/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Черная Книга Арды

Великая Игра

Наталья Некрасова

«…Девять же Саурон отдал людям — гордым и могущественным — и так заманил их в западню. Давным-давно попали они под власть Одного и стали Призраками Кольца, его самыми страшными слугами, тенями в его Великой Тени…» Кто-то знал этих людей очень близко и не подозревал, кем станет случайный знакомый или друг юности. Кто-то о них только слышал — легенды и предания не обошли вниманием их деяния. Для кого-то они были любимыми детьми, братьями, друзьями. В памяти одних они остались героями и благодетелями своих народов. Другие вообще забыли, что они когда-то были людьми. Но чаще их имена внушали панический ужас и союзникам, и врагам. В истории Средиземья они остались как Назгулы, Призраки Кольца доверенные слуги Темного Властелина. Каждый из них заключил договор и отдал душу в обмен на… впрочем, у каждого Фауста есть свои причины на то, чтобы заключить сделку с Мефистофелем. Среди них было мало корыстолюбцев. Чаще они руководствовались исключительно благими намерениями. Некоторые думали, что сумеют потягаться с древним нечеловеческим разумом и выиграть партию, последняя ставка в которой — посмертие. Однако в финале каждый из них обнаружил, что проиграл Великую Игру.

ru ru Roland roland@aldebaran.ru FB Tools 2006-03-26 http://www.oldmaglib.com/ Сканирование, распознавание и вычитка — Dara 9E8058E9-EE16-4DEE-B281-37246DE4D199 1.0 Великая игра Эксмо Москва 2005 5—699—09811—9

Некрасова Наталья

Великая игра

С благодарностью — друзьям,

которых всех здесь назвать невозможно.

Эриол, Глюку, Кэтрин Кинн, Коту Камышовому -

низкий поклон за тяжкий редакторский труд.

Серой Коале — за комментарии и жесткую критику.

Пролог. РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В УМБАРЕ

ИЗ ПУТЕВЫХ ЗАМЕТОК ГАЛДОРА

Год 282-й от начала правления государя Элессара Тельконтара, или, как иногда пишут, год 280-й Четвертой Эпохи по летоисчислению объединенного Королевства Гондора и Арнора. Наверное, когда-нибудь будет «и Умбара». Но пока он не равноправная часть Королевства, а всего лишь провинция, причем не совсем чтобы добровольно к Королевству присоединившаяся.

Я, Галдор, верный подданный Королевства Гондора и Арнора, несколько лет назад по не зависящим от меня обстоятельствам был вынужден покинуть родину и отправиться в долгое путешествие, которое завело меня поначалу в Харад, а потом и в Умбар. Началось оно, как я теперь понимаю, в тот самый день, когда мне в руки попала так называемая Черная Книга — свод древних легенд и преданий, составленный людьми, которые искренне считали Моргота благодетелем человечества. И странствия мои лишь утвердили меня в убеждении, что легенды и предания эти не просто сказки и в основе каждой лежит истинное происшествие. Вот только толкование может быть совершенно различным. Но я не стану здесь распространяться о причинах и целях моего странствия, довольно будет сказать, что отправился я в него, так скажем, не совсем законным образом и не совсем по своей воле, хотя возвращался домой в полном своем праве.

Я возвращался домой весной.

Чуден Харад при вешней погоде. Летняя жара еще не превратила равнины между горами и морем в раскаленную сковороду. Реки полноводны, всё в цвету. В такое время даже жуткая нищета этой страны не так уродлива.

А летом цвести будет лишь там, где поливают. Харадрим весьма искусны в орошении полей и садов, они умеют беречь и ценить воду. Потому летом даже в самую жару в каждом дворе будут любовно ухаживать хотя бы за одним-единственным чахлым деревцем. Деревья тут очень ценят.

Народ здесь трудолюбив, хотя и робок. Уже почти триста лет, как говорил господин жрец Айанна, мой здешний покровитель, «тень не стоит за троном», страшного соседа в Мордоре нет, а страх все еще не изжит. Простые люди боятся любого верхового, любого носящего оружие — это привилегия господ. А господин может что угодно выкинуть, лучше держаться от таких подальше. Этой земле еще долго очищаться от скверны.

Как бы то ни было, дни стояли чудесные, и черные от солнца харадрим, невзирая на свою робость перед верховыми и вооруженными, вечерами смеялись и пели на постоялых дворах или рассказывали истории. Они любят рассказывать и слушать, и путник, которому дают приют у огня, по обычаю должен рассказать что-нибудь. Они любят долгие неторопливые беседы, и нам, северянам, может показаться, что этот народ уж слишком ленив, предпочитает разговоры труду. Но это лишь кажется.

Харадрим — народ незлой, пожалуй, слишком беспечный, который не привык загадывать надолго.

Правда, это все пестрое лицо ткани. А с изнанки — столько грязи, несправедливости, всего, что мы называем порчей. Сверху донизу так — от королевского двора до хижины поденщика. Но народ, который даже при такой жизни, даже после тяжелого дня в поле под раскаленным солнцем может еще петь и смеяться, достоин уважения.

Дорога моя лежала в Умбар, столицу одноименной провинции, некогда самостоятельного княжества. Теперь, как я уже сказал, это часть Королевства.

Я впервые увидел город, о котором столько читал. Мне доводилось рассматривать чертежи, рисунки, я читал рассказы путешественников и хроники — но я все же не представлял себе до конца, что это такое.

Этот город огромен. Он подавляет и своими размерами и мощью укреплений, и помпезностью строений Верхнего Города. Это древний город. Один из старейших нуменорских городов и одна из величайших твердынь былого и настоящего. Говорю — «одна из», потому как все же есть вероятность, что на лике земли еще где-нибудь существует что-то подобное. Хотя вряд ли. Даже Минас-Анор не столь мощная крепость, хотя мало в чем уступает. Но все же уступает.

Тут можно найти остатки еще харадской кладки. Огромные камни тяжеловесных, толстенных, могучих стен, сложенных еще в нуменорские времена, — память погибшей мощи Острова. Они выстояли даже после Низвержения. В Верхнем Городе такие же громадные, надменные строения из белого камня, высокие и какие-то нежилые. Сейчас в цитадели гондорский наместник, в городе размещен наш гарнизон, а в гавани много наших парусов.

Как нашим королям удавалось брать Умбар? Ума не приложу. Только так вот и начинаешь воочию видеть величие своих предков — когда посмотришь на эти стены. Как их штурмовать-то? И как Торонгиль сумел сжечь в гавани корабли — воистину великий подвиг…

Гавань тоже огромна. Здесь вообще все огромное, начинаешь ощущать себя какой-то мошкой. Почему-то мне при виде этого города вспомнилась одна харадская статуя, высеченная прямо в скале, — гигантское божество сидит спокойно и расслабленно, открыв пустые глаза и торжественно-бесстрастно улыбаясь. Мир слишком мелок, ему наплевать на мирскую суету. Таков и этот город. Таков и его народ.

Мы называем их черными нуменорцами — морэдайн. И это название они носят даже с некоторой гордостью. Сами же себя они считают истинными нуменорцами, так и говорят о себе. Наша родня. Странно — ведь рохиррим тоже дальняя родня нам, эта ветвь отошла от общего древа эдайн давным-давно, но сейчас они ближе к нам, чем морэдайн, которые отделились от нас сравнительно недавно.

Они презирают остальные народы — разве что нас, своих победителей, стиснув зубы, считают себе равными.

Морэдайн помешаны на гордости, чести и древности своей нуменорской крови, и все их лорды могут счесть свою родословную чуть ли не до первых лет Острова. Мне говорили о том, что среди них есть даже побочные потомки Ар-Фаразона, которого они очень чтут. Правда, это наверняка местные легенды, но сам по себе факт много о чем говорит. Будь так на самом деле, то вполне мог бы возникнуть очень большой и запутанный спор о том, у кого больше прав на престол Королевства…

Но раз не возник, значит, кроме легенды, ничего и нет.

Они говорят на тщательно оберегаемом от инородного влияния адунаике и твердо считают себя большими нуменорцами, чем мы. По стати и росту они очень схожи с нами, но в Гондоре такого количества светловолосых я не видел. Те из местных женщин, которых природа обделила светлыми волосами, усердно красят волосы, и золотистые, рыжие или пепельные локоны считаются верхом моды. Так что краски из Харада тут всегда пользуются спросом и стоят дорого. А темноволосая знатная женщина — это почти вызов обществу.

Короче говоря, светловолосые люди здесь попадаются очень часто, в отличие от Гондора. Это и понятно — Гондор основан Верными, а они по большей части были из нуменорской провинции Андуниэ — там преобладали темноволосые потомки дома Беора. Хотя в морэдайн, при всей их гордыне, имеется значительная примесь харадской крови — кровь Запада слишком сильна и не иссякла даже с бесчисленными годами.

Но срок жизни морэдайн короче нашего.

Это гордый, отважный народ. Они сдержанны в общении с нами, потому что чувствуют себя униженными. Мы — единственные, от кого они когда-либо терпели поражение, а у них, видно, еще со времен позднего Нуменора осталась уверенность в собственной особости и непобедимости. Утешает морэдайн только то, что одолели их люди одной с ними крови.

Удивительно, как различны наши традиции, хотя они и выросли из одного корня. Совершенно неожиданно вдруг в чем-то незнакомом узнаешь то, что тебе так привычно было дома. У них необычные легенды и предания.

И необычная вера. Мне со временем довелось заслужить приязнь и доверие некоторых морэдайн, и когда я получше их понял, мне стало страшно за них. Я не знаю, как можно так жить. Это народ без надежды, который живет только своей гордостью и древней памятью. Они либо ни во что и ни в кого не верят, полагая, что ТАМ — ничего нет, либо считают, что Эру все же есть, но он их отверг, так что и у них нет теперь перед ним долгов. Мелькора и Саурона они презирают, поскольку их — и наши — предки разбили и того, и другого, а неудачники достойны лишь презрения. О Войне Кольца и о том, что они воевали на стороне Саурона, лучше при них не говорить — морэдайн полностью уверены, что выиграли бы ее и в одиночку, если бы их не покинула удача. Они просто воспользовались ситуацией, так они говорят. Пожимают плечами — «удача выбрала вас».

Похоже, удача — единственное, во что они верят по-настоящему.

При такой вере страшно умирать.

И все же, достигнув старости, когда время начинает одолевать их тело, их лорды часто кончают с собой, чтобы не сдаваться дряхлости. Как нуменорские короли до пришествия Тени отпускали свою душу добровольно, чувствуя приближение старости, так эти прерывают свою жизнь. Так они показывают, что все они — потомки Королей…

Гордость, переросшая в гордыню, дар Королей, ставший страшной традицией.

Ладно. Речь сейчас не о том.

Я въехал в этот древний, могучий, красивый, ошеломляющий город в разгар весны. Въехал со стороны Харада. Вообще, странная штука граница. Переехал через речку, которую в сушь курица вброд перейдет — и уже в Королевстве. На родине. Та же земля, даже дорога та же, еще нуменорская, древняя. Только в лучшем состоянии, чем в Хараде.

Город окружают огромные пышные сады, среди которых прячутся виллы местных патрициев. Сады и плантации даже в засуху цветут благодаря искусной системе орошения. Но живет Умбар не этим, а морем и торговлей. Вся наша торговля с Харадом идет через Умбар — и посуху, и по морю. Потому умбарский патрициат, как тот самый ласковый теленок, сосет двух маток. Правда, тут больше на вампира похоже, потому как, пройдя через Умбар, харадские товары так вырастают в цене, что страшно сказать. А гондорские дико дороги в Хараде. Для морэдайн ободрать гондорца как липку — долг чести, хоть так сквитаться за поражение.

Вот я не понимаю — государь это терпит, чтобы Умбар приручить, или как? Ведь начни мы торговать с Харадом напрямую — Умбар просто сдохнет с голоду.

Как бы то ни было, я ехал, пользуясь расположением господина Айанны, жреца столичного храма Солнца и родича харадского государя. Направлялся я к его старинному знакомому — что само по себе много о чем говорит, ибо морэдайн считают себя по сравнению с харадрим высшей расой и на нас, жителей Королевства, смотрят как на чокнутых, потому как мы давно от такой гордыни отучились.

Господин Нилузир — очень уважаемый патриций очень древнего рода и очень богатый человек — во всем очень. Достаточно сказать, что ему принадлежат восемь больших торговых кораблей, о каботажных судах я уже не говорю. Это высокий худощавый старик восьмидесяти двух лет от роду. Столь почтенный возраст — свидетельство древности его крови и знак ее чистоты, как тут считается. Он, как все здешние старики, держится очень прямо и, как все без исключения мужчины морэдайн, не носит ни усов, ни бороды. Темное, узкое лицо, горделивое и хищное, волевое, с очень светлыми глазами невольно привлекает взгляд. Он сед как лунь. Держится с неторопливым достоинством и хотя чрезвычайно богат, своего богатства напоказ не выставляет. Тот, кто понимает, сразу заметит и редкостный шелк занавесей и обивки, и драгоценное дерево мебели, и тонкую стеклянную посуду, и многое другое — но ни пышности, ни пестроты в его доме я не встретил. Ничего такого, о чем ходят байки в Минас Аноре.

Он принял меня очень радушно для морадана, то есть сам меня встретил и изволил разговаривать со мной в своей сухой деловой манере. Потом он отдал меня во власть слуг-харадрим, весьма почтительных и вышколенных, которые меня чуть ли не вылизали. Такого раболепия я и в Хараде не встречал. Правда, эти слуги выглядели куда сытее собственно харадских харадрим. Вообще, здешние харадрим ведут себя тише воды ниже травы. И что только их держит в такой покорности? Наверное, то, что здесь жизнь обеспеченная. В Хараде же голод — нередкий гость.

Тут голод никому не грозил. По крайней мере, здесь и сейчас. Господин Нилузир оказал мне великую честь, разделив со мной трапезу. Видимо, привезенные письма расположили его ко мне, и он довольно много для морадана со мной разговаривал. Наверное, еще и посматривал исподволь на грубого северянина, который в жизни не едал таких яств, коими меня ошарашили в первый же вечер пребывания в Умбаре.

А я незаметно изучал его — красивого сурового старика. Хоть картину пиши — так торжественно, со спокойной уверенностью и властностью восседал он за столом в длинной темно-красной соттане1 и черной шелковой марлотте2.

Я кое-что уже знал о своем хозяине. Несмотря на всю свою мораданскую гордыню, он был, несомненно, практичным человеком, и выгода торговли перевешивала неприязнь к Королевству. Правда, Умбар теперь тоже Королевство, как бы ни кичились морэдайн. Всего лишь провинция.

Он даже не спрашивал меня, зачем я здесь. Его попросили предоставить мне покровительство — и он это сделал, не снисходя до расспросов. Мало того — он разговаривал со мной на синдарине. Непонятно только — из уважения или, напротив, показывая уничижение паче гордости?

Я знал, что у него двое детей и что дочь замужем за знатным гондорцем. Отец как морадан явно не слишком одобрял этот брак, но как деловой человек видел его выгоды, потому скрепя сердце согласился. Сын его был, как большинство здешних мужчин, моряком, причем весьма отважным, удачливым и известным. Особенно же прославился он тем, что два года назад выиграл у одного из гондорских капитанов морскую гонку. Тогда его чествовали как героя. «Вот, — подумал я, — так бы они и соперничали с нами — не оружием, а в делах мирных, и выгодно было бы и нам, и им. Ни числом, ни оружием они нам не ровня».

Впрочем, морэдайн это сами понимают.

Господин Нилузир и сам мне потом так говорил — хотя и с некоторой тоской в голосе, тоской человека, который смирился с судьбой:

— Нас слишком мало. Наша кровь тает, и однажды настанет день, когда морэдайн перестанут существовать. Мы уйдем, и память о нас сначала станет легендой, потом сказкой, а потом и пустой байкой. А пройдет еще время — и никто уже не вспомнит о нас…

— Может, все не так дурно? — осмелился сказать я. — Посмотрите на вашу дочь. Ее дети соединят в себе две древних крови, идущие от одного корня, разве это не знак? Можно сказать, что и мы в какой-то мере растворяемся в морэдайн. Да, может, когда-то ни нас, ни вас как чистой расы не будет, но будет иной народ, который будет гордиться, что вобрал в себя две лучших на свете крови?

Он покачал головой, коротко улыбнулся.

— Возможно, вы правы, возможно, нет. Но сейчас наш народ угасает. А будущее человека слишком безрадостно, чтобы о нем думать.

Я вспомнил об их верованиях и решил промолчать. Не было у меня никакого желания спорить.

— Господин Айанна пишет мне, что вы интересуетесь историей, и не только фактами, но и преданиями, легендами… Удостоите ли вы таким вниманием Умбар или вам интересны лишь дикари?

Похоже, он считал меня важной персоной. И, видимо, слово господина Айанны значило для него много больше, чем я мог бы подумать. К тому же я не знал, что было в привезенных мною письмах.

— Меня в первую очередь интересует то, что связано с историей нашего народа в целом, — уклончиво ответил я, — и Умбар для меня в этом отношении — кладезь бесценный. Традиции старого Нуменора вы храните с древних времен. Вы говорите на адунаике, который бережете неизменным с давних пор. Наверняка у вас в городе имеются бесценные архивы, в коих можно было бы почерпнуть сведения об истории Умбара, которой мы почти не знаем. А ведь если бы мы узнали вас лучше, возможно, мы стали бы ближе?

Я сознательно намекнул на эти самые бесценные архивы. Потому как то, что попало нам в руки двести с лишним лет назад, архивом в полном смысле слова назвать нельзя. Это была лишь выправленная официальная хроника с начала нуменорской истории Умбара, кое-что по истории знатнейших родов — уж это они всегда стараются выставить напоказ — и торговые отчеты. Последние явно были хм… подправлены. Остальное куда-то делось, я даже подозреваю, куда… Но никто не стал обыскивать дома знати — думаю, это было бы не только бесполезно, но и вызвало бы такое возмущение, что мы бы его потом долго расхлебывали.

— Кроме того, в Королевстве почти нет сведений о Нуменоре. Документов, кроме «Акаллабет» Элендиля, сохранилось очень мало: примитивные карты и схемы Острова, родословие Государей со скудными комментариями. Причем в нескольких списках, которые порой расходятся и по годам жизни, и по годам правления, и много еще в чем. Боюсь, и составлены они были уже после Низвержения, по памяти, как и некоторые описания Острова. Есть повесть об Алдарионе и Эрендис, еще кое-какие не столь важные документы… и это все. Но в Умбаре просто обязано было сохраниться гораздо больше!

Он осторожно кивнул, не сводя с меня глаз и ожидая, что я скажу дальше. Я продолжал:

— Я думаю, что если бы мне удалось ознакомить Королевство с вашей истинной историей, традициями и легендами, это вызвало бы к вам большой интерес.

Наверное, я умаслил-таки гордыню старика, и взгляд его потеплел.

— Не могу вам гарантировать знакомства с архивами Умбара, потому как большая их часть ныне во власти королевского наместника. — Он глянул на меня с некоторым лукавством. — А ему не до составления истории Умбара.

— Я буду рад и крупицам, — кивнул я. — И если у меня будет на то возможность, по возвращении в Королевство я испрошу позволения взять сей труд на себя, и уж тогда мне обязательно понадобится помощь людей сведущих и Умбар любящих. История вашего народа нам мало известна, и мы плохо понимаем вас. А ведь мы ближе всего по крови. А уж если удастся больше узнать об истории нашего общего предка — Нуменора и показать, насколько вы нам близки… — У меня уши начали гореть от стыда за свою лесть, но это действовало, и мне приходилось продолжать в том же духе.

— В Умбаре есть что любить, — почти прошептал он, глядя в окно на вечернее море. Я с какой-то особой остротой ощутил сейчас его тоску. Тоску старика, жизнь которого подошла к закату и для которого надежды не осталось никакой.

— В Арноре тоже, — негромко ответил я. «Как и в Гондоре», — подумал я мгновением позже. Но все же Арнор — моя родина.

Он тихо кивнул. Затем встрепенулся, щелкнул пальцами. Мигом появился слуга и принес фрукты, сыр и вино.

— Я могу показать вам лишь документы, касающиеся истории моего рода. Пока. Это и история морэдайн тоже… А знаете ли вы о тех, кто называл себя мордорскими морэдайн?

Я помотал головой. У меня захватило дух. Я опять оказался на пороге некоей тайны, а ведь меня на эти тайны можно ловить, как рыбу на жирного червя! Похоже, господин Нилузир это понял и усмехнулся.

— Были и такие. Вы не разбирались, да и они не больно желали с вами дело иметь. После разгрома Мордора часть их ушла в Умбар, хотя они и презирали нас, как мы — харадрим. Они считали истинными детьми Запада только себя… вот… — Он пожал плечами. — Их разметало ветром. Кто погиб на войне, кого перебили рабы, кто ушел в Харад и там растворился в море харадрим или тоже погиб… Один из моих предков был из этого народа.

— Как его звали?

— Зачем вам? Я знаю его имя, мне довольно, и вам тоже, — внезапно резко сказал он. Я подумал, что он опасается — но кого и зачем? Да и не стал бы он тогда мне ничего рассказывать. — От него остались весьма любопытные записи. На мордорском варианте адунаика — вам как любителю старины сие будет весьма интересно. Там немного, и львиной доли я просто не понимаю. Для меня эти записи имеют не слишком много смысла, но это часть моего наследия. Хотя те, о ком он пишет, могут вас весьма заинтересовать. — Он исподлобья, с улыбкой смотрел на меня, наслаждаясь моими страданиями. — Правда, боюсь, то, что вы узнаете, дальше вас все равно не пойдет.

Я прострадал всю ночь. А поутру господин Нилузир заявил, что сажает меня под домашний арест на время прочтения записей своего мордорского предка.

Это была тоненькая тетрадь, исписанная красивым каллиграфическим почерком. Мне хватило нескольких первых фраз, чтобы догадаться, что слова господина Нилузира насчет того, что не все ему понятно — это еще слабо сказано. Написан текст был на невообразимом койне — смесь из старинного адунаика, приправленного харадским, синдарином и тем самым «языком тьмы», «черной речью», или ах'энн. Я даже не удивился, встретившись здесь с обильными заимствованиями из этого языка, уже знакомого мне по Черной Книге. Хорошо, что у меня к языкам способности. Некоторых понятий, названий и титулов я не понимал — по крайней мере, сразу. Но все это было мелочью по сравнению с тем, что мне открывалось.

Дурацкие вопросы лезли в голову. Дурацкие не потому, что дурацкие, а потому, что нерешаемые.

Кто мы?

Зачем мы?

Человек — грязь и дрянь, или человек действительно велик? И сколько стоит человек?

Что есть добро, и что есть зло, и как одно отличить от другого?

И как прожить жизнь, не совершая ошибок?

Все это лезло в голову, когда я занялся этой рукописью. Этой маленькой тетрадочкой почти трехсотлетней давности.

Потому, что неизвестный мне человек писал в ней о назгулах. Я не сразу это понял, но потом до меня дошло, что эти самые Бессмертные, девять Бессмертных…

Что мне было о них вообще известно?

Я знаю, что около шести тысяч лет назад в Эрегион, от которого ныне остались лишь следы развалин, явился некто по имени Аннатар. Это был великий мудрец и искусник, эльфы его сочли… не знаю, кем там они его сочли, но ничего дурного они о нем не подумали. Может, решили, что это один из благих майяр. И под его мягким и ненавязчивым руководством кузнецы Эрегиона из Гвайт-и-Мирдайн создали кольца, при помощи коих собирались превратить Средиземье в подобие Валинора. Аннатар сей многоразумный оказался Сауроном, который потом радостно сотворил в Мордоре Единое Кольцо, что управляло всеми остальными.

В общем, даже эльфы попались на благих намерениях, что уж говорить о людях… Спохватились поздно, началась война за кольца, Эрегион был уничтожен, кольца, кроме трех эльфийских, достались Саурону, и девять из них были отданы людям, которые потом и стали этими самыми назгулами.

Зачем они были Саурону? Он никогда ничего не делал просто так. Как и его хозяин, Моргот, он хотел власти, власти над всем, власти неограниченной. В истории человечества полным-полно властолюбцев, и кто знает, куда они зашли бы, будь у них те же возможности, что у Саурона. Хотя возможности и у него были не так уж велики.

Он — не Моргот, по его слову земля не разверзнется и воды не восстанут. Он действовал исподволь, хитростью и обманом. Был ли он умнее всех — не скажу. Но не зря его называли «мудрым дураком», и многих ему обмануть не удалось, хотя вряд ли они были сильнее его.

Почему он так торопился? Всего лет шестьсот прошло от создания колец до первого упоминания о назгулах. Не так много, особенно если судить по срокам тогдашней жизни нуменорцев — ведь именно Нуменор определял тогда и историю, и политику Средиземья. Да и не знает никто, когда в точности каждый из них попался на крючок. Может, сроки были еще короче.

Почему ему нужны были именно эти люди, будущие назгулы — я могу лишь предположить. Говорили, что были они великими воинами, властителями, чародеями своего времени. Может, они были лучшими каждый в своем роде. Может, даже единственными. Но они вполне могли и не быть первыми, зато лучше всего подходили для того, чтобы Саурон сделал из них свое послушное и страшное орудие.

Возможно, так. Возможно, и не так. Человеку не понять майя до конца, это для нас существо высшего порядка. Я могу только предполагать со своей, человеческой точки зрения.

Вся жизнь похожа на игру, которая ведется по определенным правилам, иначе наступит хаос. Мы сами установили для себя эти правила — не кради, не убивай, не подличай. Но всегда в правилах можно найти лазейку, тем более человеку — в человеческих. И мне кажется, что Саурон тоже искал какую-то лазейку в правилах Великой Игры, которой является этот мир. Пытался выиграть у Творца — не шел напролом, как Моргот, а пытался обхитрить Эру.

И проиграл свою игру, потому что стоял не над Игрой, а был внутри ее. Вне — один Эру.

Но мне слишком трудно представить себе всю Игру целиком.

Возможно, я что-то узнаю из этой тетрадочки.

Возможно — ничего не узнаю.

Предания говорят, что трое из назгулов были нуменорцами высокого рода. Возможно, предания в этом не ошибаются, возможно, и ошибаются. Имя одного из назгулов известно — Хамул. Вообще-то это, скорее всего, прозвище, причем наверняка искаженное. Означает оно «призрак с востока» или что-то в этом роде. Можно предположить, что этот человек был родом откуда-то из-за моря Рун. А можно и не предположить…

Известно еще, что к концу правления Тар-Атанамира об их существовании по меньшей мере знали. Правда, нельзя точно сказать, было ли их тогда уже девять.

Особенно много — если это вообще можно обозначить словом «много» — известно нам об Ангмарском короле, или Короле-Чародее. Известно, во-первых, что такой был, что в свое время, видимо, по приказу своего господина осел он в Ангмаре, сбил тамошние дикие племена в единое образование, можно сказать, государство. И государство это оказалось достаточно сильным, чтобы уничтожить остатки Арнорского королевства. Ангмарцы считали его великим колдуном. Но этот человек — бывший человек — явно имел немалый военный и организационный опыт. Построить государство на пустом месте, вести долгую успешную войну… Сдается мне, что такой опыт мог быть только у какого-нибудь высокого нуменорского военачальника.

Он и являлся военачальником — только Мордора. Ему было предсказано, что от руки смертного мужа он не умрет — так и вышло, потому как прикончили его светлая госпожа Эовин и хоббит Мериадок, из которых госпожа Эовин не была мужчиной, а Мериадок не был человеком.

Что они, собственно, такое, эти одновременно призраки и люди? Они все же обладали хоть какой-то плотью, но плоть эта ко времени их погибели уже была незримой. Могу предположить, что назгулы существовали как бы на грани двух миров — того, который мы, смертные люди, видим, и иного, нам недоступного, который эльфы называют Незримым, а шаманы кочевых дикарей — Миром Духов. Этот мир мы лишь ощущаем — как, например, тот страх, который назгулы несли с собой…

Кто они были? Что заставило их взять кольца? К чему они стремились, чего хотели?

Оставались ли они еще некоторое время людьми или кольца сразу же подчинили их? Как это было? Ощущали ли они, понимали ли, чем становятся? Была ли у них возможность отказаться от страшного дара или они, взяв кольца, сразу переступили черту, за которой нет возврата?

Что такое человек и какова его цена?

Вопросы вопросами, а тетрадь лежала на столе и неодолимо притягивала взгляд. А мне почему-то было страшно продолжать читать. Но все же я заставил себя это сделать.

Я первое время буквально продирался через текст, пока не освоился. Тогда я взял тетрадь, сшитую из хороших листов пергамента, и стал записывать перевод на синдарин. Копировать рукопись для себя я не стал. Как-то не по душе мне тот язык на котором она написана. Итак, я начал свои труд.

Человек это писавший, сиречь предок господина Нилузира имени своего в рукописи не поставил. Потому я решил называть его Секретарь — ибо и был он секретарем да не абы у кого а у самого Ангмарского Короля-Чародея. Вот так-то. Попытался представить — не могу. Просто не могу. Как вообще можно было жить там, и как там жили, и кто там жил, и что они думали…

Хватит. Вопросы — в сторону. Читай, записывай, размышлять будешь потом, Галдор. Работай, Страж, работай, солнце еще высоко.

Итак, назгулов Секретарь именует Бессмертными, Саурона — Сам, или Он…

Начертано рукой Секретаря

«Когда затевал я написать сие, думая, что получатся жизнеописания. Теперь, обретя наконец тихую пристань и пересмотрев записки свои, вижу, что вышло у меня балрог весть что. Не жизнеописания, не дневник, не заметки — все вместе. Я не успел тогда привести записи в порядок и решил, что и ныне этого делать не буду. Ибо в этих записях — я сам, такой, какой я был. Все равно никому мои труды не понадобятся, так пусть все останется как есть.

Назвал я свое сочинение Великой Игрой. Все наше существование похоже на игру, и свою игру я хотя и проиграл, но зато нашел другую выгоду. Я остался жив, и у меня, как ни странно, остались и желание, и силы жить.

Я теперь совсем другой человек, но не хочу забывать, каким я был. И какими были те, о ком я писал.

Не хочу никого поучать, пусть каждый сам делает выводы. Не мне давать наставления кому бы то ни было.

Итак, история первая.

Насколько мне ведомо, первый Бессмертный некогда носил имя Эльдарион и приходился родичем нуменорскому королю Тар-Атанамиру. Был весьма одарен как полководец и много способствовал установлению нуменорской власти по берегам Средиземья. При нем построены форты, гавани и дороги. Поражении не знал. Каким образом попал в Бессмертные — мне не удалось выяснить, поскольку свидетелей сему уже нет, кроме Самого и Первого Бессмертного, а их расспрашивать…3

С гибелью Нуменора исчезло и большинство документов того времени, так что полагаюсь в изложении краткой справки своей лишь на обрывочные сведения, добытые по крохам в Хараде, здесь и в Умбаре.

Первый Бессмертный считает себя истинным королем всех потомков Нуменора. Мы, нуменорцы Мордора, почитаем его своим королем, но умбарцы, кои отчасти тоже могут зваться нуменорцами, так не думают. Ну, мы их тоже истинными нуменорцами не признаем.

После Посвящения подвизался наемником при дворе харадского короля, стал его полководцем. Ныне же он верховный полководец Мордора.

Во многом способствовал тому, чтобы Харад стал зависим от Мордора. Но для нас самое главное, что он собрал здесь, в Мордоре, под своей властью наших предков, нуменорцев, возжелавших независимости от косных законов Нуменора. И мы считаем его своим государем. И он станет вскоре королем всех бывших нуменорских земель.

Род Эльроса по неизвестной мне причине всегда был ему особенно ненавистен, и он постоянно прилагал все усилия к истреблению оного.

Называть его принцем Эльдарионом в его присутствии не рекомендую, потому как последствия непредсказуемы».

То, чего не было в записках Секретаря

Игра первая. ИГРА ВЛАДЫК

Из воспоминаний неизвестного

«Я помню, как он въезжал в город. Первый город, первый штурм, который я видел. На самом деле это был пограничный городишко, который, однако, довольно долго продержался против нас — целых полтора дня. Этот день окрашен для меня в белый цвет — выцветшее добела жаркое небо, белое солнце, белая пыль, белые стены глинобитных домов. И белый конь, красавец с чуткими розовыми ноздрями.

И всадник, сверкающий, как лед под лучами белого солнца.

Даже само его имя похоже на сухой треск ломающегося льда — Хэлкар. Великий воитель Нуменора, меч Нуменора, Ледяное Сердце — так мы его называли. Мы боготворили его. Мы знали и верили — если нас ведет Хэлкар, значит, будет победа. Он был наш талисман. И мы кричали ему славу, мы славили его. А он ехал мимо нас, сходный с Ороме, глядя куда-то вперед, поверх наших голов, чуть улыбаясь, как улыбаются бесстрастные южные каменные боги. Он видел то, что не дано было нам. И для нас было счастьем увидеть эту отрешенную улыбку…»

В последнее время слово «принц» в Арменелосе начало приобретать какой-то странный смысл. Этих принцев при дворе толклось неисчислимое множество, и любой двоюродный плетень королевскому забору считал для себя великим бесчестием, если его титуловали иначе чем «принц». Так что древний священный смысл этого слова растворился в обыденности бытия, и приобрело оно тонкий сладковато-гнилостный оттенок презрительного прозвища. Увы.

Из всей многочисленной королевской родни Эльдарион был единственным, кого называли принцем без всякой насмешки. Принц Эльдарион означало именно принц Эльдарион и ничто иное. Не более — но и не менее. Он не добивался этого титула, он и так был принцем по праву рождения, а ныне был титулован еще и молвой.

Он воспитывался вместе с государем Тар-Атанамиром, коему приходился родичем в шестом колене.

Кровь Эльроса неистребима. Хоть в каком поколении, хоть разведенная кровью простых смертных — а неизбежно проявится. Когда они появлялись на людях вместе с юным наследником престола, никто не сомневался в их родстве, в той невообразимо древней эльфийской и божественной крови, что текла в них. Высокие скулы, удлиненное лицо, чуть приподнятые к вискам большие глаза, маленькие мочки чуть заостренных ушей — безошибочно узнаваемые черты высшего рода Нуменора и всего Средиземья.

Государь считал, что наследнику лучше обучаться вместе с другими высокородными юношами, чтобы потом они стали ему не просто друзьями, но и верными помощниками в делах правления. Кроме того, соперничество всегда способствует совершенствованию юного разума, духа и тела. Государь Тар-Кирьятан, человек гордый и решительный, желал, чтобы сын его был первым во всем. Беда заключалась в том, что наследник был вторым. А благо — в том, что Эльдарион, будучи во всем первым, даже не помышлял о том, чтобы стать первым в Нуменоре. Никому и в голову не пришла бы такая мысль — кроме государя Тар-Кирьятана. Возможно, потому, что он сам некогда вынудил своего отца передать ему власть до срока. Но от этого Нуменор только выиграл.

…Они стояли между небом и землей. Вверху спокойно и бесстрастно-мудро сияло бескрайнее небо, внизу переливалась зеленым, коричневым и желтым, словно шкура гигантского невиданного зверя, земля. Нуменор. Земля, которую вытянула со дна моря огромная рука, схватив за шкирку, будто щенка.

Они стояли лицом к закату. Нуменор, гигантский корабль, идущий в край Великих.

Орлы кружили в вышине. Очи Манвэ.

Тишина и ветер. Дыхание Манвэ.

Спокойствие, благоговейное спокойствие, проникающее во все поры, растворяющее все твое существо, и ты ощущаешь нечто высшее, более великое, чем просто жизнь.

Эльдарион трепетно ценил такие мгновения — когда вдруг останавливаешься среди суетного мельтешения жизни и поднимаешь взгляд к торжественно-спокойному небу. В такие мгновения забываешь все, неотложные дела и великие стремления становятся чем-то докучным и ничтожным, и ты начинаешь слышать отзвук того, прежнего, неискаженного мира.

«Ведь еще что-то осталось, Отец? Ведь есть надежда? Ведь не может быть искажено все, совершенно все, да, Отец?»

В такие мгновения ему хотелось плакать.

Эрулайталэ.

Слова государя падают и тишину мерно и весомо, и ветер носит их куда-то. В обитель Великих?

Юноша не ощущает себя. Только ветер, который вот-вот подхватит, унесет, эта странная, мучительно-желанная истома, от которой слезы выступают на глазах, и хочется взлететь…

«Единый, Твой ли голос я слышу? Ты ли здесь? Эта благоговейная тоска, это стремление к чему-то — это Ты? Это Ты говоришь со мной? Единый, я не испытывал никогда ничего подобного. Это выше всего, что я знал… Чего ты хочешь от меня, Отец?»

— …И славен будь Ты, возвысивший Нуменор над всеми землями людскими…

«Нуменор… Нуменор…» — шепчет ветер, и юноша молча плачет, охваченный внезапным порывом счастья.

«Нуменор. Я распахиваю себя тебе, Нуменор. Соленая вода твоего моря плещется в моих жилах, твой прибой бьется в моем сердце, и глаза мои цвета твоего моря…

Ты — мой мир. Ты — весь мир, но ты еще этого не знаешь, мой Нуменор. Я сделаю это для тебя. Я».

Вспышка.

Кто-то трясет его за плечо.

— Эльдарион! — горячий шепот в ухо. — Что с тобой?

Юноша непонимающе смотрит широко открытыми глазами в глаза Атанамира.

— Ты застыл как статуя. Что случилось?

Эльдарион подносит палец к губам — здесь же нельзя говорить, это святотатство.

Тогда ему было пятнадцать. Через двадцать лет восторга же не было. Была спокойная, холодная уверенность в том, что знак будет явлен. Все говорило об этом. И удача, которая словно повенчалась с ним, и уверенность в правильности своих поступков, и решимость свершать великие дела во славу Единого и Нуменора — разве такому, отринувшему все, кроме единого служения, не будет дан знак?

И он даже не взывал — он просто ждал.

Но знака не было. Может, он просто не видит? Эльдарион нахмурился. Закрыл глаза. Сосредоточился, прислушиваясь к себе, к шуму ветра, к тяжелым, ровным взмахам орлиных крыльев, к пронзительным крикам священных птиц Манвэ… Где-то должен, обязан быть знак. Что-то должно измениться.

Но ничего не менялось. В душе зашевелилось разочарование и недоумение, почти обида. В последней надежде он открыл глаза — и тут в них ударил такой ослепительный луч заходящего солнца, что Эльдарион на мгновение ослеп и согнулся от боли, закрывая лицо руками. Не закричал только потому, что это было священное место, где надлежит хранить молчание.

Перед закрытыми глазами горел, словно выжженный, огненный орел с распростертыми крылами.

Знак. Он получил знак!

Он открыл глаза, изумившись тому изнеможению, которое внезапно ощутил.

Небо закружилось в глазах, и его понесло куда-то вверх, вверх, к орлиным крикам, в гневный закат.

Он долго болел. Близкие боялись, что Эльдарион умрет или сойдет с ума, потому что он долго не говорил ни слова и вроде бы как даже не слышал — просто лежат, открыв серые глаза, глядя куда-то вдаль. Но лекари не особенно тревожились и объясняли все душевным потрясением — бывало, бывало такое с людьми на этом благом месте, и ничего странного в сем лекари не видели. И, как положено, рекомендовали покой. Тем не менее поползли шепотки, что, мол, Единый отметил его своим прикосновением, а это слишком много для человека.

А потом он однажды пробудился и стал совсем прежним. Только порой взгляд его вдруг становился неподвижным и прозрачным, а на губах появлялась отрешенная улыбка. В такие мгновения его лицо пугало, как пугает присутствие божества.

И потому государь не то чтобы опасался своего юного родича, но стал относиться к нему с подозрением. Тар-Кирьятан любил во всем доходить до сути, и то, чего он не мог понять, его настораживало. И эту настороженность он передал и сыну. Впрочем, Атанамир и сам был весьма неглуп. Пусть даже он и не был первым в учебе и воинских забавах среди избранных юношей, его первенства как наследника никто оспаривать не смел. Да это бы никому и в голову не пришло. Но он видел, как смотрят на Эльдариона и как говорят о нем. И потому настал день, когда Атанамир — уже Тар-Атанамир — пожелал удалить родича.

С глаз долой — из сердца вон. Но с улыбкой на устах.

Государь Тар-Кирьятан создал великий флот. Принц Эльдарион создал великую армию Нуменора.

Именно тогда его и стали называть иным именем — Хэлкар. Солдаты прозвали. За невозмутимость в бою, за спокойствие в час опасности. За бесстрастную справедливость. За удачливость и уверенность, за непреклонную волю. За умение находить и возвышать нужных людей и ставить их на нужные посты в нужное время.

Сам государь Тар-Атанамир втайне ревновал к его славе и был рад, что не знающий поражений воитель редко наведывается в Нуменор. Некоторые говорили: в Нуменоре — король, в Средиземье — Хэлкар. Однако это говорили лишь некоторые, и тихо. Но Хэлкар был в чем-то больше чем король, ибо его коснулась рука Единого. У него не было причины сомневаться в этом — все, что он задумывал, все, чего хотел, ему удавалось. Потому что он знал волю Единого. И ему не нужен был ни венец, ни престол. Король есть помазанник Единого, король есть Нуменор, и — да будет все во славу Его! А Хэлкар есть рука Единого, взнуздавшая мир во славу Нуменора. Ради этого он и жил.

Ему сопутствовала удача даже в тех делах, которым он не придавал значения. И эта вечная удачливость породила в нем непоколебимую уверенность в себе и в правоте всех своих деяний.

Его не привлекала власть. Его не привлекала слава. Его не привлекало богатство. Он не думал о семье. Когда-нибудь он возьмет в жены какую-нибудь женщину, чтобы продолжить род, но сейчас все женщины были для него на одно лицо. Они слабы, их дело рожать воинов и покорствовать мужам. Его любили многие женщины, а он не любил ни одной. Он даже не помнил их имен и лиц. Разве только лицо матери — но она была ЕГО мать, а потому стояла выше прочих женщин.

У него не было друзей. Дружба требует отдавать. Он же не мог дать ничего, потому что все, что он имел, принадлежало не ему. Нуменору. Он никого не любил, ибо и любовь требует отдавать взамен. Но нельзя отдавать того, чем владеет только Нуменор. Пусть это будет платой — за то, чтобы стать избранником Единого, надо платить. Он не жалел об этом. Он был спокоен и уверен в себе. Ничто не оставляло следа в его сердце: оно было похоже на кусок сухого мха, на котором не высечешь письмен, как на камне или на льду. Оно не зазвенит глухо от удара. Да он и не хотел, чтобы его сердце было запятнано. Его сердце должно быть чисто. И он берег эту чистоту. Может, потому он был так горд, отважен и независим. Он был дланью Единого.

Хэлкар строил крепости и закладывал города, опутывал новые земли сетью дорог, приводил к покорности Меньшие народы, ежели те не желали принимать благ Нуменора. Их упрямство не просто удивляло — даже чем-то оскорбляло и ранило его. Однако решение пришло само, и было оно простым и четким, как всегда. Не понимают своего блага — значит, примут это благо насильно, не понимая.

И он истреблял непокорность Нуменору, ибо это было милосердно. Безумец тот, кто отвергает дары Единого. Безумие есть Искажение, Искажение ведет к страданию. Безумец должен понять, от чего бежит. Его надо заставить понять и принять. Но если Искажение зашло слишком далеко — пусть лучше безумец умрет.

Хэлкар знал — ему суждено прожить жизнь, разрушая старое и косное и создавая великое во славу Единого. И больше ничего он не желал.

На юге полным-полно маленьких княжеств, и каждое стремится назваться царством. Послушать только, как титулуют себя эти великие владыки пары выжженных солнцем долин да полутора тысяч грязных угрюмых подданных! Сыновья солнца и луны, все как один! Практичные нуменорцы смели в кучу все эти названия, все титулы, припечатав весь этот южный хлам одним словом — Харад. Иногда, правда, Ханатта — по названию самого крупного, так скажем, «царства».

Название городка Хэлкар не запомнил. Их много было, таких городов с грязно-белыми стенами. Все похожи, разве что один побольше, другой — поменьше. Пыльные улицы, жара, солнце, мухи, навоз. И розовые сады за глухими белеными стенами домиков с плоскими крышами. Город сдался чуть ли не сразу, кто мог — сбежали, остальные попрятались по углам. Местный князек — владыка этого самого пыльного городишки, сотни голов овец и пяти жен — пришел кланяться дарами. Дары представляли собой мешок перца, двух хороших коней и трех девиц. Перец и коней приняли, девиц хотели отправить восвояси. Те визжали и уезжать не хотели падали в ноги и выли. Толмач сказал, что их зарежут, раз не сумели ублажить страшного керна-ару из-за моря. Пришлось оставить их при местном гарнизоне на кухне.

Войскам дали два дня отдыха. Когда они уйдут, здесь останется гарнизон, а с ним — Закон Нуменора. Потом от городка протянутся дороги, опутывая сетью эту землю, крепкой сетью, которую будет держать Эльдарион — от имени Нуменора.

Вечером ему доставили женщину. Не из тех перепуганных девственниц лет тринадцати, которых подарил ему местный князек, а действительно красивую и хорошо отмытую. Южанки не пытались просить у него ничего, кроме жизни. Однако получали обычно еще и золото. Любопытно и забавно было видеть переход от животного страха и раболепной угодливости к любопытству и чуть ли не благодарности — почему бы и нет, женщины никогда на него не жаловались поутру. А эти получали не только жизнь и удовольствие, а еще и золото. Что было с ними потом, его не касалось. Вернее, он не желал этого знать: ему было бы неприятно сознавать, что кто-то еще мог взять его вещь.

То, что с женщиной вообще приходится спать, воспринималось им как своеобразная жертва. Но, по крайней мере, эти безликие женщины его ничем не связывали, не отнимали ни крохи его служения Нуменору. И они не были нуменорками, а стало быть, не были священны и неприкосновенны. Они вообще были для него не совсем людьми.

За окном нестройные пьяные голоса заорали какую-то похабщину, поминая его имя. Он поморщился и крикнул, чтоб заткнулись. Обернувшись, с удивлением заметил, что женщина внимательно, изучающе смотрит на него. Ну, пусть смотрит. Женщинам он нравился. Хэлкар знаком показал ей на койку. Она молча кивнула и стала раздеваться.

Она, естественно, оказалась не девственницей, весьма умелой. Говорят, на юге женщин нарочно учат угождать мужчине на ложе. Их выдают замуж лет с двенадцати, и они быстро стареют… Что ж, этой удалось его хорошо ублажить. Труд должен быть вознагражден, и поутру она получит свой увесистый мешочек монет нуменорской чеканки с профилем государя. Женщина быстро уснула, он — чуть позже.

Спасло его лишь врожденное чутье на опасность. Еще не проснувшись до конца, он успел откатиться в сторону. Перехватил руку с кинжалом, резко вывернул ее, отшвырнул девку прочь. Та зашипела от боли. Он молча выругался. Вот тебе урок на будущее. Как можно было оставить ее здесь? Почему не выставил, как всегда? А ведь мог и не проснуться. Он повернулся к несостоявшейся убийце. Та сидела скорчившись у стены, прикрываясь покрывалом, и смотрела на него исподлобья черными злыми глазами, прижимая к груди поврежденную руку.

— Ты думала убить меня?

— Догадался! — прошипела она презрительно на синдарине, очень правильно, но с сильным акцентом. Говорила она тихо, немного хрипло — не то от боли, не то от досады.

— Кто тебе заплатил за меня?

— А может, я сама? Ты враг. Может, ты кого из родни моей убил?

— Война есть война. Не повод. Кто тебе заплатил и сколько? Я дам больше. Говори.

Женщина осклабилась.

— Хочешь, чтобы тебя отдали солдатам?

Шипение.

— Я ведь могу и отпустить, если расскажешь все.

— Что — все?

— Кто тебя подослал.

— Думаешь, у тебя мало ненавистников? В твоем войске? В самом Нуменоре?

— Начала говорить — продолжай. Я обещаю, что ты уйдешь живой и свободной. И хорошо тебе заплачу.

Женщина заколебалась. Он с усилием снял с пальца перстень. Большой рубин мрачно сверкнул в лунном луче. Повертел у нее перед носом.

— Говори.

Женщина облизнула губы, жадно глядя на перстень.

— Нет, — усмехнулся Хэлкар. — Это подарок моего государя и родича, тебе не по чину. Но я дам тебе столько золота, сколько стоит этот камень.

Женщина кивнула, все так же жадно глядя на перстень. Поднялась, баюкая поврежденную руку. Села на краешек ложа.

— Ты красивый мужчина, и сильный, и щедрый. За тебя недаром заплатили очень хорошо. Я не знаю этого человека, но он из ваших, и он сказал — убей его и получишь много золота. А я хочу стать почтенной женщиной. Я останусь здесь, у вас хороший закон. Я открою свой торговый дом… у вас ведь женщинам это можно?

— Хорошо, ты получишь золото. Ты сможешь остаться здесь, начать торговлю, как и хотела. Ты сможешь узнать того, кто нанял тебя?

— Да, узнаю! И пусть проклянет меня Солнце, если я тебе солгу! Да буду жертвой за тебя, о щедрый господин!

Он поморщился. Ну вот, то прирезать хотела, теперь ноги целует. Надо будет, чтобы лекарь осмотрел ее руку. Хотя вроде бы падать в обморок не собирается, живучая.

На другой день женщина тайно показала ему на второго адъютанта, которого пристроил к нему государь. Юноша был талантливый, хотя и не без аристократического гонора. Жаль.

