/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Черная Книга Арды

Исповедь Cтража

Наталья Некрасова

Многие знают и любят книгу Дж. Р. Р. Толкиена «Властелин Колец». Но немногие знают, что профессор Толкиен собирался написать еще одну книгу — о возвращении Тени. Для Галдора, героя книги, Тень — не пустой звук, не туманный символ. И попавший в его руки древний фолиант, именуемый «Черной Книгой», становится для него знаком и поворотом в судьбе.

ru ru Roland roland@aldebaran.ru FB Tools 2006-03-20 http://www.fenzin.org 08241472-8B10-4D5A-BD4F-604E15425125 1.0 Исповедь Стража Эксмо-Пресс Москва 2000 5-04-004203-5

Наталья Некрасова

Исповедь Cтража

ПРЕДИСЛОВИЕ

Число и день не указаны.

Написано на маленьком листке пергамента

Я не верю в правду победителей. Я не верю в правду побежденных. И те и другие равно лгут. И тем и другим свойственно преувеличивать свои добродетели и отказывать в них своим врагам, даже если они и стремятся описывать все по возможности бесстрастно и справедливо.

Я не верю в то, что древние обиды, причина которых уже забылась, могут заставлять людей браться за меч сейчас.

Я не верю в то, что человека можно назвать врагом лишь потому, что он поклоняется не тому же, что и ты.

Я верю в просто истину. Я ищу ее. Наверное, я никогда ее не найду, но в этом смысл моей жизни — если не искать истину, то зачем жить? Каждый ищет в жизни свою истину, кто совсем маленькую, кто великую. Я тоже ищу — свою. Не знаю — может, другим дано будет ее отыскать, но я надеюсь хотя бы приблизиться к ней. Потом придут другие.

Я верю в то, что человек должен быть судим не по тому, путем какого божества он следует, а по деяниям его. Твори добро во имя своего бога — в это я верю.

В какого бога верю я? Это дело мое и Единого. Перед Ним я и буду отвечать, когда придет мой час.

Зачем я взялся писать этот дневник? Наверное, потому, что я таков, каков я есть. Так случилось, что мне выпало жить в то время, когда древняя Тень снова восстает из небытия. Я не могу сказать, то же это самое зло или иное, но это — Зло, и я не намерен уступать ему. Я не один. Пусть те, кто стоит вместе со мной, верят в иных богов — насколько я понимаю, все мы верим в то, что должны творить добро во имя того, во что верим. А верим мы, в сущности, в одно и то же.

Я верю в правду.

Я верю в людей.

Я верю в честь.

Я верю в отвагу.

Я верю в дружбу.

Пусть те, кто не верит в это, посмеются надо мной — мне наплевать. Если эти насмешники, отрекаясь от всего этого, сумеют сохранить свои души от Тени, то пусть им повезет.

Я пишу это, чтобы оградить других от сладкого соблазна слепо идти за другими, за теми, кто скажет — «только я знаю, как надо, идите за мной». Я хочу, чтобы и другие искали свою истину, а не слепо следовали чужим словам. Я хочу, чтобы люди шли не путем, некогда кем-то указанным, а своим собственным.

Читайте книги между строк — но не забывайте и о строках! Ищите смысл слов за словами. Слушайте речи — но смотрите на деяния.

А я ухожу своей дорогой. Я, Галдор, сын Дуйлина, Страж.

ЧАСТЬ I

ГЛАВА 1

Год 279 от Падения Черной Башни, он же от начала правления государя Элессара Тэльконтара, месяц хитуи, день 18-й

Утром меня неожиданно изволил посетить господин Линхир. Точнее, поздним утром. Еще точнее, почти в полдень. Сие было немного неожиданно. Неожиданно не то, что в полдень, а что сам господин Линхир снизошел до того, чтобы удостоить меня своим посещением, а не вызвал к себе, что весьма обычно в случае начальника и подчиненного. Однако подчиненному не пристало задаваться вопросом, почему начальник ведет себя так или иначе. Подчиненный должен подчиняться — меня отучили удивляться странностям в поведении начальства за пятнадцать лет службы, и сначала на южной границе, потом здесь, потому я встал было из-за стола, чтобы поклониться, но он махнул рукой и тяжело опустился в скрипучее старое кресло напротив меня. Я мимоходом подумал — забавно, обычно так принято у нас располагать, так скажем, наших подопечных. То есть — их лицом к свету, а допросчик сидит к свету спиной. Сам я допросчиком ни разу не был — не мое это дело, хотя присутствовать приходилось. Но господин Линхир, как ни сядь, всегда будет главным.

Бывают такие люди, от которых прямо-таки веет значительностью, и собеседник невольно трепещет. Правда, я-то уже давно отвык трепетать, но его есть за что уважать. Когда я еще носил дурацки-изысканное поэтическое имя Менельрандир и баловался стишками на званых вечерах в доме госпожи Айлинель, он уже был известен — точнее, известен только тому, кто должен знать. Когда я усердно постигал науки на пятом году обучения в Аннуминасском университете, он без лишнего шума и быстро, одним ударом уничтожил всю верхушку умбарских заговорщиков, вознамерившихся было снова отделиться от Королевства. Никто ничего и не заметил. Кроме тех, кому положено замечать и знать.

Меня он забрал из подчинения Элмира Воронвэ, Стража Рубежа, — думаю, не без совета моего командира. Правда, почему господин Линхир выбрал именно меня — остается загадкой. Я не спрашивал, а он обычно не поясняет своих действий, если не считает это нужным. Меня это не очень обрадовало. Я уже подумывал о спокойной жизни в нашем родовом имении, о женитьбе, о библиотеке, о своих старых замыслах написать исследование по истории Северного Королевства от Второй Эпохи до нынешних времен… Но меня взяли за шкирку и напомнили о долге каждого истинного потомка Нуменора. Я вздохнул и пошел служить.

После границы моя новая служба показалась мне странной. Хотя для меня — лучше службы и не надо. Я должен был читать книги и документы и составлять отчеты. Обычно мне давали задание, а я работал с донесениями и делал выводы. Иногда давал советы. Не знаю, насколько эти советы были весомы, но это уже не мое дело. Раз не было нареканий — значит, все в порядке. Но все это не сразу. Поначалу мне долго пришлось привыкать к новому месту, к сослуживцам, к новому начальству… Великие Валар, как же я тогда не любил господина Линхира! Прошение об отставке подавал раз шесть — но каждый раз он садился напротив меня, начинал говорить вроде бы ни о чем, тихо и неторопливо, — и я, к своему удивлению, вдруг осознавал, что именно здесь мое место и что без меня Королевству ну просто никак…

Сослуживцы поначалу тоже относились ко мне, мягко говоря, настороженно. Я был для них чистоплюем. Конечно же, это им приходилось возиться в лучшем случае с контрабандистами и вражескими подсылами, а то и совсем с отребьем. А я сидел в своем кабинете, аки книжный червь, в окружении ветхих и не совсем ветхих пергаментов, занимался невесть чем, однако и жалованье получал, и был в милости у господина Линхира. Мало того — я был из знати. Пусть не самого высокого ранга, но по матери я в родстве с князьями Итилиэнскими, и отец мой из древнего арнорского рода. Да и не в тюремном замке я тружусь, как все они, а несколько на отшибе, в нарочно построенном доме. Тут богатейший архив нашей службы, а кроме того, сюда доставляют из Королевской библиотеки любой нужный документ или книгу. Словом, я был несколько наособицу. Так что было мне нелегко. Однако военная служба научила меня уживаться, почитай, с кем угодно, кроме полных подонков. Да и я давно отвык задирать нос. Прижился и здесь. Мало-помалу к моему присутствию привыкли, а когда мне довелось разобраться с одной тайнописью, меня зауважали. Окончательно же я стал своим, когда по одним лишь донесениям, картам и разговорам вычислил контрабандную тропу, которую давно и безуспешно искали пограничники.

Надо сказать, я старался не вникать в то, чем занимаются другие. Но в случае чего мне было у кого выяснить важные для меня подробности.

Последнее поручение было по так называемому Мордорскому делу. Собственно, касалось оно отмечаемого в последнее время увлечения всем потусторонним. Как я понимаю, человеку всегда было любопытно узнать — а что там, за пределом обыденного? И есть ли там что? Книжной мудрости всегда недостаточно. И ничто так не манит, как соблазн узреть неведомое. Страшно — и притягательно. В последние годы много подобного пришло из Харада. То есть из восточных княжеств Ханатты, из Кханда и прочих. А там вопрошение духов, поклонение мертвым предкам процветает — насколько это нам известно, я не утверждаю. Впрочем, и у нас такого хватало всегда — вспомнить только, как гондорские государи в свое время искали способ продлить жизнь. Но никогда это поветрие не расползалось так, как сейчас… Заниматься вызыванием духов, устраивать различные обряды стало чуть ли не признаком истинно изысканного поведения среди нашей знати. Конечно, это все дурь от пресыщенности жизнью, но любая дурь, особенно вошедшая в моду, может как заглохнуть, так и вылиться в нечто куда менее безобидное. Особенно после того вопиющего случая, когда стареющая дама из очень знатной семьи принесла в жертву Морготу черного петуха на развалинах Барад-Дура, дабы тот вернул ей молодость и чуть ли не девство. Старуху взяли под опеку и посадили под замок ввиду явного сумасшествия оной. Скажете — выжила из ума на старости лет. Я тоже так сказал бы. Но господин Линхир просто так никогда не обеспокоится. А я уже привык доверять его чутью. Да и мне было неуютно — сначала петуха зарежут, потом припомнят недоброй памяти времена Ар-Фаразона и начнут убивать людей. К тому времени я тоже научился… чуять. И только усмехался, когда нас называли «охотничьими псами». Пес — зверь благородный и хозяину верен. А мой хозяин — Королевство.

Ну что же, вашему покорному слуге и было поручено заняться этим. В моем распоряжении достаточно донесений, книг и хроник. Вплоть до пресловутой «Книги обрядов хвалы Черному». Любопытнейше творение. Не дурак писал. Ну да это так, к слову.

После не слишком долгой работы мне удалось обнаружить, что существуют как бы два ответвления. Одно я бы назвал «поверхностным». То есть существует немало людей, которые ищут в поклонении Тьме развлечений, острых ощущений — от пустоты жизни, от пресыщенности и вседозволенности. А вот другие… Я назову их «истинными». Их немного. Это искренне верующие в возвращение Моргота люди, считающие его не Врагом Мира, а оболганным Творцом, призванным привнести в мир Великую Справедливость. Или что-то вроде этого. Это люди в жизни очень честные, искренние, подчас наивные, стремящиеся любыми способами вернуть своему богу доброе имя, ждущие его пришествия и готовящиеся к его встрече. Самое любопытное, что, по нашим данным, «истинные» горячо восставали против того, что вытворяют наши знатные бездельники, а уж убиение ни в чем не повинного петуха в Мордоре было воспринято как святотатство. Естественно, не само убиение петуха, а именно то, что оного прирезали во славу их божества, да еще и в Мордоре, осквернив таковым деянием священные камни. Любопытные люди. Не простые. Тихие. Обрядов не вершат, жертв не приносят, у новообращенных подписи кровью не требуют… Их даже не назвать сектой — скорее нечто вроде круга… Существует у них некий канон или что-то вроде него, который называется просто Книга. Любопытно было бы заглянуть в эту самую Книгу… Любопытно было бы побеседовать с кем-нибудь из «истинных». Честное слово, я бы предпочел иметь дело с искренне верующими людьми, чем с высокородными сопляками, которым от безделья жизнь надоела так, что не могут уже и придумать, как поизощреннее ее себе испортить. Насколько связаны две эти ветви темной веры? И кто или что за ними стоит? Это все мне предстояло выяснить. Но господин Линхир, как всегда, меня хоть в чем-то да опередил…

В тот памятный день он, как всегда, грузно сел на стул напротив меня — тот жалобно заскрипел — и так же грузно грохнул о стол здоровенный, донельзя потрепанный фолиант, обтянутый черной кожей.

— Вот, — пропыхтел он, — почитай. Это, понимаешь ли, у них святая книга, что ли. Или вроде. Оттуда поймешь. Доверяю твоему уму, мне некогда. Да и университетов ваших Аннуминасских я не кончал. — Он прищурился. — Человек я простой, грубый солдат. Беру здравым смыслом. А ты у нас умный, языки знаешь.

Ну-ну, подумал я. Уж кто бы говорил. Такой ум бы каждому ученому. Пусть голова у него не так наполнена, как у нашего образованнейшего декана, зато в ней только нужные вещи. А уж устроена она на зависть.

— Ну вот. А кроме сего фолианта, предоставляю в твое распоряжение носителя и хранителя оного, которого мои ребята взяли не далее как сегодня ночью. Человек на редкость любопытный. Сам увидишь. Ладно, у меня дела.

Он ушел, а я, как пьяница к хмельному наутро после попойки, кинулся к фолианту. Поначалу я только рассматривал книгу — листал, выхватывал какие-то куски текстов, постепенно понимая, что мне в руки попало бесценнейшее сокровище. Это было собрание летописей, повестей, преданий. У меня аж руки затряслись от волнения. Некоторые были написаны на непонятном мне языке, хотя руны были знакомыми, другие письмена я вообще не понимал или даже впервые видел. Рисунки, какие-то записи, что-то вроде глоссариев, какие-то карты — вроде и знакомые, и непонятные. Что-то на пергаменте, но кое-какие тексты на незнакомом мне материале, похожем на ткань, белом, шелковистом и прочном. Словом, беспорядочное с первого взгляда собрание. Этакая богатейшая свалка, лакомый кусочек для любителя древностей. Позже мне доставили незаконченный список с Книги — поначалу там шел краткий перечень документов с их кратким же изложением, упорядоченное переложение части фолианта, озаглавленное «Истина о Творении и войнах Времени Скорби», с многочисленными вставками, содержащими толкование различных темных мест в тексте. Сделано было это совсем недавно и, может, даже тем самым арестантом, который дожидался знакомства со мной, сидя в сухой и достаточно теплой комнате ныне, увы, не пустующего тюремного замка. Короче, на второй день моего знакомства с фолиантом я решил познакомиться и с этим человеком. Мне не было дела, за что, собственно, он оказался у нас. Вряд ли его схватили из-за Книги — это не преступление. Вряд ли господин Линхир нарочно изобрел причину для того, чтобы схватить его. Скорее всего он все же в чем-то замешан. Но это уже не мое дело.

В нем не было ничего особенного. Лет сорока, среднего роста, не слишком запоминающаяся внешность. Так, человек как человек. На левой скуле багровая ссадина, глаз заплыл. Видимо, сопротивлялся… Ну вот и одна из причин, почему он здесь. Наверное, съездил кому-нибудь из стражей — ну и тот в долгу не остался.

Я предложил ему сесть. Он сел. Не слишком быстро, без угодливости. Хорошо. Не испуган, но и не изображает из себя героя. Значит, можно будет поговорить. Я долго смотрел на него — он моего лица рассмотреть не мог, я сидел спиной к свету. Смотрел он на меня хмуро и явно был готов к бою. Но я молчал. Затянувшееся молчание он перенес не слишком хорошо, забеспокоился. Впрочем, кому приятно, когда на него пристально смотрят. А я просто не знал, с чего начать. Допросы я видел, расспросные листы писал, иногда вставлял вопрос-другой по ходу дела, но сам никогда никого не допрашивал.

— Мое имя Галдор. Ваше? — деловым тоном осведомился я.

— Борондир, — буркнул он. — Называйте меня так. Разве вам не все равно?

Я немного помолчал. Значит, не хочет называть имени. Ну зря. Я же не спрашивал прозвания его рода и откуда он. А имя — обычное гондорское имя — вряд ли многое скажет. Неожиданно заговорил он сам.

— Я понимаю, что вы пригласили меня сюда не для дружеской беседы, а чтобы кое о чем у меня узнать. Должен заранее вас предупредить, что есть вопросы, на которые я отвечать не стану. Ни при каких условиях. — Голос его слегка дрогнул.

— Они касаются определенных людей?

— Вы верно поняли.

— Хорошо, — ответил я. Похоже, его это удивило. — Я не собираюсь вас расспрашивать о людях. О ныне живущих людях. У меня есть кое-какие вопросы, касающиеся этой книги — я показал на раскрытый фолиант, лежавший на столе, от которого он просто не мог оторвать глаз. По его лицу я понял, что он очень страдает оттого, что Книга может пропасть или быть уничтоженной. — У меня есть вопросы касательно того, что написано в этой книге. Я не отвечу на ваш невысказанный вопрос — зачем, вы сами понимаете, что здесь вопросы задаю я. Привыкните к мысли, что достаточно долгое время мы с вами — только мы с вами — будем много общаться и рассуждать. Представьте себе, что мы — два философа. Надеюсь, такое времяпровождение вас устроит?

— Долго ли оно будет продолжаться? — Он испытующе глянул на меня.

— Достаточно долго, — сухо ответил я. Мне не хотелось бы давать ему надежду. Этот человек, по-моему, не был достоин обмана. Я за время службы научился более-менее разбираться в людях.

— А потом? — все так же резко спросил он.

— Не мне решать, что будет с вами. Но мое слово все же будет кое-что значить. Так что вам прямая выгода быть откровенным со мной. Прошу понять — я не знаю, по какой причине вы оказались здесь. Это не мое дело. Мое дело — работа с документами. — Он смотрел на меня все более удивленно. — Ко мне попала вот эта книга, и мне доверено ее изучить.

— Зачем?

— Я не задаюсь подобными вопросами, когда получаю приказ. И не стал бы отвечать на ваш вопрос, даже если бы знал ответ. Но я уже успел заглянуть в нее, и, признаюсь, меня одолело чрезвычайное любопытство. И я говорю с вами не только потому, что мне приказали, а еще и просто как обычный человек.

Он смотрел на меня прищурившись — не то из-за солнца, не то пытался разглядеть меня получше.

— Хорошо, — спокойно, даже почти легко после некоторого молчания сказал он. — Пока я буду видеть, что из-за моих ответов никому ничто не грозит, я буду говорить. Собственно, это мое призвание — говорить. — Он вдруг улыбнулся. У него была на редкость хорошая улыбка — добрая, обезоруживающая. Мне даже стало как-то неуютно оттого, что я допрашиваю его. — Так что я, пожалуй, буду с вами разговаривать. Силой заставлять не придется.

— Помилуйте, откуда такие ужасные подозрения? Мы не в Хараде. Разве вас плохо содержат?

— О нет, вполне хорошо.

— Ну, так чего ж вы выдумываете себе всякие ужасы? — Я помолчал, перелистывая страницы. Потом резко спросил: — Ханаттанна айта ?

— Йи, ганадаринна аме, — удивленно посмотрел на меня он. Говорил он правильно, произношение было как у человека, который знает язык хорошо, но говорит на нем крайне редко. Как я, например.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Сейчас вас проводят в вашу камеру. А завтра мы начнем наши почти дружеские беседы.

Завтра началось для него несколько раньше, чем принято у обычных людей. То есть задолго до рассвета. А для меня — для меня день вообще не кончался, так что я даже и не заметил, когда началось это самое завтра. Что поделаешь, служба такая.

Честно говоря, меня уже не задевали намеки насчет того, как мы добываем сведения у взятых под стражу. Странно, как люди любят смаковать кровавые подробности и описания жестокостей и страданий. Какая-то болезненная ненасытность. Господин Линхир говорит, что все это от мирной и спокойной жизни. Не знаю, прав ли он, но ленивое спокойствие и благополучие иногда бывают рассадником самых страшных болезней, от которых погибло не одно государство. Недавно некий умник вполне серьезно выспрашивал меня, действительно ли пережила гибель Нуменора такая ценная книга, как «Описание различных способов допроса», написанная, как говорят, чуть ли не самим государем Ар-Фаразоном, через Умбар попавшая в Средиземье и таким путем сохранившаяся. Что тут скажешь? Господин Линхир, наверное, сказал бы, что сам бы с удовольствием прочитал таковую книгу и с не меньшим удовольствием воспользовался бы парой советов из оной, дабы лишь только доставить удовольствие вопрошающему. Бездельников поразвелось — девать некуда. Если бы всех их на границу, служить, сколько бы средств государству сохранить удалось… Впрочем, судя по всему, скоро нас ожидают великие перемены. Ходят слухи, что государь согласился принять харадское посольство. Правда, насколько это верно и когда все это будет, я не знаю. Кое-кто в нашей Тайной Страже наверняка знает, я даже догадываюсь, кто именно, но вряд ли этот человек будет откровенничать со мной.

Ну да ладно. Это все мысли не в строку. В тот день, покончив с другими, более простыми и срочными делами, я остался в своем кабинете, запасся свечами и занялся смакованием этого любопытнейшего свода документов. Любопытно было посмотреть, чем разнится то, чему учили меня с младых ногтей, с тем, во что верил этот человек. И не только он. И почему.

Поначалу я сумел только разобраться в порядке расположения документов. Некоторые, насколько я понял, были созданы еще в Первую Эпоху или, по крайней мере, в самом начале Второй. Интересен материал, на котором сделаны записи. Похоже, что это чем-то пропитанная ткань, я даже не знаю, из чего она была сделана. Возможно, из волокон какого-то растения, которое нам неизвестно. Может, его даже и нет теперь в Средиземье. Конечно — сколько с тех пор было потрясений. Теперь нет уже тех деревьев, и трав, и цветов, которые некогда произрастали в Нуменоре. Возможно, и этого растения уже не существует. Надо бы поспрашивать знающих людей. Это получше пергамента. Я буду называть это тканью. Судя по тому, как расположены были записи, прежде эту ткань не резали на страницы, а свертывали в свитки, наматывая на палочки. Такой обычай, насколько я знаю, распространен в некоторых землях Харада. Ткань бывшего свитка сложили в несколько раз и прикрепили к чистому листу плотного пергамента. Любопытно. Дальше я заметил листы из этого же материала, исписанные уже обычным образом.

Письменность была мне незнакома. Чем-то похожа на тэнгвар, но иная. Конечно, я и прочесть ничего не мог. Пришлось заглянуть в незаконченный список Книги, где уже вполне современным четким почерком на хорошем гондорском пергаменте были приведены перечень и описание документов, а также краткое содержание. Как я понял, это было изложение версии Творения. Ох, как же мне хотелось все прочесть! Может, именно там я найду корни этой странной, упорной веры…

Я встал и подошел к одной из полок. Я давно уже бился над этим вопросом — почему, откуда и зачем. Здесь у меня был полный свод всех документов по этому вопросу. Впрочем, разве такое назовешь полным сводом?.. От Нуменора остались жалкие крохи. Но что подобные верования существовали еще в Нуменоре — и задолго до пресловутых государей-отступников, — я знал. А уж в Средиземье такого было еще больше. Разве что Север был свободен от этой червоточины. Вот забавно — на холоде вообще все меньше гниет. Впрочем, не стану торопиться с выводами. Мое дело — разобраться. Вера — одно, люди — другое.

Темновато стало. Я закрыл окно еще и ставнями. Вряд ли спасет. Ночью довольно холодно — все же горы. Зажгу свечи, кликну стражника, потребую жаровню. И прикажу вызвать моего подопечного. Если он уж изложил содержание, то и язык разбирает. Пусть пока прочтет мне. Заодно и поучит этому странному языку. Я к языкам способный, схватываю легко.

А что ночью — так, по всем каноническим слухам, задержанных нам полагается допрашивать именно по ночам. И если мой подопечный сочтет себя жертвой произвола власть предержащих, то он не слишком ошибется. Наверное, это было не слишком хорошо с моей стороны, но мне не терпелось начать работу. И пока я не овладею основами этого нового наречия, я, увы, не смогу оставить Борондира — или как его зовут на самом деле — в покое. Если, конечно, в его положении можно вообще оставаться в покое.

Я встал, открыл дверь и крикнул в коридор, подзывая стражника.

Ждать мне пришлось недолго. Мой подопечный, который так и не пожелал назваться по имени, что, впрочем, для меня было неважно, пришел заспанный и встревоженный. Однако быстро успокоился. Я придвинул к нему книгу.

— Читайте и переводите. Кстати, не будете ли так любезны преподать мне основы данного наречия? Как оно называется? Где в ходу? Кто это писал? Откуда происхождением сей документ? Что это за материал?

— Столько вопросов сразу, — усмехнулся он, протирая глаза. — Я отвечу вам. Охотно. На такие вопросы я охотно отвечу. Только дайте мне, пожалуйста, попить, а то говорить мне, видно, много сегодня придется.

Я подал ему вина. Придвинул блюдо с холодным мясом и хлебом. Он немного отпил, очень аккуратно поставил оловянный стакан, отодвинул блюдо и придвинул к себе фолиант. Бережно разгладил страницы. И начал читать.

Звучание чужого наречия было странно-чарующим. Красивый, звучный язык. Да и голос у Борондира был очень приятный. Такой голос легко слушать.

Он прочел несколько строк, помолчал. И начал переводить.

Я хотел спросить — почему вы сразу не переводите, зачем читаете сначала на этом — кстати, как он называется — языке? Но потом — потом я просто слушал.

АЛЛО ЭРТ-ЛЛИЭН — РОЖДЕННЫЙ ПЕСНЕЙ

…Никто не знал, не знает и вряд ли когда-нибудь узнает, откуда пришел он, кто он и почему возжелал создать мир, покорный его воле, отгороженный от иных миров, что светились в черных глубинах Эа среди бесчисленных звезд.

И имя ему было — Эру.

Таков был Замысел: Мир будет новым, непохожим на другие. И будет этот мир правильным и неизменным, ибо так хочет Эру, ибо это нравится ему. И будет в мире все так, как он сказал, и все, что будет в мире, будет возносить хвалу Единому.

Тогда создал он в Эа замкнутую сферу, и была в ней Пустота, что должна была стать преградой, отделяющей мир от Эа. Но силу для творения пришлось черпать извне, и изначально в сферу не-Эа проникло ее бытие. Ибо если есть в Сущем замкнутое не-Сущее, то это не-Сущее обретает сущность хотя бы потому, что существует внутри Сущего…

— О! — встрял я. — Славное построение. Помню, мы как-то веселились — можно ли ничего не делать, если само «ничего не делать» есть ответ на вопрос «что делать». Стало быть, ничегонеделанье тоже есть дело. Вот и здесь вроде этого что-то. Школяры развлекались. А уж для них ничего не делать — самое любимое дело.

Он мрачно посмотрел на меня — прямо как школьный учитель на непоседливого ученика, и я замолк. Я не хотел его обижать, просто на ум пришло. Ну проснулся во мне школяр, так что же делать, извините. Я снова стал слушать, тем более что было весьма любопытно.

…И вошел Эру в не-Эа, и были там чертоги его, где не было Тьмы, но не было и Света, ибо не было там ничего. «Здесь, — сказал он, — создам Я новый мир». Но чтобы мир этот был иным, самому Творцу нужно было стать новым, не ведающим ни о других мирах, ни об Эа. А этого он не мог. Он мог лишь заставить себя ослепнуть, забыть о том, что лежит за пределами его чертогов. И сказал он: «Да станет этот мир слепым, да не увидит вовек Тьмы Эа. И будет мир этот знать лишь то, что Я — Творец и Господин его. Да будет так».

Изначальная Тьма покоила в себе миры Эа, и чертоги Эру были — замкнутое Ничто среди бесчисленных звезд. Тьма лежала вокруг — великая, всепорождающая, полная безграничной силы. Она словно смеялась над тем, кто пытался не видеть ее, хотя сам был рожден ею. И тогда сказал Эру: «Да будет в чертогах Моих не-Тьма!» И не стало Тьмы в чертогах его, но был это и не Свет, ибо Свет рождается лишь во Тьме. И все силы Эру ушли на творение Пустоты и не-Тьмы, он растратил их в борьбе с Эа и Тьмой, с памятью своей и со зрением своим. Тогда вновь вынужден был он взять силы из Эа, и снова Бытие проникло в Пустоту. Из Эа и Тьмы силой разума своего и воли своей создал Эру первого из тех, кого нарек он Айнур. Но, взглянув на него, ужаснулся Эру, ибо увидел в нем воплощение всего, о чем хотел забыть, чего не желал видеть. Не был первый из Айнур ни частью разума, ни частью замыслов Эру.

Тогда взял Эру Свет и смешал его с Тьмой, ибо Свет не только гонит Тьму, но и поглощает другие огни. И так создал он остальных Айнур, и в каждом из них была часть Тьмы и часть силы Эа. Все они могли видеть и знать Тьму, но не-Свет Эру слепил им глаза, и воля их была покорна воле создавшего их. И чтобы подчинить себе первого из Айнур, старшего сына свое-то, Эру отнял у него имя и нарек его — Алкар…

Я слушал. Пока это была вполне себе тяжеловесная хроника вроде тех, что я знал с юных лет. Правда, звучало это по-другому, я наизусть помню: «Был Эру, Единый, которого в Арде называют Илуватаром, Отцом Всего Сущего; и первыми создал он Айнур, Божественных, что были порождением мысли его, и были они с ним прежде, чем было создано что-либо иное. И говорил он с ними, и давал им канву Песни, и пели они перед ним, и радовался он. Но долго пели они поодиночке, или немногие — вместе, в то время как прочие внимали, ибо каждый из них постиг лишь ту часть разума Илуватара, которой был рожден, и медленно росло в них понимание собратьев своих. И все же чем больше слушали они, тем больше постигали, и увеличивалось согласие в музыке их…» Но вот как это можно — создать существо силой своей воли и оно вдруг не часть твоего разума и замысла — я не понял. Уж что-то наверняка останется… И что еще за миры, кроме Эа? Эа ведь и есть все сущее, и нет иного. Насколько я понимаю.

И как можно отнять имя у того, кто еще не имеет имени? Или оно было? Тут не говорится.

Но я продолжал пока молча слушать. Однако далее пошло совсем по-другому. Это была уже не хроника. Я даже затрудняюсь определить — что. Больше всего похоже на… ну, как бы сказать… на запись видения или сна. Или из чьего-то дневника.

…Имя — не просто сплетение звуков. Это — ты, твое «я». А он, непохожий на других, лишен даже этого. Алкар, Лучезарный. Имя — часть его силы, его сути — отняли. Дали — другое. Кто сделал это? Зачем? Алкар. Алкар. Чужое, холодное. Мертвое.

Айнур должно ощущать имя частью себя, своим я-есть. Он повторяет их имена, и лица Айнур на миг становятся определенными. Это радость — слышать, как тебя окликают музыкальной фразой, ставшей выражением твоей сути. Глубокий пурпурно-фиолетовый аккорд: Намо. Серебряная струна, горьковатый жемчужный свет: Ниенна. Прохладно мерцающее серебристо-зеленое эхо: Ирмо. Медный и золотой приглушенный звон: Ауле.

Эти — ближе всех, чем-то похожие — и иные. А его имя лишено цвета и живого звука. Алкар. Ал-кар. Мертвый сверкающий камень. Невыносимая мука — слышать, но иного имени помнить не дано. Чужой. Иной. Почему? Кто ответит?

В песне Айнур звучит отголосок иной музыки, но откуда он знает ее? Он спрашивал. Ответа нет. Может, это — его дар, особый, отличающий его от других? Нет. Почему? Другие видят прекрасный лик Эру, он не различает черт лица в изменчивом сиянии. Почему? Или он слеп? Он. Кто — он? Алкар. Стук падающих на стекло драгоценных камней. Алкар, Блистательный. Алкар, Лучезарный. Алкар, Лишенный Имени.

А там, за пределами обители Единого, — Пустота и вечный мрак. Так он сказал, всеведущий единый Творец. И в душе Айну — Пустота. Не лучше ли уйти туда, в Ничто, составляющее его суть, чтобы не видеть светлых и радостных лиц Айнур, чтобы не слышать этого имени — Алкар… Чужой. Иной. Он не знает радости — первым даром бытия для него стало одиночество и отчужденность. Лучше — не-быть, вернуться в Ничто, навсегда покинуть чертоги Эру…

Темнота обрушилась на него мягким оглушающим беззвучием. Значит, это и есть — Ничто? Но почему так тяжело сделать шаг вперед — словно огромная ладонь упирается в грудь, отталкивает?.. Если он — часть Ничто, почему же и пустота не принимает его? Неужели — снова чужой?..

Тогда он рванулся с силой отчаянья вперед сквозь упругую стену — и внезапно увидел.

«Разве здесь, во мраке, можно видеть? — растерянно успел подумать он. — И звуков нет в пустоте — почему я слышу? Что это?.. Музыка… слово… имя… Имя?!»

Мелькор.

«Мое имя. Я. Это — я. Я помню. Мелькор. Я. Это — мое я-есть. Бытие. Жизнь. Ясное пламя. Полет. Радость. Это — я…»

И все-таки даже это показалось незначительным перед способностью видеть. Он не знал, что это, но слова рвались с его губ, и тогда он сказал: Ахэ, Тьма.

А ясные искры во тьме — что это? Аэ, Свет… Гэле, Звезда… Свет — только во Тьме… откуда я знаю это?.. Я знал всегда… Он протянул руки к звездам и — услышал. Это — звезды поют? Он знал эту музыку, он слышал ее отголоски в мелодиях Айнур… Да, так… Он понял это и рассмеялся — тихо, словно боясь, что музыка умолкнет. Но она звучала все яснее и увереннее, и его «я» было частью Музыки. Он стал песнью миров, он летел во Тьме среди бесчисленных звезд, называя их по именам — и они откликались ему… Тогда он сказал: «Это Эа, Вселенная… Но ведь он говорил — Пустота, Ничто… Неужели он не знает об этом? Не видел? Он, всевидящий Эру?..»

Эру. Эрэ. Пламя.

«Это его имя?.. Да… но почему же — Единый? Кто сказал это? Или он тоже — Лишенный Имени? И почему я смог вспомнить свое имя только теперь? Неужели Эру — Эрэ сделал так? Зачем? Почему — со мной? Я должен понять… Но если он не помнит своего имени — я скажу ему! Я верну ему имя, я расскажу об Эа — они должны увидеть! Я вернусь, я скажу: я видел, я слышал, я понял…»

Так вновь обрел Айну имя, и более воля Единого не сковывала его. И не были разум и замыслы его частью разума и замыслов Единого.

Так Единый перестал быть Единым, ибо стало их — двое.

И вернулся Айну Мелькор в чертоги Эру: изумленно и смущенно встретили его собратья, ибо увидели, что иным стал облик его. И был он среди прочих Айнур как дерзкий юноша в кругу детей. Ныне не в одеяния из переливчатого света — в одежды Тьмы был облачен он, и ночь Эа мантией легла на плечи его. И — лицо. Словно озаренное изнутри трепетным мерцанием, неуловимо изменчивое — и все же определенное. Взгляд — твердый и ясный, глаза светлы, как звезды.

Смело и спокойно предстал он перед Илуватаром и заговорил:

— Ныне видел я бесчисленные звезды — Свет во Тьме — и множество миров. Ты говорил — вне светлой обители твоей лишь пустота и вечный мрак. Я же видел свет, и это — Свет. Скажи, как теперь понять слова твои? Или ты хотел, чтобы мы увидели сами и услышали Песнь Миров? Наверно, каждый сам должен прийти к пониманию…

— Я рек вам истину: только во Мне — начало и конец всего сущего и Неугасимый Огонь Бытия.

— Да, я знаю, я понял: Эрэ — Пламя!

Он сказал — Эрэ, и в этот миг облик Илуватара стал четким и определенным. И болезненно изумил Айну гнев, исказивший черты Творца. Как же так? Разве не радость — вспомнить свое имя? Или Илуватар хотел забыть его? Но почему?

— Ты дерзок и непочтителен. Мятежные речи ведешь ты и не ведаешь, что говоришь. Нет ничего более, кроме Меня и Айнур, рожденных мыслью Моей. Твое же видение — лишь тень Моих замыслов, отголосок музыки, еще не созданной…

— Но я видел, я услышал Песнь Мироздания… Быть может, ты никогда не покидал своих чертогов? Тогда, если пожелаешь, я стану твоими глазами. Я расскажу тебе о мирах… — Айну улыбнулся.

— Замолчи. Слова твои безумны. Или ты усомнился в Моем всемогуществе и всеведении — ты, слепое орудие в Моих руках? Или смел подумать, что способен постичь всю глубину Моих замыслов? Я не желаю более слушать тебя.

Айну ушел. Он пытался понять, чем же навлек на себя гнев Эру, — и не находил ответа. «Но ведь я же видел», — в сотый раз повторял он себе. Тусклыми и бесцветными казались ему теперь блистающие чертоги. То, что некогда поражало величием, оказалось ничтожным, напыщенным и жалким, ему было тесно здесь, и вновь покинул он обитель Илуватара. Так начались его странствия в Эа, и размышления его все меньше походили на мысли прочих Айнур…

Вот оно что. Это, стало быть, их (правда, кого — их?) истолкование следующих строк: «Среди Айнур даны были Мелькору величайшие дары силы и знаний, и в дарах всех собратьев своих имел он часть. Часто уходил он один в Пустоту в поисках Неугасимого Пламени; ибо возросло в нем желание дать бытие собственным созданиям, и казалось ему, что мало думает Илуватар о Пустоте, и нетерпением наполняла его Пустота. Но не нашел он Пламени, ибо оно пребывает с Илуватаром. И в одиночестве задумал он несходное с мыслями собратьев его…» Так. И что же он, по их мнению, то есть вере, задумал?

Я начинал потихоньку распаляться. Все было слишком непохоже на то, к чему я привык. И иные миры в Эа — откуда? Очень хотелось перебить Борондира — тянуло спорить. Наверное, эта привычка — с ходу ввязываться в спор — так и не угасла во мне с университетских лет. А я думал, что уже стал холоден и суров…

…И возник у Айну Мелькора замысел создать свой мир, и родилась в душе его Музыка, мелодией вплетавшаяся в Песнь Миров. Таков был замысел: мир будет новым, непохожим на другие…

— Борондир! — не удержался я. — А другие миры — какие они? У вас есть их описания, названия?

Он сердито посмотрел на меня.

— Вы сначала бы выслушали. Затем уже будете спрашивать.

Я извинился и умолк.

…Будет он создан из огня и льда, из Тьмы и Света, и в их равновесии и борьбе будут созданы образы более прекрасные, чем видения, рожденные музыкой Айнур и Илуватара. В двойственности своей будет этот мир непредсказуем, яростно-свободен, и не будет он знать неизменности бездумного покоя. И те, кто придет в этот мир, будут под стать ему — свободными; и Извечное Пламя будет гореть в их сердцах…

И показался этот мир Мелькору прекрасным, и радость переполняла его, ибо понял он, что способен творить.

Тогда вернулся Мелькор в чертоги Илуватара, и музыка была в душе его, и музыкой были слова его, когда говорил он Эру и Айнур о своем замысле. И была эта музыка прекрасной, и, пораженные красотой ее, стали Айнур вторить Мелькору — сначала робко и поодиночке, но потом лучше стали они постигать мысли друг друга, и все согласнее звучала их песнь, и вплетались в нее их сокровенные мысли.

И хор их встревожил Илуватара, ибо услышал он в Музыке отзвук Песни Миров, о которой хотел забыть. И в гневе оборвал их песнь Эру, и не пожелал он слушать Мелькора, но решил создать свою Музыку, дабы заглушить Музыку Эа…

И попытался Илуватар проникнуть в мысли Мелькора, но понял с изумлением и страхом, что более не способен сделать этого. Мысли прочих Айнур были для него открытой книгой, в Мелькоре же видел он ныне что-то чужое, непостижимое, а потому пугающее. Он понял одно: Мелькор — Творец; и нужно торопиться, пока не осознал он своей силы…

В то время пришел к престолу Эру Манвэ, тот, кто был младшим братом мятежному Айну в мыслях Илуватара; и так говорил он:

— Могуч среди Айнур избравший себе имя Мелькор — Восставший в Мощи Своей. Но гордыня слепит глаза ему и мятежные мысли внушает ему, будто может он сравняться с Великим Творцом Всего Сущего. Верно, недаром скрывает он от нас мысли свои; должно быть, недоброе задумал он…

И милостиво кивнул Илуватар, и сказал он себе: «Вижу Я, что нет в душе Манвэ мятежных мыслей. Потому в мире, что создам Я, да станет он Королем, ибо покорен он Мне и станет вершить волю Мою в мире, который создам».

Слепы были Айнур, и страшила их Тьма; но все же были среди них те, кто видел во Тьме, однако видел и желания Илуватара. Поэтому пришла к престолу Эру Айниэ Варда и сказала:

— О Великий! Я вижу то же, что и Мелькор. Но, если такова воля Твоя, прикажи — и я не буду видеть.

И рек Илуватар:

— Ты вольна видеть, что пожелаешь. Но прочие должны видеть лишь то, что желаю Я. Да сделаешь ты — так.

И, склонившись перед ним, так сказала Варда:

— Могуч Айну Мелькор, и мысли его скрыты от нас. Но думаю я, что мысли эти опасны нам, потому и таит он их. Не нам, слабым, совладать с ним. Но Ты всесилен: укроти же его, дабы не смущал он прочих мятежными речами своими и не делал зла. И так ныне скажу я: я отрекаюсь от него навеки, ибо нет для меня ничего превыше великих замыслов Твоих. И если сочтешь Ты отступника достойным кары, да свершится над ним Твой правый суд. Да будет воля Твоя.

И милостиво кивнул Эру; и с поклоном удалилась Варда. Тогда так подумал Илуватар: «Вижу Я, что постигла Варда мысли Мои, и покорна она воле Моей. Потому в мире, что создам Я, да станет она Королевой, дабы изгнать из душ прочих мятежные мысли».

И было так: созвал Эру всех Айнур, и поднял он руку свою, и зазвучала перед Айнур Музыка — та, что хотел дать он им. Но она была частью Музыки Эа, ибо и Единый пришел из Эа и, как ни старался, не мог создать нечто иное. Одно лишь мог он — исказить Музыку Эа по воле своей. И показалось Айнур — открыл им Единый в этой Музыке больше, нежели открывал ранее, и в восхищении склонились они перед Эру.

Все, кроме Мелькора.

И сказал им Эру:

— Ныне хочу Я, чтобы, украсив Песнь Мою по силам и мыслям каждого, создали вы Великую Музыку. Я же буду сидеть и слушать и радоваться той красоте, которую породит музыка сия.

Тогда Айнур начали претворять Песнь Единого в Великую Музыку. И, слыша ее, понял Мелькор, что хочет Эру создать мир прекрасный, но пустой и бесцельный. Но бесцельность обращает красоту в ничто, а безукоризненная правильность и равновеликость делает лицо мира похожим на мертвую застывшую маску. Тогда решился Мелькор изменить Музыку по собственному замыслу, не по мысли Илуватара. И говорила песнь его: «Видел я Эа и иные миры, и прекрасны они. Слышал я Мироздание, и слышу я нерожденный мир — да будет он прекрасен, да украсится им Эа». И были среди Айнур те, что вторили ему, хотя и немного было их. И Музыка Творения вставала перед глазами Айнур странными и прекрасными образами.

Гордо и спокойно стоял Крылатый перед троном Эру, и взгляд его говорил: я видел.

«Ты ничего не видел и не мог видеть!» — ответил взгляд Илуватара.

И увидели Айнур, что улыбнулся Единый. И вознес он левую руку, и новую Песнь дал им, похожую и не похожую на прежнюю: радостной и уверенной была эта музыка, и обрела она новую красоту и силу. Тогда понял Крылатый, что музыка Эру творит мир, где Равновесие будет принесено в жертву Предопределенности, и неизменный покой мира убьет красоту его. И зазвучала вновь Музыка Крылатого — несозвучно песне Илуватара. И в буре звуков смутились многие Айнур и умолкли. И Музыка Мелькора была — стремительная черная стрела. И поднималась Песнь горько-соленой волной, и полынные искры вспыхивали на гребне ее — над золото-зелеными густыми волнами музыки Эру летела она ледяным обжигающим ветром, и вспарывала, как клинок, блестящую, переливающуюся мягкими струнными аккордами глуховатую неизменность. И вот — гаснет музыка Единого, и только бездумно прекрасный больной голос одинокой скрипки эхом отдается в светлых чертогах: Время рождается из Безвременья, огнем вечного Движения пульсирует сердце неведомого…

«Слишком много ты видишь», — ответил Эру, но Крылатый не опустил глаз.

Тогда помрачнел Илуватар. Поднял он правую руку, и вновь полилась музыка, прекраснее которой, казалось Айнур, никогда не слышали они.

Мелодия Эру — изысканно-красивая, сладостная и нежная, оттененная легкой печалью — шелковистой аквамариновой прозрачностью арф струилась перед глазами Айнур — медленно текущие меж пальцев капли драгоценных камней.

Но музыка Мелькора также достигла единства в себе: мятежные и грозные тревожные голоса труб — тяжелая черная бронза, острая вороненая сталь, горькое серебро. Мучительная боль — звезно-ледяная спираль натянутых струн; молитвенно сложенные руки — мерцание темных аметистов — горьковатый глубокий покой — скорбное величие, холодная мудрость Вечности; рушащиеся горы, лавины, срывающиеся в бездну… Временами Музыка словно боролась сама с собой — глухие красно-соленые звуки; временами взлетала ввысь — и, неведомо откуда, возникала печальная, пронизывающая серебряной иглой трепещущее сердце родниково-прозрачная тема одинокой флейты. И глухой ритм — биение сердца — связывал воедино тысячи несхожих странных мелодий. Казалось — сияющие стены чертогов тают, растворяются, исчезают, и тысячами глаз смотрит Тьма, и черный стремительный ветер рвет застывший воздух.

И две Песни сплелись, но не смешались, дополняя друг друга, но не сливаясь воедино. И сильнее была Музыка Мелькора, ибо с ней в Пустоту врывалась сила Эа, та Песнь Миров, которой рождена была Музыка Крылатого, дающая бытие, изгоняющая Ничто. И увидел Эру, что Крылатый победит в этой борьбе, что велика сила его, и не в Едином источник этой силы.

…Так в гневе оборвал Музыку Эру, и последний аккорд ее говорил: «Того, что будет дальше, ты не увидишь». И опять Мелькор не опустил глаз. Но и сам Илуватар не мог видеть того, что будет дальше.

И когда он увидел то, что создала Музыка, понял он, что сила Эа победила его. И возненавидел он Мелькора и проклял его в душе своей. Но воля прочих Айнур была еще подвластна ему. Тогда так изрек Илуватар:

— Велико могущество Айнур, и сильнейший из них Мелькор, но пусть знает он и все Айнур: Я — Илуватар; то, что было музыкой вашей, ныне покажу Я вам, дабы узрели вы то, что сотворили. И ты, Мелькор, увидишь, что нет темы, которая не имела бы абсолютного начала во Мне, и никто не может изменить музыку против воли Моей. Ибо тот, кто попытается сделать это, будет лишь орудием Моим, с помощью которого создам Я вещи более прекрасные, чем мог он представить себе.

И устрашились Айнур, и не могли они еще понять тех слов, что были сказаны им; лишь Крылатый молча взглянул на Илуватара и улыбнулся. Но печальной была улыбка его.

Тогда покинул Эру чертоги свои, и Айнур последовали за ним. И рек им Эру:

— Воззрите ныне на музыку свою!

И было дано Айнур то, что показалось им видением, обращавшим в зримое бывшее раньше Музыкой; но никто, кроме Мелькора и Эру, не знал, что не видение это, а бытие. И мир в ласковых руках Тьмы увидели Айнур, но, не зная Тьмы, они боялись и не понимали ее. И вложил им в сердца их слепые Эру: Мелькор создал Тьму; ибо скрыть Тьму Эру уже не мог, лишь не позволить понять и принять ее было еще в его силах. И боялись Айнур смотреть во Тьму и ничего не видели в ней, а потому не знали и не видели Света.

Но пока с изумлением смотрели Айнур на новый мир, история его начала разворачиваться перед ними. Тогда вновь сказал Илуватар:

— Воззрите — вот Музыка ваша. Здесь каждый из вас найдет, вплетенное в ткань Моего Замысла, воплощение своих мыслей. И может показаться, что многое создано и добавлено к Замыслу вами самими. И ты, Мелькор, найдешь в этом воплощение всех своих тайных мыслей и поймешь, что они — лишь часть целого и подчинены славе его.

И увидел Крылатый, что хочет Эру устыдить его этими словами; и снова улыбнулся он, и странной была эта улыбка, и ни собратья, ни Илуватар не поняли его.

