок. — Он знает о десанте.

— Доктор его оживит, — ответил другой. — Пока бросим его в третий сектор.

— Там англичанин.

— Ничего. Англичанин уже подыхает. Для допроса возьмем внутрь.

Подняли, пронесли несколько шагов, тяжело бросили снова на камни.

Боцман открыл глаза.

Темнота. Но это незакрытое помещение. Колючая сетка темнеет недалеко от глаз. Она искрится кое-где, сухо потрескивает, деревянные столбы обмотаны изоляционной прокладкой. Электрифицированная ограда, такая, о которой рассказывала Маруся.

Сбоку раздался стон. Агеев молчал. Стон повторился.

— Кто там? — еле внятно спросил голос по-английски. Это был настоящий английский язык. Чем-то неуловимым отличался от языка, на котором говорят не британцы, но Агеев знал — это настоящий английский…

— Кто там? — повторил умирающий голос, и после паузы: — Если спасетесь, товарищ, передайте нашим: я капитан О’Грэди, из Дублина. Я летчик британского королевского флота… Заблудился в тумане… Разбили голову, раздели… Два дня истекаю кровью… Может быть, больше… Я капитан О’Грэди…

Голос прервался, послышалось невнятное бормотание. Агеев лежал, прислушиваясь. Так вот он, подлинный капитан О’Грэди, самолетом которого воспользовался немец.

— Капитан, — окликнул он тихо.

Темнота молчала. Попрежнему плыл отдаленный гул канонады. И вот, совсем вблизи, настойчиво зачастили пулеметы, лопнула граната, забили пулеметы с другой стороны…

Агеев напрягся, изогнулся всем телом. Веревки немного ослабли. Нащупал грань острого камня, стал перетирать веревку. Раза два штерт срывался, острый край скользил по пальцам, но Агеев не чувствовал боли. Это работали наши пулеметы!

Он перетирал веревки и вслушивался и вглядывался в озаряемый тусклыми вспышками мрак. Что-то произошло с проволокой. Она перестала потрескивать, искриться. А кругом пробегали немцы, падали, стреляли, бежали снова. Где-то на склоне замигал быстро-быстро красный огонек автомата.

Боцман перепилил штерт. Сел, разминая затекшие пальцы. Развязать ноги было совсем легко. Припал к земле — пулеметная очередь, разрывая проволочную ограду, лязгнула над самой головой.

Он подполз к неподвижному телу дублинца. Пальцы его скользнули по белью, жесткому от засохшей крови. Капитан О’Грэди, подлинный капитан О’Грэди был мертв, сердце его не билось.

Большой дырой зияла проволока, рассеченная пулеметной очередью. Агеев шагнул наружу. Да, проволока не была больше электрифицирована.

Посвистывали над головой пули, летели медленно самоцветы трассирующих снарядов и огненный пунктир пулеметных очередей.

Боцман снова припал к камням. Смерть носилась над головой. Нужно перехитрить ее снова, проползти туда, откуда — он определил это по звуку — били наши пулеметы и автоматы. Быстро полз по темным скользким камням.

— Кто идет? Полундра! — сказал впереди резкий голос.

— Свой! — крикнул Агеев. — Я свой, Сергей Агеев.

— Боцман?

Агеев узнал голос друга — разведчика, сержанта Панкратова. Увидел его коренастую фигуру, распластавшуюся на камнях у ручного пулемета.

— Он самый, сын своего отца! — Агеев крепко стиснул руку сержанта.

— С кем это вы, Панкратов? — послышался, как всегда негромкий, глуховатый голос Людова.

— Боцман Агеев, товарищ капитан, откуда-то взялся!

— Боцман? — Людов подполз ближе, из-под капюшона плащ-палатки блеснули круглые стекла. — Вы почему не на Чайкином клюве?

— Так вышло, товарищ капитан… Я майора Эберса убил. Меня немцы в плен взяли… — Последнюю фразу Агеев произнес с трудом, много тише, чем первую.

— Ага, — сказал Людов хладнокровно, — следовательно, полагаю, вы без оружия? — Никогда, ни при каких обстоятельствах капитан Людов не показывал, что удивлен тем или другим фактом.

— Так точно, без оружия…

— Панкратов, передайте ему автомат Тер-Акопяна. Тер-Акопян только что погиб, боцман… — На мгновение Людов замолчал. — Панкратов, нужно проверить, вырублен ли ток.

— Ток вырублен, товарищ капитан, — доложил Агеев. Он сжимал в руках автомат павшего товарища. Кровь бушевала в теле, не было следа недавней слабости.

— Прекрасно, — сказал Людов, — тогда займемся спасением женщин и детей, орлы-матросы!

Как же очутились орлы капитана Людова здесь, в самом сердце секретного вражеского района?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ЖЕНА ОФИЦЕРА

Когда Фролов с вершины Чайкиного клюва увидал наши корабли, — на одном из этих кораблей был капитан Людов с друзьями. Но разведчики шли не на эсминце. Они толпились на палубах двух катеров-охотников. Маленькие корабли плыли мористей, почти застопорив ход. Обстрел берега не входил в их задачу.

Между ними и береговыми высотами скользила грозная линия эсминцев, вздымающих белоснежные буруны. Широкие военно-морские флаги и змейки вымпелов вились на их мачтах. А над «Громовым» — флагманским кораблем — алый флаг командующего флотом: три белых звездочки вокруг краснозвездного поля. И на высоком мостике стоял сам вице-адмирал, не отводя от ястребиных глаз черные окуляры бинокля.

— Есть позывные с Чайкиного клюва?

— Нет позывных, товарищ командующий…

Корабли приближались к берегу. Все яснее были видны зубчатые отвесные скалы. Гудел ветер, бился в брезент ветроотводов, мерно вибрировал турбинами корабль.

Комендоры, направив на берег длинноствольные пушки, тоже всматривались в молчаливые скалы. Сигнальщики, опершись на холодные поручни, не отрывали бинокли от глаз.

— Есть позывные корректировочной группы?

— Нет, товарищ командующий…

Уже ясно виден был Чайкин клюв: раздвоенная, уходящая в бледное небо вершина. Дымовая нить ракеты взлетела над ней, вспыхнул в небе красный дымок.

— Ракету, — приказал вице-адмирал.

С мостика «Громового» взвилась ракета.

— Вижу человека на Чайкином клюве! — взволнованно крикнул сигнальщик. — Пишет по нашему семафорному коду: «Готов к началу корректировки».

Офицеры смотрели. Крошечная фигура на обрыве огромной скалы неустанно махала флажками.

— Дайте ответный, — приказал адмирал: — «Начинаю обстрел берега».

Развернув сигнальные флажки, писал ответ сигнальщик «Громового».

И первые громовые раскаты послышались с моря, первые снаряды разорвались около тайных береговых батарей…

— Заметили нас! — крикнул в восторге Фролов. — Приняли семафор, товарищ командир!

Медведев склонился над картой берега, распластанной на камнях. Смотрел, как перестраивались корабли, как первые бледные вспышки рванулись от их бортов, первые снаряды прочертили воздух.

— Объект номер первый — перенести огонь на полкабельтова вправо… Объект номер второй — недолет… — Объект номер третий — накрытие… — диктовал Медведев, и флажки молниеносно летали в руках Фролова.

И вот рявкнул берег — из-под маскировочных щитов, из-под камней, с окрестных высот заговорили вражеские батареи. Первые пули чиркнули по граниту Чайкиного клюва. Пулеметная очередь лязгнула о камни…

— Товарищ командир. — Фролов кричал, не прекращая сигнализации, — если подстрелят меня, как бы мне вниз не свалиться!.. Нехорошо будет…

— Я тебя удержу! — крикнул Медведев в ответ. — А ты не стой на одном месте. Дал корректировку — и прячься… И перебегай на другой край…

Он сам вытянулся над камнями, не берегся пуль. Это был бой — стихия военного моряка! То чувство, что захватывало целиком, вытесняло все посторонние мысли.

— Дают шквал огня! — кричал старший лейтенант сквозь ветер и грохот орудий. — Прямое попаданье в первую батарею… А ну, перенесем огонь глубже…

Вновь свистнула пулеметная очередь над самыми их головами.

— Перейди на ту сторону площадки, там тебя не достанет!

Фролов бесстрашно стоял над обрывом. И непонятно было, ветер ли режет лицо или пули свистят возле самых ушей. Вдруг споткнулся, взял флажки в одну руку, провел пальцами по лицу.

— Ранен, Фролов? — рванулся к нему Медведев.

— Ничего, пуля погладила по щеке…

Все скалы пылали огнем, клубились дымовыми волнами. Водяные черные всплески взлетали вокруг маневрирующих кораблей. Наступал вечер — дымный, неверный свет стоял в небе. И неустанно сигналил еще четко видимый с кораблей и с берега Фролов.

Но вот он схватился за грудь, шагнул к обрыву. Флажок упал на камни. Медведев вскочил на ноги, подхватил тяжело обвисшего моряка.

— Ранен, брат? Куда?

— Угадали, дьяволы… Как будто в плечо, осколком… Рука онемела, не могу сигналить…

Кругом свистели трассы, лопались на камнях мины. Фролов бледнел, голова откинулась на камни. Набухала кровью тельняшка под бушлатом.

Медведев вспомнил: «Маруся!» Кинулся к выходу в ущелье.

Маруся стояла, прислонившись к скале, опустив автомат. Молча глядела на Медведева.

— Фролов ранен, — кинул Медведей. — Вам здесь больше стоять не нужно… Помогите ему… Идите в кубрик. Принесу его туда…

Кинулся обратно. Маруся бежала следом: бледная, держа в руках ненужный теперь автомат.

— Идите в кубрик, — повторил Медведев. — Видите, здесь стреляют. Подождите там…

Фролов старался приподняться на локте.

— Эх, обидно — сигналить больше не могу…

— Ничего, ты уже свое сделал… Теперь они сами могут бой вести. Засекли все точки…

Опять лопнула мина вблизи. Медведев припал к камням. Оглянулся; Маруся стояла на коленях рядом с Фроловым.

— Уйдите, здесь вас подстрелят, — повторил Медведев.

Она будто не слышала… Ее густые волосы рассыпались, лицо тонуло в полумраке. Она вынула из ножен финку Фролова, разрезала тельняшку, разорвала белый индивидуальный пакет.

— Это ничего, — она стирала ватой кровь, — у него плечо прострелено — мякоть… Сейчас остановлю кровь… Так… Так… Нужно его в землянку снести…

Медведев подхватил раненого. В скрежете и чавканье мин пронес в кубрик, положил на койку: здесь под защитой козырька скалы, — безопасно.

Стер с лица пот, взглянул на ладонь — она была в крови.

— Вот кончите с Фроловым, и я к вам записываюсь на прием! — бодро сказал он через плечо. И тут только заметил: Маруси нет в кубрике.

Выбежал наружу. На камнях темнело распростертое тело.

— Вы ранены?

Она чуть шевельнулась. Лежала ничком, платье на спине было разорвано, кровь капала на камни.

— Да, немножко, в спину… Это ничего, это хорошо, мне не больно. Только трудно дышать… — Замолчала, чуть слышно заговорила снова: — Очень я устала от той жизни… Ваша жена… Настя… была права — лучше смерть…

— Моя жена? — Медведев близко нагнулся к ней, не чувствовал, не слышал свиста осколков вокруг.

— Да, — шептала Маруся. — Не увидите больше ее… Она умерла героем… Когда нас заставляли работать здесь, в горах, она отказалась с тремя другими женщинами. Она не хотела строить немецкий завод… Бросилась на эсэсовца, схватила за горло… Ее застрелили… Она умерла хорошо… Мы боялись так умереть…

Ее шопот стал совсем невнятным, затих. Медведев сжал ее тонкие пальцы. Маленькая рука упала на камни…

— Настя, — сказал Медведев, — Настя…

Ничего не сознавая, будто во сне, подошел к краю обрыва. То, что он увидел, заставило его притти в себя.

Уже наступила ночь, но весь берег был озарен зеленоватым дрожащим светом. Корабли били осветительными снарядами. Низкий желтовато-багровый дым стлался над скалами, то там, то здесь вспыхивало бурое пламя — рвался боезапас батарей. А вдали попрежнему пенили воду корабли, озаренные молниями залпов…

Прямой, высокий, не в силах оторвать от этого зрелища глаз, стоял Медведев на краю высоты. Потом вернулся в кубрик.

Навстречу блеснул горячий взгляд раненого. Старший лейтенант присел на край койки.

— Как дела, товарищ командир?

— Лежи, брат, лежи… Хороши дела… весь берег наши разворочали — слышишь?..

— Значит, семью вашу выручим скоро?

— Молчи, — быстро сказал Медведев. — Тебе вредно говорить. Будем думать, как тебя теперь на берег доставить. Здесь служба наша кончилась…

Как раз в это время катера с разведчиками капитана Людова резко легли курсом на берег. Они не участвовали в бою. Два маленьких корабля лениво покачивались на высоких волнах. Но теперь наступило их время.

Был отлив — тише бились у скал океанские волны. Два катера влетели в залив, подошли к скалам; с них перебросили сходни на обнаженные мокрые камни. Сходни вздымались и опускались и раскачивались в темноте, но один за другим люди в плащ-палатках сбегали на берег. Несли ручные пулеметы, боезапас, большие ножницы-кусачки.

Одним из первых сбежал с катера, поскользнулся на гладком камне, но ловко удержался на ногах невысокий человек, тоже укутанный в плащ-палатку. Из-под капюшона блеснули круглые очки.

— Осторожно, товарищ капитан, — сказал коренастый разведчик, почтительно поддерживая Людова под локоть. — Если эта штука об камни ахнет, останется от нас мокрое место.

— Она не взорвется, — спокойно ответил Людов. Под плащ-палаткой он нес небольшой, но очень тяжелый предмет. — Эта бомба умная. Она молчать будет, пока мы ей не прикажем.

Уже все разведчики выбрались на скалы. Катера отвалили от берега. Пока высадка прошла хорошо — их не заметили, все внимание береговых батарей было обращено на бой с эсминцами.

Все было договорено заранее. Разведчики делились на два отряда.

— Старшина, — сказал Людов, — прежде всего проникаете на электростанцию, вырубаете ток. Берете языка, узнаете, где содержатся дети. В бой не ввязывайтесь, бой будем вести мы, отвлечем на себя все внимание охраны.

Отряд старшины второй статьи Суслова ушел в темноту. Разведчики карабкались по скалам. Над головами, чертя высокие дуги, проносились корабельные снаряды, грохот взрывов, багровое зарево оставалось сбоку и сзади. Впереди была затаившаяся тьма.

— Вер да? — крикнул из темноты испуганный голос.

Разведчики молчали, один бесшумно пополз вперед.

— Вер… — громче начал часовой и захлебнулся.

Отряд снова полз в темноту. Шипы проволочного заграждения темнели над головами. Это была простая, не электрифицированная проволока…

Внезапно забил из тьмы пулемет. Бил торопливо, лихорадочно, пули лязгали по камням. В ответ застучали пулеметы разведчиков. С обеих сторон, как разноцветный пунктир, летели трассирующие пули. Все новые пулеметы вступали в дело со всех сторон…

Разведчики прорвались на территорию секретного завода. То там, то здесь мелькали тусклые полосы — желтый свет из распахиваемых дверей. Черные торопливые тени взметывались и припадали к камням…

Нестерпимый сверкающий свет хлынул вдруг по камням. С одной из ближних вершин сияла ослепительная звезда, шаря лучом по окрестным скалам. И второй голубой луч протянулся с другой вершины, побежал по камням.