Только вот кто подтолкнул его к убийству? Государь?

Недаром он отправил его, Хэлкара, в Сирые Земли. Он всегда прекрасно это понимал, но ему было все равно. Хэлкар служил не государю, его владыкой был Нуменор. Нет, государь никогда не опустится до убийства. Хотя вот рядом с ним завистников полно. Они вполне могут устроить гадость. Несчастный адъютант вскоре погиб от злой харадской лихорадки. В Нуменоре не было болезней, а тут народ косило вовсю.

Бедняга. Рвался в герои, умер от поноса. Какая насмешка судьбы.

И все же — кто стоял за этим?

Парень прислан из метрополии, за него просил сам государь. Да нет, не может быть. Да, государь недолюбливает своего родича, но не настолько же. «Я ему полезен. Пока даже очень. Да и не похоже это на Атанамира. Нет, кто-то из его окружения, какой-нибудь „доброжелатель“…

Впрочем, кто знает?

Адъютант умер и ничего уже не скажет. А в душе закопошился поганенький червячок сомнения.

…Крытая повозка остановилась во дворе, начальник конвоя спешился, почтительно отодвинул занавеску в окошке. Белый намет4 упал на смуглое худое лицо, и всадник досадливо отмахнулся.

— Госпожа, мы приехали.

Красивая темноволосая женщина с блестящими черными глазами вышла из повозки, опираясь на руку начальника конвоя. Сейчас в ней не было ни тени подобострастия — горделивая, замкнутая, прямая, она кивнула ему и, накинув на голову капюшон легкого плаща, пошла к окованным бронзой дверям. Стража почтительно пропустила ее.

В шестиугольной комнате наверху башни гулял теплый ветер. Изумительно красивый, пугающе красивый высокий человек в свободной рубахе и штанах сидел на подоконнике. Женщина стояла на пестром плиточном полу, почтительно склонив голову. Говорила она на прекрасном синдарине, без намека на акцент:

— …Таким образом, он начал сомневаться если не в государе, то в его ближайшем окружении. Если продолжать работать в этом направлении, то можно добиться желаемого исхода. Не думаю, чтобы этот человек мог обратиться против Нуменора, но против государя…

— Это уже не ваша забота, — с обаятельной улыбкой перебил ее человек. — Вы прекрасно справились с делом. Вы получите золото и землю.

Женщина зарделась. Земля и золото. Теперь она поднялась еще на одну ступень, приблизившись на шаг к Самому. Она вырвалась в люди — из серой обыденности, из жалкого полунищего прозябания полукровки. Она вернется домой госпожой, и никто больше не посмеет сказать ей, что она — ублюдок, дочь морского варвара — наемника и шлюхи. Благословен тот день, когда она пошла за тем странным бродячим монахом в Землю Огня искать доли!

А когда Земля Огня станет первой среди всех земель — а так будет, и скоро, — она и ее потомки будут среди знати. Так говорит Сам, и как не верить ему?

— Отныне ваш ранг повышается на ступень. Отдыхайте, через месяц, не ранее, я снова прибегну к вашим услугам.

Женщина склонилась в поклоне. Теперь она вернется как высокородная госпожа. Но она не останется там надолго. Она вернется домой, чтобы показать, чего достигла. И многие тогда позавидуют ей и, может, тоже отправятся искать удачи здесь, в Мордоре.

Когда она вернется домой, при ней будет грамота, в которой все, что сейчас ей говорит Сам, будет подтверждено и заверено. Такова власть этого крошечного пока государства в ничейных горах, которое и государством-то назвать вряд ли можно, что его слово и в Ханатте, и среди морэдайн весит много. Но эта страна еще станет великой. Мордор будет править миром. И она будет среди его знати. У нее теперь есть земля и есть золото, чтобы купить рабов и нанять слуг. Она вернется в Мордор, ибо здесь ее место. Здесь она будет госпожой.

Женщина еще раз поклонилась и вышла.

Майя усмехнулся. У этой женщины полезные мысли. Это хорошо. Он взял со стола свиток пергамента. Развернул его и с удовольствием пробежал глазами по строкам, написанным мелким изящным почерком:

«…Тар-Атанамиру слишком много говорят об Эльдарионе и слишком усердно восхваляют его. Так что теперь он был бы рад избавиться от опасного соперника. Тар-Атанамир говорит, что принц Эльдарион сделал для Нуменора очень много, но что лучшим его деянием теперь было бы умереть на поле брани с честью и славой. Или хотя бы просто умереть…»

— Почему бы не исполнить желание нуменорского государя? — снова улыбнулся майя. — Что же, начинаем охоту. А загонщиков у нас хватит. Нуменорские борзые — самые лучшие, — снова улыбнулся он.

Из записок неизвестного

«Это был скорбный день. Черный день для армии и для всего Нуменора. Наш принц Эльдарион, наш герой, наш талисман — погиб. Кучка харадских фанатиков решилась на неслыханное дело. Никто до сих пор не понимает, как им удалось проникнуть в лагерь и выйти оттуда; многие говорят о предательстве, а кто и о колдовстве. Они просто растерзали то, изрубили в куски. Его окровавленное, изрубленное, обезглавленное тело опознали лишь по перстню, который он всегда носил, и лишь по этому перстню мы узнали его, да по могучему росту и сложению. Один адъютант и двое его телохранителей погибли, еще два явно были чем-то опоены…

Предательство, убийство красноглазым зверем прыгнуло из мрака… Кончилась великая жизнь. Горе, великое горе. Мы осиротели».

Горбоносый одноглазый центурион Таурин зло просматривал свитки, отшвыривая в сторону один за другим. Донесений и отчетов по этому страшному убийству было уже более сотни. Настроение, и без того наипаскуднейшее, у него от этого не улучшалось. Грязный белый шарф старшего офицера, равно как и серебряная бляха с раскинувшим крылья орлом — эмблемой Тайной Стражи, лежал на раскладном кожаном стуле рядом. Было душно, ночь сулила грозу.

Кроме принца, убит его любимый адъютант, изрублены в куски два телохранителя… Почему никого больше не было рядом? Принц очень сильный человек… был. Блестящий боец, его так просто не убить. Судя по следам, тут было не меньше десяти убийц — и никто не был задержан? Никто никого не видел? Как враг проник в лагерь? Впечатление создавалось такое, что убийц либо свободно пропустили внутрь, либо они появились из ниоткуда прямо посреди лагеря. Либо убийцы и доныне в лагере. Нет, не может быть. Голова-то где? В лагере ее не спрятать. Впрочем, надо устроить обыск. Повальный. У всех. Невзирая на.

И почему пропали без вести именно эти люди — тот незаметненький мужичок из канцелярии легиона, двое лекарей, ординарец главнокомандующего, старший его телохранитель, первый помощник коменданта лагеря и начальник караула…

Четверо из них — из Тайной Стражи! А один — из высшего легиона! Балрог его задери, у него право личного доклада государю!

«Эру Единый, какого балрога все это свалилось на мою несчастную голову? Государь требует расследования. А если я таки докопаюсь до истины, что тогда со мной будет?

А если не докопаюсь — ну, хотя бы пенсион обеспечен. Может, даже повышенный.

Стало быть, будем писать такой доклад, который устроит всех.

Предатели и харадские фанатики. Говорят, есть у них отряды «черных теней». Ну, вот на них и спишем. А кто у нас пойдет в предатели? А телохранители и пойдут. Кто пропал без вести — балрог их знает, вдруг всплывут при дворе, а покойники уже ничего не скажут. Родичи их тоже промолчат и позор переварят — золотой гарнир весьма способствует пищеварению.

А все же — кто? На самом-то деле кто?»

Центурион вздохнул. Усмехнулся. Он знал, что все равно попытается найти истину. Хотя бы для себя самого.

В подземелье пахло сыростью, болью и страхом.

Страх — хороший метод воздействия на человека, пожалуй, даже лучший. Люди считают самым эффективным именно страх боли или страх в сочетании с болью — это майя понимал. Но не одобрял. Боль — слишком грубое средство, кроме того, отнюдь не всегда действенное. Человек чем-то похож на флейту — у него очень много слабых мест, нужно только выяснить, куда нажимать. Он инструмент куда более сложный и нежный, чем флейта.

«И почему же люди предпочитают играть так грубо?»

Впрочем, то, что понимает майя Гортхауэр, люди понимают далеко не всегда. Они всего лишь люди. Хотя многие весьма многообещающи. Их можно воспитать. Из них можно отобрать лучших, выпестовать их такими, какими и должно быть людям. Хотя у людей есть одно отрицательное качество — слишком мало живут, так что каждый раз приходится начинать сначала…

Так было и с тем молодым мораданом, что сейчас сидел в углу, наблюдая за процессом этого самого воспитания. Он был из не слишком многочисленных «его нуменорцев» — так майя называл их. Сами нуменорцы называли их «черными», морэдайн. Это название майя тоже нравилось. В Ханатте же они звались «наши варвары».

«Верен, предан, умен. Но его способности ограниченны. Полезен — не более того. Однако способных надо награждать и поощрять. И этого тоже.

Почему людей так пугают подземелья? Спуск сюда — тоже часть ритуала, начало подготовки к страху. Хотя любопытно — если бы все это происходило не в темном, вонючем, сыром подвале, а там, наверху, в светлой комнате башни, где все просто и буднично — не будет ли это даже страшнее? Надо попробовать. Возможно, воздействие окажется куда более сильным».

Молодой человек вздрогнул, когда сбоку, на грани зрения, бесшумно, словно из ниоткуда возникла темная фигура. Его мысли можно было бы даже и не читать — так явственно все нарисовалось на его красивом мрачном лице. Правда, всего лишь на мгновение.

«Мальчик славно владеет собой. Люди так и не могут привыкнуть к моим внезапным появлениям. Страх, восхищение, порой отчаянная зависть. Почему каждый раз у них в сознании мелькает образ нетопыря? Нетопырь — зверек маленький, суетливый, жалкий. Наверное, это древняя память их предков, сохранившаяся еще с тех времен, когда над ночными лесами Белерианда проплывала Тхурингветиль». Он поймал себя на том, что усмехается. «Надо же, все больше становишься похожим на человека. Хотя бы внешне. Тхурингветиль… Да, если бы вы на самом деле хоть раз на нее глянули… о, да».

А то, что он способен видеть в полной темноте, пугает их еще больше. Правда, почему нужно бояться необычного — тоже загадка. Но это не так важно. Важно, что этот страх есть у всех людей. Еще одно отверстие на флейте под названием «человек».

«Да, Единый, разгадывать твои загадки, твои замыслы — это воистину удовольствие, и я тебе за это благодарен. Ибо жизнь — игра. И я в нее играю. А когда я пойму все твои правила и замыслы, я буду играть в свою игру. Я уже в нее играю. И тогда, возможно, я выиграю, и мне не будет страшно от того, что ждет меня ТАМ. Потому что я буду знать, что ТАМ меня ждет. А если знать, то можно и избежать… А может, и бежать-то не придется. Но и это тоже надо знать наверняка. Единый, Ты нарочно устроил мне эту пытку? Ничего, я разгадаю Тебя. Я все разгадаю и узнаю, и тогда я стану равен Тебе.

Боишься?

…А их там ждет не конец, даже самых последних из них. Я завидую им? Наверное. Почему они избраны, а не я? Я хочу понять, ПОЧЕМУ. Может, тогда я все же пойму, что же ТАМ и что там будет со мной, когда все кончится.

Если, конечно, все когда-нибудь кончится.

Так, эти мысли долой.

Нечего без толку бегать по кругу, пора работать. Однако к ним чем дальше, тем больше привыкаешь… Вот так же и они привыкают к своим творениям, даже любят их. Это непонятное чувство. Но со временем начинаешь испытывать к ним подобие привязанности. Как к своим творениям. И жалко, когда они ломаются…»

Он кивнул головой, позволяя молодому человеку сесть. Вопросительно повернул голову к воспитуемому.

— Нет, — покачал головой морадан.

В его взгляде, в его мыслях читались гнев и досада. Гнев на того, кто сейчас, распятый, висел на цепях, досада, что хозяин так долго с ним возится. Зачем он хозяину, когда у него есть я?

«Ты не понимаешь, мальчик, и не поймешь. Этот человек из тех, что рождаются раз в тысячу лет, если не реже. И он мне нужен. Ты мне тоже нужен, но таких, как ты, много. Он — лучший из лучших в своем роде. Я мог бы подождать, но кто скажет наверняка, будет ли тот, другой, что еще не родился, более податлив? И не изменится ли к той поре мир так, что мой замысел потеряет смысл? Нет, мальчик, я не стану ждать. Этот человек мне нужен, и нужен сейчас, и я его получу. Во что бы то ни стало. Он нужен для моего замысла».

Человек был растянут, как растягивают на распялке шкурку для просушки. Он был без сознания. Теперь это с ним случалось часто, несмотря на то, что его каждый раз тщательно лечили. Человек был совершенно наг. Это надламывало многих. «Странно, почему люди так страшатся своей наготы? Они вообще исключительно чувствительны ко всему, что касается их тела. Причем чем выше раса, тем сильнее это проявляется. Они стыдятся наготы, стыдятся выделений своего тела. Почему? Ведь, как говорят они, ничто созданное Единым не может быть не-благим. Так почему же? Они либо чересчур любят свое тело, либо ненавидят его. Любопытно, что получилось бы, если бы у них была способность строить тело по собственному желанию. Как у майя. Как же они жестоко связаны со своей жалкой плотью… В них есть много пока еще непонятного, что зачастую оказывается очередной слабостью, тоненькой ниточкой, за которую можно потянуть. Например, почему они считают столь оскорбительным прозвище — Саурон? Это всего лишь слова, а не я сам, и никакие прозвища не способны меня оскорбить. А человека может оскорбить многое. Впрочем, главное — не оскорбить, а унизить. Особенно успешно унижение действует на тех, кто некогда занимал высокое положение. Такие люди ломаются быстрее. Но не этот человек. Кажется, его просто невозможно унизить. Да, чтобы унизить человека, недостаточно его закопать в дерьмо по уши — нужно, чтобы он почувствовал себя в дерьме. А еще лучше, если он почувствует себя дерьмом…»

Этот же не поддавался. Он просто презирал всех. А те, кого ты презираешь, не имеют силы тебя унизить. Никогда. Что бы с тобой ни делали. И вот это презрение нужно было из него выбить любым способом.

Поначалу все шло по науке — унижения, прощупывание слабостей, соблазн. Впустую. Он презирал своих мучителей настолько, что не действовало ничто. Тогда на его глазах нескольких его сотоварищей, считай, разделали живьем, как скотину. Обычно при виде этого теряют сознание, проклинают, рыдают, бьются в бессильной злобе. Сходят с ума. Здесь ничего не вышло. Он считал себя и своих людей совершенно одинаковыми винтиками гигантской машины под названием Нуменор. А винтики можно заменить. И смерть во имя Нуменора, какой бы она ни была, почетна и прекрасна. Это испугало даже опытного заплечных дел мастера, вывезенного из каких-то восточных земель, вроде бы подвластных Ханатте. Потому пришлось доверить дело этому юноше. «Да, талантлив, умен. Но ему тоже не справиться, это уже видно. Нельзя ненавидеть воспитуемого. Нельзя. Это предмет. Орудие. Инструмент. С ним можно только работать, отлаживать, Доводить, но ненавидеть его нет смысла. Это мешает достижению цели».

Его не за что было зацепить. Он плевал на золото. Он плевал на власть. У него не было любимой женщины. У него не было детей и любимых родичей. У него не было друзей. У него был только Нуменор, а что мог сейчас, без этого человека, майя сделать с Нуменором? И воспитуемый это прекрасно понимал и издевался как мог.

Похоже, даже самый грубый, но верный метод не работал. Хуже всего, что воспитуемый сам знал: однажды его силы иссякнут, и он так или иначе умрет. Но кто поймет этих людей? Они способны надеяться даже тогда, когда отступает всякая логика. Та самая эстель, которую ему — ему, Ортхэннэру! — не дано познать и понять… Пока не дано. Все познаваемо.

И всего-то нужно — сказать «да». К сожалению, мир устроен так, что только это согласие может предать человека в его, майя Ортхэннэра, власть полностью. А если этот человек не скажет своего «да»? Нет, довольно. Хватит ждать.

Он внутренне вздрогнул. Если так, то остается только один способ. Тогда он победил, но вовсе не так, как хотел. Не в том. А в том, в чем хотел, позорно проиграл.

Тогда Единый посмеялся над ним, и эту насмешку он увидел в глазах Финрода.

Нет, гнать эти воспоминания, гнать.

Хотя почему? Он же победил все равно.

Или нет?

Он победил тело, одолел чары — но проклятая стена аванирэ не поддалась.

Хотя это всего лишь человек — не Финрод. Его аванирэ не может быть сильнее, чем у эльфа. К тому же он потерял много сил. Он ослабеет и сдастся. Всему есть предел. Надо лишь подтолкнуть.

Впрочем, Единый любит шутить…

Он вдруг осознал, что человек смотрит на него. И в этом взгляде опять то же самое презрение и какое-то злорадство. Ну-ну, смейся. Майя взял из огня раскаленный прут, стиснул красную полоску в ладони. Боли никакой — естественно, он умеет владеть своей плотью, и не такой мелочи причинить ему боль. Запах горелого мяса наполнил подземелье. Усмехнулся, победно глядя в глаза распятому — видишь, я не менее терпелив. Тот презрительно осклабился, дернул горлом — Саурон ощутил на лице что-то тягучее и густое. Молодой морадан ахнул. Дурак. Почему-то люди считают эти обычные выделения слюнных желез невероятно оскорбительными. Он неторопливо стер плевок рукавом. А потом человек вдруг задергался, лицо его исказилось, сквозь зубы вырвался хриплый вой, голова снова упала на грудь. Саурон только сейчас осознал, что держит в руке раскаленный прут, прижимая его к животу распятого. Он отшвырнул его прочь. Чуть не убил. Так нельзя. Неужели — зацепил-таки? Неужто с людьми жить — по-людски выть? Ха, забавно. Надо рассмотреть этот вопрос — насколько влияет плотское обличье на мышление и мировосприятие майя.

— Снять. Вымыть. Привести в порядок. Когда будет здоров — ко мне в башню.

Взгляд юноши полон ревности. Это нехорошо. Не нужно чтобы он враждовал с будущим своим командиром. Майя обнял его за плечи.

— Понимаешь, мальчик мой, напрямую я не могу его сломать. Но есть обходной путь. Помнишь, я говорил тебе об аванирэ, о защите, которую воздвиг Единый в нашем сознании, дабы никто не мог повелевать волей другого? — Юноша дернул ртом, явно выражая неудовольствие при упоминании Единого. — Напрасно. Он нас создал, и никуда от этого не денешься. Хотя бы за это его нужно почитать. Пусть ненавидеть, бояться, что угодно — но почитать. — Или мальчик просто пытается таким образом высказать свое обожание ему, Хозяину? Глупо. — Но если человек настолько любит другого, что отдает ему всего себя, то он отказывается от аванирэ ради этой преданности. Как ты. — Он погладил юношу по голове. — А этот человек не понимает величия своего предназначения. Стало быть, я должен насильно раскрыть ему глаза. Он ослаб телом, он ослаб духом, ибо все его предали, и он это знает. Я нанесу последний удар. И если он скажет «да», то он будет жить и служить мне. Если нет… тогда ты сам убьешь его.

Ласковый теплый ветерок, еще свежий от утренней росы, пробежал по разрозненным страницам, небрежно разбросанным на столе. Ханатта не очень любит пергамент в обыденной жизни. Пергамент — для королевских указов, хроник. Для книг. А так — размолотые и размешанные в воде стебли, этакая бледная кашица, которую высушивают и раскатывают в тоненькие полупрозрачные листы. Легкие, писать на них удобно. Хотя недолговечны. И горят за милую душу.

Приятно стоять вот так, опираясь на подоконник, и смотреть на горы в голубоватой дымке. Ничейная земля, которую он возьмет себе. Правда, этот монастырь-крепость построили давным-давно выходцы из Харада, сиречь Ханатты, так что ханаттаннайн могли бы и наложить на эти места руку. Но им столько веков было не до того, а сейчас и подавно. И слухи свое дело делают… Хорошая вещь — слухи. Всего двадцать лет назад здесь был огромный полуразрушенный пустой монастырь, напоминавший не то город, не то крепость… Теперь этот город-крепость-монастырь живет. А почему? Потому что люди любопытны, потому что они слишком многого хотят и весьма легко поддаются убеждению. Хорошее место. Оно будет принадлежать ему. И кто воспротивится?

Хорошее место. Майя снова усмехнулся — на сей раз жестко. Озеро, монастырь в горах — это как красивая прихожая, парадный вход. Далее две горные гряды сходятся близко, словно врата, а за ними — плоская, безжизненная и безводная равнина, на которой возвышается вулкан. Потому земли в горах и называют Землей Огня. Люди туда не ходят. Боятся. Да и мало кто выживет там. Там никогда не бывает дождя. Там просто ничего нет. Только мертвая земля, стеклянистые застывшие обсидиановые потеки да едкий вулканический дым. Люди там не выживут. Орки — вполне. Вот там этим тварям и плодиться.

А еще напротив вулкана, почти вровень с ним возвышается на горном отроге черный замок. Может, он закончен. Может, нет. Он медленно вырастал из черного базальта, повинуясь долгой, неторопливой магии, вырастал много лет. Теперь основа завершена, теперь его можно достраивать и руками людей. Точнее, людских отходов, которые не годятся для нужд его грядущей державы…

Эта земля будет называться Мордор. А замок — Барад-Дур. Пусть так зовется. В конце концов, нуменорцы сейчас — высшая раса, им стать основой его лучшего нового мира, так пусть и названия будут на их языке. На одном из их языков.

Хорошее место.

Хорошее место и для работы, и для создания идеального государства. Оно будет работать четко, как отлаженный механизм, каждый будет знать свое место, каждый будет оцениваться исключительно по своей полезности. Никакой родовой аристократии — только полезность и служба. И для создания этого государства нужен этот самый человек. Нужен. Ибо государство без армии — ничто. А армия ничто без предводителя. И армии лучшего в мире государства нужен лучший в мире полководец. И он у нее будет.

А день будет жаркий. В Ханатте любят белые легкие ткани, любят яркие цвета и золото. Красно-золотая на белом Ханатта, благословенная Ханатта, как они говорят. Гадючник. Красно-бело-золотой гадючник. Недаром на знамени королей у них черная змея…

Шаги он услышал прежде, чем их услышал бы человек. Дверь отворилась.

Майя сидел на подоконнике и смотрел в окно. В простой белой рубахе, распахнутой на груди свежему ветерку, легких башмаках и свободных штанах черного шелка, он мог бы показаться любому, кто его не знал, обычным человеком. Эта простота должна тоже выбить воспитуемого из колеи. Ничего устрашающего, ничего возвышенного, ничего торжественного. Все просто и буднично. Он обернулся и встретил все тот же презрительный взгляд и кривую ухмылку. Стоит свободно, небрежно, словно он тут владыка, хотя руки связаны за спиной. Похудел, однако… Сейчас в лице его стали особенно заметны эльфийские черты, нетленное наследие их рода, снова оживив в памяти майя ту давнюю встречу с Финродом. Он тряхнул головой.

Сейчас от него осталась едва ли половина прежнего Эльдариона. И все равно внушителен. А ведь поначалу к нему в камеру меньше чем вчетвером не входили, особенно после первых трех трупов. Били до потери сознания, держали в цепях — и все равно первое время его каждый раз вытаскивали из камеры с дракой. Потом он уже был слишком слаб, чтобы драться.

Да, прекрасный образец лучшей на свете человеческой породы. Только такие и будут жить в этой стране, и станет она началом королевства более великого, чем когда-нибудь было в Арде.

А нуменорец спокойно осматривал небольшую комнату-шкатулку с пятью высокими окнами, отворенными сейчас нараспашку. Комната была полна света и свежести, умиротворенного шороха занавесей на ветру, шелеста страниц и тихого звона подвешенного под потолком маленького колокольчика. Обстановка была скромной — письменный стол с тяжелым прибором из какого-то черного камня, полки с книгами в каждом простенке между окнами да два кресла посередине.

— Сюда, — кивнул майя. Стоявшие сзади ханаттаннайн подтолкнули нуменорца к одному из кресел. Тот споткнулся, потом выровнял шаг. Его усадили в кресло, привязав руки в кистях и локтях ремнями к подлокотникам. Затем притянули его к креслу в поясе, поперек груди, привязали ноги. Все это время нуменорец даже не усмехался, делая вид, что он вообще ничего не замечает. Как правило, подобные приготовления вгоняют людей в страх. Тем более уже побывавших в застенке. Обычно человек начинает часто дышать, у него пересыхает во рту, сердце ожесточенно колотится, тело покрывается потом в предчувствии неминуемой боли. Этот высокомерно на все плевал.

Саурон сделал знак всем выйти. Молодой морадан умоляюще посмотрел на него, но майя покачал головой. Этого не должен видеть никто. Дверь затворилась.

Майя подвинул другое кресло и уселся напротив своего противника. Их взгляды встретились. Нуменорец первым нарушил молчание.

— Зря стараешься, — с почти искренним сочувствием сказал он.

— Почему же? — Майя подпер рукой подбородок, облокотившись на колено.

— Потому что я не хочу.

— Знаю. Но я постараюсь как-нибудь обойтись без твоего согласия.

— Ты уже пробовал.

— Попробую еще. У меня много времени.

— Ну-ну, — хмыкнул нуменорец. — А вот у меня его мало. Все когда-нибудь кончается, — почти беспечно добавил он.

— Однако ты еще жив. И не воспользовался Даром Единого. А ведь некоторые даже на самоубийство шли. Но не ты. Это значит, что ты все же хочешь жить.

— Это значит, что еще не настал мой срок. Но ждать уже недолго.

Майя помолчал, задумчиво глядя в лицо противнику. Он вспоминал. Память уносила на тысячи лет назад…

…Орк усердно ткнулся лбом в пол, у самых ног майя.

— Он говорит, не наше дело. Говорит, по приказу Хозяина. А ты, мол, ему не Хозяин.

Майя поджал губы. Чувствительный удар по самолюбию. Очень в духе Властелина. Понятно, почему они так нагло идут мимо, даже не давая отчета. Он дает понять — не суй нос в дела, до которых тебе как до Таникветиль. Не поймешь, мол, глуп и ничтожен. Да, хотя его и зовут Дланью Властелина, люди же даже Учеником избранным величают, суть одна: Властелину нужны слуги, и он лишь старший из слуг, вот и все. Нельзя так унижать тех, на кого опираешься, нельзя. Когда он сам станет… — он оборвал себя. Надо ждать. Его время еще придет.

Орк стоял на четвереньках, подобострастно заглядывая в лицо майя.

— Ждать, — словно хлестнул кнутом Тху. — Ждать приказа. Вон.

Орк вскочил и трусцой выбежал прочь.

И ничего ведь не сделаешь. Ангбандские орки — в черных кожаных туниках, с серебряным знаком отряда на спине. У этих был Нетопырь. Любопытно — это правда, что вольные орки порой идут на службу ради доброй одежды и хорошей еды? Надо спросить. Они ведь тогда могут убивать и брать добычу без особой опаски. Если, конечно, не зарвутся. Да, у их главного тоже пальцы были золотом унизаны. Когда туда шли, держались почтительнее. Видно, задача была важной, и они ее таки выполнили. Про себя пожалел, что эти самодовольные сволочи не напоролись на отряд Барахира. Или на сынка его — он скривился, вспомнив о ране. Право, даже пожалеешь, что Барахир уже землю не топчет. Как жаль, что этих скотов не за его отпрыском проклятым охотиться послали!

А ведь Властелин тогда за уничтожение отряда Барахира его даже не похвалил… Мелочь. Какой-то человечишко! Тоже мне, подвиг!

Майя стукнул кулаком по стене. Постоял. Усмехнулся.

«Что же, порядок есть порядок. Какое бы у них задание ни было, хозяин тут я. Пропустить — пропущу, но прежде они поймут, что Хозяин, конечно, Хозяин, но они сами — пыль. Дерьмо. А я всего-навсего проявляю бдительность. Сам Хозяин приказал».

От этой мысли о маленькой мести на сердце стало легко. Он выбежал в крепостной двор, где уже стояла угрюмая полусотня в серых туниках с черным знаком волка. Стража волчьего Острова. Орки мигом подтянулись. Он осклабился и испустил долгий волчий вой. На белых плитах двора мгновенно возникли серые здоровенные зверюги.

— Ты, — ткнул он в старшего, затем показал еще на девятерых, — верхом на волков. Остальные — бегом и не отставать! Волкам скормлю! Всех пригнать сюда! Пошли!

Отряд сорвался с места.

Вышний зал крепости Фелагунда был, как и прежде, бел, но казался сейчас неуютным и пугающим. Нежилым. Саурон сидел на нижней ступени возвышения, на котором некогда, в часы совета или торжеств, ставили сиденье бывшего хозяина, Ородрета, слабого брата великого короля. Майя оперся локтями о колени и подпер подбородок ладонями.

Старший черного отряда угрюмо смотрел на него.

«Наглая морда. Думаешь, Хозяином прикроешься?»

— Ну, и где вы были, верные воины Властелина? Что видели?

— Тебе-то что за дело? — угрюмо буркнул старший. — У эльфаков. Кровь им пустили.

— И неужто вас, таких могучих, послали только поразвлечься? Такая безделица? Не пытайся убедить меня в том, что господин наш так… неразумен, что рассылает отряды ради таких ничтожных забав! Может, ты не по его воле пошел, а сам поразвлечься решил? Снова в дикие уйти, а? Правду говори!

— А ты-то кто такой? Мне сам Хозяин…

— Тут я хозяин, — негромко, почти ласково сказал Саурон, и старший злобно хрюкнул и опустил глаза.

«Боишься, скотина. Ничего, потрясись. Тебе полезно. А то совсем забыл, кто ты, а кто я. И не просто поразвлечься вас пустили. Разнюхивали вы что-то. Близ Нарготронда — больше негде. Берен уже наверняка сгинул — благодаря мне, между прочим. И если вы что-то здесь вынюхиваете, я непременно должен это знать. Мне же первому придется драться, если эльфы полезут…»

— И не ври, что тебя только эльфов порубить пустили. Что вы вынюхивали близ Нарготронда? Говори!

Старший переступил с ноги на ногу.

— Мы дальше границ не заходили.

«Ой, врешь. И что же ты тогда докладывать Хозяину будешь, если ты и за границу-то земель Финродовых не сунулся, герой?»

— А кто там сейчас правит?

— Да тот… ну… Филакун.

— Ух ты! Великий герой! Ты и не знаешь, что на его месте давно Ородрет? Я тут в крепости сижу, а знаю куда больше тебя. Не похвалит тебя Хозяин.

— Не твое дело, — опять буркнул орк.

«А кто его знает? С чем все же их послал Сам? Видно, что не в Нарготронд. Так куда? Что они искали? Маленький отряд, явно кого-то выслеживали… Нашли? Убили? Кого? Что затевается? Почему я не знаю?»

— О, да, конечно. Зато Хозяин будет весьма недоволен, когда узнает от меня, бдительного его слуги и Ученика (он подчеркнул это слово, хотя сам Властелин почти никогда его так не называл), что послал на важное задание полных идиотов. Кто ваш командир? — рявкнул он, по опыту зная, что на эту сволочь только такое и действует.

— Больдог, — протянул старший с наглым видом. Поговаривали, что Больдог не просто орк. Или не совсем орк. Чуть ли не майя. Саурон усмехнулся. — Больдог нас ждет. И ты нас не задерживай! А то перед Больдогом ответишь! И перед Хозяином!

— Не дождется вас Больдог. Убили его недавно дориатские молодцы. Так-то. А вы опять не слышали?

Повисло молчание. Орки угрюмо топтались и сопели. Спрашивать, собственно, было больше не о чем. Что теперь у него есть? Больдог, которого убили возле Дориата. Зачем его туда послали?.. Доходили слухи, что идет охота за дочерью Тингола Лютиэн. Скорее всего, и эти уроды тоже посланы за тем же. Отлично. Хозяин, как всегда, предпочитает действовать помимо него. Не доверяет… Ну что ж, последняя попытка.

— Стало быть, проворонили вы Лютиэн, отважные мои.

Коренастый орк, стоявший рядом со старшим, вздрогнул. Ага. Попал в точку. «Значит, Лютиэн. Значит, воспользовался всеми моими донесениями, даже поблагодарить не соизволил и отправил тайно — тайно от меня! — ловить девчонку».

Он был даже рад, что она от них ускользнула.

— От меня — не уйдет, — резко встал он. — Думаю, когда хозяин насладится ее прекрасным телом, он не оставит меня своей милостью. А вот что будет с вами…

Коренастый орк сделал шаг вперед, старший схватил его за руку. Нет, это уже странно. Чересчур. Орки могли ворчать, могли за глаза костерить его, но даже ангбандские твари не смели вести себя с ним так дерзко. Что-то не так. Он стоял, всматриваясь в морды. Страх в глазах не тот. Не тот…

Когда он бывал в обличье волка, у него в такие мгновения шерсть на загривке вставала дыбом… Он дал знак своим, и те плотнее обступили ангбандских.

— Отвечайте прямо и без утайки, — когда он говорил таким голосом, его орки были готовы спрятаться куда угодно, — кто вы и куда шли? Кто вы? Ты! — показал он на старшего. — Смотреть мне в глаза! Я приказываю!

Раскосые зеленовато-желтые глаза с красной точкой зрачка уставились на него. Ха… Ну, сейчас ты все расскажешь сам.

Говорили, что когда он смотрит на кого-нибудь, желая узнать ответ, то видны только его глаза, пылающие белым, а вокруг — давящая, душная, тяжелая тьма. И бедняга готов открыть все сам, только бы не видеть, не видеть этих глаз, вырваться из этой тьмы. Взгляд его медленно, словно нож в глину, стал входить в сознание противника. Сейчас будет страх, боль, сопротивление — и сдача. У орков нет аванирэ. А и было бы — не останется после того, как они дадут великую клятву Морготу. Он не может быть диким орком — он в тунике Ангбанда. Но даже если и не так, у орка внутри живет Тьма, и она заставит его сдаться.

Стена.

Стена?

«Нет, это не может быть аванирэ. Надо же, Учитель, стало быть, подстраховался, поставил щит. Значит, ждал, что я буду доискиваться…» — Саурон стиснул зубы. Теперь выхода нет. Если он не попробует проломить эту защиту, Хозяин потом изведет его насмешками. Если попробует и не прорвется — то же самое. Значит, надо прорваться.

Он должен заставить себя уважать!

…Стена.

Это не щит, это другое!

Этого просто не может быть.

Это нечто другое… Даже Хозяин не так силен…

Аванирэ?

— Вот как? — тихо сказал майя, возвращаясь к яви и глядя прямо в глаза старшего. — Повтори клятвы, которые ты давал Хозяину. Сейчас. Немедленно.

— Кто ты таков, чтобы… — начал было коренастый орк, но майя перебил его:

— Кто ты таков? Ну, говори! Чего ты боишься? Всего лишь повторить то, что ты уже однажды говорил. Не бойся волю свою ты уже и так потерял, — усмехнулся он, глядя в глаза старшего, — так что от повторения клятвы тебя не убудет. Ну? Я жду!

— Тебе уже сказали, — сквозь зубы протянул тот, — что не тебе такие клятвы выслушивать! Или в Хозяева навострился? Не высоко ли метишь? Что Сам-то скажет, когда до него слух дойдет?

— Вот как запел, — осклабился майя. — Ну, послушай теперь мою песенку…

…Он стоит на коленях, рвота подступает к горлу, рука, которой он опирается на пол, предательски дрожит…

А на полу лежит эльф, и изо рта у него течет кровь, глаза безумные… Значит, он все же пробился, пробился через эту проклятую стену аванирэ! Он смог! Теперь этот эльда принадлежит ему…

Он склонился над упавшим — и отпрянул, обжегшись о голубой уголь взгляда.

Нет.

Больше нет чар. Все раскрыто. Но стена, стена не рухнула. Проклятая сила… Что это, я хочу знать, что это?!

Я ненавижу тебя! Я ненавижу Тебя!

Хрипло, всхлипывая от злости и унижения:

— Ты узнаешь… что такое отчаяние, эльда. Т…твоя эстель… обман. Ложь. Тебе не на что надеяться… Ты с…дашься. Сдашься…

Майя тряхнул головой. Воспоминания до сих пор вызывали жгучий стыд и злость. Самонадеянный мальчишка — проломить аванирэ, чего сам Хозяин не мог! А как хотелось попробовать силу и, если все выйдет, показать Властелину, что он не просто не хуже его, а может сделать даже то, что владыке не под силу. Глупец, глупец… А если бы он пропустил их тогда, не свалилась бы потом ему на голову эта девица проклятой псиной, — он потрогал горло.

Что же, теперь о его позоре никто не смеет говорить. Все уже умерли. А Хозяин — что ж, этим и должно было кончиться. И он майя Ортхэннэр, Гортаур, Тху, Саурон и как там еще его называли — Аннатар, да, поступил очень мудро, оставшись в стороне. Уцелел.

Аванирэ — это та крепость, которую берут осадой, подкопом, измором. Берут изнутри. Он сделал все, чтобы ослабить тело этого человека — а дух у людей очень сильно зависит от тела. Убедить его невозможно. Но можно заставить его думать так, как нужно ему, Саурону. И если он сделал все правильно, то Кольцо должно помочь… Обязано.

— Все когда-то кончается, — услышал он и резко поднял голову, очнувшись уже в шестиугольной комнате.

— Да. Но не для тебя, — усмехнулся майя, и нуменорец почему-то подумал, что Саурон похож на волка, хотя сходства не было никакого.

Майя встал, взял со стола шкатулку, открыл ее, придирчиво осмотрел содержимое и достал оттуда узенькое тусклое кольцо. Трудно было определить, что за металл. Оно казалось то железным, то бронзовым, то серебряным, то золотым. Нуменорец недоуменно смотрел, как майя надевает колечко ему на палец. Нахмурился. Хмыкнул.

Интересно, чему смеется? Его мысли майя прочесть пока не мог — человек еще не сказал «да», как тот молодой морадан.

Майя сел напротив. Собственное кольцо сейчас казалось невероятно холодным. К концу оно будет, скорее всего, горячим. Раскаленным.

— И как этот подарочек понимать? — насмешливо округлил брови человек.

— Вроде бы твой государь тоже одарил тебя перстнем? — прищурился майя.

— А, так это ты девку мне подсунул… Ну, что же, я тебе отвечу. Перстень мне подарил мой государь, мой родич и нуменорец, — спокойно ответил Хэлкар. — А ты мне не государь, и не родич, и вообще не человек.

— А кто же я?

— Сука.

И это они считают оскорблением?

Любопытно, что он будет говорить после. Главное, чтобы не повредился разум. Или повредился ровно настолько, чтобы соответствовать нужным целям. Будет жаль, если не выдержит.

«Что нужно сделать? Нужно разобрать этого человека по кирпичикам и собрать снова, заменив один-единственный кирпичик. Вместо верности Нуменору должна стоять верность мне. Сейчас он считает Нуменором именно Нуменор. Нужно, чтобы он подразумевал под Нуменором иное.

Останется все как прежде. Останется все — только верность будет иная…»

Обыденность обстановки, наверное, действительно несколько сбивала человека с толку. Хотя виду он не подавал, но, судя по тому, каким острым, почти режущим стал его взгляд, он ждал чего-то. Но что может произойти здесь, где только стены, да открытые окна, да ясный день за ними, да ласковый ветер… Майя почти ощущал, как мечутся мысли нуменорца, как воображение начинает рисовать нечто смутное, неопределенное, а потому пугающее своей неизвестностью и непредсказуемостью.

Но этот человек скоро возьмет себя в руки. Долго тянуть нельзя.

А вдруг — не получится? Нет, такого не может быть. Должно все получиться. Обязано.

Майя выпрямился в кресле и поймал упорный, жесткий взгляд человека. Так они сидели несколько мгновений, глаза в глаза. Если бы кто-то видел эту сцену со стороны, то ему показалось бы, что воздух дрожит и звенит на пределе слышимости, а глаза соперников словно связал иссиня-белый ледяной луч.

А нуменорцу казалось, будто его окружает душная, давящая тьма и в ней белым, нестерпимым огнем пылают два бездонных глаза без зрачков. Он тяжело задышал, на лбу выступили бисеринки пота. Ноздри расширились, он чуть прищурил глаза и оскалился.

— Я не отведу глаз, сволочь, — выдохнул он. — Я тебя не боюсь. Не сломаешь.

Майя сидел молча и неподвижно, жестко удерживая взгляд противника.

Человек замотал головой, пытаясь стряхнуть наваждение, но белое пламя не отпускало, а тьма давила, заставляла смотреть. Казалось, даже закрой глаза — этот белый взгляд, все равно будет сверлить мозг даже под опущенными веками. Тьма набивалась в горло, в уши, и откуда-то шел непонятный, неотвязный звук, похожий не то на шум черного — почему черного? — прибоя, не то на далекий гул толпы…

…Многоголосый рев. Где-то там, впереди, словно на морской волне — знамя. Черно-золотое знамя. Человеческий прилив рвется вперед, слизывая с белых склонов крошечные фигурки, отступает, оставляя красные полосы, снова бьется о белую стену. Пыль, сквозь нее дико пялится безумное багровое солнце…

— Нуменор! Нуменор!

…Единый, ныне стою пред Тобой, открытый, как море открыто ветру. Мне ничего не нужно. Ты даровал мне призвание, и ничего иного не хочу, только сражаться во славу Нуменора и Твою, ибо для меня Нуменор — это Ты. И служа владыкам земным и этой земле, служу я Тебе одному. Я сделаю что должно, и будь что будет, ибо служу я не королям, а Тебе, и пред Тобой лишь отвечу, когда придет срок. Никто иной мне не судья.

Орел кружит в небесах.

Говорят, когда слово услышано, он устремляется к Закату…

Орел по спирали уходит вверх, теряясь в сиянии солнца…

…Лицо отца строго, как всегда, даже сурово. Никогда не выказывать нежности — иначе из сына вырастет слизняк. А должен быть — мужчина. Нуменорец.

— Запомни, сын, нет на свете звания выше, чем нуменорец. Нет удела лучше. И нет выше призвания, чем служить Нуменору и умереть за него. Ты понял?

— Да, отец, — кивает головой угрюмый мальчик.

— Итак, сегодня я хочу видеть, насколько ты преуспел в изучении истории подвигов наших славных предков. Поведай мне о деяниях первого государя Эльроса Тар-Миньятура.

— Первым государем Нуменора был Эльрос…

…Лицо государя настолько милостиво и доброжелательно, что даже как-то неуютно становится. В глазах его искреннее сожаление, почти грусть.

— Ах, родич, — обнимает за плечо. — Я знаю твои таланты в военной теории и вполне понимаю твою жажду проверить их на практике. Хотя и печально мне с тобой расставаться, все же я скрепя сердце соглашаюсь отпустить тебя. Верю, ты сумеешь принести Нуменору новую славу.

— Да, государь.

Сейчас он почти любит этого человека, который есть Нуменор. Он все готов для него сделать. Ради Нуменора.

… — Ради Нуменора? А что такое Нуменор? Всего лишь остров, населенный отнюдь не самыми лучшими на свете людьми. Разве они все есть олицетворение высокого и чистого? Разве не погрязли вы в мелочных страстях, грязной борьбе за власть, разве не забыли о своей миссии? Скажи, разве не так?

Разве не предал тебя государь — олицетворение Нуменора? Разве он так же чист и непогрешим, как был Эльрос? Разве не владеют им жадность, зависть, страх? Разве это — истинный государь? Разве с ним Правда Земли? Скажи, разве не так?

Избранность необходимо подтверждать делами. Деяниями. А чем Нуменор может подтвердить свою избранность? Ростом, силой и долгожительством нуменорцев? Так разве ваш срок не умалился? Завоеваниями? А разве оружием вы должны были завоевывать? Скажи, разве не так?

Хочешь, я тебе скажу, что такое — истинный Нуменор? Это не Остров и те людишки, что живут на нем. Это нечто более великое. Великое вселенское государство со справедливыми для всех — для всех! — законами, четким порядком, в котором каждый ценится лишь за собственные заслуги, в котором все спаяны единой целью. Какой? Счастье. Всеобщее счастье. А в чем оно? В равных возможностях для всех, в законах и порядке. Скажи, разве не так? Так. И не смешно ли, что об истинной сути вашей великой миссии напоминаю тебе — я? И кто после этого из нас праведнее и правильнее, а?

…«Отче Единый, помоги удержаться. Я теряю нить. Я теряю смысл бытия и опору. Помоги мне устоять, ибо я на краю бездны»

Размытый туманный образ, светлое пятно на грани сознания.

— Протяни мне руку, сын мой. Прими ее и следуй к спасению. Скажи «да» — и следуй. Идешь ли со мною?

Образ дрожит, расплывается, это раздражает и пугает. Если бы просто пугало — но за ним что-то ненастоящее за ним нет того восторга, который снизошел на него там, на вершине Столпа Небес.

Ложь. Ложь, морок!

— Нет!..

А слова неотступно вертятся вокруг, медленно погружаясь в сознание, как будто тонкие, бледные, слабые корни постепенно, робко, но неотвратимо проникают в глухую землю, и он не успевает, не успевает обрывать их…

Майя ощущает, как кольцо наливается тяжестью и теплом. Ощущение приятное.

— Есть люди, которые изначально стоят выше прочих. Которые переросли рамки узаконенной, привычной, отжившей обыденности. Скажи, разве не на тебе почила Длань Единого? Разве не ты избран? Разве не ты поставил себе целью Великий Нуменор? Разве это — не воля Его? Разве не к этому я побуждаю тебя? Скажи, разве не так?

Ты избран.

Для тебя главное — твоя игра. А твоя игра — переустройство мира. Тебе нужен противник. Все время нужен. Но сейчас нет никого равного тебе, кроме тебя самого. Так схватись с самим собой. Ты создал могущество Нуменора — сокруши его. Сокруши ради истинного Нуменора, ради тех, кто будет достоин жить в нем. Ради достойнейших. Запомни — нет ни адана, ни харадрима, есть Нуменорцы. И тебе начинать. Тебе собрать их. Разве ты не этого хочешь — построить государство, сделать его великим, разве не ради этого почиет на тебе Длань Единого? Скажи, разве не так?

…«Нет, не так! Не так… Или так? Отче, удержи меня! Я взошел на вершину Горы — я падаю, помоги же мне, или Тебе и вправду уже нет дела до нас и Ты покинул нас? Не дай мне потерять веру, не дай мне упасть!»

Образ обретает призрачную плотность, в нем уже нет раздражающе тревожной неуловимости и неопределенности. Говорят, что нельзя узреть лик Его, но он всегда подозревал в глубине души, что избранным Он явит себя. А разве он — не избран? Разве не так?

— Дай мне руку, и мучения кончатся. Почему ты боишься меня? Я не могу спасти тебя против твоей воли. Ты хочешь спастись?

Нет. Тот свет, что снизошел на него, был иным. Он не нес такой ослепительной боли. Та боль была прекрасна, желанна, а эта — страшит… Она страшнее…

— Нет…

— Ты заключил свой завет с Единым. О, да кто же заставляет нарушать его? Сражайся во славу Единого — разве не все будет к вящей славе Его? Сражайся во славу Нуменора за иной Нуменор — еще более непобедимый, славный, могучий! Таким он станет, когда ты встанешь во главе моих войск. И мы создадим новое королевство, королевство, прекраснее которого нет, не было и не будет!

И тем ты восславишь свой нынешний Нуменор. Только это останется от него через много тысяч лет в памяти людей — что ты был родом оттуда. К вящей славе Эру ты свершишь волю Его. Скажи, разве не так?

Враг? Я? Кому? Меньшим народам, которые вы порабощаете, вместо того чтобы просвещать? Кто вершит Завет Эру? Вы? Не говори мне об эльфах. Это даже не смешно. У них своя выгода. Ты — человек. Именно тебе Эру дал свободу. Так иди путем Людей. Ты привык считать меня врагом, и это тебя так смущает? Разве ты не видишь, что меня зовут врагом те, кто отступил от заветов Единого, кто слушает эльфов, которые смотрят лишь в прошлое? Ну? Разве не так?

Скажи, разве я не прав? Скажи, ты хочешь строить Великий Вселенский Новый Нуменор?

Скажи!

Скажи — «да»!

— Нет!!!

Слова жужжат, кружатся, как мухи, назойливо, неотвязно, вгрызаются в мозг, и в нем, как в полуразложившемся трупе, плодятся мерзкие личинки мыслей. Мыслей, чужих мыслей, своих мыслей, мыслей… Хочется крикнуть — это ложь, все не так — а мысли ползут, жужжат — а может все именно так? Разве не так? Скажи, разве не так?

— Скажи, разве не так? Скажи — «да»!

Глаза человека полны муки — его сознание распадается на части, ускользает, какие-то клочки, страхи, давно забытые обиды и радости — все облетает, как старые листья, слезает лоскутьями гнилой кожи, дальше… к началу… к началу…

Глаза бессмысленны, как у новорожденного. Изо рта течет слюна.

Последний отчаянный крик сознания.

Дальше — нет, дальше нельзя. Кто знает, какова память фэа?