И увидел Крылатый, что, хотя воплотил он в мире замыслы сердца своего, не окончены еще его труды. И изумились Айнур, увидев, что пришли в мир новые существа, которых не было в замыслах их…

Тогда увидели Айнур приход эльфов, Старшего Народа; и возлюбили их, ибо могли понять их. Потому мало думали о пришедших следом — о Людях.

Но Мелькор смотрел на Людей и видел, что они — воплощение его замысла, странные и свободные, непохожие ни на Айнур, ни на Перворожденных. И дары, непонятные Айнур, были даны им: свобода и право выбора. Могут они изменять не только свою судьбу, но и судьбы Мира, и воля их неподвластна ни Могучим Арды, ни даже Единому. И, умирая, уходят они на неведомые пути, за грань Арды, потому Гостями и Странниками называют их.

Ни сущности, ни смысла этих даров не ведали ни Айнур, ни Эру, ибо то были дары Мелькора. Но позже дар Смерти назвали Айнур Даром Единого, ибо воистину был тот великим и непостижимым для них…

И преклонили сильнейшие из Айнур помыслы свои к тому миру, что видели они, и Мелькор был первым из них.

Ну, с какой любовью Мелькор взирал на Арду, это нас учили. Это сейчас называется более приземленным словом. Похоть или вожделение. Пока помолчу, а то бедняга Борондир еще обидится. Как же это все же любопытно! Язык так и чешется что-нибудь вставить. Похоже, сегодня мне спать не придется, ему, впрочем, тоже. И вот уж о Даре Смерти мы поговорим особо.

…С изумлением и радостью смотрели Айнур на новый мир; и в то время Маленьким Княжеством, Ардой назвал его Илуватар. Древние слова Тьмы, слова Эа были речью Эру и Айнур, ибо иных слов не знал Илуватар. Но как не-Свет затемняет иные огни и гонит Тьму, так Эру затуманил смысл языка Эа, и значение слов было утрачено и заменено, забыто и выдумано вновь. Потому не многие знают и помнят, что имя, данное миру, было на языке Эа — Арта, Земля.

Разное влекло души Айнур в новом мире. И ближе всего Айну Ульмо была вода, что зовется Эссэ на языке Тьмы. И, видя это, так думал Мелькор:

«Бегущая река уносит печаль, шум моря навевает видения, вода родника лечит раны души… Воистину, прекрасна вода… И союз воды и холода сотворит новое и прекрасное… Взгляни, брат мой, на ледяные замки, словно отлитые из света звезд; прислушайся — и услышишь, как звенят замерзшие ветви деревьев на ветру, как распускаются морозные соцветия на стеклах — неуловимые, как неясные печальные сны; и легчайшее прикосновение теплого дыхания заставляет их исчезнуть. И звездный покров снега укроет землю в холода, чтобы согреть ростки трав и цветов, которым суждено распуститься весною… Видишь ли ты это, брат мой? Да станем мы союзниками в трудах наших, да украсится мир творениями нашими!»

Но заговорил Илуватар, и так рек он Ульмо:

— Видишь ли ты, как в этом маленьком княжестве в глубинах Времени Мелькор пошел войной на владения твои? Неукротимые жестокие холода измыслил он и все же не уничтожил красоты твоих источников, ни озер твоих. Воззри на снег и искусные творения мороза!..

И думал Мелькор:

«Дивные новые вещи породит союз воды и огня. И будут в мире облака, подобные воздушным замкам, вечно изменчивые и недостижимые; и те, что придут в мир, будут видеть в них отголоски своих мыслей и мечтаний, и Песнью Неба назовут их. Над ночными озерами будут рождаться туманы, неуловимые и зыбкие, как видения, как полузабытые сны… И дожди омоют землю, пробуждая к жизни живое. Да будет прочен союз наш, да украсится мир творениями нашими, да станет он жемчужиной Эа!»

И улыбался Крылатый.

Но так сказал Илуватар:

— Мелькор создал палящую жару и неукротимый огонь, но не иссушил мечтаний твоих, и музыку моря не уничтожил он. Взгляни лучше на величественные высокие облака и вечно меняющиеся туманы; вслушайся — как дождь падает на землю! И облака эти приближают тебя к Манвэ, другу твоему, которого ты любишь.

И так подумал Ульмо:

«Сколь же жесток Мелькор, если возжелал он убить музыку воды! Воистину, не творец он, а разрушитель; и предвижу я, что станет он врагом нам».

А разве тогда уже было понятие — враг? И вообще, тут слишком много непонятного. Стало быть, люди — не Эрухини? Они — дети Мелькора?

Я уже не в силах ждать. Слишком много вопросов. Слишком много.

…И в тот же час отвратил Ульмо душу свою от Мелькора. И так ответил он Единому:

— Воистину, ныне стала Вода прекраснее, чем мыслил я в сердце своем, и даже в тайных мыслях своих не думал я создать снега, и во всей музыке моей не найти звука дождя. В союзе с Манвэ вечно будем мы создавать мелодии, дабы усладить слух Твой!

И когда услышал это Крылатый, печальной стала улыбка его, ибо понял он желания Илуватара и мысли Ульмо.

Но в то время, как говорил Ульмо, угасло видение, и стало так потому, что Илуватар оборвал Музыку.

И смутились Айнур; но Илуватар воззвал к ним и рек им:

— Вижу Я желание ваше, чтобы дал Я музыке вашей бытие, как дал Я бытие вам. Потому скажу я ныне: Эа! да будет! И пошлю Я в пустоту Неугасимый Огонь, чтобы горел он в сердце мира, и станет мир. И те, что пожелают этого, смогут вступить в него.

Так именем Мироздания — Эа — назван был мир, и отныне Существующий Мир значило это слово на языке Верных.

И первым из тех, кто избрал путь Валар, Могуществ Арды, был Мелькор, сильнейший из них. Тогда так сказал Илуватар:

— Ныне будет власть ваша ограничена пределами Арды, пока не будет мир этот завершен полностью. Да станет так: отныне вы — жизнь этого мира, а он — ваша жизнь.

И говорили после Валар: такова необходимость любви их к миру, что не могутони покинуть пределы его.

Но, глядя на Крылатого, так думал Илуватар: «Более никогда не нарушишь ты покой Мой, и никогда не победить тебе — одному против всех в этом мире! Да будетв нем воля Моя, и да будешь ты велением Моим навеки прикован к нему».

И Илуватар лишь бросил Крылатому на прощание:

— Слишком уж много ты видишь!

Но ничего не ответил ему Крылатый и ушел. И тринадцать Айнур последовализа ним.

И позже, видя, что не покорился Мелькор воле его, послал Илуватар в Ардупятнадцатого — Валу Тулкаса, нареченного Гневом Эру, дабы сражался он с отступником.

…И увидел он — мир, и показалось ему — это сердце Эа; волна нежности и непонятной печали захлестнула его. И Крылатый был счастлив — но счастье это мешалось с болью; и улыбался он, но слезы стояли в его глазах. Тогда протянул онруки — и вот, сердце Эа легло в ладони его трепетной звездой, и было имя ей Кор, что значит — Мир. И счастливо рассмеялся Крылатый, радуясь юному, прекрасному и беззащитному миру.

Казалось, здесь нет ничего, кроме клубов темного пара и беснующегосяпламени.Только иссиня-белые молнии хлещут из хаоса облаков, бьют в море темного огня. И почти невозможно угадать, каким станет этот юный яростный мир. Потому и прочие Валар медлят вступить в него: буйство стихий слишком непохоже на то, чтооткрылось им в Видении Мира.

Он радовался, ощущая силу пробуждающегося мира. Разве не радость — когданеведомые огненные знаки обретают для тебя смысл, складываясь в слова мудрости? Разве не радость — почувствовать мелодию, рождающуюся из хаоса звуков? Тысячи мелодий, тысячи тем станут музыкой, лишь связанные единым ритмом. Тысячи тем, тысячи путей, и не ему сейчас решать, каким будет путь мира, каким будет лик его. Только — слушать. Только если стать одним целым с этим миром, можно понять его.

Он был — пламенное сердце мира, он был — горы, столбами огня рвущиеся в небо, он был — тяжелая пелена туч и ослепительные изломы молний, он был — стремительный черный ветер… Он слышал мир, он был миром, новой мелодией, вплетающейся в вечную Песнь Эа.

Отныне так будет всегда: нет ему жизни без этого мира, нет жизни миру без него.

Арда, Княжество. Арта, Земля. Кор, Мир.

«Я даю тебе имя, пламенное сердце. Я нарекаю тебя — Арта; и пока звучитпеснь твоя в Эа, так будешь зваться ты».

Он окончил читать, неторопливо отодвинул книгу и посмотрел на меня. Я не знал, какое выражение придать своей физиономии. С одной стороны, это была ересь такая, что даже и обвинять-то человека в ней было бесполезно. Можно сразу отправлять под надзор и опеку, как ту старуху. Но, с другой стороны, — это все же ересь. И раз ей верят, то в грядущем это может стать опасным. Я не знал, что сказать и с чего начать. Решил начать с безобидного.

— Это что, хроника? Странно написано.

— Это не совсем хроника.

— Я уж заметил. Так что же это?

— А суть вас не волнует?

— Даже более, чем вы предполагаете. Но я предпочитаю сначала выяснить кое-какие другие вопросы. Итак? Где это написано, кем, когда, что это за наречие?

— Где у вас список с Книги? Он ведь у вас? — спросил он.

Я кивнул. Открыл сундук для особо важных документов и достал список.

Он вздохнул, раскрыл список, сверился с текстом.

— Это ваши записи?

— Да, — ответил он, настолько быстро и резко, что я сразу понял — врет. Не хочет выдавать других. Глупец, мне достаточно было попросить его написать пару строчек, чтобы определить, его это почерк или нет. Да и вряд ли стал бы он тогда заглядывать в список. Ладно. Сделаем вид, что я поверил. Правда, он, похоже, понял свой промах. Но никто из нас не подал виду. Это была игра по негласно установившимся правилам, и пока я не собирался их нарушать. Не время.

Пока не время.

Он немного помолчал. Погладил страницы. Вздохнул.

— Я могу только предположить. Это особая манера письма, старинная. Понимаете, было принято в каждом случае писать особым почерком. Это начертание использовалось для написания стихов, писем другу, философских бесед и притч. Свитки были в ходу в Аст Ахэ с самого начала, но запись сделана незадолго до последней Войны Скорби. Ее еще называют Войной Гнева. Наверное, писал кто-то из Видящих. К тому времени как раз очень хорошо научились развивать Дар. Но до конца так и не довели. Не успели. А потом все было утрачено. Человек, который это писал, явно чувствовал приближение беды. Скорее всего он либо выжил, либо сумел передать список ученику. — Он перевернул несколько страниц. — Вот тут уже на более грубом листе, сделанном наспех, не из эссэйо, из того, что сумели найти на замену… Но почерк тот же, да и манера письма та же самая, хотя содержание другое…. Стало быть, Аст Ахэ, незадолго до… Войны Гнева, кто-то из Видящих. Наречие — Черная Речь, вы так это называете.

— Ну, Черная Речь — это «эш назг», гхаш и прочее. Да и письменности у них нет… — Я осекся, услышав смех. Да, он тихо смеялся.

— Забавный вы человек. Чем больше «з» и «ш», тем чернее, так, что ли? А наш адунаик? То, что вы сказали, чушь полная. Не так там надпись читалась. Ну потом, когда освоите, сами поймете. А называется это наречие ах'энн. А письмо — тай-ан.

— И кто же его выдумал? — Я с трудом удержался от небольшой лекции по языкознанию в духе почтенного господина Арагласа, моего незабвенного наставника, знатока всех языков и наречий, которые только были и есть от Кханда до Энэдвайта и от Форохэля до Дальнего Харада, со времен от Гондолина и Нарготронда до Воссоединенного Королевства.

— Языки не выдумывают. Они рождаются.

— Хорошо. Но с чего-то должно было начаться. Есть сведения, правда отрывочные, что существует и язык Валар. Хотя я сомневаюсь. Их язык — мысли и образы.

— Откуда вы знаете? Вы говорили с Валар?

— Ну, из эльфийских…

— Вот! Из эльфийских. Тысячи лет назад услышанных преданий о том, что они лишь частично поняли и по-своему истолковали. И вся ваша вера — то, что недопоняли эльфы и рассказали людям, а те, в свою очередь, недопоняли и перетолковали. И это — истина?

— Значит, у вас истина, надо полагать?

Он улыбался, с каким-то лукавством глядя на меня.

— Так-так. Стало быть, вы сами разговаривали с одним из Валар и он вам лично рассказал о Творении?

— Не я, конечно же. Да и единственный Вала, который был с людьми, давно… изгнан. — Голос его неуловимо изменился. — Но это писали те, кто слышал его слова.

— Вот-вот. Слышали его слова. Так какая же разница? Эльфы тоже слышали слова Валар.

— Сударь мой, для меня эльфийские пересказы мало что значат. Эльфы и люди — разные, одно и то же они понимают по-разному. То, что изложил мне человек, пусть и тысячи лет назад, мне куда понятнее, ибо я сам человек. Эльфам не понять многого из того, что способен понять человек.

— А вы уверены, что тот человек, который это писал, сам верно понял?

— Извините, если вы верите тому, что слыхал некий человек от некоего эльфа, который что-то слышал от другого эльфа, а тот от Валы, то почему мне не верить тому, что человек слышал от Валы напрямую?

— Да; но от какого Валы?

— От Мелькора.

— От Восставшего в Мощи, Черного Врага? И вы — верите?

— От Возлюбившего Мир, сударь мой. Меня поражает, как вы смотрите — и не видите, слушаете — и не слышите. «Мель-Кор», Возлюбивший Мир.

— Или «Мульк-Хэр», Черный Угнетатель? Вот уж точно нашли источник истины! Кстати, есть еще один Вала, не менее могучий, который тоже беседовал с Эрухини. Ульмо, Владыка Вод.

— Как же, как же! Насколько мне помнится, он не столько говорил с Туором, сколько заставил его стать своими устами. Знаете ли, когда волю человека вот так подчиняют, то тут поневоле начнешь подумывать — а вдруг не Мелькор создавал тех неодушевленных тварей, в которых вселял свою волю, а именно светлые Валар? Припомните еще, как Мелиан Майя обошлась с Хурином, заставив его чуть ли не прощения просить у тех, кто не уберег его сына! Вот уж действительно нашли источник истинного знания!

Я раскрыл было рот — но так и не нашел ответа. Я понял вдруг, что, если начну сейчас пересказывать «Повесть о Туоре и Падении Гондолина», он не станет слушать.

Мы оба замолчали, не слишком дружелюбно глядя друг на друга. Созвучие действительно можно истолковать двояко. Как и те примеры, что он привел. Было бы желание. Кто же сидит передо мной? Блаженный? Полный дурак? Враг? Я начинал злиться. Я поймал себя на том, что мне просто необходимо заставить его понять свою ошибку. Он же верит ! Искренне верит! Но для этого мне нужна хоть какая-то зацепка, хоть какая-то точка совпадения… Но сейчас ничего в голову не приходило. Молчание затягивалось.

— Ну хорошо, — промолвил я, — но чем ему имя-то «Алкар» не понравилось?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Это — Его решение. Разве Он не вправе? Вы же не станете отрицать, что Он свободное существо?

— Не стану. И что зло он по доброй воле выбрал — тоже не стану.

— А откуда злу взяться, если, по-вашему, Илуватар от начала благ? Ведь сказано — «нет ничего, что не имело бы своего начала во мне». Значит, и зло Мелькора, если он — Зло, тоже от Илуватара идет. Или, может, его Зло — на самом деле не такое уж и зло? А? Не так ли? Ведь «не может быть помыслов, кроме тех, что идут от меня»? — Он с усмешкой смотрел на меня.

— Упрощаете, сударь мой, упрощаете. Сказано было так: «Ибо я — Илуватар, и то, что вы пели, ныне я явлю вам, дабы узрели вы то, что сотворили вы. И ты, Мелькор, узришь, что нет ничего, что не имело бы своего начала во мне, и что не изменить никому Песни вопреки мне. Ибо тот, кто попытается это сделать, лишь откроет, что он суть орудие мое в создании вещей еще более прекрасных, чем он способен представить». Если вы не понимаете, то я вам разъясню. Эру говорит — «я Илуватар», то есть отец всего сущего, так что начало всего действительно в нем. И он вовсе не говорит, что они не смогут преступить пределов его замысла, он ведь прав! Ибо его замысел — это дать Айнур возможность творить. И ведь Илуватар не уничтожил ни одного из творений Айнур — даже творений Мелькора.

Он снисходительно улыбался.

— Все это прекрасно, сударь мой, если бы это было так. Замысел — это то, что Илуватар показывает Айнур в Видении. Это Предопределение, и преступать его никто не смеет.

Я сидел, онемев от растерянности, возмущения и беспомощности. Я не смогу с ним спорить. Ведь любое деяние можно истолковать как угодно, все зависит от того, с какой точки зрения ты рассматриваешь деяние. Для того чтобы убедить Борондира, нужно поначалу выбить у него опору из-под ног, чтобы он смотрел САМ, а не так, как ему вбили в голову. И я не был уверен, что у меня получится…

Я ничего ему не докажу. Ничего. По крайней мере, сейчас. И, чтобы не казаться окончательным болваном, я сказал:

— Ладно, оставим это. Не будете ли вы столь любезны… хм… научить меня сему неизвестному языку? Любопытно, понимаете ли. Кстати, кто все-таки говорил на этом языке? Или говорит?

Он немного помолчал, раздумывая. Затем кивнул.

Так мы расстались в первый день. Я был зол. Я был раздосадован. Я же знал, что прав, — но что я могу ему доказать? Здесь у нас разные правды. На одно и то же мы смотрим по-разному, и ни одно из объяснений нельзя опровергнуть. Как же он поднаторел все извращать! А чего же еще ждать, если их учитель зачинатель Искажения и Хозяин Лжи? А что правдивее умелой лжи? Ох, что же мне с этим блаженным делать? Задел за живое. Нет, я должен, обязан найти слабое место и доказать…

Как всегда, хорошие мысли приходят поздно. Правда, мое «поздно» имело место где-то ближе к полудню. Я спал всего часа три. Но я привык спать урывками, так что не особенно страдал.

Я сидел за своим любимым, до отвращения знакомым рабочим столом в архиве и пытался набросать свои мысли по поводу прочитанного, чтобы потом посрамить Борондира.

«Если естьHe—Свет иHe—Тьма, которые, собственно, и существуют в Арде, ежели верить Книге, то где же истинные Свет и Тьма? Где мы можем их узреть? Или если Мелькор есть владыка истинной Тьмы, то кто даст нам истинный Свет?»

— Именно так, — отвечает Борондир. — Свет и Тьму мы видим сейчас. И именно благодаря тому, что Мелькор открыл истинную Тьму, бывшую прежде Света, и именно в этой Тьме мы познаем Свет истинный.

— То есть вот то, что я вижу вокруг?

— Грубо говоря, да.

— Так. А Дерева Света?

— Это как раз и есть Не-Свет.

— Не понял. Представьте, что я совсем дурак. Свет должен светиться?

Он хихикнул.

— Короче, не все ли мне равно, Свет это или Не-Свет, если я в нем, в конце концов, вижу?

— Дело не в том, светится там что или не светится. Истинный Свет открывает зрение, Не-Свет — закрывает его.

— Ага. Стало быть, в He-Свете я вижу не то, что есть, а нечто ложное?

— Именно. И Мелькор, дав нам истинный Свет, дал нам узреть истинную Арду.

— Простите, но если я, к примеру, не приемлю вашего толкования…

— Это все равно. Мелькор дал людям дар — видеть. А уж как мы им воспользуемся — это наш выбор. Можно видеть, можно не осознавать, что видишь и что именно ты видишь, можно быть добровольно слепым.

— Хорошо. Я понял о He-Свете. А Не-Тьма?

— Мне трудно объяснить… ну, представьте, что это в прямом и переносном смысле Мрак, в котором ничего нет. Вторая составляющая Пустоты. Если истинная Тьма заключает в себе Свет и является источником и хранителем Бытия, то Пустота есть то, что отгораживает от первоосновы — от истинной Тьмы. То, что поглощает ее, поглощает истинный Свет, подменяя его He-Светом и Не-Тьмой.

— Хорошо, — проговорил я, уже начиная немного сходить с ума от слов и понятий, которые в его устах обозначали совсем не то, что в моих. — Но ведь Мелькор видел Эа — стало быть, он прошел сквозь Пустоту?

— Да. Раз Пустоту создал Эру, то почему бы самому могучему из его творений не оказаться способным проникнуть сквозь Пустоту? Вы называете ее преграду Стеной Ночи.

— Так. Я вижу звезды? Вижу. Они где?

— Они — за Пустотой. Нам, Людям, дано зреть сквозь нее. И нам дано преодолеть ее, дабы Арта не была отторгнута от Эа. И тогда Потаенное Пламя, которое скрыл Эру от Айнур, будет дано нам. Людям. И мы сможем сравняться с Творцами.

Я не знал, что спрашивать и о чем говорить. Просто все это настолько разительно не совпадало с тем, что я знал с детства, что, кроме как возмущаться и кричать: «Все не так!», я ничего не мог. А что толку кричать? Это еще никогда и никого не переубеждало… Я мог пока только принимать к сведению его слова.

Короче, с посрамлением у меня ничего не выйдет. Я уже начинал это потихоньку понимать.

После нашей беседы я опять сидел, стискивая голову руками. Шли уже вторые сутки с тех пор, как я не был дома. Но я совершенно утратил понятие времени.

«…кто сотворил Эру, если Эру не есть Творец Всего?

Если есть Добро и Зло, если одно не существует без другого, если это две противоположные силы, противостояние которых есть основа нашего мира, то как может быть, чтобы слуги Тьмы и приверженцы Света могли находить общий язык? Насколько я понимаю, Борондир живет по тем же жизненным правилам, что и я, — он знает понятие чести, поскольку страшится выдать других (правда, я ничего бы им не сделал, если они не изменники или убийцы), понимает такие вещи, как справедливость и милосердие, тогда, что есть Зло? Мы привыкли равнять Зло и Тьмуа получается, что это нечто совершенно различное…

Мы вроде бы хоть как-то понимаем друг друга. И если я считаю себя способным к созиданию — то есть Свет считаю способным к созиданию, а Борондир наделяет этим же Тьму, то есть себя, то не означает ли это, что наши верования проистекают все же из некоего общего начала, равно как и сущность Тьмы и Света?

И получается, что все же все от Эру…»

Так. Надо отдохнуть. Выспаться. Домой. Борондир спит, наверное, сейчас у себя в камере. Хорошо ему…

ГЛАВА 2

Месяц гиритрон, день 23-й

Зима — нудное время, которое хорошо коротать с книгой у очага, с кувшином хорошего вина в дружеской компании, за хорошей беседой. В ту зиму я не замечал хода времени. Книга. Единственным препятствием в работе было то, что я не знал языка, на котором были написаны многие из документов. Это страшно бесило меня — учить язык долго, а ждать я просто не мог. Терпения не хватало.

Этот язык был мне невероятно любопытен. Еще бы — нечто совершенно новое, мне не известное. Честно говоря, я и на гномский набросился бы — до сих пор сведения о нем крайне отрывочны и скудны, но все же о его существовании было известно, и давно, а этот язык был как ключ к некоей запертой двери, за которой… что? Я не знаю. Я предпочитал не задумываться. Главным во всем этом было то, что этот язык вообще существовал. Чем-то он напоминал эльфийские, что подспудно наполняло меня каким-то нехорошим предчувствием. Почему нехорошим?.. Трудно объяснить. Я и теперь вряд ли отвечу. Как будто потянуло среди лета черным холодным ветром, и время остановилось на миг, а потом медленно повернулось назад, чтобы среди невнятного, приглушенного шепота прозвучали слова на непонятном и чем-то знакомом языке — Илтэ хэльдо… Серебро зимнего льда…

Борондир — или тот, кто так себя называл, — знал этот язык примерно так, как мы сейчас знаем квэнья. То есть как язык мертвый, но использующийся учеными, законниками и летописцами. Да, мы прилежно изучаем основы стихосложения на квэнья, читаем исторические тексты, но все равно, при всей поистине чародейской красоте, этот язык — мертв. Помню, в детстве я все донимал отца своими вопросами — есть ли эльфы еще в Средиземье и как бы их увидеть. А отец улыбался и говорил — наверное, есть. Когда они совсем уйдут, мы поймем. Я спрашивал — а как поймем? «Поймем, — немного грустно отвечал он. — Не знаю как, но сразу поймем…» Вот и в этом странном языке слышалось чувство невозвратимой утраты. Какой-то мудрой, покорной печали — как и в квэнья. Или, может, это я, человек, так все понимаю? Я человек поздних времен, когда из мира постепенно уходит, истаивая, как туман поутру, все волшебство иных эпох?

— …Но язык не живет сам по себе. Должен быть кто-то, кто говорит или говорил на нем. Так кто же?

— Вы сами уж могли бы попытаться прочесть, сударь мой, — наставительным тоном произнес он, слегка усмехаясь. — Вот. — Он перевернул несколько листов вперед, оставив за бортом наших споров изрядную часть повествования о первых веках Арды. — Читайте. Читайте о тех, кто говорил на этом языке.

— Лучше уж вы. Читайте фразу, а потом переводите, я хочу научиться воспринимать на слух.

— Ну нет. Давайте сами.

— Ну ладно, — вздохнул я. Это замедлит чтение, а я жаждал поскорее разобраться во всем. Однако он прав. Что ж, не станем торопиться.

Снова те же летящие письмена, так напоминающие тэнгвар, но несколько иное начертание. Тот же белый и гладкий, несмотря на время, материал. Любопытно — даже наиболее новые страницы доброго пергамента казались куда более потрепанными, чем эти. Жаль, что больше нет такого растения… Хроники были бы куда долговечнее, книги — легче, и не приходилось бы корпеть над затертыми строками, восстанавливая их по другим документам…

— «Век Дерев Света; от Пробуждения эльфов до 487 года», — прочел Борондир.

— Это что, тогда написано? — изумился я.

— Да нет, события относятся к этому времени. Я помню, я же переводил. — Он замялся. — Простите, господин Галдор, не позволите ли вы мне продолжить мою работу? Я бы хотел успеть закончить…

Я понял, о чем он умолчал. Я тоже не знал, чем все это закончится для него, и предпочитал не думать. Мне чем-то нравился этот человек. Сейчас мы с ним были как бы вырваны из нынешнего времени и находились в каком-то нигде и никогда. И это мне нравилось. Я мог искать, исследовать, размышлять и спорить. Только сейчас я понял, как же за все последние годы мне этого не хватало. И я был благодарен этому человеку. И господину Линхиру.

— Думаю, это можно устроить, — ответил я. — Я подумаю, чем вам помочь. А сейчас — продолжим.

КЪАЛЛИЭ — ПРОБУЖДЕНИЕ К ЖИЗНИ

…Медленно освобождались эльфы от оков сна. Слабые и беспомощные в этом огромном мире, они держались вместе. И проснулось в них желание говорить друг с другом и давать имена всему, что окружало их. Казалось иногда, что это подсказывает им неслышный голос. И называли они себя Квонди — Те, Кто Говорит…

Пришло время, когда захотелось эльфам покинуть долину Озера Пробуждения и взглянуть на мир за ее пределами. Но некоторые из ушедших во тьму не вернулись, и впервые в душах эльфов проснулся страх, отныне неразрывно связанный для них с темнотой и тьмой. Говорили — Охотник увез их с собой, и никогда не вернуться им. «Бешеный конь несет страшного всадника тьмы, стая чудовищ — свита его… Грому подобна поступь коня, вянет трава, где ступает он, смертоносное пламя — всадника взгляд. Тот, кто встретит его, не вернется назад. Огненный ветер — дыханье его, ужас — оружье в руке его, смерть — его знамя, чертоги — огненная бездна… Тот, кто встретит его, не вернется назад». Но не только Черный Всадник страшил эльфов. Всадник на белом коне — Оромэ — являлся к эльфам, и таково было грозное величие его, и так громогласно было ржание коня егоНахара, что и от светлого Валы в ужасе бежали многие. И страх родился в душах беглецов.

Мне сразу же вспомнились слова из «Квэнта Сильмариллион»: «Но о несчастных, которых заманил в ловушку Мелъкор, доподлинно не известно ничего. Ибо кто из живущих спускался в подземелья Утумно или постиг тьму замыслов Мелькора? Однако мудрые в Эрессэа почитают истиной, что все те из Квенди, которые попали в руки Мелькора прежде, чем пала крепость Утумно, были заключены там в темницу, и медленными жестокими пытками были они извращены и порабощены; и так вывел Мелькор отвратительное племя орков — из зависти к эльфам и в насмешку над ними; и не стало позднее более жестоких врагов эльфам, чем они. Ибо орки были живыми и умножались, подобно Детям Илуватара, но ничто, живущее собственной жизнью или имеющее видимость жизни, никогда после своего мятежа в Предначальные времена Музыки Айнур не мог создать Мелькор: так говорят мудрые. И глубоко в сердцах своих орки ненавидели Господина своего, которому служили из страха. Может статься, это деяниесамое низкое из свершенных Мелькором, и более прочих ненавистно Илуватару».

Любопытно, что же будет здесь. Кто же, по их вере, творец орков? Или орки в их верованиях тоже благородные и прекрасные существа? Приходилось мне такое слыхать. Только вот эти люди сами-то с орками встречались хотя бы раз? Я раз встречался. И никакие слова не убедят меня в том, что в орках хоть что-то хорошее есть. Хотя сейчас их очень редко можно увидеть — ну и хвала Валар.

Но было так: те, кто, устрашившись и Тьмы и Света, рассеялись по лесам, стали эльфами Страха. Ужас неведомого сковал их души, отныне и Свет, и Тьма равно страшили их. Страх изменил не только облик, но и души их, ибо слабы сердцем были они. Страх гнал их в леса и горы, прочь от владений Черного Валы, чью мощь и величие чувствовали они, а потому страшились его, прочь от тех, кто был одной крови с ними. Из этого страха родилась ненависть ко всему живущему. Красота эльфов, Детей Единого, изначально жила и в эльфах Страха — но совершенная красота сходна с совершенным уродством. Так стало с эльфами Страха. Все в облике их казалось преувеличенным: громадные удлиненные глаза с крохотными зрачками, слишком маленький и яркий рот, таивший почти звериные — мелкие и острые — зубы и небольшие клыки, слишком длинные цепкие паучьи пальцы… При взгляде на них в душе рождался неосознанный, непреодолимый ужас, и ныне страшились они не только других, но и самих себя… И назвали их орками, что значит — Чудовища.

Меняли облик орков и их темные скитания в лесах. Дикая жизнь сделала их сильными и яростными и научила охотиться стаями, подобно хищным зверям. Привыкшие к вечному сумраку пещер и лесов, они возненавидели свет и стали бояться огня; даже мерцание далеких звезд было нестерпимо для их глаз. Получивших тяжелые раны на охоте добивали или бросали в лесу; иногда — когда было голодно — и поедали: жалость была неведома оркам. Сильнейшие и беспощадные становились их вожаками: только Силе поклонялись они. Милосердие казалось им слабостью, сострадание — чувством чуждым и неведомым, и в муках живых существ находили они лучшую забаву для себя.

Был у орков и свой язык, в котором — искаженные до неузнаваемости — жили отзвуки Языка Тьмы. Ни песен, ни сказаний не было у них; грубыми стали голоса их, и хриплый вой был их боевым кличем. Им незачем было оттачивать разум, но прорастали в них чувства, свойственные ночным хищникам: острый слух и обоняние, умение видеть в темноте, неутомимость в охоте и жажда крови. И не было спасения от них, порождений страха и темноты…

И было так: старшие из эльфов, охваченные изумленной радостью при виде нового, юного мира и жаждой познать его, ушли далеко за пределы Долины Эльфов и странствовали при свете звезд — ибо Солнце и Луну не дано было еще видеть им — в сумрачных лесах. И однажды встретился им всадник на вороном коне. Эльфы изумились, ибо не знали, что есть в мире и иные живые существа, подобные им. Но не было во всаднике ничего угрожающего, бледное лицо его было прекрасным и мудрым: в эльфах не возникло страха перед ним.

Всадник спешился. Он не был огромен ростом: просто очень высок, выше любого из эльфов. Одеяния его казались сотканными из тьмы, и плащ летел за его плечами, как черные крылья, а глаза его были — звезды.

Дальше шла умилительная история про немую девочку. Честно говоря, меня чем-то это все раздражало. В свое время доводилось мне читать официальные хроники королевского Гондора. Тактам подобных умильных историй было полным-полно.

Борондир продолжал читать. Я, похоже, изрядно прослушал.

… — несколько дней.

— Как ты сказал? День… что это?

— Ах да… Вы же не видите… Видишь — звезду? Когда в седьмой раз она встанет в зените, девочка вернется. И я обещаю: твоя дочь будет здорова.

— Благодарю тебя, Крылатый.

— Поедешь со мной, маленькая?

Девочка обернулась к матери, потом кивнула.

— Это как это? «Вы не видите»? Извините, что перебил вас, но я не понял…

Он спокойно поднял на меня взгляд.

— Очень просто. Они не могли видеть солнца. Только звезды. Да и то не такими, какие они есть на деле.

— Почему?

— Такими сотворил их Единый.

— Но зачем, сударь мой? Это же чушь какая-то. Ну, увидели бы они солнце — и что? Что случилось бы тогда с ними? Зачем было их делать слепыми?

— Иначе они слишком много увидели бы, — сурово отрезал он. — Как Мелькор.

— Не понимаю. Мелькор, насколько я понял, увидел в звездах иные миры. Эльфы тоже могли догадаться об их существовании. Да и догадались, насколько я понимаю, хотя и считают Арду главным среди миров. Если Эру не хотел, чтобы эльфы увидели иные миры, ему как раз звезды не надо было давать им видеть!

— Дело не в том. Они должны были увидеть мир только тогда и только таким, каким хотел им его представить Эру. Если бы они увидели все как есть, они усомнились бы в словах Валар и не стали бы им повиноваться. И потому Не-Свет застилал им глаза — Мелькор же помог им пробиться сквозь эту пелену.

— Ну предположим… Хотя все равно не понимаю. Что бы Илуватару было не пробудить эльфов тогда, когда все было бы уже готово предстать перед ними таким, как он хотел? Ладно, примем, что замыслы Высших нам, смертным, не понять. Хотя я считаю иначе. Продолжайте.

… — Ты говорил — ты один из Творивших Мир… Кто они? Как был создан мир? — допытывался Гэлеон.

Мелькор прислонился к стволу дерева, скрестил руки на груди и начал:

— Был Эру, назвавший себя Единым, которого в Арте стали именовать Илуватаром, Отцом Всего Сущего…

Когда рассказ был окончен, некоторое время все молчали. Потом снова заговорил Гэлеон:

— Значит, мы — Дети Единого?

— Да, так…

— Скажи, а где же другие Творцы? Почему мы никогда не видели их? Ты говоришь: вы пришли в Арту, чтобы приготовить этот мир к приходу эльфов и людей: почему же только ты пришел к нам? Разве другие не знают того, что знаешь ты?

— Знают. Но они покинули эту землю и ныне пребывают в Земле Бессмертных, Валиноре. Здесь я один.

— Почему же ты не среди них?

— Мой путь иной, чем у них. Не зная Тьмы, они изначально отвергли ее и могут жить только в Свете. Теперь Тьма и темнота равно страшат их.

— Разве Бессмертным ведом страх?

Мелькор промолчал.

— Тебе известны судьбы мира. Скажи, какова судьба эльфов?

— Вам предопределено бессмертие — таков дар Единого. Вам суждено уйти в Землю Бессмертных.

— Но мы не хотим уходить! — горячо воскликнул тот, кому предстояло стать Художником.

— А я хотел бы взглянуть на Валинор, — задумчиво промолвил кто-то. — Увидеть и вернуться…

— Вы не сможете вернуться. Такова воля Единого.

— Но если нам суждено уйти, зачем же ты говоришь с нами? — спросил Гэлеон.

— Вы не испугались Тьмы, а значит, способны понять ее, и тогда вам откроется суть Великого Равновесия Миров. Вы сможете освободиться от оков Предопределенности, и вам будет дано право выбора.

— Ты говорил — выбор дан только людям… Значит, мы станем людьми?.. Бессмертие… А что такое смерть?

— Только Смертные могут уйти из этого мира, найти свой путь в Эа.

— Это тоже дар Илуватара?

— Нет. Это мой дар тем, кто разорвет замкнутый круг Предопределенности.

— Я не все еще понимаю в твоих словах. Нужно думать. Ты останешься с нами?

— И я тоже не понимаю! Что за Великое Равновесие? Почему вы считаете, что эльфы ДОЛЖНЫ уйти в Валинор?

— А разве Валар не повелели им идти в Валинор?

— Не «повелели», а позвали. Разница огромная. И разве потом не было сказано, что это, может, даже было ошибкой? К тому же как все любопытно выходит — Мелькор рассказывает эльфам о мироздании, о других Валар, о Валиноре, но не дает им судить самим. Не дает им увидеть! Валар поначалу привезли в Валинор трех вождей, чтобы они сами увидели и решили, куда им уходить и где им лучше будет. Мелькор же оставляет эльфов без выбора. Это по меньшей мере нечестно, Борондир.

— А может, вы все же дослушаете до конца?! У вас еще много будет времени меня расспрашивать, — рассердился он. Видимо, не привык, чтобы его перебивали. Я замолчал. Мне и правда не хочется, чтобы он считал меня допросчиком. Только-только он стал хоть немного доверять мне — и разрушить это доверие? Нет уж. Еще успею, он прав.

— Мне нужно покинуть вас ненадолго. Но я вернусь.

— Мы будем ждать тебя, Крылатый.

…Когда Черный Всадник скрылся в сумраке леса, глядя ему вслед, Гэлеон тихо сказал:

— Кажется, я понял его… Если бы не было Тьмы, мы никогда не увидели бы звезд…

Он вернулся к ним. И снова говорил с ними, объяснял, отвечал… Дети привязались к нему, а он рассказывал им прекрасные истории о травах и звездах, о зверях и камнях… Первые дети в этом юном мире, они были удивительные существа — доверчивые, открытые, восхищенные, удивительно нежные, как хрупкие цветы. Наивные, чудесные создания, которых невозможно было не любить. И казалось Мелькору — все, что творит он сейчас, — творит для них. Так появились в мире удивительные существа: огромные черные бабочки с крыльями, отливающими зеленью и золотом; летучие рыбы; единороги и дельфины; стрекозы с огромными глазами, похожими на драгоценные камни; водяные паучки-серебрянки и морские змеи… И не было для Валы радости большей, чем видеть изумленные глаза детей и слышать: «Что это? Какое чудо…»

Эльфы полюбили Крылатого. И однажды Гэлеон сказал ему:

— Чем дольше говорю с тобой, Мелькор, тем яснее понимаю, сколь многого мы еще не знаем… Но так скажу я: довольно нам скитаться по земле без цели. Если позволишь, пойдем с тобой.

— Идите. Я покажу вам путь.

Я едва удержался, чтобы не перебить его. «Я покажу вам путь». Какая гордыня! Ни Эру, ни Валар не указывали пути ни людям, ни эльфам. Мы — выбирали сами. Опасаюсь, что эти его воспитанники, которым он указал путь, оказались в жизни беспомощными, неспособными жить без него.

Повесть о падении Того, кто хотел блага, но пал в гордыне своей. Я опасаюсь, что даже Эру не до конца все знает, и потому был не вправе кому-то что-то указывать… Впрочем, я понимаю, насколько способен понять. Я могу и ошибаться…

…Они удивлялись, как дети, всему, что видели, вокруг, — да, по сути, они ведь и были детьми. Они любили давать имена новому: они видели Солнце и Луну, но больше любили ночь и звезды — Свет во Тьме. Не сознавая этого, они уже шли путем Людей, и Мелькор не удивился, когда Гэлеон сказал:

— Мы понимаем, какой выбор ты предлагаешь нам. И принимаем твой путь.

— Все ли вы обдумали? Не торопитесь с ответом; дар смерти — великий и страшный дар. Не проклянете ли вы меня за этот выбор?

— Нет. Мы сами выбрали путь; другого ныне для нас нет.

— Загляните в себя. Нет ли в вас страха и сомнений?

— Нет, Мелькор. Мы с открытыми глазами выбираем дорогу, и никто из нас никогда не скажет, что лживыми словами ты привлек нас на свою сторону. Я знаю сердцем, что ты говоришь правду. Мы сделали свой выбор, Крылатый.

Он называл их Эльфами Тьмы, Эллери Ахэ, и своими учениками. Для них он был Учитель и Аэанто — Дарящий Свет. На Севере, в Долине Гэлломэ — там, где была обитель Мелькора, — построили они свой деревянный город, и Мелькор часто покидал свой черный замок и жил среди них. Для Ортхэннэра они стали друзьями и братьями; ему радостно было ощущать себя одним из них. На своем языке они произносили его имя как Гортхауэр, и сам он вскоре стал считать это своим именем. Гортхауэром начал называть его и Учитель; толькоиногда в минуты задумчивости он называл своего Ученика по-прежнему — Ортхэннэр.

— Это кто — Ортхэннэр?

— Вы называете его Гортаур Жестокий, — не отрываясь от книги, бросил он и продолжал читать.

Я не осмелился далее его перебивать.

В комнате было тихо-тихо. Только потрескивала толстая восковая свеча да шелестели угли в жаровне. Сквозь закрытые ставни тянуло ночным холодом. Но мне было холодно не от этого. И не оттого, что я услышал повесть о неведомом мне народе, небольшом племени эльфов, добровольно пошедшем за Мелькором. Дело было не в этом…

— Значит, — выговорил наконец я и не узнал своего голоса, — вы поклоняетесь… смерти? И считаете ее даром Мелькора и высшим благом?

Он вздрогнул, словно внезапно пробудившись ото сна. Заморгал, не сразу поняв, о чем я. Похоже, он при чтении так глубоко погружался в то, о чем читал, что мой вопрос вызвал у него досаду, разрушив хрупкие, невесомые образы, возникавшие у него перед глазами.

— Смерть? Нет. Разве вы сами не считаете смерть Даром Единого — даром, не карой? Освобождением от кругов бытия?

— Да, но Дар Смерти был дан людям в первую очередь как избавление от Тени Мелькора, которой он осквернил Арду. А краткость их жизни, страдания, которые заполняют ее, — вот это и есть Тень Мелькора.

— Ну да. Эльфов забрать под свое крылышко в Валинор, людям — смерть. Только бы не отдать Мелькору победу!

— Знаете ли, в таком случае куда легче было бы Единому просто истребить людей. Считается, что изначально люди должны были быть почти бессмертны, — просто с течением лет их фэа должна была начать стремиться за пределы Арды, потому человек по своей воле в избранный час отпускал бы ее. Как было в ранние годы Нуменора.

— Считается… — усмехнулся он. — Кем считается? Тем, кто был при Творении, слышал Песнь и разговаривал с Валар?

— А, простите, вы же напрямую знаете, — обиделся я. — Ну так растолкуйте мне.

— Простите, — снова усмехнулся он. — Видите ли, мы считаем, что Мелькор при Творении не просто участвовал в создании людей, но и многое вложил в них. И они стали не такими, какими замыслил их Эру. Люди в грядущем должны стать Творцами, подобными Валар, — потому Эру, не имея сил их уничтожить, укоротил им жизнь.

— Ах, так это Эру, стало быть, злодей? И куда же потом, по-вашему, уходят люди?

— Ну, если бы Мелькор не дал им способность уходить из кругов Арды, то они возвращались бы к Единому, и души их были бы уничтожены или лишены памяти.

— А эльфы?

— Эллери Ахэ получили Дар Смерти, подобный людскому. Только свой час они выбирали бы сами…

Он немного помолчал, вздохнул. Посмотрел куда-то в сторону, словно в тенях, клубившихся по углам нашей комнаты, можно было найти ответ или подсказку.

— Видите ли, смерть для эльфа есть освобождение от Предопределенности. Смерть, которую даровал им Мелькор, — это не та смерть, после которой фэа уходит в чертоги Мандоса. Она уходит за круги этого мира, освобождается. То же и для людей.

— Стало быть, вы считаете, что смерть — это дар Мелькора, мы — Илуватара. И даровал он людям Смерть именно после того, как Несозвучие Мелькора исказило Песнь, в которой было Творение Эльдар. То есть то, что, по нашему понятию, сделал с людьми, эльфами и всей Ардой Мелькор, вы приписываете Эру. Любопытно. Я могу понять, что, даруя людям смерть, Эру спасал людей от того, что приуготовил им Мелькор. Именно это и называем мы Предопределенностью — то, что сотворил Мелькор. А именно — лишил людей выбора. Мы умираем не тогда, когда закончены наши труды, не когда фэа осознает, что пришел ее час, — а когда роа ветшает. Фэа Мелькор изуродовать не сумел — но вот все, что ощутимо, он таки исказил. Вот что мы называем Предопределенностью — лишение нас выбора. И сделал это Мелькор. А что называете Предопределенностью вы?

— А разве вы сами не поняли? Все же у вас перед глазами. Разве все не предопределено замыслом Эру? Разве все не предопределено Видением Арды?

— Ну, я так не сказал бы. По-моему, здесь не все так просто. Ведь Видение Арды развертывается перед Валар и доныне. Даже они не все поняли в нем сразу и лишь позже стали осознавать его все лучше и лучше, это познание будет продолжаться и продолжаться, тем более что Эру постоянно создает что-то новое. То же и с нами. То, чего мы не понимали или не знали прежде, открывается со временем, когда мы становимся мудрее, с опытом поколений. Так что теперь я, в отличие от того же Финрода Фелагунда, лучше понимаю судьбу людей и эльфов. Я живу позже. Я знаю то, до чего он не дожил, о чем не знал ни он, ни говорившая с ним Андрет. Еще раз повторю — по Замыслу люди имели право выбора, сударь мой. Они не должны были умирать так скоро и стареть. Они должны были жить во плоти до тех пор, пока фэа не уставала от существования в кругах Арды и не уходила на иной путь. То есть люди сами определяли бы свой смертный час. Как это было в первые века Нуменора, чистого от зла, как полагали Валар. Но они ошибались. Видите — я признаю, что Валар могут делать ошибки. Зло проникло и в Нуменор — люди принесли его в душах своих. И снова смерть победила их. Даже нуменорцы стали жить все меньше — дальше сами знаете. То есть дар, как вы говорите, Мелькора лишил людей именно выбора. О какой же свободе тут речь?

Он с усмешкой смотрел на меня.

— Наш спор проистекает прежде всего оттого, что хотя мы оба считаем смерть Даром, но у нас разная причина этого Дара и даритель тоже не один и тот же.

— Не просто разные, а все совершенно вверх ногами! У вас на месте Эру везде — Мелькор. Просто все перевернуто.

— Это кому как, — усмехнулся он и сложил руки на груди, победно глядя на мое бессилие.

— Любопытно получается, — сквозь зубы сказал я. — Получается, ваши Эллери Ахэ — именно люди. Причем именно в таком виде, как их задумал Единый…

Он молча смотрел на меня, словно ожидая от меня какого-то решения.

— Итак, он облагодетельствовал небольшое племя эльфов, превратив их, считай, в людей. Дал им право выбирать — бессмертие или свобода в смерти. Они выбрали сами. Но люди-то не выбирали…

— Но ведь и вы считаете, что люди не выбирали. Эру их тоже не спрашивал.

Я рассмеялся.

— Мы все время ходим по кругу. Я говорю — мы считаем, что Мелькор виноват в несчастьях людей и эльфов, вы — что Эру. И кто же станет судьей в нашем споре? Кого призовем?

Он пожал плечами.

— Остается ждать пришествия… кого-нибудь. Мелькора либо Эру. Или своего часа. Пусть и не избранного. Тогда сами узнаем.