— Боевые прожектора включили, — сквозь зубы сказал кто-то, — теперь дадут нам жару…

Прожектора осветили все — и странные треугольные холмы справа, и какие-то причудливые резервуары, и грузовики, стоящие среди скал. Как огромные щупальцы, бежали лучи по камням и вдруг застыли, скрестившись на группе людей в плащ-палатках.

— Отползать за скалы! — скомандовал Людов.

Теперь немецкие пулеметы и минометы били увереннее со всех высот. А затем прожектора погасли так же неожиданно, как зажглись. Опять шел бой в темноте. Только вспышки пулеметов и автоматов, разноцветные паутины трасс блестели в темноте, да с моря доносился нестихающий орудийный гул.

Это и было то время, когда, освободившись из плена, боцман встретился с боевыми друзьями.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ОРЛЫ КАПИТАНА ЛЮДОВА

— Ребят разыскали, товарищ капитан, — торопливо докладывал голос в темноте. — Они все в трех землянках, за проволочной сетью были. Ох и замученные же мальчишки! Некоторые чуть живы…

— Доставить их на берег, — быстро приказал Людов. — Вам что, их язык указал?

— Так точно, товарищ капитан, вот он здесь, к услугам…

Что-то в темноте завозилось, замычало.

— Отлично, — Людов всматривался в темноту. — Пусть ведет нас к женским баракам… Суслов, доставьте на берег детей. Выйдите на берег, — до прихода катеров займите круговую оборону. Пошли, товарищи, наших женщин выручать.

Снова зажглись скалы кругом. Шипя, висела в небе зеленая лампа ракеты. Немецкие пулеметы били из отдаления — охрана завода, видимо, отступала. Короткими перебежками разведчики продвигались к синевато-черной цепи скал, похожей на стену. Высокий егерь без кепи, со связанными руками, указывал путь.

Ракета погасла, снова наступил мрак.

— Нужно эти скалы перевалить! — крикнул Людов.

Он почти бежал впереди, Агеев еле успевал за ним, слышал прерывистое дыхание капитана. Разведчики, одолевшие высоту, задержались — шипы проволочных заграждений выросли на дороге.

— Этой проволокой лагерь огорожен! — крикнул Агеев: он вспомнил рассказ Маруси. — Это электрифицированная проволока…

— Теперь-то она безопасна, — ответил Людов. — Саперы, вперед!

Послышался скрежет разрезаемой проволоки. Опять вспыхнула в небе зеленая медуза ракеты. Сбоку застучал пулемет, и резавший проволоку маленький разведчик выронил кусачки, упал головой на камни… Людов, Агеев и другие разведчики прошли сквозь проволочную сеть, легли на камни вершины…

Перед ними, в мертвенном мерцающем свете, в кольце скал, как в огромном сухом водоеме, распростерся лагерь рабынь, окруженный пулеметными гнездами, затянутый сверху маскировочной серой сетью. Внизу еще одна проволочная отрада замыкала скопление каменных землянок. Между этими землянками, в проволочном кольце, металась толпа в светлых халатах, резко выделяющихся на фоне темных камней.

— Сюда! — крикнул, вставая во весь рост, Агеев. Он поднял руку, его голос затерялся в огромных каменных просторах. — Сюда, товарищи! Идем вам на помощь!

Сотни пленниц растерянно метались внизу. Хлестнул пулемет, Агеев едва успел спрятаться за камень.

Разведчики стреляли по пулеметным гнездам фашистов.

— Погаснет ракета, спустимся вниз, — сказал Людов. — Они…

Он не договорил. Вдали громыхнул взрыв, разлетелась одна из скал, огораживавших дно котлована. На ее месте возникла другая — зыбкая бушующая стена, сверкающая кипеньем пены. В котлован рвалась черная гудящая вода, вливался океан сквозь огромную пробоину в утесах.

Оцепенев, разведчики смотрели, как вода катилась по камням, подхватывала женщин в белом, заливала землянки. Слепая стихия бушевала внизу, в зеленом, фантастическом свете, Агеев рванулся вниз.

— Куда? — схватил его за руку капитан.

— Может, спасу кого…

— Никого не спасти… — глухо сказал Людов. — Там проволочный забор, они предусмотрели все…

Ракета погасла. Внизу шумела и плескалась вода. Пулеметы замолчали — точно и фашистов потрясло увиденное. Только со стороны моря попрежнему вспыхивали белые зарницы залпов.

— Сержант, — окликнул Людов.

— Есть, товарищ капитан, — откликнулся сдавленный голос Панкратова.

— Вы и Фомин остаетесь со мной. Остальным отходить, к берегу, вызвать катера, отправить ребят. Командует отправкой Агеев. Разнесем это чортово гнездо. Если не придем через полчаса, сами грузитесь на катера. Уходите без нас. Ясно, товарищи?

— Товарищ капитан, может, кого другого назначите на берег? Я с вами… — боцман старался сквозь мрак разглядеть лицо капитана.

— Командует отправкой Агеев, — повторил непреклонный голос. — Вам, боцман, со мной остаться нельзя. Вам еще на Чайкин клюв возвращаться — за старшим лейтенантом… Погрузите ребят, возьмите в подмогу, кого хотите, — и на Чайкин клюв! Все ясно?

— Все ясно, товарищ капитан!

Молча стали спускаться со скал. Миновали проволочную ограду. До сих пор боцман не мог поверить собственным глазам. Вот зачем они держали пленниц в таком котловане! Чтобы уничтожить одним движением руки…

Людов с двумя разведчиками затерялся в, темноте. Остальные шли в сторону берега.

— Куда итти — кто знает? — спросил Агеев.

— Иди, боцман, за мной в кильватер. Прямо по компасу выведу, — откликнулся старшина Соколов.

Они выходили к берегу. Нарастал плеск прибоя, в просвете скал блестели черные, вспыхивающие фосфором волны.

— Полундра! — окликнули из темноты.

— Свои, — сказал Агеев.

— Проходите, товарищ боцман.

У самой линии прибоя среди молчаливых разведчиков, еле различимых во мраке, темнели маленькие фигурки. Их было много, они тесно прижимались друг к другу.

Боцман наклонился, взял на руки одного мальчика. Костлявые легкие ручонки обхватили его шею. Худая щечка доверчиво прижалась к груди.

— Сынок старшего лейтенанта Медведева здесь есть? — окликнул боцман. Дети пугливо молчали. — Есть Алеша Медведев?

— Я Алеша… — голос мальчика был нерешительный и слабый.

Боцман подхватил на руки второе легкое тельце.

— К папаше своему хочешь? — Мальчик не отвечал, только ухватил крепко боцмана за плечо. — Ну, ребята, кончились ваши мучения. Теперь мы вас домой, на родину доставим. Григорий, давай катерам сигналить.

Замигал карманный фонарик в руках Суслова. Все ждали. Залив казался безлюдным. Волны, фосфоресцируя, катились из темноты, вспыхивали на камнях гребешками пены.

Кровавое тусклое зарево попрежнему вставало из-за скал.

Из темноты донеслось чуть слышное постукиванье мотора.

— На берегу! — раздался голос из мегафона.

— Есть на берегу! — крикнул Агеев в сложенные рупором ладони.

— Ближе подойти не могу, разобьюсь о камни…

Уже видны были очертания катера-охотника, его рубка, люди, стоящие у обращенных к берегу зениток.

— Будем вам пассажиров передавать! — Агеев хотел войти в воду.

Рядом блеснули черные глаза Суслова.

— Подожди, Сергей, тебе на берегу оставаться, ноги промочишь…

Суслов вошел по колени в волны, протянул руки. Вода била его под ноги, волны нарастали и убегали, но он стоял неподвижно. И уже с катера скользнул высокий краснофлотец, ушел по грудь в ледяную черную воду.

— Давай сюда парнишек, Сергей! — сказал Суслов.

Одного за другим мальчиков передавали на катер. Катер отошел, исчез в темноте. Боцман взглянул по привычке на кисть руки, — он забыл, что часики отняли при пленении.

— Полчаса-то уже прошло, — сказал Суслов. — Думаю, второй катер вызывать рано. Капитан еще не вернулся.

— Самое время вызывать, — сказал из темноты голос капитана Людова. — Ребят всех погрузили?

— Так точно, товарищ капитан! — Забыв про воинскую субординацию, Агеев шагнул вперед, нащупал в темноте и крепко сжал тонкую руку Людова. — Вот спасибо, товарищ капитан, что невредимым вернулись…

— Ладно, ладно, боцман, — застенчиво пробормотал капитан. — Видно, пока наши инициалы на немецких пулях не вырезаны… Вызывайте катер, да погрузим сначала этих языков…

Не трое, а шесть человек стояли в темноте. Троих, крепко связанных, с кляпами во рту, привел с собой из своей экспедиции капитан Людов…

И когда катер-охотник уже вышел из залива, дав полный ход, летел от вражеского берега по огромным темным волнам, — сзади, среди скал, выросла небывалая вспышка.

Она была похожа на дымящийся радужный шар, улетающий в ночное небо. Золотой, пурпурный, лиловый, зеленый и синий оттенки кипели и переливались в нем. Ярчайшим светом он озарил бесконечную пустыню волн, деревянную палубу «охотника», командира рядом с рулевым, пленников, скорчившихся около рубки. Потом налетел сильный вихрь, высокая береговая волна подняла катер, бросила в пенную клокочущую бездну…

Вот все, что я узнал о причинах удивительного света в горах. Я записал последнюю фразу рассказа Агеева, когда наш бот миновал сигнальный пост у входа в главную базу, прошел линию противолодочных бонов и разведчики, сидевшие в кубрике, уже выбирались на палубу, готовясь сойти на берег.

— Разрешите быть свободным, товарищ капитан? — спросил Агеев, в двух словах, рассказав, как вернулся он на Чайкин клюв, с помощью Медведева и друзей-разведчиков доставил к своим раненого Фролова…

Капитан Людов вопросительно взглянул на меня.

— Мне непонятно одно, — сказал я, пряча в карман карандаш, — как мог так рисковать этот майор Эберс? Пробраться одному к врагам, в чужой форме…

— Да, конечно, Эберс рисковал, — задумчиво сказал Людов, — но не забудьте: он был их лучшим разведчиком, его дальнейшее продвижение прямо зависело от исхода этого дела. И начал он так хорошо: найдя спичку, напал на след отряда, прекрасно использовал возможность попасть на Чайкин клюв…

— Но такая цепь совпадений… — протянул я.

— А разве мы отрицаем роль случайности? — взглянул на меня капитан. — Диалектика говорит: необходимость прокладывает себе путь сквозь толпу случайностей.

— Эта дерзость безрассудна. Как мог опытный диверсант отдаться, по существу, прямо в руки врагам?

— Вы не совсем правы, — вежливо улыбнулся Людов. — Конечно, майору нельзя было отказать в сообразительности. Когда англичанин сел на площадке строительства, майор понял, что случай сам идет к нему в руки. Но не забывайте, что риск у него был, по существу, минимальный.

Я смотрел на Людова с недоумением.

— План его был значительно проще, чем получилось на деле, — продолжал капитан. — У самолета в засаде ждали егеря с ищейкой, они должны были итти за Эберсом по пятам, до самого поста. Первое поражение майор потерпел, когда боцман, чтоб замести следы, прошел по морскому дну, избавился от ищейки. Помните, — как раз тогда майор в первый раз решил пустить в ход свои отравленные папиросы. Но, как вы знаете, боцман не курил… Что было делать? Агеев проявил бдительность, майор остался без оружия, нужно было, так сказать, перестраиваться на ходу. И Эберс перестроился не плохо. Даже совсем непредвиденный случай — появление в самолете этой несчастной — он сумел повернуть в свою пользу…

Видите ли, при всех своих хороших качествах, старший лейтенант оказался, я бы сказал, слишком прямодушным человеком. Зато наш друг боцман с самого начала не спускал глаз с майора, И тому пришла в голову последняя блестящая идея: одурманить своими папиросами сразу двоих врагов, а с помощью халата — хотя бы на пять минут — отвлечь от себя подозренье, чтобы выполнить превосходно разработанный план. И, нужно сказать прямо, — в этом плане было предусмотрено все, кроме одного…

Капитан Людов положил свою узкую руку на широкое плечо Агеева.

— Он не предусмотрел, — почти нежно сказал Людов, — что вступает в поединок с лучшим разведчиком Северного флота. И не только с лучшим разведчиком, но и русским, советским моряком, которым движет не жажда наград и повышений, а безграничная любовь к Родине и священная ненависть к врагу…

Наш бот подходил к причалу. Все у́же становилась отливающая радугой нефтяных пятен полоса воды между дощатым пирсом и бортом старого корабля. Агеев отошел от нас, встал возле трапа. Таким и запомнился он мне навсегда: стройный, высокий, с зоркими желтоватыми глазами, блестевшими из-под светлых бровей. Круглое обветренное лицо улыбалось, простреленный подшлемник был сдвинут на затылок, заветная трубочка торчала изо рта. Видно, боцман все же не потерял вкуса к курению…

Несколько дней спустя я встретил старшего лейтенанта Медведева.

Я шел по главной улице нашей североморской базы — по гранитному проспекту, ведущему к мосту у стадиона, откуда открываются море, стальные мостики и легкие вымпелы кораблей.

Старший лейтенант вышел из деревянного двухэтажного дома верхней линии — как всегда стройный, немного медлительный, надвинувший на брови свою старую, тщательно отглаженную фуражку с эмблемой, позеленевшей от морской воды. Он был не один. Он осторожно вел тоненького, бледного мальчика в новом краснофлотском бушлатике, в бескозырке, надвинутой на глаза.

Отец и сын шли по улице, занятые каким-то увлекательным разговором. Проходя мимо меня, Медведев коснулся козырька своей широкой смуглой рукой. И тем же движением поднял руку маленький Медведев, мальчик с недетски серьезными, грустными глазами, спасенный из фашистской неволи, видевший там много удивительных и страшных вещей.

Они шли по улице тихого полярного городка подтянуто и чинно, будто ничего исключительного не случилось с ними. И мирно светило над ними неяркое сентябрьское солнце, и плескались на ветру алые вымпелы, и морские волны мерно набегали на скалы. Так же бьются они в безлюдный норвежский берег, где в каменных глубинах шла тайная напряженная жизнь, а теперь лежат груды развалин, пенная вода ходит на месте уничтоженного вражеского объекта X.

И я знал, — ни на секунду не прекращается героическая работа наших людей. Опять шли корабли в океан сражаться с врагами Родины. С горных аэродромов взлетали наши летчики перехватывать мчащегося на бомбежку врага, бойцы морской пехоты умирали среди голых скал, кровью добывая уже недалекую великую победу.

И герои-разведчики шли в новые операции, вступая в единоборство с разведкой врага, противопоставляя свое мужество, проницательность, энтузиазм ее зловещей работе. Но только о некоторых эпизодах этого единоборства смогу я, быть может, рассказать читателю в дальнейшем.

— Молчание — ограда мудрости, — любит говорить мой друг, капитан Людов.

Северный флот — Москва

1943—1946.

ПОВЕСТЬ О ДВУХ КОРАБЛЯХ

ПРОЛОГ

Туман рассеивался и редел. Вдалеке, за цепью остроконечных дымчатых скал, отделявших нас от внутреннего рейда одного из скандинавских портов, ясней проступали очертания американского военного корабля.