…Дальше — только свет. Бесконечный, уносящий куда-то последние остатки сознания, ты чувствуешь, как ты таешь, и тебе страшно, потому что ты не можешь удержать себя, этот свет поглощает тебя, и ты кричишь от ужаса, погружаясь в сияющее Ничто…

Майя тяжело дышит, зубы стучат. Кольцо неимоверно тяжело, оно жжет — почему, он же может не чувствовать боли, почему больно, почему?

Все дрожит, все на грани.

Человек пророс им, его мыслями, они должны, обязаны там прижиться, он не должен умереть сейчас, не имеет права!

Ты, эльда! Ты опять смеешься? Нет, на сей раз я добьюсь. Я сделаю это!

Человеческое тело не может выдержать напряжения, которое обрушивается сейчас на его мозг. Мозг — выносливее. Что еще раз подтверждает превосходство существа духовного над существом плотским.

Итак, мозаика должна быть собрана заново. Заменить лишь несколько кусочков, несколько осколочков…

Я сделаю это, Ты слышишь?

…Лицо отца строго, как всегда, даже сурово. Никогда не выказывать нежностииначе из сына вырастет слизняк. А должен быть — мужчина. Нуменорец.

— Запомни, сын, нет на свете звания выше, чем нуменорец. Нет удела лучше. И нет выше призвания, чем служить Нуменору и умереть за него. Ты понял? Говори.

— Да, отец, — кивает головой угрюмый мальчик. — Нуменор — не то, что есть. Нуменорто, что будет. Вселенское государство справедливости, порядка, равенства. Нет ни адана, ни харадрима. Естьнуменорец. Этому Нуменору отдаю себя'.

Отец улыбается и кивает.

…Лицо государя настолько милостиво и доброжелательно, что аж плюнуть хочется.

— Ах, родич, — обнимает за плечо, и ведь не стряхнешь. Почему так противно? — Я знаю твои таланты в военной теории и вполне понимаю твою жажду проверить их на практике. Хотя и печально мне с тобой расставаться, все же я скрепя сердце соглашаюсь отпустить тебя. Верю, ты сумеешь принести Нуменору новую славу.

«И новые земли. И сдохну там. С глаз долой, стало быть. Что же, лучшего и пожелать нельзя. При дворе я просто задыхаюсь. Тошно, душно…»

— Да, государь. Я принесу Нуменору новую славу. Я буду сражаться во славу Нуменора за иной Нуменореще более непобедимый, славный, могучий! Таким он станет, когда я встану во главе войск великого владыки. И мы создадим новое королевство, королевство, прекраснее которого нет, не было и не будет!

…«Отче, я не могу более. Мне не за что более держаться, и я падаю. Если такова воля Твоя, то я покоряюсь ей. Дай лишь знать, что Ты не оставил меня, что это Ты…»

Падение становится страшно медленным, чернота бездны густая и вязкая, и свет, исходящий от протянувшейся к нему руки, каким бы он ни был, так манит, так притягивает к себе потому, что нет ничего страшнее беспросветного Небытия, любое Бытие, каким бы оно ни было…

— Почему ты усомнился во Мне? Разве не Я дал тебе Знак, которого ты жаждал? Разве не Я говорил с тобой? Не Я покинул тебя, ты отворачиваешься от Меня. Прими же руку Мою. Спасение приходит лишь к тому, кто принимает его. Лишь ты сам волен решить. Идешь ли со Мною?

— Да…

…Единый, ныне стою пред Тобой, открытый, как море открыто ветру. Мне ничего не нужно от Тебя. Ты даровал мне призвание, и ничего иного не хочу, только как сражаться во славу Нуменора и Твою, ибо дм меня Нуменор — это Ты. И служа владыке своему и делу его, служу я Тебе одному, ибо все к вящей славе Твоей. И служу я Нуменору, ибо слава моя есть слава его. Я построю новый Нуменор. Я сделаю что должно, и будь что будет, я пред Тобой лишь отвечу, когда придет срок.

Орел кружит в небесах.

Говорят, когда слово услышано, он устремляется к Закату…

Орел по спирали уходит вверх, теряясь в сиянии солнца…

— Да будет благословен путь твой, ибо все — во славу Мою…

… Кровавый туман перед глазами расходится.

«Ненавижу свое тело. Человеческое тело. Оно, даже совершенное и улучшенное, доставляет слишком много неприятных ощущений. Тем более когда насильно проводишь сквозь себя чужое сознание, изменяя его. И главное, нет никакой уверенности в том, что получится. Это впервые. Все впервые. Нет, не все. Такое уже было. Только тогда чужая воля была такой же сильной, как и моя. Кто знает, может, сейчас, теперешний, я бы и выиграл. Зачем? Надо было просто убить его тогда, и все. Так нет, не терпелось попробовать свои силы… Этот удар, страшный, непереносимый — ответ аванирэ на попытку сломать его… Нет, не хочу. Этот откроется сам, если я не ошибся… О, как же я ненавижу свое тело… ненавижу… Финрод… Надо было просто убить его сразу. И не было бы потом этого позорного поражения…»

Кольцо прожигает болью до костей, боль растекается по всему телу, по всей его сущности, и он кричит, кричит…

— Ты идешь со мной? Да? Скажи — да! Скажи — да!!!

— Д-да-а… — скулит человек, и плечи его трясутся от рыданий.

«Ну, что ты теперь скажешь, эльор?»

Человек висит на ремнях, всхлипывая и мелко дрожа. Вся рубаха в блевотине, из носа течет кровь.

Майя дышит мелко — воздух терзает измученные легкие. Он улыбается, улыбка тут же сменяется гримасой мучительной боли.

Человек сдался. И остался жив. Это победа. Слышишь, эльор? Слышишь, Ты, живущий за пределами Мира? Он — мой. Ты слышишь? Он — мой!

Он будет знать только то, что его вынудили сдаться. Но он не будет терзаться — люди умеют себя убеждать в правильности своего предательства. А я ему помогу в этом увериться….

Он не будет помнить обмана. И не надо.

— Владыка! — сзади восхищенно-перепуганный возглас. Он, не оборачиваясь, уже знал, кто там.

— Зачем ты тут? Я не велел!

— Господин, ты победил его!

— Да, конечно. Ты ожидал другого?

— Я хотел помочь… Вы оба так страшно кричали, я испугался за тебя.

— Все в порядке. Прикажи приготовить ему покои. Он теперь мой.

Юноша ушел. На лице его ясно читалось все, что он думал о новом слуге господина.

«Это плохо. Да, этот мальчик будет послушен, но он не перестанет ревновать. И однажды он расскажет правду — не выдержит, пожелает унизить. Этого допустить нельзя, равно как и напоминать, — майя посмотрел на мелко дрожащего висящего на ремнях человека, — Эльдариону его старое имя. Это может возмутить его душу, вызвать истинную память. Пока он не привыкнет жить так, как мне нужно, пока он не осознает, что именно так ему и должно жить, следует избегать напоминаний. Стало быть, этот мальчик должен быть устранен… Жаль, право, жаль».

Потолок высокий. Свет рассеянный, серебристо-серый. Воздух влажный и свежий, даже прохладный. Ветерок. Окно открыто, а за окном — дождь. И утро — пасмурное, тихое, печальное, способствующее размышлениям.

Воспоминания странно путались. Он вспоминал пыточную камеру — но никак не мог понять, было ли это наяву или пригрезилось. Тело болело, что вроде бы свидетельствовало о том, что его пытали. Но как это было — он не помнил. Помнил только подвал, но не то, что с ним делали. Помнил шестиугольную комнату-шкатулку — но не то, что там происходило. Зато помнил последствия — ощущение страшного унижения и невыносимой горечи от того, что его мир рухнул. Он был сломлен осознанием великого предательства. Это единственное, что он помнил отчетливо, в чем был уверен.

Он теперь знал, с ошеломляющей четкостью знал, что государь предал его.

После этого не хотелось жить.

Он оказался без опоры. Он не знал, что делать. Он даже не мог вспомнить, что было… Он временами даже не понимал, кто и что он. Черный прибой захлестывал его разум, и он сдавался, охотно погружаясь в беспамятство, чтобы только не оказаться снова в этом сводящем с ума хаосе бытия. Надо было найти хоть какую-то опору…

И опора нашлась.

Это была злость.

Злость на тех, кто поставил его на грань безумия. Злость на врага и на Нуменор. И постепенно он начал успокаиваться, терпеливо ожидая прихода ответов и готовясь к новому сражению. А что оно будет — он почти не сомневался.

Государь — предал, предал его. Это было крушением мира Эльдариона. Тот, кто должен хранить Правду земли, не иметь изъяна в душе и сердце своем, чья благость и благородство были залогом благости Нуменора, — предатель. Жалкая, мелочная тварь. Нуменор осквернен. И он служил этой дряни? И он служил погибели Нуменора?

Враг не скрывал, что приложил руку к похищению. Не скрывал даже, что подослал к нему ту женщину-убийцу. Не скрывал, что сделал все, чтобы государь поверил в его, Эльдариона, намерение самому стать королем не на Острове, так в Эндорэ. И государь не просто охотно поверил, но сделал все, чтобы устранить неугодного родича.

«Стать государем». Эти слова странно вертелись в голове, как назойливая муха, не вызывая никакого возмущения. Это была спокойная мысль. Он было удивился самому себе, а потом удивился своему удивлению. У него есть право крови. У него есть военный талант. У него есть великая цель и, главное, Знак, данный ему Единым.

Снова волна злости, черной, удушающей.

И все из-за того, что Эльдарион, Хэлкар полностью посвятил себя Нуменору! Он служил государю — тот предал его. Это правда. У него не было ни малейших сомнений. Вместо благодарности — удар в спину. Единый, он и не ждал благодарности, не жаждал признания заслуг! Неужели правда — чем больше делаешь человеку добра, тем сильнее он тебя ненавидит?

И эта тварь правит Нуменором? Это истинный Король Людей?

Эльдарион снова застонал, резко повернул голову, чтобы боль снова пронзила все тело и утихла омерзительной слабостью в животе, вцепился в подушку зубами. Сейчас он был похож на пленного зверя.

Предан государем, которому безгранично верил.

Даже враг оказался честнее!

Отче, Ты являлся ко мне, Ты взял меня за руку и вывел из бездны. Зачем? Почему Ты не дал мне умереть?

Он застонал от боли, попытавшись повернуть голову, и боль, словно бесцеремонный и безжалостный насмешник, напомнила о том, что было. Глухо зарычал и стиснул зубы. Какое унижение… Он побежден. Он — побежден!

— Пожалуйста, не надо, — послышался рядом тихий голос.

Он открыл глаза.

Над ним стояла молодая женщина, аскетически худая и очень бледная, одетая подчеркнуто строго, в серое закрытое платье. Волосы скрыты белым полотняным покрывалом. И все же она была странно привлекательна. Почти красива.

— Ты кто? — хрипло спросил он. После всего, что с ним было, голос с трудом слушался его — связки перетрудил, когда орал, что не верит, что никогда не может такого быть…

Пришлось поверить.

— Нуменорка, как и вы, — со спокойной будничной печалью и привычным, видимо, смирением ответила она и, приподняв его голову, дала ему выпить приятно и остро пахнущего травами сладкого напитка.

«А как ты сюда попала? Тебя тоже предали?»

Женщина отерла ему лоб, что-то поставила на столик. Положила ему под спину подушку, взятую с простого кресла, сняла белую полотняную салфетку с оловянного блюда, взяла лепешку с глиняного горшочка, и оттуда пахнуло горячим и вкусным мясным духом. Он ощутил внезапный приступ волчьего голода. Женщина прикрыла его салфеткой до подбородка и начала отламывать кусочки лепешки и поить крепким мясным отваром из горшочка. Ел он медленно и потому скоро насытился. Она подала ему оловянный стакан с крепким красным вином, затем заботливо отерла губы.

— Как ты попала сюда?

Она все так же покорно кивнула и сказала:

— Мой муж оказался предателем. Я любила его и не спрашивала ни о чем, просто шла за ним. Я очень верила ему.

«Так и я верил… И меня тоже предали…»

Женщина ровно и спокойно продолжала рассказ.

— А он, как теперь понимаю, хотел изучать искусство, — она пошевелила губами и нахмурилась, припоминая слово, — наверное, ближе всего будет наше слово «магия». Вот так и вышло, что он покинул наши новые земли и направился сначала к морэдайн, потом в Харад, потом попал сюда. Он увез меня с собой. Потом оставил меня — и вот я здесь. Я даже не знаю, где он, жив ли. А мне уже не вернуться. Я ведь жена предателя. Тут я не то пленница, не то просто забытая всеми ничтожная тварь. Я служу здесь, при раненых и больных. Помогаю, чем могу, кто бы они ни были. Все мы Дети Единого, в конце концов. А поскольку я нуменорка, меня приставили к вам. Вот и вся моя история.

— Как тебя зовут?

— Что вам в моем имени… Впрочем, называйте меня, — она чуть запнулась, — Эль.

— Эль? Что… за имя…

— Это не имя, — горько усмехнулась она. — Огрызок имени. Все, что у меня осталось.

Она произнесла эти слова с таким высоким достоинством, что он даже отвел взгляд. Она, как и он, унижена, растоптана — и такое достоинство, такая гордость, подобная старому нетленному золоту, которое остается золотом даже в грязи.

Она осторожно и умело обтерла его, без тени какого-либо особого интереса. Она просто старалась не причинять ненужной боли. Странно и ново было ощущать себя беспомощным и слабым в этих маленьких крепких руках, прохладных и осторожных, странно и приятно. Он закрыл глаза, погружаясь в блаженную и одновременно какую-то тревожную истому, а потом незаметно соскользнул в глубокий спокойный сон — в первый раз он спал без сновидений. И черный прибой не захлестывал его.

Проснувшись, он был почти спокоен. Решение принято.

Он вырвется отсюда. Он вернется в Нуменор и заставит всех ответить. Кто бы то ни был.

Мысль об Атанамире как о короле теперь вызывала приступ тошнотворной, черной злобы, такой невыносимой, что он рвал зубами подушку. Мысль о себе как о государе казалась решением всех вопросов.

Тогда ответят и Атанамир, и враг. Все ответят.

Но ему нужен свой Нуменор.

Эль взяла пригоршню пахучей мази, холодившей поначалу кожу, и начала, как всегда, медленно растирать ее по его груди, рукам, бедрам. Так же бесстрастно и отвлеченно, как всегда. И снова истома начала медленно овладевать им, и мысли опять начали путаться в голове — но не медленно, как перемешиваются цветные струи, а вдруг понеслись бешено, сминая и сбивая друг друга. Сердце забилось сильно и быстро, тело охватил жар, отозвавшись мучительным и томительно-приятным ощущением внизу живота. Он открыл глаза и схватил ее за запястья. Эль, полуоткрыв от неожиданности рот, испуганно застыла над ним. Он приподнялся, сел и медленно снял покрывало с ее головы. Она замерла, расширив глаза и не смея пошевелиться, как мышка под взглядом змеи. А он распустил тугой узел ее темных волос — как приятно было ощущать их вес, запах, шелковую гладкость… Он тяжело дышал, едва сдерживая желание коснуться губами этой шеи, под кожей которой отчаянно бьется голубая жилка, ощутить эти вдруг потемневшие и припухшие губы…

— Что… ты…

— Молчи, — ответил он шепотом — голос предал его. — Молчи.

Сейчас он снова был прежним победителем, который не желает признавать никаких преград, сметая их все единым махом. Эль что-то шептала, всхлипывая, на лице ее ужас мешался с восторгом и каким-то страшноватым колдовским торжеством. Он запрокинул ей голову, скользя губами от крепкого круглого подбородка по шее вниз, рванул ткань серого платья, так же легко разорвал льняную рубашку. Эль вдруг больно, хищно вцепилась ногтями в его плечи, застонала и выгнулась. Тело ее стало горячим, сердце быстро колотилось. Он швырнул ее на спину, грубо, резко раздвинул ее бедра, она забилась и коротко задышала, страшась и жаждая того, что должно было произойти. Горячая волна прошла по его телу, и он, теряя последние остатки самообладания вошел в нее, выпуская в ее существо этот нестерпимый жар. Эль выгнулась и закричала, как от прикосновения раскаленного железа, она дрожала и металась под ним, умоляя о пощаде и одновременно жаждая продолжения. А потом она вскрикнула, изогнулась и вдруг обмякла, тяжело дыша. Он был опустошен. Он лежал на ее груди, и время тоже было опустошено, оно остановилось для них.

— Теперь пусть смерть… — наконец еле слышно сказала она.

Он не ответил. Странное ощущение владело им. Никогда он не был так захвачен близостью с женщиной. Никогда. Сейчас он снова ощущал себя способным победить. Что угодно и кого угодно.

Он сел. С удивлением поймал себя на том, что смутные, хаотичные воспоминания уже не пугают. Это было уже неважно. Он уже не чувствовал себя раздавленным. Он снова мог побеждать, он снова крепко держал поводья своей судьбы. Он знал, что ему делать.

— Я вернусь, — пробормотал он.

— Куда? — села Эль, набросив на плечи простыню.

— В Нуменор. — Он осекся. За этим словом не было прежнего значения. Не было гордости, не было величия. Была темная бездна, из которой опять медленно поднималась волна ненависти.

— Зачем? — Она вдруг резко оттолкнула его. — Ты забыл — на родине тебя считают погибшим. А если ты вернешься живым, как ты это объяснишь? Я живу как тень, меня мало кто замечает, но ухо я держу востро. Если ты вернешься живым, ты будешь для своих предателем. Уж об этом позаботятся и здешние, и тамошние твои ненавистники. И тебе придется доказывать свою невиновность. Ты этого хочешь?

Он хрипло рассмеялся, чувствуя, как его затопляет жгучая чернота. Глупая женщина. Она не понимает. Он вернется — но не каяться. Ему оправдываться? Перед кем? Нет, это перед ним должны оправдываться. Это его предали. Он вернется. Он призовет к ответу…

— Кого? — Он вздрогнул. Даже и не заметил, что говорит вслух. — Кого ты обвинишь? Короля? Ты для всех сейчас предатель. Это тебе придется доказывать, что ты чист.

Черная волна плескалась уже где-то в груди.

— Закон Нуменора… Законы пишут люди. — Он почти не понимал, что говорит, пытаясь загнать назад черную плещущую тяжесть, от которой кружилась и болела голова и хотелось кого-нибудь убить.

— Ты из тех, кто пишет законы другим…

Он, не слушая ее, продолжал:

— Раз Закон Нуменора несправедлив ко мне, я изменю Закон. — В голосе его слышалось шипение черного прибоя.

— Как? Тебе придется изменить Нуменор.

— Значит, я изменю Нуменор. Уничтожу старый, оскверненный, и построю новый. — Слова его уже звучали не прибоем, в них слышался гневный рев черной бури. Он не слышал себя, не сознавал, что почти рычит.

— В одиночку? Пойдешь один, как герой древности, вызывать на поединок короля? Да тебя мигом в порошок сотрут! Ищи союзников. Хотя бы на время.

Как будто зарыли по горло в песок в полосе прилива. Скоро будет нечем дышать.

— Слушай. Здесь есть люди, ушедшие из-под Закона Нуменора. Они примут тебя как вождя. Тебя здесь знают, ох знают… Ты вернешь им родину, очистив ее от скверны. Или создашь новую.

— Эльдарион сейчас не слишком нужен Нуменору, — медленно проговорил он. — Что ж. Я создам тот Нуменор, который будет всем мне обязан. И, видит Единый, Закон этого Нуменора не будет несправедлив ни к кому! Ни к адану, ни к ханаттанне, ни к кому! Пусть придут ко мне униженные, и я дам им справедливость! — Он встал. Он был прекрасен.

Волна накрыла с головой, он задохнулся — и все вдруг стало легко и ясно.

Он улыбался. Он увидел свой путь, свое предназначение. Снова мир снизошел в душу его, ибо он понял то, что судил ему свершить Единый. Он снова стал Его дланью. Просто надо было впустить в себя этот прибой. Это тоже был Знак, а он, дурак, не понял.

Да, он вернется. Как карающий судья, чтобы очистить избранную землю от скверны. И, снеся старое, прогнившее здание, построит новый Нуменор. Его Нуменор.

— Ты прекрасен, Аргор.

Он недоумевающе воззрился на нее.

— Ты уже не Эльдарион. Тот умер вместе с твоим Нуменором, которого никогда не было. А это имя звучит неплохо на слух нуменорца. Пусть так и будет.

— Пусть, — усмехнулся он, пробуя на вкус новое имя… — Оно что-то значит или это тоже — огрызок имени?

— Оно будет значить то, что ты пожелаешь. Разве не так?

Аргор ответил торжественной улыбкой, подобной тем, что вечно сияет на бесстрастных бронзовых лицах статуй харадских богов.

Он поднял руку, усмехаясь, посмотрел на кольцо, которое так и не снималось с руки. Усмехнулся. Атанамир тоже когда-то подарил ему перстень. Враг думает, что посадил его на цепь? Что же, пусть мнит себя победителем. Цепь трудно порвать, лишь когда думаешь, что она несокрушима. И самая крепкая цепь — верность. А он ее уже порвал однажды. Порвет и второй раз, тем более что клятвы он никакой давать не будет. Врагу он нужен? Так пусть принимает те условия, которые выдвинет ему… как там сказала Эль? Аргор?

Он посмотрел сверху вниз — но Эль уже куда-то исчезла, словно ее и не было. А может, ее и правда не было? И того подвала не было? И все это просто морок, в который превратилось осознание предательства?

Да, наверное, это так. И тело болело только потому, что он бился и извивался в ремнях, рыча от ненависти к предателям, когда разум его затоплял черный прибой.

Да, так.

«Отче, Ты не оставил меня. Ты открыл мне очи. Я вижу теперь, почему Ты предал меня в руки врага моего. Я должен покарать предателей. Я должен свершить волю Единого — пусть даже руками врага. И я построю СВОЙ Нуменор…»

«И я построю СВОЙ Нуменор…» Майя улыбнулся. Пусть так. Пусть думает так… Майя ударил в маленький бронзовый гонг на столе. Бесшумно возник худощавый харадец в красной жреческой одежде.

— Он придет сегодня. Встречайте его и проводите ко мне.

Снова ветерок играл легкими занавесями и шестиугольной комнатке-шкатулке, где-то далеко за окном тонули в дымке гребни темно-синих гор. День был неярок, что предвещало дождь. Оно и хорошо — весна быстро сгорала на солнце, а лето здесь жаркое.

Нуменорец почти надменно осматривал комнату. Майя сдержал усмешку. Надо же — совсем прежний. Та же стать, та же властность та же гордость в глазах. Саурон почти восхищался этим человеком, он почти любил его. Свое творение. Он создал его. Разве не так? Этот могучий, красивый, мудрый, гордый человек — его орудие. Его человек. Образец будущего человека. Человека, который выше, чем просто человек. Единый создал их жалкими, бросив им, как подачку, призрачное воздаяние где-то там когда-то там… А он, майя Гортхауэр, даст им все здесь. И они будут принадлежать ему.

Нуменорец смотрел на него изучающе. На сей раз майя улыбнулся открыто.

— Итак? Ты принял решение, раз ты велел привести тебя сюда?

— Да, — буднично кивнул головой нуменорец и пододвинул кресло. Майя, дабы не терять лица, тоже неторопливо уселся по другую сторону стола. — Я буду с тобой, доколе наши цели совпадают. Потом можешь меня убить.

Майя кивнул. Если бы этот человек уже не был пойман на крючок, то с ним именно так и пришлось бы поступить.

— Я буду делать все так, как считаю нужным.

«Именно этого я от тебя и жду».

— Таковы мои условия. Иначе — убивай сразу.

— Незачем. Я согласен. Твои слова разумны. И к тому же наши цели совпадают, не так ли? Ты хочешь создать новый Нуменор, и я, как ни странно, тоже, — коротко усмехнулся майя. — Так что пока мы друг другу нужны.

Нуменорец смотрел на собеседника тяжелым непроницаемым взглядом.

— Но ты тоже должен выслушать мои условия. Это будет справедливо и разумно, — сказал майя.

Нуменорец после некоторого молчания кивнул.

— Я буду несколько многословен. Ты никогда не задумывался, почему существую? Да, знаю, вы считаете, что Единый просто не может уничтожить меня лично, потому как иначе уничтожил бы со мной вместе этот мир. Он же велик, а если Ему придется сюда войти, то что будет с миром? Но может я просто нужен Ему? Нужен для каких-то Его целей? А? И — обрати внимание — уничтожить меня значит уничтожить мир. Задумайся.

Нуменорец молчал, глядя на майя тяжелым непроницаемым взглядом. Его светлые глаза сейчас казались черными.

Майя продолжал:

— Единый создал мир. Валар устроили его и дали ему законы Моргот исказил его. Мне суждено его исправить. — Он уже не смотрел на нуменорца, рассуждая с самим собой. — Построить, как ты говоришь, свой Нуменор. И ты здесь потому, что ты тоже стремишься исправлять неправильное. Ты тоже хочешь построить Свой Нуменор. Так строй. Это все, чего я от тебя жду. Видишь, я даже не пытаюсь втолковывать тебе, каков должен быть Мой Нуменор. А знаешь, почему? А потому, что ты сам как следует не понимаешь, чего хочешь. А я — понимаю. И знаю, что любой разумный человек, который осмелится перешагнуть через дурацкие традиции и запреты и сказать себе — «можно», придет к тому же самому выводу, что и я. К одному и тому же новому Нуменору. Я даю тебе время понять себя — и мою правоту. — Он помолчал. — Любому государству нужна армия. Иначе, — он усмехнулся, — много кому захочется задушить новое в зародыше. Причем под самым благовидным предлогом. Добро должно быть с кулаками, нуменорец. Ты будешь создавать армию. Из нуменорцев — нет, не нынешних, из нуменорцев будущего Нуменора. Нет ни адана, ни ханаттанны, есть — Нуменорец. Ты найдешь себе своих нуменорцев и будешь строить Нуменор. У меня нуменорцев мало. Но у меня есть союзник — Ханатта. Ты будешь создавать армию из людей этого народа. Нам нужны мечи, верные мечи. Может, они и не станут нуменорцами, но они сумеют уберечь ростки нового Нуменора. Других людей я тебе дать не могу. Действуй.

Нуменорец пожал плечами.

«Единый дал мне Знак. И все свершается, как я и хочу. А с врагом сочтемся попозже».

Майя позвонил в гонг. Вошел харадец майя что-то сказал ему на ухо, тот почтительно поклонился.

— Ты пойдешь с ним, Эльдарион.

— Эльдарион умер вместе с моим Нуменором, — ответил нуменорец сквозь зубы, пытаясь загнать назад душную черную волну ослепляющей ненависти, которая подступила к горлу. — Теперь я — Аргор.

Уже выходя, он вдруг обернулся, спохватившись:

— А, да… А где та женщина, Эль? Что с ней?

— Ты хочешь ее увидеть?

— Я благодарен ей.

Майя еле заметно улыбнулся.

— Не беспокойся о ней, у нее будет все, чтобы жить спокойно и достойно. Ты хотел бы ей дать что-то большее? Если ты желаешь ее видеть или держать при себе, я велю ее привести.

Нуменорец покачал головой.

— Нет.

Аргор вышел прочь. Эль он больше никогда не видел и не вспоминал о ней.

Благословенная Ханатта представляла собой огромный гадючник. Нуменору с этим очень повезло. Громадная, многолюдная, неуправляемая Ханатта со своими пестрыми ордами княжьих дружин не могла стать серьезным противником великой армии Нуменора. Хотя ее владыки считали себя повелителями всего, что под солнцем, Ханатта медленно пятилась от Андуина на юг и тряслась, видя с побережий белые и черные паруса.

Некогда в эти земли пришла большая орда из десяти родов, объединенных одним священным первопредком — Великим Змеем. Великим Змеем Черной Земли. Где была эта самая Черная Земля, уже никто не помнил. Где-то далеко, одним словом. Древние поэмы говорили о великих вождях, от которых кроме имен ничего не осталось, о бронзовых мечах и сражениях на колесницах. Единственным неоспоримым событием в туманных жреческих текстах было то, что десять родов таки пришли сюда и верховный вождь вонзил копье в холм, совершая священный обряд овладения землей, а в некоторых преданиях говорилось, что на холме не совсем копье он вонзил, и не в холм, а по обычаю совокупился с кобылой солнечной масти.

С тех пор утекло немало воды и крови. Священные Верховные Вожди не имели настоящей силы, кто из десяти предводителей оказывался сильнее, тот и рвал остальных. У каждого рода был свой любимый бог. По большей части они явись солнечными божествами. А вот Змей был землей, землей была и грудастая, задастая и безликая Великая Мать — страшная богиня, покровительница тайных женских культов. Так все и шло, пока не явился Эрхелен Объединитель, которого в одних княжествах превозносили, в других проклинали и пугали им детей. Сын Священного вождя захотел власти не священной, а простой, грубой и настоящей. Изгнанный возмущенными подданными своего беспомощного священного отца, он объявился на побережье с горсточкой таких же лишенных наследства молодых головорезов. Прибрежные поселения были вроде бы сами по себе, ничьи, а потому каждый князь считал их законной добычей и грабил с завидным постоянством. Тем более что князья считали их безродным сбродом, без племени, роду и клана. И, что еще хуже, без князя! Вместо князей у них какие-то старейшины или как там они еще зовутся. В них ни капли солнечной крови нет, черная кость! Разве такие имеют право владеть добром, скотом и вообще чем-либо?

Но вот пришел злой молодой голодный Эрхелен, и прибрежные торговцы мигом поняли, какая польза из этого может выйти. И юный наследник Священного вождя начал действовать. Вскоре князья, промышлявшие по берегам, вдруг поняли, что кушать уже не дают. Поселения обросли стенами, наглые торгаши непонятного роду-племени вдруг обзавелись хорошо вооруженными и организованными отрядами и ловко гоняли княжеские дружины. Да еще и измывались. Князя Марху-арунну, что сам привел свою дружину за данью, взяли в плен и пустили домой нагишом, вымазанного свиным дерьмом, да еще верхом на кривой, хромой и паршивой кобыле. Опозоренного князя мигом согнал с его мелкого престольчика сын сестры, ибо не подобает лишенному чести владеть землей — от этого всякие напасти случаются и с самой землей, и с подданными. Князь позора не перенес и удавился. Или удавили.

И поняли князья большие и малые, что береговые дружины — сила могучая и теперь придется либо их сокрушить, либо затянуть пояса. А вскоре они еще узнали, что начальствует над этими самыми дружинами не кто иной, как несчастный изгнанник Эрхелен. Который, кстати, имел на всех князей, и больших, и малых, немалый зуб. И страшно стало князьям.

Эрхелен же основал крепость Уммар возле удобного залива и сел там князем. Торговые поселения он опекал, и платили они ему и его людям за защиту, поставляя ему как младших сыновей для войска, так и провизию. Эрхелен пообещал, что, когда он станет верховным владыкой — а он очень даже был намерен им стать, — побережье окажется лично под его рукой или рукой наследника и что права торговцев будет защищать сам верховный правитель ныне, присно и навеки. И потому, когда бывшие враги — три соседних князя — объединились с целью наказать наглеца и вернуть себе кормушку, береговые отряды и Эрхеленовы молодцы из Уммара отделали их так, что назад уже и бежать-то было некому. С этого началось возвращение истинного правителя.

Словом, лет этак через семь Эрхелен сел на престоле в Керанане, который сделал своей столицей, и объявил себя верховным владыкой. Он порушил лествичное наследование, перерезал ближайших родственников и объявил поход во славу единого солнечного божества. А их в Хараде хватало. На севере поклонялись Золотому Ахуму, кровожадному олицетворению воинственного Солнца, на востоке было Гневное Солнце, на побережье — Солнечное Око, были еще Огненный Змей и рыжий Всадник Батта. И еще куча второстепенных божеств, отвечавших за всякое-разное.

После Эрхелена культов солнца осталось два. Королевский, где Солнце-отец ниспослало на землю свою прекрасную дщерь, дабы стала она прародительницей королевского рода, и небольшой, но довольно влиятельный древний культ Гневного Солнца, всячески поддерживавший государей. Попутно были вырезаны еще два княжеских рода, и под рукой Эрхелена объединилась уже треть нынешней Ханатты.

Объединились. Пока Эрхелен был жив, это все держалось его властью. Но Объединитель умер, и все началось по новой. Священные владыки боролись с князьями, князья — друг с другом, а жрецы — когда с кем. Когда с государем против князей, когда с одним князем против другого, когда с князьями против государя, а когда и против всех. Воинственных монахов с горы Арунам помнить будут долго — а как же, трех подряд священных государей сковырнули, пока угодного себе не посадили на золотой престол.

А четвертый — ими же посаженный — государь не стал мешать князьям Арханна взять монастырь на горе Арунам и вырезать всех монахов.

Благословенная Ханатта. Гадючник.

Принц Керниен выглянул в окно. Проливной дождь. В Ханатте уж если льет, то как из ведра и надолго. Принц болезненно скривился и выругался под нос. Эрхелен. Почему он не дорезал остальных князей? Да, при нем оставшиеся пятеро больших князей тряслись, как овечьи хвосты, пикнуть не смели. А потом… А потом потомки Эрхелена предпочли праздную жизнь и негу. И этим сразу же воспользовались жрецы и оставшиеся князья — стараниями Эрхелена их стало мало, да вот зато и земель, и людей у каждого под рукой прибавилось.

Постепенно потомков Эрхелена оттеснили от истинной власти жрецы, и теперь верховные короли — лишь их заложники, а правят, как и прежде, князья. Кто сильнее, тот и становится керна-ару — военным правителем при священном анна-ару, верховном владыке. Только это и оставили потомкам Солнечной Девы…

Керниен стиснул зубы до боли. Если бы, если бы он мог, он в одном кулаке собрал бы и священную, и военную власть, раз и навсегда став и верховным жрецом, и военным правителем, каким и подобает быть истинному королю!

Боги, как вообще удалось сохранить то, что Эрхелен собрал? А тут еще эти заморские сероглазые варвары. Ханатта трещит по швам. Сейчас нельзя пойти по стопам Объединителя — тогда не было людей моря, мятежным сволочам некуда было бежать. Теперь, если что, князья побегут к ним.

Одного, дурни, не понимают — варвары прихлопнут их своим Законом как мух.

«Что мне нужно? Мне нужно благословение отца, моего государя. А он даст его лишь с позволения этих треклятых жрецов. Нет, был бы я Эрхеленом, я сам бы назначил себя верховным жрецом. Я — сын Солнца, в конце концов! Да, верно говорят — за ошибки предков платят потомки.

Мне нужно благословение жрецов. Нужно! А его не будет. Не будет, потому что это угроза их власти. А им не нужен сильный владыка, как и князьям…

А я им буду.

Все равно буду».

Керниен резко встал. Усмехнулся. И на жрецов есть управа. Каждый считает себя пупом земли, а свой храм — средоточием веры. Ну-ну. Стало быть, каждый стремится стать главным? Хорошо, хорошо. Поставим на того, кто будет наиболее сговорчив…

Принц снова плюхнулся на деревянный рассохшийся табурет. Тот жалобно скрипнул. Ничего себе, местечко для наследника престола! Однако местный храм беден. Местный храм! Храм Солнечной Девы, праматери царственного рода, позор какой! Нет, этот храм станет главным! И главой культа отныне будет сын Солнца.

Дверь тихонько скрипнула. На пороге стоял невысокий пожилой жрец. Выцветшее красное одеяние явно видывало лучшие времена. Головная повязка — из простой желтой ткани, а не золотая, как у других служителей Солнца. Керниен прикусил губу. И это храм, в котором коронуют государей! Почему не здесь собирается Совет жрецов, почему они вообще смеют указывать государям?

Жрец с достоинством поклонился. Он нравился принцу — в нем не было набившего оскомину жреческого самодовольства и наглости, этакой поучительности во всем, вплоть до движений. Темные глаза под густыми нависшими бровями смотрели на принца оценивающе и настороженно.

— Отец Мааран?

Жрец снова поклонился.

— Простите, хэтан-ару, я был неучтив. Но слишком мало слуг в этом Доме Бога, так что я должен был в первую очередь воздать должное ему. Все были при мне, и некому было позаботиться о тепле и угощении для потомка Солнечной Девы.

Керниен хмыкнул.

— Я и не к такому привык. — Вспомнилось, как насмехался над ним, наследником, хэтаном-ару, Эрваин-хэтан, князь северной Ханатты, угрожая переметнуться к сероглазым демонам. Скрипнул зубами. — Ты говорил, почтенный, что у тебя есть ко мне дело великой важности, касающееся дел веры и единства государства. Ты даже прислал мне это, — принц достал из пояса тонкую деревянную пластинку, испещренную похожими на червоточинки значками. — Я ответил на твой призыв. Говори.

Жрец поклонился еще раз. Керниен сел.

— Я знаю ваши мысли, хэтан-ару. Их нетрудно понять любому, кто радеет о Ханатте. И потому я осмелился призвать вас сюда, в храм вашей Праматери. — Керниен кивнул. В двери сунулся служка, жрец что-то шепотом сказал ему. Тот исчез. — Жрецы никогда не объединятся и никогда не признают власти властителя мирского. Для этого нужно чудо.

Керниен грустно улыбнулся.

— Ты можешь его совершить для меня? Или хотя бы изобразить?

Жрец тоже улыбнулся.

— Нет, хэтан-ару. Нельзя изобразить чудо. Чудо должно быть истинным, неоспоримым, прилюдным. И те, кто осмелится оспаривать его, должны претерпеть кару — но не от рук смертных.

— Ты сможешь уговорить Солнце? — Керниен начал терять интерес к разговору.

— Не я. Но я прошу поверить мне, хэтан-ару.

Что-то странное было в лице жреца. Керниен видал такое выражение на лицах воинов, когда их охватывало вдохновение боя, способное преодолеть все. Принц насторожился. Фанатик? Или и вправду боги вспомнили о своих детях?

— Говори, я выслушаю. И постараюсь тебе поверить. Разрешаю сесть.

Жрец поклонился низко-низко. Великая честь получить такое разрешение от потомка Девы. Сел на краешек другого столь же древнего и столь же многострадального табурета.

— Мне было явлено видение.

— Что за видение?

Отец Мааран снова почтительно кивнул — не вставая с табурета.

— Долгие ночи проводил я в думах о делах Ханатты, о делах мирских и божественных. Днем я смотрел в лицо Солнцу и молил об ответе и помощи. Я иссушал свою плоть, я не позволял своим очам сомкнуться. Ночью не давал я себе сна, чтобы ночные, забытые боги, опасные боги теней ответили мне, если я не слышу гласа Солнца. Но однажды среди дня усталость сразила меня, я словно уснул и оказался на грани сна и яви. И я узрел прекрасное лицо и услышал голос — иди в Землю Огня и найдешь. — Голос его прервался, словно он выдавал мучительную тайну души своей и все силы его уходили на то, чтобы заставить себя говорить. — Тебе ведомо о грозной Огненной Горе. Наши предки приносили ей жертвы…

— И ты не испугался? — нахмурился принц. — В той земле, говорят, затаились древние боги, жаждущие людской крови, которых запретил почитать Эрхелен. — И ты осмелился?

Отец Мааран кивнул.

— Я боялся, что это видение не от Солнца, но ведь это откровение постигло меня в час Солнца, когда стояло Оно в зените и тени были коротки. Тогда нет на земле власти ночи и страшных ночных духов. И я отправился туда, куда меня позвали.

Керниен медленно кивнул. Он, разумеется, знал об Огненной Горе. Некогда там был даже построен большой монастырь-крепость, в котором скрывались от Эрхеленова гнева упорные последователи почитателей подземных огней, которые сбрасывали свои жертвы в глотку горы. Эрхелен поступил просто — перекрыл пути в горы, и передохли тамошние жители или нет, его не интересовало. Туда много поколений никто не ходил, и никто оттуда не являлся. Да и кто бы пошел жить в дикую землю? Жрецы и монахи давно уж предпочитали благочестию и суровой аскетической жизни власть и наслаждения, так что суровый приют в горах их не привлекал. Он скривился. Отец Мааран был из немногих еще соблюдавших суровые законы старинного жречества. И уж явно девок в подполе не держал, да и ничего с кровью в жилах не ел. Он посмотрел на жреца. Полгода назад по решению Совета жрецов сожгли некоего отца Тамихару, который возвысил было свой голос, призывая жречество к возвращению к старым суровым нравам. Керниен даже слышал пару раз его проповеди. Надо сказать, речи его зажигали слушателей. Но отец Тамихара проповедовал не там, где нужно. Свою паству он искал среди нищих, и когда крестьяне захватили четыре замка в южных княжествах, пришлось призвать их к порядку. Керниен вздохнул. Он тогда сам вел войска королевского домена. Но, видит Солнце, убивал он только на поле брани, его воины могли голодать, но не грабили и не насиловали. Чего не скажешь о княжьих войсках… Он помотал головой, прислушиваясь к словам жреца.

— Я молился о Ханатте. Молился о том, чтобы стала она единой и сильной, чтобы упрочилась власть праведных, а неправедные были бы сокрушены… И мне было видение. Предо мной явился некто в одеждах огня, он говорил со мной. Он говорил мне, что он — посланник Солнца и ныне явился к потомкам его в час беды.

— Постой-постой. А ты уверен, что это было не… ну, я знаю, вы пьете всякие отвары…

— Нет! — резко и почти сурово ответил жрец. — Нет. Я не дурак и не сумасшедший, который в каждом шорохе видит знак. Я испытывал его. Так вот — он воистину Посланник. Тайное знание наше ведомо ему — а это даже королям не до конца доступно!

— Это не доказательство.

— И это верно. Но, принц, он преобразил меня!

— То есть?

Жрец выпрямился. По его темному лицу покатились слезы, но он улыбался. Он словно светился.

— Он был прекрасен. Он был велик, и любовь и свет исходили от лика его! И я не мог противиться этой любви, этому огню! Я открыл ему себя, я отдал ему себя и слился с его огненной сущностью! Ныне во мне этот огонь, и силой его сотворю я для тебя чудо. — Жрец вздрогнул и помотал головой. Керниен в священном ужасе увидел в глазах его пляску оранжевых языков пламени и невольно поднялся, украдкой нащупывая рукоять меча. — Я сделаю для тебя все, хэтан-ару. И ты обретешь власть. И Ханатта станет единой. И Сыны Солнца будут королями не по названию — по сути, как им и подобает.

— Если ты сделаешь это, — прошептал Керниен, — то этот храм станет главным в нашей земле. И жрецы его будут главными над всеми жрецами. И — клянусь — сам король отныне будет верховным жрецом сего храма, пока светит Солнце! — Внезапно он спохватился. — Да, но чего требует Посланник?

— Он не требует. Он просто говорит. Он просит.

— Чего?

— Просит завета с тобой. И просит, чтобы Земля Огня была отдана ему для Солнца.

Керниен пожал плечами. Это место никогда, по сути, Ханатте и не принадлежало. Даже тот самый монастырь-крепость вроде бы был возведен на развалинах каких-то более древних строений. Кто построил его, каким богам там молились, уже никто и не помнил. Помнили только, что там скрывались изгнанные Эрхеленом поклонники теней. Но не они были первыми. Предания говорили, что когда Десять Родов пришли сюда, они застали возле гор немногочисленный народ. Это были высокие могучие люди со светлыми волосами и глазами. Народ этот был воинственным и отважным, и предки ханаттаннайн предпочли породниться с ним, а не воевать. Они быстро растворились в море ханаттаннайн, но их потомков можно до сих пор легко отличить по росту и светлым волосам. Керниен машинально подергал себя за золотую прядку — наследие древней сильной крови. Потомков этого народа считали от рождения знатью, пусть даже были они нищими, и никаким делом, кроме войны, им заниматься не полагалось. А они для этого годились и по силе, и по стати, и по гордости своей.

Исконного языка своего эти люди не сохранили — разве что только несколько имен да слов, пару-другую преданий, из которых мало что можно было узнать. Разве что некогда их предки встретили белых демонов, которые стали просить их помощи в какой-то своей войне. Часть народа пошла им служить, а другая часть, которую вел вождь Аммалаханна, ушла на юг и нашла себе место в этих краях.

…А что монахи и жрецы ходили в Землю Огня говорить с богами — да пусть продолжают, если от того польза будет.

— Я отдам ему эту землю. Что еще?

— Он просит встречи с тобой, хэтан-ару. И договора.

— Какого завета он просит?

— Он скажет.

Керниен помолчал. Эта недомолвка ему не нравилась, но выгоды были слишком велики.

— Хорошо. Теперь дело за тобой. Твори свое чудо, отец. Но если ты обманешь меня…

— Ты волен поступить с моей плотью, как тебе заблагорассудится, хэтан-ару.

В дверь тихонько постучали. Вошел служка с деревянным подносом, на котором были овощи, хлеб и сыр, а также стоял кувшин. Второй служка нес жаровню. Принц улыбнулся. Надежда — великое дело. Посмотрим. А если не удастся — что же, всегда можно умереть. Больше ему нечего будет ждать, а зачем тогда жить?

Принц почувствовал, что проголодался, потому с удовольствием принял угощение.

— И много вас?

— Кого имеет в виду хэтан-ару?

— Да ладно, ты ведь не один? Сколько вас? Ревнителей единства власти и веры? И власти в вере?

— Хэтан-ару проницателен, — поклонился отец Мааран.

Керниен хмыкнул, с хрустом разгрызая луковицу.

— Я хочу видеть всех. И хочу от вас верности и клятвы.

— Это будет, хэтан-ару.

Керниен мрачно грыз луковицу. Все это было заманчиво, заманчиво. И опасно. Ведь, по сути дела, он решается на заговор с целью свержения власти жрецов. Он идет на это ради государя, ради сохранения Ханатты. Но если кто прознает, его могут обвинить в измене, в желании свергнуть отца. У них ума хватит, сволочи.

— Все должно быть сделано быстро и тайно.

Они стояли перед ним — двадцать восемь жрецов, сходных между собой потрепанными красными одеяниями и темным блеском в глазах. Этих огнем жги, руби на куски — лишь тверже будут упорствовать. Закалятся, как железо. Принц усмехнулся, вообразив себя во главе армии монахов и жрецов.

— Ну? — сказал он. — Я пришел. Говорите.

Жрецы, словно по знаку, пали перед ним ниц. Отец Мааран поднял голову первым.

— Мы пришли выразить верность тебе, хэтан-ару, и помочь тебе. Хай! — Жрец выхватил из-за пояса короткий широкий нож и, рванув на груди красное одеяние, полоснул себя по груди и передал нож соседу. Тот провел по груди полосу молча, сосредоточенно и медленно. А Мааран подполз на коленях к принцу и, приложив к груди руку, протянул принцу окровавленную ладонь.

— Кровь моя — тебе, — прохрипел он.

— Кровь моя — тебе, — повторил второй.

— Кровь моя — тебе… кровь моя — тебе… тебе… тебе…

Принц стоял, открыв ладонь, покрытую чужой кровью.

— Почему вы решили идти со мной? — наконец сказал он.

— Таково наше решение и веление Посланника.

«А почему он так повелел? Чудо? Не верю. Время, когда боги нисходили на землю, давно миновало. Кто он? Чего хочет?»

— Я хочу видеть его.

Мааран поднялся, лицо его пылало счастьем.

— Таково и его желание! Он ждет твоего разрешения, хэтан-ару!

Керниену почему-то стало страшновато. Слишком велика власть этого… Посланника над людьми.

— Я жду его через три дня. Здесь.

— Три дня? — с сомнением произнес Мааран. — Но м слишком быстро…

— Если он — Посланник, то для него это труда не составит.

Принц три дня провел в Храме, словно зверь в клетке Ему было страшно. Но отступать уже поздно, да и некуда. Да и зачем? Снова сидеть и ждать неведомо чего?

Сила, сила нужна. И чудо…

Солнце, когда же кончится этот проклятый дождь?

А кончился он в середине третьего дня. И к вечеру, когда солнце медленно опускалось между двумя зубцами гор, перед Керниеном предстал тот, кто называл себя Посланником. И был он не в одеждах пламени, как говорили жрецы, хотя и статью, и ростом, и завораживающей мужественной красотой напоминал бронзовые изваяния Стражей Неба в храмах. Только был он не наг, как они, а облачен в черные одежды, какие носят люди книжной мудрости. И он почтительно склонился перед принцем.

— Я слушаю тебя, — сказал Керниен. — Говорят, ты Посланник Солнца? Саурианна — «Солнечный Человек»? Чем ты сможешь доказать свои слова? Смотри, не пытайся лгать мне!

Именовавший себя Посланником, Саурианной, улыбнулся.

— Я понимаю твои сомнения, о хэтан-ару. Слишком давно боги не нисходили на землю. Ибо решили они, что дети их уже стали взрослыми и сами способны владеть землей своей. Но в час беды не могли они не прийти на помощь своему потомку.

— Хорошо, — нетерпеливо прервал его Керниен. — Я хочу не речей, а доказательств. Мне нужно чудо. Чудо, которое заставит всех поверить, что Солнце — на моей стороне. Ты можешь его свершить для меня?

— Да, хэтан-ару, — просто, даже как-то буднично ответил Посланник. — Возьми этот меч. — Он вынул из складок длинного одеяния простой, но очень хороший меч — Керниен знал в клинках толк и с первого взгляда понял, что это великолепное оружие. — Лишь в руках Потомков Солнца он вспыхнет как солнечный луч. — Керниен осторожно принял меч. Клинок вдруг начал медленно загораться золотистым пламенем, оставаясь при этом холодным. — Человек добрый коснется его без вреда для себя. Нечестивец же спалит руки. Испытай же своих жрецов!

