/ / Language: Русский / Genre:sf, sf_fantasy

тема: "Псы любви"

Ник Перумов

Конкурсы фантастических рассказов в отечественном Интернете проводятся каждый год, причем «звезды» жанра и новички, участвующие в них анонимно, пишут произведения на заданную тему под псевдонимами и впоследствии сами оценивают работы своих соперников.

«Псы любви» — книга, в которую вошли лучшие рассказы осеннего конкурса 2002 года.

Автор темы — Ник Перумов.

Звезды и талантливая молодежь — будущее нашей фантастики!


ПСЫ ЛЮБВИ

Новые имена.

Вечная тема.

20 фантастических рассказов о любви:

любви-испытании, любви-экзамене,

любви-постижении. Это стоит прочесть.

Сергей Лукьяненко

Игры в классиков

Вам доводилось видеть спортивный забег, в котором участвуют чемпионы олимпийских игр, победители забега во втором «Б» классе, проходившая мимо женщина с авоськами и бегущий трусцой от инфаркта пенсионер?

А ситуацию, когда второклассник обоняет чемпиона?

Результаты подобного забега вы и держите сейчас в руках.

Впрочем, начнем по порядку.

В фантастике, как ни в одном роде литературы, распространены призы и премии. «Интерпресскон», «Роскон», «Странники», «Урания», «Бронзовая улитка», «Аэлита» — названия эти хорошо знакомы любителю фантастики. Призы вручают авторитетные жюри и книготорговцы. Критерием премий бывает и простое «нравится — не нравится», и тиражи книги, и строгие правила литературоведов.

Полной объективности все равно нет. Конечно, ее и не может быть, но попытки к ней приблизиться, попытки «посчитать по гамбургскому счету» все равно остаются. И вот, несколько лет назад, большой любитель фантастики Вадим Нестеров организовал в интернете еще один конкурс с шутливым название «Рваная грелка». Разумеется, это тоже не объективность, это лишь еще один взгляд на нее.

Вначале арбитр — в его роли выступает какой-либо известный писатель-фантаст, задает тему, на которую надо написать рассказ. Затем все желающие — без деления на маститых и начинающих, в жестко оговоренный срок, сорок восемь часов, пишут рассказы. Рассказы помещаются в интернете, они абсолютно анонимны, и голосуют по ним все участники конкурса (разумеется, никто не в праве голосовать за своей рассказ).

И вот это нехитрое развлечение происходит уже в четвертый раз. Арбитр Ник Перумов предложил для конкурсантов тему, вполне претендующую на глобальность: «Испытание на способность любить и последствия этого испытания».

Что удивительно — в жесткие сроки и на заданную тему авторы ухитрились сочинить хорошие и непохожие друг на друга рассказы. Научная фантастика и фэнтези, притчи и сказки, рассказы смешные и трагические.

Хороших рассказов оказалось так много, что невольно возникла идея опубликовать лучшие — и не просто разбросать их по книгам, а создать специальный сборник рассказов. Сборник, в котором вы встретите как знакомые вам имена, так и совершенно новых авторов. Ведь в конкурсе «Рваная Грелка» участвуют не только начинающие авторы, среди соревнующихся в разное время были Олег Дивов, Леонид Каганов, Юрий Бурносов, Дмитрий Браславский, Наталья Ипатова, Дж. Локхард, Юлий Буркин, ваш покорный слуга. Говорят, что анонимно участвовали, но не открыли своего имени и другие вполне состоявшиеся писатели.

Зачем Дивову и Буркину соревноваться с никому не известным начинающим автором? Ведь риск проиграть есть, и риск немалый.

Но от раза к разу все большее известных имен появляется среди конкурсантов. И нового конкурса авторы ждут с не меньшим интересом, чем выхода собственной новой книги.

Наверное, все дело именно в той атмосфере игры, которая сопровождает конкурс. В азарте настоящего поединка. Мифические соревнования в Гамбурге, где ярмарочные борцы под масками выясняли действительную силу каждого, превратились в поединок на виртуальном стадионе.

Сорок восемь часов.

Заданная тема — на которую, быть может, автор никогда и не собрался бы написать.

Дыхание конкурентов со всех сторон.

Да, это игра, когда популярный писатель подписывается именем «Вася Пупкин» и состязается с толпой незнакомцев в масках.

Да, это триумф, когда начинающий автор опережает маститых.

Быть может, эта победа так и останется для начинающего писателя единственной в его литературной биографии. Но бывает и так, и этот сборник тому примером, когда с одного удачного рассказа начинается новое имя в фантастике. Уверен, что незнакомые ранее имена еще встретятся вам — в сборниках и авторских книгах.

Мне было приятно выйти на эту дистанцию — хотя, признаюсь, к финишу я пришел в середине второго десятка. Что ж, попытаюсь взять реванш в следующий раз.

Часто говорят, что в нашу фантастику давно не приходят новые имена, не появляются новые самобытные авторы.

Неправда.

Они есть. Они уже вышли на старт.

Прочтите сборник — быть может, в следующий раз на полках книжных магазинов вы будете искать эти имена.

Сергей Лукьяненко.

Леонид Каганов

ЛЮБОВЬ ДЖОННИ КИМА

— Я расскажу вам историю великой любви! — загремел под сводами голос мистера Броукли. — Нашим Джонни двигала любовь! Великая любовь к музыке! Вспомним, Джонни родился и вырос в небогатой семье, но с детства любил клипы! Вы видели его комнату? Она оклеена плакатами эстрадных звезд! Еще в колледже, как только Джонни удавалось заработать немного денег, он тратил их на музыкальные карты! Он жил музыкой! Обменивался альбомами с приятелями по району! Мечтал собрать коллекцию всей музыки Земли! Но откуда простому пареньку взять столько денег?

Мистер Броукли сделал эффектную паузу, прокашлялся и налил себе воды. Я с надеждой смотрел на его сутулую фигуру в старомодном пиджаке, на его горло — толстое, старческое, в багровых складках. Оно пульсировало, как сердце, в такт глоткам.

— Нет! — кашлянул мистер Броукли и поставил стакан. — Не таков наш Джонни! Он не пошел грабить банк! Он не стал продавать наркоту на улице! Почему? Джонни не преступник! Применив свой талант электрика, Джонни строит в гараже невиданный, уникальный прибор! Который позволит ему отныне переписывать для домашнего пользования любые понравившиеся…

— Самодельную копировальную технику и сканер для снятия государственной защиты с карточек Джонни приобрел у электронщика Скотти Вильсона, также проходящего по делу музыкальных пиратов, — сообщил обвинитель монотонным голосом.

— Пожалуйста, не перебивайте адвоката. — обиделся мистер Броукли. — Уважаемые судьи! Да, Джонни не ангел! Да, собирая личную коллекцию, ему пришлось заняться незаконным копированием. Порой ему приходилось изготовлять карточки и для друзей — обменивать, дарить… А кто из вас, уважаемые судьи, устоит перед соблазном поделиться своей радостью с ближним? Разве не сам Господь благословил нас делиться всем, что имеешь? Должны ли мы так жестоко наказывать Джонни? Мой подзащитный признал вину и раскаялся! Разве он не наказан уже тем, что у него конфисковали дорогостоящую аппаратуру и всю фонотеку, которая была ему дороже жизни?! Нет! Мы дадим ему еще один шанс начать честную жизнь! Да хранит Господь Соединенные Штаты Земли!

Мистер Броукли картинно замер с поднятой рукой. Наступила тишина. По залу кружилась большая осенняя муха.

— Напоминаю суду, что в гараже обвиняемого найдено более восьмидесяти тысяч незаконно изготовленных музыкальных карт, — произнес обвинитель бесцветно. — За два года подпольной деятельности он продал перекупщикам свыше двухсот тысяч музыкальных карт, заработав на этом более ста тысяч кредитных знаков.

— Ну, не знаю… — обиженно пробурчал мистер Броукли и сел.

И я понял, что мне крышка. Странно, но до этого момента я еще надеялся, что все обойдется. Дальше я помню смутно, и лишь последняя речь судьи впечаталась в память, словно ее вбили туда молотком:

— Суд признает Джонни Кима виновным в незаконном изготовлении и распространении авторской продукции. Суд приговаривает Джонни Кима к семи месяцам лишения внутренней свободы.

В ту ночь мне снилась статуя Свободы. Она стояла на песчаном берегу, пламя гулко рвалось из поднятого факела и освещало заревом бегущие морские волны. Она была живая, я видел ее гладкую розоватую кожу. На ней была обтягивающая майка. Она не смотрела на меня, смотрела далеко-далеко в море. И танцевала. Даже не танцевала, просто легонько покачивала бедрами, чуть сгибая то одну, то другую коленку — как уставшая девчонка на танцполе. А над ней кричали чайки. Кричали так тоскливо и пронзительно, что в конце концов я понял: это телефон. И проснулся.

Оказалось, даже не телефон — звонили в дверь. Чертыхаясь, я завернулся в одеяло и прошлепал в прихожую. На пороге стоял Григ с ящиком пива.

— Надеюсь, не разбудил? — спросил он осторожно.

— А как ты думаешь?

— Я ж не знаю, как ты теперь… — Григ запнулся, — думал, тебе все равно не спится… Я волновался, что ты… Телефон отключен, ну и это… Решил приехать. Тебе же сейчас нельзя одному?

— Со мной порядок, — сказал я. — Телефоны в суде попросили отрубить, а потом я и забыл. Да проходи уже, не стой в дверях! Сейчас оденусь.

Пока я одевался и чистил зубы, Григ успел порылся в моем холодильнике и приготовить яичницу. Есть мне совсем не хотелось. Я отхлебнул пива и теперь задумчиво щекотал яичницу кончиком вилки.

— Тебя напрягает об этом рассказывать? — спросил Григ.

— Любопытство заело? — усмехнулся я. — Да нет, чего тут напряжного? Что именно тебе интересно?

— Ну, я сидел в зале, когда эта сука объявила семь месяцев. А потом тебя увели.

— Остальным чего дали, не запомнил?

— Дика отпустили. Он отмазался, типа курьер, и вообще не знал, что в коробках.

— Ну слава богу, еще не хватало загреметь Дику с женой и ребенком…

— Спасибо, что меня не сдал… — потупился Григ.

— А ты по-любому тоже курьер. Так что не скули. Скажи лучше, как дядька Вильсон?

— Два с половиной года…

— Два с половиной?! — изумился я. — Вот звери! Ты ему звонил?

— Да чего ты за Скотти волнуешься? У него уже вторая судимость за подпольную электронику. Говорят, вторая идет намного легче. Скажи лучше, что с тобой было?

— Тебе интересно? Я тебя разочарую — ничего интересного. Повели меня в подвал, в судебную лабораторию. Дали подписать какую-то бумагу — я не помню, херня какая-то. Измерили давление, вкололи под лопатку какую-то гадость. Усадили в кресло, пристегнули, надели на голову электроды. Лоб с подбородком воткнули в специальную рамку, чтоб не вертел башкой. Там экран перед креслом, на нем заставка крутится — статуя Свободы, разумеется. А что дальше было, я не помню — отрубился.

— А потом?

Я неосторожно ткнул вилкой, глаз яичницы лопнул и потек по тарелке веселым желтым ручьем.

— Все. Отстегнули от кресла и отправили домой. Предлагали отвезти на полицейской машине, но я отказался — на хер надо? Поехал на подземке. Добрался до дому и спать лег.

— Ну, а как… ощущения?

— А то сам не представляешь? Забыл, как в колледже от тебя Кэтти ушла? Как мы вот так же сидели, и ты мне тут в соплях рассказывал, что жить без нее не сможешь, и больше никто и никогда…

— Да уж прямо в соплях из-за этой шлюхи! — обиделся Григ. — Да и когда это было?

— Не важно когда, важно как. Вот точно так же, только по максимуму. И к статуе Свободы. И не пройдет, пока не снимут через семь месяцев. Самому было интересно — как им это удастся? Чтоб я, да к статуе… Не знаю как, но удалось.

— Наверно, это лучше, чем в тюряге сидеть, как было до реформы правосудия? — кивнул Григ с набитым ртом.

— Не знаю… — задумался я. — Не знаю, что хуже. Я типа продолжаю жить сам по себе, где хочу и как хочу… С другой стороны — на хер мне это теперь надо?

— Тяжело?

— Очень тяжело… — вздохнул я.

— Держись, — сказал Григ.

— Держусь.

— Интересно, а если бы ты геем был? А тут статуя Свободы…

— Во, точно. — Я отхлебнул пива. — Вот эту анкету я и подписывал! Если б я девкой был или геем — меня б в статую Гагарина втюрили.

— А ты не мог их обмануть? Сказать, что гей, и у них бы ничего не сработало?

— А если бы сработало?

Мы помолчали.

— На, съешь еще и мою, все равно мне не хочется. — Я подвинул Григу свою тарелку.

— А можно нескромный вопрос? — сказал Григ. — Ты на нее дрочишь?

— Ты долбанутый? — разозлился я. — Ты понимаешь, что такое любовь? Трахать я могу кого угодно, вон Эльке сегодня позвоню! Любовь — это когда жить без нее не можешь! Когда постоянно думаешь о ней! Когда готов все сделать ради нее! Когда хочется каждую минуту быть рядом! Просто рядом!

— Понял, — сказал Григ. — Сорри. Не голоси.

Мы снова помолчали. Григ доел мою яичницу и открыл вторую бутылку пива.

— Адвокат — урод полный, — сказал он.

— Урод, — кивнул я. — А говорили — лучший. Жалко денег.

— Судьи — подонки, — сказал Григ. — Семь месяцев!

— Подонки, — вяло кивнул я.

— Статуя Свободы, — сказал Григ. — Не могли хотя бы девку симпатичную найти? Почему выбрали для наказания такую страшную…

Закончить он не успел — мой кулак врезался ему в подбородок. Григ мешком кувыркнулся на пол, бутылка выпала, стукнулась об стену и разлетелась на сотни зеленых брызг.

— Джонни, ты чего?!

— Пошел вон из моего дома, урод!!! — рявкнул я и почувствовал на глазах слезы ярости. — Если ты еще раз что-нибудь подобное скажешь про нее…

Я еще раз оглядел собравшихся — они сидели по кругу в мягких креслах. Некоторые из них были полными отморозками — видно по харям. Но были и приличные люди. Особенно меня позабавил пожилой толстячок, чем-то похожий на адвоката Броукли, — он суетился, пытаясь сесть поудобнее и пристроить на коленях старомодный ноутбук. Но правая нога у него не сгибалась, а прислоненная к креслу тросточка все время падала, и ему приходилось за ней мучительно нагибаться. Когда в комнату вошла строгая молодая женщина в белом халате, все замерли, а затем раздалось хором: «Здравствуйте, Марта!»

— Здравствуйте, — сказала Марта и посмотрела на меня. — У нас новенький?

— Джонни Ким, — сказал я. — Распространение авторской продукции. Семь месяцев.

— Тс-с-с!!! — укоризненно зашипела Марта. — Зачем же так? У нас не принято называться по имени и сообщать статью! Надо было выдумать псевдоним!

— Почему?

— Это свобода тайны личности. Джонни… раз уж вы открылись, мы будем называть вас Джонни? Вы стали участником группы психологической помощи…

— Я пока только зашел посмотреть, что это такое.

— Как давно вы осуждены?

— Восьмой день.

— Хе! — усмехнулся крупный детина с неприятным взглядом.

— Осуждены впервые? И почему вы до сих пор не ходили на занятия? — удивилась Марта. — Два раза в неделю это совершенно бесплатно! Если чаще — то на коммерческой основе.

— Что, помогает?

— Внимание! — Марта подняла голову и дважды хлопнула в ладоши. — Помогают ли наши занятия?

— Да-а-а… До-о-о… До-о-о… — закивали со всех сторон.

— Тогда начнем. Джонни, вы пока можете ничего не говорить, только смотреть. Чувствуйте себя свободно! Если захотите высказаться — мы поговорим с вами об этом. Итак, Демон?

— Здесь, — сказал громила с неприятным взглядом.

— Вы выполнили домашнее задание группы? Прочитайте.

Демон неожиданно скис и покосился на меня.

— Демон! — хлопнула Марта в ладоши. — Не стесняйтесь новичка! У вас с Джонни одно прекрасное чувство любви к Свободе! Читайте!

— Личное письмо к Свободе, — забубнил детина, вставая и разворачивая мятый листок. — Дорогая Свобода. Мне без тебя очень плохо. Я о тебе все время думаю. Ты классная. Ты очень хорошая. Скучаю, что тебя нет со мной. Мне без тебя плохо. Я тебя люблю. Все.

— Все? — удивилась Марта.

— Все сказал, чего размусоливать? — смущенно пожал плечами детина и неожиданно всхлипнул.

— Это лучше, чем в прошлый раз. Садитесь, Демон. Кто еще написал? — Марта оглядела группу.

— Я! — неловко приподнялся толстячок, тут же сел обратно и торопливо распахнул ноутбук. — Я написал новую главу романа!

— Начина-а-ается… — вздохнул кто-то.

— Мистер Фольстен, она большая? — спросила Марта. — Может, оставите мне прочесть?

— Ну, она, конечно, большая… — совсем по-детски заныл толстяк, — но я постараюсь зачитать быстренько…

Марта шагнула к нему и мягко закрыла ноутбук.

— Мистер Фольстен, а вы перескажите нам своими словами?

— Ну… — глаза толстячка забегали, — Я писал о том, какое это счастье — любить. Мне кажется, я никого в жизни не любил так, как Свободу!

— А жену? — хмыкнул Демон.

— Разве их можно сравнивать? — обиделся толстяк. — Жену я люблю, конечно. И любил всегда. И в определенном смысле сейчас тоже, конечно, люблю…

— Она тебя не ревнует?

— Демон, вас, кажется, никто не перебивал! — хлопнула в ладоши Марта и снова повернулась к толстячку. — Итак?

— Ну, в общем, я писал о том, что каждая любовь — это счастье! Даже такая несчастная и безответная, как у меня! Какое это счастье — засыпать с мыслью о любимой и просыпаться с этой мыслью! Как это прекрасно — осознавать, что она есть на Земле, что она стоит с факелом! И пусть я недостоин ее любви, зато я могу ей подарить свою! Я благодарен суду за это счастье, за эту небывалую, пылкую любовь в мои преклонные годы…

— Прекрасно! — сказала Марта. — Все слышали? Давайте поаплодируем мистеру Фольстену за эти красивые, мудрые слова! Мистер Фольстен, значит, вы больше не станете прыгать из окна?

— Я… — мистер Фольстен затравленно оглянулся, — я буду стараться…

— Прекрасно! — сказала Марта. — А теперь мы бы хотели услышать Мэджик Ловера!

Все необычайно оживились и посмотрели на нескладного парня с растрепанными волосами и едва заметным синяком под глазом. Лоснящаяся кожа на его щеках, лбу и подбородке была бугристой и воспаленной, а само лицо — угрюмым, с безумными глазами.

— А сто услысать? — неожиданно произнес Мэджик Ловер.

Я удивился, но, видно, остальные уже привыкли к его дикции.

— Например, о твоей ревности. Ты продолжаешь ревновать Свободу к остальным членам нашей группы?

— А сто ее ревновать? Как я ее люблю, так ее никто не любит! — твердо сказал Мэджик Ловер.

— Ты за базаром следи! — рявкнул Демон.

— И пусть меня убьет эта обезьяна, я все равно люблю Свободу больсе! Больсе! Больсе!!!

— На улице обсудим, — сухо бросил Демон. — Сегодня огребешь по полной.

— Прекратите ссориться! — хлопнула в ладоши Марта. — Мэджик Ловер, расскажи нам, как ты любишь Свободу?

— Сначала ясыком, — сказал Мэджик Ловер. — Потом спереди. Потом в рот. Потом ссади.

Я напрягся, да и остальные тоже замерли.

— Пиндец тебе, — сказал Демон.

— Это мы есе посмотрим, — огрызнулся Мэджик Ловер.

— Спокойно! — сказала Марта и хлопнула в ладоши. — Мэджик Ловер, но ведь мы уже решили, что пользоваться надувной Свободой из секс-шопа для осужденных — это безнравственно и не приносит покоя душе?

— Дусе не дусе, а все пользуются, — огрызнулся Мэджик Ловер.

— Не все! — зашумела группа.

— Поднимите руки, кто пользуется надувной Свободой? — хлопнула в ладоши Марта.

Наступила тишина, поднял руку только Мэждик Ловер, хотя многие потупили взгляд.

— Демон, поднимай руку! — сказал Мэджик Ловер. — Обезьяна драчливая!

— Видит бог, я не хотел, — буркнул Демон и пружинисто вскочил с кресла.

— Нет! — крикнула Марта.

Но Демон уже нависал над креслом Мэджик Ловера, отводя для удара костлявую руку. И вдруг между ними ярко блеснула вспышка, раздался звук хлыста, и в воздухе остро запахло озоном. Демон как подкошенный рухнул спиной на ковер. По металлической молнии его куртки туда-сюда гуськом бегали синие искры. Испуганно завизжала Марта.

— Разрядник! У него разрядник! — завопил мистер Фольстен и вскочил, заслоняясь ноутбуком, как щитом. — За Свободу!

— За Свободу!!! — взревела группа и метнулась к Мэджик Ловеру.

Я подавил в себе желание кинуться следом, а просто улизнул оттуда, потому что сидел ближе всех к двери. Вспышек за спиной не было — видимо, разрядник отобрали.

— Джонни! — Элька постучала в дверь. — Звонит Григ, сказать ему, что ты в ванной?

— Пошли его на хер! — крикнул я, откладывая бритву и выключая душ. — Чего ему надо?

— У него сегодня день рождения, приглашает нас с тобой на вечеринку.

— Черт, я и забыл! Поздравь его!

— Он уже повесил трубку. А что мы ему подарим?

Мы долго бродили с Элькой по маркету, взявшись за руки, пока не вышли на этаж одежды. Элька сразу зависла в отделе белья, а я покрутился бесцельно и зашел в отдел шляп. Как обычно, я думал о Свободе. Мне представлялась ее складная фигурка, устремленная вверх, ее властное лицо и длинные ноги с круглыми коленками. В голове крутились сценки и диалоги. Вот я прихожу с ней на день рождения к Григу. Григ открывает дверь — а там я. А рядом — Свобода.

— Познакомься, это Свобода, — говорю будничным тоном.

— Как тебе это удалось?! — изумляется Григ.

— Просто я люблю его! — говорит Свобода и кладет мне руку на плечо.

Нет! Целует меня прямо в губы! Григ каменеет от зависти. Я обнимаю ее за талию, и она, такая вся запрокинутая, повисает на моей руке…

Я взял с полки черную шляпу с большими полями. Как бы мне хотелось подарить эту шляпу ей! Она бы ей так шла! Ведь эти колючки ей совсем не к лицу, от того оно и кажется слишком суровым.

— Привет, зайка! — говорю я, заходя в комнату, где она развалилась на кровати в одном халатике и читает книгу, покачивая изящной ножкой. — Угадай, какой подарок я тебе принес?

— Вот уж не знаю… — улыбается она своей неповторимой улыбкой. — Может быть, зажигалку?

— Шляпу! Прекрасную черную шляпу! Примерь, я прошу тебя.

Она берет из моих рук шляпу и подходит к зеркалу. Халатик ее полураспахнут. Она надевает шляпу и кокетливо наклоняет голову. Шляпа полностью скрывает колючки.

— Господи! — шепчет она так, что у меня бегут мурашки по позвоночнику. — Только ты мог сделать мне такой подарок! Мне так нравится! Скажи, мне идет? Принеси, пожалуйста, из прихожей мой факел и дощечечку?

— Господи! Зачем Григу эта хасидская шляпа?! — раздался над ухом резкий голос Эльки.

— Элька, до чего ж ты порой мерзкая! — вырвалось у меня.

— Скучаешь, Джонни? — спросила Сюзен, присаживаясь рядом и одергивая мини-юбку.

— Просто думаю о своем, — уклончиво ответил я, вертя бокал.

— А ты не думай. Ты расслабься и веселись! Потанцуем? — Она качнула белыми кудряшками.

— Да что-то настроения нет.

Сюзен повертелась на диване, выставила вперед изящную ногу и внимательно ее оглядела.

— Григ вашу шляпу измазал тортом.

— Угу.

— Элька пошла с Максом за сигаретами. Второй час их нет.

— Угу.

— Ты ее совсем не ревнуешь?

— Чего ее ревновать?

Сюзен вытянула другую ногу.

— Смотри, какой педикюр сделала. Нравится?

— Нравится.

— Специально открытые туфли надела.

— Специально для меня?

— Специально для всех. Дай отпить? — Она нависла надо мной и прижалась губами к бокалу.

— Для всех — это не для меня. Я осужденный.

— Глупый Джонни. Ты меня совсем-совсем не хочешь? — Сюзен положила ладонь мне на грудь и посмотрела в глаза.

— Хочу. — Я пожал плечами. — Но я люблю Свободу. Я думаю о ней целые дни. Мне тошно. Мне ничего не хочется. Я не могу работать. Я не могу отдыхать. Я не могу спать и есть. Я похудел на десять кило. У меня трясутся руки. Я вздрагиваю, когда раздается телефонный звонок, хотя разумом понимаю, что она не может звонить. Ты не представляешь себе, что это такое. Мне не хочется жить. Мне без нее очень, очень, очень…

— А Элька?

— Что Элька? Элька — дура…

— Верно, Элька не слишком умна, — сказала Сюзен неожиданно трезвым голосом и вдруг шепнула: — Поехали ко мне?

— Прямо сегодня? — засомневался я, — Но, Сюзен…

— Я не Сюзен. Называй меня Свободой. Я похожа! — Она подняла руку и вдруг чиркнула зажигалкой.

— Поехали! — кивнул я.

— Я Свобода! — шепнула Сюзен мне на ухо. — Я хочу тебя! Я люблю тебя, мой единственный!

— Ты прелесть! — прошептал я, чувствуя, как по позвоночнику бегут мурашки. — Спасибо тебе, Сюзен!

Балка под потолком гаража выглядела надежной, и я примотал к ней провод. Помял его в руках — шнур казался вполне гибким. На всякий случай смазал его машинным маслом. Масло воняло неприятно, но, в конце концов, мне не так уж долго его нюхать. А вот сделать хорошую петлю получилось не сразу — шнур елозил в руках и плохо гнулся. Наконец я сделал петлю, вытер масляные руки об штаны и залез на табуретку.

— Тю! — раздалось за моей спиной, и я испуганно обернулся, насколько позволяла петля.

Дверь гаража была распахнута, похоже, я не запер ее. Или запер? В дверном проеме на фоне холодной осенней ночи маячила знакомая фигура — пузатый плащ и беспорядочные патлы вокруг здоровенной лысой макушки.

— Скотти Вильсон? — не спросил, а скорее кивнул я.

— Привет, малыш Джонни, — сказал Вильсон. — Вот зашел тебя проведать, а дома никого нет. Прочел твою записку. Какие красивые слова! Жаль, она их никогда не прочтет.

— Вильсон, что тебе надо? — заорал я и почувствовал, что краснею.

— Мне очень и очень скверно, — сказал Вильсон. — Мне нужен человек, который со мной поговорит. Я знаю поблизости одно уютное местечко.

— Очень скверно? — недоверчиво спросил я, слезая с табуретки.

— Ужасно, — подтвердил Вильсон. — Штаны переодень, все в масле. Кто же вешается в белых штанах? На них так плохо будет смотреться моча…

— А почему тебе скверно, дядька Вильсон? У тебя же вторая судимость? Так сильно страдаешь по Свободе?

— Я страдаю, когда вижу молодых дурачков вроде тебя. Джонни, ты мужик или нет? Тебе не стыдно так страдать из-за бабы?

— Как? — растерялся я.

— Ныть из-за бабы. Хныкать. Жаловаться. Вешаться. — Вильсон говорил кратко и требовательно. — Посмотри на кого ты похож! Нытик, а не мужик! Возьми себя в руки! Вытри розовые сопли! Наплюй!

— Хорошо тебе говорить, дядька Вильсон, — я достал платок и высморкался, — со второй-то судимостью…

— Не второй, а четвертой, если уж на то пошло… Ты мне другое скажи — кто она? На кого ты повелся, дурень? Железяка с факелом! Рожа квадратная! Глаза пустые! Ни сисек тебе, ни писек!

— Как… — опешил я. — Как ты можешь так говорить про свою любовь?!

— Кто тебе сказал, что я ее люблю?

— Погоди… — я уже начал догадываться. — Так ты… ты любишь Гагарина?

— Я люблю деньги.

— Как же это? — совсем растерялся я.

И тут до меня дошло.

— Вильсон… Ты… Ты мне поможешь?

— Это будет немножко стоить… — сказал Вильсон.

— Я готов!

— Это будет немножко больно…

— Что может быть больнее?!

— Это может не получиться…

— Я верю, это получится!

— Об этом может кто-нибудь узнать…

— Об этом никто никогда не узнает!!!

— Переодень штаны, я жду тебя в машине, — цыкнул зубом Вильсон и вышел из гаража.

— Я расскажу вам историю великого самоубийства! — гремел под сводами голос мистера Броукли. — Мы знаем, что многие осужденные решаются на это. Многие погибают. Иные остаются калеками на всю жизнь. И никто не судит их за это! Но не таков наш Джонни! Да, он пытался убить себя! Убить невиданным, уникальным способом! Но убил лишь свою любовь к Свободе! Можем ли мы осуждать Джонни за то, что он хотел умереть и не умер? За то, что хотел жить и выжил?

— Разблокировал судебное наказание при помощи самодельного прибора Скотти Вильсона, также проходящего по делу о досрочно освободившихся преступниках, — сообщил обвинитель монотонным голосом.

— Не перебивайте адвоката! — обиделся мистер Броукли. — Уважаемые судьи! Да, Джонни не ангел! Он оступился? Да! Он в порыве отчаяния бросился на крайние меры? Да! Но можем ли мы осуждать его? Нет! Мы просто дадим ему еще один шанс продолжить свое наказание! Да хранит Господь Соединенные Штаты Земли!

Мистер Броукли замер с поднятой рукой, будто держал в ней факел. Наступила тишина. Вокруг руки кружились молодые весенние мошки. А потом был удар молотка.

— Суд признает Джонни Кима виновным в незаконном обретении внутренней свободы. Суд приговаривает Джонни Кима к трем годам лишения внутренней свободы в дополнение к сроку предыдущего наказания…

Джордж Локхард

МУРАВЕЙНИК

40000 / 5 = 8000

8000 / 24 = 333.(3)

Смещение: 20

Вводим топологическую погрешность: (— 12)

20 * 504 = 10080

39988 / 2 = 19994

19994 — 10080 = 9914

Начальные координаты: (— 3000)

9914 — (— 3000) = 12914

19994 — 12914 = 7080

7080 / 5 = 1416

1416 / 24 = 59

Ответ: 59

1 фарсах равен ~5.07км

Пролог

56-й сег, дуга Зена, 504-я натра

Мерзнут руки. Стило выскальзывает из пальцев, буквы получаются кривые, строки налезают одна на другую. Если мы когда-нибудь вернемся, за этот бортжурнал меня высекут перед всей ментепой.

Но мы не вернемся. Рулевая ось износилась так, что сквозь манжеты проникает снег, корка льда на первой палубе уже в палец толщиной. Вчера Туим пытался на ходу законопатить щели. Сломал помазок, сильно повредил руку. Я наложил ему восемь швов и заставил выпить макового молока, снимающего боль.

Меня зовут Яхмес, я летописец. Раньше я был помощником Нефри, главного масленщика, но после атаки, когда пробили двурогую амфору, масла не осталось. Тогда вспомнили, что я учился на эскулапа и, стало быть, владел грамотой. Синухет приказал мне продолжить журнал исчезнувшего Хатэма.

Теперь на моих плечах лежит груз ответственности. Я пишу историю нашего поражения. И пусть за спиной подшучивают, все равно — когда-нибудь галеру найдут, и мой бортжурнал станет единственным клочком истины среди ледяного поля лжи. Это даже греет немного, если хорошенько представить.

Записи Хатэма разбирать непросто. Почерк у него был мелкий и стремительный, к тому же покойный отличался болезненной лаконичностью. Что, например, может обычный человек сказать о записи «12 сег. Без поворотов. Уклон. Западный сильный»? Лишь развести руками. К счастью, вернее к несчастью, я сам был свидетелем всего, о чем писал Хатэм, и кое-как понимал общий смысл. А тем, кто спустя стонатрии отыщет заледеневшую галеру, такой бортжурнал окажется бесполезен.

Вчера я поделился своими мыслями с Синухетом. Командир молча выслушал, не отрываясь от штурвала. Он редко отходил от штурвала.

— Дельно говоришь, — сказал Синухет, когда я закончил. — Вот и займись этим.

Поэтому сейчас я, закутавшись в меха, сижу в каюте на третьей палубе и готовлюсь начать свою повесть. Я решил писать правду, не утаивая ничего, даже фактов, о которых никто кроме меня не знал. Все равно корабль не вернется назад. Топливо почти закончилось, холод медленно вползает в галеру. Если за ближайшие пять-шесть сегов нам не удастся отыскать месторождение танталовой соли, реактор затухнет, открыв смерти все люки.

Надеюсь, я успею дописать свою историю.

Глава 1

Это началось, когда встретились двое людей, мечтавших о невозможном. Одного звали Синухетом, он был опытным командиром и владел отличной девятиосной галерой. Второго звали Хатэмом. Он был безумцем.

Если бы Хатэм и Синухет встретились как-нибудь иначе, все мы — экипаж галеры — остались бы живы. Но судьба неумолима, а прошлого не вернуть. Нам остается лишь слать проклятия на голову Хатэма и надеяться, что справедливость где-нибудь существует…

Итак, все началось, когда галера Синухета столкнулась со стареньким меркуром Хатэма и раздавила его, словно череп поросенка. Всадник едва уцелел, со сказочной везучестью избежав всех тридцати шести колес нашей галеры и закончив нелегкий путь на верхней палубе, в каюте Синухета. Ему даже не переломало костей, лишь на левой ноге раздробило пальцы.

Я в то время прислуживал командиру, и к тому же был знаком с ремеслом эскулапа, поэтому мне выпало заботиться о раненном. Не скажу, чтобы в последующие сеги это прибавило мне любви среди экипажа, зато, волей-неволей, я стал свидетелем всех разговоров Синухета с Хатэмом. Знать бы тогда, к чему это приведет…

Их первую беседу я помню от слова до слова.

— Как он? — спросил Синухет, заглянув в каюту. Командир недавно вернулся с охоты, его меховой комбинезон был забрызган кровью.

— Лучше, — вместо меня ответил Хатэм. — Благодарю тебя, варвар.

— За что? — резко спросил Синухет. Войдя в каюту, он задвинул дверь и повернул до упора регулятор отопительной системы. — Я едва не стал причиной твоей смерти, юноша.

Здесь надо сказать, что Хатэм был молод и отличался редкой красотой. Он был высок, строен, белокож, как и все центряки, длинные курчавые волосы ниспадали на широкие плечи. На лице выделялся квадратный подбородок, говоривший о примеси древней крови, карие глаза смотрели открыто, даже немного наивно.

Синухет мало чем напоминал Хатэма. Уже немолодой, коренастый и смуглый, командир никогда не строил из себя благородного господина, хотя род его восходил к самим Первопроходцам. Двигался он быстро и точно; говорил кратко, по делу, задиристо смеялся, не терял чувства юмора даже в опасности. Синухета любили все. Его было трудно не любить.

— Я едва не стал причиной твоей смерти, юноша, — сказал командир, снимая перчатки.

— Вина моя, — спокойно ответил раненый. — Я знал, чем рискую.

— Риск? — переспросил Синухет. Его густые черные брови сошлись к переносице. — У любого риска должна быть цель. Риск — это опасность ради пользы. Ехать поперек Движения не риск, а глупость.

Хатэм слабо улыбнулся. Несмотря на маковое молоко, он испытывал сильную боль.

— У меня была цель. Я почти добрался до Обочины…

— Почти? — фыркнул Синухет. — От моей галеры на той развалине, что была у тебя, до Обочины ехать сега три.

Он опустился в кресло и дал мне знак. Я поспешно наполнил пиалу.

— Зачем ты ехал к Обочине? — спросил командир, отпив черного пива.

Хатэм тяжело вздохнул.

— Желая проверить одну теорию. Сомневаюсь, варвар, что тебе она покажется интересной.

— Предоставь мне судить, — отрезал Синухет. — Итак?

Раненый помолчал.

— Вам не кажется, что Дорога становится длиннее с каждой натрой? — спросил он затем. — Я изучил сотни манускриптов и записей, читал журналы Первопроходцев. В древности натра была гораздо короче нынешней…

Мы с Синухетом переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись. Хатэм недоуменно поднял брови.

— Я сказал что-то смешное?

Синухет взял себя в руки и строго на меня посмотрел. Пришлось умолкнуть.

— Как твоё имя, юноша? — спросил командир. Когда Хатэм представился, Синухет вновь едва не рассмеялся.

— Я так и думал, что ты философ. Юноша, видишь ли, все кормчие, а я много дуг был кормчим на другой галере, прекрасно знают об удлинившейся натре.

— Мне известно об этом, — сдержанно отозвался Хатэм. — Но позволь закончить, варвар.

— Говори.

— Я построил теорию, объясняющую причину этого явления.

— Боюсь тебя огорчить, но это тоже не является тайной, — фыркнул Синухет. Однако Хатэм с неожиданной горячностью возразил, даже привстав от волнения:

— Общепринятые теории фальшивы! Я могу доказать!

Синухет умолк и странно посмотрел на раненого.

— Можешь? — спросил он после паузы. Хатэм кивнул. Командир дал мне знак, подождал пока его пиала окажется полной и откинулся в кресле, заложив ногу за ногу.

— Слушаю.

— Варвар, как твоё имя?

Синухет представился. Хатэм жестом приказал мне поправить постель и, когда это было сделано, заговорил негромко, с горячим убеждением в голосе:

— Мною обнаружены доказательства, что известная нам история — не более чем легенда, родившаяся в пьяном уме какого — то кормчего на заре времен. Только полный дурак мог бы вообразить, словно мир — это гигантское искусственное колесо, Станция, в ободе которой проложена бесконечная лента Дороги. На самом деле, мы живем на шаре!

Услышав это в первый раз, я решил, что Хатэм безумен. Но Синухет, к несчастью, был человеком редкого ума и страдал общей болезнью всех умных людей. Любопытством.

— Шар? — насмешливо переспросил командир. — Да-а, такой теории мне пока не встречалось. Ответь, юноша, как в таком случае объяснить натры? Что такое натра?

— Мальчик, — раненый обернулся ко мне. — Что такое натра?

— Ответить, командир? — спросил я. Синухет небрежно кивнул. — Натрой называется сегмент великой Станции, где древнейшие обогреватели перестали действовать. Холод мирового пространства убивает там все живое, поэтому мы вынуждены двигаться против вращения Станции, вечно убегая от натры…

— Достаточно! — прервал Хатэм. — Это чушь! Ерунда! Глупость!

— Ну, ну, потише, — улыбнулся Синухет. — Что глупого в теории мироздания?

— Нет никакой Станции! — горячо сказал философ. — Наш мир — это гигантский каменный шар, такой огромный, что с поверхности невозможно увидеть его кривизну. Шар очень медленно вращается вокруг своей оси, совершая один оборот за срок, сравнимый с натрой.

Я взглянул на Синухета, готовый рассмеяться следом за ним, но к своему изумлению увидел в глазах командира интерес. Огладив бороду, Синухет кивнул мне и указал на полку, где лежали принадлежности для письма.

— Черти, — коротко сказал он. Я поставил перед Хатэмом станок и молча смотрел, как раненый выводит на бумаге странный рисунок. То был смертный приговор всем нам, но тогда я этого еще не знал.

— Смотри, варвар, — философ закончил рисовать и протянул Синухету чертеж. — Видишь? Если представить, что где-то за тучами, всегда на одном и том же месте находится гигантский обогреватель, его тепло будет действовать лишь на половину шара. Но шар вращается — поэтому один раз в натру каждая его точка оказывается на противоположной стороне, где обогреватель не виден и повсюду царит холод мирового пространства.

— Так, так, — Синухет прищурил глаза. — И-и-интересная мысль. Значит, мы вечно движемся по поверхности этого шара, убегая от границы холода?

— Именно! — просиял Хатэм. — Ты очень умен, варвар, другим приходилось объяснять на макетах.

— Любопытно… — Синухет огладил бороду. — Солнце побери, в самом деле любопытно. Конечно, твоя теория в чистом виде — глупость, но идея о шаре… Над этим можно думать, юноша!

— Чем глупа моя теория? — опешил Хатэм.

Тут я почувствовал, что больше не могу молчать, и шагнул вперед:

— Закон всемирного тяготения к движению не позволит мистическому обогревателю висеть в небе на одном месте. Закон гласит: то, что не двигается, гибнет. Поэтому тучи всегда летят в сторону Движения, поэтому вечно дует ветер, а стада животных мигрируют, поэтому брошенный камень летит по дуге и, если его остановить, сразу падает…

— Умница, Яхмес, — улыбнулся Синухет. — Устами младенца… Хатэм, надо и в самом деле быть философом, чтобы придумать такую замечательную идею и не суметь ее развить.

Раненый мрачно смотрел на командира. Тот рассмеялся.

— Ты едешь по старой дороге, юноша. Общепринятая теория мироздания утверждает, что Станция под нашими ногами медленно вертится, и ты придумал вращающийся шар. Но любой человек, знакомый с техникой, сразу скажет — гораздо выгоднее вращать обогреватель вокруг шара!

— Я думал над этим, — возразил Хатэм. — Но такая схема противоречит постулату Диокла о непризнании исключительности нашего места во Вселенной.

— Причем тут место во Вселенной? — Синухет фыркнул. — Хоть шар, хоть Станция, мы где были, там и останемся. Лучше скажи, какие доказательства своей теории ты обнаружил?

Философ вздохнул.

— Их немного, однако они есть. Наблюдения за температурой в разных местах Колонны, отчеты дальних земледельцев и разведчиков, миграции животных — все это говорит в пользу шара. Но, самое главное, моя теория способна объяснить постоянное удлинение натры.

— Шар замедляет вращение? — Синухет поднял брови. И тогда Хатэм сказал фразу, подписавшую всем нам смертный приговор:

— Нет, гораздо проще. Мы движемся по спирали.

Глава 2

За следующие сеги Хатэм сумел убедить в своей идее всех жителей галеры, включая и меня. Что касается командира, то он стал горячим сторонником «шаровой теории» и в свободное от работы время спорил с Хатэмом, покрывая листы сотнями чертежей и математических выкладок. Мы и раньше знали, что Синухет — весьма образованный человек, но лишь с появлением Хатэма стало ясно, как много известно командиру.

Жизнь вскоре вернулась к обычной рутине. Охотничьи меркуры регулярно стартовали под углом к Движению, в погоне за бесчисленными стадами кризонов, вечно опережавших Колонну на несколько сегов. Лесорубы с граничных трирем время от времени стыковали свои неповоротливые, но быстрые корабли к нашей галере и меняли дерево на шкуры. Лесорубам в Колонне приходилось труднее всего; их работу нельзя было делать на ходу, но дерево требовалось постоянно, поэтому, в отличие от дальних земледельцев и разведчиков, лесорубы двигались вместе с главными кораблями. Вынужденные часто останавливаться, их триремы работали на износ: поговаривали, лесорубам приходилось менять корабли едва ли не раз в натру…

Галера Синухета уже больше дуги шла в опасной близости к Обочине. Здесь Дорога была плохо укатана, нас трясло. Однажды мы увидели, как небольшая охотничья барка едет на брюхе, потеряв обе задние оси в каменистой россыпи. Командир приказал остановиться и помочь неудачливым соседям, из-за этого стада кризонов ушли дальше и нам пришлось поставить второй парус. Целый сег затем галера мчалась на предельной для ее шасси скорости, жалобно поскрипывая на каждом ухабе.

От экипажа спасенной барки мы узнали, что рабовладельцы вновь сократили отрыв. Их галеоны видели с гигантских кораблей центряков. Люди роптали и требовали устроить рейд, но могучие пентеры Легиона продолжали с хищной грацией следовать за гражданскими кораблями, не пытаясь замедлить ход. В радионовостях, как обычно, про рабовладельцев хранили гробовое молчание.

— Говорю вам, это неспроста, — ворчал старый Тимн, наш кормчий. — Помяните мои слова, Легион давно в сговоре с пиратами…

— Скажи еще, со сциллами, — фыркнул Хебсен.

Хебсен — охотник, наш лучший добытчик кризонов. Он один из немногих мог похвастать, что видел сцилла воочию. Проверить это никто не мог, но при одном взгляде на его лицо, изуродованное плетьми рабовладельцев, при виде обрубленных ушей и негнущихся пальцев левой руки, сомнения как-то сами собой пропадали.

Хебсен никогда не рассказывал про свою жизнь в рабстве. Но от его брата, Хатшепа, мы знали, что к пиратам они попали случайно, когда разбили меркур далеко в стороне от Колонны и не успели добежать обратно. Неудачники вроде них, да еще преступники, которых ссаживают с кораблей, составляют почти всю добычу рабовладельцев. Открыто нападать на Колонну эти мерзавцы не рискуют, хотя, конечно, не гнушаются ловить отставшие барки и меркуры.

А за пиратскими галеонами, говорил Хебсен, у самых границ натры, идут звери. Падальщики. Бесчисленное множество животных, мигрирующих далеко впереди Колонны, снабжает их обильным источником пищи, даже на Дороге нередко попадаются раздавленные, перемешанные с песком тела. Еще больше пищи создают люди, бросающие на Дорогу мусор, объедки, внутренности, кости своей добычи. Звери очищают за нами путь…

— Сциллы идут нескончаемой стеной, — рассказывал Хебсен. — Они движутся, как натра, не быстро и не медленно. Даже самый маленький сцилл вдвое больше нашей галеры, а встречаются там и такие, что трирема рядом покажется игрушкой. Земля дрожит под их шагами!

Хебсен любил говорить о сциллах.

— Их молодь вылупляется из яиц, которые самки всегда несут на спине, — рассказывал он, оживленно жестикулируя левой рукой. — Пока сцилл молодой, он едет на матери и учится жизни, наблюдая за другими сциллами. Они никогда не останавливаются и никогда не едят живую добычу. Бедуины раньше пробовали бросать им пленников, но сциллы проходили мимо. Они никому не враги…

Здесь надо сказать, что бедуины были нашими врагами. Они передвигались верхом на ламаргах, грациозных родичах кризонов, умевших бегать быстрее галеры и не нуждавшихся в Дороге. Это позволяло бедуинам сильно опережать натру и жить в неподвижности, иногда, целыми дугами.

Они ненавидели дальних земледельцев, особенно тех, кто сажал быстрые деревья для приближающейся Колонны. Старый Тимн говорил, ради скорости земледельцы поливают свои поля особыми жидкостями, которые помогают деревьям расти, но отравляют обычную траву и животных. Бедуины гибнут десятками, если их стада попадают на бывшее поле, поэтому они часто нападают на земледельцев и сжигают их корабли. Легионеры тут бессильны: даже самая лучшая пентера не угонится за отрядом всадников, покинувших Дорогу.

