/ Language: Русский / Genre:det_irony, / Series: Близнецы

Газетная утка

Наталья Никольская

Детектив Натальи Никольской из серии «Близнецы».

Наталья Никольская

Газетная «утка»

Глава первая. Смерть в летнюю ночь Полина

Телефон зазвонил неожиданно, как это обычно и бывает. Чертыхнувшись, я вернулась к аппарату от входной двери, которую совсем уж собралась захлопнуть за собой. Ты на работу опаздываешь, а тут какому-то идиоту приспичило с тобой побеседовать с утра пораньше… Неужели Ольга проснулась ни свет ни заря?!

– Полина?! Как хорошо, что я тебя застала! – зачастил в трубке знакомый голос, но не сестры, а моей начальницы из спорткомплекса. – Ты там сидишь или стоишь? Лучше сядь: у меня сногсшибательные новости!

Вот уж что я не люблю, так это подобное начало разговора!

– Зоя Вячеславовна, а ты не могла дождаться моего прихода, чтобы их сообщить? Между прочим, у меня в десять индивидуальные занятия, а сейчас уже…

– Знаю, знаю, дорогая! По графику у тебя сегодня утром эта Лидочка Уткина, «мисс Тарасов» прошлого года. Потому-то я тебе и звоню домой. Занятий не будет, так что можешь не очень торопиться.

Я подумала, что Зоинька перегрелась по дороге на работу. Что, впрочем, немудрено: при тридцати-то градусах в семь утра!

– Что ты хочешь этим сказать, Зоя? Что в спорткомплексе одновременно отключили за неуплату воду и свет, а кабинеты и залы опечатала санэпидстанция? Или что кто-то из клиентов взял в заложники всю смену тренеров, требуя снижения почасовой оплаты?

– Типун тебе на язык, все шуточки шутишь! – вовсе не шуточно разозлилась Николаева. – Я только хотела тебе сказать, что Уткина не приедет на тренировку. Ее муженька вчера грохнули.

Я с размаху шлепнулась на табуретку, стоящую рядом с телефонной полочкой.

– Ка… как – грохнули? Стаса Уткина, нашу телезвезду?!

– А что, у твоей клиентки есть другой муж? Нет, мне, конечно, известна ее репутация, да и не только мне – всему Тарасову. Но, знаешь ли, все-таки штамп в паспорте есть штамп в паспорте!

Только теперь до меня стал доходить смысл того, что я услышала, и я обрушила на собеседницу шквал вопросов.

– Как это «грохнули»? Насмерть? Где, когда? Зоя, ты не шутишь?!

– Да какие тут шутки: все только об этом и болтают. И по телику, и по радио. Как же ты не слыхала, острячка?

– Господи, да мы с Ольгой вчера с дачи вернулись только в одиннадцать вечера! Без задних ног. Телефон я, конечно, сразу отключила. Да и сегодня едва продрала глаза – на час позже обычного. Какие уж тут радио с телевизором… Зоинька, расскажи, пожалуйста!

Только этой просьбы Зоинька и дожидалась: ее просто распирало от желания выболтать сенсационную новость тому единственному благодарному слушателю, который ее еще не знал. Правда, чем больше я слушала трескотню Николаевой, тем больше разочаровывалась: в средствах массовой информации этой самой информации было, прямо скажем, негусто. Сообщалось лишь, что Станислав Уткин – известный в Тарасове криминальный репортер, автор и ведущий популярной программы «Презумпция виновности» на местном телевидении, – был обнаружен мертвым на собственной даче в Усть-Кушуме вчера утром, в воскресенье. Милиция пока затрудняется выдвинуть свою версию случившегося, поскольку не имеет ни подозреваемых, ни даже уверенности в том, что там в действительности произошло убийство: на трупе не обнаружено никаких следов насильственной смерти. Единственное, что известно доподлинно, – что она, то есть смерть, наступила между пятью и шестью часами утра. Сегодня утром ведущая местных новостей с сожалением сообщила, что спустя сутки после гибели тележурналиста «из красного дома на улице Московской по-прежнему нет новостей». А значит, можно говорить о том, что «количество белых пятен в этом загадочном деле не только не сократилось, но, напротив, увеличилось».

– И это все? – протянула я разочарованно. – С чего же тогда они все взяли, что это убийство? Может, бедняга просто съел что-нибудь не то или – что гораздо вероятнее! – выпил? Может, у него сердце во сне остановилось? Хотя…

– Вот именно – «хотя»! – перебила Зоя. – Этот Уткин был абсолютно здоровый бугай: мне Леха Квасов, его бывший тренер, сказал. В свои сорок с гаком выглядел по меньшей мере лет на семь моложе, вот только килограммы набрал в последние год-два – как спорт забросил. Закладывал он, конечно, крепко, как вся эта публика, но чтобы нажираться до белой горячки – нет, такого за ним не замечалось. Правда, в репортажах проскользнуло, что накануне, в субботу, Стасик с кем-то выпивал, но, похоже, никто не склонен связывать это с его смертью.

– А вскрытие уже было?

– Ты спрашиваешь так, как будто я работаю в милиции! Между прочим, это твой «бывший» – следователь, я поэтому тебе и позвонила. Могла бы у него кое-что разузнать по-свойски… А, Поленька? Все-таки жена Уткина – твоя клиентка… Тут девчонки просто умирают от любопытства: такая странная смерть, ну просто очень странная!

– «Странная»… Смерть всегда странная штука, особенно для тех, за кем она является неожиданно. И это совсем не повод для праздного любопытства, Николаева! Но ты права: я, пожалуй, поговорю с Овсянниковым. Все-таки Лида Уткина – моя клиентка.

– Вот-вот, поговори! И как только что-то узнаешь…

– Не боись: тебе – первой. Так что там еще наплели журналисты? Какие версии выдвигают? Известны какие-нибудь подробности, есть ли свидетели? Давай, выкладывай все, что знаешь.

– Ой, вот чего-чего, а версий – хоть отбавляй! Ты же знаешь этих писак: им только палец покажи – они тебе все остальное дорисуют. Во-первых, делают недвусмысленные намеки, что Уткина убрала мафия. Мол, Стас своими репортажами прямо-таки не давал житья криминальному авторитету Лене Крысе, а в последнем выпуске своей программы недвусмысленно намекнул, что Крыса связан с большими шишками из правительства области. Говорилось, что честному журналисту неоднократно угрожали, а с полгода назад в качестве предупреждения даже сожгли его машину. Ну и так далее. Вот это одна версия, и если хочешь знать мое мнение, она очень смахивает на правду! Вообще-то я не очень высокого мнения о журналистах, ты знаешь, но этот парень на самом деле многим крутым в Тарасове перешел дорожку. Я все время смотрю его «Презумпцию виновности»… смотрела то есть, так он их там та-ак!.. Не слабо, одним словом. И ничего удивительного, что в конце концов это кому-то надоело, и Уткина заставили замолчать навсегда.

– Без признаков насильственной смерти? – недоверчиво хмыкнула я. – Ты сказала, это во-первых. Значит, есть и другие мнения?

– Ну-у… В порядке бреда, я бы сказала. Высказывались предположения об убийстве на бытовой почве и даже о причастности к смерти мужа нашей «мисс Тарасов».

– Лиды Уткиной?! Но это же действительно бред!

– Ну, если разобраться – не такой уж и бред, моя дорогая. Между прочим, твоя клиентка теперь богатая вдова: у Стаса осталась кое-какая недвижимость, какие-то акции… Словом, Лидочке будет теперь на что жить и чем оплачивать услуги косметологов, визажистов, массажистов и тренеров по шейпингу.

– Да она вроде и раньше не жаловалась на скупердяйство супруга!

– Да, но он все-таки, я думаю, контролировал ее расходы. А теперь ей не надо ни перед кем отчитываться! К тому же… – Зоя интимно понизила голос: – К тому же можно будет тратить денежки покойника в приятной компании. А при желании и сменить фамилию на более благозвучную! В самом деле: что такое Лида Уткина? Фи! Не звучит. Совсем другое дело – Лидия Светлогорская, например.

– Господи, Николаева! И охота тебе в чужом грязном белье копаться?! Хоть бы сейчас прикусила свой язык: все-таки у девчонки такое горе!

– Горе?! Не смеши меня, Снегирева! Разве ты не смотрела ее телеинтервью, когда она на полном серьезе щебетала о преимуществах свободного брака? И доказывала, что для женщины замужество – вовсе не повод ограничивать себя в проявлении «красивых чувств»… Видимо, она считает, что ее Эдик Светлогорский, этот плейбой из театра оперетты, – «красивое чувство». Боже мой, и что она только нашла в этом юнце, похожем на бабу? Не знаю, как Уткин все это терпел, он ведь был настоящий мужик…

Не знаю, как терпел Уткин, а мое терпение иссякло точно! Этот фонтан злословия можно было заткнуть только одним способом: вместе с телефонной трубкой.

– Зоинька, заинька, я тебе советую попытать счастья в шоу «По секрету всему свету». С твоим потрясающим талантом к сплетням будешь иметь грандиозный успех!

– Полина, какие сплетни, ты что?! Да я сама видела не раз и не два, как Светлогорский околачивался у нас в фойе, поджидая Уткину после тренировки, а потом они садились в ее машину и…

– Ладно, мы теряем время. Если ты думаешь, что мой «бывший» – не просто следователь, а старший следователь УВД, между прочим! – целыми днями сидит у себя в кабинете и ждет, когда я позвоню и стану выпытывать у него служебные секреты, то ты сильно ошибаешься! Его еще надо полдня ловить. К двенадцати буду. Пока!

Я пнула свой телефон так, словно это был не бессловесный аппарат, а круглая физиономия Зои Вячеславовны. Что за невыносимая баба! Да чтоб я сдохла, если проболтаюсь ей хоть словом про дело Стаса Уткина! Даже если мне удастся кое-что разузнать.

Да я вообще не подумаю звонить Жоре Овсянникову и приставать к нему с дурацкими расспросами. С какой стати?! Этот Стас Уткин мне не сват и не брат – никто. Я всего два или три раза видела по телевизору его гладкую морду. Господи, прости: нельзя так о покойниках! Я вообще не поклонница всех этих шоу с дебильными названиями, всяких там «полей чудес в стране дураков»! И с мадам Уткиной, «королевой красоты» местного розлива, я знакома всего-то два месяца – с тех пор, как Лидуся доверила нашему заведению заботы о ее драгоценной физической форме. И, если уж на то пошло, она мне никогда не нравилась: недалекая, капризная и жеманная особа. Изящно упакованная пустышка, которая носится со своей внешностью, как с писаной торбой, а в ней, если честно, ничего такого особенного нет!

Решив, что вопрос исчерпан, я решительно поднялась с табуретки и направилась в ванную. Раз уж судьбе было угодно сократить сегодня мой рабочий день на целых два часа, надо использовать этот подарок с максимальным эффектом. А что в такую жарищу может быть эффективнее контрастного душа?! Крр-расота…

Я еще не закрыла краны, когда сквозь шум воды ко мне прорвался еще один телефонный звонок. «К черту!» – решила я. Кому надо, позвонят еще. Но телефон не унимался: напротив, он трезвонил все требовательнее, с какой-то заливистой, истеричной ноткой.

Все ясно! Теперь она точно не отстанет, пока я не отвечу. Чертыхнувшись еще раз – уже по вполне конкретному адресу, – я обвязала мокрое тело полотенцем и кинулась в прихожую.

– Ольга, какого черта?!! – прорычала в трубку.

– Извольте полюбопытствовать, граждане и старухи: вот так она приветствует единственную сестру! – прозвучал на другом конце провода милый голосок Ольги Андреевны Снегиревой. Он был пронизан таким трагическим пафосом, что мне сразу стало смешно.

– И это вместо того, чтобы сказать: «Доброе утро, Оленька». Хотя, если рассудить трезво, никакое оно не доброе: такие дела кругом творятся…

– Вот видишь: ты сама себе ответила! Ну ладно уж: доброе утро… Оленька! Сколько раз тебе говорить: если я не подхожу к телефону – значит, не могу подойти! Значит, я занята! Значит, меня вообще нету дома, понимаешь? Не-ту!

– Как это «не-ту»?! Вот еще новости! Как нету, если я только что позвонила тебе на работу, и твоя надутая Зоя Вячеславовна сказала, что ты дома, и она только что сама с тобой разговаривала? Нету ее…

– Но ведь можно же перезвонить попозже, черт возьми? Ты меня из душа вытащила!

– Скажите, пожалуйста: из душа! Государственной важности дело, ничего не скажешь… Между прочим, у людей есть проблемы поважнее: такие дела творятся! – повторила Ольга с нажимом.

– И что ж за проблемы такие, что за дела?

– Ну-у… Во-первых, голова просто раскалывается после вчерашнего. Шутка ли: целый день на сорокаградусной жаре, на этих ужасных грядках, которые почему-то надо полоть… Говорила же я тебе, Полина, что у меня будет мигрень! Ну и вот, пожалуйте бриться: полночи глаз не сомкнула.

– Стоп, стоп! Если даже предположить, что мигрень тебя действительно мучает, то приключилась она с тобой не от грядок и не от сорокаградусной жары, а от сорокаградусного бальзама, которым ты пыталась «лечиться» в такое пекло! Если хочешь вернуться к жизни, то последуй моему примеру и отправляйся под душ. Контрастный душ – это, я тебе скажу, первейшее средство против мигрени, сестренка. А также против лени и хандры, которыми ты маешься чаще, чем головной болью!

– Вот-вот! Плещешься как утка, в то время как родная сестра… Боже мой! – внезапно воскликнула родная сестра изменившимся голосом. – Ну конечно: Уткин! Как же я сразу-то забыла, что хотела тебе сказать, башка дырявая! Вот только когда про утку заговорила, то вспомнила. Стаса Уткина убили, ты знаешь?!

– Знаю, знаю. Ну и что с того?

Ольга Андреевна даже растерялась от возмущения.

– Ну, Полина!.. Ну, ты даешь! Это же… сенсация, вот это что! Пощечина общественному мнению! Еще один журналист в скорбном списке, а тебе плевать?! Мафия совсем обнаглела, а тебе хоть бы хны?! Да о каком правовом государстве может идти речь, если даже жизнь известного телеведущего ничего не стоит! Ты, Полина, ты… просто обыватель, вот ты кто!

Эта буря в стакане воды, однако, нисколько не поколебала мою самооценку.

– Браво, Ольга Андреевна! Вот это речь так речь! Слушай, хочешь бесплатный совет? Давай-ка мы тебя кандидатом в Думу выдвинем, трибун ты наш.

– Полина, прекрати! Я с тобой серьезно, а ты…

– И я с тобой серьезно. А что? Время еще есть: сейчас июль, а выборы в декабре. Дрюне Мурашову поручим возглавить инициативную группу по сбору подписей, я – так и быть! – согласна стать доверенным лицом кандидата. А как дойдет до встреч с избирателями и предвыборных митингов, то ты просто конкретно заткнешь за пояс всех «агитаторов, горланов-главарей»! Едва только запоешь о правовом государстве, как тебе зааплодирует право-центристский электорат, а начнешь обличать мафию – и тебе обеспечены голоса левых!

Несколько секунд в ухе у меня звучало зловещее сопение, потом послышалось:

– А знаешь что? Я согласна! Лучше уж в Думу, чем иметь дело с такой сестрой. Против Мурашова я, пожалуй, не возражаю: хоть и трепло, а все-таки свой человек. Но уж доверенное лицо… Как-нибудь без ваших услуг обойдемся, Полина Андреевна! Потому что я уверена: ты будешь сознательно подрывать мой имидж в глазах потенциальных избирателей!

Эта тирада была произнесена таким серьезно-уничтожающим тоном, что моя веселость куда-то улетучилась.

– Ладно, Ольга Андреевна, у нас еще будет время обсудить вашу предвыборную платформу. К твоему сведению, не такой уж я безнадежный обыватель. Против правового государства ничего не имею: только «за»! И я однозначно против того, что в этом государстве ни за что ни про что убивают людей. Но я также против, чтобы журналисты, депутаты или иные «священные коровы» в этом смысле имели какие-то преимущества перед прочими гражданами. А то почему-то, когда уборщице тете Маше в подъезде приставляют нож к горлу, или когда в какой-нибудь «горячей точке» ни за понюшку табака убивают сына рабочего и колхозницы, – твое «общественное мнение» это мало волнует! Но как только дадут в глаз какому-нибудь репортеру, хотя бы даже за дело, как тут же поднимается дружный вой: караул, это на свободу прессы замахнулись! На демократию покушаются!

Ольга пробубнила что-то насчет доминант массового сознания в постперестроечный период, но я даже не попыталась вникнуть в эту чушь: так своим гражданским монологом сама себя «раскочегарила».

– Так что мне без разницы, кто там сыграл в ящик – популярный телеведущий или кто другой. Это хреново, да, но только потому, что умер человек. Человек, понимаешь, а не священная корова! Если это убийство, то оно должно быть раскрыто – как и вообще любое преступление. И как честный налогоплательщик я надеюсь, очень надеюсь, что наши компетентные органы с этой задачей справятся…

– А ты знаешь, еще неизвестно, кто из нас больше достоин думской трибуны! – с оттенком обиды ввернула сестра.

– …Но если даже не справятся – я не собираюсь из-за этого посыпать голову пеплом или пикетировать управление внутренних дел с самодельным плакатиком: «Убийц Стаса Уткина – к ответу!». И менять свой распорядок дня тоже не собираюсь, между прочим. Мне пора на работу собираться!

– Поленька, ну хоть с Жорой поговорить ты можешь? Это не идет вразрез с твоими гражданскими принципами?

Ага, Ольга решила сменить тактику: вместо кнута – пряник.

– Все-таки жена Уткина была твоей клиенткой, а не моей, дорогая, и если Овсянникову позвонишь ты, это будет вполне нормально, а если я…

– …То он в вежливой форме пошлет тебя подальше, – закончила я мысль. – И будет, кстати, абсолютно прав! Хорошо, я поговорю с Жорой. Похоже, у меня нет выбора! А теперь отвали: мне действительно надо в двенадцать быть в спорткомплексе. А у меня еще волосы мокрые!

– Отваливаю, отваливаю! Только ты обязательно позвони, как только разузнаешь подробности, хорошо? Сразу же позвони, Поля!

Я устало вздохнула.

– Не сумлевайся, золотко: тебе – первой. Да, кстати! Ты-то откуда узнала про Уткина? Телик у тебя второй месяц не пашет, а радио вообще никогда не было…

– Я-то?… Э-э…

На том конце провода наступило явное замешательство.

– А я… это… Мне Мурашов позвонил утром.

– Что-о?! Мурашов позвонил тебе… по телефону?

Это был фортель почище убийства Уткина! Дрюня Мурашов, в прошлом наш с Ольгой дворово-школьный товарищ, а в настоящем совершенно никчемный тип и периодический собутыльник моей сестренки, любил пользоваться услугами телефонной сети примерно так же, как услугами врача вендиспансера. Это был совершенно чуждый его духу способ общения. Впрочем, случалось, что Дрюне приходилось прибегать как к первому, так и ко второму: не бывает правил без исключений.

– Ну, Поля, какая разница… Ну, не по телефону! В дверь позвонил.

– Ах, в дверь…

Кажется, я начинала понимать, почему у Ольги Андреевны так вибрирует голосок и почему ее эмоции так легко меняют свой знак: с «плюса» на «минус» и обратно!

– Значит, Дрюня заявился к тебе с утра пораньше единственно для того, чтобы рассказать о смерти какого-то там Уткина, который вам обоим, строго говоря, до фени? Я тебя правильно поняла?

– Ну, во-первых, не «какого-то»! Что бы ты там, Поля, ни говорила насчет «священных коров», Стас был в Тарасове человеком известным. Между прочим, он даже грант получил за нетрадиционное освещение криминальной тематики на периферийном телевидении. А во-вторых, что касается «до фени»… Если хочешь знать, Дрюня был знаком со Стасом. Вот!

– Знаком с Уткиным? Наш Дрюня Мурашов?! Не смеши меня!

– Ну, не то чтоб знаком – просто ему довелось как-то выручить Уткина на дороге. Ты же знаешь, что такое взаимовыручка у тех, кто за рулем? Святое дело! Ну вот, Дрюня остановился, чтобы толкнуть иномарку, оказалось – Стас Уткин. Он тогда даже визитку свою дал Мурашову. Визитку Дрюня, конечно, посеял, но фамилию Уткин запомнил, и всем растрепал, что «закорешился» с телезвездой. И когда сегодня утром услыхал по радио, что убили Стаса Уткина, так сразу закручинился, подрулил к ближайшему киоску и…

В трубке воцарилось напряженное молчание. Ольга поняла, что ляпнула лишнее, и теперь соображала, как выкрутиться.

– Что же ты остановилась, сестренка? Мне очень интересно, что было дальше!

– Поля, не иронизируй, пожалуйста! Ведь я же не виновата, что этот чертов киоск оказался рядом с моим домом! Клянусь, я его сразу же выставила – Дрюню, конечно, не киоск… Ну, буквально по наперстку выпили, клянусь! И вообще: ты только что говорила, что спешишь на работу, а сама учинила мне допрос с пристрастием!

– Эх, Ольга, Ольга… – Я испустила скорбный вздох.

– Нет, рано тебе еще в депутаты! Не пройдешь проверку Центризбиркома: вредные привычки, сомнительные связи…

И я бросила трубку на рычаг.

Эти две «любопытные Варвары» так достали меня со своим Стасом Уткиным, что я решила выдержать характер до конца. До конца дня, я имею в виду. А когда наконец позвонила Жоре Овсянникову, выяснилось, что мой бывший муж в командировке и будет только завтра. Так что я с чистой совестью выполнила привычный распорядок понедельника, стараясь не вспоминать больше о смерти журналиста. Только где-то очень, очень глубоко едва копошился «червячок» моего растревоженного гражданского самосознания, но я твердо решила держать его сегодня на голодном пайке.

После утреннего разговора Ольга позвонила мне всего только раз – на работу. А потом куда-то пропала. Я это объяснила для себя очень даже просто: разумеется, сестренка все-таки не выдержала и звякнула Жоре сама, ей тоже сказали, что майора Овсянникова сегодня не будет, – вот она от меня и отстала.

Хуже было с Зоей Вячеславовной. Уж эта точно не собиралась никуда исчезать и оставлять меня в покое – тоже. Она приставала ко мне насчет «подробностей убийства» так ретиво, как будто подозревала, что я сама его совершила. А когда я уходила домой, расстроилась настолько, что даже обозвала меня «заразой». В шутку, конечно.

Во мне теплилась надежда, что за ночь моя шефиня охладеет к делу Уткина, но я жестоко ошиблась! Едва лишь я утром во вторник переступила порог кабинета, как Николаева шлепнула передо мной на стол сложенный вчетверо газетный лист. Вид у нее при этом был такой, словно то был приговор суда, подписанный и заверенный большой печатью. «Смерть барабанщика. Кому она была выгодна?» – прочла я крупный, броский заголовок.

– Что это?

– То, о чем мы с тобой вчера говорили. Версии, факты, мотивы – в общем, доказательства. Сенсация, Полина! После этой статьи, я считаю, милиции больше делать нечего: иди и арестовывай преступников. Это же Бабанский пишет, а он был другом Уткина, знает всю подноготную. Только ведь наша милиция – ты меня, конечно, извини, дорогая! – она же вся повязана мафией. Так неужели они станут возбуждать дело против чиновников из «белого дома»? Это просто смешно!

– Погоди, погоди… – Я наскоро просматривала статью.

– Одного не понимаю: почему этот Артем Бабанский называет Уткина «барабанщиком»? В том смысле, что его приятель был стукачом, что ли?

– Ну, Снегирева! Только ты могла сказануть такую чушь. Все дело в заставке программы «Презумпция виновности». Разве ты не помнишь? Там на фоне этой слепой бабы с весами – она богиня правосудия, что ли? – появлялся сам Стас с барабаном. Ну, вроде он барабанным боем созывает общество на борьбу с преступностью. Образ такой! Врубилась?

– С трудом! – честно призналась я. – Фемида, барабан… Хм! Театральщина какая-то. Разоблачать преступников надо фактами, а не барабанными палочками.

– Ах вот как? Ну, поглядим, как твоя милиция управится с фактами! – едко ввернула Николаева. – Руку даю на отсечение: будет еще одно нераскрытое дело, очередной «висяк».

Как в случае с Владом Листьевым или Димой Холодовым.

– Смотри, Зоинька, заинька: без руки останешься! Чем тогда бабки загребать будешь? – хохотнула я, вставая. – Ладно, по коням: пора переодеваться. Статейку мне оставишь? На досуге еще погляжу.

– Па-ажалуйста! Можешь даже своему Жоре показать: пусть поучится, как надо проводить расследование. Только потом отдай, слышишь?

Я еле удержалась, чтобы не высказать Зое Вячеславовне все, что я в эту минуту о ней думала. А думала я, что никакая она не «заинька», а змеюка гремучая. Походя хает нашу милицию и считает себя самой умной, а сама даже не знает, как зовут «слепую бабу с весами»! Грамотейка с незаконченным средним образованием… Не то чтоб я очень обиделась за Овсянникова и его «контору» – нет, конечно… А впрочем – да, обиделась! В адрес моего бывшего муженька можно, конечно, наговорить не то что пару «ласковых», а намного больше – только в плане, так сказать, личном. Но как профессионал он всегда на высоте. Что есть, то есть!

Разумеется, в передовице из сегодняшнего номера газеты «Тарасов», которую я внимательно перечитала еще два раза, не было даже близко ничего такого, чему Жора мог бы позавидовать. Все это – или почти все – я уже слышала вчера в авторской интерпретации Зои Николаевой. В трех длинных колонках текста на самом деле были свалены в кучу множество версий, но… Даже ползая по этой «куче» с лупой, нельзя было обнаружить ни одного доказательства – как самого факта убийства, так и причастности к нему лиц, на которых намекал автор публикации. Ни единого! Артем Бабанский, обозреватель «Тарасова», заменил доказательства цветистыми фразами, скорбными эпитафиями в адрес своего «честного и талантливого» друга и проклятиями убийцам, «которых мы все знаем в лицо». Правда, по имени ни одного из них журналист не назвал.

И все-таки кое-что интересное в этой пустопорожней статейке имелось. Настолько интересное, что оно, пожалуй, стоило всех прочих версий «тарасовского» обозревателя, вместе взятых! Газетчик утверждал, что Стаса Уткина могли убить из-за видеокассеты с рабочими материалами новых сенсационных разоблачений. Что это за кассета, с чем ее едят, Бабанскому не было известно, однако он уверял, «бомба» существует и находится в каком-то «надежном месте». Якобы об этом ему рассказал сам Уткин за день до смерти.

«Впрочем, – предполагал автор статьи, – вполне возможно, что „надежное место“ только казалось моему другу надежным, и теперь его последний неопубликованный репортаж находится в руках тех, кто убил журналиста? Или тех, кто заказал это убийство, – все равно! Если это так, то мы уже никогда не увидим эти кадры, которые стоили Стасу жизни, не узнаем, что хотел нам рассказать этот отчаянный парень, который своим главным долгом считал говорить людям правду с экрана, будить их совесть тревожной дробью своего барабана…» Ну, и так далее, и тому подобное.

Равнодушно выпуская колечки ароматного дыма, я читала про сожженную «подонками» машину журналиста, про его «не сложившуюся» семейную жизнь с «мисс Тарасов», про ветвистые рога, украшавшие не по годам лысеющую голову телезвезды… Ни один из этих фактов – кроме уже упомянутой кассеты – не разбудил мою совесть «тревожной дробью барабана». И все же – в перерывах между сигаретами – в моем блокноте для деловых записей появились несколько крупных размашистых строчек с вопросами и восклицаниями. Я делала эти пометки единственно из привычки доводить любое дело до конца, до полной ясности.

По этой же самой причине я снова набрала телефон следственного отдела УВД – и опять безрезультатно. Только теперь мне отвечали, что майор Овсянников на выезде. Черт бы его побрал, из-за него я никогда не отвяжусь от Николаевой! Странно только, что Ольга не напоминает о себе: это на нее совершенно не похоже…

– Привет! – услышала я над самым ухом. – А я вот решила тебе напомнить о своем существовании: иначе ты совсем забудешь, что у тебя есть родная сестра!

– Как же: забудешь тут… Ты к нам какими судьбами?

– Попутным ветром, Поленька. Можно даже сказать, ветром перемен!

Вид у Ольги Андреевны был точь-в-точь как когда-то давным-давно, когда она не то в пятом, не то в шестом классе выиграла десять рублей в книжную лотерею – помните, на всех углах стояли такие маленькие прозрачные барабанчики?

– Каким еще ветром, каких перемен?! Черт знает что… Могла бы, кстати, и позвонить предварительно, знаешь ведь, что на работе у меня напряженка со временем.

– Угу, я и вижу! – Ольга Андреевна окинула скептическим взглядом лежащую передо мной «сенсацию». – Газетки почитываешь? Ну-ну! Это кстати – «Смерть барабанщика».

– Почему это?

– Да потому, что я нашла клиента! – выпалила сестра.

– Вернее, клиентку. Меня попросили… Ну, то есть, конечно, нас с тобой попросили разобраться с этим дельцем.

– Каким еще дельцем?! Ты опять, что ли, с утра от мигрени лечилась? – разозлилась я. Но Ольга с чувством глубокого превосходства в голосе возразила:

– Свой тренерский юмор можешь оставить при себе. Ты меня прекрасно поняла: я говорю про убийство Стаса Уткина. Если мы его раскроем раньше милиции, то нам заплатят кучу денег. Учитывая черепашью скорость, с которой продвигается официальное расследование, сделать это будет не так уж сложно. Как ты думаешь?

Глава вторая. Два товарища, третий в уме… Ольга

Видя, что сестра не собирается высказывать свое мнение, а только обалдело хлопает длинными ресницами, я картинно уселась на стул по другую сторону от ее стола, закинула ногу на ногу и переспросила с нажимом:

– Так что ты думаешь по этому поводу, Полина? Кстати, твоя вонючая сигарета совсем догорела, ты сейчас обожжешь себе пальцы!

Это было своевременное предупреждение… Вернее, оно самую малость опоздало: чертыхнувшись, Полина Андреевна швырнула дымящийся «бычок» в пепельницу и устремила на меня взгляд, «черной молнии подобный». Как будто это я была причиной ее неловкости!

– Что я думаю по этому поводу? Я тебе уже сказала: думаю, что ты, моя дорогая, уже приложилась с утра пораньше к бутылочке, и потому явилась сюда рассказывать мне сказки!

Нахалка демонстративно втянула носом воздух, и я инстинктивно отпрянула, собираясь возмутиться по полной программе. Но Полина не дала мне и рта раскрыть!

– Только не говори мне, что какой-то идиот собирается заплатить тебе за убийство Уткина… Тьфу ты, черт: за расследование убийства!

Я вскочила со стула.

– Знаешь что?! Я пришла сюда по делу, а не выслушивать твои беспочвенные оскорбления! Если даже от меня пахнет коньяком, то это еще не причина, чтоб хамить родной сестре! Может, эти пятьдесят… ну, сто грамм! – может, они мне были необходимы для заключения выгодного соглашения? Может, я выпила с будущей клиенткой, чтобы… Эх, да ладно, что с тобой говорить! Если тебя это не интересует, я ухожу.

И я, крутанувшись на каблуках, направилась к выходу с гордо поднятой головой. Не очень, правда, быстро направилась…

– Э-эй! – донеслось до меня неуверенное.

Ага! Расчет оказался верен. Шалите, Полина Андреевна: ваша сестра не собирается так быстро сдаваться! Особенно после того, что вы ей только что тут наговорили…

Я не обернулась – лишь чуть-чуть замедлила шаг.

– Что такое?

– Да я… это… О какой клиентке ты говоришь?

– Забудь об этом. Я вижу, ты сейчас не расположена говорить о делах. – И я сделала еще одно движение по направлению к двери.

Полина тоже выскочила из-за стола.

– Нет уж, ты погоди, погоди! Сказала «А» – говори теперь и «Б». Пока все не расскажешь, я тебя никуда не отпущу!

– Да я и спрашиваться у тебя не буду: уйду, да и все. Не собираюсь я с тобой разговаривать, пока не извинишься за свое безобразное поведение!

– Ты подбирай выражения: «безобразное»! – взорвалась было по своему обыкновению Полина, однако тут же угасла. У нее просто не было другого выхода, и она это отлично понимала.

– Ну ладно тебе дуться… Извини! – донеслось до моих ушей.

– Не слышу в твоем голосе искреннего раскаяния!

– Ну, знаешь!.. Хорошо: Оля, извини меня, пожалуйста! Хотя черт меня побери, если я знаю – за что… А теперь рассказывай!

Приятно все-таки чувствовать себя победительницей! Только после того, как Полина Андреевна окончательно смирилась, я сменила гнев на милость и рассказала ей все. Ну, почти все – с некоторыми несущественными купюрами. А дело было так. Вчера утром, когда добрый старый Дрюня Мурашов явился ко мне с дурной вестью и со «смягчающим обстоятельством» в пол-литровой таре… Впрочем, нет: тут-то я как раз и сделала купюру, и… хватит об этом! Вчера утром, когда я поговорила с Полиной по телефону о загадочно0 м убийстве Стаса Уткина, моего любимого телеведущего и репортера, и, как всегда, не нашла взаимопонимания, – я не выдержала и позвонила Жоре Овсянникову сама. Однако меня ожидало фиаско: майор оказался в командировке аж до вторника. Столь долгого бездействия я вынести не могла, и кинулась названивать своим знакомым, которые могли знать что-нибудь сверх того, что мне наболтал Дрюня. Ну, если не знать – так хотя бы разделить мою обеспокоенность катастрофическим ростом преступности, добравшейся своей грязной рукой уже и до «четвертой власти»!