Керниен смотрел на клинок со смесью радости и ужаса. Если слух о Мече разойдется по стране, то никто уже не смеет возражать сыну Солнца и слово его будет законом… если умело всем этим воспользоваться… Глаза Посланника чуть светились в темноте. Он протянул руку, и свеча на столе вспыхнула. Принц вздрогнул. Странное могущество было этом… Посланнике. Опасное могущество…

— Но чего ты сам хочешь? — с подозрением спросил Керниен.

Посланник смиренно склонил голову.

— Я повинуюсь воле Солнца. Я должен оставаться на земле, покуда не свершится воля Его. Посвяти же Солнцу старый монастырь в горах…

— Он твой, — перебил его Керниен, — как и земли в Земле Огня. Я отдаю их Солнцу. Таково мое слово.

Посланник низко поклонился.

— И не препятствуй жаждущим познания приходить туда.

— Так будет, — чуть помедлив, сказал Керниен.

— Так будет, принц. Когда ты станешь королем.

— Что? — Керниен вдруг с ужасом осознал, что говорит Посланник. Как это могло быть, он ведь никогда не помышлял занять место отца или хотя бы властвовать от его имени. — Мой отец — верховный владыка и таковым останется! — почти крикнул он. — Я даю слово за себя и за своих потомков. Отца же я постараюсь убедить — после того, как свершится чудо.

Принц перевел дыхание и испытующе посмотрел на собеседника.

— А чего взамен ждут от меня боги?

— Служения, — коротко ответил Посланник. — И клятвы.

— То есть? — удивился Керниен. — Я не жрец, какое служение?

— Все мы так или иначе служим Солнцу. И разве ты сам не желал в одном себе соединить и священную, и воинскую власть?

Керниен замолчал. В словах Посланника был смысл. Но в то же время они чем-то раздражали его — наверное; вот этим самым требованием служения. Это подразумевало покорность и подчинение, а он уже устал склоняться перед чужой волей.

— Жреиы, пришедшие к тебе, поклялись кровью своей и приняли в себя силу Солнца. Ныне могут они силой Его вершить чудеса. Поклянись и ты, сын Солнца.

Керниен чуть попятился. Странное ощущение холодной змеей проползло по спине. Он покачал головой.

— Какую еще должен я дать клятву? Я уже дал слово отдать тебе землю, я дал слово не препятствовать тем, кто придет туда искать знания, я дал слово, что в одной руке объединю власть священную и воинскую. Что еще я должен сказать?

— Ты должен дать клятву повиноваться мне, ибо мои слова — слова Солнца. Вложи свои руки в мои, и через меня Солнце дарует тебе великую Силу.

У Керниена пересохло горло. Он ощущал себя загнанным в угол.

— Я сын Солнца. Я от рождения принадлежу только Ему и не вложу руки даже в руки его Посланника. И не возьму я силу ни от кого, кроме Него самого. Во мне Его кровь, и Сила Его от рождения во мне. И ежели Солнце пожелает, то Сила эта сама во мне проснется. Да и не мне творить чудеса. Я — воин. Ты же только Посланник, и не тебе принимать у меня клятву!

Посланник низко поклонился.

— Сила его с тобой. Но она затворена в твоей смертной плоти. Чтобы разбудить ее, ты должен смириться и дать мне клятву.

Керниен покачал головой. Он ощущал противный, тошнотворный страх, не благоговейный, какой должно бы ощущать в присутствии посланника божества.

— Нет! Не стану! Зачем мне посредник? Солнце — отец мне, Он сам скажет… Я не знаю меры и боюсь, что не справлюсь с той силой, которую ты обещаешь мне. Слишком велико искушение. Нет. Меч и Закон — вот моя Сила. Я — воин. И если этой клятвы довольно, зачем ты требуешь от меня еще и другой?

— Но не сильнее ли тот военный вождь, который больше чем человек?

Керниен резко замотал головой, словно отгоняя дурное видение.

— Государь и род его и так больше, чем люди. Я и так больше, чем человек, потому что я сын Солнца. И потому мне не нужны жрецы, чтобы с Ним говорить. Я хочу остаться тем, что я есть. Чудеса — дело жрецов, и они поклялись мне совершить чудо.

— Силой Солнца.

— А кому же еще это сделать, как не им?

— Или как не государю — жрецу и воину?

Керниен тяжело задышал.

— Мой отец жив и пусть живет долго. Да, я дал слово объединить в себе обе власти, и я это сделаю. И если после этот Солнце пожелает даровать мне Силу — оно дарует. Я давал клятву Ему самому и не стану давать другой — через тебя кем бы ты ни был, ибо это значит отречься от прежней.

Посланник еще раз поклонился.

— Но если я скажу тебе — Керниен, потомок Солнца, ты избран, ты — тот, кто сможет справедливо распорядиться силой, ты поступаешь правильно, потому я и послан к тебе! Что ты ответишь?

Керниен опустил голову, борясь с сомнениями. Саурианна молчал. А вдруг он сказал что-то не так? Вдруг он оскорбил Солнце своим отказом? Но ведь даже дитя знает — человек редко способен верно распорядиться дарами богов. Разве не в этом начало падения человека и смертная кара? Но ведь говорится же — «бери ношу по себе». И еще говорят — «Солнце не даст человеку ни дара, ни испытания сверх сил его». А ведь тут ему предлагают то, с чем он, воин, призванный убивать и сокрушать, вряд ли справится…

— Ты пришел искушать меня? — почти робко спросил принц, подняв глаза. — Ты пришел узнать, крепка ли моя вера? Да?

Саурианна молчал, не сводя тяжелого взгляда с Керниена. Принц потупил взгляд. Затем решительно поднял голову и, зажмурившись, произнес:

— Я не могу принять такого дара. Не ошибается только Солнце, ибо Оно все ведает и видит Правду земли. Я лишь человек и не стану кощунствовать и посягать на величие Солнца. — Принц замолчал. Кровь глухо колотилась в ушах. — Если на то будет воля моих потомков, — словно через силу выдавил он, — они будут давать клятву Солнцу через тебя, а не так, как было прежде. Если на то будет их воля, — твердо повторил он.

В глазах Посланника словно вспыхнул пламень, и Керниен испугался, он не понимал, что это значит — одобрение или гнев.

— Ты выдержал испытание, сын Солнца, — улыбнулся Саурианна. У Керниена отлегло от сердца. Он пошатнулся и чуть не упал. — И награда не замедлит. У тебя уже есть жрецы, которые приняли Силу ради тебя. У тебя будет еще один помощник, который поможет тебе обрести силу темную.

«А плата — ты уже дал ее. Ты согласился на чудо. Ты отдал мне тех, кто придет ко мне. И ты отдал мне свой род. Ты устоял перед искушением — но устоят ли твои потомки, праведный Керниен, а? Не слишком ли ты в них уверен, оставляя им право выбирать?»

Керниен возвращался домой в смятении. На душе было тяжело. Ночь была полна криков птиц и сухого горячего ветра. Вчера еще проливной дождь, а сегодня уже опаляющее дыхание дракона — ветер восточных пустынь. Шла гроза. Керниен сам не понимал, почему ему так плохо. Он получил помощь богов — чего же еще желать? Он прошел испытание и удержался от соблазна.

Но было во всем этом что-то дурное, пугающее: и в мрачном подвижничестве принявших в себя Силу жрецов, и в тяжелом взгляде Посланника, и в том, как жрецы истово клялись в верности ему… Клялись! Солнце великое, они посмели клясться ему, хэтан-ару, минуя анна-ару!

Точно так же и от него требовали клятвы Посланнику, минуя само Солнце…

А если кто-нибудь донесет? И скажет, что принц умышляет на государя?

Скорее, скорее к отцу!

Боги, что я сделал?

Принц стиснул зубы, чтобы подавить внезапную дрожь. Ему было действительно страшно, а на глаза, как в детстве, накатили слезы. Он помотал головой. Небо глухо рыкнуло, на лицо упали первые тяжелые капли дождя. Он пришпорил коня, махнул рукой двоим молчаливым телохранителям, тенями летевшим за ним следом, и помчался в ночь, навстречу грозе, предвестнице наступающего сухого сезона.

Государь Анхир-анна-ару проснулся, как и следовало в этот день, ровно в третьем часу после рассвета. После длительного ритуала умывания и одевания следовала, как всегда, утренняя молитва в дворцовой часовне. До ее золоченых врат через маленький дворик нужно сделать ровно тридцать три шага, причем начиная с правой ноги, иначе порядок мироздания будет нарушен.

Первый шаг.

Государь вздохнул. Эта паутина священных обязанностей Верховного Священного Правителя с годами стала неимоверно тяготить его. Некогда он, как ныне его старший сын мечтал разорвать эту цепь — но сил не хватило, да и решительности тоже. С годами ни того, ни другого не прибавилось. Да и привык уже. Его дело — исполнять священный ритуал. Власть в руках у жрецов, военная сила — у князей… Государь закрыл глаза. Он мог только молиться о том, чтобы это когда-то кончилось.

А еще вчерашнее послание. Точнее, донос.

Третий шаг.

«Они думают, что я слеп? Что я ничего не вижу и не понимаю? Если я не поддерживаю сына открыто, то это не значит, что я против него. Нет-нет, вы мне ничего сделать не сможете, моя особа священна… Я вам слишком нужен».

Владыка склонил голову под тяжестью узла седых волос, которых с тех пор, как он стал Священным Правителем, ни разу не касались ножницы.

Тринадцатый шаг.

«Керниен, сын мой, в тебе моя надежда. Я трус. Я не могу решиться разорвать путы древних, отживших обычаев. Для этого нужен человек вроде Эрхелена. А ты — можешь. Твой старый мягкотелый отец сделает для тебя то единственное, что сможет. На это у меня решимости хватит.

Боги, как я люблю жизнь! Как я хочу жить…

Ха-ха, тридцать третий шаг. Вот и часовня».

Государь опустился на колени в самой середине двенадцатилучевого солнечного цветка. Одежды персикового цвета мягко светились в лучах утреннего солнца. Двенадцать зеркал собирали свет и направляли его прямо на государя, и он весь светился.

Двенадцать раз прозвенел колокольчик, отмеряя время, государь поднялся с колен, и оказалось что он стоит в чаше света. Он повернулся через правое плечо и вышел из часовни. Золоченые двери затворились.

«Любопытно, — думал государь. — А вот если бы обычай требовал чтобы Солнце каждый раз омывало меня своим светом? И что тогда? Изменяли бы каждый раз время молитвы? Зеркала вертели бы, ловя свет? А если бы облака?»

Государь чуть не рассмеялся, представив себе монахов на крышах, деревьях, везде, где повыше, сосредоточенно размахивающих палками и веерами под облачным небом. Однако государь умел держать себя в руках.

Четыре жреца и двое мирских советников стояли, склонившись до земли, и ждали Трех Утренних Государевых Приказов. Анна-ару чуть улыбнулся в длинные седые усы и негромко проговорил:

— Призовите моего старшего сына в зал малых приемов. Призовите отца Маарана и служителей его храма. Пусть ждет окончания нашей беседы с сыном. И третий мой приказ — да не осмелится никто подслушивать.

Шестеро переглянулись. Они явно ждали иных повелений. Один почтительно кашлянул.

— Не желает ли государь, чтобы мы усилили стражу у Золотых Врат Солнечной Обители?

— Зачем? Разве кто-то осмелится покуситься на мою священную особу?

Говоривший снова поклонился.

— Ходят слухи, что хэтан-ару…

— Довольно! — с непритворным гневом ответил анна-ару. — Это мой сын. А Солнце покарает любого, кто посмеет умышлять против меня!

Шестеро подождали еще немного, но государь уже пустился в обратный путь длиной ровно в тридцать три шага, и никто более не посмел его тревожить.

«А стражу они все равно призовут. Так что монахи отца Маарана будут весьма кстати».

В зале малых приемов все было куда как спокойнее, чем в Тронном — Солнечном — зале. Стены были обшиты темным резным деревом, на полу раскинулся изумрудно-зеленый ковер, а вдоль стен стояли бронзовые курильницы и светильники. Анна-ару встретил сына стоя. Керниен упал было ниц, как в таком случае следовало поступить согласно этикету, но владыка быстро шагнул к нему и обнял.

— Сядь, сын.

Керниен хотел опуститься на пол, на зеленый ковер.

— Нет. Сюда.

Керниен отшатнулся. Вот оно. Донесли. Он помотал головой.

— Государь, я не…

— Я знаю. Твой отец не слеп. К тому же мне постарались рассказать все.

Керниен опустил голову.

— Я хочу поговорить с тобой. Они ждут, что я прикажу схватить тебя или что ты попытаешься на меня напасть. Тебе не намекали, что мне уже пора оставить Солнечный Престол?

— Да, отец…

— Ну, вот. Ладно, не хочешь на мой трон, сядь на ковер. Вот и хорошо. А я буду ходить. — Король скинул тяжелый шелковый гиббе5. — Керниен, я вижу, чего ты хочешь. И я верю, что ты сможешь. Я слишком стар, труслив, я привык к спокойной жизни. Я не могу бороться. И не хочу. Я хочу покоя и свободы. Я хочу удалиться в тихое поместье, где мог бы писать стихи, наслаждаться обществом поэтов и музыкантов и прекрасных женщин… Сын мой, ты прав в своих стремлениях. Потому я намерен уступить тебе власть. Я так хочу.

Принц поднял ошеломленный взгляд.

— Я… мне?

— Ты хочешь сказать, что еще маленький и не умеешь драться?

Государь сел в кресло. Керниен медленно шагнул к отцу, упал на колени и зарылся лицом в складки шелкового отцова одеяния. Плечи его вздрагивали.

— Отец… ты велик. Я люблю тебя, отец… Прости меня, — быстро и тихо всхлипывал он.

— Ты принял дары Посланника? — вдруг спросил государь.

— Нет, — мгновенно подобрался Керниен.

— Почему?

Принц помолчал.

— Не знаю. Как тебе тяжела власть, так и они мне тяжелы. Наверное, так. — Он помолчал, затем поднял взгляд на отца. — Он обещал великую Силу. Такую, с которой я мог бы одним мановением руки обращать в бегство войска, сокрушать стены и врата городов. Это так заманчиво — взять эту Силу, — Керниен стиснул кулак, словно сжимал в руке эту самую силу, — и обратить ее ко благу, стать великим, всемогущим, справедливым владыкой, под рукой которого каждый будет процветать…

— И почему же ты отказался?

— Ты меня осуждаешь, отец?

— Я спрашиваю, — в голосе анна-ару послышались властные нотки. Керниен чуть съежился.

— Я испугался себя, — сказал он после долгого молчания. — Я не знаю, что есть на самом деле благо. Это — удел Солнца. Меня учили с детства, что дурно убивать, желать чужого, неволить других. Но как же можно быть властителем и не совершать этого? Человек обречен нарушать эти заповеди. А если он не будет ничего делать, чтобы, не дай Солнце, не нарушить чего, то опять же не лучше. Равнодушно взирать на несправедливость — тоже грех, тем более для правителя. Может, потому власть и разделилась на военную и священную. — Керниен с робостью посмотрел на отца — не оскорбил ли? — Но какая бы ни была власть, все плохо выходит. Нет человека, который был бы совершенно чист от зла. И никому нельзя дать божественную силу. Ведь даже если тогда человек сможет вершить великие добрые дела, то и злые его дела тоже станут великими. Меня так учили. — Он снова посмотрел на отца, словно ожидая подтверждения. Но анна-ару молчал. — Я — воин. Я не смогу всегда поступать справедливо. Неужто не ошибусь ни разу? Неужто сочту себя равным Солнцу Всетворящему? Не сотворю ли неправедного в гордыне своей? А несправедливый государь нарушает Правду земли и губит ее. Я боюсь погубить Ханатту. — Он помолчал. — И еще… Я ведь, как и ты, как все предки до нас, приносил клятву самому Солнцу, как же я могу теперь принести Ему иную клятву — через Его Посланника, если первая еще не свершена? Она ведь на всю жизнь дается. И если я от нее отступлю — нарушу Правду земли.

Государь покачал головой.

— Но ты все же принял его помощь, и не знаю, ко благу ли это. Хорошо ли, что за нас сейчас будут сражаться боги? Помнишь легенды о битвах богов? Тогда гибли целые земли и воды восставали, смывая все живое. Сейчас времена иные, и не хотелось бы мне, чтобы на землях смертных воевали боги. Мы погибнем под их ногами. Опасно призывать их мощь. Мне тревожно. Будь осторожен, сын.

Когда принц вышел из зала малых приемов, стража уже стояла наготове, но государь появился вместе с сыном и шел, опираясь на его плечо. А монахи Королевского храма окружили их плотным кольцом, вытянув вперед руки с открытыми ладонями, в которых вдруг заплясали алые язычки пламени…

Начальник стражи колебался недолго и упал на колено прижав к сердцу кулак.

— Слава государю! Слава хэтану-ару!

Стражники, помедлив, подхватили клич.

Из харадских «Хроник Тринадцатилетней войны»

«…В шестой месяц двести первого Года Змея, в правление государя Анхир-анны-ару Благословенное Солнце в Керанане было явлено знамение. Государь, устав от бремени правления, пожелал передать власть достойнейшему. Князья и хэтаннайн-айя, верховные жрецы шести главных храмов, настаивали на том, чтобы государь, следуя древнему закону, передал власть не сыну, но одному из „первых родичей“ — из государевой родни второго и третьего колена, как по мужской, так и по женской линии. А были среди них хэтан-айя Техменару из храма Всадника Батта, что в княжестве Симма, и двоюродный брат государя князь Эрханна, и брат его матери старый князь Дулун-анна с сыновьями и дочерью-воительницей Тисмани, и многие другие.

А люди говорили — слетелось воронье терзать тело Ханатты.

И тогда вышел хэтан-айя Королевского храма, или Храма Солнечной Девы-Праматери, и заговорил, и голос его был слышен каждому так, словно говорил он только ему, и проникал он в сердце, возвышая дух благочестивых и устрашая сердца злонравных. И сказал он о явлении Посланника Солнца в храме Солнечной Девы-Праматери и о Мече. Так говорил он:

— Меч этот ниспослан тому, кто станет истинным государем и чья власть и слово будут благословенны перед Солнцем!

И тогда встал государь Анхир-анна-ару, и простер руку, и взял меч, и тот вспыхнул в руках его подобно лучу солнца. И сказал государь:

— Ныне слагаю я власть свою, — и в знак сего распустил волосы и срезал их мечом, и меч в его руке погас. — Пусть же возьмет этот меч тот, кто считает себя достойным принять вместе с ним власть в Ханатте! — И положил он меч на Солнечный Престол и отошел в сторону, встав рядом с отцом Маараном, и жрецы Девы-Праматери окружили его, а в руках их плясал огонь.

И сразу трое бросились к мечу. Хэтан-айя Техменару взял меч, но не вспыхнул он в его руке, а сам жрец завопил от боли и выронил его, и рука его была сожжена, как если бы схватил он раскаленный металл. Тогда старший сын князя Дулун-анна обернул руку плащом и взял меч, но тут же закричал и уронил его. А когда сняли плащ с его руки, то был он прожжен.

И люди стали насмехаться, и кричать злые слова, и славить государя. И тогда хэтан-ару Керниен взял меч, и тот не опалил его руку, а вспыхнул золотым лучом, и закричали все:

— Вот анна-ару истинный! Да будет властвовать!

И никто из «первой родни» не посмел сказать ни слова против, но разъехались тут же по своим уделам, затаив в душе злобу. А госпожа Асма-анни из храма Гневного Солнца склонилась перед государями старым и молодым первой и воскликнула:

— Ныне Солнце явило Ханатте милость свою!

А хэтан-ару сказал:

— Не посмею я назвать себя Священным Правителем, ибо жив мой отец, но меч приму. Ныне да будут дела священные уделом отца моего, ибо благ он и мудр, а моими станут дела власти и войны. Анна-ару, «святой владыка» будет отец мой, а мне прозвание — керна-ару, «владыка-копьеносец», доколе жив отец мой. Отныне же будет верховный правитель и владыкой Меча, и владыкой священного Зеркала, и верховным военачальником, и верховным жрецом, и так будет навеки, и никто сего более не изменит».

Из донесения начальнику разведки двенадцатого легиона «Ангрен»

«По сведениям, полученным вчера ночью, Харад на грани междоусобной войны. Государь проявил неожиданную решимость и передал власть воинскую и государственную старшему сыну, человеку отважному и жестокому. Князья Дьяранна и Дулун-анна через легата Линтора намерены просить помощи у Нуменора»…

…Они остановились, когда только-только начали загораться первые звезды. Усталости он не ощущал. Каждый вечер он как убитый засыпал где придется — на камнях, на траве, в путевой хижине. Мыслей в голове не было никак Только тоскливая злость и нетерпение.

Нынешней ночью сон не шел.

Горы уже остались позади, теперь перед ними расстилались холмистые предгорья, поросшие чахлым колючим лесом. В сумерках миновали первую харадскую заставу. Стража выглядела относительно прилично, хотя у нуменорца иных чувств, кроме брезгливой жалости, эти перепуганные вояки не вызывали. Они действительно с плохо скрываемым страхом смотрели на всадников, явившихся из опасной страны. Оттуда редко кто появлялся. Приказ Эрхелена еще никто не отменял.

А тут явились целых двое, один здоровенный и лицом — вылитый морской варвар. А второй заговорил — и стража в полном составе вдруг почему-то поняла, что вот этих они пропустить просто обязаны. И пропустили. Почему — потом никак в толк взять не могли, так что решили промолчать. Правда, никто и не спрашивал, а потом времена настали другие…

А Эльдариону-Хэлкару-Аргору хотелось, чтобы у коня выросли крылья. Ожидание раздражало неимоверно. Он летел навстречу великим деяниям. Он отправлялся строить Нуменор. Свой Нуменор.

Дорога была паскуднейшая. Ничего, тут еще проведут новую, нуменорскую. Достойную его Нуменора.

Небо постепенно светлело. Два всадника остановились. Где-то впереди и слева вставало солнце, наливая туман золотым и алым — цветами королей. Слева от дороги виднелась тропа, поднимавшаяся по каменистому холму наверх, в заросли кривоватых деревьев с блестящими темными листьями. В сильно заросшем распадке журчал ручей, уходя под дорогу, в каменную трубу.

По едва заметной дорожке оба поднялись к небольшой площадке. Тут явно ходили, и часто. Оставили коней. Майя тихо коснулся рукой небольшой монолитной глыбы, и она бесшумно отошла в сторону, открыв узкий каменный ход в стене холма.

— Идем.

Аргор шагнул вперед, еще ничего не видя. Постепенно глаза его привыкли к темноте. Коридор освещали пробивавшиеся сквозь щели между камнями лучики света, в которых плясала пыль. Пылища была везде. Хотелось чихать. Терпение нуменорца иссякало, и в груди опять начинала подниматься холодная черная волна злости на все окружающее. Но тут майя толкнул дверь, и они попали внутрь.

Это был очень старый храм, построенный еще по приказу того самого вождя, что когда-то не то вонзил копье в этот холм близ гор, не то совокупился здесь с кобылой солнечной масти. Храм был невелик. Человека здесь не подавляло могущество божества; скорее тут нисходило в сердце спокойное благородное раздумье, ощущение беседы с доброжелательным собеседником. И собеседником был бог.

Здесь почти все было сделано из дерева; каменным был только простой куб алтаря, на котором стояла потемневшая от времени чеканная бронзовая чаша, в которой веками не угасал священный огонь. Невысокий зал, похожий скорее на жилой покой, был весь украшен резьбой, словно жуки-древоточцы источили дерево за века. Травы и цветы, звери, лики божеств и личины духов, вечно меняющиеся в пляске огня.

Дерево пропиталось дурманящим запахом благовоний и ароматного дыма, источавшегося из бронзовых курильниц. В плоских чашах светильников, что держали в лапах причудливые деревянные изваяния, горело драгоценное душистое масло. Странно, что это смешение запахов не создавало тяжелого душного дурмана. Дым из чаш легко тянулся вверх, уходя через узкое отверстие в крыше. Никаких драгоценностей, кроме золотого диска над алтарем с изображением всевидящего Ока Божества. И цветы. И душистые травы — в дар священному огню. Деревянная мозаика пола, отполированного тысячами шагов за века.

Восходный луч рассек покой ровно пополам, осветив лик Солнца. В открытую дверь влетел прохладный утренний ветер предгорий и взметнул волосы людей, что стояли по другую сторону луча, напротив майя и нуменорца. Их было трое. Привыкшим выхватывать главное глазом нуменорец сразу отметил главного. Это был молодой харадец, довольно высокий по их меркам — то есть почти на голову ниже Аргора. В стеганом кафтане с невысоким стоячим воротом, из выцветшего голубого шелка, некогда затканного почти не распознаваемыми теперь узорами. Простая черная рубаха и темно-синие широкие шаровары, заправленные в мягкие полусапоги. Ножны простые, удобные — наверняка этот человек знает толк в оружии. А вот пояс — всем поясам пояс. Чем богаче пояс, тем знатнее его хозяин, а этот пояс был сплошь покрыт золотыми бляшками тонкой работы с рубинами, пряжка и хвостовик сверкали крупными алмазами и рубинами. Молодой харадец мрачно, даже как-то досадливо смотрел на него. Взгляд его темных глаз был тяжел и непроницаем. Черные очень длинные волосы были на висках заплетены в две тонкие косицы, надо лбом виднелась неожиданно яркая на черном золотая прядь.

По его правую руку, ближе к алтарю, стоял высокий сухощавый человек, совсем седой, с лицом, потемневшим от лет. Свободное длинное красное одеяние, расшитое по подолу и рукавам золотыми языками пламени, и золотая повязка на волосах выдавали в нем жреца. И то и другое явно видывало виды.

Если первый был явно заинтересован, то второй — полностью бесстрастен.

Третий — явно воин, лёт пятидесяти, невысокий, худой, с седой бородой, заплетенной в косицы с красными бусинами, смотрел на нуменорца с плохо скрываемой ненавистью. Майя заговорил, поклонившись на удивление смиренно:

— Я исполняю наш уговор, керна-ару. Вот человек, который будет твоей опорой.

Молодой человек в голубом кафтане проговорил на хорошем адунаике с сильным гортанным акцентом, с резким придыханием:

— Нуменорец? — В его голосе звучало сомнение. Потом почти неслышно пробурчал: — Еще не хватало.

— Он принял в себя Силу. Он будет служить тебе.

— Тогда пусть даст клятву. Я не хочу… ошибок.

Майя подошел к огню и протянул руки поверх пламени.

— Чистым огнем клянусь, что этот человек отныне будет верно служить мечом и разумом керна-ару Ханатты. Я, Саурианна, сказал слово. Да покарает меня Солнце, если слово мое — ложь. Повторяй.

Аргор, пожав плечами, повторил слова. Они ничего для него не значили.

— Я, Керниен, слышал твое слово, Саурианна, и принимаю его. Да будет по слову твоему, — сказал молодой харадец.

— Подай руки в знак верности сыну короля, — шепнул Саурон.

«Поскорее бы вся эта чушь закончилась. Я хочу действовать» — раздраженно подумал Аргор.

Он перешагнул луч, словно отсекал за собой прошлое и вложил руки в ладони Керниена. Руки южанина были жестки, и ему было неприятно это прикосновение.

— Я сделал что обещал, Керниен, — послышался голос Саурианны. — Теперь прощай. И помни свое слово. — Аргор обернулся. — А ты — делай свое дело… нуменорец, — он как-то особенно подчеркнул это слово.

Он исчез так быстро, что всем показалось — ветер, черный ветер влетел в дверь и унесся вмиг…

— Следуй за мной, Аргор, — бесстрастно произнес принц. — Со мною станешь ты вести дела войны. А Ингхара будет твоим телохранителем.

Седой воин коротко кивнул. Да, этот будет беречь его как зеницу ока. Телохранитель. Надсмотрщик. И без раздумья перережет ему горло при малейшем подозрении. Хороший воин. Правильный. Такие будут нужны его Нуменору…

Керниен повернулся и пошел ко входу. Аргор последовал за ним под бешеным взглядом Ингхары и презрительным — жреца. Ему же было все равно. Он думал о Нуменоре. Новом Нуменоре.

Своем Нуменоре.

Все это показалось ему пустым и ненужным. Но тут уж никуда не денешься. Ему нужна армия. Так что придется пока поиграть в чужую игру. Тху играет в свою игру, этот варвар — в свою. Но выиграет все равно он — Аргор. Он — избран, так что иначе и быть не может. Но пока играть надо осторожно.

Никакой пышности, никаких церемоний. Это было неожиданно и как-то обнадеживаю. Возможно, даже эти южане смогут стать его нуменорцами. А почему бы и нет?

Керна-ару молча показал на циновку. Кроме циновок другой мебели в хижине не оказалось. Они остановились в половине пути от столицы в каком-то придорожном домике — белой глинобитной мазанке. Тут была всего одна комната, в которой ютились семь человек. Сейчас их выставил ночевать под навес, и семейство сочло это великим счастьем, потому как им за это заплатили целую золотую монету. Такого богатства никто из семейства в руках отродясь не держал, даже медяк — и тот был редкостью.

Вокруг свечи роились ночные мушки. Днем донимали мелкие крылатые злыдни-кровососы, но к Аргору они почему-то не приставали.

— Нищета, — сквозь зубы зло процедил Керниен. — И это тоже мой враг, которого мне никогда не одолеть… Каждый норовит урвать, а над ним такой же хапуга, а над ним еще один, а сверх всего еще куча князей… Ладно. — Он сделал несколько глубоких глотков вина из большой оловянной кружки и взял с блюда кусок грубого хлеба, рядом с которым притулились чеснок, зеленые перья лука и зернистые ломаные куски белого сыра. — Ешь. Или опасаешься разделить со мной пищу?

Аргор усмехнулся и взял свою кружку.

— Я ничего не боюсь.

Воцарилось молчание. Оба молча жевали, не сводя друг с друга тяжелого взгляда. Каждый держал свой камень за пазухой, каждый не знал, с чего начать. Керниен чувствовал себя чуть ли не обманутым. Одно дело — чудо. Другое дело — вот такой… подарочек. Что с ним делать? Как с ним говорить? Приказывать, как в сказке? Пойди туда, не знаю куда?

«И на что мне этот морской варвар сдался?»

Аргор тоже думал тяжелую думу. Легко сказать — я построю свой Нуменор. И с чего начать? Нет ничего. Только вот этот варвар, у которого могут быть свои намерения. И как с ним себя вести? Словом, Тху отнюдь не так умен, как пытается казаться. Аргор внутренне усмехнулся. Тем лучше. Что же, он сумел поставить себя наособицу при нуменорском государе — при этой мысли внутри опять заплескалось тошнотворное черное и тягучее, — подмять этого варвара будет не в пример легче.

Оба молча перетирали челюстями пищу, прихлебывая кислое местное пойло. Вино было преотвратное. Однако керна-ару, похоже, привык и не к такой бурде и к еще более поганому ночлегу.

— Нуменорец, — наконец нарушил молчание Керниен, — мне плевать, почему ты ушел от своих. Кто ты — я знаю. Мне плевать. К делу. Мне нужна армия. Ты ее мне построишь.

— У тебя никогда не будет армии, равной нуменорской.

— Я не собираюсь воевать с Нуменором.

Аргор удивленно вскинул брови. Как это — не воевать с Нуменором? Он же сам собирается, так почему этот варвар не…

«Спокойно, спокойно. Если не хочет сейчас — захочет потом. Не захочет он — захочет его преемник. Строй армию. Ты ее делаешь для себя».

Эта мысль пришла не то извне, не то изнутри, но она была приятна, и Аргор успокоился, как бывало всегда, когда находилось решение.

— А с кем?

— Мы не едем в столицу, — после некоторого раздумья буркнул Керниен. — Мы едем на север. Бить морду князю Дулун-анне, этому винососу вонючему… Тебе приходилось воевать с северными князьками. Ты их бил. Что ты про них скажешь?

Нуменорец усмехнулся. Он ждал этого вопроса.

— Народу у вас много, отваги — еще больше, дисциплины — никакой. Ваши вояки лезут в атаку беспорядочной ордой и как только натыкаются на регулярный строй, сразу теряются, удирают. Потому что строй от них не бежит, на ор не ведется, а берет всю вашу конницу на копья. Я редко видел хорошо обученных воинов.

«На тебе, морда харадская».

Керна-ару не обиделся.

— Стало быть, все же видел? Когда? Опиши их знамена!

— Я сталкивался с такими всего пару раз. Знамя было всего одно, с тремя языками огня в кольце. И еще — морэдайн, — невесело хмыкнул он, вспомнив ту отчаянную схватку на берегу реки. Черные в плен не сдавались. Их вырубили всех под корень.

— Помню. Наши варвары… — Керниен почему-то довольно улыбался.

— Вот как вы их зовете?

— А как иначе? Варвары и есть варвары. До сих пор мыла толкового варить не научились.

«На тебе, морда нуменорская».

— Мылом немного навоюешь.

— Я уже сказал — я не собираюсь воевать с твоим островом.

— И тебе все равно, что Нуменор воюет с вашими северными князьями?

— А так им и надо, — спокойно ответил Керниен. — Они ведь думают — что вижу, то мое. А мудрые говорят — не суй в рот больше, чем проглотить можешь. Не могут удержать то, что захапали, — поделом. Мне выгоднее. Их ваши оттреплют — ко мне приползут.

— А если наоборот — уползут от тебя?

Керниен тихо засмеялся.

— Не уползут. Они привыкли к воле. Им ваш Закон поперек глотки встанет. Он и вашим-то многим не по нраву — иначе не было бы у нас наших варваров. Они подумают, что я с ними лучше обойдусь. — Он осклабился. — Ну, пусть думают. Пусть.

Недовольные были всегда, Аргор это знал. Причины для недовольства имелись разные, но прежде всего к нему подталкивала тяга к неизведанному и к полной свободе, которая всегда живет в людях. За морем было полно свободной земли, земля эта была обширна и богата, и Закон с трудом дотягивался до самых дальних поселений. Поселенцы не всегда хранили Закон Нуменора — очень часто этот самый Закон менялся до неузнаваемости, так что когда до этих мест доходили-таки дороги, а с дорогами вставали форты, а в фортах появлялись королевские чиновники, разбираться порой приходилось уже со своими. Аргор в той, прежней жизни не разе этим сталкивался. Порой Закон приходилось восстанавливать огнем и мечом.

Получается, это он этих самых морэдайн и погнал в Ханатту? Получается, так. Забавно. Теперь и он здесь. Еще забавнее.

В Хараде морэдайн давали земли по границам королевского домена и по побережью, где они должны были создавать собой живой заслон против соотечественников. Аргор только сейчас оценил мрачный юмор южан — королевский домен лежал южнее северных княжеств. И теперь с севера на мятежных князей давили нуменорцы, а с тыла и с моря — морэдайн.

Морэдайн были хорошими воинами. У них были свои привилегии, хотя их все равно считали людьми второго сорта. Аргор подумал, что когда-нибудь они превратятся в особую касту в этой стране и ждать уже недолго. А знамя с тремя языками пламени, как оказалось, принадлежало самому керна-ару. Правда, в той схватке он не участвовал, будучи отозванным в столицу, но воины были его. Потому он и сидел такой довольный.

— Ты сможешь обучить моих командиров? Чтобы потом они могли обучать воинов? Я не хочу зависеть от наших варваров. Я хочу сам.

Аргору все больше нравился принц. Из него мог бы получиться хороший легат. А то и что повыше.

— Нуменорской армии у вас все равно не получится. Посмотри на меня — и на себя. Ты высок для своих, но среди нуменорцев ты считался бы среднего роста и хрупким. Мы живем дольше вас…

— Зато мы плодимся быстрее, — перебил его принц. — У меня будет своя армия. Мне не надо вашей. Я знаю сильные стороны своего народа, да и слабые тоже. Но — время, все проклятое время. У меня нет его! Я не хочу изобретать штаны и тратить драгоценные часы.

Аргор поднял брови — наверное, какая-то местная поговорка.

— А ты правильно мыслишь, принц. Керна-ару. Что же, я постараюсь сделать из твоих воинов солдат.

Керна-ару мгновение непонимающе смотрел на него, затем, осознав разницу между солдатом и воином, сверкнул зубами в хищной улыбке.

— Делай.

«Этот может помочь мне строить Мой Нуменор. Пожалуй, он достоин…»

— Ладно. Завтра нам долго ехать. Пора спать. Эй! — крикнул он. В дверь сунулся молоденький харадец. — Позови Ингхару. — Юноша исчез.

Несколько секунд оба молчали. Пес Ингхара вошел молча и сел у входа, держа на коленях обнаженный слегка изогнутый харадский меч.

Керниен растянулся на циновке, завернулся в грязный плащ и вскоре уснул. Аргор последовал его примеру.

Ингхара не спал. Он сидел и сторожил.

Из дневников Жемчужины

«Я люблю сумрак. Утренний или вечерний — не все ли равно?

Я — дева сумрака. Среди нас есть девы ночи и девы дня, но сумрак — только мой. Потому меня и называют Сумеречная Жемчужина.

В тот день я проснулась, как обычно, перед расе Небо светлело. Мне всегда кажется, что это звезды медленно растворяются и их яркий свет постепенно растекается по небу, как вода, когда тают льдинки. Определенность и яркость перетекают в размытость и полумрак.

В сумрак.

Цвет шелковых простыней был жемчужным, они были прохладны и полны теней во всех своих изгибах и складках. В них пыталась спрятаться ночь. Я открыла окно — в этот час мошкара не досаждает. Какая жалость, что ее назойливое жужжание и укусы так часто разрушают утонченную возвышенность любовной ночи!

В предрассветный час я услышала осторожный стук в двери. Моя служанка Адит стояла на пороге, почтительно склонившись, и в руках ее было письмо, обернутое в алый шелк, обвязанное золотым шнуром и запечатанное королевской печатью. Я почтительно приложила письмо ко лбу и сердцу и распечатала. В алом шелке был туго свернутый, намотанный на палочку пахучего сандала листок пергамента, а на нем легким каллиграфическим почерком была начертано: «Госпоже Жемчужине явиться в седьмой день месяца сархут в полдень в Красный Зал малого Дворца Золотого Павлина. Следовать с подателем сего письма». Внизу был оттиск Рубиновой Печати. Я поцеловала письмо и велела провести гонца в нижний покой, а сама направилась в сад, к пруду, где я имела обыкновение совершать утреннее омовение. Сердце мое колотилось, и мне было не до пения птиц, не до ярких мазков алого, золотого и лилового на утреннем небе, не до аромата цветов. Я даже не стала подкрашивать глаза и надевать свои любимые жемчуга. Я вышла к посланнику одетой просто и скромно, потупив взгляд, как и полагается девушке моего сословия. Посланник был в одежде королевской дворцовой стражи. Я предложила ему скромную трапезу, во время которой я все молчала, а он не сводил с меня глаз. Потому я поняла — он знает, зачем я нужна во дворце. Но я не стала его расспрашивать. Оставалось только гадать. Это был мужчина зрелый, с заметной сединой в волосах, суровый и некрасивый. Он сразу перешел к делу, что выдало в нем не придворного, а воина:

— Ваше имущество будет под охраной, ваши дела будут улажены. О деньгах не заботьтесь. Приказано не медлить. Собирайтесь, и через три часа отправляемся.

Я поклонилась и смиренно спросила:

— Могу ли я взять с собой свою служанку Адит?

Он нахмурился, задумавшись — видимо, не получил насчет нее указаний, затем кивнул.

— Но поторопитесь.

Я взяла немногое — любимые украшения, любимые ароматы — в нашем деле это очень важно, несколько книг, флейту и двенадцатиструнный тунг. Так хотелось взять тушечницу, и кисть, и картины, и вазы, и любимый ковер, и платья, и все мои мази, притирания, и весь мой мирок… Солнце Всепорождающее, как все тленно и преходяще…

Я смотрела из-за занавесок повозки на свой домик и сад и не могла сдержать слез. Адит тоже вздыхала. Мой старый верный управитель Хуман остался присматривать за домом — ему оставили денег даже больше, чем надо, чтобы жить безбедно, и он был счастлив.

Я отвернулась. Что напрасно лить слезы? Потому у нас лицо и впереди, а не на затылке, что человеку присуще смотреть вперед, а не горевать о том, что осталось в прошлом. Моя кошка Нихатти мурлыкала у меня на коленях, повозка подпрыгивала на ухабах — хорошо, что я приказала выстлать ее подушками, всадники скакали по обе стороны, сопровождая нас, как высокородных особ, и я отрешилась от печалей.

Меня разместили в удаленном павильоне в роскошном саду Дворца. По моей просьбе мне принесли те мази, притирания и краски, которые я любила, а также и то, чего я не просила, — платья, подобранные со вкусом и знанием дела. Кушанья и напитки доставляли самые разнообразные, и я не отказывала себе в удовольствии попробовать от каждого хотя бы кусочек, хотя бы глоточек. Воистину многих мне раньше не приходилось отведывать, хотя я в этом понимаю толк.

Я не видела иных людей, кроме Адит, двух служанок, доставлявших кушанья и все остальное, да того человека, что меня привез сюда. Так продолжалось пять дней, пока не настал седьмой день месяца сархут.

Меня провели не на женскую половину, не к государыне. Стало быть меня призвали ко двору не ради того, чтобы ввести в штат наложниц, ибо ни на что другое при моем происхождении рассчитывать не приходилось. Но тогда зачем я здесь? Я была в недоумении. Но мой проводник шел молча и не смотрел на меня. Мы прошли через сад, перешли по мостику через пруд и оказались у невысоких дверей из резного дерева. Мой проводник три раза постучал, потом еще два раза, и нам отворили. Внутри было прохладно и темно и пахло тонким ароматом курений. Мы долго шли по лестницам и галереям, поднимаясь все выше, к свету, пока не остановились перед высокими дверьми, у которых стояли стражи в алых и золотых одеяниях королевских телохранителей. Двери перед нами распахнулись, и мой спутник знаком показал мне, чтобы я вошла первой.

Свет из высоких открытых настежь окон ударил мне в глаза, и я закрыла лицо широким рукавом.

— Это и есть госпожа Жемчужина? — послышался не то вопрос, не то утверждение. Я убрала от лица рукав и увидела, что нахожусь в небольшой высокой комнате, застланной ярким разноцветным ковром, в котором преобладал зеленый цвет молодой травы, отчего казалось, будто бы я стою на цветущем лугу. А напротив меня было возвышение в три ступени, из резного дерева, а на нем стояло высокое сиденье, на коем восседал пожилой мужчина, очень красивый, в черном одеянии. Поначалу я не узнала его, хотя лицо показалось мне знакомым, а потом поняла, что это не кто иной, как сам Священный государь Анхир-анна-ару, а высокий молодой человек в синем, сидевший на табурете у ног его, — военный правитель керна-ару. А слева от Священного государя, на ковре, стоял юноша, почти мальчик.

Я сложила руки перед лицом и опустилась было на колени, чтобы потом простереться у ног государей, но анна-ару поднял руку и остановил меня.

— Подойди, — сказал он, и голос его был ласков.

Я, как подобает, опустила глаза, спрятала руки в рукава и, сложив их на животе, маленькими шажками подошла к престолу, остановившись в двенадцати шагах почтения.

— Подними глаза.

Я повиновалась.

Я поняла, почему не сразу узнала государя, — священный узел его волос был распущен, а сами волосы срезаны до плеч. Так он сделал в день явления чуда, добровольно оставив власть сыну.

Керна-ару напоминает ястреба. Он высок, красиво сложен, как все в его роду, и хорош собой, нос у него горбатый и чуть кривоватый, ноздри чутко раздуваются, как у норовистого коня. Глаза у него темные, блестящие, волосы черные и тяжелые, а надо лбом светится золотая королевская прядь. Он порывист и резок, подобен сильному ветру. Мне доводилось слышать много рассказов о том, как женщины стремились обрести его благосклонность, и я вполне понимаю их. Это драгоценный гордый олень, каждая хотела бы держать его на золотой привязи в своем саду. Но женщинам не удержать его.

Третий был совсем юн. Нежное лицо, длинные ресницы и кудри, темный нежный румянец. Гибкий, как лоза, стройный, словно молодое деревце. В женском наряде он походил бы на девушку. Он смотрел на меня, и краска заливала его лицо. Как было бы забавно и приятно обучить его науке страсти! Пройдет время, и он станет таким же красивым мужчиной, как его брат, но юная, невинная нежность исчезнет. Какая жалость! Увы, такова судьба всего в этом мире. Все преходяще.

— Нам сообщили, что ты в совершенстве постигла все шестьдесят два искусства гетеры.

Я потупила взгляд.

— В меру скромных моих сил, государь.

— Не надо преуменьшать своих достоинств.

Тут заговорил керна-ару.

— Ты слышала о Посланнике? — Он был нетерпелив, потому я кивнула. Я хорошо знала о событиях в столице. — Тем лучше. Я хочу, чтобы тот воин, который был дан мне Посланником, стал нашим не только из-за клятвы. Я хочу, чтобы он захотел мне служить. По-настоящему захотел. А значит, он должен привязаться к Ханатте. Понять ее. Ты сделаешь это лучше других. Ты привяжешь его. Ты понимаешь меня?

Я кивнула. Это просто понять, но не так просто сделать.

— Ты, говорят, хорошо знаешь язык морских варваров?

— Да, — уже прямо отвечала я. Я и правда знала этот язык хорошо — моя няня была из наших варваров. — У них два языка. Язык простонародья и язык знати, который они унаследовали от белых демонов. Я знаю оба.

Сын и отец переглянулись. Керна-ару кивнул.

— Отлично. Ты будешь учить его нашему языку, который он плохо знает. Остальное… ты сама знаешь, что и как делать.

Я осмелилась спросить:

— Что будет со мной, ежели я не сумею оправдать…

— Кары не будет.

На сей раз я низко поклонилась государям.

— Я сделаю все, что смогу.

…Захолустное местечко у мелкой речушки, названия которой даже не стоит упоминать.

Ставка керна-ару. Здесь он готовит своих воинов для похода на север, на князя Дулун-анну.

Военный лагерь. Для тех, кто никогда не бывал в таких местах, в нем есть что-то привлекательное. По крайней мере, некоторое время. А так — мухи, вонь, ругань, жара и орава дурно пахнущих и очень грубых и грязных мужчин. У меня был свой шатер, два телохранителя и моя служанка Адит. Мою любимую кошку пришлось оставить на попечение дворцовых слуг. Бедняжка, как она будет страдать без заботы хозяйки, и как хозяйка будет тосковать без нее!

На меня смотрели косо, но никто не смел сказать дурного слова. Воины просто не понимали, что я и зачем я здесь. Конечно — керна-ару приказал выдворить из своего лагеря всех шлюх. Если я здесь, то либо я не шлюха, либо слишком высокого полета шлюха. Однако мой шатер стоит сам по себе, у меня свои слуги и телохранители. Но я не особа из королевской семьи и не жрица.

Я сама не знаю, кто я и как себя вести. Потому веду себя как ни в чем не бывало. Я одеваюсь на манер женщин наших восточных провинций — в шаровары и короткую куртку, поскольку так удобнее ездить верхом. Я не прячу лица от солнца. Я хожу по лагерю в сопровождении своего телохранителя из личных воинов керна-ару, смотрю, стараясь не слишком попадаться на глаза, а вечерами делаю заметки.

Когда я впервые увидела того, с кем мне придется иметь дело, я испугалась. От него исходит непонятное обаяние, которое заставляет одновременно благоговеть и страшиться. Он огромного роста — он выше даже керна-ару, а тот, как потомок Солнечной Девы, из самых высоких людей страны!

У него холодные глаза редкого серого цвета.

Он красив и страшен.

Я боюсь его.

Седьмой день. Наконец меня призвали в шатер керна-ару. За семь дней я уже успела подготовить себя, потому сумела преодолеть внезапный страх.

— Это госпожа Жемчужина, — произнес керна-ару на языке варваров. — Я попросил ее обучить тебя нашему языку и обычаям.

Я подняла глаза на господина Аргора. Он чуть усмехался напоминая мне слегка разморенного дремой льва. Он прекрасно понимал, к чему все это. Что же, мне даже стало легче. Как говорила моя наставница в ремесле, иногда чужую крепость берешь, когда открываешь собственные ворота. Попробуем играть на откровенности. Посмотрим.

— Хорошо, — промурлыкал лев. — Но для этого нужно время. А я и так исполняю твое повеление, керна-ару, и день-деньской провожу с солдатами. У них я и учусь вашему языку.

— Я так хочу, — нахмурился керна-ару.

Господин Аргор пожал плечами.

— Как скажешь. Тогда сам назначь время.

Тут я осмелилась вступить в разговор:

— Если будет мне позволено сказать, то учения кончаются перед закатом. А потом остается еще несколько часов бодрствования. Можно было бы занять с пользой это время.

Лев уже откровенно усмехался.

— Не могу не уступить даме, — ответил он. — Если ей так хочется.

Что сказать? Первое время мы оба усердно играли в обучение. Целых четыре дня. На пятый он во время наших вечерних занятий вдруг подпер щеку ладонью и с усталой насмешкой посмотрел на меня.

— Столько усилий, и для чего? Иди сюда. Мне скрывать нечего, можешь спокойно рассказывать керна-ару о наших постельных разговорах.

Он потянул меня за рукав к себе.

Если бы я ставила перед собой цель разделить с ним ложе, то меня, наверное, разочаровала бы легкость, с которой я этого достигла. Но мне нужно было иное.