Всякий раз, когда Тимн начинал ворчать про бедуинов, Хебсен вставлял, что сциллы и бедуины делают одно дело. Не знаю, кого он хотел этим оскорбить — бедуинов или сцилл, но в результате всегда обижался Тимн. Старик упорно не верил в сцилл и говорил, что если такие звери существуют, их кости обязательно встречались бы нам на пути. Ведь Колонна уже пятьсот четвертый раз проходит по одному и тому же месту, убегая от натры.

— Сциллы уходят умирать в мировое пространство, — отвечал на это Хебсен.

Кто бы мог подумать, что именно сказки о сциллах подскажут Синухету и его новому другу Хатэму план, как погубить всех жителей галеры?

А начиналось так мирно… Было самое начало сега. Большая часть экипажа еще спала, галера мягко катилась по Дороге: чтобы не рисковать подвеской, мы понизили давление в пневматиках, все равно им скоро предстояла замена. На носу, у штурвала, старый Тимн ворчал на дурачка Рейама, который опрокинул ведро помоев ему на ногу, вахтенные Падиус и Мерхет играли в юлианию. Несколько механиков на второй палубе меняли подгнившую доску с левого борта. Мы с Хебсеном, Хатшепом, Уной и Пахором устроились на корме, рядом с командирской рубкой. В радиоприемнике тихо играла музыка.

— Хебсен, а сциллы умеют говорить? — от нечего делать спросил Пахор. Охотник пожал плечами.

— Не знаю. Может, на своем языке и умеют.

— Их хоть раз ловили живьем?

— Нет.

— А убивали?

— Нет, — Хебсен покачал головой. — Сцилла непросто убить. Разве что прикрепить к пентере гарпун длиною в мачту и с разгона ударить в горло какому-нибудь сцилленку помоложе… Может, тогда и пробьет. Но другие сциллы молча на это смотреть не станут, у них взаимовыручка посильнее, чем у людей. Я видел, как двое молодых помогали идти раненому…

— Кто ж его ранил? — спросил я.

Хебсен загадочно улыбнулся.

— Теневые твари.

— Кто?! — все подались вперед. Этой истории Хебсен еще не рассказывал.

— Твари из Тьмы, — ответил охотник. — Натра приносит не только холод. Еще она приносит Тьму, на границе которой, далеко за линией сцилл, обитают жуткие чудовища.

Он растопырил руки.

— Я видел вот такой зуб, торчавший из песка. А может, это был коготь.

Мы притихли. И тогда я задал вопрос, за который до сих пор не устаю себя проклинать:

— Но почему мы не встречаем кости этих зверей на пути? Ведь мы движемся по кругу…

Уже говоря эти слова, я знал ответ. И все, кто меня слышал, знали. К несчастью, Хатэм как раз открыл дверь каюты и тоже услышал.

— Хороший вопрос, мальчик, — сказал он, выходя на палубу. Хатэм еще хромал, нога была перебинтована. — Быть может, ты сам попытаешься на него ответить?

Ничего не подозревая, я кивнул.

— Мы движемся не совсем ровно, да? С каждым кругом немного в сторону?

— Верно, — тихо сказал Хатэм. И что-то в его голосе заставило всех обернуться и уставиться на молодого философа. Первым, откашлявшись, заговорил Хебсен:

— Думаешь, Дорога не кольцевая и мы всякий раз оставляем наши следы справа или слева?

— Слева, — ответил Хатэм. — Мы движемся по спирали, с каждой натрой уклоняясь на три-четыре фарсаха вправо от нашего прошлого пути. Смотрите.

Он вернулся в каюту и вскоре вышел, держа в руке полосатый кожаный мяч. Все придвинулись.

— Вообразите, что это наш мир, — тихо сказал Хатэм. — Шар вращается вот так… — он показал, — …а мы движемся против вращения, по верхнему полушарию.

Философ обвел пальцем вокруг шара.

— Если бы мы двигались по кругу, путь всегда имел бы равную длину и натры казались бы нам неизменными. Но мы движемся по спирали, медленно смещаясь вниз, к главной окружности шара, которую геометры называют «экватором».

Хатэм взглянул на наши испуганные лица.

— Шар вращается равномерно, но Дорога с каждой натрой удлиняется. А наша скорость неизменна, и, поэтому, если отметить на модели точки, где побывала Колонна за последние сорок натр, получится плавная кривая.

Он показал тонкую пунктирную линию, пересекавшую несколько полосок на мяче.

— Понимаете? Мы все время приближаемся к границе холода, не успеваем его обгонять. Еще несколько натр, и позади, на горизонте, мы увидим сцилл. А затем… — Хатэм умолк и выразительно посмотрел назад, где облако пыли из-под колес затмевало серое небо.

Повисло молчание. Наконец, сглотнув, молодой Уна осторожно спросил:

— А если повернуть? Вернуться на старую Дорогу?

— Это отсрочит катастрофу, но не решит проблему, — печально ответил Хатэм. — Единственный выход для нас — увеличить скорость движения.

Мы переглянулись.

— Это будет непросто, — заметил Хебсен. Хатэм кивнул.

— Еще бы. Чтобы убедить Легион в опасности, потребуется нечто побольше разрисованного мяча, — он тяжело вздохнул. — Потому-то я и ехал к Обочине. Ваша галера движется очень близко к левому краю Колонны. Если повернуть налево, я уверен — за несколько сегов можно пересечь дикую местность и попасть на старую Дорогу, туда, где Колонна проезжала натру назад.

Он возбужденно взмахнул рукой.

— Если провести там раскопки, мы найдем мусор, обломки старых кораблей и человеческие скелеты. Этого хватит, чтобы доказать Легиону факт спиралевидного движения, а дальше уже любой человек, знакомый с геометрией, сумеет провести расчеты.

— Но почему мы отклонились с пути? — спросил я. — Ведь мы движемся по ветру. Не может же ветер дуть по спирали!

Хатэм улыбнулся. Вытащив из кармана пачку сигарет, он аккуратно оторвал длинную полоску фольги и жвачкой прилепил ее к мячу. Затем, не говоря ни слова, поднял мяч к небу на вытянутой руке и слегка наклонил его. Мы молча смотрели, как ветер треплет фольгу под углом к поверхности.

— Вопросы? — коротко спросил Хатэм.

Вопросов не было.

Глава 3

После этого разговора прошло несколько сегов, и я почти забыл о проекте Хатэма. К несчастью, как уже упоминалось, Синухет был любопытен и смел, а мы, его экипаж, плохо сознавали опасность. И когда на шестой сег к нашему борту с грохотом пристыковалась вызванная по радио ремонтная гексаролла, командир собрал совет.

— Я хочу проверить идею Хатэма, — сказал он, едва старшие по команде расселись вокруг восьмиугольного стола. Меня, конечно, не звали, но я прислуживал Синухету и счел себя вправе спрятаться в уголке каюты. На случай, если командиру что-то понадобится.

— Я давно решил это сделать, но ждал ремонтников, — продолжал командир. — Мы купим у них полный комплект шасси, новые пневматики, поршневые кольца и компрессор. Запаса танталовой соли хватит, чтобы тридцать — тридцать пять сегов идти на моторах против ветра, а согласно нашим расчетам, до старой Дороги не может быть больше десяти фарсахов. За три-четыре сега мы туда доберемся.

Хебсен, старший охотник, в сомнении теребил подбородок.

— Это опасно, Синухет. Отстать от Колонны на десять сегов — попасть к пиратам. А быстрее нам не управиться…

— Мы думали об этом, — быстро возразил Хатэм. — Прежде, чем сворачивать влево, мы прибавим скорость и обгоним Колонну на несколько сегов. А главное, после пересечения диких земель мы вновь окажемся на Дороге, той, где Колонна проехала натру назад. Набрав там скорость, мы параллельным курсом обгоним Колонну и вернемся, не отстав даже на сег.

— А если старой дороги нет? — спросил кормчий Тимн. — Если ваши сказки и в самом деле сказки, как я всегда и говорил?

— Дорога будет, — убежденно ответил Хатэм.

Старший механик, Нефри, покачал головой.

— Нельзя. Нельзя рисковать всем.

— Мы не станем рисковать, — возразил Синухет. — Я не собираюсь подвергать свою команду опасности. Но до старой дороги не может быть более десяти фарсахов, поскольку, иначе, за пятьсот четыре натры мы бы уже достигли экватора.

— Если, проехав десять фарсахов, мы не найдем следов Дороги, галера вернется, — добавил Хатэм. — В этом случае мы отстанем от Колонны на три-четыре сега, и новое шасси позволит с легкостью ее догнать.

Нефри упрямо покачал головой:

— Не вижу смысла в риске. Нет нужды поворачивать галеру. Пусть те, кому интересно, берут охотничьи меркуры и едут, мы их потом подберем…

Синухет скрестил руки на груди.

— Кто согласен с Нефри?

Старый Тимн немедленно положил ладони на стол. Остальные колебались. Видя это, Хатэм резко отодвинул кресло и встал.

— Двести сорок натр тому назад, великий кормчий Хви открыл волшебные свойства танталовой соли и построил первый реактор, — начал он горячо. — С тех пор, его изобретение спасло жизни тысячам людей. Раньше, двигаться быстрее ветра казалось невозможным. Тот, кто терял место в Колонне, навсегда лишался возможности вернуться и рано или поздно становился добычей пиратов. Мы всецело зависели от ветра, охотники и земледельцы гибли сотнями. Во всем мире людей жило не более десятка тысяч!

Хатэм огляделся. Если не считать меня, в каюте он был самым молодым.

— Сегодня нас впятеро больше. Изобретение Хви дало нам независимость и мощь, подарило надежду когда-нибудь построить достаточно мощный реактор, способный согреть воздух под гигантским куполом Первопроходцев, что стоит, по легенде, в начале Дороги.

Философ поднял палец, призывая к вниманию.

— Кормчему Хви была дарована неслыханная честь: после смерти его останки положили в военную пентеру и направили против движения Колонны, на вечный бой с натрой. Имя его стало легендой.

Хатэм посмотрел каждому в лицо.

— Первопроходцы крепко держались друг за друга и выжили, построив Колонну, — сказал он. — Мы их потомки. Бороться со смертью наша судьба. Сейчас перед вами, перед каждым из вас, стоит выбор: рискнуть жизнями ради человечества, или, подобно глупым рамфоринхам, спрятать головы в песок. Это испытание любви к людям. Любви к жизни. Не позорьте предков…

Если бы мы могли тогда предвидеть, что ожидает нас за Обочиной, Хатэма ссадили бы с галеры. Думаю, даже Синухет не стал бы возражать. Но мы ждали от будущего лишь славы и благодарности народа, нового скоростного корабля, места в истории, спасения человечества… В общем, всего кроме истины. Поэтому большинством голосов план Синухета был одобрен. Лишь старый Тимн продолжал ворчать.

А я… Я был в восторге. Здесь надо сказать, что жизнь на маленькой галере казалась очень скучной после огромной, многолюдной ментепы, где мальчиков готовят к отправке на рабочие корабли. Там меня обучали ремеслу эскулапа, и сначала я даже обрадовался, услышав, что менторы избрали мне место на охотничьей галере.

Попасть на охотничий корабль почему-то считалось удачей. Тех из нас, кого миновала завидная участь стать легионером или анхсием, ждал выбор между рабочими кораблями и дальним земледелием. Земледелие меня никогда не влекло, галера показалась отличным шансом… Но скука и рутина быстро избавили от мечтаний.

За две натры, что я провел на галере Синухета, мне даже не дали оседлать скоростной меркур, не говоря уж о том, чтобы взять на охоту. Справедливости ради надо сказать, что четверым мальчикам, принятым на борт вместе со мной, повезло еще меньше; их назначили в трюм, к заготовителям, и беднягам приходилось часами кромсать тяжелые шкуры кризонов. Тем не менее, скука тяготила меня, и грядущее путешествие за Обочину я воспринял как подарок судьбы.

Знать бы тогда, чем все кончится…

Спустя четыре сега после совещания начался разгон. Это время команда трудилась не покладая рук, готовя корабль к экспедиции. Синухет и Нефри приняли решение стартовать на старых, изношенных пневматиках, желая выработать их ресурс до предела, но все остальные механизмы было приказано привести в идеальный порядок.

Меня и других юношей временно отрядили под командование Нефри. Два сега мы работали по горло в масле и мазуте, ползая между главными силовыми торсионами. Наша галера была относительно небольшим кораблем, централизованная система смазки на ней отсутствовала, и время от времени приходилось закачивать масло прямо в кожухи подшипников.

Если б не продуманная сеть страховочных тросов, все мы раз тридцать оказались бы под колесами. Однако галера Синухета, как уже говорилось, была отличным судном, и обошлось без неприятностей. Правда, потом пришлось вызывать по радио бочконосец, чтобы пополнить запасы чистой воды.

Закончив обслуживание шасси, мы еще полтора сега готовили новые пневматики к быстрой замене, смолили корпус, чистили холодный реактор и меняли поршневые кольца на главной машине. Но, наконец, настал час, когда все работы были завершены. Обновленная галера подняла второй парус и мягко покатилась навстречу гибели.

Шесть сегов мы шли быстрее полусотни фарсахов за сег. С кораблей, которые мы обгоняли, часто присылали удивленные радиозапросы. Большинство командиров не одобрило идею Синухета, посчитав путешествие ненужным риском, но мы были возбуждены и не хотели слушать разумных советов.

Впрочем, скоро даже передовые корабли Колонны остались далеко позади, и галера мчалась в гордом одиночестве, словно была не солидным охотничьим судном, а скоростным катамараном земледельцев. Приспущенные пневматики и хорошо смазанные торсионы гасили колебания, независимые колесные тележки обтекали любую неровность. Мы шли под небольшим углом к Движению, сег за сегом приближаясь к левой Обочине.

Здесь надо сказать, что раньше я не бывал на Обочине, не говоря уж о Диких землях. Ширина Дороги достигала двадцати фарсахов, и многие люди проживали всю жизнь, так и не увидев ничего кроме пыли. Я принадлежал к их числу.

К стыду своему должен признаться, что воображал Дикие земли, от силы, как плохую, неровную Дорогу. Мне и в голову не приходило, что они окажутся сплошь покрыты кустами, высоченной травой в рост человека и даже редкими деревцами, избежавшими пил лесорубов. Когда галера, тяжело раскачиваясь, перевалила за Обочину и покатилась поперек Движения, почти вся команда собралась на верхней палубе. Люди молча осматривались.

Сразу за Дорогой командир приказал снизить скорость. Теперь мы двигались не быстрее идущего человека, подминая кусты и траву. Двигатели стояли; экономя топливо, Нефри решил первую половину пути проделать под парусами, развернув их под углом к ветру. Конечно, боковые нагрузки были вредны для пневматиков, но мы все равно собирались их менять.

Местность и в самом деле выглядела дикой. Ветер гнал по траве волны, деревья были согнуты его вечным напором. Из-под колес то и дело выпрыгивали громадные длинноногие жуки, они были с два кулака размером. Вдали виднелись еще не вырубленные квадратные поля земледельцев. Галера сильно раскачивалась, снизу доносился непривычный треск и шелест. А самое странное, почти не было пыли.

— Здесь влажная земля, — объяснял Хебсен собравшимся вокруг молодым. — Вода питает корни травы и деревьев. Если выкопать яму и положить в нее горшок, тот вскоре окажется полным…

К концу первого сега мы увидели одну из параллельных Дороге рек, где бочконосцы запасались водой. Теперь-то я знаю, что это был простой ручей, но тогда она показалась нам подлинным чудом. Синухет запретил сходить с корабля; выкупаться никто не смог, но зрелище водной поверхности врезалось мне в память на всю жизнь.

Форсировав речку, галера немного снизила скорость. Судя по расчетам Хатэма, до конца завтрашнего сега не стоило ждать открытий, и экипаж отправился спать. На палубе остались лишь вахтенные.

И я.

Теперь настала пора сказать правду. Я не случайно поскользнулся, как потом объяснял командиру. Если б моё падение действительно было случайным, я наверняка запутался бы в предохранительной сетке или попал под колеса.

Нет, я не поскользнулся. Просто… попробуйте поставить себя на мое место. Мальчишка четырнадцати натр от роду, вынужденный сег за сегом делать нудную и утомительную работу, разговаривать с одними и теми же людьми, слушать идиотский смех дурака Рейама, есть кризонье мясо с черным лавашем, запивать несвежей водой, дышать пыльным воздухом. И так уже вторую натру. А вокруг простирался новый мир, непривычный и странный, галера шла медленно, догнать ее не составило бы труда даже шагом, и почти все на борту спали…

Взять меркур я не рискнул. За такое меня упрятали бы в трюм на полнатры. Бесшумно спустившись к себе в каюту, я надел пятнистый охотничий комбинезон, которым до сих пор не имел шанса воспользоваться, прихватил шипастые сандалии, шлем для работы в подвеске и гарпунное ружье. Стрелять я не умел, но все равно взял. На всякий случай.

Лазить по страховочным тросам было нетрудно. Я пробрался к задней левой тележке шасси, некоторое время собирался с духом, глядя на неторопливо убегающую назад землю, и, наконец, спрыгнул, позаботившись, чтобы конец веревочной лестницы свисал как можно ниже. Откуда мне было знать, что вернуться на галеру я смогу лишь спустя полнатры…

Сначала я чуть не упал. Ощущение неподвижной земли под ногами было таким странным, что у меня закружилась голова и словно отнялись ноги. Я не чувствовал, куда наступаю, по коже бегали мурашки. Громадная галера медленно удалялась, а я стоял по горло в траве, не чувствуя ног, и пытался побороть тошноту. Неподвижность!

На миг мне стало так страшно, что я чуть не бросился следом за кораблем. Но холодный ветер остудил мою пылающую голову. Это всего лишь земля, сказал я себе. И добавил: не веди себя как Рейам.

Переведя дыхание, я опустился на колени, желая рассмотреть землю вблизи. Она была совсем не такая, как в цветочных горшках. Прожилки, мелкие растения, какой-то коричневый мох… И жизнь. Я похолодел, когда увидел в траве колонну муравьев. Насекомые медленно, упорно ползли в сторону Движения.

Содрогнувшись, я встал. Галера уже отъехала довольно далеко, за ней тянулся широкий след раздавленной травы. Мы двигались поперек ветра, поперек муравьиной колонны, и тогда мне впервые пришла в голову странная мысль.

Колеса уничтожили тысячи муравьев. Там, где проехал корабль, в их колонне имелись широкие прорехи, смятая трава скрывала подлинное кладбище. Но каждый оставшийся муравей продолжал упорно ползти по ветру. Части колонны двигались независимо, скорее всего, они даже не знали о существовании других.

Других колонн.

Тут надо сказать, что если бы подобная идея посетила меня на галере, я хорошо посмеялся бы над собственной глупостью и немедленно обо всем позабыл. Но здесь, в новом мире, где холодный ветер со зловещим шелестом гнал по траве волны, а под ногами не было привычной палубы — здесь я мог поверить во многое.

— Муравьи… — прошептал я. Понимание ударило, словно гарпун. Вскрикнув, я побежал следом за галерой, но в этот миг сзади бросили аркан и я покатился по земле, от неожиданности больно прикусив язык.

На голову мне надели мешок и куда-то потащили. Резкий звериный запах дурманил рассудок, гортанные голоса похитителей звучали зловеще. Я не кричал: знал, что бесполезно. От страха, если честно, я даже обмочился, но бедуины не обратили на это внимания.

Меня привязали к седлу ламарга и увезли прочь от родной галеры.

Глава 4

Это были разведчики большого племени бедуинов. Они заметили, что один корабль свернул с Дороги, и примчались узнать, не замышляем ли мы зла против их стойбища, раскинувшегося в паре фарсахов по ветру. К счастью, когда появилась галера, бедуины уже сворачивали шатры: их племя провело в неподвижности больше времени, чем ожидалось, Колонна приблизилась, и теперь бедуины поспешно уходили, не отвлекаясь на всяких безумцев вроде Синухета. Я узнал это гораздо позже того времени, о котором рассказываю, но надо же объяснить, почему они не сожгли галеру.

Меня допрашивал сам шейх племени, толстый морщинистый старик по имени Аль-Карак. У него на носу была жирная бородавка, которая краснела, когда он злился. А я очень боялся злить бедуинов, поэтому отвечал покорно и правдиво, надеясь, что ничтожество вроде меня не станут убивать, а просто бросят на Дороге, где я могу встретить другой корабль.

К несчастью, у Аль-Карака были иные планы. После допроса, когда пожилой кузнец принес инструменты и защелкнул на моей шее стальное кольцо, я решил, что жизнь окончена. Слишком много ходило слухов про рабовладельцев. Но вскоре выяснилось, что бедуины не собираются продавать меня пиратам. Я узнал это случайно.

К тому времени большая часть племени уже двинулась в путь, погрузив шатры на громадные крытые повозки. Я впервые увидел прирученных кризонов. Эти могучие, длинношерстные звери считались глупыми, во всяком случае даже старый Тимн не слышал об их успешной дрессировке. Но бедуины, очевидно, нашли способ. Каждую повозку тянула упряжка из десяти кризонов, телята бежали рядом, привязанные к оглоблям.

Меня бросили в самый маленький фургон с красиво раскрашенным тентом. Несколько старух, сидевших у бортов, при виде меня зашипели совсем как масло в горячем двигателе, но бедуин-кучер живо на них прикрикнул. А я первый раз увидел женщин и сразу понял, почему их держат на отдельных кораблях…

— Зачем тебе эта дзагхла? — спросил тем временем кто-то за тентом. Я сжался в комок.

— Он расслабленный, — ответил голос Аль-Карака. — Всем дзагхлам отрезают зеббы. Такие рабы покорны и старательны.

— Поймай пацана из клана Тефрэ и отрежь ему зебб…

— Ты глуп. Покорство приходит с годами. Если отрезать зебб парню из нашего народа, он затаит ненависть. А эта дзагхла станет прислуживать моей дочери.

— Не боишься?

— Пусть дзагхла боится…

Я и правда боялся. Страшно боялся, что меня приставят рабом к одной из ужасных женщин, и она будет шипеть, избивая меня плетью. Шрамы на лице охотника Хебсена никогда не казались такими жуткими.

А потом я увидел Акиву.

Первый раз мы встретились уже в пути. Повозку немилосердно трясло, мне было очень плохо, поскольку любой корабль, даже маленькая барка, в сравнении с бедуинскими фургонами словно плывет по воздуху. У повозки, где меня везли, не было даже элементарной триплет-подвески, деревянные колеса жестко крепились под ужасными листовыми рессорами, без амортизаторов и гасителей, даже без рулевой трапеции. Любой ухаб отзывался в кузове, от вони кружилась голова. Когда в фургон забралась девочка, я даже не сразу ее заметил…

Акиве, как и мне, было четырнадцать. В первый раз она показалась мне мальчиком, я ведь не знал, что у бедуинов длинные волосы носят только женщины. Стройная и гибкая, смуглокожая, сероглазая, Акива была очень красива.

Ее волосы достигали пояса и отливали сказочным мазутно-черным блеском. Длинные ресницы и огромные миндалевидные глаза, казалось, шептали — «я совершенство», точеное лицо говорило о древней крови, царапины на коленях и локтях — о живом характере. Одевалась она всегда по-разному, любила яркие цвета и украшения. Когда мы встретились впервые, на Акиве был сиреневый чопрах, сине-золотая сорочка и широкий пояс цвета меди. В сравнении с блеклыми халатами бедуинов, этот наряд казался взрывом красок, и подействовал на меня, словно удар коленвалом по голове. Пока я пытался придти в себя, Акива молча разглядывала новую игрушку.

— Тебе правда отрезали зебб? — спросила она наконец. Только услышав голос, я понял, что встретил женщину, и страшно перепугался. К счастью, какое-то внутреннее чувство удержало меня от открытой демонстрации страха, иначе — теперь-то я знаю — Акива никогда бы это не простила.

— Что такое зебб? — спросил я. Фыркнув, девочка протянула босую ногу и ткнула меня под живот.

— Там.

— А… а что в этом странного?

Она звонко рассмеялась:

— Бедненький. Отец говорил, всем дзагхлам отрезают.

Что-то во мне оскорбилось такому пренебрежению со стороны девчонки, и, не подумав, я брякнул:

— Я человек, а не дзагхла.

— Нет, дзагхла! — Акива спрыгнула на дно повозки и дернула за цепь, которой я был привязан к борту. — Вы, с кораблей, все дзагхлы.

— Мы люди!

— У людей ничего не отрезают, — сказала она весело.

Я отвернулся, но Акива потянула за цепь и заставила меня вылезти из угла. Фыркнув еще разок, она уселась на пол, скрестила ноги и принялась разглядывать мой пятнистый комбинезон.

— Как вы делаете вещи? — спросила девочка, насмотревшись. — Вы же никогда не останавливаетесь.

— Есть заводские баржи… — пробормотал я. — У центряков…

— Центряки? Кто это?

— Они едут на больших кораблях в центре Колонны.

Акива нахмурила лоб.

— А что, бывают маленькие корабли?

Тут я, не выдержав, рассмеялся, на миг забыв, где нахожусь. Много позже Акива призналась, что именно в этот миг решила, что я ей нравлюсь. Но тогда она рассердилась и пнула меня ногой. Потом, удивившись, пнула еще раз, но удары были совсем слабые, и я лишь молча отполз назад. Девочка изумленно моргнула.

— Тебе что, не больно? — спросила она недоверчиво.

Я покачал головой. Акива открыла рот, подумала, и внезапно рассмеялась.

— Ха, да у тебя там ничего нет! — гикнув, она схватила меня за волосы и вытащила обратно в центр повозки.

— Ты смешной, — заявила юная дикарка. — Отец сказал, ты мой раб. Будешь слушаться, я тебя бить не стану. Усек?

— Да, госпожа, — ответил я покорно. Девчонка фыркнула, точно как Синухет.

— Я Акива, дочь Аль-Карака, охотница Вселенной! А ты кто?

Я представился. Оказалось, Акива не знает, что такое «эскулап». Когда я объяснил, она долго смеялась, а потом сказала, что у дзагхл даже слова неправильные, если ученик табиба носит имя змеи. Позже я узнал, что бедуины называли своих эскулапов «табибами», а «эскулапом» у них звалась маленькая безобидная змейка с желтыми пятнышками на голове.

Первые сеги Акива жадно расспрашивала про нашу жизнь. Она знала о Колонне даже меньше, чем я о бедуинах. Сильнее всего Акиву поразило, что мы держим женщин отдельно, на особых кораблях, а почти всем мужчинам отрезают «зеббы».

— Почему? Почему-почему? — допытывалась она. Я и сам плохо знал, но как сумел — объяснил. Акива потом целый сег ходила притихшая.

— Значит, у вас к женщинам могут входить только лучшие мужчины, — сказала она наконец. Я кивнул.

— Они называются анхсиями, и их очень мало. Стать анхсием — большая честь.

— А кто же твой отец? — внезапно спросила Акива.

Я пожал плечами.

— Не знаю. У нас нет кланов, как у вас. Наверно, на ментепе вместе со мной учились несколько моих братьев, но я их не знаю.

— Какой ужас! — девочка отшатнулась.

— Почему? — я удивился. — Все правильно. Мы ведь не животные, чтобы постоянно спариваться. В каждом деле нужен порядок. Лучшие мужчины входят к женщинам, женщины рожают, из потомства отбирают лучших, а остальным способность деторождения только мешает работать…

Акива как-то странно на меня посмотрела.

— А ваши воины? Их тоже отбирают заранее?

— Легионеры? — переспросил я. — Конечно! Легиону нужны самые сильные мальчики. Солдат воспитывают на особых триремах, учат стрелять и сражаться, а лишнее… — я замялся, — …им отрезают позже, чем другим, чтобы росли агрессивными.

Акива помолчала, глядя на свои босые ноги.

— Ты был прав, вы не дзагхлы, — сказала она наконец. — Вы муравьи.

Я содрогнулся, припомнив муравьиную колонну под колесами галеры. И внезапно, не знаю почему, рассказал Акиве о своей идее. Она не стала смеяться.

— Может быть, — девочка пожала плечами. — Мир большой, в нем хватит места для всех.

— Не хватит, — возразил я мрачно, и пересказал теорию Хатэма. Вот теперь Акива засмеялась, и смеялась долго, весело.

— Глупый-глупый муравей, без мозгов и без ушей! — сказала она потом. — Нет никакого шара!

— А тебе-то откуда знать? — разозлился я.

Акива щелкнула меня по носу:

— Через две сегмицы приедем в город колодников. Сам увидишь.

Затем она свистнула, подзывая своего ламарга, перелезла из повозки ему на спину и умчалась, распевая песенку про глупых муравьев.

Глава 5

Вспоминая город колодников, я иногда сомневаюсь, что все это происходило не во сне. Но Акива была реальной, я готов поклясться, а значит, и остальное — тоже… Я знаю, вам, нашедшим заледеневшую галеру в далеком будущем, будет трудно поверить моим словам, но клянусь — это правда!

Бедуины ехали под углом к ветру, сег за сегом удаляясь от Колонны. Вскоре стало ясно, что Хатэм ошибался по крайней мере в одном: никакой старой Дороги не существовало. Во всяком случае, за левой Обочиной.

Вокруг, куда ни глянь, простирались Дикие земли. Зона дальнего земледелия осталась справа, древесные участки и обработанные поля давно кончились. Уже десятый сег бедуины ехали по совершенно диким местам, где деревья росли кучками, а трава иногда достигала двойного роста.

Судя по погоде, племя двигалось медленнее Колонны. Намного медленнее. Спустя двадцать шесть сегов уже заметно похолодало, и я гадал, где бедуины собираются провести натру, поскольку было совершенно ясно, что убежать от нее они не успеют.

Я прислуживал дочери шейха и выполнял довольно грязную, хотя и необременительную работу по уходу за ее ламаргами. Мы с Акивой стали своего рода приятелями: она любила командовать, а я боялся ее злить. По настоянию девочки, с меня вскоре сняли ошейник. Все равно бежать было некуда — нас даже пираты давно обогнали.

Акива учила меня ездить на ламарге и от души развлекалась, глядя на мою неловкость. Другие бедуины относились ко мне безразлично. Зато хоть ненависти не было… Впрочем, с чего бы им ненавидеть дзагхл? За всю историю, наверно, лишь раз или два легионеры сумели причинить бедуинам ущерб, гораздо больше вреда наносили им ядовитые жидкости земледельцев. Вот их бедуины ненавидели смертной, непреходящей ненавистью.

Понемногу я начинал понимать, что мир Колонны почти не пересекается с миром кочевников. Это было очень болезненным открытием для мальчика, всю жизнь считавшего свой дом единственным и неповторимым. Жизнь бедуинов так сильно отличалась от нашей, что иногда казалось — меня окружают вовсе не люди, а какие-то другие существа, лишь внешне с ними сходные.

Первое время мальчишки в племени издевались и надсмехались надо мной, прятали одежду, заставляя меня голышом бегать между повозками в поисках комбинезона. Их, как и Акиву, очень веселило, что у меня отрезан «зебб». Лишь убедившись, что я не считаю это позором, они понемногу отстали.

Взрослые бедуины, напротив, иногда меня жалели, однако то была жалость человека к больному зверенышу, и она оскорбляла меня гораздо сильнее, чем насмешки детей. Странно, но как раз это и сблизило нас с Акивой.

Дочь шейха не была счастлива в племени. Самого охраняемого ребенка бедуинов постоянно опекали несколько старух и телохранителей, удаляться от повозок ей запрещалось, другие дети чувствовали себя скованно, когда Акива была рядом.

Ее старший брат, уже взрослый, обращал на Акиву не больше внимания, чем на меня. Женщина — у бедуинов — считалась человеком второго сорта, но очень ценным, поэтому их берегли, порою насильно. Из-за этого у девочки развился воинственный характер, и она часто поступала «назло» своим менторам, как бы стремясь доказать им, что не нуждается в опеке.

— Они хотят выдать меня за толстого Мелика из клана Койшэ, — сказала Акива как-то раз, во время очередного урока верховой езды. — Я скорее пойду за тебя, чем стану женой этого урода.

Я уже знал, что у бедуинов принято «выдавать» женщин в собственность мужчинам. Но слова Акивы меня поразили.

— Женой? — спросил я недоверчиво, морщась от боли в разбитом колене. — Ты же пока маленькая!

— Иногда выдают и младенцев, — мрачно ответила девочка. — Моя сестра уже замужем, хотя ей всего полторы натры.

Заметив мою растерянность, она фыркнула:

— Эй, муравей! Пока жена не вырастет, муж ее не видит.

— А-а… — протянул я.

Акива засмеялась.

— Лезь в седло! Продолжаем урок.

— Может, отдохнём немного? — взмолился я.

Девочка гневно уперла руки в бока:

— Быстро!

— Хорошо…

Так, сег за сегом, прошла дуга, и племя приблизилось к своей цели. Я тогда не знал, что значит слово «город», поэтому ожидал увидеть все что угодно. Но когда УВИДЕЛ…

Город — место, которое всегда неподвижно. Я знаю, в это трудно поверить, но я сам был в городе, и видел каменные стены, каменные дома, каменные дороги. Каменные! Закон всемирного тяготения к движению оказался ложью, как и вся моя прошлая жизнь.

Стены города слегка напоминали отрицательно-изогнутые борта катамаранов. Они были сложены из угловатых, необычно темных камней, и превосходили высотой нашу галеру, хотя до пентеры не дотягивали. Формой город напоминал квадрат, по углам которого высились толстые каменные мачты. Я тогда еще не знал слова «башня».

Позже Акива сказала, что город колодников называется «Агарта», и таких городов в мире несколько. Еще позже я узнал про секретный договор между колодниками и Легионом… Но все это было потом.

А сейчас настала пора рассказать, как случилось, что мы с Акивой полюбили друг друга. Это произошло на третий сег неподвижности, когда племя разбило лагерь у городских стен и бедуины отправились к колодникам, договариваться о цене за проход сквозь какой-то туннель.

В тот сег я проснулся от знакомого пинка. Акива была одета по-походному, в глазах ее горел озорной огонь. Быстро приложив ладонь к моему рту, она шепнула:

— Хочешь стать одним из нас? Надо пройти испытание.

Сглотнув, я кивнул. Девочка усмехнулась.

— Тихо одевайся. Пока старшие в городе, мы с парнями едем на край света.

— Куда?! — я чуть не поперхнулся.

Акива зловеще улыбнулась.

— Увидишь.

Комбинезон давно испачкался и кое-где порвался, но другой одежды не было. Когда я вылез из повозки, дочь шейха и несколько мальчишек уже оседлали ламаргов. За плечами Акивы висело мое гарпунное ружье.

— Будь осторожней с этой штукой, — предупредил я. Фыркнув, Акива мотнула головой, подождала, пока я заберусь в седло позади нее, и хлопнула скакуна по шее. Маленький отряд скрылся в высокой траве.

Ехать поперек ветра пришлось очень долго. Лагерь бедуинов и городские стены давно пропали вдали, постепенно трава стала еще выше и даже со спин ламаргов мы видели только зеленые стебли. Все хранили молчание. Я гадал, о каком испытании говорила Акива, когда внезапно ощутил…

Ощутил, что ветер утих.

Вам, в будущем, наверное не понять, какой ужас поднимается в душе, когда происходит нечто, чего не могло произойти. По лицам мальчишек я видел — им тоже не по себе, но бедуины всю жизнь росли со знанием, что это возможно. А меня словно триремой переехали.

Без ветра мир казался мертвым. Полная, жуткая тишина морозила кровь, высоченная трава склонялась над головами. Она была неподвижна — и это пугало еще сильнее. Из всех нас, пожалуй, одна Акива разыгрывала храбреца.

— Ну, как? — гордо спросила она, придержав ламарга. — То ли еще будет!

Я не ответил. Впереди, сквозь застывшие стебли травы, виднелась открытая местность, и я мысленно взмолился — пусть там будет ветер! Может, подумал я, это растения его закрывают…

Ветер там был. Он с воем набросился на нас, растрепал волосы, взъерошил шерсть скакунов. От неожиданности я прикрыл лицо ладонью и оглянулся, пытаясь понять, где кончается трава — и увидел идеально ровную бесконечную линию растений, уходившую влево и вправо за горизонт. Под копытами ламаргов зазвенел металл.

— Эй, муравей, — тихо позвала Акива. — Не туда смотришь.

И тогда я медленно повернул голову.

Глава 6

Вас когда-нибудь вешали на тоненькой нити над пропастью? Чтобы ветер рвал ваше конвульсирующее тело, нить судорожно дергалась, а впереди, внизу, по сторонам, над головой — везде был лишь ужас?

Если да, то вы знаете, что я тогда ощутил.

Всего в десятке шагов от меня кончался мир. Там, на краю, имелись аккуратные поручни из проржавевшего насквозь металла, а за ними — в бесконечность! — простиралось невероятное.

Тучи, которые никогда не останавливались, тучи, ставшие родными всем нам, они продолжали лететь по ветру, но в десятке фарсахов над пропастью их вечная серость словно натыкалась на стену и рушилась вертикально вниз. Тучи летели по ветру! Летели, образуя прямой угол, одна из граней которого простиралась над нашими головами, а вторая падала в бездну. Мы стояли на дне коробки из туч. И видели ее грань.

Не уверен, кажется я свалился на землю и с криком побежал обратно… Или ламарг чего-то испугался. Хорошо помню лишь, как лежал на спине, а Акива сидела рядом, с тревогой меня разглядывая. Над головой летели тучи.

— Ты чего? — спросила девочка. — Скорпион ужалил?

Судорожно втянув воздух, я заставил себя сесть. Ламарги мирно паслись неподалеку, бедуины сидели кружком вокруг нас с Акивой. А слева… там… Туда я смотреть не стал.

— Акива, — мой голос прозвучал так, словно я мгновенно охрип. — Акива, что это? Где мы?

Она подняла брови, а потом внезапно расхохоталась так, что повалилась на спину, дрыгая ногами в воздухе.

— Муравей перепугался! — Акива задыхалась от смеха. — Обмочился со страху!

— Да, мне страшно, — сказал я тихо, и это словно топором оборвало ее хохот. У бедуинов сказать вслух, что ты испугался — примерно то же самое, как у нас нарочно испортить корабль.

— Страшно? — переспросила Акива. Мальчишки насмешливо переглядывались.

— Да, — я опустил голову. — Мне страшно. Я не знал… Что у мира есть грань.

Акива задумчиво наморщила лоб. Тем временем один из мальчишек рассмеялся и пнул меня ногой:

— Мокрая личинка! — бросил он презрительно. Я сжался, но бить меня не стали. Вместо этого, к своему изумлению, я услышал голос Акивы:

— Отстань, — сказала она серьезно. — Он же спятить мог. Эй, муравей, — девочка с неожиданной лаской погладила меня по голове. — Успокойся. Мы забыли, что ты не знаешь.

— Чего не знаю? — спросил я тихо.

Акива вздохнула.

— Совсем ничего не знаешь. Про мир. Вставай, покажу кое-что.

Я невольно отпрянул, но Акива нахмурилась и резко схватила меня за плечо.

— Вставай!

Все вместе они подтащили меня к поручням.

— Убежишь, станешь трусом, — предупредила Акива. — Останешься, примем как своего. Это твое испытание. Только смелый сын свободного народа может смотреть за Край.

Сказав это, девочка скрестила руки на груди и демонстративно отошла назад. Мальчишки немедленно последовали ее примеру.

Я остался наедине с невозможным. Страх так заморозил кровь, что у меня зуб на зуб не попадал, ноги стали ватными и непослушными. Но к этому времени в душе проснулась давно таившаяся гордость. Я не муравей и не дзагхла, я — человек! Подбадривая себя такими мыслями, я повернулся и, почти не дрожа, подошел к перилам.

Это было страшно, да. Но терпимо. Всего лишь второе небо, далеко внизу, под ногами. Ничего особо ужасного.

Гораздо страшнее стало, когда я понял, что плоскость, где я стою, не имеет толщины. Совсем. Край металлического листа, простиравшегося в обе стороны до горизонта, расплывался в глазах, его никак не удавалось увидеть. Я наклонился, желая понять, еще сильнее наклонился… Но тут меня схватили за плечи и дернули назад.

— А вот этого не надо, — серьезно сказала Акива. — Я говорила, смотри ЗА Край. НА Край смотреть нельзя. Свалишься.

Я уже немного опомнился, и страх уступил место жгучему любопытству.

— Акива, где мы? — я кивнул в сторону бездны. — Объясни!

Девочка улыбнулась.

— Все! Он теперь наш, — заявила она мальчишкам. Те весело засмеялись, меня принялись хлопать по спине и дергать за волосы. Было очень приятно.

— Ну, муравей, — Акива отошла подальше от Края и уселась на песок. — Теперь можешь спрашивать.

Я сел напротив, скрестив ноги. Мальчишки расположились вокруг.

— Что это за пропасть? — я задал первый вопрос.

Акива покачала головой.

— Не пропасть. Край света.

— Не понимаю…

— Верю, — она улыбнулась. — Дзагхлы ничего не знают, мне отец говорил. Слушай внимательно, муравей. Наш мир совсем-совсем не похож на мяч. Он похож на диск. А мы сейчас сидим на самом краю, тут мир загибается вниз. Там, под нами, — она постучала по железу, — есть еще один мир, где все наоборот. Когда у нас кончается натра — у них начинается.

Акива вытянула руку против ветра и пошевелила пальцами.

— Я прихожу сюда каждую натру. Мы, свободный народ, живем как хотим, пока не наступает время холода. Тогда мы едем на край света, к городу колодников. Эти города стоят с обоих сторон мира, а внутри есть Колодец, огромная дыра, Туннель, ведущий сквозь землю.

Девочка рассмеялась.

— Что, муравей, дома тебе такого не говорили?

Я молча замотал головой. Акива довольно улыбнулась.

— То-то. Слушай и учись. Колодники — самый древний народ, они отличаются от людей и всегда живут на одном месте. Когда к их городу приближается холод, они переходят на другую сторону мира, где холод недавно кончился, и следующую натру живут там, во втором городе. Вместе с ними сквозь Туннель проходят наши племена. Но колодники давно разучились добывать пищу, и нам приходится платить им за проход — шкурами, мясом, шерстью. Поэтому в теплое время натры наш народ кочует по миру, собирая для колодников дань.

Девочка нахмурилась.

— Мужчинам это не нравится, но у колодников есть много хорошего оружия и даже боевые машины, стреляющие огнем. Вот почему уже много-много натр никто не пытается с ними воевать. Собрав дань, мы приходим к городу, платим хозяевам и нас пропускают на ту сторону мира, где целую натру будет тепло и спокойно.

Акива весело подмигнула.

— Кстати, а я родилась на той стороне. Мне четырнадцать натр.

— Я тоже там родился, — добавил один из мальчиков.

От услышанного у меня голова шла кругом. Но один вопрос я задать все же сумел:

— Акива… Это удивительно! А почему нельзя перебраться на ту сторону мира через край?

Девочка тяжело вздохнула.

— Можно, — сказала она с грустью. — Это совсем легко. Но тот, кто перелезет через край, станет другим. У него сердце будет с правой стороны, а правая рука превратится в левую.

Я моргнул.

— Ну и что? Через натру он перелезет обратно, и все вернется!

— Ага, как же! — разозлилась Акива. — Думаешь, мы все глупые? И никто не пробовал? Когда сердце с правой стороны, ты не можешь ничего есть. Ни мяса, ни чебуреков, ни фруктов — ничего. Любая еда для тебя превратится в яд, пока не перелезешь обратно. А тут натра!

Я умолк, лихорадочно размышляя над задачей.

— А если сначала перевезти много пищи? Она ведь тоже изменится.

— Ну и сколько ты сможешь забрать? — фыркнула девочка. — Один ламарг съедает ведро травы в сег! А трава нужна свежая.

— Можно зарезать всех зверей, засолить мясо и целую натру его есть! — возразил я.

— Ага, ага, а потом умереть с голоду, когда настанет пора возвращаться, — Акива покачала головой. — Не считай нас дураками, муравей. Дешевле заплатить дань колодникам. Они тоже не дураки, и назначают как раз такую цену, чтобы племенам было выгоднее платить, а не воевать или искать другие пути.

Она встала.

— А теперь иди за мной. Я покажу самое удивительное, что есть в мире.

Мы подошли к перилам. Акива дала знак одному из мальчиков, тот протянул ей мешочек. Там оказались обычные камешки.

— Смотри, — Акива ухмыльнулась. — Внимательно.

Взяв один камешек, она подбросила его на ладони и с силой метнула в пропасть. Камень, как и полагается, полетел вниз, но вскоре замедлился, остановился и… взмыл обратно. Я чуть язык не проглотил.

Промчавшись мимо нас, камешек поднялся на высоту двойного человеческого роста, вновь замедлился, как если бы Акива бросила его вверх, и рухнул вниз. На сей раз он опустился не так глубоко, остановился, вернулся обратно, поднялся чуть выше нас, опять рухнул… И, наконец, повис в воздухе, медленно плывя под напором ветра. Я сглотнул и посмотрел на Акиву.

— Тебе никогда не хотелось летать? — спросила она.

Мы с мальчишками одновременно поняли, что затеяла дочь шейха, и разом закричали, но Акива повелительным жестом вскинула руку.

— Тихо! — рявкнула она. — Я мечтала об этом с тех пор, как отец впервые привел меня сюда. Держи крепче, муравей, — скинув ружье, она отмотала прочный тросик и протянула мне гарпун. — Я быстро вернусь…

— Не делай этого! — я схватил ее за руки. — Пожалуйста!

— Нет, сделаю, — возразила девочка. — И ты меня не остановишь.

Ее голос почти не дрожал. Оттолкнув меня, она трижды намотала тросик на запястье, покрепче стиснула ствол ружья и оглянулась.

— Я буду летать, — тихо сказала Акива. И прежде, чем мы успели помешать, с разбегу вскочила на перила и прыгнула в пропасть.

От ужаса у меня зашевелились волосы. Тело девочки камнем рухнуло в пустоту, навстречу тучам, мчавшимся под ногами. Она закричала. Трос стремительно разматывался, рывок — и Акива завертелась как флюгер, когда ружьё вырвало из ее рук. Мальчишки в панике бросились прочь.

Я смотрел, оцепенев от страха. Набрав огромную скорость, Акива замедлилась лишь тогда, когда ее тело уже казалось маленькой черной точкой. Точка стала расти, все быстрее и быстрее, послышался крик… Девочка промчалась мимо быстрее стрелы и рванулась в небо. Она дергалась и кричала, в панике размахивая руками.

Я оглянулся. Бедуинов и след простыл, лишь ламарги беззаботно жевали траву неподалеку. Несчастная Акива продолжала кричать, она падала. Свист воздуха — и она промчалась мимо, начав второе колебание. Ветер уже отнес ее довольно далеко в сторону.

Внезапно я сообразил, что до сих пор судорожно сжимаю в руках гарпун. Идея еще не успела оформиться, как я вскрикнул и принялся бешено выбирать трос, на другом конце которого раскачивалось ружье. Тем временем Акива третий раз промчалась мимо, амплитуда ее колебаний медленно уменьшалась.

— Раскинь руки! — крикнул я. — Парус! Как парус!

Не знаю, услышала она или ей самой пришла в голову та же мысль, но в этот раз, падая, она не кричала. Тело девочки промчалось мимо, я видел, как она пытается тормозить, раскинув руки и ноги в стороны. Напор воздуха вертел ее колесом.