Мы не пришли к согласию — ни к какому. Но семя сомнения он мне в душу заронил-таки. И все из-за этого проклятого неизвестного мне языка. Он не мог быть выдумкой. Он — был. И на нем говорил и, может, говорит какой-то народ. И в хрониках этого народа Мелькор — добрый и милосердный учитель. Но как же так может быть?.. Впрочем, почему нет? Разве мне не приходилось держать в руках повести Харада, точнее, Ханатты, где с благоговением рассказывалась история одного из их принцев — не помню точно, как его звали, — который стал не кем иным, как назгулом? И обрек он себя на это ради собственного народа — в ту пору Нуменор теснил Ханатту со страшной силой… Так что для них он — герой, полубог. И Саурон для них тоже грозный, но благосклонный владыка… Может, и здесь вышло так? Не знаю. Все же Мелькор — Вала, изначально ярчайший свет среди равных. А сколько дурного начинается с желания доброго? Стоит только сказать: «Я знаю, как нужно» — и падение началось…

Его тихий голос вывел меня из раздумий.

— Я боюсь смерти. Даже если мне тысячу раз будут говорить, что там — не конец, я все равно буду бояться переступить через этот порог. Нет, я не поклоняюсь смерти. Мне много приходилось странствовать, и я бывал в племенах, где смерть обожествляли и приносили ей жертвы, только бы она не трогала их. Но никто к ней не стремится добровольно. Мы все же созданы для жизни. А смерть как дар… Знаете ли, дар может быть настолько огромен и непостижим, что пугает. Так и здесь. Для нас смерть — это дверь из этого бытия в иное, возможность перейти этот порог. Но не каждый на это способен. Жизнь в Арте — это как бы колыбель для фэа, души, которая потом уходит в самостоятельный путь, в конце которого сама становится творцом. Но если фэа слишком слаба или слишком низко пала, то вряд ли она сумеет существовать за Гранью самостоятельно. Она либо исчезнет бесследно, что означает окончательную смерть, либо будет поглощена.

— Кем?

— Пустотой, — слегка вздрогнув, произнес он.

Я не хотел разговаривать дальше. Но что-то прозвучало в его словах, я не могу определить, что именно, от чего мне стало его жаль. Как будто за дверью притаилась неведомая опасность, и услать его сейчас означало бы погубить его. Я налил нам вина, густого и крепкого, чтобы прогнать холод и страхи из сердца.

— Вы сами понимаете, — сказал я, когда согрелся. — Все это слишком противоречит всему, что я знаю с детства. Я не могу не верить нашим книгам, нашим хроникам, всей нашей истории. И пока, честно говоря, я не вижу веских оснований верить вам. Если бы все было именно так, как говорите вы, то хотя бы отголосок этого остался бы в наших хрониках и преданиях.

— А вы не знаете, как вымарывают из хроник нежелательное? — усмехнулся он.

— Положим, так. Но по моему опыту я могу вам сказать, что до конца это никому никогда не удается. Хоть какие-то прорехи да останутся. Ведь существует множество легенд и преданий, которые не совпадают с, так скажем, каноном. Но нигде — поймите, нигде нет и намека на то, что все было именно так, как считаете вы.

— Конечно. Хроники пишут победители. И некому сказать, как все было на самом деле, когда побежденных просто не осталось.

— Но ваша Книга — это тоже не хроника. Это что-то другое. Словно записано с чьих-то слов, обычный рассказ, со всеми его чувствами. Странное изложение. Проповедь, что ли… Или как в дневнике, когда не скрываешь чувств.

— Это и есть запись со слов.

— Но тот, кто это рассказывал, насколько я понимаю, должен был прожить очень долго? Не так ли? Или это сам Мелькор?

— Нет, — покачал он головой. — Что-то писалось с его слов, что-то со слов Ортхэннэра. Мелькор не слишком любил рассказывать… сами поймете о чем. Это больно.

— Ортхэннэр? — Я чуть не поперхнулся. Пролил вино на стол, ругнулся, вытер рукавом. — Хозяин Лжи? И вы… этому… верите?

— А почему нет?

— Да потому. Хорошо, Мелькор вам все поведал. И Саурон. А вы все верно поняли? Вы же даже эльфов, как говорите, до конца не понимаете. Куда уж вам понять Валу и майя! И где уверенность в том, что они не обманывали вас?

Наверное, я говорил слишком резко. Разговор и так все время ходил по кругу, мы оба устали, оба уже были злы, а тут я еще и затронул святое для него. Грубо затронул.

Он впервые разозлился. На скулах загорелись красные пятна, глаза сузились, ноздри раздувались.

— Это моя вера, подтвержденная веками, — тихо, хрипло произнес он.

— А это моя вера, подтвержденная веками, — ответил я. Я тоже был зол. — И вы не убедили меня. Спокойно, спокойно. Вы верите в свое, я в свое. И если вы хотите доказать свою правоту — найдите то, что заставило бы меня усомниться.

— Хорошо, — слегка охолонул он. — Вот. Вот здесь. Вы прочтете историю Эллери Ахэ. И вы увидите — Он дал им свободу.

— Может быть. Но эльфы и без его помощи обрели свободу. Или обретут. Если вы, конечно, считаете истинной историю Берена и Лютиэн. Когда любовь к Берену дала ей возможность изменить сам путь эльфов — выйти за круги Арды. И смею сказать, Мелькор не больно-то им помогал.

— У меня другое мнение.

— Я уже понял. У вас на все другое мнение. Вас так учили. Хорошо. Во всяком учении должна быть хотя бы крупице правды. Хотя я и знаю, что ложь может быть ужасающе достоверной — или когда она слишком правдоподобна, или когда лжет одаренный человек, или когда ложь так огромна, что просто невозможно вообразить, чтобы все это было ложью. Но сейчас я не об этом. Согласен — могли быть несчастные эльфы, которые поверили Мелькору. Не сомневаюсь, конец их был ужасен. Не сомневаюсь, что в вашем учении это тоже будет истолковано во славу Мелькора. Кстати, вам не напоминает это кое-что? Вас раздражают слова, что все в конечном счете обернется во славу Илуватара, а сами вы точно так же все толкуете во славу Мелькора?

Я не могу сказать, что за выражение было у него на лице. Обида, гнев, растерянность, — я понял, что должен сдержать себя и извиниться. Мы слишком в разном положении. Он узник — я допросчик.

— Прикажите увести меня, — хрипло и отрывисто проговорил он. — Я не желаю с вами больше разговаривать.

— Прошу простить меня, — вздохнул я. — Я не вправе вас заставлять. Простите, я не сдержался. Но вы, думаю, меня понимаете. Наверное, вы чувствуете то же, что и я. Тут затронуто святое. Простите.

Он помолчал и коротко кивнул. Похоже, то, что разговор на сегодня кончен, обрадовало его. Наверное, потому же, что и меня. Мы не видели общих точек, на которые можно было бы опереться. Мы словно бились о стену и бесились от отчаяния и бессилия. Так что он был рад передышке.

ГЛАВА 3

Месяц нарвайн, день 8-й

Изучаю ах'энн. Борондир сейчас для меня что-то вроде живого словаря. Но я быстро схватываю, да и язык в основе идет от того же корня, что и квэнья.

Поначалу мне просто было любопытно читать Книгу. Теперь я начинаю задумываться. И не нравятся мне мысли, которые начинают меня временами посещать.

Помоги мне, Единый, разобраться в сомнениях моих. Я не верю в правоту веры Борондира. Но я не могу не признать, что многое в его Книге и в его речах имеет смысл. Особенно если я поменяю местами Мелькора и Эру. А ведь правда — кто знает, как на самом деле было в самом начале? Я привык думать так, он — иначе. И никто не может сейчас ничего подтвердить или опровергнуть.

И еще — ах'энн. Этот язык, будь он проклят. Эллери Ахэ. Неужели все же это было? Но почему не осталось ни намека? Ни отзвука, ни отблеска? Или, может, на самом деле все было именно так, как написано в его Книге? Или вообще все было не так, как думаем мы оба?

И чего мне надо? Может, просто махнуть на него рукой — пусть хоть в рудники отправляют, а Книгу сохранить у себя как любопытный курьез? Постой, что это ты — в рудники? Я до сих пор не знаю, за что его, собственно, схватили. Может, его вообще держат здесь ни за что. Вряд ли, конечно. А может, ему так и так — в рудники?

Что-то мне этого не хочется.

Ночные мысли во время бессонницы — страшная штука. Я задумался о Пустоте — вот она, пожалуйста, пришла и ухмыляется. Нет уж, я тебя сильнее, я — живой. И пока я есть в тебе, живой или мертвый, — тебя нет. Ибо ты — не пуста. То-то. Я умный. Я в Аннуминасе учился.

На другой день я решил устроить себе отдых. Я ночевал дома. В уютной постели. Провалялся до полудня, ответил на кучу писем, после обеда снова спал, затем велел слуге оседлать коня и поехал прогуляться вдоль Андуина. Там, за рекой, стоит Белый Замок моего дальнего родственника Берегонда, Наместника Обоих Королевств, князя Итилиэнского. Мне ужасно захотелось уехать туда, снова ничего не делать, проводя время в беседах с родичем, — а он человек, каких мало сыщешь на свете. Начитанный, умный, веселый и невероятно добрый. Иногда эта доброта даже делает его каким-то беззащитным… Ладно. Все равно мне туда сейчас не попасть. У меня есть мое Дело. Да, дело… Дело, которое пытается расшатать мою веру. Помню, как-то я ненароком спросил у господина Линхира:

— Верите ли вы в Единого и Валар?

Он усмехнулся своей обманчивой улыбкой доброго старого дядюшки и ответил:

— Я верю в Королевство и ему служу, а остальное — дело мое и Единого, и когда мой черед придет, только перед ним я и буду отвечать.

Вот так.

Несколько дней я разбирался с Книгой без Борондира. Вернее, пытался разобраться. Мне во многом помогало его переложение, то, что было в списке, который он так и не закончил. Чтение продвигалось нескоро, но труды того стоили. Я решил читать все по порядку — то есть не сразу браться за Эллери Ахэ, а еще поразбираться в сказаниях о Творении.

Эта страница была обычным пергаментом.

…Кто-то написал наверху страницы одно слово -

ТХАСС — СТРАХ

В ту пору они не были врагами — не было и самого слова «враг». Мир был юн, и не было радости большей для юных богов, чем создавать новое.

…Ауле стоял и смотрел в огонь; перед глазами вставали еще неясные образы нового замысла. Черный Вала неслышно подошел и встал рядом.

— Пламя танцует…

— Ты… что-то видишь в нем?

— Да. Смотри — потрескавшаяся лава похожа на чешую, черную и золото-алую, а языки огня — крылья…

— Как ты угадал? — Ауле был обрадован. — Ну да, конечно! Знаешь — я только сейчас понял до конца, я же только что думал как раз об этом! Но разве живое может жить в огне?..

— Попробуй…

Старший из Айнур задумчиво чертил в воздухе какие-то странные фигуры.

— Что это? — заинтересовался Ауле.

— Танец пламени. Тебе тоже показалось, что это похоже на… письмена…

— Что это?

— Знаки, чтобы записывать слова, мысли, образы…

— Зачем?

— Чтобы сохранять знания. Ведь не все из тех, кто еще придет в мир, будут такими же, как Айнур. Им пригодится. Это будет называться — Къат-эр. Или — Къэртар…

Ни Вала, ни майя не сказал бы — «боги». И человек, писавший со слов Валы или майя, тоже так не сказал бы. Тот, кто писал, считал Валар именно богами — то есть теми, кому приносят жертвы и возносят молитвы в нарочито построенных для поклонения храмах… У нас и наших предков все же не так было. Нигде не говорится, чтобы Валар приносились жертвы и возводились храмы… А вот из «Речей Финрода и Андрет» известно, что до встречи с эльфами, в глубокую старину, у людей было такое. И поклонялись в том страшном храме скорее всего Мелькору. Значит ли это, что и позже Мелькору его последователи поклонялись как богу? Живому богу, который здесь — с тобой рядом, и ты приносишь ему жертвы… Не очень могу представить. Но слово — оно иногда куда как много может рассказать…

Все же это красиво…

…Гибкое чешуйчатое ящеричье тело он создал из огня, меди и черненого золота, крылья — из пламени, а большие удлиненные глаза — из обсидиановых капель. Черно-золото-алое существо с его ладони скользнуло в огненную круговерть, и Ауле ахнул и застыл в изумлении: существо танцевало, и в танце огня он узнавал те знаки, что чертил Мелькор. Основой танца была руна Ллах — Пламя Земли, и он подумал, что танцующая-в-огне так и должна зваться — Ллах.

Ауле счастливо улыбался, глядя на новое существо, представляя себе, как будет изумлен и обрадован Мелькор — он удивительно умел радоваться творениям других… Улыбка так и застыла на его лице, обернулась больным оскалом, когда что-то жгучее, похожее на незримый раскаленный обруч, сдавило его голову. Багровые и черные круги заплясали перед глазами, и со стоном он медленно повалился на землю, без голоса шепча — «за что, за что, за что…»

«Этого не было в Замысле».

Больше он уже ничего не слышал.

— Ауле… брат мой! Что с тобой… Очнись… что с тобой?!

Глаза цвета темной меди с крохотными точками зрачков. Неузнающие. Слепые. Мертвые.

Он приподнял Ауле — тело Кузнеца безвольно обвисло на его руках, — сжал его плечи, заглянул в глаза, повторяя, как заклинание: «Очнись…»

Медленно, медленно взгляд Ауле становился осмысленным, но теперь в его глазах появилось новое выражение — страха, всепоглощающего безумного ужаса.

— Что с тобой случилось? Тебе больно?

— Больно… — бессмысленно-размеренно, по слогам. — Значит, это и есть — боль. Я так больше не могу. Не могу.

Он повторял эти слова бесконечно — ровным неживым голосом, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. И Мелькор начал понимать, что произошло.

— Это… из-за твоего замысла? Руки Ауле дрогнули:

— Этого не было в Замысле. Этого не должно быть.

— Брат!..

Мелькор сильно тряхнул его за плечи. Ауле отчаянно замотал головой — и вдруг сбивчиво и горячо зашептал:

— Не могу это видеть, больно… Не хочу убивать… это ведь живое, — я умоляю тебя, сделай что-нибудь, ведь заставят уничтожить — это не должно существовать, а я не хочу, не могу…

— Идем со мной. Увидишь, у меня достанет сил защитить тебя.

— Нет, не поможет, ничего уже не поможет… я не хочу, чтобы — снова, чтобы так стало — с тобой… ты же не знаешь, как это больно… Поверь мне… знаю, ты сильный, ты знаешь и умеешь больше нас всех…

«Ты» — и «мы все». Это было странно и болезненно — Мелькор еще не отделял себя от всех.

— …но он сильнее… я прошу тебя, Мелькор, брат мой, — покорись. — С каждым словом в глазах Ауле все яснее читался — тот, недавний, непереносимый ужас, он говорил все быстрее и быстрее, захлебываясь словами: — Или — уходи, прячься, огради себя — пойми, все, все будут против тебя, все, даже я — да, да, и я тоже, потому что я не выдержу, не сумею — против всех, пусть ты проклянешь, пусть будешь презирать, но мне страшно, я знаю, что это — страх, я знаю, знаю, я понимаю все, но — останусь с ними… уже все равно, нет меня, пойми, нет, это — только оболочка, а в ней — ничего, кроме страха, нет; ты не поймешь, ты не знаешь, что это… А потом, когда-нибудь, — тебе не хватит сил, так спеши творить, ты все равно не умеешь по-другому, потому что тебя все равно настигнет эта кара, ты погибнешь, но все равно — пока можешь…

Он внезапно остановился, с побелевших губ сорвался стон — рухнул навзничь, тело его выгнулось — забилось на земле — затихло.

Орки — эльфы Страха. Не следует ли ждать появления Валар Страха? Что такого свершит в грядущем Ауле, если сейчас, в самом начале Творения, могучий Кователь Мира так жалок, подавлен и ничтожен? Если отбросить, конечно, то, что я не верю в ТАКОГО Ауле.

Это было новое чувство — как волна темного пламени: гнев. Мелькор поднялся, сжимая кулаки, выпрямился во весь рост и, запрокинув голову, крикнул:

— Оставь его! Вот я — я сильнее. Ты сам говорил это, так попробуй, сломи меня!

И услышал слова из ниоткуда, из мертвой ледяной пустоты:

«Ты сказал».

Он ждал удара, боли — ничего не было. Бросив короткий взгляд в небо, опустился на колени рядом с распростертым на земле телом, положил руку на лоб Ауле и замер неподвижно…

— …Иди сюда, маленькая, — тихо и печально, протянув руку сквозь пламя. — Видишь, как с тобой обернулось…

Огненная ящерка скользнула к нему на ладонь, сложила крылья и свернулась клубочком — маленький сгусток остывающей лавы, только темные глаза смотрят грустно и виновато.

— Будешь жить у меня, что ж поделаешь… Только лучше бы и он с нами ушел, как ты думаешь?

Саламандра шевельнулась и моргнула.

— Может, он все же решится…

Да, это человек писал, и не со слов, скажем так, богов. Человек всегда рисует богов похожими на себя.

Но как же эти боги похожи на подростков.

Но не подросток же такое писал!

Или, может, очень впечатлительный человек? Всегда приходит время, когда юное существо осознает себя и говорит — не учите, я сам знаю как. Но ведь Валар если и дети Единого, то все же это не так, как у людей… Или Борондир прав, когда говорит, что Мелькор лучше всех понимал людей? Наверное, именно поэтому его рассказ таков, чтобы именно люди легче понимали. И юным этот рассказ наверняка запал бы в душу…

Эльфы не прокладывали нам легких путей — потому мы познавали все сами. То есть не мы — наши предки. И если бы кто-нибудь так же страстно, с болью, рассказал о трудах и страданиях других Валар… Впрочем, тут есть и о других Валар — но как же все опять оборачивается во славу Мелькора! Неужели, чтобы возвеличить одного, нужно обязательно опорочить других?..

Что же получается — Эру замыслил Творение, сотворил Валар и не дает им творить? Зачем они тогда? Зачем давать свободу воли и разум орудиям? Ведь всегда есть опасность бунта. Непонятно.

Да и не верится.

Следующая повесть была написана на хорошей выделки тонком пергаменте, на синдарине.

ГАУЛ АХ ИВАНЫ — ОБ АУЛЕ И ЙАВАННЕ

— Послушай, разве тебе никогда не хотелось создать что-то свое, совсем новое?

Глаза Йаванны удивленно расширились:

— Зачем? Разве можно создать что-либо прекраснее задуманного Единым? И разве не высшее счастье — вершить Его волю, воплощать Его Замыслы?

— Неужели не любопытно создать крылатого зверя или существо, которое сможет жить и в воде, и на суше?

— Зачем? Ведь это значит — нарушить Замысел Творения.

— Но ведь и мы созданы Илуватаром, а значит, не можем сотворить ничего, противного его воле.

Йаванна заговорила наставительно, словно объясняла что-то непонятливому майя-ученику:

— Звери должны жить на земле, быть четвероногими и покрытыми шерстью. В воздухе живут птицы, в воде — рыбы, покрытые чешуей. Таков был Замысел. Разве может быть иначе?

— Конечно! Идем, я покажу тебе!

«Разве это не красиво?» — спрашивал Мелькор. Йаванна неуверенно кивала, но все больше омрачалось ее чело, и наконец, нахмурившись, она сказала:

— Это не должно существовать. Мы можем лишь исполнять волю Единого; такое же противоречит Его воле. Мы — орудие в руках Его, никто из нас не может постичь всю глубину Его замыслов.

— Видишь, ты и сама говоришь… Быть может, эта часть Видения неведома тебе.

— Нет. Все келвар и олвар должны стать моими творениями. Никому из нас не дано вмешиваться в то, что делают другие. Вот ты: тебе дана власть над огнем и льдом. Ты не должен творить живое. Делая это, ты нарушаешь волю Единого. Одумайся, — мягко сказала Йаванна. — Пойми, то, что ты делаешь, — грех. Откажись. Нет ничего выше воли Единого.

А если его воля как раз и была — нате, творите? Он им дал лишь пример Песнью своей. Дальше уже каждый творил сам.

Не думаю, что Творение есть грех. Другое дело, что Творение всегда опасно. Но ко злу или к добру приведет Творение, это уже зависит от творца. А само Творение — вряд ли греховно. Даже если его и нет в Замысле.

Жаль, что я в свое время не уделял должного внимания философии — мне по душе была больше история да языки…

— Посмотри.

Ауле пожал плечами:

— Камни как камни, ничего особенного…

— Прислушайся. — Мелькор улыбнулся.

После недолгого молчания Ауле удивленно спросил:

— Что это? Песня… или музыка… не пойму. Откуда?

— Это Песнь Камня. Тебе нравится?

Кузнец как-то странно взглянул на Крылатого:

— Такого не было в Замысле Эру.

— Теперь будет. Разве тебе не хочется, чтобы так было? Разве это не красиво?

Что-то непонятное творилось с лицом Ауле. Оно застыло, как маска, но временами по нему пробегала судорога, а голос звучал хрипло, когда он сказал:

— Никто не смеет менять Замысел-Творения!

— Но ты ведь знаешь, что мы сами создавали Музыку…

— Нет! Она рождена мыслью Единого, и против воли Его никто не может изменить ее!

— Видишь, ты же сам говоришь. Ведь Эру хотел, чтобы этот мир стал прекрасным, — разве не дано украсить его по мыслям нашим? И что в этом дурного, если мы…

— Замолчи! — с отчаяньем выкрикнул Ауле. — Неужели ты еще не понял: все должно быть по воле Единого, а не так, как хотим мы!..

Он осекся.

— Что? — потрясение спросил Мелькор. — Что ты сказал?

Ауле в ужасе посмотрел на него.

— Ничего… — Голос его дрожал. Он судорожно вздохнул и добавил отчетливо и резко: — Ничего. Я. Не. Говорил. Тебе показалось.

— Повтори.

— Мне нечего повторять!

— Не бойся. Я понимаю. Я помогу тебе, обещаю.

Мелькор хотел взять Ауле за руку, но тот отшатнулся, заслоняясь, словно от удара:

— Что ты понимаешь?

— Да, у Эру есть еще силы карать тех, кто не повинуется ему. Я знаю, что это. Переступи через страх. Я помогу тебе. Поверь, все вместе мы сильнее его. Мы свободны. Он увидит это. Он поймет — должен понять. Не бойся. Поверь себе. — Мелькор говорил мягко и успокаивающе, но в глазах Ауле были только ужас и отчаянье.

— Уходи, — выдохнул он наконец.

— Идем со мной. Тогда Эру не сможет помешать тебе.

Лицо Ауле мучительно исказилось:

— Уходи, — хрипло выдохнул он. — Я прошу тебя. Я еще приду к тебе, приду, только уходи сейчас.

Мелькор покачал головой:

— Ты никогда не придешь. А когда мы снова встретимся…

Он отвернулся и повторил глухо:

— Когда мы снова встретимся…

— Уходи! — крикнул Ауле.

Теперь он сидел на земле, стиснув голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону. Потом поднялся, и Мелькор увидел его пустые глаза. Голос Кузнеца был ровным и безжизненным:

— То, что противоречит Замыслам Единого, не должно существовать.

Он поднял руку.

— Остановись! Если ты сделаешь это, тебе больше никогда не услышать голос Арты… Выслушай меня, я умоляю!

«Силой ничего не сделать, нельзя… Насилие рождает зло. Он должен понять!..»

— Не нужно бояться, слышишь? Поверь мне, никто не может запретить творить. Но если ты начнешь разрушать, оправдывая это тем, что так велел Эру, грань добра и зла исчезнет для тебя. Останется только воля Эру, и ты воистину станешь слепым орудием в руке его… И ты перестанешь быть Творцом! — яростно выдохнул Мелькор.

— Замолчи… я не должен слушать тебя! Уходи! Слышишь, уходи!

…И все же где-то есть она — Долина Поющего Камня. Люди Востока рассказывают о ней, и были эльфы, видевшие ее и слышавшие Песнь Камня. Впрочем, предания эльфов не говорят об этом.

А откуда тогда известно, что эльфы вообще бывали в этой долине?

Но отголосок памяти живет в имени эльфийского королевства Гондолин — Земля Поющих Камней…

…И все-таки еще один раз Мелькор пришел к Валар. К Валиэ Йаванне. Она встретила его настороженно.

— Выслушай меня, — попросил Мелькор. — Вы хотите создать мир, не знающий смерти?

— Да. Волей Единого будет этот мир цветущим садом, и прекрасные животные будут бродить под сенью деревьев… — мечтательно улыбнулась Кементари.

— Допустим. Не знающие смерти, звери будут плодиться и размножаться, и очень скоро, поверь мне, им перестанет хватать пищи. И что тогда?

Йаванна вздохнула:

— На это есть Великий Охотник Оромэ…

— Верно. Охота — отрада и забава для него, он не знает усталости… И все же — вряд ли ему удастся управиться со всем зверьем. А потом — вон видишь двух оленей? Как ты думаешь, которого из них убьет Оромэ?

— Не знаю.

— Я тебе отвечу. Того, кто сильнее и быстрее: какая же радость в том, чтобы затравить слабого и больного зверя? Слабый — оставит потомство; выживут — слабейшие из слабых, а это вырождение.

А вот это уже явно писалось совсем недавно! Очень напоминает лекции нашего магистра естественной истории, даже слова те же самые! Вообще мне это очень напоминает распространенные на юге философские трактаты, написанные как беседы. «Беседа такого-то с таким-то о том-то». Обычно некоего учителя со своим учеником. Очень удобно для объяснения. Кстати, в том же духе написаны «Речи Финрода и Андрет». Так что и у нас подобная традиция есть.

— Да… — растерянно протянула Йаванна.

— А если попробовать по-другому?

— Это — как?

Существо, вышедшее из-за деревьев по неприметному знаку Мелькора, двигалось мягко и бесшумно, плыло над землей; только мышцы перекатывались под мягкой серебристо-серой в темных мраморных разводах шкурой. Зеленые глаза, казалось, мерцали собственным светом. Снежный барс.

— Красив?

— Да… какое чудо… — восхищенно вздохнула Валиэ.

Мелькор усмехнулся:

— Только ведь он не травкой питается. Ему нужно мясо, чтобы выжить. Смотри, какие клыки!

— Какой ужас! — Йаванна отшатнулась.

— Не более чем забавы Оромэ. Только этот убивать будет не ради забавы. Столько, сколько нужно, чтобы выжить самому. И в первую очередь — слабых и больных. Выживет тот, чьи ноги крепче, а дыхание чище, чье сердце бьется ровнее — чтобы уйти от погони. Выживет тот, чье зрение острее, а слух тоньше — он вовремя заметит врага. Выживет тот, чьи рога острее, а копыта тверже — он сумеет защитить себя. И хищник, что не сумеет подкрасться к добыче или догнать ее, не сможет существовать. Равновесие.

— Но… это жестоко!

— Снова говорю тебе: не более чем забавы Оромэ.

— И ты хочешь, чтобы такие жили везде?

— Нет. Такие — в горах; в лесах и на равнинах — совсем иные.

— Ты… ты жесток! Да, да, жесток! Ты хочешь привести в мир смерть!

— Смерть и жизнь — две стороны бытия. Смерть сама придет в мир. Впрочем, уже пришла. Ни вины, ни заслуги моей в этом нет. Неужели ты не видишь?

Йаванна резко поднялась:

— Замолчи. Уходи отсюда. Я не хочу тебя слушать.

Мелькор тоже встал:

— Я прошу тебя, подумай. Выслушай…

— Я жалею, что позволила тебе говорить. Уходи прочь! Верно говорят о тебе: ты — враг, безжалостное слепое зло!

— Ты увидишь сама, что я говорил правду, — глухо ответил Мелькор.

— Я не желаю ничего видеть! Уходи! Уходи, слышишь?!

Борондир снова сидел передо мной. Стоял ясный день, в небе над горизонтом тянулись почти прозрачные, еле заметные облачка, словно перышки неведомой чудесной птицы плыли по воздуху. Если вплотную приблизиться к стеклышкам в свинцовом переплете, можно разглядеть. Хотя стекло и неровное.

Ясный — стало быть, холодный день. До весны еще далеко. В кабинете потрескивает жаровня.

Как решителен я наедине с собой, как я громлю своего соперника речами — и как теряюсь сразу при нем. Воображаемый собеседник — это так просто, а вот говорить с живым человеком…

Которого я так опасаюсь обидеть.

— А вам не кажется, что в замысле Единого не должно было быть места смерти как таковой — я не говорю о той, что дарована людям? Ни деревья, ни звери не должны были умирать и убивать друг друга? Есть и такое мнение.

— Ну, мнений можно иметь сколько угодно, но будут ли они истинны? В этом случае Эру следовало создать людей и животных, да и эльфов тоже, которые питались бы воздухом и ступали бы, не приминая травы. Человек — как вы говорите, он создан только Илуватаром — каждым шагом своим творит убийство. Я знавал на Востоке народ, где мудрецы пытаются достичь совершенства, отрицая всякое убийство. Но, увы, им все равно приходится есть хотя бы траву — а стебель травы, как вы понимаете, этого не переживет. Да и размножаться тогда ничего не должно было бы. Разве не так?

Здесь он меня поймал. Сказать нечего.

— Смерть ведь и в Валиноре появилась куда раньше, чем в ваших хрониках записано. Ведь, если помните, Оромэ имел псов, которых натаскивал на травлю тварей Моргота. Причем в Валиноре. А вам не любопытно, на кого же он там охотился?

— А вам не кажется, что в Валиноре пес мог натаскиваться на то, чтобы только настичь, но не убить?

— Не кажется. Иначе он никогда не станет охотником.

— Верно. Только вот псы Оромэ — не простые псы. Они разумнее обычных собак, точно так же как майя мудрее человека. Можно сказать, это майя среди зверей, майя низшего ранга. И не как простого пса его натаскивают. Вы ведь сами же понимаете, что прячетесь за слова. Нет, я не скажу, что все это непонятно, — отец-бог желает, чтобы его дети-боги делали то, что задумал он, не преступая границ его Замысла. Но вам не кажется, что его Замысел как раз в первую очередь и состоял в том, чтобы дать им самостоятельность? Да, он дал им как бы толчок, направил — но разве то, что он прервал Песнь, означает, что он велел Мелькору замолкнуть? Нет. Песнь не была спета до конца. Она была лишь начата — но не закончена.

— Тогда зачем же было прерывать Песнь Мелькора?

— Он же не единственный. Почему Единый должен был жертвовать Песнью других своих детей ради Песни Мелькора? Или, если бы все остальные стали лишь вторить Мелькору, было бы лучше? Только его Песнь? Без участия других? И все, кто не так поет, должны либо подчиниться, либо замолкнуть?

— Вот именно так и считал Эру.

— Эру вашего писания. Но не моего. И вообще, почему я должен верить в ТАКОГО Эру? Пока ничто еще меня не переубедило.

— Ну и не переубеждайтесь. Но, может, вы хотя бы попробуете посмотреть на Песнь Мелькора немного по-другому? Не принять — так понять попытаетесь?

— Валу, который разгневался и обиделся, что другие решили петь не так, как он: Попробую. Хотя вряд ли могу вам обещать, что сумею понять. Ну, и что же там создала его Песнь?

— Слушайте. Слушайте…

ХЭЛГЭАЙНИ — ДУХИ ЛЬДА

…Люди сюда не придут — в ночную землю вечных льдов, в бессмертное царство холода, куда он ушел, измученный болью Арты. Живого и юного мира, которыйВалар усмиряли, переделывая по воле и замыслу Эру. Он пытался говорить — его не слышали. Он пытался показать им — вот, смотрите, ведь мир — есть, он ждет лишь прикосновения ваших рук, вы же рвете живое… Они не видели. Он говорил — вы убиваете вашу песню, ведь эта музыка — ваша Музыка! Они не понимали. Он умолял — кому в угоду, чему в жертву приносите вы ваши замыслы, святая святых ваших душ?! Но они ожесточились против него. Война, в которой не было победителей. И у него почти не осталось сил.

Сюда не придут и Валар — к горам на границе царства зимней ночи. Только звездный Венец горит в небе: семь звезд — осколки льда, одна — светлое пламя.

Хэлгор — Ледяные горы. Хэлгор — горький лед. Хэлгор, печаль.

Горы, венчанные башнями, — словно высечены изо льда вечной ночи. Это позже первое убежище Черного Валы назовут Утумно; сейчас о нем не знает никто, и в одиночестве бродит он по подземным залам. Снова — один.

Они стали созданиями его одиночества — те, кого позже северяне назовут Духами Льда. Он дал им плоть морозного тумана и крылья метели, одеяния из мерцающего ледяного пламени и холодные звезды глаз, кристальную чистоту мысли и голоса, похожие на шорох хрупких льдинок и звон заледеневших ветвей. Все-таки они были похожи на людей, хотя и облик, и сущность их были иными.

— Что-то я не помню, чтобы наши северные предки упоминали о Духах Льда. Вот о Балрогах говорили, это точно.

— Не одни эдайн жили на севере.

— Согласен, но даже самые северные народы, что зовутся лоссхот, не знают никаких Духов Льда.

— Самые северные? — прищурился он.

— А что, есть на севере еще народы? — У меня сердце заколотилось. Вот сейчас откроется еще одна тайна…

Но он улыбнулся, словно перехватив мою мысль, и продолжал читать.

Если Духам Льда ведома любовь, должно быть, любили они своего создателя. Они редко появлялись в его обители — чаще он приходил к ним, и странный мерцающий мир, который творили они и частью которого были, дарил ему недолгие минуты покоя, и не так мучило одиночество.

Они были мудры и прекрасны. Но они не были людьми.

Он перевернул еще страницу. Эта была чуть желтее, с каким-то золотистым отливом. Поднял взгляд на меня.

— Вы сами предпочтете читать? Или опять мне?

— Сам, — улыбнулся я. — Это красиво. И любопытно. Несчастный, непонятый, обиженный Мелькор удаляется от всех и творит ради своего удовольствия. Прямо как ребенок маленький — вот вы плохие, нехорошие, уйду от вас!

Как ни странно, он не обиделся. Он смотрел на меня с улыбкой.

— Да, он был похож на ребенка. Представьте себе существо, сразу рожденное взрослым. Разве оно даже при всем своем разуме, понимании и умении не остается ребенком?

— Не путайте Валу и человека. Понимаете, вы все меряете как бы по себе. А разве вы — мерило всего? Не одни люди живут в Арде, не для них одних она создана.

— А разве Валар не приняли обличье Детей Единого, чтобы лучше понимать их? Почему же тогда и не мерить их людской меркой?

— Да, но люди и эльфы куда ближе друг другу, чем Валар и люди. Так почему же вы считаете, что людям легче понять Мелькора, чем эльфов?

Он помолчал.

— Мне трудно это объяснить, — сказал он наконец, — но все предания говорят — да и вы сами прочтете, — что он умел говорить так, что его было легко понимать. Конечно, вы сразу же истолкуете, что он умел совращать души. Но это не так! — Он смотрел на меня какими-то тревожными глазами. Я, конечно же, сразу сказал, что я ничего подобного сказать не хотел. Но мне в голову пришла совершенно чудовищная мысль — что он сам говорил с Мелькором. Впечатление было именно такое… Потому я быстро сменил предмет беседы.

— Продолжим?

Он явно испытал облегчение. Кивнул.

И мы продолжили читать повесть о Творении.

АРНИ — СОТВОРЕННЫЕ

Велико могущество Валар, но и бессмертные могут устать от трудов своих. Потому было так: собрал Король Мира Могучих Арды и рек им:

— Подобно тому, как сотворил Единый Айнур, что были плодом мысли Его, создадим и мы ныне помощников себе, и будут они частью разума Великих. И как Айнур суть орудия в руке Единого, призванные вершить волю Его, так и они станут орудиями в руках наших, и наречется имя им — майяр. Да станут они слугами и учениками нашими, народом Валар. Пусть же сотворит каждый себе майяр по образу и подобию своему. И вложил мне в сердце Эру, что это деяние будет угодно Ему, и даст Он жизнь творениям нашим, как некогда дал Он жизнь Айнур.

И было по слову его.

Любопытно. Мне приходилось читать предания, в которых говорилось, что майяр происходят не из младших Айнур и сотворены не Единым, а уже самими Айнур и в Арде. Хотя эти предания не входят в число канонических, но все же любопытное совпадение.

Майяр Королевы Мира были схожи, как одинаково ограненные сапфиры в одном венце: лазурноокие, золотоволосые, отмеченные печатью совершенной завершенности. Сотворенные же Повелителя Ветров — грозовые облака, похожие на распахнувших крылья огромных орлов, — лишь иногда принимали обличье, подобное облику Детей Единого; так и майяр Ульмо чаще являлись в облике морских волн, увенчанных гребнями белоснежной пены.

Майяр Намо были его иными «я»: вряд ли среди них можно было найти похожих. Изменчивы видения и сны — и изменчивыми были майяр Ирмо — Ткущего Туманы. А к прозваниям Валиэ Ниенны тогда прибавилось еще одно: Одинокая. У нее единственной не было продолжения в Сотворенных-майяр — она не пожелала этого.

Майяр Йаванны Кементари, стройные и гибкие, как юные деревца, подобные духам лесов, способны были принимать облик кэлвар и олвар; схожи с ними были Сотворенные Ваны, Девы-Весны, и Нэссы, Индис-Невесты.

Ну, уж Валар и майяр понятия не имели ни о каких Духах Лесов! Даже наши древние предки в своих преданиях не упоминают о таком. А вот племена иные, не эдайн, часто духов поминают. Правда, может, наши предки духами лесов считали друэдайн? Да вот только они не на стройные деревца, а на коряги да булыжники моховые похожи…

Оромэ, Великий Охотник, беспощаден к Искажению, воплощенному в мрачных тварях, поселившихся во тьме Средиземья. Не ведомы ему ни сомнения, ни страдания. И мысли его, способные найти и затравить то, что было против Замысла Единого, стали Сворой и Загонщиками. Мощные, молчаливые, непреклонные, никогда не теряющие следа псы мчались серыми тенями за белым конем хозяина, и не было спасения от них, и ужас в сердца тварей Тьмы вселял дальний звук рогаОхотника. Мрачные, молчаливыеЗагонщики летели на серых конях следом за кипенно-белым, сверкающим Нахаром — конем своего хозяина…

Ячуть ли не оттолкнул Книгу от себя. Оромэ, Великий Охотник, Таурон, не тем славен, что кого-то травил или убивал. Он — покровитель диких лесов и диких зверей, как Йаванна — садов и зверей домашних. Мне показалось, что за этими строками сквозит какая-то детская обида — вот ведь, Мелькор уничтожал неправильные творения других, а они, нехорошие, посмели ответить ему тем же. Он полагался на то, что они ни в коем случае не посмеют причинить боль Арде, и потому он может творить что пожелает. Но они восстали на него только тогда, когда боль Арды от деяний Мелькора стала уже нестерпимой, — так лекарь отсекает загнившую плоть от здоровой, чтобы человек не умер.

Один вопрос меня мучил всегда. Если Арда Алахаста — Арда Неискаженная — была задумана не такой, какой она является ныне, то зачем нужны были в ней Владыка Судеб — Владыка Мертвых, Ниенна-Скорбящая, Эстэ-Целительница? Ведь там не должно было быть страданий… Может, изначально они должны были быть другими? И Искажение — которое иные называют Несозвучием — сделало их такими? Тогда они и вправду не слишком должны любить Мелькора.

…не слуги, не орудия мои — мое продолжение, иные, чем я, — фаэрнэй, дети духа моего… Ночь Эа даст вам разум, Арта — силу и плоть, Пламя Творения — жизнь…

Мелькор пел, и сплетались в ладонях его нити звездного света и языки пламени, шорохи листвы, пение трав под ветром, шепот ломких льдинок, шелест дождя и звон ручья, и глуховатая песнь камня. Каждому из Начал — то, что изменяет его: Дереву — Вода, Металлу — Огонь, Камню — Ветер. Средоточием их — Арта…

…сила моя — ваша сила, радость моя — ваша радость, боль ваша — моя боль…

Из пламени и темного льда, из живой плоти Земли и вечной изменчивости бегущей воды, из призрачного тумана, из глубины видений явились они, его Сотворенные, в ком была часть души и сердца его, разума и силы его — сути его.

Таирэн Ортхэннэр, крылья Пламени, непокойное огненное сердце.

Сэйор Морхэллен, темный лед Ночи, в котором мерцают вечные звезды.

И старший из двух открыл глаза и, увидев лицо склонившегося над ним, — улыбнулся, потянувшись к Крылатому, как ребенок. Изначальный заглянул в глаза Сотворенному, положил руки ему на лоб и на грудь. Фаэрни сомкнул веки.

…вы будете подобны мнено не такими, как я… не отражением, не тенью — иными… не орудиями, не слугами — Учениками…

…Оглушающая волна чужой ненависти обрушилась на него, подобно гневу Эру; сейчас он был — душа без защиты плоти, сердце, распахнутое миру: он не успел заслониться, и клокочущая ярость сбила его с ног, швырнула в воющую воронку стремительной пустоты, лишая сознания и сил. Он перестал видеть и слышать, он терял себя; он не помнил ни что было с ним, ни сколько длилось это. Только когда все кончилось, тьма мягко коснулась его пылающего лба, и звезды взглянули ему в лицо…

…Два неподвижных тела в золото-огненном сумраке кузни Ваятеля Ауле. В недоумении он смотрит на них, не понимая, как эти двое Сотворенных оказались здесь, откуда, что ему делать с ними.

Зачем?

Отныне они — твои, Ваятель, зазвучал внутри него голос. Да помогут тебе эти орудия исправить искажение Замысла, что привнес в мир Отступник.

Слишком знакомы острые и тонкие черты лиц Сотворенных: не им созданы, не для его рук эти орудия — из тьмы и пламени, из огня и льда.

Зачем?

Таково решение Великих. Так станет во исполнение Замысла. Они — твои. Аулендили — отныне. Навеки. Да будет так.

У Мелькора были свои майяр? Такого в преданиях я не встречал. Говорилось о тех, кого он переманил, ибо в гордыне своей он считал, что ему нужны не помощники, а слуги… Здесь же все наоборот…

А это имя — Ортхэннэр — я уже встречал. Стало быть, Гортаур изначально был майя Мелькора, а потом был отдан Ауле?

Как же любопытно все это читать! Спорить тут смысла нет — спор может быть на какой-то общей основе, тут же общего только имена…

…Тот, кого в Сфере Мира нарекли Тулкасом Астальдо, пришел в мир не по велению души: такова была воля Всеотца. Так Он сказал своему Сотворенному: ты низойдешь в Арду, дабы сразиться с Отступником. Но часть Айну — та, что была призвана творить, — воспротивилась этому.

Он не умел сражаться и разрушать.

Но так повелел Единый.

И та часть его, что подчинилась велению Илуватара, воплотилась в мире, став Тулкасом Астальдо, Гневом Эру.

Что-то я не понял. Они что, считают, что можно вот так разделить личность? Да это деяние превосходит, на мой взгляд, все то, что натворил Мелькор. Ну понятно. Надо же показать, какой злодей и негодяй Эру…

Единственный из всех Изначальных, Гнев Эру ненавидел Отступника.

Единственный из Валар, он не мог создать себе помощников — не может быть продолжения у того, кто сам лишен цельности. Вместо живого творил Вала Тулкасгрубые статуи со смазанными чертами — словно скульптор с силой провел по лицу едва вылепленного изваяния. А он пытался — снова и снова; не потому даже, что так было сказано, скорее эти лишенные мысли и воли истуканы были для негонадеждой наизбавление от одиночества: прочие Валар сторонились его, как века спустя люди будут сторониться сумасшедших и прокаженных. В конце концов, не вынеся этого безумия, Нэсса Индис воззвала к Аратар, и Намо силой своей дал завершенностьдуши двоим из майяр Тулкаса. Махар и Мэассэ звались они.

Да, такие имена есть в одном из древних-древних преданий. Там эти двое в своем чертоге привечают павших в бою, и те вечно рубятся, пируют и травят бессмертного кабана. А Мэассэ с руками по локоть в крови подает особо ярым кровавое вино. И даже Тулкасу не по себе в их чертогах.

Весь чертог кажется одной огромной пиршественной залой — а может, так оно и есть. Могучий Тулкас восседает на золотом престоле с тяжелым, червонного золота кубком, усыпанным алыми камнями, в руке.

А перед ним рубятся насмерть, пронзают друг друга воины, и кровь их, как багряное вино, льется по полу.

Льется багряное вино из червленого кубка.

Воины рубятся — но их лица мертвы и неподвижны. Ни боли, ни страданий нетна них. Они падают — чтобы встать, когда воинственным кличем Тулкас поднимает их к подобию жизни. И льется по кубкам вино, алое, как кровь…

И Махар, чуть раньше сестры ступивший на порог, останавливается.

Потому что у всех пирующих — их лица.

Вала поворачивается к дверям. Брат и сестра чувствуют, как тянется к ниммыслью Могучий, но почти невозможным кажется остаться здесь, среди этих подобий живого…

Даже их, Сотворенных, невыносимо видеть Гневу Эру — тому, кто не сознает, но чувствует, что лишен цельности, тому, кто утратил большую часть своего «я». Даже они, которым назначено быть его орудиями, сторонятся его. И бежит МогучегоИндис-Невеста, та, что знала его в Безначалье, та, у которой не достало сил вернуть ему цельность: один пирует в своем чертоге непобедимый Воитель Валар. Он ждет своего часа. Так изрек Единый: ты будешь сражаться с Отступником и выйдешь как победоносный, чтобы победить. Когда свершится победа, ты будешь свободен.

Опять все с ног да на голову! Мне доводилось читать списки с преданий, записанных в первые годы Нуменора, чудом сохранившиеся в колониях. Там Махар и сестра его Мэассэ такие неукротимые воины, что даже Тулкасу тяжко в их чертогах. Значит, вот каков, по их мнению, Тулкас? Ну, тут он не Гнев Эру, а прямая Ненависть. Разные вещи.

И Эру… Расщепить надвое Айну — до такого даже Мелькор в наших преданиях не додумывался. Это уж не просто Искажение, а Всем-Искажениям-Искажение!

В преданиях часто так бывает — смещаются события, меняются имена. Слишком много прошло времени, и былое стало слишком похоже на сказку. На то, чего никогда не было… Или — было?

Я не верю в то, во что верит он, потому что моя вера — это вся наша история. Так же как его вера — его история. Но мы оба — нуменорцы. Так откуда у него-то все это взялось? Откуда? Почему? И почему те, кто веками был нашими врагами, в этой книге стали героями? Бунтарями, восставшими против тупых и ограниченных собратьев и жестокого отца? Неужели для кого-то Мелькор и Саурон были добрыми учителями?

А почему, собственно, нет?

Почему бы и нет?

А вдруг… а вдруг все, что в этой книге, — правда? А?

Нет-нет. Даже если то, во что я веками верил, не правда, то и это тоже правдой быть не может.

Не может!

Истина где-то посередине…

Я не стал спрашивать сейчас Борондира. Я даже почти не слушал того, что он читал, — странно, я начинал все больше понимать этот язык, и все сильнее он мне нравился. Я вообще всегда любил языки — любопытно было сравнивать их, прослеживать их изменения на протяжении веков. А здесь — нечто новое и вто же время — слишком похожее на то, что я знал раньше.

Звучание этого языка вызывало странные образы — я почти видел то, о чем мне читали. Почти. Может, это мое воображение? Оно у меня всегда было сильным…

ТАИРНИ — УЧЕНИК

…Прикосновение. Другой. Кто? Сила. Пробужденный открыл глаза. Склонившийся над ним -

— Кто?..

Глаза — темное золото и медь, даже зрачки отливают золотом.

Создавший тебя, тот, кто властвует над всем, что есть плоть Арды. Ваятель. Ауле.

— Но где…

…тьма, и из тьмы — иное лицо, глаза — сияние, свет, ласково и тепло мерцающий, сила…

Глаза Ауле потемнели, чуть расширились зрачки — он отвел взгляд.

Этого не было. Забудь.

Мысли — ударами молота отдаются в мозгу надтреснутым глухим звоном.

…прикосновение — рука ложится на лоб, на грудь, сила — Сила, поднимающееся из глубин существа искрящееся тепло — отблеск света, скользнувший по лицу…

Этого не было. Забудь. Забудь. Забудь. Ты — создан мыслью моей. Ты — орудие в руке моей. Майя. Аулендил.