Я внутренне ликовала. Люблю устраивать людям милые неожиданности. Боги, как приятно было видеть его ошеломленную физиономию, когда я выплеснула ему прямо в лицо всю чернильницу!

— А теперь идите умойтесь, пока солдаты не видят, и продолжим наш урок. — Я высвободила рукав из его пальцев и стала приводить в порядок рассыпавшиеся листы, на которых я безуспешно пыталась показать этому морскому варвару разницу между каллиграфическим написанием в стиле анхи-рут, военным стилем айлие и простонародным низким анхи-ир. Я играла со львом. Он мог бы и растерзать меня. Но, как говорила моя наставница, спокойствие — мощное оружие.

Он вернулся через час. Я терпеливо ждала. Но урока не получилось. Он сказал, что лучше сейчас просто поговорить. Хорошо. Собственно, этого от меня и требуют.

— Скажи, зачем ты все же здесь?

— Я учу вас понимать Ханатгу.

— А я думаю, ты здесь для того, чтобы шпионить за мной.

— Не без этого. Хотя, думаю, глаз и без меня хватает. И еще я учу вас нашему языку.

— Я достаточно неплохо знаю ваш язык, чтобы отдавать команды.

— Этого мало. Так годится общаться с рабами, но не с солдатами. Но ведь вам для вашего дела нужны солдаты?

И тут случилось нечто странное, напугавшее меня. Он вдруг придвинулся ко мне, и в глазах его была готовность убивать.

— МНЕ нужны? Для МОЕГО дела? Откуда ты знаешь? Что ты знаешь?

В глазах его плескался черный удушливый прибой, а в зрачках вспыхнули красные искры.

Я хотела было крикнуть: я ничего не знаю, это просто слова, — но что-то остановило меня. Я поняла, что нащупала какую-то нить, и, невзирая на охвативший меня смертельный ужас, заговорила, торопливо и громко. Это было как озарение. Наверное, голос у меня жалко срывался…

— Я не знаю, почему Посланник прислал именно вас, чужого. Но я вижу, что вы созданы, чтобы разрушать и создавать вновь! В этом ваша суть! Вам все равно — Ханатта или ваша страна, вам просто нужно разрушать и создавать! Сейчас вы создаете Ханатту, но кто знает? Может вы потом разрушите ее! Я боюсь! И керна-ару тоже боится…

Я что-то еще говорила — но он уже не слушал меня. Сидел задумавшись. Долго молчал.

— Наверное, ты права. Насчет разрушения. Но пусть керна-ару не боится. Хочешь ли ты узнать, что именно я хочу создать? Можешь не таить это от керна-ару… Я хочу создать единое государство, с единым законом для всех, справедливое, где нет разницы между людьми разных рас где ценится лишь твое собственное достоинство, а не заслуги предков. Скажи, ты хотела бы жить в таком?

Я помолчала. Его слова были прекрасны. Но что-то было не так. Что — я не понимала, потому ответила лишь:

— Это великая цель.

Больше мы об этом не говорили. Слова его я передала керна-ару, тот долго сидел нахмурившись, потом сказал:

— Чтобы это осуществить за одну человеческую жизнь, придется разом переделать род людской. Это задача для божества. Одно меня утешает — это неосуществимо. Но, что бы он там ни хотел построить, мне до этого дела нет. Я строю Ханатту, и для этого его сюда прислали. Пока он мне служит — пусть мечтает о чем угодно.

Он помолчал. Потом поднял на меня свои темные тяжелые глаза.

— Сядь, Жемчужина. Он достойный человек, и я чувствую, что все больше привязываюсь к нему. Как бы это не погубило меня и Ханатту. А его — его мне жаль.

Я понимала керна-ару.

Он был усердным учеником и схватывал все быстро. Я отрешилась от великих задач, я просто учила его. Знал бы он, что осваивает сейчас всего семь из шестидесяти двух умений куртизанки высокого ранга! Я, не удержалась, сказала-таки ему. Он расхохотался и ответил, что в крайнем случае пойдет в куртизанки.

Мы много беседовали, сравнивая его родину с Ханаттой. И я замечала, что ему трудно рассказывать о своем детстве, о друзьях. Он мог говорить об истории, об искусствах, о чем угодно — но не о себе. Если же вдруг случайно разговор переходил на эту тему, он замолкал и сидел мрачный. И мне казалось, что он словно бы с трудом, через силу вспоминает о былом. Лишь одно мне удалось понять — он считал что его предали, предали жестоко, подло и несправедливо. За это он ненавидел свою страну. И в то же время гордился ею.

Воистину достойна удивления странность душ человеческих! Мы одновременно можем любить и ненавидеть, радоваться и страдать.

Князь Дулун-анна не вытерпел и напал на нас первым. Это было на сорок шестой день наших трудов. Нападение было внезапным, конница ворвалась в лагерь, и я не знаю, что было бы, если бы керна-ару не успел собрать вокруг себя своих преданных воинов, так называемых «Золотых Щитов». Они быстро построились в квадрат в два ряда — в первом стояли воины со щитами, во втором — копейщики с длинными копьями, а изнутри били лучники из наших варваров. Это лучшие лучники на свете. Господин Аргор был с ними и зычным голосом отдавал приказы. Как мне рассказали потом, атаки конницы разбились о стену щитов и копий, а потом, когда враги отступили, керна-ару Керниен начал преследование. Господин же Аргор повел пехотинцев. Надо сказать, что во время нападения мой шатер растоптали, и я сама едва не погибла — на меня налетел всадник и чуть не зарубил, и если бы в шестьдесят два искусства куртизанки не входило умение обращаться с алебардой, некому было бы продолжать мои записки. Боги, а что было бы, если бы со мной была моя кошка Нихатти! Она могла бы умереть! Адит сразу же убежала, и хорошо, она спаслась, хотя и перепугалась порядком. У меня же было длинное рубящее копье, и я отбилась от вражьего воина, а потом его просто разрубил пополам огромный всадник. Его тень накрыла меня как туча, кровь убитого брызнула мне в лицо, и я было приготовилась к смерти, но тут узнала господина Аргора. Я никогда не забуду этого черного силуэта на вздыбленном коне на фоне ослепительно лазурного неба. Он засмеялся подобно раскату грома и сказал:

— Ты права, маленькая храбрая Жемчужина! — и ускакал прочь. Я так и не поняла, что он имел в виду.

На другой день весь лагерь снялся, а к вечеру мы были уже в захваченном лагере князя Дулун-анны. Его солдат керна-ару пощадил, а самого князя и его сыновей приказал обезглавить, хотя ему предлагали сжечь их живьем, или сварить в кипятке, или зарыть по шею в землю и пустить лошадей, или, на худой конец, посадить на кол. Керна-ару не желал лишних жестокостей, да и не хотел тратить на это времени.

Младшему сыну князя было всего восемь лет, но и он из-за измены отца должен был умереть. Керна-ару со скорбью приказал убить его, ибо, как он сказал, дурную траву рвут с корнем.

Мальчик был так очарователен.

Какая жалость!

Вечером я была призвана в шатер керна-ару дабы развлечь гостей своим искусством. Я играла на тунге и пела старые песни, затем, разгоряченная вином, сложила хвалебную песнь в девяносто две строки в честь победителей. Потом я танцевала под звуки флейты и барабанчика. Потом мы состязались с керна-ару в стихосложении, и я превзошла самого потомка Солнца!

А если говорить по чести, то это был не пир, а ужасная попойка без малейшего намека на утонченность. Я сделала что могла, чтобы привнести в эту чудовищную оргию хотя бы немного изящества. Я подносила вино керна-ару и господину Аргору, восхваляя подвиги каждого, затем пела, и, вдохновившись, каждый начал хвалить другого, и оба хвалили своих воинов, потом, как всегда бывает с упившимися воинами, начали клясться друг другу в вечной дружбе. Это было забавно.

А я нарочно подталкивала их к этому. Государь сказал — надо, чтобы он привязался к Ханатте. А разве керна-ару — не Ханатта?

Что же, вино выпускает наружу то, чего человек никогда не осмелится выпустить, будучи трезвым. Я продолжала петь древнюю песню, которую я не любила, потому что в ней много лжи и бахвальства. Но сейчас она была нужна:

Не ищи в богах опоры себе,

Не ищи опоры в любви.

Но того, кто тебя прикрыл шитом,

Братом своим назови.

Боги забудут, предаст родня,

Жена поднесет тебе яд -

Но всегда, во все времена

С тобою твой кровный брат.

Там было еще много мрачных слов, которые не поют, а скорее орут, растравляя себя. Мужам это порой необходимо, чтобы выплеснуть свою жестокость в словах, а не обращать ее на других.

Я пела и видела, как мрачнеет керна-ару, как глаза его темнеют, как прислушивается господин Аргор, как постепенно он начинает понимать и тоже кивает и как, ударяя кулаком по ковру, он подпевает керна-ару… А потом произошло то, к чему я и стремилась. Нет, мужи в подпитии способны на все. Керна-ару вдруг вскочил и вскричал:

— Ты достойный человек, Аргор! Ты воистину достоин величайшей хвалы и славы! Я лишь одним могу достойно отблагодарить тебя и возвысить! — Он схватил чашу и полоснул себя по руке ножом. Господин Аргор несколько мгновений недоуменно смотрел на него, затем неуверенно улыбнулся, словно не веря своим глазам. Потом он взял нож у керна-ару.

— Плесни вина, Жемчужина! — крикнул керна-ару, и я быстро выполнила его приказ. Они отпили оба и обнялись со слезами на глазах.

…Керна-ару изволил потом богато одарить меня. И, приняв дары, я вернулась к себе со смятенной душой и тяжестью на сердце. Развернула свиток, запечатанный Солнечной Печатью. В свитке я именовалась «высокородной госпожой», мне назначалось пожизненное содержание из казны, мне были дарованы земли на востоке. В пергаменте говорилось, что «Солнечный Род сам позаботится о приличном и достойном госпожи замужестве». Значит, пора. Эти месяцы я жила совершенно иной жизнью, я забыла о том, кто и что я, кровь по-новому струилась в моих жилах. Я думала, что вечно буду рядом с этими великими мужами и не задумывалась о будущем… Я совсем забыла, что меня просто наняли. Теперь керна-ару счел, что цель достигнута и мне пора удалиться. Увы, мне было тяжело. Верно говорила моя наставница — не привязывайся к тому, с кем делишь ложе. А с господином Аргором мы даже и ложа не разделили.

Господин Аргор изволил прислать за мною, когда лагерь уже начал затихать. Я была раздосадована, ибо уже намеревалась лечь, да и не хотелось мне никого видеть. К тому же мои обязанности исполнены, и я уже никому ничего не была должна. Однако я все же решила прийти. Он отослал моих телохранителей, и мы остались наедине.

— Я хочу сдать экзамен, — сказал он, доставая из своего сундучка какой-то свиток. Я взяла его и развернула. Великие боги, там были стихи! Корявые, с ошибками, но начертанные хорошим почерком! Я покачала головой.

— Вы притворялись, — сказала я. — Вы уже все знали и издевались надо мной.

— Нет-нет, — усмехнулся лев. — Мир, мир, отважная Жемчужина. Я хотел бы, чтобы в том государстве, которое я построю, женщины были бы похожи на тебя.

— Стало быть, знали все шестьдесят два искусства куртизанки?

Он рассмеялся.

— Да, здесь ты меня превзошла. Мне в куртизанки не попасть, если принц меня рассчитает.

Я не до конца поняла его слова. Это, видимо, что-то чисто варварское.

— А теперь покажи мне еще немного из… сколько их там? Шестьдесят два? Вот, из шестидесяти двух искусств куртизанки.

— Что именно желает увидеть господин? Или узнать? Искусство составления ядов и противоядий, искусство распознавания драгоценных камней, искусство…

Он обнял меня и заставил замолчать.

Он был ласков и учтив со мной, и на сей раз ему в лицо не полетела чернильница.

У него могучее тело, покрытое множеством шрамов. Он не захотел мне говорить о том, где заслужил свои боевые отметины. Странно — другие мужчины обычно этим бахвалятся. Впрочем, тогда я не задавалась этим вопросом. Этот мужчина привык быть повелителем и победителем. Ему было легко и приятно повиноваться. Он и здесь был вождем.

Мы расстались на заре, довольные друг другом. Каждый, наверное, считал, что укротил другого. Мы оба ошибались и оба были правы».

Он лежал, закинув руки за голову. Там, где-то в мутном от духоты небе над шатром, таяли в разгорающемся пламени рассвета тусклые пылинки звезд. День будет горячим. Ему было невероятно хорошо и легко. Ощущение того, что все идет верно снова вернулось к нему. Он снова был способен строить планы. «Нуменор. С чего-то надо начинать. Сначала — Ханатта. Если удастся сделать ее единой, то остается второй вопрос — как заставить ее повиноваться мне. Значит, все же надо убедить Керниена… Тем более мы кровные побратимы теперь. Надо же, я и варвар…. Но с одной Ханаттой с нынешним Нуменором не справиться. Нужна более надежная опора, свои силы… Значит, морэдайн? Их немного, это плохо. Но из них выйдут отборные части. Это и им на руку, и мне. И Ханатте — они ее прикроют с севера. Опираться надо на них. Они и так оторваны от родной земли, их у нее просто нет. Я дам ее им. Стало быть, надо добиться для них привилегий и где-то найти землю… Не ту, что дает им Ханатта. Другую. Мордор». — Последнее слово возникло как откровение. Он даже сам себе удивился. Как будто кто-то подсказал ему. Мордор? Пустая неприветливая земля в кольце гор, где почти ничего и никого нет… Ничего нет? Значит, будет. Он рассмеялся. Вот и ответ. Хочет этого Тху или нет, Нуменор начнется оттуда.

«Хочет, хочет…» — словно рассмеялся кто-то далеким эхом. На миг он нахмурился, пытаясь прислушаться, но все было тихо. «Показалось», — подумал нуменорец. Кольцо полыхнуло мгновенным холодом, и он опять о нем вспомнил. Атак уже почти не замечал. Впрочем, он снова тут же забыло нем.

Он вернулся к своим мыслям, но теперь в них была какая-то раздражающая червоточина. Он сел, уставившись в темноту.

«Чего ты хочешь, Аргор? Чего ты больше всего хочешь? Построить Свой Нуменор или сокрушить Нуменор теперешний?» — спрашивал непонятный голос из холодных глубин сознания.

— Я хочу… я хочу… — Он запнулся. Он не знал. В глубине души закипало возмущение. Он не может быть в растерянности! Он — Аргор, он знает как надо, он не может не знать!

Он зажмурился и стиснул зубы, заставляя себя выжать ответ, выдавить, как гной из раны.

— Я хочу мести, — вдруг сказал он и успокоился, значит, сокрушить Нуменор нынешний. Найдено. Так просто. И все сразу стало ясно — Ханатта будет его орудием. Он сделает это. А строить — да. Потом. Сначала надо разрушить.

Из дневника Жемчужины

«Мне грустно было расставаться с ним. Моя наставница учила меня, что нельзя привязываться к мужчинам которых с тобой связывает ложе. Но здесь было нечто большее. Нечто большее, чего я не могу определить до конца. Мне грустно было расставаться и с керна-ару, и с тенью господина Аргора, злым псом Ингхарой. Но всему наступает конец. Таков закон этого мира…»

А время шло. Повержен князь Дулун-анна, и хэтан-айя Техменару бежал на восток, к полупокоренным кочевникам, которых сдерживали твердой рукой князья Арханна, кровные родичи государя и его надежная опора. По правде говоря, похоже, что князья Арханна хорошо знали, откуда ветер дует, и сделали верную ставку в великой игре за Ханатту. А дочь князя Дулун-анны, воительница Тисмани, после гибели братьев и отца подалась на север, под руку нуменорцев, горя местью.

Аргор вместе с Керниеном разрушали старую Ханатту, на крови и пепле строя новую. Как сотни лет назад делал это Эрхелен.

Войско, зародышем которого послужили те самые Золотые Щиты, а колыбелью — военный лагерь в захолустной дыре у мелкой речушки, у которой и названия не было, становилось мощной силой, пусть пока и небольшой. Керниен по совету Аргора оградил Ханатту со стороны степи цепью маленьких крепостей, словно сеть улавливавшей всадников на маленьких злых лошадках. И старый лис Техменару, наверное, выл от злости где-нибудь в вонючем кочевом шатре. Аргор разрушал и строил, постепенно забывая о Своем Нуменоре, — точнее время, когда он будет построен, отдалялось, однако он не сомневался, что построит его Но прежде всего должен быть разрушен старый Нуменор. Забывался позор, забывалась боль — но не предательство. Враг — всего лишь враг. Предавший друг — хуже врага.

Был зимний вечер. Холодный нудный дождь временами словно просыпался и начинал изо всех сил биться в ставни. Керниен как всегда, нашел убежище в какой-то несусветной развалюхе. Не сиделось ему на месте. Наверное, потому он по сих пор не был женат. Ему хватало мимолетных встреч и оброненных невзначай ласк. Он даже не помнил своих женщин. В этом они были похожи еще с Хэлкаром. Аргор же научился помнить. И хорошее, и дурное. Дурное — в особенности. И не прощать.

— Скажи, — говорил Керниен, не сводя с него непроницаемых глаз. — Скажи мне… Нет, не то. Аргор, мы давно с тобой сражаемся плечом к плечу. Но я так и не понимаю тебя. Да и вряд ли может простой смертный понять посланника богов. Да, ты тоже просто смертный, но ты избран, и потому мне трудно тебя понять. Но скажи мне — в чем твое служение богам? От чего ты отрекся, ибо им нельзя служить иначе, кроме как от чего-то отрекаясь? Чего ты хочешь, ибо нет служения без стремления? Скажи мне, что ты есть? Скажи, почему ты отрекся от прошлого? Неужели ты не видишь в былом ничего такого, что заставило бы тебя простить это самое прошлое?

— Зачем тебе? — настороженно отозвался после некоторого молчания Аргор.

— Я хочу понять намерения богов, которые дали мне тебя, — отвернулся Керниен, глядя на трепещущее на сквозняке пламя свечи. — Я знаю, чего хочу я, но я не знаю, чего хочешь ты. И чего хотят боги.

Аргор некоторое время сидел, глядя в пространство. Он не задумывался над ответом — он давно уже все для себя решил.

— Я знаю, как переустроить мир так, чтобы он был совершенен. Это великая страсть. Она выше всего того, о чем говорил ты. Но человеку нелегко перешагнуть через себя, понять, что он не отрекается от своей сути, а становится совершеннее. Я сумел это сделать. Я стал совершеннее. Я хотел бы, чтобы и ты смог совершить этот шаг.

— Как? Отрекшись от себя?

— Да нет, — хохотнул вдруг Аргор. — Просто тебе следует возвыситься над собой. И тогда ты поймешь, что все не так, что все наши «нельзя» — всего лишь пустая выдумка, отжившая шелуха. Надо научиться говорить себе «можно» И тогда сможешь все.

Керниен молчал. Затем покачал головой

— Может, ты и прав, — тихо сказал он. — Но если не будет «нельзя», то как мы станем судить, что верно а что неверно, что дурно, а что благо? Кто и что станет мерилом?

— Те, кто сможет сказать себе «можно».

— То есть сильнейший?

— А разве не такие люди пишут историю и создают законы для других? Для других — не для себя!

— Но ты только что говорил о справедливом государстве.

Аргор начал раздражаться.

— Верно. Я знаю, что есть справедливость. — Он насмешливо усмехнулся. — Разве не так? Ведь я — избранник богов, я знаю, что верно.

— Знают боги. Ты — не бог, — спокойно ответил Керниен. — Избранники богов часто кончали плохо, потому что начинали считать себя богами. — Он встал.

Керна-ару явно старался поскорее закончить разговор, который сам же и начал. Аргора в последнее время начинало раздражать его упрямство. Казалось бы, он достиг того, чего хотел, — он получил армию, он с ее помощью собрал в кулак большую часть Ханатты. Чего ж ему еще надо? Почему он не идет дальше? Почему он не идет против Нуменора?

Этому человеку нужно было внушить то, что понял он сам. Поднять его над обыденностью. Хотя бы насильно. Заставить. Этот человек должен стать его, Аргора, человеком. Он ему нужен. Ему нужна Ханатта, чтобы начать строить Его Нуменор. Чтобы разрушить Нуменор нынешний.

Разговор продолжался. Керниен говорил уже о войске, о дурном провианте и тупых князьках и местных землевладельцах, которые не понимают, что их выгода умножится, когда Ханатта станет единой и могучей, и что это вовсе не потеря вольностей, и как им это внушить, как, в конце концов, заставить понять…

В дверь заколотили. Керниен осекся. Раздраженно встал. Рванул дверь. На пороге стоял испуганный Ингхара. Он несколько мгновений пялился на керна-ару, разевая рот словно рыба, не в силах вымолвить ни слова. Затем он всхлипнул, упал на колени и простонал:

— Государь анна-ару ушел к Солнцу… — Ингхара ударился лбом об пол перед оцепеневшим Керниеном и, подняв преданные собачьи глаза, проговорил: — Хвала тебе, Керниен-анна-ару!

Керниен молча выскочил в дождь. Аргор несколько мгновений сидел, прислушиваясь к шуму ветра и дождя и крикам Керниена:

— Седлать! Немедленно! В столицу!

Он снова вбежал в дом, мокрый и растерянный, рот его некрасиво кривился и дергался.

— Ты остаешься с войском… Жди меня.

Брат Наран сильно вырос за эти четыре года, окреп и возмужал. Теперь сходство со старшим братом стало просто разительным, но Наран был повыше ростом. Братья молча стояли в Королевском храме у отцова последнего ложа. Тело уже набальзамировали, ваятель уже сделал погребальную золотую маску с чертами лица покойного анна-ару. Мастера трудились, отливая в бронзе статую ушедшего к Солнцу государя, которая будет стоять в Большой Пещере под храмом, где собраны изваяния всех священных государей до него. Керниен подумал — дети Солнца в темной подземной галерее, это что-то кощунственное, так нельзя. Надо будет приказать построить большой светлый храм, посвященный королям его рода… Когда-нибудь и его статуя встанет там, среди изображений предков…

— Брат, — шепотом позвал Наран. Керниен вздрогнул. Поднял взгляд. — Брат, Посланник прислал весть с отцом Маараном…

— Не сейчас, — резко обронил Керниен. — После погребения.

Бронзовый гонг гудел уныло и тягуче в душной, бессонной ночи. Тяжело полз по полу густой и приторный аромат курении, тоскливо и приглушенно пел хор. Государь Анхир-анна-ару, Священный Правитель, уйдет на заре к Солнцу на спине огненного скакуна.

Керниен остался один. Совсем один. Больше не будет человека, с которым он мог быть откровенен, больше никто не прикроет ему спину… Керниен глухо застонал, зажмурился и ударил себя кулаками в грудь, словно хотел убить непереносимую боль.

«Керниен, я вижу, чего ты хочешь. И я верю что ты сможешь. Я слишком стар, труслив, я привык к спокойной жизни. Я не могу бороться. И не хочу. Я хочу покоя и свободы Я хочу удалиться в тихое поместье, где мог бы писать стихи, наслаждаться обществом поэтов, и музыкантов, и прекрасных женщин… Сын мой, ты прав в своих стремлениях. Потому я намерен уступить тебе власть. Я так хочу».

Боль снова разгоралась в сердце. Он отчаянно замотал головой.

— Отец… ты велик. Я люблю тебя, отец…

«Будь осторожен, сын».

— Отец, ай, отец мой…

На заре зажгли погребальный костер, а на закате, когда конклав жрецов осторожно спросил керна-ару, кого назначит он исполнять священный долг перед богами, как делал это покойный анна-ару, Керниен ответил:

— Я сам…

Ему сказали — не бывало такого, чтобы в одном лице соединялись правители военный и священный. А он ответил:

— Значит, теперь так будет. Или я не сын Солнца? Или не мне дарован был Меч? Ведайте же — отныне государь будет верховным жрецом Солнца, и он сам станет назначать того, кто вместо него будет исполнять священные ритуалы. Он сам станет собирать Совет жрецов и назначать и смещать настоятелей. И так будет отныне и вовеки. Я сказал.

А потом наступила ночь, и отец Мааран неслышно скользнул в комнатку в доме при храме, где остался новый государь после погребения отца. Керниен мрачно посмотрел на него — ему никого не хотелось видеть.

— Зачем ты пришел, отец Мааран?

— Посланник просит встречи с тобой.

Государь вздохнул.

— Пусть войдет.

Если отец Мааран казался в сумраке ночи тенью, то этот был тенью тени, тьмой тьмы, ночью ночи. Огромной ночью. Ночь медленно поклонилась сыну Солнца.

— Боги благосклонны к тебе.

— Чего они хотят от меня?

— Они хотят дать тебе Силу, дабы ты обрел великую власть, ибо ты любезен очам их.

В раскрытой ладони Саурианны блеснуло кольцо. Странное, манящее. Керниен с трудом оторвал от него взгляд. Оно тянуло. Оно обещало свершение всех желаний. Где-то там, в затылке, свербило, и тихий шепот зудел в голове:

«…Сдайся. Ты же знаешь, как надо. Ты сделаешь для людей великое благо, я дам тебе Силу, я избавлю тебя от сомнений и мук совести. Соглашайся, и ты станешь величайшим правителем, имя которого будет вечно жить в легендах, и вечно будут тебя восхвалять…»

Керниен зажмурился и помотал головой.

— Ты уже раз искушал меня, зачем же снова искушаешь? Я ведь уже знаю верный ответ. Так зачем ждать, что я сейчас отвечу не так, как в тот раз?

— Ты не хочешь Силы? Разве ты не желаешь объединить Ханатту?

— Да, и я сделаю это во славу Солнца. Это не та цель, ради которой стану я тревожить богов.

— Но разве ты не хочешь, чтобы Ханатта стала превыше всех земель на свете, а ты — превыше всех властителей? Чтобы стала она примером благости и справедливости?

Кольцо тускло светится на ладони.

Керниен задумался. Потом покачал головой.

— На это не хватит жизни. И разве я, не самый лучший смертный, достоин стать превыше всех в очах богов? Разве не я убивал и предавал ради Ханатты? Разве не я вырезал родичей? Разве не я приказал истребить весь род князей Дулун, вплоть до маленького ребенка? Разве не я разорял деревни, чтобы прокормить войско? Я не благ, и неведомо мне, как построить такое государство. Нет, я не похож на са-анну, «чистого». А то, что предлагаешь мне ты, под силу вынести лишь безгрешному. Грешник не выдержит испытания такой властью. Либо ты испытываешь меня, либо не от Солнца твои слова. Отвечай же! — вдруг воскликнул он и словно стал выше ростом.

— Разве не послали тебе боги советника? — продолжал Посланник.

— Но и он не благ, — ответил Керниен. — Он лишь человек, избранный богами для того, чтобы строить и разрушать. Мой инструмент, да и то лишь на время. В нем нет света «чистого». Ты испытываешь меня? — повторил он.

Посланник улыбнулся.

— Ты угадал, Керниен. Ты воистину прозорлив. Я испытывал тебя. Ты не благ, но ты честен. И ты дал обещание Солнцу. Так сдержи его, не препятствуй твоим потомкам принять Силу.

Ладонь закрылась. Кольцо исчезло. Искушение ушло и осталось сомнение — может, зря отказался? Может, надо было согласиться?

— Да, я обещал, — ответил Керниен. — Так и будет.

Посланник снова поклонился. На губах его промелькнула усмешка.

— Надеюсь, они будут достаточно чисты душой, чтобы принять Силу богов в себя.

— Об этом не мне судить. Думаю, боги сумеют их испытать, как испытывали меня.

Посланник повернулся и ушел, а в душе Керниена царили смятение и страх. Но потом наступило утро, а с ним пришли заботы более важные и насущные, чем разгадывание смысла игр богов, и Керниен отправился в свой лагерь, оставив юного брата наместником. Нужно было укрепить свою власть в северных землях, оказать помощь своим варварам, ибо их теснили люди моря, а потом заняться вечно мятежными провинциями Симма и Нирун…

Почему-то все древнее и прочно забытое кажется людям окруженным тайной. А если есть тайна, то в нее обязательно надо влезть, и поглубже. Потому, что там, на дне этой самой тайны, непременно отыщется нечто великое и могучее.

Почему-то человек не думает о том, что забытое забывается обычно за ненадобностью.

Гневное Солнце. Древнейший культ. Старый, полузабытый, а потому жуткий и таинственный. Гневное Солнце — солнце в час затмения, когда разъяренное грехами ладей светило обращает день в ночь, являя вторую свою ипостась карающую. Оттого и черны одежды его жриц. Гневное солнце древнее всех божеств, и потому лишь жрицы служат ему. И так ведется еще с тех времен, когда женщины властвовали над мужчиной. Гневному Солнцу, говорят, еще доныне приносят человеческие жертвы. Единственный храм этого божества — на востоке. Гневное Солнце забирает свою Высшую служительницу целиком — и жизнь, и имя. Низшая жрица может взять себе мужчину и родить ребенка, который достанется потом Храму. Высшая, если отдаст себя мужчине, умрет, потому что оскорбление Гневного Солнца смывается лишь кровью.

За долгие столетия этот культ слился с еще более древним — культом Великой Матери. И восседает в храме Гневного Солнца черная грудастая и бедрастая, с выпирающим плодоносящим чревом каменная фигура. Черты ее и без того едва намеченного лица так стерлись от времени, что теперь Матерь стала безликой и еще более страшной.

Говорят, тех бедняг, что суются порой по дурости подглядывать за женскими мистериями, озверевшие жрицы насилуют и разрывают в куски. Впрочем, это, как всегда, кто-то по пьяни слышал от соседа, которому рассказывал троюродный брат со стороны второй жены, а уж тот точно знает парня, у которого свояк видел это своими глазами.

Почему Эрхелен с этим самым Гневным Солнцем не покончил — непонятно. Да, жрицы поддержали его. Да, Гневное Солнце сильно в восточных землях Ханатты, но ведь божества других земель были не менее могущественны и почитаемы, а это Эрхелена не остановило.

А может, и правда, у Гневного Солнца есть секта тайных убийц, от которых не спастись никому? Тогда уж впрямь лучше, чтобы Оно было за тебя, а не против. Может, и правда, эти убийцы помогали Эрхелену уничтожать врагов, до которых иначе было никак не дотянуться?

Как бы то ни было, Храм уцелел, и Гневное Солнце по-прежнему хмуро взирало на смертных. Кроме того, именно там находили себе приют многочисленные женщины Солнечной крови. Бесчисленные дочери принцев, племянницы и прочие женщины с незавидной судьбой, которым жизнь не сулила брака. Солнечная Кровь слишком высока, чтобы смешивать ее с кровью земли, а мужей, достойных такого брака, куда меньше, чем дев Солнечной Крови. Они тенями скользили по женской половине дворца, обреченные хранить девственность и умирать в неволе или кончать с собой.

Гневное Солнце принимало их. Оно давало им хоть какую-то свободу и власть. Может, потому женщины Храма были так кровожадны если кто-то нарушал их таинства? Может, это была месть? В любом случае все высшие жрицы храма были Солнечной крови. Низшие — земной. И никогда им не подняться выше избранных служанок.

Простые жрицы тоже многое знают и умеют и для служителей других храмов они — избранные. Но высшее знание доступно лишь Посвященным. Только женщинам Солнечной Крови, принесшим клятву верности Гневному Солнцу.

Такой знак Посвященных, знак Гневного Солнца, носила женщина, стоявшая сейчас перед государем Керниеном. Жрица Асма-анни. Родня по крови, хотя кто знает, в каком колене. Ее отдали в Храм, наверное, совсем ребенком, как очередную обузу для рода. Выросла она, скорее всего, в одном из многочисленных поселений возле Храма, и раз ее сочли достойной Посвящения, то Солнце наверняка чем-то ее отметило или одарило. Посвященные жрицы Храма этим славились. Недаром государи порой призывали их для тайного совета или тайного дела.

Керниен пребывал в сомнениях. В тяжелых сомнениях, а потому обратился к последнему средству, хотя это и было ему ненавистно. Он не любил тайн.

На вид госпоже жрице можно было дать и двадцать, и тридцать с лишком. Время застыло для нее. О том, как жрицы этого добивались, ходило много слухов, один другого страшнее. Вряд ли можно было назвать ее красивой в обычном смысле слова, если рассматривать каждую черточку по отдельности. Круглое лицо, выступающие скулы, короткий прямой нос, крупный яркий рот, раскосые глаза под надломленными бровями — вечная надменная удивленность. Темные волосы, вспыхивающие на солнце медью. Лицо бронзовой статуэтки древней богини из покинутого храма. Странное, колдовское, порабощающее очарование. Так и смотрели на нее, как на ожившую богиню. Суровую, ослушаться которую — себе дороже.

Но она была лишь жрицей Солнца, а перед ней сидел на походном раскладном табурете сын Солнца, и потому она склонилась перед ним и ждала его слова.

— Я прошу тебя, госпожа, — утирая с лица пот — день был жаркий — и, размазывая по щекам рыжую пыль, говорил сын Солнца, — помоги мне. Ты моя родственница а я глава рода Солнца. Кому как не родне довериться в час сомнении. Мне сказали, что Солнце одарило тебя своей благостью, и ты видишь и в свете, и в тенях, и взгляд твой не обманешь. А еще знаю я, что жрицы Гневного Солнца не лгут. Потому я и велел тебе явиться. Две заботы есть у меня… Солнце прислало Посланника, и он через жрецов свершил для меня чудо, которое дало мне власть. Посланник дал мне человека, который создал мое войско и помог мне объединить наши земли. Но меня мучают сомнения. От Солнца ли все это? Не удивляйся, я не кощунствую. У меня есть причины сомневаться. Помоги мне! Ты служишь древнейшему из обличий Солнца, ты должна знать. Я буду рад, если ошибаюсь. Не скрою, этот человек мне дорог и тяжко мне будет, если окажется, что все это — ловушка. Вот первая моя забота. — Он вздохнул и поднял руку, поскольку жрица хотела было заговорить. — Я не все сказал. Моя цель достигнута, я собрал Ханатту в единый кулак. Привел к покорству князей. Теперь я хочу устроить нашу землю, чтобы после смерти моей она снова не развалилась. А он, мой советник, Солнцем данный, говорит, что я должен обратить силу Ханатты против морских варваров. Мне это кажется безумием, но ведь не могло же Солнце дать мне в советники безумца? А если я не послушаюсь его, не пойду ли я против воли Солнца и не погублю ли с собой свою землю? Вот вторая моя забота.

— А если ты не ошибаешься, керна-ару? Если это не от Солнца, что тогда?

Государь отвел взгляд и долго сидел, глядя куда-то поверх размытых, дрожащих в знойном мареве дальних горных вершин. Жрица ждала.

— Тогда я… Не знаю. Этот человек слишком дорог мне, госпожа Асма-анни. Но то, чего он сейчас хочет, — безумие.

— Я сделаю, как ты просишь, государь и родич, — ответила жрица и, поклонившись, пошла к шатрам, в которых расположились она сама и ее вооруженная свита — Священный Отряд. Семьи, которые желали избавиться от младенцев мужского пола, приносили их в Храм. Многие из воспитанных там воинов были детьми низших жриц.

К тому времени к Аргору уже относились как к чему-то неотъемлемому от молодого государя. Ханатта привыкла к нему и приняла его. А он в уме строил другое великое государство, в котором Ханатта была всего лишь частью — та Ханатта, которую он сейчас завоевывал и строил для анна-ару, своего побратима. Было так увлекательно разгадывать эту Ханатту, узнавать ее сильные и слабые стороны, отрезать, как у дерева, лишние ветви и оставлять нужные создавая красивую крону.

Вот только он не был волен действовать как хотел. Сейчас, когда труд Аргора для Керниена был почти завершен он начал замечать, что его цели и цели государя расходятся. И это начинало раздражать его. При мысли о том что Керниен может поступить не так, как ему, Аргору, желательно внутри, со дна души начинала подниматься та же самая удушливо-тошнотворная волна черной ненависти, как и при мысли о нуменорском государе.

Керниен и Ханатта должны были стать его орудием — но орудие это посмело иметь свои собственные мысли и цели. Неужели его снова предадут? За все, что он сделал? Керниен обязан ему. Обязан! Он обязан сделать теперь так, как хочет Аргор!

Появление госпожи Асма-анни было очередной причиной для раздражения. Эта женщина присутствовала на военных советах, и ей даже давали слово, потому что ее устами говорило Солнце. Но оно говорило и его устами. Чего добивается Керниен?

Разговор с побратимом был крайне неприятным.

— Зачем ты призвал эту…?

— Она говорит устами Солнца.

— У вас тут все кто ни попадя говорят устами Солнца. Эта твоя Асма-анни, твой чокнутый отец Мааран, ты сам, еще кто?

Керниен был упрям и спокоен.

— Я не понимаю твоего гнева.

— Не понимаешь? — В душе заплескалось черное, он с трудом удерживал тягучий тошнотворный прибой. — Не понимаешь? Я для тебя мало сделал? Как ты смеешь не верить мне? Где твоя благодарность?

— А я, — тихо, но очень ясно и жестко произнес Керниен, — разве обещал что-то тебе взамен? Разве что-то тебе должен, кроме личной благодарности? Ничего. Ты дан мне Солнцем, но я не понимаю того, чего ты сейчас от меня требуешь. Это не то, что я просил у Солнца, и я этого не хочу. Если я должен это сделать — пусть Солнце скажет, и я пойду за тобой. Убеди меня.

Керниен больше не пожелал продолжать этот разговор, и Аргор остался один со своим черным бешенством. Оно подступало к горлу медленно, рывками, как рвота. Чернота топила его постепенно, как прилив топит привязанного к столбу преступника. Он хватал ртом воздух, цепляясь за все, что мог ухватить… Испуганные слуги сначала тряслись за дверьми, слушая рычание и треск ломаемой мебели, а потом просто разбежались по углам.

«Успокойся, — послышался голос в голове. — Ты сделал самое важное — ты собрал Ханатту, создал ее войско. Теперь остается взять ее в свои руки. Ты и так на полпути. Керниен привязан к тебе. Заставь его думать, как ты. Он просит знака? Дай ему знак. Убеди его».

— А если не смогу?

«Тогда Ханатте найдется другой государь. Который пойдет за тобой».

Черный прибой медленно отступал. Решение было найдено, цель намечена. Значит, осталось приняться за труд. А в том, что он своего добьется, Аргор не сомневался.

Похоже, в Храме не просто давали знания, но и учили влиять на людей. Асма-анни так или иначе умела завладевать человеком. Это раздражало, но она все же привлекала его любопытство. Хотя бы тем, что ему надо было понять, как заставить Керниена засомневаться в ней. Это походило на очередную войну, и он не сомневался, что победит, как всегда.

Жрица была женщина суровая и замкнутая, но умная. У нее имелись кое-какие способности, которые называли чудесными, — Асма-анни умела успокаивать боль, усыплять, даже, похоже, угадывать судьбу. Жрица обладала каким-то странным обаянием. Правда, возможно, это обаяние было всего лишь результатом храмового обучения… Выдающаяся, непростая женщина. У нее была своя ценность. Возможно, такая женщина могла бы пригодиться Его Нуменору. Она явно предназначена для большего, чем просто рожать детей.

Но он сам станет указывать каждому место в Своем Нуменоре. Каждому. И пусть она это знает и смирится. И Керниен тоже.

— …она мне опочила рука божества.

— Да? И как это было? — От ее слов прошел по спине хо лодок. Аргор помнил, как это было с ним. А вдруг она тоже избрана? Послана с какой-то целью сюда — кем? Кем?! И что тогда?

И с кем или чем тогда ему придется бороться за Свой Нуменор? Это надо было выяснить.

Асма-анни пододвинула к нему красивую медную чашу с чеканным узором и цветной темной эмалью.

— Ешь. Это фрукты, сваренные в сахаре. У вас нет сахара, я знаю. Вы едите мед.

Он усмехнулся.

— Я уже давно в Ханатте и со многим успел познакомиться. Но ты начала говорить о руке бога?

— Да. — Асма-анни прищурила золотистые глаза, вглядываясь вдаль. Солнце село, под сизой полосой облаков над горизонтом торжественно догорал золотой закат. Цвет напоминал царственные одежды Керниена. — Мне исполнилось двенадцать лет, и у меня только что прошла первая кровь. Мы с девочками должны были на заре собирать цветы для праздника Солнцеворота. Мы ночевали прямо на холме, чтобы срезать их, когда будет светать, и к рассвету сплести венки. А, ты не понимаешь… Это наш обычай. Летнее приношение даров Солнцу. Мы принесли венки в Храм, когда Солнце только-только показало краешек из-за горизонта. Я вышла на воздух, и тут вдруг меня ослепил мощный луч, и мне показалось, что моя плоть горит. Меня словно охватил огонь, я испытывала страшнейшие мучения, в то же время понимая, что сгорит лишь то, что нечисто, греховно или дурно. Я не знаю, откуда я это знала. Мука была нестерпимой, бесконечной, и мне хотелось умереть, а я все горела и исчезала так медленно-медленно, что казалось, я так и буду вечно гореть до самого Конца Мира… — Она перевела дух, отхлебнув немного сладкой воды со льдом. — А потом вдруг боль кончилась, и я поняла что меня больше нет. Но я все же осознавала происходящее со мной. Я почувствовала, как мое несуществующее тело словно глину мнут чьи-то руки, создавая меня заново. Ко мне постепенно возвращалось ощущение тела — именно постепенно, как будто кто-то вылепливал: его часть, и я начинала ее чувствовать. Вот по новому телу бежит кровь, вот я снова могу слышать ушами и видеть глазами. И вижу я бесконечное живое, всепоглощающее сияние. Оно ощутимо кожей я чувствую его на вкус, ощущаю его запах, слышу его, оно проходит через меня, погружая меня в такое блаженство и наполняя таким восторгом, что я разрыдалась. И я услышала Голос. Он был внутри меня. И Голос сказал — ты умерла и переродилась для того, чтобы служить Мне. Я не смела в это поверить, я думала — все морок, наваждение. Но потом я снова оказалась на холме у дверей Храма, и все хлопотали вокруг меня, потому что я упала в обморок от усталости — всю ночь ведь не спали — и от солнечного удара.

Но я улыбалась. На мне опочила рука бога. Он дал мне власть смирять боль и угадывать будущее…

— Отлично. Вот тебе моя рука — гадай.

Асма-анни взяла его руку. У нее самой руки были маленькие и изящные, хотя и весьма крепкие. Они обе могли спокойно уместиться в его ладони. Жрица долго смотрела на ладонь, потом вдруг отпустила ее.

— У тебя нет судьбы. Вместо нее — это кольцо.

Аргор нахмурился — кольца он почти не замечал, порой даже забывал о нем. Даже не видел.

— Ты хочешь сказать — нет будущего? Я скоро погибну?

— Нет. Я не вижу твоей смерти. Я вообще ее не вижу. Я сказала — нет судьбы. Это все. Большего я сказать не могу.

Они молчали. Аргор чувствовал себя обманутым. Жрица начинала его раздражать. Много значительности, много таинственности, толку — ни на грош.

— Богов много, но Солнце — одно, — вдруг ни с того ни с сего негромко, нараспев заговорила Асма-анни. — Это не то солнце, что освещает наш мир с утра до вечера. Это лишь проявление Его. Оно — во всем. Боги есть его проявления — как свет исходит от солнца, так и они исходят от Него. Оно является к каждому народу, к каждому человеку таким, каким он сумеет Его лучше понять и принять, и говорит с каждым на его языке. Оно — Единое, Животворящее, Всесозидающее, Отец и Мать, порождает жизнь, оно есть Благо, оно есть Любовь бесконечная…

— Орел кружит в вышине. Бездонное небо. Здесь, на вершине Менельтармы, его цвет кажется особенно густым, даже темным, словно сквозь него просвечивает Стена Ночи. Оно медленно приближается — или это он сам летит в небо?

Орел кружит в вышине.

А внизу раскинулся в золотисто-голубоватой дымке Нуменор. Переливчатая шкура невиданного спящего зверя. Он тихо дышит во сне — и ходят под ветром травы, и гнутся деревья и поют птицы…

Орел кружит в вышине.

И хочется плакать от восторга, гордости, любви и восхищения невероятной красой сущего, которая сейчас открывается ему здесь, на вершине.

Полет. Полет, полет…

Орел кружит в вышине…

Нуменор, земля предков. Благословенная, драгоценная до крови в горле земля, как я смел отречься от тебя? Как я, слепец, не увидел тебя за своими мелочными обидами, за той жалкой плесенью людских низменных страстей, которая показалась мне больше тебя? Как я смел забыть твое все, отречься от тебя, отречься от себя самого?

— …У тебя нет судьбы. Ты отрекся от нее. Ты предал себя в чужие руки и судьбу свою тоже. Отрекись от Силы! Отрекись от кольца, ты можешь. Все в силах Солнца, лишь сделай шаг, протяни руку! Верни свою судьбу!

«А эта девчонка хорошо умеет говорить, — вдруг послышался насмешливый голос где-то в самом дальнем уголке его сознания. Словно бы он сам говорил — и не он. — Совсем заморочила голову. Судьбу ты выбрал сам. И разве не Единый начертал ее тебе? Все в Замысле. Все предопределено им. Ты постиг свой Путь в Предопределенности, постиг свое предназначение. И не глупой бабе говорить тебе о твоей судьбе. Твоя судьба уже свершиласьпотому никто и не может прочесть ее. Ты лучше подумай — кому выгодно, чтобы ты отступи? Подумай, кто мог ее подослать».

Синева начала распадаться на клочья и стремительно таять. Восторг и ощущение полета исчезали, уступая место какой-то торжествующей уверенности.

— Ты все сказала? — улыбнулся он, и она заметила в глубине его глаз алые искры злого смеха. Чужого смеха.

— Все, — тихо ответила жрица. — Больше мне нечего сказать.

Аргор засмеялся, взял маленькую руку Асма-анни и поднес к губам.

— Зато мне есть что сказать. Но не сейчас.

Он гибко поднялся и покинул шатер.

Проконсул Гирион уже пятый час изучал документы. Пергамента, бумажные листы, намотанные на палочки полоски ткани, деревянные таблички, клочки кожи и ткани, какие-то тряпки, палочки с тайнописью — все было скрупулезно, тщательно разобрано и подшито, снабжено комментариями. Элентур, начальник разведки Южных колоний, покинувший Нуменор еще с принцем Эльдарионом, был человеком дельным, и на приволье, вдали от родных берегов, его недюжинным способностям нашлось достойное применение. Гирион вздохнул. Принц Эльдарион. Уже десять лет прошло — а та машина, которую он создал и запустил, до сих пор не дает сбоя. Каких он подобрал людей! Их же как зеницу ока беречь надо, это не нынешние хлыщики, а настоящие, железные нуменорцы…

Да, раньше и небо было синее, и вода мокрее, и время длиннее. И нуменорцы нуменористее.

Проконсул протер покрасневшие от усталости глаза, вздохнул. Он тоже был нуменорцем старой закалки, как они сами говорили, из Когорты Эльдариона. Стало быть, плюнь на усталость и работай. Проконсул снова углубился в доклад начальника разведки Южных колоний, легата Элентура. Доклад был доставлен особым гонцом, который перевозил лишь самые срочные и архиважные донесения.

«Ситуация в Ханатте весьма неустойчива. Покойный государь передал власть в стране в руки сына, который назвал себя военным правителем, керна-ару. Насколько можно судить по донесениям, было инсценировано некое „чудо“, вести о котором усердно распространялись людьми принца и государя. Получив „поддержку богов“, Керниен еще при жизни отца начал жесткой рукой объединять государство, причем явно пользуясь примером нашей деятельности в колониях. Вполне возможно, ему служит советником кто-то из черных нуменорцев. По крайней мере, среди его самых ближних людей известен некий Аргор, который был при короле Керниене с самого начала его внезапной бурной деятельности».

Проконсул отложил пергамент. Аргор. Да, скорее всего морадан. Пока выяснить, кто это, возможным не представлялось. Этот человек был чрезвычайно удачлив — подобраться к нему более-менее близко пока что не удавалось. Говорили, что он послан Ханатте богами, что в самом его появлении виделось нечто чудесное. Проконсул усмехнулся. Эти варвары все, что угодно, припишут чуду. Однако у них если не контрразведка — в наличие оной поверить просто невозможно чушь, — так уж охрана действительно великолепна. А Аргор… что же, если, пользуясь его советами, керна-ару сумел объединить значительную часть Ханатты — не священной, слабой и призрачной властью, а по-настоящему, то этот Аргор опасен. Гирион снова вернулся к письму:

«Ханатта строит армию по нашему образцу. Пока нам не доводилось с нею сталкиваться, ибо Керниен занимался исключительно внутренними делами. В любом случае даже построенная по нашему образцу армия вряд ли сможет по боеспособности сравняться с нашей. Однако относиться к сему следует со всяческим вниманием. До настоящей, сильной и единой Ханатты еще очень далеко, но если дело пойдет так, то лет через двадцать мы можем получить весьма серьезного соседа. Все зависит от того, какие цели преследует король Керниен. Пока, насколько нам известно, никаких действий против Нуменора он предпринимать не намерен, его больше всего волнует объединение страны».

А у легата прекрасный почерк. Проконсул знал, что подозрительный Элентур такие документы пишет исключительно сам. Усмехнулся. Когорта Эльдариона!

«Об Аргоре известно очень мало. Известно, что он пользуется очень большим доверием у нынешнего короля, чрезвычайно популярен в войсках и в особенности у морэдайн. Известно, что в последнее время морэдайн получили у короля Керниена привилегии. Из них составляют отборные части войск, они имеют определенные свободы и права по сравнению с ханаттаннайн у них свое командование. В настоящее время их военачальником считается тот самый Аргор.