На удивление, большинство моих знакомых отнеслись к воскресной сенсации довольно прохладно. Я была неприятно поражена тем, что, оказывается, не одна моя сестрица больна социальной болезнью под названием «дофенизм»! Все, буквально все восприняли новость совершенно равнодушно.

Наконец, после пяти или шести бестолковых звонков, от которых у меня только разболелась голова – видимо, паршивец Дрюня напоил фальсифицированной водкой! – меня осенило. Танечка Арбатова! Вот кто сейчас сможет ответить на все мои «как» и «почему».

Однако воодушевление мое очень быстро сменилось жестоким разочарованием, когда, перевернув всю квартиру вверх дном, я так и не смогла отыскать визитку с телефонами главного редактора «Тарасовских вестей». А ведь я точно помнила: Таня вручила мне свою карточку, когда мы пару недель назад случайно встретились с ней на праздновании юбилея торгово-промышленной палаты! Кирилл Козаков, мой бывший муж и сегодняшний преуспевающий бизнесмен – злые языки вроде Полининого склонны увязывать между собой эти два события причинно-следственной связью, – так вот, Кирилл по старой памяти пригласил меня составить ему компанию, а Таня Арбатова была там с… Впрочем, это совершенно не важно, с кем она там была. Главное – что мы встретились после долгого перерыва и, вопреки моим ожиданиям, очень мило пообщались.

С тех пор, как эта шикарная тридцатипятилетняя женщина – тогда еще никакой не главный редактор, а просто журналистка, хотя не без имени, – консультировалась со мной по поводу развода со вторым мужем, прошло уже больше трех лет. Сначала мы изредка перезванивались, потом все реже, а после и вовсе потеряли друг друга. Вернее, потеряла она меня, потому что я даже против воли имела возможность следить за карьерой бывшей клиентки. Татьяна стала часто мелькать на экране, причем не только в роли интервьюера, но и наоборот: теперь интервью брали у нее. За ней бегали с телекамерами, снимали на работе – в громадном редакторском кабинете с итальянской офисной мебелью, в кругу семьи – в новой квартире в трех уровнях в суперэлитном домике на набережной, на природе – на фоне уютного костерка с балычком и коньячком, с роскошной серебристо-синей «вольво» и сытыми харями охранников на заднем плане.

Все те же злые языки утверждали, что причину столь головокружительного взлета надо искать вовсе не в журналистских талантах Арбатовой, а совсем в других, и мне как ее бывшему психоаналитику, честно говоря, было нечего возразить. Но… Какое все это, в самом деле, имеет значение? Для нашей теперешней истории – ровным счетом никакого!

Итак, за прошедшие три года Таня Арбатова успела сделать карьеру, какая ее коллегам и не снилась, а я – услышать о своей бывшей клиентке множество нелицеприятных отзывов от самых разных людей. Я была уверена, что теперь при встрече она меня даже не узнает, однако, повторяю, ошиблась. Татьяна Михайловна не только узнала, но даже подошла ко мне на приеме, перекинулась несколькими любезными фразами и предложила звонить ей «по старой памяти в любое время», подкрепив предложение великолепной – черной с золотым тиснением – визиткой. Помню, я опустила ее в свою театральную сумочку, расшитую бисером и стразами, но вот куда она девалась после?! Я имею в виду – вместе с сумочкой…

Конечно, я не стала рассказывать Полине, как битый час искала эту чертову сумку и как наконец нашла ее в дальнем углу антресолей в коробке из-под давным-давно сношенных сапог, но… без арбатовской визитки! И как после этого очередного прокола мне в голову пришла простая до гениальности мысль: зачем искать визитку, если можно просто заглянуть в газету – ведь там, на последней страничке, печатаются все редакционные телефоны?! Но как оказалось, в моей квартире найти хотя бы одну газету проблематично.

Наконец, я все же обнаружила одну, и даже не очень старую – всего-навсего трехмесячной давности. Но только редакторского телефона в ней не было! Да и вообще никаких телефонов, кроме рекламной службы и отдела писем. Видимо, мадам Арбатову куда как устраивало такое положение, при котором она сама вручала свои визитки кому считала нужным. И могла не беспокоиться, что вдруг позвонит какой-нибудь скандальный старичок со своей пустяковой проблемой – вроде протекающей крыши или дороговизны лекарств.

С отделом писем я только зря потеряла время: там никто и не подумал рассекретить перед никому не известной просительницей телефон редакторши. Когда я стала настаивать, какая-то юная нахалка просто положила трубку.

Наученная горьким опытом, к рекламной службе я решила подкатиться иначе. Небрежно поздоровавшись с пареньком, который мне ответил, я лениво-покровительственным тоном сообщила, что «с вами говорят из торгово-промышленной палаты» – ничего умнее в голову не пришло. Мол, мне срочно требуется Татьяна Михайловна, однако я «куда-то задевала ее визитку». «Подскажите телефончик, пожалуйста», – закончила я требованием, не подразумевающим отказа, и мальчик безропотно продиктовал мне комбинацию из шести цифр. Я тут же набрала ее – и оказалась один на один с секретаршей, которая бесстрастно изрекла, что «Татьяны Михайловны нет и сегодня уже не будет».

После всех телефонных перипетий этого самого «сегодня» я ожидала чего угодно – но только не этого! Обескураженная, я даже не ответила на традиционные в таких случаях вопросы секретарши – кто звонит и что передать? Просто уронила трубку на рычаг и тут же кинулась в кухню – взглянуть на единственный «ходячий» будильник. Он показывал двадцать минут пятого. С учетом того, что этот «инвалид» отстает минимум на полчаса…

Господи, какой ужас! Как глупо, бестолково прошел день! От отчаяния – от чего ж еще?! – я выхватила из потайного уголка буфета свой «эн-зэ»: бутылочку армянского пятизвездочного, еще примерно на треть полную, и…

Когда густое ароматное «лекарство» обожгло горло благодатным теплом, и в голове немного прояснилось, я подумала, что, пожалуй, все же стоило бы передать кое-что Татьяне Михайловне, и снова набрала номер, на поиски которого убила весь этот несчастливый понедельник. Но секретарши, разумеется, уже след простыл. Вместо нее я услышала механический голос автоответчика: «После сигнала оставьте свое сообщение…»

Что было делать?! Я пробормотала несколько слов – и тут же, едва положив трубку, пожалела об этом. Святая простота! Неужели ты вправду думаешь, что великая Таня Арбатова станет сама тебе звонить? И зачем?! Чтобы обсудить последние криминальные новости и сплетни… Дурочка ты, Ольга, наивная дурочка! К тому же теперь, после своей дурацкой телефонограммы, ты и сама не сможешь перезвонить ей утром: это будет выглядеть навязчиво. Да просто глупо!

На следующее утро – то есть сегодня – меня разбудил телефонный звонок. Нащупывая трубку с закрытыми глазами, я уже подыскивала среди известных мне слов самые нецензурные, чтобы дать гневную отповедь Полине Андреевне, которой вздумалось контролировать меня в такую рань. Но…

– Ольга? Это ты? – услышала я в трубке приятный грудной голос, который спросонья показался мне совсем незнакомым. – Привет, это Арбатова.

– Ар…батова?!.

Проклятый коньячок подвел в самый неподходящий момент, и в ответной реплике главной редакторши мне почудилось настоящее сомнение.

– Это в самом деле ты, Снегирева? С тобой все в порядке?

– Конечно, Татьяна Мих…айловна! Просто я еще не вполне проснулась, извини. Спасибо, что нашла время и позвонила. Я очень рада тебя слышать!

– Я тоже рада тебя слышать, Ольга… Андреевна, кажется? Впрочем, мы с тобой, я думаю, по старой памяти обойдемся без отчеств. Не возражаешь?

– Что ты, Танечка! Главное, чтоб ты не возражала. Ты же нынче так высоко взлетела! А я кем была, тем и осталась.

Разве что годы прибавились, да проблемы…

– Ах, брось ты, пожалуйста! – отмахнулась собеседница. – Какие твои годы, ты ж вон на сколько моложе меня! А проблемы… У кого их нынче нет!

– Это точно. Только ведь, знаешь, как говорят: у кого суп жидок, а у кого – жемчуг мелок…

Вздох, прозвучавший в трубке, подтвердил, что Татьяна Михайловна еще в состоянии уразуметь голодного с его жидким супом. Она вообще была сама любезность!

– Да, Оленька, такая жизнь… Ты не думай, что мне очень легко на моем месте! Я знаю, обо мне много всякого болтают. «Высоко взлетела»… Какое там высоко, знал бы кто, какою ценой все это… Ладно, что это я! – неожиданно оборвала она сама себя. – Действительно, я очень рада случаю вот так по-свойски с тобой поболтать! Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло… Ты ведь мне позвонила вчера из-за Стасика Уткина, да?

– Да, Танечка! Понимаешь, меня так взволновала его смерть… Он был моим любимым ведущим, понимаешь?

– Конечно, конечно! Мы все любили Стаса, Оля. Он был отличный журналист, талантливый ведущий и… просто славный малый. Ах, это так ужасно!

Голос Арбатовой предательски дрогнул.

– Таня, ты меня, конечно, извини… – Я рискнула нарушить молчание первая. – Никакого конкретного дела у меня к тебе нет, я просто подумала: может, вам, журналистам, известны какие-нибудь новые подробности – ну, кроме тех, которые были в эфире? У меня-то самой телевизор не работает, но мне кое-что рассказали. По-моему, абсолютно никакой конкретики: какой-то скудный набор противоречивых данных и взаимоисключающих версий! Поди разберись, где тут факты, а где домыслы твоих коллег… Даже причина смерти – и та не ясна!

Я понимаю, момент сейчас не слишком подходящий для праздного любопытства, но…

– Что ты! Это никакое не праздное любопытство, я понимаю. Только… Вопрос твой не по адресу, Оля. Я знаю не больше, чем ты и все остальные. Только то, что уже озвучено и опубликовано. Кстати: насчет взаимоисключающих версий. Сегодня «Тарасов» разразился статьей Бабанского – ты еще не видела? Ах да, ты же сказала, что только проснулась… Так вот: он там свалил все в одну кучу, смешал праведное с грешным. Приплел какую-то кассету, которую никто в глаза не видел, – некую «бомбу замедленного действия»…

– Кассету? Какую кассету?

– А вот этого никто не знает, кроме самого Бабанского! Якобы Стас отснял какие-то никому не известные разоблачительные материалы, из-за которых его могли убить… А, ерунда все это! Абсолютно бездоказательная, ничем не подкрепленная версия.

– Но почему ты так уверена? Мне, например, подобный мотив убийства кажется очень правдоподобным!

– Да потому, что не один Тема Бабанский был другом Уткина! Мы с ним, например, тоже были в свое время не чужие, ты, наверное, помнишь… – Татьяна интимно понизила голос.

– И до сих пор оставались хорошими товарищами, так что, я думаю, будь что – Стасик обязательно со мной поделился бы. А у этого Бабанского, если хочешь знать мое мнение, вообще сомнительная репутация! Пишет хлестко, но на руку не чист. – В смысле – взяточник? – Меня передернуло от отвращения.

– Взяточник?! Ну, ты даешь, Снегирева!

Собеседница звонко рассмеялась.

– Может, он и брал бы, если б кто-нибудь давал, да только кто нынче даст журналисту?! Раньше, в обкомовские-то времена, хоть книжку, бывало, преподнесут или мясца в колхозе отвалят, когда в командировки ездили, а теперь… Догонят и еще добавят – вот и все наши «взятки»! Нет, Оля, я совсем про другое. У нас, журналистов, «не чист на руку» означает, что человек пользуется непроверенной информацией. Профессионально недобросовестен! Короче говоря, соврет – недорого возьмет. Вообще, странный он тип, Бабанский. Странный и скользкий! Но Стасик его любил, – вздохнула Арбатова. – Они дружили еще с университета: мне Стас рассказывал. Их было три друга, однокурсника. Только потом дорожки разошлись…

– А кто же третий?

– Женька Кольцов. До перестройки спокойно работал себе в заводской многотиражке, а сейчас… Да ладно, Оль, он тут ни при чем! Мы с тобой отвлеклись от главной темы.

Я сделала еще одну «заметку на полях»: эту фамилию, которую я слышала впервые, Татьяна Михайловна произнесла с такой же «теплотой» в голосе, как и имя недружественного СМИ. Мне очень хотелось выяснить, кто такой Женька Кольцов сейчас, но Арбатова дала понять, что не считает эту тему главной, а потому я не рискнула настаивать.

– Тань, но за что же тогда убили Уткина, если не за кассету? Ты-то сама как думаешь?

Когда Арбатова заговорила, голос ее зазвучал несколько иначе, чем до сих пор: я сразу вспомнила, что разговариваю не просто со старой знакомой, но с большой начальницей.

– Я ничего не думаю, Оленька. Ведь я тебе уже сказала: я знаю не больше твоего! Я даже не уверена, что это убийство – как и милиция, впрочем. Известно лишь то, что Стас мертв и что причина смерти до сих пор не установлена. В этой ситуации, честно говоря, мне хочется оперировать не догадками, а фактами. И я хотела бы, Ольга…

Татьяна Михайловна выдержала эффектную паузу.

– Я бы хотела, чтоб именно ты помогла мне раздобыть эти самые факты!

Я подумала, что ослышалась.

– Я? Ты шутишь!

– Нисколько. Потому я тебе и позвонила.

– Но что я могу… Постой: а разве ты позвонила не из-за того, что я оставила слезную просьбу на твоем автоответчике?

– Конечно, из-за этого тоже, хотя… Честно говоря, если мне куда и хотелось позвонить, прослушав твою «слезную просьбу», так это в милицию! Ты хоть помнишь, что наговорила моему аппарату?

– Н-ну, в общих чертах… А при чем тут милиция?

– Ладно, я тебе потом объясню, – хмыкнула Арбатова.

– Так вот, когда я узнала, что ты мне звонила, мне пришла одна любопытная мысль. Вернее, я вспомнила, как некоторое время назад в одной компании один весьма уважаемый в городе человек упомянул о том, что однажды его очень выручили две «сыщицы-любительницы» – он так выразился. Помогли вернуть уникальную коллекцию старинных монет, украденную много лет назад. Тебе это ни о чем не напоминает?

Боже мой, конечно же, мне это о многом напоминало! Распираемая гордостью, я скромно хихикнула:

– Ах, вот ты о чем… Ну, то была целиком Полинина инициатива!

– Да, профессор Караевский говорил в основном о твоей сестре, хотя фамилию не называл – только имя. Но я-то помню, что вы с Полиной всегда были неразлучны! Хотя и пикировались по каждому пустяку… Интересно, сейчас тоже?

– Еще больше, чем раньше! – честно призналась я.

– Впрочем, это вам никогда не мешало в конце концов находить общий язык. Еще я помню, как ты сама говорила мне о своей склонности ко всяким запутанным историям. И о том, что вы с сестрой иногда… ну, как бы это выразиться? Ненавязчиво помогаете правосудию, что ли.

Хорошую она нашла формулировочку: «ненавязчиво помогаете правосудию»!

– Вот я и подумала: а почему бы вам с Полиной не попробовать разобраться в том, что произошло со Стасом? Как ты на это смотришь?

Трудно передать словами чувства, захлестнувшие меня с головой: с одной стороны – телячий восторг, с другой – смятение и ужас перед серьезным, настоящим делом об убийстве… В конце концов, когда пауза непростительно затянулась, я глупо брякнула то, что, кажется, уже говорила:

– Ты это серьезно, Арбатова?

– Послушай, Ольга…

В голосе Танечки зазвенел такой металл, что я изумилась: такого от нее еще не слышала!

– Ты думаешь, что у меня есть время на пустую болтовню? Что я могу позволить себе полчаса трепаться со старой подружкой о пустяках без всякой цели? Значит, ты сильно ошибаешься! Я деловая женщина, Снегирева, мое время – деньги. Если я тебе позвонила прямо с утра, в рабочее время, – значит, у меня есть к тебе вполне конкретное предложение. А принять его или нет – дело твое! Я понятно излагаю?

Так вот, значит, она – настоящая Таня Арбатова! Милая Танечка, «старая подружка»… Лежа в постели с телефонной трубкой возле уха, я чувствовала, как это самое ухо горит огнем – будто мне плюнули в лицо. А я-то, дура, поверила, что эта мадам в самом деле рада «вот так по-свойски» со мной поболтать!

– Вот теперь понятно, – выдавила я через силу. – Приношу вам свои извинения, Татьяна Михайловна: отняла у вас своими глупостями столько драгоценного времени!

Видимо, редакторша поняла, что перегнула палку.

– Оля, ну зачем ты сразу так? Если я тебя обидела – извини: я же не тебя конкретно имела в виду! Я только хотела сказать, что, когда у тебя за спиной огромный коллектив, ты не можешь расслабиться ни на секунду. Вечный напряг, вечные стрессы, себе уже не принадлежишь, поневоле становишься другим человеком…

– Это заметно. В чем же состоит твое конкретное предложение? Я тебя слушаю.

– Не знаю, ты в курсе или нет: я возглавляю еще ассоциацию свободных журналистов «Вольное перо». Стас Уткин был моими заместителем, и мы, коллеги, конечно, не можем оставаться равнодушными к его смерти. Что бы ни произошло в воскресенье на его даче – несчастный случай или преступление, – мы хотим выяснить правду. А на милицию, сама понимаешь, надежда слабая: заказные убийства журналистов она «любит» как собака палку. Достаточно вспомнить хотя бы Листьева или Холодова. Мы послали официальный запрос от имени ассоциации на имя начальника УВД области и губернатора, но до сих пор ответов нет. Никаких интервью и пресс-конференций, вообще никакой внятной информации по делу Уткина! Но даже когда она появится, эта информация, – мы не сможем быть уверены, что на следствие не оказывалось давление и что оно, в свою очередь, не повлияло на выводы компетентных органов. Ты меня понимаешь, Ольга?

– Чай, не высшая математика: понимаю! Но предложения я пока не услышала.

– Я хотела бы, чтоб вы с Полиной провели свое, независимое расследование. Можешь считать этот разговор официальным предложением от имени ассоциации «Вольное перо». Конечно, мы могли бы обратиться в какое-нибудь частное сыскное агентство, но в этом случае не избежать огласки, а она крайне нежелательна. Зачем мне лишние вопросы из нашего «белого дома», неприятности с министерством и губернатором? А если личностью Стаса, его обстоятельствами и связями заинтересуются две очаровательные девушки, безутешные поклонницы таланта, это ни у кого не вызовет подозрений. К тому же, если не ошибаюсь, у вас есть доступ и к закрытым каналам информации, так ведь? Муж Полины, майор Овсянников из УВД…

– Бывший муж, – поправила я.

До чего же гладко все выходит у этой дамочки! Я не уставала поражаться, как деловито, чтоб не сказать цинично, рассуждает Арбатова о смерти своего коллеги – «отличного журналиста, талантливого ведущего и просто славного малого».

– Хорошо, пусть бывший, неважно. Цивилизованные люди всегда поддерживают отношения с бывшими мужьями, не так ли?

Таково мое предложение, Ольга. Сколько тебе потребуется времени, чтобы обдумать ответ?

– Ну-у, даже не знаю! – Я совсем не по-деловому растерялась. – Мне надо все обдумать, с сестрой посоветоваться…

– Само собой. Да! Совсем забыла о главном, извини. А еще называю себя деловой женщиной… Разумеется, я предлагаю поработать не за «спасибо». Ассоциация «Вольное перо» – не ахти какой богатей, но все-таки юридическое лицо с собственным банковским счетом. Сумму вашего гонорара мы можем обсудить отдельно. У вас с Полиной есть посуточная такса для таких случаев?

– Посуточная… что?

– Ей-богу, Ольга, ты как только что на свет народилась! Сколько вы берете в сутки за услуги, когда ведете расследование?

– Ах, вот ты про что…

Я окончательно смутилась и смешалась, не зная, сколько заломить с Арбатовой, и в то же время стыдясь, что приходится говорить на такую щекотливую тему.

– Нет, никакой таксы у нас нет. Что касается игры в сыщиков, то на этом «поле» мы с сестренкой не деловые женщины, а любители. Дилетанты! Может быть, именно поэтому у нас с ней кое-что получается там, где пасуют профессионалы.

– Все ясно. Значит, поскольку все зависит от степени сложности дела и щедрости клиента, я вправе внести свои предложения.

Таня Арбатова задумалась, но лишь на несколько мгновений.

– Как ты посмотришь на такой вариант? Некоторое время назад Стас Уткин получил грант одной международной ассоциации журналистов-правоведов. Не то чтоб куча денег, но все-таки сумма: десять тысяч долларов. Половину из них он пожертвовал нашему «Вольному перу». Я думаю, если эти пять тысяч баксов будут потрачены на расследование обстоятельств смерти Стаса, никто не скажет, что это несправедливо. Таким образом, по две с половиной тысячи вам с Полиной плюс накладные расходы, если таковые возникнут.

Редакторша сделала паузу, ожидая моей реакции, но таковой не последовало.

– Ты меня слышишь, Ольга? Когда можно рассчитывать на ответ?

По две с половиной тыщи долларов! Я крепко вцепилась потными пальцами в трубку, чтобы она не вывалилась из рук.

– Когда?! Да прямо сейчас! Мы согласны.

– А с Полиной посоветоваться? – напомнила клиентка.

– Нет нужды. Это можно сделать в рабочем порядке.

– Вот и о\'кей. Я вижу, ты тоже становишься деловой женщиной! – усмехнулась Татьяна Михайловна. – Если мы в принципе договорились, то подъезжай ко мне прямо сейчас. Подпишем договор.

Я приехала в редакцию «Тарасовских вестей» не «прямо сейчас», а часа через полтора, но договор с Таней Арбатовой мы все-таки подписали. И даже, сидя в итальянских кожаных креслах, выпили за успех предприятия великолепного французского коньяка из каких-то серебряных наперстков. Вальяжная Татьяна Михайловна тоже была выдержана вся в итальяно-французском стиле: костюмчик на ней был от Версаче, а макияж и ароматы – от «Ив Роше». И вообще: если б не доска с лучшими материалами недели в коридоре возле двери приемной – я подумала бы, что нахожусь в роскошном офисе какого-нибудь банка или той же торгово-промышленной палаты, но никак не в редакции газеты!

Под конец «уединенции» Арбатова несколько испортила мне настроение, продемонстрировав запись, которую вчера сделал автоответчик. При первых звуках хриплого блатного голоса, по которым даже родная мама Ираида Сергеевна не признала бы свою дочку, из желудка поднялась к горлу мерзкая тошнота, а в глазах потемнело.

– Татьяна Мих-ална, это я! – возвестил этот анонимный голос. – Я думаю, тебе кое-что известно о смерти Стаса Уткина, а? Умоляю, позвони мне как можно скорее, не то дело кончится еще одним трупом!

И все! Ни имени, ни номера телефона – ничего…

Разгоряченная выпивкой, Танечка весело хохотала, пока я, пунцовая как вареный рак, бормотала извинения.

– Можешь себе представить физиономию моей Верочки, когда она вбежала ко мне с этой записью? Да я и сама в первый миг подумала, что это попытка шантажа, на худой конец – чей-то глупый розыгрыш. И только потом, прослушав второй раз, признала твой голос и смогла убедить Веру, что мне ничто не угрожает. Наверное, бедняжка до сих пор глотает успокоительные таблетки!

Не знаю, как насчет таблеток, но на меня редакторская секретарша и в самом деле поглядывала как-то странно. Покидая этот «золотой прииск», который сулил нам с сестрой целую кучу долларов, я постаралась прошмыгнуть мимо Верочки незаметно, как мышка. И уже через двадцать минут ввалилась в тренерскую, где за столом с умным видом и сигаретой в руке восседала Полина, а перед ней лежала та самая газета «Тарасов» с нашумевшей статьей, которую мне только что вручила Арбатова…

Конечно же, ничего лишнего я сестренке не выболтала. Собственно, за последние сутки, в течение которых мы с Полиной не общались, все было «лишним» – все, кроме пяти тысяч долларов. Но если б она только узнала, что я за ее спиной уже подписала договор, а с ней собиралась посоветоваться «в рабочем порядке»…

Поэтому я просто села на стул и сказала:

– Полина, ты помнишь, что Татьяна Арбатова когда-то была моей клиенткой? Теперь она редакторша «Тарасовских вестей».

– Ну! Говорят, редкостная стерва.

– Вот ты так всегда! Сразу – «стерва»… А в общем-то, спорить с тобой по этому вопросу мне трудно, да и не хочется. Не в том дело. Дело в том, что Арбатова снова хочет стать моей клиенткой. Нашей то есть.

– Опять с очередным мужем разводится, что ли? – ехидно ввернула Поля.

– Ну что ты! Сейчас она свободная женщина. Насколько мне известно, состоит в особо теплых отношениях с Виктором Сальниковым, крупным чиновником из нашего «белого дома». Я видела их вместе на том самом крутом приеме, где я была недавно с Кириллом – помнишь? Но дело, опять-таки, не в этом.

Татьяна хочет, чтобы мы с тобой выяснили, что там стряслось с Уткиным. За это она обещает…

Я выдержала эффектную паузу и назвала сумму. Эффекта не получилось: Полина окинула меня насмешливым взглядом и покачала головой.

– Так я и думала: ты просто выпила лишнего. Пять «штук» баксов за этого… «барабанщика» – курам на смех!

Почему не десять? Не двадцать? Фантазии не хватило, сестренка?

Я мужественно заставила себя остаться спокойной.

– По-твоему, я это все сама придумала, да?

– Ну, может, не сама. Дрюня Мурашов помог.

– Полина! – Я взглянула прямо в глаза сестре. – Я, между прочим, уже договор подписала. Не хотела пока тебе говорить, но раз такое дело…

– Что?! Что ты подписала?!

Я внутренне подобралась, приготовившись к самому худшему.

– Ну, трудовое соглашение. В случае предоставления гражданкой Снегиревой О.А. определенных «информационных услуг» ассоциации свободных журналистов «Вольное перо» означенная ассоциация обязуется выплатить упомянутой гражданке пять тысяч долларов США. Сумма прописью, подпись, печать – все как положено.

Полина вскочила с места и уставилась на меня так, что, если б глазами можно было убивать, я уже корчилась бы, пришпиленная к спинке стула двумя раскаленными стрелами. Но у меня богатый опыт выживания в экстремальных ситуациях! Бормоча себе под нос проклятия, сестрица дрожащей рукой вышибла из пачки еще одну сигарету, чиркнула зажигалкой. Однако закурить ей удалось лишь с третьей или четвертой попытки.

– Ольга, твоя… безответственность меня поражает! Нет, она меня просто потрясает! Да как ты могла…

От потрясения Полина то и дело давилась дымом, отплевывалась и кашляла.

– Я спрашиваю, как ты могла ввязаться в такую авантюру? Как могла подписывать какие-то сомнительные бумаги, не посоветовавшись предварительно со мной? Да как ты вообще могла на такое согласиться?! Это же… это же…

– Удачная сделка – вот что это такое! И ты, Поля, бесишься сейчас только потому, что оторвать жирного клиента удалось мне, а не тебе. Согласись: пять тысяч долларов на дороге не валяются!

Я примирительно улыбнулась, давая понять, что эта сумма очень легко делится на два. По-моему, зеленоватый призрак далекого, но вполне реального гонорара немного смягчил Полину: ее глаза стали просто сердитыми, но уже не свирепыми.

– Да я разве что говорю? Пять тыщ баксов – солидный куш, но ведь его надо еще…

– Кто тут говорит про пять тыщ баксов? – раздался у меня за спиной до боли знакомый голосок.

Прежде чем мы одновременно повернули головы на его звук, я успела перехватить страдальческий взгляд сестры – и сама воздела глаза к небу: се ля ви, как говорят французы! Зоя Николаева – это серьезно.

– А-а, Оленька, ты здесь? Привет, привет! А я иду и слышу – Поля с кем-то разговаривает… Так что у вас тут за счеты, девочки? Кто кому должен пять тысяч?

– Главное, Зоинька, – что никто из нас не должен их тебе! – отрезала Полина Андреевна.

Я всегда восхищалась ее умением разговаривать с невозможной начальницей, в словаре которой начисто отсутствует слово «такт».

– Привет, Зоя Вячеславовна. Это я тут Поле рассказываю, что Козаков, мой бывший муж, подумывает взять ссуду в банке, а она говорит, что…

– А я говорю, что не мое это дело – в такие дела путаться! – рявкнула сестрица, останавливая тяжелый взгляд на Зоинькиной переносице.

– Это пять тысяч-то? Оленька, не смеши меня! Это в наши дни и не сумма вовсе. Одни бумажки оформлять замучаешься, а отдачи никакой… А под какой процент, ты не знаешь?

Полина решительно протянула мне мою сумку, стоящую на краю стола.

– Оля, тебе пора. Ты ведь хотела еще навестить ребят у мамы, да?

– Сейчас?!. Ах, ну да. Да, конечно!

Ехать к Ираиде Сергеевне в столь ответственный момент, когда решается судьба гонорара, не входило в мои планы. Но раз так надо…

– Ну вот: к пяти как раз успеешь вернуться домой. Не вздумай ничего предпринимать и никуда исчезать. Закончим разговор!

В смутном настроении я вышла из спорткомплекса на залитую зноем полуденную улицу. С одной стороны, «консультации» прошли лучше, чем можно было ожидать: Полина Андреевна не швырялась стульями и даже не ломала сигареты в пепельнице. Может, просто потому, что не успела… Впервые за все время моего знакомства с Зоей Вячеславовной Николаевой я чувствовала к ней нечто вроде благодарности: спасла меня от неадекватной реакции дорогой сестренки! С другой стороны, обещанное окончание разговора вызывало неприятные ощущения под ложечкой. А что если Полина наотрез откажется работать? Как я тогда буду выглядеть перед Арбатовой?! Да и перед своими кредиторами, кстати, тоже – это ведь Поля еще про них не знает…

Боже мой, какая жара! Собравшись с духом, я добежала до угла, где торчали несколько зонтиков уличного кафе, и, купив запотевшую банку «фанты», спряталась под тентом. Передо мной во всей своей суровой реальности встал вечный и главный вопрос российской интеллигенции: что делать?

А что если и в самом деле навестить детишек? Отсюда до остановки троллейбуса, который привезет меня прямиком к мамочкиному дому, пять минут ходу – надо только повернуть направо. Я ведь и правда жутко соскучилась по Лизоньке и Артуру: не видела их с самой субботы! Дочка приболела, и мы не рискнули везти ее на дачу. А с понедельника закрутились такие дела, что мне сразу стало не до материнских обязанностей. К тому же, Полина недвусмысленно предупредила, чтоб я ничего не предпринимала. Так, может, употребить вынужденный тайм-аут на общение с семьей?

Но ведь, если я там появлюсь, Ираида Сергеевна наверняка попытается сбагрить внуков: роль любящей бабушки она воспринимает как неизбежное, но всегда временное зло. А малыши сейчас свяжут меня по рукам и ногам, какое уж тогда расследование…

Я вынырнула из-под зонтика и… бодро повернула влево

– в том самом направлении, откуда сорок минут назад пришла. Мне даже самой стало не по себе от собственной решительности и деловитости. «Не вздумай ничего предпринимать». Хорошенькое дело! А после меня же будут упрекать в безынициативности.

Татьяна уверяла, с этим типом надо непременно договариваться о встрече по телефону. Но чем черт не шутит: а вдруг повезет?!

Редакция газеты «Тарасов» размещалась в том же здании, что и «Тарасовские вести», только двумя этажами выше. Едва двери лифта распахнулись, чтобы выпустить меня на нужной высоте, в нос тотчас ударил такой густой табачный дух, что мне захотелось нырнуть обратно в кабинку и уехать отсюда куда-нибудь подальше. Однако я пересилила себя и шагнула в коридор восьмого этажа – навстречу сизому смогу и неизвестности.

Помимо того, что было очень накурено, здесь было еще и очень шумно. Откуда-то доносились взрывы смеха, негромкая, но назойливая музыка. Двери всех кабинетов были распахнуты настежь, оттуда непрерывно выскакивали какие-то мальчики и девочки, иногда люди постарше. У многих в руках были большие белые листы, отдаленно напоминающие газетные страницы – только с одной стороны чистые. Я уже знала, что они называются «полосы»: когда я была сегодня у Арбатовой, ей тоже приносили такие – на подпись. Сотрудники выбегали, чтобы тут же заскочить в другой кабинет или, столкнувшись в коридоре, перекинуться несколькими громкими, но малопонятными фразами.

– Светик, ты первую уже видела?

– Нет, она у главного. Я сейчас третью правлю.

– А вторая? Ну, та, что с шапкой «Наш город» и большим «подвалом»? Ребята говорили, там растр не выходит.

– Ах, эта… Ее Слава сейчас выведет, поглядим. Если опять без толку, попробуем в «кореле» сварганить.

– Ну-ну. Когда первую принесут, тиснете ее потом и для меня, хорошо?

– Хорошо, хорошо, тиснем. А ты не забудь, что девчонки в наборной ждут не дождутся, когда ты им хвост принесешь.

– Какой хвост? От паспорта, что ли?

– Да нет: от «Первого лица»! Там во-от такая дыра.

– Знаю, знаю. Сейчас мы этому «первому лицу» хвост пришьем…

Слегка обалдев от всех этих откровений, я стояла посреди коридора и растерянно озиралась по сторонам. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания, но я, честно говоря, даже не знала, огорчаться мне из-за этого или, наоборот, радоваться. Я только в лифте вспомнила, что у меня нет никаких соображений насчет предстоящего разговора. То есть абсолютно никаких – ни намека!

Если посмотреть правде в глаза, являться сюда без всякой подготовки было верхом глупости. Но еще глупее было бы повернуть обратно, коль я уже стояла в редакционном коридоре!