Как длинный ступенчатый остров, лежал он раньше в тумане, заслонив готические городские дома. Теперь мы увидели стальную многоярусную мачту, поднятые к тучам дальномеры, протянутые над палубой грозные орудийные стволы. Пропеллеры и крылья боевых самолетов мерцали на верхней палубе. С бронированных высоких бортов сбегали косые трапы.

— Техника! — задумчиво сказал молодой матрос нашего ледокола.

— Коробка ничего, — ответил с обычным своим снисходительным видом водолаз Костиков, стоявший с ним рядом. — Только нам нечему тут особенно дивиться… Если начать считаться, в нашем советском флоте посильнее есть корабли…

Он помолчал, зорко всматриваясь в американский тяжелый крейсер.

— А ты знаешь, что точно такому зверю из гитлеровского флота ледокольный пароход «Ушаков» один на один дал бой в Ледовитом океане?

— Вздор, старшина! — вмешался в разговор помощник штурмана Воробьев. Он принадлежал к тому типу еще встречающихся у нас молодых людей, которые считают возможным всегда и по всякому поводу высказываться с предельной резкостью и апломбом. — Не может быть, чтобы ледокол дал бой тяжелому крейсеру!

— В ту войну, товарищ второй штурман, все могло случиться, — сказал Костиков, покосившись на Воробьева. — Да вот боцман Агеев подтвердит, если не верите…

Агеев молчал. Сидя на кранце — плетеном из ивовых прутьев грушеобразном вальке, употребляемом при швартовке кораблей, — он смотрел в океанскую даль своими яркими желтоватыми глазами. Как всегда, он был занят делом, — его коричневые сильные пальцы ритмично двигались, плетя матик из пенькового троса. Мысли его были, видимо, далеко.

— Боцман! — окликнул его Костиков.

— Товарищ второй штурман, может статься, этого и не слыхал, — осторожно сказал Агеев. — В то время о таких вещах в газетах не писали. Не велено было балакать о таких вещах.

Занятый своими мыслями, он все же, оказывается, слышал весь разговор. Он сделал короткое движение — потянулся в карман за трубкой и сразу отдернул руку. Мы принимали топливо у танкера, пришвартованного с другого борта; все кругом было пропитано легкими маслянистыми испарениями нефти.

— А вы, боцман, разве имели отношение и к этому делу? — спросил я.

— Я-то не имел, — сказал Агеев, вставая. — Я только один намек командованию подал. А вот друзья с «Громового» об этом рассказывали много. «Громовой» тоже в той операции участвовал, у Тюленьих островов… капитан-лейтенант Ларионов…

Я вынул свой блокнот. Речь зашла о событиях, которые давно интересовали меня. Лучший мой друг военный корреспондент Калугин был на борту «Громового» во время боя у Тюленьих островов.

— А об «Ушакове» вы можете что-нибудь рассказать, боцман?

— Об «Ушакове», — сказал Агеев, — вам лучше всего наш капитан расскажет… Он старый полярник, как раз в то время поблизости был.

Держа в пальцах свою знаменитую трубочку, он пошел вдоль палубы легким и быстрым шагом, ища, где можно спокойно покурить…

Скоро я нашел случай поговорить с капитаном ледокола.

— Сергей Севастьянович, — спросил я за обедом, когда окончился разговор о текущих делах похода, — правда, что вы были у Тюленьих островов во время рейда «Геринга»?

— Был, — сказал капитан Потапов, пристально взглянув на меня усталыми, темными глазами из-под приподнятых узких бровей. — Я тогда из высоких широт пришел на ледоколе «Чириков»… Подождите!

К счастью, на этот раз он оказался общителен. Уйдя в свою каюту, он вернулся с небольшой фотокарточкой на ладони. Два парохода, до мачт заросшие льдом, два смутных подобия ледоколов, будто целиком вылепленные из снега, вырисовывались на белесом арктическом фоне.

— Это я стою рядом с «Ушаковым».

Меня не удивила странно построенная фраза. Я давно привык к манере моряков отожествлять себя со своими кораблями.

— Мы тогда борт к борту в Арктике зимовали. Ну, вечерами и балакали о разных приключениях. Ведь меня самого «Геринг» чуть не потопил. Я был на траверзе Тюленьих островов, у меня на борту было пятьсот пассажиров — семьи зимовщиков. А «Ушаков» вез смену с Большой земли. Я, как принял радио о рейдере, сейчас же на новый курс и самым полным к полюсу!

— А «Ушаков» принял бой с тяжелым крейсером?

— «Ушаков» стоял в бухте, ему некуда было податься. Он, точно, дал «Герингу» бой.

— Как же ледокольный пароход мог биться с тяжелым крейсером? Неужели «Геринг» не потопил его?

— Это целая повесть, — медленно сказал капитан Потапов. — Повесть о морской дружбе, если хотите… о моральных качествах наших людей… Если без всяких подробностей кому-нибудь рассказать, пожалуй, не поверит.

Мне пришла в голову неожиданная мысль:

— Вы, может быть, и Ольгу Петровну Крылову встречали, если бывали в Полярном?

— А что вы знаете из истории капитана третьего ранга Крылова? — вмешался в разговор офицер-североморец, обедавший с нами.

Разговор стал общим. Легендарная операция у Тюленьих островов оказалась известной всем присутствующим. Как героическая симфония встали в нашей памяти дела и люди Великой Отечественной войны.

И лирической мелодией вплелась в эти воспоминания необычайная история капитан-лейтенанта Ларионова и Ольги Петровны Крыловой.

Думая о ней, я вспоминаю всегда ветреную полярную ночь, тонкую световую щелку в затемненном окне двухэтажного деревянного дома с высоким обледенелым крыльцом.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МОРЕ

Сопки, цвета потемневшей меди,

Погрузили в океан бока.

Будто на гигантском постаменте

Дремлют снеговые облака…

В этих гор гранитные скрижали

Врезать бы простые имена

Тех, кто здесь, в сраженьях,

Воскрешали

Сказочных героев времена.

Ведь недаром там, на пьедестале

Вздыбленных над океаном скал,

Есть слова:

«Здесь был великий Сталин», —

В дни войны моряк их высекал.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Калугин толкнул стальную тяжелую дверь, выбежал наружу. Скользкая палуба шатнулась под ногами, ветер хлестнул по лицу пригоршней острых стремительных брызг.

Со всех сторон гудела ледяная темнота. Он ничего не видел, только слышал грузный топот многих людей по палубе и по трапам.

— Лодка! — деловито крикнул кто-то, пробегая мимо.

В уши больно ударил звонкий, раскатистый гул, будто огромный стеклянный шар лопнул над морем. Калугин ухватился за поручни, всматривался изо всех сил. Очки покрылись изморозью, извилистыми потеками. Он протер стекла пальцами. Некогда было доставать платок.

Теперь видимость стала лучше. То, что после яркого света каюты показалось сперва полной тьмой, обернулось сумерками наполненного летящим снегом и плещущими волнами простора. Быстрые покатые волны набегали спереди и с боков и уносились бесшумно под борт корабля.

Ни топота, ни голосов не было слышно теперь. Экипаж стал на боевые посты. Кругом, на шкафуте, не было никого; корабль заносило то вправо, то влево, он шел противолодочным зигзагом; плоская лужица мутной воды перекатывалась на рельсовой дорожке под ногами.

Подводная лодка? Что происходит вокруг? Опять вокруг разносились мучительно-звонкие гулы, не похожие на обычные взрывы, Калугин держался за поручни, бегущие над бортом у полубака, всматривался вдаль и не видел ничего, кроме пустынной, бугристой, кое-где вскипающей белыми гребешками воды. Началось, наконец, началось! Но здесь стоять бессмысленно, нужно подняться на мостик.

Снежинки падали редко, проносились под косым углом. Маслянистой медью желтели ступеньки трапа. Калугин ступил на трап. Он, казалось, взбегал по отвесным качелям, в неустанном гуденье вентиляторов и свисте ледяного ветра.

Первый подъем… Здесь дежурил расчет зенитчиков, у автомата, задравшего к тучам черное рыльце расширяющегося кверху ствола. Краснофлотцы застыли, как скульптурная группа, стоя у казенной части, сидя на низких кожаных креслицах у прицельных механизмов, на вращающейся круглой платформе.

Еще выше! Опять подъем по медному, промазанному маслом трапу. Теперь Калугин вышел будто под самые облака, где покачивались обледенелые снасти стройной фок-мачты и ветер гремел обмерзшим брезентом обвесов.

На левом крыле мостика, глядя напряженно вдаль, стоял худощавый, укутанный в мех полушубка матрос.

— Что случилось, товарищ краснофлотец?

Обычно на каждый подобный вопрос он получал четкий, дружелюбный ответ.

Но краснофлотец молчал.

Он как будто даже не слышал вопроса. Очень высоко подняв локти, прижав к глазницам бинокль, он вытянул далеко вперед из черного лохматого воротника юношески тонкую шею.

— «Смелый» бомбит лодку, товарищ капитан, — сказал приземистый старшина. — Не туда смотрите. По правому борту, двадцать.

По правому борту… Значит, как раз за спиной смотрящего в бинокль краснофлотца! Но тот не оборачивался, смотрел, попрежнему высоко подняв локти и напряженно вытянув шею. Калугин перебежал к другому борту.

Сперва снова он не видел ничего, только то же тускло-глянцевое, бугристое море. Потом вдалеке вздулся, стал медленно опадать черный ветвистый столб с пенными краями. Там скользил «Смелый» — длинный и низкий силуэт, похожий на зазубренную пластинку. Водяной столб опадал в его кильватерной светлой струе. И снова лопнул стеклянный невидимый шар, больно толкнув в уши. И снова пенистый столб вырос за кормой мателота.

«Вот оно, началось!» — думал Калугин, стиснув пальцы в сырой варежке на шершавом металле кронштейна.

Встреча с противником лицом к лицу! Бомбежка подводной лодки. Началось то, чего страстно ждали и в то же время именно сейчас больше всего опасались на корабле. Едва ли здесь одна лодка. Немецкие подводники ходят волчьими стаями, может быть, вторая, необнаруженная лодка уже выходит в атаку на один из транспортов каравана. Недаром сигнальщики, не отрываясь, смотрят по всем направлениям. Нужно сделать все, чтобы не допустить врага к каравану.

Жаль, что его дело — только наблюдать. На войне самое плохое — стоять вот так, без оружия, не иметь точного боевого задания. Но разве у него нет боевого задания? Он, конечно, сможет найти свое место в бою. Но прежде всего должен быть в курсе дела, уяснить себе самому всю картину.

Он перешел ближе к группе офицеров, стоящих между штурвалом, продолговатой тумбой машинного телеграфа и куполом репитора гирокомпаса.

Здесь ветер свистел еще сильнее. Как всегда в боевой операции, застекленные рамы, прикрывавшие лоб мостика, были сняты, снежинки влетали на мостик, оседали и тотчас таяли на одежде и на металле механизмов.

Разрывы и всплески прекратились.

Длинный силуэт «Смелого» стал сокращаться, превратился в высокий ромб.

Все стоящие на мостике офицеры были похожи друг на друга: в мешковатых, горчичного цвета, прорезиненных, подбитых мехом куртках и таких же штанах, вправленных в оленьи унты. Остроконечные колпаки капюшонов прикрывали лица и тульи фуражек. Но вот один, у машинного телеграфа, откинул капюшон, и он лег за спиной горбом жесткого короткого меха. Капитан-лейтенант Ларионов, командир «Громового», смотрел вдаль в сторону «Смелого».

Лаковый козырек его фуражки был надвинут на выпуклые белокурые брови, на глубоко запавшие, воспаленные глаза. Снежинка села на гладко выбритую, медно-желтую щеку, он не смахивал ее, и она медленно таяла, превращаясь в прозрачную круглую каплю.

— Гордеев! — позвал командир корабля.

У него был глуховатый, негромкий голос, но коренастый старшина, стоящий у фок-мачты, тотчас повернул к нему смуглое внимательное лицо.

— Запросите «Смелый», что с лодкой.

— Есть запросить, что с лодкой! — крикнул Гордеев.

— Напишите прожектором. Флагами при этой мути могут не разобрать.

— Есть написать прожектором!

Гордеев поднял над крылом мостика большой, наглухо закрытый фонарь, быстро щелкал задвижкой, открывая и закрывая свет. На мостике «Смелого» замелькала золотая расплывчатая звездочка ответного сигнала.

— «Лодки больше не слышу! — громко и раздельно читал Гордеев. — Торпеда прошла у меня под носом. Продолжать ли поиски? Слышите ли вы лодку? Командир».

Ларионов стоял неподвижно. Он поднял руку в меховой рукавице, вытер влажную щеку.

— Напишите: «Лодку не слышал и не слышу. Продолжайте новый заданный курс».

Гордеев снова замигал прожектором.

Командир пригнулся к машинному телеграфу — к ряду плоских металлических ручек, торчащих над тумбой, со звоном передвинул одну из них.

За мостиком, над огромной овальной трубой, покрашенной в белое с черной каймой, дрожал раскаленный, струящийся, как прозрачный ручей, воздух бездымного хода. Но большой клуб бурого бархатистого дыма вырвался вдруг из трубы, вытягиваясь над волнами в остроконечное облако, поплыл к горизонту.

— Вахтенный, свяжитесь с постом энергетики!

Один из офицеров поднял тяжелую пластмассовую трубку, бросил в нее несколько слов, передал трубку командиру.

— Командир «БЧ-пять»? — сказал Ларионов в телефон. — Передайте в котельное: если еще раз увижу дым из трубы, потребую наложения взыскания. Ладно, дробь… Оправданий не принимаю…

Он сунул трубку вахтенному офицеру, склонился над медным раструбом переговорного аппарата.

— Штурман, продолжаем итти вновь заданным курсом.

— Есть продолжаем вновь заданный курс, — донесся глухой, отдаленный голос штурмана.

— На румбе?

Рулевой в меховом долгополом тулупе, нагнув голову, широко расставив ноги, стоял за прямой рукояткой штурвала.

— Тридцать шесть градусов на румбе!

— Так держать!

Калугин стоял, прислонясь к брезентовому обвесу; он глубоко засунул в карманы замерзшие руки, вобрал голову в плечи, чтобы ветер не задувал за воротник.

Значит, боя не будет! Значит, опять продолжается этот однообразный, бесконечный конвой! Грузно поднимаются и опускаются на волнах смутные громады медленно идущих транспортов. Военные корабли охраняют их…

Но ни одного транспорта нет на горизонте. Кроме «Смелого», в видимости ни одного боевого корабля!

И лишь сейчас Калугин осознал: взят совершенно новый курс! Противоположное вчерашнему направление!

Калугин подошел к репитору гирокомпаса. Оранжевая звезда трепетала в верхней прорези медного колпака. Плывущая в звезде цифра резко отличалась от той, что видел в последний раз. Тридцать шесть градусов на румбе. Совершенно противоположный вчерашнему курс!

— Сигнальщики, ищите дым! — сквозь гул ветра и свист вентиляторов донесся до него голос вахтенного офицера.

Калугин снял с гака футляр с запасным биноклем, накинул ремешок на шею, тщательно просматривал море. Да, ни одного транспорта нет в видимости. Нет и кораблей конвоя. Только один «Смелый» был, казалось, теперь совсем рядом. Он качался на мерцающих в линзах бинокля волнах — очень длинный, низко сидящий в воде корабль цвета морских волн и ледяных полей. Крестообразная мачта над высоким мостиком, откинутая назад дымовая труба, стволы орудий, смотрящих вперед и назад с полубака и с кормовых надстроек. Светлое полотнище военно-морского флага вилось на его второй от носа, мачте.