Наблюдается еще одна странная вещь — некоторые морэдайн отправляются в земли в тех самых горах, куда нам пока не удается проникнуть, и что там происходит — неизвестно. Странно, что они уводят туда с хороших земель, дарованных им Ханаттой. Это весьма не нравится Керниену, хотя он почему-то не пытается этому препятствовать. Ходят слухи о каком-то договоре, заключенном королем, но с кем он был заключен и в чем этот договор состоял — неизвестно. Слухи эти требуется проверить.

Нельзя отрицать одного — популярность Аргора сейчас очень велика, как среди морэдайн, так и среди ханаттаннайн. Особенно это заметно на севере Ханатты, где сейчас наблюдается странное, немыслимое ранее слияние ханаттаннайн и морэдайн. Мне кажется, мы присутствуем при зарождении нового государства…»

Если Элентур не ошибается, то… То что угодно. Понятно одно — необходимо наконец вплотную заняться этим самым Аргором. Он опасен. Очень опасен. Человек из Когорты Эльдариона умеет чувствовать скрытую угрозу даже в самых малых событиях…

Проконсул взял последний листок — точнее, клочок пергамента. Сначала он даже не понял, зачем здесь этот рисунок. Потом посмотрел на текст внизу. Откинулся на спинку кресла, уронил дрожащие руки. Нет, не может быть.

«Портрет Аргора. Сделан „тенью“ из Стражи, Вороном». Проконсул отшвырнул лист. Ворон. Этот человек обладал потрясающей памятью и блестяще рисовал. И именно он сам, проконсул Гирион, отправил его недавно на земли морэдайн выяснить, кто таков Аргор. Близко к нему Ворон подобраться не мог, однако этого и не требовалось. Ворон был обязан его увидеть и запомнить. Ворон это сделал.

О, Единый…

Понятно, почему Элентур писал отчет сам. Этого не должен был знать никто — только Когорта Эльдариона.

Когорта Эльдариона.

Кровь Эльроса неистребима. Хоть в каком поколении, хоть разведенная кровью простых смертных — а неизбежно проявится. Когда они появлялись на людях вместе с юным наследником престола, никто не сомневался в их родстве, в той невообразимо древней эльфийской и божественной крови, что текла в них. Высокие скулы, удлиненное лицо, чуть приподнятые к вискам большие глаза, маленькие мочки чуть заостренных ушей — безошибочные черты высшего рода Нуменора и всего Средиземья. И эта чуть надменная, равнодушная улыбка древних изваяний богов Ханатты. Принц Эльдарион…

Проконсул спрятал лицо в ладонях и стиснул зубы. Он просидел так довольно долго. Уронил руки, откинулся на спинку кресла, подняв лицо к потолку. Оно снова казалось совершенно спокойным. «Что же, Когорта осталась. Он научил нас действовать даже без командира. Так и поступим»

Проконсул ударил в маленький бронзовый гонг. Вошел адьютант — немолодой человек с цепким взглядом. Котта с серебряным широким кантом младшего центуриона. Проконсул кивнул и велел ему садиться.

— Вот что, Ингельд. Собирай Когорту.

Центурион поднял бровь. Затем кивнул.

Проконсул дернул уголком рта в подобии усмешки и кивнул.

Небо над Лонд Даэр прочертило белесое прозрачное крыло. Стало быть, непогода начинает украдкой тянуть воровские пальцы, и вскоре лазурное небо осени отяжелеет серым дождем. Сначала он будет легким и недолгим, словно печальный вздох, а потом тяжелым и беспросветным, холодным и бесконечным, и наступит зима. Но еще остается пара хрустальных недель. И этот день тоже был прозрачным как хрусталь. И ночь оставит на лужицах хрустальную корочку, а на траве — легкий иней.

На белой террасе, выходившей в густой сад, было тепло. Деревья не давали залететь сюда случайному холодному ветерку, а также закрывали путь любопытному взгляду. И подслушать тоже никому ничего не удастся, потому что Когорта Эльдариона умеет оберегать свои тайны. Их было семеро — остальные не успели прибыть, но ждать больше времени нет. Они будут оповещены о решении. Проконсулу не было нужды подходить издалека — это Когорта, они поймут. Потому Гирион отвернулся, глядя в темную кипарисовую зелень, и сказал:

— Аргор — Эльдарион. Он не погиб.

Молчание давило в спину. Да ладно, все сказано, теперь можно обернуться. Легат Элентур сидел, развалившись в Метеном кресле словно греющийся на последнем осеннем солнышке кот. Он-то все знал и теперь из-под полуприкрытых век наблюдал за остальными.

Надо сказать, никто и виду не подал.

— Значит, это правда, — вздохнул наконец одноглазый Линдир. — Я догадывался.

— И что теперь? — спросил самый молодой из Когорты, Халдир.

— Теперь… — вздохнул проконсул, — теперь я хотел бы знать ответ вот на какие вопросы — почему, как и есть ли возможность его вернуть? Если нет — то как его устранить.

— Предпоследний вопрос требует личной встречи. Тогда станет понятно, следует ли искать ответа на последний.

Элентур пошевелился в кресле. Все обернулись к нему, зная его манеру ошарашивать собеседников, словно бы сквозь дрему выдавая что-нибудь этакое.

— Почему и как — это можно и без встречи. Я опасаюсь того, что нам придется иметь дело не просто с другим человеком, а, как бы это сказать, не совсем с человеком…

Облачко на миг закрыло солнце, и всех пробрал неожиданный холодок.

— Вот как, — осипшим голосом проговорил Ингельд. — Есть свидетельства?

— Да, — коротко ответил Элентур. Больше не было смысла спрашивать. Все равно не скажет. Но если он сказал, то так и есть.

Повисло молчание. Проконсул покачал головой.

— В любом случае — нужна личная встреча.

— Как это сделать? — спросил Халдир.

— Госпожа Тисмани, — сказал проконсул, — последняя из рода князей Дулун и наследница всех их земель, уже довольно давно проживает под нашей рукой. Сейчас земли князей захвачены. Поскольку она признала над собой власть государя Нуменора, мы можем спорить об этих землях. Каким бы гениальным ни был этот Аргор, — проконсул осекся, затем продолжил: — …Аргор, с Нуменором Ханатте связываться сейчас не с руки. Король Керниен разумен. Будут переговоры. Я поеду сам. Так что они будут вынуждены со своей стороны тоже выставить высших чинов. Я добьюсь, чтобы он там был.

— Наши люди тоже постараются туда попасть, — снова проснувшись, промямлил Элентур.

— А что скажет Арменелос? — обеспокоено спросил Халдир.

— А кто его будет спрашивать? — усмехнулся проконсул и открыл ларчик, стоявший на мраморном столе. — Вот дозволение от князя Андунийского, он имеет здесь такие полномочия. А уж государю доложит сам. Когда время придет, — снова усмехнулся проконсул. — Или не доложит.

Элентур снова очнулся и тихо засмеялся.

— Со мной поедут Ингельд, Халдир и ты, старый сонный кот, — сказал проконсул. — Готовьте своих людей.

— Когорта готова к бою, — потянулся Элентур. — К бою со своим командиром…

— Ничего, — вдруг зло огрызнулся Халдир. — Он ушел, Когорта осталась. Когорта Эльдариона не отступит и перед Аргором.

«Надо бы мне переместиться на юга, — тоскливо подумал Гирион. — Придется сидеть в легионном лагере, а что делать? Там одни форты да лагеря, но сейчас я обязан быть там. Рядом. Близко».

Вот река. Широкая и мелкая. По обе стороны одна и та же сухая земля — но с одной стороны она нуменорская, с другой — харадская. Правда, сейчас сезон дождей, и все пути развезло страшно, а река, грязная и мутная, вспучилась и разлилась. Хорошо, что по обе стороны реки проложены хорошие дороги, по нуменорскому образцу. И тут, и там. С левого берега форт и с правого берега форт — почти напротив друг друга. Слева на стене черно-золотой стяг Нуменора, справа — красно-черный харадский и черный, без знаков, мораданский. С одной стороны выкликивают оскорбления на адунаике, с другой стороны отвечают на том же языке. Но пока дальше оскорблений дело не заходит. И вряд ли дойдет сейчас — грядут переговоры. Вздувшаяся река чуть не снесла построенный ради такого случая мост. С одной стороны шатры Нуменора из вощеной белой ткани, с другой — пестрые харадские. Мокро, грязно, мерзко.

Беспокойный керна-ару Керниен явился на переговоры сам. Нуменорцев возглавлял местоблюститель государя в Южных колониях. Нуменорцы согласились перейти на другой берег, почтив харадского короля.

В шатре было тепло и уютно. Правда, душно. Стенки шатра прогибались и дрожали от порывов ветра и плевков холодного дождя. Керниен из полутьмы зорко наблюдал за нуменорцами. Они и привлекали его, и пугали. Возможно они останутся врагами. Возможно, им придется теперь, поскольку Ханатта становится сильнее, существовать как равным по силе соседям — хотя Керниен понимал, что пока о равенстве даже помышлять не стоит. Но именно этот исход он предпочел бы. Возможно, две державы даже сблизятся. Возможно. Все возможно, ко всему надо быть готовым.

Земли князей Дулун — только предлог для встречи. Ах, не ко времени. Нельзя, чтобы сейчас началась война с могущественным соседом. Ханатта еще отнюдь не так сильна, чтобы противостоять нуменорцам…

«А почему, собственно, противостоять? — тоскливо думал государь. — Почему не соседствовать? Я многое был бы рад взять у них. И у нас тоже наверняка есть что-нибудь, что они захотели бы перенять. Если, конечно, им не требуется от нас только наша земля и покорность. Этого я не дам. Никогда. Никому. — Он помотал головой. — Я не хочу думать о дурном. Если у них есть еще такие люди, как Аргор, то я буду рад учиться у них. Если у них есть такие люди, то есть и надежда поладить». Вдруг он резко поднял голову и уставился и темноту, как будто его осенила какая-то внезапная мысль.

«Солнце Всеблагое, Аргор, вот же тебе твой Новый Нуменор! И не надо ничего разрушать!»

Керниен на мгновение задумался, мысленно рисуя себе картины возможного будущего — светлые города у моря, разноцветные паруса ханаттаннайнских и нуменорских кораблей, людей, в которых мешались черты обоих народов, новый язык… Он тряхнул головой. «Все это прекрасно, но этого пока нет, да и будет ли? Одно понятно — я с Нуменором войны не хочу, мне выгоднее доброе соседство и торговля. Это и будет первый шаг к моей Ханатте… Но помечтать-то можно, это же никому не повредит, о отец Солнце?» — почти жалобно подумал Керниен, возвращаясь к яви.

Государь отпил подогретого вина, поглядывая на нуменорцев. Они нравились ему. Узнать бы еще истинную причину их приезда. Нет, тут дело еще в чем-то, и земли Дулун — не главное. Но — что именно?

Нуменорцы остались на харадском берегу. Ночью проконсул собрал всех. Не было смысла о чем-то говорить. Они видели его. Все.

— Теперь остается лишь одно, — нарушил молчание Элентур, — выяснить, человек ли он.

— Как? — поднял взгляд проконсул, уже зная ответ.

— Очень просто — попытаться убить.

— И кто?

Элентур болезненно поморщился.

— Вам так важно имя? Не надо, оставьте это мне. Не знаешь имени — и человека не представляешь. Он знает на что идет, знает, что умрет. Он знает, что Нуменор отречется от него и, кроме нас, никто не будет о нем ничего знать. Он умрет, как обычный безумец, за которого никто не в ответе, и будет молчать. Такова наша служба… Наше дело — позаботиться о его родных. Он постарается убить его с первого удара, чтобы никто не сомневался, что он убит, и убьет его на глазах у свидетелей, чтобы опять-таки сомнений не было.

Больше никто ничего не спрашивал — если это человек Элентура, он сделает все как надо.

А потом полог шатра распахнулся, и в проеме на сером фоне дождливой ночи возник черный силуэт.

Проконсул едва сумел удержаться от того, чтобы не втянуть голову в плечи и постараться сделаться как можно меньше и незаметнее. Наверное, все они сейчас ощущали себя набедокурившими мальчишками, оказавшимися перед лицом сурового отца. И дурацкий вопрос — а часовые куда смотрели? — так и остался невысказанным. Куда уж часовым — против самого… кого? Эльдариона-Хэлкара? Аргора? Как страшно признаться себе самому, что ждал, просто жаждал, чтобы он пришел. Разговор должен быть — но, Единый, как же страшно… Нет, проконсул не боялся Аргора. Он вообще мало чего на свете боялся. Он боялся, что Эльдарион умер. И сейчас это предстоит узнать…

Аргор злился на себя — он медлил войти. Какое-то странное, неуютное чувство толкало его прочь и в то же время не давало уйти. Робость страх, стыд — и непреодолимое желание увидеть именно этих людей, потому что некогда все они были единым целым. Ему не хватало их. Да. Он понял это — и успокоился. Это его нуменорцы. Люди Его Нуменора. У него никогда не было друзей — но у него были соратники. И он сам выбирал их. И только эти люди были по-настоящему дороги Эльдариону — по крайней мере, их ему было бы жаль потерять.

Как бывает жаль потерять любимое оружие.

Он радостно шагнул внутрь. Он был счастлив. И он не стал слушать черный прибой, снова чуть слышно заплескавшийся на самом дне души.

Пожалуй, только ленивый кот Элентур не испытал мгновенного желания броситься к нему. Элентур в свое время как раз и был выбран Эльдарионом за холодный, даже жестокий разум. Он умел не поддаваться чувствам. И за годы кропотливой, подобной труду харадского ковродела, работы Элентур сумел создать из небольшой Когорты — Стражу. При Эльдарионе он только начинал. Сегодня Стража стала силой. И несколько Стражей высшего ранга, так называемых «теней», даже сейчас находились здесь, в самом лагере керна-ару.

— Вы все-таки пришли, — сказал Аргор — нет, Эльдарион. — Вы все-таки пришли ко мне! — И в голосе его было столько радости, что даже Элентур дрогнул, правда, вовремя взял себя в руки. — Я понял, что переговоры — только предлог. Я ждал вас. Гирион, дружище! — Он обнял поднявшегося к нему навстречу проконсула, шагнул к молодому Халдиру, крепко пожал руку Ингельду. Остановился перед Элентуром. Тот полулежал на толстой харадской кошме и, чуть прищурившись, смотрел на Аргора снизу вверх. — Привет и тебе, кошак ленивый!

Элентур усмехнулся.

— И тебе привет, — негромко отозвался он. — Эльдарион. Или — кто?

Словно холодный ветер пронырнул под полог. Воцарилось неуютное молчание.

— Мы пришли к Эльдариону, — тихо, почти утешающе проговорил Гирион.

— Мы пришли за Эльдарионом, — коротко и хрипло пролаял Ингельд.

— Вернись, — это уже Халдир.

Элентур молча смотрел на Аргора.

А тот молчал, прислушиваясь к себе. Внутри толчками, при каждом упоминании этого странно чужого имени — Эльдарион — поднималась тошнотворная чернота.

— Куда? — после недолгого молчания сказал гость. Он выпрямился, откинув с лица длинные волосы — таким знакомым непокорным, горделивым жестом. — Куда и зачем?

— В Нуменор, — сказал Халдир.

— А что сделал для меня Нуменор, чтобы я вернулся? — На лице Аргора дрожала кривая усмешка. — А что Нуменор сделал со мной?

— Мы знаем, — подал голос Элентур. И Аргор понял — да, знают. Уж Элентур знает все. И почему ему от этого стало одновременно приятно — ведь именно он отыскал этого человека и дал ему именно то дело, которое ему было нужно, — и неуютно. Ведь Элентур уже не был его человеком он, Аргор, уже не видел его насквозь, как прежде мог Эльдарион. — Но при чем тут Нуменор?

— При том, что меня предал государь, предстоятель Нуменора пред Единым!

— Государи приходят и уходят, Нуменор остается. И откуда ты взял, что он тебя предал?

На последний вопрос Аргор лишь хмыкнул в ответ. Он это знал — и этого было достаточно.

— Каждая страна имеет того государя, которого сама стоит. Нет, в такой Нуменор я возвращаться не желаю.

— А в какой? — негромко осведомился Гирион.

Аргор резко встал — в нем теперь жила какая-то беспокойная порывистость, сродни раздражительности. Эльдарион же всегда был хладнокровен.

— В Мой Нуменор, — ответил он, глядя куда-то в пустоту словно завороженный. Даже голос его изменился. — В Нуменор, в котором будет иной закон. Закон справедливости для всех. В котором не будет ханаттанайн и эдайн, будут только нуменорцы. Один народ, один закон. Великое государство.

Элентур не знал, что сказать. Эльдарион говорил совершенно верные слова, но что-то в них было не так. Что?

— Но почему, — вдруг вскочил Халдир, — ради этого нужно разрушать все? Ханатту, Нуменор, все? — Самый младший из Когорты был ростом почти с Аргора, хотя далеко не так крепок сложением. Элентур вдруг похолодел. Халдир восемь лет прожил в Линдоне вместе с отцом. Отец его и сейчас там. Насколько Элентур знал, юноша обладал даром предвидения. Но развить до конца свои способности он так и не сумел. Почему он покинул эльфов и не доучился до конца — этого Элентур сказать не мог. Халдир не умел управлять своим даром. Порой на него снисходило озарение, но все это получалось само собой, заставить его увидеть что-нибудь определенное было невозможно. Но сейчас он говорил так, что Элентур понял — Халдир ЗНАЕТ. Он снова УВИДЕЛ. — Если тебе так хочется справедливости — вернись. Никто из нас не проболтается о том, кто такой был Аргор. За тобой сила. За тобой справедливость. Воззови к Закону — никто, даже государь, не осмелится его преступить!

— И что? — усмехался Аргор. — Я вернусь просителем? Я? Преданный, оскорбленный, вернусь просить справедливости у предателя?

— У Нуменора. И нет позора в том, чтобы требовать справедливости.

Аргор уже откровенно смеялся.

— Нет. У этого Нуменора я справедливости не найду. Я построю Свой Нуменор. — Он поднял, взгляд на Халдира, затем посмотрел по очереди на каждого. — Идите со мной. Потому что я решил уничтожить нынешний Нуменор. Он не имеет права существовать.

— Это ты так решил? — осведомился Ингельд.

— Я так решил.

— А ты уверен, что прав?

Брови Аргора взлетели вверх. Он не понимал, как можно в этом сомневаться. Внутри заплескалась черная мгла.

— Да. И я снова зову вас — идите со мной. Такие люди мне нужны. Мы построим…

— Извини, — снова вмешался Элентур. — Мы как-нибудь со своим Нуменором. У нас тоже свой Нуменор в душе имеется.

Улыбка Аргора стала какой-то странной, а в глазах запрыгали красные искры.

— Вы идете против меня? — мягко, вкрадчиво спросил он. — Против своего командира?

— Нашим командиром был Эльдарион, — отозвался Халдир. — Эльдарион мертв, а Аргора мы не знаем.

Аргор дернул ртом. Губы его чуть побледнели. Элентур ощутил внезапный порыв холода.

— Неповиновение, — сказал Аргор, — карается…

— А кто ты такой, чтобы кого-то карать? — сощурил глаза Элентур. — Ты всего лишь наемник. У тебя даже права голоса на переговорах нет. И ради тебя король Керниен с Нуменором ссориться не станет. Да, ты многое сделал. Нас, можно сказать, тоже. Так что спасибо тебе, отрицать твоих заслуг не стану. Ты научил нас учиться. Мы изменились, Эльдарион. Мы не пойдем к Аргору. Но Эльдарион может вернуться к своей Когорте. Еще может. Мы предлагаем только раз. Второго — не будет.

Эльдарион. Черный прилив уже подступал к горлу.

— Вернись. Сними кольцо.

Аргор ухмыльнулся, стиснув зубы.

— А если я не желаю?

Элентур с Гирионом быстро переглянулись. Халдир застыл, полуприкрыв глаза. Лицо его позеленело.

— Когда ты перестанешь быть нужным Ханатте, тебя просто отошлют к твоему хозяину. И ты еще хочешь что-то строить? Ты будешь только разрушать. И погибнешь жалкой смертью, даже не от руки воина, — снова немного странным, отчужденным голосом проговорил Халдир.

Элентур внутренне содрогнулся — если Халдир снова ЗНАЕТ, то покушение не удастся… или Аргор действительно не человек.

Аргор помотал головой, словно стряхивая наваждение. Резко встал — огромный, страшный. Глаза его горели красным.

— Вы осмелились не повиноваться своему командиру. Своему государю.

Элентур вздрогнул, раскрыв рот.

— Своему государю? — медленно процедил он. — Своему государю? С чего ты взял, что ты — король?

— Я королевской крови.

Гирион, донельзя изумленный, покачал головой.

— Таких, как ты, — полно. Кто из высшей знати государю не родич? Ты — государь? Над чем и кем, спрашивается?

— Над тем Нуменором, который я построю. — Аргор почти выплевывал слова, задыхаясь от плеска черной ненависти. — Вы посмели не повиноваться своему государю. Вы будете наказаны. Жестоко наказаны!

Он отбросит полог и мгновенно исчез, растворился в дождливой темной ночи. Только пламя свечей отчаянно затрепыхалось на внезапном ветру.

В шатре воцарилось жутковатое молчание.

— Да он с ума сошел, — наконец выговорил дрожащим голосом Ингельд. — Он безумен! С ним что-то сделали, и он стал безумен. Иначе он никогда, никогда не стал бы таким. Он просто не мог стать таким. Эльдарион пришел бы требовать справедливости он взял бы ее сам, если что. Но он никогда, никогда не назвал бы себя государем. Он скорее поставил бы другого короля.

— Как в Ханатте, — пробурчал себе под нос Элентур.

— И он никогда бы не возненавидел Нуменор, — продолжал Ингельд. — Он пришел бы восстанавливать в нем порядок. Как будто из него что-то… вынули, что ли, а в эту дыру напихали ненависти… Он безумен. Мы никогда его не вернем. Эльдарион мертв.

Даже Элентур не сразу смог заговорить, и Гирион даже быстрее его сумел взять себя в руки.

— Он всегда носил рубиновый перстень, — словно бы себе под нос пробормотал он. — А теперь на его месте совсем другое кольцо. — Он поднял глаза на Элентура. — Неужели — одно из ТЕХ, как ты и предполагал?

— Это не я предполагал, — устало и безнадежно отозвался Элентур. — Это в Линдоне предполагают.

— И отказаться от него он не желает… — продолжал Гирион. — Что же, — поджал он губы. — Эльдарион мертв. Теперь я хочу знать, может ли умереть Аргор.

Продолжение записок Секретаря

«Особенную ненависть он всегда испытывал к роду Эльроса. После гибели Острова он начал долгую, хладнокровную и беспощадную охоту на потомков этого дома. Он говорил, что только они стоят между ним и престолом Его Нуменора. Больше всего любит рассказывать о временах Ангмара, когда его Охота вымела весь север. Как загнал Арведуи, и как тот потом погиб жалкой смертью. Как потом добивал оставшихся вождей дунэдайн. Очень любит вспоминать, как прикончил Эарнура.

А вот Исильдура вспоминать не любит. Ходят слухи, что Исильдур был причиной очередной его смерти. А каждое возрождение мучительно для него. Ох, как он, говорят, потом возненавидел его потомков! Того орочьего главаря, что загнал и убил Исильдура в Ирисных Низинах, он медленно резал на куски — не покушайся, мол, на царскую дичь.

Глорфинделя тоже ненавидит. Лично. Почему — предпочитает не рассказывать.

То, что этот самый Арагорн существует, оказалось для него неприятным сюрпризом. Он думал, что весь дом Исильдура тоже вымер. Как и дом Анариона.

Мне не хотелось бы второй раз пережить то, что у нас творилось, когда обнаружилось, что вышеупомянутый Арагорн был у нас совсем под носом, когда служил наместнику Эктелиону под именем Торонгиля. Правда, кто он такой, стало понятно гораздо позже. Мы следили за этим выскочкой непонятного происхождения, а уж после того, как тот устроил погром в Умбаре — и подавно.

Торонгиль тогда как-то очень быстро ушел на север. Полагаю, заметил слежку за собой. И теперь мой господин ненавидит Арагорна до безумия. Опять какая-то тварь стоит между ним и его вожделенной мечтой стать истинным и единственным королем.

Мы тогда с его адъютантом несколько дней прятались по закоулкам. Но теперь он спокоен и жаждет личной встречи с этим «последышем», как он говорит. Он уверен, что победит.

Господин Восьмой Бессмертный постоянно издевается над претензиями моего господина. Впрочем, не любят они друг друга взаимно…»

Продолжение истории, которой не было в записках Секретаря

…Ночь — время страха, время злых духов тьмы, когда человеку опасно покидать дом. Даже если этот человек — Солнечной крови. Керниен с детства боялся ночи, хотя и приходилось постоянно переступать через этот страх.

Ночь еще не кончилась, когда в шатер керна-ару вошел в сопровождении двух Золотых Щитов человек, лицо которого было укрыто капюшоном мокрого темного плаща. Керна-ару молча махнул рукой, отсылая телохранителей. Человек стоял молча и открыл лицо, лишь когда они остались наедине. Керна-ару знаком приказал нуменорцу сесть. Кивнул на чашу. Знак милости и дружелюбия — врагу, которого собираешься убить, не предлагают питья. Пришелец был ничему примечателен, одет просто, как обычный нуменорец из «своих варваров, не слишком высокого ранга.

— Государь — начал пришедший, пригубив питье, — я пришел узнать твое решение. Беречь ли его или отступиться?

Керна-ару долго молчал, опустив взгляд. Затем медленно, словно с трудом выдавливая из себя слова, произнес:

— Отступись.

А потом он остался один, и за стенами шатра бушевала злая волчья ночь, ночь предателей. А керна-ару сидел молча, свесив голову и опустив безвольные руки. Давно погас огонек лампы, и темнота охватила его, и вокруг теснились образы, слышался шепот…

… — Керна-ару, вы, несомненно, понимаете в мудрости своей, что вам выгоднее сейчас держать мир с Нуменором…

… — Окружающие его уже забывают, что он всего лишь твой слуга…

… — Ты всего лишь государь, а он уже больше чем просто человек…

… — Если он умрет, Нуменор не станет требовать прав на земли князей Дулун.

… — А если он — не от Солнца? Если ты обманут?

— Боги, — прошептал Керниен, — он побратим мне, он мне дорог, но что же мне делать? Пусть лучше будет так. Во имя Ханатты. Зачтется мне мое предательство, Солнце, Праотец наш, но пусть так будет.

Керна-ару решительно встал и вышел навстречу ночи. Золотые Щиты стояли на страже, а государь шел к шатру жрицы.

Сыну Солнца не осмелились заступить дорогу. Жрица не спала. Она читала какую-то книгу, опершись на локоть и укрывшись толстой накидкой из косматой шерсти. Асма-анни быстро встала и почтительно поклонилась государю. Тот стоял — мокрый, потерянный.

— Отпусти мне грех, госпожа, — вдруг упал он на колени, опустив голову.

Он ощутил на мокрой голове легкую горячую руку.

— Встань, господин мой и родич. — Глаза жрицы горели сухим болезненным огнем. Она говорила ровно и бесцветно. — Я сама черна от греха. Если же он не умрет — все равно грех на мне, ибо тогда ждет его погибель более страшная, чем смерть.

— Что ты хочешь сказать? Что ты хочешь сказать?!

— Я не знаю. Боюсь. Я боюсь, что он — не от Солнца, — прошептала жрица, озираясь по сторонам, словно кто-то мог подслушать. — Мне страшно слышать свои слова, но было бы лучше, если бы он умер. Тогда мы не гадали бы от кого он. Но я больше боюсь, что он будет убит и не умрет.

— Как это может быть? — прошептал Керниен.

Женщина покачала головой.

— Все потом. — Она вдруг всхлипнула. Керна-ару встал взял женщину за руки. Ему было страшно оттого что высшая жрица могучего божества плачет. — Мы преступники Сын Солнца, но мы не можем поступить иначе, ибо это тоже будет преступление. Мы — между молотом и наковальней. Тебе он побратим.

Керниен не стал спрашивать, кто он — жрице.

— И непонятно, что меньшее зло, — медленно произнес Керниен. — Но я обязан печься о Ханатте. Ради нее он должен умереть.

— За все придется платить, государь.

— Да. Я знаю. Таков наш мир.

Оба молчали. И казалось им, что тени в шатре слишком черны и плотны, почти осязаемы, и что чей-то холодный, липкий взгляд бесстыдно шарит по ним, и кто-то рядом — и вдалеке — злорадно усмехается над их беспомощностью.

Ночь отбушевала, незаметно перейдя в хмурое, мерзкое утро. Оставалось лишь перетерпеть застолье у керна-ару, иначе нанесешь ему смертельное оскорбление. А с керна-ару лучше дружить. Это разумный, нужный государь. Если ему удастся пожить подольше, то кто знает, как повернутся события? Жаль, что люди Эндорэ вообще мало живут… Гирион на мгновение позволил себе помечтать — допустим, Керниен объединит Ханатту — без помощи от… Без помощи со стороны, так скажем. Допустим, удастся привлечь его знаниями и достижениями Нуменора, приручить, прикормить, помочь в Делах… И вот тебе тот самый новый Нуменор, в который войдет и Ханатта как королевство младшее, ибо государь Нуменора должен стать Верховным королем, и никак иначе…

Проконсул улыбнулся. Даже если дела пойдут именно так, ему этого не увидеть. Государства живут дольше людей, они и рождаются, и взрослеют так долго, как ни одному нуменорцу не прожить. Разве что королям…

Придется пожертвовать желудком — эти варвары чудовищно трапезуют. Ради блага Нуменора.

Проконсул вздохнул.

Аргор с трудом дышал. Черная, непроглядная, вязкая ненависть давила грудь. Хотелось убивать. Он еле сдерживался, шагая по шатру, как зверь по клетке.

И потому человека к нему почти втолкнули — стражи почуяли смерть в шатре, и никому заходить туда не хотелось. Человек упал от толчка на колени и, восторженно глядя ему в глаза, заговорил быстро и сбивчиво:

— Прошу покровительства, государь мой Эльдарион!

— Я Аргор, — резко и зло ответил тот. «Эльдарион» опять вызвало короткий всплеск удушливой ненависти, но «государь» — успокоило.

— Пусть так, — с готовностью согласился молодой человек, вставая, — как пожелаешь. Я хочу быть твоим человеком. Ты — велик.

— Довольно. Ты кто?

— Я ординарец… был ординарцем господина центуриона Ингельда.

Будь он прежним Эльдарионом, он насторожился бы. Но сейчас та ненависть, что вызвала в нем встреча, направляла его мысли лишь в одну сторону — отомстить, показать им всем! Они отвернулись от него — а их собственные люди бегут к нему. Он засмеялся.

— Интересно, какая сделается у него рожа, когда он тебя увидит! Садись, я хочу кое-что узнать у тебя.

Молодой человек послушно сел. В глазах его были робость и обожание. Скажи — мяукай, ведь замяукает. Страж остался у входа. Аргор плеснул в чашу вина.

— Пей. В Нуменоре пойло. Настоящее вино — здесь.

Молодой с откровенной робостью приблизился, взял чашу, и тут случилось что-то странное. Аргор не понял, что именно с ним произошло, потому что вдруг начал падать, потом в глазах вдруг все побелело и начало трескаться, осыпаясь в ничто. Последним, что он еще успел осознать, был чей-то далекий пронзительный вопль, словно сквозь подушку, и нарастающая боль в горле…

Серое нигде. Плоская равнина, темно-серая, нигде ни холмика, ни деревца. Ровный тусклый свет непонятно откуда. Здесь нет направлений. Некуда идти — потому что повсюду только эта равнина, сколько бы ни шел. Нет времени, потому что ничто никогда не меняется. Край безвременья, край вечной тоски.

Ты как таракан под стеклянным кубком. Ты бежишь по кругу и не видишь, что никуда никогда не уйдешь не дойдешь до края, просто бежишь и бежишь на месте…

И так будет всегда — вечно — всегда… Но ведь там за смертью, должно быть нечто иное, он должен предстать перед Творцом, так же говорят мудрые, этого не может быть! Там должно что-то быть!

Единый, Ты же говорил со мной! Где Ты? Слышишь ли ты меня?

— Я — слышу. А вот Он — вряд ли. Ему давно до нас дела нет.

…Он снова сидел в шестиугольной комнате-шкатулке, в том же самом кресле, только на сей раз он не был к нему привязан. А собственно, почему он был тогда привязан? Он нахмурился. Да, конечно. Если бы его не привязали, он бы, наверное, растерзал в клочья любого, кто подвернулся бы под руку. Осознание предательства тех, кому был верен, взбесило его до безумия. Недаром потом так тело болело. А потом все мерещились какие-то пытки в подвале. Морок. Ничего не было. Просто разум отказывался верить очевидному и так рисовал ему муки его, Аргора, души.

Нет, тогда его звали иначе… или это тоже морок?

Он тряхнул головой.

Да, рука Единого опочила на нем. Она вывела его из неведения. Она вырвала его из хаоса черного безумия и страданий. И Он направил его по предназначенному ему пути. Да. Именно так. Ведь та жрица, Асма-анни, тоже на самом деле не горела заживо, это лишь грезилось ей, когда ее коснулась рука ее божества. Да, длань божества тяжела…

Он осмотрелся. Что-то странное было в окружающей картине. Как будто кто-то нарисовал мир только черным и белым. А между этими цветами — все оттенки серого. Белые стены с серыми рельефными тенями, черное небо в окне, а на нем — еще более черное пятно солнца. И тут он осознал еще одну странность — темное и светлое поменялись местами. Бред? Или просто серый рассвет и что-то со зрением?

Он встал. Снова окинул взглядом комнату. Да все навыворот, но почему-то это воспринимается как должное. Когда он повернулся к окну с черным солнцем, по краю которого шла белая кайма увидел, что на окне сидит, обхватив колено руками, невообразимо прекрасный человек, на лице которого тени тоже поменялись местами. Аргор сразу же узнал его. И почему-то не удивился. Только нахмурился — ему не нравилось, что кто-то мог вот так незаметно войти и нагло смотреть на него. Откуда он здесь взялся, было совершенно непонятно.

— Почему я здесь? — требовательно спросил Аргор.

— А где это самое «здесь», как ты думаешь? — с дружелюбной насмешкой спросил майя.

Аргор недоуменно посмотрел на него. Майя засмеялся, любуясь своей серой рукой, на которой ярко белело кольцо.

— Все идет даже лучше, чем я думал, — сообщил он. — Аргор, ты умер. Ты убит. И ты — здесь. Ты понимаешь?

Аргор не понимал:

— Ты не ушел. Ты остался здесь, и, стало быть, ты не умер по-настоящему.

Аргор не понимал.

— Не понимаешь? — Майя снисходительно улыбался. — Мы сумели одолеть смерть. Вот это самое колечко сделало тебя бессмертным. Все просто. Это не та смерть, которой вы так боитесь. Это новая ступень в развитии человечества. Ты убит — и ты не за Кругами Мира. Ты никуда не ушел. Ты в мире призраков. В Призрачном мире. — Он соскочил с подоконника, заложил руки за спину и, расхаживая взад-вперед, начал говорить, словно объясняя что-то ученику. Аргора он будто бы и не замечал. — Мир теней. Тела отбрасывают тени, их видно. Но здесь — тени душ. Тени сущностей. Здесь видно то, что никогда не увидишь обычным зрением. Эльфы умеют так видеть. Люди — нет. Я вижу больше и тех, и других, — говорил он резко и отрывисто. — Идем.

Аргор повиновался. Они вышли в какой-то странный зал, по которому скользили, не отбрасывая теней, полупрозрачные люди с серыми лицами и светлыми глазами. Он различал их черты и, наверное, мог бы узнать при встрече. Майя снова заговорил:

— По их теням видно, когда они пугаются, когда что-то пытаются скрыть, радуются. Лицо умеет не показывать чувств, тень — нет. — Он коротко хохотнул. — Ты понимаешь, что ты теперь можешь? Правда, возможно, этому можно было бы научиться, и не умирая, — пробормотал он себе под нос. — Посмотрим, как выйдет с другими…

Аргор молчал, пытаясь переварить обрушившееся на его голову знание. А майя продолжал:

— Теперь ты больше чем просто человек. Ты бессмертен. Так, как бессмертны эльфы, — во плоти. Ты даже можешь, как они, видеть в мире теней. Когда твое тело восстановится, надо попробовать. Сейчас ты весь в мире теней, а насколько легко у тебя получится менять зрение во плоти — я пока не знаю, не знаю… Я многого еще не знаю.

Аргор молчал. Слишком много, слишком невероятно.

— Самое смешное, что они, — майя ткнул пальцем в тени людей, — сейчас нас не видят. И не слышат. Но чувствуют. Боятся. Видишь — побежали? — Он тихо рассмеялся. — Садись, Аргор. Мы — избранники. Понимаешь? Все предопределено. Все, что ты сделаешь, уже где-то записано. Так должно быть. Потому нет ни кары, ни воздаяния. Разве может Единый карать за осуществление Его воли? Для избранников нет греха. Свобода, выбор — лишь для муравьев, потому что не они вершат волю Единого. Мы — выше этого. Было предопределено, что ты будешь строить Новый Нуменор. Было предопределено, чтобы я указал тебе, с чего начать и как строить. Все в Замысле. Понимаешь?

Аргор медленно кивнул. Он только начинал осознавать сказанное, и мир его медленно переворачивался.

Избранник Единого. Рука Его вывела его из мрака смерти.

Он выше чем человек.

Бессмертен.

Значит, он всегда был прав? И не нужны сомнения? И Длань Единого, опочившая на нем, опустила на его плечи тяжкий груз исполнения Предопределенности, и все правильно, и нет греха? И нужно только делать то, что считаешь нужным, не задумываясь…

— Я не знаю, что теперь будет с твоим телом, — бубнил где-то на грани слуха голос Саурона. — Возможно ты еще проживешь как обычный человек те годы, которые тебе довелось бы прожить не случись вот этой неприятности, а потом начнешь обращаться в тень, которую смогут видеть только те, кто сможет… Или кольцо сумеет удержать твое тело в прежнем виде… А это будет тебе тогда нужно? Пока не знаю, не знаю… Кольцо многое может, но до конца его свойств я еще не исследовал. Вдруг даже больше, чем я думаю… Я не знаю. Никогда еще не испытывал его ни на ком. Ты первый, гордись…

Аргор не слушал. Он вдруг снова начал ощущать свое тело, мир опять начал наполняться цветом, от предметов протянулись настоящие тени, и все место стало другим. Почему-то было ужасно неудобно и неприятно…

Асма-анни была готова разрыдаться на глазах у всех, и лишь многолетняя храмовая выучка помогала ей не выдавать своего горя. А горе было страшным: впервые в жизни жрица влюбилась. Уже почти тридцать шесть лет она смотрела на мужчин бесстрастно и холодно, и вот и ее настигло проклятие. Нет, она чиста перед Солнцем — но в сердце она уже согрешила. И Асма-анни жестоко страдала. Она была в растерянности, в смятении и страхе. И в черном горе. Горе мешалось с облегчением: он умер, и она не нарушит клятвы богам. И что еще важнее, не надо будет гадать — от Солнца ли он или от темных ночных богов. Он ушел — и все кончено. Решать ничего не придется. Но расплачиваться придется все равно.

Асма-анни украдкой всхлипнула и вытерла нос.

Было душно и пыльно, пахло прогорклым жиром. Асма-анни сидела над убитым. На рассвете по обычаю тело сожгут. Асма-анни наклонилась к самому лицу мертвого — и отпрянула, не смея поверить чуду. Ей стало страшно. Но, может, именно сейчас явится знак, и все сомнения исчезнут, и не останется страха?

Ресницы его чуть дрогнули. Медленно открылись серые глаза.

…Он лежал на спине, одетый с варварской роскошью. Руки его были сложены на груди, на рукояти тяжелого церемониального меча. Вокруг горели красные свечи, а над ним смутно белело лицо жрицы Асма-анни. В ее широко открытых глазах стояли ужас и надежда.

Он приподнялся.

— Дай мне пить, — хрипло проговорил он. Жрица, словно завороженная его взглядом, протянула ему чашу. Мимолетное прикосновение ее руки было странно обжигающим. Она дрожала.

Он жадно пил. Затем поднял взгляд — Асма-анни словно чуть двоилась. На миг ее лицо стало серым, с тенями-перевертышами, потом вдруг засветилось, а потом сделалось обычным.

Он улыбнулся.

— Асма-анни, — потянулся он к ней. — Я был прав Я всегда был прав. — Он смеялся и был прекрасен.

Асма-анни замерла, стиснув зубы.

Она посмотрела на него — в глазах его плясали красные огоньки. И тени странно менялись местами на его лице. И ледяным было прикосновение его руки.

И жрица отшатнулась и упала на колени.

— Прошу тебя, господин, сними это проклятое кольцо, отруби себе руку, это смерть!

— Смерть? Нет. Оно — бессмертие. Я больше чем человек. И тебе придется признать, что я был прав.

Асма-анни молча встала и попятилась.

Лагерь гудел. Нуменорцы с возмущением отрицали всякую свою причастность к делу этого безумца, проконсул сразу же согласился отдать его в руки ханаттаннайн для суда и расправы. И тут вдруг невероятный слух: Аргор жив! Боги сохранили его!

Керна-ару встретил новость молча. Он ожидал чего-то подобного.

Асма-анни буквально ворвалась к нему в шатер.

— Отошли его. Откажись от него. Он не человек!

Государь молча поднял женщину.

— Я знаю. Но не это я хотел узнать. Он — от Солнца? Если от Солнца, то я должен идти за ним. Ты можешь дать мне ответ?

— Отошли его. Ты властен это сделать.

— Ты можешь дать мне ответ?

Асма-анни стиснула кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— Нет. Не могу! Он не человек. Он — от богов. Но я не знаю, от каких! Я не знаю, как это узнать! Не знаю…

— Тогда уезжай — с горечью ответил Керниен. — Я буду сам решать. Я не хочу оскорбить Солнце, прогнав его. Вдруг он Действительно — от Него? Тогда я должен повиноваться ему. Тогда я должен воевать с морскими варварами… — Он поднял голову. — Ты могущественна, госпожа. Прошу тебя. Попытайся в последний раз… Проси о знаке. Моли о знаке. Моли ради меня!

— Я повинуюсь, сын Солнца, — тихо сказала она, ощущая затылком чей-то недобрый взгляд. Обернулась — никого.

Нуменорцы возвращались домой. Дождь потихоньку иссякал, Халдиру даже казалось, что он начинает поскуливать, как забытый щенок — ну, обратите на меня внимание, я же есть… Но никто не замечал ни дождя, ни грязи, ни ветра. Все ехали в молчании. Все помнили слова Элентура: он уже не человек. Перед ними сквозь обыденность проступало нечто более страшное, тут затрагивались силы, которые двигали миром.

— Это не под силу простому человеку, — прошептал Халдир.

— Не ной! — рявкнул Ингельд. — Мы — Когорта. Мы люди. И мы не одни, уж тебе это известно лучше прочих.

Гирион покачал головой.

— Сейчас прежде всего надо позаботиться о родне… твоего человека, Элентур. У него осталась сестра.

Повисло молчание.

— Такова цена, — мрачно проговорил проконсул. — Мы это знали, так что не будем об этом говорить.

Некоторое время ехали молча, пока наконец Ингельд не взорвался:

— Но почему же мы эту тварь не раздавим? Ведь Остров может, нам хватит сил, он не Моргот!

— Раздавить-то можем, — негромко ответил Элентур. — Выкорчевать — нет. Это под силу одному Эру. Вот на него и будем надеяться.

Асма-анни не спала в своем шатре. Отослав Священный Отряд и служанку, она сидела одна и шептала молитвы, совершенно не понимая собственных слов. Мысли ее мешались.

Она молила о знаке.

Ею овладели странная апатия и отчаяние. Жрица ждала. Ожидание было невыносимо. Хотелось бы верить, что ее предчувствие — лишь ошибка, но она привыкла доверять себе.

Она молила о знаке.

Полог шатра бесшумно раздвинули. Человек был один. Асма-анни взглянула ему в лицо — и поняла все.

Вот и знак. Она была права. Но она уже ничего и никому не сумеет сказать.

Асма-анни отложила свиток, чтобы не запачкать, и молча подставила горло.

Убийца выскользнул незаметно и слился с ночью. Стояло время темных богов.

— Разве не видишь, государь, это и есть тот знак которого ты хотел? Аргор-хэтан вернулся, а госпожа Асма-анни умерла. Солнце взяло ее жизнь и отдало ему. Разве это не знак?

Керниен молчал. Он мог и по-другому истолковать то, что произошло. И таких толкований могло быть сколько угодно. И никто не мог сказать ему, которое правильное. Потому он решил заставить себя поверить — иначе как жить? Надо же найти хоть какую-то точку опоры! Пусть будет эта — и будь что будет.

В Керанане зима суше и теплее, чем на севере или на побережье. Но все равно — зима есть зима. Восточный ветер гонял по улицам желтую пыль, северный сметал с неба облака, и оно становилось пронзительно голубым и бездонным. По каменным глухим заборам тянулись темно-красные лозы вьющихся растений, усеянные такими же темно-пурпурными листьями или покрытые гроздьями поздних цветов. Ветви апельсиновых и гранатовых деревьев свешивались за ограды, и в сточных канавах плыли оранжевые и пурпурные круглые плоды.

Зима — время увеселений и праздников. Тем более что керна-ару, государь Керниен, в кои-то годы изволил провести зиму в столице. Ханатта сильно изменилась с тех пор, как шестнадцать лет назад было явлено чудо Меча и Посланник Солнца дал государю своего избранника керна-хэтана Аргора, за которым тоже следовало чудо. Чудесным образом избегший смерти вождь — говорили даже, что он воскрес из мертвых, — возвращался в столицу вместе с государем. Завершался круг длиной в шестнадцать лет. И наместник Наран готовил пышный прием своему царственному брату.

Земли Ханатты теперь были спаяны прочнее, чем когда либо. Власть была в руках самого государя и его наместников, а не князей и жрецов. С морскими варварами установился мир — правда, надолго ли, никто не знал. Но пока что мятежные князья нашли у заморского соперника Ханатты лишь приют, но не помощь в войне. И урожай в этом году был хорош, так что вряд ли следует ждать голода.

И люди говорили, что Правда земли — с государем.

Люди стояли на плоских крышах домов в пестрых праздничных одеждах и бросали под ноги коням цветы. Грохотали барабаны, заунывно гудели трубы и волынки, отчаянно верещали флейты. Струнам тут не место — только вечером будут они тихо звенеть в садах знати и бедноты. Танцоры и акробаты, увешанные колокольчиками, в пестрых тряпках, вертелись и приплясывали впереди медленно выступавших коней Золотых Щитов, отовсюду неслись крики и песни, грохот барабанов. Повсюду пестрота и веселье.

Белый город с золотыми крышами. Странно похож на… как его там называли? Арменелос? Да, Арменелос…

Аргор помотал головой. Это воспоминание не вызывало у него в душе прежнего трепета и тоски. Зато опять плеснулось это черное, тошнотворное.

Белая площадь, усыпанная цветами, а по ним навстречу им идет некто пеший, в лазурном одеянии, с длинными черными волосами и золотой прядью надо лбом. Керниен быстро спешился и почти побежал навстречу брату. Где-то шагов за десять до коленопреклоненного брата он вдруг вспомнил, что на них смотрят и что надо хотя бы видимость обряда соблюсти. Смеясь, он подошел к брату, поднял и поцеловал его в обе щеки, принял поклоны отца Маарана и других верных, а потому оставшихся у власти жрецов. Сейчас государь проследует в свой дом, где примет омовение, облачится в подобающие одежды и будет отдыхать до самого вечера, чтобы выдержать долгий пир и нарочно приготовленное для пира зрелище, в котором лучшие придворные актеры представят его собственные подвиги.

Аргор с удовольствием погрузился в теплую ароматную воду. Что ни говори, ханаттаннайн знают толк в наслаждениях. Молчаливый раб, невысокий, узкоглазый и скуластый, стоял наготове, нагревая на покрытой изразцами печи полотенца. Наверное, это правильно. Люди созданы для разного — кто-то властвовать, кто-то строить, кто-то разрушать, а кто-то быть рабом. Нет, правда, разве не встречаются сплошь и рядом тупые куски человеческого мяса, способные только жрать, срать и плодиться? И если он собирается создав великое государство, где мерилом для каждого будет его собственная полезность, то вот такие тупые только в рабы и сгодятся. Это будет не так, как в Ханатте, но что поделать большая часть человечества только в рабы и годится.

Нуменорец улыбался. Где-то сейчас Жемчужина? Она бы сумела его развлечь…

— Господин! — зашептал кто-то в ухо.

Он открыл глаза и увидел Дайру, своего нового телохранителя из восточных княжеств, коими ныне правят от имени государя его родичи, князья Арханна. Народ там на диво высокий и красиво сложенный, но кожа у них почти черная.

— Господин, к вам вестник. Впустить?

Ну, вот еще…

— Пусть войдет, — уныло протянул Аргор.

В купальню вошел отец Мааран, одетый с вызывающей скромностью.

— Чего ты хочешь? — проворчал Аргор.

— Саурианна просил тебя о встрече. Он ждет тебя в твоих комнатах.