После двух неудачных попыток привлечь сотрудников «Тарасова» моим невинным вопросом я уж было совсем отчаялась. Но тут надо мной неожиданно сжалилися один очкастый тип из компании, курившей невдалеке у окна.

– Вам нужен Бабанский, девушка? Он сидит в пятой комнате. Или в шестой?… В общем, последняя дверь налево – видите? Если только никуда не убежал.

Сердечно поблагодарив своего спасителя, я протопала в противоположный конец коридора и осторожно заглянула в кабинет, на двери которого не было никакой таблички, кроме цифры «6».

Три стола из четырех стоящих в комнате были пусты. Но над четвертым, у окна, сгрудились сразу несколько человек. Мне было не видно, кто сидел за столом – если там вообще кто-то сидел. Зато того, кто стоял, окруженный слушателями, я видела превосходно. И, честное слово, было на что посмотреть! Высокий плечистый молодой мужчина в джинсах и белой футболке с надписью «Чемпион», великолепно подчеркивающей его загар, с кучерявой каштановой бородкой, держался так уверенно и непринужденно, что ни у кого из окружающих не возникало сомнения: он – настоящий чемпион! Во всем.

– …»Смерть барабанщика» – это по-настящему круто, старик! – услышала я конец его насмешливой фразы. – В этом заголовке мне чудится дух левого фронта, музыка красных бригад… Ты, случаем, не хотел бы сменить ориентацию, Артемий? Могу посодействовать…

Послышался смех, через который едва прорвалось глухое: «Да пошел ты…».

– Чего вы ржете? – как ни в чем не бывало продолжал шутник. – Я же имел в виду политическую ориентацию, а не…

– Кхе… Кух-кух-кух!!! – вмешалась я, и все головы словно по команде повернулись в сторону двери.

Честное слово: я сделала это не намеренно! Я просто закашлялась: концентрация табачного дыма в этой комнате превышала все допустимые пределы.

– Вам кого? – одновременно спросили несколько голосов.

– Мне… Могу я видеть Артема Бабанского?

Из кучи голов вынырнула еще одна – удлиненная кверху и густо поросшая растительностью неопределенного цвета.

– Считайте, что уже видите. Я Бабанский! Вы из пресс-службы УВД? Новенькая?

Я отметила, что его голос – точно так же, как глубокий баритон «чемпиона» – совершенно соответствует его внешности: этакий бесцветный, прокуренный тенорок. И еще… Еще я совершенно не знала, что делать дальше! Один вид человека в белой футболке лишил меня остатков сообразительности.

– Д-да… То есть нет… Я сама по себе. Мне надо с вами поговорить. Наедине! – с нажимом добавила я.

Мои слова вызвали оживление в публике: послышались восклицания, кто-то издал короткий смешок.

– Позвольте, но вы хотя бы представьтесь! – запротестовал Артем. – Кто вы, откуда, по какому делу? И вообще, я сейчас очень занят…

Я открыла было рот, но тут мне на выручку неожиданно пришел великолепный незнакомец.

– Артемий, фу! «Кто, откуда, по какому делу…» Разве так допрашивают женщину? Да еще, – мужчина одарил меня таким взглядом, от которого все тело покрылось мурашками, – такую женщину…

Я почувствовала, что уши против моей воли начали наливаться горячей кровью. Черт бы побрал эту способность краснеть в самый неподходящий момент!

– Ладно, Артем, я забираю ребят к себе. Дай знать, когда освободишься.

С этими словами один из парней увел с собой еще двух, на прощание пожав руку «чемпиону». У стола Бабанского остались только двое – включая хозяина и не считая меня.

– Конечно, я скажу, кто я и по какому делу. Только без свидетелей. Это в ваших же интересах, Господин Бабанский! Обещаю, что не отниму у вас много времени.

Я мужественно старалась удержаться в образе деловой женщины.

– А вы не спешите, девушка… Очень жаль, что мне не суждено услышать, как вас зовут! – «Чемпион» склонил свою красивую голову в галантном поклоне. – Быть может, главная проблема Господина Бабанского заключается именно в том, что женщины не отнимают у него много времени. Если бы наш Артем Юрьевич уделял им больше внимания – как они того, безусловно, заслуживают! – быть может, мой друг не был бы таким занудой.

– Послушай, ты…

Стиснув зубы и злобно прищурив глазки, Бабанский сделал шажок по направлению к «другу», который был выше его по крайней мере на полторы головы и насмешливо взирал на хозяина кабинета сверху вниз.

– Может, хватит меня напрягать, а, Кольцов?! Если ты явился сюда, чтобы оскорблять…

Тут Артем Юрьевич вспомнил о моем присутствии и свирепо зыркнул в мою сторону из-под насупленных бровей.

– Хорошо, я вас приму. Подождите пока в коридоре: мы сейчас тут закончим с приятелем.

«Я вас приму». Прямо какое-то «ваше превосходительство», честное слово… И даже «пожалуйста» не сказал, грубиян! Я повернулась, чтобы выйти, но «чемпион» остановил меня, снова вмешавшись в разговор.

– Не стоит, о прекрасная незнакомка! Мы уже закончили. Еще только пара слов моему другу – и я оставляю его в полное ваше распоряжение. Надеюсь, вам повезет больше, чем мне!

Подарив мне обворожительную улыбку, мужчина спокойно повернулся к Бабанскому.

– Оскорблять тебя, Артемий? Ну что ты! Невелика честь… Тебе прекрасно известно, зачем я приходил. Но это ничего не меняет: все равно я пришел зря! Не так ли, Бэби?

Несколько секунд эти двое молча стояли друг напротив друга, скрестив острые рапиры своих взглядов. Разумеется, я понятия не имела, из-за чего у них тут вышла дуэль, однако у меня не было никаких сомнений в том, кто вышел победителем. Надо ли говорить, на чьей стороне были мои зрительские симпатии?…

Кольцов, значит. Кстати, сегодня я уже слышала эту фамилию. Простое совпадение?…

Театральным жестом человек по фамилии Кольцов вдавил свой окурок в пепельницу, стоящую на столе Бабанского.

– Спасибо за табачок, Бэби.

И, не обращая больше никакого внимания на Артема, обернулся ко мне.

– Прощайте, прекрасная незнакомка! Наша мимолетная встреча – единственное светлое впечатление, которое я уношу с собой из этого недружественного кабинета. Впрочем, нет: до свиданья! Кто знает?… Быть может, вы все-таки осчастливите вечного странника и назовете ему свое имя?

– Зачем же вечному страннику знать мое имя? – пролепетала я, чувствуя себя совсем беззащитной перед его мужским шармом.

– О, это очень просто: чтобы не терять времени на знакомство, если судьба подарит нам еще одну встречу.

– Кольцов, выметайся! Ты меня задерживаешь! – просипел у него за спиной Бабанский.

– Вот видите: у нас с вами еще ничего нет, а он уже ревнует! – «Странник» указал большим пальцем себе через плечо. – Несносный тип! Еще в универе ему не давало покоя, что женщины выбирали меня, а не его. Так как вас зовут?

– Боюсь, вы в самом деле выбрали для знакомства не слишком удачные место и время. Все же будет лучше подождать следующей встречи – если вы действительно верите в судьбу!

Незнакомец поднял вверх ладони, демонстрируя полную капитуляцию.

– Следующей так следующей: ловлю вас на слове! Чего хочет женщина – того хочет Бог. Только у меня, прекрасная незнакомка, нет никаких причин так долго скрывать от вас свое имя. Меня зовут Евгений.

Он наклонился почти к самому моему уху.

– Между прочим, из классической литературы вам должно быть известно: это имя светских львов – бессовестных разбивателей женских сердец. И так называемых «лишних людей» – увы, тоже!

И прежде чем я успела опомниться, Евгений Кольцов поймал мою руку, чмокнул ее, пощекотав мягкой бородкой, и исчез в коридоре, словно его никогда здесь не было.

В наступившей тишине я отчетливо услышала, как Бабанский что-то пробормотал себе под нос. Могу поклясться: это было нецензурное ругательство!

– Ну?

Это было сказано уже в полный голос, относилось явно ко мне и, по-видимому, должно было означать: «Я вас слушаю!». Глядя на этого типа, я думала о том, как было бы славно, если б на его месте оказался Кольцов. Уж с ним-то говорить не в пример приятней! Правда, неизвестно, куда этот разговор может завести…

– Девушка, вы пришли сюда в молчанку со мной играть? У меня работы полно, черт возьми!

Грубость этого волосатика в конце концов вывела меня из себя.

– Послушайте, Артем Юрьевич! Если я не из пресс-службы УВД и вообще ниоткуда, это еще не значит, что на меня можно орать! Я все-таки женщина. Может, вы наконец пригласите меня сесть?

Мой гневный пассаж достиг цели – по крайней мере, частично. Бабанский часто-часто заморгал глазами.

– Извините. Да, конечно: садитесь! Я… Просто меня все достают сегодня, и я плохо соображаю.

– Достают из-за статьи об Уткине? – выпалила я, что называется, с места в карьер.

Могу поспорить: я попала в «десятку»! Бабанский ответил слишком нервно и слишком поспешно.

– Об Уткине? Нет! С чего вы взяли?!

– С того, что я сама хочу говорить с вами об этом. Я прочитала сегодня вашу статью и, поскольку меня тоже очень интересуют обстоятельства смерти Стаса, решила встретиться с вами лично. Вдруг вам известно что-то еще, и вы по каким-то причинам не смогли предать гласности это самое «что-то»? Вдруг мы сможем быть полезны друг другу?

Зачем ходить вокруг да около, если можно сразу сказать правду?

Вместо ответа Бабанский вскочил со стула, на который уже успел сесть, рванулся зачем-то к окну, потом резко изменил направление и бросился к двери. Выглянув в коридор, он закрыл дверь – в комнате сразу стало нечем дышать – и, подбежав ко мне, остановился напротив.

– Вы… кто?!

– Ах да: я же обещала представиться. Я Ольга Андреевна Снегирева. Живу и работаю здесь, в Тарасове. По образованию психолог, занимаюсь частной практикой.

Если б я сказала, что я наследная принцесса Берега Слоновой Кости или двоюродная сестра Моники Левински, – журналист вряд ли мог бы удивиться больше. Он не просто удивился

– он был потрясен!

– Я что-то не врубился, Ольга… Алексеевна, да?

– Андреевна.

– Ага… Ну, неважно. Значит, вы не из УВД?

– Нет, что вы! Я же вам сказала…

– И не из ФСБ?

– Господи, помилуй, – нет, конечно! Я только хотела…

– И вы не из «Комсомолки», не из «АиФа», не из какой другой центральной газеты?!

– Да нет же, нет! Сколько вам еще повторять?! Я не имею никакого отношения ни к журналистике, ни к органам. Для вас я самая обычная читательница, Артем. Просто мне очень нравились передачи Стаса Уткина, и я хотела бы теперь разобраться в том, что с ним случилось. Конечно, разобраться чисто по-дилетантски: я же не претендую на знание абсолютной истины! Может быть, простое женское любопытство… Вы понимаете меня?

– Ага: по-дилетантски, значит… Женское любопытство… Чего ж тут непонятного?!

Воодушевленная его благосклонной реакцией, я соорудила на своей помятой жарой и волнением физиономии самую очаровательную улыбочку и проворковала, понизив голос:

– Вы мне поможете, Артем Юрьевич?

– Каким же образом я могу вам помочь? Чего вы от меня ждете?

– Информацию, конечно. В частности, меня очень интересует эта самая кассета с компроматом на власть предержащих. Может быть, Уткин упоминал, кто на ней изображен?

– Постойте, постойте…

– Ну, может, хотя бы намекал? Ведь вы все-таки его друг. Может, вы знали, где могла храниться кассета?

– Черт возьми, да остановитесь же вы хоть на минуту!

В бешенстве журналист так рванулся ко мне, что свалился со стола. Возможно, не надеясь на слова, он собирался зажать мне рот ладонью, но в последний момент опомнился.

– Послушайте, как вас там… Вы действительно круглая идиотка, или так умело прикидываетесь?!

Теперь уже я чуть не упала со стула. Выпучив глаза, открывала рот, как выброшенная на берег рыбка, но, как и она, не могла крикнуть даже «помогите!». Между тем, из всклокоченной бороденки Бабанского слова сыпались словно мусор из помойного ведра.

– Ах ты какая умная! Заявилась тут с видом невинной овечки: «Ах, Артем Юрьевич, помогите, Артем Юрьевич…» Да с чего ты вообще взяла, что я собираюсь делиться с тобой информацией, маленькая интриганка?! Ты думала, что, стоит тебе тут ножками подрыгать, задницей покрутить – и я сразу растаю, да? И выложу тебе все на блюдечке с голубой каемочкой, да?!

Больше всего на свете мне хотелось выскочить из этого ужасного кабинета и бежать без оглядки, пока не окажусь где-нибудь на другом конце города. А может – на другом берегу Волги, это еще предпочтительнее… Но я не могла даже двинуться с места: этот отвратительный тип загипнотизировал меня, как удав кролика!

– Нет, моя дорогая! – продолжал выкрикивать волосатик свистящим шепотом. – Со мной этот дешевый трюк не пройдет. Это сгодится для сопливых юнцов, да еще для Женьки Кольцова, этого старого кобеля, а я на все ваши бабские штучки… положил, понятно тебе?!

Не могу утверждать, чтобы мне это было совсем понятно; но, должно быть, в эту скорбную минуту, когда моя женская честь была так грубо попрана и так жестоко уязвлена, во мне пробудилась кровь моей родной сестры Полины Снегиревой. И ее острый язык тоже!

Я рывком поднялась со стула и презрительно взглянула на журналиста сверху вниз.

– Сомневаюсь, чтобы тебе вообще было что класть, «Бэби»! Ты не мужик, если позволяешь себе так разговаривать с женщиной. А вот твой приятель Кольцов – совсем другое дело! Может, он и кобель – даже наверняка! – но при этом безусловно джентльмен. И, конечно, никакой он не старый – во всяком случае, по сравнению с тобой!

– Со мной?! Да Женька, если хочешь знать, на целых восемь месяцев старше, и я… Тьфу ты! К черту Кольцова! К черту, к дьяволу!

Стараясь не смотреть мне в глаза, Бабанский заметался снова по кабинету, потом подскочил к окну и трясущимися руками выдернул из пачки сигарету, закурил… Было очевидно, что он обескуражен неожиданным переломом в разговоре и не знает, как быть дальше.

– Ладно… – Я перехватила его быстрый колючий взгляд, брошенный через плечо. – Понимаю, что заслужил все, что вы мне тут наговорили. Чертовы стрессы! Говорю же – с утра сегодня все достают. То одно, то другое, а тут еще вы со своим бабским… пардон – дамским любопытством! Ладно, извините уж…

Я усмехнулась.

– Вижу, вежливость дается вам с большим трудом, Артем Юрьевич! Право, не стоит делать над собой такие титанические усилия: я переживу.

– Слушайте, может, хватит, а?! Что вам, в конце концов, от меня надо? Чего вам всем от меня надо?!

– Я уже сказала – чего. Согласны вы успокоиться и поговорить об Уткине?

Бабанский хмуро смотрел на меня, обхватив свои худосочные плечи руками. От напряжения на них вспухли голубые жилы.

– Нет. Я погорячился, признаю, но это дела не меняет.

Никакого разговора не будет.

– Но почему? Вам нечего сказать, или вы не хотите? Может быть, боитесь?

Журналист едва удержался, чтоб снова не сорваться: его глаза были красноречивее всяких матерных слов. Но мне было уже нечего терять!

– На эти бестактные вопросы я тоже не собираюсь отвечать. То, что я хотел и мог сказать, я изложил в сегодняшнем материале. А если мне известно что-то сверх того – значит, говорить об этом я не могу или не хочу! Ни с широкими читательскими массами, ни с вами лично. Неужели это не понятно?!

– Теперь вполне понятно! Но мне непонятно другое…

Я решила, что пора прибегнуть к последнему козырю.

– Прочитав вашу статью, я подумала, что вы написали ее искренне. Что вы на самом деле потрясены смертью своего друга и хотите разобраться в том, что с ним случилось. Но теперь я вижу: все это были одни красивые слова. Обычная газетная «утка»! Почему вы не хотите сказать мне правду, Артем? Чего вы боитесь?

Все маленькое волосатое личико Артема Юрьевича сморщилось, словно я была преследовавшей его зубной болью.

– «Боитесь, боитесь»… Вот заладила как попугай! – Бабанский истерично всплеснул руками. – Да почему вы вообще решили, что я стану откровенничать с вами – совершенно незнакомым мне человеком? С какой это радости, а? Ну хорошо: если вам так хочется – да, я боюсь, да! Я уже всего боюсь! Где у меня гарантия, что вас не подослали ко мне люди Саль… ну, те самые, о которых идет речь в моем материале и которые, возможно, убрали Стаса?! Или что вы не собираетесь сделать собственную «маленькую сенсацию» из информации, которую я вам сдуру выболтаю?…

С каждой фразой Бабанский повышал голос на полтона и приближался ко мне на полшага, так что я начала всерьез опасаться за свои барабанные перепонки.

– Да где вы такое видели, чтоб журналисты делились информацией друг с другом, а тем паче с первой встречной?! Вы же психолог, если не врете: ну, напрягите свои извилины! Черт знает что за денек… Сначала этот – чудак на букву «му», «рыцарь красной розы», мать твою… А теперь еще девчонка с улицы по мою душу! И всем нужен Стас, и все хотят, чтобы Бабанский выворачивал перед ними душу наизнанку! А хоть кто-то из вас подумал, в каком дерьме из-за этого может оказаться сам Бабанский? А?!. Да ни хрена подобного! Стасика уже не вернешь, хоть разбейся, а вот я спокойно могу схлопотать пулю в лоб! «Боитесь»… Между прочим, мне тоже угрожали, да!

– Вам угрожали?! Но кто? Как?!

Внезапно журналист замер как вкопанный – словно наткнулся на невидимую стену. Когда он снова заговорил, его голос вернулся на свои прежние позиции. Это был все тот же неприятный прокуренный тенорок, но… все же то был голос совсем другого человека. Его изменил страх – в том не могло быть никаких сомнений. Что-что, а это чувство мне отлично знакомо!

– Вот что: уходите-ка отсюда, быстро! Мы зря теряем время.

– Но как же так, Артем?! – возопила я. – Вы должны мне все рассказать! Неужели не понимаете, что опасность не уменьшится, если вы будете молчать о ней?! Если вам правда угрожали…

– Да тише ты, е-мое!!!

«Бэби» бросился ко мне вытаращив глаза и на этот раз точно зажал бы мне рот, если б я не увернулась и не закрыла его по доброй воле.

– Заткнитесь и убирайтесь отсюда к чертовой бабушке, пока целы! – Артем не говорил, а сипел придушенно. – Ничего я вам не должен! Вот дьявол, навязалась на мою голову… Я пошутил, понимаете? По-шу-тил! Пошутить уже нельзя… Давайте, топайте, топайте! На выход! Я же сказал: разговора не будет.

Я пыталась протестовать, однако Бабанский был настроен решительно: он просто вцепился мне в локоть и весьма непочтительно потащил к двери. Я с надеждой ждала – не проснется ли во мне снова боевой дух сестры Полины, но увы! Он не проснулся. Может, духи не любят тревожиться слишком часто, а может… Скорее, дело в том, что его, этого самого Полининого духа, во мне было слишком мало, и он весь вышел за прошлый раз.

Перед тем, как выставить незваную гостью в коридор, хозяин кабинета напутствовал меня – все так же шепотом – в том духе, что если я надумаю еще разок показаться на восьмом этаже, то это может плохо кончиться: он предупредит всех, что я опасная сумасшедшая, шантажистка, сексуальная маньячка и террористка в одном лице, и первый, кто меня увидит, немедленно вызовет ОМОН. Когда я все это услышала, мое богатое воображение немедленно нарисовало в деталях всю картинку и ее последствия. Мне стало дурно, и я чуть не упала в обморок. А может, и упала – не помню… Во всяком случае, очнулась я уже в лифте.

«Господи, Ольга! – затянул свою противную песню внутренний голос. – Ну почему ты никогда не послушаешь сестру? Почему непременно надо все сделать по-своему и набить себе шишек?!» Кого-то он мне напомнил, этот зануда, – кого-то до боли знакомого…

«Молчи, без тебя тошно!» – прикрикнула я на «альтер эго». А то когда мне нужен сильный дух, так не дозовешься, а чужой голос – пожалуйста!

Глава третья. «Нехорошая квартирка» Полина

– Ох, Ольга, Ольга, несчастье ты мое… Ты бы хоть иногда ко мне прислушивалась – ну, хотя б для разнообразия, что ли!

Я с силой вдавила окурок в пепельницу, из которой пять минут назад вытряхнула сушеного таракана, хлебные крошки и клубок каких-то волос пополам с пухом.

– Я же тебе русским языком сказала: ничего без меня не предпринимай, жди меня, приду – все обсудим. Так нет! Захотела быть самой умной: потащилась к этому Бабанскому и все испортила. Обязательно надо разбить себе лоб – скажи спасибо, что хотя бы в переносном смысле! А этот парень мог бы тебе и в буквальном навешать за твое любопытство. И был бы, между прочим, прав!

– Ну конечно: у тебя любой прав, кто сделает гадость твоей родной сестре!

Ольга театральным жестом швырнула в мусорку пустую бутылку из-под коньяка, которую мечтательно вертела в руках, и, утвердив на столе оба локтя, с вызовом уставилась на меня.

– Только ничего бы он мне не навешал, как бы тебе того ни хотелось, сестренка. Кишка тонка! Этот Артем Юрьевич – даром что нахал и грубиян! – сам был напуган до смерти. Точно тебе говорю!

– Это я уже слышала. И кто же его так напугал, интересно знать? Уж не ты ли?

– Нет, конечно. Не передергивай, пожалуйста! Но моя заслуга в этом тоже есть: я так запудрила Бабанскому мозги, что он вышел из себя и сболтнул лишнее.

Я покачала головой.

– Ох, как я его понимаю, беднягу! Ведь он впервые имел дело с тобой. Могу себе представить, как ты его обложила, точно волка флажками…

– Да какой там волк – скорее, зайчишка! Говорю же тебе, Поля: на хищника Господин Бабанский не тянет. Я бы сравнила его с длинноухим хвастливым кроликом, который почуял приближение охотника и сразу подрастерял всю свою спесь. Ой, у меня просто руки чешутся поставить этого «Бэби» на место, а ты до сих не сказала, согласна работать или нет! Представляю, как у него вытянется рожа, когда результаты нашего расследования станут достоянием гласности…

С первых же слов Олиного рассказа я поняла, что друг мертвого «барабанщика» не пробудил в ней симпатий. Ну что ж: хотя я и спустила на Ольгу Андреевну собак, однако впечатления моего психолога – это тоже результат. Определенная ступенька в расследовании… на которое я, черт возьми, еще не дала своего согласия!

Надо бы – ох, надо бы! – примерно наказать сестренку за самодеятельность и поставить жирный крест на «деле Уткина». Тем более что «дело» это, насколько я поняла из короткого разговора со старшим следователем УВД Овсянниковым, может выйти таким боком, что мало не покажется…

– Ты это серьезно – про охотника? – задумчиво проговорила я.

– Понимаешь… – Ольга вытащила пробку из графина, в котором еще недавно была домашняя наливка, поднесла сосуд к носу и, втянув воздух, блаженно зажмурилась. – Какое все-таки чудо – бабушкина наливочка! И когда только новая поспеет?… Понимаешь, Поля, что Бабанский упомянул про «пулю в лоб», имея в виду вполне конкретную угрозу – а не просто так, ради красного словца. Дело даже не в конкретных словах. Дело в его «ужимках и прыжках», в его испуганных глазах, в истерике, в которую этот тип впал ни с того ни с сего… Дело в самой обстановке, в ауре! От Бабанского исходили флюиды страха, тревоги, неуверенности – вот тут я не могла обмануться, Поленька. Ты меня понимаешь?

– Опять ты со своей паранормальной терминологией, Ольга! Нет уж, уволь: флюиды не по моей части. Ты мне дай лучше факты, а там уж я тебе скажу – понимаю или нет.

Подавив тяжелый вздох, сестра начала излагать мне содержание своего разговора с Бабанским. В результате мой деловой блокнот пополнился еще одной исписанной страничкой, а моя голова – целым роем мыслей.

Пожалуй, Ольга Андреевна с ее «флюидами» и «аурами» – тьфу! – попала в точку. Артем Бабанский в самом деле боялся. Потому что ему было чего бояться!

– Ладно, разминка закончена, сестренка. – Я захлопнула блокнотик. – Пора заняться серьезным делом.

– Ура! Так ты согласна, Поленька? Я знала, знала!

Стараясь сохранить лицо «старшего партнера» в строгости, я стряхнула Ольгу со своей шеи.

– Прекрати это ребячество! Я сказала – «серьезным делом», моя дорогая. А дело Уткина может оказаться гораздо серьезнее, чем ты себе представляешь!

Теперь пришел мой черед рассказывать – то, что мне удалось узнать от Жоры Овсянникова. Правда, вытянуть из него удалось немногое – да и то под слишком высокие «проценты»… И однако, из того, что я с таким трудом наскребла по сусекам следственного управления, пожалуй, можно было попытаться кое-что испечь.

В самом начале этого делового повествования мне пришлось выдержать бурю мощностью баллов этак в десять-одиннадцать. Когда я всего лишь намекнула Ольге Андреевне, что Стасик Уткин, ее покойный кумир, вовсе не годился на роль героя-правдоборца, а скорее даже наоборот, – она устроила настоящую истерику. И даже рискнула поставить под сомнение наработки следствия вообще и профессиональные способности майора Овсянникова в частности: небывалый случай! Однако я довольно быстро усмирила этот «бунт на корабле», пригрозив вообще отменить большое плавание за сокровищами и разогнать команду.

– Итак, – подытожила я, когда солнце уже скрылось за деревьями парка, – мы имеем на выбор несколько версий. Версия первая: смерть Уткина никак не связана с криминалом. В ее пользу говорят по крайней мере два «убойных» факта: во-первых, причина смерти до сих пор не установлена, во-вторых, нет вообще никаких доказательств, что на даче журналиста совершено убийство. Кроме трупа, естественно. Но до тех пор, пока не выяснится, каким именно путем этого парня отправили на тот свет, эта улика останется косвенной.

– Ничего себе «косвенная»… Послушай, Полина! – Ольга Андреевна все еще была настроена критически. – Тебе не кажется странным, что они все еще не выяснили причину смерти? Ведь уже третьи сутки идут!

– Дорогая моя, это кажется странным не только тебе!

Хотя Овсянников говорил на эту тему очень неохотно, я все-таки усекла: это главное, что их мучает, как шило в заднице. Да оно и понятно! Сама посуди: не установлена причина – значит, нет и убийства. Рапорты с обещаниями следуют один за другим, а похороны все откладывают и откладывают. Начальство требует результатов, общественность наседает, «четвертая власть» каждый день смешивает милицию с дерьмом… А тут еще на носу губернаторские выборы… Брр! Мне даже жалко стало Жору: он за эти дни прямо осунулся, на себя стал не похож.

– Но что же медики-то? Есть же всякие суперсовременные экспертизы, техника…

– Да в том и дело, что ничего они не показывают, все эти «суперсовременные»! Никаких следов токсических примесей в организме – ну, ядов то есть. Только приличная доза алкоголя – приличная, но, опять же, не смертельная. Все внутренние органы в полном порядке, не говоря уж о внешних повреждениях. Все чисто! Получается так, будто абсолютно здоровый человек заснул, а проснуться почему-то не смог. Но почему?…

– Прямо какая-то медицинская головоломка! – пожала плечами сестра.

– Точно. Только мы с тобой решать ее не будем: пусть головы ломают судмедэксперты. Тем более, что никто в силовых ведомствах версию случайной смерти всерьез не принимает. Стас Уткин был не та фигура, чтобы умереть случайно. И вот тут возникает версия номер два: Лидочка Уткина, королева красоты. Не могла ли она как-нибудь поспособствовать, чтоб муженек в расцвете лет сыграл в ящик? На первый взгляд, это выглядит как полнейший абсурд, но на второй – не так уж глупо. Во всяком случае, у милиции эта версия в работе, и нам тоже сбрасывать ее со счетов не стоит.

– Убийство из мести: покойный супруг отказался купить женушке очередной брильянтик, а она подсыпала ему львиную дозу сонных порошков. Вот было бы здорово!

– Размечталась… Это было бы не просто здорово, а слишком здорово, таких чудес не бывает! К тому же сонных порошков никто Уткину не подсыпал. Ладно, Лидусю я беру на себя, поскольку она все-таки моя клиентка. К ней мы еще вернемся, а пока… Пока наиболее жизнеспособной выглядит версия номер три: заказное убийство. Если предположить, что тележурналиста «заказали» его высокие покровители, то многое сразу становится на свои места.

– Ой, Полина, какое там «на свои места»… Как хочешь, а я не верю, что Стасик был одним из этих, которые продаются и покупаются с потрохами. Вот не верю и все тут!

– Пожалуйста, можешь не верить. Только факты – упрямая вещь, они от твоей веры не зависят. Есть кое-какие документики, оперативные данные…

– Какие, ну, какие?

– Ольга, не будь дурочкой! Разве Овсянников выложит подробности? Это же тайна следствия! Да этот зануда нипочем не расколется, как бы я его ни охмуряла – разве что вкатить ему «сыворотку правды»! Одним словом, рыльце у покойника было в пушку – это факт. В общих чертах, дело обстояло так. Уткин вместе с другими журналистами, калибром помельче, обслуживал преступную группировку Лени Крысы. Своими репортажами, передачами он умело создавал ей имидж одной из самых мощных и влиятельных в Тарасове – что, в общем-то, соответствует действительности.

– Полина… Постой, Полина!

Голос у Ольги Андреевны звенел. В уголках ее глаз заблестели слезинки.

– Как ты можешь так говорить, ведь ты же ничего не знаешь! Стас обслуживал группировку Крысы… Да большей глупости я в жизни не слышала! Эту «лапшу» вы с Жорой вешайте другим, но не мне! Меня вам не обмануть. Это ты ничего не смотришь, а я… Я ни одной уткинской программы не пропускала, а когда телевизор испортился, к соседям стала бегать Христа ради – чтоб только пустили «Презумпцию виновности» поглядеть! Да Стас, он… Он же ненавидел этого Крысу лютой ненавистью! Он его клеймил позором…

– То-то Ленчику икалось! Да это, моя дорогая сестренка, самое обычное промывание мозгов – вот что это такое! Слыхала такой термин – «информационная война»? Мне Жора недавно одну статейку подсунул на эту тему: очень занимательное чтиво! Я сначала подумала, что это туфта какая-то, вроде твоей парапсихологии. А сегодня поняла: то, что делают такие вот уткины и им подобные, это и есть самая настоящая информационная война против своего народа! С помощью современных технологий они зомбируют общественное мнение, заставляют его поверить в любую лажу. Ну, например, что журналист Уткин есть непримиримый борец с организованной преступностью. Хотя на самом деле он состоит на службе у этой самой преступности и кормится у нее с руки!

– Прекрати читать мне лекции! При чем тут информационные войны?! Стас не мог так притворяться. Он приглашал в передачу людей, которые рассказывали о бандитских нравах Крысы, о зверствах его головорезов…

– Чтобы нагнать страху на непокорных: смотрите, мол, то же и с вами будет!

– Неправда! Он снимал сюжеты о разных громких делах, проводил собственные расследования, даже однажды сам раскрыл дерзкое ограбление магазина в Южном – помнишь, я тебе рассказывала? Это сделали ребята Крысы, и Стас их разоблачил!

– Мелкие сошки, «шестерки»! Они засыпались на чем-то, и Ленчик пожертвовал ими. Он часто так делал, чтобы крупная рыба могла охотиться спокойно. А тут он сразу убил двух зайцев: надо же и Стасу Уткину отрабатывать свою репутацию «непримиримого», а то лохи верить перестанут! Кстати, если ты так хорошо знаешь творчество своего кумира, то должна помнить: в том деле с магазином кое-что осталось неясным. Как Уткин вышел на этих налетчиков? Ага: не знаешь. Ведь сам он так и не объяснил публике ничего! Может быть, кто-то из этих грабителей заложил своего пахана? Может, как это часто случается, от одного преступления потянулась ниточка дальше – к другим делишкам Крысы, к самому главарю? Да ничего подобного! Полный облом, а почему? Да потому, что все это «разоблачение» было срежиссировано самим Леней Крысой!

На Ольгу было жалко смотреть. Надо же: так переживать из-за пустяка! Сестренка страдальчески заломила руки:

– Послушай, но этого просто не может быть! Все это слишком чудовищно, чтобы быть правдой!

– Нет, это ты меня послушай! – перебила я мягко, но решительно. – Понимаю, что тебе неприятно слышать горькую правду о своем любимчике, тем более после его смерти, но… Тут уж ничего не поделаешь: раз мы решили взяться за это дело и довести его до конца, мы должны исходить не из мифов, а из суровой реальности. Стас Уткин был никаким не «честным» и не «свободным», а самым обычным ангажированным журналистом. Я думаю, даже не самым плохим из них: возможно, он и не догадывался о своей истинной роли, его просто использовали. Но как бы там ни было, свою долю в «бизнесе» Лени Крысы он получал – в виде всевозможных премий и грантов – и хлеб свой отрабатывал исправно. И это мы с тобой должны учитывать, если мы хотим… Эй, Оля!

Она сидела сгорбившись, безучастная ко всему. Так что мне пришлось перегнуться через стол, уставленный чашками и тарелками, и потормошить «младшего партнера».

– Может быть, ты уже не хочешь связываться с делом Уткина? Раздумала?

Ольга ответила не сразу. Она всхлипнула, вздохнула и только затем проговорила:

– Нет, я не изменила решения. Все-таки жизнь человека… Какой бы он ни был.