Я…

Сквозь тяжелый звон, сковывающий все существо Пробужденного, он потянулся мыслью к тому, иному, тающему невозвратно…

…сплетение хрустальных нитей и лепестков пламени в бархатной черноте, сгусток души в руках сильных и осторожных, имя — искра, мерцающая во тьме, искра, разгорающаяся в ладонях ясным огнем, все ярче — он назвал — имя…

Серебряная нить оборвалась с мучительным звоном. Стало почему-то холодно. Нареченный приподнялся, сел, упираясь ладонями в холодное и влажное — не зная, что это называется «земля». Вокруг было пусто. Сумрачные очертания непонятных сущностей, иных, чем он. Тепло и ощущение ласковой силы ушло. Совсем.

Майя Аулендил.

Мое орудие.

…Братья — но так непохожи друг на друга и душой, и обликом… Лучший — Артано, искуснейший — Курумо. Один — насмешлив и дерзок, другой — молчалив, спокоен, усерден. У старшего — глаза Мелькора, душа Мелькора; младший — словно орудие, пытающееся приспособиться к руке мастера.

Артано был нетерпелив и порывист, его мысли часто обращались в вопросы, отточенной сталью скрещивавшиеся с мыслями Ваятеля.

А из глаз Курумо смотрела непроглядная Извечная Ночь, и не понять было его мыслей. И все, что передавал ему Ваятель, словно погружалось на дно бездонного колодца, чтобы лежать там, подобно скрытому сокровищу. Он никогда не возражал. Часто Кузнец ловил себя на том, что рядом с ним чувствует себя не менее неуютно, чем под пронизывающим взглядом Артано.

С Артано Ваятель был зачастую суров и неприветлив. Он страшился странных, почти кощунственных вопросов майя, на которые не смел искать ответа, страшился его сомнений, стремительности мыслей и решений. Рожденный Пламенем и сам — пламя, ярое и непокорное: Артано Аулендил, Артано Айканаро… Страшно предчувствовать, что когда-нибудь проснется память, дремлющая в глубине холодно-ярких глаз. И тогда он уйдет — и кара Единого настигнет его, как и его создателя…

Однажды Артано принес ему кинжал — первое, что сделал сам; и снова страх проснулся в душе Ваятеля. Гибкие огнеглазые существа, сплетавшиеся в рукояти, мучительно напомнили — то, крылатое, танцующее-в-пламени. Ауле не мог справиться с собой — Валар не забывают, даже если хотят забыть. Он закрыл глаза. Огненные змеи извивались перед ним в тихом, чарующем танце — он услышал тихий вскрик. Артано. Майя смотрел на змей на рукояти, лицо мучительно исказилось — вот сейчас, сейчас оно возникнет…

— Этого не было, — глухо проговорил Ваятель. — Забудь.

Но, глянув в глаза майя, Ваятель понял — не забудет.

Больше Ваятель никогда не видел кинжала Артано.

Сам Ауле давно смирился со своим предначертанием. Он старался не вспоминать — и, наверно, это даже удалось бы ему, если бы не Артано…

А майя все не мог забыть того, кого первым увидел при пробуждении. Тщетно искал черты Крылатого в лицах Валар; и тогда странная мысль родилась в его душе — мысль, показавшаяся ему безумной. Гнал ее — но мысль не уходила; и однажды он решился.

Мастер. Ступающий-во-Тьмекто он? Почему он — иной?

В глазах Ауле метнулось — непонятное, и снова звучание его мысли напомнило майя о треснувшем колоколе. Из клубящегося мрака соткалась чудовищная в своей неопределенности черно-огненная фигура, излучавшая недобрую силу — огонь, поглощающий деревья и травы, вздымающий жгучий пепел, чудовищный жар, иссушающий моря и заставляющий рассыпаться в прах горы, опаляющий живых сотворенных, до мучительной неузнаваемости искажающий их облик…

Образ стерся — Ауле уловил сомнение в мыслях Артано. Видение, сотканное майя, было похоже на Великую Музыку не больше, чем тень ветви — на живую цветущую ветвь, но и в этом отзвуке не было, не могло быть того, что нарисовал Ауле. И снова проступило полустертым воспоминанием: лицо — взгляд — отголосок Силы — образ ладони и мерцающей на ней живой искры…

И со всей мощью всколыхнувшегося в душе ужаса и предчувствия потери Ваятель обрушил мысль-молот на паутинно-тонкое стекло запретного воспоминания, разбивая его в пыль.

Нет. Не смей. Ты. Майя. Орудие. Аулендил.

Мыслью. Моей. Создан. Больше. Ничего. Нет.

Тишина.

Он больше не слышал мыслей майя: всколыхнулись тяжелые волны — исчезли, оставив незамутненной гладь темного бездонного озера.

Забыто. Нет. Не было. ЕстьАуле. Господин. Сотворил орудие. Артано. Аулендил.

Глаза Артано были похожи на полированную сталь, в которой не увидишь ничего, кроме своего отражения. Холодные. Лишенные прежней родниковой прозрачности. Больше не будет вопросов, не будет иных мыслей. Не будет — для Ауле. Не создателя. Не мастера. Господина.

…Кто поймет эту непонятную, тревожную боль — сладкую и страшную, — что никак не отпускает Мастера? Никто не задумывается, почему он так упорно, усердно трудится, не оставляя себе ни мгновения на то, чтобы остановиться, — потому, что во мгновения покоя эта боль сразу же заполняет все его существо, потому, что он не хочет, не хочет думать — что это, почему… Потому, что он знает — это запретно, он ничего не забыл — но все более неодолимым становилось жгучее желание создать живых: не майяр, не орудие свое — иных, чем он, тех, чьи замыслы будут новыми, не имеющими своего истока в нем, Ауле…

А разве такое возможно? Все, что я могу измыслить, идет из моей жизни, моего опыта, из моего «я». Я не могу представить такого, что было бы совершенно не похоже ни на что из того, что я знаю. Изобретения — и те основаны на уже известном.

Кстати… А Эру-то откуда замысел взял? Или он и вправду не первый в Эа Творец?

Или?..

И не об Отступнике были его мысли, когда начал он творение: творил новых по образу и подобию своему. Обликом новые существа были похожи на его майяр — широкоплечие, сильные, приземистые, словно бы созданные для жаркой работы у горна…

А что же, Курумо и Артано так и не догадались, глядя на других майяр Ауле, что они — не такие? Тут и вспоминать нечего — одни высокие и стройные, другие… как там… приземистые, широкоплечие…

Аулехини. Да, так они будут зваться: Дети Ауле. Кузнец произнес это вслух, словно пробуя слово на вкус — Аулехини… — и замолк в испуге, виновато и смущенно улыбаясь. Это было открытием, новым, незнакомым чувством: он гордился ими, как ни однимсвоим творением, он восхищался ими, и это не было смиренным восхищением пред величием замыслов Творца — он любил их…

Не понимаю. Валар пришли в Арду из-за любви к ней, ко всему, что здесь должно появиться. Так что не могло чувство любви быть для Ваятеля новым.

Вообще-то, я придираюсь к мелочам. Точно так же, как придирался в свое время к мелочам в «Сильмариллионе». Это уж у меня в крови.

А как иначе напишешь, чтобы люди поняли? Только по-людски. И никак не иначе.

Один за другим они открывали глаза — темные, как глаза их создателя, поднимались, изумленно оглядывая сверкающий драгоценными кристаллами высокий свод пещеры, подобный звездному небу. И тот, что пробудился первым, остановив взгляд на Кузнеце, медленно, неумело улыбнулся, словно хотел что-то спросить.

— Я… — выговорил Ауле на том языке, который сам сотворил для них, на языке камня и гор, пещер и подземных рек, — я Махал. Я создал вас.

Его лицо пылало он даже не заметил того, что сказанное им — святотатство, потому что «Создатель» прежде звался лишь Всеотец..

— Махал, — повторил Новый и опять улыбнулся. Ткнул себя пальцем в широкую — только мехи раздувать! — грудь, потом обвел жестом других пробудившихся: во взгляде читался вопрос.

— Кхазад, — кивнул Ауле; глаза Кузнеца сияли теплым золотым светом, неожиданно он рассмеялся, не в силах больше держать в себе это огромное невыразимое счастье. — Вы — Подгорный народ, властители камня и металла, Кхазад. Ты… понимаешь меня?

— Кхазад, — повторил Новый и тоже кивнул, запоминая…

О! Если Ауле создал язык для гномов, почему бы Саурону не создать некий язык, который он назвал Языком Тьмы, и не приписать ему целый никогда не существовавший народ? Впрочем, почему бы и Мелькору не создать Язык Тьмы и не научить говорить на нем своих приверженцев… Нет, это уж слишком изощренно.

Но как же получается — любой, кто хоть что-то смеет творить, — сразу становится врагом Единого! Однако!

А если Валар просто НЕ СПОСОБНЫ были создавать истинно живое? Разумное? Конечно, не хочется признавать, что Мелькор, которому ты беззаветно поклоняешься, просто не мог никого создать… Нет-нет… Если Валар — создания мысли Илуватара, а твари Моргота жили лишь потому, что ими управляла воля Моргота… а почему тогда драконы не вымерли? И все орки тоже после изгнания Моргота? И тролли?

А вдруг все же Валар тоже творят живое?

А вдруг и они — подобно направляемым волей Мелькора тварям — тоже действуют лишь потому, что их направляет воля Эру?

И тогда Мелькор воистину — Даритель Свободы?

А может, я просто теряю разум?

Но ведь то, что я с детства учил…

Меня всегда несколько коробила история создания гномов. Как это — сотворить и потом уничтожить живых существ, испугавшись нарушить какие-то запреты? Но я утешался тем, что только Эру мог вдохнуть в гномов истинную жизнь. И все равно — уничтожать свое творение… Если представить, что Валар и вправду могут творить живое — то, выходит, прав-то все же Мелькор.

Самое тяжкое, что сейчас мне НИКТО на это ответа не даст. Разве что когда отправлюсь по Пути Людей. А мне еще хочется пожить и узнать истину, не дожидаясь встречи с Владыкой Судеб.

Неужели правду мы узнаем лишь ТАМ, когда она так нужна нам ЗДЕСЬ?

Создатель раскинул руки, запрокинув лицо к сияющим сводам — счастье переполняло его, все — золотое сияние и звонкая медь, хотелось смеяться, хотелось взлететь, распахнув крылья, хотелось…

…Артано увидел только, как внезапно замер Кузнец, как страх удушливо-темной волной затопил его глаза, как с побелевшим лицом, искаженным болью и тоской, он, словно повинуясь чужой воле, поднимает молот…

Майя вцепился в руку Кузнеца, повис на ней — молча, стиснув зубы.

Ваятель… ведь ты создал живое… зачем ты…

Не выдержав пронзительно-светлого вопрошающего взгляда, Ауле отвернулся.

Таково веление Единого.

Майя выпустил Ваятеля, сощурил дерзкие глаза.

В треснувшей форме отлито! Ты покорился Эру, как воск — молоту! Почему?

Ауле все ниже клонил голову.

ВсеотецТворец Мира.

Но и ты — творец! Ты — Мастер!

Он создал нас. Нет своей воли у молота, не измыслит нового наковальня: мылишь орудия Замысла Единого.

А ты создал меня — значит…

Майя остановился: мысли Кузнеца склубились в туман, на миг в них проступил и исчез образ — больше ничего понять было невозможно, и Артано спросил снова, уже угадывая ответ:

Ты создал меняили?..

…Из глубин непроглядного темного озера рванулся столб ослепительного пламени — явилось вспышкой пламени тонкое яростное лицо, мучительно искаженное — лицо — незнакомое и виденное когда-то, то же — иное — обожгловоспоминанием -

Он?

Кто он?

Кто?!

Ваятель опустил тяжелые веки. Ничего не сделать. Артано — вспомнил. Голос Ауле звучал ровно, слова падали свинцовыми каплями, глухо и тускло:

— Ты… пришел из тьмы… и… несешь в себе… тьму. Уходи, айканаро. Ты…сожжешь меня… и сгоришь сам. Большего… я… не скажу. Уходи.

Он отвернулся и медленно побрел прочь, еще ожидая, что Сотворенный остановит его. Но бесшумные шаги позади не были шагами Артано, и Кузнецу не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто следует за ним.

Курумо. Курунир. Саруман? Вполне возможно. Слишком похожее созвучие. И к тому же — он майя. Неужели я прочту не только историю Падения Валы, но и падения Сарумана? Падения тех, кто хотел как лучше, но слишком был уверен в своей непогрешимости?

…На мгновение майя показалось — он видит перед собой Властителя Изначальных; даже головой тряхнул, отгоняя наваждение, — но стоило вглядеться, и он уже не понимал, как мог ошибиться.

И дело было не в том, что стоящий перед ним был в черном и черными были его волосы, тяжелыми волнами спадающие на плечи. Весь он был как-то легче, тоньше, стремительнее — хотя и стоял неподвижно, даже шага не сделал навстречу вошедшему. Резче и острее были черты его лица, и какая-то неуловимаянеправильность в них — незавершенность, которой живое дерево отличается от попытки изобразить его. Асамое странное — глаза, на мгновение ледяным сиянием напомнившие майя снегаВершины Мира: глаза, цвета которых он не мог угадать, как ни старался.

Майя так и остался стоять посреди подземного зала, не зная, с чего начать.

Подземный зал? Никак он пришел в Утумно!

Стало быть, получается так: Мелькор создал своих майяр еще в Средиземье, потом их увели в Валинор — после падения Столпов Света, и оттуда уже Артано пришел снова к своему создателю. Вроде бы так.

Кажется, Ступающий-во-Тьме вовсе не намеревался помогать ему: просто рассматривал его — спокойно, внимательно — и еще было в его глазах что-то странное, то, что прежде майя читал иногда во взгляде Одинокой.

Что же, ты собираешься объяснить, зачем пришел сюда, или предоставишь мне самому догадаться?

Мысль, коснувшаяся его сознания, оставила ощущение глубокого мягкого голоса. Майя кивнул, но так ничего и не сказал.

Ты станешь говорить словами?

Снова майя не ответил, и Вала повторил:

— Ты станешь говорить словами?

Голос у него оказался именно такой, какой и ожидал услышать майя. Слова были иными — по-другому говорят в Валиноре, когда выбирают говорить — как Те, Кто Придет; но смысл был внятен.

— Да.

— Так говори.

— Был среди Народа Валар. Ушел.

— Зачем?

— Хотел видеть. Хотел понять.

— И что же ты увидел? — Еле уловимая усмешка в голосе — как искорка.

Говорить словами было непривычно, тяжело, и майя немного помолчал, прежде чем ответить:

— Чего не увидел — сказать легче. Говорили — ты искажаешь Замысел. Говорили — извращаешь кэлвар и олвар. Говорили — бездны огня и пустыни без жизни создаешь. Этого — не видел. Теперь — вижу тебя.

— И что понял?

— Что не вернусь.

Вала помолчал: задумался. Тени и блики скользили по его лицу, неуловимо меняя облик.

— Вижу — ты был среди майяр Ауле. — Странно он подчеркнул слово «майяр». — Как имя тебе?

— Имени больше нет, Ступающий-во-Тьме. Называли — Артано. Артано Аулендил. — Во взгляде майя вспыхнул мрачноватый упорный огонек — и словно в ответ в глазах Валы заплясали огненно-золотые искры, черты лица стали острее и резче:

— Так — не стану называть, айкъе-нээрэ. Вижу — тебе это имя не по нраву. Чего хочешь от меня?

— Знать. Знать все.

Вала пожал плечами: странный его из тьмы сотканный плащ колыхнулся, словно ветер хотел распахнуть его — только ветра не было.

— Ты создал меня?

— Ты только это хотел знать?

Майя ощутил какую-то затягивающую холодную пустоту внутри; и этот, самый главный вопрос, который собирался задать с самого начала, показался вдруг неважным.

— Нет. Хочу остаться с тобой — позволь! Возьми — это все, что есть. — Снял с пояса кинжал, протянул — резко, порывисто. — Только — прими к себе!

— Разве ты считаешь, что за это нужно платить дарами?

Затем внезапно, почти резко:

— Камни — твоя песнь?

— Видел — огонь. Хотел сохранить. Не застывшее — живое.

— А что Ауле?

— Сказал: твой замысел — мой замысел. Иного в тебе нет. Непонятно. Я ведь сам увидел…

Чуткие пальцы Валы скользнули по рукояти кинжала — двум сплетенным змеям, серебряной и черненой, с отливом в синеву:

— Это?..

— Не знаю. Не мое. Не его. Другая песнь. Услышал. Красиво. Словно — знак. Сделал — а понять не могу.

— Почему решил отдать мне? — Вала все еще разглядывал клинок.

— Не знаю…

Вала медленно провел рукой по клинку — железо вспыхнуло льдистым бледным пламенем, потом чуть потускнело, словно остывая, но свет, холодный и прозрачный, остался внутри самого металла, — и коротким движением протянул кинжал майя.

— Это твое. И не нужны дары для того, чтобы остаться со мной, если таково твое желание… фаэрни. — Снова глаза подернулись задумчивой дымкой. — Возьми. Идем. Майя медленно пошел следом.

— …Смотри.

Сначала он не видел ничего, кроме привычной темноты. А потом рванулось над головой ослепительным светом — раскаленное, огненное, сияющее… Майя тихо вскрикнул и прикрыл глаза рукой:

— Что это? Откуда?

— Сай-эрэ.

— Твоя песнь…

— Нет. Оно было раньше, прежде Арты. Смотри.

И майя смотрел и видел, как огненный шар, темнея — словно остывал кипящий металл, — скрылся за горизонтом. И стала тьма, но теперь он ясно видел в ней свет — искры, мерцающие холодным светом капли.

— Что это?

— Гэлли. Тоже — сай-эрэй, как то, что видел ты. Только они очень далеко. Там — иные миры…

— Тоже — Песнь Единого? Как и Твердь-в-Ничто?

— Они были и до Эру; и он — не единственный творец.

— Почему прежде не видел этого? Не знал?

— Не только ты. Другие тоже. Смотрят, не видя…

Вала надолго замолчал, потом проговорил тихо:

— Ты станешь — моим таирни, если таково твое решение.

Это был миг рождения слова, но майя понял — тайрэ-ирни, сын души.

— Тано… — только и сумел выговорить он, — благодарю, Тано…

И почему-то ему показалось, что привычное это слово — «Мастер» — сейчас обрело иной смысл: в нем было все, что успел испытать майя — тревога и ожидание, страх и радость — огромная, невероятная, и счастливое изумление — словно вот тут, на его глазах, с ним — произошло необъяснимое нежданное чудо.

— А имя твое — Ортхэннэр. — Вала улыбнулся светло и спокойно. — Тебе многое предстоит узнать, ученик…

Слова для Народа Валар — то же, что одежды плоти для Изначальных; они не нужны — можно просто соприкоснуться мыслью. Потому майя недоумевал немного — почему Ступающий-во-Тьме выбрал говорить словами? Но теперь это казалось ему правильным; то, что в Земле-без-Тьмы было игрой с сочетаниями новых звуков, здесь обретало какой-то особенный смысл, и он уже не мог понять, как прежде обходился без слов.

Он учился словам: гэлли — это серебряная россыпь поющих бубенцов в бархатно-черной торжественной вышине ночи — орэ; а одна — гэлэ — искра света, она может лечь в ладонь и нашептывать видения… Сай-эрэ — это высокое и ясное пламя в прозрачно-синем, звонком — айантэ; ласковое, золотисто-зеленое, с шорохом набегающее на песчаный берег, соленая глубина, колышущиеся блики — тэлле. Водяная кисея, сплетение тончайших прохладных нитей — тилле…

— Откуда берутся имена сущему, Тано?

Вала улыбнулся — и в душе Ортхэннэра поднялась теплая солнечная волна:

— Разве ты сам не слышишь?..

Шепот осыпающегося песка — тхэсс. Дыхание ветра в сломанном стебле тростника — суул. Глубокая чаша долины, наполненная туманом, — лаан. Легкий вздох в сумраке — хэа. Свобода и полет, душа, распахнутая ветрам, — раэнэ…

— Почему тогда у тебя и у других Изначальных разные имена сущему?

— Разве все ветра поют одним голосом?

Вала помолчал; его глаза в тени длинных ресниц казались сейчас почти черными:

— А я давно один…

Ортхэннэр помолчал, не сразу решившись задать вопрос.

— Ты сказал странно: фаэрни. Почему?

Неуловимая ускользающая улыбка, золотые искры в зеленых озерах глаз:

— Потому что — не майя. Не рука моя, не орудие в руке. Иной, чем я. Новый. Идущий своим путем. Фаэрни.

— …И чему ты думаешь научиться?

— Всему. Всему, что не знает Ауле.

— Зачем тебе это?

— Чтобы создавать новое. Чтобы знать. Почему ты спрашиваешь?

— Я не хочу, чтобы ты торопился. Сначала разберись в себе. Убедись, что не употребишь знания во зло.

— Но разве знание может быть злом?

— Конечно. Вот, смотри.

Вала поднял руку, и Ортхэннэр увидел на его запястье странный черно-золотой браслет. Нет, не браслет — гибкое, прекрасное существо обвивало руку Учителя.

— Что это?

— Ллисс.

— Я не знал, что такое бывает…

— Рукоять твоего клинка — помнишь?

— Да… Но мне казалось — я просто услышал. Как видение Ткущего Туманы. А тут — живое…

— Протяни руку.

Ортхэннэр повиновался, и чешуйчатое холодное тело змеи обвилось вокруг его запястья.

— Красивая… Твоя песня?

— Да… Ты говоришь — красивая? И все же она опасна.

— Разве такое может быть опасным?

— Да. Ее яд — энгэ.

Слово отозвалось в душе тяжелым звоном, глухим и темным.

— Что это, Тано?

— Ты знаешь, что такое одиночество?

Фаэрни сдвинул брови и глуховато ответил:

— Да.

— А страх? Забвение?

— Я видел страх… Забвение — меня пытались заставить забыть…

— Представь себе, что ты — одинок. Ты — душа без защиты тела, обнаженная и беспомощная. И ты знаешь, что можешь утратить память обо всем, что пережил, что знал и умел, что видел, кем был; ты — один на один с собой, со страхом перед забвением, страхом потерять себя… мне тяжело это объяснить, таирни. Ведь я сам — Бессмертный…

— Но и я бессмертен! Значит, я никогда не забуду тебя…

Смутился, опустил глаза. Мелькор положил руку ему на плечо.

— Ты говорил, Тано…

— Да. Этот же яд может продлить жизнь — если знать, как использовать его; нам это не нужно — но пригодится Детям… Двойственность. Потому во многих мирах существа, подобные этому, — знак знания: оно равно может нести и жизнь, и смерть. И так же опасно оно в неопытных руках, ибо может обернуться злом. Первым твоим творением был клинок. Потому я и спросил.

— Но и у тебя — меч, Тано…

— И меч не всегда служит смерти.

Я не помню случая, когда меч служил чему-нибудь еще. Разве что могилу другу вырыть, когда больше нечем. Но ведь и это — служба смерти…

А о Творении — очень, очень любопытно…

Они остановились.

— Прислушайся. Что слышишь?

— Ветер поет скалам. Трава растет — слышу…

— Слушай душой, таирни.

Ортхэннэр молчал долго. Потом сказал, словно сам удивляясь своим словам:

— Мне кажется: что-то бьется — живое, хочет вырваться… и почему-то не может…

— Ты умеешь слышать. Смотри.

Вала мечом очертил в воздухе странный знак, на мгновение вспыхнувший, но почти в тот же миг рассыпавшийся голубоватыми искрами, и коснулся клинком земли. И тихо дрогнула земля: там, где коснулся ее черный меч, забил родник. Опустившись на колени, Ученик зачерпнул ладонью ледяную воду и поднял сияющие глаза на Учителя:

— Как ты сделал это?

— Узнаешь. — Мелькор улыбнулся в ответ.

Вообще-то это и проще можно — лозой, к примеру, да лопатой. И выйдет куда легче, чем мечом землю ковырять. Впрочем, кто поймет замыслы Валар! Но это я придираюсь. Ну что поделаешь, таков уж я.

— Тано… иногда мне кажется — мир так хрупок…

— Потому я и хочу, чтобы ты был осторожен, таирни. В тебе — сила; одно неверное движение, шаг с пути — и ты начнешь разрушать.

— Я понимаю. — Фаэрни обернулся к Мелькору — и замер.

«Крылья?!»

Вала смотрел на ночное небо, тихо улыбаясь — то ли своим мыслям, то ли чему-то неслышимому пока для Ортхэннэра.

Огромные черные крылья за спиной.

«Конечно… если Валар могут принимать любой облик, кому же и быть крылатым, как не ему?..»

— Почему… — тихо, почти шепотом, боясь спугнуть видение, — почему в твоейпесне нет крылатых?

Вала улыбнулся тихо каким-то своим мыслям, задумчиво ответил:

— Это не только мой мир. Я жду…

Помолчал.

— Иди. Теперь иди — смотри на мир сам. Своими глазами. Потом возвращайся. Я… буду ждать, таирни.

Итак, они нашли друг друга. Не Предатель, искавший покровительства еще большего Предателя и Врага, а непокорный ученик, не переживший пресмыкательства учителя, и гордый непонятый Творец. Что ж…

Понимаю — все можно истолковать как угодно, особенно если дело касается тех времен, когда еще не было людей. Все знания о той поре мы получили через десятые руки, причем не от своего народа. Так что тут не поймешь, что истина, а что нет. Но ведь мы дойдем и до тех времен, которым наши предки были свидетелями. Что тогда?

Или это правда, или настолько огромная ложь, что в нее даже хочется поверить. Если бы я не был таким, каков я есть — а именно сомневающимся, если бы я настолько не верил в то, что тысячи лет вело моих отцов, — я, может, и уверовал бы. Уж очень привлекателен этот бунтарь Вала, и порывистый, как подросток, и такой же непокорный майя.

Привлекательный своей неудержимостью в поисках знания и творении. Конечно, мы всегда стремимся к знаниям, какие бы они ни были. Знание — за ним идет творение. Но творение всегда содержит в себе опасность. И кто может сказать, сумеешь ли ты не переступить ту грань, за которой может начаться нечто необратимое? Потому все это — вещь обоюдоострая.

Все время думаешь — ну мне-то можно, я ничего дурного совершить не могу, я взрослый человек… А как рассчитаешь последствия? Даже последствия самого обычного, ничем не примечательного поступка могут быть гибельны, даже самое простое слово может отозваться потрясением… А уж если ты творишь что-то новое — то тем более. И я вполне могу понять Эру, который и знает, и видит, и предвидит куда больше всех Валар, вместе взятых, когда он не даровал им сразу Неугасимое Пламя, Потаенное Пламя. Наверное, предвидел, что, дав ребенку огниво, можно дождаться пожара.

Наверное, потому и должны были изначально Манвэ и Мелькор быть вместе. Один — неудержимое творение, второй — сохранение и устойчивость сотворенного. И каким бы получился наш мир, если бы не был искажен Замысел?

А может, и это ко благу? И Искажение — тоже в Замысле?

Этот вопрос мы долго в свое время терзали, но так к окончательному мнению и не пришли. Ученые мужи и доныне копья ломают в многомудрых словесных баталиях…

А нас, просто людей, всегда влечет необузданность бури и ветра, грозы и битвы. Необузданность творения — и разрушения. Необузданность нрава.

Когда смотришь со стороны.

Но не тогда, когда все это тебя настигает…

Меня это тоже помимо воли и доводов разума влечет. Хотя я уже не юноша. Смешно…

ГЛАВА 4

Месяц нарвайн, день 10-й

Новый лист был уже обычным пергаментом.

Насколько я понял, здесь рассказывалось о Весне Арды — как они это себе представляли. То есть о том времени, когда созданные Мелькором майяр пребывали во власти его собратьев, а он сам был изгнан.

Это было написано уже на хорошем синдарине. Начертание букв указывало на Вторую Эпоху — так писали в скрипториях Пеларгира во дни его расцвета, когда он перестал быть форпостом, постепенно становясь столицей колонии.

Но почему не сохранилось ничего подобного в наших библиотеках?

И вообще, как попал мне в руки оригинал Книги? Это великая ценность, ее нужно было хранить как зеницу ока и в лучшем случае распространять ее списки. Впрочем, начало копии — вот, передо мной. В основном — твердый, четкий почерк Борондира, хороший перевод. Как все это случилось?

И кто писал вот эти отрывки — которые на синдарине?

Или это было потаенное знание, или все копии, да и сам оригинал, были изъяты? Кем? Когда? Зачем? Борондир не стал мне отвечать. Сказал только, что да, в старину существовала истинная Книга, от которой ныне мало что осталось. А я подумал — это учение и вправду уходит корнями в глубокую старину и его хранители всегда были среди нас…

Тень всегда была рядом. Я знал это. Но никогда не думал, что она была так близко…

Мне стало страшно.

ЭКУИР АРДО — ВЕСНА АРДЫ

…За гранью мира ныне пребывал он, и на время братья и сестры его получили власть над Ардой.

И была ночь, но они не увидели ни Луны, ни звезд.

И был день, но они не увидели Солнца.

Казалось им — темнота окружает их; ибо до времени волей Единого были удержаны глаза их.

Тогда-то Ауле, Великий Кузнец, создал то, что назвали Валар Столпами Света.Золотые чаши поместили на них, и Не-Тьмой наполнила их Варда, и Манвэ благословил их. И поместили Валар Столпы Света: Иллуин — на севере и Ормал — на юге. Созданные из Пустоты и He-Тьмы, в скорлупу Пустоты замкнули оничастицу Эа — Арду.

В то время дали ростки все те семена, что посадила в Средиземье Валиэ Йаванна, и поднялось множество растений, великих и малых: мхи и лишайники, и травы, и огромные папоротники, и деревья — словно живые горы, чьи вершины достигали облаков, чье подножие окутывал зеленый сумрак; и яркие сочные цветы-сладким тягучим соком напоены были их мясистые лепестки.

И явились звери, и бродили они по долинам, заросшим травами, и населили реки и озера, и сумрак лесов.

И нигде не было такого множества растений и цветения столь бурного, как вземлях, находившихся там, где встречался и смешивался свет Великих Светильников. И там, на острове Алмарен, что в Великом Озере, была первая обитель Валар — в те времена, когда мир был юным и молодая зелень еще была отрадой для глаз творцов. И долгое время были весьма довольны они. Радостно было Валар видеть плоды трудов своих; и назвали они время это — Весной Арды; и, дабы ничто не нарушило покой мира, не всилах повелевать пламенем Арды, попытались они усмирить его, и под землей заключили его.

Но неведомо было им, что не-Свет отворил Врата в Арду Пустоте, и твари ее проникли в мир. Поселились они в непроходимых лесных чащах и в глубоких пещерах. Временами покидали они свои убежища, и в ужасе бежали от них звери, иувядали растения там, где проходили они, — как клубится ползучий серый туман. Так Пустота вошла в мир.

Все же я не понимаю. Как Пустота может быть населена? Если в ней кто-то обитает — то она уже не Пустота. Или Пустота здесь означает нечто иное? Надо будет спросить Борондира.

Очень любопытно здесь излагается Творение. Впрочем, я и не такое слыхивал и читывал. Вот, к примеру, за морем Рун обитает народ, который все сущее считает лишь сном Великого Дракона, который и есть мир.

…А вдруг этот дракон проснется и скажет — «Эа»? А? И будем мы жить в бреде дракона…

Если начало этого листа напоминало все же хронику или канон, то потом снова пошло как в дневнике или как запись живого рассказа. Все-таки жаль, что не указано, кто рассказывает. Кто говорит о Мелькоре, кто так переживает за него?

Или — вместо него?

Не думаю, что это Гортаур, — все же даже оправдатели Моргота вряд ли станут отрицать, что его любимый ученик в конце концов предал его…

…Он задыхался; каждый вздох причинял ему боль — острые мелкие горячие иглы кололи легкие изнутри. На лбу и висках его бисеринками выступил пот. Ему казалось — он дышит раскаленным, душным, влажным сладковатым туманом…

Что это?

Незачем было спрашивать. Он знал: Арта. Жизнь Арты была его жизнью, боль Арты — его болью.

Он снова вступил в Арту. Это было нелегко: словно какая-то упругая, пружинящая невидимая стена не пускала его; словно огромная ладонь упиралась ему в грудь, отталкивала настойчиво и тяжело. Он с трудом преодолел сопротивление.

И страшен был мир, встретивший его, ибо мир умирал; но даже в мучительной агонии своей был он прекрасен.

Вечный неизменный день пробудил к жизни семена и споры тысяч и тысяч растений. Огромные деревья тянулись к раскаленному куполу неба, и поднимались травы в человеческий рост на холмах. Но в лесах плющи и вьюны медленно, ноупорно ползливверх, впиваясь в бугристую шершавую кору, и ни один луч света не пробивался сквозь тяжелую листву. И под сенью исполинских деревьев кустарники, травы и побеги душили друг друга, рождались и умирали, едва успев расцвести. В душномжарком воздухеумершие травы, увядшие цветы, опавшие листья быстро начинали гнить, и запах тления смешивался с запахом раскрывающихся цветов. Пыльца — золотистое марево — была повсюду; все было покрыто ее мягким теплым налетом, и медовый приторный привкус не сходил с языка, и губы были липкими и сладкими, и отгустого тяжелого аромата цветовкружилась голова. Влажный теплый воздух наполнял легкие. Растения давили и пожирали друг друга и в агонии распада цеплялись за жизнь; и хищные плющи высасывали жизнь из деревьев, и деревья упорно тянулись вверх, стремясьопередить друг друга…

Равновеликий мир, где царит вечная Не-Тьма.

Равновеликий мир, где нет ни гор, ни впадин.

Совершенный в своем мертвом равновесии. Мертвом — но не живом.

Здесь некуда течь рекам, и озера становятся болотами, затянутыми тиной и ряской, и буйным цветом цветут они, и в них копошатся странные скользкие мелкие твари, и тяжелый золото-зеленый туман ползет с болот, стелется по земле:удушливый запахгниения и густой, почти физически ощутимый аромат болотных трав…

Растения сплетаются, движутся, ползут, стискивают друг друга в смертных объятиях; и в сумеречных чащах темные мхи разъедают стволы деревьев, какпроказа; ипятна ядовито-желтой плесени на их скрюченных корнях похожи на золотые язвы, и деревья гниют заживо, становясь пищей для других, и животные сходят с ума…

Такой была Весна Арды.

Такой увидел Арту Мелькор.

Может быть, в этом и есть вся суть? Такой — увидел? А верно ли увидел? Недаром все время упоминается, что он видел все как-то не так. Или он разучился понимать — все и всех, кроме самого себя и того, что он сам задумал?

Как это назвать? Что-то вроде слепоты… да. Тогда я понимаю, почему Илуватар говорит — «слишком много ты видишь».

Несуществующего.

Как странно получается — он видит все — В СЕБЕ. Видит лишь то, что в его мыслях. Лишь настолько, насколько способен понять, — но считает это окончательной истиной? Да это на самом деле ценнейшая книга! История падения того, кто хотел лучшего, но в своей гордыне счел, что знает, как надо. А что не по его замыслу, что вне пределов его понимания, — уничтожить, ибо это разрушает ЕГО замысел.

О, тогда я понимаю, откуда такая обида, такие страдания из-за того, что его собственный замысел не приняли!

И все же… все же я могу понять его страдания и разочарования. Пусть он и не понимает — но он творец.

…Он стиснул виски руками.

Мир кричал: первый крик новорожденного переходил в яростный вопль — и в предсмертный хрип. Арта глухо стонала от боли, словно женщина, что не может разрешиться от бремени; огонь, ее жизнь, жег ее изнутри.

Крик бился в его мозгу в такт вместе с биением крови в висках, не умолкая, не умолкая, не умолкая ни на минуту.

Боль стиснула его сердце, словно чья-то равнодушная рука.

He-Тьма враждебнее Тьме, чем Свет.

He-Тьма царствовала в мире.

На мгновение Властелину Тьмы показалось — все кончено.

Ему показалось — это гибель.

Для Арты.

Для него.

И тогда он поднял руку.

И дрогнула земля под ногами Валар.

И рухнули Столпы Света: Тьма поглотила не-Тьму.

В трещинах земли показался огонь — словно пылающая кровь в открывшихся ранах.

По склонам вулканов ползла лава, выжигая язвы, оставленные не-Тьмой на теле Арты, и с оглушительным грохотом столбы огня поднимались в небо.

Из глубин моря поднимались новые земли, рожденные из огня и воды, и белый пар клубился над неостывшей их поверхностью.

И была ночь.

…И над ночной пылающей землей на крыльях черного ветра летел он и смеялся свободно и радостно.

И чем же тогда так дурен Илуватар? Он всего лишь Песнь прервал — еще не воплощенную. А здесь — уже существующее уничтожается.

А остальным Валар разве гибель сотворенного ими не причинила боли?

Конечно, я мыслю не как Вала, а как человек, но если ты наносишь удар, то будь готов к ответному.

Кто знает — может, каждое упавшее дерево было как раскаленная игла в сердце Йаванны, а каждый провал среди равнины такой же болью взламывал виски Ауле…

…А Мелькору — радостно…

…С грохотом рушились горы — и восставали вновь, выше прежних. И кто-то словно шепнул: оставь свой след…

Он спустился вниз и ступил на землю. Он вдавил ладонь в незастывшую лаву, и огонь Арты не обжег руку его, ибо он был одно с этим миром.

И на черной ладье из остывшей лавы плыл он по пылающей реке, и огненным смехом смеялась Арта, освобождаясь от оков, и счастливым смехом вторил ей Мелькор, запрокинув лицо к небу, радуясь своей свободе и осознанной наконец силе.

…И был день. И в клубах раскаленного пара, в облаках медленно оседающего наземлю черного пепла встало Солнце, и свет его был алым, багровым, кровавым.

И было затмение Солнца. Оно обратилось в огненный, нестерпимо сияющийсерп, а потом стало черным диском — пылающая тьма, и корона огненных косм окружала его, и в их биении, в танце медленных хлопьев пепла слышался отголосок темной, мятежной и грозной музыки, в нее вплетался печальный льдистый шорох и тихийзвон звезд какмучительная, болезненно нежная мелодия флейты, и стремительный ветер, ледяной и огненный, звучал как низкие голоса струнных, и приглушенный хор горныхвершин — пение черного органа…

…Теперь он стоял на вершине горы. Он протянул руки к раскаленному черному диску, и темный меч с черной рукоятью из обсидиана лег на его ладони, и огненная вязь знаков змеиным узором текла по клинку: Меч Затменного Солнца.

Красиво.

Да, ужасная разрушающая стихия в своем гневе может быть прекрасна. Я помню, как в отрочестве часами стоял на берегу — там, в Арноре, в Новой Гавани, и смотрел на бурю. Хотя это был всего лишь залив Лун, но и там буря была страшна — и притягательна. Мне все казалось — я что-то слышу в реве волн, я что-то сейчас узнаю…

Да, это красиво. Но пусть это и обновление, оно же есть гибель. И в радостном реве бури — отчаянный вопль умирающего живого.

Мне не казались прекрасными дикие визгливые вопли смертельно раненных лошадей и вой того харадца, которому я в бою отрубил руку. Это была первая пролитая мною кровь. Мне было радостно и страшно — до боя. Потом мне было просто худо. А теперь — что ж, привык…

Но зачем Мелькору — меч? Или именно тогда он решил начать войну? Больше — нет примирения? Значит, это было еще тогда…

…Он шел по земле, вслушиваясь в прерывистое дыхание Арты. Он говорил, и музыкой были его слова. И произносил он заклятия, исцеляющие и изгоняющие боль, — тогда ровно и уверенно стало биться огненное сердце Арты и спокойным стало дыхание ее. Настала тишина в мире, и услышал Крылатый тихий шепотнерожденных растений, скрытых слоем пепла. И произносил он заклятия, обращающие смерть в сон, дабы в должный час пробудились в новом мире деревья и травы. Слова его были Музыкой, что дарит жизнь, что творит живое из неживого. Но пока говорил он, вновь рванулось в небо пламя вулкана, и расступилось, и вышли из него новые неведомыесущества, пугающепрекрасные. Пылающая тьма была плотью их, и глаза их — как озера огня. С изумлением смотрел на них Крылатый; и понял он, что, не желая того, сам пробудил их к жизни, ибо были они рождены из пламени земли силой заклятий его. И увидел он, что живут онисвоей жизнью и пришли они в мир, чтобы остаться в нем. Тогда подумал Крылатый: «Не по моей воле, но благодаря мне явились они, и я в ответе за них и не могу оставить их». И стали новые существа свитой его и войском его. Имя он нарек им — Ахэрэ, Пламя Тьмы.Были они иной природы, чем майяр; огонь был их сущностью, и ни смирить, ни укротить их до конца не мог никто. Дети Илуватара, Перворожденные, назвали их Валараукар, или балрогами — Могущественными Демонами. Жизнь их могладлиться вечно, но, еслиудавалось убить их, обращались они в пламя и растворялись в огне земли, ибо не было им дано бессмертной души, но были они воплощением стихии огня, и огонь был сущностью их.

Да, этого следовало ожидать…

Снова — случайно получилось живое. Странно, что творец так плохо умеет управляться со своею силой… Что еще раз подтверждает правоту Илуватара, когда он не стал давать Потаенное Пламя кому попало.

Ну, положим, он еще только учился творить. И сохранил случайно сотворенному бытие — хотя извел творения своих братьев и сестер…

Но разве балрог не приносит живому еще более страшной смерти, чем та смертоносная Весна, которую ТАК увидел Мелькор?

Однако любопытно будет посмотреть, как он поступил со своими новыми творениями. К чему-то ведь приспособил, как и орков потом. А именно — к войне. К истреблению всего, что было «не от мысли его».

Сейчас мне легче было все воспринимать. Все мысли и чувства, которые вызывал у меня этот отрывок, были сходны с теми, которые я испытывал прежде, читая «Хронику Сильмариллов». Пусть другими словами — но суть та же.

Или я не так понимаю?

Да нет, так. Радость разрушения. Разрушить все, а потом создать — свое. Но будет ли лучше то, созданное после Разрушения?

И заслужило ли смерть все то, что было уничтожено?

Как хорошо было здесь видно начало Падения…

Любопытно, что скажет мне Борондир? Неужели он все же почитает своего бога правым во всем? Не знающим ошибок? Безгрешным? Ведь мы — по крайней мере, нынешнее поколение — видим и ошибки, и страдания, и труды Валар. И тем выше почитаем их за то, что этим они близки к нам, за то, что они умеют познавать и преодолевать себя…

Конечно. Поклонники Тьмы просто ОБЯЗАНЫ признавать слабости и ошибки своего Валы. Не ошибающийся, не знающий слабостей, не страдающий бог — такого трудно полюбить.

А тот, кто писал, — он любил Мелькора.

…И было имя первому из Ахэрэ — Нээрэ, Огонь; но под другим именем знали его Смертные и эльфы. Стал он предводителем воинства Демонов Темного Пламени, когда пришло время войны, и Готмог, Воин-Ненависть, нарекли его эльфы. Не знали бессмертные в земле Аман, как пришли в мир эти духи огня, и сочли их — майяр.

Они были могучи и прекрасны. Но они не были Людьми.

А почему бы им и не быть майяр? Раз уж Мелькор сумел создать майя Саурона и еще его братца Курумо, то что же ему не создать так же свободно майяр помельче? Тут бы я толковал по-иному.

…Когда утихла земля, и пепел укрыл ее, словно черный плащ, и развеялась тяжелая туманная мгла, Мелькор увидел новый мир.

Нарушено было равновеликое спокойствие вод и земель, и более не было в лике Арты сходства с застывшей маской. Горные цепи вставали на месте долин, море затопило холмы, и заливы остро врезались в сушу. Пенные бешеные неукрощенные реки, ревя на перекатах, несли воды к океану; и над водопадами в кисее мелких брызг из воды и лучей Солнца рождались радуги. Так мир познал смерть — и вместе с Артой на грани смерти был Возлюбивший Мир.

Как это — на грани смерти? Он ведь бессмертен, как и все Валар. Он не может умереть, покуда есть Арда, ибо он часть ее. И, уничтожая Арду, он уничтожает и часть себя. Видимо, отсюда и берет начало ослабление его силы.

Кстати, все Валар тоже — Возлюбившие Арду. Именно потому они и вступили в нее и добровольно связали судьбу свою с ее судьбой. Любопытно — тут об этом как-то ни разу не упоминается. Что заставляет сомневаться в честности рассказчика — а уж в пристрастности его я не сомневаюсь нимало.

Так мир возродился; и вместе с Артой обрел силы Возлюбивший Мир.

Мелькор глубоко, всей грудью вдохнул воздух обновленного мира. И улыбался он, но рука его лежала на рукояти меча.

Бой был еще не окончен…

С кем — бой? С Ардой?

Здесь листок был оборван и обожжен. Первая строка на следующем листе была без начала.

…и чтобы бороться с тварями из Пустоты, новые существа были созданы Мелькором. Драконы — было имя их среди Людей.

Из огня и льда силой Музыки Творения, силой заклятий Тьмы и Света были созданы они. Арта дала силу и мощь телам их, Ночь наделила их разумом и речью. Велика была мудрость их, и с той поры говорили люди, что тот, кто убьет Дракона и отведает от сердца его, станет мудрейшим из мудрых, и древние знания будут открыты ему, и будет он понимать речь всех живых существ, будь то даже зверь или птица, и речи богов будут внятны ему.

И Луна своими чарами наделила создания Властелина Тьмы, поэтому завораживал взгляд их.

Первыми явились в мир Драконы Земли. Тяжелой была поступь их, огненным было дыхание их, и глаза их горели яростным золотом, и гнев Мастера, создавшего их, пылал в их сердцах. Красной медью одело их восходящее Солнце, так что, когда шли они, казалось — пламя вырывается из-под пластин чешуи. Из рода Драконов Земли был Глаурунг, которого называют еще Отцом Драконов.

И был полдень, и создал Мастер Драконов Огня. Золотой броней гибкой чешуи одело их тела Солнце, и золотыми были огромные крылья их, и глаза их были цвета бледного сапфира, цвета неба пустыни. Веянье крыльев их — раскаленный ветер, и даже металл расплавится от жара дыхания их. Гибкие, изящные, стремительные, как крылатые стрелы, они прекрасны — и красота их смертоносна. Из рода Драконов Огня известно лишь имя одного из последних — Смауг, Золотой Дракон.

Вечером последней луны осени, когда Льдистый шорох звезд только начинает вплетаться в медленную мелодию тумана, когда непрочное стекло первого льда сковывает воду и искристый иней покрывает тонкие ветви, явились в мир Драконы Воздуха. Таинственное мерцание болотных огней жило в глазах их; в сталь и черненое серебро были закованы они, и аспидными были крылья их, и когти их — тверже адаманта. Бесшумен и стремителен, быстрее ветра, был полет их; и дана была им холодная, беспощадная мудрость воинов. Немногим дано было видеть их медленный завораживающий танец в ночном небе, когда в темных бесчисленных зеркалах чешуи их отражались звезды и лунный свет омывал их. И так говорят люди: видевший этот танец становится слугой Ночи, и свет дня более не приносит ему радости. И говорят еще, что в час небесного танца Драконов Воздуха странные травы и цветы прорастают из зерен, что десятилетия спали в земле, и тянутся к бледной Луне. Кто соберет их в Ночь Драконьего Танца, познает великую мудрость и обретет неодолимую силу; он станет большим, чем человек, но никогда более не вернется к людям. Но если злоба и жажда власти будут в сердце его, он погибнет, и дух его станет болотным огнем; и лишь в Драконью Ночь будет обретать он призрачный облик, сходный с человеческим. Таковы были Драконы Воздуха. Из их рода происходил Анкалагон Черный, величайший из Драконов.