Майя небрежно развалился на тахте, подперев голову рукой. Аргор остановился посреди комнаты.

— Садись. Сюда никто не войдет. Да никто меня не видел, не беспокойся.

Аргор нехотя повиновался. И правда, чего стоять-то?

— Я пришел говорить о важном. О Керниене.

Аргор нахмурился.

— Ты сделал то, что я просил. Ты создал мне войско — морэдайн и ханаттаннайн. Но зачем мне войско, которое не будет воевать против моего и твоего врага, пока жив Керниен? Да-да, Керниен очень достойный человек, но очень глупый. Он отказался от Силы… Но зачем мне он, когда у меня есть ты? Решай — резко поднялся Саурон. — Ханатта Керниена готова замириться с ненавистным тебе Нуменором. Керниен неблагодарен. Мне — и тебе — нужна Ханатта которая будет врагом Нуменору. Мне нужен король который будет верен мне. Керниен таким не станет. Что скажешь? Каков вывод?

— Керниен должен умереть, — сказал Аргор, прежде чем успел сообразить, что говорит. А когда понял — почему-то не испугался своих слов.

Майя выжидающе смотрел на него.

— И что? Тебе его не жаль?

— Он мой побратим.

— Ну так определи, что тебе важнее. Глупые человеческие обычаи или Твой Нуменор. В конце концов, ты — государь, а он всего лишь один из множества варварских корольков.

Аргор зло нахмурился. Ему не нравилось, что кто-то смеет подталкивать его к решению. Черное опять заплескалось внутри.

— Я сам решу, — прорычал он. — Я решу. Я!

Майя еле заметно улыбнулся и смиренно кивнул.

— Конечно же ты, государь.

Вот теперь все было правильно.

Каждая поза актера означает определенное чувство или настроение, каждое движение — символ. Для того, кто умеет их читать. Аргор вспоминал краткие уроки Жемчужины, краем уха слушая пояснения Нарана, который смотрел на Аргора прямо-таки с обожанием. Слишком пестро, слишком шумно и громко.

Керниен молча взирал на помост, полулежа за низким столиком. Тяжелые думы одолевали его:

«Я так и не знаю, от Солнца ли он. Но он сделал великое благо для меня и для Ханатты. То, чего он хочет от меня теперь, — безумие. Но если он — от Солнца, то и Посланник — от Солнца. И если он скажет, что я должен воевать с морскими варварами, я должен буду это сделать, потому как я клялся Солнцу…

Я должен поговорить с кем-то, кто обязан знать».

Он встал и, махнув рукой актерам, чтобы продолжали, вышел, приказав Ингхаре призвать отца Маарана.

Тот явился быстро.

— Ты желал меня видеть, керна-ару.

Керниен молча повернулся к открытому окну. Отсюда были видны все Сады.

— Скажи мне без утайки, отец Мааран, может ли злое рядиться в одежды добра?

Отец Мааран нахмурился и ответил не сразу.

— Говори же! — резко приказал Керниен.

— Такое возможно, — ответил жрец.

— И как одно отличить от другого? Ты это знаешь?

Отец Мааран нахмурился еще сильнее.

— Этого я не могу тебе сказать.

— Не можешь или не знаешь? Если не знаешь — то как ты можешь судить, что хорошо, а что плохо?

— Есть заповеди. Есть вековая мудрость…

— Есть. Но я хочу знать… — В конце концов Керниен махнул рукой и спросил напрямую: — Откуда ты знаешь, что этот самый Посланник — от Солнца?

Отец Мааран не сразу нашелся, что ответить, на время утратив дар речи.

— Он явился нам в Храме! Он пришел в ответ на наши молитвы! Он явил чудо! Он…

— Все это я знаю. Но разве не может быть такого, что он — не тот, за кого себя выдает? Разве не вершили чудес темные боги? Разве они не слышат наши мысли и не прикидываются тем, чем мы хотели бы их видеть? Разве не может быть того, что вовсе не блага Ханатте Посланник желает, а хочет ее использовать для каких-то своих целей? И не Посланник он вовсе? Как мне узнать, отец Мааран? Как?

Жрец мог бы обрушиться на государя с обвинениями в кощунстве, ибо ничего он не страшился, но в голосе Керниена на миг послышалась такая растерянность, что жрец все понял.

— Доверяйся сердцу, — сказал он как мог мягко и успокаивающе. — Ты — сын Солнца. Оно скажет тебе.

— Но ты — веришь? Ты, служитель Солнца, близкий Ему, избранный среди прочих, ты — веришь?

Отец Мааран помолчал, затем ответил:

— Но ты же принял дары, керна-ару.

Керниен исподлобья посмотрел на него. Его взгляд в упор мало кто выдерживал. Жрец ответил таким же упрямым и тяжелым взглядом.

— Хорошо. Ты дал мне ответ. Теперь ступай и пришли ко мне брата.

В Садах по сравнению с дворцом было темно и тихо Керниен долго шел по памяти выискивая ту беседку, в которой они в детстве с безвременно ушедшим к Солнцу братом Ораманной прятались от учителей. Она изрядно обветшала за эти годы. Керниен смахнул с каменной скамьи пыль и сел, приказав Нарану сесть рядом.

— Наран, — начал он без обиняков, — я отсылаю керна-хэтана. Он сделал свое дело, и договор наш выполнен. Он свободен. Дальше мы будем действовать сами. Я холост и вряд ли успею взять жену — я это чувствую, я умру скоро.

— Государь…

— Молчи, прошу тебя. Ты должен дать мне слово, что никогда не примешь дара, который тебе пообещает Посланник. Я давал клятву лишь за своих потомков — а их у меня не будет. Ты же от нее свободен. И потому сейчас я как сын Солнца требую у тебя иной клятвы — для Солнца. Брат!

Наран в ужасе смотрел на брата. Затем вскочил, попятился и бросился прочь. Керниен ссутулился и долго сидел так неподвижно, опустив бессильные руки и глядя на далекие желтые окна дворца.

…И прошла ночь, и наступил день.

Если бы кто-то мог одновременно охватить взглядом все покои дворца, то он увидел бы, как одновременно идут из своих покоев навстречу друг другу керна-ару и Аргор. По странному совпадению они выбрали один и тот же ранний час, одну и ту же уединенную галерею над Садами, и в голове у каждого была одна и та же мысль: сегодня решающий день. Отличие было лишь в том, что Аргор шел один, а керна-ару сопровождал старый злой пес Ингхара.

Они встретились у лестницы, спускавшейся в Сады.

— Идем, — кивнул Керниен.

— Куда?

Керниен уже спускался.

— Помнишь, мы испытывали друг друга в мечном бою? В том пыльном жалком лагере?

— Да, помню. Ты хочешь снова меня испытать?

— Скорее себя. Я старею, ты — нет. Твой народ живет дольше, и ты не просто человек, — совершенно как ни в чем не бывало произнес Керниен, будто ему каждый день доводилось запросто разговаривать с богами. Или эти сыны Солнца слишком высоко себя ставят? — Я проснулся сегодня словно перерожденный. Хочу увидеть, действительно ли это знак или так, ничто.

Перерожденный. Аргор внутренне подобрался. То самое слово. Это знак. И все решится именно сегодня и сейчас.

По лабиринту тропинок и мостиков они вышли к круглой каменной площадке у хрупкого деревянного павильона выкрашенного красным и золотым. Аргор увидел мечи и наручи, стеганые куртки, у колодца — белое полотно для обтирания, на столике в павильоне — кувшины с напитками, чаши и накрытые крышками блюда. Все было подготовлено заранее.

— Развлечемся, — сказал государь, неторопливо снимая кафтан, рубаху и стягивая волосы сзади шнуром. Нуменорец тоже разделся до пояса. — Выбирай. Впрочем, для тебя любой будет легок, — показал Керниен на два прямых меча. — Если желаешь, сойдемся на наших, ханаттайских.

— Как тебе будет угодно.

— Тогда прямые.

Ингхара уселся на ступенях. Солнце еще не поднялось над стеной Садов, но было совсем светло. Оба приготовились.

— Я на перепутье. — Атака. Ответ. Проба сил.

— И что же?

Атака. Защита. Пока оба на равных.

— Я молил Солнце мне помочь — и явился ты.

Атака, блок, опять атака.

— И что?

— Ты помнишь свою клятву?

— Служить тебе мечом и разумом?

Удары посыпались чаше. Странное ощущение: как только дыхание начинает учащаться, сразу же откуда-то холодная волна, и все как обычно — никакой усталости. Не слишком честно. Надо снять кольцо, это, наверное, от него. Раньше такого не было… Атака, ответ.

— Я просил о помощи тогда. — Дышит уже чаще, но еще отнюдь не устал. На смуглых плечах заблестел пот. — Тогда я хотел собрать Ханатту в кулак, привести к покорности князей и жрецов. Я этого достиг.

— Так.

Защита. Опять защита. Атака.

— Теперь я могу отпустить тебя.

Атака. Атака. Атака.

— Стал не нужен? Как дряхлый пес?

Блок. Передавил, отшвырнул прочь и клинок, и противника.

Керниен поднял клинок вверх — знак, что хочет передохнуть Аргор опустил свой. Сердце бьется ровно, но странно гулко словно в большом пустом сосуде.

Керниен стоит, пристально смотрит на него.

— Я не настолько неблагодарен. Я хочу услышать, чего ждешь от меня ты.

Аргор коротко дернул ртом.

— Я уже говорил тебе. Я хочу, чтобы ты в благодарность помог мне строить Мой Нуменор. А значит, нынешний Нуменор должен сделаться тебе врагом.

Керниен опустил взгляд, поджал губы. Глянул исподлобья.

— Продолжим.

— Каков будет твой ответ, побратим? Или ты тоже предашь меня, как и Нуменор?

Клинок свистнул так близко, что он ощутил на шее противный холодок.

…Неудавшийся убийца хрипло дышит. Он еще жив, но скоро умрет. И это раздражает больше всего, потому что вызывает в памяти какие-то смутные, но чрезвычайно мерзкие воспоминания о каком-то собственном унижении. Но ведь этого не было…

— Последний раз — кто тебя послал меня убить? Керниен? Жрецы? Князья? Нуменорцы?

Человек отвечает не сразу, долго шевелит изорванными губами, затем не то шипит, не то каркает. «Смеется», — догадывается Аргор. Носком сапога поворачивает голову умирающего, чтобы смотрел прямо в лицо.

— Ну?

— Я сам. Не веришь? Думаешь, такая ты великая птица… чтобы за тобой владыки охотились? А чтобы… просто солдат — не бывает? — Он не то засмеялся, не то закашлялся, изо рта поползла струйка крови. — Ты был Хэлкар… легенда… меч Валар… Мы так рвались под твои знамена, так жаждали мести, когда ты погиб… Ты был наш символ, наша вера… А потом я увидел — ты Аргор, предатель… И тогда я понял: надо убить Аргора, чтобы остался Хэлкар… А теперь думаю — да живи! Оставайся предателем, вот тебе наказание. Хэлкар мертв… но его запомнят… а тебя забудут!

Это было слишком. Слишком точный и болезненный удар.

Он сам не помнил, как перерезал убийце глотку а потом жалел: ведь этот мерзавец того и хотел — быстрой смерти.

— Аргор, что с тобой?

Керниен стоит, меч в волоске от груди Аргора.

— Ты остановился, я чуть не убил тебя!

— Но я ведь уже один раз не умер! — смеется Аргор и Керниен вздрагивает, видя в его глазах алые огоньки. Впрочем, наверное, это игра света. — Продолжаем?

— Продолжаем… Итак, — удар, защита, — ты хочешь, чтобы я помог тебе строить твой Нуменор… — Защита, ответ, блок. — Я знаю наших варваров. Они живут среди нас, и нет вражды… — Дышит тяжело. — Я говорил тогда с твоими соотечественниками. Они не хотят войны. И если мы пойдем им навстречу… это же и будет новый Нуменор… и новая Ханатта. Тот самый твой Закон, который ты хотел… не сразу… Но не будет разрушения… Я готов идти к твоему Нуменору вот так. А ты — идешь со мной?

Атака. Внутри начинает подниматься черная волна. Что этот варвар понимает? Что он говорит? Он зовет его — его! — за собой?

— Нет. Это я спрошу — идешь ли ты со мной? Ханатта — твоя, Нуменор — мой. Это тебе идти за мной.

Атака. Атака. Атака.

Защита, жесткая, непробиваемая.

Молчание. Только клинки звенят. Ингхара настороженно приподнялся с каменной скамьи. Что-то висело в воздухе. Он не понимал. Но чувствовал беду.

Затем случилось что-то неуловимое, Ингхара даже не понял, что, но оба бойца остановились — у Керниена текла кровь из рассеченного плеча, Аргор изумленно стоял — острие меча упиралось прямо ему в горло, струйка крови медленно ползла по обнаженной груди.

— Уходи, — глухо произнес Керниен. — Ты выполнил договор, ты свободен. — Потом усмехнулся криво. — Нет, кровь течет. Ты все же человек.

Ингхара бросился перевязывать государя.

— Нет. Сначала его.

Аргор словно очнулся.

— Прости, я не сдержал руку.

— Я тоже чуть не убил тебя, — сухо ответил Керниен. Потом повторил: — Ты свободен.

«Здесь ты всего лишь наемник. Когда ты перестанешь быть нужным Ханатте, тебя просто отошлют к твоему хозяину. И ты хочешь что-то строить? Ты будешь только разрушать».

— Значит, ты так решил? — негромко проговорил Аргор — Пес сослужил службу, пса можно выгнать?

— Ты не останешься без награды. Я ничего не обещал, но я не могу не воздать тебе за твои труды. Но того, что ты хочешь от меня, — не будет.

Аргор не слушал. Этот варвар осмелился поступить НЕ ТАК.

— Ты забыл — я прислан от Солнца. И сейчас ты идешь против высшей воли!

— Ты тоже кое-что забыл, — процедил уже сквозь зубы Керниен. — Я сын Солнца. И отвечать буду перед Ним, а не перед тобой. Здесь государь — я, и я не пойду воевать с Нуменором. Я ничего тебе не должен. Все.

— Это твое последнее слово?

— Да.

Аргор усмехнулся.

— Как хочешь. Я ухожу. А твоя награда… да засунь ее куда хочешь.

— Тогда уезжай во славе — сейчас, — жестко сказал государь. — Не тяни долго. Уходить лучше вовремя.

— Да, это так, — снова усмехнулся нуменорец, и красноватые искры в глазах его загорелись ярче. У Керниена мурашки побежали по спине. — Ты сказал, не я.

Он повернулся и пошел прочь. Керниен, ссутулившись, смотрел ему вслед.

Воистину день решений. Каждый принял свое.

В Королевском Храме, все таком же скромном, как и шестнадцать лет назад, горели свечи и плыл в воздухе тонкой вуалью дымок курений. Молодой человек в шелковом кафтане королевского золотистого цвета стоял на коленях стиснув руки, перед резным Солнечным Ликом, совсем недавно заново позолоченным. Солнце смотрело на молящегося нарисованными длинными глазами с алмазными зрачками и тянуло вниз множество рук, из которых на землю изливались всякие блага. Молодой человек что-то быстро шептал длинные, слишком длинные волосы падали ему на лицо. Одна прядь светилась бледным золотом.

Отец Мааран неслышно появился из-за темных занавесей, затканных сценами из священных сказаний.

— Сын Солнца, — тихо сказал он, — ты ждал меня?

— Не смей! — резко обернулся Наран. — Мой брат и государь жив и царствует, и да будут долги его дни!

Отец Мааран поклонился. Его седые волосы отливали красным в пламени свечей.

— Ты тоже Солнечной крови. Пусть ты и не государь, ты тоже сын Солнца.

Наран поднялся с колен. Он был высок, очень высок, но отец Мааран смотрел на него почему-то сверху вниз.

— Ты велел мне прийти, сын Солнца, чтобы я выслушал тебя? Я слушаю.

Наран вздохнул.

— Отец мой. Разреши мои сомнения. Ты так долго был мне наставником, помоги же! Мой брат хочет, чтобы я отрекся от дара Посланника. Чтобы не принимал Силы!

— Он не может принудить тебя, — спокойно сказал отец Мааран. — Он дал слово.

— За себя и своих потомков. Но он не взял жены, и потомков у него нет. А за меня он не давал клятвы… Он требует, чтобы я никогда… чтобы я… Он изгнал керна-хэтана Аргора, он отрекся от даров Солнца, он погубит нас!

— Успокойся, хэтан-ару, — строго сказал Мааран. — Государи приходят и уходят. Брат твой не оставит сына. Ему наследуешь ты или твои сыновья, а их у тебя уже двое. Так дай слово ты, и клятва не будет нарушена, и боги останутся с нами.

Наран несколько мгновений смотрел на жреца. Затем кивнул.

— Что я должен сделать?

— Идем, — отец Мааран взял его за руку и повел в глубь Храма.

Дурное предчувствие все не отпускало принца, когда он уходил из Храма. Вроде бы должен был чувствовать себя спокойно даже радостно — ведь Солнце теперь не отвернется от Ханатты он сделал все как надо. Но почему так тяжело?.. Он обернулся. Посмотрел на отца Маарана.

— С моим братом… с ним ничего дурного не случится? — спросил он.

— Кто ведает замысел Солнца? — ответил отец Мааран.

Наран отвернулся, несколько мгновений постоял на пороге и исчез во тьме.

Черный силуэт беззвучно возник на пороге комнаты. Отец Мааран склонился в глубоком поклоне.

— Господин!

Саурианна кивнул.

— Хэтан-ару принял Силу? — жадно спросил отец Мааран.

Короткий смешок.

— Нет. Он даже не тень своего брата. Нельзя налить в бутыль бочку вина. Он мелок. Да, я дал ему Силу — сколько он смог взять. Так что исцелять золотушных он сможет. Но это все.

Отец Мааран обеспокоено посмотрел на Посланника.

— Но как же… как же Ханатта? Ведь все распадется!

Саурианна снова засмеялся.

— Главное — не в Силе. Главное — в клятве. А он ее дал. Теперь Солнце не оставит Ханатту, даже если ее государь будет слаб. Главное, чтобы государь беспрекословно следовал приказам Солнца. Наран доверяет тебе. Будь ему советником, верным и мудрым. Ханатта не останется без опеки. Родится еще в королевском роду тот, кто будет способен принять Силу. А как же иначе? — снова усмехнулся Саурианна и исчез.

Аргор стоял у окна, глядя в ночь. Где-то там, в еще не наступившем времени, еще неизвестно в каких землях лежал во тьме Его Нуменор. Что ж, Ханатта остается позади. Опадает, как шкурка с личинки. Он сумел многое, он сделал бы еще больше… Керниен же видит лишь то, что видит его смертный, ограниченный взор. Что ж, решение принято.

— Пусть умрет, — спокойно проговорил он.

«Так и будет», — ответил чей-то голос у него в голове.

А завтра он уедет во славе — кажется, так сказал керна-ару? Ничего, будет другой государь, и он еще вернется и поведет войско которое сам же и создал, против Нуменора… Он улыбнулся. Как там говорят эти варвары? Если терпеливо сидеть на берегу, то обязательно увидишь, как мимо тебя проплывет труп твоего врага. А он теперь может позволить себе ждать.

Из дневников Жемчужины

«Великое горе. Государь умер. Воин, похожий на ястреба, солнечный луч, могучий ветер. Все его любили, а теперь мы осиротели. Горе, горе…

Говорят, его убил какой-то северный варвар, нанес ему смертельную рану, и государь скончался на третьи сутки.

Люди проклинают Нуменор и жаждут мести, ибо все любили государя…

И господин Аргор покинул нас, ибо ушел его государь…

Я остаюсь совсем одна.

Государь пожаловал мне землю. Много земли. Я стала почтенной госпожой. Государь дал мне мужа, который почитает меня из-за моего богатства и из страха. Но я зря так говорю о нем, он человек высокородный — в отдаленном родстве с князьями Арханна, добрый, хотя и слабовольный. Он очень меня любит и ревнует, порой даже плачет.

Я живу вдалеке от столицы. У меня пять сыновей и три дочери, я уже немолода и потому рада, что мне больше не придется встречаться с господином Аргором. Он не увидит меня такой, какой я стала. Люди его народа живут очень долго и долго не стареют…

Он присылал мне письма и драгоценные подарки, которые лежат в большом ларце из ароматного дерева. Я отвечала ему стихами. Незачем воину посылать безделушки — ему негде их держать, а бумагу так легко сжечь…

Моя кошка Нихатти умерла восемь лет назад, прожив невероятно долгую и счастливую кошачью жизнь. На моих коленях урчит пушистый серебристый кот, подарок господина Аргора. Я назвала его именем дарителя. Не забавно ли?

Боги, мне сорок лет…

Как летит время!

Как непрочен и краток этот мир, и ничего нет в нем вечного…»

Темно. Душно, жарко.

Огонек свечи расплывается в зыбкое пятно.

Омерзительный, на грани слуха, непрерывный звон, какое-то жужжание. Дышать так тяжело и больно, словно воздух превратился в острые осколки стекла…

Лекарь осмотрел рану и сказал: я ничего не могу сделать, государь.

«Я знаю. Это тот лекарь, которого прислал отец Мааран. Он отравил мою рану. Иначе я не умирал бы от такой царапины… Почему я согласился, хватило бы простой перевязки… Да, я тогда чувствовал себя таким виноватым из-за того, что отослал Аргора… старик тоже так переживал… тревожился за меня… Хвала Солнцу, Аргор тут ни при чем. Это не побратим…»

— Брата… позовите…

Снова все расплывается, слышно только собственное частое и тяжелое дыхание.

Еще одно белое пятно, как из-под слоя ваты голос…

— Наран?

— Брат, брат…

Керниен с трудом, ощупью находит руку брата, стискивает ее с неожиданной силой. Наран смотрит в исхудавшее, потемневшее лицо, покрытое бисеринками холодного пота. Всего три дня — и такая страшная перемена!

— Брат, — всхлипывает он.

— Не надо… Дай слово… что ты не примешь Дара.

Наран несколько мгновений смотрит на брата.

— Дай слово!

— Нет! — с неожиданной твердостью отвечает Наран. — Это ты дай слово, что примешь Силу. — За спиной брата странная черная тень. Она смотрит. Государь ощущает ее взгляд и спокойную усмешку.

«Ты ведь умрешь — и ничего уже не построишь. И оставишь Ханатту этому слизняку, твоему брату. Прими Силу, это так просто, дай клятву, ты же ничего не потеряешь, а обретешь все!»

— Нет! — хрипло выдохнул керна-ару.

— Ты пошел против воли Солнца — и умираешь Я буду молиться за тебя, брат. — И Наран ухолит, губы его дрожат глаза полны слез. Тень чуть медлит, потом и она растворяется в темноте душной смертельной ночи.

Керниен смахивает на пол кубок, тот катится и звенит. Слуга появляется мгновенно.

— Пусть никто не входит, — твердым голосом приказывает государь. — Я хочу остаться один.

Никто не должен увидеть его поверженным. Никто.

— Солнце, Отец мой, я много совершил в жизни злого. Я скажу: я вершил его ради других, но Ты ответишь — это не оправдание. И наяву свершилось наказание мое, ибо дело мое погибнет после меня. Я знаю — это расплата за дела мои. Но неужели нет ни искры доброго в том, что я делал? В отчаянии умираю. Не прошу прошения, Солнце, Отец мой, прошу — дай надежду, дай знак…

Темнота начинает странно слоиться, распадаться. Неслышные голоса вокруг, странные образы толпятся вокруг ложа.

Красивый старик с длинными седыми волосами.

— Государь отец мой, — шепчет умирающий.

Женщина в платье жрицы склоняется над ним.

— Госпожа? Значит, и ты пришла проводить меня?

Он видит уже отчетливей — или становится светлее? Да, свет струится откуда-то, но образы не исчезают, они просто наполняются светом, и он видит стремительно приближающийся лик Солнца, ослепительный — но почему-то глазам совсем не больно. Напротив, боль уходит из тела, и оно становится легким, и он откуда-то знает — ничто не было напрасно. Надежда жива, и ничто не кончено, это лишь перерождение, лишь новый подъем на долгой, бесконечной дороге…

Он уже не слышал воплей, не видел суматохи, летя к Солнцу.

Государь Керниен умер с улыбкой.

Аргор стоял по правую руку нового анна-ару. В Ханатте государи считались бессмертными — не должно было и дня пройти без короля, иначе боги оставят эту землю.

«Боги — усмехнулся он. — А кто такие боги? Вот я, к примеру почти бог. И что? Я остался, а Керниен — ушел. И я сам дал согласие на его смерть. И он не вернется, потому что не сказал „да“, и он не станет бессмертным.

Но не я его убил. Он сам виноват в своей смерти.

А Наран… неужто я, Аргор, буду служить ему? Как он вчера ныл передо мной, как умолял остаться! Сулил титул керна-ару… Нет, я хочу большего…

Его брата я мог считать равным себе. Но не этого.

Да, человечество по большей части — плесень.

Воистину мне пора уйти со славой».

Аргор улыбнулся, щурясь на солнце. Последнее время оно сделалось что-то уж чересчур ярким. Зато ночью он стал видеть лучше.

Все же главного он достиг — Ханатта теперь будет врагом Нуменора, и это хорошо. Если бы у него была своя страна, свое войско, если бы он был королем… вот тогда он мог бы бросить вызов Нуменору. Да. Ему нужна власть. Настоящая королевская власть…

«Ты ее получишь, — прозвучало где-то в голове. — Теперь же возвращайся. Для исполнения твоего замысла нам надо еще многое сделать. Я укажу тебе путь. И ты придешь к престолу своего Нуменора во славе».

Белый Арменелос, Арменелос златовенчанный, сверкал, словно горсть золотистых искр. Ночь была полна веселых огней и радостного шума. Весенняя зелень прозрачно светилась, играя жидкими, подвижными, зыбкими тенями. Закончился день Эрукъерме, началась праздничная ночь.

Проконсул Гирион сидел в мягком кресле рядом с худощавым и мрачным главой Стражей, андунийцем Халлатаном. Оба предпочли самый темный уголок в небольшом зале малых приемов, где нынче по случаю праздника давали новомодное представление: театральное действо, в котором не говорили, а пели. Действо называлось весьма подходяще — «Триумф Эльдариона». Голоса были красивы, костюмы блистательны, музыка великолепна. Некоторые дамы даже плакали после трогательной сцены, когда Эльдарион наконец воссоединял влюбленных и карал злодеев.

— Он уже становится легендой, — склонился к уху Гириона Халлатан.

— Да. Эльдарион — да. Аргор, увы, реален.

Молчание.

— Государь Гил-Галад оказался прав — тут не просто предательство.

— Даже и не предательство, — вздохнул Гирион.

— И опять кому-то придется решать судьбы мира, хочет он того или нет.

Гирион не понял, кого имеет в виду Халлатан — себя или великих сего мира.

— Мы-то муравьи, — пробормотал он, — точим долго и незаметно, но в конце концов дерево падает.

Халлатан молча кивнул. Он не принадлежал к Когорте Эльдариона, но ничем не уступал ее ветеранам. Когорта когда-нибудь исчезнет — люди смертны, и останется только Стража. Похоже, труд ее растянется не на одно поколение. Все придется рассматривать по-новому. Придется все переделывать. Строить иной, новый Нуменор…

— Сначала придется воевать с Ханаттой.

— Тху все-таки стравил нас, — страдальчески сморщившись, простонал Гирион. — Как жаль. Мне нравился их покойный король. В нем было что-то… этакое. Величественное.

— Почти нуменорское, — усмехнулся Халантур. — Воистину — нет ни адана, ни харадрима… м-да…

Продолжение записок Секретаря

«Скоро нам обещают победоносный поход на Гондор. Толпы орков, этого мяса войны, гонят на север. Потом, когда они полягут, пойдем мы, люди. Нет ни ханаттаннаи, ни адана, есть солдаты Вечного и Несокрушимого, воинство Тысячелетнего Мордора. Мой господин презирает орков, но говорит, что и они в дело сгодятся, послужат нашей великой цели.

Мне страшно. Жить очень хочется. Не победить мы не можем, но мне все равно как-то не по себе. Я ведь не солдат, я всего лишь секретарь канцелярии господина Главнокомандующего. Первого Бессмертного. Аргора, ангмарского короля, будущего короля всенуменорского.

Сейчас мой господин жаждет встречи с последним из рода Эльроса. Любопытно, чем кончится на этот раз? Мы тут даже ставки втихаря делаем. Я ставлю, конечно, на своего господина — иначе придушит, если донесут.

Хотелось бы узнать, очень хотелось бы. Все же я по натуре летописец. Если, конечно, ничего не случится и я доживу до развязки».

История вторая

О ком-то из Бессмертных я знаю больше, о ком-то меньше. Увы, люди живут недолго, и свидетелей их появления в Мордоре, естественно, не осталось. Всего я не узнаю никогда, даже если переверну все доступные мне архивы.

Мне особенно любопытно, как они стали Бессмертными. Нет, я понимаю, что Повелитель выбирал лучших, самых лучших, но почему этими самыми лучшими стали именно они? Как они пришли к нему или как он нашел их?

Что я знаю о Бессмертном Ульбаре?

Он невысок ростом, хрупок сложением. Лицо у него очень необычное, странно привлекательное, очень трудно на него не смотреть. Говорят, был большим любителем женского пола, который отвечал ему полной взаимностью. Говорят, что и до мальчиков был охоч. Но все это уже наша, местная легенда.

Чрезвычайно любил наряды и украшения.

Все это осталось в прошлом. Сейчас Бессмертные давно уже отрешились от большинства человеческих страстей.

Очень умен и проницателен. Лгать ему невозможно, потому он очень часто присутствует при допросах важных пленников или государственных преступников.

Утонченный варвар. И жестокость его тоже варварски утонченная. Лучше не становиться у него на пути и лишний раз не попадаться на глаза.

Я его боюсь даже больше, чем собственного начальника, больше, чем господина Восьмого Бессмертного, и благодарю судьбу и Повелителя, что я служу господину Аргору. Этот хотя бы понятно за что пристукнет.

Что же касается истории его жизни до Посвящения, то, с одной стороны, может показаться, что с тем, кого мы за глаза называем Хамул, тварь восточная, дело обстоит куда как просто — в их народе похвальба не просто присуща мужчине, там считают, что мужчина обязан похваляться своими подвигами. Так и этого порой заносит, и начинает он вещать о своей жизни. Только вот я уже раз восемь сию повесть слушал, и каждый раз он рассказывает ее по-новому. Потому опять же приходится признать — ничего толком о его прежней жизни я не знаю.

Порой я ловлю какие-то обрывки сведений из слов самих Бессмертных друг о друге. Порой нахожу какие-то заметки в архивах, даже упоминания в преданиях и местных анекдотах не отбрасываю. Вот из таких обрывков я и составил подобие его жизнеописания. А что на самом деле было — только Сам знает…

То, чего не было в записках Секретаря

Игра вторая. ИГРА ШАМАНА

Из похвальбы Ульбара

«Как луна среди звезд, как солнце в небесах, так и народ Уль-фангир среди народов. Давно уж понял я — судьба одних править низшими, судьба другихслужить высоким. Но высоких не может быть много, ибо над каждым высоким есть высший, так и возвышаются они, как гора над горой.

Самой высокой горой были Уль-фангир во времена древние, изначальные. Так многочисленны и могучи были они, что бежали пред ними и белые демоны, и прислужники их. Сам Владыка Севера считал за великое благо союз с ними и давал Уль-фангир земли, и рабов, и золото, и в великой чести держал их, и пировал с ними за одним столом, и дочерей своих давал в жены их вождям».

Из откровений Ульбара — неведомо кому

«…Ха, да знаю я, что не было у него дочерей. Но так мать рассказывала, когда я был мал. И я так буду рассказывать, потому что так принято в моем народе. И плевать, что остался от всего народа один я. Да, я теперь знаю свои корни, и, правду говоря, живи я тогда же, когда и старый Ульфанг, я бы его сам зарубил.

А потом сделался бы вождем и повел дело по-умному.

А кто скажет, что я не умен?»

«Когда же пал Высокий Владыка Севера, то много горя выпало Уль-фангир. Многочисленными были враги, и не честным оружием воевали они, а колдовством. Так и взяли они верх, и те, что были высокими горами, сровнялись с землей. Ушли Уль-фангир на восход. Но не истаяла их кровь, ибо теперь сильны были они и оружием, и знанием, от Владыки Севера полученным. И народы дикие в страхе падали ниц. Так шли Уль-фангир, пока не нашли место, называемое Грудь Земли, и остановились там. Ибо густы и зелены были в тех краях травы, и полноводны реки, и богата охота.

К тому времени забыли Уль-фангир дома ради шатров под великим небом, в коем горело солнце, великое над всеми, как Уль-фангир над меньшими народами.

И склонились перед ними люди, и стали Уль-фангир властвовать над черной костью, и шатры их были цвета неба. Не пасли Уль-фангир скота, не делали рабской работы, их делом была власть, война да охота. Вождями вождей стали они, и называли их люди низшие, люди черной кости — повелителями колесниц, коневластными, златодарителями. Вождями и предводителями родов были они, и лишь малое число людей черной кости породнилось сними через дочерей своих, которых в наложницы брали Уль-фангир, и потомкам их было дозволено сидеть близ вождей Уль-фангир и даже подавать им советы… Вот так и вползла змея в дом отца моего, вождя Ульбара…'

Кровь Уль-фангир драгоценна, как золотой песок среди бросового камня. Но вымывает золотой песок вода, и остается лишь пустая порода. Так и с кровью Уль-фангир. Мужи Уль-фангир брали много женщин, чтобы род их продолжался, но лишь от чистокровных женщин Уль-фангир дети считались законными и могли наследовать, и быть вождями, и править. Но кто не знает — если часто вязать сук и кобелей из одного помета и детей их, то много появится уродцев негодных. Так и с людьми.

И рождались среди Уль-фангир уродцы, или женщины рожали мертвых детей, или безумными были потомки Уль-фангир. Загнила золотая кровь наша…»

…Эти дикари, сородичи мои, все приписывали злым козням, порче, а то и неправде вождя — да чему угодно. Только истинной причины в упор не видели. Правда, до решения таки додумались — уродцев убивали, да и их матерям несладко приходилось.

Моя мать родила отцу девятерых сыновей, и я был девятым и единственным, кто не умер во младенчестве. Мать моя была чистой высокой крови Уль-фангир, потому только ее сын мог стать законным наследником вождя. Но когда умер восьмой ее сын, отец ожесточился против матери моей и отослал ее, хотя и была она тяжела мной, и воздал почести своей наложнице, имени которой не стану называть. Скажу лишь, что отец ее был черной кости. Ильдехай звали его, и в жилах его было немного золотой крови, и потому был он приближен к отцу.

Это он отравил слух моего отца, он посеял рознь между ним и матерью моей! И уехала моя мать к Грудям Земли, где некогда остановились после долгих скитаний Уль-фангир и откуда пошла их власть в здешних степях. Еще это место называют Старым Стойбищем, ибо там стоят курганы наших предков. Плоскогорье, на котором стоят они, обрывается к морю, а к степи выходит широкая долина, по обе стороны которой возвышаются Груди Земли.

Вот так к мертвым предкам изгнал мою мать шакал Ильдехай и на границе страны мертвых родился я…

Горько плача, уехала мать и забрала с собой свое приданое хотя хотел Ильдехай лишить ее и этого, но отец мой Ульбар не позволил. Сказал — пусть забирает все свое и дары мои. И пусть уходит и уносит с собой порчу свою.

Прощаясь, мать сказала отцу — ты отрекся от закона предков, и не будет тебе удачи. И уехала со всеми родичами своими, с табунами и стадами своими. Среди курганов наших предков родила она меня в грозовую ночь. И сказала она тогда — восемь братьев твоих не прожили свои жизни, и тебе отдала я силу их жизней непрожитых.

А дочь старого шакала Ильдехая в ту же самую ночь тоже родила сына. Великое устроил празднество мой отец в честь сына наложницы, о моем же существовании он знать не хотел. Он не вспоминал обо мне до той поры, пока я сам не напомнил. Говорил он обо мне — не мой это сын, а ублюдок. Но на плече у меня краснело такое же родимое пятно, как и у него, — вроде птицы, распахнувшей крылья. Хотя и не был я сыном от любимой женщины, не был любимым ребенком, но законного наследия никто не мог меня лишить. Даже отец.

Отца Ильдехай совсем прибрал к рукам — дочка у него была красавица в самом соку, а моя мать… не по любви был брак моих родителей, а по обычаю. Но моя мать была законной женой, и многим не нравилось, что так обошелся отец с нею, и говорили — ждите беды, ибо забыл вождь Правду земли.

После родов убоялась моя мать, что захотят враги убить меня, и воззвала к мертвым предкам. Так сказала она — если отвергли нас родичи живые, пусть защитят нас родичи мертвые. И решила она подняться в Старое Стойбище и жить отныне в земле мертвых, куда не заходят живые. Только шаман, который с духами говорит, жил в этой земле.

Никто не осмелился бы нас тут преследовать. А Ильдехай и прихвостни его говорили отцу моему — сошла с ума эта женщина, незачем преследовать безумную, духи сами ее покарают. Мало кто осмелился вместе с матерью войти в землю Древних. Даже когда хоронят вождя, лишь на время приходят сюда, на семь священных дней. Тогда приносят духам предков богатые жертвы, и плачут, и терзают щеки, и просят у духов милости к живым и доброй встречи ушедшему. А тризну справляют, уже выйдя из долины, там, где лежит граница между землей живых и землей мертвых, и предки незримо пируют с нами…

Итак, с матерью моей решились переступить незримую границу лишь семь преданных ей женщин и трижды семь верных мужчин из родичей и слуг — остальные отреклись от нее и вернулись. Ночью сбежали, как предатели, забрав с собой большую часть скота и коней. И мать призвала на них проклятие предков. Те же, кто остался, пусть были и черной кости, но за верность моей матери да пребудет с ними благость духов и да воссядут они на пиру предков среди Уль-фангир!

И встретил нас на краю долины шаман и сказал:

— Куда идешь ты, женщина? Или не знаешь ты, что нельзя живым нарушать пределы земли мертвых?

И ответила мать моя:

— Если среди живых грозит моему сыну смерть, то не среди мертвых ли искать ему жизни?

И посмотрел шаман на меня. Долго смотрел. И сказал потом:

— Видать, сын твой, женщина, великую судьбу за гриву схватит. Знаки судьбы сошлись на нем. И не случайно пришли вы сюда. Так хотят духи. Войдите же в их землю и живите.

Так и вырос я в Стойбище. В земле предков обильна была охота, ибо зверь тут водился непуганый, и высоки были травы для скота, а сладкое море было щедро рыбой, много было в нем съедобных водорослей и красивых раковин.

В три года сел я на коня, в пять взял в руки лук, в семь — меч, а в пятнадцать был я уже искусным охотником, и объезжал коней, и ловко бросал аркан, и владел копьем и мечом, и хорошо плавал в пресных волнах нашего моря. Сладкая Вода зовем мы его. Предания говорили, что где-то на закате море горькое, как слезы. А здесь, в самой середине земли — сладкое, как молоко молодой кобылицы.

Много рассказывал мне шаман о предках наших и говорил о судьбе моей. Не знаю я, где жил шаман, — я объездил все Старое Стойбище, но ни разу не видел его жилища. Но всегда, каждый вечер приходил он к нашим кострам говорить со мной.

У матери мало было людей, и старели они. И горько было матери моей, потому что смерть ждала меня в землях живых, и здесь тоже не будет мне жизни. Кровь Уль-фангир истлеет здесь, в Старом Стойбище. А я жил и не думал о смерти. Мне сравнялось шестнадцать зим, и не знал я женщины, когда ко мне пришел шаман и сказал, что духи хотят говорить со мной.

— Ты девятый сын женщины, не рожавшей девочек. Ты единственный из девяти остался жить, стало быть, в тебе сила девятерых. Ты — сын вождя золотой крови. Ты — живой, но мертвые взяли тебя под защиту. Говори — хочешь ли ты стать большим, чем просто человек?

— Я хочу вернуть себе достояние отца, — ответил я. — И хочу отомстить.

Засмеялся шаман.

— Это желание обычного человека. Скажи — если я тебе дам большее достояние и большую власть, сможешь ли ты подняться над местью?

— Я хочу того, что хочу! — воскликнул я.

— А ты знаешь, чего ты хочешь? — засмеялся мне в лицо шаман, щеря гнилые зубы. — И как ты отомстишь? У Ильдехая — сотни людей черной кости. У тебя нет и трех десятков родичей, да и те уже стары для войны. Если ты не обратишься к силам иным, то просидишь всю жизнь на этом клочке земли, не смея и носу высунуть из Стойбища Предков.

— Дай мне эту силу! — крикнул я в гневе. — Иначе я выпущу тебе кишки и, пока не застынут твои глаза, будешь ты смотреть, как псы жрут их!

Снова засмеялся шаман.

— Захочу я — ты сам, как пес, будешь ползать передо мной, и скулить, и руки мне лизать. Такова моя сила. Хочешь быть равным мне? Я открою тебе ворота, а уж войдешь ты сам. И обретешь силу — или умрешь.

— Я войду, — упрямо ответил я, ибо я хотел мести.

…Не знаю, зачем я был ему нужен. Может, он хотел стать при мне тем же, чем Ильдехай при отце, — не скажу. Или правда радел за Уль-фангир и думал, что я смогу возродить былую славу их?

Или обитатели того мира, который мои сородичи называют Миром Духов, уже приметили меня и заставили шамана привести меня к себе? Ведь знаки судьбы Говорящего-с-Духами и правда сошлись на моем челе…

Я не знаю. Мне кажется, последняя моя догадка — истинная. Но я не стану спрашивать. Никого. Я то, что я есть.

…Перед шаманом сидел худой, озлобленный, недоверчивый мальчишка в выцветшем обдергайчике. Как смешны и жалки были эти потуги на роскошь! Однако перешитый из старых материнских платьев, украшенный затейливым узором да костяными бусинами кафтанчик был оторочен отличным мехом бурой лисы. Все грубое, тяжелое — а как иначе? Все своими руками, никто сюда товаров не привезет. Никто не починит оружия, потому наконечники стрел и копья — костяные. Как и игла в руках его полуослепшей матери. И это рядом с предками, лежащими среди сокровищ!

Мать назвала его отцовским именем — Ульбар. Говорят, с тех пор вождь начал потихоньку сохнуть и выживать из ума.

Древняя кровь выгнивала в юноше: в его стати было что-то женственное — и в тонкой кости, и в красивом нежном лице. Одновременно привлекательное и страшное. Но с девушкой его трудно спутать — в светло-карих глазах горит волчий голод и еще не попробовавшая крови жестокость. Этот волчонок может вырасти в страшного Волка древних легенд. Предкам это должно понравиться. Он силен. Пусть Духи испытают его.

— Ну? — поторопил его юнец, оторвав от мечтаний. Шаман нахмурился.

— Завтра Волчья Ночь. Ночь твоего рождения. Я открою тебе Мир Духов…

— Зачем он мне? Буду с духами говорить — стану вроде тебя, старым гнилым псом.

Старик засмеялся.

— А ты кто? Как ты живешь, потомок вождей? Где твое золото, где твои табуны и стада? Где твои подданные, твои женщины и рабы? — захихикал старик. — Три десятка стариков да баб? И ни одна из них не родит тебе ребенка, потому что старые уже. Посмотри на свое оружие — костяными стрелами стреляешь, потому как ни железа тут нет, ни кузнеца. Посмотри, что ты ешь, великий вождь! Суслик, и тот тебе лакомство, дичь-то отсюда разбежалась, а скот твой дохнет, потому как травы уже не хватает. Посмотри на свою мать — у нее зубы уже все выпали от дурной еды и тяжелой жизни. Скоро вы одну рыбу есть будете, да водоросли, да гадов из раковин. А выйти из Старого Стойбища ты не можешь — тебя обложили тут, как лису в норе. Да и живешь ты здесь лишь по милости духов. И моей. Не делись я с вами подношениями, которые мне люди приносят, давно бы сдохли с голода. Так что мной, старым гнилым псом, ты живешь.

Глаза мальчишки вспыхнули гневом, на скулах заиграли желваки, он прошипел сквозь зубы:

— А ты-то что можешь?

Старик снова захихикал.

— Я-то что могу? Я могу выйти из тела и лететь куда захочу. Я могу говорить с духами и узнавать у них о том, что далеко и близко, могу наслать порчу и излечить болезнь, сделать человека безумным и вернуть сумасшедшему разум, заставить великого вождя радостно лизать мою задницу после того, как облегчусь. Я могу заходить в чужие сны и насылать видения. Вот что я могу. — Говорил он уже спокойно. — Могу заставить самую красивую девицу, не знающую мужчины, приползти ко мне и умолять, чтобы я покрыл ее, как конь — кобылу.

— А что же не делаешь? — издевательски спросил Ульбар.

— Зачем? С годами понимаешь, что есть много куда более важных вещей, — так же просто ответил шаман. — Когда попадаешь в Мир Духов, узнаешь столько, что остальной мир для тебя становится как, — шаман показал, — как высохший козий помет. Великие знания, великая сила. Тебе этого не понять, — с сожалением и презрением сказал он.

— А тебе-то это зачем? — подозрительно нахмурился Ульбар.

— Мне — незачем, — усмехнулся шаман. Он уже увидел, что Ульбар заглотил приманку. Так что незачем вообще отвечать на его дурацкие вопросы. — Так ты идешь, сын вождя и, может быть, вождь?

Мальчишка поджал губы и нахмурился. Долго думал. Шаман сидел рядом, подставляя бесстрастное лицо лучам вечернего солнца.

— Хорошо. Пойдем.

Это было единственное место, куда юноша не осмеливался заходить. Тут жил непонятный страх, и Ульбар всегда объезжал этот холм стороной.

Древний курган над морем. Самый древний из всех здешних курганов. Кто тут лежит — никто не знал. А ведь шаман мог сказать, в каком холме кто похоронен, всех предков знал от самого Ульфанга. Но вот кто здесь спит — не ведал даже он. И казалось Ульбару, что тот, кто в этом кургане — не совсем мертв. Что он именно спит, а не умер. Таких называли курганными жителями, и живому с таким встречаться — прямая смерть. Только герои древности могли бы с ними потягаться. Шаман говорил, что курган этот еще до прихода Уль-фангир тут стоял.

— Вот тут я живу, — коротко бросил шаман, указывая на землянку у подножия кургана. Ульбар с опаской и уважением посмотрел на старика — сам он тут поселиться не осмелился бы. Вот, значит, почему он никак не мог найти жилища шамана. А шаман стоял, глядя на курган, и лицо его, темное и изрезанное морщинами, было жестким, волевым и непроницаемым, как лик каменного изваяния. Вот такие изваяния ставят в степи, и ветер и дождь, жара и холод стирают со временем черты лица, и становятся камни безликими, и никто не скажет уже, на кого они были похожи, куда смотрели… Но пока лицо шамана было всего лишь лицом шамана. И таким было это лицо, что Ульбар внезапно почувствовал себя жалким щенком, хотелось поджать хвост и заскулить, заискивающе глядя в глаза хозяину.

С моря шла гроза. Солнце садилось в красновато-лиловую тучу. Поднимался злой ветер.

— Пора, — сказал шаман. — Идем.

В землянке было темно и холодно. А еще странно пахло. Не то чтобы неприятный запах, нет, но в нем была какая-то чуждость. Так не пахнет в жилищах людей.

Старик зажег сухую растопку. Огонь быстро побежал по заранее сложенным в очаге дровам — не кизяку, которым топили очаг в хижине матери Ульбара. Дым тянулся вверх и выходил сквозь квадратный дымоход в потолке. Пламя, освещало жалкую обстановку. Ульбар привык к нищете материнского дома, но здесь было еще беднее. Ульбар подивился — шамана боятся, он мог бы потребовать щедрых и богатых даров, а в хижине кроме дров ничего ценного и не было.

Голые стены из дикого камня, выщербленная глиняная посуда в углу да накрытое волчьей шкурой ложе из сухой травы и веток. Вдоль дальней стены — запечатанные горшки. Шаман подошел к стене, сел на корточки и сдвинул в сторону большой плоский камень. Открылось отверстие. Шаман вытащил оттуда еще одну волчью шкуру, красивую медную чашу и такой же котелок, мешок из пестрой ткани. Кряхтя, задвинул на место камень. Бросил шкуру у очага.

— Сядь, — приказал Ульбару. — Оружие к стене положи — не понадобится.

Голос шамана стал властным и резким. Тени плясали на стенах. Сдернув с торчащей из стены жерди связку каких-то трав, он бросил ее в огонь. Теперь тут было достаточно светло, и шаман задернул дверной полог из шкур и придавил его концы камнями. Постепенно в хижине стало тепло. Ульбар смотрел в огонь — он единственный был здесь знакомым и родным, и юноша тянулся к нему, словно искал защиты. А уйти уже не мог. Ощущение было такое, что сделал какой-то шаг, принял решение, после которого уже нет дороги назад.

Шаман облачился в пестрый наряд, увешанный костяными и медными подвесками и бубенцами. Лицо его было раскрашено до неузнаваемости красными и желтыми полосами, в руках как живой тихо трепыхался бубен.

— Раздевайся, — снова приказал шаман.

В хижине стало уже нестерпимо жарко. Запах травы, острый и пряный, щекотал ноздри, клубился в горле. Из глаз и носа текло, в легких горело, кашель выходил горлом.