– Золотые слова! – Я с удовлетворением кивнула. – И, главное, вовремя сказаны. Но я бы уточнила: жизнь человека плюс пять тысяч долларов. Это звучит немного получше, а?

Через полчаса, когда за окном совсем стемнело, и Ольга Андреевна совсем успокоилась, мы с ней детально обсудили «версию номер три», которая была единогласно признана приоритетной. После всех сомнений, уточнений и дополнений выглядела она примерно так.

Стас Уткин честно играл свою роль честного репортера, пока в один прекрасный момент не «взбрыкнул». Что послужило причиной «взбрыка» – сказать трудно. Возможно, кто-то помог ему прозреть, а может быть, все оказалось до неприличия просто: ему недоплатили. Но скорее всего, мотивом стала эта самая таинственная кассета с сенсационными видематериалами, которую удалось отснять Стасу.

Кого он там запечатлел и в каком ракурсе – можно было только гадать. Мы с сестрой сошлись на том, что ключом к разгадке вполне может быть кусочек известной фамилии, вылетевший у Бабанского в тот момент, когда бедняга себя не контролировал. «Саль…» – это могло означать только Виктора Сальникова, занимающего в правительстве нашей области довольно скромный пост советника губернатора по экономике. Однако настоящее влияние этой фигуры на властные процессы и принимаемые решения вряд ли можно было назвать «скромным»! Я припомнила свой недавний откровенный разговор с Жорой Овсянниковым, в котором он назвал Виктора Борисовича «серым кардиналом нашего „белого дома“. Овсянников тогда не сказал напрямую, что Сальников – это „крыша“ Лени Крысы, но… Если он не это подразумевал, тогда что, черт меня подери?! А главное, слова Артема Бабанского – „люди, о которых идет речь в моей статье и которые, возможно, убрали Стаса“ – эти слова полностью укладывались в мою схему.

Кроме того – возможно, это всего лишь досадное совпадение? – Виктор Сальников был именно тем человеком, с которым досужая молва связывала возвышение нашей клиентки Арбатовой. Впрочем, повторяю: версию о возможной причастности Арбатовой к устранению своего коллеги мы пока не рассматривали всерьез. Это было бы слишком экстравагантно!

Итак, Уткин заполучил «бомбу», с помощью которой он мог бы разнести своих «высоких покровителей» в мелкие клочья, и занервничал. Ужаснулся, раскаялся, решил послать все к черту – ненужное зачеркнуть. Возможно, он просто проболтался о кассете – тому же Бабанскому, например. А может, был настолько глуп, что даже решил кое-кого пошантажировать. Одним словом, хозяева «синдиката» почуяли запах жареного и тоже занервничали. Возможно, Уткина «вежливо предупредили», что он играет с огнем, и до смерти перепуганный журналист уцепился за эту кассету как за спасительную соломинку? Мол, пока «бомба» лежит в надежном местечке, мне ничто не угрожает: ведь «взрыватель» – моя смерть! Но, как видно, бедняга оказался скверным сапером…

– Надежное место, надежное место… – Ольга Андреевна возбужденно барабанила пальцами по столу. – Как ты думаешь, Поля, они туда добрались?

– Ну почем же я знаю, добрались или нет! Во всяком случае, при обыске на квартире Уткина и у него на работе не обнаружено ничего, что хотя бы условно можно было бы назвать сенсацией. А искали хорошо, можешь быть спокойна!

– А на даче? На даче искали?

– На даче?…

Признаться, этот вопрос поставил меня в тупик!

– Конечно, дачу тоже осматривали, когда искали улики, но… Нет, я не знаю, делали ли они в Усть-Кушуме повторный обыск! Жора упомянул только квартиру и рабочий кабинет. Правда, он говорил еще что-то о банковском сейфе, который арендовал Стас, но пока милиция туда не добралась: можешь себе представить, какая это канитель… Я думаю, если Уткин действительно располагал какими-то материалами, которые представляли для него большую ценность, он вряд ли стал бы хранить их на даче, где появлялся от случая к случаю. И куда в его отсутствие мог влезть любой бомж и все перевернуть вверх дном! Дачка у Уткиных хоть и приличная – не нашей чета! – но охранников они там тоже не держат. Мне кажется, парень типа Уткина – весь из себя такой цивильный, – скорее доверил бы кассету банковскому сейфу, но только не старому дачному секретеру!

– Не скажи, Поля, не скажи!

Сестренка вскочила с табуретки и стала мерять шагами свои два кухонных метра: от стола до окошка и обратно.

– Не скажи! Старому секретеру он, конечно, не доверил бы. А вот, к примеру, старой кастрюле, которую можно зарыть где-нибудь в саду, так что ни одна собака не найдет, – очень даже мог!

– Ну, ты даешь – «зарыть»! Средневековье какое-то…

– А что? Метод, проверенный временем. Во все века все самое ценное люди прятали в земле. Ну, не обязательно в земле: насчет кастрюли – это я так, к слову. Главное – в таком месте, про которое никто не подумает. Между прочим, твои рассуждения, Поленька, весьма характерны для «цивильного», как ты говоришь, человека. Вот и милиция заинтересовалась квартирой да рабочим кабинетом Уткина, да еще банковским сейфом, а про клочок земли – дачный участок – они не подумали. И те, кто охотится за кассетой, тоже вполне современные люди, я тебя уверяю! Стас, я думаю, неплохо знал их повадки, и он крепко подумал, прежде чем прятать свою «бомбу».

Кажется, я начинала понимать ход ее мыслей. Черт возьми, а в этих рассуждениях есть зерно здравого смысла!

– Квартира, офис, банк? Ну уж нет! Уткин знал, что туда эти ребята доберутся в два счета. И к тому же без лишнего шума. Это для милиции нарушить тайну банковского вклада – канитель, а для Лени Крысы или Сальникова – раз плюнуть! Иное дело дача: место, что называется, общедоступное – кому придет в голову там искать? А если и придет, так для этого им придется разобрать по кирпичику дом, перепахать весь участок, вывернуть с корнем деревья и кусты… Работенка – денек мал! Да и трудно, согласись, провернуть ее незаметно: Кушум – людное местечко. Обязательно кто-нибудь из соседей поинтересуется, как в фильме: «А что это вы тут делаете?…»

Ольга захихикала и в десятый раз – будто невзначай – уткнула нос в графин из-под наливки.

– Ну что? Как вам моя идейка, Полина Андреевна?

– Ничего, годится. Надежды, конечно, никакой, но пошуровать на даче Уткиных все равно стоит. Если б только мы с тобой отхватили эту кассету, Ольга Андреевна! – мечтательно протянула я. – Считай, дело было бы раскрыто, а гонорар – у нас в кармане. Да только все это из области фантастики! Я думаю, эти козлы все-таки захватили кассету. Если она вообще существует…

– Она существует, Поля!

Сестра говорила так убежденно, что я подняла на нее удивленные глаза.

– Откуда ты знаешь?

– Конечно, я этого не знаю. Но чувствую!

Хм… Если Ольга «чувствует» – это серьезно.

– Это чувство у тебя – от разговора с Бабанским?

– Да, но не только из этого разговора. Понимаешь, я сейчас подумала… Сегодня утром Таня Арбатова очень уж настойчиво пыталась внушить мне мысль, что никакой кассеты нет и не было, что все это – выдумка «Бэби». Так настойчиво, что поневоле начинаешь сомневаться!

– Вот как? Любопытно…

– В самом деле, это любопытно! Она убеждала меня, что «сенсации» нет и в помине, и в то же время я чувствовала: эта тема ее очень интересует. Я думаю, все это неспроста! Кассета не просто существует, Поля. Они не знают, где она!

– «Они»? Ты имеешь в виду, что наша клиентка Арбатова имеет отношение к убийству?!

– Нет, что ты! Конечно, нет. Но она имеет отношение к Виктору Сальникову – и самое непосредственное! Он мог ей просто намекнуть насчет кассеты, попросить осторожно разузнать по своим журналистским каналам, не слышал ли кто чего… Ну, ты меня понимаешь.

А Ольга Андреевна у нас делает явные успехи на детективном поприще! Я бы, пожалуй, подумала о том, чтобы повысить ее в звании, да вот беда: в «фирме» всего два партнера! Кому-то же надо оставаться младшим…

– Знаешь, Ольга, мне кажется, это твоя вторая удачная идейка на сегодня. Во всяком случае, твои «чувствования» очень похожи на правду.

– А тебе не кажется, что две удачные идейки кряду стоит отметить, Поленька?

Ну, наконец-то! Этого я ждала давно, и даже уже начала волноваться: что это с моей дорогой сестренкой?…

– Нет, не кажется! И прекрати, пожалуйста, нюхать графин: все равно спиртного сегодня не получишь. Мне нужна твоя трезвая голова. Я вижу, она иногда неплохо соображает!

Отобрав у сестры пустую посудину, я демонстративно сунула ее в мойку и наполнила водой. Ольга попыталась было надуться, однако моя последняя фраза вернула ей настроение. Она снова раздулась, но уже от гордости, замурлыкала какой-то мотивчик и даже вызвалась помыть посуду после ужина. Чтобы скрыть свое глубочайшее изумление, я пристроилась у окна и закурила. Последний случай добровольного посудомытия имел место месяцев восемь назад – когда сестренка явилась ко мне просить крупную сумму для оплаты курсов белой магии.

Поставив в сушилку последнюю тарелку, Ольга Андреевна многозначительно повернулась ко мне.

– Ну-с, так какие у нас планы?

– Завтра я осторожненько побеседую с молодой вдовой Лидией Сергеевной. Правда, девчонке сейчас не до этого, но постараюсь ей все объяснить. Думаю, она не откажет двум «подружкам» в возможности отдохнуть денек-другой на ее шикарной даче на берегу Волги.

– Вот здорово! – Оля захлопала в ладоши. – Ой, Поленька, а как же твоя работа?

– Элементарно, Ватсон. – Я жестом фокусника вынула «из рукава» «козырного туза»: – Руководство в лице Зои Вячеславовны предоставило мне отгул на два дня. Правда, Николаева расскрипелась, как несмазанная дверь в нашем дачном сортире, но когда я ей сказала, что так нужно для торжества справедливости…

На этот раз я просто не успела спасти свою шею, и Ольга в мгновение ока повисла на ней.

– Ой, вот здорово! Какая ты молодец, я и не ожидала… Когда едем?

– Как только договорюсь с Лидусей. Да тише ты, ненормальная!.. Если, конечно, не возникнет никаких осложнений. Будь готова с самого утра.

– Буду, буду! Но до утра еще далеко, Поленька, может быть, все-таки… А?…

Сестра смотрела на меня умоляющими глазами, но я была непреклонна.

– Никакой выпивки. Даже не надейся, что тебе сейчас удастся «уколоться и забыться»! Есть одно дельце.

– Сейчас? Ночью?! – Ольга вытаращила свои трезвые глаза.

– Именно сейчас. Ну, скажем, не ночью, – я взглянула на часы, – а поздним вечером… Я тут по случаю разжилась адресочком небезызвестного тебе Господина Бабанского. Майор Овсянников, между нами говоря, сегодня днем допустил халатное отношение к своим служебным обязанностям, не спрятал в сейф материалы следствия…

– Полина, какой ужас! Ты рылась в Жориных служебных бумагах?!

– Не выдумывай. Просто они были открыты на нужной странице, а у меня хорошее зрение, – соврала я, не моргнув глазом. – Я думаю, мы с тобой должны нанести этому «испуганному кролику» повторный визит: чутье мне подсказывает, что он может оказаться более удачным, чем твой первый. Разумеется, этот тип что-то знает. Надо брать его за горло, пока «тепленький». Так что давай-ка переодевайся – и в машину!

Ехать надо было довольно далеко, к тому же в одиннадцатом часу светофоры в городе еще вовсю работают – не разбежишься! Так что у нас с сестренкой было предостаточно времени, чтоб обсудить некоторые детали. Нет, не детали предстоящей «обработки» Бабанского – в таких делах я предпочитаю полагаться на минутное вдохновение. Просто я от нечего делать припоминала и рассказывала Ольге кое-какие второстепенные подробности, утечку которых допустил – вероятно, все по той же «халатности»! – мой бывший супруг.

– Вообще-то, трудно сказать, насколько это обстоятельство второстепенно, – размышляла я вслух. – Милиция как раз думает, что эти фраера, которые пили с Уткиным вечером в субботу, если не главные подозреваемые, то уж, по крайней мере, важные свидетели. Да и я склоняюсь к тому же. Согласись, для совпадения дело выглядит довольно странно: вечером к известному журналисту приезжают представители криминала, с которыми он был связан и у которых, предположительно, имелись основания продырявить его «барабан», а утром беднягу находят мертвым…

– Представители… криминала?!

Ольга Андреевна, которая из последних сил пыталась подавить зевоту, застыла с открытым ртом.

– Ну да, разве я тебе не сказала? Сама виновата: ты своими неадекватными реакциями совсем задурила мне голову! Это были двое ребят Лени Крысы – причем из приближенных босса. Их в два счета вычислили по пальчикам, окуркам и прочим следам, которые они в большом количестве оставили на даче. Да и соседи видели возле уткинского дома два черных «БМВ» с охраной… Так что отпираться было бесполезно: эти фраера признались, что были там.

– Признались?! И ты молчишь, Полина! Да это же… Их арестовали?

– За что, дорогая моя?! За то, что приехали в гости к дружану и пропустили с ним «по пять капель»? Они не убивали Уткина, Ольга. И даже не собирались этого делать! Они же не такие придурки, чтоб пойти на мокрое дело и так наследить. Слишком большие там дела крутятся, чтоб они могли позволить себе так по-глупому засыпаться!

– Да, ты права. Я как-то не подумала. Но тогда зачем они приезжали к Стасу – должны же они были объяснить милиции?

– Да уж конечно объяснили, не сомневайся. Поговорить они приезжали! На тему, кто кого уважает и как жить дальше. Мол, Уткин совсем житья не давал бедному Ленчику, в каждом эфире порочил его достоинство по-черному. Вот «бригадные генералы» и решили, так сказать, по собственной инициативе вступиться за честь босса. Говорят, Стасик был не тот человек, чтоб сразу брать его на испуг, вот они и хотели сперва попытаться добром.

– Все ясно. Выражаясь на языке дипломатии, провести переговоры, разобраться во взаимных претензиях и достичь консенсуса. И наша доблестная милиция поверила этим негодяям?!

– Разумеется, нет. Не надо держать ментов за лохов, сестренка. Если даже ты понимаешь, что это туфта, то они – тем более. Но против этих козлов ничего нет! Я ж тебе уже четыре часа толкую, что даже сам факт убийства еще не доказан, так о каких обвинениях может идти речь… Конечно же, они врут, Ольга. Они в самом деле приезжали поговорить с Уткиным, но только не о дипломатии вообще, а об одной очень конкретной «маленькой» претензии. Они приезжали за кассетой: это и козе понятно! Ой… Проклятье!!!

Я так увлеклась, что проскочила на «красный». Какое счастье, что ни один тарасовский гаишник в эту минуту не оказался поблизости от моего «Ниссана»!

По-моему, Ольга даже не заметила моей оплошности. Она думала о своем.

– Значит, он с ними пил, Полина? Стас Уткин, наш «честный барабанщик», наш «местный Невзоров», спокойно сидел и пил водку с отпетыми бандитами, прекрасно зная, кто они такие…

– Ну, не только водку, – ухмыльнулась я. – Говорят, коньячок тоже, и много чего еще. Упились они, кстати, крепко. Жора читал в протоколе осмотра места происшествия, что на остатки жратвы, которые никто не прибрал, слетелось полным-полно мух, ос и всякой прочей нечисти. Они кусали Уткина, но он был в таком глубоком отрубе, что ничего не чувствовал.

Я прикусила язык, но было поздно. Моя чувствительная сестренка зажала рот ладошкой и затрясла головой.

– Полина, прекрати! Это ужасно…

– Эй, эй! Не вздумай испортить мне машину: я ее только что вылизала! Да что я такого сказала, в самом деле… Ну, ладно тебе, Оленька, извини! Конечно, картинка малоприятная, но это жизнь… Да, он пил водку с бандитами. Вот только насчет «спокойно» я сомневаюсь: Уткину было о чем беспокоиться! Скорее всего, у бедняги просто не было выбора, кроме как сесть с ними за стол. И принять их условия… Эти ребята не любят, когда кто-то пытается играть не по их правилам. Может, Стас и попытался это сделать, не знаю… Но ему это оказалось не по зубам.

– Ты думаешь, он пообещал отдать им кассету? – Ольга промокнула слезы рукавом рубашки.

– Да, я так думаю. А что ему еще оставалось? Если б он заартачился, эти козлы не распрощались бы с ним тихо-мирно.

А у него на теле не было ни одной царапины, и в доме все чин-чинарем… Но Уткин, конечно, не был таким простаком, чтобы отдать кассету сразу. Понятное дело, он хотел как-то обезопасить себя, получить гарантии. Думаю, он сочинил для этих козлов какую-то правдоподобную «легенду», и они купились. Договорились насчет времени и места, выпили за «консенсус» и расстались подобру-поздорову.

Сестренка жалостливо всхлипнула.

– Может, не так уж и «подобру»? Видел кто-нибудь Уткина после того, как эти гоблины убрались?

– Видел. Один мужичок, живущий по соседству, отважился сходить посмотреть, все ли там в порядке: от таких «гостей» всего можно ждать. Он поднялся на веранду и увидел, что Стас храпит на топчане, а вокруг валяются пустые бутылки. Ну, сосед и успокоился, пошел спать. Откуда ж ему было знать, бедолаге, что, когда он наведается сюда следующим утром, то найдет журналиста уже покойником?… Не забывай, время смерти известно довольно точно: раннее утро.

На этот раз моя Ольга Андреевна не сказала ничего. Она печально смотрела за окошко – на пустынный пейзаж ночного города, оживляемый лишь сверканьем рекламных огней и разноцветными глазками светофоров. Впрочем, чем ближе мы подъезжали к Алтынке – району, где жил Артем Бабанский, – тем меньше наблюдалось вокруг и того, и другого. Я не сказала бы, что улицы заштатной тарасовской окраины были совсем уж пустынны, – нет: лето, каникулы, хорошая погода… Однако с публикой, которая попадалась нам по дороге, лучше не встречаться в такое время и в таком месте. Особенно если у тебя нет «черного пояса» по каратэ!

– Осы… – неожиданно проговорила сестра. – Ну да, конечно: они налетели ранним утром. Не ночью же! Может, они кусали его, бедняжку, уже мертвого?

– Да нет: живого! Экспертиза установила. Но ведь от двух-трех осиных укусов не умирают, правда?

Это был риторический вопрос, и я решила круто сменить тему. Тем более что нужный нам адрес находился совсем близко – в пределах двух-трех кварталов.

– Оля, все забываю тебя спросить… Ты говорила, что, когда пришла сегодня днем к Бабанскому, у него был один старый приятель… Кольцов, кажется?

Сестренка встрепенулась.

– Да, Кольцов! А зовут Евгений. – Ольга как-то странно хихикнула. – Имя светских львов и лишних людей…

– Чего-чего?!

– Не «чего», а «кого»! «Лишних» людей, моя дорогая. Классику читать надо! Онегин, Базаров, Рахметов… Кто там еще? Чацкий, но этот уж точно не Евгений…

Что это случилось с моей Ольгой Андреевной?! Куда девалась ее сонная меланхолия: глазки блестят, щечки порозовели, пальцы места себе не находят… Я мгновенно припомнила: то же самое произошло с нею и в первый раз, когда она упомянула об этом Кольцове. Неужели воображение моего «младшего партнера» поразил очередной «светский лев»? Этого нам сейчас еще не хватало!

– Так-так… Стало быть, имя никчемных типов и махровых бабников? Звучит обнадеживающе. Ну, правильно, даже в песенке поется: «Наш Женька бабник…» И к какой же категории относится этот Евгений – думаю, не стоит и спрашивать?

– Поля, ну зачем так сразу? Ты ж его не видела даже! Он очень славный: настоящий кабальеро, и вообще… Я не виновата, что тоже ему понравилась!

– Ага! И как далеко у вас зашло?

Этого я так и не узнала: сестренка опять напыжилась, а мне пришлось – в который раз за вечер! – ругать себя за хроническое отсутствие такта.

– Ладно, глупость сболтнула, извини! Ты же должна понимать, что я интересуюсь Кольцовым не из бабского любопытства. Он может быть замешан в нашем деле!

– Замешан? Евгений?! Ты с ума сошла!

– А разве не ты говорила, что он тоже интересовался уткинской «сенсацией»?

– Это не я говорила, это Бабанский говорил. Вернее, мне показалось, что он хотел это сказать: я не уверена, что он имел в виду Кольцова. Он сказал… – Ольга сдвинула брови, припоминая. – Сказал: «Этот чудак на букву „му“, рыцарь красной розы». Я только не поняла, при чем здесь «му»? Если б речь шла про Кольцова, то надо было бы сказать – на букву «ка»…

– Ольга, ты неисправима! – хмыкнула я. – С «буквой „му“ как раз все понятно. А вот при чем здесь „рыцарь красной розы“?

– Понятия не имею. Действительно, это вопрос!

– Так ты не знаешь, кто он такой, этот Кольцов?

– Нет, откуда? Но личность он, по-моему, известная в журналистском мире, так что выяснить легко. Арбатова сказала между прочим, что они все однокурсники и друзья: Уткин, Бабанский и этот Кольцов. Конечно, Таня имела в виду этого Женьку Кольцова, не другого же! «А потом их дорожки разошлись» – это были ее слова. Не знаю, какие отношения были у Евгения с Уткиным, но вот с Бабанским… Жаль, ты не видела, как они пикировались! Я думала, Бэби бросится на коллегу с кулаками – так он разозлился. Хотя Кольцов ничего особенного ему не сказал, вел себя очень мирно…

– Это – при тебе! – вставила я.

– Ну, я не знаю… Я в таких случаях вспоминаю древнюю мудрость: «Юпитер, ты сердишься – значит, ты не прав!» А там сердился Бабанский! Хотя не он, а Кольцов имел все основания злиться: мне показалось, Евгений пришел к старому приятелю за помощью, а тот его просто-напросто выставил… Впрочем, этот грубиян все равно имел бледный вид! Женя его одной вежливой фразой размазал по стенке, как говорили у нас в школе. Я уже молчу о том, что внешне их просто и рядом ставить смешно! Кольцов – высокий, спортивный… ну и симпатичный тоже, а этот… Кролик, да и только!

Это восхваление неведомого мне Кольцова начинало уже действовать мне на нервы.

– Ты сама сказала: «Мне показалось». Но ведь на самом деле все могло быть совсем иначе, не правда ли, дорогая сестренка? Этот Кольцов явился к Бабанскому с фигой в кармане, и тот справедливо возмутился. Ну, и дал «приятелю» отлуп по полной программе, а тут, как на грех, тебя черти принесли! И Жене Кольцову ударили в голову гормоны, он решил тебе на развлечение размазать беднягу, как ты изволишь выражаться, по стенке. Благо с такой внешностью, как у него, можно не сомневаться, на чьей стороне окажутся симпатии незнакомой девушки! Что скажешь о такой версии?

– Скажу, что ты вечно все вывернешь наизнанку! Поставишь с ног на голову! Господи, у людей сестры как сестры, а у меня – какая-то… какой-то… Великий инквизитор, вот!

Ольга поджала губы и отвернулась к окну с таким видом, точно она приняла обет молчания на долгие годы вперед. Однако хватило ее на несколько секунд, не больше.

– И вообще, я сегодня целый вечер терплю твои издевательства! Выпить – не смей. Лишнего сказать – ни-ни, зато выслушивать приходится черт знает что! И это после того, как этот ужасный Бабанский наговорил мне сегодня кучу «прелестей», я думала, что у меня от его ругани сердечный приступ сделается… Так вместо того, чтоб пожалеть родную сестру, ты тащишь меня на ночь глядя к черту на кулички, чтобы я опять выслушивала все эти кошмарные слова! Полина, ты исключительно бессердечный человек! И к тому же авантюристка! Ну, зачем мы туда едем, зачем?! Ночь на дворе… Это неприлично, в конце концов! Он нам все равно ничего не скажет, потому что… Ну, не скажет, и все! А что мы ему скажем? «Здрасьте, мы ваши тети!» Да он вообще нас на порог не пустит, и будет абсолютно прав!

– Выговорилась? Вот и лады! – Я сбросила скорость гораздо резче, чем следовало. – А теперь, Ольга Андреевна, если тебе не трудно, сделай, пожалуйста, одолжение: замолчи и будь повнимательней.

– Это еще зачем? Опять командуешь?!

– Нет, просто мы приехали. Если не ошибаюсь, следующий дом – именно тот, который нам нужен. Выходи, я запру машину.

Артем Бабанский жил в пятиэтажном панельном доме, построенном, должно быть, еще при царе Горохе. Или при Никите Сергеиче Хрущеве, что для меня было практически одно и то же. Дом этот под номером «13» – увидев табличку с этой цифрой, Ольга всплеснула руками и тихо охнула – стоял торцом к улице в длинном ряду точно таких же серых домов, отделенный от проезжей части цепочкой чахлых пирамидальных тополей. Тополя выстроились и во дворе, вдоль асфальтовой дорожки. В их кронах совсем терялся слабый сиреневатый свет уличного фонаря – единственного на весь квартал, отчего тьма безлунной ночи перед подъездами становилась практически непроглядной.

Как только я увидела этот дом, мое главное опасение – насчет кодовых замков в подъездах – отпало само собой. Но тут возникла новая проблема! Едва мы ступили в густую тень тополей, как сзади послышались сдавленное «ой!» и звук падения какого-то тела.

Я порывисто обернулась – и разглядела во тьме силуэт сестры в обнимку с ближайшим деревом. Значит, тело было не Ольгино: уже легче!

– Что с тобой?

– Ой, Поленька! Я ногу подвернула! – плаксиво запищала Ольга Андреевна, нисколько не заботясь о том, чтобы ее не было слышно по крайней мере на другой стороне улицы.

– Да тише, горе ты мое! – зашипела я. – Весь дом перебудишь! Что значит – подвернула?

– Камушек попался… Ой, сейчас свалюсь, ой!

– Я тебе свалюсь! «Камушек»… Кстати: что это там свалилось у тебя?

– Сумка! Вон она… Подними, пожалуйста, Поля!

Пришлось подобрать с земли Оленькину старую торбу, которую она громко именовала «сумкой».

– Господи, на кой черт тебе эта сумка понадобилась?! На базар ты, что ли, собралась? Я ж говорила – не бери!

– «Не бери, не бери»… Я без сумки из дома не выхожу, ты же знаешь. Это неотъемлемая часть моего имиджа!

– Е-к-л-м-н! – не удержалась я. – Сказала б я тебе, что есть неотъемлемая часть твоего имиджа, да боюсь, тогда придется везти тебя в реанимацию… Идти можешь?

– Что ты – идти! Да я и стою-то еле-еле, наверное, ногу сломала! А ты материшься, как сапожник, вместо того чтобы помочь несчастной сестре!

– Матерюсь? Да я еще и не начинала, дорогая моя! А ну-ка, дай сюда ногу! – скомандовала я, присаживаясь на корточки.

Ольга с опаской вытянула вперед правую ногу, я положила ее себе на колено и начала обследование. Это была настоящая мука: при каждом прикосновении, и даже раньше, «несчастная сестра» повизгивала, стонала и умоляла меня «не нажимать слишком сильно».

– Ай! Какая боль, ай-яй-яй!.. Поля, ты же видишь: я не могу идти с тобой к Бабанскому: на ногах не держусь. О-ой!

– Перестань орать сейчас же! – От безысходности я довольно сильно дернула ее за больную ногу. – Ты хочешь весь квартал поставить в известность, что мы с тобой идем к Бабанскому?!

Между нами говоря, я, конечно же, преувеличивала: кварталу было не до нас. Несмотря на то, что время близилось к половине двенадцатого, квартал еще не уснул. Большинство окон дома номер тринадцать были освещены, многие – открыты. За ними мелькали тени, слышались голоса, музыка, долетал даже шум киношной потасовки: где-то смотрели боевик. В кухнях женщины гремели посудой. Да и на улице жизнь еще кипела вовсю! Одним словом, если б моя Ольга вопила втрое громче, все равно никто не обратил бы на нас никакого внимания.

– Поленька, знаешь, что я думаю? – Голос Ольги Андреевны прозвучал так спокойно и деловито, что я поразилась. – Я думаю, ты должна пойти к нему одна, а меня отвести в машину. Я подожду тебя там. Ты же видишь, какой из меня сейчас помощник, со сломанной-то ногой… О-ой-ей-ей!!!

– Ах, вот оно что! Я должна была бы сразу догадаться, для чего затеян весь этот спектакль.

Бесцеремонно сбросив с себя сестрину конечность, я встала.

– Только я должна тебя разочаровать, моя дорогая: ты сломала не ногу, а каблук! А это не причина, чтобы уклоняться от работы, на которую ты, кстати, сама напросилась! Так что хватит пищать, и – вперед.

– Да-а, тебе легко говорить! А каблук – это, ты думаешь, шуточное дело?

Сестренка, которая только что – с великой осторожностью! – поставила на травку правую ногу, вдруг снова поджала ее с ужасом.

– Что-о, каблук?! Мамочка, я каблук сломала! Как я теперь пойду-у-у?…

– Босиком. Я тебя предупреждала, что босоножки на каблуках – не слишком подходящая обувь для ночных прогулок, но ты, как всегда, поступила по-своему. Ты видишь, в чем я? В тапочках!

– В тапочках я не могу-у-у! Мои любимые босоножки, что мне без них де-елать?…

Вот теперь я разозлилась не на шутку!

– Что делать?! Снять штаны и бегать, как говорит наш общий знакомый Дрюня Мурашов. Ольга Андреевна, ты от лени совсем офонарела, что ли?! Сейчас вот брошу тебя тут к едрене фене и поеду спать! На этих двух тыщах свет клином не сошелся, тоже мне сумма!

Кричать шепотом было трудно – примерно так же, как снимать штаны через голову. Но я честно старалась! И главное – не напрасно. Жалобный писк и хрюканье прекратились, и яуслышала:

– Значит, ты так, да?… Хорошо, я пойду! Босиком пойду, и пусть тебе будет стыдно, что твоя родная сестра выглядит как бомжиха!

– Почему как бомжиха? Бабанский может подумать, что ты – последовательница Порфирия Иванова. У них ходить босиком – норма, даже по снегу.

Ольга Андреевна решительно сдернула босоножки и с вызовом бросила:

– Идем! – однако с места не двинулась.

Не будь у меня в запасе так мало времени, я бы не упустила случая досмотреть этот спектакль одного актера до конца. Уж кто-кто, а я знала: для моей изнеженной сестрицы ходить босиком – самая изощренная пытка. Она и на даче, в самую жару не снимает обувки: боится, что загрубеет ее драгоценная кожа. Даже в воду лезет в сланцах! А тут – асфальт, ночь, незнакомый двор… Да она уже через два шага растеряла бы весь свой гонор!

Но, к сожалению, лишнего времени не было: мы и так потеряли его слишком много на старте! Поэтому я отобрала у сестренки накрывшиеся босоножки и, велев ей не сходить с места, отправилась обратно к машине, где у меня всегда хранится на всякий случай лишняя пара тапочек. Когда я вернулась, Ольга стояла там же, на травке, как пришпиленная.

Операция со сменой обуви отняла у нас еще десять минут. Зато в настроении Ольги Андреевны произошли обнадеживающие перемены: кажется, она всерьез поверила, что я способна бросить на произвол судьбы ее и наш будущий гонорар! Мне даже стало немного неловко, однако переубеждать сестру я не спешила.

Пока я чертыхалась, чиркая зажигалкой перед почтовыми ящиками в подъездах, пока мы поднимались с этажа на этаж, присматриваясь к номеркам на дверях, Ольга уже вполне оправилась от шока и завелась по новой. Она зудела и зудела, что мы с ней совершаем очень необдуманный поступок, что лучше нам повернуть назад, пока не поздно, и прийти к Бабанскому завтра, при свете солнечного утра. А если я все-таки не одумаюсь, и мы не повернем, то она, моя родная сестра, снимает с себя всяческую ответственность за последствия.

– Ну, тогда снимай ее поскорей! – прорычала я. – Потому что вот она, квартира Бабанского. Я звоню!

– Погоди! – Ольга повисла у меня на руке. – Ты подумала, что ты ему скажешь? Ведь никто тебе в двенадцать ночи просто так дверь не откроет!

– Скажу, что ему телеграмма от любимой тетушки из Бразилии!

– А откуда ты знаешь, что у него есть тетушка в Бразилии?!

Вместо ответа я решительно нажала кнопку звонка рядом с самой обычной дверью, обитой черным дерматином. Наверное, подобные двери еще можно встретить только в таких домах. Где-то в глубине квартиры раздалась приглушенная – как будто испуганная – трель. Теперь отступать было поздно!

По правде говоря, я не знала, имеется ли у Бэби тетя в Бразилии. Или в какой-нибудь Старой Пырловке, что в данном случае абсолютно безразлично. Я не знала, есть ли у него вообще семья, или он живет один, или с престарелыми родителями. Мне вообще ничего не было известно об этом человеке, если не считать вот этого самого адреса, который я подсмотрела сегодня в протоколе на Жорином столе, когда хозяин кабинета вышел в туалет набрать водички в графин! И я не имела ни малейшего представления, что буду делать, если сейчас, к примеру, за дверью послышатся шаркающие шаги, и старушечий голосок спросит: «Кто там?…». Или если на порог выйдет мадам Бабанская, картинно упрет руки в бока и поинтересуется, какого черта нам надо от ее муженька в этот час. Строго говоря, об этом стоило подумать раньше, но не в момент нажатия звонка! А теперь…

– Господи, люди спят уже! – выдохнула Ольга у меня за спиной.