Ружье со звоном задело Край мира, кусок приклада словно отрезали бритвой. Схватив оружие, я дико огляделся. За что привязать?! Поручни! Но тут я вспомнил, какое ускорение получила Акива при падении. Ружье в любом случае вырвет у меня из рук, и мы оба погибнем.

К чести своей должен сказать, что, несмотря на ужас, мысли бросить Акиву у меня даже не возникло. Несколько мгновений я колебался, пытаясь придумать другой способ, но ничего не придумывалось. Акива четвертый раз промчалась мимо.

Судорожно вздохнув, я зарядил ружье и повесил его за спину. Немного подумав, снял и намертво примотал к бедру, проткнув гарпуном ремень. А потом забрался на перила.

— Готовься! — закричал я. Акива уже летела обратно, скорость заметно уменьшилась, но ветер относил ее в сторону. Промедление означало гибель.

Сейчас я с трудом вспоминаю, что чувствовал в те мгновения. Наверно, шок вызвал частичную потерю памяти, хотя какая разница… Помню, что прыгнул так, как никогда в жизни не прыгал, вложив все силы, все, на что был способен. Акива мчалась навстречу, сейчас столкнёмся!

Нас выручил страх. Если бы мы оба не были на грани помешательства, и не вцепились бы друг в друга с силой двадцати стыковочных узлов, удар неизбежно разнес бы нас в стороны. И конец. Смерть обоим. Но мы с Акивой так сцепились, что некоторое время не могли дышать. Мир безумно вертелся, к горлу подступала тошнота.

— Сп… сп… спокойно… — прохрипел я, когда вновь сумел вдохнуть. — Спокойно…

— Я… я… не… — в глазах Акивы стояли слёзы. Покрепче прижав ее к груди, я постарался забыть, что мы падаем, и крикнул:

— Не б-бойся! Г-г-гарпун есть!

Она судорожно за меня цеплялась. Я сглотнул.

— Ждем, — сумел выдавить. — Скорость… должна упасть…

— Х-х-х-х… — продолжить она не сумела и лишь прижалась ко меня крепче, закрыв глаза. Я попытался оглянуться.

Судя по тому, что мир висел над головой, мы сейчас находились по другую его сторону, хотя это глупо, ведь скорее всего мы просто падали вверх тормашками. Прошло некоторое время, но я так и не сумел понять, где же наша сторона. Это едва не ввергло меня в панику.

К счастью, вскоре я отыскал ориентир: на нашей стороне были привязаны ламарги. Определить по ощущениям, когда мир был правильным, а когда перевернутым, оказалось совершенно невозможно; стоило нам пересечь плоскость Края, как «верх» превращался в «низ», и мы начинали падать в противоположную сторону. Лишь ветер дул всегда одинаково, унося нас дальше в мировое пространство.

— Акива, — сказал я, когда немного опомнился. Она тоже пришла в себя, безумие исчезло из глаз. — Слушай внимательно. У меня есть гарпун. Мы подождем, пока начнется следующее колебание, тогда я выстрелю в ламарга, зверь побежит прочь и втащит нас обратно.

— Д-д-дурак, — девочка дрожала. — Они же п-п-привязаны.

— Значит, оборвут веревку! — рявкнул я.

— Х-хорошо, — сразу согласилась Акива. — Ст-т-треляй.

Но это колебание нам пришлось пропустить, я не успел отодрать ружье с бедра. Акива судорожно за меня цеплялась.

— Т-т-олько не п-промахнись, — шепнула она, когда я прижал ружье к плечу.

Мы уже падали вверх. Неуловимый миг — Край промчался мимо, и я увидел ламаргов. Нас отнесло слишком далеко.

— Нет! — заорал я. Ружье выстрелило само, гарпун чиркнул по песку, задел перила и… зацепился острым шипом за поручень. Прежде, чем я это понял, Акива дико вскрикнула и что было силы дернула трос.

Упали мы довольно удачно, в траву, отделались синяками и царапинами. Долго лежали, не в силах двигаться. У меня тряслись руки, сердце бешено колотилось. Я слышал его панический стук.

Спустя некоторое время, Акива сумела сесть.

— Яхмес, — тихо позвала она. Сглотнув, я поднял голову.

— Да?

— Спасибо, — она смотрела мне в лицо. — Ты дурак, но спасибо…

Тут я не выдержал и расхохотался так, что из глаз полились слезы. Акива присоединилась, и мы катались в траве, у бездонной пропасти, дергаясь от смеха, и сердца наши бились с левой стороны, поскольку мы пересекли Край нечетное число раз.

Глава 7

В главном шатре царила полная тишина. Здесь находились предводители всех бедуинских племен, собравшихся у города колодников. Во главе высокого совета восседал шейх Аль-Карак. И тишина царила уже давно.

Наконец, густой голос шейха прервал молчание.

— То, что ты сделал, достойно лучшего из сынов свободного народа, — старик смотрел на меня. — Но ты не наш. Ты совершил подвиг, о которых поют дутарщики, но ты даже не мужчина. Родители героя, подобного тебе, стали бы патриархами племени, но ты не знаешь своих родителей. Ответь, Яхмес, как нам поступить?

Я пожал плечами.

— Не знаю.

— Мы тоже не знаем, — мрачно ответил шейх. — Я, как отец, по закону, должен отдать спасенную дочь тебе в жены.

— Это невозможно, — сказал я глухо.

Аль-Карак кивнул.

— Согласен. Но ты не просто спас мою дочь. Ты пошел ради нее на верную смерть. Только тот, кто истинно любит, способен на такое. Ответь, Яхмес: ты любишь мою дочь?

Я поднял голову и, внезапно, к собственному изумлению, ответил:

— Да.

— Он не мужчина! — крикнул другой старик. Шейх грозно нахмурился.

— Тихо! — Аль-Карак обвел собрание яростным взглядом. — Не позорьтесь в глазах чужака.

Старейшины потупили взоры. Аль-Карак тяжело вздохнул.

— Ты задал нам трудную задачу, Яхмес, — признался он. — И я не знаю, как быть.

— Пусть решает Акива, — ответил я коротко.

Шейх отпрянул.

— Женщина?!

— Да.

— Нет, — отрезал старик.

Я шагнул вперед.

— Почтенный шейх, обещай, что не разгневаешься, если я скажу правду.

— Говори.

— Акива прыгнула в бездну из-за тебя.

Старик поперхнулся. Бородавка на его носу начала наливаться кровью.

— Что ты сказал? — прошипел он.

— Я сказал, что знаю, почему Акива прыгнула в бездну, — во мне словно проснулся кто-то другой, я говорил, и слова сами рождались в душе. — Ты хотел выдать ее за человека по имени Мелик. Акива ненавидит этого человека. Но ваши законы не дают ей права решать, и в знак протеста, мечтая доказать, что она не хуже мужчины, Акива решилась на безумие.

Я поднял руку, указав на вход в шатер.

— Шейх, я спас твою дочь. Ты у меня в долгу. Поклянись перед всеми старейшинами, что позволишь ей самой избрать пару, вот что прошу я в знак благодарности.

Казалось, Аль-Карак сейчас лопнет от ярости. Но он был бы никудышным вождем, если б не умел себя контролировать.

— Клянусь! — мрачно сказал старик, пыхтя словно испорченный реактор. — Но запомни, Яхмес: она не изберет тебя.

Я улыбнулся.

— Даже если изберет, я откажусь.

— Откажешься? — Аль-Карак отпрянул.

— Да.

— Почему?

— Потому, что я люблю Акиву, — ответил я. — И желаю ей счастья.

В шатре вновь повисла мертвая тишина. Все смотрели на меня, Аль-Карак молчал. Наконец, тяжело вздохнув, он поднялся с подушек и подошел вплотную.

— Если хочешь, считай меня отцом, — негромко сказал шейх. Я кивнул.

— Спасибо.

— Я все еще у тебя у долгу, сын. Что сделать?

— Помогите вернуться домой, — попросил я. — На корабль, откуда меня похитили.

Бедуины переглянулись. Лицо Аль-Карака потемнело.

— Я не могу это сделать.

— Мне не нужны провожатые, — я дрожал. — Просто дайте несколько ламаргов и побольше еды, я попытаюсь догнать Колонну…

— Сын, — шейх опустился на колено. — Мы не сможем вернуть тебя обратно. Много сегов назад твой корабль нарушил границу земли колодников и был захвачен. Согласно древнему договору, корабль лишили парусов, а людей бросили в подземелье. Их оставят здесь, когда все уйдут.

Это было, словно гарпуном в горло. Я попятился. Перед глазами поплыли лица, страшная боль поднялась в душе. Бедуины сочувственно наблюдали.

— Живы? — сумел я выдавить. Аль-Карак тяжело вздохнул.

— Живы. Но скоро умрут. Их принесли в жертву натре.

Старик положил руку мне на плечо.

— Сожалею, Яхмес. Ты можешь идти с нами.

Я замотал головой. Шейх нахмурился.

— Другого пути нет.

— Я должен их спасти, — сказал я, дрожа. — Хоть попробовать. Я должен. Это… мой клан. Моя семья. Кем стану я, если брошу их на смерть, а сам отправлюсь в теплый и безопасный мир?

Бедуины вновь переглянулись. Аль-Карак яростно дернул себя за бороду:

— Вот таким у отца должен быть сын, — сказал он в сторону. — Хорошо, Яхмес. Мы постараемся спасти твой клан.

Меня била дрожь. С трудом кивнув, я вышел из шатра. У полога стояли воины, вокруг раскинулось пустынное стойбище: бедуины готовились к переходу. Несколько странных существ в облегающей серебристой одежде приближались со стороны города.

Так я впервые увидел колодников. Фигурой они напоминали людей, но лица были вытянуты, как звериные морды, маленькие глаза блестели под массивными надбровными дугами. Темную кожу покрывала редкая красноватая шерсть, вместо волос на голове росли иглы, будто они носили ежовые шкурки. Высотой колодники уступали бедуинам; их тела были коренастыми и крепкими, а сзади, пропущенные сквозь прорези одежды, свисали короткие шипастые хвосты.

Я заступил им дорогу:

— Почему вы напали на наш корабль?

Колодники остановились. Тот, кто шагал первым, оглядел меня с ног до головы.

— Кто ты?

— Яхмес, помощник командира Синухета.

Колодник принюхался.

— Ты детеныш. Ваши законы не позволяют детенышам вести переговоры.

— Я принадлежу другому народу, — ответил я, стараясь держать себя в руках. Колодники перекинулись несколькими фразами на странном языке.

— Нам не о чем с тобой говорить, — заявил главный.

Я стиснул зубы.

— Вы захватили наш корабль.

— Этот корабль нарушил договор, — возразил колодник. — С нарушителями поступили согласно девятому пункту об ответственности, раздел дополнительных условий, двусторонние обязательства. Твои претензии беспочвенны.

— Мы не знали ни о каком договоре! — я сжал кулаки.

— Это проблема вашей информационной службы.

— Отпустите пленников, — мой голос впервые дрогнул. — Мы не знали о существовании вашего народа, не знали о договоре. Синухет вел корабль на поиски древней дороги, чтобы спасти Колонну от…

— Детеныш, мы теряем время, — заметил колодник. — Если у тебя есть деловое предложение, выскажи его сейчас.

Я вздрогнул:

— Что это значит?

— Пленников можно выкупить. Согласно договору, цену назначает пострадавшая сторона.

В душе шевельнулась надежда.

— Что вы хотите?

— На этот вопрос мы ответим лишь уполномоченному лицу, каковым ты не являешься, — отодвинув меня лапой, колодник проследовал в шатер. Его сородичи так и не обратили на меня внимания.

Остаток этого сега промчался подобно скоростному катамарану. Переговоры в шатре затягивались, я нервно ходил взад-вперед. В голове вертелись планы спасения Синухета. Мысль металась от похищения к открытой войне, от захвата посланников до безумных идей с пересечением Края мира и атаки города сквозь неведомый туннель.

Но все проходит, даже время. И я дождался появления из шатра иглоголовых. Следом вышел хмурый, как небо, Аль-Карак.

— Ты хорошо ведешь переговоры, — сказал ему главный колодник. — Для поощрения нашего дальнейшего сотрудничества, предлагаю бесплатно снабдить объект сделки картой местности.

— Делай что хочешь, кровопийца, — мрачно ответил шейх. Колодники с достоинством поклонились и направились прочь.

Аль-Карак жестом подозвал меня.

— Мне дорого обошлась проделка дочери, — он вздохнул. — Но это меньшее, что я мог для тебя сделать. Пленников выпустят.

Содрогнувшись, я хотел упасть перед шейхом на колени, но он покачал головой.

— Нет. Иди, готовься в путь. Колодники отказались пропустить твой клан сквозь Туннель, вам придется найти корабль и догонять Колонну. Берите ламаргов, пищу, мех. Натра близко.

— Спасибо… — сумел выдавить я.

Что-то проворчав, Аль— Карак махнул рукой и вернулся в шатер. Меня трясло. От пережитого волнения я едва стоял, кружилась голова. Чтобы хоть немного собраться с мыслями, я обошел шатер, увидел большой барабан и присел на него, устало закрыв глаза. Слишком тяжкая ноша для одного муравья…

И тут я получил такую оплеуху, что свалился на землю.

— Не решай мою судьбу! — прошипела Акива.

Я недоверчиво моргнул.

— Тебя же наказали…

— Я сбежала, — девочка сжимала и разжимала кулаки. — Ты… ты… муравей паршивый! — всхлипнув, она отвернулась. Я тупо смотрел ей в спину.

— Не делай этого, — глухо сказала Акива. — Не уходи.

Я наконец опомнился:

— Ак…

— Не уходи, — она обернулась. — Ты не должен этого делать. Что изменится, если останешься? Ничего не изменится. Они все равно погибнут, натра слишком близко. Ты ничего не изменишь. Не уходи.

Вздохнув, я нежно взъерошил ее черные волосы.

— Аки, я должен, — сказал просто. — Помнишь, ты говорила об испытании? Чтобы стать одним из народа, надо выдержать испытание.

— Помню, — ее голос звучал ровно.

— Вот мое испытание, — я говорил спокойно, хотя только небо знает, чего мне это стоило. — Жестокое испытание способности к любви. Верность роду, клану… И тебе, Аки. Я должен уйти, чтобы выдержать испытание верности. Если любишь кого-то, будь готов прыгнуть ради него в пропасть.

— Ты уже прыгнул, — тихо сказала Акива.

— И прыгну еще много раз, — ответил я ласково. — Ради тебя.

Она молчала.

— Ты должна понять, почему я ухожу, — я коснулся ее губ. — Забудь. Это лучшее, что ты можешь для меня сделать. Лучшая благодарность. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Тогда останься, — шепнула Акива.

— Не могу.

— Значит, я пойду с тобой.

— Нет.

— Да.

— Нет, — я взял ее за руку. — Ты пойдешь со своим народом в новый мир, где вас не достанет холод, и будешь счастлива. А я вернусь к своему народу.

Собрав всю силу воли, я сумел улыбнуться.

— Мы еще встретимся, — сказал весело. — На краю света, ровно через натру.

Она подняла глаза и долго, пристально смотрела мне в лицо.

— Обещаешь? — спросила Акива.

Я не ответил.

Эпилог

Когда я встретил пленников у городских ворот, Синухет вначале подумал, что это изощренная ловушка колодников. Позже, получив три десятка ламаргов от Аль-Карака, он решил, что я с самого начала был лазутчиком бедуинов. У нас не было времени на долгие беседы, рассказывать пришлось уже в пути. Только я не все рассказал.

Корабль удалось найти быстро. К счастью, он стоял слишком далеко от Дороги, и когда пираты проезжали мимо, его не заметили. Колодники забрали паруса; но двигатель работал, и когда мы впрягли в галеру разом всех ламаргов, корабль быстро покатился вперед.

Пострадало многое, особенно шасси. Масляная амфора опустела. Двигатель еле работает, нас немилосердно трясет, новые пневматики, лежавшие на палубе, куда-то исчезли… А еще исчез Хатэм.

Никто не знает, когда он пропал. Синухет думает, его убили колодники, но я полагаю — этот безумец сам спрятался среди бедуинов, надеясь проникнуть на другую сторону мира и посмотреть, что там находится. После всего, что мы пережили, о Хатэме не слишком жалеют.

Мы мчимся на полной скорости уже полдуги. Есть маленький шанс — если сциллы Хебсена существуют, мы сможем привязать к одному из них галеру и получить отсрочку для ремонта шасси. Иначе можно сразу останавливаться.

Натра близка, страшный мороз разрывает легкие, если выйти на палубу. Ламарги давно пали, их мясо поддерживает в нас жизнь. Не знаю, догоним ли мы Колонну. Вряд ли. Эту историю я пишу не для них.

Я надеюсь, что спустя натру, или две, или много, нашу галеру найдут бедуины. Они вспомнят ее, вспомнят меня и отнесут Акиве мой бортжурнал. Тогда она прочтет слова, которые я не рискнул ей сказать.

Акива, я выдержал испытание. Мы знали друг друга совсем недолго, и будущего у нашей любви быть не могло, но я все равно люблю тебя, и если эта история когда-нибудь попадет тебе в руки — знай, что я умер с твоим именем на устах.

А еще, Акива, хочу сказать, что ты ошибалась; наш мир не похож на диск. Я понял это, изучая карту колодников. Дисковая теория не более верна, чем шаровая гипотеза Хатэма.

Акива, форму нашего мира очень легко нарисовать. Еще легче сделать макет. Но представить это воочию человеческий мозг неспособен, как нельзя осознать бесконечно малую толщину Края или законы, управляющие движением туч.

Возьми полоску фольги. Поверни один конец на пол-оборота и приклей к другому. Получится забавная математическая игрушка, односторонняя поверхность, которая существует в реальности, противореча всем ее законам.

Теперь мысленно увеличь этот макет в миллиард раз, помести в мировое пространство, и освети так, чтобы тень от одного изгиба падала на второй. Да, и пусть все медленно движется, словно лента конвейера меж неведомыми шестеренками.

Получится наш мир.

Нет никакого шара, диска или станции. Даже «другой стороны мира», которую мы с тобой видели собственными глазами, нет. Есть — односторонний мир, где мы живем, и двумерная плоскость, наша земля. Есть неизвестный обогреватель, дарующий тепло, и есть натра, тень нашего собственного мира, ползущая следом за обогревателем, против ветра…

Тень заключена в нас самих, Акива. От нее никуда не деться, не убежать, не спрятаться. Тень вечно преследует нас, не дает покоя, заставляет двигаться — и в этом наше счастье.

Ибо то, что не движется, гибнет.

Алла Филиппова

НЕДОТЫКОМКА

Новогодняя сказка

Кому-то нравится жаркое лето, когда можно купаться, валяться на мягкой траве и не напяливать на себя кучу теплых одежек. Некоторые предпочитают весну, с ее. теплым ветром и звенящими ручейками. Есть и те, кто любит золотые осенние леса. Но Дед Мороз, конечно же, всем временам года предпочитал зиму. Он вышел из избушки и с удовольствием потопал несколько раз, слушая, как поскрипывает снежок под его нарядными красными сапожками. Сосны и ели были укрыты пушистыми снежными пелеринами, а румяное зимнее солнце заставляло снег ослепительно сверкать и переливаться. Дед Мороз довольно огляделся, вдыхая как можно глубже морозный воздух с ароматом хвои. Он был рад наконец-то перебраться сюда из своего ледяного дворца на Северном полюсе, в котором укрывался от летнего зноя. Там тоже красиво, спору нет, одно Северное сияние чего стоит, но разве может оно сравниться с этими заснеженными лесами. Избушка стояла на пригорке, и было хорошо видно, как вокруг расстилаются бескрайние пустынные чащи. Однако вокруг самой избушки было не пустынно, а совсем даже наоборот. Между множества построек-теремков, торопливо сновали фигурки лешачков, снеговиков, разных зверюшек. Несколько медведей с натугой затаскивали в длинный сарай какие-то здоровые ящики, вокруг, звонко и неразборчиво стрекоча, скакали белки. Чуть поодаль за суматохой свысока наблюдали несколько оленей, они считали себя белой косточкой, поскольку возили самого Деда Мороза. Вся эта суета означала, что до Нового Года осталось совсем мало, и как всегда не хватало времени, чтобы все как следует подготовить.

К Деду Морозу подошел серьезный лешачок с блокнотом в руках. Был он невысок, худ, бородку стриг коротко, носил очки и звался Крыжиком. От природы он был весьма дотошен, аккуратен и имел явную склонность к счетоводству, почему вот уже который год распоряжался подготовкой к празднику. Дед Мороз поглядел на его нахмуренное лицо и приготовился выслушивать список очередных проблем.

Проблемы были обычные — безалаберные синицы запаздывали со списками подарков. Они должны были подслушивать у окон, что хотят дети, и оправдывались тем, что из-за стеклопакетов им теперь ничего не слышно. Мешки для подарков подвезли не того размера, а в партии заграничных игрушек опять нашли бракованные. Дед Мороз, хмыкнув, распорядился, чтобы синицы поторопились на-свиристеть списки тех пожеланий, что у них есть, а с остальными пусть разбираются домовые. Вообще, к следующему году нужно синиц обучить читать по губам. Мешки перешивать усадить белок, вон как скачут, пусть лучше делом займутся, и всем остальным спокойнее будет.

А вот игрушки нужно пойти поглядеть самому. Своими-то силами уже давно не справлялись, вот и приходилось привозить игрушки из чужестранья. В основном китайские. А поскольку дело у тех было поставлено на конвейер, то и бракованные попадались часто. Потому как браком в игрушках считалось не плохо пришитое ухо или лапа на месте хвоста, а недостаток теплоты и радости, вложенных в них, когда их делали. Даже люди это заметили. Пришлось вводить контроль волшебного качества.

Дед Мороз с Крыжиком зашли в просторное помещение, где на полках были расставлены игрушки. Яркие разноцветные конструкторы, нарядные куклы с наборами модных платьев, самолеты, блестящие роботы-трансформеры, машины, фломастеры, краски, паззлы, железные дороги и игровые приставки лежали смирно, дожидаясь своего часа. И конечно тут было превеликое множество мягких игрушек — обязательные медвежата всех цветов и размеров, львы, лисички, зайчики и даже крокодилы и черепахи.

В углу, на отдельном стеллаже, были расставлены игрушки забракованные.

— Да, многовато что-то в этот раз недотыкомок, — вздохнул Дед Мороз, беря их в руки одну за другой. — Мастерам игрушек показывал?

— Да, конечно, — кивнул Крыжик. — Вот эти они берутся подправить, — он указал на большую часть игрушек, — хотя, конечно, времени уже мало совсем осталось, а с этими совсем плохо. Мало того, что уровень радости совсем низкий, так еще и измеритель способности любить нулевой уровень показывает.

Все игрушки обязательно проверялись на то, могут ли они любить своих маленьких хозяев. Способностями этими наделяли их мастера игрушек, беря каждую игрушку в руки. Как они это делали, на это у каждого мастера был свой секрет, свое умение. Но иногда бывали игрушки, в которых не удавалось пробудить способность любить и радовать детей. Хотя на первый взгляд они были совсем такие же, как остальные, но, присмотревшись, можно было заметить, что они чем-то неуловимо отличаются.

Дед Мороз хмуро вертел в руках мягкого светлого щенка. Вроде бы мордочка у него была сделана по всем правилам, но пуговичные глаза поблескивали тускло, и от этого он совсем не выглядел симпатичным. Палевая шерстка была мягкая и пушистая, но под ладонью не теплела и не вызывала никакого желания потискать щенка или прижать к себе.

— Так что мне с ними делать? — спросил Крыжик, рисуя загадочные загогулины в блокноте, украшенном зеленой мишурой. — Отправить в утиль?

— Кхм, — Дед Мороз задумчиво смотрел на щенка, — ты знаешь что, ты, пожалуй, погоди немного. Пусть они пока тут полежат, разложи их поаккуратнее. Детки-то сегодня должны приехать?

Это была еще одна предпраздничная традиция. Маленькие мечтатели и фантазеры, те, которые особенно сильно верили в Деда Мороза, перед Новым годом могли сами приехать и выбрать себе подарки. Правда, они думали, что все это им снится. Кроме того, чтобы доставить детям радость и поблагодарить их за то, что они все еще в него верят, была у этих экскурсий и еще одна важная и секретная цель, в которую был посвящен один только Крыжик.

— Сегодня, — утвердительно кивнул лешачок и посмотрел на Деда Мороза. Он давно уже научился понимать его с полуслова. — Хорошо, так и сделаю.

Наступила ночь. В небе загустела глубокая синева, на которой постепенно проступили и засияли кристальные зимние звезды. Нарядные теремки украсились разноцветными гирляндами, а избушка Деда Мороза засветилась мягким серебристым светом. Рядом с ней стояла большая пушистая елка, вокруг нее суетились зайцы, бурундучки и прочая лесная мелюзга, заботливо изукрашивая ее серебряными и золотыми орехами, сосновыми и еловыми шишками, раскрашенными в разные цвета. Больше всего красили елочку гирлянды из настоящих снежинок, которые сверкали и переливались не хуже звездочек в небе. Зазвенели колокольчики, и на поляну, по очереди, мягко опустилось несколько саней с притихшими ребятишками. Набежавшие лешачки помогли детям выбраться, и те, быстро освоившись, рассыпались в разные стороны, восхищенно глядя вокруг. Через некоторое время, когда ребята вволю навозились в снегу, слепили снеговиков и полюбовались на елку, их повели выбирать игрушки.

Что сделалось с детьми при виде заставленных стеллажей, легко представить каждому, кто хоть раз приводил ребенка в магазин игрушек перед Новым Годом. А тем, кто через это не прошел, все равно не понять. Возбужденная толпа маленьких разбойников мгновенно рассеялась между полками. Дед Мороз наблюдал за ними, довольно посмеиваясь в белую бороду. Вдруг он заметил девочку, лет одиннадцати, худенькую, с двумя светлыми косичками и озорными серыми глазами — в, общем, самую, что ни на есть, обыкновенную девчонку. Разве что очень любопытную. Девочка принялась исследовать одиноко стоявший в углу стеллаж. Изучая игрушки, она притихла и вопросительно взглянула на Деда Мороза.

— Они какие то… — она замялась, — неправильные, правда? Но я не пойму, что же в них не так.

— Видишь ли, — наклонился к ней дед Мороз, — все игрушки, роботы и медвежата, куклы и самолеты, любят своих хозяев. А вот эти не могут никого полюбить. Поэтому и их никто не полюбит, и радости от них никакой.

— И что, никак нельзя это поправить?

— Есть такие люди, их зовут мастерами игрушек, — сказал Дед Мороз, задумчиво поглаживая бороду и глядя в серые внимательные глаза девочки, — они могут сделать неживое живым. Но этим игрушкам и они не смогли помочь.

Глаза девочки подозрительно заблестели. Дед Мороз увидел, что она вытянула с полки того самого светло-пушистого щенка.

— Хотя, — быстро сказал он, — иногда бывают случаи… Если кто-нибудь приютит такого недотыкомку, иногда они вылечиваются.

Девочка молча разглядывала щенка, который безжизненно поблескивал своими тусклыми глазками.

— Вообще-то, я хотела попросить собаку, настоящую, — протянула она с сомнением.

— Конечно, — сказал Дед Мороз, — живая собака — это здорово. А этих недотыкомок редко кому удается оживить, слишком это сложно, не всякий возьмется.

Девочка вскинула голову.

— А можно я попробую? Возьму вот этого, желтенького?

— А как же собака? — мягко произнес Дед Мороз. — Ты ведь знаешь правило — только один подарок от Деда Мороза можно выбрать самому.

— А еще и собаку никак? — робко спросила девочка, но, увидев, как Дед Мороз отрицательно покачал головой, упрямо выпятила подбородок и сказала:

— Ну, хорошо, собаку в другой раз, а сейчас я возьму этого игрушечного щенка и попробую его вылечить.

— Договорились, — сказал Дед Мороз, став вдруг очень серьезным.

Когда усталых и уже засыпающих ребятишек усадили в сани, к Деду Морозу подошел Крыжик.

— Получилось, — утвердительно произнес он, глядя на довольно улыбающегося деда Мороза.

— Она сама решила его забрать, — отозвался тот.

— Думаете, выйдет из нее мастер игрушек? Она сумеет, выдержит испытание?

— Поживем — увидим, — пожал могучими плечами Дед Мороз, — поживем — увидим.

Под благоухание праздничных пирогов, под звон курантов и шипение фейерверков наступил Новый Год. Каждый из маленьких фантазеров нашел утром под елкой самолично выбранный подарок. И девочка получила своего палевого щенка. Она уже решила, как его назовет — не мудрствуя лукаво, щенок был окрещен Пушком.

За Новым Годом подлетело Рождество, за ним подоспели Крещенские морозы, а там уже и февраль подобрался, мокрый и вьюжный, одним хорош месяц — короткий. В марте Дед Мороз засобирался в дорогу — летовать, на Северный полюс.

За мартом пробежал легкий светлый апрель, ручейки один за другим уносили на своих прозрачных спинах кораблики из бумаги, коры и веточек. В мае расцвели ландыши, за ними сирень, и вот уже подкатило, навалилось жаркое суматошное лето. На Северном полюсе хоть и не было жарко, но и здесь лето чувствовалось, белое нежаркое солнце не заходило круглые сутки — начался Полярный день.

Дед Мороз наблюдал, как медведица учит медвежонка охотиться за нерпой, когда вдруг увидел сани, подлетевшие к его ледяному дворцу. (Случайному наблюдателю дворец показался бы всего лишь валом ледяных торосов). Почувствовав неладное, дед Мороз заспешил обратно.

У крыльца переминался с ноги на ногу Крыжик. Значит, что-то важное, если он решился прилететь, высоты Крыжик боялся хуже лесного пожара.

— Умерла Веселая Сказочница, — помолчав, сказал лешачок.

Дед Мороз тяжело опустился на скамью.

— Вот беда-то. Ведь совсем недавно нас покинула Мудрая Сказочница, а мы так и не подыскали никого взамен.

— Беда, — повторил Дед Мороз. — Совсем мало сказочников у нас осталось, а значит… скоро некому будет рассказывать детям сказки. Люди потихоньку перестают верить в волшебство, и мы становимся все слабее и слабее.

— А там, глядишь, и совсем исчезнем, — пригорюнился Крыжик.

— Ладно, не грусти, — хлопнул Дед Мороз лешачка по сгорбленной спине, — может, и наладится еще, или я не волшебник уже? Найдем, кому дар Сказочницы передать.

— Да? — оживился лешачок. — Так выбери кого-нибудь поскорей.

— Дело это непростое, — сказал Дед Мороз и крепко задумался, так, что больше лешачок не решился уж ничего у него выпытывать.

День за днем лето подобралось к концу, ступила на порог осень, задождила, закружила желтым листом, и вот уже опять зимушка-зима укрыла землю пушистым снегом.

Скоро Новый Год, и вот, как в прошлом году, к Деду Морозу приехали гости. Приехала и та сероглазая девочка.

Осторожно ступая, она подошла к Деду Морозу, держа в руках своего Пушка. Шейку щенка украшала синяя ленточка. Он осторожно взял его в руки и, затаив дыхание, поглядел на мордочку. Но одного взгляда было достаточно, чтобы понять — ничего не вышло. Пуговичные глаза все так же безжизненно поблескивали, а мягкая шерстка отливала холодом. Девочка грустно поглядела на Деда Мороза. Тот ободряюще ей улыбнулся.

— Ну, ничего страшного, я же предупреждал, что это редко кому удается.

— А если бы у меня получилось?

— Тогда, — поколебавшись, ответил Дед Мороз, — это значило бы, что у тебя есть дар своей любовью оживлять игрушки, и ты могла бы стать мастером игрушек.

— Так, значит, это было испытание? И я его не выдержала? — Девочка разочарованно поглядела на щенка.

— Зато теперь я могу подарить тебе настоящую собаку, — бодро сказал Дед Мороз.

Девочка уныло кивнула, отвернулась и направилась было к саням. Но, крутанувшись на каблуках, опять подбежала к Деду Морозу.

— А как же Пушок, что с ним будет?

— Пушок? — удивился Дед Мороз. — Ну, его придется сдать в утиль, у нас и так места не хватает, не можем мы хранить негодные игрушки.

— Отдайте мне его, пожалуйста, — нахмурилась девочка.

— Отдать? А как же собака? — Дед Мороз не торопился выпускать щенка из рук.

— Верните мне Пушка, — сказала девочка, — пусть он так и остался недотыкомкой, но ведь он в этом не виноват и я его все равно люблю. И мне его жалко, — добавила она после паузы.

— Я очень рад, что ты так решила, очень, — сказал Дед Мороз, бережно вручая ей щенка. Он ненадолго задержал ее худые ручки в своих огромных ладонях.

— Ты знаешь, мне кажется, у вас с Пушком все будет хорошо.

Дед Мороз махал вслед удаляющимся саням, когда к нему подошел Крыжик.

— Мне очень жаль, что у нее не вышло, — сказал он со вздохом.

Дед Мороз поглядел на него с улыбкой.

— Кто сказал, что не вышло? Да, этого испытания она не прошла, но зато выдержала куда более важное испытание. Она доказала, что может любить и того, кто совсем несимпатичен, не ожидая и не получая ответной любви. А это особая, редкая способность. Как раз та, которой должен обладать настоящий Сказочник, который пишет сказки для всех людей, симпатичных и не очень, тех, кто рядом и тех, кого он никогда не увидит. Теперь я знаю, кому можно передать дар. Слышишь, борода, мы нашли Сказочницу! Через несколько лет я передам ей дар, и она начнет сочинять настоящие волшебные сказки. А пока, пока…

Девочка спала, рядом, на подушке, как обычно лежал Пушок. Вдруг, что-то засияло на его шерстке, что-то неуловимо изменилось. Вздрогнув, девочка проснулась и увидела рядом с собой живого, золотистого щенка со смешными висячими ушками, который смотрел на нее с любовью и преданностью, карими глазами с рыжими искорками. Искорки немного напоминали снежинки.

— Волшебник я или нет, — сказал Дед Мороз, довольно усмехаясь в седые усы.

Максим Дубровин

ПЯТЬДЕСЯТ НА ПЯТЬДЕСЯТ

Что обиднее всего — так это случайность произошедшего, полная его нелепость и недетерминированность…

Л. Сарториус

Сначала у Лешки отрубили свет. Он звонил, ругался — без толку, авария на подстанции, до утра не дадут, плевали они на день рождения. Кое-как допраздновали при свечах и без музыки, а в десять часов, скрывая зевоту и виновато похлопывая расстроенного Леху по плечам, стали расходиться. Ушли и мы с Маринкой. Потом были сорок минут на остановке, и мы замерзли до такой степени, что не могли даже говорить, и потому втиснулись в первый попавшийся автобус, остатками цепенеющего сознания рассудив, что все они идут в центр, а там уж как-нибудь доберемся. Так мы очутились на малознакомой автостанции, не зная дороги домой и смутно представляя себе лишь направление.

— Надо было с Кораблевыми ехать, — проворчала Маринка, прикрываясь ладонью от колючего февральского снега.

— Кораблевы совсем рано ушли, не мог же я Лешку бросить вот так… — я развел руками, показывая, как я не мог бросить Лешку. Почему-то стало стыдно за жену, не могущую или не желающую понимать, что такое остаться одному в темной квартире в свой тридцатый день рождения. Стыдно не перед кем-то, а просто так.

Маринка не ответила. Мы шли незнакомым двором мимо подъездов-близнецов, согласно хрустя снегом и с каждым шагом теряя поднакопленное в автобусе тепло. Чтобы развеселить жену, я унылым голосом затянул песню про замерзавшего в степи ямщика. Марина фыркнула, но интонацию я не различил, слишком вьюжисто и темно было вокруг. На всякий случай замолчал.

Черт, так действительно околеть можно, холод забрался наконец под куртку и надежно устроился под лопатками и на груди. Да, не по сезону одежка…

«Зима, а я опять не по погоде одет…», — тихо пропел я, подпрыгивая на ходу. Маринка покосилась в мою сторону, но опять промолчала. Я покосился в ответ. Все-таки красивая она у меня, а когда злится — особенно. И какой я молодец, что купил ей дубленку. В позапрошлом… в позапрошлом?., да, в позапрошлом году взял вечерников в первом семестре, откладывал деньги в толстенный справочник «Небензойные ароматические соединения» и на восьмое марта купил. Правда, не обошлось без скандала — какой женщине приятно весной дубленку получить? Вот платье или, скажем, туфли — другое дело, но ничего, вторую зиму носит — и нравится, вижу же, что нравится! И не мерзнет почти, а нахохлилась от обиды, что по моей милости вынуждена тащиться пешком стылыми проулками вместо уютной поездки в кораблевских «Жигулях». Ничего, дома должно было остаться с полбутылочки «Арарата», а в холодильнике завалялся кусочек лимона… Отогреется — подобреет…

Обо что споткнулся — не знаю до сих пор, секунду назад мечтал о коньяке и теплой постели — а уже падаю, вытянув руки и открыв зачем-то рот…

Снег был везде: на крышах домов и козырьках балконов, на скворечниках и голубятнях, на ветвях и даже стволах деревьев, на приподъездных лавочках, в мусорных контейнерах, во рту, за очками… Но больше всего снега набилось, конечно, за воротник. Остатки тепла мигом выдуло из-под свитера, вниз к пояснице скользнули несколько ледяных комочков.

— Беляев, ворон считаешь? — равнодушно спросила Маринка. — Поднимайся, не рассиживайся, поздно уже, я замерзла.

Вставать не хотелось, каждое движение отзывалось холодом. Я выплюнул ледяной комок («никогда не ешьте желтый снег» — вспомнилась бородатая шутка) и, сняв очки, тупо уставился перед собой.

Череда случайностей с полной нелепицей в финале. В очках, да с такой близорукостью, мне никогда бы не увидеть эту надпись. Сидя на снегу и бездумно отряхивая колени, я разглядывал табличку, прибитую к стене похожего на общежитие здания. «СПОСОБНЫ ЛИ ВЫ ЛЮБИТЬ?» — вопрошала табличка крупными буквами. Ниже, мелким шрифтом — приписка. Поднявшись, я подошел ближе и прочел послание полностью.

СПОСОБНЫ ЛИ ВЫ ЛЮБИТЬ?

Строго научный метод определения способности к любви.

НИИ Проблем Мозга.

И уже под табличкой, прямо по стене дома голубой краской: «Вход со двора».

Любопытная Марина, видя мою заинтересованность, тоже приблизилась к объявлению и с минуту внимательно изучала его.

— Бред какой-то, — зло констатировала она, прочтя трижды. — Совсем мракобесы распоясались! Раньше были экстрасенсы, биоэнергетики, колдуны разноцветные… «лицензия номер такой-то», а теперь глянь-ка — целый НИИ. Куда мир катится?! Скоро назад, на деревья влезем… Глупость, варварство и невежество…

Я покивал. В подобный бред не поверил бы и в юности, а уж в тридцать… Но куда-то исчез холод, стало жарко и до колик страшно — вдруг вправду могут вот так, запросто обнаружить, диагностировать и разложить по полочкам самое волшебное и сокровенное из всех чувств?

— Пойдем домой, холодно, — сказал я, обнимая одной рукой жену, а другой вытирая со лба пот.

— Не волнуйтесь, Андрей Кузьмич, никакого жульничества, все совершенно научно. Посмотрите, разве я похож на проходимца?

Высокий вежливый доктор в белоснежном халате колдовал над маленьким нестрашным приборчиком. Он деловито щелкал тумблерками и подкручивал верньерчики, периодически делая пометки в рабочем журнале. Был доктор деловит, сосредоточен и совсем не походил на проходимца.

— Не похожи, — честно ответил я. — Сам не знаю, кого я тут ожидал увидеть, бабку какую-нибудь замшелую или астролога бородатого.

— Прошли времена бабок, дорогой Андрей Кузьмич, — доктор настроил аппаратуру и теперь, повернувшись, прилаживал к моей голове датчики, — современная наука берется за решение самых философских и даже, я бы сказал, сакральных задач.

— И что, вот так просто?.. — неуверенно начал я.

— Почему просто? — обиделся доктор. — Мы с профессором восемь лет над этой проблемой работали. А если бы вы знали, как трудно было выбить у института эту базу, да и то… — Он обвел рукой жалкий кабинетик, расположенный в полуподвале общежития.

— Я не в том смысле, — смешался я, — просто, любовь, и вдруг — приборы.

— А что «любовь»? — Доктор явно оседлал любимого конька. — Любовь, любезный мой — такой же талант, как и все остальные: может быть, а может и не быть. Как музыкальный слух или способности к языкам. У вас с языками как?

— Не очень, — неохотно признался я, — как-то больше к точным наукам.

— Ну вот, — обрадовался доктор, будто моя неспособность к языкам была действительно радостной новостью, — и с любовью точно так же.

— Как «так же»?

— Если нет любви, то есть что-нибудь другое, дружба, например.

— А вы и…

— Нет, мы только любовь определяем. Это я так, для примера сказал, природа, она ведь, батенька, не терпит суеты.

— Пустоты, — автоматически поправил я.

— Простите?..

— Природа не терпит пустоты. А суеты не терпит служенье муз.

— Да, конечно. — Доктор совершенно не смутился, его уверенность была непробиваема. Последний датчик, тем временем, пристроился у меня за правым ухом. — Закройте глаза и расслабьтесь, думайте о чем-нибудь приятном. Больно не будет.

Приборчик едва слышно гудел, самописец с тихим шорохом, сантиметр за сантиметром, выпускал из себя ленту. Больно не было, было страшно.

Я из страха сюда и пришел, точнее, чтобы избавиться от страха. Три дня бродил по квартире из угла в угол, снедаемый вечной интеллигентской рефлексией: «Что, если?»— и наконец решился. Улучив момент, когда жена наносила внеочередной визит к теще, я сорвался сюда. Почему-то вопрос, способен я любить или нет, стал для меня самым важным за последние дни. Раньше — любил, и все, но теперь этого было мало, требовалось научное подтверждение права на любовь.

О чем бы приятном подумать… О Маринке. Вернусь домой и небрежно так скажу: «Проходил сегодня мимо той смешной конторки «Проверьтесь на любовь» и заглянул посмотреть. Не поверишь — все по-настоящему: аппаратура, врачи. И знаешь, какой у меня результат? Положительный на сто процентов!» Тьфу, пошлость какая. Тем более — еще не факт, вдруг все как раз наоборот выйдет!.. Чепуха, я же знаю, что люблю свою жену… Зря пришел, дома надо было сидеть… О приятном… Познакомились мы забавно, ничего сверхоригинального, но есть, что вспомнить. В ночном клубе здоровенный долбак, в дым проигравшийся в казино и оттого пьяный и злой, прицепился к хорошенькой девушке за соседним столиком. Девушка знакомиться отказалась наотрез, и он распустил руки. Когда я попытался тактично вклиниться между ними, амбал начал меня бить. Говорят, со стороны это выглядело, как драка: ничего подобного — избиение. Каким образом у него оказался разбит нос, я не знаю, скорее всего, громила сам неосторожно расквасил сопатку при очередном замахе, но когда нас растащила охрана, лицо его было все в крови. Я случайно оказался героем, и, как победителю, девушка Марина досталась мне… Быстрей бы уже кончилось… Кресло неудобное, нога чешется… Что у меня еще приятного в жизни было?.. В Симеиз в первый раз поехали вдвоем, с палаткой, и ливень ночью жуткий, и все уже промокло, а сверху капает еще; Маринка разозлилась страшно на меня, на мою затею дурацкую, а мне хорошо, радостно до безумия, что вот он — я, вот — она, и мы вместе… и я прижал ее к себе и целовал, целовал, и потом мы любили друг друга, и было тепло… и дождь прошел…

— Просыпайтесь друг мой, все закончилось, — аккуратные пальцы осторожно снимали датчики с головы, — можно открыть глаза.

— Ну, что?! — теперь я мог представить, что ощущает пациент после опасной и тяжелой операции. — Какой результат?

— Посидите на кушеточке пять минут, я сейчас расшифрую вашу энцефалограммку.

Я примостился на углу кушетки, все больше ощущая себя пациентом, ожидающим окончательного приговора врача. Доктор сидел за столом, перебирая в руках длинную бумажную ленту, в несколько рядов испещренную неведомыми каракулями. Время от времени он делал на ленте пометки красным карандашом или обводил кружком какие-то участки.

— Итак, дружочек, вот наш результатик. — Доктор повернулся ко мне. — Сигма-ритм, к сожалению, отсутствует, что в сочетании с высокой степенью регулярности колебаний биопотенциалов… да что я, вам ведь нужен просто ответ. Словом — нет. Увы, любить вы не способны. Совершенно. Разумеется, это касается только любви к женщине. Родину или детей, скажем, — любите сколько угодно. У вас дети есть?

Я наконец смог проглотить рвущуюся наружу рвоту и потряс головой. Наверное нужно было что-то сказать, поблагодарить за помощь любезного доктора, пожать может быть руку на прощание, но я сидел в странном оцепенении и не мог произнести ни слова. Доктор видимо понял мои чувства, подошел вплотную и положил руку на плечо.

— Успокойтесь, Андрей Кузьмич, не нужно делать из этого трагедию. Миллионы людей живут и знать не знают ни о какой любви. В вашем быту ровным счетом ничего не изменится. Вам сколько лет, тридцать? Прожили ведь без всякой любви, и еще столько же проживете. Было бы здоровье, — он подмигнул.

— Почему?.. — наконец выдавил я.

Доктор вздохнул и опять взял в руки сложенный гармошкой листок.

— Вот здесь, — он показал пальцем в обведенный карандашом участок, — совершенно сглажены межзональные различия…

Он еще что-то говорил, но я не слышал. Комната растворялась: теряли очертания предметы, задрожал, расплываясь, энцефалограф с семизначным инвентарным номером на боку, заколыхался и сам доктор… Я плакал.

— …доминирует зонально-дифференцированный альфа-ритм с затылочно-лобным градиентом параметров и средней амплитудой… Андрей Кузьмич, да вы что?! — доктор прервал пояснения. — Прекратите! Как институтка, в самом деле. Говорю же вам, ничего страшного не произошло, половина человечества, подобно вам, не способна любить!

— Половина? — я решил, что ослышался.

— Именно, — подтвердил доктор, — ровно половина. Пятьдесят на пятьдесят по статистике.

Он провел меня к выходу, но у двери замешкался с замком.

— А жена?

— А что жена? — невинно спросил доктор.

— Как вы думаете, ей говорить или не надо?

— Полностью на ваше усмотрение. Но лучше не надо. Она ведь вас любит?

— Конечно любит! — с жаром заверил я.

— Тогда ей незачем знать правду. Всего доброго. Я вышел в коридор и остолбенел…

Полчаса назад, когда я боязливо мялся перед дверью, сомневаясь, идти или нет, здесь никого не было. Теперь же на стульях, рядком поставленных вдоль стены, сидели трое. Парочка молодых людей — юноша и девушка, явно пришедшие вместе, о чем-то тихо шептались, бросая время от времени опасливые взгляды на дверь. Пришли провериться «на любовь», да не решаются. Чуть в стороне, особняком, глядя прямо перед собой, сидела Маринка. Вот и съездила к маме.

Сзади скрипнуло, и вышедший следом за мной доктор громким веселым голосом сказал:

— Следующий!