— Это очищение, — глухо, словно издалека слышался голос шамана. Его руки, сильные и злые, резкими, короткими движениями втирали жгучую мазь в обнаженное тело Ульбара. — Дыши, глотай дым, глотай… И пей, — шаман сунул под нос юноше медную чашу с варевом из котелка. — Пей.

Горькое, вязкое питье медленно потекло по горлу, одновременно обжигая и холодя, а шаман начал пляску, обходя очаг противусолонь, постепенно ускоряя шаги и все быстрее и громче колотя в бубен.

Ульбар задыхался. Жара душила, непривычный, жгучий запах перехватывал горло, кожа горела, словно бы его прогнали нагишом сквозь колючий кустарник, а потом окунули в соляной раствор.

Грохот, звон колокольцев.

Сердце грохочет вместе с бубном — неужто оно может так быстро колотиться? Надо встать, надо бежать, ползти отсюда, иначе он умрет, сердце не выдержит…

Грохот, звон колокольцев.

Шаман что-то не то поет, не то кричит визгливым, хриплым голосом. Слова его непонятны, это какой-то чужой, пугающий язык…

Тени пляшут на стенах. Тени сползают со стен, тесно окружают их, но боятся переступить круг, шагнуть в светлое пятно костра. Тени пляшут, извиваются, они шепчут. Они смеются, зло, жестоко смеются над человеком, маленьким жалким человечком, который уже не может сдвинуться с места, связанный силой волшебных трав…

Тени пляшут, они прикасаются к обнаженной коже, и от их прикосновений холодные иглы пронзают все тело.

Грохочет бубен, звенят колокольцы, визжит шаман, шепчут и смеются тени…

И вдруг все меняется. Он видит землянку сразу и изнутри, и снаружи, и сверху. Это непривычно, разум отказывается воспринимать, и Ульбар закрывает глаза — но продолжает видеть. И землянку, и тени, и свое распростертое на волчьей шкуре тело с выпученными глазами, с раскрытым ртом, из которого ползет зеленоватая пена. А вокруг скачет и визжит шаман, и звенят колокольцы, и грохочет бубен.

А тени тянутся к телу, но это уже и не тени…

Странные образы, все время меняющиеся, текучие, как отражения в спокойной реке…

Паук с человеческой головой.

Пугающе красивая женщина с глазами красными, как горящие угли. Она улыбается, обнажая острые зубы, и руки ее извиваются, словно черви или змеи.

Человек с волчьей головой.

Крылатая рыба с глазами человека.

Человек без лица, с тусклыми, как две капли свинца, глазами.

А за ними — другие, их все больше и больше, они толпятся, отталкивают друг друга, и среди них есть совсем похожие на людей, а есть ни на что не похожие…

Они все ближе, все теснее окружают его, и в глазах их жажда крови.

И где же шаман? Кто же защитит его?!

Грохот бубна уже не слышен. Только шепот, в котором можно различить голоса…

Они все ближе, уже только они кругом, а грохот и звон сменяются заунывным, нудным, выматывающим душу дребезжанием костяной пластинки.

И вот — человек без лица с тусклыми каплями глаз наклоняется над ним, и Ульбар чувствует, как рука его, ледяная и скользкая, погружается в его грудь и стискивает сердце. Боль невыносима, но смерти не будет, он это знает и вопит в животном ужасе смертельной агонии.

А вокруг уже стоят другие, жутко похожие на людей, и в руках их холодные мечи странного вида. И они раз за разом погружают их в неподвижное тело, срезая мясо с костей, вытягивая жилы, дробя кости — и он визжит, визжит от невыносимой боли, никак не в силах умереть, и не может закрыть глаз, не может заткнуть ушей — он все видит и слышит словно со стороны.

— Очищение, — шепчет тусклоглазый. — Очищение…

В руках другого, с головой пса, возникает огонь, и он стоит, держа в ладонях медленно извивающийся пламенный цветок. Живые тени молча начинают швырять в пламя раздробленные кости, ошметки плоти, жилы, и он визжит, сгорая заживо, кусок за куском, и крик не прекращается, он настолько пронзителен, что его уже почти не слышно. Первый протягивает руку прямо в пламя, и из плавящегося комка живой плоти лепит новое тело, и боль потихоньку уходит, оставляя место странной прохладной легкости, от которой по новорожденному телу встают дыбом волоски.

Он видит себя в хижине — и одновременно в этом месте непонятно где. Он видит лежащего в изнеможении шамана — и живые тени. Это странно и трудно воспринимать одновременно — но это так.

— Что это?.. — наконец складываются слова, выходя из непослушных, незнакомых губ.

— Очищение, — смеется шаман, тяжело дыша. Лицо его блестит от пота, из щербатого рта хрипло вырывается смрадное дыхание. — Ты выжил. Духи не пожрали тебя, стало быть, ты достоин стать шаманом и ходить в Мире Духов. Пройдет немного времени — поведу тебя.

— Почему не сейчас? — с трудом выговаривает юноша.

— Как ты сейчас видишь мир? — вместо ответа говорит шаман.

Юноша обводит взглядом хижину. И падает на пол, хватаясь за воздух.

Шаман хихикает.

— Ну, каково?

— Как будто у меня две пары глаз, — шепчет он. — И ушей, — добавляет, прислушавшись к себе.

Хижина была такой же, как всегда. Но тени предметов стали объемнее, словно обрели свое, отдельное существование. И теней этих было куда больше, чем вещей в хижине. Некоторые тени, прозрачные, еле заметные, двигались, как живые, заставляя его дрожать от воспоминаний о боли. Если сосредоточиться на них, начинаешь видеть черты их… лиц? Морд? Масок? И в ушах снова тихий шепоток… Он тряхнул головой, пытаясь отогнать видение.

— Не выйдет, — усмехнулся шаман и, запрокинув голову, выпил какой-то жидкости из глиняной бутыли, невесть откуда тут взявшейся. — Теперь ты видишь в двух мирах и слышишь в двух мирах одновременно. Духи слепили тебя заново и дали тебе еще одну пару глаз и ушей. Теперь тебе надо научиться ходить в Мире Духов. — Снова забулькала жидкость. Ульбару он не предложил пить, хотя жажда мучила юношу невероятно. — Я научу тебя закрывать те глаза и уши, какие надо и когда надо, а то ведь с ума сойдешь. — Наверное, в бутыли было хмельное, потому что шаман все болтал и болтал. — Ты теперь не такой, как все. Ты даже сможешь управлять своим телом — ходить по углям, не зная боли, пронзать его, не повреждая потрохов и не теряя крови. Говорят, были шаманы, что умели летать… Таких людей, как мы, мало, Ульбар. Захоти мы, — захихикал он, — мы были бы вождями, а черная кость служила бы нам.

Ульбар не сразу понял, что черной костью шаман называет отнюдь не низших людей, а даже тех Уль-фангир, которые не могут видеть Мир Духов. И почему-то его это не оскорбило, словно так и было надо. Даже не покоробило.

— Сейчас вот выпей, — сунул шаман ему под нос плошку с вонючим черным варевом, густым, как смола. — Будешь спать. Я не дам духам тревожить тебя, ты еще слаб и не умеешь их отгонять. — Он презрительно швырнул Ульбару его одежду и пару теплых шкур.

Научиться жить с новым зрением и слухом было непросто. Первое время юноша как будто завис между двумя мирами, одновременно видя и тот, и этот. Хорошо, что шаман держал его при себе — наверняка в хижине матери его сочли бы безумным или одержимым. Недаром одержимых считают пророками, ведь они и вправду видят духов, только законов Мира Духов они не ведают. Одержимые потеряны меж двух миров. Так говорил шаман.

— Не может простой человек одновременно видеть оба мира, — говорил шаман. — Только белые демоны или великие шаманы так могли. А простой шаман умеет находить дорогу в Мир Духов и открывать там свои незримые глаза и уши. Этому я тебя и научу. Научу тебя видеть дороги Мира Духов, научу находить безопасные пути и сражаться с теми духами, что захотят пожрать тебя и завладеть твоим телом. Все духи хотят иметь тело…

Ульбар слушал, почти забыв о том, что мать не первый день с тревогой ожидает его дома.

Ему было наплевать уже и на еду, и на одежду, и на месть, и на славу — мир его стал шире во много раз и сулил куда больше власти, чем мир обычных людей.

— Люди ходят в мире живых, а в Мире Духов — только их тени-двойники. Если одолеть двойника, ты станешь хозяином человека. И его тела. И будешь жить в его теле, новом, молодом… — погрузившись в свои мысли и медленные мечтания, заговорил шаман.

Воцарилось молчание.

— Почему же ты не перейдешь в молодое тело? — усмехнулся Ульбар, возвращая наставника к яви.

— А зачем? У меня есть большее, — добродушно и почти лениво ответил он. — Да и трудно это. Лишь великие шаманы на это способны, а не простой шаман среди шаманов.

Ульбар больше не спрашивал.

Постепенно он научился разделять видение миров и даже видеть только тот, который желал. Ему все легче становилось уходить в Мир Духов, оставляя тело в мире живых. Наставник порой мог сутками сидеть неподвижно под дождем и ветром, не чувствуя ничего. Тогда сердце его билось медленнее, он почти переставал дышать, и Ульбар поначалу боялся что, старик умрет. Но наставник всегда возвращался и рассказывал о своих странствиях.

— В Мире Духов у каждого шамана есть слуга и есть поводырь. Настанет время — мы найдем тебе и того, и другого.

— Когда? — спрашивал Ульбар.

— Когда лучше научишься владеть телом. Дух и тело связаны, и одно влияет на другое. Ты должен научиться как можно полнее подчинять свое тело духу. Никогда не будет так, чтобы оно полностью подчинилось, так уж мы устроены. Ты не сможешь летать и ходить по дну морскому, но в Мире Духов ты будешь странствовать дальше, узнавать больше и станешь там сильнее.

Мир Духов был ему куда любопытнее мира живых. Теперь он почти все время проводил у старика, забывая о течении времени, забывая о матери и о мести — все это уже казалось таким малым и незначительным по сравнению с открывшимся ему миром.

— Мир Духов — это другая часть нашего мира, только не всем его видеть дано. Простые смертные… они убогие. Всего часть видят, а мы с тобой видим все. Так-то, мальчик! — хрипло засмеялся старик.

— А скажи, можно ли остаться в Мире Духов?

— А зачем тебе?

Ульбар отвел взгляд. Он не знал, как высказать то, что сейчас смущало его. Какой-то неуместный стыд тяготил душу. Почему-то даже этому старику, который так много ему открыл, он опасался доверить сокровенное.

— Духи не умирают…

Сначала ему показалось, что старик задыхается, давится мокрым старческим кашлем. Потом понял, что тот хохочет. И понял, что не зря так стыдился рассказывать.

— Дурак! Баран тупой! — отсмеявшись, прохрипел старик. — Остаться! А тело куда? У нас, людей, душа привязана к телу. Даже если ты его бросишь, как ветошь ненужную, душа все равно будет в этом мире, лишь пока тело живо.

— А если тело умрет, то куда уйдет душа?

— К вратам края предков.

— А что там?

— Не знаю. Оттуда никто еще не возвращался.

— А как же рассказывают про жизнь в краю предков?

— Это вранье, — спокойно ответил шаман.

— А как же мертвых призывают?

— Только неупокоенных, что затерялись на просторах Мира Духов. Говорят, они могут заглянуть во врата края предков, но кто знает? Духи умеют лгать.

Ульбар помолчал.

— А вдруг за этими вратами ничего нет?

Шаман зажмурился, глядя на солнце.

— Что-то должно быть, — спокойно и уверенно ответил он. — Ведь дух не умирает.

Ульбар молчал. Перед его мысленным взором врата края предков вставали как жадная пасть, пожирающая души без следа…

— Я хотел бы никогда не уходить, — упавшим голосом прошептал он.

— Ну и дурак, — добродушно ответил шаман. — Страна Предков закрыта для духов живых, потому как высоко она, а мертвые духи людские, что здесь остались, больные духи. Пленные духи. Пища для нижних духов они, мучаются они, — нараспев говорил шаман.

— Я не хочу уходить, — упрямо повторил Ульбар. — Почему я не могу занять чужое тело?

— Потому, что ты все равно уйдешь из него, когда твое собственное тело умрет, — равнодушно ответил шаман. — Если будешь меня слушать, я научу тебя, как долго сохранить тело здоровым и крепким, и ты проживешь намного дольше простых людей. Увы, наш дух не может так поддерживать наше тело, как у белых демонов. Наше тело сильнее наших душ. У них иначе.

— А как?

— Я не знаю, — пожал плечами шаман — Мы встречались с белыми демонами лишь в далекую старину, воевали с ними. Старики говорили — да и духи говорят — что у них тело настолько подчинено духу, что и не стареет, и трудно умирает. И вот они, лишенные тела, могут чужое тело себе захватить.

— Они так сильны?

— Они так сильны, — кивнул шаман — И лучше тебе с ними не сталкиваться. — Он вздохнул и уставился на полуденное солнце — бледное солнце поздней осени. — Есть в Мире Духов места, которые принадлежат только им, и туда никому не войти. А иногда вдруг им кажется, что твои деяния им опасны, и они приходят и изгоняют тебя… — Ульбар понял, что у шамана бывали встречи с белыми демонами и окончились они не в его пользу. — Не следует искать невозможного. Следует довольствоваться тем, что тебе доступно. Это не так уж и мало.

— Это слова труса!

— Это слова мудрого, — спокойно ответил шаман.

— Значит, мудрость равна трусости.

Шаман поднял взгляд.

— В юности я тоже так думал, — всезнающе улыбнулся он, и Ульбару стало очень неприятно от того безмятежного спокойствия, с которым смотрел на него наставник. — Скажи, чего ты хочешь? Чем бы ты удовольствовался?

Ульбар долго молчал, уткнувшись взглядом в землю, покрытую редкими кустиками поблекшей мертвой травы.

— Я не хочу уходить к Предкам.

— Почему?

— Потому что я хочу остаться в этом мире, я его хочу узнать до конца!

— Таков закон для тел и душ, — сказал шаман. — Таков закон Мира Духов.

— Кто установил такой закон? — после долгого молчания спросил Ульбар.

— Те, кто создал наш мир.

— И где они?

Шаман пожал плечами.

— Говорят, они живут выше всех Верхних духов. Но вряд ли кто сможет туда пройти.

— Я — смогу, — резко стиснул кулак Ульбар. — Я — смогу!

— Может, и сможешь. В тебе много сил, и если ты не будешь торопиться, а начнешь приближаться к цели понемногу, то кто знает? Великие шаманы, говорят, могли и в Высшие селения ходить, и в Низшие. Но будешь слишком торопиться — погибнешь.

— А если я не успею? Если умру? — жестко посмотрел на него юноша.

— Никто не знает — пожал плечами шаман. — Но и простой шаман немало может. Вот когда умрет твой отец, я поведу его к ворогам мертвых.

Ульбар криво, зло усмехнулся.

— А если ты не поведешь его душу, что будет?

Шаман пожал плечами.

— Заблудится душа. Долго будет бродить в Мире Духов неупокоенная. Мучить родичей будет, потому как обидели ее не проводили в край ушедших. Может, потом сама путь найдет. Может, какой сильный дух пожрет ее. Может, попытается чье живое тело захватить. Все равно шамана позовут, чтобы прогнал я ее.

— Стало быть, все же можно в чужое тело войти?

— Я уже говорил, что можно. Но это дурное дело, — отмахнулся шаман. — Да и под силу не всякому. Надо ведь хозяина тела обмануть или одолеть. А хозяин в своем доме силен.

Ульбар задумался.

— А скажи, вот говорят, можно души мертвых, ушедших в края предков, вызывать и вопрошать?

Шаман мгновенно подобрался.

— И не думай об этом. Это дурное и опасное дело. Призвать можно только тех, кто покоя не нашел и в мире предков ему не сидится. Злые это духи. Запросто могут тебя одолеть и тело твое забрать.

— Ну и пусть. Вдруг я сам из тела уйти захочу? Зачем оно мне, я в Мире Духов жить буду.

— Дурак ты! — вдруг разъярился шаман и больно стукнул Ульбара по лбу сухим костлявым кулаком так, что тот повалился на спину. — У человека душа не может быть без тела. Она этим телом кормится! Уйдешь из тела — тебе путь либо к мертвым предкам, либо духи могучие и страшные станут за тобой охотиться и пожрут тебя. — Шаман помолчал. — Хорошо. Вижу, ума тебе в голову надо вложить. Я покажу тебе тропы Мира Духов.

Это случилось нескоро. Шаман сказал, что надо дождаться времени, когда Ульбар будет готов, ибо неготового вести все равно что заранее отдавать его духам на корм. А пока шаман заставлял Ульбара делать совершенно непонятные вещи. Все это было мучительно для тела, но зато с каждым разом Ульбару было все легче видеть скрытый мир. Пока только видеть, но не уходить далеко. Шаман всегда был рядом, чтобы в случае чего вмешаться.

Постепенно эти странные и мучительные испытания тела начинали даже нравиться ему. Иногда он ночью, засыпая в хижине шамана на волчьей шкуре или на старой заботливо залатанной кошме у матери во время кратких наездов домой, смотрел в потолок и представлял, как однажды явится к отцу и на глазах у всех возьмет рукой раскаленный уголь — и на ладони не останется ни следа. Или пронзит себя насквозь копьем, но не вытечет ни капли крови, а когда он его вынет, рана совсем закроется. Вот тогда они поймут, что он — не просто человек, тогда завоют, заползают… А еще лучше, если он сам будет провожать отца в мир предков. Вот бросить бы его там, среди путей Мира Духов, и пусть мучается! Пусть его темные духи пожрут! Ульбар улыбался. Это была власть, власть необычная, более высокая и страшная, чем у какого-нибудь вождя. Даже самого сильного. Он вспоминал рассказы шамана о том, как в старину шаманы могли так подчинять тело своей душе, что поднимались в воздух и сдвигали горы.

— Вот, великим шаманом был Владыка Севера! И многим своим последователям давал он великую силу. Старики говорили — было у него девять любимых учеников, которые в незапамятные времена разошлись по миру. От них и идет наше шаманское умение. Говорят, они были так могучи, что до сих пор не умерли. Только никто не знает, как и где искать их…

Не умирают никогда… Вот бы и ему стать таким! Не умирать никогда… Он спросил у наставника, можно ли так. Тот усмехнулся.

— Ты так любишь свое тело?

Ульбар подумал. Да, наверное, это тело его устраивает.

— Ты любишь тело, которое страдает от холода, от боли, от жары, от зноя, от летнего гнуса и мошкары? А умирать все равно придется — таков закон нашего мира.

Ульбар стиснул зубы.

— Ты, почтенный, покоряешься законам. А я хочу сам их строить.

Шаман сузил глаза. Желтые, как у волка, они в свете заката казались еще более светлыми и прозрачными.

— Есть два пути. Представь себе, что ты плывешь в море, а на море буря. Можно плыть против волн и побеждать их. Ты можешь приплыть к цели, но потратишь много сил, а может, и погибнешь. Вот так хочешь ты — идти против законов. Есть второй путь — плыть не против волн, а скользить по волнам. Тогда они рано или поздно сами вынесут тебя к цели. Таков мой путь. Я знаю, что умру. Но меня это не печалит. Я не могу сделать свое тело бессмертным, но я могу им управлять лучше, чем любой воин. И потому я проживу долго и уйду с миром. Я пройду по Миру Духов, не сбившись с пути, и приду в страну предков. Кем я стану там, и что будет дальше — не знает никто, но из селения предков никто не сбегает домой. Стало быть, хорошо там. А вот тебе грозит стать неупокоенным духом.

— Не грозит, — самоуверенно ответил юноша. — Я найду новое тело, и убью хозяина, и стану в нем жить! — с горячностью выпалил он, но, еще не успев договорить, понял, что сморозил глупость.

— Ты будешь жить в разлагающемся трупе, если убьешь хозяина. Ну, положим, ты оставишь свое тело умирать и поселишься в другом теле, покорив его хозяина. Знаешь ли ты, что в этом теле ты всегда будешь незваным гостем? Душа хозяина всегда будет получать поддержку своего тела, и ты никогда не сможешь им управлять, как управлял бы своим. В конце концов тело это тоже умрет, и умрет быстро, а ты ослабнешь, потому что все время вынужден будешь сражаться с душой хозяина. Глупо идти против законов мира.

— Да кто же установил эти законы?! — воскликнул Ульбар.

— Великие духи, сотворившие этот мир.

— И где они живут?

Шаман улыбнулся.

— Ты ведь уже спрашивал меня. Не жди, что сейчас я отвечу тебе по-иному, чем тогда. Думаешь, что-то от тебя скрываю, а? Зря. В Мире Духов много троп, и есть те тропы, что ведут в обитель Великих Духов. Но я боюсь, что ты туда не дойдешь.

— Почему?

— Это слишком трудно. Кроме прочего, ты слишком любишь свое тело и себя в нем. Вижу я тебя в Мире Духов, твоего двойника вижу — у него на ногах каменные сапоги. Тяжело тебе будет подниматься в Верхний Мир.

Зима выдалась холодной и малоснежной, со злыми ветрами. Скот погибал, люди много болели, и шаман часто бывал вне Стойбища, а по возвращении приносил вести. Радостные или безрадостные — смотря как посмотреть.

— Отец твой плох. Совсем высох, — говорил он сгружая седла мешки, набитые едой. Хотя люди сами недоедали, шамана надо было отблагодарить. Мать слушала. Ее большие глаза блестели, как мокрая галька на берегу. — Почти не встает, кашляет кровью. Он кажется совсем старым, даже старше меня. Я лечил его травами, духов спрашивал. Он скоро умрет. Весна наступит — и он умрет.

— А Ильдехай? А эта тварь, эта облезлая сука? — с неожиданной злостью прошипела мать. — А их щенок?

В лице шамана ничего не дрогнуло.

— Ильдехай заправляет всем, — спокойно сказал он. — Вождь уже почти мертв, и правит Ильдехай. Люди довольны им. Его любят.

— Но он же!.. — Мать задохнулась от злости. Шаман поднял взгляд.

— Людям он по душе, и сын Ачин тоже, — твердо выдержал он взгляд женщины. Он назвал соперницу по имени прямо в лицо матери Ульбара. — Но твой муж поступил нечестно с тобой, потому духи разгневаны. Закон мира говорит — нельзя изгонять беременную женщину, нельзя возводить на нее напраслину, нельзя отнимать власть у законного наследника. Твой муж нарушил эти заповеди, Ильдехай нарушил эти заповеди. Духи недовольны ими. Люди просили меня — и я возложил все обиды на барана и выгнал его из стойбища.

— Ты… ты отвел от них гнев духов? — вскочила мать. Ульбар молча смотрел на шамана. А тот лишь показал на мешки и сказал:

— Ты будешь есть благодарность своих врагов, и твой сын доживет до той поры, когда займет место вождя.

И мать замолчала.

Когда они остались наедине, шаман сказал:

— Ульбар, тебе надо торопиться. Весной твой отец умрет, это мне сказали духи. Я отвел гнев духов от твоего племени. Тебе будет кем править, — усмехнулся он. — Но теперь ты должен решить, чего ты хочешь — стать правителем маленького жалкого народа, который все равно когда-нибудь вымрет, или получить большую власть? Скоро я поведу тебя в Мир Духов, а потом ты будешь в нем ходить сам. Но если ты станешь вождем, шаманом ты быть не сможешь. Таков закон.

«Закон. Опять закон, — скривился юноша. — Нет, мне не это решить надо, а другое — закон ли для меня или я для закона».

— Есть два пути в Мир Духов, — говорил шаман, снова натирая тело Ульбара мазью и готовя противное варево. — Сейчас нам надо торопиться, потому я веду тебя путем более легким, но опасным. Будешь часто им ходить — умрешь быстро. Тут, — ткнул он узловатым пальцем на горшок, — отвар злых трав, в мази тоже их сок. Они помогают быстро попасть в Мир Духов. Но травы эти опасные. Трава обижается, когда она никому не нужна. Но добрая трава — она как шаман, скользящий по волне. А злая трава — как плывущий против волн. Она привязывает к себе человека. Не ешь их часто — станешь их рабом. Второй путь — познание законов мира и овладение своим телом. Это труднее, но, когда научишься, станешь истинным хозяином своей судьбы.

На сей раз все было не так, как в момент посвящения. Ульбар снова видел глазами и слушал ушами своего двойника в Мире Духов. Он снова парил над своим телом, и двойник шамана парил рядом с ним. Но двойник был не худым иссохшим стариком, а могучим воином, умудренным опытом. И Ульбар с благоговейным страхом смотрел на него.

— Идем же, — сказал шаман. — Из землянки выйти легко — просто через вход. А если будешь уходить к духам, к примеру, в степи, то представь себе либо дыру в земле — если идешь к нижним духам, либо веревку, что спускается с неба, — если к верхним. А если ты идешь между Верхним и Нижним мирами — представь дорогу.

Они вышли из землянки и оказались в совершенно незнакомом, постоянно меняющемся месте. Ульбар в страхе обернулся — землянка оставалась там, где была.

— Обратная дорога всегда будет, — заверил его шаман. — Ищи лучше ту, по которой пойдешь.

— Откуда мне знать? — дрожа, прошептал Ульбар.

— Я слышу твой страх, — с презрением ответил шаман. — Чего ты боишься? Я с тобой. Будешь трусить — лучше не ходи. Тебя пожрут.

— Кто?

— Будешь дальше дрожать — увидишь. Они придут на запах страха. Страх — слабость. Слабых пожирают сильные. Таков закон. Ну, решай, куда ты пойдешь?

Ульбар задумался. Затем страх оставил его, уступив место злорадству.

— Я хочу видеть отца.

— Ты увидишь его, — сказал шаман. — Он уже наполовину в Мире Духов, тебе легко будет увидеть его. Идем.

Вождь умирал. Он почти ничего уже не воспринимал — ни вкрадчивых слов верного Ильдехая, ни плача Ачин, ни звонкого голоса сына. Он уходил из мира живых. Он уже слышал тихий шепот теней, видел странные образы, и лишь изредка они расступались, и вождь снова возвращался к миру живых. Мир мерцал перед его глазами, то становясь привычным, то неузнаваемо меняясь. Вождь слишком давно был на грани жизни и смерти. Он привык к теням, а некоторые из них начал узнавать. Без них было даже скучно и тревожно, и когда они долго не приходили, он начинал всхлипывать и метаться. Тогда Ачин насильно вливала ему в рот отвар, который составил шаман, и плакала, плакала… Она любила мужа, хотя с ним ей было мало радости. После ухода жены, той злобной суки Йанты, Ульбар заболел и стал медленно чахнуть. Что с ней будет, когда он умрет? Да, народ любит ее отца, да, люди привыкли к ее сыну, но ведь законный наследник жив… И он должен стать вождем, таков закон. Ачин снова заплакала — теперь она почти всегда плакала.

— Вот твой отец, — сказал шаман.

Ульбар увидел его глазами своего двойника в Мире Духов.

— Как это может быть? — прошептал он. — Ведь наши тела остались в хижине. Почему я его вижу, ведь он далеко от нас.

— Ты шаман, — сказал старик. — А в Мире Духов расстояния не имеют значения. И не шепчи — твой отец все равно не может слышать нас, хотя он уже наполовину покинул мир живых.

Обычный мир едва заметно проступал сквозь Призрачный. Ульбар присмотрелся. Перед ним на ложе, застланном теплыми шкурами, лежал желтый, иссохший человек с тусклыми седыми волосами. Он казался даже старше шамана. Он был противен и жалок, и Ульбар вдруг понял, что не чувствует к нему ничего, кроме высокомерного презрения. Даже долгой, с детства впитанной с материнским молоком ненависти не было. Он пытался ее найти, вызвать в себе — и не находил. Без всяких чувств, совершенно бесстрастно он смотрел на это тело.

Двойник его отца парил здесь же. Обычно если человек в полном сознании, двойник сливается с телом, только во сне он уходит. Но сейчас двойник постепенно отделялся от человека, переставая быть просто тенью и обретая определенные черты и самостоятельность. С телом его связывала тонкая, но заметная нить, наподобие пуповины.

— Когда она истончится, он умрет, а его душа станет свободной и уйдет к предкам, — пояснил шаман. — У простых людей короткая привязь. У нас — почти бесконечная. И чем лучше ты управляешь телом, чем лучше знаешь Мир Духов, тем длиннее привязь.

— И ее можно оборвать…

— В Мире Духов это труднее. Проще мечом, — усмехнулся шаман-воин. — Скоро связь сама истончится. Пусть все идет как предназначено.

Ульбар смотрел на двойника. Он отличался от умирающего. Черты лица те же, но был он куда моложе и красивее, а вид у него был капризный и высокомерный.

— Вот таков твой отец на самом деле. Мир Духов не прячет истинного лица. Здесь трудно врать. Ну, ты посмотрел? Тебе еще что-то надо от отца?

— Нет, — разочарованно ответил Ульбар. — Этот человек мне все равно что прошлогодняя трава.

— Значит, ты отказался от мести? — улыбнулся шаман. — Это хорошо. Страсти отягчают душу. Теперь тебе будет легче ходить по тропам духов.

Ульбар промолчал. На самом деле отец показался ему слишком чужим и незнакомым, и он не видел никакого удовлетворения в мести ему. Для мести нужна ненависть. Он воображал себе отца огромным, сильным, грубым, омерзительным — но перед ним был совершенно другой человек, и двойник его не был похож на то, что себе воображал Ульбар. Ему было просто лень утруждаться и мстить этому человеку. Ничего, кроме презрения, он к нему не испытывал.

Теперь они все чаще уходили в Мир Духов, и постепенно Ульбар начинал познавать его тропы и пути. Мир этот был огромен. Чем дальше узнавал его Ульбар, тем яснее понимал, что никогда не узнает его до конца. Ему даже казалось что этот мир постоянно расширяется, постоянно достраивается, и никогда человеку не охватить его целиком. А наставник говорил — так и должно быть, таков закон жизни.

Опять это ненавистное слово — закон. Как ошейник, который держит на привязи.

Он еще слишком мало знал. Наставник пока сопровождал его в странствиях, но такое не может длиться вечно. Ульбар и не хотел этого. Ему не терпелось освободиться от опеки и направиться в те края, где, по словам шамана, были селения Высших Духов. Хотя даже те духи, духи Среднего Мира, с которыми ему приходилось встречаться, были опасны. Наставник больше не помогал ему в поединках с духами. Таков был закон этого мира — духи никогда не набрасывались стаей, только один на один. Если поначалу воин, которым был его наставник в этом мире, с легкостью оборонял его, то теперь наставник все чаще оставался в стороне, глядя на то, как сражается его ученик.

А потом они осмелились остановиться на перекрестке путей в степи и уйти оттуда на перекресток путей Мира Духов и там стали звать поводыря. Духи слетались на зов, но шаман без труда отгонял их, и они разбегались. Так было, пока не пришел дух-Волк, древний покровитель Уль-фангир. Волк посмотрел желтыми глазами прямо в глаза Ульбару, и так они долго смотрели друг на друга на перекрестке дорог Мира Духов и мира живых. А потом Волк разинул пасть и внезапно вонзил клыки в плечо Ульбара. Тот не пошевелился как и велел шаман.

И Волк сказал:

— Я буду твоим поводырем, сын Уль-фангир. В тебе есть я кровь, и я попробовал ее.

Когда Ульбар вернулся в мир живых, на плече его были шрамы от волчьих клыков.

— В тебе таится большая сила, — сказал тогда наставник. — В Среднем Мире есть мало духов, с которыми я не мог бы справиться. Они знают меня уже и не нападают. Другие же доброжелательны ко мне. Из Нижнего Мира, которые отваживаются сюда зайти, тоже немного есть таких с которыми бы я не справился. Но сдается мне, ты будешь шаман не одного мира, а всех Трех Миров. Но ты должен постоянно упражняться телом и духом, иначе твои возможности никогда не станут способностями.

Все было прекрасно. Он приучился жить как шаман, он понемногу привыкал считать мир живых временным домом. Но ему всегда прикрывал спину наставник, и он был спокоен и уверен в себе. Но в один черный день все кончилось. Это было в начале весны, когда он на время вернулся в дом матери. Она болела, как всегда бывало в конце зимы. Ульбар провел у матери три недели, пока она не окрепла, а когда вернулся к наставнику, то увидел, что землянка пуста. Это почти не встревожило его — шаман часто уходил на несколько дней травы собирать либо кто-нибудь звал его к болящему. Либо он общался с духами в своем любимом месте — на самом древнем кургане Стойбища.

Но на сей раз его не было долго. Слишком долго. Ульбар забеспокоился. Только сейчас он понял, насколько привык к наставнику. Наверное, он даже полюбил его по-своему. Если, конечно, вообще умел любить.

Таким одиноким, покинутым и несчастным он не чувствовал себя никогда. Еще недавно он считал себя великим, могучим и мудрым, а теперь снова был неприкаянным семнадцатилетним мальчишкой, который не знает, что делать.

Но это продолжалось недолго. Он сумел взять себя в руки.

И на сей раз он предпочел второй, быстрый путь. Горькое вонючее питье обжигало рот. Его начало трясти. Дрожащими, непослушными руками он высек искру и запалил огонь в очаге. Бросил в пламя связку злых трав, сел и глубоко вздохнул…

Он вышел из дверей хижины и сразу же увидел тропу. А на ней — след. Он еще не рассеялся, наставник был здесь совсем недавно. Даже не надо будет вопрошать доброжелательных духов. Он пошел по следу.

Они никогда еще не спускались в Нижний Мир, а сейчас тропа шла под уклон, уходя все глубже во мрак. Тут было странно пусто. Ульбар начал ощущать противный страх. Нет, нельзя. Страх — это слабость, слабый погибнет.

Он немного постоял, собираясь с силами и представляя себя могучим воином, молодым, яростным и мстительным. Он спускался в темную долину. В ее густом красноватом мраке еле виднелся дом. Следы вели туда. Ульбар собрался с духом и вошел.

Тот, кто сидел у очага, обернулся к нему. Он был прекрасен. Но в его белесых тусклых глазах таилась мука. Он молчал и ждал. И Ульбар не смог подойти и ударить. Хозяин засмеялся.

— Твой наставник, — голос его был мелодичен и одуряюще красив, — не усомнился. Но я сильнее. И сильнее тебя юноша. Уходи. Не посягай на то, что не твое.

— Г-где…

Хозяин понял.

— Он ушел в край своих предков. — Показалось Ульбару или нет, но голос хозяина дрогнул как от боли, и послышалась в нем мучительная зависть. — Иди. Его тело найдешь на моем кургане. Но в курган входить не пытайся.

Ульбар понял.

— Почему ты не убил меня?

— Ты мне еще пригодишься, — сказал хозяин. — Я не убил тебя. Я указал тебе, где тело твоего наставника. Придет время — я спрошу с тебя этот долг. А теперь — иди. В этой долине не всегда пусто, и с теми, кто приходит сюда, тяжко тебе будет справиться.

Так он остался один. И еще осталась мать, которая надеялась, что драгоценный ее сын, единственная надежда на честь, вернется к ней. А Ульбар видел, что мать привыкла жить с мыслью о возвращении, о прежней власти, о победе над оскорбившим ее мужем и соперницей, она была одержима этой мечтой. И он понимал, что однажды ему придется исполнить свой долг сына и дать ей все, что она желает. Ибо после этого он ей ничего не будет должен и станет свободен.

Он отнюдь не все успел перенять от шамана. Кто знает, может, тот и не пытался его учить всему, что знал, полагая, что Ульбар все-таки вернется к своему народу и станет вождем. Вождю незачем знать травы, не вождецкое это дело. А вот быть на короткой ноге с духами — это дело совсем другое. Это власть даже большая, чем власть силы. И Ульбар все чаще уходил к духам, исследуя их мир и его обитателей. И все чаще прибегал он к короткому пути — к отвару злых трав. У шамана был изрядный их запас, и состав варева он ученику передал.

Там, в Мире Духов, у него уже была своя свора из мелких духов, пойманных в темном краю, там, где дорога спускалась в Нижний Мир. Обитатели тех пределов Нижнего Мира, что находились более-менее близко к Среднему Миру, были не слишком сильны и не очень умны, хотя порой весьма хитры. Их было легко побеждать. Ими легко было управлять. Они покорялись ему, а он защищал их от духов более опасных. Небольшая власть, которая потом может стать великой. А вдруг он станет повелителем Мира Духов?

Нет. Нет, он связан этим самым проклятым законом, который швырнет его в край предков, как только умрет его тело…

Если бы только не умирать, не умирать никогда!

Его свора была полезна. Она шныряла в Среднем Мире, даже доходя до подножий Верхнего, принося сведения, разведывая и предостерегая. От них Ульбар узнал и о темных безднах, в которых ворочается нечто невообразимое, источающее такой нестерпимый страх, что никто из духов Нижнего Мира никогда не приближается к ним. О Сворах, пожирающих всякого, кто попадается на их пути. О провалах, в которых заточены незримой и неведомой силой могущества древности. О непреодолимой пропасти на самом краю Нижнего Мира, за которой, как говорят, таится древняя Тьма…

А к вершинам Верхнего Мира его свора подходить боялась. Но Ульбар пока не спешил. Еще есть время научиться управлять духами. Со временем он наловит себе более сильных, подчинит их себе и тогда уже пойдет искать тех, кто дает закон.

И одолеет их. И поставит свой закон…

И никогда, никогда не умрет!

Старый вождь умер к началу зимы, когда на землю лег первый тонкий снег.

Его принесли к входу в долину между Грудей Земли, обряженного по обычаю древнего народа Уль-фангир, и увидели, что шаман их уже ждет. Шаман всегда узнает, когда умирает вождь — еще прежде, чем к нему присылают гонца. Ульбару принесла весть его свора из Мира Духов.

Идьдехай, в длинном синем кафтане, с обнаженной в знак скорби головой, исподлобья смотрел на него. Ульбар знал, что это Ильдехай — он уже видел его двойника и сейчас узнавал его самого. Низкий, как все люди черной кости, широколицый, с плоским носом, с жидкой бороденкой и усишками, с одиноким чубом, свисающим на левое ухо с бритого темени. Черные раскосые глаза настороженно смотрели из-под набрякших век.

А Ильдехай видел перед собой безбородого еще юнца, но на его узком лице уже виднелся отсвет великой и опасной власти. Ильдехай чуял это всей кожей, даже мурашки по спине шли. Младший Ульбар был похож на отца, захочешь — не ошибешься. Высок, как чистокровный Уль-фангир, волосы не сбриты, а заплетены в косицы, и глаза не темные, а по-волчьи желтые. Но в его теле видна эта болезненная хрупкость, странная женственность, которая передавалась из поколения в поколение через загнивающую древнюю кровь. Юнец стоял, безразлично глядя на процессию, отрешенный и пугающий в своей шаманской одежде, расшитой странными узорами и увешанной костяными и металлическими погремушками и бубенцами.

— Кто будет строить посмертный дом моему отцу? — вопросил он.

Ильдехай дал знак, и воины подтолкнули вперед шестерых рабов. Этим людям предстояло лечь в курган вместе с вождем.

— Ждите, — бросил Ульбар остальным и вместе с воинами повел рабов к обрыву над морем, где дух отца пожелал упокоить свое тело. Сейчас дух был рядом и беспокойно зудел в ухо. Он боялся, что сын пожелает отомстить, сделает что-нибудь неверно и он будет вечно блуждать в Мире Духов и никогда не найдет дорогу к предкам. Ульбар не отвечал. Он знал, что отведет отца к вратам предков. Мстить он не собирался. И еще он не забыл пока о долге сына, хотя и вырос вне Племени.

Воины окружили рабов, и те начали долбить землю. Когда яма будет готова, в нее опустят погребальные сани, убьют любимых отцовых коней, заколют рабов и рабынь, положат оружие и украшения, еду для дальней дороги и засыплют яму землей. А потом насыплют поверх курган — ровно столько горстей земли, сколько мужей в его народе. Вряд ли курган получится высокий, подумал про себя Ульбар.

Он смотрел на богатые сосуды с медом, мясом и любимыми кушаньями отца, на дорогие ткани и смеялся в душе. Глупцы. Жалкие людишки. Духу, свободному от плоти, все это не нужно. У него нет тела, которое надо питать и ублажать. Но — пусть думают. Пусть делают, как принято.

Он вернулся к телу отца.

Уже разожгли костер для последнего пира, когда вождь будет сидеть со своими родичами, дружинниками и ближними людьми. Шаман на этом пиру обычно говорил от имени духа вождя, отвечая на пожелания и просьбы. Но сегодня Ульбар был не просто шаманом. Он был сыном вождя. Законным сыном. И потому он ничтоже сумняшеся занял место по правую руку от мертвого. Он увидел, как вспыхнул было юноша в шитом золотом кафтане, с выбритым, как у черной кости, черепом, но рослый, как Уль-фангир. Ульбар про себя усмехнулся. Братец, значит…

Ильдехай одернул юношу и что-то зашептал ему на ухо. Можно и не гадать — просит потерпеть, потом, мол, ублюдка прирежем. Ну-ну.

Он сидел на месте наследника и улыбался. Улыбался всем, а люди в страхе отводили глаза. Он пил вино — и не хмелел, потому как злые травы в его крови не давали ему опьянеть. Он ел мясо, жаренные в сале лепешки, мед и сладости, слушал напутствия мертвому вождю, здравицы его сыну (пирующие старались не уточнять — какому именно), и Ульбар благосклонно кивал, искоса поглядывая на сидевшего с каменным лицом полубрата. На Ачин, не скрывавшую своей материнской ненависти.

Играли музыканты, кружились в пляске рабыни, которым предстояло уйти за вождем, лилось вино, и сгущалась в долине темнота — солнце садилось. И вот пришел воин и сказал — яма готова. Пляска прекратилась. Воины окружили рабов и рабынь, подняли на плечи погребальную повозку и понесли к новому кургану. Они шли по земле предков, шли молча опасливо, и юный шаман в душе смеялся над их страхами. Он был тут хозяин. А они шли и с мрачным опасением посматривали на него. Он видел их двойников. Двойники этих людей вряд ли даже во сне далеко уходят, так тесно их души связаны с телом. Жалкие люди. И ощущение того, что он может сделать что угодно с любым из них, все росло и крепло. А почему бы и не попробовать? Почему не испытать пределы своей власти?

Вождя опустили в могилу под истошные вопли Ачин и стенания плакальщиц. Ульбар спокойно смотрел, как в яму ставят приношения, кладут оружие и снедь, как воины молча режут глотки рабам и рабыням. Ночь тихо опускалась на землю, и вокруг ямы загорались факелы. А Ульбар видел, как вокруг светлого круга сбираются духи, ждущие еды — свежих душ мертвых. Но и духи тоже боялись — боялись шамана. Вот и любимый конь лег в яму рядом с хозяином, и свора любимых псов, и соколы…

Он поднял взгляд. На вершине холма на фоне остывающего закатного неба виднелась одинокая темная фигурка. Он понял — мать. Смотрит и ждет. И тогда он улыбнулся и повернулся к воинам и провожатым вождя.

— Отец недоволен. Он говорит — почему та, ради которой изгнал я законную жену, не идет со мной пировать в дом предков? Почему жалкие рабыни провожают меня, а не любимая моя? Или она любит меня меньше их?

Полубрат рванулся было вперед, к помертвевшей Ачин, которая сразу же прекратила рыдать и молча, в животном расе смотрела на Ульбара.

— Или вы будете противиться воле духов? — загремел его голос. — Или хотите, чтобы народ ваш постигла кара из-за одной женщины? Ты этого хочешь, Ачин-огун? Разве не любила ты мужа своего и господина? Или мало было тебе от него в здешней жизни ласк, и почета, и сокровищ?

Воцарилось жуткое молчание. Только факелы трещали и ветер шумел далеко в небесах. Сейчас весы судьбы застыли в хрупком равновесии. Сейчас решится все. Нужно только подтолкнуть, нельзя тянуть больше.

— Убейте ее, — безразлично сказал он. — Ее муж хочет сидеть с ней за одним столом на пиру в доме предков. Иначе дух вождя разгневается.

Старший воин словно завороженный шагнул к Ачин. Медленно, будто воздух вокруг вдруг загустел, как вода, обнажил широкий кинжал и вонзил оцепеневшей женщине в сердце. Ачин вздрогнула, пару раз раскрыла рот, хватая воздух, и осела на землю. Воин поднял ее и положил рядом с вождем. Ульбар поднял взгляд на фигурку на холме. Она почему стояла там, и невозможно было понять, что она думает.

Ульбар кивнул и перевел взгляд на Ильдехая.

— Отец хочет в спутники и его. Он говорит, что не может расстаться с верным советником. Он хочет почтить тебя, черная кость, посадив по левую свою руку среди вождей Уль-фангир.

Глаза их встретились. И во взгляде Ильдехая он прочел, что старый шакал понял, что проиграл. Ульбар внутренне облегченно вздохнул — никто не будет спорить с его властью. Ильдехай презрительно посмотрел на шамана и сам спрыгнул в яму.

— Ты, — глухо приказал он старшему воину, обнажая шею. — Бей.

Голова глухо ударилась о землю, и старый советник лег у ног своего господина. Ульбар отвел взгляд и посмотрел на брата. «Трясись, трясись, ублюдок, — злорадно подумал он. — Я не трону тебя. Сейчас — не трону. Но мы еще встретимся…»

Курган насыпали под утро. И пока воины насыпали землю — ровно столько горстей, сколько в племени мужчин, способных держать оружие, — шаман плясал, обходя растущий курган противусолонь, по границе круга света и тьмы. Он смотрел глазами и здешнего мира, и Мира Духов. Он вел отца, его жену и его советника в селение предков. Он поднимался к холмам Верхнего Мира, пока на его пути не встал страж дороги в селение предков, и дальше Ульбар не пошел.

На рассвете он стоял у выхода из долины и смотрел, как в белой степи в розовом мареве пробуждающегося солнца уходят люди мира живых. Последний всадник вдруг отстал от отряда и быстро поскакал обратно. Ульбар прищурился, заранее зная, кто это может быть.

Его брат, Ульбар — сын Ачин, осадил коня перед ним, с ненавистью глядя на юного шамана сверху вниз.

— Мы еще встретимся, — прошипел он.

— Мы еще встретимся, — спокойно кивнул Ульбар, улыбаясь в лицо брату. — Когда я сочту, что время пришло, я приду. Жди.

Полубрат очень не понравился ему. В нем были сила и властность. И он не испугался его, Ульбара, истинного наследника и вождя. Шамана, которому никто не мог противустать в Мире Духов! Сын Ачин достоин кары. Что же, пусть ждет. Нет ничего мучительнее ожидания. Что же, Ульбар еще не раз придет к нему до поединка — в снах тяжелых и страшных. Тяжкие сны будут приходить к нему, даже когда он будет на ложе с женщиной, они высосут его радость, они лишат его силы, и все будут видеть — порча пожирает молодого вождя. А порченый не может быть вождем. И вот тогда придет Ульбар-шаман…

Он повернулся и пошел в долину, чуть сожалея, что брат не попытается метнуть копье ему в спину. Вот перепугался бы, если бы увидел, что из раны не пойдет кровь, да и вообще копье не причинит ему вреда сейчас, когда он наполовину в Мире Духов!

Мать смотрела на него снизу вверх, исподлобья. Это был уже не молящий собачий взгляд. Она пришла не просить — требовать.

— Или я не из Уль-фангир? — глухо, хрипло рычала она. — Или я не мать вождя? Почему я хожу в лохмотьях? Почему потускнели мои кольца, почему выпали камни из моих подвесок, почему пью я из щербатой миски воду, а не вино из золотой чаши? Почему я ем пустую похлебку, а не жирную шурпу? Почему я сама расчесываю свои волосы костяным гребнем, а не рабыни — серебряным? Почему вокруг меня нет слуг и родичей, а лишь два жалких старика и семь старух? Сын мой, где моя материнская честь?

Ульбар сидел, молча глядя в огонь. Только сейчас, слушая мать, он осознал, насколько безразличны ему и честь, и род, и племя. Он, как и говорил ему наставник, «взошел на холм» и увидел оттуда мир людишек, копошащихся в грязи, в паутине старых, гнилых и бессмысленных законов. Тупые людишки, тупые законы. И ни у кого не хватит смелости взять и смести их. Один только старый шакал Ильдехай посмел хоть что-то сделать. Ульбар усмехнулся. Старый враг был достоин уважения.

— Почему ты молчишь, сын мой? — резко крикнула мать.

Ульбар посмотрел на нее. Худая, со злым, безумным огнем в выпуклых глазах, седая, потерявшая зубы из-за цинги много зим назад, его мать утратила всю былую привлекательность. Правда, как он понимал теперь, красавицей она никогда не была, и взял ее отец лишь по закону золотого рода Уль-фангир. А вот Ачин, ровесница ее… Если бы мать так же, ее соперницу, холить и лелеять, кормить и держать в тепле и она была бы куда краше. Наверное, пришло время разобраться с братом. Заставить всех уважать себя — и испытать свою силу. А заодно вернуть матери власть и честь — и откупиться от нее окончательно. Он хотел свободы. Вернуть все долги — и быть свободным.

— Хорошо, — сказал он. — Я верну тебе твое достояние, мать. Жди осени, когда скот нагуляет жир, а люди вернутся на зимние стоянки.

Он встал, давая матери понять, что больше говорить не станет. Он уже был шаманом, сильным шаманом, а не только ее сыном. И принадлежал он не столько ей, сколько духам. Она это понимала и смирилась. Но она имела право требовать своего. Что же, если он отдал долг отцу, так матери тем более следует отдать его.