Я махнула на нее рукой и, приложив ухо к двери, стала ждать. Спят они там или не спят, но прошло минуты две или даже три, а открывать нам хозяева не торопились. Я повторила звонок, на этот раз задержав палец на кнопке подольше, и опять прислушалась. Не знаю, сколько прошло времени – может быть, целая вечность, – но квартире номер пятьдесят по-прежнему стояла мертвая тишина.

Пожав плечами, я посмотрела на сестру. В ответ Ольга Андреевна сделала большие глаза, схватила меня за руку и зашептала:

– Поля, пойдем отсюда, умоляю! У меня плохое предчувствие!

– Вот еще! Ты имеешь в виду, нас спустят с лестницы?

– Да нет! Этот номер… – Сестра показывала взглядом на желтую цифру «5», прикрученную к двери. – Разве ты не видишь? «Нехорошая квартирка»! Как у Булгакова…

– Тьфу! Я-то думала…

Я снова протянула руку, чтоб позвонить, и… Тихо скрипнув, черная дверь приоткрылась: случайно я зацепила за ручку и нажала ее!

Мы с Ольгой опять переглянулись, только на этот раз мои глаза, наверное, были не меньше, чем у нее. Теперь, когда доступ в квартиру был обеспечен таким неожиданным образом, ретироваться восвояси было бы совсем глупо. Собравшись с духом, я приоткрыла дверь пошире, сунула нос в щель и тихонько позвала:

– Хозяева, вы дома?…

Ответом мне было только тихое пиликанье радио – и больше ничего. Да еще я слышала, как стучат зубы Ольги Андреевны, которая дышала мне в затылок. Тогда я еще расширила щелку между дверью и косяком – так, что мне теперь была видна часть полутемной передней, – и довольно громко спросила, есть ли кто живой. Но живые – если они тут были! – все так же упорно отмалчивались.

– Поленька, мне страшно! Уйдем отсюда, пока не поздно, пожалуйста!

– Поздно, Ольга! – прошептала я. – Если тебе страшно, можешь остаться и подождать меня здесь. Я буду не я, если не разузнаю, в чем тут дело!

Эта трусиха шипела мне вслед еще какие-то заклинания, но я больше ее не слушала. Какая-то неведомая сила влекла меня вперед, и я сама не заметила, как оказалась по ту сторону входной двери – в тесной прихожей, где при всем желании хозяев не поместилось бы ничего, кроме вешалки с одеждой и тумбочки с телефоном.

Одного беглого взгляда мне было достаточно, чтобы оценить обстановку. Налево от меня узкий коридорчик уходил в темную кухню – мимо двух закрытых дверок, за которыми размещались «удобства». В туалете слабо журчала вода в бачке, в кухне мурлыкало радио и урчал холодильник, но других звуков там не было.

Другой коридорчик вел прямо – в комнату, откуда проникал приглушенный свет. С моей позиции мне был виден угол красноватого паласа на полу, кусок темной полированной «стенки» с телевизором и ручка кресла. Поскольку эта комната, судя по всему, была единственным освещенным местом во всей квартире, туда я и направилась.

– Бабанский, вы дома? Артем Юр…

Конец фразы застрял у меня в горле. Прямо посередине комнаты, между креслом и диваном, в странной позе лежал худощавый бородатый человечек в джинсах и голубой майке. На том месте, где его всклокоченная голова касалась пола, на красноватом паласе расплылось огромное багровое пятно. Широко раскрытые глаза Артема Бабанского озадаченно смотрели в потолок – как будто он силился и не мог понять, откуда у него на лбу появилась эта маленькая черная дырка с запекшейся кровью по краям…

Труп журналиста – это было первое, что я увидела в комнате. А «пунктом номер два» стал огромный черный пистолет с глушителем, который валялся на полу рядом с телом.

Как зачарованная смотрела я на эту жуткую картину. За считанные секунды в мозгу пронеслись десятки вопросов и возможных ответов, ни одного из которых я не знала наверняка. Бесспорным было лишь одно: Артем Бабанский мертв, и на этот раз мы имеем дело со стопроцентным заказным убийством.

Это открытие – которое, должна признать, не требовало большой сообразительности! – вывело меня из состояния короткого шока. Опустившись на колени возле убитого, я на всякий случай пощупала пульс. Конечно, никакого пульса не прослушивалось, зато я обнаружила, что тело совсем еще теплое. Принимая во внимание свои скромные познания в медицине, я могла бы сказать, что смерть наступила не больше часа назад. Даже запах пороха еще явственно ощущался в комнате: стоило лишь принюхаться…

Тут за спиной у меня послышался до боли знакомый голосок:

– Поля, где ты? Я уже битый час стою в коридоре, у меня от этой лестницы в горле…

Тут в горле у Ольги Андреевны что-то заклокотало и забулькало. Я быстро обернулась и увидела, как моя сестренка, белая словно саван, медленно сползает вниз по дверному косяку, закатив глаза и хватая ртом воздух. Не успела я позвать ее по имени, как бедняжка замертво распростерлась на полу.

Кто не знает, что такое «конец света», пусть представит себе мое положение. По правую руку – труп незнакомого мужика с пулей киллера в голове, по левую – тело родной сестры, которое мало чем отличается от трупа! Время действия – двенадцать ночи. Место действия – чужая квартира. «Нехорошая квартирка», мать ее…

– Ах, мать твою!!!

Меня почти одновременно бросило из холода в жар и обратно. Я же не осмотрела эту чертову хату! Он может быть еще здесь! О Господи…

И в этот миг в передней отчетливо скрипнула половица.

Я знала, что должна выскочить и поймать убийцу за руку, на худой конец – за ногу, но… Как на грех, мои собственные ноги именно в эту минуту отказались меня слушаться. Зачем тебе выскакивать, Полина? Сейчас он сам войдет сюда, приготовься…

Половица скрипнула снова. Чуть слышно щелкнула ручка входной двери, потянуло сквознячком… Мне наконец-то удалось взять себя в руки – точнее, крепко встать на ноги.

– Стой! Стой, гад!!!

Я выскочила на лестницу – но услышала только быстрые удаляющиеся шаги. Потом далеко внизу хлопнула дверь подъезда.

Глава четвертая. По следам Ольга

…Я бежала по какому-то длинному, бесконечному коридору, мимо широко распахнутых дверей – и почему-то босиком. Из этих дверей высовывались страшные бородатые рожи и в дикой злобе выкрикивали мне ужасные обвинения:

– Шантажистка!

– Террористка!

– Маньячка!

– Бомжиха!

– Где ОМОН? Скорее вызывайте ОМОН!

Неожиданно еще одна волосатая перекошенная физиономия всплыла прямо по курсу: дорогу мне преградил Артем Бабанский в кожаной комиссарской тужурке и «буденновке» с красной звездой. Он дергался, кривлялся и размахивал огромным черным маузером.

– Видишь, Ольга Андреевна, как я сменил ориентацию?

Шутка, шутка. Ха-ха-ха! Пошутить, что ли, нельзя? Никто мне не угрожал! А вот ты запросто можешь схлопотать пулю в лоб, моя дорогая!

Наверное, это была уже не шутка, потому что «Бэби» скорчил отвратительную гримасу и прицелился мне прямо между глаз. Я вытянула вперед руки, пытаясь отстранить холодное око смерти, и зажмурилась. Из груди рвался крик, но я его не слышала. Я знала, что вот-вот грянет выстрел, и меня уже никто не спасет: ни Полина, ни…

Но выстрела не последовало. Вместо этого кто-то взял меня за руки и привлек к себе, стал щекотать мягкой бородой… Бабанский?!. Нет, это не он. И уж точно не Полина! Я открыла глаза и увидела… Я увидела, что не ошиблась!

– Это вы?!.

– Да, моя прекрасная незнакомка! – ответил голос, который я не могла спутать ни с каким другим.

– А где Артем Юрьевич? – спросила я сама не знаю зачем.

– Он ревновал меня к тебе, и я размазал его по стенке, дорогая. Мы должны быть вместе! Вот только сначала найдем кассету…

В его объятиях мне было так хорошо, что я почти теряла сознание.

– Кто ты?

– Меня зовут Евгений. Но я не светский лев, и не «лишний» человек. Я – рыцарь «Красной Розы»! И твой тоже, любовь моя…

Разумеется, в этом месте по законам жанра мы должны были слиться с героем в пламенном поцелуе. Я подставила Евгению губы, предвкушая невыразимое наслаждение, и тут… Тут он залепил мне звонкую пощечину! Я вскрикнула… и открыла глаза.

– …Господи, Олюшка! Фу ты, слава Богу!

Прямо надо мной склонилось бледное встревоженное лицо Полины. Она с облегчением шлепнула меня по другой щеке, хотя я ее не подставляла.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая?

– Хуже некуда! – честно призналась я. – А где этот гад?

– Ка… какой? Ты видела убийцу?!

Я думала, мою сестренку хватит сердечный удар: так она разволновалась.

– Какого еще убийцу, что ты, Поля! Я говорю про Кольцова. Он хотел меня поцеловать, а вместо этого съездил по физиономии, негодяй!

– Тьфу ты! Идиотство какое.

Тяжело дыша, Полина схватилась за сердце.

– Так тебе и надо, дурочка!

– Почему это «так и надо»? – обиженно возразила я. – Почему так и надо?! Неужели твоя родная сестра заслуживает…

– Хорошей порки она заслуживает – вот чего! Одни глупости на уме. Ольга, ты в самом деле «ку-ку», или прикидываешься?! Бабанского грохнули, а тебе приспичило падать в обморок рядом с трупом!

– Рядом… с кем?!

Совершенно позабыв о том, что недавно упавшим в обморок не рекомендуются резкие движения, я вскочила на ноги – и тут увидела в двух шагах от себя скрючившееся тело журналиста с дыркой в голове. В глазах потемнело, и я, тихо охнув, стала снова оседать на пол.

– Нет уж, хватит, дорогая моя! Черта с два!

Полина Андреевна подхватила меня подмышки и, энергично встряхнув, не дала уплыть обратно в мир грез.

– Вот сейчас приедем домой – и там падай себе в обморок сколько влезет, хоть всю ночь проваляйся! А то я с тобой до утра отсюда не выберусь.

Сжавшись в комочек у двери, я тихо поскуливала от ужаса, не в силах отвести глаз от жуткой картины преступления. У меня было такое чувство, что все случившееся до и после моего обморока случилось не со мной, и я наблюдаю за происходящим как бы со стороны. Собственно, я и наблюдала со стороны – я имею в виду, за Полиной, которая деловито, по всем правилам детективных романов осматривала место преступления.

Вот она достала из кармана носовой платок и авторучку и, с величайшей осторожностью просунув ее в дуло пистолета, исследовала орудие убийства. Покрутила головой, пощелкала языком, даже понюхала пистолет! Потом аккуратно положила его на то самое место, где он лежал раньше, и… сама легла животом на палас! Вернее, не просто легла, а припала к нему щекой, стала разглядывать жесткие ворсинки на свет и щупать их ладонями. Это было так удивительно, что даже я перестала трястись и подвывать.

– Поля, тебе плохо?!

– Погоди, погоди…

Не обращая на меня внимания, Полина Андреевна наскребла на ковре маленькую кучку каких-то не то пылинок, не то песчинок и только тогда вскочила с пола. Метнувшись к телу Бабанского, все тем же носовым платком приподняла одну за другой подошвы его ботинок и внимательно изучила рисунок на них. Напрочь забыв про собственные страхи и боли, я наблюдала за сестрой со все возрастающим смешанным чувством тревоги и сострадания.

Пробормотав «любопытно, любопытно», Полина опрометью пробежала мимо меня со своим платком в переднюю и принялась перетряхивать обувь на полочке. Обуви там оказалось немного – пары две или три, так что с этим она покончила довольно быстро. Вернувшись в комнату в каком-то непонятном возбуждении, сестра повернулась ко мне и скомандовала:

– Гони свою косметичку, быстренько! И пакетик.

– Какой еще пакетик? – Я машинально нащупала на диване свою сумку.

– Обыкновенный, целлофановый. Я знаю, у тебя вечно их полно в сумке.

Я поджала губы.

– Полина, может, все-таки объяснишь, в чем дело? Что ты там нашла на ковре?

– Честно говоря, еще сама не знаю. Но это может нам пригодиться.

– Да что «это», что?!

– Не мешай. Лучше займись своим делом: обнюхай квартиру. Может, учуешь флюиды киллера, или найдешь клочок его ауры… Впрочем, нет: лучше стой на месте, а то наставишь везде своих пальчиков!

Одновременно с этой убийственно насмешливой речью сестра вытащила из моего любимого косметического набора мягкую кисточку для нанесения румян, опустилась на колени и этой самой кисточкой стала собирать в пакетик красноватую пыль с ковра. Когда она закончила, вид у Полины Андреевны был такой значительный, точно в нее вселился дух Шерлока Холмса.

– Вот! – Она щелкнула пальцем по пакетику с «вещдоком». – Ты спрашиваешь, что это? Я очень надеюсь, моя дорогая сестренка, что в этом пакетике – след убийцы!

– Что-о?!

– Впрочем, может быть, это самая обыкновенная лажа. А теперь нам пора отсюда сматываться, и поскорее! Но прежде чем мы уйдем, ты должна вспомнить, к чему прикасалась в этой квартире, и все аккуратненько протереть. Вот тебе платок, действуй. Свои отпечатки я уже уничтожила.

Задание не было таким уж трудным, поэтому я покончила с ним в два счета. Ведь с той самой минуты, как Полина отважно углубилась в квартиру Бабанского, и до того момента, когда я лишилась чувств, я практически ничего здесь не трогала! Сначала стояла столбом в дверях, принюхиваясь и прислушиваясь к стуку собственного сердца, потом, все так же сжавшись в комочек от страха, сделала несколько шагов вперед – вот и все.

Этот странный, смутно знакомый запах, который я почуяла, едва переступив порог… Только он и волновал меня, пока я не увидела труп и не отключилась.

– Что ты все нюхаешь? – прошипела сестра над самым моим ухом.

– Как – что? Да ведь ты сама просила меня принюхаться к флюидам убийцы, вот я и стараюсь!

– Ах, вот оно что. Ну, если ты серьезно – тогда тебе стоит понюхать в туалете. Я думаю, именно там скрывался этот гад, пока мы с тобой не освободили ему путь к отступлению.

Услышав о том, что безжалостный преступник находился в квартире одновременно с нами, я опять почувствовала непреодолимое желание упасть в обморок. Но, видимо, это происходило со мной так часто за последнее время, что у меня уже начал вырабатываться иммунитет! Поэтому я мужественно осталась в сознании и даже, по совету Полины, носом «взяла пробы воздуха» в туалете.

Боже мой! Как только я открыла дверцу, этот пряный аромат, который все время не давал мне покоя, стал таким осязаемым, что у меня закружилась голова, и в сердце кольнуло. Нет, этого не может быть…

– Поля, ты что-нибудь слышишь?

– Конечно: вода журчит! Слушай, пойдем отсюда, пока не засыпались! Хороши мы будем, если…

– Да нет, я не об этом! Чувствуешь, чем пахнет?

– Да ерунда: освежитель какой-то. А ты что учуяла, «нюхач»?

– Нет, ничего: показалось…

– А мне вот кажется, если мы с тобой через две минуты отсюда не испаримся, то дело может запахнуть керосином, сестренка! Мы и так слишком долго проторчали на месте преступления.

Это была истинная правда. И все же: бросать убитого одного, не исполнив перед ним последний долг… Это было как-то совсем уж не по-христиански! Я сказала Полине, что надо хотя бы закрыть глаза покойнику, но она лишь выразительно покрутила пальцем у виска.

Когда, покинув, наконец, «нехорошую квартирку», где трупы лежат, мы обе оказались в машине, – знаете, какая была первая фраза моей дорогой сестренки?

– Какое счастье, что у тебя вовремя отлетел этот чертов каблук! Представляю, как ты топала бы по лестнице в своих «кандалах»: всех жильцов перебудила бы!

– А ты… Что бы ты делала без моей сумки, которую советовала не брать с собой? – нашлась я. – Без моей кисточки для румян и без моего пакетика, а?

– В самом деле: что? Наверное, упала бы тоже в обморок!

Мы с Полиной переглянулись и вдруг, сами того не ожидая, захихикали. Потом все громче, все безудержней… Машина неслась по пустынным ночным улицам Алтынки, а в ней как ненормальные хохотали две дурочки. Наверное, случайные прохожие – если они нас видели – глядели нам вслед и тоже крутили пальцами, показывая, что у девочек не все дома.

Боже мой, конечно, это был нервный шок! Стресс, наконец-то вырвавшийся наружу. Очень скоро мой смех сменился судорожными всхлипами, а потом – бурными рыданиями. Меня всю трясло и выворачивало наизнанку, бросало то в холод, то в жар…

Полина не плакала: она просто сбросила скорость и остановила машину. Сжала мне колено.

– Олюшка, ну же! Перестань, пожалуйста. Ты не хуже меня знаешь, какая это паскудная штука – жизнь. А сегодня лишний раз убедилась, вот и все!

– Да-а… паскудная! Но все равно… – Я давилась слезами и обрывками слов. – Все равно все цепляются… цепляются за нее!

– Да потому цепляются, глупенькая, что другой у нас все равно нет! Этому бедняге Бабанскому повезло меньше, чем другим, но это не наша с тобой вина.

– Нет! Если бы он мне рассказал… я бы могла!

– Да что ты могла бы, что?! Ничего ты не могла бы! Побежать к Жоре? Да, это пожалуй. Только ничего это не изменило бы, Ольга.

– Он был просто испуган, а я ему не поверила! Я думала, он обычный хам… Цену себе набивает, а он… а его… Бедный, бедный Арте-е-ем!

– Ну все, хватит, я сказала!

Полина говорила «мягко, но твердо» – только моя Полина так умеет! Она сняла руку с моего колена и включила зажигание.

– Нам с тобой сейчас как никогда нужны ясные головы, сестренка. Ты же видишь: история с «легким» гонораром приняла скверный оборот, и выпутываться из нее нам надо самим! А если не прекратишь истерику, то нас остановит первый попавшийся пэпээсник и спросит – о чем, мол, дева, плачешь? В таком состоянии ты в два счета расколешься! Давай, давай: вытирай глазки. Ах, черт, я свой платок на месте преступления испортила…

Как ни странно, эти нехитрые, но искренние утешения подействовали умиротворяюще, и я мало-помалу успокоилась. А может, просто из меня выплеснулась вся оставшаяся энергия, и «острая форма» стресса перешла в вялотекущую… Только мои глаза, из которых еще несколько минут назад слезы лились в три ручья, вдруг стали слипаться со страшной силой, и я задремала.

Сквозь дрему я почувствовала, как меня перестало приятно покачивать: «Ниссан» остановился.

– Приехали, Поля?

– Нет, нет. Отдыхай! Я мигом: только сигарет куплю.

Она в самом деле вернулась очень быстро, и мы поехали дальше. Но не успела я поглубже провалиться в спасительный сон, как сестра сама затормошила меня.

– Оля, просыпайся! Ты дома.

Я вышла из машины как сомнамбула.

– Поля, ты меня проводишь?

– Не только. Если ты не против, я у тебя сегодня переночую.

Против ли я? Боже мой… Я хотела высказать сестренке все слова благодарности, какие придумал род человеческий за все две тысячи лет от рождества Христова, но… Вместо них вышло какое-то нечленораздельное мычание. Надеюсь, Поленька меня поняла и не осудила.

Наверху, у меня в квартире, она распорядилась:

– Отправляйся в ванную. Как хочешь, но на это ты должна найти силы, или мне придется самой сунуть тебя под душ!

Знаками я дала понять, что справлюсь без посторонней помощи. Горячая ванна с бальзамом Караваева частично вернула мне силы. Сон вылетел из меня через расширившиеся поры, зато его место занял зверский голод. Тем более, что из кухни до меня долетали сладостные запахи яичницы с ветчиной, луком и помидорами. Как видно, Полина заезжала в ночной минимаркет не только за сигаретами: мой бедный холодильник давно не видел таких королевских продуктов! За исключением разве что помидорчиков, которые начали поспевать у нас на даче.

– Небось, умираешь с голодухи? – приветствовала меня сестра. – Садись, яичница как раз поспела.

– Яичница… Поля, ты гений!

– Это само собой. Однако я не слышу энтузиазма в твоем голосе.

– Ну что ты, дорогая! Это все стресс проклятый. Ты столько для меня сделала сегодня… Можно сказать, просто спасла от смерти…

Боюсь, моя прочувствованная речь в самом деле звучала кисло: в «букете» благодатей из горячей ванны, роскошного ужина и чистой постели, которую Полина наверняка уже постелила, явно не хватало чего-то. Чего-то очень важного…

– Моя дорогая, ты еще не все знаешь!

С этими словами Полина Андреевна жестом профессионального фокусника извлекла из-за спины бутылочку «Довганя», прозрачного, как слеза ребенка, и водрузила ее в центр стола.

От умиления мне самой навернулись на глаза слезы, и я бухнулась на табуретку, молитвенно сложив руки.

– Ну вот! Когда не надо, ты мне бросаешься на шею, а когда есть повод – от тебя не дождешься.

– Поленька, миленькая! Золотко ты мое, спасительница моя…

– Тише ты, очумела?! Во-первых, перестань меня слюнявить, а во-вторых… Во-вторых, это вовсе даже не тебе!

– Как – не мне?! А кому же?

– Твоему стрессу, балда! Лекарство. А в лечении что главное?

– Что? Качество, конечно! – Я щелкнула пальцем запотевшую «златоглавую» поллитровку. – Пойду принесу свой хрустальный стаканчик…

Полина удержала меня за рукав.

– До-зи-ров-ка! Вот что главное. Поэтому неси-ка сюда зеленую рюмочку, моя дорогая. Рюмочку для снятия стресса – и ни каплей больше!

Несмотря на пережитое мною потрясение и на строгость самозваного «доктора», в эту ночь я уснула со сладостным чувством, что у меня – самая замечательная сестра на свете.

И что утро непременно окажется мудренее вечера.

Во сне меня опять преследовали кошмары с длинными коридорами и перекошенными бородатыми лицами врагов. Только теперь Артема Бабанского среди них не было, а Кольцов все время ускользал от меня. Хотя я все время знала, что он где-то здесь, рядом.

Потом начал беспрерывно трезвонить телефон, но я никак не могла отыскать этот чертов аппарат, чтобы снять трубку. А телефон уже даже не звонил, а ревел, как колокол на башне вечевой, как милицейская сирена, как…

Я открыла глаза. Прямо перед моим носом на тумбочке бесновался мой будильник. Зажмурившись, я стала мужественно ждать, когда он иссякнет, однако чья-то добрая рука завела его на совесть. Какая зараза притащила его сюда из кухни, ведь не я же?… Ах, ну да: конечно, это Полина, больше некому!

Помянув «добрую» руку недобрым словом, я протянула собственную, чтобы прекратить этот беспредел, и… Мои пальцы сорвались со скользкой кнопки, будильник съехал с тумбочки, возмущенно крякнул, «приложившись» об пол, и сразу стало тихо.

Свесившись с кровати, я тупо взирала на безмолвные останки моих последних часов. Их черные стрелки застыли в положении «девять ноль пять» – видно, теперь уж навсегда.

– Ой, мамочки, что же мне теперь… Полина!!!

Вероломная Полина не отзывалась. Зато на тумбочке, на месте недавней стоянки покойного будильника, я обнаружила лаконичную записку, подписанную витиеватой буквой «П», которую сестра хвастливо называла «монограммой».

«Я ушла по нашим делам. Все по плану! На твоей совести К. – не забыла? Постарайся все о нем разузнать. Будь готова к отъезду, обязательно купи продукты, деньги в ящике…».

Дальше шел нудный перечень из пятнадцати-двадцати наименований, в который спиртное, разумеется, не входило. Я пропустила его и сразу прочитала короткий постскриптум: «Бутылку можешь не искать: она у меня в машине».

Не совладав со своими оскорбленными чувствами, я скомкала записку и зашвырнула ее в дальний угол. Вот на эту гадость моя сестрица не пожалела своего драгоценного времени! И на будильник тоже… А дождаться моего пробуждения, чтобы обсудить наши дела с глазу на глаз, – этого она сделать не могла!

Словом, начало нового дня, на которое я возлагала определенные надежды, было испорчено окончательно. Да тут еще, как на грех, вернулись вчерашние подозрения, усиленные ночными видениями, снова разбередили мою тревогу… Наскоро позавтракав тем, что осталось от позднего ужина, я пододвинула к себе телефон в твердом намерении заняться делами. Да призадумалась.

«Все по плану!» Эти слова в записке были подчеркнуты даже не одной, а двумя жирными чертами. У нашей Полины Андреевны всегда все «по плану», без плана у нее даже прыщ не вскочит! Но на этот раз моя сестренка имела в виду не собственное занудство: «все по плану» – это был своеобразный шифр. Не могла же она написать: «Я отправляюсь к Лидусе Уткиной, выбивать из нее согласие на наше участие в расследовании гибели ее мужа. А если в мое отсутствие кто-нибудь будет доставать тебя по поводу убийства Бабанского – отвечай, что мы там не были и знать ничего не знаем». Если б такая записка случайно попалась на глаза кому-нибудь постороннему, у нас обеих могли бы быть крупные неприятности! Две сестренки-двойняшки, которые «коллекционируют» мертвых журналистов, поневоле вызывают подозрения.

Ладно, с этим пунктом все ясно. Если тело Бабанского уже обнаружили… А мне очень хотелось думать, что его обнаружили! Если тело обнаружили, то максимум, что мне грозит, – это звонок Тани Арбатовой, которая захочет поделиться со мной печальными новостями. Милиции же вряд ли придет в голову связывать явно заказное убийство журналиста с никому не известными сестрами Снегиревыми. Даже если они докопаются, что в день трагедии я приходила на работу к покойнику и о чем-то с ним говорила, – что с того? Скажу чистую правду: прочитала, мол, его статью в «Тарасове» и пришла поболтать про Стаса Уткина – моего давнего кумира. Законом сие не запрещено.

А больше им ни до чего не докопаться! Улик на месте преступления мы не оставили. Никто из свидетелей не сможет нас опознать. Наибольшие опасения для нас представлял Полинин «Ниссан»: ведь он довольно долго проторчал там на обочине… Слава Богу, что моя предусмотрительная сестра догадалась оставить машину перед соседним домом!

Итак, пока у нас действительно все «по плану», беспокоиться не о чем. С продуктами тоже проблем не будет, раз деньги в ящике. Честно говоря, в записке Полины Андреевны меня по-настоящему смущала лишь одна строчка. Если, конечно, не считать постскриптума! «На твоей совести К… Постарайся все разузнать». Моя совесть подсказывала мне только одного подходящего «К»: Евгений Кольцов. Но в том-то и заключалась проблема.

Я прекрасно помнила, как бахвалилась вчера, что мне не составит труда разузнать, кто он такой. Но то было вчера! А когда наступило сегодня, и пришло время действовать, я сообразила, что все не так просто. Как назло, никаких знакомых в журналистском мире у меня не было – кроме моей клиентки-редакторши, естественно. Но именно к ней мне не хотелось бы обращаться. Ну просто очень не хотелось бы!

Во-первых, я уже спрашивала Татьяну про Кольцова, и этот вопрос не вызвал у нее энтузиазма. А во-вторых, если я сейчас вернусь к этой теме, Арбатова, разумеется, захочет знать: почему? Какое отношение имеет Евгений к смерти Уткина? А может быть, не только Уткина, но и Бабанского тоже? Ведь и дураку понятно, что эти две смерти связаны между собой…

Может, я бы и ответила на эти вопросы: Таня, конечно, имеет право быть в курсе расследования. Ответила бы – если б сама знала ответы! А так как ответить мне нечего, я рискую продемонстрировать перед клиентом свою полную «профнепригодность» как сыщика. Нет уж: лучше я оставлю Арбатову «про запас» – на крайний, так сказать, случай.

Тяжело вздохнув, я открыла телефонный справочник и после долгих мытарств отыскала в нем телефон местного отделения Союза журналистов России. Девочке, которая сняла там трубку, я наплела что-то несусветное: что я, ни много ни мало, сотрудник германского консульства и разыскиваю адрес или телефон журналиста Кольцова, которого мне надо пригласить на брифинг. Сотрудница виновато призналась, что работает в журналистской организации всего неделю и поэтому еще почти никого не знает. Я так озадачила бедняжку, что ей просто не пришло в голову спросить: если в консульстве знают самого журналиста Кольцова, то почему не знают, как с ним связаться? Она просто попросила подождать минутку и стала рыться в своем компьютере. Когда прошли целых пять, девица радостно воскликнула:

– Вот он! Кольцов Е.С. Пишите адрес.

Она продиктовала мне адресок на набережной, а я, как дура, все скрупулезно записала. И только потом сообразила уточнить отчество адресата.

– Кольцов Ефим Семенович, тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения. Неужели такие еще по брифингам ходят?

Черт бы меня побрал, как говорит моя сестра Полина Андреевна!

– Девушка, это не тот Кольцов! Поищите, пожалуйста, другого. Мой… то есть тот, который нам нужен, по крайней мере раза в два моложе, и зовут его Евгений.

Она проверила картотеку еще раз, однако никакого Евгения Кольцова среди членов тарасовской журналистской организации не оказалось. Похоже, я потерпела фиаско. Вот тебе и «известная личность»…

– А может быть, – предприняла я последнюю попытку, – другие ваши сотрудники знают этого журналиста? Вы не могли бы спросить?

– Да не у кого спрашивать. Вы, может быть, слышали уже? У нас новое «ЧП»: еще не успели Стаса Уткина похоронить, как сегодня ночью застрелили еще одного журналиста – Артема Бабанского из «Тарасова».

– Нет, я еще не слыхала… Ужас какой!

– Точно: ужас! Вот мне «повезло» с работой! А знакомые говорили, такое тихое место… Вы не представляете, что у нас тут творится! Все бегают, какие-то петиции, ноты сочиняют… Вот сейчас в конференц-зале Арбатова, редактор «Вестей», собрала экстренное собрание. Не по нашей линии – от ассоциации «Вольное перо», но какая сейчас разница… Так секретарь с бухгалтером туда отправились.

– Так, может, я перезвоню попозже? Они ведь недалеко ушли, да?

– Да, это в нашем же здании, на третьем этаже. Но я не знаю, сколько они там пробудут – может, час, а может, и больше.

– Большое спасибо, девушка! Не буду вам больше надоедать: у вас там и без меня проблем хватает.

Я положила трубку и снова заглянула в справочник. Так и есть: правление союза журналистов находится по тому же адресу, что и «Вести», и «Тарасов» – в том же огромном сером здании в центре города под названием «дом печати». Двадцать минут ходу, или одна остановка на троллейбусе…

В конце концов, мне все равно выползать из дому за продуктами, так почему не сделать небольшой крюк? Там сейчас собрался весь журналистский «бомонд», и говорят они как раз о том, что меня интересует. Любопытно будет послушать «мнение масс»!

Конечно, я не призналась себе в главном: что на этом самом собрании я надеялась увидеть Кольцова.

Его там не было. Опять не было… Как только я это поняла, я тут же утратила львиную долю интереса к мероприятию ассоциации «Вольное слово».

В длинном, но довольно узком зальчике, вмещающем, должно быть, человек двести, сидели от силы сорок-пятьдесят. Все они громко переговаривались друг с другом и периодически выкрикивали что-то, перебивая очередного оратора. Каждый из присутствующих, казалось, был занят только тем, чтобы самовыразиться. Впрочем, это могло быть мое субъективное впечатление, вызванное тем, что я плохо знаю журналистский мир. Как бы там ни было, я радовалась уже тому, что «бомонду» нет до меня никакого дела. Только Таня Арбатова «отстреляла» меня глазами и величественно кивнула из президиума.

Теперь придется высидеть здесь до конца: она, конечно, подумала, что я пришла увидеться с ней. Пристроившись с краю одного из рядов, я попыталась сориентироваться в обстановке.

Под невообразимый гвалт публики с трибуны вещал какой-то долговязый желчный субъект в очках.

– До каких пор мы с вами будем молча утираться, – грозно выкрикивал он фальцетом, – когда власть, которую мы же сами – пардон за тавтологию, коллеги! – привели к власти, цинично плюет в лицо свободе слова?! До каких пор мы будем кредитовать эту власть нашим доверием, подставлять ей, шатающейся, свои плечи?

– Правильно! – послышались вопли с мест. – За что боролись, на то и напоролись!

– Приходится выбирать, Гутман: либо плечи, либо задницу! Ничем другим наша власть пользоваться не умеет.

– А вы бы меньше боролись, господа…

– Ты вон у Татьяны Михайловны спроси: она к власти ближе нас всех. Каждый день по мраморной дорожке ходит…

Последняя фраза была брошена вполголоса откуда-то с задних рядов и вряд ли долетела до президиума.

Нахмурившись, Арбатова постучала карандашом по графину.

– Мы теряем время, коллеги. – Она обернулась к выступающему. – Яков Семеныч, ты повторяешься. По-моему, обвинительно-разоблачительная часть конференции и так получилась достаточно объемной, пора переходить к предложениям. Слово для оглашения проекта резолюции предоставляется…

– Привет! – неожиданно услыхала я у самого своего уха.

Обернувшись, я узнала парня из «Тарасова», которого видела вчера в кабинете Бабанского. Оказывается, он сидел прямо у меня за спиной. Пришлось и мне поздороваться.

– Вот ведь как бывает. – Парень отвел глаза. – Только вчера мы с вами встречались у Артема, он был жив и здоров. А сегодня… Вот, полюбуйтесь!

Мой собеседник неопределенно махнул рукой вокруг, намекая, по-видимому, на бурление «бомонда». Я со скорбной миной покачала головой.