«Вот точно на таком корабле стою я сейчас», — думал Калугин.

«Смелый» оставался сзади. Вот он вновь стал поворачиваться, сокращаться, превратился в острый высокий треугольник, увенчанный снастями сдвоенных мачт. Видимо, он входит «Громовому» в кильватер. Необычный строй для конвоирования транспортов. Необходимо узнать, в чем дело!

Калугин еще ближе придвинулся к группе офицеров. Ему навстречу блеснули острые черные глаза из-под козырька фуражки под бурым мехом капюшона, охватившего лицо старпома. Как и все окружающие, Калугин уже привык называть помощника командира «старшим помощником» — «старпомом», хотя знал — такой должности нет на кораблях этого класса. Старпом Бубекин, чем-то похожий на сказочного гнома в своем остроконечном колпаке, молча отошел к поручням мостика и, облокотившись на них, стал смотреть вдаль. Он явно не желал вступать в разговор.

Командир корабля попрежнему стоял у машинного телеграфа, с виду простой и доступный, но будто окруженный невидимым кольцом почтительности и общего повиновения. Калугин выжидательно остановился.

Капитан-лейтенант со звоном перевел ручки машинного телеграфа, подошел к переговорной трубе.

— Штурман, прибавил сто оборотов!

— Есть прибавил сто оборотов! — донесся глухой голос снизу.

Командир шагнул к поручням, вынул мундштук и пачку сигарет.

Вот подходящее время для вопроса.

— Товарищ капитан-лейтенант!

Ларионов взглянул отсутствующим взором.

— Мы оторвались от конвоя? — Калугин попытался сформулировать вопрос возможно профессиональнее и короче.

— Так точно, — рассеянно сказал Ларионов.

— В чем же смысл операции теперь?

— Мы перешли в дозор, — сказал командир корабля.

Калугин ждал продолжения разговора. Но капитан-лейтенант молчал, аккуратно, вставляя замерзшими пальцами сигарету в разноцветный наборный мундштук.

— Перешли в дозор, — наконец, повторил он так, будто эта фраза должна была объяснить все. Став таким образом, чтобы дым не шел в сторону Калугина, он курил глубокими затяжками, предупредительно-любезно глядя ему в лицо.

Калугин ждал молча. Что-то в манерах командира корабля мешало продолжать расспросы. «Сейчас заговорит сам», — думал Калугин. Но Ларионов молча докурил сигарету и сунул мундштук в карман.

— Прошу прощенья! — негромко, слегка наклонив голову, сказал он и, отойдя к поручням, подняв бинокль, стал медленно вести им по дальним волнам.

Калугин остался на месте. Что ж, выждем удобного случая поговорить с кем-нибудь еще… Став так, чтоб не продувал неустанный, свищущий в снастях ветер, глядя в широкую спину капитан-лейтенанта, он до мельчайших подробностей вспомнил свое первое знакомство с ним как раз перед началом похода.

Он тогда впервые вступил на палубу «Громового», и его привели к командирской каюте — в узкий и жаркий коридорчик, где громоздились на вешалке черные шинели с золотыми нашивками на рукавах, желтые прорезиненные куртки, бараньи полушубки, шапки-ушанки с кожаными верхами и меховыми отворотами — все эти атрибуты дальних морских походов за Полярным кругом.

Снимая шинель, одергивая полы кителя и протирая запотевшие очки, Калугин заглянул в полураскрытую дверь каюты.

Худощавый, очень прямо держащийся, среднего роста человек, в свежей сорочке, с блещущим белизной отложным крахмальным воротничком и в тщательно отглаженных брюках, стоял перед зеркалом, примеряя фуражку. Фуражка была щегольского фасона, с очень узкими, туго отглаженными полями, с длинным лаковым козырьком, нависающим над носом, как клюв.

— Ну что, Гаврилов, нахимовский козырек?

Стоявший перед зеркалом с явным удовольствием рассматривал свое обмундирование.

Вестовой — белокурый большеголовый краснофлотец — стоял рядом, держа на деревянных плечиках черную отглаженную тужурку с золотыми нашивками на рукавах.

— Подходящий козырек, товарищ капитан-лейтенант, — солидно подтвердил Гаврилов. Он помог Ларионову надеть тужурку.

— Перчатки, Гаврилов!

Вестовой подал пару белоснежных нитяных перчаток. Командир корабля критически осматривал их.

Калугин слегка постучал в металлическую, покрашенную под светлый дуб дверь.

Капитан-лейтенант оглянулся.

— Войдите!

Калугин шагнул в каюту. Капитан-лейтенант снял фуражку, положил в нее перчатки.

— Свободны, Гаврилов!

У него был негромкий, очень ровный голос, бледно-голубые глаза под выпуклыми надбровными дугами на медно-желтом лице, очень белый высокий лоб, пересеченный алым следом от фуражки.

— Я военный корреспондент Калугин, командировал редакцией на ваш корабль.

Капитан-лейтенант, став, казалось, еще прямее, пожал Калугину руку, мельком глянул в удостоверение.

— Добро. Прошу пройти к моему заместителю по политчасти. Он займется с вами.

— Сперва я хотел бы поговорить с командиром корабля, — сказал, дружелюбно улыбаясь, Калугин.

Ему явно везло. Не так-то легко, предупреждали в редакции, застать командира корабля в свободную минуту. А у командира «Громового» сейчас, очевидно, как раз свободное время.

Нетерпеливое, досадливое выражение мелькнуло на лице капитан-лейтенанта. Молча он указал на узкий диванчик, примыкающий к столу, сам сел в кресло.

— Хотел бы побеседовать с вами о боевых делах «Громового», — сказал Калугин, садясь и раскрывая блокнот. — Так сказать, получить установки для работы…

Он положил блокнот на стол, посмотрел, хорошо ли отточен карандаш. Собирался фиксировать каждый интересный факт, каждое типичное выражение. Он привык к радушным встречам в воинских частях, привык, что при любой возможности бойцы и командиры охотно отвечали на вопросы, сами вступали в разговор.

Командир корабля молчал. Сидя за столом-конторкой в полированном, светлого дерева кресле, смотрел усталыми, даже как будто сонными глазами.

— Прошу курить! — Он пододвинул Калугину раскрытую коробку с сигаретами.

— Спасибо, потом… — сказал Калугин.

Отношение капитан-лейтенанта смутило его. Он машинально отчеркнул верх пустой странички. Было все неудобнее сидеть перед молчаливо ждущим моряком.

— Я, кажется, помешал вам, товарищ капитан-лейтенант?

— Нет, ничего, — отрывисто сказал Ларионов. — Хотел пройти по боевым постам, заглянуть в кубрики, в машину… Успею…

Конечно, это было явной неправдой: заглянуть в машину в крахмальной сорочке и белых перчатках!

Нет, капитан-лейтенант, видимо, собирался сойти на берег, отдохнуть, и стесняется почему-то сказать откровенно… «Я помешал ему сойти на берег… Но дело есть дело… Очень важно поговорить с ним в первую очередь», — думал Калугин.

— Если бы вы могли хоть вкратце рассказать о выдающихся делах «Громового»…

— К сожалению, «Громовой» ничем особенным себя не проявил, — помолчав, с извиняющейся улыбкой сказал Ларионов.

Он провел рукой по белокурым, зачесанным набок волосам, вставил сигарету в разноцветный прозрачный мундштук.

Калугин у многих уже видел такие мундштуки, мастерски вытачиваемые краснофлотцами из алюминия, эбонита, небьющегося стекла — из обломков сбитых вражеских самолетов. Но в тонких пальцах капитан-лейтенанта мундштук казался особенно изящным и аккуратным.

Не глядя на Калугина, Ларионов сжал обветренными губами мундштук, щелкнул зажигалкой и выпустил сизое дымовое кольцо.

— Ничем особенным себя не проявил… Надеемся, еще покажем себя в дальнейшем…

Он нахмурился и затянулся снова. Выговорить эти несколько слов стоило ему, казалось, такого напряжения, что на покрасневшем лбу исчез алый след от фуражки.

— Но у вас были бои с самолетами. Шесть сбитых фашистских самолетов… обстрелы берегов!

— Обстрелы берегов, — сказал Ларионов, — в этом интересного мало. Станешь на якорь где-нибудь в губе и палишь по заданной цели… Вот напишите о комендорах, — как сокращают время подготовки залпа. Но об этом они сами расскажут вам лучше, чем я.

— Мне нужно побеседовать об этом и с вами, — не сдавался Калугин. — В обстреле берегов «Громовой» сыграл большую роль.

— Точно, сыграл. Бывало, сидишь в обороне, егеря так наседают — камни под ногами горят. А пойдут наши эсминцы грохотать с моря — фашисты разом по щелям…

— Разве вы сражались на сухопутье?

— Было такое… — отрывисто сказал капитан-лейтенант. Он помолчал снова. — Об обстрелах, о боях с самолетами вам лучше меня расскажут зенитчики и комендоры. Поговорите с людьми… Потом, если будут какие вопросы, прошу ко мне снова…

Он приподнялся, протягивая руку. Но Калугин еще сохранял надежду.

— Есть поговорить с людьми! — Он провел по блокноту вторую черту. — А теперь, товарищ капитан-лейтенант, может быть, расскажете что-нибудь о себе самом, о собственных боевых переживаниях?

Он тотчас понял, что не должен был задавать такой вопрос. Командир почти враждебно глядел из-под сдвинутых светлых бровей.

— Что именно обо мне?

— Что хотите, — удивленно сказал Калугин. — Вот вы командуете боевым кораблем, сражались на сухопутье…

— Обо мне прошу не писать ничего! — резко и раздельно сказал командир. — Тема неинтересная, товарищ корреспондент. А о корабле — пожалуйста. Пройдите к заместителю, — он назовет вам людей, отведет место для работы. Народ у нас золотой…

Опять отрывисто оборвав, он встал, взялся за козырек фуражки. Калугин встал тоже.

«Вот так беседа! Пустой разговор. Конечно, отчасти виноват сам — помешал человеку отдохнуть…»

Молча, не глядя на него, Ларионов надел фуражку.

— Скажите, это в вашей редакции работает Ольга Петровна Крылова?

— У нас! — сказал Калугин.

Такого вопроса он ожидал меньше всего. Он смотрел на командира корабля. Может быть, хотя бы теперь удастся завязать разговор? Но Ларионов молчал снова, задумчиво натягивая перчатки.

— Разрешите итти? — спросил после паузы Калугин.

— Если ничем больше не могу быть полезным… — любезно сказал командир, двигаясь к двери. Он пропустил Калугина вперед, сам шагнул через комингс, прикрыл за собой дверь.

Вот какой была единственная беседа Калугина с капитан-лейтенантом Ларионовым перед самым уходом корабля в море. С тех пор они встречались лишь мельком: на ходовом мостике, в кают-компании, снова на ходовом мостике, где Ларионов, казалось, проводил почти круглые сутки.

И теперь вот он опять ходит взад и вперед, взад и вперед по неширокому пространству мостика, с одного крыла на другое. Он уже не держится так прямо, как тогда, при разговоре в каюте. Он снова затянул вокруг фуражки меховой капюшон, с его шеи свешивается футляр морского бинокля, иногда он останавливается, подняв бинокль, долго разглядывает море. Человек, от быстроты и правильности решений которого зависит жизнь каждого на корабле.

— На румбе? — сказал вахтенный офицер.

— Тридцать шесть! — задорный, четкий ответ рулевого.

— Так держать!

В мерцающей звезде репитора гирокомпаса трепетала все та же черная цифра. Неустанно сигнальщики всматривались в горизонт. Всматривались во все четыре стороны света, на каждом углу мостика по краснофлотцу, у каждого краснофлотца сектор обзора 90°. Что бы ни случилось, каждый из них должен смотреть только в заданном ему направлении…

Зазвенели ступеньки трапа. Высокий румяный офицер, в черном кожаном реглане и шапке-ушанке, прошел по мостику и дружески улыбнулся Калугину. Тщательно протерев свой бинокль, тоже стал медленно вести им по горизонту.

— Степан Степанович! — окликнул его Калугин.

Он притронулся к закованному черной кожей, высоко поднятому локтю. Снегирев опустил бинокль.

— Может быть, вы сообщите мне, почему мы изменили курс?

— Мы были в конвое, теперь перешли в дозор, — сказал заместитель командира по политической части, старший лейтенант Снегирев.

Но, увидев разочарованное, недоумевающее лицо Калугина, Снегирев вдруг приблизил к нему свое румяное, широкоскулое лицо. Вздернутый крепкий нос и приподнятые брови придавали этому лицу какой-то очень жизнерадостный, немного лукавый вид.

Карие глаза Снегирева округлились, он пригнулся так близко, что его горячее дыхание касалось щек Калугина.

— Принято радио: фашистские корабли готовятся к рейду в наши высокие широты. Перед нами поставлена задача: запеленговать их, не выпускать из виду, попытаться задержать их до подхода главных сил нашего флота.

— Сигнальщики, ищите дым! — глуховатым, негромким голосом вновь сказал капитан-лейтенант Ларионов.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Лейтенант Лужков бренчал на пианино, придерживая крышку левой рукой. Со своего места за столом Калугин видел малиновые пальцы на черно-белой клавиатуре, румяную круглую щеку только что сменившегося с вахты лейтенанта…

Калугин отодвинул дневник. Трудно было сосредоточиться в ожидании близкого боя.

Он пробыл на мостике, пока не промерз до костей, пока не перестал чувствовать онемевших в варежках пальцев. Его веки горели, он почти непрерывно смотрел в бинокль, искал дымы вражеских кораблей. Но ледяное, сизое море попрежнему оставалось пустынным. Однообразно простиралась рубчатая линия горизонта, упорный ветер дул словно со всех сторон сразу, невозможно было от него укрыться…

Он спустился в кают-компанию, только чтобы согреться, даже не стал снимать полушубка. Кстати, хотелось записать последние впечатления в дневник.

Вот отдельные листки: уже обработанный материал. Выполненное — и как будто не плохо — редакционное задание. Беседы с комендорами о борьбе за первый выстрел. Результат многочасовых наблюдений работы у пушки, длительных разговоров с краснофлотцами и командиром орудия… А вот потрепанный блокнот: дневник похода.

Пересеченные торопливым, прыгающим почерком странички… Почти стенография, записи на ходу, некоторые слова с трудом потом разбирает сам… Рядом со связными записями отдельные, отмеченные для памяти слова и фразы.

«А я смотрю на нее и улыбаюсь, как майская роза». Это из рассказа одного краснофлотца за перекуркой, у обреза… «Землю спустить, поднять люди!» — команда, морской язык, использую где-нибудь к месту. «Если чайка сядет в воду, жди хорошую погоду. Чайка бродит по песку — моряку сулит тоску», — старые морские приметы… «Вот дают дрозда!» — любимая поговорка старпома… «Не свисти на палубе — насвищешь ветер!» — афоризм боцмана Сидякина…

«Какие мелочи! — подумал Калугин. — Мелочи корабельного быта. Их ли нужно записывать в эти трагические дни, когда решается судьба Родины на протянувшихся всюду, залитых кровью фронтах!»

Уже несколько месяцев длится небывалое сражение под Сталинградом. Немцы, наконец, остановлены там, видимо, выдохлись в беспрестанных атаках. Инициатива, видимо, уже переходит к нам, но огромные армии еще бьются на разоренных приволжских равнинах, в дымных развалинах Сталинграда. На Кавказе немцы еще рвутся вперед, хотя уже проскальзывают в сводках первые сообщения о наших контратаках.