Ощущение «больничности» всего происходящего скачком усилилось. Ребята испуганно замолчали и посмотрели на Марину. Она повернулась на голос и начала вставать, но тут увидела меня. Глаза расширились, в них мелькнул неподдельный ужас человека, уличенного в измене. Впрочем, я тоже чувствовал себя предателем… Улизнул тайком, не сказав ни слова… Стыдно…

Марина пришла в себя первая. Не тратя времени на пустые выяснения обстоятельств, она спросила:

— Ну, как?

Я промолчал, и моя умная жена поняла все без слов.

— Жди меня, — велела она и скрылась в кабинете. Ребята переглянулись и снова зашептались.

Два шока подряд — это слишком. Я с трудом нашел выход на улицу и стоял среди зимы в расстегнутой куртке и с непокрытой головой, не чувствуя холода. Как же так? Жил человек, верил в любовь, думал, что сам любит, и вдруг — шарах! — все перечеркнуто. Почему именно у меня, почему именно любовь? Почему не музыкальный слух или способности к языкам?.. впрочем, языки ведь тоже… Да что я с языками этими… Как же теперь с Маринкой, как я в глаза ей смотреть буду? Она ведь меня… Стоп! А вдруг и она… и у нее… Пятьдесят на пятьдесят… Бедная, она ведь не переживет!.. То есть, переживет конечно, но какой это будет удар… Чепуха, о чем я? Она ведь любит меня, уж это-то ясно без всякой науки. Сейчас все подтвердится, и мы пойдем домой, а уж там… Что там?..

Пошел снег. Постепенно возвращалось чувство реальности, подцепив по дороге глухую тоску. Почему я не лишен способности испытывать страдания? Почему у меня нет таланта быть веселым и жизнерадостным при любых обстоятельствах? Почему я — инвалид, навсегда лишенный способности любить?!

Лавина дурацких вопросов, грозившая сдернуть меня в пропасть истерики, была остановлена появлением Марины. По ее лицу ничего невозможно было прочесть. Не говоря ни слова, она подошла ко мне, и взяв под руку, двинулась прочь. Я так же молча шел рядом, пытаясь заглянуть в глаза жене и разглядеть там ответ на мучивший меня вопрос. Сейчас я волновался наверное сильнее, чем даже тогда, в кабинете, ожидая своего приговора.

Мы отошли уже метров на сто, когда я, собравшись с духом, спросил:

— Прошла? — и затаил дыхание.

Марина приподняла бровь — это всегда получалось у нее очень эффектно, — и, коротко взглянув на меня, ответила вопросом:

— А ты сомневался?

— Слава богу! Я так рад! — с души с громким грохотом свалился здоровенный камень. Я в самом деле был почти счастлив.

— Чему?

— Что?

— Чему ты, собственно, радуешься? — Марина остановилась и прямо посмотрела на меня.

— Рад, что у тебя… что ты… — я мямлил, не зная, что сказать, — что ты меня любишь.

— А ты?! — закричала в ответ жена. Из глаз потекли слезы.

— И я тебя лю… — я в ужасе запнулся, представив, что она сейчас обо мне думает. Все слова, признания, клятвы, все что было в последние пять лет, кажется ей сейчас ложью.

— Как ты мог… как я могла?.. — прошептала она, рыдая. — Я тебе верила, любила… Я любила тебя, ты слышишь?!! — сорвалась в крик.

Я молчал, проклиная себя за бездействие. Ее сейчас нужно обнять, прижать покрепче, приласкать, успокоить, а не стоять столбом, боясь притронуться. Но я не мог, я чувствовал, что потерял на это право.

— В общем, я решила, — сказала Марина неправдоподобно ровным голосом, — сегодня я ночую у мамы, а завтра подаю на развод.

— Развод? — переспросил я, не веря ушам.

— А чего ты ожидал? После того, что выяснилось, я не вижу другого выхода. Эта твоя ложь… так гадко.

Мир перевернулся. Я чувствовал себя оболганным; откуда ни возьмись, нахлынула злость.

— Бред! — закричал я, — ты же сама говорила, что бред! Ты же не поверила сразу! Там же… колдуны, лицензии, невежество… Дуриловка все это.

Я выдохся.

— Если бы «дуриловка» была — деньги брали бы, а так — бесплатно. — Жена смотрела на меня спокойно и немного укоризненно, как на ребенка, оспаривающего очевидное. — Ты же сам знаешь, что не прав. Давай-ка разойдемся без скандалов, и так тошно.

Она развернулось и пошла: простоволосая, в рыжей дубленке до колен, стройная, красивая. Способная любить.

— Я люблю тебя! — в отчаянии закричал я. Она не обернулась.

Снег был везде: и на невидимых снизу крышах, и на скользкой земле, и на узеньких голых подоконниках, в обманчиво-широких птичьих кормушках, на зазабореной детской площадке, на ресницах, в душе… Я стоял посреди зарождающейся пурги, беспомощно глядя в спину уходящей жене, и замерзал. От полного, безысходного отчаяния удержала почти случайная мысль. Не помня себя, я бросился назад.

Поздно. Когда я подбежал к общежитию, они уже выходили. Мальчик был сдержан и суров, так по мнению юношей должны наверное выглядеть смертельно обиженные, оскорбленные, но сильные духом люди. На спутницу он не смотрел. Девушка негромко всхлипывала, держась за рукав кавалера, и искательно заглядывала ему в глаза. Слез она не стыдилась.

Пятьдесят на пятьдесят.

Ребята прошли мимо, не заметив меня. Через несколько шагов юноша вырвал руку из ладошек девочки и, не оглядываясь, двинулся прочь, стараясь каждым шагом попадать в мои следы. Высокий, широкоплечий, в черной кожаной куртке, он совершенно не был похож на Марину, но мизансцена повторялась с такой точностью, что на секунду я увидел в нем — ее.

— Я люблю тебя! — крикнула девочка.

Мальчик не обернулся.

И пока мы смотрели ему вслед, я мог читать ее мысли. Это было нетрудно, мы думали об одном. Почему вы так бессердечны, люди, умеющие любить?

Иван Тропов

ПСЫ ЛЮБВИ

Он пришел в город тихо.

Он ходил по улицам, слушал сплетни. Он стоял на площади, кутаясь в серый плащ, и смотрел на замок графа, щурясь от осеннего ветра. Дышал на мерзнущие пальцы. Длинные пальцы с синеватыми от холода ногтями — и тремя стальным перстнями, усыпанными черными камнями…

Когда Князь Любви миновал крепостные ворота Дойченхейма, закат уже догорел. Прибитые к каждому дому белые щиты с изречениями великого и мудрейшего Иоанна Стальной Руки превратились в молочные пятна — чьи-то огромные глаза, разбросанные по всему городу…

Не сбавляя скорости, с гиканьем и щелканьем бичами — и по лошадям, и по спинам зазевавшихся горожан, — три кареты с имперскими гербами промчались по мощеным улицам и остановились только у ратуши.

Из крайних карет посыпались люди в черных камзолах, расшитых серебристыми имперскими гербами. Стража у дверей ратуши попятилась — забыв о своем оружии, в страхе оседая по стенам. Желая слиться с каменной кладкой, раствориться в тенях и исчезнуть — куда угодно, лишь бы прочь отсюда, от этих людей, как можно дальше…

Средняя карета замерла перед входом, как закованный в броню кулак великана. Вся обита гофрированными стальными листами, способными остановить самый тяжелый арбалетный болт. В крошечном окошке вместо занавеси стальной тюль.

С облучка кареты слетел слуга и распахнул дверцу.

— Мы прибыли, милорд!

Слуга склонился так низко, что почти уткнулся в свои ботфорты. Может быть, в раболепстве. А может быть, в страхе. Не желая даже краем глаза увидеть, что же там — внутри кареты милорда.

Первыми из кареты выпрыгнули собаки. Две огромные собаки с отливающими сталью зубами и черной, как сажа от спаленной шкуры дракона, шерстью. С красными глазами грифона, вернувшегося с добычей в гнездо — но заставшего там лишь замызганный кровью пух своих птенцов…

Гвардейцы в черных камзолах ворвались внутрь ратуши. Их лейтенант, в посеребренном шлеме, задержался.

— Поднять городской гарнизон! Окружить ратушу! — взревел он, пинками отлепляя стражников от стен. — Двери, окна, потайные лазы! Всех арбалетчиков в круг, запалить факелы! Чтобы ни один человек не ушел, ни один почтовый голубь не упорхнул! Быстрее, скоты! Шевелись, коли не хотите звенеть на дыбе!

Когда из обшитой стальными листами кареты показался человек, у крыльца ратуши остались лишь две собаки, рычащие на все вокруг.

Темный плащ, шляпа с широкими полями, черные перчатки, полумаска. Лишь отблеск в глубине разрезов маски да губы — вот и все, что Князь Любви позволил видеть миру.

Он миновал залу на первом этаже, стал подниматься по лестнице. Дом будто вымер. Прислуга, обитатели и приживалы забились в щели, как крысы. А приживал здесь, видно, было много. Пол покрывали ковры, гобелены на стенах искрились золотом. И аромат с кухни расползался такой, что сводило челюсти.

Дюжина гвардейцев и обе собаки унеслись вперед. Князь шел совсем один. И вдруг почувствовал, что впереди кто-то есть…

Он остановился. Неужели его верные псы ошиблись — и пропустили опасность? Левая рука медленно потянулась к правой, накрывая. Тыльную сторону руки — или что-то, что было на пальцах правой руки под перчаткой.

Из теней впереди выступил человек. Человечек. Коротышка в пестром трико с кожаными оборками и с треххвостым шутовским колпаком на голове.

— Позвольте приветствовать вас, Князь Любви, — глумливо сказал шут и с еще большей издевкой расшаркнулся. — Не правда ли, любовь убивает?

Князь склонил голову к плечу, разглядывая шута. Его губы дрогнули — и холодная улыбка медленно расплылась на них, будто распустился ядовитый цветок.

Лицо шута, бледное даже в теплом свете факелов, побледнело еще больше.

— Это просьба? — наконец сказал Князь.

Шут поспешно отступил в сторону.

Граф и вся его семья уже были в главной зале второго этажа, окруженные гвардейцами в черных камзолах. Сам граф — толстый, лысый, обильно потеющий и заполнивший всю комнату запахом страха. Жена в чепце и ночной рубашке. Мальчишка лет восьми…

Князь поморщился. А может быть, это неверное пламя факелов бросило тень на его подбородок.

— Ты предал идеалы любви, доброты, блага империи и могущества Иоанна Стальной Руки, — отчеканил Князь стандартную формулу. — Зло поселилось в твоем сердце. Ты будешь предан смерти.

— Что вы… — забормотал граф. — Я… Я верен императору! — выкрикнул он и рухнул на четвереньки. — Пощади! Пощади, Князь! Я все отдам! Пощади, Князь!

Граф проворно поскакал на четвереньках к Князю — но одна из собак рванулась наперерез. Бесшумно, быстро, слившись с колыханием теней на полу. Граф лишь успел скосить на нее глаза — а потом челюсти сомкнулись на его шее.

— Ты, твоя жена и все дети твои, — мерно договорил Князь.

Вторая собака будто ждала этого. Она прыгнула и подмяла под собой мальчишку.

— За что? — успела крикнуть жена. — За что?!

Князь развернулся и пошел обратно.

В коридоре он остановился. Подождал, пока стихнет шум в зале, пока сзади простучали шаги и тихий голос вкрадчиво осведомился:

— Какие будут указания, милорд?

— Назначьте временного управляющего, пошлите гонца и разберитесь с запасами еды, Шмальке. И отправляемся дальше.

— Но люди устали, милорд…

— Вы что-то сказали, Шмальке?

— Слушаюсь, милорд, — склонил голову человек в черном камзоле.

Из залы, облизываясь и утирая лапами носы, вышли собаки. Беззвучно сели за спиной Князя справа и слева, словно и не собаки, а его собственные тени от двух факелов.

Через час все было кончено.

Вытирая губы салфеткой, Князь вышел из ратуши. И сразу же почувствовал, что что-то не так.

Оглянулся — и вздрогнул. Собак не было. Ни вечно следовавшей справа Нежности, ни всегда бесшумно скользившей слева Ласки. Зато в воздухе было что-то такое…

Князь закрыл глаза, пытаясь понять, что же это.

— Мальчишку-то за что? — раздалось от кареты.

Князь резко крутанулся на каблуках. Давненько никто не осмеливался так заговаривать с ним!

На подножке кареты сидел давешний шут.

— Надеюсь, трапеза доставила вам удовольствие? — спросил шут. — Граф очень старался, готовя стол. Он ждал вас к утру.

Из-за кареты вылетели обе собаки и сели возле Князя. Как обычно — и все же чуть иначе. Словно были чем-то недовольны. Не нашли чего-то?

Князь шагнул вперед — и понял, что было не так. Шут не был безудержно смел. Он был безмерно пьян. Потому и сидел на подножке — ноги его уже не держали.

— Брысь!

— Вы весьма любезны, Князь, — хихикнул шут. — А я хотел просить вас о милости.

— О милости? Меня?

— О да, вас! Это же вы Князь Любви, это же вы хозяин Ласки и Нежности, — хихикнул шут, покосившись на собак.

— Прекрати мусолить слова своим гнусным языком, смерд, если не хочешь обменять его на намыленную веревку. Брысь!

— И все же я просил бы вас о милости! — сказал шут, с трудом поднимаясь с подножки.

— Что тебе нужно?

— Не будет ли Князь столь любезен, чтобы разрешить мне развлекать его во время пути?

— Тебе не на что уехать из города? Шмальке, дайте этому смерду…

— Нет, я хотел бы просить вас о милости разрешить развлекать вас во время пути, — упрямо повторил шут. — В меру моих скромных сил помогая вам исполнять ваш скорбный долг ради добра, любви, блага империи и могущества светлейшего Иоанна Стальной Руки.

— Ты либо очень смел, либо очень глуп, — сказал Князь.

— Это разрешение? Милорд.

Князь улыбнулся. Медленно, тем же ядовитым цветком.

Но на этот раз шут не отступил.

— Ну что же… Открой дверь! Помощничек…

Сунувшись в карету вслед за Князем, шут замер на подножке.

Собак, запрыгнувших в карету перед Князем, не было. Ни Ласки, не Нежности. Двух огромных как медведи собак. И спрятаться внутри кареты им было негде.

— Ну что же ты? — усмехнулся Князь. — Патриотический порыв выдохся вместе с хмельными парами?

— Вы зря пытаетесь обидеть честного труженика клеветы и безвкусицы, Князь, — буркнул шут и плюхнулся на сиденье напротив.

Щелкнул кнут, в ночной тишине разнеслось длинное «Йи-и-ху-у-у-у!» — и под колесами застучали камни мостовой. Хорошей мостовой, надо признать. Вот только слишком много денег на нее было потрачено… Денег, которые нужны были на северной границе. Там, где из последних сил дралась имперская армия.

Город за окном кареты словно вымер. Ни одного светлого окна — лишь редкие факелы на перекрестках. В этой странной испуганной полутьме Дойченхейм как-то очень быстро остался позади.

— Запали фонарь, — приказал Князь.

Шут повозился с узорчатой крышкой, чиркнул кремнями, раздул фитиль.

— Ну что же ты молчишь? — спросил Князь. — Кто-то собирался развлекать меня.

— Развлечь? Это запросто, — сказал шут. — Давным-давно, на одном далеком крае земли…

— У земли нет края, шут.

— Это фигура речи, Князь, — буркнул шут. — Но если вам будет угодно, я могу рассказать свою историю два раза. И даже пояснить потом мораль сей истории.

— Ну-ну, — усмехнулся Князь. — Только имей в виду, шут. Если твоя история окажется плоха, мне может стать угодно отдать тебя на прокорм моим собакам.

Шут вздрогнул. Сглотнул. И все же упрямо продолжил:

— Итак, на одном далеком крае земли, которого, как известно, нет, было королевство, в котором правил Ричард Латунная Длань. Он не был мудрым королем, но был чертовски, — шут хихикнул, стрельнув глазами по Князю, просто-таки дьявольски хитрым. Он говорил о любви, но любил только свою власть. Он говорил о свете, но любил только цвет золота. Он много чего говорил, но куда важнее то, что он делал. А делал он лишь то, что повелевал ему его страх — страх потерять власть и лишиться своей никчемной жизни. Боясь даже своих собственных вассалов, король везде видел заговоры. И чтобы вассалы не объединились против него, собрал вокруг себя отряд убийц, не ведающих жалости. И каждый раз, когда страх сжимал трусливое сердечко Ричарда Латунной Длани, его убийцы мчались по королевству. Правителя каждого города проверяли, не пустило ли в его сердце корни зло, затаившееся где-то далеко за границами королевства. Очень далеко за границами королевства, но все равно дьявольски, — шут снова стрельнул глазами по Князю, — опасное. И, что странно, каждый правитель оказывался поражен этим злом, и каждого приходилось убивать… Но еще таинственнее то, что зло ни разу не покусилось на сердце Ричарда Латунной Длани. А может быть, этого злу было и не нужно? Ведь никто не станет перекрашивать черную кошку в черный цвет…

Князь вздохнул.

— Вам не понравилась моя история? Милорд.

— Тебя извиняет только то, что ты пьян, — сказал Князь, прищурившись. — Испуган и пьян. Но если ты и завтра попытаешься рассказать мне такую же глупую и плохую историю, мне придется избавить этот мир от бездарного проходимца, выдающего себя за шута. А теперь затуши фонарь, я хочу спать.

— И что же это ты делаешь?

Шут вздрогнул, папка с бумагами выскользнула из его рук и шлепнулась на пол. Он вскинул испуганный взгляд на Князя. Склонив голову к плечу, Князь рассматривал его. В рассветном свете подбородок Князя был бледным, как у закоченевшего трупа.

— Ищешь вдохновения в чужих бумагах, бездарь?

— Проникаюсь патриотизмом. Милорд.

Шут напрягся, с вызовом глядя на Князя.

Князь усмехнулся.

— Шуты в Дойченхейме больше, чем шуты?

— Милорд считает, что это плохо? Милорд считает, что императору это не понравится?

— Милорд считает, что это замечательно. Милорд считает, что императору и его гвардии нужны преданные помощники без черных камзолов. На всех бархата и серебряной нити не напасешься, — рассмеялся Князь.

Шут поджал губы.

— Значит, вообразил себя героем? — спросил Князь. — Борцом со злом? Решил узнать, за что черные гвардейцы изводят благородную кровь? Ну-ну… Князь зевнул и уставился в окошко.

Лес уже кончился, проносились кое-как распаханные поля, покосившиеся ветхие домики. До Мосгарда было совсем близко.

Шут посмотрел на папку в своих руках. Князь явно не спешил ее забирать… Князю все равно. А значит, бояться уже поздно.

— Ну хорошо, — буркнул шут. — Допустим, граф Дойченхеймский слишком много тратил на себя, недоплачивал налоги… Но это! — шут ткнул в окошко. — Разве это лучше для империи? Барон выжимает все до последнего гроша, но что от этого толку, если он уже разорил своих людей так, что и выжимать-то нечего?!

Князь зевнул и закрыл глаза, предоставив шуту яростно сверкать глазами.

Когда Князь Любви миновал крепостные ворота Мосгарда, стоял полдень. В свете дня город был ужасен. Покосившиеся домишки, обшарпанные дома, щербатая мостовая, на которой даже тяжелую карету Князя затрясло, как утлое корытце в шторм. Даже прибитые к каждому дому щиты с изречениями великого и мудрейшего Иоанна Стальной Руки покрыл налет грязи, а от позолоченных букв остались лишь пустые канавки…

На этот раз первым из кареты выскочил шут — как ошпаренная крыса из-под плиты. Закрутился, глядя на пустеющую площадь, на лейтенанта черных гвардейцев, пинками разгоняющего застывших, как солевые столбы, стражников…

Стиснул зубы и поплелся за Князем Любви и его дьявольскими суками Лаской и Нежностью.

Барон, его костлявая жена и три худых и сутулых дочери сидели за обеденным столом, окруженные гвардейцами в черном.

Тощий, как смерть, барон, с длинной и тонкой козлиной бородкой, гордо посмотрел на Князя, потом на грубо сколоченный стол перед собой. В глиняных мисках, больше подошедших бы простолюдину, был серый хлеб, молоко, несколько яиц… А в центре стола — тощая, будто подохшая от голода, а не от топора мясника, индейка. Все. Больше ничего, если не считать простых тарелок и вилок — даже не серебряных, простых железных.

— Разделите нашу простую трапезу, Князь, — не поднимая глаз от стола, сказал барон. — Стол небогат, но вы знаете, что мы отдаем все нашей империи. Зло на северной границе должно быть остановлено любой ценой. Мы любим империю, мы живем ради нашего императора, мы молимся за нашу армию, и потому во всем ограничиваем себя. Разделите же нашу простую трапезу, Князь.

— Ты предал идеалы любви, доброты, блага империи и могущества Иоанна Стальной Руки, — сказал Князь. — Зло поселилось в твоем сердце. Ты будешь предан смерти. Ты, твоя жена и все дети твои.

Барон побледнел. Его глаза остановились на тощей индейке, остекленели. Словно барон отказывался поверить услышанному. Потом медленно перевел взгляд на Князя.

— Я служил императору, не жалея сил… Любви, доброте и империи… едва слышно выдохнул он. — Я…

— Ты служил не императору и любви, ты служил своей глупости и скупости, — брезгливо поморщился Князь и пошел прочь.

За его спиной Ласка и Нежность вершили суд.

В коридоре он остановился. Подождал, пока стихнет шум в зале, пока сзади простучали шаги и тихий голос вкрадчиво осведомился:

— Какие будут указания, милорд?

— Назначьте временного управляющего, пошлите гонца и разберитесь с запасами еды, Шмальке. И отправляемся дальше.

— Но люди устали, милорд…

— Вы что-то сказали, Шмальке?

— Люди устали, милорд…

Из залы, облизываясь и утирая лапами носы, вышли собаки. Беззвучно сели за спиной Князя справа и слева, словно и не собаки, а его собственные тени от двух факелов.

Князь пошел вниз, к карете.

Выйдя на улицу, остановился. Что-то было не так. Он обернулся — да, не так. Собак снова не было.

Он чувствовал их за спиной, пока спускался на первый этаж. Чувствовал, пока спускался по ступеням крыльца — и вдруг они пропали. Как вчера ночью… Собаки никогда не уходили без его разрешения. До вчерашнего дня.

Нет, уходили. Тогда, в Ларгенхейме, когда сын мэра решил устроить покушение… Но тогда Князь знал об этом, в бумагах имперского Департамента Любви было все о готовящемся покушении.

Здесь же никакого заговора не было. Не могло быть.

Но и просто так убежать собаки не могли. Они всегда рядом, они всегда верны ему, они готовы драться за него с кем угодно…

Значит, где-то рядом, где-то совсем рядом, есть что-то, о чем не знает ни он, ни Департамент Любви…

— Ты добр, Князь Любви, — вышел из тени шут. Его лицо пошло пятнами, а уголок губ дрожал. — Ты забрал жизни жены барона и трех девушек, ни в чем не повинных молодых девушек. Доволен ли ты? Хорошо ли тебе после этого?

— Умерь свой поганый язык… шут.

Из-за кареты бесшумно выбежали собаки. Князь опустил левую руку, потянувшуюся было к правой, чтобы накрыть ее — или то, что было на пальцах правой руки под перчаткой… Присмотрелся к собакам. Ласка и Нежность были не в себе. Они снова чего-то искали, и опять не нашли.

Шут заговорил лишь через пару часов. Карета неслась прочь от Мосгарда, к следующей провинции.

— Значит, пощады не будет никому? Ни баронам, ни их женам, ни даже детям, которые еще не успели нагрешить? Совсем никому? Милорд.

— Если пощадить одного ребенка сейчас, через десять лет придется убить десять тысяч бунтовщиков, решивших вернуть власть уцелевшему бастарду, возомнившему себя истинным правителем… Это так сложно понять? Шут. Лучше расскажи мне что-нибудь веселое.

Шут сжал губы. Зло ухмыльнулся.

— Как пожелаете, милорд, — сказал шут. — Не так уж давно, и вовсе не на краю земли, было царство. Когда-то там правил добрый царь, и подданные всех его земель боролись со злом. Добрые молодцы не жалели своей крови, их отцы и матери не жалели своего пота, красавицы не жалели своих прелестей, неустанно рожая царю новых подданных — они делали все, лишь бы царю хватило сил бороться с армадами зла, обрушившимися на страну. Даже правители провинций отдавали все, что у них было — и свою власть, и свою жизнь, и даже своих любимых и детей. Мудрый царь верно разумел, что век правителя должен быть краток. Если правитель слишком мягок, со временем он станет еще мягче, и армия недополучит налогов. Если правитель слишком суров, со временем он окончательно разорит своих людей, и скоро армия совсем перестанет получать провиант и людей. Первое плохо, второе еще хуже. И все в империи исправно уплачивали свою долю за борьбу со злом… А как же сам царь? Какова его плата? Он заплатил тем, что, сам не ведая того, превратился в верного слугу зла. Ни один ставленник тьмы не смог бы так мучить его народ, как мучил народ сам царь, изо всех сил стараясь не допустить зло на свои земли.

Шут замолчал, пристально глядя на Князя.

Князь улыбнулся.

— Вам не понравилась моя история, Князь? — спросил шут, поджав губы.

— Лучше, чем вчера… Но все равно слишком глупо, слишком просто, слишком грубо… Только на площадях и рассказывать. Простолюдинам.

Шут засопел, но ничего не сказал.

— Давай и я тебе расскажу кое-что, — сказал Князь. — Совсем недавно и совсем уж недалеко была страна, в которой жил-был шут. Он думал, что он один умеет отличить добро от зла. Он думал, что лишь он один смел настолько, чтобы дерзнуть заговорить со слугой тьмы, который маскируется под ставленника добра. Может быть, он был и неплохой шут — но всего лишь шут. Он так и не понял самого важного. Того, что добру всегда приходится идти по лезвию клинка… Да, борясь со злом, можно самому стать чудовищем. Но и безропотно уступить злу нельзя. Иначе чудовище съест тебя, переварит, и ты сам станешь этим чудовищем, его плотью и кровью… И всегда приходится идти по лезвию клинка. И оступиться нельзя. По одну сторону лезвия — море спутавших цель со средствами, тех, кто уже стал верными слугами зла и даже не заметил этого. По другую — океан ленивых пособников тьмы, стенающих о слезинке младенца, когда надо строить плотины, чтобы по миру не разлились реки крови… Но не все понимают, что настоящее добро — это не то, что рядится в белые одежды, а то, которое проходит по лезвию клинка. И наш шут был одним из таких. Он так и закончил жизнь, делая не добро — а лишь то, что выглядело как добро. Даже когда это было зло, вырядившееся в чистые одежды… Понравилась ли тебе моя история, шут?

— Это лишь слова, Князь, — сказал шут. — Но рано или поздно тебе придется ответить за все, что ты делаешь. Или эти дьявольские суки, подобранные, коли не врут имперские глашатаи, щенками на северной границе и воспитанные на благо добра и любви, сами и сожрут тебя. Во благо империи и могущества Иоанна Стальной Руки!

— Ох, шут, — усмехнулся Князь. — Тебе ли верить имперским глашатаям?

Он снял перчатку с левой руки. На безымянном пальце был стальной перстень с черным камнем. Черным, как кусочек ночной тьмы. Ни отражений в глубине камня, ни отблесков на поверхности. Черный провал куда-то…

— Собаки любят лишь этот перстень, не меня. И пока этот перстень на мне, они меня не сожрут. И защитят от любого, кто посмеет напасть. Будь это человек или сам дьявол.

— Если все, что говорится в Свитках о северном зле, правда, то ты не можешь служить добру, — упрямо повторил шут. — На тебе столько крови… Князь Любви! На тебе столько крови, что зло давно должно было поселиться в твоем сердце! И этот перстень, и эти псы — все это доказательство тому.

— Ты почти прав… шут.

— Почти?

Князь Любви улыбнулся.

— Почти?! — крикнул шут.

Он дернулся вперед, к Князю — и тут же на его плечи легли тяжелые когтистые лапы, а над ухом засопела пасть собаки, соткавшейся из тени за его спиной.

— Почти, — сказал Князь. — Потому что есть одна вещь, которая может уберечь от зла сердце воина добра, даже когда он вынужден убивать. И даже когда те, кого ему приходится убивать, невиновны…

— Что же это? — усмехнулся шут. — Только не говорите мне, что это любовь, Князь!

— Я не буду тебе этого говорить, — сказал Князь. — Ты сам это сказал.

— Не смей говорить о любви, ты!!! — крикнул шут. — Кого ты можешь любить, чудовище?!

Собачьи когти впились шуту в плечи, язык лизнул его ухо. Не лаская пробуя на вкус.

— Не кричи, шут. Так ты становишься ярмарочным клоуном…

Когда Князь Любви миновал крепостные ворота Роменверга, из-за крыш показалось солнце. На прибитых к каждому дому щитах с изречениями великого и мудрейшего Иоанна Стальной Руки засветились золотые слова, благословляя горожан на новый день…

И на этот раз из кареты первым вылетел шут. Подождал, пока выпрыгнули собаки, пока вылез князь — но не пошел за ним.

— Прощай, князь.

— Ты больше не хочешь идти со мной?

— Я уже увидел все, что хотел. Милорд.

— Ты не увидел самого главного. Шут.

— Я уже увидел все, что хотел, — повторил шут, склонив голову, будто боролся с порывом ветра. — Даже если ты и служил добру, ты слишком близко подпустил к себе зло. Если оно еще не захватило твое сердце, это случится очень скоро… Одного не пойму. Зачем, убивая, каждый раз поминать любовь? Это гнусно. Милорд.

— Потому что любовь спасает. Это правда.

— Ну да, конечно, — криво усмехнулся шут. — Правда. Как и все, что изрекает великий и мудрейший Иоанн Стальная Рука! Так иди же и исполняй его волю! А с меня хватит. Хватит всего этого…

Он развернулся и пошел прочь. Маленький, смешной, испуганный. Дрожа всем телом, сутулясь, чувствуя спиной, как арбалетный болт выбирает кусочек поярче на его трико… Дрожа, и все-таки упрямо шагая прочь, последним усилием заставляя себя неспешно переставлять ноги. Так надо. Главное, не побежать. Только бы не побежать. Уж лучше болт в спину…

Вот только никакого арбалетного болта не было.

Князь вздохнул. Пожал плечами и вошел в замок, вслед за Лаской и Нежностью.

Этот замок был чуть богаче, чем следует. Но не это было главным.

Когда Князь вошел в залу на втором этаже, граф Роменвергский стоял в центре зала, с взведенным арбалетом в одной руке и клинком в другой. Спина спиной к нему стояла его невеста. В ночной рубашке, с распущенными волосами — и с кинжалом в руке. Она держала кинжал неумело, но твердо. Она не причитала. Граф тоже молчал.

И все равно это было смешно — в круге из полудюжины гвардейцев, каждый их которых в одиночку мог разделаться с тремя такими графами и дюжиной их невест.

Вот только собак в кругу не было. Они замерли у входа в залу, тихо рыча и топорща шерсть. И когда Князь шагнул вперед, они не последовали за ним.

— Всем выйти, — сказал Князь.

Гвардейцы медлили.

— Он опасен, милорд. У него арбалет.

— Всем выйти, — повторил Князь.

Вслед за гвардейцами вышли и собаки. Сели у входа, охраняя. Князь закрыл двери.

Граф опустил арбалет и клинок.

— Милорд, я прошу вас только об одном. Клянитесь честью дворянина, что моя невеста не пострадает.

— Я обещаю вам это, граф. Но буду просить вас об ответной милости.

Граф нахмурился. Потом кивнул.

— Конечно, милорд… — быстро сказал он. — Все, что угодно.

Князь не ответил.

Он отстегнул плащ, сбросил с лица маску. Стянул перчатку с левой руки. Снял перстень…

Потом он говорил, говорил долго.

О том, как трудно удержаться на лезвии клинка. О любви. О том, что теперь граф должен будет делать… И еще о том, что все когда-то кончается, и однажды граф сможет отправиться на юг, чтобы снова увидеть свою невесту.

А еще через четверть часа мужчина и женщина вышли из замка. И человек в черном камзоле, проведший их через заслон стражников, отсалютовал им, когда они вышли на южную дорогу.

Когда Князь Любви вышел из замка, он ступал чуть неуверенно, как-то неловко… Словно все вокруг было ему непривычно и странно.

— Ваша карета, милорд, — с поклоном встретил его у крыльца человек в черном камзоле.

— Как вас звать, сударь?

— Шмальке, милорд. А вот и ваши собаки. Это Нежность, это Ласка.

Собаки покосились на Князя — и вдруг рванули за угол дома. Так быстро, что и не понять, куда они пропали. То ли свернули за угол, то ли растворились в голубоватых утренних тенях…

Человек в сером плаще не шелохнулся, когда Ласка и Нежность соткались из теней и бросились на него.

Он лишь улыбнулся, потом поднял руку.

Ласка радостно осклабилась и ткнулась носом в холодные пальцы. Лизнула стальные перстни, усыпанные черными камнями. Нежность, чуть не сбив его с ног, уткнулась в бедро и терлась, словно ластящаяся голодная кошка — не отрывая жадного взгляда от камней в перстнях.

— Ну идите, идите, — пробормотал человек. — Не сейчас, милые, не сейчас. Не время. Этого Князя любовь спасла — да здравствует новый Князь! Идите, песики. Год, два — это не так уж много. Скоро мы опять встретимся. Посмотрим, удержит ли любовь и этого Князя на лезвии клинка…

Собаки, понуро косясь на усыпанные черными камнями перстни, отступили и растворились в длинных рассветных тенях.

А человек посмотрел на юг. Туда, куда однажды он отправится, чтобы снова увидеть свою дочь… Обязательно отправится. Но не сейчас. У него еще были силы, чтобы держаться на лезвии клинка — любовь еще хранила его.

Он ушел из города тихо.

Юрий Нестеров

СТАЛИНГРАДСКОЕ РОЖДЕСТВО

— Этот город никому не известен, но он существует, я нашла его в старом атласе.

— Как он называется?

— Сталинград.

Ф. Дик. Человек в высоком замке

«…но сегодня Рождество, время чудес, и потому сейчас, здесь, в этой бескрайней стылой степи я молю Его…»

Гаубичный снаряд упал совсем рядом; пол блиндажа дрогнул, и язычок пламени оступился на фитиле керосиновой лампы. Скрипнули перекрытия, низкий потолок выгнулся, из последних сил противясь удару, но — на сей раз — устоял.

«Как и мы, — подумал обер-лейтенант отстраненно. — Надолго ли?»

Некоторое время он наблюдал за текущим сверху песком. Песок падал и падал: на истоптанный пол, на остывающую, в черных чешуйках, печку, на брезент походных коек; струился по пришпиленной к стене карте и пучкам сухой травы. Звенел в пустых мисках.

На карте цепочки флажков отражали оперативную обстановку: дивизии в западне у большой русской реки и, южнее, ползущий им на выручку танковый клин.

Ну а пучки травы и посуда на столе означали, конечно, Рождество. Всё, как (когда-то) дома, только ковыль вместо еловых веток и вымороженная конина в обмен на молочного поросенка. И пуншем здесь — ледяной спирт.

Лейтенант тряхнул головой, отгоняя непраздничные мысли, и вернулся к письму. Сдул песок с блокнота, перевернул страницу…

Он ведь запретил себе думать о войне сегодня ночью. Ему можно. Другие офицеры с праздничного ужина отправились в свои подразделения, а он остался. Он ранен. И его роты больше нет. На днях последние ее крохи ссыпали в сводный батальон, которым командование пыталось залатать оборону едва ли не на противоположной стороне кольца… далее судьба батальона неизвестна. Впрочем, угадать ее не составляет труда.

Так что в это Рождество лейтенант мог позволить себе не думать о войне. О чем угодно — например, о трехлетней давности сочельнике, еще в кругу семьи: свечи, уют, хрусткая накрахмаленная скатерть; сияние серебра и «Тихая ночь, святая ночь» из радиоприемника. Счастливые глаза — светятся в жаркой полутьме…

Не получалось.

Сегодня тоже передавали «Тихую ночь», это было чудесно, слезы наворачивались, но потом диктор объявил: «Только что вы слышали Сталинград!», следом выступил рейхсминистр — про «поворотный момент» и про то, что «судьба давно уже испытывает нас, действительно ли мы призваны руководить всем миром», — но это было уже не важно. Волшебство рухнуло.

(Друг лейтенанта, батальонный врач, до армии изучал поведение животных и мечтал продолжить исследования после войны. «Это достойно отдельной науки! — восклицал Конрад, рассказывая о своих цихлидах и кваквах. — Представляешь, точнейшие механизмы Природы регулируют проявления внутривидовой розни так, чтобы, с одной стороны, агрессия — несомненно нужный для сохранения вида атрибут — не исчезла, и, с другой стороны, — не привела бы вид к самоистреблению!»

«Поведению животных, — говорил Конрад, — присущи сложные ритуалы, направляющие агрессию отдельной особи в полезное для сообщества русло. Я бы осмелился назвать их — только не смейся — аналогом человеческой морали».

«Скажешь тоже!» — смеялся лейтенант.

«Во всяком случае, их поведение дает нам достаточно пищи для раздумий», — отвечал Конрад.

Накануне он пропал без вести. Такая вот мораль.)

…В конце концов, не стоит поддаваться отчаянию: уже месяц они сражаются в окружении, и достойно сражаются; и сам фельдмаршал ведет им на выручку танки вдоль калмыцких степей; осталось потерпеть день-другой — уж слышен гром артиллерии там, где острие деблокирующего удара рвет кольцо; и нынешняя его, лейтенанта, хандра — это просто усталость и утеря товарища, досадное ранение и воспоминания о доме — далеко-далеко…

Словом, нет повода для беспокойства. Разве что — слишком частая канонада там, на юге…

Лейтенант обнаружил, что уже вечность одиноко сидит над чистым листом, не в силах ни закончить предыдущую фразу, ни начать новую, а снаружи воет и воет ветер, и песок — хотя обстрел прекратился — все сыплется и сыплется сверху, образуя холмики вокруг блокнота. Это тяготило, и потому — когда по ступенькам блиндажа торопливо шаркнули шаги, и дверь стукнула, впустив сквозняк и тут же прищемив ему хвост, — лейтенант испытал облегчение.

— Танки… прорвались!.. — выдохнул вбежавший.

Лейтенант обернулся.

У входа топтался солдат — в снегу с головы до ног, точно выпавший из саней Санта Клаус.

Лейтенант улыбнулся метафоре и подумал — мельком — что воин, похоже, из новичков, der Neuberufene раз его смог напугать случайно прорвавшийся танк. Серьезный прорыв на их участке невозможен. Слишком грамотно для «Иванов» выстроена тут система огня.

Да и сверху — ни звука, свидетельствующего о горячем бое. Вообще — ни звука сверху.

— Ёп… — растерянно сказал вдруг солдат, хлопая заснеженными ресницами, и в следующий миг лейтенант уже рвал из кобуры «вальтер»: солдат — валенки, ватные штаны, изодранная фуфайка, перетянутая широким ремнем, — был врагом.

Он тоже вскинул свое оружие, но лейтенант — целя в середину круглого лица, — успел первым.

Отчетливый металлический стук бойка о капсюль.

Осечка.

На второй выстрел времени нет: пистолет-пулемет «ивана» смотрит прямо в грудь, и палец с обломанным ногтем напрягается под спусковой скобой; лейтенант судорожно ищет в памяти лица тех, кого любил в своей недолгой, в общем-то, жизни; он знает, что в смертный миг они всегда тут как тут… — но сейчас его память странно пуста, даже лица матери нет…

— Ёп! — повторяет «иван» с досадой. — Смотри, что сделал, гад…

Он поворачивает оружие так, чтобы лейтенант видел искуроченный, забитый снегом затвор.

— И ружье изувечил, и ППШ поломал, — жалуется «иван».

Так и подмывает спросить: «Кто?» — такой располагающий у русского тон, — но вместо этого лейтенант приказывает со сталью в голосе:

— Сдавайтесь!

— «Кто-кто»… Ваш блядский танк — вот кто! — в сердцах отвечает «иван» на невысказанный вопрос.

— Вы находитесь в расположении немецкой воинской части. Сдавайтесь!

Лейтенант вдруг с удивлением отмечает странное умиротворение, снизошедшее на него; его смущает явная неуместность — здесь и сейчас — своей воинственности. Как будто блиндаж провалился вдруг куда-то далеко, прочь от войны, и он, лейтенант, это чувствует.

Странно — кажется, ему даже симпатичен этот парень. В сущности, он никогда не испытывал ненависти к русским. Недоверие — да, раздражение от их упрямства — да, непонимание, иногда — страх… но никогда — ненависть.

Хотя и убивал их уже второй год.

Виноват, поправился лейтенант. Порой я ненавидел. После речей фюрера или рейхсминистра я был очень на них зол. И вчера — после пропажи Конрада.

(«Чем больше косяк рыб, — говорил Конрад, — тем он неповоротливее. Его вектор определяет количество особей, избравших то или иное направление. Если какая-либо рыбешка выбьется из стаи, стадный инстинкт тотчас гонит ее назад. Однажды провели эксперимент: речному гольяну — одному из стаи — удалили передний мозг, отвечающий за реакции объединения. Особи стало безразлично — следует ли она в русле большинства или нет; она решительно плыла туда, куда считала нужным, невзирая — плывут ли за ней другие. И — представляешь? — вся стая плыла следом! Дефект мозга сделал инвалида лидером».)

— Сам сдавайся, — огрызается русский. — Вы в «котле», не мы.

— Мы вырвемся, — возражает лейтенант, незаметно убирая пистолет.

— Фиг мы вас теперь выпустим, — отвечает русский беззлобно. Кажется, на него тоже подействовала странная атмосфера, воцарившаяся здесь, под землею.

Он оставляет ненужное более оружие у порога и по-хозяйски проходит к столу. Обозревает.

— Чего празднуем? — спрашивает.

— Рождество, — отвечает лейтенант. Конечно, откуда им знать — они же сплошь безбожники.

— Рановато, — присвистывает «иван». — Впрочем, ладно.

Машет рукой. Подвигает стул, садится. Смахивает рукавом песок. Снимает и кладет на столешницу шапку с вишнево взблескивающей в огне лампы звездочкой. Расстегивает фуфайку. Достает из-за пазухи зеленую фляжку, всю во вмятинах. Встряхивает. Во фляжке булькает.

— Осталось еще, — лыбится солдат. У него короткие волосы и оттопыренные уши. — Я, только танк сверху проскочил, из снега выкарабкался и первым делом проверил — на месте ли… Ну и хлебнул, ясно. Не каждый день тебя так утюжит…

Не прекращая рассказа, он достает кус черного хлеба, бережно завернутого в белую тряпицу.

Совсем еще мальчишка, думает лейтенант. Даже моложе меня.

— Хорошо, что фляжку проверил, а не ППШ, — рассуждает солдат. — А то пострелял бы… жаль… Ну, за знакомство?

Его и вправду зовут Иван.

Лейтенант закусывает ноздреватым хлебом и называет себя.

— Ты не думай, я не первый месяц воюю, — говорит Иван. — Вот, — он вытаскивает и показывает лейтенанту серебряную кругляшку медали. — И все в бронебойщиках. Но чтоб, как сегодня, под танк попасть — бог миловал… Ух, и прёте же вы, гады…

— Гады… — повторяет он и удивленно хихикает, поражаясь, как нелепо вдруг звучит здесь привычное слово. И, чтоб загладить неловкость, спрашивает:

— А ты чем до войны занимался-то?

Лейтенант обстоятельно рассказывает про учебу в университете. Ему удивительно уютно сейчас, с недавним непримиримым врагом, — почти как три года назад, дома, — и он поднимает жестяную кружку.

— С Рождеством!

— С Рождеством.

(«Нечего глумиться над рабом привычки, который возбудил в себе привязанность к ритуалу и заставляет держаться за этот ритуал с упорством, достойным, казалось бы, лучшего применения, — говорил Конрад. — Мало вещей более достойных! Клятвы никого не связывают и договоры ничего не стоят, если нет их основы — нерушимых, превратившихся в обряды обычаев».)

— Homo homini lupus est, — цитирует разомлевший лейтенант. Иван смотрит с восхищением. Он здорово говорит по-немецки, но с латынью, похоже, не знаком совсем. Лейтенанту нравится его восторг.

— Bellum omnium contra omnes, — продолжает он. — Война всех против всех. Гоббс. Знаешь, почему-то обычно опускают окончание этой сентенции: «…что делает жизнь беспросветной, звериной и временной».

— Ух ты! А я вот не успел ума набраться, — сокрушается Иван. — А тоже ведь собирался. В техникум!

Он жил в деревне, и когда началось отступление, его мобилизовали гнать общественный скот на восток. Не хотелось оставлять младших и мать одних (отца призвали в июле), но — приказали… Весной он записался на курсы бронебойщиков. На мандатной комиссии его едва не сплавили в лагерь, как сына классового врага — кто-то из своих, деревенских, настучал, что его отец — кулак. А батя не был кулаком, он был мельником и сразу по коллективизации отдал мельницу колхозу. Правда, работал-то на ней все равно сам — лучше в деревне мукомольное дело не знал никто, тем более — не горлопаны с безошибочным «классовым чутьем»…

— Теперь-то мне точно не отвертеться. Я, получается, и позицию оставил, и вроде как в плену был, — горестно разводит руками Иван.

(«Крысы, как и пчелы, узнают «своего» не персонально, а по общему для группы запаху, — говорил Конрад. — Если одного зверька отсадить в отдельный вольер, а через несколько дней вернуть в стаю, то его растерзают как чужака, и даже быстрее — поскольку ненависть семьи для него неожиданна, и он не пытается ни бежать, ни защищаться».)

А он не оставлял рубежа. Танк выскочил на их стрелковую ячейку внезапно, под вечер, из пурги, и он лупил в него из ПТРа, да только бесполезно — в гусеницу не попасть из-за снега, а от брони пули отщелкивались, точно орешки. Это был «Т-IV», не «Т-III»; «тройку» он бы уконтрапупил, как пить дать! Но он все равно стрелял до самого конца — сколько можно драпать-то?! — метя в смотровой люк механика-водителя, и едва успел нырнуть в окоп, когда стальная махина нависла над ним. Окоп был мелкий, потому что на дне его лежал, заваленный снегом, второй номер расчета, убитый еще утром, и танк едва не снес Ивану голову.

Но — обошлось.

Бронебойщик улыбается.

— Очухался, смотрю — ночь уже, вокруг никого… танки где-то тарахтят. У ружья приклад — в щепки, ствол винтом, не повоюешь… Ну и пополз сказать, что фронт прорван… думал — наш блиндаж-то… Мой танк, между прочим, в балке застрял, видать, попал я все-таки!..

Фронт? Лейтенант удивленно выгибает бровь. Ну и категории! Ветеран называется… Любому новобранцу ясно, что его окоп — это далеко не весь фронт: ведь есть же, в конце концов, отсечные позиции, вторая и третья линии обороны, подвижные резервы… Правда, русские известны своим пренебрежением к деталям, к нудной кропотливой ежедневной работе — это-то их и губит. Но в данный момент в окружении мы, думает лейтенант. Впервые за три года войны. Может быть, как раз из-за таких вот простаков, наивно полагающих себя лично ответственными за исход кампании? Это глупо, неэффективно… однако, например, фельдмаршал — военный гений! — все никак не может пробиться сквозь густую канонаду…

Вспомнился летчик, плененный на исходе лета. На вопрос, где же их хваленая отвага, «красный сокол» хмуро отвечал, что сразу после взлета они ощущают себя трупами.