– Да, ужасно… А что слышно насчет Артема? Какие версии?

– А, да какие там версии! То же самое, что с Уткиным: дело ясное, что дело темное – вот и все. Менты молчат, как рыба об лед, никаких комментариев. Да только всем все и без них понятно, девушка!

Паренек прочистил горло: ему нравилось демонстрировать собственную осведомленность.

– Типичная заказуха – вот что это такое. Сначала убрали Уткина, который что-то раскопал про наших боссов из «белого дома». Потом – Бабанского, который, в свою очередь, раскопал что-то о смерти Стаса, а может, и о ее причинах… И оба дела никогда не будут раскрыты – руку даю на отсечение!

– А для чего ж тогда все это? – Я обвела глазами зал.

– Ах, это… – Он презрительно прищурился. – Мадам Арбатова изображает бурную деятельность, только и всего. Вся эта мышиная возня ничем не кончится.

– Почему?

– Вы же слышали, что тут сейчас сказали насчет мраморной дорожки? Вот вам и ответ!

– Слышала, только ничего не поняла. – Я виновато улыбнулась. – Что это значит?

– Что значит? – Собеседник просверлил меня буравчиками своих цепких глаз. – А вы вообще-то кто, девушка? Не местная, что ли?

– Вообще-то местная, только сейчас учусь в Москве. В МГУ, на журфаке. Так что местные реалии знаю плоховато.

– Н-да, это чувствуется… Слушайте сюда, коллега.

Журналист положил локти на спинку моего кресла и наклонился еще ближе.

– У нас тут все знают, что мраморной крошкой посыпаны садовые дорожки в особняке Господина Сальникова, нашего местного мафиози. Нет, нет, не пугайтесь: на самом деле никакой мафии в нашей славной губернии нет, а Виктор Борисович Сальников – всего лишь скромный советник губернатора по экономике. Только подобной мраморной дорожки нет даже в резиденции губернатора. Говорят, розовый мрамор доставляли спецрейсом из Италии. Ну, а наша Танечка… виноват – мадам Арбатова! – она и Виктор Борисович, как бы это поделикатней выразиться… Словом, поддерживают весьма тесные деловые отношения, что также широко известно. Я понятно излагаю?

– Вполне. Огромное вам спасибо: просветили!

– Что-нибудь еще, коллега?

– Только одно. Вы тут, случайно, не видели Евгения Кольцова?

– Женьку? Не-ет, что он тут забыл? Кольцов по нашим тусовкам не ходит: мы ему не товарищи. Вернее, мы вообще не «товарищи», а «продажные шавки режима», вот! Наверное, уже передает в Москву свой очередной «пашквиль», чтоб успеть в номер. Или сам в столицу умотал, это у него запросто.

– А вы не скажете, где можно его…

В это время моего собеседника затормошили сбоку, и парень, извинившись передо мной, стал протискиваться в середину ряда – кому-то он там обещал обсудить поправку к резолюции. Раздосадованная, что не удалось закончить важный для меня разговор, я ждала, не вернется ли он обратно, но этот тип, кажется, застрял там напрочь и совсем забыл обо мне.

Еще минут через десять, когда от шума, гама и выкриков у меня совсем развалилась голова, собрание проголосовало резолюцию с «решительным» требованием «найти и привлечь к ответственности врагов демократии, которые, покушаясь на жизнь журналистов, покушаются на саму свободу слова», и поправки, подчеркивавшие решительность главного требования. «Бомонд» повскакал с мест и кинулся: кто в президиум качать права, а кто на выход – «качать» холодненькое пивко. Видимо, мой недавний собеседник был в числе вторых, и самых резвых, потому что в общей давке я его не увидела.

Зато ко мне пробилась Верочка, секретарша Арбатовой, и вежливо пригласила подняться в кабинет шефини.

– Татьяна Михайловна велела мне вас проводить и предложить что-нибудь выпить. Ей тут надо закончить кое-какие формальности.

Оказавшись на знакомом итальянском диванчике, я оказалась также перед искушением под названием «Наполеон». Мигрень настоятельно требовала дозу этого чудодейственного лекарства. Но, вовремя вспомнив уличную жару и Полинино «будь готова к отъезду», я мужественно попросила кока-колу.

Арбатова появилась минут через десять.

– Оленька, дорогая! К сожалению, не могу сказать тебе «добрый день»: видишь, какие события… Как хорошо, что ты пришла! Я как раз собиралась тебе звонить.

– Что ты, Танечка! Как же я могла не прийти! Как только узнала о новом преступлении – так сразу…

Я прикусила язык, но было поздно. Редакторша подняла аккуратно выщипанные брови.

– А откуда ты узнала про Бабанского? Ни по телевидению, ни по радио информация еще не прошла.

– Да нет, – нашлась я, – узнала я об этом только у вас в вестибюле. Зашла – а там висит огромный портрет Артема с черной траурной лентой, и все только и говорят, что про убийство. Ну, и я сразу вместо союза журналистов прибежала сюда. Ой, Танечка, какой ужас! Да что же это такое творится в мире?!

– Да, Оля. Журналистика во все времена была рискованной профессией, а уж теперь… Я сама до сих пор в себя не приду. Бедный Тема! А ты зачем шла в союз журналистов?

– Да пустяки. Хотела разузнать насчет одного человека.

– И кто же это, если не секрет? Может, я тебе помогу?

А почему, собственно, я боюсь спросить у нее? Чай, небо на землю не упадет!

– Может быть. Но мне показалось вчера, что ты не очень хочешь об этом говорить. Этот человек – Евгений Кольцов, Таня.

Рука Татьяны Михайловны, потянувшаяся за кока-колой, замерла в воздухе.

– Женька Кольцов? Да на кой он тебе понадобился?

– Понимаешь, – замялась я, – ведь ты сама сказала, что когда-то эти трое дружили, вот я и подумала: этот парень может кое-что знать…

– Но ведь я тебе сказала, что Кольцов не имеет никакого отношения… Погоди-ка! – Арбатова прищурилась. – Тебе что-то известно, да?

– Да брось ты, что мне может быть известно: расследование только-только началось! Это всего лишь предварительный сбор информации, Татьяна Михайловна.

– Ольга Андреевна, не пытайся меня обмануть! – Редакторша доверительно положила руку мне на колено. – Я же вижу: ты неспроста интересуешься Кольцовым. В конце концов, как твой клиент я, по-моему, имею право знакомиться с информацией даже на предварительном этапе, не так ли?

Я тяжело вздохнула.

– И по-моему тоже: клиент всегда прав! Хотя Полина считает по-другому… Ладно, я тебе скажу. Но пообещай, что это останется строго между нами. Так надо! В интересах следствия.

Клиентка заверила, что интересы следствия для нее превыше всего, и я рассказала, как вчера после обеда, нагрянув неожиданно в кабинет к Бабанскому, я застала у него Кольцова. И что последний, как мне показалось, тоже интересовался кассетой Стаса Уткина.

Арбатова выслушала очень внимательно. А когда я закончила, небрежно махнула рукой.

– Не думаю, что встреча с Женькой что-то даст тебе, Оля. Кроме богатых личных впечатлений, конечно… Интересный мужик, правда? Когда-то мы вместе были на всероссийском слете сотрудников молодежных редакций в Сочи. Это было давно, но так романтично… Я тебе не рассказывала?

– Да вроде нет. Это было еще до твоего романа с Уткиным?

– Ну… Во время – скажем так. Впрочем, теперь это совсем неважно, дело прошлое… Так вот, я не думаю, что Кольцов может что-то знать о предмете расследования. В последнее время он не общался ни с Уткиным, ни с Бабанским. Совсем забыл своих тарасовских друзей! Вернее, бывших друзей… Скорее всего, он прибежал к Теме по той же причине, что и ты: прочитал статью и захотел разнюхать, что известно Бабанскому. Чтобы из этого слепить очередную сенсацию для своего маргинального читателя!

– Как ты странно говоришь, Таня… Да кто же он такой, этот Кольцов?!

– Ты спрашиваешь, кто он такой? По профессии – журналист, это ты уже поняла. Кстати, талантливый журналист: надо отдать ему должное! Этот стервец все делает талантливо. По прописке – москвич, вот уже два или три года как перебрался в столицу.

В голосе Арбатовой послышалось что-то очень похожее на зависть.

– Но Женьку чаще встретишь где-нибудь в заволжской степи, у костра чабанов, или в логове тольяттинской автомобильной мафии, или в притоне наркоманов на его родной Беговой улице, чем в Москве. Сам себя он называет «вечным странником», и это правда: сидеть на одном месте больше двух дней он не может. Состояние покоя – не его состояние. По натуре

– лидер, а также авантюрист, бабник и предатель. Предавать – его «хобби», он предает всех и вся: друзей, женщин, идеалы демократии – все!

– И даже идеалы демократии?

– Их в первую очередь. Я еще не сказала тебе главного: Женя Кольцов – кумир читающей красно-коричневой публики. Собственный корреспондент по Поволжью одной шибко оппозиционной московской газеты. Этакий зюгановско-анпиловский трибун!

Господи, ну конечно: «рыцарь Красной Розы»! Мне давно следовало бы догадаться. Должна сказать, это открытие вызвало во мне целую бурю чувств, весьма противоречивых и трудно поддающихся анализу, но отнюдь не уменьшило моего интереса к этой фигуре. Скорее, даже наоборот…

Татьяна взглянула на часы. Это было кстати: я и так засиделась.

– Оленька, ты меня извини… Через двадцать минут мне надо быть в правительстве: хочу пробиться к губернатору с петицией, которую мы только что приняли. Если у тебя больше нет вопросов, то…

– Конечно, конечно. – Я не без сожаления освободилась из мягких велюровых объятий дивана. – Я уже узнала все, что мне было нужно.

– Надеюсь, я убедила тебя, что вам с Полиной не стоит тратить время на Женьку Кольцова? Это дохлый номер. Главное сейчас – выяснить, что случилось с кассетой… То есть, конечно, я хотела сказать – с Уткиным!

– А Бабанский? Он что – не член вашего «Вольного пера»? Я, честно говоря, думала, что теперь ты попросишь нас вместо одной смерти расследовать две.

– Ну уж нет!

Арбатова тоже встала.

– Про Тему ты забудь, Снегирева. Я вовсе не хочу, чтобы завтра и тебя с сестрой нашли с пулями в голове! Тема, конечно, тоже был один из нас, и его гибель тоже не должна остаться безнаказанной, только… Эти две смерти никак не связаны между собой, слышишь? Никак!

Я никогда еще не видела нашу вальяжную Танечку такой взволнованной! Даже на щеках у нее сквозь французскую пудру проступили красные пятна.

– Бабанского мог «заказать» кто угодно и за что угодно, Ольга. Между нами говоря, он давно нарывался… Впрочем, как и Стасик: тот тоже! Но каждый из них был при своих делах, понимаешь? И враги у каждого были свои. И нет никаких причин связывать смерть одного с убийством другого! Кроме этой проклятой кассеты, которая неизвестно куда подевалась…

– Значит, кассета все-таки существует? Но еще вчера утром ты уверяла меня, что это – выдумка Артема Бабанского!

– Ах, да откуда я знаю – существует она или не существует, черт бы ее побрал!

Татьяна Михайловна взяла себя в руки так же неожиданно, как и разволновалась.

– Снегирева, в конце концов, ответить на этот вопрос – твоя задача. Вымышленная или реальная, эта кассета относится к обстоятельствам гибели Уткина, которые я просила тебя выяснить. Не так ли? За эту работу я и плачу тебе гонорар. Кстати, очень неплохой…

– Еще не платишь, Арбатова. Только обещаешь, – уточнила я.

– Ой! Очень хорошо, что напомнила, Оленька.

С этими словами редакторша отодвинула один из ящиков своего письменного стола и, достав оттуда пухлый белый конверт, протянула мне.

– Надо было бы еще вчера вручить тебе задаток, да возникли проблемы с наличкой. Здесь полторы тысячи баксов. Правда, в рублях, но строго по курсу – копейка в копейку. Можешь проверить.

Я с замиранием сердца открыла конверт – и в глазах зарябило от вида толстой пачки новеньких хрустящих пятисотрублевок. Я перебирала их, перебирала, а им все не было конца…

– Ну, Татьяна!.. Можно было бы и поменьше… Ну, спасибо! Мне где расписаться?

– Ты когда успела стать такой бюрократкой, Снегирева? – улыбнулась клиентка. – Не беспокойся: распишешься, когда будешь получать остаток. Мы же свои люди!

Приятно все-таки, когда «свои люди» – не какая-нибудь голытьба вроде Дрюни Мурашова, а такая вот дамочка, которая запросто раздает конверты с денежными знаками.

Уже у дверей кабинета она остановила меня еще одним вопросом.

– Надеюсь, кроме тебя, меня и Полины, о нашей детективной затее никто не знает?

– Что ты, как можно!

– Ну-ну… Пожалуйста, Оленька, держи меня в курсе!

Домой я попала только к трем часам – как лимон выжатая жарой и двумя неподъемными пакетами с дачной снедью. «Купи продукты»… Легко вам говорить, Полина Андреевна! Ваша светлость уже забыла, что такое ходить пешком. Да я врагу не пожелала бы шататься по торговым рядам у Крытого рынка, особенно в такую погоду! А моя дорогая сестренка единым росчерком пера отправила меня, бедную, в эту душегубку, где люди чувствуют себя словно селедки в бочке, залитые раскаленным рассолом! Да еще эти ужасные телеги, которые так и норовят переломать тебе ноги… «Поберегись!» – а самим и дела нет, успела ты поберечься или зазевалась…

А тут еще черти нанесли на меня Дрюню Мурашова! Схватил меня за пуговицу на самом солнцепеке и принялся рассказывать, какую «офигительную» сделку он только что провернул: «слил одному лоху за двести пятьдесят резину, которую только что выменял у другого барыги за пузырь». Переминаясь с ноги на ногу, я уже начала тихо сатанеть, когда Дрюня неожиданно закончил:

– Лелька, я в печали! Пошли, по сто грамм, что ли?

– Почему же в печали? Ведь сделка в самом деле классная! – удивилась я.

– Так ведь у барыги две покрышки было! Сечешь? Мог бы щас у лоха пол-«лимона» взять – чистоганом!

– Так что же не взял?

– «Чо не взял»! – злобно передразнил Дрюня. – Не отдавал тот козел две покрышки за один пузырь, вот чего! Две бутылки просил, мать его… Тоже крутой попался, гад!

– Так дал бы ему две!

– «Дал бы две…» Ну, ты, Лелька, ваще! Да если б у меня тогда две бутылки было – эх! Стал бы я с этими долбаными покрышками возиться… Да я на одну-то еле-еле башлей наскреб, в натуре! Мать третий день характер выдерживает, блин, уж я к ней и так и этак…

Мама этого оболтуса, несчастная тетя Лариса, безропотно несет свой крест, то и дело спасая Дрюню от последствий его «офигительных» сделок, далеко не все из которых бывают так удачны, как сегодняшняя. Но, видно, и самому ангельскому терпению иногда приходит конец!

– Но ничего: сегодня она о-очень удивится, когда увидит, как я преуспел и без ее жалких грошей! А может, и не сегодня, не знаю… Пошли выпьем, говорю! Как друга прошу!

– Да отвяжись ты, никуда я не пойду! Меня ждут, и вообще… Мать бы хоть пожалел, глаза твои бесстыжие! Чтоб я еще с тобой хоть когда, хоть каплю…

Но Мурашов не отставал. Дрюня, «в натуре», был не тот человек, чтобы так просто отказаться от задуманного! А задумал он нынче быть расточительным, и пасть жертвой его щедрости должна была я – «как друг» или как первая встречная, не важно.

Пришлось мне сказать своему «другу» правду: что ждет меня никто иной как сестра Полина и что мы с ней немедленно уезжаем в Усть-Кушум «по очень важному делу». Если Дрюня в своих инстинктах был подобен набравшему скорость бронепоезду, то единственной «тяжелой артиллерией», способной его остановить, была моя сестра Полина Андреевна. При одном упоминании ее имени Мурашов тускнел, сникал и готов был добровольно снять свою кандидатуру с обсуждения.

Однако на этот раз, к моему большому удивлению, подействовало на него совсем другое. Как только Дрюня услыхал мою последнюю фразу, он вдруг впал в экзальтированное состояние.

– Значит, вы с Полькой все-таки влезли в это дело, да?! Ну, Лелька… Я знал, что вы этого паскудства так не оставите. Знал!

Оставив пуговицу в покое, Мурашов схватил мою верхнюю конечность, которая и без того отваливалась от тяжеленной сумки с крупой и консервами, и принялся ее трясти. Лучше б от избытка чувств пакеты подержал, «джентльмен» чертов!

– Да что ты там знал?! Ай, Дрюня, ты мне руку оторвешь!.. Какое еще «дело»? Никуда мы не влезали, что ты придумал?

– Ладно, Лелька, брось заливать! Дрюня Мурашов не такой лопух, как кажется твоей сеструхе. Я рассказываю тебе про то, что Стасика Уткина замочили на даче в Кушуме, весь Тарасов стоит на ушах, а через день ты заявляешь, что вы обе сматываетесь в Кушум «по оч-чень важному делу», – и ты думаешь, я не врубился, что это за дельце? Вижу, ты меня совсем за лоха держишь! – обиженно закончил умный Дрюня.

Черт меня побери еще раз! Я прямо не знала, что ему на это сказать. Знала только одно: врать бессмысленно.

– Тсс! – Я сделала страшные глаза и перешла на свистящий шепот. – Что ты орешь на весь базар?! Догадался – и сопи в тряпочку, зачем орать-то? Про Кушум – это страшная тайна, Дрюня! Болтун – находка для шпиона, а здесь каждый лоток имеет «уши»…

Надо было видеть, как он озирался по сторонам! Убедившись, что все шпионы пока находятся на безопасном расстоянии, Мурашов отчаянными жестами наложил на себя обет молчания.

– Все! Все! Лелька, я – могила! Думаешь, я совсем глупой, да?… Ваша «страш-шная тайна», Лелька, лишь вместе со мной умрет!

– Не надо, Дрюня: живи! Только языком не трепи, понял?

– Понял, понял, не дурак. Сказал же – могила, все! Лелька, слышь! – Он наклонился к самому моему уху. – Может, вам с Полькой помочь чего надо, а? Ну, в этом… дельце вашем. Так ты скажи!

– Нет, Дрюнечка, нет. Помогать не надо, сами справимся. Вот только не мешал бы никто…

Я многозначительно посмотрела на часы.

– Все, Мурашов, отцепись. Я и так тут битый час с тобой торчу, меня Полина убьет!

– Ну! – обрадовался Дрюня. – Вот и пошли, вмажем по маленькой для храбрости. Я тут одно классное местечко знаю…

– Я сказала: все, Мурашов! Пока! – И я решительно двинулась в сторону дома, раздвигая сумками толпу.

Когда я мысленно уже поздравила себя с удачным избавлением от этой напасти, вслед мне полетело заливисто-раскатистое:

– Лелька, эй! А я к вам в гости приеду, в Кушум! Спрошу там дачу Уткина – любой покажет. А?…

Я погрозила ему издали кулаком.

…Итак, когда я переступила порог своей квартиры, было около трех. Впрочем, время я заметила не сразу, потому что прежде всего я заметила свою дорогую сестренку. Полина Андреевна стояла непосредственно за порогом, в передней, картинно уперев руки в бока.

– Н-ну? – вопросила она прокурорским тоном. – И где же тебя до сих пор носило? Я тебя с двенадцати часов здесь жду, как дура!

– Поля, не заводись с порога! Я, между прочим, тоже не дурака валяла.

И я вкратце пересказала сестре весь свой день, не забыв упомянуть о разбитом по ее милости будильнике и о Дрюне Мурашове. Однако ни первому, ни второму Полина не уделила ни толики своего драгоценного внимания – отмахнулась, да и все. А вот что ее действительно заинтересовало, так это мой разговор с Таней Арбатовой.

– Зачем ты ей разболтала, что Кольцов тоже интересовался кассетой? – напустилась на меня Поля, разбирая в кухне принесенные мной продукты. – Неужели нельзя было как-нибудь осторожно, не открывая карт, выяснить, что он за птица?

– Как это – «не открывая карт»? Татьяна наша клиентка и имеет право знать детали. Она не какая-нибудь дурочка, которой можно навешать лапшу. И она нам платит за расследование, не забывай об этом! Вот, пожалуйста…

С этими словами я схватила с табуретки свою сумочку и запустила в нее руку, пытаясь нащупать тугой конвертик с пятисотрублевками. Но нащупала только пустоту… И с изумлением уставилась на свою пятерню, неожиданно высунувшуюся из сумки в таком месте, где меньше всего можно было этого ожидать.

– Поля, что это?!

Сердце оборвалось, перед глазами поплыли разноцветные круги, а горло сдавило словно железным обручем. Не дожидаясь ответа сестры, я как безумная кинулась перетряхивать содержимое сумки. Потом, сообразив, что есть более надежный способ, просто высыпала все на стол. Кошелек с остатками денег, косметичка, блокнот, ключи… Все было на месте, все – кроме заветного конверта!!!

– Сумку разрезали! – запоздало ахнула Полина.

– Нет, не может быть! Поля…

Разноцветные круги сменились слезной мутью, вся моя кухонька – с голубой клетчатой клеенкой на стенах, столом, заваленным разной дребеденью, и сестрой Полиной, в ужасе прижавшей к груди батончик бельгийского свиного паштета, – завертелась перед глазами и превратилась в мокрую кашу. Я рухнула на табуретку и зарыдала.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем сквозь сплошные завывания и судорожные всхлипывания ко мне стали прорываться отдельные слова сестренки.

– Какого черта?… Другого от тебя не ожидала… Сколько ни дай, все профукаешь, дырявая башка… Плюнь, не стоит… Оленька, перестань, дружок… Твое «лекарство»… На, выпей!

Последняя фраза неожиданно пробудила во мне ответную реакцию: скорее инстинктивно, чем осознанно, я вцепилась зубами в край протянутого мне стакана и одним махом опрокинула в себя его содержимое. По всему желудочно-кишечному тракту мгновенно разлилось жидкое пламя, однако нервный «колотун» сразу прошел.

– Ш-ш… шт… Что ты мне дала?

– А то ты не знаешь! Ну что, полегчало?

– Еще!

– Ну нет, моя дорогая: хватит! Сегодня ты не заслужила кайфа. Ты, значит, будешь снабжать воришек нашими денежками, а я тебя за это водкой поить? Неплохо устроилась!

– Ой, Поля, столько денег уплы-ы-ло…

Губы мои снова сами собой растянулись. И как только эта ужасная женщина может шутить, когда мое сердце разрывается от скорби?!. Но Полина повысила голос:

– Довольно, довольно! Денег не вернешь, а потому не стоит по ним убиваться. Тем более, что у нас с тобой, кажется, назревает еще один клиент.

– Кто?! – Мои слезы тут же просохли.

– Лида Уткина. Странно, как я сразу о ней не подумала! Девчонку, оказывается, замучили допросы, подозрения и глупые обвинения. И, по-моему, совесть тоже: она всерьез считает себя виноватой в смерти мужа. Она ведь по-своему любила Стаса, хотя, конечно, изменяла ему по-черному… Она сказала, что постарается «сделать для него все, что может, хотя бы после смерти». Так что наши интересы тут совпали полностью.

– Значит, мы едем в Кушум?

– Еще как едем! Кстати, Лидуся ждет нас там с двух часов, а нам теперь дай Бог успеть бы к пяти… Давай-ка, быстренько умойся, приведи себя в порядок – и вперед!

– Я есть хочу!

– Господи… Ладно, намажу тебе бутерброд, горе мое! А основательно пообедаем на даче.

– А гонорар? – всхлипнула я.

– Чего-о? – не поняла сестра.

– Эта твоя Уткина заплатит нам за работу?

– Ну, Ольга, ты даешь! «Гонорар»… Чья б корова мычала, а уж твоя бы…

Бросив в мою сторону уничтожающий взгляд, Полина принялась яростно распихивать провизию по сумкам.

– Разумеется, ни о каких пяти «штуках» тут не может быть и речи, дорогая сестренка. Лидии похороны предстоят, сама понимаешь. Но и бесплатно вкалывать не придется, это я гарантирую. Раз уж мы с тобой все равно увязли в этом деле по уши, выбирать не приходится!

Полина Андреевна, как всегда, была права. Ну, не всегда, конечно, но… почти. Настроение у меня было, конечно, траурное: моя ладонь еще так живо помнила приятную тяжесть конверта с долларовым эквивалентом!.. Однако я понимала, что жизнь не кончилась. Поэтому покорно поплелась в ванную и, борясь с подступающими слезами, плескалась там до тех пор, пока Полина не стала тарабанить в дверь.

В начале пятого мы погрузились в «Ниссан» со всеми «корзинами и картонками» и медленно поплыли в общем потоке машин и троллейбусов в сторону Кушумской трассы. Сестра сунула в магнитолу кассету Фили Киркорова – по-моему, первую попавшуюся.

Разговаривать не хотелось, и почти всю дорогу тишину нарушал лишь голос юного супруга нашей пожилой поп-звезды. Я сумрачно смотрела на великолепный волжский пейзаж, испорченный безвкусными особняками «новых русских», и размышляла о превратностях своей судьбы. Полина курила, выпуская в открытое окошко колечки дыма.

Когда уже проехали указатель, сообщающий, что мы в Усть-Кушуме, она уменьшила громкость.

– У меня из головы не идет этот твой коммуняка, Кольцов. Не могу отделаться от мысли, что он в нашем деле – не просто свидетель.

У меня екнуло сердце. Господи, с этой ужасной потерей аванса я совсем забыла о главном!

– Почему ты так думаешь?

– Простой логический вывод. Судя по тому, что рассказала тебе о нем Арбатова, это фрукт еще тот! Такие не останавливаются на полпути. Если он в самом деле интересовался тайной Стаса Уткина, то это неспроста. Попомни мое слово: твой «красный лев» еще преподнесет нам сюрприз!

– И никакой он не мой, что ты все выдумываешь! – огрызнулась я, кусая ногти.

Некоторое время опять молчали. Полина сверялась с местностью и была занята тем, чтобы не пропустить нужный поворот. Наконец произнесла насмешливо:

– А я думала, ты будешь его защищать! Что это с тобой случилось?

– Ну и буду, да! Нельзя же основывать свои суждения только на том, что сказала Арбатова. Она сама, между прочим, хороший «овощ» – судя по тому, что я о ней знаю, да и ты тоже. И вообще: трудно ждать, что женщина будет хорошо отзываться о своем бывшем любовнике!

Усмешка растаяла на губах сестры. Она взглянула удивленно, даже озабоченно.

– Ольга, да что с тобой, в самом деле? Ты вся на нервах! Неужели еще переживаешь из-за этих дурацких денег?

– Нет, Поля. Переживаю, конечно, но… Я должна тебе что-то рассказать.

– Вот как? О чем?

– Не о чем, а о ком! О нем… Кольцове.

– «И это все о нем»! Ну, валяй. Если только ты не хочешь признаться, что согрешила с ним прямо в кабинете Бабанского: это меня не интересует.

– Полина, как ты можешь! Я о серьезных вещах, а ты… Он был там! Понимаешь?

– Пока еще ничегошеньки. «Он» – это, надо думать, Женя Кольцов. И где же он был?

– Господи, ну какая ты непонятливая! В квартире Бабанского, конечно! В тот момент, когда беднягу убили.

Глава пятая. Осы слетаются на сладкое Полина

«Ниссан» резко занесло влево, и я чуть не сшибла каменный столб какого-то резного чугунного «заборчика», ничуть не уступающего знаменитой ограде наших тарасовских «Липок».

– Ах ты… так твою разэтак!

Рубанув по тормозам, я уставилась на Ольгу, которая как ни в чем не бывало смотрела на меня.

– Ты видела его?!

– Нет, конечно! Но… – Оленька потупила глаза, как школьница. – Я его чувствовала, понимаешь?

– Что еще за ерунда?

– И ничего не ерунда! Когда ты сказала, чтобы я обнюхала квартиру – между прочим, самым издевательским тоном! – то я, к твоему сведению, именно так и поступила. И почувствовала знакомый запах. Я запомнила его еще днем, в редакции: Евгений тогда наклонился ко мне очень близко – сказать какую-то колкость про своего приятеля.

– Значит, очень близко? – Я ухмыльнулась. – Понятненько… И что же такого особенного было в запахе этого самца? Почему ты не могла спутать его ни с каким другим?

– Полина Андреевна, ты невыносима! Причем здесь запах самца?! Фу, пошлость какая! Если хочешь знать, это и в самом деле был особенный запах. Совершенно особенный!

Сестренка перестала обиженно поджимать губки, а в глазах появилось что-то этакое – томно-мечтательное.

– Знаешь, как говорят англичане? Настоящий джентльмен пахнет чуть-чуть хорошим табаком, чуть-чуть хорошим вином и чуть-чуть хорошими духами. Так вот: если исходить из этого критерия, то Кольцов – настоящий джентльмен, Поленька! Впрочем, это видно что называется невооруженным глазом, никаких поговорок не надо… О чем я? Ах да: запах. Не уверена, что в нем присутствовали все перечисленные ингредиенты: по-моему, Евгений был трезв как стеклышко. Но вот духи… Помнишь, ты как-то подарила Кириллу на день рожденья шикарную туалетную воду? Она называлась «Мистер Икс».

Черт бы меня побрал, если б я запоминала такую ерунду! Это самое я и сказала Ольге – слово в слово.

– Ну как же ты не помнишь, Поля! Это было всего лет пять назад. Этот «Мистер Икс» тогда мне жутко понравился, да и Козакову тоже. Потом он стал все время покупать этот самый одеколон – когда кошелек позволял, конечно. А сейчас сменил пристрастия… Я очень давно не слышала запаха той туалетной воды, но сразу его узнала!

– А ты не могла ошибиться? Подумай! Это ведь очень серьезно.

– А я, по-твоему, что делаю? – вспылила сестра. – Вот уж сутки почти все думаю и думаю, скоро воспаление мозгов сделается… Нет, Поля, это точно был запах Евгения! Я почувствовала его сразу, как только вошла в квартиру, но не отдала себе отчета. А потом ты сказала, что убийца прятался в туалете, когда мы вошли, и я понюхала там. После этого у меня отпали последние сомнения. В замкнутом пространстве запах сохранился гораздо лучше.

Ольга скорбно покачала головой.

– Кольцов был в квартире Бабанского, Полина.

– И ты молчала целые сутки!

– Да я и хотела сказать, но никак не получалось! Сначала надо было выбраться оттуда живыми и невредимыми, потом эта истерика в машине, потом я заснула как убитая… А утром ты улизнула ни свет ни заря! Вот и не сказала…

В глубоком раздумье я барабанила пальцами по баранке. Потом повернулась к Ольге.

– Ты понимаешь, что означает твое заявление?

Ее очки полезли на лоб вместе с глазами.

– Но ты же не думаешь, что он… О Господи!

– Нет, моя дорогая: именно так я и думаю! Только Господь тут не при чем, здесь скорее происки дьявола. И любой нормальный человек подумает точно так же, как я: что убийца

– Кольцов.

– Нет, нет!

– Почему же нет? И в милиции подумали бы то же самое, если бы они располагали твоими показаниями. А если б к тому же на башмаках этого «мистера Икс» обнаружили те самые частицы, что я смела с ковра убитого, то обвинение можно было бы считать практически доказанным!

– Все это лишь твои домыслы и ничего больше! Во-первых, в убийстве Артема чувствуется почерк киллера. Ты сама это сказала! Наемные убийцы всегда бросают оружие на месте преступления. Да и где обычный журналист вроде Кольцова мог бы взять такую «игрушку»?

В глубине души я вынуждена была признать, что этот довод «защиты» тянет на два моих, однако не подала и виду.

– Во-вторых, – горячо продолжала сестренка, – он мог оказаться там случайно, как и мы. Наконец, моих показаний у следствия нет и, надеюсь, не будет, а проверять башмаки Кольцова им просто не придет в голову. И слава Богу, что не придет! Ведь в нашей милиции, к сожалению, полно зануд вроде тебя, которым наплевать на истину: им бы только оболгать человека, обвинить и засадить!

Ольга Андреевна остановилась на секунду – перевести дух.

– И вообще, откуда ты знаешь, что эти твои «частицы» были именно на обуви преступника? Может, их принес в квартиру убитого какой-нибудь приятель, сосед, почтальон – да кто угодно?!

Я развела руками: еще одно «слабое место» моей теории.

– Кстати: а что ты там наскребла, на ковре? Так и собираешься играть в молчанку?

– Да ничего особенного. Что-то похожее на мелкую мраморную крошку, но совсем немного. Только без экспертизы это не имеет никакого смысла! А как ее устроить, экспертизу? Я же не могу прийти к Жоре Овсянникову и сказать: «Знаешь, мы тут с Ольгой по случаю забрели на место преступления раньше твоих соколов и разжились кой-какими уликами. Вот, майор: жертвую с барского плеча»…

Я невесело усмехнулась, но Ольга, против моего ожидания, осталась серьезной. И даже более чем: у нее вытянулась физиономия.

– На что, ты сказала, это похоже, Поля?

– На розовую каменную крошку, гранитную или мраморную. Почти песок: самая крупная величиной с гречку. Вчера мне казалось, что это может оказаться следом, который приведет нас к преступнику. Но теперь вижу: скорее всего, это обычная туфта. Ты была…

– Розовая мраморная крошка? – перебила сестренка, не пожелав услышать, что она была права. – Любопытно…

– Что именно?

– Да так: совпадение. Второй раз за сегодня слышу про розовый мрамор! Садовые дорожки в особняке Сальникова тоже посыпаны такой крошкой. Из какого-то особого итальянского камня.