Что изменилось на суше в дни похода? Сквозь атмосферные разряды, сквозь грохот фронтов и сводки погоды, сквозь позывные и шифровки множества радиостанций радистам «Громового» удается улавливать лишь отрывочные фразы последних сообщений.

Вновь и вновь Калугин заходил в радиорубку, где, часами не отрываясь от наушников, поочередно отдыхая здесь же, на коротком диванчике, несут непрерывную вахту его новые друзья Амирханов и Саенко.

«…В районе Сталинграда, в заводской части города, идут тяжелые бои… Возле Моздока мы перешли в контратаки, но противник вводит в бой новые части… Под Новороссийском наши морские пехотинцы…»

Амирханов так и не мог поймать окончание фразы… И, наконец, еще одно сообщение без начала и конца:

«…Нашими войсками занят населенный пункт Ковачи…»

Ковачи. Неизвестный городок, еле видной точкой отмеченный на карте. Но как просияло угрюмое лицо радиста, когда, торопливо и тщательно, он записывал это название. И Калугин тоже сразу почувствовал прилив счастья, хотя лишь впервые узнал о существовании такого городка. Но это победа — первый результат нашего нового наступления после стольких недель упорной, отчаянной обороны.

Это результат осуществления сталинских стратегических планов, один из первых признаков нового изменения в соотношении сил. Результат гордой уверенности в себе, собранного, подчеркнутого спокойствия в труднейших условиях, выдержки, характеризующей поведение лучших наших командиров.

«Спокойствие командира — для нас лучший бальзам», — вспомнил Калугин отзыв одного из краснофлотцев о капитан-лейтенанте Ларионове.

Калугин писал, опершись локтями на стол, в чуть вздрагивающем ярком электрическом свете.

«Командир корабля… Этот незаурядный человек все больше интересует меня. При первом знакомстве показался мне щеголем и немного тяжелодумом. Но, как известно, первое впечатление часто обманчиво.

Капитан-лейтенанта любят на «Громовом», отзываются о нем с большим уважением. Он очень начитан и развит, особенно охотно говорит в свободные минуты о героическом прошлом русского флота. Иногда он резок в обращении с людьми, но эта резкость не восстанавливает против него никого…

Любопытно, что после того разговора со мной он действительно не сошел на берег, а занялся придирчивым обходом всего корабля, от верхней палубы до котельных отделений.

Разряженный, как на парад, пальцами в белых перчатках он проводил по механизмам, под трубами отопления в кубриках, по шкапчикам с вещами краснофлотцев — и, если перчатки пачкались, произносил всего одно-два осудительных слова. Зато потом темпераментный Бубекин долго стыдил и распекал, как говорят здесь — «драил с песочком», виновных…»

Лейтенант бренчал на пианино. Неслышно ступая, вестовой Гаврилов шел от двери к столу. Калугин закрыл блокнот, приподнялся, отодвигая кресло. Кресло не отодвигалось. Он забыл, что на время похода мебель намертво прикрепляется к палубам корабельных помещений.

И вдруг фантастичность всего происходящего пронизала его, как электрический ток.

Будто впервые увидел он это просторное помещение, уставленное мягкой мебелью, озаренное мягким сиянием люстры.

Люстра с круглым шелковым абажуром слегка покачивается над обеденным длинным столом, застланным синим сукном. Вокруг стола — широкоспинные, обитые кожей кресла. Такие же кресла по стенам кают-компании, покрытым живописью палешан — эпизодами из русских народных сказок.

В одном из углов, рядом с пианино, диван. И зеркало над полированной крышкой пианино, как овальное, вертикально поставленное озеро в раме.

Все как в хорошо обставленной гостиной. Разве похоже это на фронтовую обстановку в самые суровые, напряженные дни войны?

Все как в гостиной… только пол… нет, не пол, а палуба кают-компании неустанно вибрирует, покачивается под ногами. Скрипят, потрескивают в углах переборки, покрашенные под светлый дуб. Зеркало крест-накрест проклеено бумажными полосами, чтобы не дало трещин при стрельбе корабельных орудий.

Гостиная плывет в океане, за Полярным кругом, гостиная — отсек боевого корабля. Как раз под ней расположен снарядный погреб. Широкая лакированная колонна возле буфета — это стальная тумба дальнобойного орудия, установленного на верхней палубе, на полубаке.

«На сухопутье все было проще, обычнее для меня, — записывал Калугин в блокнот. — В этом морском коллективе, в мире, полном самобытных традиций, мне было труднее, чем где бы то ни было, найти свое рабочее место. А я хочу тесно сжиться с матросами и офицерами «Громового», войти в их жизнь как боевой товарищ и друг. Я, журналист в чине сухопутного капитана, никогда до войны не бывавший на палубе боевого корабля, обязан правдиво и ярко рассказать читателям о повседневной суровой героике, о военном быте моряков Северного флота. Для этого нужно хорошо знать корабль, изучить его сложнейшие механизмы, чтобы глубже понять людей, которые ими управляют…»

Он снова поднял глаза от блокнота. Противоположный край стола был накрыт теперь чистой крахмальной салфеткой.

Вестовой расставил на ней тарелки с хлебом, маслом и ветчиной, держал на весу стакан чаю в металлическом подстаканнике.

— Можно кушать, товарищ лейтенант!

Лейтенант захлопнул крышку пианино, повернул ключик, дружески улыбнулся Калугину, вскинув глянцевые, черные глаза.

— Закусим, товарищ капитан?

Калугин качнул головой. Во время похода его не привлекала еда, особенно здесь, в этом горячем, сухом воздухе. Лейтенант, присев к столу, намазал хлеб маслом, с чувством приладил сверху жирный ломоть ветчины. Поднес к розовым, свежим губам взятый из рук вестового стакан.

«Вот хотя бы Лужков, — думал Калугин, — этот юноша, командир торпедных аппаратов эсминца. Сын балтийского матроса, советский офицер новой формации. Уже немало испытал в этой войне. Может быть, вот так же сидел он в кают-компании точно такого же эсминца, за таким же точно столом, когда бомба с «юнкерса» расколола корабль пополам…

Кают-компания встала дыбом, коридор очутился над головой, пенистая, злая вода хлынула на пианино, оказавшееся вдруг под ногами… Нужно быть человеком большой выдержки, превосходным пловцом, чтобы не растеряться, нащупать верное направление, затаив дыхание подняться сквозь водяной столб по вертикальной трубе коридора, нащупать дверь, вырваться на поверхность, когда корабль, может быть, уже достигал дна…»

Калугин согрелся теперь окончательно, ему становилось жарко. Прошелся по кают-компании; подойдя к пианино, глянул в зеркальный овал.

Хмурый, не очень знакомый человек в светлом дубленом полушубке, в кожаной черной ушанке, надвинутой на брови. Над широкими очками — эмблема зеленоватого серебра с маленькой алой звездочкой сверху. Звездочка новее эмблемы. Он прикрепил ее к шапке только на днях. Прежнюю звездочку выпросил кто-то из английских матросов во время посещения нашими журналистами корвета. За мехом расстегнутого воротника ярко блестит начищенный якорь на верхней пуговице кителя.

Быстро пройдя в коридор, Калугин скинул полушубок и шапку, вернулся в кают-компанию, присел рядом с лейтенантом. Дружески улыбнулся Лужкову, сооружавшему второй бутерброд.

Лужков улыбнулся тоже, мальчишечьи ямочки возникли на покрытых нежным пушком щеках.

— А может быть, все же закусите со мной? Еще чаю, Гаврилов!

Он протянул пустой стакан вестовому, держа подстаканник в согнутой над столом руке.

— Не каждый день в кают-компании ветчина. Подарок новосибирцев Северному флоту. Очень советую. Обед еще не так скоро… Скомандую вам чаю?

— Нет, спасибо, — сказал Калугин. — Лучше побеседуем… Тогда, на мостике, помните, рассказывали мне, как выплыли с того корабля…

Вестовой принес новый стакан чаю.

— У меня после вахты всегда дьявольский голод, — как бы извиняясь, сказал Лужков. Он будто не слышал слов Калугина.

— Может быть, расскажете поподробнее о том бое?

Калугин по привычке уже вертел в пальцах карандаш.

— О каком бое? — спросил Лужков. Его лицо сразу осунулось и постарело, приобрело недоброе выражение. — Тогда «юнкерсы» сплошными волнами шли, вываливались из-за сопок… Мы, пока стрелять могли, три бомбардировщика сбили… Не дешево и им обошелся тот бой…

Он замолчал. Снова прихлебывал чай, уже без прежнего удовольствия.

— Вы ведь с комендорами первого орудия беседовали? Командир орудия Старостин раньше служил на «Могучем». Старостин — старшина первой статьи. Тогда помог мне на берег выбраться. Мне уже ноги сводило… Поговорите с ним поподробнее…

— Мы говорили со Старостиным. Но я не знал, что он с того корабля…

В памяти встало жесткое, обветренное лицо с прямым, настойчивым взглядом, стойкая, неторопливая фигура. Этот старшина привлекал к себе каким-то спокойным достоинством в каждом движении, веской, неторопливой речью.

— Поговорите с ним о «Могучем». — Лужков быстро допивал чай. — Очень он на немцев зол, как, впрочем, все мы. Торпедисты мои даже во сне видят, как бьются на море с врагом. А вот наяву что-то не получается…

— Вот, может, скоро встретим фашистов, отведем душу…

— Может быть, и встретим! — оживляясь, согласился Лужков. — Эх, если встретим — хорошо бы отвести душу! Правда, наше дело только запеленговать их и вызвать подкрепление. Разве только в ночных условиях сможем сами завязать бой, выйти в торпедную атаку…

Ночная торпедная атака в океане! Калугин невольно ощупал пустой верхний карман кителя. Здесь обычно носил бумажник. Теперь, уходя в первый свой морской поход, оставил бумажник на берегу на сохранение Кисину, лучшему редакционному другу. Если случится что здесь, Кисин отошлет бумажник домой. Он первый раз шел в боевой океанский поход. Небрежно вертя карандаш, он улыбнулся Лужкову.

— Между прочим, вы слышали? Мистер Гарвей говорил, что немцы едва ли выйдут из Альтен-фиорда.

— А мы не очень-то беседуем с мистером Гарвеем! — на юношеском лице лейтенанта проступило отвращение. — Знаете, это такой жук — мистер Гарвей!

— Жук? — переспросил Калугин.

— Точно, жук! — Лужков глянул на дверь и понизил голос. — Знаете, когда в первый раз пришел к нам на корабль, ни слова не говорил по-русски. Выйдет, бывало, в кают-компанию к чаю с бутылкой рому. Сидит, тянет ром, иногда только перекинется парой фраз по-английски с командиром или со старпомом. Потом скучно, что ли, ему стало — вдруг затворил по-русски. И прекрасно заговорил! Я не выдержал, бухнул ему: «У вас, мистер Гарвей, удивительные способности к языкам». — «Да, — отвечает и смотрит нахально прямо в глаза, — у меня большие способности к языкам». А вы говорите — не жук!

Лужков широко улыбнулся, тотчас нахмурился, снова в его томе Калугин уловил скрытую горечь.

— Только и мое мнение — пожалуй, проходим зря. Немцы боятся выскакивать в океан. Не первый раз ходим в дозоре.

— Но вот ведь встретили подводную лодку…

— А может быть, и лодки не было никакой, — по-прежнему зло сказал лейтенант. Он встал из-за стола; ему, видно, хотелось уйти, но неловко было оборвать разговор.

— Не было лодки? — удивился Калугин. — Но ведь «Смелый» бомбил ее.

— Бывает и бомбят, а лодки нет. Увидит сигнальщик плавник косатки или льдину, а то акустик прослушает косяк сельдей, ну и пойдет… Насчет лодок наш командир мастак. Сам с подплава. Была бы лодка — поводили бы ее…

— Разве капитан-лейтенант Ларионов — подводник?

— Точно, с подплава, — повторил Лужков, но как-то осекся, озабоченность промелькнула в его глазах. — Только вот что, товарищ капитан, вы с ним лучше не заговаривайте об этом.

— О чем? — приподнял брови Калугин.

— Да вот о том, что он подводник. — Лужков замялся, подбирая фразу. — Это, знаете, для него тяжелый разговор… — Он снова осекся, глянул на Калугина в упор, искорки смеха неожиданно блеснули в глубине черных глаз. — Да, кстати, о лодке. Мне, знаете, пора итти подводную лодку слушать. Так сказать, долг офицера. Извините.

Калугин улыбнулся. Он уже знал это выражение. Слушать подводную лодку — значит, попросту поспать. «Хорошо. Думаешь разыграть меня?» Он тоже сделал серьезные глаза.

— Хорошо, лейтенант, идите. Не смею отрывать вас от вашего долга. Я сам слушал подводную лодку всю ночь и теперь чувствую себя превосходно.

Ему показалось, что выражение веселого одобрения мелькнуло в черных глазах четко повернувшегося, скрывшегося в дверях лейтенанта. «Да, здесь, на флоте, любят розыгрыш, веселую шутку, но пусть знают, что я уже не из тех новичков, кого посылают пить чай на клотик[10] и фотографироваться в таранном отсеке».

Задумчиво он подошел к распластанной на переборке большой карте заполярного морского фронта: морского театра, как выражаются тут.

Бледная океанская синева, окаймленная рваными зигзагами суши. Внизу Кольский полуостров: полукруглый массивный выступ. Дальше к весту — бесчисленные скандинавские фиорды. Еще дальше и выше — зеленое пятно Исландии, Гренландия — величайший остров земного шара, извивы берегов Шпицбергена.

С другой стороны, к востоку: зубчатый полумесяц Новой Земли, прорезанный голубой жилкой Маточкина Шара, островки наших зимовок…

Где-то здесь, в необъятной водной пустыне, идет сейчас «Громовой», откуда-то из каменных щелей Скандинавии должны выйти в море вражеские корабли. В каком-то пункте этого морского театра в любой момент может вспыхнуть смертельный бой…

Широко и немного нетвердо шагая (палубу начинало покачивать сильней), Калугин вышел в коридор, надел полушубок и шапку.

Ковер в коридоре был отвернут по краям, обнажены кольца кингстонов для затопления артпогребов. Здесь дежурили краснофлотцы аварийной группы, а в буфете, рядом с кают-компанией, вестовые в белых курточках уже звенели обеденной посудой.

Калугин шел мимо задернутых потертыми бархатными портьерами дверей офицерских кают. Одна портьера была задернута неплотно, коричневый вельвет, позванивая кольцами, мерно колыхался от качки. Офицер связи мистер Гарвей, лежа на нижней койке, ел что-то из жестяной банки в ярко раскрашенной обертке. Черная борода, как рамкой, охватывала его бледное, неподвижное лицо.

— Гуд дей, мистер Гарвей! — сказал Калугин.

— Здравствуйте, добрый день. — Гарвей быстро прикрыл банку раскрытой газетой. — Ну, что мы имеем хорошего, господин журналист?

Он говорил по-русски, очень четко и тщательно выговаривая слова, только слегка смягчая некоторые звуки.

— Ходим в дозоре, мистер Гарвей.

— О да, ходим в дозоре… — Гарвей лежал попрежнему, закинув ноги в толстых шерстяных гетрах и огромных, подбитых каучуком ботинках на кожаный валик койки. — Я немного удивлен изменению курса. Караван с нашими кораблями ушел вперед, а мы болтаемся здесь… Как это у вас говорится? Как телка в колесе.