Порождением Ночи были Драконы Вод. Медленная красота была в движениях их, и черной бронзой были одеты они, и свет бледно-золотой Луны жил в их глазах. Древняя мудрость Тьмы влекла их больше, чем битвы; темной и прекрасной была музыка, творившая их. Тишину — спутницу раздумий — ценили они превыше всего; и постижение сокрытых тайн мира было высшим наслаждением для них. Потому избрали они жилища для себя в глубинах темных озер, отражающих звезды, и в бездонных впадинах восточных морей, неведомых и недоступных Ульмо. Мало кто видел их, потому в преданиях эльфов не говорится о них ничего; но легенды людей Востока часто рассказывают о мудрых Драконах, Повелителях Вод…

Ну, я уже говорил о Снах Великого Дракона, который есть Мир. Так что в этом есть частица истины, есть. По крайней мере, это любопытно и изящно. Правда, вряд ли сия наука о драконах пригодится — последнего дракона, а именно Смауга, прикончил Бард, предок нынешнего государя Бранда Бардинга, лет пятьсот назад. Если они еще где и сохранились, то уж не в Королевствах и не в Хараде.

…Мы с Борондиром беседовали уже часа два. И, надо сказать, был мой собеседник — мне не хочется называть его узником — решителен и боек. Он, видимо, не раз сталкивался с неверием — не просто с неверием и непониманием, а с полным неприятием. Мне нелегко было с ним. И в то же время — о, Единый, благодарю Тебя за умного человека! Как мало в последние годы доводилось мне встречать именно таких людей. И как нечасто выпадали мне такие беседы…

— И все же без разрушения нет обновления. Стало быть, смерть все же была необходима.

Я сложил руки на груди.

— Знаете, но я могу дать этому иное истолкование. Что, если эта самая чудовищная Весна Арды как раз и получилась после того, как Мелькор стал вмешиваться в Творение всех своих собратьев? Так что он получил то, что сам и создал. Да, теперь я могу согласиться, что смерть — это от Мелькора. Только вот великим даром ее — не назову.

— Любопытно, — усмехнулся он, — а как вы себе представляете движение жизни без смерти?

— Да никак, — устало ответил я. — Никак не представляю. Мы не можем этого представить, потому что теперь ход вещей именно таков. Но кто ведает, каково бы все было, если бы Мелькор не вмешался?

Он промолчал. Затем усмехнулся.

— Я не люблю слова «бы».

— Я тоже, — пожал я плечами. — Но все ваше писание так и пронизано этим «бы». Все время говорится о том, что Мелькора не понимали, что, если бы его поняли, отступились и дали бы творить то, что он задумал, вышел бы ну прямо наипрекраснейший мир… Но я вижу то, что вышло после его вмешательства. Так что не слишком верю в это «бы».

Он ничего не говорил, только сидел, задумчиво глядя на пляшущий огонек свечи.

Я тоже молчал.

Может, я все же заставил его усомниться?

Может быть. Я тоже начинаю сомневаться в полной правоте всего, что почитал доныне непререкаемой истиной. Но я пока не понимаю, что в этой Книге может заставить обычного человека вроде меня отречься от своей веры.

Отречься от своей веры — почитай, умереть. Я бы не смог. Это было бы крушение всего моего мира.

Но как же он-то уверовал? Почему именно это стало его миром? Что он за человек? Что сделали с ним, как заставили поверить?

Наверное, мы оба сойдем с ума…

ГЛАВА 5

Месяц нарвайн, день 11-й

Написано было снова на синдарине. Я начал ловить себя на мысли, что если бы я не знал, что все это пишется о Враге, то и сам бы проникся сочувствием к нему и его последователям. Такие чистые, юные, невинные, искренние — а их не хотят понимать и преследуют черствые, косные, жестокие… взрослые.

Валар.

Я-то не поддамся чувственному очарованию этих повестей, но иные найдут там именно подтверждение правоте своих стремлений, и Враг станет их кумиром… Вот в чем опасность этой Книги… Она опасна для юных, которые еще не научились отличать дурное зерно от доброго, или для тех, кто обижен сильными мира сего, кто не нашел в жизни дела, кто считает себя несправедливо обойденным судьбой…

Мне не хотелось сейчас разговаривать с Борондиром. Прежде я считал его просто запутавшимся человеком, добрым и искренним, теперь же начал подозревать его в злонамеренности…

ЭФУИР Э-БЕЙД БЕЛАЙН — ОТКАЗАВШИЕСЯ ОТ ПУТЕЙ ВАЛАР

…Имен не осталось.

Приказано забыть.

Только следы на песке — на алмазном песке, на острых режущих осколках: кровавые следы босых ног. Но и их смыло море, но и их иссушил ветер…

Ничего.

Когда Светильники рухнули, по телу Арты прошла дрожь, словно ее разбудило прикосновение раскаленного железа. Глухо нарастая, из недр ее рванулся в небо рев, и фонтанами брызнула ее огненная кровь; и огненные языки вулканов лизнули небо.

Когда Светильники рухнули, сорвались с цепи спавшие дотоле стихии. Бешеный раскаленный ветер срывал с тела Арты гнилостный покров неживой растительности, выдирал из ее недр горы, размазывал по небу тучи пепла и грязи.

Когда Светильники рухнули, молнии разодрали слепое небо, и сметающий все на своем пути черный дождь обрушился навстречу рвущемуся в небо пламени. Трещины земли набухали лавой, и огненные реки ползли навстречу сорвавшимся с места водам, и темные струи пара вздымались в небо. И настала Тьма, и не стало неба, и багровые сполохи залили тяжелые низкие тучи, и иссиня-белые молнии распарывали дымные облака. И не стало звуков, ибо стон Арты, бившейся в родовых муках, был таков, что его уже не воспринимало ухо. И в молчании рушились и вздымались горы, срывались пласты земли, и бились о горячие скалы новые реки. Словно незримая рука сминала мир, как глину, и лепила его заново. И в немоте встала волна, выше самых высоких гор Арды, и беззвучно прокатилась — волна воды по волнам суши… И утихла плоть Арды, и стало слышно ее прерывистое огненное дыхание.

Когда Светильники рухнули, не было света, не было тьмы, но это был миг Рождения Времени. И жизнь двинулась.

Когда Светильники рухнули, ужас сковал Могущества Арды, и в страхе страхом оградили они себя. И со дна Великого Океана, из тела Арды вырвали они клок живой плоти и создали себе мир, и имя дали ему — Аман. Отныне Эндорэ значило для них — враждебный ужас, и те, кто не отвратился от него, не были в чести у Валар…

Когда Светильники рухнули, не стало более преграды, что застила глаза не-Светом. И он, забытый, потерянный в агонизирующем мире, увидел темноту. Ему было страшно. Не было места на земле, которое оставалось бы твердым и неизменным, и он бежал, бежал, бежал, обезумев, и безумный мир, не имеющий формы и образа, метался перед его глазами, и остатки разума и сознания покидали его. И он упал — слепое и беспомощное существо, и слабый крик о помощи не был слышен в реве волн, подгоняемых бешеным радостным Оссе.

…И в немоте встала волна выше самых высоких гор Арды, и на гребне ее, как на коне, взлетел, радостно хохоча, Оссе. Долго мертвый покой мира тяжелым грузом лежал на его плечах, но он не смел ослушаться господина своего Ульмо. И теперь великой радостью наполнилось сердце его, когда увидел он, что ожил мир. И не до угроз Ульмо было ему — он почуял свою силу. Волна вознесла его над миром, и на высокой горе увидел он Крылатого Валу. Мелькор смеялся — и смеялся в ответ Оссе, проносясь на волне над Ардой. И в тот первый День майя Оссе стал союзником Черному Вале.

Хвала Единому, ненадолго стал он ему союзником. Что еще раз подтверждает, что ни буйство натуры, ни желание разрушать и воссоздавать само по себе не грех — грех считать, что ЗНАЕШЬ, КАК НАДО, и презирать в слепой гордыне своей деяния и замыслы других.

…Вода подняла его бесчувственное тело, закрутила и выбросила на высокий холм, и отхлынула вновь. И много раз перекатывалась через него вода — холодная, соленая, словно почему-то негустеющая кровь или слезы, омывая его, смывая с тела грязь. Ветер мчался над ним, сгоняя с неба мглу, смывая дым вулканов, протирая черное стекло ночи. И когда открыл он глаза, на него тысячами глаз смотрела Ночь. Он не мог понять — что это, где это, почему? Это — Тьма? Это — Свет? И вдруг сказал — это и есть Свет, настоящий Свет, а не то, что паутиной оплетало Арду, источаясь из Светильников. Вечность смотрела ему в лицо, он слушал шепот звезд и называл их по именам, и, тихо мерцая, они откликались ему. Тьма несла в себе Свет бережно, словно раковина — жемчуг. Он уже сидел, запрокинув голову, и шептал непонятные слова, идущие неведомо откуда, и холодный ветер новорожденной Ночи трепал его темно-золотые длинные волосы. И именовал он Тьму — Ахэ, а звезды — Гэле, а рдяный огонь вулканов, тянущий алые руки к Ночи, — Эрэ. И казалось ему, что Эрэ — не просто Огонь, а еще что-то, но что — понять не мог. И полюбил он искать слова и давать сущему имена — новые в новом мире.

И сделал он первый шаг по земле, и увидел, что она тверда, и пошел в неведомое. Он видел и первый Рассвет, и Солнце, и Закат, и Луну; удивлялся и радовался, давал имена и пел… И думал он: «Неужели это — деяние Врага? Но ведь это прекрасно! Разве может быть так прекрасно зло? И разве Враг может творить, тем более — такое? Может, это ошибка, может, его просто не поняли? Тогда надо рассказать, иначе не окончится никогда раздор, и снова придет погибель». Кто ведает — может, Единый предназначил ему стать гонцом мира, стать той песчинкой, которая перетянет чашу весов в сторону мира и совместного созидания? Разве не счастье — стать такой песчинкой? Он не решался искать Мелькора сам, страшась могучего Валы, потому решил вернуться и поведать о том, что видел.

Манвэ и Варда радостно встретили его.

— Я думала, что ты погиб, что Мелькор погубил тебя! — ласково сказала Варда. — Я счастлива, что снова вижу тебя!

Он сначала удивился — разве может погибнуть майя, которому жить, доколе жив этот мир, но потом решил, что Владычица права — ведь Вала Мелькор достаточно могуч, чтобы лишить его воли. А разве не это — гибель? Он помотал головой, словно отвечал своим же мыслям, и улыбнулся. Высокий, хрупкий, тонкий, он был похож на свечу, и темно-золотые волосы были словно пламя. Тому, кто видел его, почему-то казалось, что он быстро сгорит, хотя был он майя, и смерть не была властна над ним. И когда пел он перед троном Короля Мира, его огромные золотые глаза лучились, словно закат Средиземья отражался в них. Он пел о том, что видел, о том, что полюбил, и те, кто слушал его, начинали вдруг меняться в сердце своем, и что-то творилось с их зрением — сквозь яркий ровный свет неба Валинора они различали иной свет, и это был — Свет. И боязнь уходила из душ, и к Средиземью стремились сердца, и уже не таким страшным казался им Мелькор. Светилась песнь, и создавала она — мысль. Но встал Манвэ, и внезапно Золотоокий увидел его страшные глаза. Король Мира схватил майя за плечи, и хватка его была жестче орлиных когтей. Он швырнул Золотоокого наземь и прорычал:

— Ты! Ничтожество, тварь… Как смеешь… Предался Врагу! — Наверное, Манвэ ударил бы Золотоокого, но Варда остановила его.

— Успокойся. Он только майя, и слаб душой. А Мелькор искушен во лжи и злых наваждениях. — Ласковым был ее голос, но холодным — ее взгляд.

Манвэ снова сел.

— Иди, — сурово сказал он. — Пусть Ирмо целебными своими снами изгонит зло из души твоей. Ступай! А вы, — он обвел взглядом всех остальных, — запомните: коварен Враг, ложь его совращает и мудрейших! Но тот, — он возвысил голос, — кто поддастся искушению, будет наказан, как отступник! Запомните это!

О да. Враг коварен. И оболгать своих собственных врагов умеет. И весьма искусно. Нет, Борондир, этому я не поверю. Да, я могу поверить тому, что не радостно было Манвэ слышать слова золотоокого своего майя, но чтобы он ТАК набросился на него — никогда. Как и ты никогда не поверишь в то, что Мелькор был именно врагом, злодеем, предателем и убийцей.

Впрочем, это записано куда как позже Первой Эпохи. И, видно, много претерпел писавший в жизни от верных Свету, если с такой злобой отзывается он о Валар. Да, для него они уже точно подлые враги. Могу предположить, что этот человек записывал свою повесть после какой-то страшной потери, причем претерпел он все это от тех, кто верен Валар. Стало быть, либо после Войны Гнева, или еще много позже — после нуменорских походов в Средиземье. Все же сдается мне, что Книгу в основном составляли где-то во Вторую Эпоху, по уцелевшим преданиям, по обрывкам рукописей, переосмысляя прошедшее уже по-новому. Вот и еще одно проявление Тени — когда Враг в мыслях людей становится страдающим божеством, ибо имя Валар осквернено неправедными деяниями во имя Света.

Манвэ тут прямо нуменорский государь где-то начала Падения. Ну один в один!

…В мягкий сумрак садов Ирмо вошел Золотоокий. Ему было горько и больно; он не мог понять — за что? Не мог поверить словам Манвэ: «Все это наваждение; Тьма — это зло, и за Тьмой — пустота». «Но я же видел, я видел!» — повторял он, сжимая руками голову, и слезы обиды текли по его щекам. Кто-то легко коснулся его плеча. Золотоокий обернулся — рядом стоял его давний друг, ученик Ирмо. Его называли по-разному: Мастер Наваждений, Мечтатель, Выдумщик, Чародей. И все это было правдой. Он такой и был, непредсказуемый и неожиданный, какой-то мерцающий. И сейчас Золотоокий смутно видел его в сумраке садов. Только глаза — завораживающие, светлосерые, ясные. Казалось, он улыбался, но неуловимой была эта улыбка на красивом лице, смутном в тени темного облака волос. Его одежды были мягко-серыми, но в складках они мерцали бледным золотом и темной сталью. Золотоокий посмотрел на него, и в его мозгу вспыхнуло новое слово — Айо, и это слово значило все, чем был ученик Ирмо.

— Что случилось? — спросил он, и голос его был глубок и мягок.

— Мне не верят, — со вздохом, похожим на всхлип, сказал Золотоокий.

— Расскажи, — попросил Айо, и Золотоокий заговорил — с болью, с обидой, словно исповедуясь. И когда он закончил, Айо положил ему руки на плечи и внимательно, серьезно посмотрел в глаза Золотоокого, и лицо его в этот миг стало определенным — необыкновенно красивым и чарующим. — Это не наваждение, поверь мне. Это не наваждение. Я-то знаю, что есть наваждение, а что — истина.

— Но почему тогда?..

— Я не знаю. Надо подумать. Надо увидеть мне самому…

— Но я… — Он не договорил.

Айо коснулся рукой его лба и властно сказал:

— Спи.

И Золотоокий тихо опустился на землю; веки его словно налились свинцом, голова упала на плечо… Он спал.

Сказала Йаванна, горько плача:

— Неужели все, что делала я, погибло? Неужели прекрасные Дети Илуватара очнутся в пустой и страшной земле?

И встала ее ученица по имени Весенний Лист.

— Госпожа, позволь мне посетить Сирые Земли. Я посмотрю на то, что осталось там, и расскажу тебе.

На то согласилась Йаванна, и Весенний Лист ушла во тьму.

Почва под ногами была мягкой и еще теплой; ее покрывал толстый слой извергнутого вулканами пепла. Как будто кто-то нарочно приготовил эту землю, чтобы ей, ученице Йаванны, выпала высокая честь опробовать здесь, в страшном, пустом, еще не устроенном мире, свое искусство. Соблазн был велик. С одной стороны, следовало, конечно, вернуться в Валинор и рассказать о пустоте и сирости Арды, а с другой — очень хотелось сделать что-нибудь самой, пока некому запретить или указать, что делать… Очень хотелось. И она подумала — не будет большой беды, если я задержусь; совсем немножко, никто и не заметит. Она не думала, что сейчас идет путем Черного Валы — пытается создать свое. Она не осознала, что видит. Видит там, где видеть не должна, потому что в Средиземье — Тьма, и она знала это, а во тьме видеть невозможно. Но сейчас ей было не до того. Она слушала землю. А та ждала семян. И Весенний Лист прислушалась, и услышала голоса нерожденных растений, и радостно подумала — значит, не все погибло, когда Светильники рухнули. То, что было способно жить в новом мире, — выжило. Она взяла горсть теплой, мягкой, рассыпчатой земли, и была она черной, как Тьма, и, как Тьма, таила в себе жизнь. И Весенний Лист пошла по земле, пробуждая семена. Она видела Солнце и Луну, звезды — но не удивлялась. Почему-то не удивлялась. Некогда было. Да и не могла она осознать этого — пока. А все росло, тянулось к небу, и вместе с деревьями и травами поднимался к небу ее взгляд. И забыла она о Валиноре, захваченная красотой живого мира.

И все же скучно было ей одной. И потому появились в мире поющие деревья и говорящие цветы, цветы, что поворачивали свои головки к Солнцу всегда, даже в пасмурный день. И были цветы, что раскрывались только ночью, не вынося Солнца, но приветствуя Луну. Были цветы, что зацветали только в избранный день, — и не каждый год случалось такое. Ночью Колдовства она шла среди светящихся зловеще-алых цветков папоротника, что были ею наделены спящей душой, способной исполнять желания. Но такое бывало лишь в избранный час. Со дна прудов всплывали серебряные кувшинки и мерно покачивались на черной воде, и она шла в венке из мерцающих водяных цветов. Она давала души растениям, и они говорили с нею. И духи живого обретали образы и летали в небе, качались на ветвях и смеялись в озерах и реках.

И вырастила она растения, в которых хотела выразить двойственность мира. В их корнях, листьях и цветах жили одновременно смерть и жизнь, ибо полны были они яда, который при умелом использовании становился сильнейшим лекарством. Но более всего ей удавались растения, что были совсем бесполезны, и смысл их был лишь в их красоте.Запах, цвет, форма — ей так нравилось колдовать над ними! Она была счастлива, и с ужасом думала о возвращении. Ей казалось: все, что она создала, будет отнято у нее и убито… Но она гнала эти мысли.

В тот день она разговаривала с полевыми цветами.

— Ну, и какая же от вас польза? Что мы скажем госпоже Йаванне в вашу защиту, а? Никакой пользы. Что же мы будем делать? Как нам оправдать наше существование, чтоб не прогнали нас?

— Наверное, сказать, что мы красивы, что пчелы будут пить наш нектар, что те, кто еще не родились, будут нами говорить… Каждый цветок станет словом. Разве не так?

Весенний Лист обернулась. Кто-то стоял у нее за спиной — высокий, зеленоглазый, с волосами цвета спелого ореха. Одежда его была цвета древесной коры, а на поясе висел рог охотника. Сильные руки были обнажены до плеч, волосы перехвачены тонким ремешком. Весенний Лист удивленно посмотрела на пришельца.

— Ты кто таков? — спросила она. — Зачем ты здесь?

— Я Охотник. А зачем — зачем… наверное, потому, что надоело смотреть, как Оромэ воротит нос от моих тварей.

— Как это? — засмеялась она. Смешные слова — «воротит нос».

— Говорит, что мои звери бесполезны. Он любит лошадей, собак любит — чтобы травить зверей Мелькора. Да только есть ли эти звери? А в Валиноре он учит своих зверюг травить моих тварей… Я говорил ему — не лучше ли натаскивать собак все же в Эндорэ, на злых зверях… А он убивает моих. Тогда я дал им рога, зубы и клыки — защищаться. А он разгневался и прогнал меня. Вот я и ушел в Средиземье. Вот я и здесь. — Он широко улыбнулся. — Зато тут никто не мешает творить бесполезное — так он зовет моих зверей. А я думаю — то, что красиво, не бесполезно хотя бы потому, что красиво. Смотри сама!

Нуменор, Нуменор и еще раз Нуменор! Таким языком писали чувствительные светские повести времен Тар-Ванимельдэ. Слишком непочтительное отношение майя к своему Вале, слишком человеческое. И мировоззрение как раз тех времен, когда всюду процветало неверие, презрение к низшим, когда люди начали отдаляться от эльфов и досадовать на то, что слишком рано умирают, — а ведь еще столько развлечений впереди… Да, тогда Тень исподтишка, незаметно начала окутывать Нуменор.

Кстати, именно тогда короли и перестали быть столь священными особами — еще до начала отступничества. Так что писать на них сатиры стало в порядке вещей. Кто только ни изощрялся! От высшей знати до школяров. Здесь как раз такое. Нет, если бы я писал сатиру на государя, я такой предмет и выбрал бы для своей повести. Очень подходяще. Очень. Просто лучше некуда — священная власть королей плоха, поскольку идет от таких же дурных господ — Валар, которые эту неправедную власть освящают и прикрывают.

Кстати, как-то непонятно — «красивое бесполезно». Никогда ни Валар, ни эльфы так не считали. Красота полезна уже сама по себе, потому что она — красота. Тут я согласен.

…И она видела оленей, лис — ярких, словно язычки пламени; видела волков — Охотник сказал, что они еще покажут собакам Валинора. И отцом их был Черный Волк — бессмертный волк, волк говорящий. И они ехали по земле: она — на Белом Тигре, он — на Черном Волке. И не хотелось им расставаться — они творили Красоту. Охотник сотворил птиц для ее лесов и разноцветных насекомых — для трав и цветов; зверей полевых и лесных, и гадов ползучих; и рыб для озер, прудов и рек. Все имело свое место, все зависели друг от друга, и все прочнее Живая Красота связывала Охотника и Весенний Лист.

И случилось так: в ночи они увидели что-то непонятное, тревожное ипрекрасное.Две гибкие крылатые тени парили беззвучно в небе, кружась в лучах луны. Это был танец — медленный, колдовской, и они стояли, завороженные, не смея и не желая пошевелиться, и странная глуховатая музыка звучала в их сердцах.

— Что это? Кто это? — изумленным шепотом спросила Весенний Лист, глядя огромными глазами в лицо Охотнику.

— Не знаю… Это не мое. Оромэ тоже такого не создать…

А, собственно, почему? Потому, что все красивое и новое — только от Мелькора? Или потому, что противники Мелькора — бездари и негодяи именно потому, что они противники Мелькора?

…И они переглянулись, пораженные внезапной мыслью: «Неужели Враг?» Но разве он может создавать, тем более — такое? И Отцы Зверей помчались на северо-восток, унося своих седоков в страшные владения Врага.

Как раз именно в этом месте Борондир и указал мне в эльфийской хронике «Квэнта Сильмариллион» на ту фразу, где говорится о совращенных Врагом майяр, кроме Саурона и Валараукар. Вот, значит, какие они были. Добрые, наивные дети. Познавшие правоту и величие Мелькора.

И, конечно, поплатившиеся потом. Или я — не я.

…Золотоокий спал, но сон его был не совсем сном. Ибо казалось ему, что он в Арде — везде и повсюду одновременно: в Валиноре и в Сирых Землях; и видит и слышит все, что творится. Он видел все — но ничего не мог. Не мог крикнуть, что звезды — гэле — не творение Варды, что это и есть Свет… Он видел, как ушел Артано; он даже позавидовал ему, ибо знал, что у самого не хватит силы духа уйти к Врагу… А Врага он уже не мог называть Врагом. И слова, идущие из ниоткуда, дождем падали в сердце его, и он понял смысл имени — Мелькор…

А потом он увидел над собой прекрасное лицо Айо. Он знал, что это — сон. Но Айо мог входить в любые сны, и сейчас он выводил из сна Золотоокого.

— Все, что ты видел, — истина, — тихо говорил Айо. — Истина и то, что Король Мира и Варда не хотят, чтобы это видели. Иначе они потеряют власть. Просто.

Золотоокий молчал. Терять веру всегда тяжко. Наконец он поднял голову.

— Я не могу больше, — с болью проговорил он. — Надо уходить.

— К Врагу?

— Нет. Просто уходить. Не «к кому» — «откуда».

— Тебя не отпустят.

— Все равно. Иначе лучше бы не просыпаться…

— Хорошо. Постараюсь помочь. Но тогда уйду и я… Как же отпустить тебя одного — такого, — грустно улыбнулся Айо.

Книга эта весьма противоречива. К примеру, говорится, что Валар создали себе послушные орудия. Но если майяр имеют свободу воли, то они уже не орудия. Орудие не может усомниться в правоте своего хозяина, тем более уйти от него. Стало быть, создавали Айнур вовсе не орудия, а помощников себе.

Были ли то чары Айо, или действительно Манвэ и Варда больше не желали видеть Золотоокого здесь, но его отпустили. Правда, он уходил под предлогом встречи эльфов, и ему было строго приказано с ними вернуться. Ирмо же легко отпустил Айо, и друзья ушли вместе.

ЭКУИР О НЭН ЭКУИ — ПРОБУЖДЕНИЕ У ВОД КУИВИЭНЕН

…Они выходили из озера Куивиэнен — слабые, беспомощные, испуганные, совсем нагие. А земля эта не была раем Валинора. И они дрожали от холодного ветра и жались друг к другу, боясь всего, боясь этого огромного чудовищного подарка Эру, что упал в их слабые, неподготовленные к этому руки, — боясь Эндорэ. Ночь рождения была безлунной, непроглядной, и в темноте таился страх. И только там, вверху, светилось что-то доброе и красивое, и один из эльфов протянул вверх руки, словно просил о помощи, и позвал:

— Эле!

Эльфы — слабые? Нет, я понимаю, новорожденный — что эльф, что человек — конечно, слаб. Но Перворожденные — не новорожденные. Это все равно как если бы взрослый пробудился ото сна. И владение телом, и речь были даны им изначально! И что бы там ни говорил Борондир, мои предки видели их своими глазами, говорили с ними, слышали их предания — почему я должен думать о них так, как написано в этой Книге?

Почему?

Это ведь не повести о том, чего никто не мог видеть, не сказания о том, что не дано нам понять до конца, а просто память поколений. И если Борондир верит в память своих предшественников, то почему я-то должен от памяти своих предков отрекаться?

Эльфы — слабы… И это существа, которые во много раз выносливее и сильнее людей, которые не болеют, не умирают от ран, смертельных для человека, которые могут подолгу не есть и не пить… Странная слабость.

…Тот, кто пришел к ним первым, откликнувшись на их зов, носил черные одежды, и те, что ушли с ним, стали Эльфами Тьмы, хотя им было дано ощутить и познать радость Света раньше всех своих собратьев. Ибо было им дано — видеть.

Тот, кто пришел к ним вторым, был огромен, громогласен и блистают, и многие эльфы в ужасе бежали от него в ночь, и ужас сделал из них орков. Те же, кто ушел с ним из Средиземья, стали Эльфами Света, хотя и не знали Света истинного.

Те, кто пришли к ним третьими, были очень похожи на них, но гораздо мудрее. И эльфы, слушавшие песни Золотоокого и видевшие наваждения Айо, полюбили Средиземье и остались здесь навсегда. Они разделились на разные племена, и по-разному говорили они, но в Валиноре их звали Авари, Ослушники.

Вообще-то я неплохо знаю квэнья и синдарин — настолько, чтобы понимать смысл прозвания «Авари». «Аборо» означает — отказаться, оставаться, в противоположность «аута» — идти. Так что Авари — те, кто остался, а вовсе не те, кто ослушался.

Вольно же они обращаются со словами. «Мелькор», по их мнению, происходит от «мель» и «кор», причем «кор» по-эльфийски означает «круг», а вовсе не «мир». Я, как-никак, в университете именно языки и историю изучал, пренебрегая философией. А зря. Со словами-то я разберусь, а вот спорить мне трудновато.

Так Золотоокий нарушил приказ Короля Мира, ибо остался в Средиземье. Так остался в Средиземье Айо. Так не вернулся Охотник, ибо хотел он творить. Так не вернулась Весенний Лист, ибо остался в Средиземье Охотник. А Оссе не покидал Средиземье никогда.

Бродил по земле Золотоокий, и эльфы чтили его и любили его песни, хотя и не все понимали. Пел он и о Валиноре, и о Творении, и о Светильниках, но если бы все это слышал Король Мира, то вряд ли Золотоокий сумел бы спеть потом хоть одну песню. И только Эльфы Тьмы, что жили на севере, понимали его так, как он сам понимал себя. Потому любил он бывать среди них, но тайно — он боялся мощи и величия Мелькора.

…Так и зародились у эльфов Средиземья предания о добрых богах, что жили среди них и учили их Красоте…

НЕТ У ЭЛЬФОВ БОГОВ, БОРОНДИР, НЕТ! И слова такого нет! И у Авари нет, даже если к ним и приходили эти майяр. Оно и в нашем-то языке заимствовано из какого-то эриадорского наречия. И здесь оно — чужое. То самое, заимствованное.

Чем дальше я читаю, тем сильнее я уверен в том, что эта Книга все же ведет свое происхождение из Второй Эпохи. Эта страстность повествования скрывает отчаяние и безнадежность писавшего. А в обликах Валар, думаю, современники узнавали королей и других владык Нуменора, забывших о том, кем они должны были стать для всего Средиземья.

Но была ли она просто выдумкой неизвестного писателя? Кем он был? Что с ним сталось?

Я вынужден признать, что все же основа у этих повестей была. По крайней мере, у многих. Иначе откуда этот язык Эльфов Тьмы?

Было. Было, Галдор, это было. Пусть во многом не так, как здесь сказано, но было…

ГЛАВА 6

Месяц нарвайн, день 16-й

Надо сказать, не скоро снова взялся я за чтение. Сначала просто не хотелось. Меня начала раздражать эта книга. И я не понимал почему. Мне надо было разобраться в себе.

К тому же дни настали ясные и звонкие. Ни капельки не хотелось торчать в каменном мешке и копаться в старых рукописях, пусть и таких любопытных. Сейчас мне больше всего хотелось уехать в Итилиэн. Бродить по серым мокрым зимним лесам, по суетным улицам Арненоста, Города Наместников, что вырос тут после Последней Войны. Можно нанять лодку и переправиться на тот берег или проехаться по мосту до Осгилиата, а потом по другому — до Города Наместников. Помню, как мы с Берегондом в детстве рыскали по лесам, пытаясь отыскать эльфов, — казалось, вот-вот увидим… Что там, за поворотом, слышен голос, звук флейты… Что кто-то смеется за спиной, а вон там промелькнула чья-то тень.

Потом я понял, что эльфа не найдешь, если он сам того не захочет. Но после наших детских вылазок я совершенно уверился в том, что они существуют.

Я лежал в постели, закинув руки за голову, и смотрел в широко распахнутое окно. Слуга нарочно раскрыл его, чтобы холод заставил меня выбраться из теплого гнездышка. Я сам так велел. Было позднее утро, а мне не хотелось вставать. К чему думать о мрачном? О том, что было давным-давно, — ведь ничего этого уже нет.

…А мой странный собеседник сейчас сидит за решеткой. И ясный день вряд ли радует его. Надо бы распорядиться, чтобы его хоть погулять выпускали. Правда, крепостной двор — не самое подходящее место для прогулок.

Какого назгула я об этом подумал? Теперь никакого Итилиэна не будет. Я не могу заставлять человека страдать из-за того, что мне надоело с ним возиться. Из-за того, что я отдохнуть хочу. Ему тоже солнца хочется, пусть он и Тьме поклоняется. Стало быть, придется идти на службу… Ох. Даже если сегодня я его не вызову, совесть моя будет чиста.

Что же за беда такая, все на волю — я в тюрьму? Ну не в тюрьму, если честно, а в замок.

Итак, очередной урок ах'энн.

— Язык ах'энн предназначен для выражения в первую очередь чувств и движений души, не действий, потому в речи глагол «быть» опускается практически всегда, прочие глаголы могут заменяться прилагательными или безглагольными конструкциями, — вещает Борондир, расхаживая из угла в угол моего кабинета. Я сижу за столом и прилежно слушаю. — Например: Арта фойоллэ — Арта в молчании. Иннирэ иммэ хэлгор — Горы-темный-лед увенчаны серпом луны.

У меня сразу возникает вопрос — а почему?

— Вы же не станете отрицать, что строение языка отражает образ мышления говорящих на нем? — спрашивает Борондир. — Эллери стремились к пониманию тончайших оттенков чувств, единению с миром, отсюда все и следует.

— Но ведь в эльфийских языках хватает слов и для выражения самых разных чувств, и для действия, — возразил я.

По моему мнению, которое я мог доказать на примере восьми языков, таковое свойство ах'энн свидетельствовало о существенном изъяне в отношениях Эллери с миром. Какого рода этот изъян, я пока сказать не мог. И Борондиру об этом говорить не стал. Наставник мой, как я обнаружил, хорошо знал еще несколько языков, но в науке языкознания был не силен и потому не замечал иногда совершенно очевидных вещей.

Его восхищала многозначность фраз и названий — а я видел в этом большое препятствие для определенности. Ведь если ты не можешь точно что-то назвать, то, стало быть, не можешь этого понять. И сама образность, расплывчатость этого языка мне мешала.

Мне казалось, что те, кто говорил на этом языке, не способны были к решительным действиям, к выбору и переменам. Эльфийские языки способствуют точности именований, и оттого мы продолжаем писать на них хроники и важные документы — язык словно оберегает подлинность. Правильная фраза на квэнья или синдарине звучит музыкой, а ошибка режет слух, как неверная нота.

И тем не менее ах'энн мне нравился. Приятная, певучая речь, похожая на шепот ветра в ветвях, на перелив речных струй…

…Следующий лист был уже другим. Это был старый пергамент, прекрасно выделанный и покрытый каким-то составом, отчего, хотя и по-прежнему гибкий, он не мялся складками и не вытирался, хотя за долгие века он явно не через одни руки прошел. Опять хороший синдарин времен расцвета Нуменора. В самом Нуменоре или в колониях было это написано — не знаю. Почерк, правда, необычный — я такого прежде не встречал. Да и писали не обычным стилом или пером, а чем-то вроде тоненькой кисти, ровно срезанной на конце. Текст был не просто отрывком — это была новелла, с красиво написанным заглавием. Но повесть сама была странной — такое впечатление, что писал не нуменорец, но для нуменорца. Мне почему-то представился Борондир — или кто-то на него похожий. Он сидит за столом и пишет тонкой кистью, глядя в распахнутое окно, за которым медленно гаснет, прорастая звездами, вечернее небо. Он улыбается, смотрит на Серп Валар и снова опускает взгляд к пергаменту. Он в доме своего друга. Нуменорца. Он хорошо знает и его, и эти места, и все, что может знать чужой о Нуменоре и его традициях, о его языке, о его истории, невзгодах и славе. Он в гостях здесь — скоро он уйдет неведомо куда, продолжать свои странствия… Я поймал себя на этой мысли и удивился — с чего я взял, что это писал странник? И почему у возникшего в моем воображении человека светлые, почти пепельные волосы? Борондир темноволос, как и я, даже еще темнее.

НАРНАТ ИН ИМЛАД ХИТ-ЭН-ГИАИАТ — ПОВЕСТИ О ДОЛИНЕ ЗВЕЗДНОГО ТУМАНА

Здесь начинается Повесть о Крылатых Конях.

Прошло три десятка лет от Пробуждения эльфов.

…Осенняя ночь была живой. Сторожко прислушиваясь к шагам времени — звуку мерно падающих с ветвей капель росы, — она застыла в ожидании чего-то, ведомого только ей. Ночь слушала Время. Двое слушали ночь. Медленно струился серебристыми лентами вечный туман Долины Гэлломэ. Весной, летом и осенью травы здесь казались серебряными, словно подернутыми инеем; лишь здесь по весне расцветал тихо светящийся в ночи звездоцвет, что весенним колдовством мерцает в венках в День Серебра… Ортхэннэр улыбнулся. Сейчас звезды цвели в небе, даже в ярком свете луны видны были знакомые очертания созвездий, а время от времени небо чертили белые молнии падающих звезд. «Наверно, и они теперь станут цветами…» Фаэрни смотрел в небо, чувствуя, как овладевает им волшебное очарование ночи. Казалось, ночь была и будет всегда, а он так и остается в ней — вечно смотрящий в звездное небо. Там, наверху, летел ветер, скользили легкие полупрозрачные облака, иногда на мгновение скрывавшие темной вуалью драгоценные нити созвездий.

Внезапный порыв ветра взметнул волосы Ортхэннэра вихрем — серебряным в свете луны.

— О чем ты думаешь? — тихо спросил Учитель, коснувшись его плеча.Ортхэннэр вздрогнул, словно просыпаясь.

— Я видел… или мне показалось? — растерянным полушепотом заговорил он. — Эти облака… наверное, они обманули меня… Знаешь, мне вдруг показалось, что там, в небе, — конь. Облако, сгусток лунной осенней ночи — тело его, крылья — ветер небесный, грива — из тумана и росчерков падающих звезд, глаза — отражение луны в ночном озере… Я слышал его полет, его дыхание — словно порыв осеннего ветра… Тано, как я хотел бы, чтобы это не было лишь видением…

— Это больше не видение. Смотри!

Учитель указал куда-то в туман — и вот, плавно, бесшумно скользя над землей, возник крылатый конь, приблизился, неслышно переступая, и остановился рядом с ними, кося звездным глазом. Фаэрни улыбнулся:

— Это ты сделал? Снова подарок?

— Нет. — Учитель не улыбался. Только глаза тихо светились. — Это ты сам. Просто — очень захотел…

Здесь кончается Повесть о Крылатых Конях.

Здесь же я расскажу о том, как они жили в пору мира, когда все были юны и не ведали того, что их считают злом.

…То было лучшее из времен: время надежды, время веры и мудрости. То было время рождаться и время строить; время сеять и время растить; время смеяться и время говорить; время искать и время любить; время миру…

Они поселились в горном замке — Вала называл его прохладно-печальным словом «Хэлгор»; но это, говорил он, на первое время — у тех, кто придет, должен быть дом.

Странники нашли их долину через несколько месяцев. Странники эти называли себя — Эллери, звездные. Тот, кто вел их, звался Гэлеон, Сын Звезд.

Потом они назвали себя — Эллери Ахэ. Эльфы Тьмы.

Долина эта между двух рек, бегущих с гор, заворожила их чуть печальной красотой и мерцающей тайной тумана, поднимавшегося от воды, полумраком леса и песней тростника в заводях, и колдовскими цветами, прохладой мхов на каменистых склонах и кристальной чистотой ручьев.

Здесь, говорили они, мы останемся.

Здесь, говорили они, будет наш дом.

И Учитель улыбался.

…Он жил — на одном дыхании, на счастливом вздохе; юным ветром над пробуждающейся в улыбке снежных и золотых первоцветов землей — он пел и смеялся, и смеялись духи лесов, и танцевали в ветвях, осыпая с едва раскрывшихся листьев медвяные капли росы, и танцевали с ними Дети Звезд; и он был — одним из них, и он был — ими, и жизнь была переплетением тончайших легко-звонких нитей, пронизанных солнцем, искрящейся радостью полета — так бывает, когда вдыхаешь хмельной воздух рассвета, и весь мир бьется сердцем в твоей груди, и хочется петь, смеяться и плакать, и не можешь найти слов, сам становясь песнью: истаивали слова, становясь ненужными, — был порог счастья, когда сердце рвалось в небо стремительной птицей, и душа не вмещалась в хрупкий хрусталь фраз -

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Крылатый юноша, танцевавший в поющем небе с драконами, смеявшийся и певший вместе с весенними ветрами, он был — Арты, а Арта была — его: по праву распахнутого сердца, распахнутых небу ладоней.

Эллери назвали его тогда — Айан'суулэй-йоллэ, Повелителем Весенних Ветров.

…и мир его был в их ладонях.

…Они до рассвета засиживались с Къоларом над картами земель: Тано вычерчивал их легко и уверенно — изломанные линии побережий, плавные изгибы рек, леса и горы, — а потом долго пытался объяснить что-то о Сфере Мира — Къолар пытался понять, но так и не мог поверить — как это может быть, ведь мир — плоский! И тогда Учитель соткал видение, в котором вокруг огненного шара Саэрэ вращались девять Сфер Миров, а вокруг Арты, в свой черед, — жемчужина Иэрэ, и убедил-таки: странник наконец поверил, расспрашивал про далекие острова в Море Восхода и о том, можно ли сладить такую ладью, чтобы до этих островов добраться, и почему нельзя плыть в Аман — эта земля ведь гораздо ближе…

…Тано уже давно поглядывал на своего первого ученика с легкой ласковой усмешкой, видя — все, и все понимая; но, поразмыслив, вслух решил ничего не говорить.

Как изменила его Арта…

Фаэрнэй — майяр — рождены взрослыми — если можно так сказать: у них нет детства, как у арта-ири, рожденных в Арте. Но здесь, в Смертных Землях, Ортхэннэр словно бы стал ребенком — стоило только посмотреть, как отчаянно старался Ортхэннэр выглядеть серьезнее и старше — все-таки первый Ученик, положение обязывает! — и как сквозь эту напускную серьезность прорывалась временами совершенно мальчишеская порывистость и восторженность. Здесь его называли немного иначе — Гортхауэр, и ему нравилось это имя.

…К ночи все собрались в доме Мага Гэллора — греться у огня и сушить вымокшую после веселой возни в снегу одежду.

Слушали песни Гэлрэна, пили горячее вино с пряностями. Мелькор, разглядывая окованную серебром чашу из оникса — дар Мастера, — вполголоса говорил Гортхауэру:

— Конечно, простого заклятия довольно, чтобы прогнать холод, высушить одежду; Бессмертные могут вообще не ощущать стужи. Но разве не приятнее греться у огня в кругу друзей, пить доброе вино — хотя, по сути, тебе это и не нужно, — просто слушать песни и вести беседу?

— Ты прав, Учитель, — задумчиво сказал фаэрни. — И я не могу понять: почему в Валимаре тебя называют Врагом? Почему говорят, что добро неведомо тебе, что ты не способен творить? Ведь всего-то и надо — осмелиться посмотреть своими глазами и попытаться понять. Так просто. Я же — вижу. А я ведь не самый мудрый в Арте, всего-то майя.

— Я понял тебя. Беда в том, что они не хотят понимать. Тебе, конечно, не рассказывали, что я предлагал им союз?

— Нет…

— Неудивительно. — Мелькор грустно усмехнулся. — Что доброе может сделать Враг? Валар страшатся нарушить волю Эру. А союз со мной означает именно это. И чтобы никто и помыслить не мог о таком, меня именуют врагом и отступником. Значит, ничего доброго не может быть ни в мыслях, ни в деяниях моих. Ведь не станешь считать врагом того, кто умеет любить, как и ты; кто хочет видеть мир прекрасным, как и ты; кто умеет мыслить и чувствовать, как и ты; кто так же радуется способности творить? Кто, по сути, желает того же, что и ты? В том-то все и дело. — Мелькор отпил глоток вина.

— Тано, — после некоторого молчания проговорил Гортхауэр, — а я ведь был привязан к Ауле. И до сих пор мне тяжело вспоминать о том, как я покинул его. Мне казалось — он тянется ко мне, но он почему-то вытравливал из себя и эту приязнь, и стремление творить… Я и поныне помню, какие у него были глаза, когда он занес молот над сотворенными им живыми…

— Когда-нибудь я расскажу тебе, что сделало Ауле таким…

— Странник!

Къолар обернулся.

— Слушай, Странник, что с твоими глазами?

Тот недоуменно пожал плечами: да вроде ничего особенного… Художник тихо рассмеялся:

— А глаза у тебя золотые…

— Что? — не понял Къолар.

— Золотые, как мед, как восходящее солнце. Посмотри сам!

Странник хмыкнул:

— И ничего смешного. И нечему удивляться. У тебя вон — синие, у Мага — зеленые, как листва на солнце…

— Правда? — Художник вдруг посерьезнел. — Послушай, а почему?

— Разве не всегда так было?

— Нет… Были — серые, и у тебя, и у меня, и у него… Не понимаю. Может, Учитель объяснит?

— Раньше как-то не до этого было…

— Мы только сейчас поняли…

— Может, ты знаешь? Глаза разные становятся, и волосы… Почему?

Вала улыбнулся. Какими разными они стали… Непокорные волнистые пряди темно-золотых волос разметались по плечам Странника, весь он какой-то светлый, ясный и тонкий, как солнечный луч. У Художника взгляд цепкий и острый, но глаза — бархатисто-синие, как темный сапфир, а иссиня-черные волосы перехвачены узким кожаным ремешком. Он кажется старше: Странник в сравнении с ним — мальчишка совсем, хотя оба — из Пробудившихся. Но всем давно известно, что синеглазый Мастер Орэйн теряет и смелость, и уверенность, и суровость свою, стоит лишь появиться рядом маленькой хрупкой Халиэ — искусной вышивальщице и ткачихе.

— Почему, Учитель?

— Просто вы — Люди. А люди все разные, непохожие друг на друга, как листья дерева, как звезды…

«Вы — Люди. Такие, какие виделись мне, когда я слышал Песнь Эа. Только они волей Эру будут недолговечны, как искры костра, и смогу ли я вернуть им то, что отнял он? Или дар свободы обернется для них карой и горем? Неужели в этом Эру окажется сильнее?»

Снова то же самое — Эру укоротил людям жизнь. Почему? За что? Видимо, ОНИ считают, что это кара за свободу? За то, что после смерти они становятся неподвластны воле Эру? А зачем тогда вообще было Эру создавать людей? Или — какими он тогда их задумал? Непонятно. Здесь я пока ответа не нахожу. Зачем Мелькор наградил всех этой странной свободой? Я не понимаю. Но зачем Эру вообще создал людей? Это вот Борондир мне объяснить сможет или как? Что отнял Эру у людей и за что?

И не поверю я в то, что все светлые эльфы — на одно лицо. Я даже черномазых из Дальнего Харада различу, так как же люди в старину отличали одного эльфа от другого? Ведь тогда они куда чаще с ними встречались, чем ныне. И как-то не путали.

А вообще, все это мне напоминало сказки для детей, вроде тех, с помощью которых им простенько пытаются объяснить великие истины. У меня тоже книжка есть, с детства любимая. Там примерно так же описывались подвиги наших предков в Средиземье. Где они просвещали темных людей и все такое прочее. Наверное, темным людям наши предки-просветители тоже хорошими не казались…

А рисунки там, право же, замечательные были. Вот родится у меня сын, читать ему эти сказки я не стану, сам расскажу, чтобы ребенку голову шелухой не забивать, а картинки использую.

Разговор получился неожиданным.

— Скажи, Гортхауэр, а другие Творцы Мира, те, что живут в Валиноре, они красивы?

Он надолго задумался, в первый раз с изумлением осознав, что теперь безупречные лица Валар вовсе не кажутся ему прекрасными. Ни одной неверной черты, словно кто-то задался целью изобразить безупречную красоту, и это ему удалось, но в погоне за точностью и чистотой линий исчезло что-то главное, столь важное, сколь и неуловимое, и в этих лицах не было жизни. Все Валар были разными и — схожими, хотя отличались ростом и чертами лица, цветом волос и глаз. Впрочем, почти все…

Нет, те, кого видел он вокруг теперь, стократ прекраснее. И смуглый золотоглазый мечтатель Къолар, и широкоплечий насмешливый Орэйн, Гэллор, всегда задумчивый и сосредоточенный, и порывистая Аллуа, и царственная Оннэле Кьолла…

— Послушай, Гортхауэр… я только сейчас подумал… — Странник выглядел смущенным. — Какого же цвета глаза у Учителя?

А правда — какого? Светло-серые? Зеленые? Голубые? Разве различишь цвет звезд?.. Ему приходили в голову только сравнения: небо, море, звезды… Но ведь небо не всегда голубое, не всегда зелеными кажутся воды моря… Молния?.. Лед?..Сталь?..

— Не знаю. Я не знаю.

Разными были они — Ученики Мелькора, Эллери Ахэ. Были те, под чьими руками начинал петь металл и оживал камень. Были понимавшие язык зверей и птиц, деревьев и трав, и те, кто умел читать Книгу Ночи…

И тот, кто лучше прочих умел слагать песни, звался Черным Менестрелем. Девятилучевая крылатая звезда была знаком его: совершенствование души, путь крылатого сердца. Похожи и непохожи были его баллады на те, что пел золотоокий майя; может, потому, что жила в них неведомая печаль. И туманились глаза тех, кто слышал песни его.

Не будем спорить о красоте. Не будем спорить о бесчувственности Валар.

Но почему менестрель-то Черный? Вроде войны черного с белым, Тьмы со Светом пока еще нет. Стало быть, уже поздняя вставка. Как и вообще эти листки. И все же — кем был писавший это? Откуда он был родом?