Ответить я не успела: кто-то стукнул в окошко «Ниссана» с моей стороны. От неожиданности я даже вздрогнула.

– Девочки, ну что же вы? Я вас жду, жду…

Лидочка Уткина – в темном брючном костюме и черном газовом шарфике, повязанном вокруг головы, – стояла, склонившись к машине, и раздраженно барабанила пальцами по стеклу. Ну конечно: улица Цветочная, узорчатая ограда с серыми каменными столбами… Оказывается, мы тормознулись как раз у дачи Уткиных!

– А я смотрю – вроде бы твоя машина, Полиночка. Остановились где-то на углу, и никто не выходит… Пять минут жду, десять – нет и нет! Думаю, надо сходить посмотреть, в чем дело.

– Извини, Лида! У нас с сестрой вышел небольшой профессиональный спор. Я даже не заметила, что мы уже на месте.

Я познакомила Лиду с Ольгой, они церемонно кивнули друг другу, произнеся «очень приятно». Господи, теперь будут выпендриваться одна перед другой, козыряя своей воспитанностью…

– Заезжай во двор, Полиночка. Я покажу, где поставить машину: на пятачке перед домиком. Гаража у нас нет. Стасик собирался строить, да все как-то…

Лидуся закусила пухлую губку с аккуратно наложенной розовой помадой, в уголках подведенных глаз заблестели слезинки.

– Лида, не надо!

– Извини, Полиночка. Но разве я могу не думать о Стасике? Куда ни взгляну – каждая мелочь о нем напоминает. Тяжело… А думать – еще тяжелее. Господи! Когда-нибудь кончится эта мука?! Даже похоронить не можем по-человечески, все нельзя да нельзя…

Странное, какое-то «комбинированное» чувство вызывала у меня эта молодая женщина в трауре, но с прической и при полном макияже. С одной стороны, я ей, конечно, сочувствовала, а с другой… Не могла избавиться от противного чувства, что меня хотят надуть на пустяке. Словно Лидуся все время пыталась разыграть передо мной чувства, которые она, быть может, испытывает и на самом деле, но… Не так красиво, как это предусмотрено ролью!

Я поставила «Ниссан» рядом с новехонькой уткинской «ауди», мы с Ольгой подхватили сумки и пакеты и прошли в дом. По глазам сестренки я поняла, что «домик» – двухэтажный особнячок из мореного дуба на каменном фундаменте, с верандой и мезонином в тургеневском стиле, – произвел на нее впечатление.

Хозяйка показала нам наши комнаты на втором этаже – как в лучших домах Лондона! – просторную кухню, оборудованную вполне сносно, ванную, выложенную кафельной плиткой пастельных тонов…

– Ну вот, девочки, я вам все показала. Располагайтесь и будьте как дома. Можете остаться на два, на три дня, до выходных – сколько вам нужно. Следователь сказал, что дача их больше не интересует, значит, никто вам мешать не будет. А я сейчас должна вас покинуть: мне уже часа два назад надо бы быть в городе. Я и так нарушила подписку о невыезде, чтобы выполнить твою, Полиночка, просьбу… Вернее, свой долг перед Стасиком! – поспешно поправилась Лидия Сергеевна, придав своей смазливой мордашке подходящее к случаю скорбное выражение.

– Значит, придется нам хозяйничать без хозяйки? Жаль! – пропела я, не выказав, впрочем, особой жалости. – Лида, но ты не возражаешь, если мы тут хорошенько покопаемся? В переносном смысле, конечно…

– А может, и в прямом! – вставила почти все время молчавшая Ольга.

– Нет, девочки, что вы! Мы же с тобой обо всем договорились, Полиночка. Можешь делать здесь все, что угодно, раз так нужно для Стасика. Хоть весь сад перекопать с двором вместе! Я эту дачу все равно продавать буду, не могу я здесь… Ты человек аккуратный, я знаю: зря портить добро не будешь. И если найдешь эту проклятую кассету, из-за которой случилось столько горя, я буду просто счастлива! Тогда и с меня, может быть, снимут все эти ужасные подозрения.

Моя сестрица довольно отчетливо фыркнула с веранды. Честно говоря, меня тоже «достали» уже эта показушная добродетель и скорбные глазки, поэтому я не имела ничего против Лидусиного отъезда. Даже наоборот! Все, что мне нужно было у нее узнать, я узнала еще утром, и дальнейшее присутствие вдовушки здесь не требовалось.

Через десять минут, прихватив кое-какие вещи, хозяйка уехала. Мы с Ольгой стояли у ворот, пока серебристо-серая «ауди» не скрылась за поворотом Цветочной улицы.

Неожиданно моя сестренка развернулась и прошлась по дорожке, выпятив грудь и виляя задом.

– «Разве я могу не думать о Стасике?» Ах-ах-ах! «Мой долг перед Стасиком…» Ох-ох-ох! «Так нужно для Стасика», сю-сю-сю…

– Перестань, Оля, люди увидят! – проговорила я, давясь от смеха: вышло очень похоже!

– Не увидят: гляди, какие густые кусты… Да хоть бы даже увидели – что с того? Пусть все знают настоящую цену этой мадам! Ну и женушку себе выбрал Стас: какая-то фальшивая кукла…

– С тобой трудно не согласиться. И все же будь к ней снисходительнее: тело ее мужа четвертые сутки не могут предать земле, а она – одна из главных подозреваемых по делу об убийстве, которого не совершала!

– Ты в этом так уверена?

– Абсолютно! Не забывай: сегодня утром я с ней болтала по душам часа два. Может, она и обеспечивала своего муженька развесистыми рогами – то есть, даже наверняка! – но она его не убивала. Точно тебе говорю!

– И за какие такие прелести она стала «мисс Тарасов», не могу понять…

– От тебя это и не требуется, моя дорогая. Нравится тебе она или нет, Лидуся – наша хозяйка и потенциальная клиентка, и мы должны относиться к ней с уважением. Между прочим, мы у нее в гостях!

– Только по делу!

– Ну, так и давай займемся делом. Сейчас быстренько перекусим – и вперед! У нас очень напряженная программа.

– Ну Поля! Успеем. Такой чудесный вечер впереди: давай хотя бы передохнем, сходим искупаться…

– Даже и не думай! Гулять по садику и нюхать цветочки я тебе не дам, тем более купаться. После обеда ты, как специалист в области психологии, навестишь Петра Иваныча – соседа, который обнаружил Уткина мертвым, помнишь, я тебе говорила? А я вплотную займусь обыском.

Перспектива общаться с пожилым соседом «в такой чудесный вечер» не слишком обрадовала Ольгу Андреевну. Впрочем, мою сестру вообще редко радует перспектива поработать – особенно в сезон затяжных стрессов, который как раз и начался у нее с понедельника… Оля состроила кислую мину, однако возразить не решилась.

Когда мы поднялись на веранду, она сразу притихла, озираясь по сторонам. Я поняла: пытается представить, как тут все было в ночь с субботы на воскресенье. Конечно, все давным-давно привели в порядок – выбросили пустые бутылки и остатки пищи, вымыли посуду… Только над стаканом, забытым Лидусей на столе, жужжало какое-то насекомое. Но все равно это место, где совсем недавно разыгралась человеческая трагедия, действовало угнетающе. Даже на меня! Что уж говорить про Ольгу…

– Это ж надо, – тихо проговорила она, – так напиться, чтобы не чувствовать, как тебя кусает оса…

– Вот-вот! Это тебе информация к размышлению, дорогая сестренка… Я пойду займусь супчиком, а ты пока сваргань салатик. Можешь резать овощи здесь, на воздухе: в кухне душновато.

– Нет уж! Лучше я там, с тобой. Здесь как-то не того…

Я шагнула в дом, но Ольга удержала меня. Обхватила за плечи, и минуту или две мы стояли с ней, глядя в сад, не в силах оторваться от красок, звуков, ароматов природы, до сих пор – каким-то чудом! – не сдавшейся под варварским натиском человека.

– Поля, я все думаю: отчего он умер? Должна же быть причина! Неужели у медиков все еще нет ответа?!

Я покачала головой.

– Нет. По крайней мере, утром еще не было: я звонила Овсянникову. Сказал, что сегодня прилетает какое-то медицинское светило из Москвы, на него теперь вся надежда. Если и он не поможет, придется Уткина хоронить, а уголовное дело закрывать за недоказанностью факта убийства.

– Нет, но отчего же все-таки он умер?!

– Да, это вопрос! Но есть и другой, не менее важный: где кассета? И на него мы с тобой должны постараться ответить.

После обеда – или ужина? – Ольга Андреевна навела марафет и скрепя сердце отправилась к Петру Ивановичу – соседу справа, вдовому полковнику в отставке, который с ранней весны до поздней осени постоянно жил на даче. Я не надеялась, что он сможет рассказать что-то новенькое, чего мы еще не знали, но пренебрегать такой возможностью все же не стоило.

А я, перемыв посуду, снова прошлась по дому и составила план тотального обыска помещения.

Честно говоря, мне плохо верилось, что пресловутая кассета – если она правда существует! – находится на даче. Кроме домыслов моей сестрицы, ничто не говорило в пользу этой версии. Но все равно, как бы убедительны ни были другие версии, проверить мы могли только эту!

Но если все-таки здесь – то где? Логично было поискать прежде всего в рабочем кабинете журналиста: маленькой комнатке с единственным окошком, выходящим в сад – я тут же распахнула его, чтобы не задохнуться здесь, – и с огромным старинным письменным столом, занимающим, казалось, все помещение целиком. Кроме этого стола, оснащенного множеством ящиков, ящичков и потайных отделений, мне предстояло обследовать здесь несколько полок с книгами и какую-то картотеку – фанерный ящик на тумбочке в углу. Скажу сразу: ничего интересного там я не нашла.

Черт возьми, этот стол оказался «крепким орешком»! В нем обнаружилось столько бумаг, старых газет, исписанных блокнотов и прочей дребедени, что на их тщательную разборку у меня ушло бы не меньше недели. К счастью, искала я не бумажку, которая легко могла затеряться в этом хламе навсегда, а видеокассету: как-никак, штучка заметная!

Впрочем, искала я ее здесь больше для приличия, чем с надеждой на успех. Лида говорила, что все кассеты, которые Стас хранил дома и на даче, были изъяты милицией для проверки, и их еще не вернули. А от Жоры мне было известно, что ничего достойного внимания следствия на этих изъятых кассетах не оказалось.

Наконец, очередь дошла до самого верхнего ящика. Здесь погибший, по словам его жены, хранил то, чем пользовался ежедневно – к примеру, зажигалки или ленты для пишущей машинки – и все наиболее ценное, вроде детских фотографий своей дочурки от первого брака. Я терпеливо выложила их все из пухлой картонной папки, чтобы ничего не пропустить…

На самом ее дне, под фотоснимками, лежал какой-то пожелтевший листок бумаги, сложенный вчетверо. Я развернула его: это оказался план дачного участка.

В этом не было бы ничего странного, если б два часа назад, перед отъездом Лидуси в город, я не попросила ее показать мне этот самый план. В ответ она достала из стоящего в гостиной комода небольшую шкатулочку, порылась в ней и с удивлением объявила, что план участка куда-то исчез.

– Ничего не понимаю! Стасик сам меня просил, чтобы я всегда все клала на свои места. Терпеть не мог, когда какая-то вещь или бумажка лежат не на своем месте. Только я вообще в эту шкатулку не заглядывала с начала лета, клянусь, Полиночка! Я ничего не смыслю в делах, Стасик всегда сам…

В общем, мы с ней сошлись на том, что план участка мог затеряться в воскресенье при обыске дачи. Во всяком случае, мне такое объяснение показалось вполне правдоподобным. И вот сейчас этот самый план, никем не изъятый и никуда не затерявшийся, обнаружился в самом неожиданном месте!

Кто мог положить его в папку с детскими фотографиями? Ответ мог быть только один: сам Стас Уткин. Но зачем? Случайно, по ошибке? Исключено! Этот парень – царство ему небесное! – был со своими причудами: не выносил, чтобы что-то лежало не на своем месте. А уж если б ему все-таки пришлось в спешке бросить бумажку, с которой работал – к примеру, услыхал, что кто-то приехал в гости, – так он просто оставил бы ее на столе, чтобы потом прибрать в шкатулку: невеликой важности документ! Или бросил бы в ящик стола, чтоб ветром не сдуло. Но убирать в «дорогую» папку, да еще на самое донышко?…

Это могло означать лишь одно: что этот чертов план участка представлял для Стаса Уткина особую ценность. Во всяком случае, не меньшую, чем фотографии его дочки! Почему?! Не потому ли, что он сделал на нем какую-то крайне важную отметку?…

Под участившийся стук собственного сердца я разложила план перед собой на столе и начала его пристально рассматривать. Отпечатанный на принтере, должно быть, не меньше десятка лет назад, полустершийся, он был весь испещрен пометками и надписями, сделанными от руки: шариковой ручкой, чаще – карандашом. Очевидно, разные хозяева усадьбы, внося какие-то коррективы, отмечали их на плане тем пишущим средством, которое оказывалось под рукой.

Стержни ручек были разноцветные: синие, черные, даже зеленые. Стоп, а вот этот маленький крестик, обведенный кружком? Кажется, это уже не обычная черная паста, а… Фломастер? Тоже нет: штрих слишком тонкий, будто перышком положенный да тушью…

Мой взгляд метнулся к деревянному стаканчику для ручек и карандашей. Ага! Как я сразу не догадалась? Вот она – прозрачная ручка с черным гелиевым стержнем, наполовину исписанным! Сорвав колпачок, я тут же испробовала ее на клочке бумаги. Точно: стержень так же мажет. Я, конечно, не Зиночка Кибрит из «Знатоков», но все-таки могу сказать с большой долей уверенности: крестик проставлен этим самым «орудием». И совсем недавно! Каждому школьнику известно, что эти гелиевые стержни ужасно быстро расходуются и еще быстрее высыхают.

Что же такое покойник отметил на плане, после чего рядовая бумажка мгновенно превратилась в важный, почти секретный документ? К чему гадать, Полина, если можно проверить на местности!

Резко распрямившись над столом, я вскочила на ноги, и… В этот самый миг услышала у себя за спиной какой-то слабый шорох. Быстро подскочив к окну, я выглянула в сад, но не увидела ничего подозрительного.

– Мяу! – раздалось откуда-то из недр гигантского куста сирени.

Все ясно: дачные коты шуруют.

– Кис-кис-кис! – позвала я, но нарушитель моего спокойствия так и не вышел на свет.

На всякий случай прикрыв окно, чтобы кошки не забрались, я прихватила план и вышла из дома.

Сад Уткиных был великолепен, но страшно запущен. Видимо, процесс «пошел» гораздо раньше, чем этот благословенный клочок земли достался нашей телезвезде. А новые хозяева не имели ни способностей, ни желания, чтобы исправить дело. Как многие люди, имеющие деньги, Уткины приобрели дачу чтобы отдыхать, а не чтобы работать на ней.

Как дачница со стажем, я чуть было не увлеклась садово-огородной стороной проблемы, но вовремя спохватилась. В конце концов, бедной Ольге я внушала… Кстати, куда это она провалилась? Давно бы пора вернуться от соседа… Ольге я внушала, что она приехала сюда не цветочки нюхать, а сама?… Вспомнив про «наше чувство долга», я достала бумажку из кармана и стала ориентироваться на местности.

Точка, отмеченная крестиком на плане, находилась в самом конце участка, ближе к левой границе. Я без труда узнала раскидистую старую грушу, группку сливовых деревьев, кусты крыжовника, усыпанные золотистыми ягодами. Это должно быть где-то здесь, прямо за грядкой… Что? Хризантемы, здесь?!.

Во все глаза я смотрела на небольшой пятачок, засаженный стройными цветочными кустиками с продолговатыми резными листьями, похожими на дубовые. Сомнений не могло быть: какой-то кретин посадил хризантемы на выселках, в конце сада, где их никто не видит! Да еще в тени… А этим прекрасным цветам место перед домом, на солнышке!

Я так возмутилась за хризантемы, что даже забыла на минуту о цели своей вылазки на природу. А когда вспомнила…Внутри все похолодело: неужели я приняла за крестик обыкновенную букву «Х» – «хризантемы»?!

Скрупулезное изучение пометки на плане ничего не дало: можно было понять и так, и этак. Но ведь не может же быть, чтобы Стас возился с этим дурацким листком и затем убрал его подальше от глаз только из-за этих «дубочков»?! Абсурд какой-то… Нет, я должна хорошенько обследовать эту грядку!

Сделав вид, что рассматриваю цветы на случай неуместного любопытства соседей, я присела на корточки у того края грядки, близ которого стоял на плане таинственный значок, и стала ощупывать землю у себя под ногами. Сначала это не дало никаких результатов, я уже стала отчаиваться, и вдруг…

Пучок пожухлой травки неожиданно приподнялся вместе с верхним дерновым слоем почвы. Внимательно присмотревшись, я обнаружила, что небольшой участок земли – размером примерно с диванную подушку – просто прикрыт срезанным дерном, как самой настоящей подушкой! А под нею – рыхлый чернозем без единого корешочка, по которому совсем недавно прошлись лопатой…

Если в этой «могилке» покоится не ваша сенсация, господин «барабанщик», то – что же тогда?! Черт меня подери совсем!

С большим трудом я подавила в себе искушение начать раскопки прямо сейчас и голыми руками. Нет, Полина! Надо дождаться темноты. Ты не можешь так рисковать.

Чтобы без проблем отыскать «клад» ночью, я пометила свою находку двумя сухими веточками, в последний раз склонилась к хризантемам – и отправилась в дом. Теперь оставалось только ждать. Пока солнце, уже склонившееся за дальние тарасовские холмы, погасит на небосклоне свои последние лучи.

Но, черт возьми, ждать Ольгу я больше не собиралась! Что за канитель?! Мой «младший партнер» отправился на дело уже больше двух часов назад, за это время можно снять показания со всей улицы Цветочной от первого до последнего дома!

Быстро покончив с уборкой в кабинете Уткина, я вышла на веранду и прислушалась. В саду уже сгущались сумерки, а над Усть-Кушумом – звуки вечерней жизни. Где-то переговаривались и смеялись люди, звенели ведра, журчала вода. В той стороне, где высились особняки «крутых», непрерывно бухал отбойный молоток, который обитатели тех мест называли «музыкой». Неожиданно с запада налетел порыв теплого ветерка и швырнул мне в уши обрывок песни:

– Напила-ася я пья-а-на, не дойду-у я до до-ому…

То ли голос поющей показался знакомым, то ли содержание удивительным образом совпало с моими мыслями, – трудно сказать. Но страшная догадка поразила меня в ту же секунду, и я кубарем скатилась с крыльца. Мне не понадобилось много времени, чтобы отыскать в зарослях дикого винограда калитку соседа.

Они кайфовали в садике за домом, втроем: моя Ольга и хозяин – лысоватый мужичок лет шестидесяти, крепкий и розовощекий, в белой майке и офицерских штанах с лампасами. Третьей была огромная бутыль самогонки, красовавшаяся посреди дощатого стола.

Отставник, судя по всему, пребывал на седьмом небе. Подперев волосатой лапой безволосую щеку, блаженно сощурив глазки, он фальшивым баритоном подтягивал своей гостье, которая повторяла по второму или третьему разу один и тот же куплет:

– …Пья-а-на-а… до до-ому-у…

– Что ж, если в самом деле тяжко, могу подсобить! – вмешался мой трезвый голос. – Не ночевать же тебе здесь, сестренка. Комары заедят насмерть!

Внутри у меня все кипело и клокотало, однако я взяла себя в руки. Выяснять отношения при посторонних – последнее дело.

– По…оленька! – икнула моя «Кадышева» и расплылась в пьяной улыбке. – Как хорошо, что ты пришла! Садись с нами!

– Присаживайтесь, присаживайтесь, уважаемая Полина Андреевна! – засуетился вокруг меня пенсионер. – А мы тут с вашей сестрицей… кхе-кхе… по маленькой, за знакомство.

– Да я вижу, что «по маленькой»! – Я бросила красноречивый взгляд на гигантский сосуд, более чем наполовину пустой. – Но я вынуждена похитить у вас гостью, Петр Иванович.

– Что вы говорите? Ай, какая жалость! Мы с Ольгой Андреевной так славно поладили… Такая она чудесная девушка, ваша сестрица! И про вас тоже много мне рассказывала…

– Могу себе представить!

– Напила-ася я пья-а-на… – по новой затянула «чудесная девушка».

Я решительно приблизилась к ней и подцепила под локоток. С неожиданной резвостью Ольга вырвала руку и ухватила стоящий на столе стакан.

– Поля, какая ты зануда! – выкрикнула она капризно.

– Не видишь, я… ик!.. с человеком… раз… разва… разговариваю!

– А по-моему, ты уже не в состоянии не только дойти до дому, но и разговаривать!

Отобрав у нее стакан, я вытащила брыкающуюся Ольгу из-за стола и перекинула ее руку себе через плечо. При этом меня обдало таким ароматом, что в горле сразу запершило. Черт бы побрал мою аллергию на алкоголь! Худшего наказания не придумаешь – особенно при такой сестре.

Петр Иванович семенил следом за нами, пытаясь поддерживать Ольгу с другой стороны. Это ему удавалось с переменным успехом.

– Ольга Андреевна, осторожней! Вот незадача… А я думал, посидим, пообщаемся… песни попоем…

– Уже «посидели»! – мрачно отрубила я. – А песни – в другой раз. Спокойной ночи!

«Дома» – то есть на уткинской даче – я протащила Ольгу Андреевну прямиком к раковине и сунула ее голову под струю холодной воды. В ответ я услышала столько нелестных отзывов о своей персоне, к тому же в таких выражениях, что у меня возникли сильные сомнения насчет хваленой интеллигентности моей дорогой сестрицы. Не стоит даже тратить время на пересказ всей этой ерунды! Зато я достигла результата, на который надеялась: в голове у этой пьянчужки слегка прояснилось, на языке – тоже.

– Ты! Бандитка, диктаторша! Зану-уда… – мычала она сквозь махровое полотенце, из-под которого ей на плечи струйками стекала вода. – Как ты можешь так, при людях…

– Этот вопрос можешь переадресовать себе, милочка моя! Пошла к чужому человеку по делу, а нализалась, как… хуже Дрюни Мурашова! Как тебе не стыдно, Ольга?! Вы же с этим дедулей на пару высосали литра два, не меньше!

– Откуда ты все знаешь? На расстоянии видишь, что ли?! Умная какая… Да Петр Иванович, если хочешь знать, когда принес эту бутылку, в ней было уже меньше половины! Только два разочка и налили, а ты…

– Ах, значит, я еще и виновата, что не дала вам налить по третьей «маленькой»?! Ну, извини, извини! Не надо было мне тебя беспокоить, сестренка. Сама справилась бы! Дождалась бы темноты, пошла бы и отрыла сама видеокассету Стаса. Только тогда я, извини, не понимаю…

– Что ты отрыла бы?!

– Кассету, дорогуша. Ту самую, искать которую мы с тобой сюда приехали! Пока ты там распивала с общительным соседом, я нашла местечко в саду, где она закопана. Осталось пойти и пару раз махнуть лопатой! Разумеется, я могла бы обойтись без твоей драгоценной помощи. Но в таком случае я не понимаю, с какой стати нам делить будущий гонорар на двоих?

Раньше мне не приходилось слышать, лечат ли похмельный синдром шоком. Но теперь-то знаю: нет средства эффективнее! Потрясение было так велико, что от Оленькиной окоселости не осталось и следа. Отшвырнув полотенце, она вскочила на ноги.

– Ты нашла кассету?! Где? Как? Не может быть!

Пришлось рассказать все по порядку. Ну, тут уж я отыгралась сполна! Слышать сестрины «ахи» и «охи», видеть ее виноватые глаза было большим удовольствием.

– Ну ладно, а у тебя-то как дела? – сменила я тему.

– Удалось что-то узнать у «настоящего полковника»?

– А, ничего путного, – отмахнулась сестра. – Все, что знал, дядя Петя рассказал милиции. Разве что один эпизод… Только я не знаю, имеет ли он какое-то отношение к делу.

– Что такое?

– По словам Петра Ивановича, незадолго до смерти Стас звонил кому-то в другой город и просил помощи. Кажется, он очень надеялся на этот звонок, то есть, на того человека.

– Ну-ка, ну-ка… Расскажи!

Собственно, рассказывать было почти нечего. В субботу Уткин приехал на дачу около шести. Петр Иванович возился в палисаднике перед домом и, как обычно, поприветствовал Станислава. Перед этим они недели две-три виделись только мельком – через забор. Вообще-то отношения между ними были нормальные, соседские. Можно даже сказать – добрососедские: несколько раз вместе коротали за бутылочкой дачные вечера. Но, как правило, Стас бывал слишком занят, чтобы перекинуться с дядей Петей лишним словцом: он часто приезжал на дачу один – чтобы работать. Будущая вдовушка Лидия Сергеевна предпочитала в это время развлекаться в гуще цивилизации.

Вот и в тот субботний вечер пенсионер думал, что журналист махнет ему рукой, и только. Но Уткин неожиданно подошел и заговорил. Так, ничего особенного: просто спросил, как дела да как здоровье, какие виды на урожай – обычный дачный треп. Но Петр Иванович сразу усек, что с парнем что-то не в порядке: вид у того был какой-то непривычно задумчивый. Естественно, сосед спросил – что, мол, стряслось? Неприятности по работе?

Ответ Стаса поразил дядю Петю не меньше, чем его вид.

– По работе? – Уткин как-то странно усмехнулся. – Да нет, скорее – по жизни! Впрочем, по работе тоже…

Тут Стас встрепенулся – наверное, понял, что и так сказал слишком много. Стал уверять, что все под контролем, все исправимо, а он просто устал, замотался…

– Я, – говорит, – позвонил одному человеку, так что теперь все будет о\'кей. Он приедет… Все будет о\'кей, дядя Петя!

Он повторил это «о\'кей» несколько раз, чем отбил у Петра Ивановича всякую охоту к продолжению разговора: «настоящий полковник» терпеть не может всякой иностранщины. Да и Уткин сразу заторопился, сказал, что у него куча работы и что он намерен до завтра «запереться от мира». На том они и расстались.

– Стас не сказал соседу, что ждет гостей? – спросила я Ольгу.

– Нет, ничего такого. Наоборот: подчеркнул, что собирается побыть один. Поэтому дядя Петя так встревожился, когда поздно вечером к даче Уткина подкатили два броневика с «крутыми». Но у соседа все было тихо, ни шума драки, ни стрельбы не слышно, и он немного успокоился. Дальше ты все знаешь. Когда гоблины Лени Крысы уехали, Петр Иванович пошел взглянуть, все ли в порядке. И увидел, что Уткин уснул прямо на веранде, где гулял с гостями. Так напился – даже банку с абрикосовым джемом не закрыл! А утром…

Ольга замолкла, потому что у нее появилось новое дело: она открыла крышку сковородки, потянулась за кусочком хлебушка и принялась вымазывать им последние молекулы яичницы с беконом. Я наблюдала за ней со смешанным чувством жалости и досады. Вот так всегда: сначала пьет всякую дрянь без всякой меры, а после ее не прокормишь!

– Значит, говоришь, Уткин ждал помощи от кого-то?

– Угу-м…

– От кого-то, кто должен был приехать из другого города?

– Угу-м…

– А почему ты думаешь, что из другого города? Может, этот человек должен был приехать к Уткину на квартиру, скажем, из Заводского района? Или из Тарасова – на эту самую дачу?

– Угу-м!

– Да что ты все – «угум» да «угум», заладила! И вообще: прекрати терзать сковороду, лучше вымой ее! Ты хоть сообразила, что я задала тебе два взаимоисключающих вопроса, а ты ответила на них абсолютно одинаково?

– В самом деле? – Сестра с сожалением оторвалась от посудины, вылизанной до блеска. – Ой, Полина, какая же ты, а… Ну, почем я знаю, кого он ждал и откуда? За что купила – за то и продаю! Слушай, а зачем ее мыть-то? Она и так чистая, а завтра все равно что-нибудь жарить будем.

– С тобой все ясно. Собирайся, сейчас пойдем выкапывать наш «клад». Минут через пятнадцать станет совсем темно.

Для верности мы выждали целых полчаса. Можно было бы выждать и больше, но Ольга Андреевна начала так клевать носом, что я рисковала снова остаться в одиночестве. По-видимому, целебное действие шока начало мало-помалу проходить. Когда наши темные тени, вооруженные лопатами, спустились в сад, на часах было почти половина одиннадцатого.

Все прошло без сучка без задоринки – если не считать «задоринками» Оленькины поминутные ахи и охи, вызванные то хрустнувшей веткой, то внезапным шорохом листвы, то пискнувшей спросонья птичкой. Мне даже стало чуть-чуть обидно: после стольких сомнений, существует или не существует сенсационная видеокассета, после стольких предположений, где она может находиться, после стольких версий и опасностей, связанных с поисками, – до чего же легко и просто оказался у нас в руках клад, спрятанный в садовом тайнике!

Правда, заключен он был не в старую кастрюлю, как предполагала Ольга, а в большую красивую жестянку из-под индийского чая, которая, в свою очередь, была по-хозяйски обернута полиэтиленовым пакетом. При встряхивании внутри коробки что-то тарахтело, глухо стукаясь о стенки… Несколько секунд мы с сестренкой молча сопели, вырывая друг у друга добычу, потом не сговариваясь подхватили пакетик с двух сторон и кинулись в дом.

Оказавшись в кухне, мы упали на колени возле своей находки, перепачканной жирным черноземом, и, отпихивая друг друга локтями, стали сдирать упаковку. Это удалось нам не сразу, потому что пакет был заклеен скотчем в нескольких местах. Пришлось разодрать его на клочки. Потом перекосилась крышка, которую мы пытались открывать одновременно – каждая в меру своего темперамента и своих физических способностей…

Внутри жестянки лежал еще один целлофан – этот в виде небольшого свертка. Но даже под несколькими слоями пленки легко угадывалась пластиковая коробочка с видеокассетой. Как только отпали последние сомнения, что это «то самое», мужество покинуло моего младшего партнера. Схватившись за грудь, Ольга обессиленно закрыла глаза.

– Ну что же ты, Ольга? Доставай! – зашипела я на нее.

– Сама доставай. У меня сейчас сердце выскочит!

Убедившись, что с моей дорогой сестренки толку не будет, – а главное, что сама я в своем малодушии становлюсь подозрительно похожа на Ольгу! – я свистящим шепотом выругалась. И тут…

– Милые дамы, быть может, вы уступите эту честь мне?

– раздался за моей спиной бархатистый мужской голос.

На его звук Оленькины глаза мгновенно вылезли из орбит, а я так же мгновенно вскочила на ноги и встала в стойку.

У двери, насмешливо улыбаясь в каштановую бородку, в картинной позе стоял высокий плечистый незнакомец в джинсах и белой футболке с надписью «Чемпион». Лицом он немного напоминал молодого Карла Маркса после визита к парикмахеру, а торсом – Сильвестра Сталлоне, сбросившего несколько кило. Что касается возраста, то я дала бы ему лет тридцать пять, не больше. Хотя… Борода старит, это общеизвестно.

«Третий-лишний» скользнул острым взглядом по нашим лицам и остановился на жестянке из-под чая.

– Сдается мне, то, что находится в этой коробочке, слишком тяжеловато для вас, девочки! Ваш покорный слуга готов принять на себя весь груз ответственности за ее содержимое. Тем более что так будет по справедливости!

– Кто вы, черт возьми?! – выкрикнула я, загораживая собой коробку с кассетой. Но прежде чем незнакомец успел открыть рот, мне ответила Ольга.

– Евгений… – прошептала она срывающимся голосом и… упала в обморок.

– Черт побери! – вскричала я еще раз, но теперь – в унисон с Кольцовым.

В ту же секунду он одним прыжком поравнялся с нами и упал на колени – так же, как мы с сестрой минуту назад. Уверенная, что этот ворюга подбирается к кассете, я опередила его и, выхватив из жестянки нашу драгоценную находку, отскочила к окну. Но, кажется, этот тип даже не заметил моего виртуозного пассажа! Словно бы напрочь позабыв о «кладе», да и обо мне тоже, он склонился над моей сестренкой и, прежде чем я успела опомниться, подхватил ее на руки как пушинку и потащил вон из кухни. Такого нахальства я уж никак не ожидала!

– Стойте, вы! Куда вы ее тащите?! Это моя сестра!

– Могли бы не говорить, я не слепой, – бросил парень, даже не обернувшись.

Мне, связанной по рукам дурацкой кассетой, не оставалось ничего другого, кроме как следовать за незнакомцем в гостиную. Вернее, я теперь уже и не знала, как мне трактовать этого типа – незнакомцем или знакомцем! С одной стороны, я теперь знала, как его зовут, с другой – представить нас друг другу было некому. Единственная, кто могла бы это сделать, все еще не подавала признаков жизни.

– Послушайте, Евгений или как вас там! Объясните мне, в конце концов, что происходит?! Как вы здесь…

– Да бросьте вы, в самом деле! – бесцеремонно оборвал он меня. – С объяснениями можно подождать, вы разве не видите – у нее обморок?! Скорее посмотрите там нашатырь или что-нибудь в этом роде: кажется, в кухне есть аптечка. И воды захватите!

При всем том, что я была безумно зла на этого парня, я не могла не признать, что он прав. Прежде всего надо привести Ольгу в чувство, а потом уже…

А что потом? Моя рука с пузырьками, уже готовая захлопнуть дверцу аптечки, замерла в воздухе. Другая все еще прижимала к груди заветный пакетик с кассетой. В самом деле, я же не знаю намерений этого типа! Вернее, я их очень даже знаю: он нацелился на кассету, это очевидно! Он этого и не скрывал, прямо с порога заявил: гоните, мол, вашу находку, девочки… Тут я кстати вспомнила сенсационное Олино заявление, что она «почувствовала» Кольцова в квартире убитого Бабанского, – и у меня потемнело в глазах.