Теперь их тупоносые истребители хищно снуют над позициями, похожие на крылатых касаток, ведомые уставшими бояться пилотами — единицами, уцелевшими из сотен, — а тогда они, офицеры батальона, с любопытством взирали с холма, как пикирующие бомбардировщики методично превращают в руины раскинувшийся вдоль реки город.

(«Мы не можем полагаться на инстинктивное неприятие убийства сородича; нужно что-то еще, — говорил Конрад. — Заложенные в нас Природой сдерживающие механизмы отстали от нынешних техник убийства, существенно отдаливших жертву от охотника в эмоциональном плане… Представь себе нормального человека, с рычанием бросающегося на ребенка. Невозможно? А ведь там, в городе, сейчас гибнут сотни детей. На них мечут бомбы психически здоровые, воспитанные люди; почтенные отцы семейств, может быть. А мы — тоже не монстры — наблюдаем сей парадокс достаточно спокойно».

«Война, — угрюмо отвечал лейтенант. — Если они не захотели эвакуировать гражданское население — это их проблемы».)

«А где-то в Германии фюрер сейчас пьет теплое молоко за Рождество, — думает лейтенант. — На другом краю Земли усатый хитрец поднимает, может быть, бокал с красным вином. Праздник… А мы здесь истребляем друг друга во имя взаимной ненависти чужих, в сущности, нам людей. Хотя — ненавидят ли они друг друга? Тоже вопрос…»

— А ты хорошо по-русски калякаешь, — говорит Иван. — Сразу видно — в университете учился!

«По-русски? — удивляется лейтенант. — Разве мы говорим по-русски?!»

Иван зевает — широко.

— Подремлю чуток, — говорит. — Мы как двадцатого числа у Мышковой заняли позиции, так всё землю долбили… как камень она. Двое суток подряд, считай! А сегодня с утра — сразу в бой. Не спал почти. Так что — подремлю, а потом я тебя к нашим выведу, чего тебе здесь пропадать-то? У нас в плену хорошо, комиссар говорит… Не то что у вас…

Он роняет голову на исцарапанные руки и тут же засыпает. На стриженый затылок течет тонкая струйка песка.

«Река Мышкова? — Лейтенант, щурясь, смотрит на карту на стене. — До нее же пятьдесят километров! Не мог же он проползти столько за… за…»

Двадцатое, с холодом в груди думает лейтенант. Они двадцатого вышли на позиции, через двое суток вступили в бой. Двадцать второе. Но сегодня же двадцать пятое!..

Лейтенант осторожно встает из-за стола. Пробует опереться на ногу. Нога почти не болит.

«В любом случае, выведу его к нейтральной полосе, — думает лейтенант торопливо. — Пусть ползет к своим. Не знаю, что говорил их комиссар, но у нас Ивану действительно ende».

Позавчера он лично расстрелял двух людоедов из пленных. В их пустых от голода глазах не было ничего человеческого. Точнее — вообще ничего.

Прихрамывая, он выходит из блиндажа в траншею: осмотреться.

«А если поймают? — шепчет вдруг чужой, с гнильцой, голос внутри. — Трибунал, позор… Расстрел!»

«Фиг поймают!» — отвечает лейтенант.

Низкое черное, без единого огонька, небо над ним. Даже сигнальные ракеты не взлетают. Свистит ветер. Траншея странно пуста — в оба конца. Лейтенант отчетливо это видит, потому что позиция залита ровным ярким светом, льющимся непонятно откуда.

Лейтенант поднимается на бруствер. Ледяной ветер хлещет в лицо, пробирает до костей, мчит навстречу комья окровавленных бинтов, клочья одежды, чьи-то письма — целые вороха писем, — но это не важно, всё не важно! — потому что впереди, на заснеженном поле, стоит колонна крытых грузовиков с танком во главе. К колонне бредут темные силуэты.

Фельдмаршал все же прорвался, понимает лейтенант. Эвакуация.

Они шли из разных концов степи — повзводно, поротно, поодиночке; молчаливые, безучастные, сгорбившиеся на морозе, — подходили к грузовикам и неуклюже по очереди залезали под брезент. Их было так много, что у колонны образовалась толпа; непонятно было, как она поместится в нескольких машинах.

Не было никакой давки, как, например, на аэродроме в Таци: эвакуируемые терпеливо ждали своей очереди — не перетаптываясь даже, никак не пытаясь согреться, — просто стояли, замерев, — и всё.

Они так замерзли, что даже пар не поднимался от их дыхания.

Из башни танка по пояс высунулся командир. Лица его не разглядеть было — ослепительный свет, заливавший равнину, бил откуда-то из хвоста колонны, и лейтенант видел только темный силуэт на фоне световых колец, рисуемых лучами на беспорядочно мечущихся снежинках, — но от офицера исходила столь мощная волна эмоционального притяжения, что лейтенант, точно загипнотизированный, побрел к колонне — забыв обо всем, не в силах даже смахнуть слезы, вдруг выступившие на глаза от ветра.

«Неужели сам фельдмаршал? — крутилось где-то на периферии сознания. — Или… да нет, не может быть, но все же… неужели фюрер лично возглавил прорыв — как обещал?!»

Он приблизился, теперь танкист возвышался над ним, точно колосс. Лейтенант по-прежнему не видел лица — только абрис на фоне радужных концентрических кругов от неведомого прожектора — но знал, что танкист смотрит на него.

«Быстрее!» — дернул головой танкист.

«Сейчас-сейчас», — одними губами ответил лейтенант. Он споткнулся и оперся — чтоб не упасть — о заиндевелую броню. Показалось вдруг, что кроме командира за ним еще кто-то внимательно наблюдает из танка — снизу, через исклеванную бронебойными пулями смотровую щель, с места мертвого механика-водителя.

«Как же так, — вдруг всполошился лейтенант, — я, герой Сталинграда, вернусь домой безо всякого трофея?»

И торопливо выковырнул из застрявшей между гусеничных траков рубиновой льдинки (танкист в досаде хлопнул рукой в черной перчатке по броневому кольцу командирской башенки) поцарапанную звездочку.

«Считая человека окончательным подобием Бога, я ошибусь в Боге».

Конрад Лоренц

Аделаида Фортель

ЗУЛУМБИЙСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО

Семен проснулся к полудню и тотчас пожалел, что вообще открыл глаза. Голова не просто болела — разламывалась на части, как очищенный от кожуры новогодний мандарин. И подправить ее было нечем, голяки полные. Даже растирка от радикулита выпита. Он поворочался и попытался уснуть снова, зная по опыту, что тяжелые времена лучше провести в анабиозе. А там, глядишь, завалится кто-нибудь в гости, и можно будет разжиться табаком, а если повезет, то и хавки перепадет. Но сон не шел, а в животе урчало все сильнее. Семен откинул одеяло и выбрался из кровати. В голые ноги вцепился холод, забрался под майку и лизнул спину. Семен торопливо натянул джинсы, впрыгнул в тапки и по привычке поскакал к холодильнику.

Увы, холодильник — не волшебная шкатулка, как был пуст, так и остался. Только внизу, в ящике для овощей, перекатывались две сморщенные картофелины. Что, впрочем, не так уж и мало, если подойти к вопросу рационально — добавить что-нибудь, например, котлету или сала. Сала хорошо бы… Обжарить, снять шкварки и потомить в жире мелко нарезанную картошечку… Семен вздохнул и тоскливо подвигал ящик. Может, у соседки лука стрельнуть? Нет, не получится. У нее теперь даже вилки под замок спрятаны. Конечно, замок до смешного примитивный — ключ Семен подобрал, как нефиг делать, но вредная старуха в свою очередь повадилась в кухонных шкафчиках только отраву для тараканов держать. Семен, конечно, сам

во многом виноват, но и она хороша. Старая перечница чуть что вызывает — участкового. Даже если всего лишь налить из ее кастрюли тарелку супа. Впрочем, по этому поводу давно не вызывала. Она теперь свои кастрюли охраняет, как страус гнездо. Ближе, чем на три шага лучше не приближаться. Ну, и ладно. На соседке свет клином не сошелся. Вариантов куча: взять денег в долг, настрелять мелочи у метро, поесть творожных сырков в универсаме или пойти в лес, грибов пособирать. Правда, в долг ему уже давно не дают, знают, что не вернет. Мелочь стрелять малоэффективно, а в универсаме за ним сразу охранник пристраивается. Остаются грибы. Не так уж и плохо. И что может быть лучше картошки с грибами?

Семен быстро собрался: взял все, какие были, полиэтиленовые пакеты, сунул в карман нож и вышел из дому. День был подстать настроению — паршивый. Грязно-серый, словно акварель нищего художника, вынужденного за неимением красок рисовать водой для ополаскивания кисточек. Мелкий дождик, мокрый асфальт, облетевшие деревья и унылые многоэтажки. Даже дорогу перебежала какая-то неопределенная серо-полосатая кошка. Хорошо еще электричку долго ждать не пришлось. Семен уселся у окна и решил отдаться судьбе — где контролеры высадят, там и выйти. Высадили его на безлюдной платформе без названия, пронумерованной как 67-ой километр. Электричка с шипением закрыла двери и угрохотала прочь, превратившись в точку в конце железнодорожного полотна. Семен спрыгнул с платформы, прохрустел гравием и вошел в лес.

Под ногами пружинил ковер из сосновых иголок и выступали из земли узловатые корни. Мокрая трава обвивалась вокруг ног. При каждом порыве ветра с деревьев обрушивался на голову холодный душ и сползал за шиворот тяжелыми каплями. Пахло опавшей листвой, и масляно блестели голые ветки. Семен вымок, продрог, изголодался и был зол, как черт. Пожалуй, пойти к соседке на поклон было бы более результативно. По крайней мере, она сразу бы отказала, и весь день свободен. А так за два часа шатаний по лесу он даже поганок не нашел. Только один раз встретился возле тропинки ярко-красный мухомор. Под ногами захлюпало, и следы начали заполняться ржавой водицей. Болото. Дальше идти бессмысленно. Семен осмотрелся. Еще пару часов, и стемнеет, нужно поворачивать обратно. На кочке среди седого мха краснели клюквенные бусины. Семен набрал горсть и бросил в рот. Клюква лопнула на зубах, наполнила рот терпким соком, проскользнула по гортани. Семен сожмурился, крякнул и нагнулся набрать еще. Из-под руки неожиданно выпрыгнула громадная черная жаба. Она тяжело плюхнулась на мох, перевела дух, и, натужно вытягивая задние лапы, пошла прочь в заросли осоки. Но уйти не успела, Семен цапнул ее поперек толстого туловища и поднял, рассматривая. Таких жаб он еще не видел. Угольно-черная, с желтыми крапинками на спине и уродливой квадратной головой. Жаба завозилась в руках, пытаясь освободиться, и ощутимо царапнула руку. Семен чертыхнулся, но добычи не выпустил, перевернул ее на спину. Раздутое ярко-желтое брюхо напоминало наполненный водой презерватив и оканчивалось крохотным отверстием клоаки. Желтой оказалась и внутренняя сторона толстых ляжек. Жаба словно застеснялась бесцеремонного осмотра, подтянула ноги к животу и задрыгалась совсем остервенело. Семен покачал ее на ладони, прикидывая примерный вес. Грамм на шестьсот потянет. Интересно, можно ли ее есть? Французы едят. Лягушек, правда, но какая разница. А папуасы точно жаб в пищу употребляют. Водится у них в папуасии мясная жаба ага. Эта, конечно, не ага, ну и какая разница. Лишь бы не ядовитая была. Да хоть бы и ядовитая! Мелкие черные поганки тоже ядовитыми считаются, а как торкают. И галлюциногенные жабы где-то в тропиках живут, аборигены им спины лижут. А вдруг и эта галлюциногенная? Семен совсем разволновался, прикинув, насколько эта жаба может оказаться ценной находкой. Он снова перевернул ее спиной кверху и поднес к носу. Пахла она мерзко. При ближайшем рассмотрении оказалось, что вся спина у нее покрыта мелкими бородавками и тонким слоем слизи. Жаба в свою очередь испуганно выпучила глаза, судорожно сглотнула, дернулась и выдавила на ладонь каплю мутной жидкости. Семен содрогнулся от отвращения и чуть не бросил ее на землю, но, спохватившись, сделал над собой усилие и лизнул. От души, проведя языком от суженного в треугольник основания спины до крепкой шеи.

«Все-таки галлюциногенная, и мгновенного действия», — обрадовался Семен, глядя, как прямо на глазах изменяется реальность. В голове поплыло, а жаба в его руках вдруг вспучилась и начала так стремительно наливаться тяжестью, что он не удержал ее и выронил на мох. Она тяжело шлепнулась на спину и изогнулась в судороге, продолжая расти. Семен обалдело смотрел, как разворачивается ее пупырчатый живот, воронкой стягивается на нем пупок, и из двух больших бородавок вздуваются груди с широкими коричневыми сосками. Устье внизу живота закурчавилось жестким черным волосом, судорожно выпрямились ноги, когтистые лапы оформились в широкую человеческую ступню со скрюченными от боли короткими пальцами.

«Нет, пожалуй, не галлюциногенная, а чего похуже», — с тихим ужасом подумал Семен, заворожено глядя, как кроткие передние лапки жабы вытянулись в руки и заскребли землю, срывая ногтями мох. Шея с хрустом потянулась в длину. Голова распухла, словно ее надули, как воздушный шар. Из двух еле видных дырочек вскочил широкий нос с резко очерченными ноздрями и загнулся книзу. Глаза разошлись в стороны, опушившись густыми ресницами. Рот вывернулся пухлыми губами. На голове пробились нити волос и разметались по земле густой шевелюрой. Семен не успел опомниться, как вместо жабы у него под ногами оказалась темнокожая голая баба.

Баба тяжело села, посмотрела на Семена снизу вверх преданным собачьим взглядом, подползла на четвереньках, обвила руками его колени и поцеловала сырые от шатаний по лесу кроссовки.

— Ты кто? — выдавил из себя Семен.

— Принцесса Зягура, о мой господин! Много-много полных лун пробыла я жабой, пока ты не вернул мне человеческий облик. И теперь я твоя навеки.

«Этого еще не хватало», — испугался Семен и попытался высвободить ноги из ее объятий, но баба держалась крепко — не оторвать.

— Ну, ладно. Принцесса так принцесса. Ты бы встала с земли-то, простудишься…

Она радостно вскочила и поклонилась в пояс:

— Ты так заботлив, мой господин! Я буду служить тебе верой и правдой.

Ростом она оказалась невелика, чуть Семену до плеча доставала, но была туго сбитая, крепкая, и потому казалась выше. Семен посмотрел на ее груди, с волейбольный мяч каждая, скользнул взглядом по полным бедрам и смущенно отвел глаза. Зягура перехватила его взгляд, еще раз поклонилась, «щаскнула» и нырнула в кусты.

«Надо делать ноги!» — решил Семен и рванул прочь. Но не успел он и пятисот метров пробежать, как Зягура в юбке из папоротника выскочила на дорогу и побежала рядом, причитая на ходу:

— Мы спешим, мой господин? Вы можете не ждать меня, я могу быстро и долго бежать. А если отстану, чтобы справить нужду, найду вас по запаху следов.

«Ну, совсем крантец мне, — затосковал Семен. — Даже по следу найдет, как собака». И поддал ходу. Зягура без усилий тоже увеличила скорость и бежала рядом, ловко перескакивая через корни и отклоняя ветки. Так они домчались до платформы, взбежали по ступенькам и остановились. Дальше бежать было некуда. Семен похолодел от мысли, что совсем скоро подойдет электричка, и ему придется сесть в вагон с этой голой идиоткой. Да и ладно бы в вагон. Она же, поди, и домой за ним придет. По запаху следов. Это ему совсем не понравилось, и он предпринял еще одну попытку:

— Знаешь, я готов подарить тебе свободу. Теперь ты вольный человек и можешь идти, куда хочешь.

— В таком случае, я хочу пойти с тобой, мой господин! — обрадовалась Зягура. — Я могу оказаться тебе полезной. Умею вылечивать малярию и кишечные расстройства, отваживать злых духов и охотиться на антилоп. Могу найти для тебя сокровище, и ты станешь богатым и счастливым.

— Сокровище? — с сарказмом переспросил Семен. — А сейчас можешь? А то нам доехать до города не на что.

Зягура желчи не заметила.

— Могу! — радостно вскинулась она, соскочила с платформы и ломанула в лес. Только кусты закачались и затрещали сухие ветки.

Семен прикинул: или правда сокровище найдет, или, бог даст, в лесу заблудится, или к электричке вернуться не успеет — в любом случае хорошо.

Вскоре провода залязгали и вдалеке показалась темная точка приближающейся электрички. Зягуры все еще не было, и Семен, затаив дыхание, сжал кулаки на удачу — пусть бы не успела. И только когда вскочил в вагон, и двери закрылись, вздохнул с облегчением.

Проплыла мимо табличка с надписью «67 километр», за окном, балетно поворачиваясь, побежали в противоположную сторону мокрые елки, на стекло длинными росчерками косо ложились дождевые капли. В вагоне горел свет и дремали утомленные дачники, подтянув к ногам полные грибов корзины и рюкзаки с овощами. Свободных мест было немало, но Семен вдруг понял, что войти в вагон и сесть на скамейку рядом с людьми не сможет. Вдруг стало страшно, что каждый пассажир, заглянувший в его глаза, прочтет в них полную историю совершенной подлости. И оправдаться Семену будет нечем. Он представил себе, как Зягура мечется по пустому перрону, ловит в воздухе запах его следов, а вокруг сгущается вечер. А потом, когда она поймет, что брошена, спрыгнет на пути и пойдет в сторону города. Или не пойдет. Будет сидеть на платформе и встречать все проходящие мимо электрички полным надежды взглядом. Семену совсем стало дурно — хоть выпрыгивай на ходу и обратно иди. «Сойду на следующей остановке и вернусь. Может, найду», — решил он.

Дверь, ведущая в соседний вагон, с лязганьем открылась, пропуская в тамбур двух дюжих теток с повязками на рукавах. Следом показалась Зягура, одетая в мешковатый оранжевый жилет поверх все той же папоротниковой юбки. Она радостно вскрикнула и кинулась к Семену.

— Вот он! Я с ним еду!

— Ну, слава богу, — заулыбались контролеры. — Получай, парень, свою невесту. Билет-то у вас есть? Нету? Ну, не важно. Девчонка твоя рассказала, в какую переделку вы попали. Повезло еще, что все хорошо закончилось. А ты, парень, с виду и не скажешь, что такой героический. Ну, бывай, Зяма! Жилетку себе оставь, нам еще выдадут.

— Ты чего им наговорила? — спросил обалдевший Семен, когда тетки прошли в вагон и начали шерстить пассажиров.

— Почти правду. Что ты меня от смерти спас, — она замялась и сменила тему. — А я тебе сокровище нашла! Вот, глянь, — Зягура достала из-за пазухи пучок грязных корешков. — Это корень зулу! Самое ценное в нашем государстве. У кого есть хотя бы один корень зулу, тот не работает и живет в хижине из баобаба. А два корня есть только у короля. У тебя теперь много корней зулу, как пальцев на двух руках и одной ноге. Ты — самый богатый человек, который встречался мне в жизни!

Семен покрутил корни в руках. Вот ведь ирония судьбы! Самый богатый человек, а едет на халяву в электричке и умирает с голоду. И хижина из баобаба ему даром не нужна, и от корней этих в его мире проку мало. Зягура радостно смотрела на него снизу вверх, только хвостом не виляла. И разочаровывать ее не хотелось.

— Ладно, — вздохнул Семен. — Ты замерзла, наверное. Бегаешь полуголая. На вот, свитер мой надень. Он длинный, тебе как раз до колен. Как платье будет.

Зягура натянула свитер и радостно улыбнулась.

— Ты очень добрый. Самый добрый человек, который встречался мне в моей жизни. А теперь еще и богатый. Возьми меня в жены. Я тебе хорошей женой буду. И титул мой унаследуешь.

— Какой еще титул? — загрустил Семен. Если и титул, как это богатство, никчемушный, так на фиг надо.

— Станешь королем Зулумбии! И все-все будут обращаться к тебе «Ваше зулумбийское величество», будут стоять в твоем присутствии и почтительно обходить твою тень на дороге.

«Липовый титул», — приуныл Семен и уставился в окно.

Уже совсем стемнело, и выкатилась на темно-синее небо желтая луна. Проплывали мимо силуэты деревьев, и бежали вдоль полотна, ломаясь, квадраты освещенных окон. Проскочили с грохотом мост над рекой, блеснула под луной вода, показались домишки с треугольными крышами. Там сейчас уютно и тепло, там пьют вечерний чай и расстилают кровати.

— А еще у тебя будет самая сухая хижина и много жен. А подданные будут приносить тебе самые крупные орехи и самые спелые плоды, — продолжала щебетать Зягура.

Электричка въехала в город. Домишки сменились гигантскими сотами многоэтажек. Вдоль полотна растянулось шоссе, и побежали по нему лупоглазые автомобили. А Зягура все расписывала прелести королевской жизни.

— Каждый житель Зулумбии станет твоим добровольным рабом и предоставит тебя право первого куска мяса.

При слове «мясо» желудок Семена уныло сжался.

— Это как — право первого куска?

— Охотники будут приносить тебе пойманную дичь и просить разрешения ее съесть. А ты сперва отрежешь себе лучший кусок и выберешь самые сладкие мозговые кости. А если что-то останется, отдашь им.

— Зягура, не смогу я на тебе жениться, — вздохнул Семен. — Мне и самому сейчас есть нечего, а теперь еще и тебя кормить придется.

— О, пусть моего господина это не волнует! — с жаром откликнулась Зягура. — Я могу прокормиться сама, и смогу прокормить мужа, каким бы неурожайным не выдался год.

Они вышли из электрички, прошли по мокрому от дождя перрону и нырнули в метро, затерявшись в толпе. В электрическом свете среди цивильно одетых граждан Зягура смотрелась бомжом, затесавшимся на светской вечеринке. Пассажиры с удивлением пялились на ее босые ноги и торчащие из-под растянутого свитера листья папоротника. А Зягура встречала эти бесцеремонные взгляды с королевским достоинством, светилась от гордости и продолжала нести ахинею:

— Еще у тебя будет право первой ночи. Самые красивые девушки почтут за честь потерять девственность на твоей пальмовой подстилке.

— Зягура, ты помолчала бы, пока мы не доехали, а? — не выдержал Семен, поймав на себе возмущенный взгляд дамы в синем костюме.

— Как будет угодно моему повелителю, — поклонилась Зягура и заткнулась в почтительном молчании.

Молчала она не долго. Как только они выбрались на поверхность и двинулись по опустевшим улицам в сторону дома, Зягура завела старую песню:

— Все-все в Зулумбии будет принадлежать тебе. Все-все, до последнего камня на дороге. Каждый дикий слон, каждый баобаб и каждая лиана будут иметь метку с твоим высочайшем именем. И ни один зулумбийский цветок не будет сорван без твоего разрешения!

Семен, оставшись в одной футболке, зябко ежился и пытался отогреть руки в карманах джинсов. В кроссовках хлюпало, и промокшие до колен штанины противно облепили ноги. А Зягура бодро шлепала по лужам и, казалось, не чувствовала ни холода, ни усталости.

— А у вас в Зулумбии тепло? — невпопад спросил он.

— У нас вечное лето! Урожай созревает два раза в году, и не бывает зимы. Круглый год цветут деревья, и птицы не покидают гнезд… О-о-ой!..

Семена аж в жар бросило. Зягура исчезла, как сквозь землю провалилась.

— Эй! Зягура! Ты где?

— Здесь, мой господин! — отозвалась она откуда-то снизу. — Я попала в ловушку для шакалов и не могу выбраться. Будь осторожен. Она у тебя под ногами.

«Ага, в люк провалилась», — догадался Семен. Он присмотрелся, увидел черную дыру открытого люка, опустился возле нее на колени и заглянул внутрь. Темно, хоть глаз вырви.

— Заура, там на стенках должны быть скобы. Цепляйся за них и вылезай.

— Я не знаю, что такое скобы, — скорбно отозвалась Зягура. — У нас в Зулумбии очень просто устроены ловушки — яма и все.

— Ну, это такие железные ступеньки. Пощупай стены. Нашла?

— Я не знаю, что такое ступеньки, — голос Зягуры дрогнул. — У нас в Зулумбии нет ступенек.

— Гос-с-споди! Да что у вас там вообще есть? — возмущенно зашипел Семен, нашаривая ногой верхнюю опору.

— Все остальное есть, мой господин! — с готовностью отозвалась Зягура. — Есть копья с железными наконечниками и оперенные стрелы. Есть топоры, чтобы затачивать острые колья, и ножи, чтобы снимать с добычи шкуру…

«Достану ее и убью!» — мрачно думал Семен, погружаясь под нескончаемый лепет в зловонный канализационный колодец.

Когда они наконец-то добрались до дому, Семен, негнущимися от холода пальцами нашарил в кармане ключи, открыл дверь, стянул с себя мокрую одежду, плюхнулся на кровать и мгновенно заснул.

Снилась ему прекрасная южная страна с красными закатами, стада неторопливых слонов и изогнутые тени тропических деревьев. Полуобнаженные чернокожие люди в разноцветных бусах расступались перед ним с поклонами и протягивали корзины с едой. Четверо мускулистых охотников в узких набедренных повязках волокли привязанную за длинные ноги антилопу, и ее рога чертили на песке две бесконечные, как рельсы, параллельные линии. Охотники положили добычу у ног Семена, отошли на два шага назад и почтительно замерли. Мертвая антилопа, неловко запрокинув голову, смотрела на него покорными синими глазами. Семен снял с пояса кривой нож, ухватил его поудобнее за костяную ручку, размахнулся и вонзил острие в упругую ляжку. Антилопа неожиданно дернулась и забилась на земле в истошном женском визге.

Семен вскочил в холодном поту. В комнату вползал рассвет. На коврике возле кровати сладко похрапывала свернувшаяся калачиком Зягура. Семену стало стыдно. Поступил, как белый плантатор, — уснул на кровати, а девчонку на полу бросил. Стараясь не шуметь, он встал, разложил кресло, достал из шкафа запасное одеяло и легонько потряс Зягуру за плечо.

— Слышь, Зяма, ложись на кресло. Я тебе постелил. Зягура послушно перебралась на расстеленную постель и завернулась в одеяло, как в кокон, только макушка осталась снаружи торчать. А Семен смотрел как светлеет за окном и чувствовал, как его охватывает давно забытое и сладкое чувство игры. Когда он в компании таких же горластых и исцарапанных пацанов мог с легкостью превратиться в пирата, рыцаря, индейца или красной армии солдата, вжиться в образ и поверить в него настолько, что собственное имя, выкрикнутое мамой из окна пятиэтажки, удивляло и казалось чужим. В игре все возможно: умереть и тотчас ожить; получить смертельную рану в сердце и сдуть ее со свитера, смахнуть рукой, как мошку; стать вождем и совершенно безнаказанно всем накидать по шее; превратиться в невидимку или, напротив, отрастить себе тело великана. Любое чудо начиналось с волшебного слова, магической фразы: «Давай поиграем в…» Все это было словно в другой жизни, словно не было вовсе, и вдруг сейчас по допустимым только в игре правилам жаба превращается в принцессу и говорит ему: «Давай поиграем!» с такой убежденностью, что он сам готов поверить и радостно согласиться — «давай!». И хотя бы на один день забыть про кислый запах коммуналки, про то, что нет денег, что никому не нужен, что остался один, что в свои «под тридцатник» ничего не смог и не успел. Хотя бы на один день стать королем Зулумбии и жениться на принцессе.

— Зягура, я согласен стать вашим королем, — сказал Семен, как только Зягура проснулась и напялила свитер.

Она вспыхнула от радости, захлопала в ладоши и, улюлюкая, заскакала по комнате в диком танце.

— Там-бала! Там-бала! Там-бала-там! — застыла она на одной ноге, хитро вывернув плоскую ступню пяткой кверху. На Зягурины там-тамы откликнулся энергичной трелью коммунальный телефон. Соседка сняла трубку и через несколько секунд («Бам! Бам! Бам!») постучала в дверь кулаком, заканчивая музыкальную тему.

— Семен, тебя к телефону! И скажи своим друзьям-гопникам, чтобы не звонили в такую рань!

Скажите, какие мы манерные! Семен влез в тапочки и пошлепал в коридор. Звонил Пашка.

— Сень, у меня сегодня типа ДэРэ. Заходи через час. Посидим, покурим, позвездим. Пивка выпьем и все такое.

Семен обрадовалась — вот она, долгожданная халява. И покормят, и напоят, и покурить дадут. Только куда Зягуру деть? От мысли, что придется идти вместе с ней, стало не по себе. Семен представил, как вытянется у Пашки лицо при одном виде черномазой подружки, а уж если она опять про Зулумбию запоет — вообще позора не обобраться будет. Нет, Зягуру надо с хвоста скинуть.

Семен натянул на себя деловое выражение лица, вошел в комнату и сказал решительно и сухо:

— Зягура, мне по делам смотаться придется. К полуночи вернусь. Ты тут не скучай, ладно?

Зягура доверчиво улыбнулась и кивнула, отчего Семену стало тошно. «Ладно, — решил он. — Я ей в кармане гостинец принесу».

Пашка, несмотря на то, что именинник, на жрачку пожмотился. Выставил на всю честную компанию три двухлитровые бутылки пива «Медовое», буханку хлеба и кастрюлю с сардельками. Голодная братва моментально размела сардельки, и Семену пришлось проявить расторопность, чтобы успеть схватить парочку: одну себе, другую Зягуре. Его сарделька проскочила по пищеводу, как спортсмен-слаломист, и затосковала в желудке от одиночества, только аппетит раздразнила. Вторая же буквально прожигала карман джинсов и дразнила обоняние. Семен долго боролся с

искушением, но голод взял верх над совестью. Он вышел в туалет и там, спрятавшись от чужих глаз, жадно сожрал успевшую остыть сардельку. «Ничего, — подумал он. — Скажу, что ничем не угощали. А завтра чем-нибудь разживусь и накормлю Зягуру от пуза».

Вернулся Семен поздно. Стараясь не шуметь, отпер дверь и на цыпочках прошел в комнату. Может, Зягура уже спит, и тогда врать не придется. Она не спала, сидела в полной темноте на коврике у кровати и при виде Семена радостно завозилась.

— Зяма, ты прости, я сегодня еды достать не смог, — принялся оправдываться он. — Понимаешь, там, где я был…

— О, мой господин! — воскликнула Зягура. — Тебе не надо беспокоиться о пище. Здесь ее полно! Я поела сама и могу накормить тебя!

«О, Боже! — сжался Семен. — Не иначе, у соседке что-нибудь стырила! Ну, теперь старая грымза точно в милицию заявит…»

— Пойдем! — Зягура потянула Семена на кухню. — Это здесь.

Она отодвинула мусорное ведро, и оттуда сыпанули в разные стороны тараканы. Зягура ловко наловила их целую горсть и протянула Семену.

— Очень вкусные насекомые! И глупые, ничего не боятся. Их так много, что надолго хватит! Ешь, мой господин!

— Ты что?! ЭТО ЕЛА?!

— Конечно! Когда я была жабой, я о таком и мечтать не могла! Знаешь, как много надо наловить комаров, чтобы насытиться? А мелкие мошки вообще из одних крыльев состоят, только во рту хрустят.

«О, Боже! Лучше бы она у соседки колбасу украла!»

— Брось эту гадость! — Семен разжал ее кулак, стряхнул на пол насекомых и раздавил тапком. — И пообещай мне не есть тараканов, хорошо?

Утром Семен пошел к ближайшему продуктовому магазину.

— Вам грузчики на один день не требуются?

— Требуются, — обрадовалась толстая тетка в грязном белом халате. — А то наш Ильич с утра нажрался, как скотина, — она от души пнула в бок сладко спящего на ящиках мужичка. Мужик на мгновение перестал храпеть, чмокнул губами, непонятно чему улыбнулся и снова переливчато засвистел. — Сволочь! Одни мучения с ним. Постоянно самим разгружать машину приходится. Только ты, парень, учти, заплатить мы не сможем. Нам по бухгалтерии эту статью расхода не провести. Натурой возьмешь?

— А что дадите?

— Курицу, килограмм лука и буханку хлеба. Годится?

Еще бы не годилось!

Семен варил курицу и раздувался от гордости — чувствовал себя мужчиной. Зягура вертелась рядом, втягивала носом воздух и сопела от нетерпения. Наконец он решил, что можно вынимать. Вывалил тушку на большую тарелку, очистил от шелухи несколько крепких луковиц, нарезал толстыми ломтями хлеб и отнес всю эту роскошь в комнату.

— Ну-с, принцесса Зягура, у тебя, как у августейшей особы, есть право первого куска мяса?

Зягура радостно кивнула.

— Тогда принимай дичь!

Зягура проигнорировала протянутую ей вилку, схватила курицу, и вцепилась в нее зубами. Семен еще никогда не видел, чтобы человек с такой скоростью поглощал пищу. Она ела, громко чавкая и урча от удовольствия, только косточки сплевывала, и со смачным хрустом закусывала луком. Вскоре на тарелке остался только обглоданный остов. Зягура облизала пальцы, откинулась назад, громко рыгнула и блаженно зажмурилась. Живот, и без того немаленький, выпятился под свитером круглой тыквой, губы залоснились от жира. «Вот ведь, проголодалась, бедная!» — умилился Семен и промокнул тарелку хлебной корочкой.

На следующий день к курице выдали упаковку макарон и полмешка картошки.

Зягура тоже рвалась добывать пропитание, и Семену приходилось присматривать за ней в оба. Как-то они вышли прогуляться, и возле помойных баков Зягуре на глаза попалась выброшенная лыжная палка. В Зулумбийской принцессе мгновенно проснулись охотничьи инстинкты: она, радостно улюлюкая, подхватила палку, содрала с нее пластмассовый наконечник и сиганула в кусты. Хорошо, у Семена ума хватило за ней рвануть. Он вовремя успел, схватил Зягуру за руку в тот момент, когда она уже размахнулась, чтобы метнуть «копье» в толстозадого пуделя.

Семен и сам не заметил, как привязался к Зягуре. Сперва это была привязанность хозяина к своему домашнему животному, из области: «приходишь домой, а она тебе радуется». Действительно, в каком бы виде не заявлялся Семен домой, Зягура встречала его счастливой улыбкой. Плюс ко всему, никогда ничего не требовала и не закатывала скандалов. И, может, оттого где бы он теперь ни был, он спешил домой. Не в прежнюю холостяцкую берлогу — четыре стены и потолок, а по-настоящему домой, туда, где его всегда ждут. Зягура без него и свет никогда не зажигала. И сколько Семен ни убеждал, она всякий раз продолжала упорно сидеть в темноте до его возвращения.

Семен просто диву давался, как буквально за считанные дни изменилась его жизнь. Даже затяжная коммунальная война, попортившая немало крови, неожиданно резко прекратилась. И это было чудом не меньшим, чем превращение жабы в человека. Семен, увидев, как склочная Эмма Петровна в присутствии Зягуры становится покладистой и приветливой, просто онемел.

— Зям, как тебе ее приручить удалось?

— Как обычно, — пожала плечами Зягура. — Лаской и прикормом.

Семен ничего не понял, но показывать свою глупость постеснялся. Черт его знает, может и существуют какие-то правила пользования соседками, просто ему они не известны.

И даже Пашка, ошеломленный поначалу Зямиными бусами из куриных костей и приветственными танцами, вскоре стал Семену страшно завидовать. Сам как-то признался.

— Тебе, Сенька, везет, как и всякому дураку! Хоть и страшная Зяма твоя, как война атомная, но как тебя, придурка, любит! Где ты ее нашел-то? Дай наводку, я там тоже поищу.

— Где, где! В Караганде, — пытался отшутиться Семен, но Пашка не успокаивался.

— Ну, скажи честно, на улице познакомился?

— Нет, в лесу.

— Да ладно врать-то! Она, конечно, дикая, но не настолько. В институте Патриса Лумумбы закадрил?

— Слушай, отвали, а! — вспылил Семен. Говорить правду совсем не хотелось. Стремно как-то… Да и все равно не поверит.

По весне Зягуру начала крутить ностальгия. Она сидела целыми днями у окна и любой разговор как-то сам собой сводился ею на Зулумбию. И потому, когда она однажды заявила, что пора им в Зулумбию съездить, Семен даже обрадовался. В Зулумбию, не в Зулумбию, но прогуляться Зягуре не повредит. И больше ради поддержания игры спросил:

— А что за необходимость, Зям?

— Завтра новолуние. В Зулумбии большой праздник — начало рождения земли. Король обязан присутствовать, чтобы дать разрешение на посев, а король еще даже не коронован. Очень-очень ехать надо. Это не далеко. На электричке до того места, где ты меня нашел, а потом четыре по десять полетов стрелы пройти.

«До шестьдесят седьмого километра полчаса ехать, а там пешком километров двадцать пилить, — прикинул Семен, уже изучивший зулумбийскую систему мер. — Часа три-четыре в одну сторону будет».

— Рано вставать придется. Зям, поставь будильник на полшестого.

Зягура радостно подскочила и вытащила из шкафа свое самое нарядное платье, рыжее с оборкой из черных перьев и вышивкой из костей, разложила его на стуле.

— В этом поеду!

Семен только вздохнул. К платью, как ему было хорошо известно, еще полагалось ожерелье с клювастым черепом в центре и серьги из скрюченных лап. Зягуре удалось утилизировать найденную во дворе дохлую ворону до последней косточки.

День выдался ясный и невероятно теплый для апреля. Зягура сняла босоножки и, гулко топая, зашагала так быстро, что Семен еле за ней поспевал. Он шел, оставляя на утоптанном песке рядом с цепочкой короткопалых следов Зягуры ребристые отпечатки кроссовок, жмурился от солнца и любовался ее крепкой фигурой, обвитой коротким платьицем. Под ноги стелилась дорога, петляла среди березовых островков, ныряла в овражки, разрезала свежевспаханные и еще черные поля и, казалось, вела в никуда, истончаясь впереди змеиным хвостом. Было легко и приятно идти по этой незнакомой дороге, вдыхать запах свежей земли и слушать, как поскрипывает под ногами песок. Семена удивляло, что Зягура, обычно болтливая и суматошная, шла с торжественным молчанием и уверенно выбирала в развилках нужную ей тропинку, словно и правда знала путь в свою Зулумбию.

«Глупая Зягура! — ласково думал Семен. — Наверное, она опять видит что-то нереальное. Так волнуется, а скорее всего приведет меня к какому-нибудь пню, обсиженному древесными грибами, и будет утверждать, что это трон Зулумбии».

Дорога сделала резкий поворот, открыв покосившийся забор и трухлявый домишко с уныло обвисшими ставнями. Зягура толкнула калитку.

— Это здесь! Тут живет церемониймейстер Зулумбии. Во дворе под дощатым навесом лениво теребили сено удивительного персикового оттенка овцы и деловито бродили, склевывая что-то с земли, странные куры: коротколапые и вытянутые вверх, словно кегли. Из-за сарая выскочила вертлявая рыжая собачонка с острой мордой и звонко затявкала. Следом показался угрюмый мужик в ватнике. Увидев гостей, он рявкнул на собаку:

— Цыц, дура! Не видишь что ли, на кого лаешь? Простите глупого шакала, Ваше Зулумбийское Величество! Я безмерно счастлив приветствовать в своем доме августейшую особу!

Мужик стянул с косматой головы грубо связанную шапку и поклонился. Его длинные черные волосы, скатанные в войлочные дреги, взметнулись над головой пальмовой кроной и тяжело упали на плечи. Стоящая ближе всех овца неожиданно высоко вытянула шею, горделиво подняла голову и посмотрела на Семена огромными влажными глазами. По их восточному разрезу он узнал виденную когда-то в зоопарке ламу Гуанако.

Через несколько часов во дворе церемониймейстера собрались жители ближайших зулумбийских деревень. Семена усадили на выточенное из огромного пня высокое кресло с резной спинкой. «Хоть тут угадал. Не обошлось без пня», — порадовался за себя Семен и принялся с интересом рассматривать зулумбийцев. С виду колхозники как колхозники, разве что одеты слишком пестро, да лица у всех, словно кофейные зерна, темные с резкими африканскими чертами. Зулубийцы подходили по очереди, с поклоном ставили у ног Семена подношения и почтительно пятились назад.

Семен с детства обожал подарки, а столько ему ни разу еще не дарили. Чего тут только не было: корзины с сушеными фруктами и страусовыми яйцами, связка сушеных крыс и бочонок соленых лягушек; стреноженные коротколапые птицы киви, так похожие на кур, ручной крокодил в попоне из старого пальто с забинтованной мордой и парочка визжащих в мешке поросят, оказавшихся на поверку молочными бегемотиками. Шипел и рвался с цепи злющий пятнистый кот, скорбно молчал красно-синий попугай в кованой клетке. Ко всеобщему ликованию зулумбийцев, Семену пришлось сразу же надеть ожерелье из рыбьих хребтов и широченные желтые штаны, прицепить на пояс изогнутый нож в кожаном чехле и взять в руку резное копье. Вскоре возле него скопилась приличная куча мешков, свертков и корзин, увенчанная рогами антилопы и слоновым бивнем.

— Зяма, а бивень-то здесь откуда? Неужели, и слоны в ленинградской области водятся?

— Большой зуб много лет хранился в деревне. И откуда он взялся, никто не помнит.

— А что мы будем со всем этим добром делать? Может, обратно раздадим?

— Что ты! Отказываясь от подарка, ты наносишь зулумбийцу смертельную обиду, и он вешается на ближайшем дереве. Донесем до дому, а там пристроим куда-нибудь.

— Зям, ну хоть крокодила давай вернем, а?

Но Зягура только глаза испуганно выпучила глаза: молчи, дескать.

«Куда я этого крокодила дену?» — ломал голову Семен, глядя, как скачет вокруг тотемного столба шаман в злобной маске и рваном свитере. «Может, Пашке на день рождения подарить? Нет, Пашке не годится. День рождения у него не скоро, в ноябре, а полгода жить крокодилу в коммунальной ванне соседка не позволит…»

— Зяма, а не этот ли самый шаман тебя в жабу превратил?

— Этот. Он очень старый и крепкий шаман, много-много лет шаманит.

— Вот сволочь! Хочешь, я его казню? Или нет, просто откажусь от его кокосовых погремушек, и он сам удавится, хочешь?

— Что ты! Он же все согласно обычаям делал. Знаешь, сколько каждый год рождается Зулумбийских принцесс? Сотни! А должна остаться только та, которая сумеет найти для Зулумбии короля.

— Сотни? Из яиц вы что ли вылупляетесь?

— Нет, из икринок.

«Бред какой-то», — подумал Семен, но переспрашивать не стал, потому что у столба произошла смена состава. Там теперь под восхищенные хлопки и гул тамтама невероятно высоко подскакивала длинная худущая зулумбийка, наряженная в разноцветную птицу. И мысли Семена вернулись в свою колею. «Соседка сволочь! Даже канареек в квартире держать не дает, типа у нее аллергия на все живое. А тут киви… И кот с бегемотами…»

Шаман вынырнул из-за спинки трона и поднес к самым губам Семена деревянную миску с тягучим кроваво-красным напитком, приказал жестом — пить до дна. Семен, под ликующие возгласы, выпил залпом, прокатив обжигающую горечь по гортани, и сразу почувствовал, как закачалось и поплыло в голове. Дальнейшее он воспринимал смутно, словно смотрел сквозь воду. Ритм нарастал. Музыканты лупили в барабаны все неистовее, так, что охмелевший глаз не различал движения их быстрых ладоней, только тугая кожа тамтамов грохотала, как осыпающиеся со скал камни. Зулумбийцы, не в силах сдерживать на месте ноги, бросались в круг и там, отпустив тело во власть бешеной музыки, вертелись вокруг красно-черного тотема, выбивая ногами пыль из земли. От всего этого кружения и мелькания Семена затошнило и показалось, словно он сидит на карусели, а вокруг, сливаясь в разноцветное пятно, вертится обезумевшая окружающая реальность. По кругу, по кругу, галопом, словно рехнувшаяся цирковая лошадь. И только безмятежные и мудрые глаза сидящей рядом Зягуры не дают сорваться и упасть под оголтелые копыта. Вдруг рокот смолк, словно в мире, как в телевизоре, выключили звук. Толпа расступилась, пропуская вперед женщину-птицу с короной из ивовых прутьев в руках. Она приблизилась к Семену плавно и бесшумно, словно по воздуху скользнула, и бережно надела корявый венок ему на голову.

— Теперь ты король Зулумбии! — прошептала Зягура.

Провожали короля всем населением. На одну телегу погрузили подарки, на другую усадили Семена с Зягурой, и двинулись к электричке под рокот тамтамов и многоголосое пение. Телега подскакивала на ухабах в такт музыке, и

подпрыгивал пред глазами в обратной прокрутке утренний маршрут. Вроде, и тот самый, и в тоже время иной. И извилистая дорога, и синеющая в вечерних сумерках щетина леса, и одинокие плакучие березы на тонких голубовато-белых ножках стали удивительно неправдоподобными, словно много лет назад кто-то неряшливо накалякал на реальности бледно-зеленой гуашью неумелую картинку. И только сейчас Семен увидел, как проступает сквозь вылинявшую краску истинная природа вещей, так же, как на портретах американского художника из-под желтого парика и синих век сквозит фотография задумчивого лица. Как же он раньше не замечал, что вдоль дороги тянутся спутанные влажные тропики и дрожит воздух над остывающими от дневного солнца камнями, что ветер треплет пальмовые шевелюры, и над ними, распластав в воздухе бахромчатые крылья, парят хищные птицы и, позвякивая колокольчиками, возвращается домой стадо гнуторогих антилоп. Все это было таким знакомым и родным, словно собственная коленка, ободранная в пылу детских сражений. Вспомнилось, что все это Семен уже видел не раз, но страшно давно, как в другой жизни. Тогда, когда он сам едва доставал макушкой до пряжки отцовского пояса и получал от матери легкие и необидные шлепки кухонным полотенцем, солнце было точно таким же оранжево-красным, трава зеленой с отливом в синь, а каждый цветок размером с ладонь. Тогда ныряли в небе пугающе огромные черные птицы, и у домашнего кота дремали в лапах тигриные когти, а на цепи возле бабушкиного дома тосковал по лесу измученный несвободой волк. И кто потом объяснил ему, что не нужно бояться ворон, что не только волки, но и простые дворняжки бывают с серой шкурой, и отец на самом деле не может докинуть до неба мяч? И главное, зачем тогда его обманули? И почему он поверил этой лжи, а не собственным глазам? И только сейчас все вдруг вернулось на свои места, словно Семен, имея идеальное зрение, больше двадцати лет проносил прописанные по ошибке очки.

— Видишь, поля зазеленели? — спросила Зягура, ткнув пальцем на острые пики бамбуковых ростков, вылезшие из земли, словно мифические воины, за несколько дневных часов. — А все оттого, что ты разрешение на урожай дал. Все-все в Зулумбии подчинено воле короля!