И тот, кто видел знаки Тьмы, нашел способ записывать мысли. Он создалруны, чтоможно было писать на пергаменте пером и кистью, и те, что можно было высекать на камне и вырезать на дереве. И среди Эльфов Тьмы носил он прозвание Книжника, а имя его было Къертир.

И тот, кто слышал песни земли, облекал их в форму сказок — странных и мудрых, радостных и печальных. Так говорил он: «Наши дети полюбят эти сказки; когда начинаешь открывать для себя мир, он кажется полным чудес и загадок — пусть же будет так в тех историях, что будут рассказаны им…» Мелькор улыбался, слушая его; и называли его — Сказитель, а имя его было Айолло.

Разными были они, но схожими в одном: все они называли себя Людьми, ибо, хотя и были изначально эльфами, избрали они путь Смертных; но жизнь их была столь же долгой, сколь жизнь Перворожденных, и усталость не касалась их — разве успеешь устать, когда вокруг столько неизвестного, нового и прекрасного? И мир ждет прикосновения твоих рук и радуется тебе, и твое сердце открыто ему…

И радовался Учитель, видя, как растет мудрость и понимание учеников его.

И был в Арте мир. Но недолго длился он.

Я не очень понял, что значит в этом случае Путь Смертных. Если жизнь их столь же долгая, что и жизнь эльдар, то нет смысла в выборе Смерти, ибо Смерть эта так и так настанет в Конце Времен, когда придет срок Арде исчезнуть. И если усталость не касалась их — то это не смерть смертных. Смертный — как сейчас считают — должен был умирать, когда душа уставала жить в теле, и тогда человек сам отпускал ее на волю, в дальнейший путь. А к чему же смерть, если ты не устаешь и жизнь твоя бесконечна? В этом случае выбор Смерти — только слова, и ничего более. Я боюсь, что Мелькор просто обманул своих учеников, как и многих других.

Мне жаль их.

А эта повесть и вправду похожа на грустную сказку. Правда, в основе каждой сказки лежит истина, хотя и обрастает она потом вымыслом, как дно заброшенного корабля — ракушками. Хорошо. Что-то начинает проясняться. Если я пойму мысли этих Эллери, я смогу понять и все остальное.

И откуда все же эта Книга? Кто собрал все эти листки воедино, разложил их по времени событий… Борондир? Кто-то другой? Откуда она сюда попала? Зачем? Когда?

Похоже, кто-то пытался сделать свод сказаний. Но они такие пестрые, что Книга напоминает плохо сшитое лоскутное одеяло. Тут необходим толкователь. А это может быть только в том случае, если черные верования — не просто верования, а хорошо проработанное учение. А если так, то должны быть и учителя, не просто проповедники, как мой Борондир…. Где? Кто?

На эти вопросы я пока не находил ответа. Борондира спрашивать не стану. Я постараюсь поначалу разобраться сам. Не люблю истин на блюдечке.

Тут было еще много небольших повествований о жизни этого народа, Эллери Ахэ. Часть была написана на синдарине, часть на ах'энн. Рассказы о повседневной жизни, о разговорах с Учителем, о веселых забавах, обо всем. Как будто кто-то с тоской утраты вспоминал мельчайшие подробности прошлого, нарочно растравляя рану. Какой-то надрыв во всем, какая-то чрезмерность — и в описаниях, и в чувствах…

В этом есть какая-то неестественная привлекательность. Та же самая, которая собирает толпы во время публичных казней или человеческих жертвоприношений в дальнем Хараде — люди жалеют жертву, поскольку она страдает, но, если казнь будет отменена, люди будут разочарованы, поскольку лишатся будоражащего душу зрелища.

Все это как перетянутая струна. И звучит фальшиво, и в любой миг может лопнуть.

Вообще все это чрезвычайно любопытно и странно — ведь Мелькор делает то же самое, что и Валар. Те уводят эльфов в Валинор, чтобы укрыть их от мира, — так же поступает и Мелькор. Создает себе избранный народ, уводит их в некую землю, где учит их так, как считает нужным. Кто более прав?

Если в Валиноре эльфы могут не слишком заботиться о хлебе насущном — хотя откуда нам это знать? — то здесь, в Эндорэ, этот хлеб достается весьма тяжким трудом. В Эндорэ земля не течет млеком и медом. А здесь они живут без забот — или Мелькор сделал так, что земля давала им все? И как же они могли тогда выжить сами по себе?

Эльдар ушли из Валинора против воли Валар. Им никто не помогал. Никто не указывал им Путь и не подносил знания на блюдечке. Их никто не опекал — но они выжили, несмотря на то, что остались одни против всего мира.

А что стало с этими?

И как же Борондир? Так и будет сидеть и мучиться неизвестностью, пока я корплю над Книгой? Нужно отвлечь его каким-то занятием… Или дать все же ему возможность продолжать переложение Книги на современный всеобщий?

Нет, есть кое-что более полезное… Пускай-ка сделает мне полный словарь ах'энн, с основами языка, с правилами построения фразы, с историей языка, если сможет. И дело полезное — для меня, и скучать не будет. Надо еще приказать, чтобы беднягу почаще гулять выводили и передавали мне все его просьбы. Вообще, надо ему устроить кое-какие послабления. Нравится он мне чем-то. Не знаю чем — но нравится.

ГЛАВА 7

Месяц нинуи, день 6-й

Приходится заниматься не только Книгой, других дел тоже хватает. Снова заговорили о харадском посольстве. Похоже, все же сие событие состоится. Что означает очередные немалые хлопоты для Тайной Стражи.

Одно хорошо — я изрядно продвинулся в изучении ах'энн и читать теперь могу и без помощи Борондира. Он составил неплохой глоссарий, что весьма помогает в прочтении многих текстов. Язык чрезвычайно символичен, и, видимо, подобная символика была весьма в ходу даже в обыденной жизни. Это затрудняет прочтение, но я все же справляюсь.

Вчера я передал Хамдиру свои выписки, сделанные для него. Не помню, чтобы Хамдир хоть когда улыбался, — вид у него вечно мрачный и кислый. Как будто этот человек давно уже разуверился в том, что в жизни есть вообще что-нибудь хорошее и что стоит этого хорошего ожидать. Он всегда готовился к худшему. От него я и выяснил, как попал к нам Борондир. Когда я упомянул о нем, Хамдир мгновенно сменил унылый вид усталого сторожевого пса на свирепый охотничий оскал и зарычал — в переносном смысле.

— Этот? — Ноздри его раздувались. — Уж он мне попортил крови, мерзавец! Я его спрашиваю: «Как ваше имя?», а он мне в ответ выдает: «Ежели считать имя обозначением определенной личности, то мое имя вас занимать не должно, поскольку вам любопытна не моя личность, а деяния, оной личностью совершенные, потому я делаю вывод, что вам мое имя знать не обязательно, поскольку полезных вам сведений оное не содержит». Это вместо простого «не скажу» или «пошел ты»! И так все время. А что? — Он посмотрел на меня с затаенной надеждой, что мне тоже досталось.

Я пожал плечами.

— Да ничего, столковались. А почему он вообще оказался у нас? Или это тайна?

— Да какая тайна… Любят у нас из всего делать тайны. И между прочим, от тебя тайн у меня нет. Почти.

Это было с его стороны великим доверием. Я оценил.

— Короче, такое имечко, как Топырь, тебе что-нибудь говорит?

— О!

Замешанный чуть ли не в сотне преступлений, подозреваемый в контрабанде, шпионаже, участии в заговоре с целью покушения на особу государя, связанный с Харадом и умбар-скими заговорщиками неуловимый Топырь! И мой Борондир с ним связан?

— Твой мудрила пару раз попадался нам на глаза в связи с Топырем. Сам знаешь, мы следили за всеми домами, которые хотя бы раз, хотя бы случайно посещал этот Топырь, за каждым человеком, который хотя бы раз с ним встречался. И твой подопечный был одним из них. Как я понимаю, тут встреча была совершенно случайной и совсем не по тем делам, за которые мы точим на Топыря зубы, но все равно. Короче, мы ждали появления Топыря. Вот в этом самом доме — у твоего мудрилы — мы его и взяли. Твой так и не понял, за кем пришли, кстати. Дрался отчаянно. Мы, конечно, прошарили весь дом и забрали две подозрительные книжки — в одной слишком много было не на нашем языке, другая была какая-то странная. Ну я допрашивал его. Мне всего-то нужно было выяснить, что он знал о Топыре. Но это тип возомнил себя невинной жертвой и начал, и начал! Я быстро понял, что тут пусто — ну случайно они пересеклись. Извини, но я обрадовался, когда наш медведь передал его тебе. А что, он тебя не довел еще до бешенства? Ни разу?

— Ну, как сказать. Похоже, мы оба в этом преуспели.

Хамдир посмотрел на меня уважительно.

Я вернулся к себе и наконец снова занялся чтением. Снова эти шелковистые листы. Тот, кто писал этот отрывок, сделал наверху небольшую пометку:

«Это повесть об Ученике и Учителе, написанная мною, Веллем Видящим, со слов Гортхауэра, Повелителя Воинов, но без его позволения на то, ибо рассказ был слишком сокровенен и тяжка была для него сия повесть. Это было одно из редких мгновений его откровенности, и лишь потому, что сейчас, в Аст Алхор, его терзает та же тоска, что и в ту пору. Он мрачен и страшен сейчас даже для нас, верных ему не из страха, а из-за привязанности.

Повесть сию я называю Повесть о Чаше, ибо каждый выбрал свое, и каждому предстояло испить свою чашу.

А было сие четыре сотни с лишним лет спустя Пробуждения Эльфов».

НАРЭНЭ КОИРЭ — ПОВЕСТЬ О ЧАШЕ

Так случилось, что из учеников Ауле лучшим был Курумо, хотя не было у Мастера к нему приязни. Курумо привык смотреть на себя как на орудие в руках Ваятеля. Орудие, рукоять которого сделана для иной руки. Почему? — этого он не знал. Сначала думал, что так и должно быть, пытался приспособиться. Потом — начал сомневаться. Он не задавал вопросов, как Артано: наблюдал, сопоставлял, взвешивал, зачастую замечая больше, чем первый подмастерье Ваятеля. Заметил и странную стесненность, которую Ваятель явно ощущал в их присутствии, и то, как темнел его взгляд, когда он смотрел на Артано…

Он выжидал. Знал, что рано или поздно ответ будет найден. Осознавал странное родство между собой и Артано — единственными среди орудий Ваятеля. Не в одной форме отлиты — но подобны творениям, вышедшим из-под рук одного мастера: разные — и неуловимо схожие в чем-то.

…Ты пришел из тьмы, говорил Ваятель, и голос его был неживым, как тусклый стылый металл, ты пришел из тьмы и несешь в себе тьму.

Уходи, айканаро, говорил Ваятель, и глаза его, как металл — патиной, подернулись безналеждной тоской, ты сожжешь меня и сгоришь сам.

Большего я не скажу, говорил Ваятель и, отвернувшись, пошел прочь — как плети повисли руки, на плечи навалилась неведомая тяжесть.

Ты пришел из тьмы, сказал Ваятель.

Бесшумно ступая следом за Ваятелем, Курумо размышлял, вслушиваясь в эхо этих слов.

…и несешь в себе тьму.

Артано не вернулся — канул во тьму Сирых Земель и растворился в ней, словно и не было его никогда. И с недоумением, со странным непокойным чувством Курумо осознал, что ему недостает — этого, яростного и порывистого, стремительного в мыслях и решениях. Слишком непохожего на Ваятеля. Как будто лишился цельности, которую едва начал осознавать.

Это было странно. Это было непривычно: непокой. Он размышлял и взвешивал. Приглядывался к другим майяр, все более осознавая свою непохожесть на них.

Ты пришел из тьмы.

Разные — но сотворенные одним Мастером…

Теперь он хотел слушать о Преступившем — но не задавал вопросов, пытался угадать. И только однажды, встретившись взглядом с Той-что-в-Тени, решился.

Кто я?

Сотворенный. — Золотистые насмешливые искры в сумраке.

Он протянул к ней руки жестом мольбы.

Чей я, Высокая?

Ее глаза потемнели — он отступил на шаг, вглядываясь в сотканное из прозрачного сумрака видение: черный вихрь, распахнутые стремительные крылья, ветер — взгляд — протянутая рука -

Кто он? — почти с отчаяньем.

Валиэ отступила в тень — тонула в ней, растворяясь в сумраке и шелесте листвы, — только глаза мерцали, и призрачным звоном-шорохом его коснулось:

— Ты… пришел из тьмы.

Это — Преступивший? Ступающий-во-Тьме? Я — его? Скажи мне!..

Той-что-в-Тени уже не было — только покачивались темно-листные ветви.

И когда непонятное, неуютное чувство, поселившееся в душе Курумо, стало невыносимым, когда он уверился в правильности своей догадки, — майя решился.

Он вплетал камни в золотое кружево. Ему было странно — ожидание какого-то чуда, озарения: наконец он обретет себя. Он не будет больше чужим. Он не будет один. Орудие перестанет быть бесполезным и неудобным. Найдет свое назначение.

И Мастер должен увидеть, увидеть сразу, что орудие это достойно его рук.

Теперь он примет меня. Не может не принять. Я принесу ему в дар — это, ведь это лучшее, что мне удавалось… Я приду и скажу — я твой, орудие твое, творение твое. Я твой — прими меня…

…И вот — долгий путь позади. Он — в огромном прохладном зале, полном теней и бликов. У дальней стены стоит кто-то. Погружен в созерцание непонятного свитка вроде бы белой ткани… Тут по стенам на деревянных полках много этих свитков и еще каких-то предметов, которых майя еще никогда не видел. Тот, у стены, вдруг поднял взгляд. Несколько мгновений смотрел на вошедшего, а потом майя безмолвно опустился на колени, низко склонив голову, не смея поднять глаза.

Великие Валар, что же он сразу на колени-то падает!

Ступающий-во-Тьме, Высокий — в смирении приветствую тебя.

Мгновение Мелькор ошеломленно смотрел на него, потом — нет, не сделал шаг — просто оказался рядом, сжал плечи майя, поднял:

— Встань, прошу тебя.

Он говорил словами — Курумо не умел так, но смысл был ему внятен — он понял, что чем-то прогневал Высокого. Еще не понимая чем, поднял голову, неуверенно заглянул ему в лицо, ища объяснений.

И — оцепенел, не в силах пошевелиться, не в силах сказать хотя бы слово. Он умел понимать и ценить красоту — но это лицо потрясло его больше, чем совершенные лики Валар, больше, чем все, что видел прежде. Что в нем было? — может, какая-то неуловимая неправильность — тень ощущения, которое он еще не мог понять… Была — красота. Чужая. Иная. Непохожая на все, что он знал прежде. Завораживающая и пугающая своей непонятностью.

— Что же ты молчишь?

— Высокий, — с трудом подбирая слова земли Аман, проговорил Курумо, — ты не спросил — кто я…

— Я помню. Ты хочешь знать свое имя?

— Я — Курумо, Высокий…

Гортхауэра он с самого начала отпугнул холодом. За что же он так радушно встречает Курумо?

Борондир ответил мне — представь, что это к отцу пришел с самого младенчества утраченный сын, взращенный и воспитанный чужими людьми. Отец же не бросится к нему сразу же с распростертыми объятиями?

Не знаю. Наверное, не бросится. Но и не станет так надменно с ним говорить, а постарается все же расположить к себе. Да и Гортхауэр явно тянулся к своему отцу — а Мелькор с ним так суров… Так почему же по-иному он встречает Курумо? Ведь он еще дольше пробыл в Валиноре.

Но Гортхауэр не падал на колени… Может, поэтому? Гордый — отпугивает, смиренный же более по нраву Мелькору?

Ятвой. Позволь быть с тобой. Позволь быть — рукой твоей, орудием твоим. Я — твой, твердил он про себя с отчаяньем, а руки его — почти против воли — уже протягивали Преступившему чашу, и все ниже клонил голову Сотворенный, повторяя — прими мой дар, позволь быть с тобой, прими меня, Создатель, прими…

— Для того чтобы быть со мной, не нужны дары, — тихо сказал Вала. Он задумчиво разглядывал чашу — червонное золото, изумруды и рубины, тонкий узор, ножка обвита лентой из алмазов…

Какая-то тень скользнула по лицу Мелькора, и майя, жадно вглядывавшегося в черты своего Создателя, захлестнуло странное неуютное чувство; он сжался под пристальным задумчивым взглядом Валы — и вдруг вскрикнул отчаянно:

— Не гони… Тано!..

Это было — как удар молнии: нежданное, непонятное, неведомое прежде чувство, от которого странно щемило внутри. Он вдруг понял, что не может, никогда не сможет расстаться с Тано. Не сможет быть — без него. Не мог понять, что с ним, почему с ним — так. И все это было — одно слово: Тано.

Он качнулся, словно хотел снова опуститься на колени — Вала удержал его: смотрел в лицо — странно, чем-то похоже на Ту-что-в-Тени; сказал только:

— Как же я тебя прогоню, фаэрни…

Неужели Мелькору приятно такое унижение? И что же это за обожание сразу? Если отец не знает, каким стал его сын, то сын, наверное, тоже не знает, каков сейчас его отец… Эльфы почитали Валар, но никому из них не пришло бы в голову падать на колени и кричать — не отвергай меня. Может, потому, что Валар не «показывали путь», а позволяли эльфам и людям искать самим, лишь помогая в поисках, но не указывая?

Здесь — ломались все каноны. Здесь было странное, чарующее мастерство, невозможное в Валиноре, были — знания, неведомые и запретные, была — сила.

А вот разумно ли неведомые и запретные знания давать всем и сразу? Если неразумный ребенок возьмет огниво, не спалит ли он дом? Да и не сумеет он верно понять то, чего еще не способен понять. Думаю, в этом одна из причин падения Мелькора. Не всегда плохи каноны, и не всегда благо их нарушение. Все хорошо ко времени.

И страшно было: созданное им — совершенное, соразмерное, выверенное до мелочей — здесь казалось мертвым и грубым. Творения его рук, то, во что он вложил все знания, все умение, все силы свои, были неживой и косной материей. А то, что создавали Эллери, нарушало все законы, ломало каноны, но — жило. Не могло жить, не могло быть прекрасным, ибо прекрасно лишь соразмерное и совершенное — он знал это, — и все же…

А Учитель улыбался с едва заметной печалью и терпеливо объяснял — в десятый, в сотый раз, и снова показывал — смотри, ведь все это возможно, попробуй…

Ну, совсем дураком надо быть, чтобы после сотого раза не понять. Или Учитель был плохим учителем. Хороший учитель сначала выяснит, к чему склонен его ученик, и лишь потом станет развивать его дар и давать те знания, которые помогут тому идти вперед самостоятельно. А учить всему подряд — бессмысленно. И не понять этого с сотого раза… Благороднее было бы сказать — ты не можешь сделать того-то, но у тебя дар вот к этому, чем пытаться втолковать то, чего ученик не воспримет. Это же калечить его — да и только. Немудрено, что Курумо после этого счел себя несчастным.

Да и не сказал бы я, что только совершенное и соразмерное прекрасно. В этом я согласен. Но я видел творения эльфов, то, что пришло еще из Валинора, и не сказал бы, что это — не прекрасно. И не в одной соразмерности красота эльфийских творений.

Он хотел быть первым. А оказался — даже Учителю, именно Учителю он не смог бы признаться в этом — неудачливым учеником. Это было больно. Это было непонятно. И он ушел с головой в книги — он хотел знать все, жажда знаний пожирала его изнутри, как жгучее жестокое пламя, а цепкая память Бессмертного впитывала все до капли — вот, кажется, он уже понял все, с трудом смирял нетерпение, заставлял себя ждать, прежде чем вновь приняться за работу…

И снова — что бы он ни делал, все было мертво. И снова — непонимание, обида, боль; почему? Ведь он же теперь знает все, что знают Эллери, он помнит все, он все понял… С болезненным недоумением разглядывал свои руки — гибкие, сильные… неспособные творить живое.

— Но почему, Тано? Укажи мне ошибку, скажи, где я не прав, что я делаю неверно?

— Таирни… прости мне — я не вижу ошибки. Все правильно. Только — в этом нет живой крови.

Этого он не мог понять.

Вижу, что и Мелькор не мог понять. Не сказал бы я, что он великий Учитель. И, сдается мне, не к добру его наставничество обернулось для его учеников.

Вот он идет. Смеется. Волосы растрепались, весь — ветер, весь — полет. Он никогда не думает о Замысле — просто творит, и всему находится свое место. Каждому его творению. Кроме меня.

Смеется… Броситься навстречу, за руку взять, в глаза заглянуть… мнехоть бы крупицу этой радости… Кто мне не дает? — Тано! Тано…

Увидят ведь. Все. Эти маленькие даже. Смешно. Я — будусмешон. Нельзя, нет…

Бедняга. Как же Мелькор не видит, что творится с его сыном?

Он преклонялся перед Учителем, боготворил его, любил — безумно, ревниво, отчаянно. Он должен был заслужить любовь Учителя — не по праву творения, по праву ученика: завоевать эту любовь — любой ценой, любой ценой — стать первым, стать лучшим — единственным среди всех.

Он начал сторониться Эллери — Младших, Детей, с которыми он, майя, не мог сравниться. Он замкнулся от них в раковине глухой отчужденности.

Он избегал всех, даже Учителя; непереносимо было слышать это ничем не заслуженное: «Таирни».

И глухое отчаянье подсказало ему выход.

Если Эллери дороги Учителю — значит, он должен стать таким же, как они, — пусть и против воли. Уподобиться им. Научиться всему, что умеют они.

…«Учитель — скажи, объясни, что мне сделать? Я не понимаю, в чем моя ошибка… Прикажи — стать другим, прикажи — измениться, я исполню все — мне нужно только слово твое, Учитель!.. Я сумею — научи меня, укажи мне путь… Я буду жить — во имя твое, все творения мои, все силы мои, все, все — твое, все — возьми, только — научи, подскажи, что мне сделать… я слаб и неразумен, я не могу понять тебя, постичь замыслы твои — но прикажи, я изменюсь, я стану иным — первым хочу я стать в глазах твоих — не ради себя, нет, нет, ради тебя, потому что никто не будет так верен тебе, никто не сумеет любить тебя так, как я, вся жизнь моя — в том, чтобы быть рядом, и я хочу быть достойным тебя, не мальчишкой неразумным — первым среди учеников твоих, по праву — первым!., скажи, что мне сделать для этого, научи меня — я знаю, я верю, ты можешь — ты всесилен, ты знаешь все — загляни в душу мою, разберись, пойми… Учитель…»

Как же просто можно было все это исцелить! Разве Мелькору нужны были только те, кто что-то мог? А просто так — нельзя быть при нем? Что, он не мог сказать — ты дорог мне как есть? Нужно было учить, показывать ему тысячу раз, что он — бездарь, доводить до отчаяния…

Как же трудно, невыносимо смирять гордость — даже перед Учителем…

— Тано… — с трудом выталкивая слова, — я знаю, ты хочешь, чтобы я был другим… Скажи, что мне сделать? Как измениться, Тано? Каким я должен стать?

Учитель посмотрел на него — с печальным удивлением, улыбнулся грустно и как-то неловко; ответил не сразу:

— Просто… будь собой.

…После, обдумывая этот разговор, Курумо вдруг во внезапной вспышке озарения понял — вот оно! Не нужно ломать себя, не нужно быть похожим ни на кого — он будет собой, он осознал свое предназначение!.. Его захлестнула волна жгучей радости — он даже прикрыл глаза, словно боялся, что радость эта опалит, как пламя, как ослепительно яркий свет.

Ну, долго же Мелькор медлил с такими простыми словами! А подсказать? Путь указать, так скажем? Почему он своему сыну не указал Путь? Почему он довел его до такого ничтожества? Неужели ему не хватило малой толики времени на того, кто был готов от себя отречься ради него? За что такое пренебрежение? И после этого он — Учитель?!

Кстати, он так и не открыл ученику — то есть сыну — истинного его имени. Он так и остался с тем, что ему дали в Валиноре.

За что?

«Я буду собой. Ты прав, Тано, ты тысячу раз прав — я понял, я обрел себя, я знаю теперь, в чем мое предназначение! Я стану щитом твоим, мечом твоим, ты будешь непобедим — и они отступятся, весь мир будет в твоей воле, весь мир станет твоей Песнью, плотью замысла твоего, воском в руках твоих, глиной под пальцами твоими… я сделаю так! И это будет мой дар тебе!»

Он ушел. Ушел, чтобы вернуться нескоро — с новым Даром.

Курумо вернулся. И не один.

За спиной Курумо стояли орки, вооруженные, в доспехах. Глядят со страхом и преданностью. По знаку Курумо пали на колени.

— Что это… — выдохнул Мелькор.

— Это твои охранители, Тано. — Глаза майя сияли гордостью и с трудом сдерживаемой радостью.

— Зачем? — Во взгляде Учителя — растерянность и ужас.

— …Это — мой дар тебе, Тано!

— И что же мне делать с твоим даром? — очень тихо. — От кого они станут оберегать меня? У меня нет противников.

— Разве Валар — не противники твои? Когда они снова поднимутся против тебя, нам будет что противопоставить им! Они не смогут сражаться с Детьми Единого. Не посмеют. А вот Дети Единого смогут противостоять им — и победа будет наша.

— А что же будут делать эти… мои охранители, пока не наступило твое «когда»?

— Это неважно! — чуть досадливо отмахнулся Курумо. — Они должны быть готовы. Они — только начало! Я приду к другим…

— Чтобы их сделать — такими же?

— Да! Их клинки, их сила помогут воплощению твоих замыслов, они будут биться за тебя. Во имя мира, который станет — твоим!

Мелькор поднял на него потемневшие глаза:

— Уходи. Сейчас. Уйди.

— Что?

— Иди, — ровно повторил Мелькор.

— Тано!

— Иймэ. Иди.

Курумо медленно попятился, словно ждал, что Тано передумает, остановит его, — но тот даже не пошевелился, так и остался стоять, прикрыв глаза.

— Господин! — хриплый, подобострастный голос. — Господин!

Он открывает глаза. Орк, угодливо склонившись, с плотоядным ожиданием крови смотрит снизу вверх на хозяина.

— Господин, прикажи…

И Мелькор в ужасе понимает, что теперь он в ответе за дела этих тварей. Они признали его господином. Если он прогонит их — что они сделают, став вольными, эти признающие только силу, жаждущие убивать, обученные убивать? И уже не отнять у них этого страшного знания — истреби этот отряд, останутся остальные, уже вкусившие этой отравы. Они уже начали грызню в своих племенах. Они уже знают оружие, они уже знают, как убивать, они знают, как подчинить себе сородичей. Уже не остановить. Теперь ему придется стать вожаком этих тварей, хотя бы для того, чтобы не давать им воли. Уничтожить их всех? Он стиснул голову руками. Он был уверен, что есть еще надежда сделать их не такими, изгнать уродующий их страх из их естества… Но теперь это стало почти невозможно…

— Господин, прикажи!

Стая. Стая, и он теперь — ее вожак. Дверь распахивается.

— Учитель, это что? Это кто? Зачем?

Он поднимает голову.

— Это моя Стая. — Страшная усмешка на лице. — Дар твоего брата. Моего ученика. — Он смеется. Гортхауэр никогда не слышал ТАКОГО смеха. И ему становится страшно.

А Стая ждет. И Гортхауэр поворачивается к ним. Какое-то новое чувствоподнимается в нем — Мелькор видит, как неуловимо изменилась осанка ученика, сделав его в чем-то схожим с хищным зверем. И орк пятится, и в глазах его животный ужас.

— Ты. Ты пойдешь сейчас за мной, — глухо рычит ученик и быстро, по-рысьи выскальзывает в раскрытые двери. Орки пятятся за ним.

Мелькор сидит совершенно опустошенный, безразличный ко всему.

Даже будучи таким же верным последователем черного учения, как Борондир, я на его месте все равно сейчас бы понял, каково было Эру увидеть, что его творение вышло, мягко говоря, не таким, как он задумал. Если считать, что Мелькор имел право быть таким, как выбрал, и это хорошо, поскольку у каждого есть свобода выбора, так нечего и Валар осуждать. Они тоже сделали свой выбор. Как сделал его и Курумо.

Правда, тут у Мелькора есть дельные мысли. Насчет орков. Хотя я не уверен, что с ними можно было хоть что-нибудь сделать. Правда, имеется мнение, что и у них есть надежда на спасение.

О, если бы Мелькор был таким на самом деле, он сумел бы найти общий язык с собратьями… Так почему же не нашел? Может, я наконец пойму, чья тут вина? Ведь это и вправду неправильно, чудовищно неправильно, что такой могучий Вала, такой творец — изначально — пал в такую бездну злодеяний… Может, и вправду не только его вина?

Серая скала, кое-где поросшая хиленькими сосенками. Ветер. Словно продолжение скалы, неподвижный, сидит на скале майя Курумо. Ему все равно. Он погружен в свои размышления. Первоначальная буря чувств и сомнений, отчаянье и обида улеглись. Теперь он был способен размышлять спокойно, хотя жгучая боль осталась. Несправедливость — вот было верное имя тому, что произошло.

Он хотел быть первым. Зачем? Чтобы быть первым. Он способен быть первым и достоин этого. Он знал это. Он знал и то, что вряд ли кто сейчас среди Сотворенных мог сравниться с ним знаниями. Что он пытался сделать? Он пытался повторять других. Не выходило. Он страдал. Он еще не знал имени этому чувству, но потом его назовут — зависть. Он не мог того, что могли другие, хотя знал то же самое, даже больше. И умел больше. Учитель говорил ему — будь собой. Он — стал. Он нашел то, в чем он не просто был первым — единственным. И что он получил взамен? Холод и презрение. За что? За то, что сделал так, как считал нужным? Сделал то, чего хотел от него Учитель, — стал собой? Это было несправедливо. Так же несправедливо, как отношение к нему Ауле.

И куда теперь? К кому идти?

А почему — к кому-то надо идти? Почему не… стать собой?

Он рассмеялся. Как просто. Он — сам по себе. Мелькор сильнее в творении, чем прочие Валар. Что же, он взял знания ото всех. Он нашел то, в чем он лучше остальных. Он сумел подчинить орков. Он сумел заставить их слушаться. Он нашел их суть и вылепил из нее то, что нужно сейчас. Он нашел — Силу. Силу, которая могла защитить и Учителя, и Эллери. Он — не хочет. Пусть. Больше он не станет унижаться ни перед ним, ни перед Валар. Теперь он сам хозяин своего Пути — разве не так говорил Учитель? Каждый свободен выбирать Путь. Его Путь — отойти в сторону. Валар придут сюда — он не сомневался. И тогда будет видно, кто был прав. Валар или Мелькор. А он будет смотреть. Он будет честен. Он вернется в Валинор, он ничего не станет скрывать. Он не скажет ни слова во вред Мелькору. Пусть будет то, что должно быть. Он был уверен, что окажется прав.

Ведь Учитель сказал — будь собой. И хотя Учитель поступил с ним несправедливо, Курумо благодаря ему осознал себя. И теперь он будет поступать так, как ему велит его суть.

Это было легко.

Он был благодарен Мелькору за это.

Но Учитель был несправедлив. Он любит Эллери. Но он не любит его.

Он не знал имени этого чувства — зависть, но что такое ненависть, он знал. Он видел Тулкаса и его майяр. Раз ненависть родилась в нем — пусть будет.

Будь собой, говорит Учитель.

Разве не так?

Он легко расстался с Учителем. Теперь, когда он разобрался в себе, он даже с какой-то жалостью смотрел на Мелькора. Улыбнулся.

— Учитель, я ухожу от тебя. Мой Путь — не с тобой, я наконец понял это. Но я благодарен тебе. Ты помог мне понять себя. Теперь я — буду собой. Прощай.

Мелькор не стал останавливать его. Право выбора — священно.

Священно…

Взгляда Мелькора никто бы не выдержал в этот день — слишком много боли. Но он и сам не выдержал бы чужого взгляда…

…В кругу Маханаксар стоит Курумо, спокойно и смиренно. Прекрасные лики Валар неподвижны. Здесь нет нужды говорить словами. Мысли.

Ты видел. Он искажает Замысел.

Не мне судить. Не я зрел Замысел Единого.

Ты видел его творения. Ты видел Валараукар.

Да.

Ты видел урулоки.

Да.

Ты видел его избранных, тех, что исторг он из числа Эрухини, дабы и их обучить созданию Зла, сделать орудиями своими?

Видел. «Я видел все. Зло это или добро — мне безразлично. Он предпочел их мне».

Ты видел орков.

Да. Видел.

Скажи — ты видел. Ты можешь судить. Скажи, это — зло?

Зло? Не знаю. Но зло он причинил мне. Он заставил меня страдать из-за того, что любил Эллери больше меня. Стало быть, это — зло, и они тоже зло. Что же, я не солгу.

Этозло.

…Это чувство — у него нет имени. Но оно порождает иное — у него есть имя. Воплощение его — Тулкас. Оно дрожит, приглушаемое, но все равно рвется, рвется вверх… и эту нить чувствуют те, кто неподвижно восседает в Маханаксар. Он слышит их мысли.

Это нарушение Замысла. Значит, это зло.

Зло должно быть уничтожено.

…Есть и иные мысли — но они слишком робки, чтобы пробиться через это тяжелое и уверенное — это Зло.

Зло должно быть уничтожено.

Тогда брат наш будет исцелен.

Нет! Он потеряет то, что дорого ему! Это не исцеление!

Он уничтожил то, что дорого другим. Пусть узнает сам, — уверенный гнев.

Пусть узнает. Пусть отречется.

Отречься от себя — невозможно. Мы изуродуем его сущность.

Он изуродовал сущность Эрухини.

Они не стали орками.

Они стали иными. Он дал им — Смерть.

…Молчание. Полная тишина, страшная, гнетущая.

Он не имел права это делать.

Они не имеют права существовать.

Искаженные должны быть уничтожены.

Но если их можно исцелить?

…Курумо усмехается. Время его слову.

Их нельзя исцелить. Ни Искаженных, ни совращенных Эрухини. Они не захотят меняться.

Мы не можем нарушить их право выбора.

Их не было в Замысле.

Тогда они должны быть уничтожены.

Он должен быть заточен, дабы более не мешал осуществлению Замысла.

Изгнан.

Уничтожен.

…И Курумо вдруг ощущает прилив еще одного чувства, сходного с радостью. Только в нем есть нечто нечистое, и Курумо прячет его в глубь сути своей. Это какое-то странное осознание своей правоты. Этому чувству еще нет имени, но его назовут — злорадное торжество. Он не сказал ничего. Все решилось само. Он будет ждать.

Честно говоря, я злился все больше и больше. Ну хорошо, пусть во всем виноват один Курумо. Он стравил Валинор и Мелькора, он сделал из орков войско — но разве потом Мелькор этим войском не пользовался? Еще как пользовался! Или и это потом будет пристойно объяснено? Если уж Мелькор так благ, мог бы и отказаться, по-другому воевать, по-честному.

…Как будто меня упорно хотели уверить, что всего, что было, на самом деле не было никогда…

Мелькор много дней не выходил из замка. И однажды под вечер вернулся Гортхауэр. Вошел тихо, по-звериному, осторожно ступая. «Зверь. Вожак Стаи».

— Я увел их, Учитель. Приказал им быть там, где обитают Ахэрэ. Они не посмеют нарушить приказа. Ахэрэ не дадут им разбежаться.

— Все равно уже не остановить. Он дал им умение делать оружие. Он дал им умение убивать. Они познали вкус безнаказанного убийства, вкус силы. А виноват я. Не разглядел. Не понял. Может, я успел бы, сумел что-то сделать с ним, направить его…

— Каждый выбирает свое, Учитель. И даже укажи ты ему Путь — если он не сумеет идти по нему, то какая польза от знания Пути?

Мелькор поднял тяжелый взгляд на Ученика. Страшное откровение — Курумо. Часть души. Часть своего «я». Ведь сам создавал это совершенное тело, любовно творил каждую черточку лица, вливал в неподвижное еще существо душу и жизнь, отдавал ему часть своего живого сердца…

«И это — я? И все, что мне ненавистно, я вложил в него, пытаясь избавиться от самого себя? А теперь изгнал прочь? Это слишком ужасно, слишком похоже… Или я — такой же, как Эру? Или его так искалечили там, в Валиноре?»

Поздно.

Но ведь Гортхауэр совсем иной, хотя и брат ему…

Он вздрогнул, пораженный внезапной мыслью.

«Он ведь тоже принес мне свой дар. И не чашу — кинжал. Орудие смерти. Да, он был со мной. Он способен творить. Но — ведь орки послушались его. И как он тогда изменился — стал похож на зверя… Или я не знаю, что у него внутри? Я так настороженно встретил его, когда он пришел ко мне из Валинора… может, я был прав, я не должен был доверять ему? Нет, он же был со мной, он же любит Эллери…»

Но сомнение уже зашевелилось в его душе. И словно лавина, хлынули воспоминания, но теперь он видел все совсем по-другому…

«Он учит Эллери ковать оружие и сражаться… Курумо обучил орков. Нельзя, нельзя этого позволить. Нет! Я не позволю калечить их души! Он сделает из них тварей, подобных тем оркам… Нет, нет… Кому верить?.. Я один, я совсем один… Лучше и остаться одному. Верить себе — такому, какой я есть. Но как я прогоню его? Может, я ошибся? Может, он — то, чем кажется?»

— Ты учишь Эллери делать мечи. И сражаться. Зачем?

— Я страшусь за них. Они должны уметь защитить себя.

— А если они не для защиты воспользуются твоим знанием?

Гортхауэр покачал головой.

— Я люблю их. Я доверяю им. Они — не такие.

— Откуда ты знаешь, какими они станут, если ты научишь их убивать?

— Я учу их не убивать. Защищаться.

Мелькор молчал.

— Иди, Гортхауэр. Ступай. Оставь меня одного сейчас.

Гортхауэр, как обычно, коснулся руки Учителя на прощанье и пошел прочь. Он не заметил, как чуть дрогнула рука Учителя, словно прикосновение было ему неприятно.

Его ждали Гэлеон и Орэйн. Курумо? Да Эру с ним, пусть идет, куда ему угодно. Гортхауэр передернул плечами. Неприятно было вспоминать об орках. Он бежал по улицам деревянного города, среди украшенных затейливой резьбой домов, приветливо улыбаясь Эллери, которые хорошо знали и любили его. А там, у реки, была кузница, где они с Орэйном работали. Немногие из Эллери учились у Гортхауэра; им пока оружие и искусство боя казалось не более чем увлекательной игрой. Да он и надеялся, что это игрой и останется. Он не говорил этого Мелькору, не считая это важным, хотя и не стремился этого скрывать.

У Гэлеона ярко блестели глаза — так было всегда, когда он задумывал что-либо новое. Гортхауэр не успел ничего сказать, как тот схватил его за руки и заговорил возбужденно:

— Я понял, понял!

— Что понял? — опешил Гортхауэр.

— Да я все не могу забыть чашу Курумо. Я мучился, сам не понимая почему, а потом понял — я хочу открыть красоту золота. Истинную красоту. Мы считали золото тяжелым и надменным металлом, но ведь нет дурных и хороших камней и металлов, надо лишь уметь слушать их! И я понял, я сделаю!

Орэйн посмеивался, щуря ясные синие глаза. Он хотел что-то сказать, но не успел — вошел Эллеро и сказал:

— Учитель зовет тебя, Гортхауэр.

Голос Мелькора был сух и холоден, как зимний ветер, что несет с севера секущую ледяную крупу. Глаза смотрят отстраненно.

— Я решил вот что. Что случилось, то случилось. Время обратно не повернуть. Но орки послушались тебя. Ты сумеешь держать их в узде. Ты сумеешь укротить и прочих, еще более диких. Ступай. Я надеюсь на тебя.

— Ты отсылаешь меня? — еще не веря, спросил Гортхауэр.

— Я больше ни на кого не могу в этом положиться. В тебе есть то, что заставляет других повиноваться.

Гортхауэр покачал головой.

— Это не лучшее во мне. И если я стану только укротителем орков, то не буду ли я таким же, как они?

— А ты не подумал, что именно поэтому они и подчинились тебе? Именно потому, что в тебе есть понятное им? И что я вправе приказать тебе сделать то, о чем сейчас прошу?

Гортхауэр был ошеломлен. Он не мог представить себе, что Учитель, которого он — сам из народа создателей — боготворил, мог оказаться неправым или несправедливым. Как ребенок в детстве верит в непогрешимость своих родителей, так он верил Мелькору. И, значит, виноват во всем он сам. Но в чем? Что он сделал? Понять он был не в силах. Просить объяснения — не осмеливался. «Может, его гнев утихнет и он скажет мне? А может, он действительно только мне может доверить это дело».

И он схватился за эту мысль, как за соломинку, и принялся убеждать себя…

— Хорошо, — через силу выговорил он. — Я повинуюсь.

Вот оно. Не мог представить, что окажется несправедливым или неправым. Вот и с Борондиром то же самое. Честно говоря, и я так же уверен в справедливости Эру. И мне тоже ни-че-го не докажешь. Неужели правды — две? «Как ребенок в детстве верит в непогрешимость своих родителей, так он верил Мелькору. Понять он был не в силах. Просить объясненияне осмеливался».

Вот в этом-то все и дело. Слепое обожание. Даже мы, нуменорцы, Верные, и то проклинали Валар и Эру, когда погиб наш остров. Эти же готовы простить все, что он делает и с ними, и с другими. Какая-то болезненная радость и готовность к мукам… Не понимаю. Не понимаю!

Правда, кто знает, каким бы был я, если бы меня воспитывали по-другому. Когда я был юн, мне тоже хотелось красиво умереть на глазах у всех за нечто великое, и чтобы еще самому посмотреть, как все будут убиваться над моей могилой и восхвалять меня, такого юного, но великого душой. Попади я в это время не под суровую руку моего отца, а к такому же воспитателю, каким здесь описывается Мелькор, то и я бы, наверное, тоже боготворил его и рад был бы от него претерпеть любое унижение. Но мне все же не приходилось переживать такой влюбленности в наставника. Уважал — да. Любил — но не так. Хотя, наверное, это очень даже возможно. Могу даже понять тех, кто мучит себя ради своего божества — особенно в наше время, когда кажется, что все слишком спокойно. Как в болоте. Дела нет, ищешь какой-то выход, душа рвется. Вот и выворачиваешься наизнанку ради чего-нибудь…

Он был совсем спокоен, прощаясь с Орэйном и Гэлеоном, даже улыбался.

— Ты надолго? — спрашивал мастер. — Я хотел бы, чтобы ты был рядом. Ты хорошо понимаешь в этом деле.

— Да. Только мне мечи лучше удаются, — невесело усмехнулся Гортхауэр. — Что же, каждому свое.

— Ты когда вернешься?

— Не знаю.

Здесь было дикое место. Высокая стена черных зубчатых гор, прорезанная широким ровным ущельем, похожим на след от удара меча. Дома он не стал себе строить. Хватит и пещеры. Ахэрэ предпочитают глубокие подземные обиталища. Они изрыли недра здесь, как черви точат дерево. Но по любому зову они являлись к Гортхауэру.

Орки слушались его, как собаки — Оромэ. А он ненавидел их. Они и память о Курумо стояли между ним и Учителем. Он не пытался исцелить орков, вернуть им прежнюю суть, искореженную Страхом. Он просто знал — на это ему не хватит сил. И никому не хватит. Что же, остается только взять этот самый страх, как плеть, как узду, и этим страхом держать орков в повиновении. Это было настолько против егожелания, что иногда хотелось обрести этот непонятный дар, который Учитель дал Эллери. Дар смерти. Он думал о смерти как о свободе. Свободе от долга перед Учителем.

«Учитель сказал — это можешь сделать только ты. Наверное. Наверное, во мне и правда есть то, что орки признали своим. Признали меня за вожака. Но если бы я был таким, я не ненавидел бы их так. Но иначе он не отослал бы меня сюда. Не удалил от Эллери. Он знает лучше. Я, наверное, вправду добра им не принесу…

Я боюсь послать ему весть о себе. Не обрадуют его эти вести. Да и сам он не посылает мне вестей. Наверное, я противен ему… Если бы не Гэлеон, не друзья — я совсем ничего не знал бы о том, как они живут.

Как там Учитель?»

…А он уговаривал себя, пытался убедить доводами разума — ничего не помогало, и все не утихала тревога, и горечь переполняла сердце; и в тишине ночи, меряя шагами бесконечные коридоры и высокие залы замка Хэлгор, он вел нескончаемый спор с самим собой — самым жестоким и страшным собеседником…

Он был прежним со своими учениками. Говорил с ними, слушал их, улыбался, а сердце все жестче сжимали ледяные когти. Ему не нужен был сон, и он завидовал тем, кому ночь приносила забвение и избавление от печалей. Для него каждая минута одиночества превращалась в пытку, каждая ночь становилась цепью изматывающих, болезненных и бесполезных размышлений. Он пытался заставить себя не думать об этом. И не мог.

«Я пожертвовал им ради Эллери. Он увел орков. Он может ими повелевать. Даже те, дикие, и то уже слышали о его власти и страшатся ослушаться его слова. Он сумеет не дать им начать кровавые распри и войну против всех, кто не из их рода…

Да нет, ты пожертвовал им ради своего спокойствия. Ты просто испугался, что он станет именно вожаком этих тварей. И — отдалил его. Изгнал туда, где Ахэрэ — если ты прикажешь — обуздают его.

Ты с самого начала оскорблял его недоверием. И тогда, когда он пришел, и теперь.

Ты — боишься его?

Я боюсь за Эллери.

Ты не уверен в том, кого ты сам сотворил?

Да…

Не уверен в себе?

Да.

Почему же он за это должен расплачиваться? Отвечай сам. Ты несправедлив.

Я боюсь себя. Боюсь того, кого создал…

Я хочу видеть его. Я хочу говорить с ним — но я боюсь его. А второй раз я не смогу оттолкнуть его. И, что бы он ни сказал, я поверю. Я не сумею понять, где правда, а где ложь. Воистину, мы слепы с теми, кого любим… Нет, пусть все останется как есть…»

А разве благородно ради собственного душевного спокойствия мучить другого? Правда, как сказал Борондир, они — люди, со всеми их пороками и страстями. Тогда какого же балрога принимать Мелькора правым во всем? Он и сам вроде бы сомневается и раскаивается. Тогда уж и остальным все простить нужно. Не только тем, кто идет за тобой, но и тем, кто против тебя. Если он все понимает, то почему не смог понять своих собратьев?

Вообще-то человека легче понять и простить, тут он прав. А Валар не люди. То есть когда-нибудь люди, может, и станут такими же, как они. Но Борондир считает, что тогда человечеству конец… Вот как.

Но душа его не знала покоя, и сердце рвалось надвое. Он старался чаще бывать со своими учениками, и их радовало это — но жить среди них уже не мог. И затемно седлал он крылатого коня или черным ветром летел к деревянному городу. Город спал, и он долго блуждал без цели по улочкам между медово-золотых домов…

По-прежнему дети приходили к нему. Только истории, что рассказывал он, становились все печальнее.

«Что происходит с тобой, Учитель? Для всех ты такой же, как прежде, но я вижуты стал иным… Ты улыбаешься, но глаза твои печальны; ты с нами, но мысли твои далеко, и кто знает их? Я вижу, печаль на сердце у тебя, но как спросить?

Почему твой Ученик покинул нас? Дом его пуст, и высоко поднялись печальные травы у стен его… Учитель, почему он не возвращается к нам?