Ну конечно! Если этот парень, охотясь за кассетой, грохнул своего бывшего дружка – а может быть, и двух! – то он смертельно опасен. Наверное, потому он поначалу пер так смело, что рассчитывал найти здесь слабеньких дурочек, с которыми не будет хлопот: покажи им «козу» – и они с визгом разбегутся. Да быстро понял, что просчитался: по крайней мере, с одной из сестер. И теперь усыпляет мою бдительность, пользуясь Оленькиным обмороком, ждет подходящего момента, чтобы застать врасплох… Нет, я должна избавиться от этой чертовой кассеты!

– Что вы там возитесь? Нашли что-нибудь? – нетерпеливо крикнул этот нахал.

– Да, иду, иду!

Времени на раздумья не было, и я быстро засунула пакет с кассетой в большую эмалированную банку с надписью «мука» – одну из тех, что стояли рядком на кухонной полочке. Это, конечно, примитив, но что делать?… Разровняв содержимое банки и водрузив ее на место, я отряхнула руки и поспешила обратно в гостиную – с нашатырем и валерьянкой.

Сценка, которую я там застала, вполне годилась для бразильского телесериала. Кольцов стоял на коленях перед диваном, на котором лежала бездыханная Ольга, и нежно гладил ее разметавшиеся по подушке волосы. А уж как он на нее смотрел!.. Услышав за спиной мои шаги, «Карл Сталлоне» встрепенулся и даже, кажется, смутился. Это вышло у него очень естественно, и я мысленно воздала должное актерским талантам этого типа.

– Давайте, что там у вас?

Не гладя на меня, он протянул руку за пузырьком нашатырного спирта. В другой ситуации я бы жутко возмутилась, что какой-то незнакомый мужик пытается лишить меня законного права поухаживать за собственной любимой сестрой. Но сейчас это было мне даже на руку: мое положение было гораздо более выигрышным, чем у Кольцова. Капая в рюмку валерьянку, я боковым зрением изучала своего возможного – ну очень возможного! – противника.

Теперь, получив шанс разглядеть его получше, я больше не удивлялась, почему один вид этого парня уложил мою сестренку в горизонтальное положение. Не знаю, каков он в единоборствах, возможно, полный ноль, но… Мускулатура, по крайней мере, не внушает оптимизма. Да и спортивная осанка, манера двигаться – все говорит о том, что справиться с ним будет нелегко. Даже мне!

– Значит, ее зовут Ольга, – с какой-то задумчивой мечтательностью, как бы про себя, проговорил тот. – Какое славное имя…

Носительница «славного имени» невнятно замычала и дернула головой, инстинктивно пытаясь отодвинуться от нашатырного аромата. Самозваный доктор нежно взял ее за подбородок и легонько потряс.

– Э-эй, прекрасная незнакомка! Хватит нас пугать. Открывайте свои хорошенькие глазки!

Я не удержалась и фыркнула. Ну, это уже слишком! Позабыв в сердцах про всякую осторожность, я плечом отодвинула Кольцова и приступила к ложу с валерьянкой.

– Ольга, ку-ку! Хватит придуриваться, вставай. Мне сейчас только твоих обмороков не хватало!

Она глубоко вздохнула и приоткрыла глаза.

– Поленька… У тебя такое лицо… Что случилось?

– Это ты у меня спрашиваешь? Ты, моя дорогая, в своем репертуаре: хлопнулась в обморок.

– Правда? А я думала, что уснула. Мне снился такой чудный сон: как будто Кольцов нес меня на руках к постели… Ой!

Заметив героя своих грез, который деликатно откашлялся на заднем плане, Ольга порывисто села на диване и прижала руки к груди. Ее физиономия, в которой еще секунду назад не было ни кровинки, мгновенно до самых корней волос залилась густой розовой краской.

– Вы?!.

– Собственной персоной, моя прекрасная незнакомка. Я же вам обещал, что мы еще встретимся! Как видите, ваш сон в руку. Правда, это не постель, а всего-навсего диван, но я надеюсь, что когда-нибудь мне удастся пронести вас на руках еще дальше. Только прошу: когда это случится – не падайте в обморок, хорошо?

– Ах, что вы такое говорите…

Тут я сочла нужным вмешаться. Не то этот тип сейчас, чего доброго, запоет арию «Я люблю вас, Ольга»!

– Ну вот что, голубки! Ворковать будете в другом месте и в другое время. А сейчас, Господин Кольцов, будьте добры объясниться: какого черта вы делаете на даче Уткиных? Ах, прошу прощения, ведь вы у нас, кажется, не Господин, а товарищ… Только это дела не меняет: все равно никто вас сюда не приглашал!

– Вы ошибаетесь, злючка.

Он стоял совсем близко, скрестив на груди загорелые руки, и сверлил меня спокойно-насмешливым взглядом карих глаз. Феноменальный нахал! Мало ему всего – еще и злючкой обозвал…

– Я вижу, вы обо мне неплохо информированы – польщен! И все-таки вы многого не знаете, и потому ошибаетесь. Меня приглашали сюда гораздо раньше, чем вас. Только я опоздал, хотя и очень торопился…

– Ах, вот как? И кто же вас приглашал?

– Барабанщик, конечно. То есть, Уткин, Стас. Это у него в школе кликуха такая была – «Барабанщик», он рассказывал. Так на всю жизнь и прилипла.

Мы с Ольгой переглянулись. В моей голове начала брезжить догадка, но пока еще она была очень смутная.

– И зачем же он вас приглашал, можно узнать? Когда? Куда и откуда?

– Не слишком ли много вопросов, госпожа следователь? Кстати, как вас-то зовут? А то неудобно как-то получается.

– Это Полина, моя сестра, – поспешно вставила Ольга, на лице которой с удивительной поспешностью сменяли друг друга бледность и краснота, отчего оно было покрыто причудливыми цветными пятнами. – Извините, что сразу вас не познакомила…

Она не уточнила, перед кем извиняется, но этого не понял бы только круглый идиот. Конечно, этот Кольцов не был идиотом, поэтому он послал даме своего сердца обворожительную улыбку – благодарную и ободряющую одновременно. Улыбка свидетельствовала, что у этого парня в порядке не только мышцы, но и зубы.

Однако, когда он снова перевел взгляд на меня, его лицо с правильными мужественными чертами стало абсолютно серьезным, а глаза – жесткими, даже колючими.

– Так вот, Полина – извините, не знаю вашего отчества. Как старый приятель покойного, которого он еще при жизни просил позаботиться об отснятой им кассете, я сам мог бы спросить вас: вы-то что здесь делаете? Но я не стану об этом спрашивать – хотя бы потому, что, кажется, догадываюсь насчет ответа. А также из экономии времени. Из-за этой проклятой кассеты уже погибли двое моих друзей, и я не хочу, чтобы список жертв пополнился вашими именами, дорогие сыщицы-любительницы! Поэтому без лишних слов я просто еще раз предлагаю вам добровольно передать мне кассету и тем самым избавить себя от смертельной опасности.

Тихо охнув, Ольга Андреевна зажала себе рот обеими руками. Кольцов бросил на нее быстрый тревожный взгляд.

– Мне очень жаль, что вынужден вас пугать, но, боюсь, у меня нет выбора. Иначе вы мне не поверите.

– А вы думаете, мы вам поверим, если вы будете рассказывать нам тут ужастики? Дудки!

Быстро отодвинувшись на безопасное расстояние, я встала в стойку, готовая отразить нападение.

– Почему мы должны верить незнакомому человеку с сомнительной репутацией, который появляется в тот момент, когда мы нашли кассету, и без всяких объяснений требует отдать ее ему?

Ольга что-то возмущенно пискнула, но я не обратила на нее внимания. Несколько секунд Кольцов молча переваривал услышанное, потом покачал головой.

– Ну что ж… Заявление насчет моей сомнительной репутации оставляю на вашей совести, Полина. По-видимому, оно основано на информации, предоставленной моими «свободными» коллегами из «демократических» СМИ, а потому я нисколько не удивляюсь. И не собираюсь объясняться по этому поводу. Но кое-что вам объяснить все-таки придется. Только хочу еще раз предупредить: мы теряем время, так что вся ответственность за возможные последствия ложится на вас, Полина… Да расслабьтесь вы, наконец, я не стану с вами драться! Даже если вы очень захотите.

Демонстрируя полнейшее равнодушие к моему боевому настрою, Евгений отступил на несколько шагов и уселся на спинку кресла – того, что стояло в непосредственной близости от дивана.

– Вы, должно быть, знаете, девочки, что мы трое – Уткин, Бабанский и я – однокурсники. Наверное, доложили вам и то, что мы дружили много лет, а потом разошлись на идеологической почве. Все это так! Со Стасом, не говоря уж про ортодоксального демократа Артемия, мы давно были в контрах. А прошлой осенью, на этой самой даче, разругались в дым. Поэтому я сам удивился, когда в прошлую субботу он совершенно неожиданно позвонил мне в Москву. Рано-рано утром: можно сказать, вытащил меня из постели. Уткин сказал, что звонит из автомата, да это было и так понятно. Разумеется, он не мог сделать такой звонок ни из дома, ни с работы: об этом тут же стало бы известно Лене Крысе. Разговор был коротким, всего несколько фраз. Стас старался говорить спокойно, но я сразу понял, что произошло нечто в самом деле серьезное. Иначе он не позвонил бы мне! Он сказал: «Женька, приезжай немедленно, ты мне нужен! Я тут приготовил одну славную „бомбочку“, но рвануть ее сможешь только ты. А хуже всего, что я, кажется, на крючке. Не знаю, сколько они еще будут терпеть: может, несколько дней, может, несколько часов… Но до твоего приезда продержусь. Только ты сам будь осторожен». Вот и все, пожалуй. Мы договорились встретиться в воскресенье здесь, в Усть-Кушуме.

Черт меня побери! Все это было очень даже похоже на правду. Завеса тайны над нашим «мистером Икс» приоткрылась, и его роль во всей этой запутанной истории предстала мне в новом свете.

– Уткин не сказал вам, что было на этой самой кассете? – уточнила я.

– Он даже не намекнул, что речь идет о видеокассете, хотя я, конечно, мог предполагать. Стас сказал лишь о «бомбочке», которая спрятана в надежном месте. Он-то знал ей настоящую цену! Поэтому не пошел ни к ментам, ни в ФСБ, ни в свою демократическую шарашку «Вольное перо», а позвонил «красно-коричневому» Женьке Кольцову… А о кассете впервые брякнул Бабанский в своей статейке. Я думаю, ему сам Стас проболтался, кто ж еще? Ну, а когда беднягу Уткина убрали, этот дурак – Господи, прости! – вылез со своей «сенсацией». Подставил башку, по-глупому подставил… Ну что, убедил я вас, нет? Сообразили, почему для вас обеих было бы спокойнее, если б вы оставили «бомбочку» Барабанщика лежать там, где она лежала: за грядкой с хризантемами. А теперь…

– Черт побери, вы следили за нами?!

– А почему вас это так возмущает? – усмехнулся журналист. – Или вы решили, что слежка – ваша прерогатива? А если серьезно, то следить за вами, девочки, я, конечно, не собирался: все вышло случайно. Просто методом исключений и сопоставлений я пришел к мысли, что та штуковина, о которой Стас мне рассказал, должна быть спрятана у него на даче, и явился сюда. Я рассчитывал, что после смерти бедняги Уткина про эту дачку все забыли, и мне удастся спокойно здесь покопаться, не привлекая к себе внимания… И нечего прожигать на мне дырки глазами, Полина! Можно подумать, вам никогда не приходилось посещать чужие дома без ведома их хозяев!

– Ладно, проехали! Никто на вас дырки не прожигает – подумаешь, какой ценный экземпляр… И давно вы здесь торчите, позвольте узнать?

– Часа три. Можете себе представить мое удивление, когда я обнаружил на даче двух особ, которые имели явное намерение остаться здесь на ночлег! С одной стороны, это был для меня приятный сюрприз, – говорящий обменялся с моей сестрой красноречивыми взглядами. – Но с другой… В общем, мне пришлось выбирать: либо убраться восвояси и похоронить всякую надежду раздобыть кассету и распутать это дело, и… И познакомиться поближе с очаровательной незнакомкой, которая вот уже больше суток держит в плену мою творческую натуру! Либо остаться – и ждать, держа наготове глаза, уши и пару рук. Я выбрал второе. И очень скоро сделал еще одно потрясающее открытие: оказывается, вас тоже, как и меня, интересует тайна этой дачи!

– Но как вы догадались? – Я была смущена, обескуражена, раздосадована, однако старалась не подать виду.

– Проще простого. Однажды мне удалось подобраться совсем близко к окошку уткинского кабинета, за которым вы, Полина, шуровали в столе моего бедного приятеля. Я видел, как вы пристально изучаете какую-то бумажку… Вы чуть меня не засекли – помните? Мне даже пришлось прикинуться для убедительности котом. Кстати, их тут бродит великое множество, и по-моему, я стал у них своим парнем, пока сидел сегодня в «секрете»!

На этот раз Кольцов подарил обезоруживающую улыбку нам обеим, и она попала в цель на удивление точно. Я больше не чувствовала раздражения к этому красавчику, наоборот: то, что я к нему чувствовала теперь, было очень похоже на симпатию.

Оставался еще один, последний вопрос, который требовал ясности. И задать его лучше напрямую, без обиняков. Взглянув на сестру, я поняла, что из моего психолога сейчас плохой советчик: в сияющих Оленькиных глазах, обращенных на Кольцова, были одни ответы – и никаких вопросов…

– Евгений, вчера вечером, в квартире Артема Бабанского… Ведь это были вы, правда?

Я думала, это неожиданное разоблачение повергнет парня в шок, но он лишь слегка приподнял свои выразительные брови.

– Да, это был я. Но как, черт побери, вы догадались? Ведь меня никто там не видел, это точно!

Я снова переглянулась с Олей, весь вид которой молил о пощаде.

– Секрет фирмы! И зачем вы туда приходили?

– А вы?

– Ну… Мы хотели надавить на него, чтоб рассказал, что ему известно о кассете, и вообще…

– Вот и я за тем же! Как и ваша прелестная сестренка, Полина, вчера днем в кабинете Артемия я понял, что бедняге явно что-то известно. Я надеялся на его откровенность…

Кольцов старался говорить спокойно, но едва заметное подрагиванье губ выдавало его боль.

– Я рассчитывал, что, возможно, смерть Стаса сделала Бабанского умнее, открыла ему глаза на истинное лицо тех, кому все они служат. Но нет: он даже слушать меня не захотел! Пораскинув мозгами, я решил, что будет лучше сходить к Артемию еще разок вечером, домой: пусть успокоится, остынет маленько. Я пришел к нему минут на пять-семь раньше вас – вы даже не дали мне толком осмотреть место преступления. Но опять я пришел слишком поздно! Вот тогда я решил окончательно и бесповоротно, что раздобуду эту проклятую кассету – хотя бы мне пришлось лезть за ней в логово к самому дьяволу!

– Но ведь раздобыли-то ее мы с Ольгой! – не удержалась я от похвальбы.

– По чистой случайности, Полиночка, по чистой случайности! Вы же видите: со вчерашнего дня мы с вами все время идем след в след, то я вас чуть-чуть обойду, то вы меня… А час назад, когда вы отправились вызволять Ольгу из лап этого отвратительного старикашки соседа, у меня была прекрасная возможность выпотрошить тайничок в саду, который вы сами мне показали! И только мое врожденное чувство порядочности помешало мне обвести вас вокруг пальца. Да еще – соседи, которым приспичило на ночь глядя поливать свою малину у самого забора…

Я живо представила себе, как мы с Ольгой раскопали бы пустую ямку за хризантемами, и мне сразу расхотелось улыбаться.

– Ах, Женечка, – пропела моя сестренка, – неужели вы и в самом деле смогли бы так бессовестно обмануть бедных девушек, увести кассету у них из-под носа?

– Оля, своим вопросом вы ставите меня в неловкое положение… – начал было Кольцов. И внезапно, вспомнив о главном, уставился на меня.

– Что же мы сидим-то?! Где кассета?

– Хороший вопрос, парень! – раздался где-то сбоку голос, похожий на чириканье простуженного воробья.

Я подскочила так, словно меня подбросило пружиной, вторая пружина подбросила Кольцова. Один беглый взгляд на непрошенных гостей – и я поняла: мы влипли по-крупному.

Глава последняя, стремительно-разоблачительная Ольга

Я увидела, как все вокруг – Полина и Евгений, застывшие в позе «не ждали», гостиная уткинской дачи и уродливые фигуры бандитов с огромными пушками, мгновенно наполнившие ее, – все это завертелось у меня перед глазами и подернулось какой-то дымкой. Мысленно я уже возблагодарила судьбу за то, что сейчас снова потеряю сознание и не увижу свою смерть, но оказалось – преждевременно… Мозг не отключился: он только вошел в состояние ступора. Ноги тоже стали как мозг – ватные и какие-то вовсе чужие. Слава Богу, что они мне сейчас не требовались: неведомая сила вдавила меня в мягкий диван, по которому я растеклась как амеба.

Тот, который был впереди всех – плюгавый малый лет сорока, с лоснящейся крысиной харей и лысиной на макушке, в которой сквозь бесцветный пушок отсвечивала большая люстра гостиной, – расплылся в улыбке, как будто увидел старого доброго знакомого.

– Ба! Какие люди – и без охраны… Привет, Женик! Как говорили у нас на зоне, сколько лет, сколько зим…

На лице Кольцова не дрогнул ни один мускул.

– Привет, привет, Леник. Не знаю, как там у вас на зоне – не сидел, а у нас на улице Беговой говорили: дерьмо не тонет.

Крысомордый заржал, выставив мелкие острые зубы.

– А ты все такой же, парень, ей-бо! Совсем не изменился с той ночки, когда мы с тобой так славно закорешились в той малине за вокзалом – помнишь, в девяносто шестом? Глянулся ты мне тогда, браток: потому и не пустил тебя в расход. Долго потом жалел, что не продолжил такое приятное знакомство, ей-бо…

– Да как же тебе было его продолжать, Леник? Ты ж тогда так улепетывал от собровцев, что даже старых своих корешей растерял! Жмурика, Колю Муху – не забыл, небось? А ты говоришь – «в расход»…

Улыбка слетела с физиономии Леника.

– Значит, это ты «мусоров» навел, сучий потрох?! Чуяло мое сердце… Надо было тебя, гаденыша краснопузого, еще тогда шлепнуть, ей-бо! Ну да ладно: самое приятное впереди.

«Леник… Да ведь это же сам Леня Крыса!» – вяло прошуршало в моем ватном мозгу. С этого момента я намеренно опускаю в своем рассказе все эмоции, оставляя одни голые факты. В самом деле: в ту минуту, сделав это любопытное открытие, я была абсолютно уверена, что эмоции мне больше никогда не понадобятся.

– Что же это ты сегодня так лажанулся, ей-бо? – продолжал Крыса, по-прежнему обращаясь к Евгению. – Привел нас прямо к пленке, что твой дружок – царство ему небесное! – сховал. Да еще и девах вот этих подставил! Нехорошо, браток, нехорошо… Сам подохнешь – туда тебе и дорога, а им-то за что? Девки молодые, красивые – жить бы да жить, ей-бо…

– Девчонки ни при чем, Крыса! – поспешно выкрикнул Кольцов, сжимая кулаки.

– Ты что, за лоха меня держишь, парень?! Я вот этими ушами слышал, как вы здесь втроем шуршали про кассету!

– Это называется: слышал звон, да не знает, откуда он. Конечно, мы говорили про кассету – но только про какую кассету, вот вопрос! Это же я приглашал девчонок к одному своему тарасовскому приятелю – посмотреть видео. Говорил, что есть классные кассеты… Полина, Ольга! Ну скажите же!

Полина, безусловно, собиралась что-то сказать, но гангстер перебил ее.

– Ну, известно: они сейчас что хошь скажут, чтоб выкрутиться, ей-бо… Ладно, признаю: соврал ты складно, парень. А как объяснить, что ты тут сперва по кусточкам прятался, аки тать в нощи, а?

– Ну, вопросики у тебя, Крыса… Сюрприз хотел сделать! Слушай, отпусти девчонок! Они правда ничего не знают. То, что ты ищешь, у меня – спрятано в надежном местечке. Но я скорее сдохну, чем отведу тебя туда, если ты не отпустишь девушек! Это мое последнее слово, Леник.

– Последнее, говоришь? Ну, это мы еще поглядим, ей-бо…

Поигрывая огромным черным пистолетом, который казался мне больше самого бандита, Леня Крыса приблизился к дивану. Пока он шарил по нам с сестренкой своими мелкими, глубоко посаженными глазками-бусинками, его пасть щерилась самой дружелюбной из крысиных улыбок.

– Значит, за девок переживаешь, Женик? Это хорошо… Оч-чень хорошо, ей-бо! Которая ж из них твоя будет? Эта?

Черное дуло нацелилось в грудь Полине, потом медленно переместилось на уровень моего лба.

– Или эта? А может, обе, а? Их же не различишь, в натуре!

Холодный смертоносный глаз запрыгал в руках главаря: Леня заржал. Мои затуманенные очи уловили, что фигура сестренки пришла в едва заметное движение – скорее даже не заметное, а просто осязаемое. Она вся как-то подобралась, сгруппировалась… Разумеется, никто из бандитов – даже Крыса, стоявший от нее на расстоянии одного хорошего прыжка, – ничего не заметил. Но я-то прекрасно знала, что сие означает! Ватные мозги устало прошелестели: «Скоро все кончится. Готовься, Ольга…»

– … Босс, глядите: вот это было в кухне.

На пороге гостиной возник еще один бандит – шестой или седьмой по счету. С самого начала я пыталась их пересчитать, но из-за тумана в голове все время сбивалась. В руке у него была пустая жестянка из-под чая, которую мы с Полиной не умудрились даже вытащить из разодранного пакета, перепачканного землей…

Крыса обернулся, отступив при этом на пару шагов – чтобы по-прежнему держать нас на мушке. Напрасно: об этом и без него было кому побеспокоиться!

– Что это?

– Я думаю, в этой хреновине Барабанщик прятал кассету в саду. Эти откопали ее. Земля еще совсем свежая…

– А кассета?

– Нигде нет. Ищем, босс.

Кассеты нет?! Значит, Полина в последний момент куда-то ее сунула. Конечно: испугалась Евгения…

– Ну-ну, ищите. Да получше ищите, ей-бо!

Когда Леник снова повернулся к нам, его крысиные глазки не предвещали ничего хорошего.

– Что скажешь, браток?

– Не знаю, про что ты, Крыса. Я тебе уже сказал: кассеты здесь нет. Девчонки ничего не зна…

– Ну, в натуре! Они ничего не знают – это я уже слышал. А вот мы сейчас сами их спросим! Я буду спрашивать, а ты, браток, послушаешь, что они петь будут. Глядишь, и у самого память посвежеет, а?… Эх, Женик, давненько я таких классных девок не допрашивал, ей-бо! Только… С которой же мы начнем? А, парень?

Несколько секунд бандит водил глазами между мной и Полиной, и наконец остановил выбор на мне.

– Пожалуй, начнем с тебя, куколка. Ты все равно уже лежишь: удобней будет гутарить…

Полина дернулась ко мне, а Кольцов – к Ленику, но их обоих остановило щелканье затворов и злобный лай Крысы.

– Спокойно, парень, не дергайся! Я сказал – пока ты только зритель. Можешь даже сесть в кресло: спектакль начинается! Когда я захочу, чтоб ты тоже поучаствовал, я тебе скажу, ей-бо.

И крысомордый мелкими шажками двинулся к дивану, срывая с меня одежду своими отвратительными липкими глазенками. Даже свою пушку опустил в предвкушении «допроса»…

Внезапно дымная пелена спала с моих глаз, а мозги вернулись в твердое состояние. Я поняла: сейчас или никогда! Полина и Женя наготове, они сообразят, что делать… В любом случае лучше мгновенная смерть от пули, чем то, что нас всех ожидает!

– Ой, дяденька, миленький, пощадите, не убивайте!..

Вопя в полный голос какую-то слезную абракадабру о том, что это я спрятала кассету и готова рассказать все без утайки – лишь бы не убивали меня и сестру, – я сползла с дивана и, прежде чем бандит успел опомниться, накрепко вцепилась ему в ноги.

– Ты что?! Вот полоумная баба, ей-бо…

В ту же секунду у меня над головой метнулись две тени. Крякнув, Леня Крыса обмяк в моих руках, и… Господи, что тут началось! Меня оглушили чьи-то вопли, загрохотали беспорядочные выстрелы, прямо над головой мерзко свистнули пули… Слава Богу, я только слышала все это, не имея возможности видеть: сверху на меня шлепнулась Полина и вместе со мной откатилась в укрытие – за кресло. И тут же, следом, громовой голос Кольцова восстановил в гостиной звенящую тишину:

– Оружие на пол, козлы, живо! Одно движение – и я вышибу Крысе мозги!

В этой тишине прошли несколько томительных секунд. Затем нехотя стукнулся об пол первый брошенный кем-то ствол, потом еще, еще… А потом… Нет, не может быть! Наверное, это мне только померещилось… Где-то далеко, снаружи, послышался железный голос Закона, усиленный мегафоном:

– Эй, там, в доме! Вы окружены, сопротивление бесполезно. Выходите по одному…

– Слава Богу, Оленька, слава Богу! – прошептала мне в ухо сестренка.

«Слава Богу…» Это была последняя мысль, на которую меня хватило. Сознание, напряженное до своего высшего предела, не выдержало перегрузки. Оно сделало то, что давно должно было сделать: отключилось.

Часа через три – а впрочем, я давно уже потеряла счет времени, короче, это было под утро, – мы возвращались в город на Полинином «Ниссане». Только было нас теперь не двое, а четверо, и за рулем сидела не моя сестренка, а ее бывший муж Жора Овсянников.

Последний уже успел превратиться из строгого майора милиции, учинившего нам всем суровый разнос за «самодеятельность» и даже пригрозившего «каталажкой», обратно в нашего славного Жору, который нас обеих бережет, как и положено «моей милиции». И который иногда, в трудную минуту, даже делится с нами кое-какой информацией – хотя это, разумеется, не положено, но… Чего не сделаешь ради того, чтобы слово «муж» потеряло обидную приставку «бывший»?!

– С ума сойти! – щебетала Полина, полуобернувшись к нам с переднего сиденья. – Вот уж никогда б не подумала, что должна буду благодарить Дрюню Мурашова – и за что?! За спасение моей жизни! Это ж просто во сне не приснится…

– И тем не менее наяву случилось, моя дорогая! – усмехнулся Жора, следя за дорогой. – Если б ему не приспичило нынче вечером наведаться к вам в гости на уткинскую дачу, то еще не известно, чем закончилась бы ваша разборка с Леней Крысой! Даже с учетом неслабой физической подготовки Кольцова и моей дорогой женушки.

– Бывшей женушки, – поправила Поля, однако при этом взглянула на Жору с таким кокетством, что мы с Евгением подтолкнули друг друга локтями.

Как бы невзначай – разминая затекшую руку, – Женя протянул ее вдоль мягкой спинки сиденья и осторожно опустил мне на плечо. Я посмотрела на него с той же кокетливой укоризной, как Полина – на Жору, и мой «странник» приподнял брови. Мол, что я могу? Судьба…

– Да нет, этот парень – Дрюля или как его? – просто молодец, – вынес свой вердикт Кольцов. – Другой бы сразу наложил в штаны – пардон, девочки! – и улизнул, увидев перед дачей тачки блатных, а этот не побоялся позвонить в милицию.

– Не просто в милицию, заметь себе, а майору Овсянникову. Который, будучи крутым профессионалом, сразу сообразил, что сестрички Снегиревы опять вляпались в скверную историю, и не стал терять времени даром!

Мы с Полиной – я сзади, она сбоку – одновременно выразили водителю бурную признательность.

– Дорогой ты наш майор, в твоем крутом профессионализме никто не сомневается! Как и в том, что без тебя мы давно уже вляпались бы во что-нибудь такое, о чем и подумать страшно. Но согласись: мы тоже иногда тебе служим службу! Как, например, сегодня с этой кассетой, где Стас Уткин запечатлел Господина Сальникова в компании с Леней Крысой и тем самым киллером, который находился в розыске и который потом убил Артема Бабанского…

– Или как с этой розовой мраморной крошкой, что я соскребла с ковра в квартире бедняги! – вставила Поля.

– Да, девочки, признаю: от таких улик Господину Сальникову вряд ли отвертеться. Когда сегодня днем на городской свалке нашли труп этого киллера с простреленной башкой, а на его кроссовках – мелкие частицы мрамора, то уже тогда под советником губернатора зашаталась земля. Бедняга пал жертвой собственной исключительности. Ведь этот розовый итальянский мрамор – единственный в своем роде, такого нет больше нигде по всей губернии! А теперь, когда у нас есть неопровержимые доказательства, что такие же частицы были найдены в квартире убитого Бабанского… Да это же готовое обвинение в том, что убийство журналиста заказал Сальников! Я уж не говорю про видеокассету…

– На твоем месте, майор, я не был бы так в этом уверен, – мрачно вставил Кольцов. – Нет, жаль все-таки, что кассета Стаса не досталась мне! Я бы нашел ей лучшее применение.

– Брось. Если б дело Сальникова осталось в нашем ведомстве, то я бы, пожалуй, тоже не был спокоен. Но теперь, когда подключилась ФСБ, замять «скандал в благородном семействе» нашему «белому дому» не удастся. Этого субчика припрут к стенке, точно тебе говорю! – уверенно закончил Овсянников.

– Я только одного не пойму: как этот козел Крыса вышел на меня? – задумчиво проговорил Женя. – Ведь я был предельно осторожен…

– Будем надеяться, он сам об этом расскажет на допросах, – начал было Жора. Но я, пораженная внезапной догадкой, перебила майора:

– Господи! Таня Арбатова…

– Что?! – подскочил Кольцов. – Так я и думал, что здесь не обошлось без этой демократической дамочки!

– Да ведь это ж я сама рассказала Татьяне, что ты интересуешься кассетой Стаса! Я заподозрила это, когда мы с тобой впервые столкнулись у Бабанского, ну и… Она хотела заплатить мне деньги за то, что мы с Полиной раскроем тайну смерти Уткина. А на самом деле, значит, ее интересовала только кассета…

И я рассказала всей честной компании историю своего неудавшегося делового сотрудничества с главной редакторшей «Тарасовских вестей» и председателем ассоциации «Вольное перо». Из присутствующих она была известна лишь моей сестре, да и то не во всех подробностях.

– Час от часу не легче! – подытожил Жора. – Похоже, мадам Арбатовой тоже придется давать объяснения следствию. И для нее будет большой удачей, если дело ограничится только объяснениями…

– Знаете что? Хватит! – со свойственной ей решительностью вмешалась Полина Андреевна. – Хватит о них всех: Сальниковых, Арбатовых, Крысах… Тебе, Ольга, надо благодарить того безымянного воришку, который избавил нас с тобой от денег мафии! Пусть пользуется. Только, я думаю, счастья они ему не принесут. А мы с тобой теперь вполне официально можем рассчитывать на благодарность Лидочки Уткиной, молодой вдовы. В конце концов, свою часть договора мы выполнили: сняли с нее подозрение в убийстве супруга!

Сестренка встрепенулась, огляделась по сторонам.

– Эй, да мы приехали, господа-товарищи! Твой дом, Ольга. Даже не спрашиваю, провожать ли тебя. С таким спутником я за тебя спокойна: проверен в деле! Кстати, Кольцов… Свои слова насчет твоей сомнительной репутации беру обратно. Извини! Она не более сомнительная, чем у всех нас.

Тот усмехнулся.

– Принимается. Иногда ты бываешь не такой уж злючкой, Полина!

– И ты, Овсянников, можешь выметаться: тебе здесь близко. Я сама доеду.

– Ну уж нет, я тебя доставлю до места. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит!

И, наклонившись к самому ушку жены, майор добавил громким шепотом:

– Если не ошибаюсь, за тобой должок, дорогая? Хотелось бы получить…

– По-моему, он ее доставит куда нужно, – со смехом прошептал мне Женя, когда мы с ним уже стояли на улице. – А ты помнишь, что я тебе обещал? На руках, до самой постели…

– Сумасшедший! Я живу на шестом этаже, а лифт наверняка не работает…

– Плевать. Неужели ты обо мне такого невысокого мнения? Если даже твоя сестренка мне тебя доверила…

Я и не подумала возражать. Наоборот! Подумалось: все остались живы, дело раскрыто, и он рядом… Что еще надо для счастья?!

Жора захлопнул дверцу машины. Внезапно, вырвавшись из объятий Кольцова, я кинулась вслед за «Ниссаном».

– Стойте, стойте! Подождите…

Овсянников и моя сестра выскочили наружу.

– Что, что случилось?

– А что же Уткин, ребята? Кто его-то убил? И, главное, как?!

Жора хлопнул себя по лбу.

– А разве я вам не сказал? Вот башка дырявая! Ну да немудрено: такая каша заварилась… Никто его, беднягу, не убивал. Теперь мы это точно знаем! Никто, кроме глупой, роковой случайности.

Мы втроем навалились на майора, требуя объяснений.

– Я же говорил тебе, Поля, что мы ждем профессора Пилецкого из Москвы? Это признанное светило судебной медицины. Так вот, он прилетел. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит: причиной смерти стал укус осы. Прямо в сонную артерию! Случай в медицинской практике редчайший. А Артем Бабанский, который наверняка знал от покойного о существовании «бомбы» с компроматом, бухнул в колокола, не заглянув в святцы, – и закрутилось-завертелось… Вот такая, ребята, газетная «утка»!