— Как белка в колесе, мистер Гарвей.

— О да, белка в колесе, вы совершенно правы. И долго, товарищ корреспондент, мы будем изображать эту колесную белку?

Калугин пожал плечами.

— Это дело командира, мистер Гарвей.

— О да, это дело командира… Сказать вам мое ощущение сейчас? В колледже, когда имеешь вину, тебя вызывает учитель, как это сказать по-русски: эр… для порки… И вот пока ждешь своей очереди снимать штаны… — Он захохотал резко и коротко. — Только знаете, чем наше положение лучше? Тут еще можно сделать какой-нибудь… как это говорится по-русски… манипулэйшен…

— Маневр?

— Вот именно — маневр. А там уже никаких маневров. Стоишь и ждешь, пока придет время спускать штаны…

«Странный юмор, — подумал Калугин. — Странный, неприятный юмор». Он шел дальше по коридору, залитому электрическим светом. Уже одиннадцать утра… Даже здесь, в этих широтах, сейчас должен быть полный день. Сейчас нужно пройти по кораблю, поговорить с людьми на боевых постах, наметить место, где быть во время боя, чтобы увидеть как можно больше.

Он нажал ручку, толкнул грузную, обитую резиновой прокладкой дверь в конце коридора.

Свет в коридоре погас. Свет выключался автоматически каждый раз, когда открывали дверь. Ветер почти выбросил Калугина наружу.

Действительно, уже совсем рассвело. Усеченный полукруг холодного, тусклокрасного солнца лежал на рубчатой водной черте горизонта. На лиловатом безоблачном небе белой пленкой проступала луна.

Мимо бортов неслись длинные, пологие волны, шум воды и свист ветра сливались с гудением корабельных турбин. Надвинув шапку еще ниже и подняв воротник, Калугин ухватился за поручень трапа, ведущего к первому орудию, на полубак.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

С трапа, ведущего на полубак, было видно, как остроконечный, высокий нос корабля мерно вздымается и снова зарывается в волны. Когда нос поднимался, он врезался темным треугольником в ветреное небо, будто стремясь взлететь в лиловатую голубизну. Когда опускался, брызги волн долетали до самого орудийного ствола, впереди открывалась дымчатая, бугристая, беспредельная вода.

Рядом с огромными клешнями двух якорей, у извивов неестественно толстых цепей, уходящих под палубу, в овальные клюзы, чернела вьюшка с намотанным на нее тонким стальным тросом. Здесь, когда «Громовой» стоял у стенки и Калугин впервые вступил на его борт, развевался на флагштоке огненно-красный гюйс. Теперь гюйс был убран.

Прямо вдаль, возвышаясь одна над другой, глядели две длинноствольные пушки, окрашенные в белый цвет, с кубическими стальными кабинами, защищающими их механизмы.

Три краснофлотца стояли по бокам кабины-щита нижней пушки.

Четвертый матрос, широко расставив ноги, медленно вел по горизонту раструбами большого бинокля. Ветер трепал и завивал влажные полы его тулупа; смотрящий вдаль так глубоко вобрал голову в плечи, что сзади был виден лишь верх его шапки-ушанки над поднятым воротником.

— Порядок! Дробь, — сказал один из моряков.

Он повернулся к ветру спиной, расправляя широкие плечи. Увидев Калугина, четко вытянулся, приложил к шапке ладонь в брезентовой рукавице. Его смуглое, резко очерченное лицо было разгоряченно, из широко раскрытых век смотрели пристальные светлые глаза.

— Здравствуйте, товарищ Старостин! — сказал Калугин. — Вот пришел вас проведать. Да вы продолжайте работать. Подожду, пока освободитесь… Здравствуйте, товарищи!

Комендоры у пушки тоже отдали честь. Старостин смотрел с тем же исполнительным и в то же время настойчиво вопросительным выражением.

— Да я сейчас не занят, товарищ капитан. Вот орудие проворачивали, чтоб не замерзло… Теперь — порядок… Отойдемте-ка сюда, здесь говорить легче…

Они отошли под укрытие щита, к брезентовому обвесу, прикрывающему казенную часть пушки. С другой стороны щита тоже стоял неотрывно глядящий вдаль комендор. Калугин заглянул под обвес, где мерцали циферблаты и смазанные маслом детали; сидя в кожаном креслице, наводчик склонялся у оптического прицела.

Калугин откинул воротник. Здесь было теплее, ветер сразу стих, только яростно хлопал сбоку обледенелым брезентом.

— Ну, как на корабле живется, товарищ капитан?

Теперь Старостин говорил, как радушный хозяин. Спокойное, гордое достоинство и в то же время дружеская почтительность были в каждом его движении и в тоне.

— Превосходно! — сказал, улыбаясь, Калугин. — Давно не чувствовал себя так хорошо! А у вас, я вижу, все к бою готово.

— Все на товсь, — улыбнулся Старостин. — Новостей никаких нет, товарищ капитан?

— Ищем немецкие корабли. Чтоб не прорвались в Арктику, к нашим зимовкам и базам. Потому и отошли от каравана.

— Это слыхали, — попрежнему веско сказал Старостин. — Старший лейтенант Снегирев приходил, беседовал тут. Жалко, наше дело не драться, только запеленговать их да ждать подкрепления.

— Они сами могут завязать бой.

— Если тяжелый корабль, он нас не нагонит, у него хода не те. Другое дело — эсминцы. Эти могут завязать бой! — сказал из глубины щита краснолицый коренастый наводчик. Глянув через плечо, он вновь нагнулся к своему механизму.

— Только бы встретиться! — с тяжелой яростью вымолвил Старостин. — Мы, товарищ капитан, как война началась, все мечтаем их корабли встретить. Есть за что рассчитаться. Душа горит Родине помочь.

— Вы и так много для победы делаете, — сказал Калугин. — Вот хотя бы конвои. Подумайте: сколько человеческих жизней, сколько грузов сберегаете каждый раз. Разве это не большая боевая работа?

— Оно точно, — протянул Старостин. Ему, видно, были приятны эти уверения, но прежнее настойчивое выражение жило в глазах. — А еще бы лучше выйти корабль на корабль. Пустить фашиста ко дну, отвести матросскую душу.

— Точно! — страстно подтвердил стоящий рядом комендор. Но сразу застеснялся своего вмешательства в разговор, добавил с шутливой усмешкой: — А еще наш товарищ старшина своей девушке показаться с орденом хочет.

Он осекся под строгим, укоризненным взглядом Старостина. И с этим комендором Калугин подробно беседовал вчера. Замочный Сергеев был очень высок, полушубок едва достигал ему до колен, из овчинных рукавов высовывались сизые от холода кисти. В гнездах холщевого пояса, обхватившего полушубок, тускло желтели медные столбики запальных трубок.

— А у вас, товарищ Сергеев, тоже есть невеста? — так же шутливо спросил Калугин.

Сергеев молчал, опустив глаза. Улыбка исчезла с его широкого веснушчатого лица, сменилась какой-то мучительной гримасой.

— Да ты им расскажи, — с неожиданной мягкостью сказал Старостин. — Они корреспондент, им все нужно знать. Видишь, они матросскую жизнь проверяют.

Высокий комендор стоял неподвижно. Старостин шагнул вперед, наклонился, откинул заснеженный брезент, прикрывавший возвышение на палубе. На веревочном матике, плотно друг возле друга, лежали длинные, крутобокие снаряды. На первом с краю большими меловыми буквами было выведено: «За Фросю».

— За Фросю? — вслух прочитал Калугин. Переводил взгляд с одного лица на другое.

— Это его девушка, которую немцы в неволю угнали, — тихо сказал Старостин. — Он перед самой войной домой собрался, в бессрочный, она его ждала. Теперь под фашистами их район. Пришло через партизан письмо: всех девушек немцы переловили. Кто покрасивее, тех отправили в публичный дом, в какой-то Франкфурт-на-Майне.

Сергеев глядел в сторону. Веснушки резко желтели на его побледневшем лице.

— Неправда, не взял ее немец. Она девчонка быстрая, умница, комсомолка. Она, скорей всего, сама к партизанам сбежала.

Старостин и Калугин молчали. Над их головами белел ствол второго орудия. Взлетала и опускалась, взлетала и опускалась влажная палуба под ногами.

Все это время комендоры с биноклями не оборачивались, просматривая море и небо. Старостин и Сергеев тоже всматривались в море, закипающее редкими беляками.

Калугин отошел в сторону, вынул из кармана блокнот. Он был глубоко взволнован, больно сжималось сердце. Сколько таких трагедий переживает родной народ, принявший на себя удар варваров, бьющийся за будущность всего мира! Какие слова утешения сказать этому тоскующему моряку? Нужно постараться вдохнуть в него еще больше веры в победу, еще большую уверенность в себе. Нужно правдиво и ярко рассказать о его горе читателям, таким же советским бойцам, прибавить еще каплю к переполняющей их ненависти к врагу!

Он вглядывался в смотрящих вдаль комендоров. Из таких вот стойких, прямодушных парней рождаются герои, о которых говорит вся страна. Нужно рассказать о них правдиво и ярко, не упустить ни одной интонации, ни одного характерного выражения этих леденеющих под арктическим ветром моряков. Нужно постараться перелить в достойные слова эту неуемную ярость, этот огромный внутренний накал молодежи сталинского поколения, заставляющий наших людей отказываться от отдыха, только бы быстрей разгромить врага…

Он писал, пока не онемели пальцы. Хотелось закрепить на бумаге все, что видел и слышал кругом. Вдруг ветер рванул листки, ударил по лицу. Корабль изменил курс, подветренная сторона стала наветренной. Калугин перешел к другому борту, непослушными пальцами закрывая блокнот.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан!

Старостин стоял рядом с ним, глядя в упор обычным своим ясным, немигающим взором.

— Слушаю вас, товарищ Старостин!

— Я, когда свободны будете, в каюту бы к вам зашел. Хоть утречком завтра. Есть один разговор, о жизни.

— Обязательно приходите, — сказал горячо Калугин.

Он уже собрался уходить. Может быть, его присутствие все же отвлекает комендоров от вахты? Но приостановился, дружески улыбнулся старшине.

— Кстати, и у меня к вам есть разговор. Оказывается, начало войны вы встретили на «Могучем»?

— Точно, — сказал Старостин. Тень пробежала по его лицу.

— Хочу попросить вас рассказать о его гибели, о ваших переживаниях.

— Не было никаких переживаний, — хмуро произнес старшина. — Попал я в воду — стало быть, надо плыть. В этом море долго не поныряешь, — сразу немеет сердце. Ну и стал выгребать к берегу самым полным.

— И помогли спастись лейтенанту Лужкову.

— А как не помочь? Моряк моряка в беде не оставляет.

Он сказал это так просто и непосредственно, что, видимо, даже представить себе не мог другой постановки вопроса, считал это само собой разумеющимся делом.

— Так обязательно жду вас, старшина! — повторил Калугин, надвигая ушанку на брови.

Пора было уходить. Даже здесь, под укрытием щита, его начинал пробирать морозный и влажный в то же время воздух. Вот так они несут верхнюю вахту: при любой погоде, четыре часа подряд!

Все тепло, набранное в кают-компании, стремительно покидало его. Начинала тяжелеть голова. Подымался и опускался, подымался и опускался нос корабля — огромные стальные качели.

Калугин сошел с полубака. Закругленные по краям, густо покрытые золотистой смазкой лежали принайтовленные к переборке, прикрытые брезентом запасные торпеды. На шкафуте качало меньше, но отчетливее был свист вентиляторов, рокот механизмов.

Он решил еще раз пройти весь корабль от носа до кормы. От полубака до юта, как говорят здесь.

В первое время это путешествие вызывало неизменное опасение, легкий внутренний протест.

В центре корабля, на шкафуте, узкой стальной дорожкой бегущем мимо надстроек, борт не огорожен поручнями.

Даже тонкий проволочный трос, при стоянке в порту или на рейде натянутый вдоль борта на невысоких стойках, в дни похода снят, или срублен, как говорят здесь; ничто не отделяет гладкую палубу от несущихся мимо волн.

Первое время Калугин очень осторожно проходил здесь. Но теперь уже привык. Придерживаясь за штормовой леер — крученую проволоку, натянутую высоко над головой параллельно борту, — легко пробежал от полубака к торпедным аппаратам.

Он шел в шелесте волн и шипении пара мимо темнозеленых труб торпедных аппаратов, мимо надстроек, с плоских крыш которых смотрели вверх длинные черноствольные зенитки и пулеметы. В одной из надстроек был пост энергетики, через полураскрытую металлическую дверь виднелись светящиеся разноцветными лампочками распределительные щиты. Около двери, в рабочем кителе, испачканном маслом, в ушанке, немного сдвинутой на затылок, стоял пожилой человек с усиками. Усики черным полумесяцем лежали над гладко выбритым, морщинистым подбородком.

— Здравствуйте, мичман! — сказал Калугин.

С мичманом Куликовым он спускался перед началом похода в котельное отделение по узкой квадратной шахте, уводившей в недра корабля, ниже уровня моря.

Калугин знакомился с людьми пятой боевой части.

От этого знакомства сохранился в памяти ровный, оглушающий грохот, ветер вентиляции в котельном отделении, в турбинном — сухая жара, сразу, как кипяток, пропитывающая одежду насквозь.

Там, внизу: ажурные стальные площадки, соединенные друг с другом высокими стремянками; желтое гудящее пламя в глазках топок; в отблеске этого пламени, в белом свете ярких потолочных ламп — потные, темные лица, обнаженные, играющие мускулами руки котельных машинистов, пропитанные потом спецовки турбинистов, движущихся в соседних отсеках, у округлых кожухов пышущих жаром турбин…

— Снова к нам в котельную, товарищ капитан?

— Обязательно зайду, товарищ мичман! — с жаром сказал Калугин.

Ему совсем не хотелось снова спускаться туда, в этот раскаленный, грохочущий мир. Слов там почти не было слышно, приходилось не говорить, а кричать в самые уши.

Командир пятой боевой части — смуглый, веселый гигант Тоидзе — сразу понял его ощущения, предложил присылать людей для бесед в каюту Снегирева. Но Калугин отказался. Решил встречаться с моряками запросто, на их боевых постах.

Около световых люков сидели матросы. Они прильнули к толстым горячим стеклам на подветренной стороне. Вскочили на ноги, когда подошел Калугин, приветливо отдали честь.

— Может, присядете с нами, товарищ капитан? Погрейтесь. Вот тут Зайцев речь ведет насчет морской пехоты, — сказал один из матросов. — Сам разведчиком был. А рассказывает — как пишет.

— Так же коряво, — подхватил другой, смуглый и чернобровый, с твердо очерченным ртом. Его веки были обведены полосками въевшейся копоти, отчетливо блестели белки живых глаз с синеватым отливом.

Калугин присел возле люка.

— Ладно, посмотрим, какую ты речь поведешь, — ответил чернобровому Зайцев.

У него было очень круглое, обветренное лицо с небольшим, облупленным, задорно вздернутым носом. Его пухлые губы были приоткрыты, обнажая ряд мелких, ровных зубов. Все это придавало лицу какое-то уютное, домашнее выражение.

Он деликатно присел рядом с Калугиным. Его полушубок был полурасстегнут, виднелся бело-голубой край поношенной, но очень чистой тельняшки.

«Где я его видел? — подумал Калугин. — Да, он стоял внизу, в котельном отделении, у щита контрольных приборов. Котельный машинист Зайцев. Недавно вернулся с сухопутья на корабль».

— Так вот, матросы, в ту ночь вышли мы на двух ботах из Полярного, — приятным, немного певучим голосом начал Зайцев. — Прорабатываем в походе задачу: нужно высадиться у маяка Пикшуев, вывезти зарытые снаряды и пушки. Их наши красноармейцы схоронили, когда отходили, в первые дни войны. А на Пикшуеве — немцы. Понятно?

— Ладно, все понятно. Разворачивайся дальше, — лениво сказал присевший рядом на корточках матрос.

— Шел с нами Людов, капитан. Щупленький такой, в очках, а котелок у него, оказывается, работает неплохо. На море штормит. День переночевали в порту, а к ночи опять вышли. Высаживаемся со шлюпок, чуть нас о камни не побило. Ну, сразу же заняли оборону, в первую очередь уничтожаем связь. Москаленко наш залез на столб, снял провода. Уже внизу мы их на камнях кинжалом перерубили. Ладно. Где же снаряды? Кругом темень, снегопад. Вдруг — стоп. Запеленговали катер, вытащенный на берег, весь снегом засыпанный. В нем, под брезентом, два пушечных ствола, снаряды, запчасти.

— Стало быть, фрицы уже отыскали, приготовились вывозить, — сказал один из слушателей.

— Точно. Перегрузили мы все на бота. В это время неподалеку и лафеты нашли. Как их взять на борт? Тяжелые, нескладные, на шлюпке не переправишь. Тогда капитан Людов, этот природный пехотинец, придумал, к стыду всех моряков: зачалить концами за лафет и отбуксировать на глубину, а там талями выбрать на борт. Так и сделали. Быстро проавралили. Еще не рассвело, как отошли от берега.

— Вот тебе и пехота! — сказал сидевший на корточках.

— А ты что думал? По-боцмански развернулись.

— Смирно! — скомандовал, вскакивая, Зайцев.

Мимо широким, торопливым шагом шел старший помощник командира, широкоплечий, низкорослый Бубекин. Краснофлотец, сидевший на корточках, и другой, прильнувший сбоку к теплому стеклу люка, вскочив, пятились к платформе торпедного аппарата.

— Ну, что за митинг? — спросил старпом, глядя из-под густых, сросшихся на переносице бровей, — Вы почему здесь, Зайцев?

— Скоро на вахту заступать в котельной, — отрапортовал Зайцев сразу ставшим отчетливым по-военному голосом. — А «готовность один» недавно сняли. Вот и задержался на палубе, чем в кубрике киснуть.

— Так! — сказал старпом. Несколько секунд смотрел на Зайцева, потом перевел глаза на второго: — А вы, котельный машинист Никитин? Что вам здесь — парк культуры и отдыха?

— Мне, товарищ старший лейтенант, тоже скоро на вахту заступать, — сказал чернобровый матрос. Он стоял в положении «смирно» и вместе с тем сохранял какую-то изящную непринужденность позы. — Вот вышел проветриться перед котельной.

— Отдыхать перед вахтой нужно, а не проветриваться, — буркнул Бубекин. — Тоже придумал — киснуть в кубрике! — Выставив нижнюю челюсть, снова уперся взглядом в Зайцева. — Вы, Зайцев, известный травило, любого заговорите так, что ему чайка на голову сядет! — Он бросил косой взгляд на матросов у аппарата. — Ну, марш обратно в кубрик, прилягте до обеда!

— Есть прилечь до обеда, — отчеканил Никитин. Калугин заметил, что оба матроса смотрят на Бубекина открытым, добродушным взглядом. — Разрешите итти, товарищ старший лейтенант?

Как будто лишь в этот момент Бубекин увидел Калугина, отошедшего к торпедному аппарату.

— Если товарищ капитан не возражает…

— Не возражаю, — с улыбкой сказал Калугин.

— Не итти, а бежать! — рявкнул старпом. Он смотрел вслед обоим котельным машинистам, бегущим, гремя каблуками, к люку в кубрик. Потом вновь, с подчеркнутой предупредительностью, обернулся к Калугину: — Извиняюсь за вторжение, товарищ корреспондент. Ничего не поделаешь, служба!

С изысканной вежливостью притронувшись к козырьку фуражки (так же как командир, он носил в походе не шапку, а фуражку), он повернулся, вобрал голову в воротник и, не держась за штормовой леер, зашагал по шкафуту.

— Боцман! — слышался издали его голос, заглушающий свист вентиляторов и гуденье машин. — Что у нас здесь: землянка или военный корабль? Почему не счищен снег с ростр?

Калугин прошел к кормовой надстройке. Опершись на нее плечом, глядел, как за низким срезом кормы крутится, расходясь в стороны, снежнобелая, пушистая, бурно бушующая кильватерная струя корабля. Далеко сзади медленно вздымался и опускался на волнах узкий высокий силуэт «Смелого».

— Разрешите пройти, товарищ капитан?

Сзади, с двумя дымящимися ведрами в руках, ждал разрешенья пройти краснофлотец в холщевой спецовке.

— Проходите, — сказал Калугин поспешно.

Краснофлотец, покачивая ведрами, окутанными паром, пробалансировал к самому концу юта, где, перехваченные железными полосами и цепями, лежали двумя шеренгами черные, обледенело поблескивающие цилиндры глубинных бомб.

Облака пара окутали краснофлотца. Он вылил одно ведро на крепление бомб, затем второе, стал тщательно протирать ветошью отогретый металл.

Он склонялся над самой кормой, вместе с ней взлетал и опускался над сплошным полем бушующей пены. Потом медленно распрямился, вытирая лицо. Ветер раздувал штанины холщевых брюк, под расстегнутым воротом синели полосы тельняшки. Он зябко съежился, подхватил ведра, скользя по гладкой палубе, как по катку, побежал к надстройке.

И долго потом в памяти Калугина жил этот «хозяин глубинных бомб», под ледяным ветром отогревающий стеллажи, — жил как символ повседневного героического труда военных моряков непобедимого сталинского флота.

Но сейчас другая мысль занимала его. Он думал о помощнике командира. Видимо, не зря старший лейтенант Бубекин вспомнил сейчас о землянке!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Первая встреча Калугина со старшим лейтенантом Бубекиным была красноречиво-короткой. Перед походом, выйдя из каюты заместителя по политической части, он пошел представляться помощнику командира корабля.

— Фаддей Фомич Бубекин — старший офицер, хозяин кают-компании, — сказал ему Снегирев. — Он прикажет поставить вас на довольствие, отведет вам место за столом.

Низенький широкоплечий человек сидел в своей каюте спиной к двери и что-то записывал в большой журнал.

Он был в расстегнутом кителе, его коротко остриженный затылок близко пригнулся к широкому развороту журнала. Когда он обернулся, Калугин увидел глубоко сидящие под густыми бровями колючие, краснеющие кровяными прожилками глаза. Под кителем, из-под тельняшки, виднелась волосатая грудь Бубекина.

Старпом встал, быстро застегивая китель. Молча пожал Калугину руку, внимательно прочел удостоверение, командировку и аттестат. Взглянул на Калугина снова, как бы сравнивая его лицо с фотокарточкой на удостоверении.

— На довольствие вас зачислю, товарищ капитан… Кушать будете в кают-компании, вместе со всеми офицерами. Только, сожалею, постоянного места за столом предоставить вам не могу. Будете сидеть на свободных местах вахтенных офицеров… Очень сожалею…

Он обрывисто замолчал, не сводя с Калугина неотступный вопросительный и действительно будто извиняющийся взгляд.

— Что ж, превосходно, — весело сказал Калугин. — Вы напрасно волнуетесь, товарищ старший лейтенант. Знаете, на передовой, в землянке, иногда и просто на полу ели, из одного котелка…

Но, еще не договорив фразы, он понял, что она не произвела желаемого эффекта.

— Ценим лишенья и подвиги сухопутных друзей, — сказал Бубекин. — Ценим и восхищаемся и счастливы были бы разделить их сами… — Горечь, прозвучавшая в его тоне, сменилась неожиданным раздраженьем. — Однако разрешите вам доложить, товарищ капитан, теперь будете кушать не в землянке, а в кают-компании эскадренного миноносца… Со всем флотским гостеприимством привыкли принимать гостей.

— Но я же не гость, Фаддей Фомич, — улыбнулся Калугин. — Я такой же офицер, как и вы. Как видите, командирован к вам для работы.

Недоверчивое выражение пробежало по лицу старпома. Будто удержавшись с трудом, чтобы не возразить что-то, он тщательно разгладил и положил на стопку документов листок аттестата.

— С ночевкой устроились?

— Прекрасно устроился, — сказал Калугин. — Старший лейтенант Снегирев пригласил меня в свою каюту.

— В таком случае прошу отдыхать. Вестовой принесет вам белье. Чем еще могу служить, товарищ капитан?

— Да нет, будто все, — поспешно сказал Калугин. — Спасибо за содействие, Фаддей Фомич.

— Прошу отдыхать.

Бубекин отвернулся к столу, взял в руки журнал, давая понять, что разговор окончен.

Когда теперь в обеденное время Калугин вошел в кают-компанию, Бубекин рассматривал истрепанную географическую карту, разложенную на боковом столике, возле дивана. Почти все офицеры были, видимо, в сборе.

Снегирев тоже склонялся над картой. Лейтенант Лужков и доктор Апанасенко — медлительный, рябоватый юноша с белыми погонами младшего лейтенанта медицинской службы — играли в шахматы, то и дело поправляя фигуры, сползающие от качки на соседние клетки.

Мистер Гарвей стоял, опершись на спинку кресла доктора; золотая завитушка нашивки блестела на рукаве его кителя.

В дверях вырос рассыльный. Изогнутая дудка на его груди покачивалась в такт быстрому дыханию.

— Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант.

Старпом оторвался от карты. Необычно доброе выражение разгладило его брови.

— Ну что, рассыльный?

— Товарищ старший лейтенант, командир корабля на мостике. Просит начинать обед без него.

— Хорошо, свободны, — сказал Бубекин.

Рассыльный исчез. Слегка вразвалку старпом прошел к креслу во главе стола, остановился, опершись рукой на скатерть.

— Товарищи офицеры, прошу занимать места.

Все садились за стол. Калугин стоял в нерешительности. Куда садиться на этот раз? Бубекин указал на одно из кресел.

— Прошу вас сюда. Артиллерист на вахте, придет позже.

Калугин сел между Снегиревым и Лужковым. Напротив него был мистер Гарвей. Кресло во главе стола, рядом с Бубекиным, — командирское место — оставалось свободным.

Вестовой двигался вокруг, наливая в стоящую перед каждым стопку «наркомовские сто граммов» — паек боевых походов. Каждый придерживал стопку рукой, чтоб не расплескалось ни капли.

Старпом вынул из кармана головку чесноку, делил ее на дольки, молча перебрасывал по коготку каждому из сидящих.

— Вам? — сказал он Калугину.

— Спасибо, с удовольствием! — Калугин протянул руку. Здесь, в Заполярье, чеснок считался одним из величайших лакомств. Он стал снимать с остроконечной дольки кожицу, похожую на твердый розоватый шелк.

— Мистер Гарвей? — спросил Бубекин.

— О, весьма благодарен, — холодно сказал Гарвей. Он взял чеснок двумя пальцами, как неведомое, опасное насекомое, положил рядом с вилкой и ножом.

— Это подарок жены, мистер Гарвей, это жена мне из эвакуации прислала… Вы слышали эбаут аур нью виктори — о нашей новой победе?

— О нет, не слышал! — Гарвей предупредительно повернул к нему свое окаймленное бородой лицо.

— Уй эдвенс…[11] Радисты приняли сводку… Нашими войсками занят населенный пункт Ковачи… В десяти милях от моего родного поселка… Ниир май нейтив тоун…[12]

«Как он преобразился, — думал Калугин, глядя на старпома. — Он просто счастлив, ему сейчас хочется всем делать приятное. Он и с Гарвеем говорит по-английски, чтоб сделать ему приятное…»

Бубекин натирал чесноком хлебную корочку, она золотисто отливала в его коротких пальцах.

— Выпьем, товарищи, за наши победы!

— Я понимаю вашу радость, — как всегда не спеша и отчетливо выговорил Гарвей. Он взял стопку в одну руку, поднял два вытянутых пальца другой. — Знаете этот международный символ? Победа — ви́ктори…

Он опустил пальцы, поднял стопку, его борода запрокинулась, дрогнул сизый бугор кадыка. Вестовые разносили тарелки с супом. Суп в тарелке Калугина угрожающе раскачивался, в такт крену корабля, чуть не выплеснулся на скатерть.

— Ложку в тарелку положите, товарищ капитан, — и порядок, — сказал над ухом Калугина Гаврилов. Каждый раз Калугин забывал сделать это, и каждый раз Гаврилов напоминал: тихо, но очень значительно, наклоняя к Калугину свою большую белокурую голову.

Проглатывая водку, борясь с суповой тарелкой, Калугин отвлекся от разговора. В громкоговорителе загремел вдруг металлический, самоуверенный голос, под резкий аккомпанемент рояля:

Он выпил шесть стаканов квасу,
Твердил, влюбленный, каждый раз,
Когда платил монеты в кассу:
— Какой у вас прекрасный квас!

— Вот дает дрозда, — сказал Бубекин. Он улыбнулся от неожиданности, но тотчас нахмурился, бросил быстрый взгляд на Гарвея. — Вестовой, рассыльного в радиорубку. Прекратить этот бред. Пусть поставит хорошую пластинку. Чайковского пусть дадут.

Но едва вестовой дошел до двери — голос оборвался так же внезапно, как возник.

Вокруг стола звучал разговор. Штурман Исаев говорил, не поднимая глаз от тарелки.

— Какие корабли выйдут в рейд, можно только гадать, лейтенант Лужков. Фашистских кораблей на нашем театре хватает. Линкоры «Тирпиц» и «Шарнгорст», тяжелые крейсера «Шеер», «Геринг», еще легкие крейсера и эсминцы. Вернее всего, в рейд пойдет один из тяжелых крейсеров.

— Вот тут бы нам и развернуться! — блеснул глазами Лужков. — Если позволит погода, всадить бы ему порцию торпед, не дожидаясь никаких подкреплений!

— А погода, как известно, сочувственно относится к большевикам. — Хитро прищурившись, доктор Апанасенко подмигнул Лужкову. — Так что тут, товарищ торпедист, вам бы и проявить ваши таланты.

— Ничего нет смешного, доктор, — рванулся к нему Лужков. — Конечно, дело командования решать вопрос, но если бы мне дали возможность выйти в атаку…

Румяное лицо Снегирева обернулось в сторону спорщиков.

— Да, кстати, лейтенант Лужков может опереться на самого Энгельса. Ну-ка, что по этому поводу скажет лейтенант Лужков?

— По моим сведениям, Степан Степанович, Энгельс не высказывался о действии торпедного оружия, — отпарировал Лужков.

— Нет, высказывался, товарищ лейтенант! — голос Снегирева стал серьезным, он начал размеренно, будто читая: — соперничество между панцырем и пушкой доводит военный корабль до степени совершенства, на которой он сделается столь же неуязвимым, сколь не годным к употреблению… Это, повидимому, будет достигнуто усовершенствованием самодвижущихся торпед — последнего дара крупной промышленности морскому военному делу. Громаднейший броненосец побеждался бы тогда маленькой торпедой…

И после паузы добавил:

— В «Анти-Дюринге».

Вновь зашелестело в громкоговорителе, полилась широкая оркестровая музыка из «Ивана Сусанина».

— Ит’с аур грэт эпера![13] — торжественно сказал Бубекин Гарвею, внимательно слушавшему разговор. — Ит’с Глинка!

— Глинка — русская земля? — Гарвей отрывисто захохотал, вычерпывая суп из тарелки. — Между прочим, мистер Бубекин, мне кажется, что первый… эр… — как это сказать по-русски? — опус… больше подходит для пищеварения… И еще я хотел вас попросить: говорите со мной по-русски. Мне нужно… эр… тренироваться в языке, который так успешно изучаю на вашем корабле… Чем больше я буду знать ваш язык, тем дороже буду стоить.

— Дороже стоить? — вмешался Калугин. — Это, кажется, американское выражение, мистер Гарвей?

— Да, американское выражение. — Гарвей отдал вестовому пустую тарелку и стал разрезать жаркое. — Мы его взяли у Соединенных Штатов вместе с другими хорошими вещами, например с лимонным соком, который ежедневно выдается на наших кораблях вместо таких вот… — как это сказать по-русски? — витаминов… — небрежным щелчком он отбросил коготок чеснока от своей тарелки.

Калугин увидел, как старший офицер, наклонив голову к скатерти, старательно и монотонно водит ножом по тарелке. Видел, как напряглись челюсти Бубекина, как он старается удержать на лице прежнюю широкую улыбку. Почувствовал, как с другой стороны наклонился, словно для прыжка, старший лейтенант Снегирев.

— Да, мистер Гарвей, нам удается обходиться без американского лимонного сока, — с обычной своей веселостью сказал Снегирев. — Свое родное любим больше всего.

— А что такое родина, мистер Снегирев? — Пергаментные веки Гарвея были слегка прищурены, он благодушно откинулся на спинку кресла. — Есть хорошая русская пословица: «Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше»… Я канадец, подданный Британской империи… Но скажу откровенно в нашем дружеском кругу: после этой злосчастной войны думаю перебраться в Соединенные Штаты… Как это говорится по-русски? Да, переменю подданство. После этих безумных походов у меня будет маленький капитал. Я смогу открыть собственный оффис… Как это называется по-русски?

— Предприятие, что ли? — отрывисто бросил Бубекин. Не поднимая глаз, он продолжал водить ножом по тарелке.

— О да, предприятие! — сказал Гарвей. Мечтательное выражение появилось на его испитом, угловатом лице. Попрежнему прищурив глаза, он смотрел куда-то вдаль сквозь слоистые дымовые кольца. — Это будет мне наградой за риск. Мне кажется, мистер Бубекин, когда наступит мир, только в Соединенных Штатах можно будет вести приятную жизнь. К сожалению, в этой злосчастной войне Англия и Россия потеряли свое положение великих держав. Посмотрите на карту…

— Война еще не кончилась! — звонким, негодующим голосом сказал лейтенант Лужков.

— О да, война еще не кончилась, — благодушно подтвердил Гарвей. — Вы держитесь хорошо, вы мужественные, сильные люди. Я не жалею, что сделал ставку на вашу победу. Когда наши политики предсказывали, что вы не продержитесь и двух недель, я пересек океан, нанялся в Королевский флот и сам вызвался итти в советские воды. Оказывается, я не проиграл. Оказывается, я выиграю небольшое доходное предприятие в Нью-Йорке. Но если немцы стоят на Волге и на Кавказе, вряд ли вам удастся отбросить их за Вислу.

— Не только отбросим за Вислу, но пройдем всю Германию, поднимем советский флаг над Берлином! — сказал тихо, но очень твердо и отчетливо Снегирев, во время речи Гарвея неотрывно смотревший на него, слегка наклонившись вперед.

С тем же ленивым благодушием Гарвей перевел на него свои сумрачные глаза.

— О, вы фантазер и пропагандист! Пропагандист должен быть фантазером. Но я хотел бы знать: с какого времени большевики верят в чудеса?

— Мы не верим в чудеса, — так же тихо сказал Снегирев, — наш народ верит одному человеку, который приведет нас к полной победе над врагом. Мы Сталину верим.

Последние слова Снегирев произнес с огромным чувством, и горячий блеск его карих живых глаз как будто отразился в глазах всех сидевших за столом. Торжественно кивнул Лужков, не отрывая глаз от Гарвея. Штурман Исаев, откинувшись в кресле, тоже глядел на Гарвея. Инженер-капитан-лейтенант Тоидзе положил на край скатерти свой огромный кулак и дружески улыбнулся Снегиреву.

— Впрочем, будущее покажет, кто прав, — сказал Гарвей после маленькой паузы.

— Да, будущее покажет, — подтвердил Снегирев. Он поднялся на ноги. — Я, Фаддей Фомич, схожу на мостик, уговорю командира пообедать.

— Иди, Степан Степанович, — сказал старпом. — Штурман, вы бы пошли подсменили вахтенного офицера.

— Есть подсменить вахтенного офицера, — сказал, вставая, штурман.

— Прошу разрешения выйти из-за стола, — одновременно приподнимаясь, сказали Лужков и доктор.

Бубекин кивнул. Несколько других офицеров тоже вышли из кают-компании. Теперь за столом остались только Бубекин, Калугин и мистер Гарвей.

— Кажется… эр… вашему комиссару очень не понравились мои слова? — сказал, помолчав, англичанин.

— Не будем об этом говорить, — отрывисто сказал Бубекин. Он играл хлебным шариком, не глядя на Гарвея.

— Мне бы не хотелось, чтобы политика испортила наши дружеские отношения, — опять помолчав, начал Гарвей. Его хорошее настроение тоже, видимо, прошло, он покусывал тонкую губу, подтягивая бороду к зубам. — Наши офицеры не принимают политику так близко к сердцу. Политика — не дело военных…

— Не будем об этом говорить, мистер Гарвей, — снова повторил Бубекин.

Но Гарвей был задет за живое.

— Интолеренс… эр… нетерпимость ваших людей удивляет меня. Я спокойно выслушивал все, что говорилось здесь, даже самые детские, наивные вещи…

— Наивные вещи? — сдвинул брови Бубекин.

— О и́ес… Се́тенли…[14] — волнуясь, Гарвей все чаще прибегал к своему языку. — Зачем заниматься напрасной — как это сказать по-русски?.. — похвальбой… например, о встрече с немецкими кораблями…

Он замолчал. В кают-компанию вошел Гаврилов, поставил чистый прибор перед креслом командира, бесшумно вышел.

— Я не хотел говорить при матросе, но неудобно офицерам болтать о бессмысленных вещах… — снова заговорил канадец. — Немцы пошлют в рейд по меньшей мере тяжелый крейсер. Если самостоятельно завяжем с ним бой, попадем на обед акулам…

— Косаткам, мистер Гарвей, — поправил Бубекин.

— О да, косаткам по-русски. — Гарвей горячился все больше. — А в лучшем случае нам придется проводить наши последующие обеды в фашистской кают-компании, что мне лично крайне несимпатично, так как я не люблю немцев.

— А как это может произойти, мистер Гарвей? — с подчеркнутым любопытством спросил Бубекин.

— А вы не догадываетесь сами, мистер Бубекин? Если, на свое несчастье, мы сойдемся с немцами на дистанцию орудийного выстрела, нас подобьют сразу. Немцы — прекрасные артиллеристы, они доказали это еще в Ютландском бою против Гранд Флита. Но я надеюсь, что наш милый «Громовой» не пойдет сразу ко дну, мы успеем спустить шлюпки, а немцы все же не такие звери, чтобы не подобрать терпящих бедствие.

В кают-компанию быстро вошел командир, потирая замерзшие руки. Он сел на свое место. Гаврилов подал ему на тарелке большой, отливающий желтым жиром, окутанный паром мосол. Ларионов стал срезать с него ломтики мяса.

— Да, вы так рассчитали? — сказал Бубекин. При входе командира он встал, сел только тогда, когда командир опустился в кресло. — Вы плохо рассчитали, мистер Гарвей. Как старший офицер заверяю, что никогда, ни при каких обстоятельствах экипаж «Громового» не сдастся в плен! Если мы будем подбиты, уверен, что поступим так, как вел себя экипаж русского крейсера «Варяг» в бою с японцами, как вел себя наш североморский тральщик «Туман», когда встретился с тремя эсминцами немцев. Уверен, что наши офицеры и матросы вели бы стрельбу до последнего мгновенья и ушли бы под воду с развернутым флагом на гафеле «Громового».

Он замолчал. Были слышны только дробные удары волн в стенки кают-компании, скрип переборок, тиканье стенных часов. Гарвей встал, засовывая в карман кителя свой пестрый жестяной портсигар.

— Вот что будет, мистер Гарвей, если командир «Громового» решит дать самостоятельно бой немецким кораблям и нам не повезет в этом бою, — продолжал, глядя на него исподлобья, Бубекин. — А любого труса и паникера, если такой найдется на корабле, застрелю собственноручно на месте.

— Что ж, — сказал Гарвей. Его большая белая рука, сжавшая недокуренную сигарету, не дрожала. — Восхищаюсь фанатизмом русских моряков.

— Фанатизм совсем не то слово, — возмущенно вмещался Калугин. — Когда русские приняли на себя удар германских армий, спасли от полного порабощения Европу, вы не называли нас фанатиками, мистер Гарвей!

Гарвей бросил на него хмурый взгляд и вновь устремил глаза на Бубекина.

— Что же касается меня, старший лейтенант, уверяю вас, меня не придется расстреливать на месте. Я догадывался, куда иду, когда подписывал договор на службу в России…

— Он шутит, мистер Гарвей, — неожиданно сказал Ларионов. — Вы еще плохо знаете нашего старпома. Наш старпом большой шутник.

Бубекин сидел насупившись, снова катал хлебный шарик.

— К тому же, Фаддей Фомич, — продолжал капитан-лейтенант, — насколько я слышал теоретическую часть разговора, мистер Гарвей по-своему прав. Как правило, два эсминца не могут самостоятельно дать бой тяжелому крейсеру.

— Прошу разрешенья выйти из-за стола, — сказал канадец, в точности копируя интонации русских офицеров.

— Пожалуйста, мистер Гарвей! — любезно привстал Ларионов.

Гарвей вышел, держась очень прямо и напряженно.

Несколько времени командир молча ел суп.

— Ну, зачем связался с ним? — вяло произнес он. — Нехорошо получилось.

— За душу он меня взял, холодный гад, — сказал Бубекин, как бы извиняясь. — Вы всего, не слыхали, Владимир Михайлович. Он тут разговорился, что ставку делал на нас, будто в очко играл. Что на деньги с русских походов откроет какое-то предприятие в Нью-Йорке. Снегирева чуть не стошнило.

— Нехорошо, вроде хвастовства получилось, старпом, — сказал капитан-лейтенант Ларионов.

— Сам чувствую, что нехорошо, — покосившись на Калугина, пробормотал Бубекин.

— И разговоров таких не нужно допускать в кают-компании.

— Есть не допускать таких разговоров, — четко сказал Бубекин.

Он вышел из-за стола, подошел к никелированному кругу барометра, постучал ногтем по стеклу.

— Как барометр, Фаддей Фомич?

— Падает, Владимир Михайлович.

— Второе, Гаврилов! — крикнул Ларионов, вытирая губы салфеткой.

— Разрешите выйти из-за стола, — приподнялся Калугин.

— Прошу! — сказал задумчиво смотревший на него капитан-лейтенант.

Кают-компанию покачивало сильнее. Стараясь ступать как можно более твердо и широко, Калугин прошел в каюту Снегирева и, сбросив валенки, забрался на отведенную ему верхнюю койку.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В коридоре раздался дружный смех нескольких людей, задержавшихся у двери в каюту.

— Этот рассказ про фашистскую трусость я на переднем крае от разведчиков слышал, — донесся голос Снегирева. — При случае, за перекуркой, расскажите матросам… Ну, товарищи партбюро, повторяю: главная задача на сегодняшний день в дозоре — готовность к бою всех механизмов и наблюдение. Не только для сигнальщиков — для всего личного состава на верхней палубе. Пусть агитаторы напоминают почаще: кто в море первый увидел врага — наполовину уже победил. Свободны, товарищи. Мичман Куликов, зайдите ко мне.

Калугин лежал в полудремоте. Поскрипывали переборки, звякали кольца портьеры, отделяющей койку от письменного стола. Белый плафон мягко светил с потолка. Как всегда в походе, иллюминаторы над столом были туго задраены стальными крышками. Громко тикали стенные часы рядом с телефонным аппаратом.

Портьера слегка сдвинулась от качки. Из-за ее края было видно, как мичман Куликов присел на диванчик, напряженно глядя на Снегирева.

— Огорчил ты меня своим высказыванием, Василий Кузьмич, — сказал, помолчав, старший лейтенант. — Пойми как коммунист: при таких установках морально-политическое воспитание людей запустить недолго.

— Да что их агитировать, товарищ старший лейтенант! — упрямо сказал мичман. — И так все понимают. Зубами фашистов готовы загрызть.

— А дым почему допустили?

Мичман молчал.

— Вот тебе результат твоей, теории, Василий Кузьмич. Ишь, сказал: «Моя партийная работа — держать механизмы в полном порядке». Не только в этом твоя работа. Механизмы у вас в исправности?

— Так точно, в исправности, — вздохнул мичман.

— А дым все-таки допустили? Могли демаскировать корабль? Пойми ты, Василий Кузьмич, повседневно, ежечасно с людьми нужно работать, тогда и из механизмов выжмешь все, что потребует командир.

Снегирев помолчал снова.

— Ты вот что: поговори с партийцами своей смены, да и составьте статейку о важности обеспечения бездымного хода котельными машинистами корабля. Поубедительнее составьте, с душой. Кстати, будет тебе чем газету заполнить.

— Насчет газеты, товарищ старший лейтенант… — умоляюще начал мичман.

— Это обсуждать не будем, — мягко, но непреклонно перебил Снегирев. — Партийное заданье. Точка.

Наступило молчание. Тикали часы, в умывальнике хлюпала вода. Умывальник то издавал низкий, сосущий звук, то громко фыркал, выбрасывая пенный фонтанчик.

— Разрешите итти, — снова вздохнув, сказал Куликов.

— Идите, товарищ мичман.

Куликов вышел из каюты. Снегирев сел за стол и задумчиво чертил карандашом по листку бумаги. На его румяном, налитом здоровьем, всегда улыбающемся лице было сейчас какое-то новое, сурово-сосредоточенное выражение.

Калугин закрыл глаза. Поспать еще полчасика, а потом опять на палубу, на боевые посты. Вопреки бодрому заявлению лейтенанту Лужкову, не спал всю прошлую ночь, бродя по кораблю, делая все новые записи в блокноте. «Кстати, не буду мешать Снегиреву, — дремотно думал Калугин. — Пусть считает, что я сплю, пусть чувствует себя совершенно свободно. Здесь, в корабельной обстановке, человек редко бывает наедине с собой… А потом не забыть узнать, что это за разговор о газете…»

Снегирев встал, прошелся по каюте. Щелкнул держатель телефонной трубки.

— Вахтенный? Говорит старший лейтенант Снегирев. Пришлите ко мне минера Афонина. Он недавно сменился с вахты. Да, ко мне в каюту.

Тяжелая трубка со стуком вошла в зажим.

Калугин пробовал заснуть. Но сон уже прошел, качало сильнее, тело то прижималось к упругой поверхности койки, то становилось почти невесомым. Он открыл глаза.

Опять сквозь просвет между бортовой стенкой и краем портьеры он видел задумчивое, круглощекое лицо заместителя командира по политической части, склонившегося над бу