— Все-все! — подхватили зулумбийцы. Королевский кортеж вывернул к шестьдесят седьмому километру. Подданные почтительно выгрузили Семена, Зягуру и подарки посередине платформы, раскланялись к пустились в обратный путь.

— О-йе-и-о! — затянула, главная запевала государства, голосистая толстуха с завитыми в мелкий бисер волосами.

— О-йа-и-а! — подхватили остальные зулумбийцы, ударили в тамтамы и, ритмично притоптывая, скрылись за поворотом.

«Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец», — подумал с грустью Семен.

Впереди показалась трехглазая электричка, загудели рельсы и задрожали провода. Зягура засуетилась, подхватила тюки и свертки, ловко подцепила накрытую мешковиной клетку и поводок с упирающимся перепуганным котом. Сказала что-то ему в треугольное ухо, легонько шлепнула по спине, и кот, мгновенно успокоившись, шагнул за ней в открытые двери вагона. Семен уже не удивлялся, за сегодняшний день он понял, что умение обращаться с животными у каждого зулумбийца в крови. Он едва успел закидать оставшиеся подарки в тамбур, металлические створки с легким шипением сдвинулись, отрезая его от Зулумбии, как хлебный ломоть.

Тронулись. Побежал назад зулумбийский пейзаж, открывая и унося прочь крытые пальмовыми листьями хижины, плетеные заборы, глинобитные сарайчики, дрожащее в горячем воздухе красное заходящее солнце и на его фоне черные, словно выведенные тушью, деревья.

Всю дорогу Семен грустил, прижавшись лбом к грязному стеклу, а Зягура, сидя на полу, напевала безмятежную песню из незнакомых рокочущих слов.

До дома добрались к полуночи. В квартире царила сонная тишина, и только в конце извилистого коммунального коридора дремало пятно электрического света. Похоже,

Эмма Петровна опять забыла выключить на кухне свет. Семен затащил свертки в комнату и прошел на кухню. Наверное, за сегодняшний день у его выработался стойкий иммунитет к любым неожиданностям. Во всяком случае, он нисколько не удивился, когда увидел, что несмотря на поздний час на плите булькает кастрюля и пахнет щами, а посередине кухни стоит и, напряженно вытянув шею, всматривается в черный провал окна неподвижный страус эму. Под ногами Семена скрипнула половица. Страус повернул голову и злобно посмотрел в его сторону знакомым взглядом Эммы Петровны. Семен тотчас нырнул в тень и, бесшумно ступая, вернулся в комнату. Теперь понятно, как Зягуре удалось приручить соседку, помог врожденный зулумбийский талант.

Зягура уже спала. У нее в ногах поверх одеяла свернулся калачиком котяра. Птицы киви дремали на спинке стула, а крокодил на коврике возле кровати. Тишина. Только один из бегемотов похрапывал во сне. Семен переступил через сваленные на полу тюки и прилег рядом с Зягурой. «Пожалуй, скажу Пашке, где надо принцессу искать. Раз их каждый год больше сотни вылупляется, то, глядишь, и этому дураку повезет», — подумал он, засыпая.

Кирилл Бенедиктов

ОБЪЯВЛЕНИЕ

1

«СДАМ КОМНАТУ в этом доме СТУДЕНТКЕ медицинского училища. НЕДОРОГО. Звонить ПОСЛЕ 19.00»

Клочок бумаги с размытой надписью прилепился к углу нового семнадцатиэтажного красавца-дома, облицованного розоватым кирпичом. Объявление было напечатано на принтере, скорее всего, на струйном — буквы расплылись и отрастили неряшливые хвосты, так, что написанный от руки в самом низу номер телефона наполовину скрылся под грязными потеками. Неудивительно: всю последнюю неделю августа шли проливные дожди, природа со вкусом мстила за долгое засушливое лето. «Опоздала», — подумала Жанна, протягивая руку к объявлению. «Если оно висит здесь хотя бы с 25-го, кто-нибудь из девчонок наверняка уже сориентировался». 25 августа всех первокурсников проинформировали, что свободных койко-мест в общежитии значительно меньше, чем поступивших в этом году в училище иногородних студентов. Жанна собрание пропустила — у сестры случилась свадьба, не присутствовать было невозможно — и узнала о том, что осталась ни с чем, только первого сентября. То есть сегодня.

«Опоздала» — произнесла она вслух, срывая объявление со стены. На пижонском розовом кирпиче остался сероватый, похожий на лишай, след. «Ну и пусть. Все равно позвоню. Домик-то какой классный. И училище в двух шагах. После 19.00. Может, попробовать прямо сейчас? Все равно уже опоздала. Ну и пусть».

Жанна дошла до ближайшего таксофона, порылась в карманах накинутой прямо на белый халат куртки, извлекла карточку, на которой вроде бы оставалось еще пять или шесть единиц, и набрала номер. В трубке потекли медленные ленивые гудки. До 19.00 оставалось еще пять часов, понятное дело, никто не собирался бежать со всех ног, чтобы ответить на одинокую телефонную трель. «Ну и пусть», — повторила Жанна, показав тупому аппарату язык, и в этот момент трубку сняли.

— Алло, — сказал сонный, пробивающийся словно сквозь вату, голос. — Алло, говорите…

Мужчина. Почему-то Жанна с самого начала была уверена, что комнату сдает предпенсионного возраста тетушка, заинтересованная в студентке-медичке главным образом в силу накопившихся за долгую трудовую жизнь проблем со здоровьем. Девчонки рассказывали про такие варианты— некая Верка вообще два года ухаживала за полупарализованной старушкой, меняя ей памперсы и собственноручно стирая вонючие простыни, и в результате стала счастливой владелицей отдельной московской жилплощади. Мужской голос испугал Жанну. Она оторвала трубку от уха и несколько секунд смотрела на нее; как на случайно попавшую ей в руки ядовитую змею, не зная; что с нею делать — отбросить подальше или попытаться свернуть шею. Потом ей пришло в голову, что, возможно, комнату действительно сдает женщина, но она появляется после 19.00, а сейчас она разговаривает с ее мужем, сыном, или кем-нибудь еще в этом роде. Жанна глубоко вздохнула и вновь поднесла трубку к уху.

— Я по объявлению, — сказала она, забыв от волнения поздороваться. — Это вы сдаете комнату?

2

— Лучше сиреневый костюмчик надень, — посоветовала Альмира. — Ты в нем не так по-блядски смотришься.

До ответа Жанна не снизошла. Она сосредоточенно подводила губы помадой «WaterShine». Действительно классная помада, но стоит совершенно запредельных денег — каждый день такой пользоваться не станешь. Впрочем, сегодня не совсем обычный день. Кажется.

— Смотри, не теряйся там, — продолжала гнуть свое Альмира. — Если крендель нормальный, сострой из себя девочку-целочку, подинамь его недельку-другую, а потом ставь условие — или так, или никак. Сделаешь все no-умному, к новому году станешь полноценной москвичкой, на нас, лимиту позорную, даже и взглянуть не захочешь…

«Это ты-то лимита», — вздохнула про себя Жанна, но вслух ничего говорить не стала. Альмира и вправду происходила из местечка с гордым названием Мухосранск-Верхневолжский, но в Москве у нее жила родная тетка. При этом незамужняя тетка, работавшая в каком-то крутом холдинге, регулярно уезжала в таинственные командировки, и Альмира оставалась одна в совершенно роскошной трехкомнатной квартире рядом с метро «Коньково». Вела себя там нагло, по-хозяйски. Вот сейчас: валялась голая на гигантском итальянском лежбище, пялилась на себя в непонятным образом вделанное в потолок зеркало, беспрестанно щелкала семечки, сплевывая их в какую-то фарфоровую вазу, украшенную дворцами и павлинами, и издевалась над Жанной. Хорошо хоть, позволила попользоваться своими шмотками. Судя по количеству сумок, которые Альмира притащила с собой из Мухоранска-Верхневолжского, она всерьез рассчитывала открыть в Первопрестольной мелкооптовую торговлю турецким и китайским тряпьем.

— А если увидишь, что парнишка урод или с прибабахом — даже в квартиру не заходи, — продолжала свои наставления Альмира. — Ноги в руки и бегом обратно. Тетушка моя приезжает только через неделю, так что до понедельника знай мою доброту — живи здесь. А за это время или еще чего найдешь, или с девчонками договоришься — сейчас многие снимают втроем однокомнатные хаты, чтоб дешевле. Ну, будете вместе спать, подумаешь, велико дело! Особенно если еще соседки попадутся симпатичные, так и вообще красота — мужики не нужны…

Терпение Жанны кончилось.

— Альмирка, — сказала она, — достала уже, слышишь? Ты лучше скажи, мне сережки какие одеть — гвоздики или висюльки?

— Эй, я не поняла, подруга, ты комнату идешь смотреть или на свидание?

Добьешься нормального совета от такой лахудры. Жанна критически осмотрела свое отражение в стеклянной дверце шкафа-купе. Ну, прическа вроде ничего — длинные белые волосы волнами падают на плечи, почти красиво. Блонда натюрель, как выражался Пашка Васильев, друг туманной юности. Тушь у Альмирки тоже оказалась классная, ресницы выглядят раза в два длиннее, чем на самом деле. Вот дальше хуже — на щеке выскочила какая-то гадость, типа маленького нарывчика… но это он сейчас маленький, а через пару дней может вызреть в полноценный фурункул. Пудра, конечно, скрывает основное безобразие, но все же, все же… Так, спускаемся ниже — кофточка с надписью «Two my best friends», как объяснила Альмира, имеется в виду то, что скрывается под тканью. Жанна собиралась надеть топик, но подруга запретила. Не на Тверскую идешь, сказала. Ну что ж, кофточка так кофточка.

Еще ниже — не очень короткая кожаная юбочка. Не очень короткая с точки зрения Жанны. Возможно, у хозяина квартиры будут свои соображения на этот счет. Пояс с большой золоченой пряжкой — в просвете пряжки был бы виден пупок, если бы его не закрывала навязанная Альмиркой кофточка. С топиком выглядело бы сногсшибательно, но нет топика, нет и пупка. Колготки решила не надевать — во-первых, жарко, во-вторых, летом удалось загореть почти дочерна, обидно будет, если никто это не оценит. Босоножки на пятисантиметровой платформе, с модными в этом году перевязочками до икры.

Непонятно, зачем я так вырядилась, в который раз сказала себе Жанна. Если там живет его мама, она меня и на порог в таком виде не пустит. Если он живет там один, у меня есть хороший шанс быть изнасилованной на журнальном столике в прихожей. Чего я хочу добиться? Чтобы он цену снизил? Да ведь и без того написано — НЕДОРОГО. Специальные скидки для одиноких блондинок? Фу, дурочка.

«Подходите к половине восьмого, — сказал ей сонный голос в телефонной трубке. — Раньше, пожалуйста, не надо. Посмотрим, подходят ли вам мои условия…»

Он специально не договорил фразу, подумала Жанна. Слова «…и подходите ли вы мне» просто звенели у нее в ушах, когда она выходила из кабинки таксофона. Но ведь не произнес же он их. Разве что мысленно.

Но именно из-за этих непроизнесенных слов она помчалась к подруге Альмире, упросила ее поделиться кофточкой, юбочкой и косметикой, а потом два часа сидела перед огромным зеркалом, наводя марафет. Кажется, успела — на часах без двадцати семь, от «Коньково» до училища сорок минут на метро. А до розовато-кирпичного дома еще ближе. На минуту, но ближе. Почти центр. «Девушка, где вы живете?» «В центре!» Звучит потрясающе.

Жанна еще раз прошлась взад-вперед перед зеркальными панелями шкафа, крутанулась на каблуках, так, чтобы волосы разлетелись Пушистым Белым Облаком, и, послав Альмирке воздушный поцелуй, отправилась договариваться насчет комнаты. Или встречаться с хозяином квартиры. Это как посмотреть.

3

— Добрый вечер, — произнес человек, открывший ей дверь. — Вы Жанна?

— Жанна, — храбро сказала Жанна. — А вы?..

— Леонид. Очень приятно, Жанна. Проходите, пожалуйста.

«Слава Богу, интеллигент», — решила она. — «Изнасилование на столике отменяется».

Вошла независимой походочкой, обдуманным движением сняла с плеча сумочку, опустила ее на застеленную циновкой калошницу. Головой не вертела, но прихожую срисовала мгновенно: низкий, изогнутый сводом, потолок, на стенах — светильники в виде факелов, очень прикольные. Никаких шкафов, только стойка для обуви и крючки для одежды, вбитые прямо в стену. Крючки в форме оскаленных волчьих голов. Не страшных, но как-то неприятно ухмыляющихся. Неуютно под взглядом таких волков стаскивать с себя куртку…

— Вы позволите? — Леонид потянулся за курточкой, ухватил за петельку и повесил на клык одной из морд. — Тапочки?

«Зануда», — подумала Жанна. Присела на калошницу и принялась распутывать ремешки своих босоножек. При желании это тоже можно делать достаточно выразительно. Леонид стоял и терпеливо ждал, пока она закончит, тактично глядя куда-то в сторону. Жанна, наоборот, воспользовалась случаем, чтобы получше его рассмотреть, пусть даже из такого неудобного положения. Лет тридцать-тридцать пять. Высокий, где-то под метр девяносто. Красавцем не назовешь, но и уродом тоже. Ни бороды, ни усов. Лицо бледное, вытянутое, обрамленное длинными — до плеч — темными волосами. Карие глаза, крупный, с горбинкой, нос. Красные, немного припухшие, губы. Твердый подбородок. Что ж, очень хорошо.

— Пойдемте, — сказал он, когда Жанна закончила переобуваться (и пришла к выводу, что внешность хозяина квартиры не вызывает у нее рвотного рефлекса). — Я думаю, беседовать нам будет удобнее в гостиной.

Квартира оказалась большой. Направо по коридору располагалась кухня, прямо — гостиная, но была еще и дверь слева. «Неужели один живет? — подумала Жанна, вспомнив родную двухкомнатную квартирку в Софрино, где она провела лучшие годы своей юности в компании с матерью, бабушкой и сестрой. Везет же некоторым…»

В гостиной два широких мягких на вид кресла, как сторожевые псы, расселись по бокам огромного уютного дивана. Окна были плотно занавешены темно-фиолетовыми, подметающими пол шторами, но изгибавшаяся под потолком люстра заливала гостиную живым теплым светом.

— Вы хотите снять комнату, так? — Леонид указал ей на кресло. Жанна с некоторой опаской опустилась на краешек мгновенно просевшей под ней подушки.

— Хотелось бы. В общаге мест нет, а училище наше тут, за забором…

— Я знаю, — мягко перебил он. — Сам я врач, и проблемы студентов-медиков мне близки. Потому и дал объявление.

— Там было написано «СТУДЕНТКЕ», — Жанна лукаво улыбнулась. — Значит, проблемы студентов мужского пола вас не волнуют?

— Почти все они много пьют, — Леонид поморщился. — А я не переношу пьяных, тем более, у себя дома. К тому же, у меня есть определенные причины сдавать комнату именно девушке.

— Да, и какие же?

Леонид не стал спешить с ответом. Он рассеянным жестом убрал назад упавшую на глаза прядь волос, засунул руки в карманы своего замшевого жилета и некоторое время шевелил пальцами, словно пытаясь сосредоточиться.

— Видите ли, Жанна, — наконец, сказал он. — В объявлении я написал «Недорого», но на самом деле я готов сдавать эту комнату бесплатно. Мне нужно, чтобы кто-нибудь вел мое хозяйство и ходил за продуктами — вот, собственно, и все.

— Нормально, — усмехнулась Жанна. — Вы домработницу себе ищете, что ли? Так студенты для этого народ неподходящий, им учиться надо, а не хозяйство вести…

— Вы меня не поняли, — снова перебил ее хозяин. — Ничего такого, что требовало бы от вас больших затрат времени и сил. Пару раз в неделю сходить в магазин — да вы в любом случае это сделаете, даже если будете жить одна. Поддерживать чистоту — только не говорите, что если бы вам пришлось снимать квартиру, вы не стали бы там убираться. Нет, нет, ничего, сверх того, что вы сделали бы для себя сами, я от вас не потребую. Взамен — живите бесплатно в отдельной, запирающейся на ключ, комнате. По вашему, это несправедливо?

— Да нет, — сказала Жанна, подумав. — Отчего же… Вопрос можно?

Леонид развел руками и неожиданно тепло улыбнулся.

— Сколько угодно.

— А зачем вам домработница? Сами не справляетесь?

По вытянутому лицу хозяина пробежала тень. Или ей показалось?

— Понимаете, Жанна, у меня несколько необычный распорядок дня. Вы же наверняка слышали, что, с точки зрения биологических ритмов, люди делятся на сов, жаворонков и голубей? Так вот, я сова в квадрате. Я ложусь спать с петухами и просыпаюсь только под вечер. Мне приходится тяжело, но изменить годами сложившийся распорядок означает навлечь на себя угрозу тяжелого нервного расстройства. Я вынужден работать дома, в основном, по ночам. Как это ни печально, остальной мир придерживается иного расписания, и это сильно осложняет мне жизнь. Многие магазины ночью закрыты, даже уборку дома не сделаешь — пылесос жужжит слишком громко, соседи жалуются. Вот поэтому мне самым драматическим образом не хватает помощника. Помощницы. Впрочем, если вы считаете мои требования излишне суровыми, я готов извиниться за то, что отнял у вас столько времени…

Жанна помотала головой.

— Нормальные требования… А комнату посмотреть можно?

— Разумеется, — Леонид извлек из кармана серебристый брелок с висящими на нем ключами. — Бросьте взгляд на ваше будущее обиталище. Надеюсь, оно вам понравится…

«Шустрый какой, — подумала Жанна. — Я его еще словом не обнадежила, а туда же — бросьте взгляд, обиталище…»

Грациозно поднялась с кресла, чуть подняла брови — ну, куда идти, показывайте. Думала, что придется возвращаться назад, в прихожую — ничего подобного. Дверь в «обиталище» оказалась спрятанной за тяжелой темно-фиолетовой портьерой, драпировавшей одну из стен гостиной. Плоский блестящий ключ два раза провернулся в замке. Щелк. Дверь открылась.

«Я хочу здесь жить», — подумала Жанна, перешагнув порог. — «Этот тип определенно с прибабахом, но я буду последней дурой, если откажусь от такой комнаты. Альмирка обзавидуется. Я очень хочу здесь жить».

В отличие от гостиной, здесь было очень светло. Закатное солнце пробивалось сквозь легкий, похожий на золотистую паутинку, тюль, расцвечивало кремовые, праздничные обои. В луче, падавшем на медового цвета паркет, плясали пылинки. Жанне захотелось отбросить тапочки и пройтись по медовым дощечкам босиком — они, должно быть, теплые-теплые, чуть шершавые на ощупь. Великолепно.

У окна, выходившего на унылое серое здание медучилища, стоял большой письменный стол с понтовым кожаным креслом на колесиках. Жанна представила, как откидывается в этом кресле, вытягивает длинные загорелые ноги, кладет их на стол… Почему-то хотелось, чтобы Леонид тоже это представил. Она обернулась. Хозяин стоял в полутемной гостиной, наблюдал за ней, покачивал на пальце брелок с ключами.

— Осматривайтесь, осматривайтесь, — поощрительно улыбнулся он. — Мне почему-то кажется, что вам тут понравится.

— А вы не зайдете? — спросила Жанна, представив на секунду, как Леонид с хищной ухмылкой захлопывает за ней дверь, поворачивает ключ и оставляет сидеть взаперти, как какую-нибудь кавказскую пленницу. Нет, глупость, конечно, окно-то вот оно. С пятого этажа, конечно, не распрыгаешься, но позвать на помощь всегда можно.

— Нет, — твердо ответил Леонид. — Если вы согласитесь, это будет ваша, и только ваша комната. Ключ от нее существует в единственном экземпляре, и я отдам его вам. Надеюсь, это успокоит вас. Некоторые девушки опасаются жить под одной крышей с незнакомым мужчиной, тем более, обладающим такими странными привычками, как я.

— А вы уже сдавали ее… раньше?

Леонид неожиданно замялся.

— Да… сдавал один раз. В прошлом году. Неделю назад тоже приходили две девушки из вашего училища, но они хотели жить вместе, а я категорически исключаю такие варианты.

— Почему? Боитесь, с двумя не справиться? — Фраза прозвучала двусмысленно, но хозяин, кажется, этого не заметил.

— Не терплю шума. Не терплю пустопорожней болтовни. К тому же мне не нужны две помощницы по хозяйству. И потом, вам не кажется, что два человека в одной комнате — это немного тесновато?

Жанна снова вспомнила свою софринскую квартиру и возмущенно фыркнула.

— А сколько всего у вас комнат?

— Четыре, — буднично сказал Леонид. — Но вам придется убирать только в двух, ну, и конечно, еще на кухне. Одной комнатой я никогда не пользуюсь, а в моем кабинете я вам хозяйничать не позволю. Ваша задача, таким образом, упрощается.

«Красиво говорит, — подумала Жанна. — И хорошо, что врач. Может, подскажет чего-нибудь полезное перед экзаменом».

В этот момент она поняла, что решение принято окончательно. Для порядка прошлась по своей — да, теперь уже точно своей — комнате, оценила заваленный мягкими подушками диван, изящный напольный светильник, похожий на поджавшего ногу фламинго, серебристый телевизор в углу. Такая роскошь — и бесплатно? Одно из двух, дорогая, сказала себе Жанна, либо тебе сказочно повезло, либо тебя где-то очень крупно накололи.

— Устраивает? — спросил от дверей Леонид. За порог он так и не перешагнул, лицо его пряталось в тени, но Жанне показалось, что он снова улыбается.

— Так не бывает, — решительно сказала она. — Вы наверняка захотите от меня чего-нибудь еще. Комната мне нравится, но если…

— Вы правы, — перебил хозяин. — Есть еще несколько мелких деталей. Я сообщу вам их прямо сейчас, и обещаю, что никогда позже не попрошу от вас ничего сверх этих условий. Первое: вы никого сюда не приводите. Никого. Ни подруг, ни мальчиков, ни родителей, если они вдруг решат вас навестить. Ключ от квартиры, который вы получите, всегда будет храниться только у вас. Не отдавайте его никому и ни при каких условиях. Согласны?

Жанна почувствовала, как по спине ее пробежали мурашки. Вроде бы ничего страшного, подумаешь, она и не собиралась сюда никого водить… хотя и здорово было бы посмотреть, как вытянется Альмиркина физиономия…

— Согласна, — выдавила она, проглотив застрявший в горле комок.

— Очень хорошо. Второе — вам нельзя заходить в мой кабинет в мое отсутствие. Кроме того, есть еще запертая комната… вы, наверное, заметили, налево по коридору. Туда вы тоже никогда не будете заходить. Даже пытаться не стоит. Договорились?

— Договорились, — это условие показалось Жанне смешным. — А можно узнать, почему?

— Можно, — легко согласился Леонид. — В моем кабинете ужасный беспорядок, но я в нем великолепно ориентируюсь. Если вы случайно переложите что-нибудь с места на место, мне придется это очень долго разыскивать, и моя работа, таким образом, пострадает. Что же касается комнаты, то в ней вам просто нечего делать. Я не пугаю, просто предупреждаю. Собственно, это все. Если вы боитесь, что я начну требовать интимных услуг, могу вас заверить, что не начну. Видеться мы с вами будем редко, в основном, по вечерам. Да, приходить вы можете в любое время, главное, делать это следует тихо и ни в коем случае не будить меня днем. Как видите, все просто. Теперь слово за вами.

Жанна вздохнула. В голове вертелась слышанная где-то фраза «бесплатный сыр бывает только в мышеловке», но вместо того, чтобы произнести ее вслух, она спросила:

— Если я завтра перевезу вещи… нормально будет?

4

Первую неделю, проведенную в новой комнате, Жанна постоянно нервничала. Вздрагивала от малейшего шороха, подпрыгивала до потолка, если у соседей начинала вдруг гудеть вода в кранах, ловила себя на том, что бессознательно прислушивается к звукам, доносящимся из глубин квартиры. Масла в огонь подливала подруга Альмира, затаившая обиду после решительного отказа взять ее с собой посмотреть доставшееся на халяву жилье. «Да маньяк он, точно тебе говорю, — зудела над ухом, как комар. — Тихий-тихий, а потом как прыгнет… Вон, я в «Спид-инфо» читала, один тоже девчонку пригласил к себе на палочку чая… а потом в ванной к батарее наручниками приковал и держал полгода, опарышами кормил…». «Чем-чем кормил?» не поняла Жанна. «Опарышами! И голубями сырыми… по праздникам». «А зачем?» «Ну так маньяк же!». Но видно было, что Альмира пытается нагнать на нее страху в основном от злости.

Жанна разыскала девчонок, приходивших к Леониду до нее. «Да ну, шизанутый какой-то, — отмахнулись девчонки. — Вдвоем, говорит, не поселю. У самого хата — хоть на танке езди, а двоих не поселит. Ну и пошел он, козел. Мы себе нормальное место нашли, далеко правда, но дешево. И хозяйка нормальная, без прибабахов. Шестьсот в месяц и две бутылки».

Но с каждым новым днем Жанна все больше убеждалась в том, что ей на самом деле неправдоподобно повезло. Леонид действительно был странным, это факт, и отрицать это она не могла. Но его странности носили вполне безобидный характер, и на маньяка он совершенно не походил. Леонид просыпался не раньше семи часов вечера, шел в ванную, а затем возвращался к себе в кабинет. Из кабинета он выходил около десяти — поесть. Жанна довольно быстро приноровилась к этой его особенности, и стала готовить ужин на двоих. В еде Леонид оказался очень неприхотлив, с одинаковым аппетитом поглощая яичницу, пельмени или тушеное мясо с грибами, и никогда не забывал похвалить Жанну за качество ее стряпни. Прокол вышел только однажды: Жанна купила на рынке чудесные розовые крымские помидоры (деньги на продукты Леонид оставлял ей на калошнице в прихожей, никогда не скупился, и отчета не спрашивал) и, нарезав их кружочками, украсила сверху сыром, перетертым с чесноком. Получилось очень неплохо, такое блюдо она пробовала на свадьбе сестры. Но реакция Леонида оказалась поразительной. Он рассеянно поднес вилку с наколотым розовато-белым кружком ко рту и вдруг, сильно дернув рукой, отбросил помидор в сторону, так, что он с влажным шлепком разбился о стену над разделочным столиком. В этот момент он показался ей похожим на эпилептика — длинное бледное лицо искажено гримасой, руки дрожат. Жанна перевела взгляд с прыгающей прямо перед глазами вилки на расплывающееся на стене розовое пятно, и почувствовала, как ледяные пальцы паники дотрагиваются до ее шеи. Впрочем, в следующую секунду Леонид уже пришел в себя.

— Извини, пожалуйста, — попросил он. Жанна еще в первый день настояла, чтобы Леонид звал ее на «ты» — еще не хватало, чтобы взрослый мужик обращался к семнадцатилетней соплюхе по имени-отчеству. — Это моя вина… я забыл предупредить… у меня страшная аллергия на фитонциды. Лук, чеснок — я не переношу даже запаха. Особенно запаха. Не обижайся, ладно? Не сомневаюсь, что вкус у этих помидоров наверняка потрясающий.

Было обидно, но, по крайней мере, понятно. Будущему врачу не стоит объяснять, чем опасна аллергия. Отек Квинке, удушье, анафилактический шок… Разумеется, это крайние случаи, но кто знает, что пришлось пережить Леониду в прошлом. Больше Жанна чеснок не покупала, а тот, что остался после неудачного кулинарного опыта, выкинула в мусоропровод:

Чем Леонид занимался ночью, Жанну не очень интересовало. Наверное, работал у себя в кабинете. В тех редких случаях, когда ей приходилось выбираться из своей комнаты по ночам — как правило, если накануне пили пиво с Альмирой — она видела полоску света, пробивающуюся из-под плотно закрытой двери кабинета. Иногда после ужина (а для Леонида, соответственно, завтрака) он куда-то уходил. Облачался в строгий темный костюм, надвигал на глаза широкую шляпу-борсалино, брал плоский черный «дипломат» с двумя кодовыми замками и исчезал, не говоря Жанне ни слова. Она не слышала, когда он возвращался. Леонид вообще был очень тихим — передвигался почти бесшумно, никогда не повышал голоса, не чихал и не кашлял, не сморкался, не срыгивал — не производил ни одного из тех звуков, к которым волей-неволей привыкаешь, если приходится жить в большом коллективе, ограниченном небольшим жизненным пространством. И он действительно ни разу не попытался к ней пристать. Жанну это даже немного разочаровало.

Конечно, он был старым — наверняка годился ей в отцы. Но, с другой стороны, в нем чувствовался шарм… особый шарм одинокого, но следящего за собой мужика, явно немало повидавшего в этой жизни. В отличие от всех известных Жанне мужчин, в Леониде угадывалась какая-то загадка, и иногда ей казалось, что если эту загадку не разгадать, жизнь пройдет зря. К концу первого месяца она перестала ждать от хозяина квартиры неприятных сюрпризов, а потом всерьез стала задумываться над тем, что небольшая доза внимания с его стороны ей бы не повредила. В конце концов, это свинство — жить с молодой красивой девушкой, и обращаться с ней только и исключительно как с домработницей. Альмирка постоянно допытывалась, как продвигается процесс приобретения московской прописки, но Жанна предпочитала отшучиваться. А что она могла ей ответить? Что за все время он ни разу до нее и пальцем не дотронулся, пусть даже случайно? Что, увидев однажды, как она выходит из ванной, завернутая лишь в большое пушистое полотенце (недостаточно, впрочем, большое, чтобы скрыть все, не предназначенное для посторонних глаз), Леонид покраснел, как неопытный школьник, и тут же ретировался, спрятавшись за дверью своего кабинета? Что какие бы наряды она не надевала, он продолжает смотреть на нее одним и тем же взглядом? И смешно, и грустно.

В конце октября Альмирка потащила Жанну на ночную дискотеку в какой-то центровой клуб. Там подруги познакомились с тремя нормальными с виду пацанами, один из которых, как оказалось, жил недалеко от училища. Они довольно весело провели время, а когда в половине четвертого утра уставшая и полупьяная Жанна заныла «хочу домой», пацан сказал, что без проблем доставит ее прямо к подъезду. Доехали действительно быстро, вот только подъездом дело не ограничилось. Пацан, которого, кажется, звали Мишей, по-хозяйски взял пошатывающуюся Жанну под локоток и повел к лифту. На лестничной площадки Жанна полезла в сумочку за ключами, и вдруг вспомнила свой договор с Леонидом.

— Постой, — сказала она, отпихивая обнимавшего ее за талию кавалера. — Погоди. Я не могу… там хозяин, он не разрешает мне никого приводить, понятно?

— Да и хрен бы с ним, с хозяином, — весело ответил Миша. Он поднял руку, покрытую синими наколками, и сжал ее в кулак размером с небольшую астраханскую дыню. — Будет выеживаться, огребет звездюлей. Давай, киска, открывай скорее, не томи мою нежную душу…

— Нет, — твердо повторила Жанна, трезвея просто на глазах. — Ты ему наваляешь, а мне потом на улице жить? Больно надо…

Она уронила ключи обратно в сумочку, и тут Миша больно схватил ее за плечи.

— Ладно, киска, уговорила. Не хочешь в койку, твои проблемы. Для этого дела и подоконник сойдет.

Придерживая Жанну за отворот куртки, он потащил ее вниз, но лестничному пролету, туда, где между этажами располагалось высокое смотровое окно. Грубо развернул лицом к заглядывающей а стекло ночи, бросил грудью на подоконник.

— Ну, киска, сама напросилась… И смотри, чтоб не орать — на куски порежу.

Что-то острое и холодное коснулось Жанниной шеи, и она протрезвела окончательно; Миша проворна расстегнул ей молнию на джинсах, свободной рукой стащил их вниз. Лезвие у шеи опасно подрагивало, и Жанна зажмурилась, представив, что будет, если этот кретин в самый ответственный момент начнет дергаться.

— Ах, какие мы загорелые, — промурлыкал Миша, отпустив, наконец, ее куртку. Теперь Жанна могла бы попробовать убежать, но далеко ли ускачешь по лестнице со спущенными штанами. — Где же мы так загорели, а, киска? Ну что, трусики сама снимешь, или помочь?

Трусики-танго Жанна купила за большие деньги у Альмиры (на которую они не налезали). Козел Миша наверняка порвет их, это уж как пить дать. Она уронила руки, просунула непослушные пальцы под тугую резинку, потянула вниз…

— Отставить, — прозвучал за ее спиной чей-то негромкий голос. Жанна почувствовала, как опасный холод перестал леденить шею. Преодолевая страх и внезапно накатившую слабость, вывернула голову вбок, чтобы увидеть, кто пришел к ней на помощь.

Леонид. Он поднимался вверх по лестнице, как всегда, очень тихо, в своем кожаном плаще, неизменной шляпе-борсалино, с плоским «дипломатом» в руке. Лицо у него было бледное-бледное и усталое, полные красные губы смотрелись на нем инородным пятном, словно он сжимал во рту бутон алой розы.

— Вали отсюда, чмо болотное, — добродушно посоветовал Миша. В руке у него блестел хирургический скальпель. — Не видишь — я делом занят.

— Отпусти ее, — сказал Леонид равнодушным, холодным голосом. В глазах его не было ни страха, ни даже обыкновенного волнения — казалось, он разговаривает не с вооруженным ножом амбалом, а со старушками у подъезда.

К своему огромному удивлению Жанна увидела, что Миша шагнул в сторону, давая ей возможность оторваться от подоконника и натянуть джинсы. На большее у нее не хватило сил — едва застегнув молнию, она почувствовала, как подгибаются ноги, и опустилась на корточки, привалившись спиной к батарее.

— Брось скальпель, — произнес Леонид все тем же невыразительным голосом. Жанна увидела, что Миша сделал какое-то движение ему навстречу, но вдруг остановился, словно налетев на невидимую стену. Кулак разжался, блестящий серебряный скальпель, звеня, покатился по ступенькам. — Вот так, молодец. А теперь уходи и забудь об этой девушке. Навсегда.

Глаза Жанны неожиданно стали мокрыми от слез. Сквозь туманную пелену она видела, как коренастая фигура ее ночного знакомого, покачиваясь, медленно спускается вниз по лестнице, ударяясь боком о перила. Потом она почувствовала, как сильные руки подхватывают ее подмышки и поняла, что Леонид собирается тащить ее до дверей.

— Я сама, — выговорила она, глотая слезы. — Сама…

Леонид легко, словно ребенка, взял ее на руки и поднялся на лестничную площадку. Там аккуратно, будто хрустальную вазу, поставил между собой и дверью, и, повозившись немного с замком, впустил Жанну в квартиру.

— Он… он войти хотел, — пролепетала Жанна, внезапно испугавшись его гнева. Ей вдруг представилось, что Леонид может обвинить ее в нарушении договора и выгнать на улицу. — Я не разрешила, я думала, он только проводит, и все… Честно, я даже не думала…

Он приложил ладонь к ее губам. Сухая, гладкая и теплая кожа почему-то пахла табаком, хотя Жанна ни разу не видела его с сигаретой.

— Т-ш, — сказал он мягко. — Я все знаю, девочка. Я все знаю.

Он помог ей снять куртку и ботинки, отвел в гостиную и усадил в кресло. Включил приглушенный свет.

— Посиди минутку, я сейчас.

Вернулся из кухни с высокой керамической кружкой, сунул ей в ледяные ладони. Жанна подумала было, что это какой-то алкоголь, и хотела уже отказаться, но из кружки поднимался густой травяной запах. Глотнула — вкус оказался необычным, но приятным, по телу сразу же разлилось дурманящее тепло. Дрожь в коленях постепенно проходила.

— Постарайся выпить все, — посоветовал Леонид. — И выспись как следует. В училище можешь не ходить, справку я тебе нарисую.

— Какой ты заботливый, — глупо хихикнула Жанна. — Прямо как папочка…

Отца своего она не помнила, но мысль о том, что он мог быть похож на Леонида, показалась ей смешной. Леонид улыбнулся.

— Я тебе сейчас и папочка, и мамочка. Ты хорошо выспишься, а когда проснешься, то, что случилось сегодня, не будет тебя больше беспокоить. Договорились?

— Договорились, — она сделала большой глоток и икнула. — А ты гипно… гипнотизер? Как ты Мишку… заставил нож бросить?

Леонид выпрямился во весь рост — оказывается, все это время он сидел рядом с ней на корточках — и погладил ее по голове. Провел своей твердой, пахнущей ароматным табаком ладонью по ее гордости, Пушистому Белому Облаку. Ну не чудеса ли?

— Об этом мы еще успеем поговорить, девочка. Допила? Вот и умница.

Жанна подумала, что заснет сейчас прямо в кресле — травяная настойка, оказывается, валила с ног получше любого коктейля. Она хотела попросить, чтобы Леонид помог ей добраться до дивана, но тут произошло странное. Леонид зашел ей за спину, наклонился и поцеловал Жанну в макушку, прямо в центр Пушистого Белого Облака. Точнее, почти поцеловал. Жанна чувствовала, что он замер прямо над ней, видела его тень, падавшую из-за спинки кресла и пересекавшую комнату, кожа ее ощущала тепло его дыхания. Однако на этом все и закончилось. Его губы так и не коснулись прекрасных белых волос, а сам Леонид, резко распрямившись, бросился прочь из гостиной.

— Шиза, — пробормотала Жанна, закрывая глаза. Последние силы покинули ее, и она заснула прямо в кресле, так и не добравшись до своей комнаты.

5

Перед ноябрьскими праздниками Жанна решила провести генеральную уборку вверенной ей территории. За работу принялась прямо с утра — в училище идти не надо, впереди четыре выходных, почему бы не посвятить пару часов общественно-полезному труду. Сначала убирала валявшиеся повсюду случайные вещи — книги, лазерные диски, каким-то образом попавшие в гостиную из кухни чашки и блюдца. Потом взяла пылесос и добросовестно прошлась по всем углам и закоулочкам, а под конец сменила щеточку и вычистила шторы и портьеры. Пылесос, конечно, шумел, но Жанну это не слишком беспокоило — Леонид как-то сказал ей, что, поскольку днем все равно никуда не деться от посторонних звуков, он пользуется берушами.

Немного передохнув, Жанна набрала в таз воды, взяла из пакета чистую тряпку и принялась мыть пол. Вот тут-то все и произошло.

Она стояла во второй позиции, пытаясь оттереть пятно с паркетной доски в прихожей, когда сережка-гвоздик выскочила из мочки правого уха и, весело брякнув о паркет, укатилась под дверь. Не иначе как замочек разболтался, подумала Жанна, и тут до нее дошло, что сережка нашла себе убежище в запретной комнате. Той самой, про которую Леонид говорил «я не пугаю, я просто предупреждаю». Вот ведь подлянка. Сережка была Альмиркнна, рано или поздно ее пришлось бы отдавать. Можно, конечно, дождаться вечера и за ужином попросить Леонида достать пропажу… Только вот как-то глупо беспокоить человека из-за сущего пустяка. Наверняка лежит на самом пороге, даже в комнату заходить не придется. Ключ от комнаты висел на большой связке, которую Леонид обычно оставлял в прихожей, на волчьих клыках. Нельзя сказать, чтобы у Жанны ни разу не возникало соблазна нарушить запрет и заглянуть в запретную комнату… но до сегодняшнего дня она успешно с этим соблазном боролась. Возможно, предчувствуя, что рано или поздно настанет момент, когда она сможет придумать себе оправдание.

Ключ повернулся в замке, оглушительно щелкнула пружина. Дверь, безжалостно скрипя плохо смазанными петлями, отворилась.

Беглая сережка действительно лежала в пяти сантиметрах за порогом. Жанна наклонилась, чтобы поднять злополучный гвоздик, но взгляд ее зацепился за что-то, блеснувшее тусклым эмалированным боком под низкой, застеленной грубошерстным одеялом, кроватью.

Судно. Обыкновенное больничное судно. С казенным черным номером на зеленой эмали.

Жанна быстро окинула взглядом комнату. Небольшая, темноватая. Окна завешены зелеными шторами, под потолком — белый шар дешевой люстры. Ничего похожего на роскошь гостиной, на изысканный уют ее обиталища. Простой фанерный шкаф, заваленный какими-то узлами и пакетами, стул, кровать с высокой спинкой.

И запах. Едва ощутимый, но вполне реальный. Запах болезни, разложения, тлена.

«Я не пугаю, я просто предупреждаю».

Стараясь производить как можно меньше шума, Жанна аккуратно закрыла дверь и повернула ключ в замке. На цыпочках вернулась в прихожую, зацепила брелок за клык. Волчьи морды скалились в беззвучной усмешке.

6

На Новый Год она поехала домой, в Софрино. Теснота и убогость квартиры, в которой прошли первые пятнадцать лет ее жизни, поразили Жанну. Правда, сестра, выйдя замуж, переселилась в соседний подъезд, но все равно постоянно толклась у матери. Четыре человека на две комнаты — это слишком, решила Жанна, и, едва придя в себя после новогодней пьянки, отправилась обратно в Москву.

Стояли жуткие, сорокоградусные, как водка, морозы. Дыхание замерзало в сантиметре от губ. Пока добиралась от метро до дома, уши и кончик носа превратились в хрупкие ледышки.

Отмороженные пальцы не слушались Жанну. Ключи два раза вываливались из рук, вставить их в замочную скважину и повернуть казалось непосильной задачей. Наконец, отчаявшись справиться с ключами, Жанна решительно надавила кнопку звонка. Без десяти семь, пора вставать.

Леонид открыл почти сразу же, словно и не спал вовсе. Скорее, только что вышел из душа. Чисто выбрит, черные волосы влажно блестят, благоухает какой-то туалетной водой. Пушистый банный халат аккуратно запахнут на груди. Жанна ужасно обрадовалась, увидев этот халат. Ей почему-то почудилось, что в халате Леонид не будет таким холодным и бесстрастным, как обычно.

— Привет, — сказала она, с трудом подавив желание вытянуться на цыпочках и чмокнуть его в щеку. — С Новым Годом! Я тебе подарочек привезла.

Подарочек она заготовила еще в середине декабря, но предусмотрительно прятала его у себя в комнате, а уезжая в Софрино, забрала с собой. Ничего особенного — просто красиво упакованный набор для бритья, бритва, пена, гель. Но Леонид, кажется, обрадовался.

— Спасибо, Жанночка. И тебя с Новым Годом. Подожди, у меня для тебя тоже кое-что есть…

Повернулся, достал откуда-то из-за спины коробочку. Протянул ей с таким смущенным видом, будто там лежало что-нибудь из ассортимента магазина «Интим».

Ничего подобного. Серебристый плоский CD-плеер. Офигенно дорогая штука, Жанна о такой и мечтать не смела..

— Ой, прелесть какая! Леонид, ты лапочка!

Не удержалась, чмокнула все-таки куда-то в район подбородка. Он благожелательно улыбнулся и вдруг побледнел.

— Ты что, обморозилась? Ну-ка, дай посмотреть…

Развернул (довольно бесцеремонно), дотронулся до одного уха, до второго…

— А ну марш в ванную. Быстро, быстро, сапоги потом успеешь снять. Или хочешь без ушей остаться?

Ошеломленная Жанна даже не слишком сопротивлялась. Леонид приволок ее в ванну, открыл горячую воду, сунул под струю руки, а потом схватил за уши. Сначала она вообще ничего не чувствовала, но постепенно обморожение прошло, и боль вцепилась в уши раскаленными щипцами.

— Пусти, — пискнула Жанна, — больно же!

— Ах, больно? — удивился Леонид. — Кто бы мог подумать!

Он открыл шкафчик и извлек оттуда пузырек со спиртом; Плеснул в пластиковый стаканчик.

— Не пить, — строго предупредил он. — Только растирать. Если не хочешь, чтобы это делал я, изволь спасать себя самостоятельно. Я буду консультировать.

Потом отвел Жанну обратно в прихожую, усадил на калошницу, заставил вытянуть ноги и стащил с нее сапоги. Было безумно приятно, все время вспоминался какой-то старый фильм, где вроде бы показывали нечто подобное. Леонид растер остатками спирта узкие Жаннины ступни, вытащил откуда-то толстенные шерстяные носки и натянул ей на ноги.

— Что ж, — усмехнулся, — воспаления легких вам, сударыня, все равно не избежать, но с ампутацией конечностей пожалуй, пока повременим.

— Давно хотела спросить, — обрела дар речи Жанна. — Ты какой врач? Хирург или ортопед? А может, ветеринар?

— Изначально я педиатр, — серьезно ответил Леонид. — По узкой специализации — вирусолог, а кандидатскую защитил по некоторым инфекционным заболеваниям, встречающимся в странах тропического пояса. Впрочем, моих профессиональных навыков вполне достаточно, чтобы безболезненно отрезать обмороженное ухо или пятку в домашних условиях.

— Опа, — сказала Жанна. — Ну, тогда я в надежных руках. Кандидат наук. Ничего, что я сижу?

— Сиди, сиди. Только лучше тебе, пожалуй, будет переместиться в гостиную, а я покуда сварю чего-нибудь согревающего.

7

Пока Леонид гремел на кухне чашками и кастрюлями, Жанна пришла к выводу, что в гостиной ей оставаться совсем не хочется, и перебралась к себе в комнату. Удобно устроилась на диване, подоткнув под спину подушку и завернувшись в теплый клетчатый плед, включила светильник-фламинго и принялась ждать, рассматривая новенький плеер.

— Ты здесь? — удивился Леонид, останавливаясь на пороге. Он уже успел переодеться — вместо халата облачился в бежевые спортивные брюки и голубую рубашку из тонкой джинсовой ткани. В руках у него был поднос, на котором стояли две высокие керамические кружки. Над кружками витал ароматный парок. — Почему не в гостиной?

— Так, — мотнула головой Жанна. — Захотелось. Здесь уютнее. Проходи, располагайся, чувствуй себя как дома..

«Стоп-стоп-стоп, — осадила она себя. — Не зарывайся, девочка. Ты тут еще не хозяйка».

— Ты меня приглашаешь? — неуверенно спросил Леонид.

— Да ты прости, я пошутила, — Жанна состроила виноватую гримаску. — Ну как я могу тебя приглашать или не приглашать? Это же…

— Это твоя комната, — перебил он. — Мы договорились, помнишь? Я обещал не заходить к тебе без приглашения…

— Ну, тогда я тебя приглашаю. Проходи, дорогой Леонид, располагайся поудобнее. Хочешь — в креслице, хочешь. — на диванчик. Я бы лично предпочла на диванчик, согреешь бедной девочке ножки…

— Спасибо за приглашение, — Леонид наклонил голову и переступил порог. Первый раз с тех пор, как Жанна жила у него в доме. — Вот, это тебе горячительное. — Он протянул ей тяжелую дымящуюся кружку.

— Выпьем за Новый Год? — Жанна принюхалась и поняла, что и на этот раз обошлось без алкоголя. Сплошные травы, одна другой душистее. Ну и ладно, подумала она, вспомнив родное Софрино, не век же водку глушить.

— Давай, — кивнул Леонид. Поднял кружку и отсалютовал Жанне. — Пусть он принесет нам больше удачи, чем старый.

Жанна рассмеялась.