Кто мог, кто смел ранить сердце твое, почему ты таишь эту боль — ведь мы любим тебя, каждый из нас отдал бы и саму жизнь, чтобы помочь тебе… А ты словно стеной отгораживаешься от нас — зачем? Ведь когда болит сердце, это видно, а я рождена Видящей…

Скажи, что с тобой, Учитель? Что мучит тебя, Учитель? Стремителен полет крылатого коня, звездный свет родниковой водой омывает лицо всадника — горе в твоих глазах, и нет тебе покоя… Что гонит тебя, что мучит тебя? Скажи мне, ответь мне — я не смею спросить… Чем помочь тебе, Учитель? Учитель…»

А это кто еще? Непонятно. Хотя мотивы все те же — любимый Учитель, за которого сладко умереть. Вот зачем, видимо, был дан им дар Смерти — чтобы умереть за Мелькора! Кто-то, видимо, из его эльфов, Эллери Ахэ. Наверное, потом прояснится. Вот только кто мог знать эти мысли? О таком обычно другим не рассказывают. Гортаур-то знал, что переживал сам. Он откровенничал, каясь. Может, так же каялся и Мелькор, пусть записавший эту историю и говорит, что Учитель об этом распространяться не любит. Так что же, и все участники тоже на исповедь ходили? Сомнительно. Но — красиво. Я полагаю, что многое тут домыслено, хотя наверняка в основе лежит истинное происшествие. Я решил пока верить всему. Всем событиям, хотя истолковать их, наверное, я мог бы иначе, чем здесь. Но тогда я уподоблюсь поклонниками Тьмы, которые объясняют все только в пользу своего бога…

В самом начале осени Гортхауэр вдруг получил весть от Гэлеона. Тот звал его посмотреть на свой осуществленный замысел. Он писал, что решил устроить праздник по этому поводу. Звал Гэлеон — не Мелькор. И Гортхауэр отважился. Ведь никто ему не запрещал покидать эту пустынную землю…

Он так долго жил среди Эллери Ахэ, что во многом стал похож на них. Он научился понимать и ценить тепло и холод, радость огня в очаге в морозный день, костра в зябкую осеннюю ночь, искры факела в ночь весеннего праздника. Он научился любить звенящий мороз и черный лед зимнего ночного неба, мягкое сонное величие заснеженного леса, отблеск зари на замерзших озерах, и падение шапки снега с ветки в тишине лесной чащи. Он полюбил радостную усталость доброго труда — после дня в кузнице, среди раскаленного металла, шумных вздохов мехов и звенящего стука молота, когда он смотрел на искусную свою дневную работу и наивная радость и гордость распирали грудь. Усталость не была властна над ним — но он все равно ложился, погружая себя в омут мыслей и мечтаний о чем-то новом, что он сделает, обязательно сделает завтра, только настанет день. Он научился получать удовольствие во вкусе еды и питья… Ему ничего этого не нужно было — он был майя. Но он хотел знать то же, что и они. И он переделывал себя, становясь почти одним из них. Он понимал, что это скорей игра, чем превращение, но играл он честно. И все же он не знал сна. Он не знал боли. Он не знал очень многого, и это еще не было ему дано.

В Дом Пиршеств он пришел самым последним, чтобы, смешавшись с толпой гостей, не попадаться на глаза Мелькору. Гортхауэр отчаянно хотел быть одним из этой радостной толпы, но не мог — они были веселы, и сердца их были легки. Он сел в дальнем углу зала, в тени, подальше от того конца стола, где уже сидел Мелькор рядом с виновником торжества. Мелькор улыбался и что-то говорил своим соседям, и все смеялись, и сам Вала смеялся в ответ… «Какая улыбка… Совсем прежний. Учитель, что же я сделал такого, что погасла твоя улыбка? Почему так тяжел был твой взгляд, когда ты говорил со мной? Чем виноват я перед тобой?» Ему страстно захотелось, чтобы его увидели, подойти, заговорить… Но он представил, как эта улыбка погаснет, и все это увидят, и все, все будут думать, что он виноват… А если и правда виноват?.. Гортхауэр еще глубже спрятался в тень.

Творение Гэлеона лежало на черном деревянном простом подносе, и каждый брал в руки это чудо, и постепенно тишина наполняла зал, и лишь изумленный шепот и вздохи слышались среди золотистого колыхания пламени свечей. Это был венец из двух переплетенных гибких ветвей с распустившимися листьями и цветами. Золото жило. Игра теплого света на поверхности — где-то полированной, где-то шероховатой или прочеканенной — заставляла листья шевелиться тихо, словно на ветру. У золота был разный цвет, видимо, Мастер брал металл разной чистоты, и цветы были светлей листьев, а листья — ветвей. При каждом повороте венца живые ветки играли, и, если долго смотреть на них, казалось, что слышится тихая музыка. Это не был надменный тяжелый металл — золото было мягким и ласковым, и блеск его стал тихим теплым светом.

Венец осторожно передавали из рук в руки, и каждый, отдавая его соседу, словно оставлял себе частичку того странного наваждения, что источал венец. Гортхауэр держал его на кончиках пальцев, будто боялся смять трепетные живые листья. Казалось, капельки росы ползут по листьям, и, хотя он знал, что это лишь игра света, созданная волшебной рукой Гэлеона, он никак не мог понять, почему влага не падает вниз, на его руки. Он не замечал, что уже стоит и все видят его. Его пальцы слегка дрожали, и, как под ветром, дрожали листья. Он не видел и не слышал никого вокруг. Он смотрел.

— Почему ты здесь? Почему пришел тайком?

Руки его дрогнули, и венец упал на пол… Жалобный вздох разнесся по залу, кто-то вскрикнул. Гортхауэр стоял, в ужасе глядя то на потерянное лицо Гэлеона, то на то, что мгновение назад было чудом. Он не осмелился посмотреть на говорившего. Он повернулся — медленно, как поворачиваются смертельно раненные, перед тем как упасть, — и бросился прочь…

— Гортхауэр, постой! — он вскочил и бросился следом — но поздно. «Что наделал я, слепая жестокая тварь… Даже простые мои слова так оскорбили его. Как же я измучил его…»

И что ж было не пойти, не поговорить, не извиниться? Истинное великодушие не в том, чтобы запереться и страдать, а в том, чтобы признать перед всеми свою неправоту и попросить прощения.

Но все же задевает. Ох, задевает… Хотя и непривычны мне такие писания, но все же трогает. Если, конечно, забыть, что это Враг и его последыш…

Когда Гэлеон наконец решился подойти к дому на окраине, он увидел лишь распахнутую дверь и груду обломков на полу. Дом был пуст. Гортхауэр ушел — навсегда…

«Когда-то Эру испугался своего творения, потому что Мелькор был сильнее его. Он счел его злом. Вот и я испугал своего создателя. Хотя я вряд ли сильнее его. Нет, не это его испугало. Что-то злое есть во мне — иначе почему орки признал меня за вожака?

Но зачем же он не изгнал меня сразу, зачем заставил полюбить его?! Может, думал, что меня можно переделать, ведь надеялся же он исцелить орков…»

Уйти от всех. Уйти.

«Учитель, почему же мне ты не дал дара смерти? Почему?»

А вот любопытно — если бы Мелькору хоть раз в голову пришли такие мысли? И бросился бы он с рыданьями на грудь Манвэ? Все так хорошо кончилось бы — и благополучно, и красиво, и чувствительно… А Гортаура мне прямо-таки жаль. Надо же — так получить. Я бы на его месте, если бы мне лет семнадцать было, может, вообще утопился бы или повесился. А он тут по мыслям аккурат лет семнадцати. Молодой майя, одно слово…

Он шел не останавливаясь. Куда — сам не знал. Наверное, найдется где-нибудь место, где он сумеет успокоиться. Разобраться в себе.

Дней он не считал. Просто шел. И однажды остановился и огляделся вокруг. Холмистая равнина без единого деревца, травы, валуны да ручьи…

Одиночество не показалось страшным. Просто время вдруг остановилось тоже. Нет ни былого, ни грядущего. Безвременье. И уже не хочется никуда идти, уже нечего искать…

— Ортхэннэр! — долетел однажды откуда-то зов. Время вернулось.

Он вздрогнул. Вскочил на ноги.

— Ортхэннэр! Где ты? Не прячься, где ты?

Бежать. Бежать, скорее…

— Ортхэннэр, подожди! Почему ты бежишь? Выслушай!

Он обернулся. Равнодушное спокойствие вдруг охватило его.

— Я уже и так все понял. Ты отдалил меня от Эллери потому, что во мне есть нечто, роднящее меня с орками. Иначе они не слушались бы меня. Так?

Мелькор молчал.

— Я подчинился твоему приказу. Я держу орков железной хваткой. Но я все же не орк. Я устал. Я больше не могу. Для иного я создан. Не только для того, чтобы повелевать орками. Некогда ты дал Эллери дар Смерти. Дай и мне этот дар. Или я не заслужил?

— Я не могу…

— Не можешь? Или — не хочешь?

— Не могу! Ты — не Эллери. Ты — иной. Мы — творцы, мы сами — часть этого мира, и если любой из нас уйдет из этого мира… погибнет… что-то в Арте тоже умрет — безвозвратно. Мы можем разрушить — и создать заново, но если не будет создателя, то кто вернет погибшее?

— Стало быть, — после некоторого молчания промолвил Гортхауэр, глядя в лицо Учителю, — ты жертвуешь мной — Арте? Считаешь, что вправе, раз сотворил меня?

Мелькор молчал.

«Неужели и этот покинет меня?»

— Но, может, там, в Валиноре, сочтут, что меня лучше уничтожить, и Арта от этого мало потеряет… Может, они правы.

— Изменившего простят, изменившегося — никогда. Они… да, они уничтожат тебя. Но ты не уйдешь. Я не отпущу тебя.

А чего бояться? С чего Мелькор вообразил, что с Гортауром вообще что-то сделают? Не люблю «если бы». А вдруг все было бы не так — вдруг Манвэ признал бы, что не прав, захотел бы встретиться с братом своим? Только тот, кто сам замыслил злое, может подозревать зло в других, вот что я скажу.

— Опять опасаешься за свое спокойствие? Почему ты снова не даешь мне сделать выбор?

— Потому что я люблю тебя. Потому, что я был не прав, а ты — прав. Я прошу у тебя прощения, Гортхауэр. Я повторю это перед всеми. Прошу тебя — останься.

Гортхауэр долго смотрел в глаза Учителю. Взгляд его был непроницаем. Затем он медленно кивнул.

— Я останусь с тобой. Но я уже не свободен. Если я оставлю орков делать то, что им вздумается, — что будет? Кто сможет, кроме меня?

Мелькор опустил голову. Этого уже не исправить.

— Я не знаю ответа, Гортхауэр. Не знаю…

— Я тоже…

Здесь была еще одна приписка — явно более поздняя, потому как и почерк был другим, да и язык был не ах'энн, а синдарин времен начала образования нуменорских поселений в Средиземье.

«Эта запись поколениями передавалась в нашем роду, и ныне, отдавая ее Страннику, разыскавшему нас, потомков воинов Аст Ахэ, еще живущих на лике Арты, я выполняю завет своих предков — помнить. Да поможет судьба ему создать Летопись, дабы стала она досто…»

Дальше ничего не было. Наверное, утрачен или оборван лист. Что же, теперь я начинаю понимать, как все это создавалось. И Странник — не имя, не прозвище. Это что-то вроде звания, как в каком-нибудь ордене, вроде нашей Гильдии Мореходов. Примерно понятно, чем он, этот орден, занимается. Но где он? Откуда все пошло-то?

Я поймал себя на мысли, что начинаю верить этим записям. И не потому, что они убеждают меня, — именно потому, что они так отличны от всего, что знаю я, потому что временами то, что я в них читаю, кажется мне либо нелепостью, либо ложью. Если бы это была полностью выдумка, то сочинитель уж постарался сделать свою повесть наиболее достоверной и непротиворечивой…

Единый, укрепи меня в вере моей, мне страшно…

Ох, Борондир… Я не уподоблюсь твоему богу. Я не стану молча переживать в одиночку. Я пойду к тебе и попрошу прощения. А потом мы снова станем спорить и ругаться до хрипа, чуть ли не до драки. И снова все будет повторяться. Снова и снова. Но мы все же найдем хоть что-то общее. И ты, и я. Иначе Свет и Тьма воистину будут враждовать до Конца Времен. Кто-то должен начать. Может, как бы это самонадеянно ни звучало, это будем мы с тобой?

ГЛАВА 8

Месяц нинуи, день 9-й

Некоторое время я с Борондиром не встречался. Подспудно меня, конечно, мучила совесть, ведь для человека вроде него нет ничего хуже, как сидеть взаперти и не иметь возможности хоть что-нибудь делать. Не думаю, чтобы работа над глоссарием отвлекла его надолго. Но чем быстрее я разберусь с Книгой, тем скорее решится его судьба.

Я поймал себя на мысли, что в любом случае я отвечаю за его участь. Впервые человек, чья судьба зависит и от моего решения тоже, был для меня не именем на бумаге — я видел его лицом к лицу. И было мне очень не по себе.

А Книга действовала на меня странным образом. С одной стороны, меня с детства учили, что все было не так. С другой стороны, я не мог не признать, что у противников моих предков могло быть на этот счет совсем иное мнение. И Мелькор для них был могучим и милосердным богом-покровителем, а Валар и эльфы — врагами и несправедливыми карателями. Я мог допустить, что действительно существовали эльфы, которые вполне уживались с Морготом. Я вынужден был это признать — язык свидетельствовал за это со страшной неумолимостью. И, стало быть, в Книге слишком многое могло оказаться правдой.

А еще — меня привлекала страстность образов. Я видел и пылкого Гортхауэра, и мудрого смятенного Мелькора, и наивных чистых Эллери Ахэ — и лишь потом, отрываясь от чтения, хватал себя за шиворот — Галдор, ведь это же враги…

Именно потому я старался сейчас не встречаться ни с Борондиром, ни с Линхиром, ни с другими моими знакомыми и сослуживцами. Мне казалось — я совершаю предательство. И я прятался от всех, прятался в эту проклятую Книгу…

Тут стояла четкая дата. А написано-то было сразу на двух языках. Ах'энн и, как ни странно, харадский. Харадский жреческий. На нем записывали в основном хроники и священные тексты. Но, судя по языку, запись очень старая. А в начале и в конце текста начертана руна ах'энн — Эрт. Как сказал мне Борондир, это знак земли, огня и жизни. Словно кто-то поставил подпись.

КЭННЭН ГЭЛИЭ — ЗВЕЗДНОЕ ИМЯ

Год 476 от Пробуждения эльфов

Я помню.

Выбор Звездного Имени — кэннэн Гэлиэ — праздник для всех. И даже среди зимы, она знала, будут цветы. Тем более сегодня — в День Звезды: двойной праздник. Она выбрала именно этот день, а с нею — еще двое, оба двумя годами старше. На одну ночь они трое — увенчанные звездами, словно равны Учителю: таков обычай. Но это все еще будет…

А сейчас — трое посреди зала, и Учитель стоит перед ними.

— Я, Артаис из рода Слушающих Землю, избрала свой Путь, и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру имя Гэллаан, Звездная Долина.

— Перед звездами Эа и этой землей ныне имя тебе Гэллаан. Путь твой избран — да станет так.

Рука Учителя касается склоненной темноволосой головы, и со звездой, вспыхнувшей на челе, девушка выпрямляется, сияя улыбкой.

— Я, Тайр, избираю Путь Наблюдающего Звезды, и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру имя Гэллир, Звездочет.

— Перед звездами Эа и этой землей…

Последняя — она. И замирает сердце — только ли потому, что она — младшая, рано нашедшая свою дорогу? Как трудно сделать шаг вперед…

— Я, Эленхел…

Она опускает голову, почему-то пряча глаза.

— …принимаю Путь Видящей и Помнящей… и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру…

Резко вскидывает голову, голос звенит.

— …то имя, которым назвал меня ты, Учитель, ибо оно — знак моей дороги на тысячелетия…

Знакомый холодок в груди: она не просто говорит, она — Видит.

— … имя Элхэ, Полынь.

Маленькая ледяная молния иголочкой впивается в сердце. Какое у тебя странное лицо, Учитель… что с тобой? Словно забыл слова, которые произносил десятки раз… или — я что-то не так сделала? Или — ты тоже — Видишь?

Ее охватывает страх.

— Перед звездами Эа и… Артой… отныне… — он смотрит ей в глаза, и взгляд у него горький, тревожный, — и навеки, ибо нет конца Дороге… имя твое — Элхэ. Да будет так.

Он берет ее за руку — и это тоже непривычно — и проводит пальцами по доверчиво открытой ладони. Пламя вспыхивает в руке — прохладное и легкое, как лепесток цветка.

«Сердце Мира — звездой в ладонях твоих…»

Несколько мгновений она смотрит на ясный голубовато-белый огонек, потом прижимает ладонь к груди слева.

Учитель отворачивается и с тем же отчаянно-светлым лицом вдруг выбрасывает вверх руки — дождь звездных искр осыпает всех, изумленный радостный вздох пролетает по залу, где-то вспыхивает смех…

— Воистину — Дети Звезд…

Он говорит очень тихо, пожалуй, только она и слышит эти слова.

— А ты снова забыл о себе.

Он переводит на Элхэ удивленный взгляд. Та, прикрыв глаза, сосредоточенно сцепляет пальцы, потом раскрывает ладони — и взлетает вокруг высокой фигуры в черном словно снежный вихрь: мантия — ночное небо, и звезды в волосах…

— Где ты этому научилась? — Он почти по-детски радостно удивлен.

— Не знаю… везде… Мне… ну, просто очень захотелось. — Она окончательно смущена. Он смеется тихо и с полушутливой торжественностью подает ей руку. Артаис-Гэллаан и Тайр-Гэллир составляют вторую пару.

…А праздник шел своим чередом: искрилось в кубках сладко-пряное золотое вино, медленно текло в чаши терпкое рубиновое; взлетал под деревянные своды стайкой птиц смех, звенели струны и пели флейты…

— Учитель, — шепотом.

— Да, Элхэ?

— Учитель, — она коснулась его руки, — а ты — ты разве не будешь играть?

— Ну, отчего же… — Вала задумался, потом сказал решительно: — Только петь будешь — ты.

— Ой-и… — совсем по-детски.

— И никаких «ой-и»! — передразнил он на удивление похоже и, уже поднимаясь, окликнул: — Гэлрэн! Позволь — лютню.

Все умолкли разом: Учитель сам будет играть… Странный выдался вечер нынче, что и говорить!

Только что — смех и безудержное веселье, но взлетела мелодия — прозрачная, пронзительно-печальная, и звону струн вторил голос — Вала пел, не разжимая губ, просто вел мелодию, и тихо-тихо перезвоном серебра в нее начали вплетаться слова — вступил второй голос, юный и чистый:

Андэле-тэи кор эме

Эс-сэй о анти-эме

Ар илмари-эллар

Ар Эннор Саэрэй-алло…

О ллаис а лэттп ах-энниэ

Андэле-тэи кори'м…

Два голоса плели кружево колдовской мелодии, и мерцали звезды, и, даже когда отзвучала песня, никто не нарушил молчания — эхо ее все еще отдавалось под сводами и в сердце…

…пока с грохотом не полетел на пол тяжелый кубок.

Собственно, сразу никто не разобрался, что происходит; Учитель только сказал укоризненно:

— Элдхэнн!

Дракон смущенно хмыкнул и сделал попытку прикрыться крылом.

— И позволь спросить, зачем же ты сюда заявился?

Резковатый металлический и в то же время какой-то детский голосок ответствовал:

— Я хотел… как это… поздравить… а еще я слушал…

— И как? — поинтересовался Вала.

Дракон мечтательно зажмурился.

— А кубок зачем скинул?

Дракон осторожно подцепил помянутый кубок чешуйчатой лапой и со всеми предосторожностями водрузил на стол, не забыв, впрочем, пару раз лизнуть тонким розовым раздвоенным язычком разлитое вино.

— Так крылья же… опять же хвост…

Он таки ухитрился, не устраивая более разрушений, добраться до Валы и теперь искоса на него поглядывал, припав к полу: ну как рассердится?

— Послу-ушать хочется… — даже носом шмыгнул — очень похоже — и просительно поцарапал коготком сапог Валы: разреши, а?

— Ну, дите малое, — притворно тяжко вздохнул тот. — Эй!., а эт-то еще что такое?

Элхэ перестала трепать еще мягкую шкурку под узкой нижней челюстью дракона — дракон от этого блаженно щурил лунно-золотые глаза и только что не мурлыкал.

— А что?., ну, Учитель, ну, ему ведь нравится… смотри!

Однако! Любопытно, а такая изощренно-жестокая тварь, как Глаурунг, тоже из такой милашки выросла? Нет, я понимаю, что драконы разные — судя по сказанию «О драконах», но не может же быть такого, чтобы наши предки не знали ни единого «доброго» дракона, если таковые были. Или на них выпускали других, «недобрых»?

Начинаю понимать. Мелькор любил только тех, кого воспитывал сам, и тех, кто, так сказать, «принимал его Путь». Иначе не выходит. В таком случае справедливым я его вряд ли назову.

Но, стало быть, он все же был способен любить…

…Здесь было так холодно, что трескались губы, а на ресницах и меховом капюшоне у подбородка оседал иней. Она уже подумала было — не вернуться ли, и в это мгновение увидела их.

Крылатые снежные вихри, отблески холодного небесного огня — это и есть?..

— Кто вы?

Губы не слушались. Шорох льдинок, тихий звон сложился в слово:

— Хэлгэайни…

Она улыбнулась, не ощущая ни заледенелого лица, ни выступившей в трещинах рта крови.

Она не смогла бы объяснить, что видит. Музыка, ставшая зримой, колдовской танец, сплетение струй ледяного пламени, медленное кружение звездной пыли… Она стояла, завороженная неведомым непостижимым чудом ледяного мира — мира нелюдей, Духов Льда.

«Откуда же вы…»

Она уже не могла спросить — только подумать. Не знала почему — время остановилось в снежной ворожбе, и не понять было, минуты прошли — или часы. Была радость — видеть это, не виданное никем.

Они услышали.

«Тэннаэлиайно… спроси у него…»

Шесть еле слышных мерцающих нот — имя. Она повторила его про себя, и каждая нота раскрывалась снежным цветком: ветер-несущий-песнь-звезд-в-зрячих-ладонях. Тэннаэлиайно. Она смотрела, пока не начали тяжелеть веки, и звездная метель кружилась вокруг нее — это и есть смерть?.. — как покойно… Уже не ощутила стремительного порыва ветра, когда черные огромные крылья обняли ее.

— Элхэ… вернись…

Как тяжело поднять ресницы… Ты?.. Тэннаэлиайно… Нет сил даже улыбнуться. Как хорошо… Он погладил ее серебристые волосы:

— Все хорошо. Теперь спи. Птицы скажут, что ты у меня в гостях, никто не будет тревожиться.

Она прижалась щекой к его ладони и снова закрыла глаза.

— Учитель… Ты так и просидел здесь всю ночь?

— И еще день, и еще ночь. Как ты?

— Я была глупая. Мне так хотелось увидеть их… Хэлгэайни. Они… они прекрасны. — «И похожи на тебя…» — Я не сумею рассказать… Но я бы… я бы умерла, если бы не ты. Прости меня…

— Сам виноват. Я знаю тебя — не нужно было рассказывать. После той истории с драконом…

На щеках Элхэ выступил легкий румянец.

— Ты не забыл?

— Я помню все о каждом из вас. Конечно, тебе захотелось их увидеть.

Она опустила голову:

— Ты не сердишься на меня, Тэннаэлиайно?

— Не очень. — Он отвернулся, пряча улыбку. — Подожди… как ты меня назвала? Они — говорили с тобой?

— Я не уверена… Я думала, мне это приснилось. Просто это так красиво звучит…

— Они редко говорят словами… — Поднялся. — Я пойду. Есть хочешь?

— Ужасно!

Он рассмеялся:

— В соседней комнате стол накрыт. Потом, если хочешь посмотреть замок или почитать что-нибудь, — спроси Нээрэ, он покажет.

— Кто это?

— Первый из Духов Огня. Ты их еще не видела?

Она склонила голову набок, отбросила прядку волос со лба:

— Не-ет…

— Они, правда, не слишком разговорчивы, но ничего. Я скоро вернусь.

— Нээрэ!..

Двери распахнулись, и огромная крылатая фигура почтительно склонилась перед девочкой. Она ахнула, заворожено глядя в огненные глаза.

— Это ты — Дух Огня?

— Я. — Голос Ахэро прозвучал приглушенным раскатом грома.

Элхэ протянула ему руку.

— Осторожно. Можешь обжечься. Руки горячие. Эрраэнэр создал нас из огня Арты…

«Эрраэнэр — Крылатая Душа Пламени…»

— …Я понимаю его, когда он говорит, что любит этих маленьких.

— Ты знаешь, что такое — любить?

Валар не знают чувств, не знают, что такое любить, а балрог — знает. Очень любопытно. Стало быть, они убивали любя. Есть еще такая «Песнь о Хурине», сложенная еще в Белерианде, в которой говорится о том, что балроги своими огненными бичами истязали пленников, дабы развязать им язык. Тоже, наверное, любя…

Нээрэ долго молчал, подбирая слова.

— Они… странные. Я бы все для них сделал. — Он запахнулся в крылья, как в плащ, в огненных глазах появились медленные золотые огоньки; задумался. — Такие… как искры. Яркие. Быстрые. И беззащитные.

На этот раз он умолк окончательно.

— Проведи меня в библиотеку, — попросила Элхэ.

Балрог кивнул.

Едва увидев того, кто — в расшитых золотом черных одеждах — стоял у стола, она почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Понять причину этого она не могла, потому всегда упрекала себя за смутную неприязнь к Курумо.

Фаэрни Курумо. Но ведь Гортхауэр — просто Гортхауэр, хотя — тоже фаэрни, а вспоминаешь об этом мимолетно, когда видишь, что даже раскаленный металл не причиняет его рукам вреда…

— Что ты здесь делаешь?

Вопрос, хоть и заданный голосом мягким, почти ласковым, заставил ее смешаться; она беспомощно пролепетала:

— Я?.. Я в гостях… у Учителя…

— Зачем?

Она с трудом справилась с собой:

— Просто… Ничего особенного. А что ты читаешь?

Он снисходительно улыбнулся:

— Тебе еще рано, девочка. Ты ничего не поймешь.

Голос Элхэ дрогнул от обиды; никто и никогда еще не говорил с ней так.

— Я избрала Путь. Уже две зимы минуло, ты забыл?..

Снова равнодушно-снисходительная улыбка:

— Не могу же я помнить всех.

Она порывисто шагнула к дверям, но вдруг испугалась, что этим обидела Курумо.

— Я обидела тебя? Я не хотела, правда…

Курумо удивленно приподнял брови и, снова принявшись за книгу, бросил:

— Вовсе нет.

Только выйдя из библиотеки, она почувствовала, что дрожит, словно от холода. Страх. Не страх опасности, а что-то неопределенное, душно-липкое, похожее на щупальца серого тумана… а это откуда? Кажется, Учитель что-то говорил… или нет?

«Учитель, Тысячу раз произносишь про себя его имя — это имя, единственное, и никогда вслух. Не смеешь. Тысячу раз — безумные слова, и никогда не скажешь их. Лучше не думать об этом. И — ни о чем другом. Скорее бы ты вернулся, Учитель. Учитель».

По этому замку можно просто бродить часами. Просто ходить и смотреть, вслушиваясь в еле слышную музыку, стараясь унять непокой ожидания.

Она поднялась на верхнюю площадку одной из башен, словно кто-то звал ее сюда…

…Он медленно сложил за спиной огромные крылья, все еще наполненный счастливым чувством полета, летящего в лицо звездного ветра и свободы. И услышал тихий изумленный вздох. Девочка протянула руку и, затаив дыхание, словно боясь, что чудо исчезнет, коснулась черного крыла. Тихонько счастливо рассмеялась, подняв глаза:

— Учитель… у тебя звезды в волосах, смотри!

Он поднял было руку, чтобы стряхнуть снежинки, но передумал.

— Пойдем. Так ты никогда не поправишься — без плаща на ветру…

«Это как сон. Или сказка. Но сны и сказки длятся недолго и быстро забываются… Это — когда сказки счастливые. А моя, видно, — горше полыни. Или ты чувствуешь это, поэтому дал мне такое имя… Все это закончится. Все это скоро закончится. Ненавижу себя, лучше бы мне не родиться Видящей… И если бы знала, что произойдет… Чувствовать — но не знать, не предупредить… Я увижу — но тогда будет поздно».

…Девушка свернулась калачиком в кресле, подобрав ноги: огонь в камине догорал, и в комнате было прохладно. Вала невольно залюбовался ею.

Эленхел. Имя — соленый свет далекой звезды. На языке Новых, Пришедших, оно прозвучало бы — Элхэле, звездный лед: зеленоватый прозрачный лед, королевской мантией одевающий вершины гор, цветом схожий с ее глазами. Он сказал как-то — Элхэ. Имя — горькое серебро полынного стебелька. И вправду похожа на стебель полыни — невысокая, хрупкая, тоненькая; а волосы — серебряные, водопадом светлого металла. Огромные, на пол-лица, глаза — то прозрачные, как горные реки зимой, то темные, зеленые зеленью увядающей травы…

Она редко плакала, но смеялась еще реже. Она была — мечтательница, умевшая рассказывать чудесные истории: только иногда взгляд ее становился горьким и пристальным — тогда вспоминались невольно те слова, что сказала в день выбора имени: избираю Путь Видящей и Помнящей…

Непредсказуемая, она могла часами беседовать с Книжником или Магом, расспрашивать Странника об иных землях, и они забывали за разговором, что ей только шестнадцать, — а потом вытворяла что-нибудь по-мальчишески лихое и отчаянное. Ну кто, кроме нее, отважился бы летать в полнолуние в ночном небе, оседлав крылатого дракона? Дети восхищались и втайне завидовали, Учитель хотел было отчитать за хулиганство, но был совершенно обезоружен смущенной улыбкой и чуть виноватым: «Но ведь он сам позволил… Знаешь, Учитель, ему понравилось…»

— Тано!..

Он мгновенно оказался рядом. Девушка с ужасом смотрела на его руки; дрожащими пальцами коснулась запястий, коротко вздохнула и прикрыла глаза.

— Что с тобой? — Он был встревожен.

— Ничего… прости, это только сон… Страшный сон… — Она попыталась улыбнуться. — Я тебе постель застелила, хотела принести горячего вина — ты ведь замерз, наверно, — и, видишь, заснула…

Он провел рукой по серебристым волосам девушки; в последнее время они все чаще забывают, что он — иной.

— Но ведь ты не за этим пришла. Ты хотела говорить со мной, Элхэ?

— Да… Нет… Я не хочу этого, но я должна сказать… Тано, — совсем тихо заговорила она, — он страшит меня. Не допускай его к своему сердцу — или сделай его другим… Я не знаю, не знаю, мне страшно… Тано, он беду принесет с собой — для всех, для тебя… Он — морнэрэ, он сожжет и себя, и…

— О ком ты, Элхэ? — Вала был растерян; он никогда не видел ее такой.

— О твоем… — Она не смогла выговорить таирни. — О Курумо. Я не должна так говорить… я и сама не понимаю, почему мне видится это…

Помолчали.

— Учитель, я принесу вина?

Он рассеянно кивнул.

— И огонь почти погас… Сейчас я…

— Не надо, Элхэ. — Он начертил в воздухе знак Ллах, и в очаге взметнулись языки пламени.

Она вернулась очень быстро; он благодарно улыбнулся, приняв из ее рук чашу горячего и терпкого вина: вишня? Терн?..

— Тано…

Он поднял голову: Элхэ стояла уже в дверях — тоненькая фигурка в черном; и необыкновенно отчетливо он увидел ее глаза.

— Тано, — рука легла на грудь, — береги себя. Знаю, не умеешь, и все же… Ты неуязвим, ты почти всесилен — но только пока не ранено твое сердце. Я боюсь за тебя.

Он хотел спросить, о чем она говорит, но Элхэ уже исчезла.

Что со мной? Не надо, я знаю…

Покачивается в темной воде венок: ирис, осока и можжевельник связаны тонкими корнями аира. Файар, смертные, верят, что несбыточное, непредсказанное, невозможное — сбудется, если в сплетении цветов отразится луна.

Но я знаю…

Что со мной?

Не смотри мне в глаза. Не говори — так не может быть. Это — во мне.

Не тот горчащий вздох весеннего ветра, который рождает светлые, как росные капли, летящие, по-детски простые и трогательные строки и мелодии — нет, яростно-прекрасное в силе своей, огненное чувство, сжигающее слова, как палую листву, оставляющее только: я люблю.

А отражение луны в темной заводи — ускользает, скрывается в опаловой дымке облаков, и высоки травы разлуки по берегам.

Корни аира прочны,

но скрыты от глаз:

чаще видишь острые листья…

И снова — руна Эрт. Похоже, что это написано кем-то, кто близко знал эту самую Элхэ. И, несомненно, любил ее. И кто бы это мог быть?

А что девочка влюблена в Мелькора — так это просто видно. Что же, не редкость, когда все юные дамы по уши влюблены в неженатого государя или наследника престола. Так и здесь.

И что же сделает Мелькор? Тоже отринет ее ради спокойствия своего, как и своих сыновей? Или нет?

И не надо мне говорить, что такое невозможно. Ведь от любви Мелиан Майя и Тингола родилась прекраснейшая среди эльфов, та, которая своей любовью сумела связать судьбы Эрухини и дать надежду эльдар…

Я понимаю, что девочка скорее всего считала такую любовь почти преступной — он так велик, а я так ничтожна…

А Мелькор?

Я поймал себя на мысли, что если раньше я мог слегка насмешничать над Книгой, то теперь мои мысли становятся все злее и злее. Что хуже всего — именно потому, что я начинаю — верить…

…Стало быть, это произошло еще до изгнания Курумо.

А какие же тут миленькие балроги и драконы! Ну прямо зверюшки из детской книжки! Любопытно, когда дойдет повествование до благородных псов Валинора, то это, наверное, окажутся мерзостные тварюги… А вот про этих… как их… хэлгэайни… ну не бывал я на севере, не видел. Надо бы просмотреть донесения нуменорских разведчиков и наших путешественников — вдруг кто-нибудь что-то упоминает об этих странных существах? И если они есть, то это окажется лишним подтверждением того, что это все же правда. Почему-то я хотел этого подтверждения…

Наверное, мне хочется верить в то, что зло не изначально и не вечно, что это некая болезнь, которую все же можно излечить. Я не вижу зла в Борондире — а должен бы. Для него олицетворение истины, творения и добра — этот Учитель. Мелькор. Моргот. Враг. И все же — как бы мы поняли, что есть добро, что зло, если бы этого самого зла не существовало? Или тогда любое деяние было бы добром?

Или тогда мы просто не способны были бы творить зло?

Я не слишком валаробоязненный человек, но сейчас я чувствовал себя таким беспомощным, что позавидовал нашим южным соседям, у которых целая куча богов и божков, на которых можно свалить свои тяготы. Наши же Валар далеки. Может, и правильно, что они оставили нас решать самих, но как же иногда хочется побыть слабым… Хотелось пойти в какой-нибудь храм, покаяться, не сдерживаясь и не скрывая чувств, порыдать вдоволь, попросить совета, чтобы думал и решал кто-то другой…

Я нуменорец. Я человек. Я должен и решать, и выбирать сам.

ГЛАВА 9

Месяц нинуи, день 9-й, глухая ночь

Перед следующими листами был вшит один почти чистый лист пергамента, явно более позднего происхождения, на котором был рисунок, вроде тех миниатюр, которыми принято украшать светские повести. Мастер был очень искусен, хотя изображенное на рисунке было слишком непривычно для меня. Это были не фигурки людей, не изображения животных или замков и кораблей, а что-то тревожное, похожее на горящий цветок. И нарисован он был черной тушью, сдается, опять кистью.

Первая повесть была написана на хорошем синдарине и имела название и дату — хотя вряд ли это была дата написания повести. Вернее всего, опять Нуменор или колонии — причем скорее колонии времен начала Затемнения. На то указывает само название — в синдарине, использовавшемся в ранние времена Нуменора, слово «хир» означало вождя, правителя, но никак не господина. То есть сразу видно, как язык приспосабливали для новых понятий. Забавно все же быть «языковым рудознатцем»… Не думаю, чтобы автор покушался на основы. Скорее он оспаривал несокрушимость и божественность королевской власти. Кто знает, может, именно тогда обращение в сторону Тьмы и стало ответом на падение государей? Но ведь зло, совершенное во имя Света, и зло во имя Тьмы — все равно зло, дело-то не в цвете. Нет, сначала я прочту сам, затем уже поговорю с Борондиром. Кстати, он упорно сейчас составляет словарь и руководство к изучению ах'энн, основы стихосложения и символики языка… Я думаю, он терзается неизвестностью и так пытается заглушить свои страхи. Чувствую себя полной сволочью, но, наверное, он все же хоть немного благодарен мне за то, что я не даю ему копаться в себе. Да и дело он делает полезное. И не только для него самого полезное. Это мы оба понимаем.

ХИР АХ ЭДУР — ГОСПОДИН И СЛУГА

В Маханаксар, Собрании Великих, перед тронами Владык Арды предстал Курумо — с измученным лицом, в изорванных одеждах — и простерся перед троном Манвэ, обняв его колени и оросив слезами ноги его:

— Наконец-то, господин мой! Наконец-то я пришел к тебе!

Король Мира взглянул на майя с плохо скрытым недоверием:

— Откуда же ты пришел?

— Нет мне прощения, о Великий! Лживыми речами и предательскими дарами склонил меня Враг к черному служению, и страшными карами грозил он мне, если посмею я ослушаться его. Но я прозрел, я увидел истинный свет; и тогда он заточил меня в подземелье, устрашив чудовищными муками, какие способен измыслить лишь Враг Мира. Но хотя внешне я покорился, в сердце моем жила память о Благословенной Земле, и ждал я удобного случая, чтобы бежать. И вот — я здесь. Да, я был слаб, я виновен перед тобой, о Владыка Мира, и перед вами, о Великие. Со смирением приму я, ничтожный прах у ног ваших, любую кару, каков бы ни был ваш приговор… О, как же я счастлив быть здесь! Как же я рад, что постиг наконец истину! Но чем искуплю я вину свою?

— Встань, — изрек наконец Манвэ с явным удовольствием. — Каково будет решение ваше, о Могучие Арды?

— Пусть поведает о деяниях Мелькора, — молвил Намо. — Все, что знает.

— Язык отказывается служить мне, о Великие, едва вспомню я о чудовищных злодеяниях Врага. Все, чего касается он, становится извращенным, гнусным, источающим зло. Леса, дивное творение Владычицы Иаванны, наполнил он мраком и ужасом, и страшными тварями, жаждущими крови, населил их в насмешку над созданиями Ороме, Великого Охотника Валар.

Не смог покорить он воды Средиземья, но, отравленные злом, горьки, как отрава, стали они, и молчат голоса их, как ведомо Повелителю Вод Ульмо. Разрушает он все, что может, и уродливым становится лик Арды, ибо глумится он надо всем, что сотворил ты, о Ауле, Великий Кузнец, милостивый господин мой. И отвратительные наваждения, туманящие разум, измыслил он, о Ирмо, Повелитель Снов, так, что каждый видящий их может сойти с ума. И ты, о Намо, знай, что называет себя Враг Владыкой Судеб Арды, нарушая волю Единого. И прекрасных Детей Единого пытками и черным чародейством обращает он в мерзостных орков, кровожадных чудовищ, полных ненависти ко всему живому, принуждая их служить себе, и готовит войну против вас, о Могучие. Приносят они кровавые жертвы, терзая невинных тварей живых, и гнусные пляски устраивают они во время этих сборищ, о прекрасная Нэсса; и птицы избегают владений его, где никогда не бывает весны, о вечно юная Вана.

Плачь, о Целительница Эстэ: чудовищны муки любого, кто отдан во власть Врага! Плачь, о милосердная Ниенна: страшны раны, что наносит он Арде!

Но даже это не самое страшное из деяний Врага. Ибо есть среди слуг его те, кто сохранил несравненную красоту эльфов, но их души отравлены злом. Черными эльфами называют они себя, и гораздо опаснее они, чем орки, ибо облик их прекрасен и благороден, но искусны они во лжи. И всю историю Арды искажают они, о мудрая Вайре, и возносят хулу на Единого, и почитают Врага — да будет он проклят навеки! — Творцом Всего Сущего. И ведут они еретические речи о множестве миров, и говорят, что не ты, о пресветлая госпожа Варда, зажгла звезды, но что были звезды прежде Арды и не Единый создал их. А Хозяин их, Мелькор, в гордыне своей Владыкой Арды провозглашает себя, и повелителем всего в Арде, и сильнейшим среди Валар…

— Довольно! — взревел Тулкас. — Пора покончить с гнусным мятежником!

— Помедли, о могучий Тулкас, — сказал Манвэ. — Это брат наш… Да и сила его велика.

— Прости, о Великий, что смею говорить без твоего позволения…

— Говори, — тут же разрешил Король Мира.

— Мощь его не столь велика, как думает он. Он не ждет войны, ибо уверен, что никто не осмелится напасть на него. Слуги его слабы и неискушенны в деле военном, орки же покуда немногочисленны. Собери войско, о Король Мира, и да возглавит его могучий Тулкас, неодолимый воитель. Я же знаю укрепления Врага и укажу вам дорогу.

Тогда восстал с трона Манвэ, Король Мира, и молвил:

— Ты, Курумо, получил прощение Великих, и ныне ждем мы, чтобы деяния твои стали порукой словам твоим. И будешь ты в чести среди народа Валар. А об остальном — решать Великим. Мы будем держать совет. Ступай.

И, пав на колени, припал младший брат Гортхауэра к руке Манвэ. И младший брат Мелькора не отнял руки.

Ого! Совершенно отличается от того первого повествования об уходе Курумо! Стало быть, существовало несколько различных преданий об этом. Трудно сказать, которое было написано раньше, а которое — переосмысление более ранней повести. Но суть одна — именно Курумо виновен в начале войны против Мелькора и Эллери Ахэ.

И если этот Курумо и есть Курунир, то есть Саруман, то понятно, почему из него в конце концов получилась такая мерзкая тварь… Но — кто мог рассказать? Не Курумо же поведал о себе такие гадости. Кто знал его мысли там, в Валиноре? Кто мог поведать? Или домысел?

Я перевернул плотный лист пергамента. За ним шел пустой лист, на котором кто-то вывел черной тушью на синдарине:

ЛУ-ЭН-НИРНАЭТ — ВРЕМЯ СКОРБИ

Дальше шли листы тонкого прочного пергамента. Почерк был мне незнаком, язык — ах'энн. По тому, как любовно, с болезненными подробностями неизвестный описывал все события, можно было предположить, что он видел это своими глазами и сам пережил…

АЙЛЭМЭ-ЛЭЭ — ЦВЕТУЩАЯ ВИШНЯ

…Дом стоит над рекой у обрыва, и в вечернем сумраке от порога стелется зыбкая дорожка светагорят в наполненных хрустальной водой чашах дымчатого стекла белые свечи-лодочки: алт'оллэ — тишина леса, нежный, чуть печальный свет-раздумье. Тихо звенят струны — в доме кто-то играет, и вторит семиструнной льалль приглушенным голосом ветра в тростниках флейта-хэа, и тихо звенят вплетенные кем-то в еще не распустившиеся сливовые ветви, усыпанные розовато-лиловыми жемчужинами бутонов, аметистовые и хрустальные крохотные колокольчики…

Водопадом над темным омутомтонкие ветви вишни в белоснежной пене цветов, и прозрачные лепестки падают в черную воду, как в чашу с густым вином.

Она осторожно срезает надломленную ветром ветвь и что-то шепчет дереву — и вишня, кивнув, осыпает серебряные волосы девушки каплями недавнего светлого дождя.

Кто-то тихо подходит и останавливается рядом у края обрыва: она знает — кто, но не оборачивается — только вздыхает тихонько, стараясь успокоить стремительно забившееся сердце.

«Ты похожа на цветущую вишню, Элхэ…»

Она все же оборачивается, улыбаясь тихо и робко, — легкая и тоненькая в черном своем узком платье: нитка вечернего жемчуга тихим мерцанием обвивает шею, в переплетенных жемчужными нитями длинных волосах — ветвь цветущей вишни:

Жемчуг вишневых цветов

в наше моей:

первые звезды.

Он улыбается, принимая из тонких рук серебряный кубок: терпкое, чуть горчащее вишневое вино, и покачиваются, как в воде омута, белые лепестки. И шепотом почти неслышным, одним дыханием, она завершает песню:

В ладонях сердца -

жемчуг молчания…

СООТ-СЭЙОР

…Он был спокойным малышом — почти никогда не плакал, хотя и улыбался редко; за это и назвали — Соото.

Эллери рано выбирали Путь, а ему уже минуло восемнадцать — но он не торопился; да и избранного, взрослого имени у него еще не было. Один из лучших во всем — он ни в чем не был первым; сам о себе он иногда в шутку говорил — равновеликий.

Соот-сэйор — совершенной огранки кристалл, где каждая грань равна прочим. Ему удавалось все в равной мере — и все же было то, что влекло более всего: тайны Сил и Начал и странное искусство, которому ныне нет названия — ибо самого его не стало в мире, — только осколки, что разбросаны по другим наукам, и некому ныне собрать их воедино. Люди даже думают, что такого и вовсе не может быть, что только боги наделены этим даром, — люди часто не верят себе. Эллери называли это «зрением души». Любой овладевший им мог бы подчинить себе другого — но такое просто никому не приходило в голову. Да и к чему? Ведь Дар твой должен служить другим, не тебе самому…

Соото был красив. Темноволосый, темноглазый, стройный, он невероятно походил на Курумо. И не только внешне. Его так же влекли знания, так же точны и совершенны были его движения, так же он был сдержан в чувствах.

Днем Звезды он выбрал пятый день знака Хэа: а было это в двадцатый год его жизни. В дымчато-серых одеждах спокойно стоял он — один — посреди зала, и ровно звучали его слова — без тени волнения, уверенно и весомо.

— Эйр'Соото, мэй антъе эл-Къон Эннор. Мэй антъе къатта эл-Къон, дэй эртэ а гэлли-Эа, эл-кэннэн Гэленнар а къонэн Соот-сэйор.

Я, Соото, принимаю Путь Познающего и знаком Пути беру, перед этой землей и звездами Эа, имя Гэленнар и имя Пути — Соот-сэйор.

— Перед этой землей и звездами Эа отныне имя тебе — Гэленнар Соот-сэйор, — ответил. — Да станет так.

Все было правильно. Иначе и быть не могло. Кроме одного — Учитель не сказал: «Путь твой избран». Почему?

— Почему?

— Это не Путь, Соото. Все мы — Познающие; ты не назвал сути Дара…

— Я не хочу выбирать что-то одно. Я хочу знать все. Как ты. Разве у тебя нет Пути?

— Есть. Только я — не Эллеро. — Тень скользнула по лицу Валы. — Да и каждый из вас — ведь не в одном чем-то одарен. Но у каждого один Дар — главный. Не спеши. Ищи себя. Мне кажется, что твоему Дару еще нет имени.

— Учитель. Я хочу стать таким, как ты. Это мой Путь.

— А ты знаешь — каков я?

Гэленнар хотел ответить — знаю. Но — промолчал. А Учитель больше ничего не прибавил.

Он хотел стать подобным Учителю. С самого детства. Он жаждал быть столь же любимым.

И Гэленнар Соот-сэйор думал: если я буду знать и уметь столько же, сколь и Учитель, все сердца обратятся ко мне…

Что-то я не понимаю. Если его влекло это самое «зрение души», если он преуспевал сразу во многом, то разве это значит, что у него не было Дара? Может, его Дар как раз и был — в познании именно всего. И почему же это — не Путь? Может, это и есть его главный Дар? Вторично Мелькор не в состоянии распознать Дар ученика. И опять его искалечит, ей-же-ей!

И, честно говоря, я не вижу особого греха в том, чтобы хотеть быть всеми любимым. Он же не просто так этого хочет, он же хочет стать достойным этого — он к знаниям стремится. Может, потом Мелькор мог бы его научить радоваться своему труду, и тогда любовь других была бы для Соото еще более приятной наградой?

Аллуа.

Похожая на цветок пламени, быстрая, порывистая, сильная, то взрывающаяся смехом, то вдруг мрачневшая Аллуа. Костер в ночи, одаряющий всех своим теплом и светом. И красота ее делала других красивее: так один светильник зажигается от другого.

Аллуа.

Он хотел, чтобы она была — его. Только его. Навсегда. На всю вечность. Даже такая — беззаботная, беспечная, никого не дарившая любовью сердца, знавшая только мимолетную весеннюю радость влюбленности—айири. Чтобы, когда придет срок, она не дарила своим смехом, своей улыбкой, своей радостью никого другого — только его.