— Еще больше? Да у меня такой прухи, как в прошлом году, в жизни не было. В училище поступила, классное жилье за бесплатно нашла, с человеком интересным познакомилась…

Леонид поднял бровь.

— С тобой, с тобой, не надо шлангом прикидываться. Кстати, мне знаешь как хочется про тебя узнать побольше? Где ты учился, как жил, кого лечил? Расскажешь, а? А то про меня-то ты все знаешь, а я про тебя — ноль…

— А ты уверена, что хочешь это услышать? Обычно дети твоего возраста не слишком-то жалуют стариковские рассказы…

— Ха! — сказала Жанна. — Ха! Дети моего возраста! Дети моего возраста, если хочешь знать, вообще предпочитают слушать только слова любви, желательно, произносимые страстным шепотом им на ушко. Но если говорить конкретно обо мне, то я с детства обожала всякие страшные истории. Слабо развлечь замерзшую девушку страшилкой?

Леонид усмехнулся странной, словно бы обращенной внутрь себя улыбкой. Осторожно присел на край дивана.

— Жизнь и без того страшная штука, моя милая. Пока я был маленьким, мне казалось, что в мире полно всяких ужасных созданий, о которых так любят рассказывать дети — ну, там, Черные Перчатки, Красная Рука, Пиковая Дама, Глаза-в-Зеркале… Все время боялся открыть дверь чулана и увидеть за ней Буку… А потом, когда подрос, понял, что дети, конечно, ничего не знают наверняка, но очень о многом догадываются. И все их наивные страшилки — только попытка объяснить сумрачные ужасы взрослого мира..

— Ой, а можно то же самое, только по-русски? Я девушка простая, к тому же обмороженная… Мне, как менту, все надо объяснять — медленно и два раза…

— Чудовища существуют, — почему-то шепотом сказал Леонид. — Не такие, как в детских сказочках… намного страшнее. Вот представь — ты идешь но улице, у тебя падает перчатка, а навстречу идет человек, быстро ее поднимает и с улыбкой протягивает тебе. Ты ее берешь, благодаришь… и невдомек тебе, что ты только что встретилась с монстром. А между тем есть такие… с феноменальной памятью… им достаточно один раз заглянуть тебе в глаза — и все, ты уже у него в коллекции. Теперь, стоит ему захотеть, он припомнит твое лицо в мельчайших деталях, и придет к тебе во сне. А там уж сможет делать с тобой все, что захочет — просыпаться будешь вся в синяках, избитая, исцарапанная… а то и вовсе пойдешь на его зов ночью, глаз не раскрывая… слышала про лунатиков? Думаешь, они просто так по крышам гуляют? Просто так, девочка, в этом мире ничего не происходит — каждое движение продиктовано чьей-то волей. Или твоей собственной, или чужой. И тут уж чья сильнее…

Жанне стало зябко. Она обхватила ладошками высокую кружку и сделала несколько обжигающих глотков. Почему-то вспомнилось прикосновение чего-то невыносимо холодного к шее пониже уха… ощущение чужого тяжелого дыхания, щекочущего волосы на затылке… ноющая боль в груди от врезавшегося в ребра подоконника…

(На грязной, растрескавшейся от времени краске — выцветшие пятна дешевого, скверно пахнущего вина… следы засохших плевков, отполированные чьими-то задницами лепешки жевательной резинки… Чья-то сильная рука пригибает ее все ближе к выцарапанной лезвием надписи «ЦСКА — кони», она чувствует, как ее ноги, завязшие в спущенных джинсах, покрываются гусиной кожей — то ли от холода, то ли от ужаса… и предчувствие чего-то невыносимо мерзкого застревает в горле комком смерзшейся слизи…)

— А еще есть такие создания… людьми их назвать трудно, хотя они появляются на свет у обычных родителей, которые похищают человеческие души…

— Зачем это?

— Чтобы жить. Питаясь душами, можно прожить неограниченно долгое время… особенно, если выбирать себе доноров помоложе. Энергетический метаболизм помогает таким… созданиям… развивать их необычные способности, превращаясь во все более совершенных существ… хотя сам процесс трансформации протекает довольно болезненно, а главное, долго.

— А что за способности они от этого получают?

— Не смогу объяснить. Если ты слеп от рождения, ты не поймешь, что значит «видеть». Если у тебя нет ног и рук, ты вряд ли представишь себе, каково это — играть в футбол. Люди изредка сталкиваются только с внешними проявлениями. Например, с подчинением чужой воле. В этом нет ничего сложного или таинственного — для измененного, я имею в виду. Так же, как для тебя — в том, чтобы протянуть руку и взять с тумбочки кружку… Вот, молодец… Теперь сделай два глотка — два маленьких глоточка… Видишь, как просто?

— Ну, так не интересно… Расскажи хотя бы, как они это делают…

— Что? Похищают души?

— Ну да, да!

— Очень просто. Могу показать.

8

На мгновение Жанне показалось, что горячая кружка, которую она по-прежнему сжимала в руках, стала обжигающе ледяной. Леонид оставался серьезен и спокоен — слишком спокоен для мужчины, делящего один диван с девушкой, которая то и дело дотрагивается до него пальчиками ног, пусть и одетыми в толстые шерстяные носки,

— Ты шутишь, Ленечка?..

Голос ее затерялся в невыносимой тишине, повисшей в комнате. Неожиданно Леонид поднял руку и положил ладонь Жанне на темечко.

— Вот здесь есть место, — произнес Леонид неожиданно севшим голосом. — Особое место. Сюда сходятся все каналы, по которым циркулирует жизненная энергия организма. И именно здесь в защите энергетической системы человека зияет брешь.

Его ладонь едва заметно шевельнулась, поднялась, и Жанна почувствовала, как поднимаются вслед за ней примятые его рукой волосы.

— Давным-давно древние лекари, шаманы и колдуны, научились использовать эту точку для излечения всевозможных болезней. Из этой бреши, из этой дыры можно высосать любой, даже самый страшный недуг. Но, видишь ли… за все приходится платить. Вместе с болезнью человек теряет какой-то кусочек той энергетической субстанции, которую люди привыкли называть душой.

Леонид по-прежнему держал ладонь над головой Жанны. От ладони исходило тепло, приятное, расслабляющее тепло.

— Первоначальный метод был очень прост. Болезнь высасывалась вместе с кусочком души. Потом болезнь выплевывали, а душу проглатывали. Тут все дело в мере. Если высосать душу из человека быстро и без остатка, он умрет, хотя, умирая, будет испытывать несказанное блаженство. Если высасывать медленно и постепенно, тело начнет довольно интенсивно стареть… иногда случается так, что душа еще почти вся на месте, а тело уже скукожилось, как кожаная перчатка в кипятке. А если брать быстро и понемногу, то тело остается прежним, а вот душа… ну, это уже зависит от человека. Может постепенно засохнуть сама по себе, словно дерево, у которого подпилили корни. А бывает, что человек превращается в монстра… вроде тех, которые в глаза тебе заглядывают…

— Бр-р, — Жанна поежилась. Травяной настой уже не согревал, ноги и руки покрылись гусиной кожей. — А откуда ты вообще об этом знаешь?

— Ты просила страшилку? Я тебе ее рассказал…

— Да уж, — зубы Жанны стукнули о край кружки. — А правда, ты все это придумал?

Что-то произошло. Что-то неуловимо изменилось в комнате, словно бы лежавшая за пределами светлого круга от лампы тьма сгустилась и приготовилась броситься на них.

— Мне довелось поколесить по миру, — странным голосом ответил Леонид. — Я же занимался тропической медициной, ты не забыла? Повидал всякого…

Замолчал. Ей показалось, что он хотел сказать что-то еще, но остановился, словно зачарованный каким-то воспоминанием. Глаза его стали похожи на два темных, суживающихся коридора

— Иногда я тебя боюсь, — тихо сказала Жанна Она не собиралась произносить это вслух — просто подумала Но слова прозвучали — и ударили Леонида невидимым бичом.

Он вздрогнул и вдруг быстро спрятал лицо а ладони. Пальцы у него были длинные, тонкие, как у музыканта. Сначала Жанне показалось, что он плачет, на Леонид просто сидел, закрыв глаза руками. Наверное, боялся, что из глубины темных коридоров появится что-то жуткое.

— Леня, — тихо сказала Жанна, впервые назвав его мальчишечьим именем. — Леня, ты чего? Ну, что с тобой?

Она поставила кружку на пол, и, не выбираясь из-под пледа, передвинулась поближе к нему. Взяла его руки в свои, прижалась щекой. На этот раз его пальцы пахли не табаком, а каким-то теплым металлом. Жанне подумала, что так должен пахнуть еще не остывший после выстрела ствол пистолета.

— Ленечка, ну что ты… Ну, прости, я не хотела тебя обидеть… Ты иногда бываешь… очень странный, да… но я же знаю, что ты хороший…

Он осторожно высвободился. Посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом.

— Глупенькая ты девочка, Жанна. Хороший… Неужели ты думаешь, я не понимаю, каким выгляжу со стороны? Да я вообще был уверен, что ты здесь и двух недель не протянешь — сбежишь куда подальше… А ты осталась. И терпишь меня, со всеми моими привычками…

Решилась Жанна. Мазнула взглядом наискось — был бы взгляд лезвием, у Леонида на бледном лице немедленно расцвела длинная алая царапина — отвернулась и сказала негромко:

— Не только терплю…

Замолчала на полуслове. Главное произнесено. Теперь, по всем правилам, его очередь. Если только не откажется поймать подачу. Ну, раз, два…

И поймал-таки. Посмотрел на нее так пронзительно-пронзительно, да и спросил:

— Ты — меня?

Жанна ответила не сразу. Вспомнила их первую встречу, все свои страхи и переживания, вспомнила, как он залился краской, увидев ее в полотенце, какими сильными были его руки, когда он нес ее вверх по лестнице… прокрутила все это в памяти и тихо сказала:

— Тебя.

Обняла его за шею и ткнулась лицом в темные, пахнущие порохом, волосы. Сама, не дожидаясь, пока он раскачается. Хватит, три месяца ждала.

Почувствовала, как напряглись мускулы под тонкой тканью рубашки. Здоровый мужик, мышцы, как канаты. Приятно будет просыпаться утром и видеть рядом такое красивое тело… Ну, что же ты так напрягаешься, дурачок, я же тебя не съем… Ну, расслабься, пожалуйста, Леня, милый, что ж ты дрожишь, как малолетка на первом свидании?..

Он пытался ей что-то сказать, но Жанна запечатала ему губы своим маленьким жадным ротиком, и проглатывала слова вместе с его дыханием. Он все еще сопротивлялся, пытаясь вырваться из ее объятий, но делал это слишком нерешительно, видимо, боясь причинить ей боль. Сопротивление его слабело с каждой минутой, и вот наступил момент, когда Леонид, наконец, ответил на ее поцелуй. Когда спустя минуту — или час — они, наконец, оторвались друг от друга, до Жанны, наконец, дошло, о чем он все это время пытался ее спросить.

— Что «зачем», милый? — улыбнулась она, уверенная в том, что услышит в ответ. Но на этот раз она ошиблась.

— Зачем ты пригласила меня войти? — с усилием выговорил он. — Это твоя комната… Зачем ты меня впустила?

— Теперь это наша комната, Леня. Чего ты боишься, дурачок? Иди ко мне… вот так… ты мне очень нравишься, потому и впустила… и вообще, кого хочу, того впускаю… и туда, в том числе…

— Не пожалеешь? — странно улыбнулся Леонид. Она готова была поручиться, что в глазах его плеснулась боль.

— А это уже от тебя зависит… постой, ты куда это собрался? Довел бедную девушку до белого каления и в кусты? Эй, я так не играю!

— Помнишь, я говорил тебе, что в твоих волосах хочется утонуть? Вот я и иду… топиться. Можно?

Леонид осторожно высвободился из ее объятий. Выпрямился — Жанна немедленно ткнулась носом между пуговиц его рубашки — и обхватил ладонями ее голову. Жанна почувствовала, как его лицо погружается в Пушистое Белое Облако, как мягкие губы слегка дотрагиваются до нежной кожи на темечке…

— Так ты на мою душу нацелился? Ну, попробуй… — хихикнула Жанна, и вдруг ее тело изогнулось в судороге небывалого, почти мучительного наслаждения. Молния, промелькнула мысль, это была молния. Только почему-то бьющая снизу вверх.

— Леня, что это? — спросила она слабым голосом. Голова кружилась, в ушах стоял звон. Коленки дрожали, хорошо хоть под пледом это не слишком бросалось в глаза. — Что ты со мной делаешь?

— Тебе нравится? — спросил он, вынырнув из Белого и Пушистого. — Хочешь еще?

— «Нет», — хотела сказать Жанна. «Второго раза я не переживу», — хотела сказать Жанна. Вместо этого она зажмурилась и замотала головой — скорее утвердительно, нежели наоборот. Замерла, ожидая второго прикосновения, как удара. Сжалась в комок, когда его губы вновь дотронулись до нее там, наверху.

На этот раз все было немного по-другому. Вместо молнии, ударившей откуда-то из-под земли и ушедшей в потолок, накатила волна, теплая, тугая, захлестывающая с головой. Жанна растворилась в ней, а когда волна схлынула, обнаружила, что ее трясет, как в лихорадке, сердце готово выскочить из груди, а трусики мокры насквозь. «Ничего себе оргазм», — подумала она, с трудом приходя в себя. — «Что же дальше-то будет, подумать страшно…»

Дальше, однако, не случилось ничего. Леонид уложил дрожащую, всхлипывающую от пережитого наслаждения Жанну на диван, заботливо укрыл пледом и нежно погладил по волосам. Затем до ее слуха донесся слабый щелчок — это Леонид выключил светильник-фламинго. Все погрузилось в темноту, и Жанну мгновенно закрутил водоворот сна.

9

— Классный плеер, — сказала Альмира, впервые увидев Жанну после новогодних праздников. — Откуда такая роскошь?

— Леня подарил, — небрежно ответила Жанна. — Правда, понтовый?

— Ле-ня, — со значением протянула Альмира. — Уже Леня. Когда же это случилось, моя милая? Под звон курантов?

— Отстань, — отмахнулась Жанна. — Каждый празднует, как может.

— По тебе видно, подруга. Ты, похоже, целую неделю бухала. Похудела, под глазами круги, бледная, как девушка с косой… Ну-ка, дыхни… странно, а выглядишь так, словно тебя насквозь проспиртовали…

Жанна отвернулась и отгородилась от зануды-Альмирки наушниками плеера. После возвращения из Софрино она не брала в рот ни капли спиртного. А круги под глазами… не такие уж они и заметны, особенно под слоем пудры. Конечно, если не спать ночи напролет, урывая минуты для отдыха только днем, между приготовлением еды и уборкой, появятся и круги… А что делать, если Леня уже к семи утра становится сонным и вялым, не способным даже на то, чтобы самостоятельно завесить окно шторами. Однажды под утро они уснули прямо на диване в ее комнате и проспали почти до обеда. Жанну вырвал из забытья полный боли и гнева крик. Кричал Леня — он сидел на диване, с головой закутавшись в одеяло, а на лице у него распухал огромный розовый волдырь. Такие же волдыри покрывали его руки и плечи. Перепугавшаяся Жанна отвела его в ванну, дрожащими пальцами нанесла на кожу прозрачный гель из тюбика (тюбик был странный, весь исписанный какими-то замысловатыми иероглифами), забинтовала пораженные места стерильным бинтом и помогла добраться до кабинета. Внутрь он ей войти не позволил. Выговорил странным, похожим на звук зажеванной магнитофонной кассеты, голосом: «Спасибо», и исчез за дверью. Жанна немного постояла на пороге, прислушиваясь, но в кабинете царила тишина. Целый день ей было не по себе из-за этого странного происшествия, она перерыла все свои учебники, но так и не поняла, что же спровоцировало аллергию. Вечером, однако, выяснилось, что от страшных волдырей не осталось и следа — кожа у Лени вновь стала чистой и мягкой, как у младенца, он вообще выглядел лучше, чем обычно, словно помолодел. Объяснил, что иногда такую реакцию могут вызвать обыкновенные солнечные лучи, и предложил повесить в Жанниной комнате плотные шторы. Теперь там было сумрачно даже днем, как и везде в квартире, но Жанне это не мешало. Дни для нее слились в одну плотную серую завесу, скрывавшую фантастическое великолепие ночных праздников. Целый день, возясь по хозяйству, пытаясь листать учебники или проваливаясь в короткий, не приносящий отдыха сон, она думала о том, как наступит вечер и ее мужчина выйдет из своего кабинета, подтянутый, свежий и элегантный, поцелует ей руку и скажет что-нибудь ласковое… Потом они сядут ужинать, и она будет любоваться на ловкие движения его тонких пальцев, ломающих хлеб, управляющихся с ножом и вилкой, смотреть, как двигаются его пухлые красные губы, когда он пережевывает мясо, подавать ему салфетку… и чувствовать себя счастливой, абсолютно, нереально счастливой… А потом они пойдут в гостиную, и поставят какую-нибудь тихую музыку, и он расскажет о своих странствиях в далеких краях… а еще позже они окажутся в ее комнате, и там, в полутьме, ее мужчина вновь прикоснется к ней и подарит Жанне мгновения никем до того не испытанного блаженства…

Но Альмире этого не объяснишь. Даже если попытаться рассказать, все, как есть — ну что она может понять? Тупая, серая скотинка, как и все вокруг… Так что и пробовать-то не стоит.

10

До зимних каникул Жанна дотянула с огромным трудом. Заниматься днем удавалось все меньше и меньше, в сон тянуло после первой прочитанной страницы. Если бы не Леня, написавший за нее две курсовые и подтянувший по биологии, сессию бы она завалила.

А так — ничего, обошлось. Альмирка звала с собой, в славный город Мухосранск-Верхневолжекий, обещала массу развлечений и толпу мальчиков, но Жанна только слабо отнекивалась. Какие там мальчики, какие развлечения… и ведь миллионы людей всерьез считают, что все знают о счастье, подумать страшно…

Все каникулы Жанна не выходила на улицу. Попыталась как-то сходить за продуктами на рынок, но на полдороге ей стало плохо, и она, чтобы не упасть, прислонялась к фонарному столбу. Тут же подскочил прилично одетый господин средних лет, участливо наклонился к ней. «Женщина, вам плохо?» Жанне, несмотря на обморочное состояние, стало смешно — ее еще никогда не называли женщиной. Помотала головой — нет, мол, нормально, отвали, дядя — кое-как отдышалась, приплелась домой. Было очень муторно и обидно, хотелось выплакаться Леониду в плечо, но он, как обычно, спал в своем кабинете. Жанна едва удержалась, чтобы жалобно, побитой собакой, не поцарапаться в дверь. Вечером, когда она по возможности с юмором поведала ему эту историю, Леонид сказал:

— Все, Жанночка, похоже, ты перетрудилась. Давай-ка избавим тебя от походов за продуктами. В квартале отсюда недавно открыли ночной магазин, все необходимое я буду закупать там. А тебе надо побольше спать, ты совсем вымоталась за эту сессию.

Тут Жанна разнылась, что ей не в кайф спать одной, что она хочет все время чувствовать его рядом, и упросила Леонида переехать из кабинета в ее комнату. Он довольно долго сопротивлялся, но потом все же уступил, напомнив ей про необходимость плотнее закрывать шторы.

С этого момента для Жанны наступил вечный праздник. Днем она, сделав несложные домашние дела, ощупью пробиралась в свою комнату, где на широком диване бесшумно спал Леня, раздевалась и забиралась к нему под одеяло, обнимала его, прижималась длинными горячими ногами, и, успокоившаяся и умиротворенная, засыпала. Просыпалась Жанна обычно от легкого прикосновения его ладони к своим волосам — как правило, Леня не целовал ее в темечко, когда она спала, но однажды такое все же произошло, и пробуждение показалось ей сказочно прекрасным. Правда, встать после этого она не сумела — в ноги словно натолкали ваты, от низа живота к шее распространялось обессиливающее тепло. Леонид принес ей ужин в постель, покормил с ложечки, как младенца, а потом убаюкал, держа ее окутанную Пушистым Белым Облаком голову у себя на коленях.

Есть Жанне почти не хотелось. Иногда она могла ограничиться одним апельсином в день — желудок не протестовал, принимая такую диету как должное. Леня готовил ей свои травяные отвары, помогал держать тяжелую кружку в ставших словно прозрачными ладонях. Жанна стала проводить в кровати почти все время, поднимаясь только для того, чтобы умыться и сходить в туалет. Ей впервые пришло в голову, что квартира могла бы быть и поменьше — путь через гостиную и коридор отнимал слишком много сил.

В один из бесконечных однообразных дней она не смогла заставить себя слезть с дивана и сходила под себя. Было очень стыдно, тем более, что Леонид не проснулся и продолжал тихо спать рядом. Большое мокрое пятно расползалось по простыне все шире, так что когда наступил вечер, и Леня открыл, наконец, глаза, весь диван уже пропитался мочой. Подушка тоже была мокрой — от слез, — и тогда он взял Жанну на руки, отнес в ванну, налил горячей воды, взбил пахнущую какими-то цветами пену и осторожно опустил Жанну в облако сверкающих пузырьков. Там она и заснула — прямо в воде — а когда проснулась, поняла, что лежит не на диване, а на жесткой и довольно узкой кровати, Леонида рядом нет, а в воздухе витает смутно знакомый запах лекарств.

Мысли ее путались, она не могла точно определить, что ее окружает — явь или сон. «Я заболела», — подумала Жанна, и неожиданно обрадовалась такому простому объяснению. «Я заболела, а Леня меня лечит…» Она позвала: «Леня», но из горла вырвался только слабый жалобный стон. Тогда Жанна снова закрыла глаза И попыталась заплакать. Слез не было.

Леня разбудил ее, проведя ладонью по ее волосам. Она замерла от счастья, глядя в его сияющие, искрящиеся жизнью глаза. «Ты красивый, — хотела сказать ему Жанна. — Я люблю тебя». Но голос по-прежнему не слушался ее. Она шевельнула губами, и Леонид тут же поднес к ее рту дымящуюся кружку с травяным настоем.

— Я не хочу пить, — Попыталась сказать Жанна, но он не услышал. Она сделала несколько глотков, чувствуя, как горячая жидкость прожигает ее истончившееся тело насквозь. Потом закашлялась, и Леня заботливо вытер ей губы пахнущим валерьянкой платком.

Когда стало ясно, что больше она пить не станет, Леонид бережно взял ее на руки и поднял с кровати. Жанна вздрогнула, ощутив прикосновение холодного металла к своим теплым ягодицам. Ее шатнуло, но Леня сильной рукой придержал ее за плечи.

— Пс-с, — произнес он, смешно выпячивая пухлые губы, — пс-с…

«Это судно, — догадалась Жанна. — Я сижу на горшке… позор какой…» В следующую секунду она почувствовала, как горячая струйка со звоном ударила о металлическое дно судна, и ей сразу стало легче. Леонид снова перенес ее на кровать, уложил, затем взял горшок и вышел. Жанна испугалась, что он не вернется, но он вернулся, постоял немного, глядя на нее сверху вниз, наклонился, обхватив ее голову ладонями, зарылся лицом в волосы и безошибочно нашел губами то самое место на темечке.

Над миром, сузившимся до размеров полутемной, пропахшей лекарствами, комнаты, поднялась сияющая всеми цветами радуги волна.

Опрокинулась и гремящей лавиной обрушилась вниз, поглотив плавающую в океане блаженства Жанну.

11

Голоса доносились откуда-то издалека, с трудом пробиваясь через вязкий, глушивший звуки туман.

Жанна открыла глаза — это движение почти обессилило ее. Но с открытыми глазами она почему-то слышала лучше.

— …полгода у вас жила, — высокий женский голос, почему-то смутно знакомый. — И теперь вы не знаете, где она?..

— …уверяю вас… — мужской голос, тихий, но внятный, она тоже знала. Когда-то. Вспомнить, кому он принадлежал, казалось непосильной задачей. — … давно ничего не знаю…

Жанна вздохнула — глубоко, в легких, что-то засвистело, в горле неприятно булькнуло. Пересохшие губы трескались от горячего дыхания.

— …с февраля в училище не была, — женщина почти кричала, — мне уж на работу педагоги обзвонились… вот и Альмира подтвердит — после каникул ни разу ее не видела…

Альмира. Миллион лет назад Жанна слышала это имя. Кого же так звали? Она попыталась сосредоточиться — бесполезно. В голове была вата — много-много белой, пушистой и мягкой ваты. Очень хотелось спать. Спать и не слышать этого грубого, громкого, визгливого голоса, бесцеремонно врывающихся в ее покой. Как же они громко кричат! Что им здесь нужно? Почему он их не прогонит? Кто? Кто не прогонит? Жанна старалась вспомнить, имя ускользало, словно различимая лишь уголком глаза легкая тень…

— Ты, дядя, нас за лохушек-то не держи, — вмешался молодой, энергичный и наглый голос, — ты думаешь, мне Жанна про тебя ничего не рассказывала? Вот пойдем сейчас в милицию и заяву на тебя накатаем — мол, педофил ты, дядя, заманиваешь молоденьких девочек к себе под видом бесплатной сдачи комнаты, а потом, может, на кусочки разделываешь и в унитаз спускаешь… ой, извините, Ольга Сергеевна…

Ольга Сергеевна? Еще одно имя за завесой темноты… Жанна опустила веки — глаза почему-то стали влажными…

— Да где ж это вообще видано — бесплатно комнату сдавать! — взвизгнул первый голос. — Знаем мы, что за бесплатно бывает… А ну говори, что с моей доченькой сделал, гад! Куда мою Жанночку подевал?

— Если я не брал с Жанны денег, это еще не значит, что она жила здесь бесплатно, — спокойно возразил тихий голос. — Мы сразу договорились, что она будет помогать мне…

— В чем? — перебила молодая и наглая. — Постельку по ночам согревать?

— …ухаживать за моей больной матерью, — невозмутимо продолжал мужчина — Это очень нелегкое занятие, уверяю вас, и оно, безусловно, стоит тех денег, которые я мог бы получить от сдачи внаем одной комнаты…

— Что ж она мне про твою мать ничего не рассказывала? — ехидно поинтересовалась молодая. — Всеми секретами делилась, а про то, как за больной ухаживает — ни слова?

— Это входило в наш договор, — терпеливо объяснил тихий голос. — Жанна не должна была никого сюда приводить. Не должна была никому рассказывать о том, что здесь делает…

— Почему, интересно знать?

— А вам не кажется, что каждый человек имеет право на свою частную жизнь? Предположим, мне не хочется, чтобы окружающим было известно, в каком состоянии находится моя мать? Она действительно очень тяжело больна, и обслуживать ее тяжело. Скажу откровенно: я думаю, Жанна уехала потому что не выдержала свалившегося ей на плечи бремени. Мне она ничего не объяснила. Просто собрала вещи и уехала, пока я спал. Вы, разумеется, можете обратиться в милицию — я думаю, вы просто обязаны это сделать, хотя я надеюсь, что с вашей дочерью не случилось ничего страшного…

Голос вдруг растянулся, поплыл, слова стали слышны нечетко.

— Не выспался, дядя? — с угрозой спросила молодая и наглая. — Все зеваешь? В милицию мы и без твоих советов обратимся, а для начала покажи-ка ты нам квартирку — где тут Жанна жила, где матушка твоя немощная обитает…

— Постарайтесь обойтись без хамства, Альмира, — посоветовал мужчина. — Оно вам не к лицу… Что ж, не могу сказать, что мне это будет приятно, но, входя в ваше положение… Я покажу вам, где жила Жанна.

Голоса удалялись, затихали. Тишина снова обволакивала Жанну, затягивала в глубокие белые пустоты сна. Но заснуть не получалось — под веками копилась, набухала влага, непрошеная слеза выкатилась из-под ресницы и задрожала, словно приклеившись к горячей щеке…

Скрипнула дверь. Этот звук вырвал Жанну из забытья, в которое она все-таки провалилась. Сердце тяжело бухало в груди, как часто бывает при внезапных пробуждениях, безжалостно разрывающих радужную ткань сна. Что ей снилось? Какие-то обрывки — женщина с усталым лицом, склонившаяся над ее кроватью, пестрые куклы, пляшущие на тонких нитях над занесенной снегом деревянной эстрадой… высокий темноволосый мужчина, протянувший руки к багровой, похожей на недобрый глаз, луне…

— Вы хотели видеть мою мать, — услышала Жанна. — Смотрите, только очень прошу вас, тихо. Она сейчас спит…

— А вот спросить бы у нее, — свистящий шепот, судя по интонации, принадлежал все той же молодой девушке, которую звали Альмира, — когда последний раз она видела Жанну…

— Спросить вы, разумеется, можете, — мужчина был по-прежнему терпелив и вежлив. — Но ответа никакого не получите. Моя мать, к сожалению, страдает очень тяжелой формой болезни Альцгеймера, в просторечии называемой склерозом… Кроме того, она уже давно ничего не говорит…

Кто-то подошел почти вплотную к кровати Жанны. Скрипнули половицы.

— Эй, вы меня слышите? Слышите меня, а?

— Да не лезь ты к больному человеку, — сказала женщина, стоявшая, судя по всему, у самой двери. — Видишь же — спит она… Ох, старенькая она совсем у вас, седая совсем… Сколько же ей лет?

— Меньше, чем кажется, — сухо ответил мужчина. — Ну, ваше любопытство удовлетворено, наконец? Вы убедились, что никакой Жанны здесь нет?

Он снова зевнул. Бедный, подумала Жанна, ему, наверное, также до смерти хочется спать, а эти женщины прицепились к нему с какой-то Жанной… Жанной… это же меня звали Жанна — когда-то давным давно, когда я жила совсем в другом месте, где было светло и красиво, и всегда пахло цветами и свежестью… и я любила кого-то… почему же я ничего не помню?

— Пойдем, Альмира, — сказала женщина у двери. Голос ее погас, стал бесцветным и тихим, словно из него ушла вся жизнь. — Пойдем, не тревожь больного человека…

Жанна открыла глаза. Ярко горела лампочка под потолком, и в ее безжалостном свете она увидела девушку со смутно знакомым скуластым лицом, сидевшую на корточках напротив кровати, высокого мужчину, стоявшего у нее за спиной, и худую сутуловатую женщину с измученными, больными глазами. Все трое смотрели на нее, словно чего-то ожидая.

— Проснулась, — громко прошипела скуластая, обернувшись к остальным, и снова повернулась к Жанне. — Здравствуйте, меня зовут Альмира, я подруга Жанны. Вы помните Жанну?

Жанна медленно опустила ресницы. Почему эта девушка задает ей такие глупые вопросы? Ей показалось, что какие-то смутные воспоминания понемногу проступают сквозь пелену белого забвения. Вот та женщина с усталым и несчастным лицом… сколько раз она склонялась над кроваткой маленькой Жанны?..

— Мама, — прошептала она, чувствуя, как из глаз начинают литься крупные неудержимые слезы, — мама…

— Ничего она нам не скажет, — женщина отвернулась. — Пойдем, Альмира, только время зря тратим…

— Неужели не помните? — не сдавалась скуластая Альмира. — Такая красивая, с пушистыми белыми волосами, классная такая девочка?

— Это я, — Жанна постаралась произнести это как можно более отчетливо, но получился неразборчивый шепот. — Это я — Жанна…

— Ну, извините, — с сожалением сказала Альмира, выпрямляясь во весь рост и зачем-то отряхивая колени. — Да, не хотелось бы мне заболеть склерозам…

— В милицию мы все равно обратимся, имейте в виду, — повернулась она к мужчине. — Так что для вас это так просто не закончится, не надейтесь…

— Не буду вам препятствовать, — ответил мужчина и снова зевнул. — Но на сегодня, надеюсь, у вас все?

— До свидания, — Альмира вдруг вновь наклонилась и заглянула Жанне прямо в глаза. — Не сердитесь на нас, хорошо?

Скрипнули половицы, щелкнул выключатель — свет погас. Мама, Альмира и зевающий мужчина исчезли из мира Жанны.

Где-то невообразимо далеко стукнула, закрываясь, тяжелая дверь. На мгновение Жанну посетило странное, пугающее видение — оскаленные волчьи морды, ухмыляющиеся в спину незваным гостям. Заснуть, подумала она, скорее заснуть и убежать от этого тягостного, непонятного бреда в покой, тишину и пустоту…

Видимо, ей это удалось, потому что, когда Жанна вынырнула из забытья в следующий раз, во рту у нее было сухо и мерзко, как случается после долгого сна. Жанну разбудили странные звуки — кто-то, сидевший у нее в ногах, всхлипывал, закрыв лицо руками. Сначала она не могла разобрать ни слова, но временами прерывистое бормотание становилось понятнее, и тогда ей казалось, что она различает целые фразы.

— Прости, прости меня… я не хотел этого… не хотел… все получилось совсем не так… я не смог остановиться… почему, ну почему ты разрешила мне войти?..

Он хныкал, подвывая, словно обиженный ребенок, и Жанне вдруг стало смешно. Когда-то, миллион лет назад, совсем маленькой девочкой она играла во дворе с соседским мальчишкой в снежки и случайно засветила ему твердым белым шариком в глаз. Мальчишка заплакал, поскуливая, словно щенок, прижав обледеневшую варежку к пострадавшему глазу, и, глядя на него, Жанна не смогла удержаться от смеха. Почему она вспомнила об этом сейчас?

— Мне казалось, что если я люблю тебя, тебе ничего не грозит… с другими было не так, они всегда оставались просто едой… а ты… ты была такой чистой, такой светлой… я боялся за тебя… не хотел заходить на твою территорию… берег… Я берег тебя! — с обидой воскликнул он. — Охотился по ночам, ел только на стороне… А ты… ты сама, своими руками… — он снова всхлипнул.

«Уходи», — сказала ему Жанна. — «Я не люблю плачущих мужчин».

Она произнесла это мысленно — язык не слушался ее, из горла вырывалось только прерывистое горячее дыхание. Но он каким-то образом услышал — прекратил рыдать, выпрямился и быстрым, плавным движением переместился поближе к ней. Теперь она видела его лицо. Красивое, бледное лицо, обрамленное длинными черными кудрями. Огромные широко распахнутые глаза.

— Жанна, — сказал он очень ласково. — Жанна, девочка моя…

Ледяная ладонь легла ей на обтянутый пергаментной кожей лоб, взъерошила высохшие, словно солома, седые волосы. Рука чуть заметно вздрагивала, и это было неприятно Жанне.

— Прости меня, моя любимая. Как жаль, что источник почти иссяк…

Он наклонился и легко коснулся губами ее морщинистой кожи.

— Сейчас ты заснешь, девочка. Заснешь и увидишь очень хороший сон. Ты будешь спать долго… и увидишь себя самой красивой, самой счастливой и любимой девушкой на Земле… Спи, моя хорошая… Я буду с тобой… я буду с тобой всегда…

И она послушно закрыла глаза.

12

«ПРИГЛАШАЮ сиделку для ухода за тяжелой больной. Требования: МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА, медицинское образование желательно, возможна подмосковная прописка или регистрация. Звонить ПОСЛЕ 19.00. Спросить Леонида».

Наталия Ипатова

БЛЕДНЫЙ СВЕТ СКВОЗЬ ТОЛЩУ ВОД

— Посмотрите направо, мы только что проехали…

Да еще во тьме кромешной. Ли не хотелось ехать, этот город с угловатыми домами до неба и улицами, по которым только и бежать стремительной воде, и днем-то навевал мысли о храме разбитых сердец, но Кэти вусмерть приспичила эта экскурсия, а поскольку поселили их вместе, то не стоило ее раздражать. Ли не была коммуникабельна, но с людьми старалась не пререкаться без нужды. Людей она не любила. Промысел ее, а позже — спорт были по сути своей индивидуальны. И по большому счету значение имели не столько те, кто платит ей деньги, пишет о ней пространные статьи в газетах или вслух восхищается ее способностями задерживать дыхание в холодной воде, сколько осознание этой самой возможности задерживать дыхание, пусть даже на четверть секунды дольше других. И еще пятно света, сочащееся сквозь толщу воды над головой. И стремление к свету, повинуясь которому она всплывала. Всегда. Забывая даже о тех, кто каждый день ждал, когда она принесет эти самые деньги.

— Я видела японок, — сказала Кэти, повернув голову. — Они плавают голяком, с распущенными волосами. Ты относишься к ним серьезно? Они тебе — конкурентки?

Высокие спинки в матерчатых чехлах отделяли обеих женщин от тех, кто сидел спереди и сзади, создавая обманчивую иллюзию уединения. Поезд привез Ли рано, еще до света, и грешным делом она надеялась отоспаться в мягком

кресле, убаюканная плавным движением экскурсионного автобуса. Поэтому и речь ее была замедленной. Невыспавшейся. Словно двигающейся в мутной воде. Кэти представляла собой ее полную противоположность. Другой вид спорта. Смуглая степнячка, возница колесниц. Жилистая, многословная, явившаяся за лаврами. С вожжами в руках способная навязать свою волю паре коней. Кони приехали на Олимпиаду вместе с ней, в отдельном вагоне. И спасибо, что хотя бы их не взяли в экскурсионный автобус.

— В наших широтах не поплаваешь голой, — ответила Ли. — И распущенные волосы у ныряльщиц я видела только по телевизору. Красиво плещутся, да, но мешают смотреть кругом. А кругом плавают всякие твари. В том числе и зубастые. В холодных водах не меньше, чем в тропиках. Без ножа в воду не входи. Так что ты смотрела рекламу. Японскую.

Она задумчиво провела ладонью по черным, коротко остриженным волосам. В юности она их даже брила. Казалось, так входишь в воду легче и глубже.

— А принц? — спросила неугомонная Кэти. — К нему ты тоже не испытываешь ни малейшего пиетета? Он, насколько мне известно, намерен выступить в твоем виде.

Ли неопределенно хмыкнула. Уважение к царствующему дому обязательно для всех олимпиоников, но… едва ли здесь требуется проявлять его, образно говоря, придерживая коней.

— Принцу, — дипломатично сказала она, — едва ли приходилось собирать жемчужницы по найму.

— Ты хочешь сказать, принц для тебя — салага?

Ли смерила подругу взглядом.

— О, не обижайся! Мне интересно, насколько люди, съезжающиеся сюда, намерены побеждать.

Набережная за окном была освещена газовыми фонарями. Плещущаяся внизу вода отсветами напоминала ртуть.

— О! Вот это интересно! — перегнувшись через колени Ли, Кэти уставилась в окно, на улицу, черную, как будто бы их заставили нырнуть ночью. — Слышала? Здесь будет проходить трасса. Знаешь, они тут совершенно сумасшедшие. Проложить трассу по городу! По набережной, по мосту!

— Возможно, — предположила Ли, — так им удобнее снимать.

— А каково нам ехать? Миллиметры высчитывать, там зеваку не задень, тут угол не зацепи!

— У нас нет профсоюза. Мы — штучный товар. Я тоже ныряю не в бассейне.

— Я про тебя вообще не говорю. Все ныряльщики — клиника.

В ответ Ли только пожала плечами. Конный спорт казался ей бессмысленной толчеей, оставлявшей на коже сантиметровый слой пыли, а в ушах — грохот, бессмысленный, как барабаны дикарского ритуала. Глубокая же вода давала ей ощущение чистоты и самодостаточности. Сколько бы их ни ныряло разом, там, в глубине она всегда была одна. Кто-то тешится изгибами женского тела и волосами, колеблемыми, как черные водоросли. Для нее главнее был момент, когда она стремилась к свету, как душа — к богу. Это как любовь. Ли никогда не ныряла в темноте.

Толстые автобусные стекла оберегали экскурсантов от звуков. Эта огромная консервная банка на колесах концентрировала в себе только внутренние голоса, поэтому удар, скрежет, еще удар обрушились неожиданно… Картинка, метнувшаяся в боковом стекле, отпечаталась в сознании Ли парой взмыленных коней, осаженных на задние ноги, двумя ужаснувшимися бледными лицами в голубоватом газовом свете, какой-то колымагой, отброшенной с дороги прочь. Картинка медленно перевернулась — Ли только успела инстинктивно вцепиться в кресло, чтобы не переломать себе кости. Литая чугунная решетка набережной вылетела, словно выбитая щелчком. Сознание замкнулось на себя, так что вопли людей, кувыркавшихся в салоне, как горошины» в погремушке, лишь скользнули по нему. Даже детский плач. Спортсменам, конечно, запрещалось брать с собой семьи — да и дорого, сказала бы Ли — но для функционеров правила не указ, и еще раньше она заметила в салоне несколько скучающих жен с сонными малышами и возбужденных подростков. Вдоль затемненных стекол из поляризованного стекла вздыбились две стены жидкого серебра, и Ли ощущала себя совершенно беспомощной, пока сила тяготения вновь не вернула ее ботинки к полу.

«Консервная банка» оказалась не столь герметична, как хотелось бы. Поступая в щели раздвижных дверей, а пуще — снизу, где мотор отделяла от внешней среды только защита картера, вода заливала пол уже по щиколотку. Электросистему залило, а вместе с ней — все управление автоматикой салона. Опасаясь быть раздавленной в панике, Ли вжалась в стекло со своей стороны.

Было светло. Или это паника обострила ее ночное зрение настолько, чтобы в свете фонарей с набережной видеть перекошенные ужасом лица. Люди боятся воды, когда ее больше, чем нужно, чтобы наполнить ванну. Ха! Она привыкла страшиться, когда слишком мелко. Она привыкла смотреть на воду сверху. Но тем не менее — она привыкла к воде. Надо продержаться, пока не приедут спасатели. Кран. Парни, виновные в столкновении, должны хотя бы вызвать службу спасения! Надо признаться, в данном случае Ли предпочла бы открытые окна и двери.

Водитель, отгороженный от салона пластиковой стенкой, ничего, казалось бы, не предпринимал. Рядом с ним на крышке двигателя скомканным кожаным пальто простерлась гидша. Оба были если не мертвы, то в состоянии, не позволявшем им позаботиться даже о себе. Незнакомый здоровяк, силой проложив себе путь по салону, остервенело молотил кулачищами по кнопкам управления, всем подряд, имея, видимо, довольно слабое представление об электричестве.

Кувырок автобуса разнес их с Кэти в разные стороны. Ли удалось только увидеть, как подруга, встав на сиденье ногами — сухопутная, она боялась прикосновения воды, словно прикосновения смерти — молотит кулачками в стекло. Маленькая. В ней не хватает ни силы, ни веса, чтобы высадить его. Жокей. То ли дело она, Ли, со спины — почти мужчина.

Вода, достигавшая пояса, казалась холоднее, чем та, в которой Ли готовилась демонстрировать мастерство ныряльщицы. Все дело в точке зрения, уговаривала она себя. В точке… зрения! В поле зрения, с той стороны стекла промелькнуло гибкое тело. Тяжелые ботинки на тракторной подошве прошли прямо перед окном, у самого ее носа. Никогда в жизни она не нырнула бы в таких ботинках… разве что у нее не нашлось бы времени, чтобы разуться. Пластика «амфибии», шарившей ладонями по стеклу, не оставляла сомнений в ее намерениях. Цепочка пузырьков, вырывающихся изо рта, свидетельствовала, что и ей для дыхания необходим не растворенный в воде кислород. Ему. С той стороны завис молодой мужчина с лицом, искаженным подводным светом. Ли в сердцах стукнула кулаком по стеклу. На что он годен тут, один! Тем более, разглядев сквозь стекло ее расплющенное лицо, он стремительно взмыл к поверхности за очередным глотком воздуха. Ли готова была возненавидеть его за это.

Тем более, когда со стороны задней двери раздался вопль торжества, и в считанные секунды вода в салоне поднялась ей по грудь. Мужчинам удалось немного отжать дверь, и теперь, отталкивая друг друга и оттеснив женщин, в страшной давке они по одному протискивались в щель. Жестянка корпуса не была герметичной, и у Ли не оставалось ни малейшей надежды на образование колокола, в котором можно отсидеться. Счет пошел на секунды. Расслабившись, она позволила воде приподнять ее к потолку. Руки, шарившие в поисках поручня, наткнулись на ручку люка, из тех, что всегда вызывают препирательства пассажиров: часть умирает от духоты и желала бы его поднять, тогда как другая часть смертельно боится сквозняка и настаивает на своем праве. Люк вентиляции — прелестный отечественный анахронизм в эпоху кондиционеров.

Бесполезно. Она только отталкивалась обратно в воду. Ноги скользили по обивке кресел. Бурлящая вода в салоне, вспененная несколькими десятками обезумевших бьющихся людей не доставала до потолка уже всего лишь сантиметров двадцать. Из воды выступали только лица, их искаженные ужасом маски тянулись вверх. Ли, Королева Глубин, чувствовала себя оскорбленной их соседством.

Руки у нее были сильные, а ноги все-таки сильнее. Ноги служили ей на суше, где приходится преодолевать большие нагрузки. Кулаками и локтями освободив вокруг себя пространство и уцепившись руками в поручни, Ли что есть силы нажала ногами на люк, преодолевая сопротивление лежащей сверху воды. Локти при этом выпрямились, голова ушла под воду. Вероятно, окружающие сочли ее сумасшедшей. Только сумасшедший пожертвует одним из немногих оставшихся глотков воздуха. Или тот, кто считает себя частью воды. Абсолютный рекорд Ли составлял пять с половиной минут БЕЗ предварительного вдоха. Так или иначе, помешать ей не успели. Главным, в общем, было, чтобы ее не успели оторвать прежде, чем она протиснется в люк. Ли так торопилась, что проделала это как была, ногами вперед.

Она успела еще увидеть, как с той стороны, снаружи, мужчина с бледным лицом и длинными темными волосами бил по стеклу кулаком, обмотанным цепью. Движения его были по-подводному плавными. Запомнилось, как стекло, невидимое от подступившей к нему мутной воды, словно бы перестало существовать, миниатюрная Кэти, приплюснутая к нему, безвольно выпала наружу, следом выплеснулось еще сколько-то человек, и мужчина, разбивший стекло, видимо, приняв ее за ребенка, потащил Кэти наверх.

Ли застряла. Лючок предназначался лишь для воздуха, а не для крупных женщин с большой грудью. Ныряй она в него вперед руками, может, и могла бы в аффекте выломать стопоры голыми руками. Или вырвать их из тонкой жести корпуса, к которому они крепились. Дергаясь, как в капкане, Ли расходовала драгоценные минуты. Ее не спасут. Помощь там, где народ давится возле стекла. Едва ли кто обнаружит, что она попыталась выбраться в одиночку. Самостоятельно. Вот за самостоятельность она и заплатит. Пытаясь найти, от чего бы оттолкнуться — поручни были уже вне досягаемости — Ли только царапала потолок салона и вовсе содрала себе ногти.

Когда кто-то схватил ее поперек талии и что есть силы дернул вверх, для верности упираясь в крышу ботинком на тракторной подошве, Ли уже не думала о том, что это приятно удивит ее в людях. Мозг требовал кислорода, организм, подчинявшийся его гибельным требованиям, уже не мог удерживать давление воздуха в носоглотке, не позволявшее воде проникнуть в дыхательные пути. Ли вдохнула воду. Забилась. Закашлялась… уже в воздух. Намного более холодный по сравнению с водой ночной воздух, прорезанный светом фонарей.

— Я доберусь! — она оттолкнула руки спасателя. — Я плаваю… хорошо. Там другие.

Он послушно выпустил ее, хотя и не сразу, и снова исчез с поверхности, бесшумно, Ли сказала бы — профессионально. Мокрая, обросшая водорослями каменная стена тянулась бесконечно, издевательски повторяя изгиб берега. Взлепиться наверх, цепляясь за трещины кладки Ли не смогла бы и в лучшем состоянии. Наконец она буквально наощупь наткнулась на ступеньки лестницы, ведущей наверх, на бульвар. Там уже лежало, слабо шевелясь, несколько человек. Она узнала среди них Кэти, сидевшую неподвижно, обхватив руками колени и всю в синяках. Плечи ее прикрывала чужая куртка большого размера. Издали приближался мигающий огонь службы спасения, сирена скорой помощи оглашала берег, в многоэтажных домах вдоль набережной, украшенных в честь Олимпиады, зажигались огни. Флаги и вымпелы, развеваемые ветром, казались черными.

Ли была последней, кого вытащили живой.

Кэти металась по номеру в непривычной для Ли цивильной одежде. Все остромодное: стеганая юбка, огромные высокие сапоги на тяжелом каблуке, короткий свитер крупной вязки в облипку. Хватала вещи, швыряла их в сумку или, забывшись, роняла там, где стояла. Номер был на четырнадцатом этаже, из окна виднелся залив в опаловой дымке, похожие на жирафов портовые краны и добрая половина города, раскинувшегося внизу. Ли сидела на своей кровати, подтянув колени к груди, и наблюдала молча. Неподвижно. В отличие от Кэти, у нее все еще было впереди.

— Я могла победить, могла! — во весь голос вдруг всхлипнула та. — Кой черт им померещилось… Дисквалификация… какой позор… неспортивное поведение! Как я оправдаюсь дома? И кому бы еще проиграть! Ты газеты читаешь?

— Нет, — без колебаний ответила Ли. Газет она не читала и была от того вполне счастлива. — Но мне ты можешь сказать, ты и вправду пропустила его вперед?

Кэти сделала неопределенный жест, свидетельствующий о том, что она не вполне доверяет Ли.

— Ты видела гонку?

— По телевизору. Ты же знаешь, дилетанту трудно рассмотреть такую мелочь.

— На том же месте, — тускло произнесла в воздух Кэти. — Там, где поворот на набережную с моста. Ненавижу этот город!

На том же месте. Эти слова вызывали ассоциацию, предельно точную для них обеих. До конца жизни оно останется «тем самым местом».

— Да, — наконец сказала Кэти. — Он прижимал меня к сфинксу моста. Наши оси цеплялись друг за дружку, но в поворот я входила по короткой дуге. Да, я дернула этот гребаный повод, потому что если бы он толкнул меня на гранит, я вылетела бы в воду птичкой! А они написали, что я сделала это… в знак благодарности! Жизнью я, типа, обязана этому длинноволосому жеребцу! И еще черт-те какую гадость, от того, что я подкуплена… тем или иным способом…

— Жизнью? — Ли подняла бровь.

— Я подарила чемпионский титул красавцу мачо, который вышиб наш автобус в залив. Убей, меня, Ли, я этого стою.

— По телевизору говорили — он, якобы, не виноват. Они обкатывали трассу в ночное время, когда нет ни людей, ни машин. Виновато чертово экскурсионное бюро с

его маршрутом по памятным олимпийским местам, да еще с попыткой вписаться в график наших тренировок и презентаций. Это наш автобус не должен был там оказаться. Кстати, этот монстр и не предназначен для таких узких улиц. Кроме того, парни оказали посильную помощь на месте. Они вытащили одиннадцать человек.

— А сорок два остались, — Кэти свирепо шмыгнула носом. — Все дело в том, подруга, что вторым в той каталке сидел принц! Скажи, возможен ли в такой ситуевине нелицеприятный разговор? Кстати, милая, сегодня вечером тебе с ним состязаться в вашем обалденном виде. Желаю успеха и всего…

— Ты останешься? Посмотреть?..

— Разумеется, — Кэти кинула к ней на колени бюллетень. — Ты — фаворит. На тебя ставят деньги. Я тоже охватилась.

Ли не читала газет, но в дневном выпуске спортивных новостей сказали, что по причинам этического характера принц Эудженио отказывается от участия в соревновании ныряльщиков. Показывали самого принца, который оказался приятным кудрявым парнем с серьгой в ухе, достаточно обыкновенным на вид. При встрече Ли никогда бы не заподозрила, что он голубой крови. К материалу об отказе последовало множество комментариев, большинство из них касалось темы катастрофы, а кое-где даже всплывало имя Ли как возможной причины… Не желая погружаться в это, Ли нажала на пульте красную кнопку.

То, к чему шло так долго, кончилось неожиданно, быстро. Ли дольше надевала костюм: прекрасный костюм для подводного плавания, подаренный спонсором, прорезиненный сверху, на хлопковом подкладе, который подразумевал, что кроме него на теле больше ничего не нужно. Прилаживала на пояс нож, без которого не входила в воду со своего самого первого дня, и который спасал ей жизнь… неоднократно. Погружалась в себя, прежде чем погрузиться в воду, в поисках света, дающего силы всплывать. Но сегодня она нашла только покой. Вода перед ее мысленным взором была спокойна, как стекло. Даже как стекло, покрытое жиром. Свет не проходил вглубь, отражаясь от поверхности. И, охваченная этим призрачным потусторонним спокойствием, Ли продолжала стоять на своей тумбе даже тогда, когда выстрел сигнального пистолета отправил в полет над заливом всех до единого соперников. Она холодно проводила их взглядом и продолжала смотреть на круги, расплывшиеся после них по воде. Там, внутри нее, не было ничего, что заставило бы ее погрузиться в этот омут, что ей захотелось бы искать на его дне, и что помогло бы ей всплыть. Там, под водой, не было ничего, кроме смерти. А смерть того не стоила.

Вот только костюм не хотелось снимать. Ни в трейлере, где на плечи Ли накинули одеяло, ни позже, в гостинице, в номере, затопленном зеленовато-голубой дымкой, скрывающей углы, да и весь мир по ту сторону. Костюм был как вторая кожа. Даже лучшая. Костюм — это было единственное, что оставалось от Ли, нырявшей лучше всех в мире.

Фантастика. Это она-то, ни разу в жизни не заплатившая психотерапевту.

А, да, олимпийскую медаль выиграли японцы.

На полу номера стояла раскрытая сумка с вещами. Теперь уже ее сумка. Ли тупо смотрела в пространство поверх нее.

— Тебя кто-нибудь встретит? — спросила Кэти. Ли дернула плечом.

— У тебя муж есть?

— Есть, — разомкнула она наконец бледные уста. — Много всех, до черта.

Например, отец с его гордыней бомжа, проводящий бесконечные дни на лавке у порога, с пенсией, чуть ли не от сотворения мира уходившей только на табак и газеты. То, что в газетах писали про его дочь, делало его самой значимой на селе фигурой, главой местного клуба, когда по телевизору шла трансляция. Он и знать никогда не хотел, что сперва Ли шарила руками по дну ради оплаты его счетов. И попробовала бы она ему это сказать! Замурзанная старуха-мать, не отрывающая глаз от стирки-уборки и прочего мытья посуды. Единственные слова, слышанные ею от матери — это жалобы на нехватку денег. Не будучи злопамятной, Ли все же помнила, чего стоило ей купить себе для работы приличный фонарик. Еще были братья и сестры, включая троюродных, некоторые уже семейные, которые вдруг, ни с того ни с сего, настойчиво напоминали ей о себе. Муж… да, муж. Смазливый, профессионально вежливый официант в прибрежном баре. Особенно предупредительный к коротко стриженной женщине, чье фото появилось в центральной газете даже прежде, чем в местной. Ли взяла его, потому что оставаться дома и оставаться одной не было больше никаких сил. Было время, когда она слишком торопилась уйти в мир галогеновых ламп и сотовых телефонов, автобусов с затененными стеклами и гостиниц, где полотенца подавали подогретыми, а на полке умывальника стояли пузырьки с шампунем и гелем. Где она могла позволить себе новый фонарик только потому, что он светит лучше. Она ныряла все чаще, чувствуя себя там лучше, чем на суше, но не могла же она в самом деле оставаться под водой вечно! К тому же, ей так хотелось, чтобы хоть кто-то был с ней предупредительным.

Она не знала, где допустила ошибку. Вероятно, оказалась сильной там, где следовало показать слабость. Муж охотно и сразу признал, что она круче него, и что это в порядке вещей. В то время как суммы денег, приносимые ею домой, становились все больше, его заработки падали. И предупредительность куда-то делась. Оказалось, у него есть много чего сказать. И сама Ли в свои тридцать три обнаружила, что уезжать ей проще, чем оставаться. В конце концов… она слишком много времени проводила в холодной воде.

Ее первый работодатель говорил: «Надеюсь, ты понимаешь, что я разговариваю с тобой до тех пор, пока получаю больше, чем вкладываю».

Теперь… что она с ними всеми будет делать теперь?

— Извини, — выговорила она нехотя. — Ты потеряла деньги. Я знаю, я должна была раньше заявить о своем неучастии. Клянусь, я думала, что смогу.

— Уж не думаешь ли ты, подруга, что я поставила на тебя последнее? Никто, лучше меня, тебя не понимает. Пойдем! — сказала Кэти, шлепнув ее по колену. — Прокатимся напоследок.

«Не надо меня понимать, — подумала Ли. — Меня надо взять на содержание».

Кэти с вожжами в руках оказалась совершенно другим человеком. Ветровка, кроссовки, джинсы, волосы, связанные в хвост. Легкая как девочка, или скорее, как мальчик. Ли буквально обалдела, обнаружив, что Кэти старше ее на семь лет, и только спустя некоторое время сумела отвергнуть эти размышления как бабские. В конце концов, эта Дюймовочка держит в руках две вполне конкретные лошадиные силы.

В гонках колесниц исторически всегда предусматривалось место для пассажира-лучника. На самом деле Ли слыхала хохму, что патриоты, без голоса коих не обходится ни одно начинание, предлагали модифицировать изначальную двухколесную персидско-эллинскую форму к легендарной тачанке. Ага, и ввести в экипаж второго, чьей обязанностью будет отстреливать соперников из пулемета! Но это была не та шутка, какую стоило бы повторять в лицо Кэти. Особенно сейчас, вцепившейся в полированное дерево остатками ногтей, едва держась на ногах под напором встречного ветра, дыханием и сердцем повторяя заданный лошадиными копытами ритм и только переступая с ноги на ногу, когда колесо встречало ухаб. Это сейчас колесницы оснащены резиновыми рессорами и амортизаторами. Каково же было стрелку в битве, в чистом поле, на голом деревянном ободе выцеливать врага и поражать его, или быть пораженным самому, если стрела от толчка свистела мимо цели! А темп Кэти взяла бешеный, словно торопилась за своей медалью. Словно и впрямь неслись рядом с ней, борт о борт, соперники. Благо, набережную и мост закрыли для автомобильного движения.

Слишком пострадали они от лошадей. Будучи представителем спорта «кто дольше» и «кто за время больше цацок соберет», Ли едва ли понимала упоение этих, которые «кто быстрее». Но все же было в этом что-то, вполне объяснявшее упоение некоторой части человечества страстью глотать ветер напополам с пылью и ощущать горячую дрожь коня как свою. Губы Кэти, насколько Ли могла видеть со своего места, были плотно сжаты, глаза — сощурены. Что-то свое читает возница в том, как подкованные копыта ударяются в асфальт, как качаются перед его носом расчесанные хвосты. Кэти как-то обмолвилась, что те, кто ездят в очках и перчатках, не скачут, а катаются. Для понта и красоты. Скача на лошади, надобно бежать вместе с лошадью. Иной раз — впереди лошади. Ну… что-то вроде того, ради чего сама Ли брила голову когда-то. Ну и доведенный до абсурда феминизм… мать его за ногу, так.

Они чувствовали себя в полной безопасности. Все улочки, выходившие на трассу, были перегорожены желтыми лентами. В некоторых устьях даже красовался полисмен. Катастрофа… чему-то научила службы безопасности. Жаль только, строчки их инструктажа всегда оплачены дороже, чем люди пожелали бы платить.

Ли пыталась когда-то водить машину. Сказать по правде, все время, пока у нее продолжалась эта дурь, она испытывала непрерывную благодарность ко всем тем, у кого это получалась лучше. Во всяком случае, ее уже не удивляла способность опытного шофера на всех четырех колесах буквально отпрыгнуть в сторону от ее крошечного таункара, становившегося на редкость неуклюжим, стоило только Ли сесть за руль.

Кэти оказалась больше, чем опытным шофером. Когда из дворика, отделенного от проезжей части коваными решетчатыми воротами, под истошный вой автомобильной сирены в бок ей вылетела упряжка гнедых, она дернула свою колесницу вправо, вплотную к гранитному парапету прежде даже, чем успела об этом подумать. Ли бросило на деревянный борт, и хорошо, что не выбросило вовсе. Грохнувшись об асфальт на этой скорости, едва ли она сохранила бы в целости много костей. Кстати… неужто Ли и вправду думала, что до сих пор у них была скорость?

Упряжка взбесилась. Ли, болтаясь в кузове беспомощным грузом, не сводила глаз с Кэти, всем телом повисшей на поводьях, упершейся кроссовкой в борт и немыслимым образом сохранявшей равновесие на одной ноге. Не помогало. Упряжка белых, от которой разлетались клочья розовой пены, казалось, потеряла чувствительность к боли ртов, разрываемых грызлом. Все, что Ли знала о лошадях, было почерпнуто ею из художественной литературы. Оттуда же она, скажем, знала, что лошадь, взбесившаяся с перепугу, будет нестись, пока не упадет. Или пока ее не пристрелят. Или пока ее не остановит нечто такое, что она признает над собой большей силой. И сейчас это явно была не Кэти.

Кэти, кажется, это тоже понимала. Поэтому вернувшись к стойке на две ноги, она только направляла коней, чтобы траектория их движения по крайней мере повторяла изгиб набережной. И еще, вероятно, молилась, чтобы путь оказался свободен.

Мужчина в упряжке, несшейся с ними бок о бок, что-то кричал, но Кэти, похоже, отключилась настолько, что слова его были для нее не больше, чем звуком, сопутствующим скачке, вроде топота копыт, или даже только ветра, бьющегося в ушах.

Набережная сделала крутой поворот, и Ли словно рухнула в холодную воду. Дальше дороги не было. Всю проезжую часть перегородил передвижной кран, с помощью которого поднимали из-под воды тот самый экскурсионный автобус. Работа шла, серебристая корма с синей полосой уже показалась из-под воды. Объехать кран было негде. Если бы она знала, что делать, она бы сделала это любой ценой.

Но поскольку, вероятно, она была не так занята, ей удалось сообразить, что мужчина в колеснице рядом обращается к ней. Повинуясь его приказу, она сжалась в комок в углу трясущегося короба. Было не время обижаться на слова, обычно не употребляемые в обществе дам. Некоторое время упряжки, не сбавляя хода, шли, цепляясь осями. Ноздря в ноздрю, так, кажется, говорят. А потом он бросил свои поводья, прыгнул через борт, и их колесница сильно осела влево. Какое-то время казалось даже, что она опрокинется.

Его упряжка шла, видимо, в здравом уме, потому что не будучи понукаема, сразу сбавила темп и отстала. Над ними же вырастала громада крана. Большие глаза страха уже позволяли Ли различать рисунок протекторов колес, каждое из которых было ее выше. Перешагнув через ее ноги, отчаянный прыгун встал позади Кэти и схватил поводья прямо поверх ее рук. Ли не рассматривала его специально— не до того было. Свободный джинсовый костюм, длинные цыгански-черные волосы, собранные в хвост. Какая-то ассоциация, которую Ли не удалось поймать. И только лишь немного спустя по наступившей тишине, по прекратившейся тряске, по воздуху, который наконец прошел в носоглотку, она осознала, что осталась жива, и осторожно приподнялась, держась за борт.

Пара белых стояла смирно, уткнувшись ноздрями в махину передвижной платформы крана, и словно сама себе удивлялась. Прямо перед носом Ли из свинцовой, покрытой рябью воды торчала корма автобуса. Скользкая округлая крыша наклонно уходила в глубину. Встав во весь рост, Ли ощутила, как холоден нынче ветер.

На крыше утопленника-автобуса стоял человек в одних только обрезанных до колена джинсах. Ну, еще в мурашках, сплошь покрывавших округлые мышцы рук. Кудрявые русые волосы, круглое лицо. В глазах выражение, знакомое ей из зеркала. Да, она знала, кто он. Вспомнила.

— Я знаю, что это такое, — сказал он. — Я должен тебе больше, чем могу заплатить. Прыгнешь со мной?

Ли медленно выбралась из повозки. Голова была на удивление пуста. За ее спиной Кэти колотила волосатого спасителя кулаками в грудь, вопя: «Психиатры чертовы… мать!» А потом, кажется, рыдала в его объятиях.

Любить можно одного мужчину… или другого. Или одного за другим, или нескольких сразу… Мало ли причин, да и мало ли женщин, которые поступают так или иначе. Перелезая через парапет на качавшуюся под шагами автобусную крышу, Ли думала про бледный свет, растворённый в воде, что раз за разом заставлял ее всплывать.

Николай Калиниченко

Дмитрий Хомак

ВОРЫ Б БАНКЕ

Если вам нужны деньги, не стоит полагаться на милость Божию. Спасти принцессу от дракона, поменять неожиданно подвернувшегося коня на половинку царства с умеренным климатом и видом на море, вступить в права наследования захудалой провинцией… посмотрите правде в глаза — у вас нет шансов. Лимит удачи был вычерпан много лет назад легендарными героями, и на долю потомков остались жалкие крохи, и найденный в грязи кошелек с десятком золотых расценивается как щедрый подарок судьбы.

Можно, конечно, вооружиться дубинкой и выйти на темные осклизлые улицы, надеясь, что жертва найдет вас раньше, чем простуда или городская стража.

Можно пойти в народ, предлагая темным крестьянам волшебные пятновыводители, магические мухобойки и уцененные индульгенции.

А можно взять на вооружение опыт предыдущих поколений и расхаживать по питейным заведениям, предлагая желающим послушать истории о тех славных временах, когда царства меняли на пару не слишком породистых коней. В таком случае вам хватит хорошо подвешенного языка, цепкой памяти и устойчивости к хмельным напиткам.

Старый Ламме был из таких.

— Историю, Ламме, историю! — хмельные посетители таверны «Голубой Кабан», покончив с употреблением грубой телесной пищи, возжелали теперь духовной. Под пивко она завсегда неплохо идет.

— Только не ту, которая про глупого тролля и волшебный котел, — наклонился к сказителю мрачный коптильщик в широкополой шляпе, — и не ту, что ты любишь рассказывать после восьмой кружки, ну та, что про богатого мельника и золотого барана.

— Расскажи нам что-нибудь про любовь, про морскую деву и бедного рыбака, — мечтательно выдохнула дородная Эльза, жена трактирщика.

Ламме прочистил горло и многозначительно посмотрел на пустую кружку. «Эля! Эля сказителю!», — зашумела немногочисленная аудитория. Эльза, всколыхнув пышным бюстом, лично отправилась на кухню.

Ламме немедля уткнулся в кружку и долго из нее не выныривал.

— Однажды много лет на месте этого благословенного города (да-да, и этой трижды благословенной таверны!) возвышался мрачный, угрюмый замок. В замке том обитал могущественный волшебник. Волшебник скучал. Вот уже много лет ни один искатель приключений не осмеливался переступить границу его владений. Ничто не могло развлечь старого мага, ничто его не интересовало.

Но однажды, хмурым ноябрьским утром…

— А чего нам здесь надо-то, любезный Персен? — Трюмо в очередной раз попытался перебросить крюк через замшелую замковую стену.

— Сокровища, друг мой, несметные богатства! — энтузиазму Персена позавидовал бы любой уличный проповедник.

— Трактирщик в деревне сказал мне, что в этом замке некогда обитал могучий колдун…

— Брось! Подвыпившие крестьяне сами придумывают эти сказки, чтобы пощекотать себе нервишки перед сном.

— Нет, ну а вдруг?

— Не дури! Если здесь кто и жил, то он давно отбросил и копыта, и рога, и свою богопротивную волшбу. Ты хотя бы на кладку взгляни! — Персен в запале пнул покрытую лишайником стену — и едва не поплатился за это. Старая кладка, не выдержав сотрясения, выпустила из своих объятий объемистый валун, и тот рухнул в пересохший ров, с хрустом врезавшись в панцирь некрупных размеров трилобита.

— Слушай, Персен, — Трюмо поскреб рыжую проволоку, заменявшую ему щетину, — а может быть, мы…

— Ничего-ничего. Мы войдем, заберем драгоценности и быстро канем в эту самую… в Ленту. Вроде того.

— Да нет же! Я хотел…

— Или все же в Лепту?..

— Персен!

— Ну, растворимся, исчезнем, рассыплемся в прах!..

— Ворота!

— Исчезнем, словно дым!.. Спокойствие, мой нервный друг. Что?

— Ворота открыты.

Внутри замок выглядел ничуть не веселее, чем снаружи. Давящая и сочащаяся мрачность обстановки напомнила Персену подвалы инквизиции, с которыми ему однажды довелось познакомиться несколько ближе, чем хотелось. Суеверный Трюмо нервно озирался, ожидая призраков, но углядел лишь пару влюбленных крыс. Друзья поднялись по пыльной лестнице, миновали заваленный пылью коридор и, с трудом открыв истерзанную временем и насекомыми дверь, вошли в огромный, чисто прибранный зал.

— Гляди, Трюмо, здесь когда-то проходили пиры и оргии, — Персен восхищенно огляделся. — Представляешь, благородные рыцари нажирались тут в мелкие дребезги, а потом приставали к прекрасным дамам! Ну, те, что еще могли шевелиться.

— Похоже, у них и сегодня намечается попойка, — Трюмо несильно встряхнул замечтавшегося товарища и указал вперед.

Посреди зала невозмутимо стоял длиннющий стол, плотно заставленный тарелками, блюдами, кувшинами, чашами и зачем-то канделябрами.

— Вот ведь дьявол!! — поперхнулся Персен, — клянусь сапогами покойного папаши — минуту назад здесь ничего такого не было.

— А ведь это еда-а, — мечтательно протянул Трюмо.

— Ловушка, — поморщился маленький вор, давясь скупою мужскою слюной. — Хотя… Но все равно, лучше не стоит.

Трюмо не отвечал, молча вгрызаясь в баранью ногу.

Персен принялся убеждать себя, что не может такой богатый стол торчать посреди заброшенного замка, но доводы голода одержали сокрушительную победу над здравым смыслом.

— Приятного аппетита! — разнесся по зале надтреснутый старческий голос, — добро пожаловать в замок Бринн. Чувствуйте себя как дома.

— Спасибо, — пробурчал вежливый Трюмо.

— Не за что! — торжественно провозгласил голос, — кушайте на здоровье! А вот вы, досточтимый Персен Попрыгунчик, оставьте в покое этот кубок, он не послужит вам ни в качестве холодного, ни в качестве метательного оружия.

— Э-э… Здравствуйте. Так я имею честь беседовать с тем самым великим, непревзойденным, прославленным… — Персен небрежно поставил кубок на стол и развернулся. В зале, кроме них, никого не было.

— Да. Вы поразительно догадливы, мой юный друг.

— Так этот старый пень еще жив? Персен, ты утверждал, что он давно врезал дуба, — блеснул сообразительностью Трюмо.

Раздался смешок.

— Вы почти угадали, мой юный друг. Меня одолевает смертная скука. Лет триста назад я собрался было покинуть этот негостеприимный мир. Да, да, чистая правда! Но воры… Ах, воры! Они заставляют меня вновь почувствовать себя молодым семидесятилетним магом. Ах, эти старые добрые времена: подпиленные волшебные палочки, растворяющиеся мантии, корсеты-удавки, и мои любимые отравленные манускрипты. В те благословенные времена все казалось таким новым, оригинальным; никогда не забуду, как заколдовал доспехи одного глупого самоуверенного рыцаря. В сущности, ничего особенного, тривиальное заклинание отождествления, но как же забавно они чавкали, закусывая хозяином!

— Впрочем, вам не понять, — двери, к которым Персен пытался толкать дорвавшегося до еды Трюмо, с резким стуком захлопнулись. — Нет-нет, куда же вы? Законы гостеприимства не позволяют мне вышвырнуть вас прочь. Во всяком случае, не сейчас.

— Ну вот, значит можно доесть! — Трюмо, наконец, стряхнул с себя Персена и решительно направился к столу.

— Извините, многоуважаемый вор, — голос хозяина звучал насмешливо, — но мне кажется, будто ваше место за столом уже занято.

— Э, постой. Откуда взялись эти парни? — Трюмо в замешательстве остановился.

Персен выглянул из-за широкой спины своего друга и обомлел. Перед богатым столом недвижно замерли два едока; одним из них был Трюмо, во втором маленький вор узнал себя.

— Забавно, мой милый Персен, не правда ли? — маг веселился, — вы здесь и там — одновременно. Такое случается с теми, кто пытается ограбить мага, не обладая достаточной квалификацией. Те же, кто подобной квалификацией обладают, стараются не подходить к подобным замкам ближе, чем на пять лье. Надеюсь, теперь вы поинтересуетесь, почему я не испепелил вас на входе?

— Мы тебе нужны, да? — блеснул интуицией Трюмо.

— Блестяще, о многомудрый мордоворот, просто блестяще, вы просто читаете мои мысли. Но позвольте мне ненадолго утаить свои замыслы, а чтобы вам не было скучно…

Персен всегда подозревал, что существует на свете такое понятие, как «уют». Доказательств, правда, у него не было — до нынешнего момента. Персен огляделся и решил обозвать комнату, в которой он очутился, уютной. Слово, обретавшееся где-то на задворках лексикона, примерялось к обстановке. Огромная кровать с балдахином, цветной витраж, подсвеченный утренним солнцем, золотые канделябры, черномраморные колонны, обнаженные статуи… Слово удовлетворенно кивнуло. «Красота-то какая, а!», — подумал Персен; чувство прекрасного ему отбили в детстве.

Откинув полог, Попрыгунчик углядел здоровенное зеркало, в котором отражалась добрая треть комнаты, включая кровать, балдахин, и его, Попрыгунчика, физиономию. Персен дружелюбно помахал отражению рукой — и только тут заметил, что из зеркала на него смотрит какая-то неизвестная, до омерзения привлекательная рожа. Нервы воришки не выдержали. Вскочив, он кинулся к зеркалу, изображая свежепридуманные магические жесты, долженствующие отгонять нечистую силу. Отражение эти жесты старательно повторяло.

Проведя еще пару опытов, Персен убедился, что тело мускулистого красавца с роскошной льняной гривой принадлежит ему, искателю приключений неизвестно скольких (но никак не менее двадцати пяти) лет от роду. Старого тела, конечно, жалко. Оно было каким-то… привычным, что ли. С другой стороны, это тело — Персен пристально рассматривал свою руку с длинными пальцами и холеными ногтями — это тело, пожалуй, было не хуже. Через три минуты извертевшийся перед зеркалом герой решил, что лучше.

Шуточки давешнего колдуна? Вряд ли. С чего бы вдруг мерзкому старикану понадобилось превращать его в писаного красавца?

На необозримой кровати что-то зашевелилось. Персен осторожно отдернул полог и обомлел. На кровати лежала баба. То есть девушка. Такой красивой бабы, ну, то есть, девушки, он не видел даже при дворе королевы Элоизы, где служил трубочистом и сверху мог наблюдать всех фрейлин, служанок, кухарок и прачек.

Дрожащей от волнения рукой Персен откинул с фарфорового личика незнакомки непослушную янтарную прядь и наклонился, чтобы…

— Ты кто? Ты какого? — поинтересовалась красавица.

— Я тот, кому вы подарили эту ночь, мадемуазель! — Персен очень старался быть галантным.

— Чего!? — прекрасная женская ручка чувствительно ткнула Персена в глаз. — Вот дьявол! — выругалась принцесса, потирая отбитый кулачок, — что это с моими руками?

— Вероятно, вы ушибли свою прелестную ручку о мою недостойную физиономию, — запасы галантности стремительно подходили к концу — сказывалось отсутствие тренировки. Персен даже в мечтах своих не заходил так далеко, максимум, на что он мог надеяться, это соблазнить какую-нибудь служанку… или украсть золоченый подсвечник из королевской опочивальни.

— Что ты несешь? — голос принцессы походил на пение серебряной флейты, — откуда ты взялся на мою голову? И где этот негодяй Персен, тысяча демонов ему в глотку?

— Как это где? Да вот же я! — Попрыгунчик задумался — неужели он сообщил свое имя этой красавице, и если да, то зачем? Надо же быть таким неосторожным! Посмотрев на красавицу, Персен решил, что надо.

Смех красавицы мог бы легко поспорить с журчанием лесного ручейка.

— Ты — Персен? — маленький пальчик уперся в грудь попрыгунчика. — Ты похож на него не больше, чем на холерную крысу! У Персена один глаз больше другого и правое ухо оборвано, а в левом — оловянная серьга!

— И вовсе не оловянная! — обиделся Персен, — чистое серебро! Я вынул ее из уха нечестивого мавра!

— Мавра? Х-ха! Ты спер ее у отца Игнасио, когда того переехала телега. — На лице красавицы нарисовалось замешательство. — Постой, ты что, и вправду Персен?

— Да. А ты — самая обворожительная и… Т-Трюмо? — голос Попрыгунчика дрогнул. — Нет, это не можешь быть ты. Ну, признайся, это ведь не ты?

— Как это не я? А кто ж тогда? Не Папа же Римский?

— М-да. Не папа. Скорее, мама. — Персен редко поддавался панике. Сейчас был как раз такой случай.

— Какая, к свиньям собачьим, мама? Ты чего несешь?

— Да ты на себя посмотри! А лучше — в зеркало.

Персен завороженно разглядывал открывшуюся картину. Принц и принцесса, словно вышедшие из волшебной сказки, молодые, красивые… На душе у Персена было погано. Что делать, он не представлял.

Внезапно зеркало пошло волнами, из которых постепенно выплыло знакомое бородатое лицо.

— Доброе утро, мои дорогие воры, — маг был сама любезность, — хорошо ли вам спалось, по вкусу ли вам эти молодые сильные тела?

— Мерзкий старикашка! Ты во что меня превратил? Дай только добраться до тебя! — от волнения высокая грудь Трюмо весьма аппетитно вздымалась.

— Что вы говорите, моя дорогая! Это слишком грубые слова для такого нежного создания. А вы, уважаемый Персен? Как вам, понравилось новое тело?

— Ну, оно вполне приемлемо. Однако к чему весь этот маскарад, многоуважаемый маг?

— Вам придется сыграть в одну игру. Старую как мир, но не утратившую своей новизны игру. Люди всего мира играют в нее, раз за разом. Вы будете играть, а я — смотреть. Окажите уж мне услугу, потешьте старика.

— Так что же мы должны делать? — неприятное чувство зашевелилось в персеновой груди.

— Ничего особенного, сущий пустяк! Вам предстоит навеки полюбить друг друга. Поцелуй истинной любви послужит ключом к освобождению от заклятия. А ваши настоящие тела послужат неплохими вешалками для шляп. Хоть раз в жизни займетесь полезной работой.

— Любить его? Этого вот?.. — Персена передернуло, — тело, конечно, завлекательное, но это ведь Трюмо!

— Вот именно! — подала голос принцесса, — а скажешь еще что-нибудь о моем теле, получишь в лоб.

— Извини. С другой стороны, твои вот эти вот… хм-м, груди… Ой!

— Я обещал.

— Ну что ж, друзья мои, полагаю, вы легко найдете общий язык. Прощайте! — хихиканье мага постепенно затихло вдали, и в зеркале отразились мрачная принцесса и задумчивый принц.

Персен пригнулся и нырнул за угол — и вовремя. Изящная скамеечка для ног со свистом и воспоследовавшим хрустом пронеслась в каком-нибудь футе от запыхавшегося Персена.

— А ну-ка иди сюда, недоносок! — нежный голосок, подобный звону серебряных колокольчиков, произносящий нечто подобное, введет в ступор кого угодно. Персен слега замешкался и едва не поплатился за это. Красавица в завлекательно разодранной ночной рубашке словно призрак выросла перед ним, размахивая весьма и весьма материальной кочергою.

— Э-э! Стой! — Персен едва увернулся, — да стой же, Трюмо!

— Да что тут стоять, во имя Люцифера и всех его присных! Сейчас я завяжу эту кочергу на твоей тощей шейке и тогда отдохну, — Трюмо кинулся на Персена.

— Да? Хорошо, приступай! И навсегда останешься в этом теле! — Персен зажмурился в ожидании удара, но тот так и не соизволил последовать. Осторожно приоткрыв глаз, Персен углядел принцессу, опустившую кочергу. Ее зеленые глаза были полны слез, и так она выглядела еще прекраснее.

— В этом теле? — принцесса всхлипнула и шумно высморкалась в бархатную портьеру, — по чьей вине я нахожусь в этом теле? Кто предложил ограбить замок? Кто кричал про сокровища? Про то, что старик давно мертв?

— Ну хорошо, я немного ошибся, но ты же понимаешь, все мы можем ошибаться, — Персен оказался в своей стихии, заговаривать зубы он умел превосходно, — к тому же идея была такой заманчивой! А если бы все получилось, кто бы первым сказал «Спасибо, Попрыгунчик, теперь я богат, я сыт и доволен жизнью!»? Кто, Трюмо?

— Я? — неуверенно предположила принцесса.

— Именно! Так что радуйся, не все еще потеряно. Твой предприимчивый и сообразительный друг найдет выход из положения. И, кстати, долго ты еще собираешься бегать в этой драной распашонке? Оденься поприличнее и спускайся вниз, устроим совет. Тем более что после всей этой беготни не мешало бы пообедать.

Персен вошел в злополучную пиршественную залу. Стол, до той поры удручающе пустой, мгновенно покрылся всевозможными кушаньями. Половину предложенных блюд Попрыгунчик никогда не видел, вторую видел, но редко и, преимущественно, издалека. Из столовых приборов знакомым оказался только нож, все остальное вызывало какие-то нездоровые ассоциации. Тем не менее, Персен был доволен — он действительно проголодался. Из блаженного состояния поглощения пищи его вывел грохот подкованных сапог и отборная солдатская брань, произносимая нежнейшим ангельским голоском. Персен поднял глаза и обомлел.

— Трюмо! Где ты раздобыл свою старую одежду?

— Она висела на стуле в спальне, представляешь! Вот только чертовы сапоги не держатся на ногах, и эти… эти холмы! — Трюмо раздосадованно потрогал свою новую грудь, чем вызвал у Персена легкий приступ удушья, — короче, куртку придется перекраивать. Да еще мои метательные ножи жутко потяжелели. И это все ты! — зеленые глаза угрожающе Трюмо вспыхнули.

— Эй! Успокойся, мы же договорились! Лучше садись и поешь — это должно пойти тебе на пользу.

Совместная трапеза протекала в тягостном молчании. Тишину нарушало лишь сосредоточенное чавканье да редкие испуганные крики, когда некоторые блюда неожиданно подавали признаки жизни.

Они лежали бок о бок на покатой крыше донжона. Полуденное солнце ощутимо припекало, но устойчивый ветер с моря небезуспешно боролся с жарой.

— Эх, ну я и объелся, — Персен осторожно прикоснулся к надувшемуся животу.

— Угу. Я тоже, — принцесса смачно рыгнула и повернулась на другой бок.

— Не объедался так с самого белтайна, — продолжал Персен, — помнишь, мы тогда выиграли у бондаря половину быка.

— Да, старинный трюк с утяжеленными костями еще работает. Ох, и ругался же он тогда! — принцесса извлекла из ножен кинжал и принялась ковыряться в зубах.

— А ведь мы неплохо устроились. Нет, ну согласись, Трюмо. Даже епископ не смог бы себе позволить такой роскоши!

— Облака, — тихо произнес Трюмо, — облака такие, ну такие… и этот лес вдали он, он просто как это… и вообще. Так бывает, когда с вечера нажрешься как свинья, а утром совсем нет похмелья.

— Ты знаешь, Трюмо, — задумчиво протянул Персен, — такой ты мне нравишься гораздо больше.

БАМ!

Мы частенько говорим то, о чем лучше промолчать.

Солнце садилось за лес. Конечно, какой-нибудь менестрель смог бы описать этот процесс гораздо красочней, но для Трюмо было вполне достаточно и того, что недавно желтый, а теперь уже оранжевый шар исчезал за верхушками деревьев. Кошмарный день шел к концу. Кожаный доспех, еще не так давно родной и привычный, успел натереть весьма приличные мозоли в самых интересных местах, любимые сапоги при каждом шаге норовили слететь с ноги, а стянутая ремнями грудь сильно болела. Трюмо тяжело вздохнул. Получилось еще больнее.

— Скучаешь? — на стену опасливо поднялся Персен. Перед собой он нес большой покрытый вмятинами щит. Трюмо удовлетворенно усмехнулся — метать ножи он не разучился.

— Слушай, я решил, что надо как-то выходить из положения. То есть тебе, конечно, гораздо сложней, однако надо что-то делать.

— Сгинь, — Трюмо угрожающе развернулся к Персену, поигрывая кинжалом.

— Я понимаю, это тяжело, но, метая в меня ножи, ты…

ДЗИНЬ!

— Ты ничего не добьешься!

Трюмо было чрезвычайно паршиво, хоть плачь. Он заплакал.

Огромная зеленоватая луна взгромоздилась на небосклон, посеребрила верхушки дальних елей и будто бы с некоторой опаской осветила две стоящие на стене фигуры. Расстояние между фигурами было довольно приличным, и, на взгляд Персена, безопасным.

— Эй, Трюмо! Ты все еще злишься на меня?

— Не знаю, — райские колокольчики звучали надтреснуто.

— Нам нужно серьезно поговорить.

— О чем?

— Может, попробуем не мешать друг другу? Станем даже есть раздельно, если хочешь. Ведь должен же быть какой-то выход. Я пока собираюсь исследовать местность, а ты — ты можешь составить мне компанию.

— Я буду тренироваться, — голосок принцессы обрел некоторую твердость.

— В смысле?

— Тренироваться! С мечом и кинжалами. Пускай это и не мое тело, но я постараюсь, чтобы оно действовало, как мое, — теперь в нежном девичьем голосе звучало так знакомое Персену упрямство его старого друга. Или все же незнакомое?

— Хорошо, так тому и быть! Слушай, а ты придешь завтра на стену? Может быть мы…

— Даже и не думай об этом.

Остричь длинные локоны не составило большого труда, но ситуацию это нисколько не улучшило. Кукольное личико, с тоскою взиравшее на Трюмо из зеркала, теперь казалось еще невиннее и свежее. После пары неудачных попыток железные тренировочные мечи и секиры пришлось заменить на деревянные. Однако, несмотря на неудобства, Трюмо упражнялся ежедневно.

Персен лазил по замку и окрестностям, его подтянутая ладная фигура мелькала повсюду. Они встречались лишь вечерами в каминной или на стене.

Этой ночью луна взяла выходной; если бы ей довелось выйти на сверхурочную работу, она обнаружила бы, что дистанция меж неподвижными фигурками существенно сократилась.

— Слушай, Трюмо. А каково это?

— Что?

— Ну, чувствовать себя женщиной?

— Я не чувствую себя женщиной.

— Однако ж, ты не можешь помочиться со стены.

— Еще одно слово, и со стены полетишь ты!

— Да ладно тебе. Лучше посмотри, какое сегодня небо красивое.

Огонь в камине полыхал вовсю. Шаловливые языки пламени пытались вырваться из тесной каменной клетки, бросались искрами. Кресло, которое едва ли могло вместить прежнего Трюмо, сейчас казалось необъятным. Неслышно подошел Персен, снял с полки тяжелый канделябр, зажег свечи. За последние дни он сильно похудел и вроде бы даже стал ниже ростом, однако выглядел по-прежнему блистательно.

— Вина? — неуверенно предложил Попрыгунчик.

— Отыскал бы лучше где-нибудь пива или браги.

— Думаешь, я не искал? Но в подвалах только вино. Одно только чертово вино!

— Подвалы? — оживился Трюмо.

— Вот здесь, похоже, он держит самое старое, — возвестил Персен, небрежным взмахом руки уничтожая труд многих поколений трудолюбивых пауков. Ряды здоровенных бочек уходили вдаль; свет факела не позволял увидеть конца этой внушительной шеренги.

— Неплохо! — Трюмо осторожно провел пальцами по гладкой дубовой поверхности. От непрестанных упражнений с мечом нежные девичьи руки несколько загрубели, но не настолько, чтобы не ощутить холод старых досок и покой хмельной влаги под ними.

— Представляешь, сколько можно было бы выручить золота за все это хозяйство? — мечтательно протянул Персен. — Мы купили бы таверну. Дюжину таверн! Да что там — сотню!

— Зачем тебе таверны? — удивился Трюмо. — Здесь есть все, что надо — и никто не вышвырнет тебя за то, что ты орешь непристойные песни, крушишь мебель или пристаешь к ба… — дисквалифицированный специалист по пьяным дебошам замолк на полуслове.

— Понимаешь, Трюмо, это все — для благородных. А мы с тобой… — Персен задумался, — мы с тобой… М-да, мы с тобой. Впрочем, не сбегать ли мне за посудой?

— Я т-тебя люблю! Как эту, как там ее… не подумай чего плохого. Как сестру, люблю! И ув-важаю! Тоже как сестру. Хоть ты, конечно, и гад, — неожиданно завершил Попрыгунчик, испытывающий серьезные проблемы с изложением разбушевавшихся мыслей. Те норовили вырваться на волю одновременно, и на обуздание их у Персена уходили почти все наличные силы. Голова его покоилась на коленях Трюмо; пить было несподручно, но в целом — ничего себе.

— А вот я тебя не люблю, но тоже у-ва-жа-ю. Ты хороший, честный негодяй. Я рада, то есть рад… — хрупкая конституция Трюмо не способствовала потреблению алкоголя в таких количествах. — Заберите меня отсюда! — неожиданно завопила принцесса. — Домой хочу! Ты донесешь меня до моих покоев? — доверчиво поинтересовалась она у Персена.

— А то!

Ночь — время темное, таинственное. Ночью случаются такие вещи, о которых потом помнишь всю жизнь. Днем они тоже случаются, но день, согласитесь, время не слишком таинственное и уж никак не темное. Настрой не тот.

Персен дорого бы дал, чтобы забыть о той ночи.

Попрыгунчик несся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Он обыскал уже весь замок, но Трюмо пропал. А что, если она?.. Если он?.. Что тогда? Персен на бегу отмахивался от мерзопакостных мыслей. Только бы найти. Только бы успеть! Не дать свершиться… Персен был уверен — что-то в подобных случаях должно свершаться. Проклятье? К чертям проклятье!

Попрыгунчик вихрем взлетел на крышу донжона и увидел хрупкую фигурку Трюмо в свете зарождающегося утра.

Персен неуверенно приблизился, снял куртку и, помедлив, набросил ее на нежные девичьи плечи.

— Трюмо, я ведь не хотел, — опасливо начал маленький вор. — Мы напились и ты, то есть, я, то есть…

— Никогда не думала, что это так больно, — прошептала принцесса.

— Это инкстинкт! Или инстинкт? Ч-черт, какая разница? — Попрыгунчик бормотал какую-то чушь, первый раз в жизни не находя нужных слов.

— Какая разница?.. — эхом отозвался Трюмо.

— Да, так вот я собирался… Эй! Ты что делаешь?! — руки принцессы крепко обвили шею Персена. Лицо принцессы приблизилось, от него пахло сегодняшней ночью. Попрыгунчик закрыл глаза и…

… пребольно ударился носом о край золотого кубка.

— Великолепно! — мерзкое хихиканье раскатилось по зале, пронеслось над пыльным столом и заглохло в истлевших гобеленах. — Уже разобрались! Шустрые какие, а!

— Эй! Это что такое? — Трюмо удивленно разглядывал баранью ногу, которую сжимал в руке. — Ага! Персен! Ты тоже здесь?

— Ну а куда я денусь? — вместо вина в кубке обнаружилась лишь пыль, так что маленькому воришке пришлось чихать, кашлять и тереть глаза одновременно. Присутствующие смотрели на него с неподдельным интересом.

— Потешили старика, потешили, — продолжал меж тем маг. — Использовать алкоголь для преодоления естественных барьеров — двойных, заметим, барьеров, идея весьма интересная. Я как-то и не думал о такой возможности. А сейчас вы можете получить обещанную награду. Сокровищница в полном вашем распоряжении.

— Мы еще и круче можем! — радостно ляпнул Персен, — правда, Трюмо?

Насупленное чело великана отражало мучительную работу мысли. Пришла его очередь оказаться в центре внимания — зрелище было величественным.

— Так ты что, гад, подглядывал за нами? — взревел Трюмо.

Персен пошатнулся, уронил глухо брякнувший мешок, попытался его поднять и в изнеможении опустился на землю. Закон всемирного тяготения одерживал победу над алчностью; мешочек на шее, два кошеля на поясе и парадный шлем безвестного императора стремились к земле, невзирая на персеново сопротивление. Золото стремилось на родину, в недра.

— Я больше не могу, — прохрипел Персен, сдергивая драконоподобное чудище с головы.

— Приехали, — пыхтящий Трюмо обрушился неподалеку. Устрашающих размеров телега, скрипнув, остановилась. — Вот вредный старик, а? Не мог лошадей наколдовать?

— Лошадок ему! — Персен, наконец, справился с ремнями золотого (ну, или очень похожего на золотой) доспеха и принялся стягивать поножи, — в любом случае, на подходах к деревне добро надо будет прикопать.

— Да. Надо. — Голос Трюмо звучал как-то потерянно.

— Теперь все изменится!

— Изменится, — эхом отозвался Трюмо. Взгляд великана был устремлен куда-то за горизонт.

Воспоминания — страшная сила. Большую часть времени они лениво ползают на задворках сознания, словно жирные мыши в богатом погребе, но стоит ненадолго отвлечься от дел насущных, расслабиться — и тишайшая мышь превращается в опаснейшую тварь, норовящую исподтишка пронзить ваше сердце острым клинком ностальгии.

— Мы богаты и можем позволить себе все, что угодно! Можем, Трюмо? — Добытое богатство отчего-то не грело душу Персена так, как грели мечты о нем.

— Конечно, сможем. — Трюмо предавался воспоминаниям, внимательно разглядывая безрадостный пейзаж.

— Мы купим таверну, или нет — замок, — неуверенно предложил Попрыгунчик, — ну не такой, конечно, здоровый, как Бринн, а небольшой, уютный, и там обязательно

будет стена и донжон с плоской крышей и… Трюмо! Да что с тобой?

— Прекрати.

— Что прекратить?

— Да прекрати же!

— Что?

— Перестань разговаривать о деньгах! Лучше скажи, что нам делать? — таким мрачным Трюмо не выглядел даже с похмелья.

— А, ты об этом, — Персен помрачнел, — ну так мы никому не скажем. К тому же, у нас есть деньги, и мы сможем превосходно развеяться, забыть обо всем…

— Нет.

— Может быть. — Персен пристально разглядывал полированный доспех. Отражению явно было тоскливо.

— Я знаю, что нужно делать,