Аллуа — лайни, алый мак.

Она не избегала его — но и не искала встреч. Не принимала от него венков в дни весны, смеясь, ускользала, как живое серебро меж ладоней. Нельзя сказать, чтобы Соото ей не нравился, — просто в глубине души она считала его слишком невозмутимым, слишком спокойным и чуточку скучным. Он иногда ловил себя на мысли, что она любит его не больше, чем бельчонка или детеныша лани. Но, наверно, и не меньше. Он пытался удержать ее — но как?

— Нельзя же любить всех, Аллуа… когда-нибудь тебе придется выбрать кого-то одного…

— И этим «одним» непременно должен быть ты, да? Да? — она рассмеялась. — А почему ты, почему не Гэлрэн? Почему не Альд или Наурэ?

Здесь она слукавила; Наурэ казался ей таким же скучным, как и Соото.

— Потому что я люблю тебя, Аллуа! Я! И я хочу, чтобы ты была со мной, чтобы ты была моей, только моей!

Она посмотрела на него — словно замерла, не окончив движения.

— Пойми меня, — сказала откровенно, как умела только она, — я не могу принадлежать… Огонь не запрешь. И свет лишь тогда свет, когда его видят. Твоя любовь тяжела для меня.

— Но ведь ты нужна мне! Почему ты не хочешь идти со мной?

— Ты хочешь, что я шла не с тобой, а за тобой. Ты же не видишь меня равной. Ты никого не считаешь себе равным. И не хочешь стать другим. Но хочешь переделать меня. А я так не могу…

— Нет, Аллуа, нет! Нет, это не так… я… я сделаю все, что ты захочешь, я изменюсь… Это правда, поверь мне! Я ведь люблю тебя…

Она покачала головой.

— Нет. Не меня — себя. Ты думаешь, что я жестока сейчас с тобой, несправедлива — но лучше ты будешь знать все сразу. Я не хочу давать тебе напрасной надежды. Я не хочу мучить тебя. Я не люблю тебя, Соото. И не полюблю никогда. Прости меня.

ГЭЛЕОН АР ИЭРНЭ — ГЭЛЕОН И ИЭРНЕ

…Мастер сбросил промокший плащ и вошел следом за хозяином. Дом был просторный, из крепких дубовых бревен, весь изукрашенный резьбой: на большую семью строили — а вышло так, что жили здесь только двое, отец и дочь. В большой комнате ярко пылал в камине огонь, на столе лежала книга: до прихода гостя хозяин расписывал затейливыми буквицами и заставками тонкие листы снежно-белой — гордость тарно Ноара — бумаги. Рядом на отдельных листах были разложены уже готовые рисунки.

— Красивая книга будет, — сказал Гэлеон, рассматривая искусную работу. — Гэленнар рисунки делал?

Къертир кивнул. Туманные, словно подернутые дымкой рисунки Гэленнара невозможно было спутать ни с чем. Къертир любил его работу и часто просил помочь.

— Хочешь, я сделаю к ней оклад и застежки?

— Кто же откажется от твоей работы, Мастер Гэлеон! Думаю, Сказитель Айолло будет рад, что и ты поможешь ему.

— Так… — задумался Гэлеон. — Хризопраз, халцедон, вечернее серебро… или все-таки аметист-ниннорэ?.. Нет, наверно, хризопраз…

Къертир усмехнулся:

— Однако же!.. ведь не за этим ты пришел, Мастер?

Гэлеон невольно покраснел. Не зная куда девать глаза, он протянул Книжнику небольшой ларец резного серебряного дерева-илтари.

— Вот. Это свадебный дар. Для Иэрне.

Тот рассмеялся.

— Это для меня не новость. Разве я не знаю, что у вас уговор? И я рад, хотя и тяжко мне будет расстаться с дочерью — больше ведь никого у меня нет…

Гэлеон склонил голову; промолчал. Ему и мысль о том, что он может потерять свою къели-мэльдэ была — шагом в омут; будь она Смертной, он не сумел бы, наверно, жить после ее ухода… А вот Къертиру суждено было пережить свою возлюбленную — краток срок Смертных…

Къертир вздохнул тяжело — видно, понял мысли Мастера.

— Ну что ж, — сказал, вставая, — если дочь согласна — да будет так. В конце лета начнем готовить свадьбу, и в день Начала Осени будет у нас большой пир. Идем же, выпьем меду по случаю нашего уговора!

…В сплетении тонких серебряных нитей сгустками тумана мерцали голубовато-туманные халцедоны: осенний туман и звенящие нити дождя, легкие паутинки снов-видений… Кто видел дар Мастера, говорил, что драгоценный эл-коиримэ — «венец нареченной» — будет очень красить Иэрне в свадебном танце.

И говорили еще, что красивая будет пара — ведь хотя Мастер и из Старших, Пробудившихся, но вдохновение хранит его юность. А Иэрне была красавицей, и немного было равных ей и в танце, и в айкъо иллэн — пляске светлой стали…

Здесь было еще много повестей о жизни Эллери Ахэ. Написаны они были с щемящей тоской, которая обычно сквозит в воспоминаниях тех, кто потерял все. Мучительно-болезненное описание мелких подробностей жизни, милых сердцу, незначительных случаев, отрывки из стихотворений и песен… Мне почему-то показалось, что тот, кто это писал, был слегка безумен. Слишком много боли.

ГЭЛЛИЭ-ЛЛАИС — ЗВЕЗДНОЕ КРУЖЕВО

…Такая сумасшедшая выдалась весна — никогда раньше не было такой. Он-то видел все весны Арды и помнил их все. Сумасшедшая весна — кровь бродит в жилах, как молодое вино. Как-то получилось, что он оказался совсем один — всех эта бешеная круговерть куда-то растащила. Утром он столкнулся с Гортхауэром — глаза у того были огромные и радостно-безумные. Он смотрел на Тано и словно не видел его — а может, никак не мог понять, кто перед ним.

— Что с тобой? — изумленно спросил Вала.

Гортхауэр ответил не сразу. Говорил медленно, и голос его снизился почти до шепота.

— Но ведь весна, — непонятно к чему сказал. — Ландыши в лесу…

А потом ушел, словно околдованный луной.

Мелькор засмеялся. Чего уж непонятного — весна, и в лесу ландыши. Конечно. Что может быть важнее? Весна. Ландыши. Брось думы, иди — весна, в лесу ландыши. Ведь пропустишь всю весну! И ему стало вдруг так хорошо из-за этого простого ответа — весна, ландыши… — что он распахнул дверь рывком и вылетел под теплые солнечные лучи. Чего еще нужно? Вот она, эта жизнь, и не ищи ее смысла — просто люби и живи.

Лес был полон весеннего сумасшествия. Даже лужицы меж моховыми кочками неожиданно вспыхивали на солнце, словно смех, доносившийся с реки. Неужели купаются? Ведь вода еще холодная… Он пошел на смех. Здесь берег был самым высоким и лес подходил вплотную. На камне под обрывом кто-то сидел. Он раздвинул ветви. Совершенная неподвижность, бледно-золотые волосы — конечно, Оннэле Кьолла. Даже в этот яркий день. У нее бывали такие часы — ничего не замечая, она замирала, погруженная в свои мысли, и, если удавалось пробудить ее, говорила: «Я слушала». А что слушала — не могла объяснить. Однажды она почти весь день просидела так под холодным ветром и мокрым снегом — после того, как он пытался зримо изобразить Вечность. Но сейчас — сейчас ему не хотелось мудрых бесед. Хотелось сотворить что-нибудь… За волосы дернуть, что ли… Не успев задуматься толком, раскрыл ладони, шепнув Слово, — и вихрем ярких разноцветных искр закружились вокруг девушки невесомые пестрые мотыльки.

Оннэле медленно обернулась. Она улыбалась, а на коленях у нее он увидел венок.

— Задумалась?

— Мысли не выбирают часа, Учитель.

— Сейчас ведь весна. — Он улыбнулся. — Ландыши в лесу… Вот и венок тебе кто-то подарил…

— Да. — Девушка улыбнулась. — Гортхауэр.

— Да-а?

— Я поняла, о чем ты подумал. Все не так. Просто у меня не было венка.

— Неужели?

— Ну, наверное, я не так хороша, — улыбнулась она, и сразу стало понятно — она прекрасно знает, что очень хороша. — Впрочем, меня трудно найти. У Аллуа тоже нет венка — а ведь если бы она принимала все, то утонула бы в цветах! И Элхэ отвергает все подарки.

— Почему?

— Я не читаю мыслей… О, смотри — видишь? Только тихонько, Тано!

Он осторожно отвел ветки и посмотрел туда, словно боялся спугнуть. Моро и Ориен.

— Смотри, делают вид, что не знают друг друга, что им все равно! Даже когда никто не смотрит… Учитель, какой сегодня хороший день…

— В чем дело? — Он почти инстинктивно ощутил какую-то тревогу в ее словах.

— Я слушала. — Она промолчала. Затем, стремительно вскинув ярко-зеленые глаза, спросила: — Что такое смерть? Как это — умирать? Почему? Зачем? Это — не быть? Когда ничего нет? Значит, когда меня не было, это тоже было смертью? Или смерть — когда осознаешь, что это смерть, что ничего больше не будет? И в чем этот Дар, который ты дал нам? Мы ведь не говорили с тобой об этом. Наши отцы сделали за нас этот выбор, они не вслепую выбирали. Так и я хочу знать.

— Ты… хочешь говорить о смерти в такой день?

— Мысли не выбирают часа. — Взгляд тверд. Он знал — она не отступит.

Мелькор помолчал, потом заговорил медленно, глуховато:

— Я еще не говорил с тобой об этом… От начала подобные вам — их называют там эльдар — не в силах покинуть мир. Для них Арта — ларец, от которого выброшен ключ: души их остаются в мире до его конца. Пройдут тысячи тысяч лет, и мир погибнет, ибо он не вечен. У всего есть конец и начало. Что будет с душами, заключенными в пределах мира? Смерть для людей — продолжение пути, они могут остаться в Арте — или уйти в иные миры, начать все заново… Они вольны выбирать. Не скованы предопределением.

— Значит, смерть — это благо?

— Нет — если нить жизни прервана до срока. Да — если Свободный делает выбор сам. — Голос Изначального звучал все глуше и тяжелее. — Жизнь людей не должна была быть так коротка, от начала они были подобны вам… Тот, кто ушел, не успев завершить начатого, может вернуться. Кто пожелает, сможет писать свою жизнь заново, с чистого листа. Душа не знает смерти, Оннэле. Душа не знает смерти…

— Не надо больше, Тано. Не сегодня.

— Мысли не выбирают часа.

— В такой день… — Она улыбнулась.

— Хорошо, сдаюсь. Ну, и кому же ты подаришь венок?

— Гортхауэру. Он сделал приятное мне, почему же мне не ответить тем же? А ты?

— Не знаю… — пожал он плечами.

Девушка задумалась.

— Мне кажется, — проговорила раздумчиво, — я знаю, кто ждет от тебя весеннего дара, Тано. Только… прости, я этого я не скажу.

…Сейчас все в мире казалось Ортхэннэру новым, непривычным, неизведанным, все вызывало в нем радостное изумление. Прав был Учитель, назвав тот весенний день — днем его рождения. Он жадно впитывал в себя красоту мира, словно знал уже — это последняя весна и никогда не суждено ей повториться…

Он бродил по лесу, когда вдруг — услышал песню. И замер, не решаясь подойти ближе, словно боялся спугнуть трепетную чуткую птицу. Человек поет так, лишь когда он один, и нет ему дела до того, что подумают о его песне другие.

Постепенно он стал различать слова:

Прозрачно-зеленая льдинка — печаль, легкий вздох белокрылой зимы -

тебе не увидеть высоких вершин, не услышать северный ветер,

недолог твой век…

Надломленный стебель полыни, тебе не быть вплетенным в венок,

родниковой водой серебристых лучей не омоет тебя луна;

ты останешься горечью памяти на губах…

И мне из цветов и звезд венка уже не сплести:

горькие воды моря таят жемчужины скорби,

не дойти до светлых долин, где встречи трава растет…

Серебряной нитью жизни цветы перевить не сумею -

легче, чем тонкую паутинку, западный ветер ее разорвет.

Лишь трава разлуки так высока…

Он слушал затаив дыхание. Было мучительно неловко — словно случайно подслушал чужую тайну, — но уйти не мог: заворожил летящий голос.

Он узнал поющую — по длинным серебряным волосам. Он не понимал, что с ней, что происходит с ним самим, — просто было горько и светло, словно пришло знание неизбежного, словно нашел ответ на давно мучивший его вопрос.

Она умолкла, подставив лицо свету первых звезд. Нужно было уходить. Теперь он не имел права оставаться. Ортхэннэр бесшумно растворился в сгущающихся сумерках.

…Чуть позже он решил, что должен принести Элхэ что-нибудь в дар об этой встрече. Конечно, он не скажет ей, что слышал. Просто так.

Слева, где-то далеко-далеко, догорал закат. Ортхэннэр медленно брел домой, когда увидел звездчатку-гэллаис — хрупкую, снежно-белую, почти светящуюся в сумерках. Он замер. Как вышло, что раньше он не замечал этих цветов?.. Наклонился, чтобы получше рассмотреть их, — маленькие белые звездочки без запаха, вплетенные в пышную путаницу тонких и ломких разветвленных стеблей с крохотными узенькими листьями. Сейчас зелень звездчатки казалась почти черной. Он осторожно сорвал три стебля, и в его ладонях оказался ажурный ворох зеленых нитей, в котором запутались звезды. Как в том уборе, что Гэлеон сделал для Иэрне. Он улыбнулся. Вот и подарок от этого неповторимого дня…

Огни в окнах домов были такими уютными, что у него стало тепло на душе. Он шел домой, вертя в руках цветы. Он еще не осознавал до конца свой замысел, но вот-вот что-то возникнет…

…Уже в сумерках она подошла к реке и, вздохнув, бережно опустила на воду венок из цветов-звезд.

Думала — хватит смелости отдать. Ему никто никогда не дарил венка… Смешно даже. Вот — не сумела. Даже подойти не смогла. Как же глупо все вышло… Было бы, наверное, красиво — белые цветы-звезды на черных волосах… Чего страшилась? Он, наверно, решил бы, что это просто весенний дар… обрадовался бы… улыбнулся бы, наверное, — а может, и венок бы ей подарил — отдал же Гортхауэр свой венок Оннэле…

Кто-то легко коснулся ее плеча. Она стремительно обернулась — имя готово было сорваться с губ…

И Гэлрэн умолк, прочитав это имя. Не его имя.

Гэлрэн смотрел теперь мимо нее, на венок, покачивавшийся в черной заводи. Три звездных цветка — белоснежные, жемчужно мерцающие бутоны мэлла, ломкие звезды элленор, кружево гэллаис… и — темный можжевельник-тъирни , лучше всяких слов сказавший ему, для кого был сплетен этот венок.

Любовь, нежность, открытость, память и ожидание, ученичество…

Юноша опустил голову, потом, шагнув к берегу, резким коротким движением швырнул свой венок в воду. И улыбнулся ей в лицо — бесстрашно и безнадежно.

Элхэ опустила голову…

КЪОНЭ — ДЕВЯТЕРО

— Ортхэннэр! Вот удача — тебя Учитель разыскивал. Он тебя давно ждет, иди скорее!

Фаэрни кивнул и быстро пошел к дому Гэлеона — Мелькор сейчас гостил у него.

С первого взгляда стало ясно, что Учитель тоже странно угнетен. Он хотел было спросить, но тот заговорил первым:

— Тебе не кажется, что сегодня что-то тревожное в воздухе?

— Да. Как-то все неясно — такой день, а тяжело…

— Знаешь ли, я хотел поговорить с тобой. Помнишь, я говорил тебе о тех девяти детях?

Ортхэннэр кивнул. Он знал их всех очень хорошо. Не то чтобы они были любимцами Учителя — он равно любил всех Эллери, — но наедине с учеником он чаще всего говорил именно о них.

— …У каждого из них свой дар. Он пока еще не развит, но я чувствую в них такую силу, что мне иногда становится страшновато. Просто потому, что я не могу предвидеть их мощи и кажусь себе глупцом… Мне кажется, что вместе они сильнее всех Валар. Знаешь, я очень хочу развить их способности, как могу. Мне кажется, что они смогут противостоять Пустоте и здесь, и… там. Может, ТАМ как раз и есть их истинная цель?

— Но другие разве менее одарены?

— Нет. Вовсе нет. Может, в других еще проснется это, или родятся новые, но они — первые. Может, они и не самые сильные. Я должен их научить понимать друг друга, должен развить их дар. Подожди, лет через пятнадцать Дэнэ и Айони подрастут, и к тому времени… даже трудно представить, что тогда будет! Ортхэннэр, они сильнее меня, это правда!

Сейчас он опять говорил о них.

— Сегодня меня спросили — какова смерть. А я не смог ответить. Оннэле Кьолла. Это словно предсказание. Я не могу долее ждать. Завтра же поговорю с ними всеми. Пора объяснить им все.

— Да, так. Мне тоже тревожно. И нечего ждать, пока подрастут. Они и так в дружбе, так пусть единство скрепит их уже сейчас, Учитель. Пусть так будет.

Они — все девять — сидели перед ним, притихшие, враз повзрослевшие. Как же красивы… Все — совершенно разные, но — ни одного незапоминающегося лица… С чего начать? Как объяснить? Он опустил голову, собираясь с мыслями. Дети молчали.

— Я выбрал вас, — медленно, мучительно-трудно текли слова, — чтобы вы стали Хранителями и Учителями. Сейчас начинается ваше ученичество. Но я немного могу дать вам. Ваша сила — в вас самих, я могу лишь помочь разбудить и понять ее. А вы должны понять друг друга, чтобы потом вершить и творить. Каждый из вас имеет свой собственный великий дар, но и часть в дарах других имеет каждый. Потому вместе — вы сильнее даже меня. Это так. Просто вы еще не поняли друг друга до конца. Вот в этом и есть главная часть вашего ученичества. А потом… Потом придут Люди…

Так что же он не был так же мудр и добр с Курумо? Что бы ни случилось потом — прежде всего виноват в этом сам Мелькор. Не надо было приручать, а потом бить. Даже собаки отнюдь не все и не всегда такое терпят…

— А мы — разве не Люди? — Это Наурэ.

— Люди. Но вы ими стали, выбрав свободу. А они будут обладать ею изначально. Вас я мог вести. Их — нет. Не вправе, да и не в силах. Они тоже будут сильнее меня. По крайней мере, сердцем. Но вы сможете быть с ними, ибо вы — Люди. Вы поймете их лучше, чем я. Я же не человек… — Он грустно и неловко улыбнулся. — Вот и все. Пришла пора учиться.

Учиться. Чему? В чем был дар этих девяти избранных? Что он хотел им передать? Что они должны были совершить? Может, дальше об этом будет…

ИЭЛЛЭ — ПРАЗДНИК ИРИСОВ

Праздник Ирисов — середина лета. Здесь, на Севере, поздно наступает весна, и теплое время коротко. Праздник Ирисов приходится на пору белых ночей: три дня и три ночи — царствование Королевы Ирисов…

…Испуганный ребенок закрывает глаза, думая, что так можно спрятаться от того, что внушает страх; но она давно перестала быть ребенком, и — как закрыть глаза души? Видеть и ведать — и не отречешься от этого…

На три коротких дня — забыть обо всем. Это праздник — и во всех лицах — радость, и свет — во всех глазах

Не думай. Не вспоминай. Забудь.

…Вот и Учитель улыбается — видишь?..

А кому — стать последней Королевой Ирисов?

— Элхэ, мы решили, Королева — ты!

На мгновение замерло сердце — ударило гулко, жаркая кровь прихлынула к щекам.

Потому что с той поры, как празднуется День Ирисов, Королева должна называть имя Короля. Хотя и было так несколько раз: та, чье сердце свободно, называла Королем Учителя или его первого ученика; может, никто и не подумает…

Решение пришло мгновенно, хотя ей показалось — прошла вечность.

— Нет, постойте! Я лучше придумала! — она тихонечко рассмеялась, захлопала в ладоши. — Йолли!

Мягкие золотые локоны — предмет особой гордости девочки; глаза будут, наверно, черными — неуловимое ощущение, но сейчас, как у всех маленьких, ясно-серые. Йолли — стебелек и детское имя — ей, тоненькой, как тростинка, удивительно подходит.

Что же — разве Королева не вправе уступить свою корону?

Йолли со взрослой серьезностью принимает, словно драгоценный скипетр, золотисто-розовый рассветный ирис. Элхэ почтительно ведет маленькую королеву к трону — резное дерево увито плющом и диким виноградом.

Глаза девушки улыбаются, но в голосе ни тени насмешки — пусть даже доброй:

— Госпожа наша Йолли, светлая Королева Ирисов, назови нам имя своего Короля.

Йолли задумчиво морщит нос, потом светлеет лицом и, подняв цветочный жезл, указывает на…

«Ну конечно. А согласись, ты ведь и не ждала другого. Так?»

— Госпожа королева, — шепотом спрашивает Элхэ, золотые пушистые волосы девочки щекочут губы, — а почему — он?

Йолли смущается, смотрит искоса с затаенным недоверием в улыбающееся лицо девушки:

— Никому не скажешь?

Элхэ отрицательно качает головой.

— Наклонись поближе…

Та послушно наклоняется, и девочка жарко шепчет ей всамое ухо:

— Он дразниться не будет…

Праздник почти предписывает светлые одежды, поэтому в привычном черном очень немногие, из женщин — одна Элхэ. А Менестрель — в серебристо-зеленом, цвета полынных листьев. Словно вызов. В черном и нынешний Король Ирисов: только талию стягивает пояс, искусно вышитый причудливым узором из сверкающих искр драгоценных камней.

— Госпожа Королева… — Низкий почтительный поклон. Девочка склоняет голову, изо всех сил стараясь казаться серьезной и взрослой.

Праздник Ирисов — середина лета. Три дня и три ночи — царствование Королевы и Короля Ирисов. И любое желание Королевы — закон для всех.

Каково же твое желание, Королева Йолли?

— Я хочу… — Лицо вдруг становится не по-детски печальным, словно и ее коснулась крылом тень предвиденья. — Я хочу, чтобы здесь не было зла.

Она с надеждой смотрит на своего Короля; его голос звучит спокойно и ласково, но Элхэ невольно отводит глаза.

— Мы все, госпожа моя Королева, надеемся на это.

Поднял чашу:

— За надежду.

Золотое вино пьют в молчании, словно больше нет ни у кого слов. И когда звенящая тишина, которую никто не решается нарушить, становится непереносимой, Король поднимается:

— Песню в честь Королевы Ирисов!

Гэлрэн шагнул вперед:

— Здравствуй, моя королева, — Элмэ иэлли-солли,

Здравствуй, моя королева — ирис рассветный, Йолли:

Сладко вино золотое, ходит по кругу чаша -

Да не изведаешь горя, о королева наша!

Смейся, моя королева в белом венке из хмеля,

Смейся, моя королева, — твой виноградник зелен;

Полнится чаша восхода звоном лесных напевов -

Дочь ковылей и меда, смейся, моя королева!..

Шествуй в цветах, королева, — ветер поет рассвету;

Славься, моя королева, в звездной короне Лета!

В светлом рассветном золоте клонятся к заводи ивы -

О ллаис а лэтти-соотэ Йолли аи Элмэ-инни…

Здравствуй, моя королева,

Смейся, моя королева,

Шествуй в цветах, королева, -

Славься, моя королева…

Пел — для Йолли, но глаз не сводил — с лица своей мэльдэ айхэле.

— Ты хотел говорить, Гэлрэн?.. — шепнула сереброволосая.

Менестрель не ответил — сжал руку в кулак, разглядев в ее волосах — белый ирис, листья осоки и все тот же можжевельник; все было понятно — кэнни йоолэй для того и существуют. И все-таки с надеждой отчаянья провел рукой по струнам лютни:

Льдистые звезды в чаше ладоней долины -

В раковине души слова твои — жемчуг;

Дар мой прими, любовь моя, — песню и сердце:

Кружево звезд и аир — венок моей песни,

нежность и верность…

Элхэ побледнела заметно даже в вечерних сумерках — сейчас, перед всеми?!.. Но льалль под ее пальцами уже отзывалась тихим летящим звоном:

Слезы росы в чаше белого мака — дар мой,

Листья осоки и ветви ивы в ладонях.

Стебли наших путей никогда не сплетутся:

Вместе вовек не расти тростнику и полыни.

Горечь разлуки.

Теперь две лютни согласно пели в разговоре струн — она уже знала, куда выведет их эта песня, начавшаяся, кажется, просто как состязание в мастерстве сплетания трав:

Дар мой прими, любовь моя, — песню и сердце.

Дар мой прими, о брат мой, — белые маки,

милость забвенья.

Кружево звезд и аир — венок моей песни,

Листья осоки и ивы в моих ладонях:

Час расставания.

Низко и горько запела многострунная льалль — предчувствием беды, и затихли все голоса, побледнел, подавшись вперед, Король, и глаза его стали — распахнутые окна в непроглядную тьму.

Ирис, любовь моя, — радости нет в моем сердце,

Недолговечна надежда, как цвет вишневый:

ветер развеет…

Ветер-клинок занесен над этой землею:

Ветви сосны — защитят ли стебель полыни?

«Зачем ты, т'айро…» Но, откликаясь, зазвенела льалль пронзительной горечью:

— Радости нет в моем сердце, о названый брат мой,

Слышу я ветер заката, поющий разлуку

сталью звенящей,

Вижу я гневное пламя — боль в моем сердце,

И не укрыться сосне на ладони вершины…

И снова — две мелодии, как руки в безнадежном жесте несоприкосновения:

Ирис, любовь моя, — радости нет в моем сердце,

Вишни цветущей ветвь — надежда, о брат мой,

недолговечна.

Ветви сосны — защитят ли стебель полыни?

Что защитит сосну на ладони вершины…

Я отложил Книгу. Свеча на столе уже отчаянно трещала, догорая, почти не давала света, но я все равно видел строки. Я затеплил еще одну свечу. Странно было у меня на душе. Светло и печально, и в то же время какое-то болезненное, неприятное чувство, схожее с досадой, терзало меня. Почему? Может, я пенял самому себе за то, что поддался обаянию повести? Или — или я в душе негодовал на Мелькора за то, что он создал этот народ, но не сумел его уберечь, потому что создал его похожим на перетянутую струну — она лопнет при любом прикосновении.

Душа моя была в смятении. И в сомнении. Прости меня, Единый…

Стояла глухая ночь. Наверное, скоро уже и предрассветье начнется. Голова была на удивление легкой — настолько легкой, что даже немного кружилась. Я вдруг заметил, что мелко дрожу — камин давно погас, даже угли прогорели. Наступал предрассветный час, который наши древние предки называли недобрым, волчьим часом. Да, чувствовал я себя очень неуютно. Надо было отдохнуть.

Я запер комнату изнутри, забрался в закуток, где у меня на дощатой койке лежала пара теплых плащей, и попытался заснуть. В конце концов удалось.

Спал я недолго — привык. Поутру, умывшись на дворе прямо из колодца ледяной водой и перехватив кой-чего на кухне у охраны, я приказал привести Борондира.

— Я бы хотел поговорить с вами о символах, — сказал я, отыскав нужную страницу. — Вот это стихотворение, которое я просто не понял. Образно, красиво, но очень уж насыщено символами…

Борондир даже удивился.

— О, а я-то думал, что мы с вами снова будем рычать друг на друга.

— Успеем, — заверил его я. Я заметил, что глаза его засияли, — он, несомненно, почувствовал, что я охвачен сомнениями.

— Хорошо, — улыбнулся он. — О символах так о символах. Видите ли, это немного не то, к чему мы привыкли. У Эллери Ахэ — да и потом тоже — был своеобразный язык… Даже не так. Не язык — способ выражения, способ общения. Это называлось кэнни йоолэй — слова трав. Мне трудно объяснить, я сам не владею этим искусством. Тут нужен иной образ мышления… Я могу только толковать.

Он оживился, глаза заблестели — все же он был из тех людей, которые любят делиться знанием. Я сам такой, и необходимость хранить в тайне полученные на службе знания иногда доводит меня до отчаяния. Борондир продолжал:

— Я могу пояснить на примере. В ах'энн Эллери не было слова «клятва». Даже понятия такого не было. «Обет» у них прозвучало бы как кэнни айанти, слова неба, или высокие слова, «клятва» — кэнни орэ, слова силы, «клятва верности» — кэнно къелла, слово аира. Аир в кэнни йоолэй и означает верность, защиту, обещание. Потом, уже в ах'энн Твердыни, говорили — мэй антъе къелла, «я принимаю клятву». А нарушить клятву — сломать аир, киръе къелла. Белый ирис, иэллэ, — это признание в любви, глайни, красный мак, — сватовство.

— Понял, — сказал я, вспомнив, что насчет лайни что-то там уже было. Кто-то кому-то его дарил, а потом женился. — Давайте все же разберемся с этим стихотворением.

— Читайте, — велел Борондир.

Гэллиэ-эйлор о лаан коирэ-анти -

Кэнки-эте гэлли-тииа о антьэле тайрэ:

Андэле-тэи, мельдэ, ллиэнн а кори'м -

Гэллиэ-ллаис а къелла о иммэ-ллиэнн.

— А теперь переводите.

— Н-ну… «Ледяные звезды в чаше ладоней долины — как в створках души жемчуг слов твоих. Прими мой дар, любимая, — песню и сердце. Звездчатку и аир я сплетаю в венок».

— Это признание в любви. Гэллаис, звездчатка, — нежность, аир — верность. Раскрытые ладони — это очень часто встречающийся образ. Дар, подарок. Даритель. Доверие.

Андэле-тэи нинни о коирэ лонно -

Энъге а ниэнэ-алва о анти-эме.

Йоолэй къонни-ирэй им ваирэлли ойо,

Фьелло а элхэ им итэи аили арта.

— Так, а она ему что в ответ дарит? — Я повел пальцем вдоль строчек. — Мак, иву, осоку, тростник, полынь. Ну, полынь — это она сама.

Борондир посмотрел на меня с насмешливым видом учителя, дождавшегося от способного лентяя правильного ответа.

— «Слезы росы в чаше белого мака» значит — «дарю тебе забвение». Листья осоки и ветвь ивы в ладонях — «нам не быть вместе», печаль и память. Тростник, фъелло, — это менестрель, то есть сам Гэлрэн, а полынь — Элхэ, это вы верно отметили. Им вместе не расти. Но полынь означает еще и добровольно принятую горькую судьбу. Теперь читайте дальше, господин Галдор, только не забывайте сдвоенные гласные произносить именно как сдвоенные, а не как долгие.

Я прочел:

Им-мэи Саэрэй-алло, ай иэллэ-мельдэ:

Астэл-эме алва айлэме-лээ.

Эйнъе-мэй суулэ-энге дин эрто Хэле -

Тхэно тэи-ийе танно, аи элхэ-йолли?

— Здесь все просто. Ирис — любовь, вишневый цвет — мимолетность, недолговечность, здесь — недолговечность надежды. Сосна, танно, однозначно соотносится со словом «Тано», Учитель.

— Ясно. Дальше я и сам могу, — заявил я. — «Любовь моя, радости нет в моем сердце. Недолговечна надежда, как вишневый цвет. Клинок ветра занесен над этой землей. Защитят ли ветви сосны стебель полыни?» И они это при всех пели и никто ничего не понял?

— Чего не понял? — недоуменно спросил Борондир.

— Ладно. — Я решил пока с ним не спорить, к тому же от стихотворения оставалось совсем чуть-чуть, хотя про травы там уже почти и не было.

Радости нет в моем сердце, о названый брат мой.

Слышу я, ветер поет о разлуке, словно сталью звенит.

Вижу я гневное пламя — боль в моем сердце,

И не укрыться сосне на вершине горы…

Ирис, любовь моя, — радости нет в моем сердце…

Как вишни цветущей ветвь — надежда, о брат мой,

недолговечна.

Ветви сосны — защитят ли стебель полыни?

Что защитит сосну на открытой вершине…

— Ну вот, вы уже неплохо знаете ах'энн, — похвалил меня Борондир.

Я пожал плечами — когда знаешь восемь языков, выучить девятый не так уж и сложно. И что бы ни говорил Борондир, язык символов в ах'энн весьма прозрачен. Половина основана на созвучии. Сосна, танно — Учитель, тано. Можжевельник, тъирни — ученик, таирни. Папоротник, лээнэ — тайна, лээно. Ива, ниэнэ — скорбь, ниэн. Осока, энгъе — клинок, энгэ. А вишневый цвет действительно облетает очень быстро…

Но Борондиру я ничего доказывать не стал, а потребовал списки этих символов. И не только трав, но и самоцветов и металлов. Он охотно согласился.

Я заметил, что он очень внимательно, почти испытующе рассматривает меня. Это понятно — он искал во мне признаки сомнений, колебаний. Я разозлился и тут же состроил каменную физиономию. Борондир хмыкнул.

— Позвольте все же осведомиться, — спросил он, — что вы там говорили, когда мы разбирались в стихах? Я не уловил.

— А, да. — Я уселся поудобнее. — Они совершенно откровенно, при всех говорят о такой тонкой вещи, как любовь. Перед всеми напоказ выставляют то, что обычно хранят как величайшую тайну! Более того, эта девушка, получается, открыто говорит о своей любви к Мелькору — а он не понимает?

Он покачал головой. В глазах его была печаль.

— Боюсь, нам, нынешним, не понять их до конца. Они никогда не могли бы оскорбить чужие чувства, смеяться над ними. Это было священно для них. Они умели ценить превыше всего дружбу и любовь, ценить как величайший дар… Они были чисты, добры и наивны, может быть…

— Охотно верю. Но, увы, от смерти это не спасало еще никого. Разве что в сказках.

— Да. Но кто знает, может, сказки вырастают не на пустом месте?

— Это уж точно. Знаете сказку о Морготе Бессмертном, коте Тевильдо и Берене-разбойнике?

ГЛАВА 10

Месяц нинуи, день 10-й

С Борондиром мы расстались мирно, даже посмеялись вместе. Он согласился написать для меня значения трав, растений, цветов и камней в ах'энн, когда покончит с глоссарием. А я принялся читать дальше. Мне не хотелось, чтобы кто-то был рядом. Эта повесть слишком затрагивала мою душу, и я не хотел, чтобы кто-нибудь мешал мне.

Я продолжал читать повесть «Гэллиэ-Ллаис».

…Днем Ортхэннэр ковал мечи, обучал Эллери Ахэ воинскому искусству. По ночам со странным смущением — будто делает что-то недозволенное — подбирал камни и плавил серебро.

И вот — ожерелье, сплетенное из почти невесомых, осыпанных росой веточек полыни, лежит в его ладонях.

— Учитель, взгляни…

Мелькор перевел взгляд с ожерелья на лицо ученика.

— Я понимаю, сейчас не время, но мне кажется, что не хватает какой-то самой малости, чтобы оно стало завершенным. Посоветуй.

— Пусть останется пока у меня. Я подумаю.

«Не время, ты сказал? Нет, именно теперь. Девять знаков, девять рун, девять камней. Девять вас будет, как девять лучей звезды…»

В сплетении серебристых соцветий мерцает осколок зеленого льда — прохладный невиданный камень, придающий всей вещи завершенность.

— Думаю, Элхэ это понравится.

Ортхэннэр рассмеялся.

— Угадал, это для нее. Ты и вправду всевидящ. Я просто хотел отблагодарить за песню. Я был в лесу и услышал… — Он замолчал, не зная, как продолжить.

«…Надломленный стебель полыни, тебе — остаться горечью памяти на губах…»

— Я понял.

— Что это? — вдруг тихо вскрикнул Гортхауэр.

Искрящимся очерком блеснул в камне знак.

— Ниэн Ахэ. Руна Тьмы, Скорби и Памяти. Девятая. Передай Элхэ — времясобираться в путь.

Ну, тут особым провидцем быть не надо. Только слепой не увидит, что бедная девочка влюблена. Впрочем, это мне, читающему книгу, все ясно — тут мне просто разжевывают и в рот кладут. А те, может, и вправду не понимали. Не сейчас же живут, когда все сразу видно.

А здесь совсем иной почерк… И не кистью, а тонким жестким пером. От этого все написанное казалось четче и резче, как будто тот, кто скрывался за знаком, похожим на два соединенных круга, положенных набок, хотел отстраниться от того, о ком писал сейчас. Как будто он проводил между собой и ним резкую границу, отделяя его окончательно и навсегда.

Когда Учитель призвал к себе девятерых для какого-то важного дела — впервые скрывая это от прочих, — Соото неприятно удивился. Почему не его? Почему — уж этого он никак не мог понять — доверяли этим неразумным детям: Айони, Дэнэ, этой глупышке Эленхел, но не ему? Тайна — даже от него? Он должен был знать. Поначалу он пытался прямо спросить у Мелькора.

— Учитель, ты не доверяешь мне?

— Почему ты так решил? Другие так не считают.

— Но почему тогда ты не открыл всем той цели, для которой выбрал этих девятерых?

— Тебе я могу сказать почему. Это опасная тайна. Для того, кто знает. Потому ее лучше не знать.

— Опасная? Чем?

— Силой, которая может попасть не в те руки. В руки того, кто еще не подготовлен.

— Но разве я не подготовлен? Почему нельзя мне? И почему ты не выбрал меня?

— Потому что ты равновелик. Все, кого я выбрал, первые в чем-то одном. Хотя в целом каждый гораздо слабее тебя. И к тому же ты мне будешь нужен здесь и для иного, может, более важного дела.

С одной стороны, это польстило ему, но и встревожило. Опасность. Здесь какая-то угроза. Он хотел знать. С пятью старшими бесполезно было иметь дело. Оннэле Кьолла не доверяла ему никогда. Оставались трое младших. Их можно было заставить. А что? Разве он хочет дурного? Он просто хотел знать. Странно, Эленхел оказалась куда сильнее, чем он думал. Он никак не мог пробиться сквозь непроницаемый заслон к ее мыслям. С Айони повезло больше. Девочка даже не поняла ничего — будто заснула на минуту и, конечно, ничего не запомнила. Теперь он знал. Не понимая, правда, цели Учителя, но причастность к тайне как бы возвышала его надо всеми…

А что за тайна? Пока я не понял. Что должны были сделать эти Девять? И если одна из них писала на харадском жреческом — в котором, кстати, я теперь видел очень много слов и выражений из ах'энн, — то следы должны были сохраниться. По крайней мере, в хрониках Харада, в храмовых летописях… Там же могли быть упоминания об Эллери Ахэ! Хоть какие-то следы должны были остаться… Хоть ничтожные…

Я вскочил. Сердце сильно билось, мне стало жарко. Наверное, так чувствует себя охотничий пес, напав на след. Я не скоро успокоился и опять принялся за чтение.

…Снова вспомнил про харадское посольство. Вот и возможность — вдруг удастся в конце концов побывать в Хараде, причем вполне открыто и законно?

…Здесь был явно утерян лист. Потом снова шла запись — опять на ах'энн, почерк тот же, что был прежде, в «Цветущей вишне».

ЭНГЪЕ А КЪЕЛЛА — ОСОКА И АИР

— Ортхэннэр!…

Белее полотна — искаженное страшное лицо.

— Тано! Что с тобой?!

— Иди… скорее… Скажи им — пусть уходят, пусть уходят все. Это…

Голос срывается в хрип.

— Это… смерть. Скажи им! Спеши…

— Но… ты…

— Скорее! Спеши!

Он не мог двинуться с места. Ненависть и страх словно протянули длинную, жестокую руку оттуда, от заката, стиснув его горло. Он задыхался. Надо встать. Надо идти — идти туда, навстречу. Они пришли за ним. Пусть забирают, пусть делают что хотят. Только бы не тронули Эллери… Только бы не тронули…

Гортхауэр мчался к югу.

Гортхауэр чувствовал беду, как дикий зверь, как волк, — нюхом. Беда пахла гарью, горьким дымом — не дымом лесного пожара, чем-то еще более жестоким и страшным, сладковато-удушливым. Чувствовал, но не мог объяснить. Не могубедить…

…Потом так просто будет спрашивать: что же он не защитил свой народ?

Потому что никто уже не сможет представить себе мир, не ведавший войны. Мир, в котором еще не было знающих смерть, а потому невозможно было представить себе, как это — убивать.

А ты, еще Вала, уже Человек, не знал, не мог понять и догадаться не мог, что Бесмертные не видят в Эллери подобных себе. Что для Валар народ этоткамешек на дороге. Препятствие, которое нужно убрать с пути. Нарушение Замысла, ошибка, которую следует исправить.

Не больше.

Никто не усомнился.

Так легко будет спрашивать: что же он не научил своих учеников сражаться?

Потому что никто уже не сможет представить себе людей, для которых отнять жизнь у подобного себе значило — убить себя. И ты убивал себя в том последнем бою, и чтобы вернуться к себе, статьснова, тебе пришлось умереть самому.

Но это — потом.

Всё — потом…

Потом.

Это, конечно, красиво сказано, но уж сколько раз говорилось о том, что Мелькор создал меч, что Гортхауэр сделал кинжал. И это еще в те времена, когда о такой войне и слуху не было. И после этого — он не мог представить? Не мог представить — после того, как Ауле чуть было не истребил собственных созданий?

И, главное, я не поверю, что для Валар, Возлюбивших Мир и все живое в нем, был безразличен целый народ. Сколько угодно говори, сколько угодно объясняй, Борондир, я не поверю. И тоже спрошу — почему же Мелькор не защитил свой народ? Почему не сдался? Если не они были им нужны — он?

Так что ж он медлил? Чего он дожидался в своей крепости?

…Когда вспыхнул первый дом и пламя веселыми язычками взбежало по резной стене, он застыл на мгновение, а потом бросился к ним, вскрикнув с болью и непониманием:

— Что вы?.. Зачем вы это делаете?.. Остановитесь, выслушайте… Разве мы делали вам зло?

Некоторое время майяр не обращали на него внимания; потом кто-то потянул из ножен меч. Странник словно оцепенел.

— Нет… — Его голос упал до шепота. — Да нет же… не может быть…

Больше он не успел сказать ничего.

…Он умолял — уходите! Уведите хотя бы детей — если ничего не случится, вы вернетесь — я прошу, я заклинаю вас, уходите… И были те, кто послушал его, — отцы и матери шли вместе с детьми: ведь должен кто-то позаботиться, охранить их…

Потом — гончие Оромэ выслеживали маленькие отряды. Детей не убивали. Незачем жечь прегамент: нужно только стереть с него письмена.

Избравшие Путь должны были отречься — или перестать быть.

Их не стало.

Но это былопотом…

…Девять стояли в небольшом зале мастерской, глядя растерянно — словно не узнавали Учителя.

— Вы — верите мне?

— Да, — тихо ответил Наурэ.

— Клятву! — жестко бросил он.

Никто не спросил — зачем. Что-то было в голосе Учителя, что они понимали — так нужно.

— Мэй антъе къелла, — нестройно. И — кто звонко, кто — почти шепотом: — Къелл 'дэи Арта.

Цепким взглядом скользнул по лицам. Элхэ опустила глаза, остальные смотрели с напряженным вниманием: чего хочет от них Учитель?

— Уходите. Немедленно.

Молчание. Смотрят в пол, отводят взгляды.

— Вы — приняли — клятву, — размеренно. — Уходите. На восход, за Горы Солнца. Берите только то, что нужно в дороге. Идите к людям. Им нужны ваши знания. Ваша сила.

— Учитель, — негромко сказал Моро, — я знаю, чего ты хочешь. Но пойми и ты — мы не можем уйти в час беды. Мы хотим быть здесь, с теми, кто дорог нам. Позволь…

И тогда Вала снова заговорил — с видимым усилием, часто останавливаясь — не хватало дыхания:

— Я… знаю, что вы сейчас… не понимаете… меня. Может быть… проклинаете. Я… не прошу вас… понять. И объяснить… не могу. Я… прошу… умоляю вас… поверить мне. Так нужно. Я знаю, вы… думаете, что я жесток. Что я… отдаю кровь других… ради вас. Я знаю… какой путь выбираю для вас. Знаю… что вы… быть может… никогда не простите меня. Но вы… должны остаться жить…

Вала шагнул вперед и тихо проговорил:

— Вы — моя надежда. Надежда-над-пропастью, астэл дэн'кайо. Кор-эме о анти-нэйе. Мир мой в ваших руках.

Долгое, бесконечно длящееся молчание. Потом:

— Мэй антъе. — Оннэле ответила тихо, не сразу. И почти одновременно с ней порывисто это — я принимаю — выдохнул Альд.

— Мэй антъе… — трудно, выталкивая из горла слова; Моро низко склонил голову, прикрыл глаза рукой.

— Мэй антъе. — Дэнэ выпрямился, расправил еще мальчишески-узкие, угловатые плечи. Айони повторила слова шепотом, почти неразличимо — бледная, на висках бисеринками выступила испарина. Аллуа приобняла девочку за плечи, поддерживая, — в последнее время Айони часто нездоровилось, — откликнулась напряженно-звонким голосом:

— Мэй антъе.

— Мэй антъе, — тяжело повторил следом за ними Наурэ, исподлобья взглянув на Учителя; разумом он, старший из Девяти, конечно, понимал правильность решения, но то, что Учитель лишал их выбора…

— Мэй антъе, — прошелестел голос Олло.

— Мэй… антъе, — последней неслышно повторила Элхэ. Глаз она не поднимала.

— Еще одно. — Учитель подошел к Наурэ, коснулся браслета из мориона на его запястье — в пересечении лучей искристым очерком обозначилась къатта Эрат. — Наурэ — ты старший. Тебе объединять. Вот твой знак…

Моро — горькие темно-синие ночные глаза. Он уходил один. Ориен оставалась.

— Тебе — определять путь.

Тяжелая девятилучевая звезда из вороненой стали. На каждом луче — руна. Его къатта — Кьот, руна Пути и Прозрения. Тот же знак серебром на печатке простого железного перстня.

Олло. Прозрачно-голубой кристалл на тонкой цепочке, ледяным огнем очерчена къатта Хэлрэ: Очищение и Ясность Разума, знак Льда. Юноша низко склоняет золотоволосую голову, принимая дар, и, выпрямившись, уже не отводит странных своих — отраженное в глубокой реке небо — глаз от лица Учителя.

Аллуа — пламя жизни, светильник, зажигающий души других. Гладкий овальный камень без оправы цвета вина или крови, внутри бьется алая искра. А на черном обсидиановом медальоне — къатта Жизни и Возрождения, знак Земли, знак Арты — Эрт. Девушка вздрогнула и тихо прошептала: «Кровь…»

Ага. Вот кто писал ту повесть. Стало быть, она прожила достаточно долго, чтобы писать на жреческом харадском — этот язык появился лет двести спустя начала Второй Эпохи. По крайней мере, насколько нам это известно. Может, и сейчас кто-то из них жив? Если она жива — то она в Хараде. Может, я сумею найти ее? И узнать… Но что?

Голубая брошь-капля, где из глубины, на пересечении двух лепестков — прошлого и будущего — искрой горит Тэ-Эссэ, вечная Вода, течение Времени.

— Это тебе, Оннэле Кьолла.

Вот и еще одно имя… И, может, тоже еще жива. Сердце у меня колотилось так, что я снова был вынужден оставить Книгу и немного походить, чтобы успокоиться.

— Глоток воды… — грустно улыбается девушка.

— А это — тебе, Элхэ.

Больше — слов нет. Тихий, еле слышный ответ:

— Благодарю тебя.

И все.

— Тебе, Альд.

Юноша коротко вздохнул и шагнул вперед. Привычно тряхнул головой, отбрасывая со лба волосы. Резкий, порывистый, как ветер. Вот и знак его таков — Олаэр, къатта Крыла и Ветра. Руна Мысли — и серебряный дерзкий сокол с аметистовыми глазами.

— Надежда моя, Айони…

Кленовый лист и зелено-золотой перстень из того же камня — слишком велик для тоненьких пальцев девочки, — и къатта Надежды и Света, Аэт.

— И ты, Дэнэ.

Наверное, в другое время это было бы смешно — маленький мальчик — и руна Силы и Твердости, къатта Железа Торэн. Пряжка с изображением дракона. Мальчик взял ее — солидный, серьезный — и нарочито низко проговорил: