/ Language: Русский / Genre:sf_action / Series: Трилогия

Цербер

Николай Полунин

Для всех людей, обладающих неординарными пси-способностями, настали трудные времена. Неведомая Сила поочередно присылает к ним своего «вестника смерти». Кто он — палач, наемный убийца или спаситель человечества? Но даже ответ на этот вопрос вряд ли поможет герою романа Михаилу вырваться на свободу из сковавших его тисков.

Николай Полунин

ЦЕРБЕР

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

На площади Курского вокзала, прямо в грязной мартовской слякоти лежит труп мужчины с бритой наголо головой. Руки разбросаны, драная куртка и рубашка задраны до груди, обгаженные штаны спущены до колен, тело обнажено. Этот посмертный «стриптиз» — дело рук вокзальной милиции. Осматривали «на предмет» ножевых и огнестрельных ран или других повреждений. Такова инструкция. Теперь стражам порядка не было больше никакого дела до еще одного подохшего под забором вокзального бомжа. Перевозка из морга, как всегда, не торопилась.

Часы показывают полдень, площадь кипит народом. Бомж лежит по ту сторону павильонов торгового ряда и от вокзала не заметен. Однако персонал автостоянки в черной форме с бляхами и кокардами его видит очень хорошо. Останавливаясь поодаль, на мертвого смотрят носильщики в сером. Прохожие и пассажиры, кому случилось проходить рядом, стараются поскорее миновать страшноватое место.

Заключение о причинах смерти будет: острая сердечная недостаточность от алкогольной интоксикации.

Ни сейчас, ни впоследствии никто не узнает, что неделю назад вокзальный бомж по кличке Оглы похмелялся на пару с высоким белобрысым мужиком, одетым как бич, но на бича не похожим.

Пушистые белые хлопья неестественно плавно спускаются с серого неба. Старые дома, дворы колодцами. Над Невой ударила пушка.

Длинная похоронная процессия движется медленно, но все же быстрее, чем падает снег. Впереди — батюшка в запорошенной рясе.

— Сколько же ей было?

— Господи, да шестнадцать всего!

— Семнадцать.

— Какая разница, господа. Все равно ужасно.

— Это правда, что она лечила?

— Половина из тех, кто идет за гробом — ее пациенты.

— И как же? Наложением рук? Заговором? Экстрасенс?

— Отнюдь. Просто смотрела в глаза, и самые безнадежные исцелялись. Это было чудо, чудо.

— Говорят, она уже в лет пять безошибочно указывала, где у человека опухоль или боли. Еще сама не знала, как что называется. Предсказывала болезни.

— Я слышал, цвета различала с завязанными глазами…

— Батенька, ну при чем здесь… Подумайте, скольких она могла бы еще исцелить?

— И что же… сама?

— Сама. Вроде приняла что-то такое и — тихо отошла. Вон, ангелом лежит, цветик лазоревый…

— Но причина?

— Даже ангелы умирают от неразделенной любви, господа.

— Отчего же с отпеванием? Ведь не полагается?

— Особое разрешение, значит, за сотворенные во земное житие добрые дела.

— Красивая девочка какая…

— Ангел, чистый ангел.

— А венков-то, венков…

Один из идущих в толпе за гробом — высокий мужчина со светлыми глазами — нес удивительно красивый букет. Снег лежал на его непокрытой голове, скрывал волосы, а то бы можно рассмотреть, что они такие же светлые, как и глаза.

Одно из отделений милиции Октябрьского района города Орска Оренбургской области. Два часа ночи. Август. Пекло.

За решеткой помещения для задержанных, в просторечьи — «нулевки», маются двое парней семнадцати и двадцати двух лет. Они взяты с поличным и уже признались, стоило угостить их парой затрещин.

На совести подонков семеро замученных малышей.

Нормальному человеку не понять мотивы подобных извергов. Может быть, они психически больны, это определит экспертиза.

Их искали давно. Трупы, вернее, что от них оставалось, парни по ночам сбрасывали в горячие отвалы никелевого комбината в стороне поселка Первомайский.

Одной из их жертв был десятилетний Витек Первушин.

Хулиганистый, непослушный, доводивший до слез пожилую мать малек. Обожал тереться на центральной площади у театра, где всех желающих обыгрывал в «орлянку». Однажды под большим секретом признался приятелю, что просто видит, как переворачивается монета, и даже может посчитать обороты.

Если бы за три недели до своей жуткой смерти Витек не сыграл с высоким, светловолосым и почти незагорелым приезжим, то со временем освоил бы еще очень многое.

Например, смог бы «замедлять» и «убыстрять» темп своих движений, видеть в частях спектра, недоступных обычному глазу, слышать звуки, не воспринимаемые человеческим ухом. Это называется — менять скорость и диапазон восприятия. Витек Первушин смог бы изменять его в десятки и сотни раз.

Но они встретились.

Приезжий не очень хотел играть. Он только спросил, тот ли он Витек, о котором ходят легенды, и, услыхав утвердительный ответ, подарил десятидолларовую бумажку. Польщенный пацан уговорил приезжего сыграть «на просто так». Приезжий выглядел печальным. Его поджидали «Жигули» голубиного цвета с московскими номерами.

Как Витек не знал о своей судьбе, так и приезжий, пока не прочел в газетах, понятия не имел о двоих, что тряслись сейчас на не слишком чистом полу за толстыми прутьями, симулируя припадок.

Глава 1

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Имя: Боровский Аркадий Сергеевич.

Занятие: заместитель управляющего Видовским отделением Промстройбанка.

Домашний адрес: г. Видово Лукской области, ул. Правды, 5а, кв. 14. Адрес банка: ул. Советская, 12а.

Количество служащих: 18 человек.

Охрана: два внутренних поста, внешний пост у входа.

Сигнализация: стандартная система в удовлетворительном состоянии.

Кабинет Боровского: схема прилагается.

Дополнительные условия: проследить все фазы после выполнения задания.

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Он проснулся разом, вскинувшись, как от команды «подъем!». Посидел на кровати, ощупывая лицо и с трудом глотая. Вот же суки!

Кот со шкафа с неудовольствием наблюдал его помятую, не бритую с позавчерашнего дня физиономию и торчащие вихры. Он был аристократом, кот.

— Ты еще, зараза…

Нужно было идти под душ, причем как можно скорее. После таких снов, которые по его классификации проходили как «информацией», следовало обязательно принимать контрастный душ не менее четверти часа. Чуть теплая вода, теплая, прохладная, ледяная, обжигающая, снова ледяная. Иначе на весь день гарантирована головная боль. Тем более сегодня он так и так с похмелья. Абстинентный синдром.

— Чтоб им самим всем когда-нибудь так, — не совсем понятно выразился он, ища поддержки у кота. По дороге почесал доверчиво подставленное горлышко.

— Мурзик, Мурзятина… голубая кровь ты моя… Ванная была отделана черным кафелем, висели огромные зеркала, нахально посверкивала хромированными деталями джакузи, оборудованная установкой кольцевого душа. Он обустроил себе все года четыре назад, когда купить можно было относительно задешево.

«А хоть бы и задорого, — подумал он. — Урвал с законных командировочных. ЕЙ же самой и выгодно, чтобы я был в форме».

Подумав так, он непроизвольно оглянулся через плечо, словно ОНА могла стоять за его спиной. Но там было только зеркало.

Выжженные огненным пальцем во тьме ровные телеграфные строчки возникли перед ним, стоило лишь смежить веки. Поворачиваясь в секущих тело острых струйках, он вновь прочитал их, запоминая. Хотя специально стараться не стоило. Он мог вызвать их в любой момент, пока задание не будет выполнено.

«Что-то сегодня сплошь технические детали, — подумал он. — Не брать же я этот банк буду. Зачем понадобилась отслежка после? В чем я должен убедиться еще? «Информацией» — это прежде всего срочность. Впрочем, хоть работать будет легко».

Через полчаса он почувствовал себя совершенно обновленным. Вытерся огромной снежно-белой мохнатой простыней и бросил ее, влажную, в корзину. Там накопилось порядочно. Эмилия в среду снесет все в прачечную, но надо будет поставить на вид. Он не терпел скопления использованного белья. За последние годы научился много чего «не терпеть», благо появилась возможность.

«Много чего, кроме одного», — подумал он и опять чуть не оглянулся.

Бреясь, разглядывал свое лицо. Интересно, сколько на свете мужчин не разглядывают себя, бреясь по утрам? Наверно, немало. Сбрызнулся туалетной водой, причесался, с удовлетворением почмокал губами.

Очень светлые серые глаза, блондин, волосы прямые, на солнце выгорающие, лоб широкий, нос прямой, рот средний, четко обрисованный, скулы высокие, подбородок твердый, с ямкой. В целом лицо открытое, улыбчивое, располагающее к доверию.

Что и ценно.

Отступил, оглядывая подтянутое мускулистое тело, полностью покрытое легким равномерным загаром. Тоже нормально. Для тридцати восьми вполне. Ладно. Пора одеваться.

Сперва был час звонков… нет, сперва он покормил кота. Выбросил из мисочек вчерашнее, к чему привереда Мурзик не притронулся бы под угрозой голодной смерти. Вывалил из баночки «Китикэт», насыпал сухих рыбных печеньицев. Воды налил.

— И отстань теперь от меня, пар-р-разит…

Потом был час звонков.

«Информашка» потому и называлась информашкой, что давала максимум, почти полный объем необходимых сведений. Практически ничего самому разнюхивать не придется.

Он решил работать по простой схеме, и поэтому ему нужен был только Алик. Вообще без подхвата приезжать на место не годилось. Где еще Видово это.

До Алика добрался сразу. Приучил он их всех не занимать телефоны в контрольное время.

— Знаешь, где городишко с именем Видово?

— В курсах. Четыре сотни кэ-мэ, плюс-минус. «Эмдевять», на заход солнца.

— Плюс-минус — это сколько?

— Не помню, но сейчас уточню. А что, спешка?

— У меня всегда спешка. Через сколько будешь готов?

— Экстренно — пять минут, а если просто срочно — вылетаю в течение часа.

Он подумал, закрыв глаза. Заодно перечитал.

— Давай просто срочно, но не тяни. Без бутербродов твоих вечных горой.

— Слушаюсь, шеф.

— Ну, ну…

— Извините. Слушаюсь, Михаил. Еще звонок.

— Эмилия Борисовна? Надеюсь, не разбудил. У меня снова командировка, дня три или пять. Если буду задерживаться — позвоню. Приглядите за Мурзиком получше, ладно? Он что-то хандрит. И еще… там белье… вот и славно, всего хорошего.

Оделся, собрался. Будничные хлопоты, ничего особенного. Качнул под столом бутылку, вторую. Надо прекратить напиваться после каждого раза. Надо же, как это он вчера.

Слезами горю не поможешь, потому что как кому написано, так и будет, а чему быть, того не миновать. Букет премудрости. Вот им и утешайся.

Алик выскочил, распахнул дверцу. Затараторил;

— Значит, так, я все выяснил, сейчас выезжаем на Окружную, а то по городу же пробки, и…

— На Окружной как будто пробок нет, — перебил, поморщившись, Михаил. — А вот почему ты небрит, капрал? Почему одет не по форме?

— Так это… срочно, и…

— Срочно — не значит небрежно. — Михаил поправил узел галстука под воротом сорочки. — Скоро год, как вместе работаем, а пример брать так и не научился.

— С вас возьмешь, — ядовито пробурчал обидевшийся Алик. — Сегодня вы один, завтра другой. Я-то хорошо помню, как вы ко мне в промасленном танкистском комбезе плюхнулись. А у меня чехлы родные… Дали бы на чехлы, а? Что вам стоит. Или предупреждайте заранее.

— А если я не имею такой физической возможности — предупреждать заранее? Что тогда? — сказал он, искоса поглядев на Алика.

У Алика приоткрылся рот и загорелись глаза.

— Так значит, вы это… вы каждый раз — вот только-только — и?.. Супероперативное реагирование?

«Не каждый раз «только-только — и», — подумал он, чуть прикрывая глаза от бьющего солнца, но под веками горели строчки. — К счастью, далеко не каждый. Почему же теперь «только-только» случается все чаще?»

— Вот именно, — сказал он. — Ты совершенно прав. В ответ Алик пригнулся к рулю и в немыслимом вираже впритирку обошел летящий рядом «Мерседес».

— Гонщик, — сказал Михаил. — Вот кто супер. Тебе бы Голубую ленту.

— И будет. Так как насчет на чехлы-то, а?

В карманах было пусто. Он знал это, но все равно проверил каждый. В кошельке-ридикюле на дне сумки — тоже. И дома уже давно не было ни гроша, кроме того, что заныкивалось по карманам при возвращении из командировок или предназначалось Эмилии, ведущей хозяйство. Или Алику, Петьке и тезке-Мишке, составлявшим его группу.

А все его попытки положить какие-то суммы в банк оканчивались его же собственным недоумением перед девчонками-расчетчицами: «Ну как же, вы ведь сами буквально вчера заезжали и закрыли счет. Я же вам и выписывала. Смотрите, подпись ваша? Собственноручная?» — И подпись оказывалась собственноручной.

Он оставил эти попытки. Как и многое другое. Тоже уже давно.

— Будет тебе на чехлы, — сказал он. — Причем не далее, чем через десять минут. Останови-ка возле той забегаловки, пока далеко от центра не уехали. Заодно перекусим.

— Ух ты, — сказал Алик, когда они остановились близ «забегаловки», с трудом найдя место лишь метрах в тридцати от входа.

— Михаил, вы знаете, а меня ведь не пустят, — сказал Алик с завистью и огорчением. — Не так одет. И потом, это же вроде гостиница… в смысле отель, я хотел сказать.

— В любом постоялом дворе — отеле, я хотел сказать — имеется ресторан. Мы туда и не пойдем надолго, я пошутил. Тебе ведь на чехлы надо было? Будет тебе на чехлы, я сейчас.

Пройдя мимо ряда иномарок, среди которых попадались не только банальные «Ауди», «Тойоты», «Вольво», но и такие штучки, как «Ягуар» и даже «Линкольн», Михаил уверенно потянул на себя массивную дверь, улыбнувшись одной из двух видеокамер по углам наверху.

Дверь открылась бесшумно и как бы сама собой. Пройдя мимо крепыша-швейцара, он обратился к крепышу-портье, помещавшемуся за крохотной, но очень массивной стойкой.

— Меня зовут Михаил Александрович, — представился он. — Вы должны иметь для меня пакет.

Выражения на строгом лице крепыша сменяли друг друга. Вежливое внимание, недоумение, озабоченность, стремление вспомнить, облегчение, что вспомнил, улыбка.

— Безусловно, Михаил Александрович, доброе утро, прошу вас.

Крепыш повернулся к своему бюро и вновь застыл, словно в том же недоумении. Михаил представил себе повторяющуюся череду выражений его лица. Портье, встрепенувшись, выдвинул ящичек, достал посылку, подал Михаилу на подносике.

Перевязанная ленточкой цветная коробочка, размером с пару пачек сигарет. В таких принято делать маленькие подарки женщинам.

— Не желаете посетить наш ресторан с баром? Он уже работает. Очень уютно, прекрасная кухня. Только для проживающих, но для вас, Михаил Александрович, мы с удовольствием сделаем исключение.

— Я спешу. — Михаил небрежно сунул коробочку в карман.

«Все-таки, как она сюда попала? Как конкретно это получается всякий раз? Кто-то принес и оставил? Вместе с информацией о ней в башке этого кретина, который так тужился, пока «вспоминал». Я, кстати, мог обратиться прямо к швейцару, и тогда «вспомнил» бы он. Что бы с нею сталось, не пожелай я заехать именно сюда? Передумай возле самой двери? Растворилась бы в воздухе? Вообще не появлялась? Бесполезные вопросы».

Он величественно кивнул крепышу. Пропуская его, швейцар шумно втянул носом воздух.

«Проверяет, не пахнет ли от меня каким-нибудь цветочным сладким одеколоном. Неужели я похож на голубого?»

Перекусывали они с Аликом в демократическом бистро. Коробочка оказалась с суммой, которую Михаил, привыкший переводить деньги на степень сложности задания и времени, необходимого для работы, определил как среднюю и непродолжительную.

Значит все случится очень быстро.

Алику на новые чехлы тоже перепало, и он поглощал третью сосиску с кетчупом, преданно поглядывая на Михаила.

Они добрались до места назначения к вечеру.

— Ищи Советскую улицу, — сказал Михаил.

— Спорю — самая длинная. Или центральная. Короче, или вдоль, или поперек.

— С чего это ты решил? — сказал Михаил, сам думавший так же. Но пусть выскажется Алик.

— Да что я, городишки такие не знаю? Уж навидался. Тут либо так, либо этак. Лукич каменный либо чугунный посередке с кепкой, а вдоль него обязательно которая-нибудь да она… О! Она! Какой нам нужен?

— Двенадцать А.

Отделение Промстройбанка города Видово помещалось в здании, построенном силами военнопленных вермахта полвека назад. Такую архитектуру ни с чем не спутаешь. Оно имело два этажа, синий цвет стен и белые колонны, между которыми потел толстый из-за бронежилета сержант с коротким «Калашниковым» на боку.

Наибольшей из возможных глупостей было бы завалиться сейчас прямо в кабинет к Боровскому под любым, самым благим и невинным предлогом, ведь все случится быстро и нового человека обязательно вспомнят. Глупостью было даже проезжать рядом на «Турбо» с московскими номерами, и Михаил посетовал на себя за это.

Недостатком «информацией» — обыкновенной являлось то, что она давала адресные и анкетные данные, могла, как в случае с Боровским, нарисовать планы подъездов и проходов, дать, наконец, примерный распорядок дня объекта, сообщить о родственниках и близких знакомых, дать еще что-нибудь, но вот внешнего вида, портрета — нет.

У Михаила не было фотографии, позволившей бы попросту подойти к человеку на улице, спросить дорогу или извиниться, отдавив ему ногу в толпе.

Впрочем, он имеет несколько вариантов, продуманных заранее, применительных практически к любому случаю.

Они взялись за дело с двух сторон.

Высадив Михаила у «Гор. гостиницы» — так именовалось это учреждение на стеклянной «доске» при входе, — Алик отправился в центр, благо это было метров восемьсот, на рынок, где, как известно, продается и покупается все. Алик знал, как спрашивать, а о чем и о ком, Михаил его проинструктировал.

При упоминании банка Алик взглянул с новым интересом. Можно было угадать направление его мыслей.

Внешне гостиница имела точно такой же вид, как здание отделения банка, только без часового при входе. Михаил подумал, что опять промахнулся и лучше бы ему было идти на почтамт, но внутри не оказалось никого, кроме одинокой девушки за стеклянным барьером. Это несколько меняло дело.

— Нельзя ли у вас попросить книгу городских телефонов?

Равнодушие девицы было до такой степени наигранным, что он даже вздохнул. Про себя.

— Вам по городу?

— А что, есть еще и по району?

— Конечно. Но в ней только государственные, а вам, должно быть, частные нужны?

— Тогда, конечно, давайте по городу. Где у вас?..

Она, безусловно, очень хотела бы, здоровая пухленькая провинциалочка, подслушать разговор стильного парня, явно не из ее вдоль и поперек перепробованного Видова. Но Михаил отошел к аппарату у двери.

В городской телефонной книге он быстро отыскал телефон частной квартиры № 14 в доме 5а по улице Правды и добавил его, мысленно повторяя, к огненным строчкам. Добавил и еще один, из квартиры того же дома. Собственно, в последнем случае ему нужна была только фамилия.

Отозвались сочным баритоном.

— Слушаю вас внимательно.

Звук был так силен, что пришлось, делая вид, что поправляет трубку, заткнуть пальцем окошечко наушника. В микрофон Михаил усиленно сопел.

— Боровский слушает, говорите, — предложил баритон тоном выше.

Тогда Михаил, негромко, чтобы не донеслось до гостиничной толстушки, сказал с прибалтийским акцентом:

— До-прый день. Мне пош-жалуйста госпош-жу Иннгу Калявиене. Или я ошип-бся?

— Ошиблись. X… знает что, — сказал заместитель управляющего отделением банка Боровский, и Михаил услышал это, пока трубка на той стороне летела на рычаг, — спокойно отдохнуть не дают, козлы какие-то…

— Спасибо, Николай Степанович, с удовольствием расположусь у вас, — сказал Михаил в короткие гудки.

Когда он возвращал книгу, одинокая девушка за барьером вздохнула совсем не про себя.

С Аликом столкнулся нос к носу прямо на выходе, не пришлось даже ждать.

— Значит, так, — затрещал Алик, — я все выяснил, Боровских в городе три семьи, остальные по деревням в округе. Первый, самый главный, и который как раз нужен — Боровский Аркадий Сергеич, был директором РАЙ ПО, теперь в банке управляющим. Я на всякий случай и про других. Второй, Василий Сергеич, брат, раньше был директором совхоза, теперь в АТП, тоже директор. Третий…

— Да не тараторь ты. Машина где?

— Вон стоит, далеко, как положено.

— Хорошенькое далеко, если — вон.

— А тут все так.

— Поехали куда-нибудь, мне надо переодеться. Потом высадишь меня поближе к улице Правды, а сам отправляйся искать хату нам и машине на несколько дней, понятно?

— Понятно. Поехали, но куда-нибудь переодеться — это лучше всего за город. Три минуты. Вот только где тут гаишники обычно тормозят, я не успел…

В джинсовочке, с сумочкой через плечо, в простеньких кроссовочках Михаил звонил в дверь 14-й квартиры по улице Правды, 5а. От него изрядно попахивало спиртным.

Открыл ему обладатель сочного баритона собственной персоной, а не жена, о чем можно было беспокоиться. Ведь замуправляющего сегодня отдыхал, мог на звонок и не выйти. От него тоже попахивало спиртным.

— Вам кого, молодой человек?

— А это… а мне… а чего, Федоровы не здесь живут?

— Нет, молодой человек, ошибся.

— А… я извиняюсь… а это разве не двадцать четвертая квартира?

— Нет, молодой человек, двадцать четвертая — в следующий подъезд, Федоровы как раз там. А эта — четырнадцатая.

— Э! Ну, я извиняюсь. Ошибся, прошу прощения. Бывает, я извиняюсь.

Дверь скрывает от Михаила мужчину лет шестидесяти, с брюхом из-под растянутой тенниски и в очках в толстой оправе.

Они увидели друг друга, Михаил и этот грузный мужчина, который теперь обречен. Боровскому Аркадию Сергеевичу осталось жить дней десять, а то и меньше, потому что «информашки» определяют только самые крайние сроки.

Не только истинной, скрытой от всех и вся, но и самой конкретной, земной и обыденной причины смерти, неотвратимо ожидающей Боровского в ближайшие дни, Михаил не знал, как и всех кто был до него.

Чтобы существование Боровского прервалось, хочет ОНА — Сила, которой Михаил безрадостно, но покорно повинуется вот уже без малого пять лет.

Глава 2

— Небось думаешь, мы по банку прибыли ударить? — сказал Михаил, когда они подъехали к домику, где им согласились сдать половину на несколько дней.

Алик уклончиво подвигал плечами.

— Признавайся, признавайся. — Михаил был настроен дружелюбно.

— Не знаю я, шеф, ой, Михаил. Мы с вами во всяких делах бывали. И всегда было… непонятно. Мы едем, мы ищем, мы находим. И больше ничего. Уходим обратно на базу, уезжаем домой то есть. Нет, вы не подумайте, что я чем недоволен или что… Только странно как-то.

«Еще бы тебе не странно, — подумал Михаил. — Тебе и всем вам».

— Нет, я понимаю, если у вас, например, везде кто-то еще есть…

— Может быть, и так, — сказал Михаил, — может быть, и есть. А вот кое-где, например, на базе — дома то есть — у меня вполне может кое-кого и не быть. Например…

Он упер палец в грудь Алика. Тот нервно облизал губы.

— Понятно. Разрешите выполнять?

— Договорись с хозяйкой насчет молока, выполняла. Неизвестно еще, сколько нам тут жить.

В маленьком кособоком домишке с садом над тихой речкой Ужой им пришлось прожить всего два дня.

Глава 3

К кладбищу вели двести метров специально отведенного от шоссе асфальта. Сейчас по ним двигались два автобуса, открытый грузовик с гробом и так много легковых автомобилей, что хвост колонны еще съезжал с шоссе, а головной автобус уже докатил до первых могил.

В ярком солнце тень от громадных берез и лип покрывала только вершину холма. Могильные ограды расползлись по склонам вниз к оврагу и к реке, невидимой отсюда, с бетонки.

— Тьфу, — сказал один из двоих возле джипа «Турбо» на обочине шоссе, — я думал: «Главное! Главное городское!» — а тут так, пупочка.

Второй молча глядел на процессию и только хмыкнул, когда там нестройно грянул оркестр.

— Чего мы ждем-то?

Первый был одет в обтягивающий спортивный костюм, на руках тонкие кожаные перчатки с обрезанными пальцами. Старший коротко взглянул на него. Тот было притих, но сейчас же отвлекся на проходящих мимо девушек в ярких майках и джинсах.

— Куда путь держим, девчата?

— А куда и вы — на кладбище.

— Не надо так шутить. Кого там хоронят?

— А тебе, московскому, не все равно?

— Почему ты… а, по номерам. Так ведь я их как прилепил, так и скину. Я, может, самый главный рэкетир.

— Уймись, — бросил старший. Молодому не терпелось.

— Все-таки, кого ж там в мать-сыру кладут-то?

— Банкира нашего самого главного, — ответила высокая полная блондинка с горячими глазами.

— Угу, понятно, теперь мода такая — банкиров стрелять.

— Сам помер. Говорят, взял — да и подавился за обедом. Костью. Вот как бывает.

— Ну, это врут, — уверенно сказал бойкий. — Банкиры у нас так просто сами не помирают. Хороший был человек?

— А я с ним на машинах не каталась, — сказала смелая блондинка, зорко стреляя глазами на старшего. — Колдун, говорят, был, умел кровь заговаривать и любовь ворожить. Мог и сглазить кого, если бы захотел.

— Небось врешь.

— Нужно мне врать-то.

— У него и дед такой был, — сказала вдруг маленькая и меланхоличная. — Боровские — они все такие.

— Ой уж и все.

— Люди просто так не скажут, — быстро вставила блондинка, почувствовав, что теряет инициативу.

— Про всех не знаю, — сказала меланхоличная, — а этот точно был. У него и в РАЙ ПО все по струночке ходили, потому что знали: чуть что — ни выговоров, ни лишений никаких, а — сглаз. Маньку Дробышеву приворожил да и сглазил, она в Уже утопилась.

— Да про кого такого не скажут, если девушка… того, неуступчивая. А вот…

— Это ты прав, — вмешался старший, высокий и светловолосый. — Все, перекурили, едем дальше.

Его спутник, моментально прервав разговор, юркнул в машину, второй сел рядом. «Турбо» взревел, выбросил клуб сизого дыма и умчался, обогнув девушек.

— Даже не попрощался, — сказала подруга блондинки. — Хам.

— Как у них машина называется — «Блейзер»? — скучным голосом поинтересовалась третья.

— «Мицубиси-Танжера», — важно и неправильно сказала блондинка. — У моего любовника такой. — И оглядела остальных сверху вниз, что ей, при ее росте, было нетрудно.

В это время оркестр грянул во второй раз — гроб опускали в могилу. Донесся вой плакальщиц, ему вторил грачиный крик над полем по ту сторону шоссе.

Подруги пошли своей дорогой, и только большая блондинка, щурясь от солнца, смотрела на толпу, запрудившую почти четверть кладбища, совсем забыв о солнцезащитных очках, сдвинутых на лоб.

— Теперь понял? — спросил Михаил в машине.

— Теперь понял, — отвечал Алик, пригнувшийся к рулю. Он жал по пустынному участку.

— Ну и что ты по этому поводу думаешь?

— Да ничего особенного. Что тут думать. Все ясно. все ясно и ничего особенного

«Мне бы так», — подумал Михаил.

Глава 4

В придорожном кафе Михаил сразу взял себе бутылку коньяку. Кафе — слишком громкое название для двух составленных вместе строительных вагончиков.

— Не нравятся мне эти рыла, — тихо заметил Алик. Он жевал цыпленка и глядел в окно, забранное узорной решеткой в виде сердечек, но говорил о компании четырех амбалов в углу. Столик компании был уставлен пивом. Красовались две бутылки хорошей водки. Пустые.

Амбалы обратили на них внимание, едва они вошли.

— Легковые стоят какие рядом? — спросил Михаил, цедя коньяк и тоже глядя в окно. Он имел в виду площадку перед кафе.

— Не-а. — Алик лениво кинул полуобгрызенную ножку и принялся вытирать пальцы салфеткой. При этом его взгляд, проехав по компании, обратился к стойке. Персонала в кафе был один мужчина старше сорока пяти. Он что-то переставлял за гудящей экспресс-кухней.

— Хорошее время лето! — громко сказал Михаил. — Ночи светлые, ехать легко.

— Не надо, шеф. Это местная братва, хозяин им наверняка платит. — При желании Алик мог говорить вообще не разжимая губ и очень быстро. — У вас есть что-нибудь? У меня есть, но все равно не надо.

— Хороший вкус, — раздался голос. Каких угодно слов можно было ожидать, но только не этих. Михаил поднял глаза.

— Но виски «Чивас Регал» лучше, — продолжал подошедший амбал, разглядывая этикетку «Ахтамара», который Михаил успел уполовинить.

Чтобы лучше видеть, амбал наклонил бутылку, положив прямо на горлышко указательный палец с грязным ногтем.

— Только дорогое, спасу нет. И здесь не продается. Одолжили бы, мужики, на бутылочку. Заодно и подкинули б, вы же при колесах. А то мы и сами можем. Тачка у вас что на…

Это все, что он успел сказать. Зря сказал. И отвернулся к своим зря. Прямым указательным — в сонную артерию, толчком в плечо — чтобы валился быстрее.

Пока Алик вынимал то, что у него там с собой было, еще один из подскочивших амбалов остался без глаза, летящая бутылка отбита в воздухе, из двоих один растянулся, наткнувшись на опрокинутый столик, четвертого снес выстрелом Алик.

Заключительным аккордом прозвучал звонкий хлопок бутылки «Ахтамара», которую Михаил успел подхватить, о затылок летящего через столик. Точка.

У Михаила слегка потрясывалось в селезенке. Он оглядел поле, точнее назвать — уголок сражения.

Первый и четвертый лежат, второй подвывает, зажимая лицо, третий копошится. Михаил решил ему не добавлять.

Кинул остаток денег хозяину, который стоял за стойкой с поднятыми руками. Поднимешь, если тебе в щеку упирается воняющее порохом дуло. Револьвер «лилипут», конечно, не «люгер», но в барабане у него еще две пули, а третьей только что ухлопали твоего человечка.

— На лечение и похороны. Боюсь, этого мало, чтоб ты нас забыл, так что скоро мне придется раскошелиться и на твои похороны тоже.

В «Турбо» Михаилу больше не требовалось сдерживать ярость.

— Вообразил себя агентом с лицензией на убийство, сучонок этакий?!

— А что было делать? Вы ж этого, первого, тоже. Я такой удар знаю, «укус змеи» называется, забыл только, как по-японски.

— «По-японски»… Веди, не дергайся, в кювет меня не свали. Мысли, что дальше делать, имеешь?

Алик всем своим устремленным на дорогу видом показывал: ты старший, ты и решай. «В кювет бы неплохо, — подумал Михаил, — дурачка этого только жалко».

— С трассы убежать сумеешь?

— Нон проблемас.

— По-умному убежать, я имею…

— Нон проблемас, — повторил Алик, упрямо не глядя на Михаила.

— Вот и убеги. И домой меня привези. — Михаил усмехнулся. — На базу. Там станем решать, затаиться и ждать, может, само обойдется, иль у кого помощи просить.

Если уж так получилось и парень оказался посвящен во многое, Михаил решил не таиться от него и еще в одном. До сего дня один тезка-Мишка, которого он вытащил из похожей ситуации, видел, что Михаил может в схватке. Он этого никогда не афишировал. С другой стороны, Алик — единственный, кто впрямую наблюдал главный результат работы Михаила и поэтому оказался как бы причастным к высшим тайнам. Вот не грех ему и еще кое-что узнать.

К тому же Михаилу захотелось созорничать, чтобы увидеть физиономию Алика.

Он доверился чутью и знанию местности своего водителя, не мешая Алику выбрать место съезда с трассы, несмотря на то что для этого им пришлось-таки миновать один мерзкий городишко, где наверняка могли быть оповещены.

Но он видел капли пота на лбу и щеках Алика, сведенные на баранке пальцы и предпочел не вмешиваться. Парень понимает, чем рискует, а если понимает, то рискует не напрасно.

Зато почти сразу потом они соскочили сперва на проселок, следом, после пары глухих уснувших, а может, мертвых деревенек, — в лес, и пошли петлять лесной неведомой дорогой. Яркая полная луна то вылезала из-за черных елей, то скрывалась за ними.

Продолжая ход задуманной шутки, Михаил ближе к полуночи начал то и дело включать часы на зеркале. Наконец без пяти минут оставил включенными совершенно, а без одной двенадцать велел остановить машину и выходить.

Июльскую ночь наполняла тишина, особенно ощущаемая после того, как мотор был заглушен. «Сплюсплю!» — крикнул козодой, и это было странно, потому что откуда быть козодою в лесу.

«Только бы не взвыл филин, — подумал Михаил. — От того, что я придумал, парень просто лишится дара речи, а так может не только в штаны наложить, а и чего похуже. Кто выдумал, что филин ухает? Он взвывает».

— Алик, слушай меня внимательно, — сказал он, придавая голосу подходящую торжественность.

— Слушаю, шеф. То есть Михаил. Я слушаю вас.

— Я ведь не знал, какой дорогой ты меня повезешь, так?

— Так. Не знали… Это на Пятницу, а потом поворот еще…

— Погоди. Сейчас не это важно. Путь я тебе не указывал?

— Не указывали.

— И сейчас пришла мне в голову мысль… Посмотри-ка на часы?

— Два раза два нуля. Полночь.

— Пришла мне мысль, что опять мы остались без денег. Мы едем из деловой командировки, и у нас нет денег. У меня нет денег. Поэтому я… — Он нагнулся к ближайшему камню, отвалил его и достал плотный бумажный сверточек, накрест перетянутый шпагатом. — Поэтому я достал для нас деньги, чтобы мы благополучно добрались, без помех, буде возникнут. Достал — в полночь. Усекаешь?

Вид физиономии Алика его удовлетворил. Более чем. Пришлось хватать за рукав, трясти, кричать в ухо:

— Это фокус! Я пошутил, дурак! У меня ж в рукаве были!

Минут десять спустя они выбирались с глухой лесной дороги. Михаил сказал;

— Вообще-то мне такой юмор несвойственен.

— Да уж несвойственен. Куда как.

— Говори лучше, где у тебя бутылка припрятана, а то мне этот жлоб помешал, надо стресс снять.

Михаил врал. У него не было стресса. Его душила глухая и черная, как эта июльская ночь, тоска. Пачка оказалась чересчур толстой, что могло означать только новое задание в самом ближайшем будущем. Или сразу несколько.

Что же до той помощи, которую он обещал Алику попросить, то и здесь он кривил душой.

У НЕЕ помощи попросить нельзя. ОНА не помогала. ОНА только приказывала.

Глава 5

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Под плакучими ивами — вода, вода, вода.
За снегами, за зимами —
луга, луга, луга.
Над ночной тишиной
месяц лег золотой.
Месяц…

Ивы. Странно думать об ивах, когда в воде отражаются сосны. И вода черная, быстрая, бегучая.

Женский профиль в неосвещенном окне. Какая тоска! И никого рядом, никого. И ночь.

Цепочки, цепочки, цепочки огней. Гул. Частый. То на небо, то с неба. Где же здесь увидеть месяц в небе.

Они слишком часто взлетают и садятся. По одному, парами, звеньями. Она знает, она видит их.

Завтра последнее испытание, и она целый месяц будет жить дома, в московской квартире. Тихо, тепло, уютно, знакомо.

Тихо, сумрачно, пусто, страшно.

Она выговорила у них себе это право. Выторговала. Пусть в квартире живут только тени, но это родные тени. Все, что у нее осталось родного.

Знакомая панорама из окна. Мост внизу и на углу, на повороте из-под моста светофор. Нелепый, тройной, поставили в прошлом году.

С этого мости стреляли танки в девяносто третьем, а ее не было дома. Она была предусмотрительно увезена, хотя тогда еще ничего не понимала, дурочка, а они увезли ее и спрятали на целых три недели.

Надо идти спать, и завтра с утра снова кислая рожа Бусыгина, надоевшая хуже горькой редьки. Кто он, полковник? Не меньше…

(Но позвольте, Бусыгин ведь действительно полковник, и ей это прекрасно известно. Он ее муж, и их дом — нормальный дом, с налаженной жизнью. Только вот детей нет. Какие же тени, откуда? И что это за место, она ни разу тут не бывала. Песня… странная какая-то.)

…Над ночной тишиной
месяц лег золотой.
Месяц… Они убивают тишину.
Она помогает им.
Надо идти спать.

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Глава 6

Он вскинулся разом, как от команды «подъем!». Посидел, вспоминая. Вот же суки!

Сегодня была «визия». «Визия» и немножко «рассказки». Это означало, что можно не торопиться, но он все же черкнул в блокноте на столике рядом основные моменты.

«Женщина — авиабаза — испытания — московская квартира в большом, вероятно, сталинского времени доме — муж, Бусыгин, полковник — тройной светофор на углу, на выезде из-под моста… («Э, да я, кажется, знаю, что это за мост!»)…в ракурсе как примерно с пятого этажа».

Бросил карандаш, сладко потянулся. Вновь поднял и поправил: «Как примерно с третьего». Надо же учитывать потолки сталинских домов. Мурзик вспрыгнул к нему на постель, заурчал.

— Вот так, Мурзилище, не то что у нас с тобой жилплощадь, у разночинцев-демократов. Милька тебя не обижала?

Выпустив когти, кот начал бешено месить лапами его голое бедро.

— Пшел! — Отброшенный, кот шваркнулся о стену. — У, животное.

По всем основаниям, у Михаила сегодня должно было быть хорошее настроение. Оттого, что добрались без новых приключений — раз. Оттого, что, как бы к этому ни относиться, но деньжат ОНА отвалила порядочно, а с ними все-таки лучше, чем без них — два.

Подумав о НЕЙ, он даже не испытал знакомого озноба, и это тоже было хорошим признаком. Видать, чем-то сильно мешал этот Боровский. Ну и пес с ним, не будем о нем.

Михаил прошел на кухню сменить Мурзикову еду.

«И наконец, — подумал он, отпихивая трущегося кота, — сам факт, что сегодня была «визия», дает нам отпуск по меньшей мере на неделю — это три. Настроение должно быть как минимум выше среднего. Но этого нет».

Прокручивая в ванной сегодняшний сон, он вновь ощутил тоску и одиночество той женщины в ночи.

«Визия» была странной, ни на что прежнее не похожей. В ней присутствовало нечто, не испытанное прежде, точно он на время очутился в том, кого ему показывали, в этой женщине, смотрел ее глазами, чувствовал чужое, как свое. Такого еще не бывало.

Незнакомая песня на фоне взлетающих и садящихся военных самолетов. Тихая, беспомощная, отчаявшаяся.

Этот вид отчаяния был ему знаком, сродни его собственному, пережитому и задавленному в себе когда-то.

Михаил поглядел на белые незагорающие шрамы у себя на запястьях и локтевых сгибах. Шрамов было по нескольку и на левой и на правой руке. Тупая игла вошла в позвоночник на месте перелома.

Женщина со своей далекой песней заставила его вспомнить.

Не очень понимая, что делает, он машинально оделся и вышел, погладив напоследок Мурзика. Дверь аккуратно защелкнула оба своих замка. Не спеша спустился, проверил газеты, которых не могло быть в его ящике, затянутом пылью и паутиной. Раскланялся с соседом с первого этажа, не обращая внимания на его дежурное изумление; через минуту сосед забудет, что кого-то видел. Улица встретила его шумом и солнцем.

Теперь он станет кружить по городу, спускаться в метро и выходить из него на случайных станциях. Бродить по улицам и переулкам, заглядывать в кафе и торговые центры и выходить из них, ничего не купив.

В такие дни для него не существовало развлечений, он был равнодушен к улыбкам девушек и оскалам шпаны. Не делал различий между грязью оптовых рынков и сиянием праздничных витрин.

В такие дни он терял чутье.

Такие дни надо было пережить.

Глава 7

Надо спать… надо спать… надо спать…

Какого черта! Зачем спать, если она только что проснулась! И прекрасно выспалась притом. Без этого осточертевшего Бусыгина, кислая рожа которого не будет надоедать ей целых две недели, начиная с сегодняшнего дня.

Елена Евгеньевна засмеялась, еще не разомкнув век, и подняла над собой руку, ловя солнце. Так она всегда делала в детстве.

Одним прыжком выскочила из постели, распахнула шторы. Сегодня она могла себе позволить все, сегодня она была одна.

«Муж в служебной командировке, а тебе только тридцать, и на дворе лето. — Елена Евгеньевна посмотрелась в зеркало. — Что может быть лучше. Хотя, вот тут вполне могло бы быть лучше. И вот тут. И вот тут тоже. Да и тут не мешало бы».

Фу! Раскритиковала! Елена Евгеньевна показала зеркалу язык. Обернулась к окну. Дурацкий тройной светофор горел красным. Полгода она не может к нему привыкнуть, так нате вам — еще и весь красный!

От обиды на светофор она решила вместо умывания пить кофе.

«Сегодня, голуба моя, — подумала Елена Евгеньевна, — я угощу тебя кофе «по-особому». Ты, конечно, и сама знаешь, что заваривать кофе «по-особому» тебе не рекомендуется даже наедине с самой собой, но я тебя все-таки угощу. А то слишком многое тебе стали не рекомендовать в последнее время. И кто? Андрей Львович. Что он понимает? Сегодня, на радости такой, что муж уехал, — можно».

Ведя такой внутренний диалог, а может, и монолог, Елена Евгеньевна накинула поверх сорочки голубой пеньюар и прошла в кухню. Огромную кухню их огромной трехкомнатной квартиры.

Эта квартира принадлежала сперва деду Елены Евгеньевны, большому генералу, затем отцу — академику и лауреату. Она находилась в доме на набережной, но не в том, а гораздо дальше, в западную сторону и, можно сказать, почти в центре.

Елене Евгеньевне действительно было тридцать лет. Ровно тридцать, и она могла не скрывать этого ни от себя, ни от окружающих.

Смуглая, чуть полноватая брюнетка с озорной улыбкой и глазами того цвета, который сама называла зеленым, хотя он был серым. У нее была родинка над губой, родинка над правой бровью и родинка в паху. Один клычок у нее чуть кривился.

Ее муж, гораздо старше ее, имел воинское звание полковника, хотя в той работе, которой он сейчас занимался, оно значительной роли не играло. Просто когда-то оно как бы прилагалось к должности, которую он некоторое время занимал. Делая любовь со своей «очаровашкой», полковнику особенно нравилось целовать третью ее родинку. «Очаровашка» постанывала или хихикала, в зависимости от настроения, и дрыгала полной ножкой.

И вместе с тем эта женщина вела две совершенно разные жизни.

На кухне Елена Евгеньевна, напевая, вынула из горки чашечку хорошего, но не самого лучшего, что имелся в доме, фарфора, насыпала кофе, сахару, налила воды из холодного чайника. Глубоко вздохнула, как будто решаясь.

Она поставила чашечку на стол перед собой, расположив ее в ладонях так, чтобы между каждой розовой полной ладошкой и вогнуто-резным боком чашечки оставалось не более сантиметра. Потом закрыла глаза. На лбу Елены Евгеньевны пролегла строгая прямая складочка. От жидкости в чашке заструился парок. Через десять секунд кофе кипел, а еще через полминуты строгая складочка на чистом выпуклом лбу Елены Евгеньевны разгладилась без следа, оставив лишь крохотные бисеринки пота.

Елена Евгеньевна с удовольствием попила кофе и, по-прежнему напевая, отправилась принимать свою утреннюю ванну. Голубой пеньюар она оставила на стульчике в кухне.

Елена Евгеньевна особо не напрягалась, чтобы вскипятить кофе у себя между ладонями. Напротив, она приложила определенное усилие, чтобы высвободить только ту крошечку энергии, что была необходима для этого, и ни в коем случае не больше.

Это сдерживание потребовало от Елены Евгеньевны примерно столько же сил, сколько она потратила, чтобы сбить лучом живущей в ней электромагнитной пушки среднюю тактическую ракету «Свирель» на секретном полигоне в Лесках за Гагарином месяц назад.

Там Елена Евгеньевна повторила опыт американцев. Ими впервые в мировой практике была сбита средняя тактическая ракета израильского производства на полигоне «Уайтхендз» в штате Нью-Мексико 11 февраля 1996 года.

Сбита не чем-нибудь, а боевым лазером «Миракл». Елена Евгеньевна могла делать подобные вещи без какой бы то ни было техники. Подобные — и многие другие.

Глава 8

Уже одетая и накрашенная, Елена Евгеньевна вошла в спальню, чтобы задернуть шторы, но замерла, не доведя желтую ткань до середины.

Что-то почудилось ей в виденой-перевиденой картине за окном. Будто не знакомый пейзаж напротив, а сосновый лес. Темнота, ночь и цветные огни в ночном небе.

Послышалась грустная-грустная песня, только слов не разобрать,…вода, вода, вода… Сердце сжало жутким одиночеством, которого не было и быть у Елены Евгеньевны не могло.

За снегами, за зимами — луга, луга, луга…Над ночной тишиной месяц лег золотой. Месяц…

В квартире сделалось вдруг так угрюмо, и пусто, и чуждо. Только тени здесь были родными. Какие тени? Чьи? Этого Елена Евгеньевна не могла себе объяснить. Кто-то, кажется, звал ее, а может быть, это только посвист печального ветра в сухих стеблях синей травы? Почему — синей?

Елена Евгеньевна-первая струсила, но на помощь ей пришла Елена Евгеньевна-вторая.

Она решительно задернула штору, подвела раскисшую Елену-первую к креслу и усадила. Сунула в губы сигарету, зажгла, затянулась. Объединившиеся Елены Евгеньевны перешли в гостиную, открыли бар и налили себе хорошую дозу коньяку.

В голове от коньяка сразу зазвенело, и это совпало с сигналом телефона.

— С добрым утром, Елена Евгеньевна, это Андрей Львович.

«Вот номер, — подумала успокоенная сигаретой и коньяком Елена. — Кой дьявол им нужен от меня так скоро? Допустим, Бусыгин в командировке две недели, но хоть неделю-то могли дать мне погулять?»

Андрей Львович был куратором и научным руководителем Елены Евгеньевны из второй ее, тайной, жизни. Полными именами они называли друг друга исключительно издеваясь.

— Андрюша, хрена ли тебе нужно, я в кои веки мужика отправила. Отвянь, а? Хоть на недельку.

— Во-первых, отправила не ты.

— Ну, его институт, или фирма, или предприятие, или где он там, черт бы его ел с его лысиной и рогами.

— Во-вторых, отправили его мы.

— Зачем?

— Старуха, ты нужна. Идет третья серия по «Антаресу», если ты еще не забыла.

— Ты ополоумел? Такое — по телефону.

— Не-а. У тебя зубы не болят часом?

— При чем тут…

— А притом, что у нас тут один умелец выдумал штуку, от которой весь твой дом сейчас трясется мелкой противной дрожью, а ты того и не замечаешь. И никто не замечает, кроме нехороших людей, которые любят подслушивать чужие тайны. У них — зубы болят.

— Ну-ну, — недоверчиво протянула Елена Евгеньевна. Вторая ее жизнь пока длилась лишь несколько лет, но кое-какие правила в ней она усвоила раз и навсегда.

— Это я тебе очень популярно объяснил. Для простых. А так можешь не сомневаться, проверено. Еще одно дополнение к остальному, что покоит твой сон и вообще жизнь, ты ведь понимаешь?

— Ладно, вам виднее. Когда я нужна? И куда? Туда же?

— Куда — не совсем туда же, а когда… машина будет завтра в шесть. Потом два часа лету.

— О-о! — Елена Евгеньевна застонала.

— Зато там всего день и сразу обратно. А насчет сегодня…

— Что?! — Елены Евгеньевны-обе почувствовали неподдельное возмущение. — Еще и сегодня?!

— Нет, я подумал… возвращаясь к началу нашего разговора. О рогах Бусыгина. Может, там найдется место еще одному отросточку, а?

— Нахал. Если у тебя все, то я кладу трубку. Завтра в шесть утра чтобы машина была четко, ибо если хоть минута сна, которой я пожертвую, окажется лишней…

— Меня постигнет судьба учебной цели «Альбатрос», — закончил за Елену Андрей Львович, — а эта судьба была печальна.

Вновь несколько растерявшаяся Елена Евгеньевна не нашлась, что ответить, и поэтому отбой дал он.

«Хорошо же, — подумала Елена Евгеньевна, окончательно становясь Еленой-второй. — Черт с вами. Но сегодняшний день — мой. Пущусь во все тяжкие».

И она пустилась во все тяжкие с такой страстью и азартом, что к шести пополудни, после двух косметических салонов, трех торговых центров и одного показа высокой моды в «Люксе» даже несколько запыхалась.

Отдышаться присела в креслице первого попавшегося летнего уличного кафе и услышала вопрос, не слишком ее удививший:

— Скажите, девушка, вам когда-нибудь снятся сны?

Спрашивающий, сосед по столику, случайный, конечно, — мужчина в светлой, даже на вид хрусткой рубашке. Широкие скулы, светлые волосы, волной зачесанные назад. Хорошее лицо.

На Елену Евгеньевну не смотрел. Разглядывал куколку-сувенир, держа ее перед собой. Смерть ростом в палец, с косой и в балахоне. Из-за балахона, под которым было что-то подложено. Смерть казалась упитаннее обычного.

Создавалось впечатление, что он обращается к ней. Одновременно он пытался заставить Смерть-колобок стоять на столе прямо. Из этого ничего не получалось.

Елена Евгеньевна уже хотела привычным образом отбрить приставалу, который и посмотреть на нее не удосужился. Наверное, мнит себе, что так — «создает впечатление». Еще псих какой, не приведи…

Но он поднял к ней очень светлые глаза, и она увидела, какие они у него нечеловечески печальные.

— Да, — сказала Елена Евгеньевна-вторая против своей железной воли. — Да, мне снятся сны. Сегодня мне приснился очень странный сон. Хотите, я расскажу вам?

Глава 9

Волки в тот день пришли прямо на территорию базы отдыха. Был январь, Крещение, самая волчья пора, тем более что отдыхающих — ноль и на все три базы один сторож. Он, Павел. Располагаются базы особняком, на длинном мысу-стрелке, протянувшемся к середине Ляшского озера. До берега впереди — полтора километра, до берегов по сторонам — по пять с гаком. Только собак слыхать в звездные ночи.

Дорога — одна-единственная, через лес. Отдыхающим нравится. Летом. Зимой в эти садовые домики без печек только чокнутый поедет. Или якут какой закоренелый. А сторожка, что ж сторожка — ну, шесть человек в ней поместится, ну, восемь.

Вот. Пришли, значит, волки-то. Прямо днем, нагло. За ним, Павлом, пришли. Всю неделю Павловых собак подбирали, а теперь, надо понимать, человечинки им захотелось. Сладенького.

Павел прервал неторопливый рассказ, почесал под бородой. Продолжил то, что делал. Толстые пальцы его мощных рук двигались удивительно проворно и аккуратно, собирая двигатель катера типа «Амур». Павел только что перебрал его, чахлый, старенький, от 412-го «Москвича», полагающийся «Амуру» по штату.

— А дальше? — не утерпел самый младший из затаивших дыхание оравы ребят.

Видно было, что это городские дети. Их папы и мамы, а по большей части — дедушки и бабушки плескались сейчас за мыском, загорали на травяном пляже, катались на лодках и водных велосипедах, а самые смелые пробовали овладеть сложным искусством виндсерфинга.

Роскошь вроде водных мотоциклов, яхт, парусных гоночных катамаранов имелась на двух других базах, там Павел летом не работал, он их только сторожил зимой.

Здесь, на базе отдыха «Наутилус», Павел прожил практически безвылазно три года.

«И каких года, — подумалось ему. — А что сказать, хороших года. Самых тихих три года в твоей жизни, Пашка Геракл».

— Да что ты жо… — оглянулся на детей. — Что ты корму свою отвесил! Сколько раз говорено; стоять прямо и мачту на себя! — заорал он вдруг. Кругленький дядечка на кремовом виндгляйдере «ложке» виновато окунал в воду угол косого треугольного паруса. Свободной рукой махнул ответно.

— Это ж проще, чем велосипед! Эх!..

— Дальше, дядь Паш, — напомнил пацан.

— Что ж дальше, — буркнул Павел, возвращаясь к двигателю. — Вы шкуры в клубе видели?

— Ага. Все четыре.

— Ну вот, а было их пять, потому что одну я подарил.

— Кому подарили, дядь Паш? — спросила пигалица в том возрасте, когда девчонки на пляже еще обходятся одними трусиками.

— Одному человеку подарил. Вырастешь, я тебе тоже подарю.

— Вы их из ружья? — солидно спросил мальчик в пляжной шапочке с удивительным козырьком.

— Ты, Вовка, знаешь, что не из ружья, — отвечал, не оборачиваясь, Павел. Он заканчивал работу.

— Ножиком?

— И не ножиком.

— Дядь Паша его трансформером! — радостно взвизгнул какой-то карапет.

— Дядь Паша всех пять волка голыми руками, — чуть укорачивая и кривя грамматику, пояснил солидный Вовка и оглядел всех. — Поэтому у него шрамов столько.

Руки Павла, шея и лицо, где не было закрыто курчавой жесткой бородой, являли собой прямо-таки переплетение шрамов самой разной величины и конфигурации. То же было и по всему телу, поэтому Павел в любую жару носил тельняшку с длинными рукавами и линялые джинсы, не подворачивая.

— Ничего, мелкота, — сказал Павел, накидывая колпачки на свечи, — на мне заживает быстро.

Он вылез и захлопнул створки лючка. Уже хотел скомандовать изготовившемуся на водительском сиденье Вовке: «Запускай!» — но тут на верхней ступеньке лестницы, что вела с причала на берег, появилась голенастая некрасивая девочка.

— Вовка! — закричала она. — Автобус суббот-воскресных отдыхающих привез, твоя мама приехала, иди! Вовка умоляюще уставился на Павла.

— Ладно, — сказал Павел. — Без тебя не буду. На полчаса считай себя свободным. И все свободны — марш!.. Ребята кинулись вслед за Вовкой.

— Марш новых отдыхающих встречать, — повторил Павел задумчиво, глядя на убегающую мелкоту с непонятной стороннему взгляду грустью.

«Тоже не мешало бы взглянуть, — подумал он, — какие они там еще новые. Распускаться мне никак нельзя, а то подловят. Хотя если до сих пор никто не явился, теперь и подавно гостей ждать нечего. Быльем поросло. Волна улеглась, да только путь назад тебе заказан. С такой рожей тебя на первом углу узнают, да, Геракл? Да и вообще… вот именно — вообще».

С неожиданно вскипевшей злостью он посмотрел на свои испещренные шрамами руки невероятной мощи, приблизил ладони.

— Заживают, — прорычал сдавленно. — Быстро заживают…

И вдруг с размаху ударил тыльной стороной руки о гвоздь, торчащий с изнанки высокого настила пирса; он все еще находился в катере.

Гвоздь прошел насквозь. Павел глухо застонал и следующим движением сдернул руку. Темная кровь закапала в черную воду озера.

Павел опустил руку в воду, поболтал ею там. Видны были кровящие точки в местах входа и выхода гвоздя.

«Ишь, ты, Христос. Как есть чистый Христос. Чистой Ляшской воды Христосик».

Он стал успокаиваться после своей вспышки. Вынул все еще кровоточащую кисть из воды, прижал к груди, побаюкал.

— Дядя Паша, вы поранились? — Голенастая девочка-подросток не ушла вместе с остальными. — Вам больно?

Она никогда не замечала шрамов Павла. Он ей очень нравился. Он был такой красивый.

— Поранился? — удивился Павел. — Мне больно? С чего ты взяла, Танька? Смотри, у меня все в порядке.

В доказательство он пошевелил пальцами сперва одной, потом другой руки. И верно — ни следа отверстия, ни следа раны, ни следа крови.

— Я и не думал раниться. Что я — косорукий какой? Но на тельняшечьей груди алели свежие полосы и пятна, и девочка Таня недоверчиво смотрела на них.

Глава 10

«Что это, удача? Везение, случайность?» — думал Михаил по мере того, как чрезвычайно интересная женщина лет двадцати пяти — тридцати, так неожиданно оказавшаяся рядом посреди огромного города, рассказывала о своем сегодняшнем сновидении.

Рассказывала «визию», которую сегодня дали Михаилу. Он непроизвольно прикрыл фигурку карикатурной Смерти рукой. Улыбнулся замолкнувшей женщине. Та, кажется, и сама была не рада своим внезапным откровениям.

— Дайте мне прикурить, — сказала женщина. Безусловно, она была хороша. Она была даже красива. Смугловатая, с усиками на губе и двумя приметными родинками-мушками у рта и брови. Янтарного цвета кофточка, жилетка тончайшей палевой замши подчеркивает полную грудь. Удлиненные мерцающие глаза и маленькое ушко из-под спустившейся смоляной пряди. Очень со вкусом украшения и чрезвычайно тонкий тщательный макияж. С изюминкой баба.

Михаил почувствовал, что сегодняшний «такой» день его кончился.

— Я не ношу огня, — виновато развел он руками. При этом незаметно выбросил дурацкую куколку — зачем только покупал? — подальше в сторону. — Секундочку.

Елена Евгеньевна не без удовольствия отметила, как тотчас же среагировала девочка-официантка на его повелительный жест.

— Будьте добры зажигалку… прошу вас.

— Представились бы. — Елена Евгеньевна-вторая выпустила две тонкие струи дыма из ноздрей. — А то разглагольствую неизвестно перед кем.

— Меня зовут Михаил.

Ей понравилось и то, что он не сделал вид, будто обижен на «неизвестно кого», с расчетом обыграть эту свою мнимую обиду, заплести разговор. Просто представился и ждал, что скажет она. Цельный мужик.

— Елена Евгеньевна. — Упоминанием отчества она как бы воздвигала барьер.

— Я спросил вас о снах, Елена Евгеньевна, потому что мне самому они снятся очень часто. Всякие.

— Про что чаще?

— О разных людях.

— А о себе?

— Бог миловал пока. — Михаил неопределенно улыбнулся. — Да я в них и не разбираюсь.

— Удивительно. Сейчас в снах разбираются все, кого ни спроси. Вода — хорошо, символ жизни. Полеты во сне — неудовлетворенность. Если в пропасть падаешь — слишком большая дистанция между потребностями и возможностями, короче, слишком много о себе воображаешь. Вам никогда пропасть не снилась?

Елена Евгеньевна начинала раздражаться. «Умный» разговор усыхал на корню, как это всегда происходит с «умными» разговорами.

«Вокруг нее опасность, — думал Михаил. — Я ее чувствую с двух сторон, спиной и боком, значит, двое. Слежка? За ней? Опасность не для нее, а для меня, даже так — предостережение. Охрана? Кто ж она такая, женщина из «визии», баба с изюминкой?»

«Хорош мужик, — думала Елена Евгеньевна. — Слова клещами тянуть надо. Другой уж давно павлином бы хвост развернул, в десять кабаков позвал, ведро цветов велел подать, заговори с ним такая женщина. Или хоть шампанское. Да, но ведь других-то, павлинов, ты навидалась, голуба моя, и они тебе неинтересны. Может, бедный? Одет вроде ничего. Что же такое я увидела в его глазах? Или взять да и украсть его?»

— Знаете что, — сказал Михаил. — У меня появилась отличная мысль. Я вас сейчас украду, хотите?

«Ой!» — чуть не вырвалось у Елены Евгеньевны.

— Не знаю, какие у вас были планы на сегодняшний вечер, — продолжал он, — но судя по всему, вы отдыхаете. Будем делать это вместе, согласны?

И Елена Евгеньевна-вторая, вдруг превратившись в Елену Евгеньевну-первую, кивнула, ощущая себя полной дурой.

— Только я не хочу ни под какую крышу. Такой вечер замечательный.

Глава 11

Три с половиной часа вместили легкий ужин с незначительными разговорами, луна-парк и неторопливую прогулку рука об руку — ну как пятнадцатилетние, вы подумайте!

Елена Евгеньевна-вторая на страх Елены-первой возвращаться не желала, и та из них, что шла рядом с этим новым Михаилом, тихонько млела и влюблялась, как школьница.

Михаил установил, что действительно их сопровождают двое, топтуны, по схеме «один впереди — один сзади», третий в темно-синих «Жигулях» неприметной пятой модели периодически проезжает по их маршруту в ту или другую сторону.

Спутница начала его разочаровывать. В дамочке, которая похохатывала и закатывала глазки, ничего не было от загадочной красавицы, с которой он так романтически познакомился. Впрочем, на вечер годилась и эта. Даже лучше.

Он стал прикидывать, под каким соусом организовать продолжение вечера у себя дома, и ничего не придумал. Охрана его смущала. К чему она? Ревнивый муж? Богатый муж боится похищения с целью выкупа? Но такие дамы на улице не флиртуют. Они вообще стараются по улицам пешком не ходить. Не знает сама?

И наконец, третьим планом в нем росло неизведанное прежде вожделение. Скорее нервное, чем плотское. У него никогда раньше не случалось так — чтобы вот с той, которая обречена. Не важно, что он только передал ей извещение от Судьбы. Он — знает, он тоже причастен

Это было ново. Это будоражило.

— Ну вот, дорогой Михаил, — сказала Елена Евгеньевна. Они стояли в людском водовороте у метро «Парк культуры».

Елена Евгеньевна-вторая соблаговолила вернуться. Легкое приключение теряло для нее остроту, так и не начавшись.

— Спасибо за вечер. Я развлеклась и развеялась. Спасибо. Вы милый и интересный собеседник. Если угодно, подарите мне одну розу, красную, символ пламенной любви, и расстанемся на этом. Хорошо? Не обидитесь?

— Всю дорогу с нами были «Жигули» — Э-семнадцать-ноль один-Эм-0, цвет — синий кобальт, за рулем шатен лет двадцати семи — тридцати, одет в светлую рубашку с короткими рукавами и голубой отделкой, — сказал Михаил. — Еще два, пешком, брюнет, среднего роста, плотный, походит на жука, в джинсах и майке с надписью «Пентхаус», хорошая мускулатура. Другой блондин, около тридцати пяти…

— Кто вы? — Елена Евгеньевна резко отшатнулась. — Что вам надо? Вы меня знаете? Вы от… Из?..

— Нет! — Михаил рассмеялся, ему вдруг стало очень легко. — Я не «от» и я не «из», я просто очень наблюдательный. И знаю я вас ровно три часа и пятьдесят две минуты, для меня вы — Елена Евгеньевна, какой представились и понравились. Правда, не исключено, что я раньше видел вас во сне.

Он взял ее за руку.

— Я ведь обещал вас украсть? Едемте ко мне. Сегодняшний день — наш, а завтра… кто знает, что с нами будет завтра. Я живу недалеко.

Отчетливо сознавая, что это безумие и бред, Елена Евгеньевна-вторая покорно и молча пропустила вперед Елену Евгеньевну-первую, и та села в такси, дверцу которого Михаил распахнул для них обеих.

Глава 12

Это началось уже в машине. Ноздри Михаила трепетали. Запах. Запах… смерти? Нет. Но и не просто запах женщины. Он знал их запахи.

Не сладкий с горчинкой запах женского мускуса, в который так приятно погружаться, удовлетворив первую страсть. Не мягкий, резковатый пот, который каплет с них, если они забирают себе ведущую роль.

Михаил чувствовал этот аромат не только ноздрями, но и ушами, и языком, и кончиками пальцев. Он впитывал его каждым волоском, каждой шерстинкой, всей поверхностью кожи. Сердце бешено стучало, кровь отлила от головы.

Аромат? Запах? Не то слово. Ощущение необходимости слияния.

«Что я делаю? — думала Елена Евгеньевна. — Куда еду? Кто этот мужчина рядом? Что со мной?»

В животе у нее потяжелело. Не так, если бы ощущение шло от желудка, а гораздо ниже. Захотелось потереть бедром о бедро.

Она не рожала и никогда не делала абортов, хотя врачи уверяли, что вполне способна к зачатию, но проверять эту свою способность она не торопилась. До сегодня она не могла точно определить для себя ощущение собственной отяжелевшей и вожделеющей матки. Осмотры не в счет и рассказы подруг, как «он достал», не в счет, и месячные у нее всегда проходили очень легко, практически незаметно. Прежний секс тоже никогда не давал этого, хотя оргазма при желании она достигала очень быстро.

Теперь она почувствовала ее. Захотела, чтобы «он достал». Большой, сильный, неизвестный, пришедший издалека на ее зов. Она захотела выгнуть спину перед ним.

Как они вышли из машины? Как поднялись к нему? Куда это было — к нему?

Михаил обхватил ее прямо в передней, едва закрылась дверь. Одной рукой он потянул вверх ее юбку, другой уже расстегивал брюки над рвущейся наружу собственной плотью. Он чувствовал себя огромным. Она, не протестуя, закинула ему руки за шею. Ее дыхание билось ему в ухо со всхлипом, язык торопливо искал его язык.

Она перевернулась и встала на колени сама. Кажется, они были на широкой кровати. Или на полу, на ковре?

— Так!

Слегка покачиваясь взад-вперед, она постанывала, наслаждаясь его быстрым строчащим движением. Облизывала пересохшие губы. Перед зажмуренными глазами… лента порно? торопливый мальчишка из юности на пляже в камышах? лопающиеся шары?

«Он достал! И еще! О, сколько раз он достал, эта непрерывная дробь ударов в горячую больную точку наслаждения!»

Елена Евгеньевна тихо зарычала, впившись зубами в свое запястье.

Михаил ощутил, как исторгает из себя бесконечную ленту щекочущего пламени. Никогда еще не была эта лента такой длинной. Но вот она кончилась. Вот, последний ее всполох, последняя судорога счастья.

Озноб прошел по коже, стоявшие дыбом волоски улеглись… и озноб — в последний раз.

Он отпустил ее. Ласково провел ладонями по грудям, которые только что стискивал почти до боли.

Вышел из нее, дрожащей, задыхающейся.

Появились мысли. «Вот это да. Вот это женщина. Никогда еще не. Вот так я. Все-таки. Ну и ну». что-то еще

И тут Михаил вспомнил, что эта женщина через несколько дней должна умереть.

А она, когда он отпустил ее, уже почти ничего не чувствовала. Был туман, по краям огненный, в середине лиловый.

Через минуту она начала соображать, и ей представилось, в какой позе она лежит.

— Господи, — простонала Елена Евгеньевна-первая, переворачиваясь на бок. — Ты меня изнасиловал.

— Представляю, на что похожа юбка, — пришла ей на помощь Елена Евгеньевна-вторая.

— На тебе была юбка? Я не заметил. Хотя вот тут какие-то клочки, обрывки…

— Что-что? — Это помогло ей прийти в себя. Елена Евгеньевна встала с кровати, оправила юбку. Ее трусики нашлись неподалеку, она подняла их, нерешительно подержала.

— Ванна у тебя хотя бы есть, зверь?

— Там. Гордость дома.

— Специально для девочек?

— Прежде всего для мальчика. — Михаил ткнул себя пальцам в голую грудь под распахнутой рубашкой, — а потом уж кто подвернется.

— Вот даже как? Звучит довольно скользко.

— Для девочек, для девочек, иди спокойно. По-моему, я недвусмысленно выразил тебе свою сексуальную ориентацию. На кота не наступи, он любит смотреть, когда девочки моются.

— Боже, здесь еще и кот…

Пока Елена Евгеньевна занималась в ванной, Михаил быстро встал, подошел к окну.

Только опасно перевесившись через подоконник, он смог разглядеть за углом дома одинокую машину, остановившуюся почти вне поля зрения его окон. Им следовало сдать назад метров на двадцать, тогда бы он их не увидел. Темные «Жигули», цвет в неверном свете фонарей не различить, очертания совпадали.

Он привел в нормальный разобранный вид постель, засветил свечи, налил вина.

В ванной под душем Елена Евгеньевна-вторая давала выволочку первой.

«Совсем ты распустилась, голуба моя. Я уже не говорю, куда завтра ехать и что делать, так хоть подумай, во сколько тебе утром вставать. Спасибо, я у тебя есть, а то что бы ты ему сейчас лепетала? Об ожидающем муже? О неуложенных детях? Э-эх, распустеха!»

Тут Елена-первая осмелилась возразить Елене-второй: «А я бы просто у него осталась, и все. И плевать мне было бы на мужа и детей, а тем более — куда тебе там ехать. Ты, если хочешь знать, сама блядь порядочная, и тебе того же хочется. Вот так».

Пальцы Елены Евгеньевны, собиравшиеся застегивать меж грудей прозрачный бюстгальтер, обмякли, и чашечки беспомощно разъехались.

— Миша, — виновато спросила она, выйдя в комнату, — а сколько сейчас времени?

Ей ответили руки, обнявшие ее из-за спины.

— Мне нужно домой.

— Два ночи, куда ты. Неужели муж такой доверчивый, что примет какие-то объяснения в этот час?

— Мужа нет, муж в командировке.

— Так что ж тогда?

— Я как будто всю жизнь тебя знала.

— Ты меня совсем не знаешь. Тебе нужно ехать из-за тех архаровцев внизу, да? Так мы их сейчас… На всякий газ есть противогаз.

— Пожалуйста, прошу тебя, забудь о том, что их видел. И меня тебе лучше всего забыть.

— Вот этого не обещаю, а насчет них — пожалуйста.

— Мы, наверное, никогда больше не увидимся.

— Может быть. Ты не представляешь себе, как ты можешь оказаться права.

— Я уезжаю завтра. Сегодня утром.

— Это к лучшему.

— Ты не сможешь мне позвонить.

— Верю.

— Но я вернусь и найду тебя, хорошо? Я вернусь через день. У нас еще будут две недели. Михаил вздрогнул.

— А потом?

— Возвращается муж из командировки. Миша?

— Да.

— У меня еще ни с кем не было никогда, как с тобой, а у тебя?

— Тоже. и это правда

Глава 13

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Недалеко от места, где ты живешь, в направлении на северо-запад, есть озеро. Это большое озеро. В самой широкой части оно имеет форму скругленного боба. Глубоко заходит внутрь его средняя стрелка. На оконечности стрелки, с трех сторон окруженной водой, живет человек. Три года вынужден он скрываться от врагов и от закона. Этот человек невиновен и никогда не совершал того, в чем его обвиняет закон и во что поверили его враги, которые прежде были его друзьями. Но сложилось так, что теперь доказать ничего невозможно. Он оставил жену и детей, которых нежно любит, чтобы уберечь от опасности, грозящей ему и всем, кто с ним. Он сознает свою безвыходность и не ропщет. Он хороший человек.

И тем не менее: ПОЙДИ И ВОЗЬМИ ЕГО!

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

— О-ох!.. — Михаил вскинулся, как от команды «подъем!», как от боли.

Он сжал виски и уши ладонями и сидел так, пока боль не утихла. Пока не убрались из мозга раскаленные спицы.

— Вот же суки! — простонал он.

Произошло худшее, что только может произойти после подобной ночи — пришла эмоциональная «рассказка».

«Рассказка» вообще — это когда текст идет, обращенный напрямую к нему. Текст может объяснять и направлять, состоять из иносказаний или образных описаний. Говоря строго, эти тексты почти всегда представляют собой размытое повествование, касающееся той или иной стороны жизни интересующего Силу объекта. Поди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. В таком роде.

Касаясь действий самого Михаила, «рассказки» обычно давали ему времени даже больше, чем «визии», потому что бывали, как правило, расплывчатыми, неопределенными. Вполне можно, после первых ожидать «рассказок» вторых, уточняющих, словно ОНА и сама понимала, что иносказание — далеко не самый прямой путь к цели.

Однако иногда, очень редко, бывало как сейчас.

Точные, во всяком случае достаточные, чтобы понять с первого раза, данные сродни «информашке». Но в отличие от сухой «информацией» имеющие яркую эмоциональную окраску.

Часть этой окраски, этих эмоций Силы, доставалась и ему, и всегда это было чрезвычайно мучительно.

Михаил отнял ладони от висков, пожал плечами. Несправедливо, а что поделаешь?

Он поискал Мурзика, а увидел сережку, закатившуюся в простыни. Без всякого чувства сожаления запулил блеснувший метеором бриллиантик в угол.

— Вот мы с тобой проштрафимся, — сказал он вылезшему из-под телефонного столика коту, — тогда будет нам настоящий тюх!».

Кот вылез наполовину и, словно не в силах двигаться дальше, упал на бок.

«К черту обычную процедуру приведения себя в порядок, — подумал Михаил. — Я и так в порядке. Эта… Лена, она все-таки уехала посреди ночи, не побоялась, уехала не на тех «Жигулях», а на обычном такси, я смотрел. Но «Жигули» тронулись следом, а проводить себя она не позволила.

Умелась, как шлюха по вызову, у которой кончились ее два часа, унося купюру в чулке… Но никаких купюр я ей не дарил, вот в чем дело. Все, забыли. Через неделю-две она для всех здешних станет в прошедшем времени».

Против обыкновения Михаил с утра объявил общий сбор. Довольно гнуть горб одному. Для объявления сбора надо было только набрать номер тезки-Мишки, тот или другой, и произнести ничего не значащую фразу:

— Принесите три мешка муки.

Через час они будут здесь, а пока все-таки стоит принять душ. Да и Мурзика накормить.

Через час, то и дело прикрывая глаза, чтобы свериться с текстом «рассказки», Михаил спросил тезку-Мишку:

— Что думаешь?

Разумеется, Михаил доносил им только информативную часть.

— Я знаю это озеро, — сказал своим звонким тенором Петька. Кудри — лен, голубоглазый, огромный и озорной, он был вылитый Алеша Попович с картины про трех богатырей. Всегда немного поглядывал в сторону.

— Я не тебя спросил.

— Что сказать. — Тезка-Мишка оттянул нижнюю губу, как обычно в минуты задумчивости, но сейчас это было немножко игрой: Петька ведь уже сказал, что знает. — Глянуть карту…

— Вот карта. — Михаил протянул ему.

— А… Тогда так. Значит, поискать соответствующей формы водный бассейн. — Тезка-Мишка вообще был силен в точных формулировках, а сейчас еще и тянул время, ожидая, что Михаил велит Петьке продолжать. — Вот, значит, смотрим на северо-запад… Единственный подходящий по описанию объект — озеро Ляшское, триста сорок километров. Площадь… — Тезка-Мишка промерил ногтем, пошевелил губами. — Около сорока квадратов. Форма соответствует. Мыс в виде стрелки, — тезка-Мишка мигнул рыжими ресницами, — имеет место. Надо ехать, шеф.

Он единственный из группы мог, не поправляясь, называть Михаила шефом в лицо. Он был первым в группе и по стажу, и по возрасту, и по степени подчинения. Всех их Михаил собирал по одному, долго присматривался, проверял. Эти — тезка-Мишка, Петька и почему-то отсутствующий Алик — проверки выдержали.

— А где Алик, между прочим? — спросил он. — Я ему тут днями на новые чехлы для «Турбо» выдал, так он что, до сих пор гуляет, остановиться не может?

Петька отвел взгляд, а тезка-Мишка прогудел:

— Алик в больнице, шеф. Ребра и сотрясение мозга. И рука.

— Когда? Вы были? На «Турбо» загремел или кто его?

— На следующий день, как вы с ним прибыли. Он поставил машину у дома, в закутке, не сменил номера обратно. К нему прямо и пришли. Мы у него в клинике были, он плох, но держится. Надьке, жене, тоже досталось, а малая у бабки была. Мы их ищем сейчас, нюхаем. Мы думали, вы знаете. А «Турбо» сгорел.

«Вот так так. Точно — это та драка в придорожном кафе. Недаром всегда я был против драк. Да еще два трупа!»

— Милиция была, спрашивала, интересовалась?

— А, дела ей… Был следак какой-то, дознавала малахольный, — это Петька, все еще смотрящий в сторону. — Братва, кому еще. Что у вас там произошло по дороге? Мы хотели узнать, но Алик без вас молчит.

«Не было печали, — подумал Михаил. — Уж вот где могла бы ОНА меня оградить. Не дождешься, сам выпутывайся каждый раз».

Он коротко обрисовал происшествие на сто девяностом километре, действующих лиц, приметы, ситуацию в целом.

— Не думаю, что они простят. Он еще легко отделался, странно даже.

Тезка-Мишка и Петька переглянулись.

— А что делать, шеф?

Мишка спрашивал с дальним прицелом. Он хотел получить «добро» на свои соответствующие меры. У него даже морда конопатая просветлела от предвкушения, заросшая рыжим пухом морда тезки-Мишки.

Михаил подумал, чуть улыбнулся.

— А чего хотите. Что считаете нужным в данной ситуации. Короче, пусть бой подскажет. Глядя в их заулыбавшиеся нехорошими улыбками лица, добавил:

— Но как всегда: никаких контактов с властями предержащими. Не нарушить главное правило нашей жизни и деятельности, парни. Иначе ничего обещать не могу.

Иной раз Михаил позволял себе слегка поддразнить их. Для поднятия авторитета. Это было ничего. Это не имело никакого отношения к действительному положению вещей. Они ведь только того и ждали. Льстили им тайны и манили секреты, чтоб этому всему провалиться.

Он сосредоточенно оглядел того и другого.

— Так, — сказал Михаил. — Паузу прошли. Говорите, сколько надо на операцию. Спускать такое нельзя.

— Уж это да, — басом согласился тезка-Мишка. — Нам это даже как-то не к лицу.

Михаил по пути к секретеру засмеялся;

— Если бы ты только знал, Мишка, чьи это слова, кем впервые произнесены!

— А что? А кем?..

Михаил оставил вопросы без внимания. Он склонился к створке секретера, закрыл глаза и сквозь мешанину свежих и прежних строк стал думать обо всем, что произошло за последние дни. В том ракурсе, который касался ЕЕ и выполнения поставленных ЕЮ задач.

Вопрос с Аликом, кстати, тоже мог по праву быть отнесен к выполнению задач. Куда годится, если его людей начнут щелкать все, кому заблагорассудится?

Два его помощника деликатно отвернулись. Тезка-Мишка и Петька были немного в курсе, хотя и не совсем, только начал приобщать и Алика — и вот поди же!

В таких случаях необязательно было проговаривать вслух. Дома ОНА слышала его и так.

Михаил выгребал пачки из секретера. Купюры были крупные, новые, как с Госзнака. Две пачки — особо крупных, недавно введенного образца. «Ага».

— Нате. Это — Алику на новый «Турбо». Это Надьке, чтобы сгоняла полечиться на теплые моря. А это… черт, совсем забыл, сегодня же семнадцатое, это ваша получка, парни. — Чтобы выдать получку, ему пришлось приложить и все то, что осталось из денег с лесной дороги.

Парни расплылись. Они-то помнили про семнадцатое.

— Насчет трений с законом, шеф, будьте покойны — ментов подмажем. Это они только у нас тут такие серьезные, а отъехай на полета верст, за наличку на корню купишь. Вызовем бригаду, от того шалмана кучка углей останется, а сверху будет висеть буфетчик горячего копчения.

— Но-но…

— Нет уж, шеф, вы нам позвольте сделать все, как надо. Как полагается. Верно, Петро?

Петька со значительным видом кивнул. Его карман оттягивала похрустывающая пачка, и от этого кивок был исполнен настоящей солидности.

— Слушайте, парни, а чего вы меня не бросаете? Ведь получили уже немало, а риск все растет?

— Так и зарплата растет, шеф, — сказал тезка-Мишка, любовно поглаживая впалый живот. На нем, в поясной сумочке, лежало полторы пачки.

— Не страшно? Парни осклабились.

— Нет, вы не поняли, я имею в виду — со мной якшаться не опасаетесь? Кто ведь меня знает, кто я такой. От чьего имени действую, что мне надо… А? — Михаил весело почесал нос.

«Если выяснять, то выяснять теперь, раньше мы этот вопрос как-то обходили. Но послание следует за посланием, требование за требованием, и у меня уже опускаются руки, что-то будет дальше. Я не могу иметь тылы, в которых не уверен».

Тезка-Мишка с Петькой опять переглянулись, и заговорил, к удивлению, Петька.

— Конечно, Михаил Александрович, — сказал он, показывая отменный тон, — мы ничего не знаем о том, кого вы представляете, и о ваших целях. А о вас самих — только то, что вы нам сами говорите. Ничего больше. Но мы, я, Миша и Алик, считаем вас человеком справедливым. Это самое главное. Мы и сами от вас несправедливости не видели, чтобы вы к другим несправедливо — тоже. Мы считаем, если вы в малом поступаете по справедливости, то и в большом, которого мы не знаем, себе не измените. Или тем, кому вы служите, как мы служим вам.

Петька мазнул по нему нахальными ярко-синими глазами.

— Что ж, коротко и вразумительно. Спасибо, парни, мне действительно важно было это услышать. Теперь так. Тезка пусть разбирается с той швалью, которая осмелилась поднять руку на нашего Алика. Ты, Петро, дуй, куда знаешь, ищи того человека. Если точно понял, о ком речь. Найдешь, посмотришь издалека, вернешься, и поеду я.

Петька наклонил льняную голову в знак, что да, знаю, поеду и найду. Тезка-Мишка уже сказал все, что хотел, ему не терпелось действовать.

— Я — дома, на связи. Времени на все про все — до послезавтрашнего утра. Хватит?

— Вполне.

Тезка-Мишка напялил на морковные кудри свою неизменную каскетку, Петька просто кивнул. У них было не принято прощаться за руку.

Михаил проводил их, запер оба замка в двери и накинул цепочку. Сегодня он никуда не пойдет. Продуктов полный холодильник, выпивка тоже есть.

— Хочешь сказочный обед, Мурзик? — спросил он кота, разгуливавшего с глубокомысленным видом по шести квадратным метрам прихожей.

Михаил проследил отъезд «Чероки» тезки-Мишки и Петькиной «Ауди», по привычке едва отодвинув край шторы.

«Что о тебе если не думают, то хотя бы говорят, что думают эти двое, ты выяснил. А вот что могут о тебе думать твои соседи? Им ты кем представляешься?»

Впрочем, этим вещам он определение уже нашел.

Вопреки поговорке Сила имела еще и ум. Соседям ни разу не взбрело в голову поинтересоваться им, его образом жизни и источником средств к существованию. Как и налоговой инспекции, между нами говоря. Ни единожды он никаких деклараций не составлял, и никакие беды и кары на его голову не валились.

Это касалось всего. Его не тревожили ни администрация, ни участковые инспектора, ни вопросы оплаты коммунальных услуг. Он оказался огражден от суеты дней. Ничто мелкое не должно было мешать ему выполнять приказы Силы.

Все — только для НЕЕ.

«К сожалению, этот защитный барьер не распространяется на последствия твоих собственных поступков, — вздохнул Михаил, — но таковы уж условия игры».

Михаил не стал готовить сказочный обед. Он удовольствовался пакетом кефира, пришел с ним в комнату и, зачем-то водрузив на самый верх платяного шкафа, опустился на колени и начал искать выброшенную с утра сережку.

Пришел Мурзик, нюхая и морщась, принял участие в поисках.

«У тебя отнята свобода передвижений, — подумал Михаил. — Паспорт и все другие документы, удостоверяющие личность, исчезли из дома тем же загадочным образом, каким появляются деньги. Два или три раза пытался восстанавливать — никакого результата. Для поездок выдается, что необходимо, и — снова так или иначе теряется. Во всем остальном ты зависишь от других, от выполнения ими задачи, которую ты поставил им, а тебе — ОНА. Короткий поводок, что и говорить».

Сережка отыскалась в самом дальнем уголке, как того и следовало ожидать. Михаил положил ее на ладонь, покатал. Капелька света брызнула и лопнула.

— А мы? — обратился он к коту. — Мы, справедливые, верим? Или нас подчиняет что-то другое, вроде какого-нибудь мерзкого страха, а, Мурзик?

Кот, не понимая, смотрел Михаилу в глаза и жмурился, урча.

Глава 14

Если бы Зиновию Самуэлевичу пять лет назад сказали, что он будет торговать с рук газетами в метро, он рассмеялся бы, а то бы и плюнул наглецу в физиономию. Но теперь дело обстояло именно так.

Зиновий Самуэлевич был химиком-неоргаником, когда-то закончил Институт химического машиностроения и чуть было не защитил диссертацию. Но что-то ему тогда помешало. То ли внутриотдельские свары, то ли желательность состояния в партии, то ли еще что.

Тем не менее он был на хорошем счету и после нескольких лет работы получил-таки место научного сотрудника, хотя и не имел степени. Дома все были очень довольны.

А потом наступили перемены, и Зиновий Самуэлевич, как десятки и даже сотни тысяч других маленьких людей, оказался за бортом. До пенсии еще было жить да жить, и приходилось выкручиваться. Зиновий Самуэлевич занимался разного рода мелким бизнесом, так никогда и не поднимаясь до открытия собственного дела.

Последним местом его работы был книготорговый лоток от большой фирмы на прекрасном теплом месте в переходе между центральными станциями. Рядом размещались лотки коллег, Леши и Яши, с которыми у Зиновия Самуэлевича сразу завязались самые благоприятные отношения.

Но всякое случается в жизни.

Однажды Зиновий Самуэлевич пришел на работу в совершенно дурном расположении духа. С помощником Андреем, в чьи обязанности входило обслуживание еще двух точек от той же фирмы, Зиновий Самуэлевич поставил свой раскладной стол и принялся укладывать на нем товар — книги и брошюры. Они были самого разного содержания, объединенного одним словом — коммерческие. Или — ходкие, ходовые.

Леша и Яша уже стояли на своих местах, по обе стороны от стола Зиновия Самуэлевича, как это всегда бывало.

У Леши с Яшей с утра тоже было отвратительное настроение.

Леша поругался вчера вечером с женой и продолжал ругаться до четырех часов утра, в результате чего совершенно не выспался и был небрит. Он также думал о том, что сегодня вечером ему предстоит доругиваться, а по телевизору футбол наших с «Аяксом».

Яша не имел хорошего настроения по более экзотической причине.

Вчера собачий парикмахер Тодик просто отвратительно постриг Яшиного голубого пуделя, носившего по странному совпадению также имя Тодик, а послезавтра животное надо выставлять на второй тур Большой собачьей выставки в Сокольниках.

В ответ на Яшино замечание парикмахер Тодик, от которого пахло алкоголем, довольно бестактно заявил, что за тридцать баксов лучше не пострижешь, а затем позволил себе еще большую бестактность, граничащую с хамством.

Яша только хотел пояснить Тодику — парикмахеру, не пуделю, пудель знал, что выговаривать по-русски «баксы» — неправильно, что там уже присутствует «с», обозначающая в английском языке множественное число. Говоря «баксы», мы вроде бы как произносим «доллары-ы». Что, согласитесь, неверно.

Собачий парикмахер Тодик, от которого почему-то все сильнее пахло алкоголем, на это сказал, что, если Яша такой умный, пусть теперь сам стрижет своего пса, голубого, как его хозяин. За простые рубли-бли. И ушел, нахамив подобным образом, хотя Яша всегда так хорошо к нему относился.

К тому же у Яши сегодня болел зуб.

Должно быть, для всех них ныне случился неблагоприятный геофизический день.

Зиновий Самуэлевич, устраиваясь, случайно толкнул столик Леши, и половина книг того полетела под ноги утреннего потока пассажиров-покупателей. Покуда он помогал собирать Лешин товар, Яша схватил за руку какого-то дурака, захотевшего, как показалось Яше, стащить книгу или брошюру с лотка самого Зиновия Самуэлевича. При этом сильно двинулся Яшин столик, и часть уже Яшиного товара очутилась на полу.

Возникли суматоха и нехороший шум, с которыми пришлось разбираться по ходу дела.

Когда же все утряслось, они встали на свои места и относительно успокоились, бормоча проклятья в адрес друг друга. Но тогда рядом с лотками появились те, кого продавцы хотели бы видеть здесь менее всего: появились станционное начальство и милиция.

Все, конечно, были друг с другом знакомы, все знали об официальных разрешениях и неофициальных ссудах на право торговли. Все имели джентльменский договор: никакого беспорядка.

Было много слов, они шли по возрастающей.

Одними из слов со стороны Зиновия Самуэлевича, доведенного своим дурным расположением духа до отчаяния, были: «Да чтоб они сгорели, эти ваши противозачаточные листки, Яша!» — и от Яшиной сумки на колесиках повалил дым. По краю разложенного на Яшином столе товара побежали лохматые огоньки.

Позже помощник Зиновия Самуэлевича Андрей не смог ответить — уже своему начальству, — видел ли он, как Зиновий Самуэлевич кинул спичку в Яшину сумку. Или не видел.

Зиновий Самуэлевич лишился хорошего места. Все убытки были отнесены на его счет. Дома все очень огорчились.

И вот он торгует газетами с рук, выручая с каждого экземпляра такие крохи, что это не назовешь что-то иметь.

— Программа Тэ-Вэ на следующую неделю! — бодрым звучным голосом говорит Зиновий Самуэлевич. — Покупайте, господа! Программа Тэ-Вэ!

Он подметил, что обращение «господа» заставляет споткнуться кое-кого из потока пассажиров-покупателей, смотреть на который Зиновию Самуэлевичу, правду сказать, давным-давно обрыдло. Он ему снился, этот поток. Зато кое-кто из споткнувшихся газеты брал.

— Прошу, господа!

Невдалеке устраивался конкурент. Длинный кадыкастый парень с неопрятными локонами. Тоже газеты с программой.

«Тунеядец какой-то. Ему пахать, а он газетками торгует, отбивает хлеб у пожилого человека».

Зиновий Самуэлевич переключил все внимание на парня. Тот расправил перед грудью веер сложенных названиями вперед газет, принялся зазывать.

«Ничего, ничего, дружочек, мы не будем спешить, пускай пройдет несколько минуток».

Зиновий Самуэлевич ждал.

Вот он, уголок крайней газеты. Белый. Отдельный. Легкий, как пушинка. Только и хочет спички, искорки, маленького огонька, чуть-чуть горячего…

Зиновий Самуэлевич, не отрывая взгляда от белого уголка, заставил себя рассердиться на парня.

«Кто ты такой? Зачем ты сюда пришел? Уходи отсюда, тут мое место! Уходи. Уходи, слышишь? Кто ты вообще такой, а? Чтоб тебе сгореть!!»

Парень закрутился, сбивая пламя с занявшейся пачки. Запахло паленым, повалил дым.

К парню уже спешила дежурная от эскалатора, а с другой стороны — милиционер. Когда парня уводили, Зиновий Самуэлевич с запоздалым уколом совести заметил, что тот идет, сильно опираясь на палку. Все равно. Конкуренция, закон джунглей, ничего не попишешь, молодой человек.

— Программа Тэ-Вэ, господа, покупайте!

Глава 15

Самолет приземлился на полосе, которая, казалось, была просто брошена на зеленом поле с одуванчиками, как длинное полотенце посреди стола. На принадлежность полотенца к цивилизованному аэродромному хозяйству указывал только высокий шест на растяжках с опавшим полосатым колпаком да дальние домики, тоже краснополосые, приютившиеся у самого горизонта.

— Это частный аэродром, — пояснил Андрей Львович, спускаясь следом.

Елена Евгеньевна, обернувшись к нему, невольно захватила взглядом самолет, который их сюда доставил. Небольшой, шестиместный, хотя внутри было достаточно просторно, он был снабжен двумя реактивными двигателями в основаниях крыльев под фюзеляжем. Во время полета они мягко гудели, и дрожь передавалась ногам через толстый ковер на полу.

В салоне вообще было роскошно. Натуральная тисненая кожа обивки, бар, мягкие кресла, в которых утопаешь, плоские экраны мониторов позади на спинках кресел. Их можно было настроить на передачу прямого изображения по курсу или с брюха машины. Андрей Львович показал ей, и она около получаса развлекалась видами облаков, плывущих прямо на нее, или панорамой земли внизу, похожей на аэрофотоснимок, только живой.

Потом ей надоело это занятие, и она некоторое время смотрела, как работает один из помощников Андрея Львовича, превративший свой монитор в экран компьютера. Наверное, он мог прямо отсюда, с борта летящей в облаках легкой машины, связаться с любым абонентом, выйти в информационную сеть.

Она спросила Андрея Львовича, и он подтвердил, что да, вполне. И предложил ей коктейль из фруктовых соков.

Непосредственно перед испытаниями любой алкоголь был исключен для нее, и она это знала.

Елена Евгеньевна не позволяла себе сейчас никаких воспоминаний о Михаиле, о минувшей дикой и великолепной ночи, после которой все тело у нее продолжало звенеть и плыть невесомо. О странном сне, благодаря которому они познакомились.

Сегодня, едва смежив глаза на час-другой, она поднялась с постели прочно Еленой Евгеньевной-второй и останется ею до той самой минуты, когда послезавтра войдет в оставленную огромную квартиру. Тогда и будут воспоминания, новые встречи, продолжения… если она захочет. А она захочет.

Вдали по полосе пылила машина, и, когда она лихо притормозила у трапа, Елена Евгеньевна с неодобрением заметила, что это военный «уазик». Она не любила военные машины, тем более отечественные. Тем более, когда они опаздывают.

— Целых пять минут, полковник, — недовольно сказал Андрей Львович вытянувшемуся перед ним моложавому военному в полевом хаки без погон.

— Виноват.

— Что на месте, все готово? — спросил Андрей Львович, не меняя тона.

— Так точно. Все службы слежения, дальнего оповещения, особая сеть, развернутая по вашим указаниям, — все на «товьсь-ноль».

— Нас шестеро, как видите.

— Машины уже идут, вон они, — указал моложавый полковник на приближающиеся клубы пыли. — Приношу извинения.

— Не мне их будете приносить, — буркнул Андрей Львович, подсаживая Елену на заднее сиденье горячего пропыленного «козла».

— Беда с этими вояками, — пожаловался он ей как бы ненароком. — Все-таки дубовые головы, что с ними ни делай, как ни объясняй.

— Будем надеяться, что хотя бы на «точке» у вас свой персонал, Андрей Львович, — сказала она ледяным тоном.

— Можете не сомневаться, Елена Евгеньевна, абсолютно свой, — отвечал он.

Глава 16

Все произошло из-за ее неосторожности, Елена Евгеньевна, как уже упоминалось, происходила из семьи с традициями. Не самыми давними, в пределах четырех поколений. Лихой кавалерийский прадед, широкопогонный и орденоносный дед, научный засекреченный папа в премиях и наградах, которые тоже не афишировались в газетах. И она. Послушная и дисциплинированная дочка и внучка, отличница и медалистка.

Сначала комсомолка, а когда комсомол отменили — неформалка. Всегда в лидерах.

Никто не знал о ее скрытых способностях, даже папа не знал. Просто, будучи по какому-то делу в папином институте, она повела себя несдержанно. И у них зашкалили приборы. А папа, как назло, был в лабораториях и вечером, за семейным ужином, рассказал о необъяснимом явлении как о курьезе.

Что ее дернуло за язык?

Она вдруг объявила, что, если угодно, может устроить ему такой курьез хоть сию минуту и запросто. И устроила. Потому, наверное, что ей было пятнадцать лет, и всего год, как не стало мамы, а папа уже приводил в дом эту… крашеную.

Хотя ничего особенного она в тот раз не учинила, просто холодильник пришлось сдавать в ремонт, а все продукты в нем оказались свежеиспеченными. Будто не холодильник, а микроволновая печь.

Но в роли печи выступила она, Елена.

Ее умный папа ничего не сказал, только начал поглядывать настороженно и чаще приглашать ее в свой институт, сам водил по лабораториям. Он, конечно, как-то проверял свои предположения относительно нее, ее умный папа.

Однако настал день, когда он спросил прямо, и она не смогла солгать или увильнуть в сторону.

Да, она с самого детства могла зажигать электрическую лампочку, просто зажав ее в ладошках. Да, это благодаря ей курица в духовке имеет всегда одну и ту же степень зажаристости. Да, это по ее вине в доме никогда не приживались электронные часы. Впрочем, можно ли назвать это виной? Просто часы с мигающими цифрами она отчего-то сызмальства терпеть не могла, ко всей же другой домашней электронике относилась бережно и с почтением.

Много всяких «да».

Папа предложил исследоваться у него в институте, и разве она могла отказать папе? Разве объяснишь, что где-то внутри, в самой глубине раздается будто неумолимый голос: «Нет! Нельзя! Молчи! Таись! Тебе будет плохо!»

Ей стало плохо. Потом, после папы. Когда не стало ни папы, ни папиного института, где исследовали ее способности очень мягко, неторопливо и ненавязчиво. Но, видимо, именно там была пробита на свет дорожка для Елены Евгеньевны-второй, жесткой, волевой и решительной.

С уходом папы все потихоньку заглохло как бы само собой. Потом было много всего. Потом был Бусыгин. Потом ее нашли.

Глава 17

«Уазик» остановился у двухэтажного кирпичного здания без окон. Андрей Львович помог ей выйти, за спиной сейчас же пристроился здоровенный охранник, выскочивший из машины, что шла следом.

Моложавый полковник снял трубку телефона в нише стены, сказал несколько слов. В стальных створках щелкнули замки, полковник толкнул дверь. За ней горел дрожащий белый свет.

— Прошу.

Следующие двери были стеклянными, но по их толщине и матово-голубому блеску Елена Евгеньевна поняла, что, несмотря на прозрачность, эти двери тоже бронированные. За ними справа на стене висела черная коробочка чуть больше калькулятора с выведенной на эту сторону панелью набора. Полковник набрал комбинацию цифр, дверь поехала вправо, пропуская их, и закрылась, когда вошел последний.

За двумя поворотами коридора их ждал лифт. Здесь створки раскрывал, набирая код на похожей панели, уже Андрей Львович, а остальные смотрели в сторону.

Кроме Елены Евгеньевны. Она сосчитала, что нажимов было девять, и последние две цифры, кажется, тройка с семеркой, а потом был нажат «плюс».

На лифте они поехали вниз. Лифт был большой, поместились все.

Нижний коридор освещался такими же лампами дневного света, расположенными на равном расстоянии друг от друга, а по крашеным бетонным стенам тянулись толстые кабели и провода.

— Склеп, — пробормотала Елена Евгеньевна, перешагивая третий по счету порог переборки со сдвинутой к стене дверью со штурвальным запором.

— Что ты хочешь, старуха, боевые предки строили на века, — так же тихо отвечал Андрей Львович, все время державшийся бок о бок.

— Ты и рад попользоваться, — заметила она.

— Что ж делать, если больше нечем. Комфорта они не предусматривали даже для себя, не говоря уже о нас.

— О том, что сюда когда-нибудь влезет кто-то вроде тебя, они и помыслить не могли. Их бы кондрашка хватила. Святая святых, сверхсекретность, все такое, и вдруг — является тип в очках из какой-то получастной лавочки, арендует и начинает всем тут заправлять.

— Ошибаешься. Какая может быть аренда? Переход формы собственности, понятно? Практически я по своим владениям иду. А секретность у нас почище, чем у них была, трясунов.

— Ты где самолет такой взял?

— Приятель одолжил свой. Мы пришли.

В этом помещении находился командный пункт ПВО. Когда-то. Теперь почти все экраны локаторов были темны, слепы, в зале на не один десяток человек было только три оператора, все — из группы Андрея Львовича. Здесь было тепло, сухо, пахло приборами.

Помощник Андрея Львовича с двумя другими присоединился к сидящим у терминалов, за спиной Елены Евгеньевны остался один охранник. Он был молчаливый, и от него исходил жар, как от атомной батареи.

Елена Евгеньевна сморщила носик, подражая самой себе-первой, но тут же спросила деловым тоном:

— А где место для меня?

— Рядом. Сейчас ребята подключатся, и начнем. Вы можете быть свободны, полковник.

Полковник козырнул, вышел, слегка, как показалось Елене Евгеньевне, поколебавшись.

— Ты, Андрюша, прямо как генерал-аншеф какой, — сказала она, начиная ощущать знакомую нервную дрожь. — Или генералиссимус. Стоит тебе пошевелить пальцем — и все прыгают.

— Я — наместник диктатора, — улыбнулся он, с умопомрачительной скоростью пробегая по клавиатуре своего компьютера, который помещался в кейсе. От кейса широкая лента провода уходила за один из терминалов.

— А диктатором тебе никогда не хотелось быть? — Ладони у Елены Евгеньевны похолодели.

— К чему? — рассеянно ответил он. — Куча ответственности, ноль свободы действий и вдобавок, если пристрелят — то первым. Нам и так неплохо.

— Послушай-ка, Андрей. — Она все-таки хотела довести когда-нибудь до конца их давний разговор. — Мне не по себе как-то. Я боюсь делать то, что вы все от меня… что ты от меня требуешь. Я боюсь себя отпускать. Ведь я могу… Я черт знает что могу, я и сама не знаю что. Я страшных дел могу наворотить.

— А вот мы сейчас и посмотрим, — сказал он, не отрываясь, — каких именно дел и так ли уж они страшны.

Андрей Львович был лет сорока с небольшим, худой, с абсолютно седыми волосами, розовой кожей и младенческим взглядом из-за толстых бифокальных линз. С тех пор как Елене Евгеньевне представили его в качестве ее будущего руководителя, она ни разу не слышала от него слова «невозможно».

— Ты чего, старуха, боишься? — Он внимательно пригляделся. — А чего, спрашивается, боишься? Все наши действия абсолютно законны, выполняем заказ Министерства обороны, работаем в государственном учреждении. Ты «Свирель» слупила? Слупила. Честь и хвала разработчикам новых систем на благо защиты Отечества. Перед тем «Альбатросу» мозги вывихнула? Вывихнула. Честь и хвала тем же. Сегодня первая проба на новом этапе. Чего ты боишься?

Учебной цели «Альбатрос» — собственно, это был старый «МиГ» — Елена Евгеньевна разрушила всю бортовую электронику, находясь на расстоянии в семьдесят километров. «Альбатрос» рухнул в незапланированном квадрате, чудом обошлось без жертв.

— Не знаю, — тихонько сказала она. — Боязно мне как-то, Андрюш. Может, отложим?

Андрей Львович отодвинул в сторону свой кейс, подсел рядом.

— Что-то я тебя не узнаю. Размякла ты что-то. Это из-за друга твоего вчерашнего?

Скрывать было бессмысленно. Елена Евгеньевна наклонила голову.

— Доложили мне о твоих приключениях. Неосмотрительно. Не одобряю. Что он за человек, еще предстоит выяснить, а ты… если хочешь, конечно, можно все переиграть. Но уж больно момент подходящий. И аппаратура наша на «товьсь». Соберись, а?

— Ладно. — Елене Евгеньевне стало стыдно за себя. — Можешь считать, что я уже собралась. Что от меня требуется на сей раз? Я должна утопить Седьмой флот США? Или Украины? Поджарить задницу их Президенту? Нашему? Белорусскому?

Андрей Львович облегченно вздохнул, улыбнулся.

— Такой ты мне нравишься больше. Садись вот сюда и сосредотачивайся пока. Остались последние прозвонки. Начнешь по сигналу, широким охватом.

…То, как ее нашли, выглядело, в общем, очень обыденно. Тривиально, как пишут в романах.

Позвонил давний приятель отца, кажется, заведовавший одной из тех лабораторий, где папа проводил ее осторожное тестирование. Она его едва помнила.

На чашке интеллигентского чая, куда ее настойчиво уговорили прийти, она познакомилась с Андреем Львовичем. Он был прям и недвусмыслен. Работы по изучению вашего феномена следует продолжать, сказал он. Вы имеете дело не с очередной кучкой беспомощных энтузиастов-любителей, а с мощной лояльной государству структурой. На вас лежит ответственность. Мы обращаемся далеко не к каждому. Вам будут созданы условия. Времена новые, задачи прежние. Секретность. Контракт на пять лет. Подписываем здесь.

Она подписала.

Может быть, она соскучилась по той атмосфере д е л а, которая жила в их доме вместе с папой? По настроению, по духу, которого не оказалось с приходом в дом Бусыгина? Или так своенравно заявила о себе Елена Евгеньевна-вторая?

Она подписала.

Работы по изучению… по изучению и применению, так будет вернее. Андрей Львович работал по-новому. Здесь не церемонились, как в институте у папы. Здесь выжимали все — и еще пять процентов. Елене Евгеньевне присвоили имя «Антарес».

Елена Евгеньевна, в общем, не сопротивлялась. Ей было даже где-то интересно, она только немножко боялась. Главным образом саму себя.

— Итак, мы все обговорили, — шелестел над ухом голос Андрея Львовича. — Представляешь себе участок местности… карту ты видела. Скажем, с высоты птичьего полета. Поднимаешься выше, выше, пока будут различимы детали. Даешь широкий импульс по третьему варианту. Возвращаешься. Все. Хоп?

— Хоп.

— Пошла.

Глава 18

Обшарпанную «Казанку» с чихающим мотором «Москва», самым дрянным из существующих подвесных моторов, Петька раздобыл в деревне Жатвино, что напротив Ляшской стрелки, точнее, просто-напросто украл.

Поступил так Петька не из жадности или озорства, а по зрелому размышлению. Начни он спрашивать, искать, а то и сулить большие деньги — его наверняка бы отметили и запомнили, а это никуда не годилось.

«Будьте незаметными, — внушал им не раз шеф Михаил, — такими, как все. Мы не должны оставлять следов своим внешним видом, манерой поведения. Только тогда работа может считаться выполненной на «отлично», если через пять минут после вашего ухода никто не сумеет дать вашего более или менее связного описания. А коль уж приходится оставлять по себе следы, делайте это так, чтобы тому, кто вас запомнит, самому было невыгодно сообщать об этом. Классический пример: дача взятки…»

Михаил никогда даже не заикался о возможном физическом устранении свидетелей, но он-то, Петька, умеет слышать между слов. Надо было только дождаться момента, поставить шефа перед необходимостью силовых шагов. Вот Мишка поехал сейчас разбираться по крупному, и ничего, шеф одобрил.

У него, Петьки, тоже кое-что прихвачено с собой. Петька потрогал непромокаемую сумку, где лежал тщательно вычищенный «шмайсер» и к нему четыре длинных прямых рожка по тридцать тупорыленьких черноносеньких патронов.

С шефом было все ясно. Не все, но… К примеру, что на самом деле стоит за их поисками. Устранение неугодных. Ненужных. Кому-то помешавших. Пусть шеф это делает не сам, пусть кто-то еще, кого пока ни он, Петька, ни тезка-Мишка, ни Алик не знают, но что делается именно это — ясно как день.

Он, Петька, умеет прибавлять семь к пяти. Ему прекрасно помнится и случай в Самаре, и случай в Кинешме, и случай в Питере. С Питером он несколько сомневается, потому что тогда они с шефом прибыли только к самым похоронам, но он же помнит, как шеф шел за гробом с цветами, и какое у шефа было лицо. «В этот раз опоздал — в следующий успею», — читалось на этом лице.

Смеркалось. Петька специально выбрал время ближе к ночи, чтобы провернуть, что наметил, без особых хлопот и уйти.

Наметил он помочь шефу. Он знал того человека, которого сегодня указал Михаил. Правда, он не знал, под каким именем тот здесь живет, но сразу понял, о ком идет речь.

Человек этот был беглым. Или нелегалом, что-то одно из двух. В любом случае, скрываться на Ляшском озере, на стрелке, мог только он. Огромного роста, бородатый, лицо и руки все в шрамах. Петька слышал о нем от Славки Лысого Ежика еще до своего счастливого знакомства с шефом Михаилом.

За мужиком со шрамами тянулась какая-то гигантская мокруха. Он служил то ли киллером, то ли придворным палачом авторитета Казбека, и Ежик говорил о нем шепотом и поминутно озираясь.

Славке Лысому Ежику это не помогло, его все равно пришили, а Петька запомнил.

Петька подошел к стрелке по дуге сбоку, развернулся и малым ходом потянул вдоль заросшего черемухой берега. Впереди виднелся причал с лодками и водными велосипедами. На причале никого не было.

Всего-то делов. Найти здесь этого верзилу вряд ли будет трудно. Одна очередь на весь рожок прямо из сумки. «Шмайсер» — надежная и простая железка вроде нашего «АКМ», попроще только, фашистюги делать умели.

Бегом обратно. Если кто встретится — смотря по обстановке. Далеко — пусть идет, близко, нос к носу — извини-подвинься, три рожка еще есть.

Зато будет что сказать шефу. Так и так, задание выполнено, вам ехать незачем. Мы и сами с головой, три к восьми прибавить сумели. А что шероховатости какие, так это с кем не бывает.

Шефа тоже пора ставить на место, хватит ему вилять.

Петька подогнал лодку по спокойной воде к самой оконечности плавучего понтона, соединенного с высоким пирсом, заглушил мотор. Перебирая руками, провел «Казанку» чуть подальше и замер, вслушиваясь.

На берегу раздавались голоса, но это было далеко. Комары звенели. Больше ничего не было слышно.

Он сделал шаг на причал…

Словно отброшенная неведомой силой, «Казанка» вдруг резко сдала назад, так что Петьке невольно пришлось прыгать. Одной ногой он попал на доски, вторая окунулась в воду.

Он упал животом, съехал до половины. Сумка со «шмайсером» брякнулась на настил.

Петька ловил ртом воздух, его глаза от ужаса вылезли из орбит. Руки цеплялись за гладкие доски, не находя опоры.

Он съехал еще ниже. Его как будто тянуло в воду, кипящую у кромки причала.

Вот уже только одна голова дергается на поверхности да побелевшие пальцы намертво ухватились за край. Зажмурившись от нестерпимого страха и боли, Петька хотел завизжать что было сил. У него ничего не вышло.

Две огромные лапищи, все в белых полосах и зигзагах шрамов вынырнули рядом с Петькиной головой и утащили ее в глубину. Сорвавшиеся пальцы издали звук прищепок, с которых срывают белье.

Поверхность возмутилась еще раз и успокоилась. Только круги разбегались по ней. Ночная птица прочертила крылом воду.

Тогда вынырнул Павел. Он сделал это без малейшего шума и всплеска. Так же бесшумно выпустил из легких воздух. Судя по раздувающимся ноздрям и побагровевшему, хоть это было плохо видно в темноте, изуродованному лицу, он сдерживал дыхание очень долго.

Одним движением подняв огромное гибкое тело на причал, Павел огляделся. Он был во всегдашних тельняшке и джинсах, с которых сейчас текло. Согнал воду с лица и бороды. Раскрыл молнию сумки, осмотрел содержимое. Хмыкнул. Быстро соскользнул в воду, доплыл до отошедшей метров на десять «Казанки», забрался в нее, осмотрел там.

Найденным топориком сделал несколько широких отверстий в днище и стоял в погружающейся лодке, пока ее борта не сровнялись с поверхностью воды. Тогда он доплыл до причала, вылез, стянул с себя одежду и выжал ее.

Шрамы на теле у него были ужасны.

Одевшись, Павел подхватил сумку с автоматом и, уходя, бросил последний взгляд на место, где утонула «Казанка». Пузыри еще поднимались там.

Он сплюнул в воду.

— Пока тебе везет, Геракл, — едва слышно пробормотал он. — Пока везет.

Полная луна освещала окончательно успокоившуюся гладь. Павел вдруг ощутил неодолимую потребность куда-то идти, бежать, искать кого-то. Кого?

Он еще раз сплюнул в воду и затопал по ступеням наверх.

Глава 19

По третьему варианту.

Она сидела в глубоком кресле, закрыв глаза. В сделавшемся таким привычным кресле.

Различные аспекты этого третьего варианта она уже отрабатывала. Вариант имел множество значений и оттенков, но впервые ей предлагалось не что-то одно, а сразу все.

Заданный район местности.

Она попыталась представить себе живую картину, наподобие той, какую видела сегодня в самолете на экране монитора, но у нее ничего не получилось.

Вместо этого пришло из давних-давних времен воспоминание: они с папой возвращаются от тети Кати из Новосибирска. Половину пути внизу были облака, а потом их не стало. Полет в зимнюю ясную ночь. Провалы полной тьмы чередуются с россыпями огней, но не обычных — игольчатыми точечками, а странных — пятнышками. Папа объясняет, что это она видит освещенный круг снега под каждым отдельным фонарем.

Третий вариант… Правда, он исключает живые объекты.

Елена Евгеньевна убрала тормоза и сняла все запреты, ив тот же миг мир разлетелся и собрался вновь уже по иным законам.

В прежних испытаниях третий вариант означал, что надо сделать так, чтобы пульсирующая прямая натянулась, оранжевое стало синим — и контрольная лампочка перед ней погасла. Чтобы летящие черточки полетели обратно — и кто-то позади нее докладывал: «Цель потеряна».

Она проделала все это и теперь.

Мигнула — и множество пересечений черточек распалось, черточки разлетелись туда, откуда прилетели, и больше их не было. За черточками следовали линии. За линиями — точечки и еще оставались спиральки.

— Босс, — донеслось до нее откуда-то издалека, — эффект пошел нештатно. Захвачена Саратовская область.

— Продолжаем, — ответил в том же далеке голос Андрея Львовича. Он показался ей напряженным.

— Сеть отмечает массовое отключение потребителей, отказы локационных станций.

— Продолжаем.

— Станции слежения, космоаэронавигационные.

— Работаем, — говорит напряженный голос. Ей было жутко и до невозможности здорово погружаться в этот новый мир. С точечками она все поняла, их можно было запросто прогнать одним взмахом, как мошкару с кисеи. А вот спиральки…

— Босс, сеть фиксирует одномоментное прекращение работы всех двигателей внутреннего сгорания на площади в тысячу квадратных километров.

— Ого. Молодец, девчонка. Работаем.

Спиралек было мало, но они чрезвычайно привлекали ее. Елена Евгеньевна вдруг поняла, что до каждой из них, только если по одной, она вполне может дотронуться. Потянулась к ближайшей…

— Минуту двадцать назад прошел аварийный «останов» на всех шести блоках Татищевской АЭС. Реакторы глушатся.

— Продолжаем, — рычит Андрей Львович.

— Идут повальные отключения ЛЭП. Босс, она подбирается к сети, сеть не выдерживает, выпадают целые фрагменты. Будите ее, босс, еще минута, и сеть не выдержит, мы теряем контроль!

— Босс, пошли данные из прилегающих областей…

Только что Елена Евгеньевна обнаружила огромную, словно паутина, сеть, которая мерцала. Она была наброшена поверх всего. Края этой сети уходили далеко за пределы видимости. Но сначала спиральки…

Ее грубо выдернули из увлекательного путешествия по новой стране. Вокруг было все то же. Кресло, полутьма и запах приборов. Только голоса за пультами звучали чуть взволнованней.

Она не обиделась. Теперь она всегда сможет туда вернуться.

Андрей Львович успокаивающе поглаживал ее по руке. На Елену Евгеньевну навалилась слабость. Лоб оказался в испарине, под мышками и в складках платья мокро.

— Держи вот это, старуха, — ласково сказал Андрей Львович, протягивая кружку.

— Что здесь?

— Адская смесь. Бульон с молоком и коньяком.

— О, меня вытошнит!.. — Елена Евгеньевна-первая была готова появиться на сцене, но Андрей Львович ее не пустил:

— Вытошнит — повторишь. Пей, ты за семь минут потеряла три с половиной кило, тебе надо.

— Откуда ты знаешь, сколько я потеряла?

— Старуха, кресло-то с приборами, и весы там и все… соображай.

— А… — Ей ни до чего не стало дела. Хотелось спать. Она машинально отхлебывала пойло.

— Отключись-ка на часок, — сказал Андрей Львович, отбирая кружку. — Восстановись. Проснешься — поговорим.

Он сделал знак, и Елену Евгеньевну укрыли пледом. Она даже не успела поблагодарить — заснула.

— Спи.

Затем Андрей Львович обратился к остальным, обступившим его или продолжающим работать на терминалах:

— Ну-с, коллеги, а нам предстоит расхлебывать то дерьмо, в которое мы уселись по уши. Ваши предложения?…Елену Евгеньевну разбудила мягкая рука на щеке.

— Поспала?

— Ой, Андрюшенька, хорошо поспала. — Она потянулась. — Только мокрая вся, как мышь, и жрать жутко хочется. Где там адская смесь твоя? До донышка выпью.

— Поговорим?

— А сперва переодеться нельзя? На мне нитки сухой нету.

— Потом. Сперва надо поговорить.

— Тогда поговорим, если надо. — Елена Евгеньевна вздохнула.

Ее собеседник добыл из своего кейса-компьютера уютно помещавшуюся там фляжку с коньяком, стаканчики, налил Елене Евгеньевне и себе.

— Все равно надо ждать, пока ребята здесь все свернут, — пояснил он в ответ на недоуменный взгляд Елены Евгеньевны. — Я тоже взвинчен, мне необходимо спустить нервы.

— Что-то произошло? — осторожно спросила она. — Я сделала не так?

— Ты сделала все как надо, старуха. Просто рано или поздно мы должны были доиграться.

— Мы доигрались?

— Еще нет. Но все к тому. — Андрей Львович выпил. — Я расскажу тебе историю одной женщины. Она уже умерла, а эпизод, о котором я хочу упомянуть, вообще полувековой давности. Ее звали Джин Диксон, она была американкой, ясновидящей и была вхожа в самые высокие круги официального Вашингтона, за что ее прозвали «прорицательницей президентов». То, что она предсказывала, всегда сбывалось, и это невозможно было как-то подтасовать. Одно из самых первых предсказаний малышка сделала, еще не умея читать, о приходе «письма с черными краями», как она объяснила матери. Через неделю ее мать получает известие о смерти своего отца, деда девочки.

Джин Диксон предсказала скорую кончину лично Франклину Делано Рузвельту в сорок пятом. Предсказала гибель Джи-Эф-Кей в Далласе и смерть Махатмы Ганди. Она предсказывала послевоенный раздел Германии и ее обратное объединение еще до двухтысячного года — как и случилось. Она с точностью до дня предсказала подписание документа, разделившего британскую колонию Индию на два государства — Индию и Пакистан.

Андрей Львович плеснул себе еще стаканчик, Елена Евгеньевна слушала его, кутаясь в плед. Ей вдруг отчего-то сделалось зябко. Помощники отсоединяли свою аппаратуру, охранник грел ей спину своим присутствием.

— В пятьдесят третьем Диксон сделала предсказание о первом советском спутнике Земли, что он полетит в пятьдесят седьмом, и не ошиблась. Она вообще раскрыла всю советскую космическую программу на тридцать лет вперед, в частности, что лунная ее часть провалится, как это и произошло. Но тогда ее сообщение было одним из факторов, заставивших Кеннеди задумать, а Джонсона осуществить проект «Аполло» — они могли не бояться конкуренции, русские, то есть мы, не успевали.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — спросила Елена Евгеньевна. — Это имеет какое-то отношение ко мне? Или к тому, чем ты вообще занимаешься?

— Ну, последние год-два я только тобой и занимаюсь. А вообще у нас есть подразделение, которое собирает подобные сведения. Иногда такое раскапывают — диву даешься. Но погоди, будет и о тебе.

— Вот даже как.

— Да. В шестьдесят третьем она делает следующее сенсационное заявление. Мол, Советский Союз — тогда же еще был Советский Союз — владеет или в скором времени будет владеть неким сверхоружием. Будучи доставлено на орбиту, это сверхоружие способно вывести из строя сразу все системы энергоснабжения и энергопередачи на территории противника. Сломать все линии коммуникаций, то есть нарушить радио- и проводную связь, сбить работу локационных служб. Старушка почти не ошиблась, исследования с целью создания таких систем велись, но не слишком успешно. Однако впоследствии это дало одному нашему лидеру возможность говорить о так называемом «неадекватном ответе» СССР на американскую СОИ, или «Программу звездных войн». Другой наш не лидер, а так, просто политик, петрушка, возглавлявший самую скандальную партию, даже проговорился на людях и назвал шифр работы — «Электон». Действительно, одно время работы шли под этим девизом. Теперь девиз сменился. Ты знаешь новый.

Андрей Львович выжидательно смотрел на нее.

— Новый шифр — «Антарес», да? — тихонько спросила Елена Евгеньевна. — Опыт удался? Работа сделана?

— Да, новый шифр «Антарес». Джин Диксон ошиблась только в интерпретации сути нового оружия. Но тогда все были помешаны на технике, даже, вот курьез, ясновидящие. И сегодняшнее испытание удалось.

— Так что я все-таки натворила? — спросила Елена Евгеньевна более твердо. — Отключила от электричества половину земного шара? Превратила Саратовскую область в территорию, временно оккупированную противником, и шарахнула из всех орудий? Что?

— Хм. — Андрей Львович довольно усмехнулся. — А ты жива еще, моя старушка.

— А ты как думал! — Елена Евгеньевна тоже выпила. Коньяк ожег губы и язык.

— В общем, ничего страшного ты не натворила, хоть и намечался для испытания совсем другой район, — сказал Андрей Львович. Собрал стаканчики и фляжку, убрал в кейс. — Иначе мы бы просто все сразу знали по сети. Малоприятные и необъяснимые моменты на территории России сегодня наблюдались, это так. Тем пикантней будет все списать на проделки зеленых человечков. Гляди новости и ахай от удивления. Пока же напоминаю, что согласно подписанному контракту ты занимаешь должность испытателя новой техники и за соблюдение секретности отвечаешь… ты знаешь чем. Поднимайся, мои ребята закончили, отвезу тебя в местный оазис.

— И на том спасибо, — устало сказала она. Пропустив Елену Евгеньевну вперед в долгих поворотах коридора, Андрей Львович сблизился со своим помощником.

— Что с ней дальше? — спросил тот.

— Пока пусть все идет, как обычно. Отдохнет, отвезем домой. Я сам отвезу, — сказал Андрей Львович.

— А потом?

— Потом видно будет. Сперва я обязан доложить.

— Но для нее…

— Для нее в любом случае — строжайший контроль. Никаких посторонних контактов. Что у нее за приключение было минувшей ночью?

— Еще не выяснили.

— Так выясняйте.

— С этим лучше всего будет…

— Сперва доложите полную картину о нем. Меня интересует прежде всего гарантия неутечки информации.

— Понятно.

— Вот и действуйте.

— Понятно. Слушаюсь.

Впереди от лифта послышался голос Елены Евгеньевны-первой, таки выскочившей из-за всех треволнений наружу:

— Ну Андрей Львович, дорогой, ну где вы там? Нельзя так в самом деле!..

— Иду, — коротко отозвался он.

Глава 20

Тезка-Мишка притулился на своем «Чероки» в дальнем конце пыльной улицы и пока от нечего делать наблюдал за воробьями, свирепо барахтающимися в ямках под корнями большого тополя.

«Заедает птицу вша, — лениво думал тезка-Мишка. — Совсем как мы, воробьи-то. Нас тоже все время кто-нибудь заедает. А как отпустит чуть, сами вцепиться норовим. И вся жизнь. К чему, спрашивается, она? Ни к чему. Привыкли, вот и живем, и ничем нас не пронять».

Городок был маленький, кирпичных домов в три этажа с десяток, остальное — особнячки и избы, избы, избы. Побольше и поменьше, кособокие и не очень. Улицы узкие и кривые, проезжая часть в ямах и колдобинах. Глубинка. Россия.

Мишка повозился на сиденье, хотел было включить музычку, но передумал.

«И так я здесь на своей роскошной лайбе, как чирей у нищего на заднице, — подумал он с неудовольствием. — Но делать нечего, надо ждать. Гаденыш должен выйти с минуты на минуту».

Мишка ждал появления Шурика Шнурка, младшего брата одного из амбалов, которых положили в придорожном кафе Алик и шеф Михаил. Он не знал Шурика в лицо, имел только описание и адрес, полученные самым простым способом: в кафешку вошли двое из бригады, которую тезка-Мишка вызвал для этого дела, дождались, пока зальчик покинули случайные посетители и положили на прилавок два автомата дулами к буфетчику. Ему даже в голову не пришло что-то скрывать.

В текущий момент те парни продолжают пить пиво в кафешке, а остальные на двух машинах ждут Шнурка непосредственно у выхода из дома.

Тезка-Мишка хорошо видел их со своей позиции. Два побитых ржавых «жигуля-копейки», металлолом, такие при нужде не жалко будет бросить. С тем и брались.

Тезка-Мишка руководил операцией, но это только прибавляло ему осторожности и осмотрительности. Он не хотел подводить шефа Михаила.

«Уж Петька, понтярщик, на моем месте хвост бы пораспустил», — подумал Мишка. Он немного знал Петьку и прежде, и они хорошо сошлись теперь, по работе у Михаила.

Мишка подумал об Алике, лежащем сейчас в лубках, о Надьке, которой переламывали по одному пальцы на руке. У него было свое чувство справедливости, у Мишки. Его кулаки, лежащие на руле, сжались.

Из калитки того дома показался длинный сутулый парень, по описанию — точный Шнурок. Осмотрелся по сторонам. На стоящие чуть поодаль две машины внимания не обратил. Двинулся развинченной походочкой в сторону Мишки.

От разукрашенного ларька, торчащего дурным пнем посреди деревенской улицы, отделился Очкарик, которому было поручено затеять с Шуриком разговор. Тезка-Мишка представлял себе этот разговор от слова до слова.

«Слышь, земляк, где у вас тут можно ханки хорошей взять?» — спросит Шнурка Очкарик.

«Гы, а какой тебе? — ответит Шнурок. — Эта, что ли, нехорошая?» И кивнет на ларек.

«Тут виски нету. Мне виски нужно, «Чивас Регал», знаешь такую марку?»

«Ну?»

«Ну вот, мне говорили, что по ларькам у вас в городе где-то должно быть. Я его сильно уважаю».

«Кто говорил?»

«Мужик один, его кто-то из ваших, местных, тут угощал. Серега Силачонок, может, знаешь?»

«Серега мне брат», — скажет Шнурок и помрачнеет. И насторожится, понятно.

«Во! Тем более должен знать». — Очкарик обрадуется очень натурально. Еще когда учился в университете, Очкарик в ихнем театре играл, не на первых, правда, ролях. С самим Пельшем, говорит, был знаком. Зато теперь он — король. Среди Мишкиных знакомцев ни один, как Очкарик, не мог.

«Убили братуху. Вчера похороны были».

«Ох, е…» — скажет Очкарик.

В это время сзади к Шнурку подойдут двое, которые незаметно вышли из «Жигулей».

Тезка-Мишка вгляделся… ага, уже подошли.

«Да, земляк, бывают дела, — скажет Очкарик. — Но ты все равно нам покажи, где достать виски-то. Братана твоего помянем. Садись в машину, да?»

Весь разговор о виски был изобретением Мишки. Алик упомянул в больнице, с чем подъехал к ним тот амбал. Вот как аукнется, так откликнется.

Мишка увидел, как дернулся Шнурок. Сейчас самый рискованный момент. Вся надежда на искусство Очкарика и тех, кто подошел сзади.

«Шепнешь звук, — негромко, но внятно скажет ему один из двоих, — на ремни порежу, паскуда». — И в спину Шнурка уткнутся два острия.

«Ты не трухай, Шурик, — скажет ему Очкарик, показывая обращением, что Шнурка ждали специально. Это пугает и сбивает с куража еще сильнее. — Мы тебе беды не сделаем. Сами того козла ищем, что Силачонка и Жабу порешил. У нас к нему тоже должок. Садись в машину и поедем».

Вон, увидел Мишка, они его и повели. Молодец Очкарик, что значит образование!

Он завелся, поехал первым.

— …Кто?!

— Да не знаю я, Христом Богом клянусь, не знаю! Не бейте, мужики…

— Заклей ему пасть и всыпь еще.

Шурик Шнурок завыл. Он выл тихонько и покорно. Ему уже показали, что бывает, вздумай он орать в голос.

Разбирались в перелеске, куда двое «Жигулей» предусмотрительно заехали с разных сторон. «Чероки» уже ждал их там, место было обговорено заранее.

Мишка отрядил по одному стремщику на каждый подъезд, и для работы со Шнурком у него еще оставались Очкарик и Антон. Антон — тоже не имя.

От нескольких ударов короткой дубинкой по почкам Шнурок задергался, упал на колени. Антон встряхнул, поднял его, подождал, пока уймется крик, отлепил ленту.

Руки Шнурка, обнимающие березку, были застегнуты в пластиковые наручники-удавку. По лицу, которое пока не трогали, текли слезы, сопли и слюни.

— Давай так, — опустился рядом на корточки Мишка, потому что Шнурка ноги не держали. — Давай сначала, Саня. Давай?

Шнурок кивнул, подвывая.

— Ты, значит, был дома, так? Прибежал Гринька, закричал, что братана и Ваську грохнули в «Приюте» у Помещика, а тех, кто с ними был, просто побили, так?

— Та… так.

— Ты — туда, там все вверх дном, «Скорая», менты, Помещик трясется, показания дает, а Серега с Васькой — под простынями. Верно?

— Верно.

— Чего Помещик сказал?

— Сказал. — Шнурок всхлипнул, втянул длинную соплю. — Сказал, двое было. Сказал, ни машины, ни номеров на ней не видел. Мол, встали так, что не видно было. Один взял коньяк, другой не пил, водила, наверное. Сказал, Серега к ним первый подошел, и чего-то они повздорили. Драка…

— Так, значит, Серега подошел первый. Как Помещик драку описал?

— Ну, как… Этот, который с коньяком, братана как-то прямо сразу, голыми руками. Коське Хрипцову глаз выбил, а второму — бутылкой. А Жабу, Ваську то есть, водила застрелил. Из какой-то штучки такой, маленькой. И Помещику потом этой штучкой в рыло. Говорили, ну, менты там, другие, что на приезжих наши нарвались. Так и есть, чего там. Не знаю я больше ничего, мужики, матерью клянусь…

Тезка-Мишка потеребил рыжий ус. Мигнул Антону. Шурик взвыл.

«Самое смешное, что гаденыш не врет, — подумал Мишка, пока Шурик получал следующую порцию. — Никто никого не искал, никто никого никуда не налаживал. Этот бы знал наверняка. Да и времени… три дня. Это только шеф у нас так может».

— Шурик, слушай сюда, — сказал тезка-Мишка деловито. Время поджимало. — Да встань ты, не вой, будь ты мужиком. Тебя так, погладили только. Сейчас ломим в «Приют», там мои ребята Помещика держат. Устраиваем вам очную ставку. Если ни в чем не соврал — будешь свободен. Только еще раз: никто в Москву не ездил?

— Нет. Чем хочешь поклянусь — нет. — Шнурок помотал головой. На залитой роже появилась надежда, что не убьют. — Да и кому ехать? Братан с Жабой были так… «гортоп». Город топтали. Я никому ничего не скажу, мужики. Я понимаю: вы от большого авторитета московского. Я обид не держу. Не убивайте меня, мать не выдержит.

«Не скажешь, — усмехнувшись, подумал Мишка. — Еще как скажешь. Звонить пойдешь на всю округу, только мы отсюда. Но это — ладно… А вот кто же тогда нашего Алика достал? Надо разбираться выше. Но это уже — пусть шеф позаботится, а мне здесь только дело закончить и за собой убрать».

Если бригада и подивилась королевской оплате, втрое превышающей их обычный тариф, то виду не подала. Работали, как часы. Профессионалы. Мишка на примете других и не держал. Деньги Мишка взял из своих, уверенный, что Михаил возместит. Так у них было принято по молчаливому уговору. Шеф никогда не сомневался в представляемых суммах, а Мишка никогда не врал.

Все дела в кафешке не заняли и минуты. Связанных Шнурка и Помещика с заклеенными ртами свалили за стойку, рядом поставили ведро с бензином, слегка окропили и стены, и самих. Туда же кинули оружие, которым хоть и не пользовались в этот раз, но такая уж была установка у этой бригады-профи: все стволы — одноразовые. Как шприцы. Тем более все оплачено.

Тезка-Мишка, показав издалека Шурику Шнурку и Помещику, отодрал подложку и кинул полуметровый кусок СВЛ — самовоспламеняющейся ленты — прямо в лужицу бензина на полу. Шурик был в ступоре, а Помещик понял — позеленел, закатил глаза и стал биться.

«Недолго вам ждать, — подумал Мишка, навешивая на дверь снаружи здоровенный замок. — Но получается, Алика и правда прихватил кто-то еще. Кто?»

В душе у Мишки ничто не дрогнуло, когда за оставляемым поворотом взвился клуб огнистого дыма. Оба «жигуля» пропали из поля зрения через восемьсот метров, там был съезд. «Чероки» свернул на развилке.

На случай проверки и у Мишки, и у каждого из бригады имелись свои, вполне законные документы, объясняющие проезд именно в этот день и именно в этом направлении.

Тезка-Мишка почувствовал злость на шефа Михаила.

«Вот кто всегда остается незамазанным», — подумал он.

Глава 21

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

— По пятьдесят граммчиков, ребята? Ставите по пятьдесят граммчиков?

— Ты попади сперва. На, ставим.

— Это мы счас, это мы запросто… ваше здоровьичко.

— Не окосеешь?

— Да чтобы я? Чтобы Гоша промазал? Подтвердите все, кто меня знает!

— Ладно, ладно. Значит, вот банка. Вот монета. С десяти шагов с первого раза. Раз… два… три… Кидай!

Монета летит, кувыркаясь. Никто ее не видит, как она летит. Может, она и не летит вовсе? Может, она просто берет и оказывается в пол-литровой стеклянной банке, поставленной за десять отмерянных шагов?

Гоша вам не наперсточник и не дутый лотерейщик. По старинке, зато надежно.

Вот она и там.

— Ну! А вы сомневались. Теперь по пятьдесят граммчиков, по пятьдесят граммчиков, как уговор.

— Так ты уже пил.

— Разве? А еще! А еще!.. Ну, с кем еще?

Киоски и ларьки. Лица. ИКЧП «Инвалиды России». Как так, что за ерунда? И-Ка-Че-Пе — индивидуальное предприятие, то есть из одного человека состоящее, — «инвалиды»? Инвалидов на Руси хватает, но тут-то почему несколько?

Впрочем, ему какое дело. Теперь ему до этого нет никакого дела. Это когда-то его заботила правильность написания слов. У него был дом, жена, работа с правильно написанными словами. А теперь…

Тепло расплывается от выпитой водки.

— Кто еще спорнет с Гошей? С кем пари? На пятьдесят граммчиков, пятьдесят граммчиков…

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Михаил готов был проснуться, вскинуться, как от команды «подъем!», но…

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

ТЫ НЕ ПОЕХАЛ НА ОЗЕРО. ТЫ ПОСЛАЛ ДРУГОГО. ТЫ ХОТЕЛ ОБМАНУТЬ МЕНЯ.

ПОЛУЧАЙ! ПОЛУЧАЙ! ПОЛУЧАЙ!

А ТЕПЕРЬ ТЫ ПОЕДЕШЬ И ВОЗЬМЕШЬ ЕГО. ТЫ ПОЕДЕШЬ И ВОЗЬМЕШЬ ЕГО САМ!

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Он не смог вскочить. Он не смог даже завыть. Он только хрипел.

Кое-как сполз с кровати. Что-то упало и покатилось, и он потерял сознание.

Очнулся от щекотки на лице. Обнял прижавшегося Мурзика и снова отключился.

В следующий раз просветление длилось дольше. Он успел дотащиться до воды и сунул голову под кран.

Только держа затылок под ледяной струей, осознал, что в дверь настойчиво звонят их условным звонком. СОС — три коротких, три длинных, три коротких.

Михаил открыл дверь, против обыкновения даже не взглянув в глазок — особый, пуленепробиваемый, поставленный за большие деньги и по большому блату.

— Что с вами, шеф…

— А, это ты… заходи. Сейчас расскажешь, я только отойду малость.

Было не утро. Был вечер, а скорее даже ночь. Михаил посмотрел на две пустые бутылки, аккуратно стоящие у кровати. Третья закатилась под стойку с телевизором. «Опять я… Но что ж так больно!» Тезка-Мишка тоже поглядел на бутылки. «Вот сволочь, — подумал он. — Я там шкурой рискую, а он наедается втихаря. Хоть бы с бабой был, а то в одинаре садит. Тоже мне — шеф. Нет, Петька вернется, и надо его за ушко да на солнышко выводить. Алик, жаль, не с нами».

Он перевел взгляд на Михаила, присевшего в кресло, и язык у него намертво прилип к гортани и примерз там, а голова мигом опустела.

Михаил просто смотрел ему в глаза.

— Петька накрылся, — сказал он. — Полез куда не надо и сгинул. Совсем. Ты что скажешь, помощничек? Говори, я пока кое-что запишу. Сюда присаживайся. — Михаил указал на стул посреди комнаты.

Мишка уселся на твердое сиденье и чуть было не заложил руки за спинку. Он никак не мог унять пробравшую до костей суеверную дрожь. Шеф Михаил был совсем не похож на себя. Даже голос изменился. — Что примолк, тезка? — спросил Михаил, и тезке-Мишке почудилось, что глаза у шефа засветились, а на плечах копошится клубок отвратительных, ужасных змеиных тел. Мишка ощутил запах крови и паленой шерсти.

Шеф что-то писал в блокноте.

— Ну? — повысил он голос. — Тебя спрашиваю. Язык проглотил?

И тут опытный, многое повидавший человек Мишка свалился со стула на колени, сбивчиво забормотал, прижимая руки к груди. Преданно смотрел в глаза. Просил прощения. Каялся.

«Он бы завилял хвостом, будь у него хвост», — подумал Михаил, поглядывая на Мишку.

— Ну, хватит, — махнул он рукой. — Сядь сюда, как человек, и докладывай по-нормальному. Выпить хочешь — вон. Что выяснил?

Михаил почти не слушал, что лопочет тезка-Мишка. Он записывал основные пункты сегодняшней «визии».

Вызвать ее перед мысленным взором он бы не решился, потому что следом за ней… Михаила передернуло.

— Я нигде не ошибался, шеф?

Отложив карандаш, Михаил поразмыслил.

— Да нет. Все так. Не наследил? Бригада надежная?

— Что вы, Михаил Алекса…

— Ладно, ладно. — Михаилу не хотелось сейчас углубляться. — Все-таки по натуре вы все уголовники. А мне нужны контрразведчики, ты понял?! — закричал он вдруг. — Искусные ниндзя, а не палачи!

— Я… шеф… я понимаю…

— Ни черта ты не понимаешь! Все вы ни черта не понимаете, бьюсь с вами уже годы, а толку чуть. Куда, спрашивается, этот идиот полез? Петька. Кто его просил? Чего вам всем не хватает, денег? Берите! Подавитесь! Только работу давайте, работу, а не дерьмо собачье!

Михаил сообразил, что кричит, стоя перед раскрытым секретером. На стеклянных полочках было шаром покати, но тезке-Мишке с его места не видно. Михаил осторожно свел полированные створки.

— Сколько, ты говоришь, заплатил? Мишка назвал. Когда Михаил открыл створки в этот раз, требуемая сумма лежала аккуратной стопочкой.

— Задание меняется. Сейчас едем на Ляшское озеро, искать того человека. Только искать, не более! — грозно уточнил он.

Мишка торопливо закивал.

— Находим, — продолжал Михаил, — я с ним встречаюсь, говорю пять минут. Может быть, выясняю, что произошло с Петькой. Может быть — нет. В любом случае, не больше пяти минут. Ты — на подстраховке. Если тот захочет удержать меня силой, ты вмешиваешься. Если нет — нет.

— Я понял, понял, шеф. Но шеф… Ехать на ночь глядя? Туда триста с лишком верст. И я не выяснил, кто тронул Алика. Не те ведь, которых вы с ним… прошу прощения, конечно. Только точно — не те.

— После выясним, успеется.

— Как скажете, только…

— Что еще?

— А вдруг, пока нас не будет, они опять к нему наведаются? Может, сперва навестим? Как Надька, надо узнать. Ей Петро должен был деньги передать, и…

Михаил с огромным удивлением смотрел на тезку-Мишку.

«Бандит, убийца, а смотрите-ка, — подумал он. — Каждый в ответе за того, кого приручил. И я — тоже? И за него?» — Про Надьку узнавай, вот тебе телефон, — сказал он, — звони. А Алика как мы навестим? Полночь скоро. И главное, зачем?

— А может, он вам чего-нибудь скажет? — засуетился тезка-Мишка. — Чего нам с Петрухой не сказал? Он ведь какой. Порядок знает, даром, что молодой. А в палату проникнем, там травматология в старом корпусе на первом этаже, постучимся в окошко, мужики откроют.

— Уговорил. Быстро звони Надьке и заедем по дороге на озеро. Триста с лишком верст — значит, к рассвету будем. И вот еще…

— Да? — Мишка замер с трубкой в руке.

— Посмотри здесь. Это новое задание. Еще одно. Не срочно, но имей в виду. — Михаил толкнул блокнот на столе в Мишкину сторону.

Там были пометки: «ИКЧП «Инвалиды России» — Гоша — игра в «банку» — пятьдесят «граммчиков».

Подойдя к секретеру, Михаил стал думать о предстоящей поездке. Все-таки восемь сотен туда-обратно, со всякими заездами. Две области, десяток постов на трассе, ночь, проверять будут как минимум через один. И вообще, кто знает, что может стрястись.

С надеждой открыл створки.

На стеклянной полочке лежал его паспорт и водительский сертификат. Рядом, прикрытый корочкой на право ношения, чернел ПМ и одна запасная обойма к нему.

«Эти новости меня доканают», — подумал Михаил, забирая все. Денег для него не было.

— Тезка, можешь одолжить мне денег? — невесело смеясь, спросил он.

— Чего? — У того отвисла челюсть.

— Ничего, это я так. Но приготовь на всякий случай. Когда они отъехали на квартал, тезка-Мишка спросил:

— Вы заметили, шеф?

— Ты, я смотрю, тоже. Номеров не разглядел?

— Семнадцать — ноль один, Эм-0. Кто это? Я никого не приводил, клянусь!

Я…

— Не егози, — сказал Михаил, — это не ты. Это меня начали пасти.

— Легавые?

— Похоже, посерьезней ребятки. — Михаил шепотом выругался. — Оторвешься?

— В городе запросто, а вот на трассе, да если у них движок хороший…

— Вот в городе и отрывайся. Как хочешь, но на озеро мы должны приехать без «хвоста»… или нет. — Михаил напряженно думал. Он перерешил на ходу. — Нет, не надо. Пусть тянутся за нами, если хотят. Для нашего дела они пока опасности не представляют.

— А как же к Алику?

— Ты по телефону выяснил, все нормально? Вот и будь доволен. Визиты вежливости — в более подходящее время.

Глава 22

Сегодня газеты шли нарасхват.

«Серия необъяснимых катаклизмов в Саратовской области».

«Газовое месторождение Елшанки: погас свет, зажегся молчавший факел».

«Турбины Саратовской ГЭС семь минут вращались вхолостую».

«Татищевская АЭС остановлена, реакторы заглушены».

«Семь минут молчания. Молчания эфира».

«На этот раз катастрофы избежали. «Мы не могли приземлиться», — говорит командир. «Мы не могли их посадить», — говорит авиадиспетчер».

«Что это — НЛО? Двигатели глохли разом».

«Куча мала машин под Дергачами. Обошлось без серьезных травм».

«Вопреки международным соглашениям, подписанным Президентом России, русские продолжают испытывать новые системы».

Зиновий Самуэлевич дважды ездил на площадь Революции, где наверху был пункт оптовика, у которого он брал товар. Они перекинулись словами насчет сенсации.

— Да ну, — сказал оптовик, с профессиональной скоростью отсчитывая экземпляры и принимая деньги. — Очередная лажа. Или наши опять чего-то такое запустили в космос.

— Наши могут, — почтительно подтвердил Зиновий Самуэлевич. — Но все равно интересно. Вот я читал, что при появлении НЛО действительно глохнут моторы на автомобилях.

— Атомный реактор — это тебе не мотор, — сказал оптовик. — Посмотрим, что вечером «Вести» скажут.

— Послушаем, что покажут, послушаем, — немножечко невпопад закивал Зиновий Самуэлевич. А может, как раз очень впопад. В дополнение мысли, так сказать. Зиновий Самуэлевич немного робел перед оптовиком.

— А все-таки, согласитесь, в прежние времена, случись такое, мы разве могли бы рассчитывать на достоверную информацию? Прямо с места событий?

— В прежние времена ты бы и не узнал ничего, — веско сказал оптовик, протягивая ему отсчитанную пачку ассортимента.

— Зато теперь хоть торговля идет, — сказал Зиновий Самуэлевич.

— Торговля идет. Думаешь, американцы?

— Скорее уж правда НЛО. Американцам-то зачем?

— Это верно, им на кой теперь с нами секретничать. Они уж нас живьем слопали и не облизнулись. Ну, давай, да если еще приходить соберешься, то поспеши, а то у меня «МК» кончается и «Коммерсанта» совсем больше нет. И «Известий» больше нет. Помнишь анекдот: «Есть «Правда»? — Нет правды…»?

— Помню, — сказал Зиновий Самуэлевич, отходя, хоть на самом деле этого анекдота не знал. Не то чтобы не помнил, а просто не знал никогда. Он не интересовался анекдотами. Не такой был человек.

Зиновия Самуэлевича глубоко тронули перечислявшиеся в газетных заголовках сенсации.

Распродав эту партию, он даже сел в уголке и прочитал все, что сообщалось о феномене, настигшем Среднее Поволжье, в правительственной газете «Российские вести». Зиновий Самуэлевич из всех газет предпочитал именно ее, как официальный рупор.

В рупоре оказалось мало подробностей, и это было жаль.

Единожды познав свою удивительную способность, Зиновий Самуэлевич никогда больше не злоупотреблял ею. По правде говоря, ему это и в голову не приходило, а тот раз он оправдывал собственной раздраженностью, неосторожностью, неопытностью и прочим подобным. Больше никого он специально не поджигал. Даже конкурентов.

Целыми днями Зиновий Самуэлевич бился над тем, как приспособить свой дар на благо семьи, но не очень преуспел в этом. Хотя, например, в доме более не требовались спички — как только маме или супруге Жене надо было зажечь газ на кухне, они вполне могли и позвать Зиновия Самуэлевича, или просто Зину, как его называли дома, почему нет?

Зиновий Самуэлевич отчего-то не задавался вопросом, как его женщины обходятся с плитой, когда он выходит из дому на работу в метро или за покупками в гастроном. Впрочем, супруга Женя и мама Эсфирь Иосифовна были женщины практичные и все-таки держали коробку хозяйственных спичек на полочке за прихваткой для кастрюль.

Они делали это тайком, так как не хотели огорчать мужа и сына, так гордящегося применением своего дара в хозяйстве.

Пока что Зиновий Самуэлевич был занят изучением теории вопроса. Из популярных изданий он выяснил, что открывшаяся у него способность носит название «пирокинез» и известна человечеству давно.

Одним из первых носителей этой способности был не кто-нибудь, а легендарный фараон Хуфу, или Хеопс, как его назвали европейцы.

Некоторые тексты на стенах его погребальной камеры — крохотного помещения внутри самого большого в истории цивилизации надгробья, самой пирамиды Хеопса — гласят (в переводе Иц. Гольдмана): «И тогда Бог (фараона в Египте называли Богом), разгневавшись, стал смотреть на казначея Нану. Нана же, объявшись пламенем, упал и обратился в угли».

Зиновий Самуэлевич, услышав в чьем-то постороннем разговоре, разыскал и прочитал также роман современного американского писателя Стивена Кинга «Испепеляющая взглядом», но это, к сожалению, оказалась фантастика, хотя и посвященная данному вопросу. Роман, впрочем, хороший.

Но Зиновия Самуэлевича интересовали документы, которые пролили бы свет на его собственное положение и подсказали разумные шаги.

Научные познания самого Зиновия Самуэлевича помогали мало. Предположим, ему, как и всякому мало-мальски образованному человеку, было известно, что горение — суть окисление, экзотермический процесс соединения углерода, содержащегося в веществе, с кислородом атмосферы. С выделением СО и соответствующего количества теплоты. И что дальше?

Разве это знание объясняет, почему ничего более теплоемкого, чем целлюлоза, Зиновий Самуэлевич воспламенить не в состоянии? Полимеры — полиэтиленовая пленка, скажем — только плавились, древесина едва обугливалась. Удачные опыты с газовой плитой можно было считать серьезным достижением.

Дар Зиновия Самуэлевича вел себя, как хотел, надо сказать.

Одно Зиновий Самуэлевич решил твердо: не открываться никому. Согласитесь, мама Эсфирь Иосифовна и супруга Женя — это одно, а посторонние — совсем другая разница, верно?

Он даже не позволял себе поджигать на улице брошенные бумажки. Никогда. Он был не такой человек.

Зиновий Самуэлевич поднялся с лавочки, где читал газету, и, тяжело вздохнув, сел в подошедший поезд.

Поезд шел совсем не в сторону дома.

И тем не менее. Зиновий Самуэлевич чувствовал, что чем дальше, тем больше становится другим. Что-то менялось в нем, заставляя совершать поступки, которые он сам себе объяснить не мог.

Например, Зиновий Самуэлевич обнаружил, что один район города становится для него как бы более интересным. Обретает необъяснимую притягательность. Ему и раньше приходилось бывать в этом районе, он знал его. Слава Богу, прожив столько лет в Москве, он весь город знал, как собственный карман, но отчего именно теперь и именно этот район?

Совершив пересадку с кольцевой на радиальную, Зиновий Самуэлевич проехал еще одну остановку и вышел на перрон. В это время дня здесь было немного пассажиров. Зиновий Самуэлевич встал на эскалатор, который понес его вверх.

Отчего после работы он начал приезжать на эту станцию, а иной раз даже вставал торговать на ней, хотя и место было не его, и «тяга» — специфический термин, обозначающий количество покупателей в час, — чуть ли не втрое меньше? Отчего, расторговавшись, поднимался на улицу, где его влекло пройтись, побродить между домами?

Или он что-то искал?

Зачем он снова явился сюда, что за странное притяжение этого девятиэтажного кирпичного дома? Его ждут мама и супруга Женя с дневной выручкой, а он стоит здесь, и ему прямо-таки невтерпеж продемонстрировать свой таинственный дар. Почему?

Зиновий Самуэлевич в растерянном недоумении смотрел на краснокирпичный дом, к которому приходил ежедневно уже почти месяц.

Сегодня ночью от дома отъехал джип «Чероки» с Михаилом и тезкой-Мишкой, но этого Зиновий Самуэлевич, конечно, не знал.

«Может, я не в себе? — думал Зиновий Самуэлевич. — Наверняка. Надо будет, когда доберусь домой, принять бром».

Глава 23

На темной ночной трассе первые сто километров машины встречались довольно часто, а потом только дальнобойные грузовики группами по две-три машины. Они слепили дальним светом и гулко проносились мимо.

— На этой дороге пошаливают, — как бы между прочим сообщил тезка-Мишка, не отрываясь от полосы шоссе в свете фар.

— Да ну? — деланно удивился Михаил. — А вот у нас с тобой сопровождение есть на этот случай. Как они, не отстали?

— Сидят прочно, как приклеенные.

— Это хорошо. Ты им не мешай только.

— Движок у них точно форсированный. Догоняли, как перехватчик.

Полная луна висела сбоку. Поля сменялись стеной леса. Михаил не заметил, откуда вывернулись эти машины. Их было две, приземистые иномарки, они пошли следом, слепя через зеркальце заднего вида какими-то особыми сверхсильными фарами.

Мишка тотчас перекинул язычок зеркала, но это помогло мало. На его лице плясал зайчик от бокового.

— Н-ну, падлы, мать их в лоб…

Еще движение — и на Мишке черные очки. Чтобы видеть дорогу перед собой, он врубил батарею прожекторов, укрепленную на крыше.

— У них впереди наводчик помещается, — сквозь зубы бросил он. — С рацией. Сообщил, что трасса свободна, вот они на охоту и выскочили. Шакалье.

— Откуда они появились?

— А из отстойника. Стояли себе с потушенными огнями, ждали добычу. У них небось и раньше стукачок-другой сидел, о нас докладывал по цепочке. Система известная.

Михаил отметил, что тезка говорит хоть и отрывисто, но спокойно, не нервничает. И скорость поднял до ста сорока.

Сам о себе, что он спокоен, Михаил сказать бы не мог.

«А интересно, позволит ОНА, чтобы я — да не доехал до клиента? — подумал он. — Стоит ли вообще полагаться на НЕЕ, на ЕЕ защиту. А то как замшелый дед на Николу-угодника, право».

Он вытащил «ПМ», передернул ствол.

— Нет, шеф, ты, если стрелять надумал, эту хлопушку спрячь, — сказал тезка-Мишка, коротко взглянув на действия Михаила. — В левой задней подушке пошарь, там поинтереснее штучка имеется. Нашел, как открыть?

Михаил перегнулся, поискал, нажал, в сиденье щелкнуло. Он достал из-под откинувшейся части огромный уродливый пистолет с длинной рукоятью.

— «ППС», — сказал Мишка. — Пистолет-пулемет Стечкина. Магазин — двадцать, стрельба одиночными или автоматическая. Управишься? Перебирайся и стекло выбей, не жалей, я для этих случаев всегда запасное вожу.

Похоже, тезка-Мишка все-таки стал нервничать. Ему было трудно держать высокий «Чероки» на поворотах.

Михаил медлил.

— Ну?! Чего ждешь, шеф? Сейчас третий в лоб пойдет, они всегда камикадзе выпускают, наширянного да обкуренного, он не останавливается! Видишь — отставать начали? Давай!

Стекло не рассыпалось, а просто вылетело целиком вместе с резинкой. Видно, у Мишки этот прием был действительно наработан. Михаил положил дуло в ребристом кожухе на край, но трясло, и он взял пистолет на локоть.

Очередь на четыре! До первых слепящих точек метров пятьдесят.

Очередь на пять, взяв чуть ниже! Искры от полотна дороги, идущая первой машина натыкается на них, подминает под себя.

Михаил решил выдержать три секунды. И правильно. Первая пара дрогнула, мазнула светом вбок, вильнула и закувыркалась по другую сторону полосы, осталась в ельнике, унеслась назад.

— Молодец, шеф! Теперь отвяжутся.

«Шиш они отвяжутся», — подумал Михаил, глядя, как вторая пара огней, сперва чуть отстав, неуклонно нагоняет. — Вот у кого движок, как у истребителя. Постой, а не тех ли из «Жигулей» я крошу? Нет, не может быть, иначе откуда вторые».

Ему вдруг пришло одно соображение.

— Где твой камикадзе? — заорал он, перекрикивая шум ветра и рев мотора. — Показался?

— Вот-вот должен! — отвечал Мишка. — А что?

— Туши свет, по тормозам и к обочине! — приказал Михаил. — И вон из машины, ты понял? Давай, пока они далеко! — И ухватился за скобу.

Тезке-Мишке не надо было приказывать дважды. Выключив разом все огни, он в полной темноте ударил по тормозам, направляя «Чероки» к обочине, и даже успел сорвать с себя черные очки.

«Чероки» шел юзом, Михаила болтало, тезка-Мишка матерился, выкручивая баранку. Чтобы не увидели тормозных огней и отражателей, почти закатил «Чероки» носом в кювет. Буквально секунду спустя мимо с визгом и стоном пролетела отчаянно тормозящая машина разбойничков с большой дороги. Навстречу ей стремительно нарастал свет других фар.

«Дж-жентельмены удачи», — подумал Михаил, хоронясь с огромным «стечкиным» в придорожной канаве по другую сторону шоссе. Неизвестно, как его нашел тезка-Мишка. Он прихватил и Михаилов «ПМ».

— Хорошая идея была их свести, — шепнул Мишка, — но фокус не удался. Слышите, сюда бегут?

— И едут. Слышу. Другая у меня была идея, погоди.

— Прощай, «Чероки», — вздохнул тезка-Мишка. — Может, сменим позицию, а, шеф? А то мы тут, как на Красной площади. Вы своей парадной рубашечкой прямо светитесь. Приближался шум моторов, белый огонь заднего хода, голоса.

— Зато отсюда и нам видно хорошо, — сказал Михаил, на всякий случай изготавливаясь к стрельбе. Он ждал. — А чего тебе «Чероки»? Алику на «Турбо» дал и тебе дам, будь покоен.

— Дожить еще надо, — буркнул Мишка. — И потом, там в перчаточном… личные вещи, фотографии одной… Жалко. Будут рыться своими лапами. Гниды.

Михаил дождался.

— Может, и не будут. Гляди, еще дальний свет показался. По-моему, это наши знакомые догоняют.

Из-за ближайшего поворота с подъемом, за которым Михаил думал спрятаться, заставляя тезку-Мишку делать финт с «Чероки», вылетела машина с включенными «дальними» фарами невероятной мощи. Куда там жалким фонарикам, которыми были оснащены автомобили дорожных рэкетиров. От белых твердых оглобель света, казалось, дымился лес в нескольких километрах впереди.

Разбойнички уже окружили плененный «Чероки», и белый свет выхватил их фигуры из тьмы. Приземистая иномарка и белый «Москвич» зажимали «Чероки» спереди и сзади. Дверцы джипа оставались распахнуты, а бандиты, должно быть, собирались искать сбежавших хозяев.

Все это Михаил рассмотрел и понял в долю секунды.

Судя по скорости появления и громовому реву мотора, «Жигули» шли не меньше двухсот. Но остановились поразительно точно — прямо у места событий.

— Стоять! Всем стоять, руки на капот!

И очередь, да не вверх, а сразу лишь чуть выше голов, зеленым трассером. И, одновременно, вторая, вперехлест, веером, — красным. Страшно.

— Стоять, сказал! Куда?! Куда, сука! Короткая очередь в кусты, оттуда вскрик.

— Все поняли, что надо стоять?! Куда! Еще один неразумный, еще короткие выстрелы, еще вскрик — с другой стороны.

— Руки на капот! Лечь на капот, я сказал! Тезка-Мишка хотел дернуться, Михаил удержал его на месте.

— Лежи, слушай, — шепнул он. — Мы туда успеем.

— Да я не туда…

— Тс-с…

Голоса от машин. Громкие.

— Тут их нет.

— Где хозяева джипа? Где, ну? Куда дели, падлы, людей?!

В белом свете развернувшегося «Жигуля» видно, как один из новоприбывших бьет рукоятью автомата наотмашь. Бьет не разбираясь, всех подряд, кто стоит сейчас перед ним, раскинув руки по капотам машин.

Двое других по бокам держат разбойничков под прицелом.

— Не знаем… Да не знаем мы… Ушли они, наверное… Испугались и убежали… В лес… Никого не было… Никого не трогали…

Тезке-Мишке картина начинает нравиться. Он привстал, чтобы видеть лучше.

— Шеф, это действительно, что ли, ваши приятели?

— Погоди, посмотрим. Нужны станем — сами позовут. Похоже, та же мысль пришла в голову и прибывшим.

— Эй! — крикнул в темноту за дорогой тот, что вел допрос. — Где вы там? Выходите, все спокойно, все под контролем! Выходите, не бойтесь, мы их держим!

— Кто вас боится, — проворчал тезка-Мишка, поднимаясь и отряхивая брюки. — Пойдемте, шеф. Не знаю, кто они вам, но это — наши.

Они появились в свете фар не совсем с той стороны, откуда их ждали, и первым движением стоявшего ближе всех с автоматом было вскинуть оружие, но тот, который звал, тотчас остановил его.

— Пожалуйста, — сказал он, указывая на «Чероки», — можете спокойно продолжать движение. Отгони свою, живо, — велел он ближайшему разбойничку.

— Это не моя, — вздумал возражать тот и тут же получил автоматным дулом под ребра. — Да ключей же нет у меня, — просипел он, согнувшись. — Ключи сперва дай, мент, не понимаешь, да?

— Я тебя сейчас к ней за яйца привяжу, и покатишь! — рыкнулось ему в ответ. — Навались, сявка, ну! Ключей у него нет, гнусь…

Приземистую иномарку откатили, освобождая для «Чероки» выезд. Тезка-Мишка, исключительно, чтобы показать спокойствие, обошел «Чероки» вокруг, пнул ногой скат.

— Наверняка поцарапали, шелупонь…

Усаживаясь, не забыл поглядеть в перчаточный ящик, все ли его реликвии на месте. Михаил пытался рассмотреть спасителей. Их было не слишком хорошо видно, но он узнал всех троих.

«Блондин, Жук и третий, — подумал он. — Я только не ожидал, что главным у них Жук, ведь он самый молодой. Я все время опасался чего-то подобного. Ах, Лена, Лена…»

— Спасибо, — сказал Михаил. — Вы нам помогли.

— Не стоит благодарности, — ответил Жук и повторил: — Можете спокойно продолжать путь. Только это, — указал на «стечкин», который Михаил все еще держал в руке наотлет, — лучше убрать. И что у него — тоже. — Он имел в виду тезку-Мишку, показно выложившего «ПМ» на панель перед собой.

— «Макаров» у меня по документам, — сказал Михаил. Отчего-то ему захотелось потянуть время, не уезжать сразу.

— Тогда только это. — Жук любезно кивнул на пистолет-пулемет. — Во избежание ненужных осложнений. Насчет инцидента по дороге не беспокойтесь, мы предупредим, вас пропустят беспрепятственно. С этими тоже разберемся сейчас. Ну, вам, пожалуй, пора.

— Да, — сказал Михаил. — Конечно. Еще раз спасибо за помощь.

— Всего доброго, — сказал Жук. Михаил обошел «Чероки», сел рядом с тезкой-Мишкой. Поехали.

— А с вами, шушера, — сказал Жук разбойничкам, — сейчас будет свой разговор.

— Порешат они их, как думаете, шеф? — спросил тезка-Мишка.

— Не знаю. Не думаю.

— Я бы порешил. Двоих-то они уже, а? Кто они такие? Ментура или по правде подымай выше? Ангелы-хранители. Где вы их только подцепили. Ну, теперь нам с такой крышей черт не брат. Они с вами чуть не раскланялись.

— Помнишь, я говорил, какими хотел бы вас видеть?

— Это про ниндзя, что ли? Какие же они ниндзя? Нормальная ударная группа, охрана.

— Это пока они такой приказ имеют — нас охранять. А сменят им приказ… — Михаил выразительно замолчал.

— А, ага, понятно. Не всегда, значит, они будут ангелами-хранителями. Все понял, шеф. Тогда держитесь, я нажму.

— Поаккуратней только. Ты какую ночь не спишь?

— Всего лишь вторую. А вы если хотите поспать — поспите, здесь еще на часок дорога ничего.

«Поспать, — подумал Михаил. — Вот уж чего бы мне совсем не хотелось».

И заснул.

Вдруг почудилось, что в кои веки ему приснится обыкновенный человеческий сон.

Михаил шел вдоль реки по бесконечной синей равнине и искал ее. Она должна быть где-то здесь, среди этой юдоли горечи и печали.

Печалью, но не болью было напоено здесь все. В сумрачном небе симметрично висели две луны, как будто одна была зеркальным отражением другой через черную реку. Печаль переполняла тех, кого он не видел, но чье присутствие ощущал каждым волоском, каждой клеточкой налитого мощью тела.

Когда те, кого он не видел, замечали его, горделиво идущего по равнине, они начинали испытывать страх перед ним и тоску по своей участи, тоску по утраченному миру, где трава зелена, а солнце греет.

Его не достигала их горечь. Он не сопереживал. Им было не место под желтым теплым солнцем, и жесткая рука, что вела его, поощряла такие его мысли.

Но ведь еще была и та, которую он искал сейчас. Чья боль была его болью, а беспомощное отчаяние — его отчаянием, и даже жесткая рука, в чьей власти он находился, ничего не могла с этим поделать.

Подчинялось его тело. Послушно текли его мысли. Чувства не могли с этим согласиться. Но ведь они ничего не решали.

И все же он искал ее. А она — его.

Песня и склоненные ивы над ночной рекой. Или игольчатые тени сосен на вечернем небе?

…За снегами, за зимами луга, луга, луга.
Над ночной тишиной месяц лег золотой.
Месяц…

Глава 24

…Месяц…

Но почему здесь такая синяя трава, почему две тени?

Почему-почему-почему…

Почему?

Она вздрогнула и проснулась.

Елена Евгеньевна заснула у телевизора, разбудившего ее сейчас сигналом отключения канала. Экран мерцал.

Что она смотрела? Ах да, новости. Репортажи. Она занималась этим практически весь вечер, и постепенно ей становилось все более жутко.

В течение долгих семи минут на территориях трех областей не работали радио и ТВ, останавливались машины, самолеты теряли связь с землей и исчезали с экранов локаторов. Провода отказывались передавать электрический ток. Уйма энергии с высоковольтных ЛЭП девалась вообще неизвестно куда.

На атомной электростанции, попавшей в зону действия катаклизма, чуть было не случился «второй Чернобыль» — как в один голос твердили комментаторы.

И это все сделала она? Маленькая девочка Леночка, которая одинаково живет и в Елене Евгеньевне-первой, и в Елене Евгеньевне-второй?

После всех предыдущих испытаний и тестов она твердо усвоила, что представляет собой «паранормальный генератор сверхмощных пучков направленного СВЧ и электромагнитного излучения». Она даже как будто услышала голос Андрея Львовича, произносящий эту фразу.

Что Андрей Львович говорит теперь?

И — как ей самой теперь быть? Ведь она все отлично помнит. Одним волевым импульсом она способна вернуться в мир черточек, линий, спиралек и прочего, которые, оказывается, могут столько всего наделать уже в том мире, где живет она сама.

Где живут все остальные люди.

Где живет Михаил.

Елена Евгеньевна посмотрела на часы. Без двух четыре. Но все равно. Сделавшись Еленой-второй, она решительно взяла трубку и ткнула в кнопку повтора вызова.

Она уже звонила ему. Весь вечер, как только машина привезла ее с аэродрома. Елене Евгеньевне-второй стало наплевать на любые запреты, и теперь уже Елена-первая, робко сжавшись в уголке, канючила свое «а может, не надо?».

«Надо, — сказала ей Елена Евгеньевна-вторая. — Тебе тоже надо, голуба моя, не прикидывайся. И что это за синяя страна, где он шел и искал меня? Ведь это я тоже помню».

Номер Михаила длинно гудел. Один раз за сегодняшний наполненный волнениями и смутой в душе вечер ей показалось, что там ответят. Гудок оборвался на середине, и трубка цокнула, но когда она, сдерживая сердцебиение, первой произнесла: «Миша. Миша, это я», — длинные гудки продолжились, далекие. Она угодила не туда, и в этом «не туда» просто стоял номероопределитель. Кому она оставила память по себе? Поняв это, она в сердцах бросила трубку и вновь принялась смотреть все информационные программы подряд.

Елена Евгеньевна потихоньку приходила в ярость. Где его носит? Бабник. Кобель. Дон Жуан чертов. Кобель, кобель, кобель! Все они такие. Скотина.

«Что ты бесишься? — услыхала она в себе голос Елены Евгеньевны-первой, которая, когда хотела, могла быть на редкость рассудительной. — Кто он тебе? Случайный мужик. Ты ему? Случайная, на ночь, бабенка. Убежала в третьем часу, до утра побыть не соизволила. Он тебе ничем не обязан. И ведь тебе сейчас даже не секса хочется, а просто чтобы он был рядом. У ноги. Ведь так?»

«Да, так, — ответила Елена-вторая. — Он мой и больше ничей. И если я захочу, мне его доставят, как миленького, никуда не денется. Стоит только сказать Андрею. Теперь они обязаны со мной считаться совсем не так, как раньше. А он — мой. Я так хочу».

Елена Евгеньевна резким движением загнала штору в угол. Ярость переполняла ее, теснила грудь, прерывала дыхание.

На ночной проезд вывернул из-под моста одинокий автомобиль, и Елена Евгеньевна позволила себе такое, чего не позволяла никогда. Она нарушила дисциплину.

«Это Андрей виноват, — подумала она вторым планом, — нечего было давать мне отпускать себя. Вообще ничего не надо было начинать. Теперь — смотрите сами».

Тонким лучиком она пощекотала проходящую под окнами «Волгу», и двигатель машины заглох, потому что прервалась цепь зажигания. Елена Евгеньевна не отпускала лучик, и теперь двигатель заведется, только если она захочет.

Следом она послала тончайший намек на энергию, самые слабые, какие только смогла выпустить из себя колебания. Они скользнули по лучику, как кольца серсо по деревянной рапире.

Сидящим в машине сейчас должно показаться, что они попали в финскую баню. Четвертый вариант. Активная органика.

Елена Евгеньевна испытывала удовольствие сродни сексуальному. Сейчас она чуть-чуть пошире раскроет поток…

Елена Евгеньевна-первая ахнула, хлестнула по щекам Елену-вторую и едва-едва успела, заметив, как изо всех четырех дверей вставшей «Волги», выпрыгнули по сторонам четверо мужчин, — еле успела перевести взгляд со всем, что он нес, на светофор на углу. И даже зажмурилась от страха.

Бахнуло, прозвенели осколки. Сквозь щелочку Елена Евгеньевна увидела фонтан искр, как из фильмов про металлургов. Раздался шум, будто бы от опрокинутого на асфальт бака с водой.

Это обрушились вниз сто литров расплавленного металла.

— Что же я наделала! Что наделала! — сжимая щеки, твердила Елена Евгеньевна, не находя себе места в темной квартире.

За окном постепенно гасло зарево. Через несколько минут послышались пожарные сирены.

— Ох, что я наделала!

Глава 25

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Имя: прочерк.

Домашний адрес: прочерк.

Настоящее место проживания: озеро Ляшское, стрелка, туристическая база отдыха «Наутилус», домик обслуживающего персонала № 10.

Занятие: летом — рабочий на базе отдыха «Наутилус», зимой — сторож на той же базе и двух прилегающих, «Сокол» и «Заря».

Количество домиков на базе «Наутилус»: 29.

Количество отдыхающих: в настоящее время 79 человек.

Схема подъезда, внутренняя планировка базы: прилагаются.

Дополнительные условия: рекомендуется соблюдать повышенную осторожность.

Личное: молодец.

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

«У-у, с-су!..»

Михаил дернулся, боднул головой стойку «Чероки».

— Вы стонали во сне, шеф, но я не решился будить. Снилось что-нибудь?

— Да уж снилось. — Михаил всухую сглотнул, полез за сиденье, где была бутыль с водой.

Они ехали берегом озера, которое стояло тихо, как в миске, и было розовое от рассвета. Одна за другой гасли звезды, а за лесом на востоке небо золотилось по синеве. Там вставало солнце. — Денек сегодня будет… — мечтательно завел тезка-Мишка.

— …только вешаться, — закончил за него Михаил. -

Что наши приятели?

— Минут двадцать не вижу, а так все время за нами шли. Оберегали или как уж.

Михаил еще отпил из бутыли, прикрыл глаза. Текст был тут, и схема подъезда была тут. «ОНА назвала меня молодцом, — подумал он. — Сегодня впервые».

Это было невыразимо приятно. Сладкая истома пробежала от загривка до крестца.

Тем сильнее он насупился внешне. Хорошо бы искупаться, если душа нет. Хотел уж дать команду, но передумал. Надо скорее закончить здесь и домой.

Вдруг остро захотелось увидеть лицо Елены Евгеньевны, Безотносительно к последним событиям. Ведь он ее искал в синей долине, где от предметов падает по две тени. Искал среди других теней.

И не нашел.

— Как примерно на эту самую стрелку выезжать, я знаю, а дальше…

— А дальше знаю я, — отрезал Михаил. Ему стало не до разговоров. — Сколько нам еще?

— Километров тридцать, по-моему. Я тут останавливался, карту смотрел. Как раз, когда эти отстали. — Тезка-Мишка понял настроение Михаила и тоже примолк.

Сообразуясь с указаниями плана, который читал, то и дело прижмуривая веки, Михаил заставил тезку-Мишку проехать еще несколько деревень и довольно крупный поселок.

Всюду жизнь просыпалась. Хозяйки выпускали птицу, шли к колодцам за водой. Мужики, выйдя с задних сторон примыкающих к озеру усадеб, возились с лодками, выносили к ним подвесные моторы, припрятанные на ночь в домах и сараюшках.

Взошло солнце, и небо стало быстро терять все цвета, кроме белого.

Михаил еще раз сверился с огненной картой.

— Вот здесь должен быть поворот. Вот, видишь? Приученный не удивляться, тезка-Мишка послушно свернул с шоссе на грунтовку, уходящую в лес. «Чероки» начало покачивать и раз-другой кинуло на рытвине.

— На бэтээрах они тут ездят…

— Они тут и не ездят вовсе, — ответил Михаил, упираясь в панель перед собой. — Автобус привозит партию отдыхающих к тому асфальтовому пятачку, видел? А оттуда они шлепают пешочком, а вещи идут водой, катером. Он же их и везет. — Михаил сказал и осекся.

«Откуда я знаю, что происходит именно так? Откуда я знаю, что вещи идут водой и везет их именно он, тот, ради которого Сила послала меня сюда? Ведь ничего этого не было ни в той «рассказке», ни в «информашке», которая пришла только что. Выходит, я начинаю угадывать сам, без подсказки? Я учусь».

Он ни минуты не сомневался, что его догадки верны. Волна приятной теплоты опять обволокла его, щекотно прошлась по затылку. «Личное: молодец». Ему с новым нетерпением захотелось увидеть Елену. Руки и губы вспомнили плотное гладкое тело.

«Не просто увидеть», — подумал он, чувствуя напрягшуюся горячую плоть. Он даже стянул через голову ветровку, оставшись в белой сорочке, и положил куртку на колени, чтобы прикрыться. Брюки вспухли, стало неудобно перед тезкой-Мишкой.

— Неплохо было бы и нам двинуть водой, — тем временем недовольно бурчал тот, уводя «Чероки» от следующих дорожных ям. — Встали бы на том берегу, нашли моторку… Да и быстрее насколько.

— Нет. Петька на том и прокололся. Рванул через озеро, а на воде, сам понимаешь, все и видно и слышно.

Михаил чувствовал, что полоса озарений продолжается.

— Он Петьку встретил и убрал. Без шума, как он это умеет. Он это очень хорошо умеет.

— Про Петьку — точно, шеф?

Михаил подумал, спросил себя, свое новое знание.

— Точно.

— Ладно. — Мишка приспустил стекло пониже, сплюнул в окошко. — Ладно, шеф, учтем.

— Ты не забывай, что я тебе сказал. О том, что делаем и как.

— Я помню. Делайте свое дело, шеф. Вы сделаете свое, а я уж потом — свое.

— Что-то разошелся ты в последнее время.

— А дела-то какие пошли, шеф? Дела пошли какие? «Вот это точно, — подумал Михаил, — дела пошли невиданные».

«Чероки» перевалил корявую бровку, скатился к двум черным от времени елям, от которых начинались совсем уж разбитые колеи.

— Здесь встанешь. Будешь ждать. Если через два часа не приду — пойдешь следом.

— Так вы ж по-другому намечали.

— План поменялся. Ты разве не привык еще, что мои планы меняются постоянно и в любой момент?

— Э, шеф, так не делается. Хотя, конечно, воля ваша. В каком вы направлении? И мне куда, в случае чего?

— Вот дорога. Прямо в ворота этого самого «Наутилуса» и упирается через три километра. — Михаил поколебался, но сказал: — Цель — рабочий на этой базе, он же сторож зимой. Но ты идешь, только если я не являюсь к половине девятого, понял?

— Слушаюсь. — Тезка-Мишка не скрывал своего недовольства. — Возьмите хоть оружие нормальное, если он такой обученный.

— Мне оружие вообще не понадобится, — сказал Михаил, но «ПМ» все-таки взял. — И ты своей гаубицей не размахивай. Займись лучше ремонтом, стекло поставь, запасливый хозяин.

— Соображу уж, — проворчал Мишка.

— А насчет делается-не делается, так ведь мы с тобой еще живы пока, верно? Вот и дальше будем, если, как Петька, не зарываться.

Уходя по желтой от окаменевшей глины дороге, Михаил обернулся. Тезка-Мишка все глядел ему вслед, неодобрительно покачивая головой.

Решение не ломиться до самой базы на «Чероки» пришло действительно внезапно. Просто здравая мысль — с одной стороны, а с другой — ему подсказала так, а не иначе его вдруг прорезавшаяся обостренная интуиция. Ощущение не опасности даже, но какой-то непонятной, принципиально новой ситуации, куда он вот-вот готов попасть, новые отношения, в которые предстоит вступить.

Это требовало обдумывания. Это исключало спешку и нахрап.

Сильно разбитые по весне и теперь затвердевшие колеи вывели его сперва к глубокому оврагу, заваленному упавшими деревьями, чьи тела догнивали в его болотистом ложе. Затем прорезанная в лесу дорога взяла резко вверх, Михаил вышел на четырехугольник клеверного поля. Дорога вопреки здравому смыслу пересекала его грубо наискось.

Еще не настала дневная жара, но поднявшееся солнце уже пекло. Жаворонки перезванивали друг друга в вышине. Михаил перекинул ветровку через плечо, нимало не заботясь, что сзади из-за пояса торчит рукоятка пистолета.

«Я словно перерождаюсь с уходом каждого, которого ОНА называет мне, а я отыскиваю здесь. Куда они уходят? Просто в ничто? И кто же — ОНА? Откуда идут эти невероятные сбывающиеся сны? Зачем нужно то, что я делаю? Кому я так верно служу, что, наказывая за нерадение, меня готово и поощрить? Откроется ли это когда-нибудь? Ведь когда все начиналось, я был совершенно другой. Я был весь от этого мира, от мира людей

Глава 26

Сны. Все действительно началось с них. С первого, который так врезался ему в память, так дразнил, мучил непонятностью и невозможностью расшифровки, не давал думать о повседневном, жизненном, что его пришлось записать, чего Михаил никогда в жизни не делал, и только после этого впившиеся в мозг события не-яви отвязались.

«Это могло быть только одним из двух, — записал Михаил в какой-то подвернувшейся случайной тетради, которую потом потерял. — Самое удобное считать, что это действительно был лишь сон. Мой дурацкий, яркий, ни с чем ранее не сравнимый, утомительно-интересный сон. Он пришел после суматошного дня, из тех, от каких и ночью не отключаешься, изменяется только фокус и глубина. Вновь, вновь круговерть без отдыха, немая, но с угадывающимися звуками и красками.

Или это был знак.

…Лето. Конец лета или даже сентябрь. Полусельская местность, широкое довольно-таки пространство между строениями — подобие поселковой площади или большого выгона. Бурьян вокруг редких деревцев, рябинок, кажется. Люди. Группами и поодиночке. Дальние смутно, ближние отчетливей. Неприятная атмосфера мрачности, глухой злобы.

Миг — движение. Трое с приглушенным рычанием бросаются на меня. Среднего вижу наиболее отчетливо: темно-рыжий ежик, квадрат лица, нечистая рубаха под кургузым пиджачком, приземистый, но крупный. Страшным ударом открытой твердой ладони валит меня навзничь. Больно лицу и затылку, хотя земля, в общем, мягкая.

Не добивая, исчезли. Встаю. Передышка.

Следующее движение, интервал от первого невелик. Смутные группки задвигались, в ближайшей, ясной, происходит вот что: один чиркает себя по животу остро отточенной лопаткой, сквозь одежду проступает кровь. На этом — желтая клетчатая рубаха и затертые до черного мокрого блеска штаны.

Он взвизгивает и гогочет. Гогочут и остальные. Я бросаюсь, чтобы выбить лопатку из рук идиота. Отчего-то я боюсь коснуться кого-либо из них. Такие лопатки, маленькие, вроде саперных, но на длинных белых рукоятях — и у меня, и у всех них. Они начинают отбиваться от меня, звонкие удары штыком о штык словно вялые, но вот уже мне приходится уходить в оборону.

Рядом появляется друг. Пока не вижу его, но знаю — Друг. Говорит что-то: «Разве так делают?» или: «Ты не по делу, а дешевый». На его лопатке ручка подлиннее. «Вот как делают», — говорит он и начинает наносить быстрые чиркающие удары, но совсем легкие — едва режет тела нападающих.

Стоящий в центре группки постепенно заваливается, и я вижу, что это мой обидчик. Он на спине, руки раскинуты, колени задраны. «А еще у нас делают так», — и Друг с хрустом втыкает лезвие лопатки упавшему в пах с правой стороны. «Вспомни, ты тоже так умеешь».

Я тащу Друга в сторону. Мы оборачиваемся и видим ожидаемое; из разрубленной паховой артерии тела в бурьяне вырвался фонтан крови, заливая зрителей, склонившихся к лежащему. Отдельный теплый чвак попадает на меня. Говорю: «Может, все обойдется?» На что Друг молча указывает вниз.

У наших ног ползает по земле и корчится будто оживший сгусток темно-красной крови. Наверное, мелкой птахе не посчастливилось, и ее достал фонтан из смертельной раны. «Все равно», — говорит Друг. Кровь с неприятного сгустка стекает, и я понимаю, что ошибся.

Захлебнувшаяся в чужой крови, умирает маленькая летучая мышь.

Передышка.

Захожу в одно из зданий по периметру поля. Печальные тихие старухи. У одной беру горшочек с землей и разными травками, торчащими в виде тонких стрелок. Старушка отчего-то пугается, говорит, что она лишь проращивает разные семена. Успокаиваю, мол, именно это мне и нужно.

Хочу выйти обратно, но вместо двора, поля, выгона — какой-то крытый тоннель с окнами по сторонам. В окнах светло, но что за ними? Иду по тоннелю и по пути ковыряюсь в горшочке, который уже превратился в хрустальную вазу, битком набитую зелеными травками без земли, с коричневыми корешками-луковками. Стоит вытащить одну травку, она превращается на воздухе в нечто невиданное. Гроздь переплетенных лиловых цветков без стеблей и листьев. Оранжевая колбаска вспухает, трескается, и в трещинах проглядывает дивный лимонный цвет. Еще соцветие чего-то, классически-пурпуровое… Чистые, яркие краски, каких не видел никогда и наяву не увижу.

В новом помещении потолок выше и светлее. На скамейках вдоль стен дети и старые женщины. «Вот и все», — говорит Друг, кладя мне руку на плечо. Он слегка улыбается. «Мне туда», — указывает на окончание тоннеля. Оказывается, мы стоим на сваях, а меж ними плещется вода. Река с черной водой. «Подожди! Может быть, еще… У меня еще восемь попыток!» (Почему именно восемь? Но помню твердо — восемь.) «Нет, — качает головой, — уже поздно. Не бросай, тебе пригодится». — Про сказочные цветы.

Друг садится в судно, напоминающее то ли «Ракету» на подводных крыльях, то ли открытую баржу. Все пассажиры на ней с мешочками, узелками, жалкими сиротскими сумочками. Он-с рюкзачком. Кажется, вижу знакомые лица, но кто они? Спиной ко мне, раскинув по поручням узловатые руки, словно из темного дерева, стоит некто чужой. Совсем чужой. Могучий, равнодушный. Лицо в профиль — рубленое, тяжелое, со складкой на лбу, как от мучающей внутренней боли. Отдают швартовы. Лодка, или что это, уходит по черной реке вниз. Холодная мысль:

«Вот он и увез их». — О том, чужом.

А я остаюсь, и вдруг выясняется, что реку-то я уже перешел. Я в помещении, точной копии предыдущего, но уже на том, высоком далеком берегу, и теперь этот берег мой.

Девочка и мальчик, и этот мальчик — я. На этом берегу я всего лишь мальчик, а моя подружка очень живая, черноглазая, в короткой рубашонке. Мы набиваем рты несказанно вкусными теми самыми цветами из хрустальной вазы. Они пригодились.

Дома на этом берегу стоят отдельно, они светлые, легкие. Хочется подняться к ним по заросшему травой склону. Но пока девочка подводит меня к тому, что у самой воды.

Хозяин — мужичок в длинной рубахе, холщовых штанах-обрезках, соломенной шляпе. Клочья русой бороды, нос картошкой, глаза хитрющие. Не обращает на нас внимания, все что-то шебуршит, хлопочет, бормочет, подхихикивает. У него свои дела. Я — ребенок, отнимающий время у взрослого. Мне неловко.

Вообще-то я знаю — девочка сказала, — что мужичок этот непрост. Ни на минуту он не остается, например, в одной и той же одежке. Удлиняются и укорачиваются то рубаха, то штаны-обрезки. Начинает меняться и лицо. Будто перещелк двух слайдов: разные, но одно загримировано под другое. Слышу бормотание: «Недаром зовут меня здесь Два Ивана».

Щелк слайдов убыстряется, и в какой-то момент вижу: одеяние мужичка установилось, и передо мной стоит Князь. По виду хотя бы. Красные сапожки, шаровары из бархата, синяя рубаха с жемчужной вышивкой. А поднять глаз, чтобы взглянуть в лицо, не могу.

Смена декораций.

Мужичка-Князя нет, но мы внутри того дома. Захламленная комната. Кожаный диван зажат в простенке торцом высокого неуклюжего шкафа. Я уже не ребенок, но еще и не взрослый. Последний год отрочества, почти юность. Девочки нет, на ее месте горячая голая деваха в форменном облачении шлюхи — черные чулки с резинками, кружевной пояс по высокой талии. Глаза горят, волосы распущены. «Ведьма», — догадываюсь, вижу — точно, косая. Стремительно оказываюсь без штанов, и мы пробуем заняться любовью. Только пробуем, потому что я ничего не могу, хоть она и очень старается. Плавный правильный зад, два ровных полукружья. Лепестки розовой раковины в обрамлении черных коротких завитков. Она хихикает: «Вот будешь стареньким, нас молоденьких полюбишь», — и то ли отталкивает меня, то ли опрокидывает. Во всяком случае, у нас ничего не получается.

Может, нам мешало, что в продолжение наших забав со стены то и дело срывался серебристый изморозистый ящик со скругленными углами. Девка всякий раз терпеливо вешала его на место, отвлекаясь и сбивая мне пыл.

Переход.

И это — главный переход. Меня — еще не понимаю, но сейчас пойму — приняли.

Автобус, в нем теплая компания. Народу не протолкнуться, и я уже старше, взрослее, кудряв, румянец сквозь юношескую нетвердую растительность. Вновь при мне некто сопровождающий. Может быть, Князь, может, кто еще. Волевой, атласно выбритый подбородок.

Атмосфера идеально товарищеская: все не просто друг друга знают, а — любят или, по крайней мере, испытывают приязнь. Каждый чувствует каждого, словно видит изнутри мысли и чувства другого, и никого это не смущает, а является непременным условием для всех здесь и меня в том числе.

Меня осеняет: все они маги, волшебники, чародеи, и Князь мой вводит в среду новичка. Меня. Теперь я с ними. Надолго, навсегда. Они бессмертны или чрезвычайно долгоживущи. И все очень красивы, не манекенной, а живой человеческой красотой.

Непередаваемое, щенячье блаженство.

Гордость моя моментально перерастает в наглость. Как же, теперь я тоже все могу! Лихорадочно ищу: что бы такое смочь? Упираюсь взглядом в следующую за нами машину — зеленая «Нива» — и успех! Холодный взрыв, как удар ей по той скуле, куда пришелся взгляд. Крыло и часть стекла будто окатывает морозной пудрой, «Нива» улетает вправо, но аварии не происходит; кювет доверху наполнен мягкими полупрозрачными мячами по форме вроде рисовых зерен, но раз в сто больше. Это кто-то из нашей компании мигом, мимолетом сотворил амортизирующую подушку ни в чем не повинному экипажу.

Из-за спин появляется рука, кисть, не вижу чья, пожилая женщина, старенькая даже, не вижу, сужу по руке. Между кончиком указательного пальца и моим носом пробегает бело-серебристый огонек, нежгучий туманчик. Звон в ушах. Руки-ноги отнялись. Глаза вытаращились, остановились. Подержав меня так, палец убирается. Нет-нет, я все понял, я больше не буду, я дурак. Все-все. Правда.

А едем даже не по одному городу, а вроде бы по участкам совершенно разных городов, некоторые, где мне доводилось бывать, когда я жил на том берегу, узнаю. Некоторые — нет. Но города разные, совершенно точно.

Да и разговоры:

«Ну, где будем делать на этот раз?»

«К тебе? Ко мне?»

«Ой, да не хотим мы опять к тебе, сколько можно!»

«Зато кофе с крекерами…»

«И пиво…»

Мы выбираем место. Может быть, слет ведьм на Лысой горе, на Брокен-хилл? Все может быть.

…Нет уже автобуса, мы куда-то доехали. Местность… Теплые коричневые тона, брусчатка, дома старинные, невысокие. Если это и город, то я в нем никогда не бывал.

Народу много, все еще более разные, чем в автобусе. Некто с атласным подбородком вьется поблизости, но уже не боится отпускать меня одного немножко. Я более благоразумен теперь, прибавил еще лет пять возраста.

Очередь. Коньяк? Отлично. Идет мужчина со смутно знакомым лицом, в элегантном летнем пальто, серебряной кружкой в руке. Часто встречаю здесь уже виденных «там, на том берегу». Мысль: так вот, оказывается, кто они, такие обычные «там» люди…

Гостеприимно распахнутые передо мной двери дома, где должно состояться… Встреча? Бал? Торжественный ужин? Посвящение?

Смех, веселые лица вокруг. Но разговоры уже иные.

«…подвиг…»

«Рыцарь Прямого Огня…»

«Магистры…»

«Девять подвигов — девять Рыцарей…»

Эти слова у всех на устах. «Рыцарь Вечного Огня… подвиг… не знает… сегодня… Рыцарь Прямого Огня…» Атласный подбородок рядом, он куда-то отлучался, теперь же не отходит ни на минуту.

В залу вступают прямо с улицы. Внутри — свет ламп, свет свечей, публика. От того, что на меня продолжают потихоньку поглядывать и даже в открытую глазеть, злюсь. На дальней от входа стене против распахнутых дверей — большая серебристая лампа. Торчит из стены грушей, не горит. Ну-ка… Секунда — брызнули осколки. А зал отозвался громовым хохотом. Все смотрят на меня, кое-кто даже вышел обратно на улицу, чтобы лучше видеть. Как же они узнали?..

Ничего не успеваю сообразить. Атласный — кому ж еще? — толкает в спину, и я оказываюсь посредине, на погляд всему хохочущему залу. Высокая ослепительная дама, которая, по-моему, совсем не дама, протягивает мне бокал и сквозь смех объясняет, что лампа эта предназначена специально для неофитов. Вопрос не в том «может — не может», если бы «не мог», здесь бы не был, а — хватит ли у новичка нахальства. Что хватило — это как раз хорошо, такие уж тут правила, вроде обязательного таза с водой на голову входящему. Лампа, кстати, опять на месте и уже не раздражает.

Атласный снова рядом, его присутствие успокаивает. Правила так правила, и очень хорошо. И даже, что дама вовсе не дама, и то ладно. Здесь каждый таков, каким желает быть.

«Рыцарь Прямого Огня… подвиг… девять Рыцарей, девять подвигов, девять Магистров…» Эти слова не ушли, а даже сделались отчетливее.

Народ двинулся в другую залу. Смутно вижу Магистров в креслах с высокими резными спинками. Некоторые кресла пустуют.

«Рыцарь Прямого Огня…»

Сейчас все выяснится, сейчас они мне все расскажут. «Девять Рыцарей, девять подвигов, девять Магистров…»

А если?..

Глава 27

Сторожка, или хозяйственная постройка № 10, где жил Павел, с одной стороны была складом, откуда в отсутствие начальника базы он сам выдавал отдыхающим все необходимое, от простыней и наволочек до спортивного инвентаря.

На длинных стеллажах умещались кастрюли и электроплитки, волейбольные сетки и спасательные круги. По другую сторону, в помещении, занятом мастерской, хранились водные доски — серферы и гляйдеры — и паруса к ним.

Только в самом конце длинного «номера десятого» был пристроен небольшой сруб, где стояла печка-голландка и где жил Павел.

После случившегося у причала Павел возобновил одно регулярное действие, которое оставил, поверив в свою безопасность здесь, почти год назад.

Он разобрал наваленную в углу комнаты кипу тюфяков, под ними оказался фанерный ящик-тумбочка. Павел открыл скрипучие дверцы.

В ящике была мощная полевая радиостанция с диапазоном приема несколько шире стандартного образца. Этот аппарат в свое время был выполнен по специальному заказу и обладал возможностями, которых не было в серийных экземплярах.

Первое время Павел обшаривал ближний эфир каждые шесть часов, особенно перед рассветом. Как известно, именно в это время обычно выбирают любители незваных визитов.

«Но этот пришел под вечер, — подумал Павел, глядя на бегущие цифры шкалы пеленгатора и слушая скрипы и шорох метровых волн. — Приперся, как дурак, с шумом и грохотом через все озеро. Я же знаю до минуты, кто, когда и зачем ходит по нашей акватории, это изучается в первую очередь, элементарное правило. Значит, был дилетант. Был».

Вчера прошло тихо, да вчера Павел никого и не ждал.

Если пойдут по следам того, первого, то ждать следует с сегодняшнего дня. Вернее, с утра, с этого самого часа.

Разговор донесся на пяти с половиной метрах.

«…тут не ездят вовсе. Автобус привозит партию отдыхающих к тому асфальтовому пятачку, видел?..»

Далее неразборчиво. Павел придержал станцию, защелкал каскадами усиления.

«…он их и не везет».

Это было непохоже на обычные переговоры группы захвата. Никаких кодированных буквосочетаний, нет переброса станций. Похоже, что источник один-единственный.

Павел продолжал слушать какие-то чисто механические шумы, гудение, передаваемое этой постоянной частотой. Вновь тот же голос, прием стал чище, станция приблизилась.

«Он Петьку встретил и убрал. Без шума, как он это умеет. Он это очень хорошо умеет».

«Про Петьку — точно, шеф?» — другой голос, хриплый.

«Точно».

Под разговор, доносящийся из динамика, Павел не спеша вытянул из-под кровати сумку с автоматом, достал, несколько раз взвел и спустил пружину, проверяя. Рожок не вставил, сунул пару в один набедренный карман, пару в другой.

«Вот тебе и гости, Геракл, встречай». — Павел прикинул, в какой из заранее давным-давно намеченных точек вдоль дороги это лучше всего сделать. Оставалось непонятным, отчего тех всего двое, и они, похоже, не догадываются, что говорят для кого-то третьего. Но прибыли по его душу, сомневаться не приходится.

Голос из динамика будто специально подтвердил:

«Вот дорога. Прямо в ворота этого самого «Наутилуса» упирается через три километра. Цель — рабочий на этой базе, он же сторож зимой. Но идешь, только если я не явлюсь в половине девятого».

Павел выключил и снова спрятал аппаратуру, быстро вышел из сторожки, двинулся в сторону дороги. Туда вела отдельная неприметная тропка, проходившая вдалеке от домиков отдыхающих, которые пока не проснулись, но вот-вот должны. Автомат Павел завернул в старую тряпку.

«Три километра — это хорошо. Если успеть до болота, что за вторым полем, то и выстрелов здесь не услышат, хотя «шмас» бьет звонко. А если этот пошел один, мне и стрелять не понадобится».

Краем первого поля он почти бегом добрался до осинника и вломился в него, как октябрьский лось. Ловко находя просветы в почти сплошной стене тонких стволиков, вышел к верхнему обрезу клеверного посева.

Одна из точек-секреток, что он оборудовал для себя, была здесь. Всего в двух метрах от заворачивающей с поля дороги, но пройдешь рядом и ни за что не заметишь.

Павел устроился и стал ждать. Идущий сюда непременно окажется рядом с ним. На расстоянии вытянутой руки. Его, Паши Геракла, руки с чудовищными мускулами и шрамами.

Вот он, показался снизу. Белая рубашка ослепительно сверкает под невысоким солнцем, которое бьет прямо в него. И ветровку снял, чтоб еще заметней быть.

Павел опустил автомат, прицельное колечко зацепилось за ветку. Один. Опять дилетант. Любитель. Вот он поднимется сюда, постоит, полюбуется видом первого поля, окруженного с двух сторон озером, и…

Все изменилось вдруг.

Как взрыв, как удар по глазам.

Невероятные цвета, невозможные звуки, формы, несуществующие запахи. Вселенная вывернулась наизнанку и обратилась в свою противоположность. Того, что предстало мгновенно перед зарычавшим от неожиданности и ошеломления Павлом, просто не могло быть в действительности.

Но оно было, и он это видел.

Он потерял ориентировку, он не понимал, где его тело и как ему дышать. Куда двигаться и как двигаться вообще. Есть ли здесь сила тяжести?

Ужасно, что подобное с ним происходило не впервые.

Он относил это к последствиям давней контузии. Но до чего же всегда не вовремя!

Вот и сейчас он продолжал оставаться самим собой, прежним Павлом, Пашей Гераклом, старшим лейтенантом, командиром специальной диверсионной группы, которая полегла когда-то почти вся в холодных горах за Кандагаром. И потом было многое в его жизни, которая прошла не совсем правильно. Смерть, любовь, короткое счастье, кровь и предательство, тоска непреодолимой разлуки, тихая мышиная жизнь здесь.

И кроме — было еще и это. Странные, ни на что не похожие видения, переносящие его в мир, которого нет.

Всегда один и тот же.

Это не было мучительно. Если не учитывать, что подобное всегда происходило в самые неподходящие моменты, там Павлу было даже хорошо. Исчезали все печали, заботы. Отступала настороженность, ставшая частью его натуры. Смягчалась, не так рвала душу тоска. Ни опьянение, ни «травка» не давали такого.

Павла охватывало смутное чувство, будто там, а не здесь, его дом, место, где любят и ждут. В тяжкие одинокие ночи он иногда даже скучал по видениям, всегда приходящим без его воли.

«Но только не сейчас! Не теперь. Я не хочу! У меня слишком опасное положение тут, где я привык жить, мне грозит гибель! Отпустите меня! Отпустите, слышите?!»

И его отпустили.

Он сидел в своей секретке, и кольцо вокруг автоматной мушки было надето на случайную веточку, а тот, в белой рубашке, не сделал и пяти шагов.

Павел вытер обильный пот со лба, провел ладонью по кольцам бороды. Бесшумно выдохнул. Автомат ему не понадобится. Ну, давай сюда, приятель, иди.

Однако непрошеный гость вдруг ни с того ни с сего присел на обломок бревна у края клевера. Задрал голову в небо. Будто за тем только и шел, чтобы жаворонков слушать.

Глава 28

Не говоря уже, что сон мешался и вертелся в голове, пока не оказался записан, Михаил вообще отказывался понимать его. Он не фрейдист, чтобы знать все их символы и толкования, штучки и дрючки.

Ну, любовь с девкой-ведьмой, удавшаяся или нет, — это ладно. После нескольких недель воздержания и не такое снилось. А кровь? Река? Тоннель? Переезд-переход?

Он что-то такое слышал об этих сновидениях. Кажется, они считались довольно типическими, он не оригинален.

Что ему всегда претило, так это все эти «маги», «Рыцари» и прочая белиберда. Он не верил в них. Он жил в совершенно конкретном мире, и сюда вдруг вторглась, прокралась через сны, выбрав его из многих, неведомая и беспощадная Сила.

В беспощадности ЕЕ он убедился очень скоро.

Первой пришла примитивная «рассказка». Даже «рассказка»-«информашка». ОНА начинала с самого простого. Классифицировать сообщения он тоже стал много времени спустя.

Помнится, ему было даже любопытно идти куда-то, ехать, искать названного человека, сообразуясь с горящими под веками строчками. Он полагал это еще одним навязчивым сном, от которого приходится вот так избавляться.

Михаилу ни разу не пришло сомнение в собственном рассудке. Все было слишком реально с самого начала, пусть и необычно.

Он отдавал себе отчет, что идет, как ослик за морковкой. Как крыса за дудочкой. Как пес на поводке.

Он нашел того человека. Сейчас он уже не помнил, кто это был, мужчина или женщина. Нашел, встретился под дурацким предлогом и через минуту недоуменного разговора почувствовал себя глупее некуда: человек-то был совершенно незнакомый. Посторонний, непричастный. Так думал он тогда.

Нашел и следующего. И еще. И еще. Сам процесс был занятен, он, можно сказать, развлекался. Сила не выдумывала новых приемов, она обучала его, давая играть, как любому детенышу — человеческому или звериному. Постепенно вся остальная его жизнь ушла, растворилась куда-то, как ушла жена и куда-то растворились все их фотографии, безделушки, мелочи — вещи, в которых держится память. Даже это пронеслось незаметно.

Но кончилось время пряника, настало время кнута. После особо эмоциональной «информацией» он поскакал в указанном направлении, спросил, прикинувшись помесью дебила с имбецилом, совета, как пройти на другую сторону улицы, и… и человека сбила машина. Насмерть, при нем. Вывалился мозг, он сам видел.

Тот, с кем он только что разговаривал, из-за задержки побежал на меняющийся светофор. История глупее не придумаешь.

«А ведь если бы я не… — светлым солнечным зайчиком прокатилась мысль. — А что, если и другие?..»

Он стал наводить справки. Тогда у него уже выработалась привычка обозначать на бумаге основные моменты своих странных снов, и он мог пройтись по адресам.

Он выяснил. Все уже были мертвы. Все были очень разные, но объединяло их одно: он приходил к ним. Ангел Смерти. Его посылала ОНА.

Пил он неделю, две, не помнил. Сила не беспокоила, разрешая наивно думать, что-де над организмом, насыщенным парами этилового спирта, она не властна. Позволив передышку, ОНА проявила себя во всей красе.

Михаил катался по полу в квартире, зажимая рвущуюся на части голову. Часами стоял над раковиной согнувшись, не слезал с унитаза — его организм очищали принудительно.

Он успел вызвать себе «Скорую» — к ее приезду все прекратилось. Врач пожал плечами и посоветовал пить рассол или ложиться в стационар. Звонить знакомым, жаловаться — кому и на что? Вливать в себя новое спиртное тоже бесполезно, ему только что это объяснили понятнее некуда. Это теперь, когда он научился жить с НЕЮ в ладу, ему стали разрешаться сии невинные забавы.

Он смирился. В первый свой раз смирился перед Силой.

Его не преминули поощрить: во время своего следующего похода на розыски — объекты оказывались все дальше и разбросанной — Михаил, завернув по нужде в чахлые кустики, нашел ни много ни мало, а полиэтиленовый пакет, набитый перекомканными купюрами разного достоинства. На блатном языке такой способ передачи денег называется «салатом».

И далее была находка, во время следующей поездки, как раз в момент, когда он прикидывал, что возвращаться ему, похоже, будет не на что. Потом еще, при сходных обстоятельствах.

Здесь ему не надо было разъяснять, здесь он понял все сам. Тем более что суммы говорили сами за себя: в обрез. Позже, когда он наладил свою новую жизнь, когда появилась Эмилия Борисовна и группа, от которой теперь остался в строю только тезка-Мишка, Сила не изменила этому правилу. ОНА не баловала, но кормила сытно.

С собственной совестью Михаил тоже до поры до времени жил спокойно: сам-то он, своею рукой ни к кому не притрагивался. Все пока можно было снести к невероятному стечению обстоятельств, к мистике или не уважаемому Михаилом колдовству.

Так было до мальчика Витьки Первушина. До двух подонков-садистов.

Михаил, правда, обошелся без истерик. Спокойно доехал домой, спокойно напустил горячую ванну, сел в нее и переполосовал себе вены в запястьях и локтевых сгибах.

Не верьте, если вам скажут, что в горячей воде это легко.

Это дико больно, особенно когда орудуешь по второй руке первой, уже разрезанной. Но он сделал это.

Прослушал заходящееся порывами сердце, поглядел без тошноты на побуревшую воду, преодолел липкий физиологический ужас. Закрыл глаза и сознательно стал умирать. Проклиная себя, неведомую настигшую его Силу и день, когда родился.

Он очнулся в грязной, полной свернувшейся крови ванне от холода, слабости и боли. Выбрался. Руки были в подживших, как бы полумесячной давности порезах и болели так, что ими невозможно было пошевелить. Вообще. Он не мог даже поднять телефонную трубку. Это длилось неделю. Вообразите себе, что у вас нет рук, и вы неделю одни дома. Плюс боль, от которой мутится в голове.

Кот вымотал ему все нервы требованиями еды и злобным шипением.

Ровно через неделю, день в день и даже час в час свирепая боль сделалась приемлемой, и руки заработали.

Он смирился во второй раз. Точнее, сделал вид, что смирился, в душе поклявшись себе, что не исполнит больше ни одного приказания, каким бы зверским мучениям ни подвергала его Сила.

Но он недооценил ЕЕ коварства.

Он игнорировал «информацией» и «рассказки», к «визиям» относился как к самым обычным сновидениям, а на висящие в темноте закрытых глаз огненные строчки и картинки не обращал внимания. Сила даже не особенно настаивала.

Просто однажды трамвай, в котором он ехал, произвольно покатился под горку. Спуск был длинным, а трамвай битком — час пик. В окончании длинного спуска на переезде застрял «МАЗ»-платформа, перевозивший огромный «Катерпиллер» с бульдозерным ножом.

Из шестидесяти восьми пассажиров выжили четверо. Михаил, в легких ссадинах и ушибах, да трое молоденьких девушек, почти подростков, все трое — со сломанными челюстями и позвоночниками. Газеты писали, проводя параллель со случаем в Днепропетровске.

«Вот видишь, — сказала ему Сила в очередном сеансе, не словами сказала, а просто дала понять, как ОНА это умеет, — а все потому, что ты упрямишься. Сколько невинных жертв. Ты все думаешь — ты убиваешь. А почему — не оберегаешь тех, кто остается здесь? Что беды вроде той, в которой ты так счастливо уцелел, происходят именно в силу затянувшегося присутствия здесь того, кого ты не захотел помочь убрать?»

Михаил запаниковал, но решил не отступаться. Пришла следующая «информашка», и он снова отказался выполнять. Это было в канун Нового года.

Сила наказала его, как не наказывала еще никогда.

ОНА показала ему. Он увидел вдруг всю цепь причинно-следственных связей, в которых ключевую и в конечном итоге роковую роль сыграет человек, с которым он отказался встретиться, отказался отдать ЕЙ, пощадил.

Неизвестно, что Силе пришлось сотворить с его мозгом, чтобы одномоментно запихнуть туда все бессчетные переплетения событий и их последствий, но это было сделано. Он увидел и понял, как один-единственный человек просто своим существованием, одним только фактом, а никаким не сознательным или неосознанным поведением, может отказаться песчинкой, которая породит лавину.

Через неделю упал первый «Ту-154». Через месяц — второй, на другом конце страны. Потом «А-310», потом «АН» какой-то. В тот год самолеты сыпались с неба, как метеоры в августе.

«Их будет ровно восемнадцать, — доносился ему укор Силы, — ровно восемнадцать крупных авиакатастроф в этом году. Ты мог их предотвратить. Ты этого не сделал».

Бесполезно было клясться и умолять, что теперь он ни на йоту не усомнится, ни вот такой малюсенький разочек не откажется, что поедет, найдет… что, если надо, он его сам… Бесполезно.

Он стал безукоризненным исполнителем, но почти в каждом сеансе-сне ОНА напоминала: «Теперь осталось девять катастроф, теперь восемь, семь… Осталось погибнуть стольким-то, стольким-то, стольким-то…» Он не мог даже предупредить. ОНА не давала ему знание о том, где и как будет следующая беда. ЕЕ укор приходил после. А кричать: смотрите, что делается!.. Все и так это видели.

Он не стал дожидаться конца счета. Он прыгнул сам (оружия тогда у него еще не было под рукой, как и теперь оно есть только когда этого захочет ОНА) с крыши четырнадцатиэтажной башни по улице Янгеля. Тот квартал так и носит в сводках название «квартал самоубийц», туда бьет лепесток жесткого излучения с Останкинской телебашни. Излучение, как говорят, угнетающе действует на психику людей.

Он-то, понятно, имел свои причины, а в том районе просто случайно проходил, когда отчаянье в нем вспыхнуло с особенной силой. Хотя, возможно, и излучение пресловутое что-то добавило.

У Михаила осталось очень мало целых костей и неповрежденных органов.

Его выписали, ахая и изумляясь, через полтора месяца, причем последние две недели продержали неизвестно зачем, он уже был в полном порядке. Ни разу он не терял сознание во время пытки своего выздоровления. Он смирился в третий раз, теперь окончательно.

Так жить стало полегче.

Глава 29

Мужик в белой рубашке поднялся наконец с обрубка бревна, на котором слушал жаворонков, и продолжил подъем. Он был уже шагах в двадцати. Почти одних с Павлом лет, чуть моложе. Светлые рассыпчатые волосы, широкий ясный лоб. Павел бесшумно положил автомат, приготовился. Тот шел, ничего не подозревая. Он был похож на… Он был… Он…

Две огромные руки вылетели из стены сплошного кустарника сбоку дороги, дернули Михаила к себе, вцепились в горло.

Его мгновенная реакция — назад, за пояс к пистолету — была пресечена мимолетным движением. Два кратчайших удара по бицепсам, и руки повисли плетьми.

Ручищи, душившие его, были перевиты мышцами и покрыты шрамами. Перед лицом Михаила вздрагивали тонкие ветки и листья, за ними горели яростные глаза.

Он попытался упасть навзничь, но даже когда совсем отнял ноги от земли, положение не изменилось. Он висел, как в стальной удавке. Сознание стало меркнуть, из пережатого горла рвался стон.

Не выходя из своего убежища, Павел потянул обмякшее тело на себя. Уложил у ног, несколькими движениями заровнял проделанное в стене веток и стеблей отверстие. На дороге больше никто не показывался.

Павел перевернул захваченного, приложив два пальца к шее, нашел пульс сонной артерии. Ухмыльнулся, взъерошив лежащему волосы. Похлопал по щеке, дернул за ухо. Скрытая под бородой, по изуродованному лицу разъехалась улыбка.

— Давай, давай, пора, слышишь? Мы уже за перевалом. Сейчас «вертушки» прилетят, нас снимут.

Михаил сфокусировал взгляд на косматой, нечесаной бороде, шапке волос.

— Ну? — сказал Павел. — Узнал, что ли?

— О!.. — Михаил приподнялся на локте. — Ты?

— Трудно узнать, да? Страшноватое зрелище? Не пугайся, я уже привык, и окружающие более-менее привыкли. Но на свежего человека действует.

— Ты. Здравствуй. — Михаил потер горло, сел. — Зачем же это оказался именно ты? Зачем? Что ж, ОНА совсем меня за живого не считает? Почему — ты?!

Михаил затряс головой.

— Погоди, погоди. Я тебя слишком сильно, нет? Вроде не мог, я тебя сразу узнал… Эй, ты как? Какая такая — она?

Всплеск Михаила унялся так же быстро, как и начался.

— Я в порядке. Здравствуй, Батя.

— Вот и хорошо, что в порядке. Здравствуй, Братка. Подымайся да пошли ко мне в гости.

Михаилу совсем не хотелось идти в гости к Павлу. К Бате. К командиру их спецгруппы, из которой только они двое в живых и остались. К тому, который не сосчитаешь сколько раз выручал его. Братку, в чужих горах и коварных затаившихся кишлаках.

К еще одному из тех, кому пришла весточка от НЕЕ.

Он почувствовал, как кружится голова, уплывает голос Бати. Вспомнил о пистолете, вытащил из-за пояса, передернул, приставил к виску, нажал…

Не успел. Покатился в траву. Полежал, перевернулся, встал на четвереньки, вытрясая звон оплеухи из ушей.

Павел стоял над ним, держа в лапе «ПМ», как ненастоящий. Второй пятерней задумчиво почесывал в бороде. Автомат в свисающей тряпке был у него под мышкой.

— Да, Братка, ты стал форменный псих, — сказал задумчиво. — И вдобавок всю сноровку растерял. Кто ж оружие невзведенным держит? Какой от него прок, от невзведенного? Все равно как от незаряженного. Забыл, Братка, все. Не пойму я что-то. То ли ты меня прибыл грохнуть, то ли сам на моих глазах стрельнуться. Как помню, никогда с тобой такого не бывало. Всегда был очень уравновешенный и разумный мальчик. Что-то с тобой случилось. — Павел, как это имелось у него в привычке, говорил, будто рассуждая сам с собой. — Но что? Просто так люди не стреляются. Идем-ка, Братка, идем ко мне. Там сядем, на все плюнем, и ты мне свое расскажешь. Добро?

— Добро. — Михаилу вдруг до страшного зуда захотелось все рассказать.

«Он поймет, — думал Михаил. — Единственный, кто может меня понять и поверить — это он. Батя. Паша. Пашка Геракл. Ведь искал я тебя, искал, да не нашел. Вновь поступаю в твое распоряжение, командир».

И кажется, даже ОНА отступила.

Глава 30

— Значит, ты со всем этим живешь… сколько?

— Пять лет.

— И никому?

— Кому? Кто поверит и кому это надо? С женой из-за этого… да и говорить такое даже жене… Ты-то мне веришь, Батя? Когда я тебе врал?

— А ты не того, уверен, что не трехнулся, с нарезки не съехал?

Михаил безнадежно махнул рукой.

— Если бы. Я ж говорю — сплошные вещественные подтверждения. Одно за другим.

Сидели в сторожке Павла, за столом. Сегодня Павел был более-менее свободен от своих обязанностей, потому что на месте пребывали и начальник, и сестра-хозяйка.

Стояла сковорода с грибами, была разложена рыба. «Колосовики, — пояснил Павел о грибах, — первые летние. Мы тут в основном на подножном корму, привыкли». Банка баклажанной икры и литровая банка самогона. — «Запасы с зимы».

— Каждый из нас имеет свой скелет в шкафу, — сказал Павел. — Давай, Братка, еще выпьем, давно мне ни с кем так душевно не сиделось.

— Ни с кем или — не с кем?

— Да считай, что не с кем. Я в бегах, Братка, такие дела. Почему — долгая история. И пути мне назад нет.

— Я знаю, — сказал Михаил.

— ОНА сказала?

— ОНА. Причин не называла, так — в бегах, и только. Батя, — спросил он осторожно, — откуда… это все? Что с тобой было, что ты так разукрашен? Несчастный случай?

Павел слил себе в стакан остатки, выпил. Шагнул в угол, поднял половицу, появилась еще банка, полная.

— И несчастный случай тоже, Братка, несчастный случай тоже. У меня после восемьдесят восьмого вся жизнь как несчастный случай. Не будем обо мне, это неинтересно. Скажи мне такую вещь, Братка, многих ли ты, как меня собираешься, препроводил?

Михаил невольно поежился, но с Батей можно было только так, прямо, открыто, без скидок на лирику.

— Не знаю, не считал. Полсотни, наверное, чуть больше.

— Так, это за пять лет. По человеку в месяц в среднем. В промежутках что делал? Водку пьянствовал?

— В промежутках… не знаю. Ждал. Просто жил как-то. С искренним недоумением он подумал, что не помнит никаких промежутков. Для него они не существовали. В памяти отложилось только время, когда работал по ЕЕ приказу. Искал, выслеживал, разрабатывал подходы, настигал.

— И в огороде бузина, и в Киеве тетка, — тяжело сказал Павел и опять выпил, не морщась, огненный самогон. — Скажи, Братка, следующую вещь. Не узнавал ли ты о своих крестниках подробнее — кто такой, откуда, чем знаменит или интересен, короче, с какого пороху эта ОНА вздумала твой глаз на человечка положить?

— Я уже говорил о случае с авиакатастрофами. Тот человек. И с другими, должно быть, то же самое. И с… А так это не входит в мою задачу. Я должен найти, встретиться. Иногда проследить, как оно все вышло.

— Про самолеты похоже на большой звон.

— ОНА заранее назвала число, и число совпало.

— Предположим, хотя… Я другое имею: ты сам о них, всех этих людях, узнавал что-нибудь, кроме того, что ОНА соизволила тебе повелеть? Да или нет?

Павел вел разговор так, что Михаилу стало ясно: у Бати появилась какая-то своя дальняя мысль. Он всегда становился таким, готовясь выдать что-то новенькое, Михаил помнил.

Вся тяжесть ушла из его сердца. Сняли камень с груди. Пусть теперь снова решать не ему, покоренному, но и не ЕЙ, ненавистной. И вообще — эта неожиданная встреча, через столько лет. И самогон у Пашки чистый, хороший.

Михаил поднял свой стакан.

— Еще раз со свиданьицем. — Выпил. — Пожалуйста, если тебе подходит. Неделю назад у меня был клиент. Боровский некто. Управляющий или зам какого-то там отделения, какого-то банка. Тамошний народ божится, что большой был колдун, насылал чуму, мор и глад, а также умел сделать несчастную любовь для несговорчивых девочек. А помер — подавившись.

— Далеко он был?

— Не очень. От тебя… — Михаил повертел головой, ориентируясь, — вон в ту сторону. Километров пятьсот.

— Ага. — Павел закусил бороду. — Колдун, говоришь, известный.

— У нас что ни банкир, то колдун. Ерунда это.

— Погоди, Братка, погоди. Говори еще вещь: имеются ли у тебя сейчас в работе другие клиенты? Ты что-то упоминал…

— Ну… имеются. Один не выясненный пока и женщина одна. Красивая и хорошая.

Михаил вспомнил об Елене Евгеньевне и загрустил. Никогда не пройти им вместе по синей траве к холмам вдали.

— Я так понимаю, с девочкой у вас была любовь?

— Очень ты въедливый, Паша, — с трудом ворочая языком, сказал Михаил. — Бесцеремонный. Это нехорошо, я не заслужил. Мне и так плохо.

— Всем нам не очень-то. — Павел зачем-то поглядел на часы. — А мне ты сколько еще отмерил? Сколько ОНА обычно дает?

— По-разному, не знаю. Бывает — дни, бывает — недели… Мало. Паш, Бать, я убийца? На войне… да и когда это было-то. И другое там, сам знаешь. Этого черта, Мишку, на разборки благословил, скольких он там…

Михаилу было очень-очень грустно. Хотелось уткнуться во что-нибудь теплое и мягкое. Может быть, всплакнуть от горя. Крепкий какой самогон у Пашки, подумайте.

— Ты дурак, — отчего-то весело сказал Павел. — Причем уже косой дурак. А убийца сейчас явится собственной персоной. Я пойду встречу, чтоб дров не наломал. Жахни еще и спи. Проспишься — поговорим, есть у меня сумасшедшая идейка.

— Это я уже… уже понял, — пробормотал Михаил. Что это с ним, неужели так расслабился? Поводок в других руках, вот и все.

Мягкие волны накрыли и понесли его.

Глава 31

Худому щуплому парню недавно исполнилось двадцать лет, но выглядел он подростком. В половине третьего ночи он вошел в подъезд девятиэтажного кирпичного дома, имея при себе пластиковый пакет с не очень объемным грузом. Прежде чем войти, внимательно огляделся.

Не прибегая к лифту, поднялся на пятый этаж. Ноги в мягких кроссовках ступали бесшумно.

Парень нашел нужную ему дверь и принялся за работу. Он торопился, но это ничуть не сказывалось на аккуратности его движений.

К ручке двери он мертвой петлей привязал кусок лески 0,5. Она была достаточно прочной, но и незаметной. Другой конец, сложенный в виде удавки, накинул на ручку противоположной двери. От натянувшейся струны отвел отдельную нить, пристроив ее так, что как только натяжение ослабнет или, наоборот, резко усилится, она выдернет то, что сейчас будет держать.

Чеку от взрывателя моментального действия.

Он осторожно поместил трубку взрывателя в центр связки из пяти двухсотграммовых тротиловых шашек, похожих на куски хозяйственного мыла, завернутые в коричневую крафт-бумагу. Расправил пакет, куда мина была упакована.

Пакет стоял вплотную к двери, номер которой ему назвал один знакомый. Им же был передан пакет с миной и отдельно взрыватель. И деньги, половина. В ответ на возмущение парня, которого знакомый, как и все остальные, впрочем, называл Иглой, ему было сказано, что времена изменились, и деньги даются теперь двумя частями — до и после.

«Ты не в психушке, тебя не обманут», — сказал знакомый.

Иглу охватил нехороший холод при упоминании этого лечебного учреждения, и он больше не возражал.

Учить Иглу, как делать дело, было лишним. Знакомому, к которому, в свою очередь, обратились через другого знакомого хоть и приезжие, но очень солидные люди, профессиональные качества Иглы были хорошо известны.

Игла откинул челку. Если ее помыть, она имела бы темно-русый цвет. Оставалось последнее, самое ответственное движение — зацепить за ушко заранее привязанный к леске рыболовный крючок. Игла всегда пользовался этим приспособлением. Он его изобрел сам и очень гордился. Просто, надежно и гораздо безопаснее, чем вязать узлы в таком рискованном месте.

Он предпочитал простую механику любым электрическим, а тем более радиоприспособлениям.

Двумя пальцами в обкусанных заусеницах он зажал крючок с незаметно тянущейся за ним тугой нитью и тщательно прицелился.

В затылок ему уперлось твердое дуло, и в тот же миг сильный рывок отбросил от пакета со снаряженным зарядом. Игла машинально закрылся, ожидая удара. Однако его не последовало. Сквозь пальцы он увидел не милицию в форме и не омоновцев в их камуфле, а двоих парней — один в «варенке», другой и вовсе в легкой рубашечке и цивильных брюках.

«Вареный», держа его на мушке, приложил палец к губам. Игла всем своим видом показал, что шума поднимать не собирается. У него лихорадочно пронеслись возможные варианты ситуации, и он понял, что с ним происходит не обыкновенное взятие с поличным.

Второй аккуратно разбирал сооруженное взрывное устройство. Первым делом он изъял из пакета взрыватель, скусил миниатюрными щипчиками и убрал леску с ручек дверей.

Он тоже работал бесшумно.

— Тебя внизу ждут? — очень негромко спросил «вареный».

Игла помотал челкой. Его ждали далеко отсюда.

— А где?

— Я покажу, — в горле оказался комок, его пришлось проглотить.

— Кто заказывал, знаешь?

— Н-нет. На меня через Костыля вышли. Неделю назад еще.

Он не собирался никого выдавать. Знакомый, которого звали совсем не Костыль, разговаривал с Иглой вчера вечером, вчера же и передал пакет. А Костыль как раз неделю назад и сгинул в неизвестном направлении. Говорили, что сел в электричку в сторону Икши, где имел домик, но ни туда не доехал, ни назад не вернулся.

— Кого делаешь, сказали?

— Нет. — Игла вновь потряс немытыми патлами. — Только адрес, вот.

— Что ж ты целое кило натащил, этак полдома на воздух поднимешь.

— Я не знаю. Мне что дали. Костыль дал. Не убивайте меня, дяденьки, я вас на него, на суку, выведу.

Игла уже дважды похожим приемом вылезал сухим из воды. Ему бы лишь на улице очутиться, а там он им себя покажет. На пацана-малолетку наручники надевать не станут.

Послышались легкие шаги на лестнице снизу, и появился третий.

— Что тут у вас? Вниз давайте.

Его взяли за локти, и он подчинился притворно покоряясь. Пока все складывалось неплохо, хотя он предпочел бы обойтись без третьего, который спускался сзади.

На улице их ждала машина. «Волга» подогнана вплотную к дверям парадного. Это было очень плохо. К тому же, не принимая во внимание Иглу, его конвоиры переговаривались:

— Хозяина точно дома нет?

— Вчера убыл. Со вторым. Вадик за ними пошел.

— Везде этот Вадик. Босс его любит. А этот тогда зачем? Квартира ж пустая.

— Узнаем зачем.

Последние две реплики относились явно к нему, Игле. Они, как и плотно стоящая у дверей машина, переполнили чашу его выдержки и терпения. Сердце Иглы стиснулось в пульсирующий шарик, ноги обмякли, он слабо пискнул и вдруг заверещал на весь двор, рванулся из прихвативших его рук, но длилось это не более нескольких секунд.

Идущий сзади тяжело ударил его в затылок чем-то очень твердым, и визг оборвался.

Глава 32

Тьма.

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Тьма. Ничего, лишь тьма.

вспышка — вспышка — вспышка

Он застонал, но тьма не отпускала его. Не просыпаясь, он повернулся на жестком топчане в сторожке № 10, так что лицо его уткнулось в подушку в пестрой наволочке, а рука свесилась.

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Что-то слышится? Важное. «Рассказка», что ль? Нет, тьма. Ничего, кроме тьмы.

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

— Братка! Ты нужен.

Знакомая сильная рука тормошила его.

— С-суки, — привычно выговорилось при пробуждении. Потом он продрал глаза. Потом вспомнил, что ничего не помнит. Потом — что и вспоминать-то нечего. Потом увидел тезку-Мишку.

Спеленут, как младенец, длинным брезентовым ремнем, во рту — профессионально закрепленный, торчит кляп. Глаза у тезки-Мишки закрыты, но он жив и слабо шевелится.

Тщательно заперев дверь, Павел бросил рядом с Михаилом «стечкин». Михаил заметил, что обойма из пистолета вынута.

— Крепкий паренек, наломался я с ним. Молодец, Братка, правильных ребят при себе держишь.

Странная растерянность вспыхивала в его черных, как маслины, глазах. Перечеркнутый косым шрамом лоб то и дело собирался в морщины. Павел сдерживал стучащийся наружу вопрос.

Перед Михаилом продолжали плавать обрывки и сгустки тьмы. Первый случай, чтобы совсем ничего после пароля. Ему уже немного надоело отмечать, что с ним происходит впервые. Солнце снаружи за окном указывало, что время приближается к полудню.

— Развяжи его.

— Момент, — отозвался Павел. — Это я чтобы по территории спокойно пронести. У меня тут дорожка имеется секретная. Только по ней быстро надо.

Наблюдая, как Павел распутывает тезку-Мишку, Михаил обратил внимание, что помимо хаотических шрамов некоторые Батины отметины как бы повторяют друг Друга.

Вокруг оснований всех пальцев виднелись белые полоски, обнимавшие палец подобно кольцу. Будто в этих местах кожу сняли лентами, а ее место заполнила соединительная ткань. Или, что было уж совсем нелепо, пальцы рук у него когда-то оказались отрублены, а потом их приставили, и они приросли.

Освобожденный от веревки и кляпа, тезка-Мишка открыл глаза и закашлялся. Павел подал ему кружку с водой. Злобно поглядев, Мишка воду принял, стал пить.

— Мать твою, начальник, — прохрипел он, отрываясь, — я там тебя похоронил, а ты здесь самогоночкой балуешься. В теплой компании.

— Погоди, Мишка. Остынь, я объясню…

— Чего объяснять. — Он сунул кружку на угол стола, потеснив банку с самогоном. — Столковались вы, так и скажи. Это все твои дела, шеф, но зачем на меня-то такую зверюгу напускать? Я честно ждал, потом сам пошел. А ты, оказывается, тут… Шею, гад, чуть не сломал…

— Побеседовали малость, — пояснил Павел. — На лоне природы, вдалеке от придирчивых глаз. Требовалось определить некоторые моменты.

— Определил? — Михаил не испытывал никакого энтузиазма. Он знал, что в устах Бати означает «побеседовать». Невольно поискал на тезке-Мишке следы повреждений. Внешне — ничего, но это «ничего» ни о чем и не говорит.

— Что определил, то определил, да только вопросов у меня теперь больше, чем ответов.

— Положить с прибором мне на твои вопросы, — проворчал тезка-Мишка. — С новым дружком свои вопросы обсуждай, а я в ваши игры не играю. Хватит, набаловался. Верни мою волыну, шеф, и до свиданья. Прав ты был, пора нам разбегаться.

— Да погоди ты, остынь, говорю. — Павлу: — Зачем понадобилось человека трогать? Я тебе все рассказал. Чего не хватало?

— Мы с Браткой дружки ой какие старые. Не тебе, паренек, на нас катить. Ты еще в школе уроки прогуливал, когда мы с ним воевали вместе. На вопросы мои можете и положить, ежели охота, но один вопрос вас интересовать должен поболе моего.

Павел взял со стола недопитый Михаилов стакан, выплеснул остатки в таз под рукомойником, стакан сполоснул. «Ух, ты», — подумал Михаил.

Достав из шкафчика третий, Павел разлил самогон, снял со стола пустую банку, сходил в угол за новой. Похоже, он всю зиму только и делал, что готовился к курортному сезону.

— Выпьем, ребятки, нам о многом теперь помозговать придется. Ты тоже пей, — сказал Мишке, — тебе на сегодня пилотирование отменяется.

— Без отравы? — неприязненно спросил Михаил, берясь за стакан. — Зачем понадобилось меня вырубать? Руками не мог, если так уж надо, обязательно гадость сыпать?

— Руками не хотел, Братка, — вздохнул Павел. — Пейте, мужики, пейте, все чистое.

Михаил влил в себя огненную влагу. Тезка-Мишка, подумав, тоже.

— Ведь главное, почему баклажанная обзывается икрой? — приговаривал Павел, орудуя ложкой. — Потому что тот же самый в баклажанах сплошной белок. Только он. Все остальное обман и профанация идеи.

— Ближе к кассе, Батя, — сказал Михаил. Обрывки тьмы перед глазами исчезли, он вновь чувствовал себя собранным и полным сил.

Надо было расставаться. В конце концов, ну Пашка, ну Батя, ну жизнь когда-то спас. Что ж с того теперь? Михаил, если на то пошло, тоже его не единожды вытаскивал, так уж получалось там. А дороги у них теперь разные. То есть у него, Михаила, своя дорога, а Паша… ему путь совсем короткий остался.

— Так что за вопросик, Батя? Просвети уж, будь добр. Вместо ответа Павел скинул в сторону кипу матрасов в углу. Распахнул дверцы фанерного шкафчика. Тезка-Мишка заглянул внутрь, матюгнулся от чувств.

— Я, мальчики, вашу беседу на подходе сюда слышал. Хорошо слыхать было, отчетливо. Кто вам в машину закладку сунул, хорошей аппаратурой пользуются. Я-то ведь, Братка, грешным делом решил, что ты с пареньком по мою душу явился. Ну, послал вас кто. Не то, что ты мне пел, — осадил он вскинувшегося Михаила. — У меня и среди простых смертных должников хватает. Я здесь три года и только потому живой еще, что нос по ветру держу. Этот ваш, третьего дня который явился, он ведь не пустой пришел, железка под кроватью валяется — его. Что мне было думать? А теперь, я разумею, и вы ко мне «хвоста» привели втемную. Вы меня высветили, мальчики, мне теперь хошь ни хошь с места сниматься насиженного. И поэтому вы пока при мне останетесь, все подмога, ежели занадобится. Вот такая препозиция.

Тезка-Мишка слушал рассуждения Павла и тихо скалился. Он ждал только, когда у него отойдут руки и шея. В гробу он видел разборки шефа Михаила.

— Послушай, — сказал Михаил, — а ты совсем не поверил тому, что я рассказал тебе? О… — покосился на тезку-Мишку, — о НЕЙ?

Прежде чем ответить Павел почесал веко ногтем согнутого указательного пальца.

— Нет, Братка, я не спорю, излагаешь ты красиво. Нормальная легенда. Не знаю, зачем тебе, ну да не я тебе судья. А верить… Братка, Миша, ну кто этому поверит, ты же сам говорил.

— А что за сумасшедшая идея у тебя была?

— А, это… — Павел взмахнул лапищей, как комара отгонял. — В продолжение твоей баллады. Я тоже стал фантазировать вслед за тобой.

— Хорошо. — Михаил был обижен. Ему не поверили. И кто — Паша, Батя. Единственный, кому он открылся, и единственный, кто поверить бы мог. Хорошо же. Сейчас он убедится.

— Про что он тебя спрашивал? — обратился он к тезке-Мишке. Того вопрос застал врасплох.

— Н-ну… про то, кто мы, от кого, кто послал. Про вас спрашивал, шеф.

— Ты ответил?

Тезка-Мишка криво ухмыльнулся.

— Понятно. Ответил. Он тогда что?

— Да ничего. Хмыкнул, дал по рогам, сюда припер. А тут вы в стельку. То-то мне была радость. Я еще, как порядочный, испугался, что он вас, как Петьку, только прибрать не успел. За вас сперва подумал, за себя — после. Но нет. Просто, шеф был в дупель. В мясо.

— Ну, ладно, ладно.

— Что — ладно? Как было, так и говорю. Михаил повернулся к следившему за ними Павлу.

— Итак, ты ничему не поверил, — сказал в его ухмылку. — По-твоему, все мое — красивая баллада, которой я пудрил тебе мозги. А если получишь доказательство? Прямо сейчас, сию минуту, здесь? Тогда поверишь?

Павел повел могучим плечом в тельнике.

— Не знаю, Братка, зачем тебе это понадобилось… Да и какое доказательство?

— Помнишь, что я говорил тебе о том, как ОНА меня финансирует?

Михаил решил не обращать внимания на тезку-Мишку. Все зашло слишком далеко.

— Предположим.

— Укажи мне место, любое место в свое халупе. Где у тебя похоронка обычно, только чтобы я не мог догадаться заранее.

— Н-ну… — Павел запустил пальцы в бороду, потеребил, сказал: — Ну, хотя бы вон, наверху, за лампой.

Голая лампа на шнуре свешивалась с дощатого потолка, и в месте, где шнур изгибался, переходя из горизонтали в вертикаль, фарфоровый изолятор был ввинчен в неприметную, но отдельную панельку.

— Понятно.

«Итак, я выполнил задание, — стал думать Михаил. — Я еду домой, еду выполнять следующее… что там у меня?… «пятьдесят граммчиков» и «Инвалиды России», вот. Мне предстоит неблизкий путь и большая работа. Я отправлюсь сейчас же. Я здесь, ТЫ знаешь, где, и я готов».

— Как она у тебя открывается? — спросил он, подтаскивая табурет.

— На себя потяни. Да не очень старайся, не сейф берешь.

Михаил выпрямился на табурете, упершись макушкой в потолок. Взялся за изолятор, вкрученный в панельку, потянул. С тихим щелчком панелька отделилась, оказавшись вместе с проводом в его руке.

В открывшемся темном пространстве было много пыли и паутины, а также невесть откуда взявшегося песку. Михаил пошарил еще, но больше ничего там не было.

Он поставил панельку на место, слез на пол и убрал табурет в сторону. Павел смотрел на него сочувственно, но усмехался в бороду, тезка-Мишка, по обыкновению, ждал.

Наконец Павел сжалился.

— Оставим наши опыты на попозже, Братка, — сказал он. — У меня предложение вам сегодня здесь все-таки заночевать. С утра езжайте с Богом, держать не стану. Ты давай пригони свой аппарат, — ткнул в тезку-Мишку, — покопаемся в нем, авось сыщем, что вам сунули. Тогда, может, вспомните — кто. Еще выпьем?

— Самогон у тебя больно крепкий, хозяин, — буркнул тезка-Мишка, — дорогу до баранки, боюсь, не найду.

Павел проследил за его взглядом, уже открыто смеясь. Кинул из кармана на топчан обойму к «стечкину», металл звякнул о металл.

— Забери ты свою пушку, только на виду не таскай. Меня тебе не взять, хоть броневик приволоки. Пойдем мы, Миня, а ты тут побудь, спросит кто — скажи, вернусь скоро. Отдыхай.

Глядя в улыбающееся, ставшее от этого еще страшноватее лицо Павла, он невольно отметил, что тайное недоумение с этого лица не исчезло. Оно лишь упряталось совсем глубоко, но продолжало тревожить каменного Пашу Геракла. Пожалуй, еще и усилилось.

«Отчего ОНА не услышала меня? — думал Михаил, когда Батя и мрачный тезка-Мишка оставили его одного. — Отчего я ничего не увидел, ничего не помню? Что Паша мне влил? На обычный клофелин не похоже, да и дешевка это, не станет он… Неужели я начал освобождаться из-под ЕЕ власти? Паша сильнее? Не может быть, он всего лишь человек, один из многих…»

Михаил налил себе полстакана, выпил, закрыл банку полиэтиленовой крышкой. Ну и зелье. Ложкой, захватывая помногу, стал доедать холодные грибы. Грибы были вкусные.

Глава 33

За последние годы Москва сильно изменилась. Приметой одного из таких изменений можно счесть появление новоотремонтированных, отреставрированных и даже перестроенных зданий, подчас расположившихся меж самых ординарных жилых домов.

Только знающий человек угадает в них, сверкающих импортной отделкой, какие-нибудь бывшие котельные, прачечные, детские сады старой постройки или иные, поменявшие масть и хозяев строения. Они стоят солидно, прочно, с пренебрежением поглядывая снизу вверх на многоэтажные, но обшарпанные изнанки окружающих зданий.

Одни претерпевали метаморфозу поэтапно, на протяжении времени, другие менялись вмиг. Надстраивались этажи и по-особому стеклились окна, менялись стены, врезались новые парадные двери, новые обширные автостоянки обносились высокими, прочными, но почти всегда изящными заборами.

На воротах выставлялась, как правило, собственная охрана, и особнячки становились маленькими Монако на краю Франции или Лихтенштейнами сбоку Швейцарии. А то и Ватиканами посреди Рима — возможно, их хозяевам приходилось слышать, что «Третий Рим» — это не просто название одного из самых дорогих ресторанов в Москве.

Как правило, бывает непросто что-либо узнать о них, о хозяевах, а уж пройти внутрь — и вовсе удел избранных. Однако такие избранные есть, а в изменившейся и продолжающей меняться Москве они даже составляют значительный процент населения. Они очень разные и занимаются очень разными делами.

Все вышесказанное ни в малой мере не относится к особнячку, куда сейчас подъехал черный «Порш» с сильно затемненными стеклами. Хотя все внешние признаки были налицо. Неотечественная чистота и аккуратность, стоянка, забор, охрана. И все-таки этот особняк не был из племени домов нуворишей, возникшего в один миг.

Внутри его обитали люди, которые и в прежние времена сидели в самых лучших кабинетах. Пожалуй, лишь занавеси в окнах заморского разреза их выдавали. Белого искусственного шелка, фестонами, они были перенесены хозяевами с собой как дань прошлому, как память.

Высокий седой мужчина в толстых очках вышел из «Порша» и уверенно миновал двоих охранников, стоящих по сторонам полированной парадной двери. Она мягко открылась и мягко закрылась за ним. Двое не шевельнулись даже.

Этому человеку можно было входить сюда в любое время дня и ночи. Для него единственного было сделано исключение из всех формальных правил, которым подчинялись даже сами хозяева. Елена Евгеньевна Бусыгина знала его как руководителя проекта «Антарес», но этот проект был лишь одним из его чрезвычайно многочисленных занятий.

Андрей Львович быстро поднялся по витой лестнице на второй этаж, подошел к одной из двух массивных двустворчатых дверей. Они были с бронзовой отделкой. Пушистый ковер глушил шаги.

За дверью, как и положено в солидном офисе, помещалась приемная. За широким полукруглым столом с двумя мониторами по сторонам, факсом, несколькими телефонными аппаратами необычного вида сидел широкоплечий молодой человек в сорочке с короткими рукавами и галстуке с булавкой. У него был ровный пробор и сильные руки. Андрей Львович кивнул ему, проходя.

В кабинете Андрея Львовича ждали. Навстречу ему поднялся мужчина около шестидесяти, которому тщательный уход за собой помогал выглядеть на добрый десяток лет моложе.

— Проходи, Андрей, — приветствовал его мужчина. — В общих чертах меня уже информировали.

При ближайшем рассмотрении у мужчины оказывался чрезвычайно тяжелый взгляд из-под прямых кустистых бровей. Несмотря на жару, он был в костюме. Впрочем, в двух окнах за занавесями пощелкивали кондиционеры и в самом кабинете стояла приятная прохлада.

— Тогда вряд ли я сообщу что-то принципиально новое, — сказал Андрей Львович, усаживаясь напротив собеседника. Свой кейс, с которым никогда не расставался, он положил на полированную столешницу.

— Меня интересует, как это выглядело вблизи.

— Как выглядело… Это выглядело как стопроцентное попадание в десятку. Именно то, чего безуспешно добивались техническими средствами десять лет мы и до нас пятнадцать лет наши предшественники.

— А она?

— Чисто внешне — как будто погружается в легкий транс. Даже не транс, обычный сон. По всем физиологическим показателям — пульс, кровяное давление, энцефалоритмы, дыхание — обычный сон, бета-фаза, со сновидениями. Так называемый «быстрый». Но вызванный по произволу и сознательно управляемый. В отчетах она даже указывает, что именно ей снится — никаких прямых аналогий с происходящим в действительности. Так радиоимпульсы она воспринимает в виде разлетающихся линий-черточек, высокоэнергетические объекты для нее — плотно скрученные спирали. У нее вообще происходит замена изображений, пусть сфантазированных, но реалистичных картинок, на пиктограммы. Впечатление такое, что она уходит в какой-то иной мир и оттуда одной своей волей влияет на происходящее в нашем.

— Как? Каким образом?

— Без понятия. Сколько мы ни бились, природу ее феномена разгадать абсолютно невозможно. Откуда она берет такую массу энергии? Я уж не говорю о способе и механизме ее преобразования. Остается только предположить некий внепространственный канал, по которому энергия передается из того ее пиктограммного мира в наш, а она только проводник, трансформатор. Но как выдерживает перепады ее обыкновенное человеческое тело?

— А она человек? Ты совершенно уверен?

— Увереннее некуда. Это абсолютно наш, земной белковый хомо сапиенс женского пола.

— Значит, опять мистика. — Хозяин кабинета не спрашивал, а лишь констатировал факт.

— Максим Петрович, вы знаете, я не признаю этого понятия.

— Да я тоже не признаю, Андрей, просто — вполне отчетливый термин.

— Скомпрометированный термин.

Андрей Львович выглядел недовольным, и прежде всего это было недовольство самим собой. Одна из характерных его черт, всю жизнь заставлявшая не давать поблажек ни себе, ни окружающим.

— Пусть скомпрометированный, зато емкий.

— О, да. Для всего, что ни попадя.

— Да, Андрей, — Максим Петрович успокаивающе поднял руку ладонью вперед, — мы знаем твое хладнокровие и твой глубокий рационализм. Знаем и ценим. Скажи, явления, подобные этой… этому «Антаресу», встречались уже в практике твоего направления? Есть упоминания в архивах? Пусть не по функциональному подобию, но хотя бы по степени несоответствия нашим физическим законам?

Андрей Львович задумался, прежде чем ответить.

— Таких — нет, — наконец сказал он. — Такого масштаба — точно нет. Но проглядывает интересная статистика. Вы знаете, у меня целый отдел сидит на отсортировке информации.

— И что?

— Создается впечатление, что количество принципиально несовместимых с физической сущностью нашего мира явлений и событий растет уже не с арифметической, а экспоненциальной зависимостью.

— Порядок?

— Последние десять-двадцать лет.

— Только не надо мне приводить примеры, — замахал рукой Максим Петрович. — У меня от них уже голова пухнет.

— У меня голова пухнет от совершенно конкретных фактов, с которыми я сталкиваюсь каждый день, — вздохнул Андрей Львович.

— Вернемся к нашей девочке. Что ты намерен предпринять?

— Я полагаю, что лучше всего ничего не предпринимать. Ничего такого, что выбило бы ее из повседневной привычной жизни, в которой только я и могу ею как-то управлять. Это же бомба, сравнимая разве что с «Последним хлопком».

— Что за хлопок такой?

— Это из истории ядерного противостояния. Гипотетическое устройство с эквивалентом несколько сот мегатонн или даже гигатонна. Будучи взорвано в любом месте, пусть даже на своей территории, вызывает — предположительно — либо детонацию Мирового океана, либо «вечную ночь», либо вообще раскалывает планету. Потому и называли «Хлопок дверью», «Последний удар», в этом роде. Помнится, грозились, что у нас фрагменты даже были собраны и некоторое время существовали как реальность. Неужели вам не приходилось слышать?

— Это чушь собачья, — сказал Максим Петрович, хмуря свои строгие брови и откидываясь в кресле. — Ничего такого не было и быть не могло. Обрисуй мне эффект, который дало испытание «Антареса». Чего мы в конце концов добились.

— Я ведь уже говорил — всего, чего хотели- По характеристикам это ковер излучения, накрывший без малого десять тысяч квадратных километров. В ковре были обширные бреши, в большинстве мест эффекты наблюдались либо частично, либо спорадически, но ведь и мы не дали ей разойтись на всю катушку. Я не дал, я «разбудил» ее. По этой причине мы просто не знаем, чего можно ожидать от полного, до конца проведенного эксперимента. Вполне возможно, что это и будет тот самый конец света в натуральную величину. По крайней мере, для всех нас, здесь и сейчас живущих. — Андрей Львович провел по краю своего кейса-компьютера, лежащего на столе. — Не помню, кто из древних сказал: «Несчастный, ты получишь все, что хотел». Это про нас.

Максим Петрович поднялся, потрепал его по плечу. Нажал кнопку на столе. Почти в тот же миг появился широкоплечий секретарь с подносом, на котором стоял кофейник, молочник, чашечки.

— Коньяку хочешь? — спросил Максим Петрович, когда секретарь вышел.

— Да ну. Коньяк делу не поможет. Что говорят о наших экзерсисах наверху?

— То есть?

— Ну, я хотел спросил, как там отнеслись к результатам? Как отреагировал «сам»?

— Да побойся Бога, Андрей, ты что же думаешь, я туда с докладными, что ли, бегаю? Про «Антарес» ни единая душа наверху не знает и не узнает, я надеюсь, до поры до времени. Ты представить себе не можешь, что будет, если там пронюхают, чем твоя контора занимается. «В наше такое сложное непростое время», — съерничал он.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что те, кому надо, знают. Настоящие люди, как тебе известно, всегда находятся чуть-чуть в стороне от общей свалки. Ты, по-моему, и сам придерживаешься того же мнения, или я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь.

— Ты даже знать не можешь, каких сил мне стоило отвести от нас подозрения в касательстве… э-э, к Саратовскому диву — так, кажется, его назвали газеты? Большинство впредь станут придерживаться такой терминологии. Тоже нелегко было устроить, но в конечном счете лишние потрясения никому не нужны. «Наверху» пока считают все это природным феноменом. Ты знаком со сводками?

В вопросе Максима Петровича слышалась укоризна.

— Кажется, кто-то там сошел с ума, кто-то не выдержал, застрелился?

— Авиадиспетчерам она устроила яркие впечатления. Дальнему оповещению тоже.

— Но ведь инциденты происходили лишь на закрытых объектах, информация дальше не пойдет? Мои что-то упоминали про Шиханы…

Максим Петрович сурово посмотрел на него.

— Не важно где. Сути это не меняет.

— Можно подумать, компетентные люди в мире не поняли…

— А их не так уж и много, по-настоящему компетентных. Даже во всем мире. Их — вот, по пальцам пересчитать. Если и поняли, то пока молчат. И молчать будут, на то они и компетентные. Но ты прав, еще ничего не кончилось. Хватит пока об этом.

Он налил себе коньяку из удивительной фигурной бутылки с тусклыми золотыми печатями. С удовольствием, смакуя, выпил и налил еще.

— Попробуй. Его закупоривали, еще когда Москва не успела сгореть при Буонапарте.

— Нет, спасибо, не хочу, не до того.

— Ну, как угодно, смотри не пожалей потом. Такой еще не скоро будет.

Посмотрев в поблескивающие напротив голубоватые стекла очков поверх полной рюмки, Максим Петрович сказал жестким голосом:

— Андрей, прекрати нюнить. В конце концов, если она представляет собой такую угрозу, ее всегда можно изолировать. С какой угодно степенью надежности.

— В каменном колодце, — тут же подхватил Андрей Львович. — Средневековом. С гладкими стенами, чтоб не выбралась. И с условием, что вокруг тоже будет средневековье или лучше неолит. Мир без металла. Без электричества и электроники. А еще лучше — и без белковых организмов, потому что на органику она тоже воздействует. Впрочем, и на кристаллические тела, наверное, тоже.

— Тогда спрашиваю еще раз: что ты предлагаешь?

— Не знаю, — неохотно проговорил Андрей Львович и стал смотреть в фестоны занавеси на окне. — Чем глубже мы исследовали диапазон и мощность ее способностей, тем меньше мне это нравилось. В конечном итоге я пришел к выводу, что это могло быть нашей… неосмотрительностью. Куда спокойнее было бы не трогать ее, чтобы все, что в ней живет необъяснимого и… — Андрей Львович поколебался, но все же употребил слово, — и чужого, в ней же потихоньку и осталось. Но если она нужна вам именно в таком виде, в каком мы ее сделали…

— Нужна, — резко подавшись к столу, сказал Максим Петрович. — Именно в таком. Вопрос стоит так: сумеешь ли ты, лично ты, удержать девчонку в узде, чтобы не натворила бед? Скажем, настроение у нее будет плохое или, наоборот, игривое, и захочется ей мало-мало пошалить? Что молчишь? Я угадал?

— Угадали. Она уже нашалила. Этой ночью.

— Что-нибудь серьезное?

— Да нет, так… Слегка подогрела бригаду с Петровки, которая случайно подвернулась, да спалила светофор рядом с домом. Вообще она человек очень дисциплинированный, такого раньше не бывало.

— С какого рожна, выяснили?

— Ну, не впрямую. Можно предположить. Любовник у нее куда-то запропастился, вот она и запереживала так. Запечалилась.

— Ни х… себе! — Максим Петрович, несмотря на всю свою строгость, после рюмочки-другой любил вставить словцо. — Запропастился — найди. На вертолете к дому доставь, в койку, на кой ляд тебе твои полномочия? Сам с ней ляжь, потребует — роту гвардейцев приведи. Девку, если любительница, что угодно.

— С этим парнем интересная петрушка получается. Непростой он какой-то, она с ним и была-то лишь разок.

— Значит, е… хорошо, — сказал Максим Петрович, нацеживая себе третью рюмочку. — Знаешь, как его сыскать?

— У него на хвосте мои оперативники сидят. Прохлаждается на природе. То ли к приятелю поехал, то ли еще как. С ним, я же говорю, все совсем непросто.

— В смысле?

— А в том смысле, как бы он не оказался нашим, как бы это сказать, конкурентом.

— Что, есть признаки? — встревожился Максим Петрович и даже приостановился, протягивая руку за бутылью.

— Все налицо. Сейчас на него информацию натрясывают, но уже известно, что вчера, например, его пытались убрать, причем грязно.

— Это…

— Нет, я не Корпорацию имею в виду. Что-то помельче. Но если бы не мои ребята, там половина двухсотквартирного дома взлетела бы. В связи с этим у меня одна интересная комбинация прокручивается. Хочу узнать его получше, а там уж будем решать. Чую, что-то здесь не то.

— Узнавай. — Максим Петрович поставил коньяк рядом с собой. — И учти, девочка мне нужна послушной и осторожной. Как хочешь делай, но чтоб и мысли ослушаться не допускала. Она ведь хорошая девочка, ты говорил?

— Да. Просто молодец. Нам повезло, что у нее именно такой характер.

— Вот и ладушки. Ублажай ее хоть сам, хоть этим парнем, хоть как хочешь. На карте столько, что ни ты, ни я не беремся в расчет, знай.

— Буду держать вас в курсе.

— Иди, дружок, с Богом, я на тебя надеюсь.

Андрей Львович подхватил свой кейс и вышел, вновь коротко кивнув секретарю. Машина ждала его, шофер лишь сдвинул ее на несколько метров, чтобы не загораживать вход.

Перед тем, как сесть в «Порш», Андрей Львович втянул ноздрями жаркий московский воздух. Ему не почудилось — действительно пахли сгоревшие листья. Уборщик накалывал на блестящий прут и сжигал их, редкие, не выдержавшие июльского зноя. Картина сгорающих в маленьком костерке листьев навела Андрея Львовича на совершенно определенные размышления.

Разговор не удался в части, касающейся нового знакомого Елены Евгеньевны. Андрей Львович уже знал его имя — Михаил. Теперь он имел определенный приказ; доставить этого Михаила в распоряжение Елены Евгеньевны. Этот приказ перечеркивал некоторые уже предпринятые шаги, и надо было отыгрывать назад.

До текущего часа Андрей Львович не столько воздействуя, сколько просто не вмешиваясь, предоставил событиям идти совсем по иному руслу. В «Порше» он подумал, что, наверное, момент, когда можно было остановить запущенный механизм, уже прошел. Хотя и кое-какой намек на решение имелся. Андрей Львович был не из тех, кто не оставляет себе обратного хода.

— Давай на Шевченко, Василь Василич, — сказал он шоферу.

Глава 34

Солнце падало и никак не могло упасть за темную щетку леса на дальнем берегу. Ветер, весь день гонявший по небу мелкие, как клочки ваты, облака, под вечер унялся. Озеро успокоилось, большие и малые паруса разбежались с простора.

Михаил лежал на краю маленького пляжа, ровной чистой поляны с редкими мачтовыми соснами в полтора обхвата. Он обсох, но одеваться не хотелось. Рядом лежали красная доска трехсекционного серфера «Мустанг» и алюминиевая мачта со спущенным парусом. Когда-то Михаил хорошо ходил на серфах и был рад сегодняшней возможности. Он твердо решил отодвинуть все свалившиеся и ожидаемые заботы хотя бы на один день.

Мышцы, оказывается, помнили движения, приемы, способы удержать равновесие на такой с виду надежной, а на деле удивительно верткой доске. Хотя нет, верткой — это для новичков. Для тех, кто не умеет.

Нет ничего тверже и непоколебимей ее пологого пластикового тела.

Нужно лишь поймать ветер верхним кончиком натянутого «в фанерку» паруса, утвердить ноги, придерживать полусогнутыми, пружинящими руками ребристый гик, ухватить столько ветра, сколько тебе нужно, пережить краткий миг поворота, и — лететь.

Вода шипит под плоским носом, доска перепрыгивает с волны на волну. Мачта, гик, парус, ты сам стали прочными и незыблемыми, как эта сосна на берегу. А если чуть нажать, отклониться, подприсесть, то можно выдавить из ветра еще скорости, как выдавливается мягкая колбаска пасты из тюбика.

Это действительно проще, чем велосипед, и раз научившись, не забываешь.

Правда, отдельные моменты все же приходится вспоминать. Михаил погладил ноющее плечо. Хорошенько разогнавшись на остром галсе, он решил повернуть через фордевинд, но зачем-то, развернув парус, шагнул не позади мачты, а перед нею. Пятиметровый треугольник схватил полный ветер и прихлопнул его, как муху. Следом наехала доска, чирканула под водой твердым швертом — выпадающим плавником киля.

Но и это тоже входило в приятности сегодняшнего дня.

Банку с зельем Михаил решительно отверг и наслаждался только водой, ветром и солнцем. А Павел с тезкой-Мишкой, пригнав «Чероки» к воротам, прикладывались. На Батю огненная вода не действовала. Тезка же Мишка вдруг повеселел и стал выказывать явную дружбу к тому, кого сегодня утром собирался пристрелить и кто взял его в плен, совсем не соблюдая женевские конвенции.

Павел очень быстро отыскал в «Чероки» толстенькую черную блямбу с отходящим металлическим усом — закладку, которую сунули спасители на дороге. Больше некому было, да и негде. Михаил не стал рассказывать о происшествии. И лень было, и просто вспоминать не хотелось, и, спрашивается, тезка-Мишка на что? Выпив, он становился болтлив.

Блямбу счастливо расколотили методом двух камней, которых не хватает в каждых часах. Павел сказал, что работала блямба в каком-то неправдоподобно большом радиусе, и такого он еще не встречал.

Те, кто их слушал, свободно могли находиться хоть на противоположном берегу озера.

«Вот и хорошо, — сказал тогда Михаил, — может, хоть до завтра погодят со своими визитами. Утомился я».

Павел посмотрел на него, готовившего доску и навязывавшего парус, и ничего не сказал. За упокой души блямбы, при которой до казни все хранили строгое молчание, банку они с тезкой-Мишкой кончили. Надо ли говорить, что тотчас появилась следующая.

Рядом с Михаилом на траву сели. Он повернулся, думая увидеть кого-нибудь из посторонних отдыхающих. Там были симпатичные женщины. Но это оказался только Павел.

— Я тут прозвище твое вспоминал, — лениво сказал Михаил. — Так теперь, глядя на твою рожу, и Аполлоном — запросто.

Павел довольно осклабился.

— Я — Бармалей. И Карабас-Барабас в одном лице. В одной роже. В сезон, когда здесь детишки, это даже весело. Я им устраиваю праздник Нептуна и всегда играю главного черта морских глубин.

— Тоскуешь по своим? Почему ты не можешь вернуться, что случилось?

Павел подтянул колени, обхватил их и замер так, не отвечая. Он тоже смотрел на закат.

— У меня вон там, через заливчик, живет соловей, — сказал наконец он. — Там черемуха. Все соловьи до середки-конца июня свое отпели, а этот сумасшедший какой-то — все звенит каждую ночь. Без подружки остался, зовет. А всех соловьиных девочек уже расхватали. Мишка твой по пьянке много чего натрепался. Поболе, чем даже утром, когда я его потискал немножко. Учти, сейчас-то его никто за язык не тянул. И вот что получается, друг мой Братка…

Михаил не вклинивался в паузу. Батя начал издалека, с сантиментов. Что-то непохоже на него. Ну, да сколько лет прошло.

— Допустим, с фокусом твоим у тебя не сладилось, это я понять могу. Азарт на тебя нашел, вожжа под хвост попала, на меня надеялся — думал, остановлю, — пусть так. Но паренек твой смотрел не как на фокус. Говорит: врать ты не мог. Следующее: каким чертом объяснить, зачем ты здесь? Если игры играть приехал, то к чему глупый прокол с «жучком» в машине? Не та я персона, чтоб меня так тонко обкладывать. А если персона — ты, то тогда тем более нет тебе резона тащиться к какому-то там забытому боевому корешку, плести ему ажурные занавеси. Меня здесь вообще никто не знает, кто я такой есть… Думал я, думал и надумал.

— Что? — не утерпел Михаил.

— Очень плохо, что ничего ты о своих… как ты их?.. крестниках не знаешь. Сделаем на минуту допуск, что легенда твоя — не легенда, а самая натуральная правда. Есть вечная сумма вопросов со времен римского права. Кто? — мы сделали допуск и сказали: ОНА. Как? — исходя из того же допуска; при помощи тебя, своего орудия. Когда? — тут все ясно: по мере ЕЕ, непонятной нам надобности. А вот — почему? Нужен мотив, Братка, это тебе любой дурак, даже юстиции советник, скажет.

— Какой же ты надумал мотив?

— Ничего я не надумал. С чем сравнивать, о чем судить? Почему твоя Сила выбирает того, а не этого, что в нас такого?

— А ведь ты, Паша, знаешь, что в тебе такого, — медленно сказал Михаил. — С самого утра сегодня знаешь и сразу об этом подумал. И сейчас думаешь. Ты скажи, Паша, повинись, душе, говорят, от этого легче становится.

На него, кажется, опять накатывало. Он готов был все понять и все вспомнить. Даже свой сегодняшний утерянный во тьме сон.

Павел дико сверкнул нехорошим черным глазом.

— И опять ты прав, Братка, — с тоской сказал он. — Ничего-то ты про меня знать не можешь, а все время оказываешься прав — с чего? Ты спрашивал, откуда у меня такая шкура дырявая. Скажу, если твоя Сила не шепнула. Это РГД, Братка. Самая обычная РГД. И бетонный колодец, где мы с ней повстречались.

Михаил напряженно смотрел в глаза Павла. Тот был невозмутим.

— Тебя должно было на лоскуты порвать. Батя. Как же так?

— А и порвало. Только я-то этого не помню. Мне гостинец кинули, люк прикрыли, дальше по своим делам пошли. Глаза продрал — тьма кромешная, толом воняет, как в аду, подо мной куски мяса валяются. Ну и ощущения… соответствующие. Как смог — себя обтрогал, все мое вроде при мне, одежки только мало. Тогда это чье? Я ж один вниз прыгал. Тоже, выходит, мое, а, Братка? Вылез кое-как, когда свет туда попал, посмотрел — точно, мое. Рукав куртки мой, ботинок мой, как раз на мне нету. Представил картинку, да? Ты мне когда про исцеления свои чудодейственные рассказывал, я сразу на заметку взял. Но у меня все гораздо скорее происходит. Как при ускоренной съемке. Так я половину себя в том колодце и схоронил. Кольцо обручальное на той руке осталось. Заставить себя слезть, забрать так и не смог. «Утеряла колечко…» — песня есть такая русская народная.

— Значит, метины все твои — из того колодца?

— А чего не спросишь, как мы там с «фенькой» вдруг столкнулись? Я, Братка, не ангелочком жил. На мне много, знаешь, чего…

— Что было, то прошло, Батя. Мы и там ангелами не были. Помнишь двух девчонок, что в горы увезли? Использовали — и под обвал.

— Памятливый ты, Братка. — Павел прилег, опершись на локоть. Выражение лица в шрамах не изменилось. — Метин моих потом еще добавилось. И сам, и люди помогали. Но ведь до того случая ничего похожего не было. Портили шкуру, кости ломал, но заживало и срасталось, как у всех. В природой определенные сроки.

— Слушай, может, у меня бред, но не выходит ли, что и ты, и я…

— Не выходит. У тебя — пять годов, а мой случай в феврале восемьдесят восьмого произошел. С того и началось.

— И никто не знает?

— Про тебя еще кто знает? Про меня тоже… Кто узнавал, тот долго не жил. Только мне эти чудеса самому делать приходилось.

Солнце наконец завалилось за берег на западе, и сейчас же небо и вода окрасились нежной розовой пеной. Два облака, заблудившиеся в чистом куполе, стали золотыми.

— Хороши над озером закаты, Братка, — тихонько сказал Павел. — А уж зимой как бывает… Эти бы закаты, да всем, кому мне охота, показать. Я тебе, Братка Миня, тоже кое-что покажу сегодня. Вот договорим только, да водки еще выпью. А то сильно больно получается.

— Может, не надо тогда? — Михаил сразу понял, о чем речь.

— Может, и не надо. Погоди, давай о насущном. У тебя в работе двое, девочка и неизвестный. Давай думать, чем они ЕЕ могли увлечь. Думай, Братка.

Михаил поднялся, натянул брюки, через голову набросил сорочку. Он и без Павла уже все обдумал. Выводы напрашивались сами собой.

— Не знаю, чем они могли ЕЕ заинтересовать, но та женщина, Лена… она заинтересовала лично меня. До сердечного стука, уж если тебе интересно. Считаешь, мне приятно сознавать, что она… что ее через несколько дней… что именно я, понимаешь?.. Нам даже сны одинаковые снились, когда и знать-то друг о друге не знали.

— Погоди, что значит — одинаковые сны? Она с тобой в одной компании, что ли? И давай без лирики и соплей!

— Она не в одной со мной компании. — Михаил поднял мачту «Мустанга» со свернутым парусом и подвязанным гиком. — В своей компании я один. А сны — просто сны. Синяя страна… К Силе это не имеет отношения. Зато к Лене имеют отношение те, кто начал таскаться за мной. Кто зарядил джип, понимаешь? Лена на каком-то очень плотном цугундере. Не знаю, кто там. Я надеюсь с ней больше никогда не встретиться, а от этих как-нибудь отмотаюсь.

— Да, Братка. — Павел громко и неожиданно рассмеялся, вскочил, легко подхватил красную доску. — Умеешь ты влипать в ситуации! Ничуть не изменился. Помнишь, на тропе я тебя битый час на автоматном ремне над ущельем держал? Пошли вечерять да паренька проведаем твоего, как бы не натворил чего спьяну, а то и утечь может под шум прибоя. Вот черт, средняя секция протекает, слышишь — вода. — Последнее относилось к «Мустангу».

Тезка-Мишка спокойно спал, отвернувшись от окна, но из-под подушки торчала рукоять пулемета. Павел потихоньку вытянул «стечкин» и гаркнул: «Встать!» Знакомые штуки.

Михаил поморщился. Тезка-Мишка ошалело шарил под подушкой, таращил непроспанные гляделки. Ему влили еще стакан самогона, оставили досыпать.

В темноте на берегу жгли огромный костер. Было устроено специальное костровище из огромных диких камней. Сверху место прикрывалось крышей с высоким коробом, в который уходило пламя.

— Твоя работа?

— Угу.

Павел был сосредоточен и мрачен. Он что-то прятал под полой наброшенной на могучие плечи стеганки.

— Я скажу, почему я готов тебе поверить, Братка, — сказал он, когда они отошли от костра, возле которого сидели и пели, звеня двумя гитарами. — Ты пришел ко мне от НЕЕ. От Безносой. Мы с ней давно в кошки-мышки играем, когда еще оно началось, ты знаешь. Я никогда не боялся, ты тоже знаешь. Я не боялся, когда воевал раз, когда воевал два, и после тоже. И тут я не потому, что боюсь. Я не могу вернуться к своим, потому что для Люши и девочек я… я буду призраком с того света. Они видели, как меня рвали на куски, понимаешь? Кто должен был, потом ответил. Я не хочу подробностей, но знай, вернуться я не могу. Да еще… таким.

— Брось, Батя, существует пластика…

— Специалист делал, Братка. Никакая пластика тут… дайне в ней…

Павел гулко отпил большой глоток из банки, которую прихватил с собой на ночной берег. Тут и там виднелись вдали огоньки костров. Над водой всегда хорошо видно. Сумасшедший соловей завел свои свисты и трески в черемухе по ту сторону малого заливчика.

— Ночи, — сказал Павел, глядя на далекие костры. — Ночами мы становимся слабыми. Особенно, когда ночью ты один. Я не просто про бабу, ты понимаешь.

— Я понимаю.

— Хорошо, что ты приехал, Братка. Черт с ней, с Безносой, мы ее опять обдурим. И девочку твою найдем, и тоже Безносую обдурим. Ты мне верь.

Черные глаза Павла сверкали в отблесках огня с поляны, только теперь Михаил разглядел в них действие самогона. Какая это была банка, пятая?

— Девочка твоя любопытна. Что-то в ней должно быть, у нас просто так к человеку не цепляются. Поедем, выясним. Слушай, Братка, я тебе говорил, почему я тебе верить согласен?

— Нет, обещал только.

— Сейчас скажу. — Павел еще глотнул. — Я, Братка Миня, Безносой не боюсь, но я ненавижу, когда меня торопят. Понял? Ненавижу!

Широко размахнувшись, он вдруг зашвырнул банку в беспросветную темноту — звон осколков от невидимой сосны. Стеганка с плеч Павла свалилась, и стало видно, что он прятал под нею. Саперная лопатка. Ручка выкрашена в черный цвет, краска свежая, нецарапанная. Штык отточен, кромка светится.

— Гляди, Братка, запоминай. Не будешь потом говорить, что тебе Батя один раз туфту прогнал.

Он быстро встал на колени перед пеньком, бросил на него кисть руки, с размаху хрястнул по ней острием лопатки.

Отвалились указательный и одна фаланга среднего.

Павел зажал хлещущий кровью обрубок между ног, согнулся, приглушенно рыча. Михаил хотел было тронуть его, он замотал головой — отойди.

Так прошло минуты две. От большого костра слышались звуки, гасли огни на берегах. Соловей вел свое.

— Быстро, — прохрипел Павел и отчего-то засмеялся. Смех его был нехорош. Как жесть на ветру.

— Что ты?

— Заживает, говорю, быстро. Глянь.

Все пальцы на руке были целы. Указательный и верхняя часть среднего блестели чистой розовой кожицей. Впрочем, в темноте было плохо видно. Михаил взглянул на пенек. Обрубки лежали, где упали.

— В цирке выступать, да? Денег будет!.. — Павел вонзил лопатку в дерн. — Побольше, чем у тебя. Да ты вообще теперь с довольствия снят. Похороним пальчики по христианскому обычаю, да, Миня? Помянем потом, у меня еще литровка есть. Последняя.

Глава 35

Каждый день Гоши начинался с того, что он чувствовал себя очень нехорошо. Его тело дрожало, глаза слезились, а мысли путались. Всего пятьдесят граммчиков, мелочь, могли поправить его здоровье, но эти граммчики надо было еще добыть.

Гоша теперь ночевал у своей бывшей соседки, на первом этаже, тети Нели. Тете Неле было шестьдесят семь лет, и она жалела Гошу. Она помнила, как во времена, когда Гоша жил в этом же подъезде тремя этажами выше, он всегда здоровался с ней, одинокой пенсионеркой, и поздравлял с праздниками.

Она даже прописала безвредного Гошу у себя, главным образом потому, что боялась квартирных аферистов, которые заставляют старых и одиноких продавать квартиры за бесценок, а потом убивают. Как защитник, Гоша, конечно, никуда не годился, но наличие еще одного лица затрудняло дело мошенникам. Так полагала тетя Неля. Гошу она предусмотрительно прописала лишь временно, а паспорт спрятала, чтоб не пропил.

Добывать пятьдесят граммчиков нужно идти к ларькам, а как туда доберешься, если ноги не ходят и сердце отказывается работать. В доме ничего нет. «Розовую воду» тети Нели, полфлакона, хранившуюся с доисторических времен, он еще когда выпил. Водой из-под крана отпиваться пробовать лучше и не надо — все обратно выйдет. Ах, какая тоска! Какая тоска, люди!

Он снова завалился на свой тюфячок в простенке. Воспоминания полезли непрошеные. Разве таким он был когда-то? Добрая женушка целовала его утром с пожеланием счастливого дня, он ехал на двух троллейбусах и трамвае — не любил метро — на работу. В редакции их незначительного, но государственного журнальчика все было так светло, радостно. Он сам — свежий, выбритый, выкупавшийся, чистый. Трезвый и молодой. Как он теперь выглядит? Опустившимся стариком? Ему нет и сорока.

Эх, разве такой была жизнь…

Не надо растравлять себя. Лучше представить спасительные пятьдесят граммчиков. Два раза по пятьдесят. Сто.

Вот он заключает пари и, конечно, его выигрывает. Попадает с первого раза. Вот ему протягивают заклеенный пластиковый стаканчик, он берет цепко и осторожно. Пальцы еще помнят тяжесть монеты. Внутренний неведомый мускул, которым он без ошибки доставляет монету в цель, еще подрагивает. Он осторожно сдирает фольгу…

Гоша даже видит место, где все это будет происходить. Немного в глубине, подальше от пересечения проспекта с улицей. Он теперь часто приходит сюда, хоть это и далеко от дома. Тянет отчего-то, да и люди здесь неплохие, есть возможность пообщаться на разные темы.

Почему бы граммчикам не оказаться рядом с ним вот сейчас? Он не попрошайничает, он заключает пари и честно выигрывает. И получает свое. Бросил, попал — граммчики твои.

Монета — толчок — неведомый мускул сократился — граммчики. Вот так вот. Ну? Почему нет?!

Застонав, Гоша на мгновение разодрал красные залипающие веки.

На полу рядом стоял пластиковый стаканчик с этикеткой «Московская». Его закрывал кружок блестящей фольги. Водка в стаканчике покачивалась, как будто его поставили здесь мгновение назад.

Глава 36

Окружали с двух сторон, по суше и с воды. По дороге шли те, кто прибыл на машинах; моторка подкрадывалась, прячась в изгибах берега.

Ответственный за операцию находился в лодке. Последний километр он заставил пройти на веслах. Они были неудобные, металлические, гребец шепотом матерился.

На нажим кнопки вызова на рации отозвались три коротких отрывистых сигнала.

— Все на местах, — сообщил старший остальным в лодке. — Теперь забирай левее. Видишь, большой костер догорает?

В причал ткнулись почти бесшумно, их ждали.

— Порядок, — прошептал силуэт. — Свечи в катере из движка вывинтил, в баках заместо горючки вода теперь. Коктейль. Никуда не денутся. Машину тоже сделали на всякий случай, но она далеко, у ворот.

— Ну, ты муфлон…

— Чего?

— Козел, говорю.

В воздухе резко пахло разлившимся по воде бензином.

— Смотри не закури здесь раньше времени. Остальные?

— Подходы заняты, муха не пролетит, таракан не пробежит.

— Не выяснили, в каком он доме?

— Когда ж было? И как?

— Народу другого много?

— Народу много. И чего спехом таким надо было…

— Не нашего ума. Смотрите тут — только белый. Двое других мне не нужны.

— Мы их закопаем, — охотно отозвался силуэт.

— С белобрысого пылинки чтоб не упало. Начнем на рассвете, на самой зорьке. Все?

— Все.

— Хоронись пока. — И лодка, чуть всплескивая, отошла.

Глава 37

Павлу не спалось. Зудели новые пальцы, но к такому он уже привык, это было ожидаемое, а потому с ним можно справиться. Труднее совладать с ворохом мыслей, что закопошились, ненужные, с появлением Братки Миньки.

Братка не принес с собой объяснений, но кое-какие соображения наклевывались. Отчего действительно не поискать следующих? Быть может, и они хранят в себе странное, и это странное сможет им всем пригодиться. Поодиночке — нет, а вместе что-нибудь придумаем.

«Предположим, все происходит не случайно, имеется некая цель… Какая? Почему Сила, или что там снится и приказывает Миньке, так хочет нас отсюда убрать? Потому что мы можем принести вред? Ненужную пользу, которая тоже будет вред? Или просто — наш час настал? Кто это — мы? Откуда это в нас и как нам с этим живется, об этом ТЫ подумала?» — Павел поймал себя, что невольно будто бы обратился прямо к НЕЙ.

Он послушал дыхание Михаила и тезки-Мишки. Пьяный Мишка прихрапывал, а Михаил спал бесшумно. Интересно, разговаривает ОНА сейчас с ним и если да, то что сообщает? Чтобы поторопился, пристукнул Батю поскорей, не тянул резину?

Впервые Павел задумался о том, как это — если это на самом деле случится — может выглядеть.

«Механически меня уничтожить трудно. Размолотить в дробилке? Где дробилку взять? Отравление? Сжечь, а пепел развеять? Или просто сердечно — пук! — и все? Только ведь это мне все больно, я живой и теплый, я сильно против. И если у ТЕБЯ есть своя цель, то почему бы своей цели не быть и у меня, а? Я давно ждал случая, чтоб кто-нибудь мне помог, так почему ж не ТЫ?

Сначала неплохо будет поглядеть на остальных, — подумал он. — Сколько их там на сегодняшний день, двое. Команда обреченных — неплохой код. Эта девочка. Серьезная охрана. Серьезные интересы. Это может быть шанс. Еще посмотрим, таких ли уж обреченных…»

В чуть косоватом окне, обращенном на восток, Павлу была видна разгорающаяся полоска неба над озером. Ее стискивала кромка берега и низкие тучи, которые за пару ночных часов натащил ветер. Он шумел соснами, гнал невидимую волну по озеру, раскачивал на привязи лодки у причала.

Может быть, сегодня пройдет наконец дождь. Леса высушены до звона, кинь спичку — беды не оберешься.

Повинуясь внутреннему позыву, он передвинулся к изножью, открыл фанерную дверцу, врубил рацию. Весело побежали в окошке цифирки поиска по диапазонам.

Михаил перевернулся, застонал во сне.

«Тоже тебе несладко, Братка. Всегда был чересчур впечатлительным, даже война из тебя это не выбила. Девочек-афганочек вспомнил, ишь. Я и думать позабыл, а он… Как мы на них тогда наткнулись? Прятались девочки от нашего брата…»

На девятиметровой «милицейской» волне приемник вдруг сказал: «…времени. Пора, что ли?» — «Через пять минут. Все внимание на причал, они должны бежать туда. Назар готов?» — «Готов, готов. Три минуты — и я даю». — «Еще раз напоминаю: только он один, больше никто». — «А эти, посторонние?» — «Загонять обратно в дома. Паники не допускать, в панике он может уйти. Не зацепите его. Отбой».

Павел уже выдергивал из-под топчана сумку. «Кто — я или Братка?» — прыгала мысль, когда забивал рожок.

— Вставайте, вы!

Михаил сразу сел на разложенном на полу надувном матрасе, тезка-Мишка замычал спросонок.

— Обложили нас все-таки. Привели вы, ребятки, гостей на свою и мою голову.

— Подожди. — Михаил говорил замедленно. — Подожди, не мельтеши. С чего ты взял?

Приемник, оставленный на той волне, сказал: «Минутная готовность. По сигналу пошли все сразу». — «Ясно, минута».

— Понял теперь? Свет не зажигай. Тезка-Мишка в темноте завозился со своим «стечкиным».

— Уйду я от тебя, шеф. Как пить дать уйду. Вот дай только из этой собачьей свадьбы выбраться…

— Они за кем-то одним, — сказал Павел на улице, на крыльце. — За тобой или за мной. Живой нужен. С остальными церемониться не будут, так и сказали. — Остальные — это я, выходит? — обозлился тезка-Мишка за их спинами.

— Дурак. Три базы. Сотня домиков. Две с половиной сотни отдыхающих, половина — дети. Вторая половина — женщины и пенсионеры. Смекай.

— Да мне какое дело! Они мне не родные. Я…

— Заткнись, — коротко сказал Михаил, и Мишка заткнулся. — Выход, Батя?

— Сейчас увидим. Главное, и с воды, и с дороги они, вот какая…

Озарился светом причал с приткнувшимися к его длинному настилу лодками и водными велосипедами. Гулко ахнул взрыв. Пламя просело и затрещало, сделавшись рыжим.

— Катер, — сказал Павел. — «Амур». Баки полные заливал, должно было сильнее рвануть, по воде спустили, гады. Сейчас туда наши дурачки сбегутся, а эти из темноты…

— Выход, Батя?

За два часа мертвого, без «информашек», «рассказок», «визий» и обычных сновидений сна в Михаиле поселилась прочная уверенность, что ничего с ним случиться не может. До тех пор, пока он не выполнит необходимое, а до этого, по всему, еще далеко.

— Так что делаем? Отстреливаемся? Ведь должен быть выход, ты уже придумал, так?

— Чего вы думаете, вы?! — сиплым шепотом заорал тезка-Мишка. — Рвем когти к машине и по газам!

— Они тебя там и ждут, у твоей машины. С объятиями дожидаются.

Где-то на территории позади послышались голоса, вскрик. Пока не стреляли.

— Да и зачем им стрелять? — произнес Павел, все еще глядя в сторону полыхавшего катера. Вокруг расползалось пятно огня. — Стрелять они не будут. Вот что, парень, дуй вниз, на ту тропку, которую я тебе вчера показывал, и жди нас там, у самой воды. Твоя задача, чтоб дорога была чистой, появится кто — уберешь. Но без шума, огонь открывать только в крайнем случае, ясно? Справишься?

Тезка-Мишка, которого Павел подтащил чугунной пятерней к себе, испуганно кивнул, уставясь в близкое лицо со шрамами.

— Не дай Господь тебе по-тихому утечь, парень. Дожидайся, что бы ни услышал.

— Он не уйдет, — сказал Михаил. Отпущенный тезка-Мишка провалился вниз по склону берега со слабым треском растревоженных веток.

— Нам надо показаться. Братка. Они должны нас увидеть, чтобы все кинулись сюда, а домики с людьми не тронули. Они нас ищут сейчас, понимаешь? Кого-то одного из нас. А потом уйдем, есть ход.

— Если ищут, то меня, — пробормотал Михаил, а ноги уже сами несли его к причалу, освещенному огнем гигантского костра. Занялись доски настила. Пока ни одной живой души тут не появилось. Домики стояли дальше в глубь берега.

— Я тоже так думаю. Братка, но для гарантии… Работаем?

Павел, казалось, ухмылялся, будто все это страшно забавно.

— Спина к спине, вкруговую. Работаем! Они ссыпались по лестнице к пылающим доскам, ни на миг не отрываясь друг от друга. Внизу, прижавшись спинами, побежали по-крабьи, боком, все время вертясь вокруг общей оси, сбивая прицел тем, кто в эту минуту смотрел на них из темноты. Нельзя было стрелять в одного, не рискуя задеть другого.

— В берег не сади, своего зацепишь! — крикнул Павел и выпустил широкую длинную очередь, оказавшись лицом к озеру. Туда же, после оборота, трижды жахнул из «ПМ» Михаил. У него звенело в ушах от лающего боя автомата.

В свете пробивающейся сквозь облака зари ему почудилось, что он видит черное крупное тело на воде под тем берегом заливчика. До него было с сотню метров.

— Паша, они там! Вон они!

Остаток рожка Павел отдал черному предмету. Он, должно быть, не промазал, потому что там не выдержали и ответили. Пули вспороли доски и ушли в сторону.

— Видишь? Живыми хотят взять! Ну?! — закричал он. — Где вы там?! Поди сюда, возьми Пашу, козел!

С вытянутых рук он выстрелил весь новый рожок в ту сторону. Ему пришлось стоять на месте целых четыре секунды, держа плюющийся «шмайсер», и его выцелили.

По счастью, обе пули пришлись в плечо, но автомат он уронил. Тот ударился о настил и слетел в воду.

Зажимая рану, Павел спрыгнул, увлекаемый Михаилом, побежал по мелководью, к кустам, спускающимся к самой воде. Позади взревела моторка, которой уже не надо было скрываться.

— Ну вот, — прошептал он, — и выяснили, кто здесь главный…

— Что ты? Идти можешь?

— За тобой, Братка, пришли. Я в гостях на вашем празднике жизни. А идти могу вполне. Даже бежать.

Они задержались на секунду, чтобы оглянуться. Моторка с нападающими как раз причаливала, черные на фоне пламени фигуры прыгали из нее. Пятеро или шестеро, все с оружием.

— Ого, — сказал Павел. — Дивизия. Поспешим. Сперва на их пути попадались мелкие колючие елочки, но подлесок быстро очистился, встали огромные зонты орешников. Уже многое было различимо в свете неба, а под ними еще синели тени.

Сучок с пистолетным треском лопнул под ногой, и Михаил наткнулся на лежащее поперек тропинки тело.

— Мишка, где ты? — позвал, удостоверившись, что лежащий — не тезка.

— Я уж думал, вас хлопнули, наконец-то, — отвечал тезка-Мишка, выходя из-за ствола чудовищной ели. — Такой звон устроили. Шухер до небес. С ним что, зацепило?

— Потом, — отмахнулся Павел. Его правая рука еще не действовала. — Эта тропка прямо на «Зарю» приведет, к их причалу.

— И что там? Катер?

— Катер, катер. — Павел говорил как-то невпопад. Он прислушивался. — Или катер, или еще что, там увидите.

— Что значит — увидите? А ты?

— И я, и я тоже с вами, куда ж я денусь. Как думаешь, Братка, пошли они за нами или потеряли?

— Не знаю. Вроде должны пойти.

— Да вы что, охерели, мужички? — едва не завопил тезка-Мишка. — Уходить же надо! Нет, вы как хотите…

— Ну-ка, парень, дай мне сюда эту твою штуку. Одним касанием Павел вышиб «стечкин» из Мишкиной руки.

— Иди за своим шефом, делай, что велят. А ты, Братка, поднимай паруса и дуй прямо на ост. У «Зари» на причале «голландец» стоит в такелаже, они вчера до ночи катались, еле пришли, когда ветер под закат упал, я видел, так и бросили. Строго на ост, на солнце, понял? При таком ветре пойдешь хорошим бакштагом. До той стороны кратчайшее расстояние, и эти сучьи коты не смогут не заметить.

— Моторка-то догонит? — Михаил немного растерялся, за годы он подзабыл Батю.

— Не догонит. А догонит — пожалеет. Сейчас нужно, чтобы они все отсюда убрались, неужели ты не понимаешь?

— Ты-то как?

— Я присоединюсь… попозже. Делай. Поднимай парус и иди, меня не жди.

Не говоря больше ни слова, он скрылся в направлении, откуда они только что прибежали.

Яхта класса ЛГ, «Летучий голландец», большая широкая лодка, только с парусом. Михаил вздернул на мачту кое-как спущенный и даже не прикрученный к гику грот. Тезка-Мишка распутывал конец с привязной утки.

— Толкни подальше!

Белая скорлупа бортов медленно прошла между остальными лодками, выплыла на чистое пространство. Парус подхватил ветер, незакрепленный гик перекинуло, им досталось по уху тезке-Мишке, пробиравшемуся с носа. — Ух, е!..

На берегу, где проходила тропка от «Наутилуса» и «Заре», раздались две короткие очереди. Им ответили.

— Мой, — сказал тезка-Мишка, потирая ухо. — Как же он нас собирается догонять, а, шеф?

Михаил промолчал. Он направил нос яхты туда, где сквозь почти полностью закрывшие небо тучи виднелся бледный просвет. Там же был и ближайший берег.

Гика-шкот закрепил в шкерте на борту, длинный румпель взял под мышку. «Голландец» побежал ходко, через корпус отдавались удары волн, которые он нагонял. Ветер засвистел, загудел такелаж.

Через плечо Михаил смотрел на пылающий причал «Наутилуса». Пламя перекинулось на берег, трещали сухие заросли, занялся ствол прибрежной ели, язычки резво бежали вверх по натекам смолы. Пожар раздувался ветром.

— Может, второй парус поставим? Все поскачем побыстрей. Как его подымают?

— Я сам, руль придержи.

Михаил поднял и кливер, косой парус впереди мачты. Получив еще ветра, яхта накренилась. Если бы был, можно выпустить и спинакер, но это все равно бы ничего не дало.

— Вот они.

Под порядком удалившимся берегом Ляшской стрелки захлопал, взревел мотор. Лодка вывернула от горящего причала, погналась за уходящей яхтой.

— Ну, и чего теперь? — спросил тезка-Мишка. — За борт мне прыгать, авось не заметят? Ты им нужен, не я. Я им на фиг не нужен. Скажи что-нибудь, шеф, не молчи, они нас через две минуты догонят.

— Раньше, — сказал Михаил, вглядываясь и вслушиваясь. — Гораздо раньше.

К реву моторки прибавился еще один, тоже от двигателя, звук. Но этот был тоньше, выше, надрывней. Как тон грузного шмеля перебивается визгом овода, отвратительным, колючим.

От причала «Зари», не от того места, где они взяли яхту, а из заливчика, от полукруглого ангара с аппарелью по волнам запрыгала блоха. За ней оставался белый вспененный след.

— Поворот! — крикнул Михаил и переложил руль.

«Голландец» крутнулся, как на пятке, гик перекинуло на другой борт, и тезка-Мишка, не успевший убрать голову, получил по макушке. Он плашмя лежал на фанере, застилающей кокпит, и крыл шефа Михаила.

Яхта шла почти навстречу блохе, но между ними должна была вклиниться моторка. С нее засверкали вспышки, застучали выстрелы. Михаил не стал пригибаться, видя, что все они предназначаются юркой блохе.

«Батя, что же ты молчишь?» — подумал он и вдруг понял: Павел боится попасть в него, они почти на одной прямой все трое.

— Поворот! — не своим голосом заорал Михаил, и тезка-Мишка, едва успев приподняться, ничком рухнул в кокпите, прикрываясь руками.

«Голландец» опять развернулся и побежал в сторону, но было уже поздно. Яхта, моторка и водный мотоцикл-блоха встретились.

Сначала был удар в борт моторки, от него Михаила кинуло вперед. Он только успел отметить звук переломившегося румпеля.

Один из лодки очутился у него на спине, хотел по-глупому заломать руку, Михаил наотмашь назад врезал ему в пах, тот ойкнул и отвалился. Тезка-Мишка тоже времени не терял.

Михаил смог добраться до «ПМ», который выскочил у него от удара, навскидку снял того, кто сидел на корме моторки и уже прицелился в Мишку. В следующий миг пистолет у него выбили. А в следующий их перевернуло.

Лишенная управления яхта с закрепленными парусами встала лагом к ветру и опрокинулась.

Михаил очутился в воде первым. Его ноги запутались в кольцах гика-шкота. Наверху раздался еще один удар, плохо слышный сквозь воду, — это в сцепившиеся суда врезался на всем ходу мотоцикл Павла.

Послышалась глухая дробь выстрелов — из «стечкина», кажется, и ответных. Все это длилось не более нескольких секунд. Потом еще застучали — частые, истерические какие-то.

Он пытался освободиться от шкота, но это было нелегко. По инерции яхта двигалась и его тянуло за ней, не давая снять петли. Михаил дернул ногами раз, другой, десятый и понял, что ему не хватает воздуха. Как ни странно, это успокоило. Расстегнув, он скинул брюки и вместе с ними стянувшую ноги веревку.

«Теперь выбраться из-под паруса. Черт, какой он огромный. Там наверху все стихло, ни звука. Поубивали, что ль, всех? Куда плыть, где край? Воздуха! Глотнуть…»

С пылающими легкими он нащупал кромку погрузившегося в воду кливера. Оказалось, он добрался под водой до самого топа — верхнего кончика мачты.

Борт «голландца», плывущий стоймя, загораживал половину моторки и мотоцикл. На двигателе лодки, поперек кожуха обвисло тело. Еще одно плавало в парусе, как в ванне.

Михаил на всякий случай поднырнул и, очутившись по ту сторону лодки, сперва из-под воды прислушался, а затем поднялся под самым бортом лишь до глаз. Прямо на него свешивалась рука в знакомых шрамах. Темные капли падали в воду перед самым носом, расплывались кляксами в воде.

В лодке, кроме Павла, он нашел еще троих, все мертвы, с переломанными шейными позвонками. Валялось оружие и стреляные гильзы.

— Кончается, дружок-то? — сказал голос тезки-Мишки. Мишка закинул ногу, перелез через противоположный борт.

— Он когда последнего делал, тот ему всю обойму в живот высадил, из спины клочья летели. Вон, гляди. Михаил видел и сам.

— Ты-то где был?

— Купался на пару с одним незнакомым гражданином. Я, вишь, назад выплыл, а гражданин не захотел, там остался. На память мне с собой дал. — Мишка повернулся спиной, из широкого пореза лило ручьем.

— Перевязать надо.

— То так, вскользь. С ним-то что делать? До берега не довезем.

— Не надо его трогать… пока, — через силу сказал Михаил.

Он огляделся. Похоже, вот-вот их заметят, если уже не заметили. Спасателей только не хватало.

— Где его драндулет, на чем он…

— Вон болтается, сейчас потонет. Они в него на подходе из всех стволов лупили.

Овальный, похожий на огромную мыльницу, водный мотоцикл доживал последние минуты. Он уже погрузился до подножки, яркий, малиновый. Тяжело булькнув, завалился на спину и затонул.

— Помоги очистить лодку.

Вдвоем с тезкой-Мишкой они брали тела под ноги и плечи, переваливали через борт. Мишка, прежде чем свалить, проходился быстрой рукой по карманам мертвецов.

— Не морщитесь, шеф, меня не ихние бабки интересуют.

— А что?

— А вам не интересно, откуда они? Чьи? Может, хоть документ какой.

— Ну и как?

— Чисто. Как в разведку за линию фронта шли — все сдали.

Залитого кровью Павла положили на решетчатый пол, накрыли куском сыскавшегося брезента. — Ишь, здоровый мужик какой, — сказал тезка-Мишка, садясь к мотору. — Дышит еще. Может, и довезем, а, шеф? Куда править?

Мишка перебил сам себя и присвистнул:

— Гляньте-ка!

Далекий берег уже достаточно осветился из просвета в тучах встающим солнцем, а на восточном, куда они с самого начала держали курс, мало что было различимо. В одном месте замигала-засемафорила двойная звезда. Она загоралась и вспыхивала чуть выше уровня воды, источник находился не на самом срезе.

Две расположенные рядом ослепительные точки гасли и загорались. Лучи от них были узкие, они лежали на воде, видимые даже при свете, и добивали до сцепившихся моторки и опрокинутого «голландца».

— Я знаю, кто это, — сказал Михаил. Мишка тоже догадался:

— Точно! Это те, наши «хвосты». Фарами своими светят, помните, какие у них? Это нам, шеф, двигаем! Он дернул заводной шнур, мотор рявкнул, заревел. Едва моторка отвалила от опрокинутой яхты, направилась в сторону двух огней, те сейчас же погасли.

— Ориентир держи какой-нибудь, — велел Михаил. Он встал на колени рядом с Павлом, омыл ему лицо пригоршней воды. Веки дрогнули, сложилась та улыбка

Павла, которая чуть-чуть пугала.

— Погоди чуток, Братка, — прошептали губы. — Дай минуток несколько. Досталось мне все же до воли.

— Ничего, Батя, ты лежи, время у нас есть еще.

— Вы, шеф, чего? Вы с ним разговариваете? — заспрашивал со своего места тезка-Мишка. — Он чего, он в сознание пришел? Да?

— Курс держи, не виляй, — отозвался Михаил.

— То-то Соколову сегодня будет дел, — шепнул Павел, — то-то повертится.

— Кто это?

— Над этой стороной озера мент главный. Сволочь, понятно. Меня мурыжил, как хотел, пока я ему последними баксами пасть не заткнул. Все они…

— Ты бы помолчал лучше, быстрее в норму придешь. А то нас опять ждут.

— Те же?

— Да нет, эти вроде пока за нас. Лучше, чтоб они не знали… о твоих талантах. Спокойней, когда лишнего не спрашивают.

— Вон ты что. Опасаешься за Батю своего. А паренек твой, он как, не засмущаю я его?

Михаил посмотрел. Тезка-Мишка и не думал смущаться. Он изо всех сил вытягивал шею, чтобы увидеть, как шеф разговаривает с заведомым покойником.

Метров за триста стали видны две фигурки на светлой полосе песка под невысоким обрывчиком.

— Прямо на них переть незачем. Вдоль иди. И вот что. Мишка, ты того, ты не удивляйся громко, ладно?

— Чему не удивляться?

— Тут такое дело…

— А ничему, паренек, не удивляйся, — сказал поднявшийся в лодке Павел. Откинув брезент, он сел. — От сильного удивления знаешь чего бывает? В меня вот стрелять стреляли, да не попали, чего тут удивительного?

Лодка вильнула. Михаил дернулся к мотору перехватить управление, если что.

— Спокойней, Братка. Миша наш крепкий паренек. Обознался в горячке, чуть задело меня только. А заживает на мне быстро, вон хоть у шефа своего спроси. Понял, Миша? Обознался ты.

Тезка-Мишка молчал, его потрясывало. Неуверенно кивнул.

— Ты смотри, куда правишь, Миша, делом займись, оно отвлекает. Где нас там ждут-то которые?

Берег совсем приблизился, двое махали руками, подзывая. Моторка сделала круг, другой. Ей что-то кричали с берега. Вспыхнули и погасли еще раз ослепительные фары. «Жигуль» стоял в двух десятках метров выше, в березовой рощице.

Тогда Михаил дал сигнал причаливать. Их ждали Жук и Блондин.

— У вас кутерьма была? — первым делом спросил Жук. — Михаил, вы в порядке, ваши в порядке?

— Уже и знаете меня, — процедил Михаил, выпрыгивая на песок.

— Не только знаем, но и готовы доставить, куда скажете, а лучше — домой. Вас там ждут.

— Догадываюсь.

Он посмотрел, идут ли сзади Павел и тезка-Мишка. Они стояли у воды и смотрели через озеро на Ляшскую стрелку, с которой поднимались клубы дыма. Клубы почти доставали до туч, растянутые ветром.

— Вы? — спросил Жук, указывая туда.

— Скорее — нас, — отозвался Михаил. Надо было подумать о ближайшем будущем. — Нам переодеться надо всем. Я вообще без штанов, как видите. В машине как поместимся?

— Что-нибудь придумаем.

Жук с нескрываемым любопытством разглядывал издырявленную, залитую кровью тельняшку Павла. Тот ухмылялся, как ни в чем не бывало. С Блондином они затопали к «Жигулям», а тезка-Мишка не хотел уходить от лодки, жестами подзывая Михаила.

— Ну что тебе еще?

— Не обознался я, — сказал он тихим отчаянным голосом.

— Чего-чего?

— Не обознался, — повторил упрямо. — Глядите, шеф. Сюда глядите.

В пазах решетки лодочного полика раскатилось с десяток матовых поблескивающих кругляшей. Присмотревшись, Михаил без труда узнал в них пули.

— Он здесь и лежал, — вполголоса сказал Мишка. — А сколько еще навылет прошло. Я же не слепой был, видел.

Михаил невольно бросил взгляд на Жука. Тот стоял поблизости, делал вид, что не прислушивается.

— Ну, и что ты хочешь? Объяснений? Тебе их уже дали. Других не будет. За «Чероки» расплачусь, когда приедем. Устроит?

— Устроит. А объяснения мне ваши липовые на фиг не уперлись. Вот, значит, в какие игры играешь, шеф? Этот… — тезка-Мишка все-таки сглотнул посреди своих разоблачений, пробрало его, — он вроде робот твой, да? Вот ты, значит, откуда? А он — как Терминатор, да?

Тезка-Мишка лихорадочно облизывал пересохшие губы.»

— Фильмов ты нагляделся ненужных. Какой тебе Паша на… робот, я его сто лет знаю, мы с ним… да он говорил. Где ты видел, чтоб из роботов кровь шла, чтоб на них шрамы оставались?

— Всякие бывают, знаем, читали.

— С ума можно сойти, читал он. Как хочешь думай, дело твое, а Пашка — человек, никакой не робот.

«Как все было бы проще», — подумал Михаил. Он потянул тезку-Мишку за собой, а тот вдруг произнес слова, глубоко Михаила поразившие.

— А если он человек, — сказал Мишка, — то и того хуже. Всем хуже, и ему, и нам. Всем.

Михаил не нашелся, что ответить, но слова запомнились.

Глава 38

Весь день она провела дома. Телевизор не включала, сидела с ногами в кресле, вцепившись в какой-то безумно пошлый роман и заставляя себя вникать в страсть Эндрю по отношению к Джен и в ответную страсть Джен, но уже почему-то к Уолтеру. Еще там было много родственников.

Елена Евгеньевна даже не знала, какой она была сегодня — первой или второй. Ее не интересовал этот вопрос. Михаилу она тоже не звонила и на то и дело попадающий в поле зрения телефон смотрела, как на врага. В конце концов она закрыла его подушкой, но еще был аппарат в спальне и аппарат в коридоре у двери, и маленькая трубка на кухне. Удивительно много иногда оказывается в этом доме телефонов.

Звонок в дверь прозвучал, будто приговор. Она знала, что так и будет. Останки светофора с перекрестка убрали в ту же ночь, но было очень много машин, и теперь там даже дежурит постоянно милицейский микроавтобус. Черное паленое пятно на асфальте смотрит на Елену Евгеньевну укоризненно и одновременно нагло.

— Салют, старуха! Как жива?

— Андрюша, — сказала Елена Евгеньевна, — ты дико целеустремленный и жутко информированный человек, но никудышний актер. Умерь свой наигранный пыл, будь другом.

Андрей Львович кашлянул и несколько смешался.

— Проходи уж, все-таки впервые у меня в гостях. Спасибо, что хоть без цветов явился, не даешь пищу злым языкам.

— Н-да. С тобой иногда бывает трудно разговаривать.

Куда прикажешь?

Они прошли на кухню. Елена Евгеньевна поставила кофейник на плиту.

— Сперва благодарности и слова поощрения от вышестоящих инстанций. Считай, что ты их уже получила.

— Считаю.

— Материальные свидетельства прибудут позже. Елена Евгеньевна подняла брови.

— Сюрпризы? Что-то новенькое. Никогда раньше не бывало. Чем меня собираются осчастливить? Гарнитуром от Тиффани?

— Можно и гарнитуром, — сказал Андрей Львович, закидывая ногу на ногу. — Можно что-нибудь пообстоятельнее. «Ролле» ручной сборки, домик у теплого моря.

— У какого теплого моря, там везде стреляют.

— У Мраморного, например, не стреляют, на Багамах не стреляют. Старуха, ты отстаешь от жизни. Здесь остались только те, кто не может отправиться туда, где не стреляют и всегда едят с чистых тарелок.

— Ты-то тоже здесь.

— Это ненадолго, уверяю тебя. Меня держит только мое неуемное любопытство.

Елене Евгеньевне пришлось заняться кофе. Ставя на стол чашечки из горки — те, не самые лучшие, — она иронически усмехнулась:

— Откуда такой непатриотизм, Андрюша? Всегда так ратовал за державу, меня на это сагитировал, и вдруг?

У Елены Евгеньевны возникло и тотчас же окрепло убеждение, что и разговор этот, и вообще весь неожиданный визит Андрея Львовича носит чрезвычайно важный характер. Не в одном ночном происшествии дело. Болтовня болтовней, а он вот-вот готов приступить к чему-то главному, что принес с собой. Вся жизнь, обе ее жизни, Елены Евгеньевны-первой, домохозяйки при муже и скучающей барыньки, и Елены-второй, засекреченного скопища неведомых сил, могут двинуться по иному руслу. К тому же она с понятным беспокойством ждала, что он скажет об инциденте.

«Сейчас он будет тебя покупать, — строго сказала Елена-вторая самой себе. — Не попадись опять на тот же крючок. Ему нет дела ни до чьих интересов, кроме своих собственных. Только такая дурища, как ты, могла развесить уши, когда он плел тебе об ответственности перед наукой, страной и человечеством в целом. Может, по-своему он об этом и думает, но я этих его глубоких мотивов не понимаю. И не хочу понимать».

Елена Евгеньевна протянула руку за сигаретой из резной коробочки.

— Дай мне, Андрюшенька, огонек. Сколько ж вас, мужиков российских, манерам-то учить нужно?

Сказала — и дрогнуло сердце, вспомнила о Михаиле. Где он, что он? Вдруг он уже дома, сидит, ждет звонка, думает о ней… нет, глупости.

«Мишу вы мне наперед всякой вашей награды обеспечите, — подумала она. — Ты и обеспечишь».

— Елена Евгеньевна, поговорим серьезно, — сделавшись до невозможности официальным, сказал Андрей Львович. Отодвинул кофе. — В подписанном вами контракте имеется пункт «три-два», который, в частности, гласит: «Обязуюсь не использовать ставшую доступной мне новую технику без санкции моего непосредственного руководителя и не применять ее в своих личных целях». Имеется такой пункт, помните или показать?

— Имеется, имеется, я без тебя помню.

— Так, имеется. — Андрей Львович приоткрыл свой кейс, достал сколотые листки. — Вот показания трех сотрудников оперативной группы Московского уголовного розыска, которых развозила по домам дежурная машина, и водителя. Во время следования они стали жертвами аномального явления. Аккурат вон на том, под твоими окнами, проезде. Описание их ощущений. Последствия для здоровья. У одного ожог третьей степени, у двоих тепловые удары, водитель госпитализирован с подозрением на инфаркт. Далее. Рапорт командира расчета начальнику пожарной части о выезде на место происшествия. Опять-таки описание. Вот там. — Андрей Львович ткнул через плечо в сторону окна за тюлевой занавесью. — Заключения экспертов. Они, конечно, руками разводят, но картина, представшая взорам, очерчена ясно.

Елена Евгеньевна-вторая, которая только и могла бы достойно ответить в данный момент, вдруг куда-то запропастилась. Оставшаяся в одиночестве Елена-первая нервно затушила в пепельнице сигарету и, подняв испуганные глаза, совсем уж по-девчоночьи пролепетала:

— Я не хотела. — И еще более глупо: — Я не нарочно. — И еще: — Что мне теперь будет?

Андрей Львович с сожалением поглядел на нее, вздохнул и кинул листки обратно в кейс.

— Казнь через повешение. Через расстреляние. Что тебе может быть, старуха? Я тебе просто показал, как это бывает, ты ведь с подобным никогда не сталкивалась?

Елена Евгеньевна помотала головой.

— Ты допустила неосторожность. Проявила легкомыслие и несдержанность. Позволила чувствам взять верх над разумом. Черт с ними, с этими пунктами контракта и с этими бумажками, но ты давала мне слово, помнишь? Именно мне, простое честное слово. Слово — самое главное. Вот я всегда держал свое слово, а ты?

— Не надо со мной разговаривать, как с ребенком.

— Ты себя ведешь, как ребенок. Как вот я смогу тебе дальше верить? Нам еще работать вместе. Я тебя спрашиваю, как? Я теперь не знаю. Может быть, ты знаешь?

Елена Евгеньевна опять помотала головой. Ей очень хотелось заплакать. Зареветь. Елена-вторая, почему ты пропадаешь, когда нужна? Настоятельно необходима?

— Что такое случилось, Лена? У тебя было плохое настроение, да? Что произошло? Ну, расскажи, расскажи мне, давай, не стесняйся, девочка.

И она рассказала. Как рассказала бы папе. Или старшему брату, если бы он у нее был.

Давясь и захлебываясь слезами, она рассказала о Михаиле, об их встрече, об их разговорах и о себе самой, своих переживаниях и даже о том, что не может до Михаила дозвониться уже третьи сутки. Только о сне она не рассказала. О синей стране. О песне.

Андрей Львович успокаивал. Он давал платок и поглаживал по руке. Он налил коньяку из своей фляжки и подал сигарету. Он просто был рядом и слушал. А задал вопрос, которого она никак не ожидала:

— Слушай, старуха, а как же Бусыгин? Если у тебя не просто интрижка — все мы не безгрешны, — а такое чувство?

— Что? Бусыгин? — Елена Евгеньевна окончательно высморкалась в платочек и недоуменно посмотрела на Андрея Львовича. Она и не подумала о муже, который уехал меньше недели назад. Бывают мужья, о которых так скоро забываешь.

— Ну, да Бог с ним, — сказал Андрей Львович. — Так говоришь, этот Михаил — наблюдательный, ребят из твоего сопровождения раскрыл в два счета?

— Андрюш, значит, так работали, он-то при чем?

— А я разве возражаю? Значит — так работали. За что и получат соответствующий втык. Надеюсь, о работе ты с ним не откровенничала?

— Ой, что ты, Андрюш, я же понимаю.

— Со светофором ни в чем не повинным тоже понимала, когда распатронила? Как все-таки было дело? Расстройство чувств, да?

Елена Евгеньевна судорожно, после слез, вздохнула, сложила на коленях кулачки.

— Понимаешь, я все звонила, звонила, а его нет. И этот телевизор… Сколько мы всего наделали. Я наделала…

— Мы, старуха, мы. Я с себя ответственности ни за что не снимаю. Но хочу тебя обрадовать, и наделанного немного. Ни одной человеческой жертвы, выбитые зубы и синяки не в счет. А в деньгах родная Отчизна только от ворья каждый день в сто раз больше теряет. Можешь спать спокойно.

Андрей Львович отодвинул стульчик, поднялся к окну. Она подумала, что оттого-то он и не пошел в гостиную: там окна выходили во двор.

— Как ты его все-таки? — Андрей Львович расправил складки занавеси, отодвигать не стал, смотрел сквозь. — В котором это часу? Ах да, в четверть пятого. Хорошо хоть народу никого не подвернулось, да и убрали быстро.

— Да, убрали быстро, — подтвердила Елена Евгеньевна, вновь запереживав. — Я, Андрюшенька, и сама не знаю, что на меня нашло такое. Тоска, злость, вредность какая-то ненужная. Мне почему-то кажется, что такого со мной больше никогда не повторится. Ох, и вспоминать не хочется.

— А вот это зря, — сказал Андрей Львович. Строго постучал согнутым пальцем по столу. — Вспомнить придется. Ты сегодня, когда я уйду, сядешь и все в подробностях мне опишешь. Сразу сядь, не тяни. Обстоятельства, настроение, ощущения свои — это главное. Короче, в форме обычного отчета, как мы с тобой в начале делали, по установочным испытаниям. Только объект будет не заданный, а произвольный. И почему именно его, укажи.

— Да не знаю я почему. Никогда он мне не нравился, вот и все.

— Так и напиши, значит. — Андрей Львович хитро подмигнул. — Кто еще не нравится на этом свете, старуха? На кого зуб имеешь? Может, на меня? Виноват, исправлюсь, пожалейте, гражданин начальник!

Андрей всегда умел разрядить обстановку. Вот и сейчас, Елена Евгеньевна бессознательно ждала какой-нибудь возможности окончательно прекратить неприятный разговор. Закрыть тему и перевернуть страницу.

С Михаилом она решит сама. В конце концов он — только личное, а тут у нее — работа. Величайшая ответственность. Вот так.

Елена Евгеньевна возвращалась в рамки установленной ею самой себе жесткой дисциплины.

— Давай сюда чашку, — сказала она-вторая, — я вылью эти помои. И сходи в гостиную, там на столике приличный коньяк стоит, принеси. Я хочу выпить по-человечески.

— Нормально, старуха, жизнь идет и берет свое чередом!

В эту минуту Андрей Львович напомнил ей озорного вихрастого студента, который учился с Еленой Евгеньевной, тогда просто Лелькой, на параллельном курсе. Тоже был очкарик. Она улыбнулась воспоминанию.

— Кстати, о твоем Михаиле, — небрежно сказал Андрей Львович, вернувшись с бутылкой и тонкими рюмками.

Всю легкость Елены Евгеньевны как рукой сняло. Сердечко трепыхнулось и замерло покорно.

— Можешь не терзать себя, он не занят изменами тебе с красотками легкомысленного поведения.

— Я сама легкомысленнее некуда, — угрюмо сказала она. Ох, этот Андрей!

— Просто его нет сейчас в городе. Поехал навестить своего давнего приятеля. Друга детства.

Она пожала плечом. Уехал так уехал. Не бежать же ей за ним. Да и куда?

— Вот как, — сказала она. — И что же, далеко? «Ну кто тебя за язык тянет, голуба! — подумала в ту же секунду. — Какое тебе дело, далеко он от тебя или близко. Ты когда-нибудь научишься себя правильно вести?»

— Не буду тебя мучить, далеко, но не слишком. Да и вернется не сегодня-завтра.

— Вернется — позвонит, никуда не денется. Мы будем сегодня пить или нет?

— Ты что же, и телефон ему свой дала? — вкрадчиво спросил Андрей Львович, наполняя с узкой талией рюмки.

— Не давала я ему никакого телефона. Ну, я ему позвоню. Если захочу. Какая разница, Андрей!

— Не надо так волноваться, прелесть моя. Позвонишь, если захочешь. На том и остановимся.

Чтобы успокоиться, Елена Евгеньевна подошла к плите, щелкнула зажигалкой под кофейником. Да в нем уж пусто… Вылила гущу прямо в мойку, чего обычно никогда не делала и Бусыгина за это ругала.

— А можно и по-другому, — сказал за спиной Андрей Львович. — Устраиваем тебе с твоим Михаилом легкий отпуск за наш счет. Природа, правда, в пределах средней полосы. Отдельный коттедж. Медовый месяц. Два месяца, три. Командировочку тебе нарисую — комар носа не подточит. Радуйся жизни. Да и для наших занятий тебе выбираться много проще.

— Вот, Андрюшенька, ты и сказал, зачем пришел. — Елена Евгеньевна-вторая очень пристально посмотрела в толстые стекла его очков. — Есть мнение, что меня пора переводить за забор? Слишком опасно оставлять на свободе, могут похитить враги? Сама из доверия вышла? Любовника мне предлагаешь, чтоб скрасить неволю. Ты думаешь, что я дурочка, не понимаю ничего? Ошибаешься, Андрей Львович. Все вы ошибаетесь — и ты, и начальство твое.

Андрей Львович опять выглядел сконфуженным. По всему, Елена Евгеньевна точно разгадала тайные намерения его визита. Она чувствовала гордость за себя, и ей немедленно сделалось его немножечко жалко.

— Я говорил им. — Он, не отрываясь, вырисовывал на скатерти невидимые узоры ложечкой. — Я им сказал, что с тобой нельзя так. Что ты умница и очень ответственная девочка. Они, в общем, прислушались.

Андрей был так смущен и, кажется, немного обижен ее наскоками, что Елена-вторая быстренько шмыгнула в сторону, освободив место Елене-первой. Та села рядом с Андреем Львовичем, заботливо налила ему в чашечку свежего кофе, положила сахару.

— Значит, все в порядке, — сказала она. — Ты уж меня,

Андрюшенька, не выдавай. Ты у меня един — царь, Бог и воинский начальник.

— Не бойся, старуха, не выдам. Я — руководитель проекта, что они мне могут приказать? Ты только меня не подведи.

— Я не буду, — честно сказала Елена-первая.

— С остальным я и сам справлюсь. Друга своего жди, должен скоро вернуться.

— Может, он уже дома? — вырвалось у Елены-первой, и некому было ее укорить за несдержанность.

— Нет, — твердо сказал Андрей Львович, и она поняла, что, как он скажет, так оно и есть. — Сейчас его дома нет. Но если хочешь, мы дадим тебе знать, как только он появится.

«Что я за квашня такая? — подумала, сокрушаясь, Елена Евгеньевна. — Что мне мешает сказать: Андрей, привези его. Ведь так и думала и почти уже решила. Гордость? Перед кем, перед Андреем, который и так про тебя все знает, а что не знал, ты ему сама сейчас рассказала?.. Вот его привезут, а он скажет: девушка, я с вами не знаком».

— Не надо, — сказала она. — Я без посторонней помощи как-нибудь.

В прихожей вновь засвиристело. Такой у Елены Евгеньевны был дверной звонок.

— Кого еще на нашу голову… Андрей Львович посмотрел на часы.

— А это за мной. Я водителя отправлял кое-куда, сказал, чтоб явился к этому часу.

— Обязательно прямо в квартиру?

— Обязательно. Я забывчивый, люблю засиживаться в гостях, надо напоминать. Пойдем-ка со мной.

Недоумевающая Елена Евгеньевна открыла дверь. Вошел чудовищный букет роз. Огромная корзина.

— Благодарю, Василь Василич, поставь сюда и подожди внизу, я буду через пять минут.

Подтянутый, хоть и немолодой мужчина с серьезным лицом и большой плешью наклонил голову и вышел. Кажется, она видела его где-то. Смутно знакомое лицо. На испытания ее отвозили другие.

— Андрей, ты что? Цветы… я ведь пошутила… И как ты успел?

Андрей Львович подхватил корзину, увлек Елену Евгеньевну в гостиную.

— Лена, — сказал он. — Эти два часа я провел у своей любовницы. Так думают все. Не все, кроме моих коллег и твоих… самых близких друзей, а вообще — все. Только мы с тобой знаем, что это не так. Ты поняла меня?

До Елены Евгеньевны медленно доходил смысл.

— А он? — показала на закрывшуюся дверь.

— Мой Василь Василич — это другое дело. Ему можно. Кстати, не признала ты его?

— Кажется, видела когда-то. Не помню. Он?..

— При случае я тебе расскажу. А сейчас… вот. Андрей Львович подал ей футляр тисненой кожи. Она, не понимая, приняла его, машинально нажала пружинку. Крышка отскочила.

В футляре лежало колье из невиданных дымчатых, но вместе с тем прозрачных и сверкающих камней.

— Это серые бриллианты. Чрезвычайно редкий камень. К твоим глазам должны подойти как нельзя лучше. Конечно, не Тиффани, но здесь тот случай, когда содержание все-таки важнее формы.

— Боже мой, но сколько это стоит?

— Это твой гонорар. Премия за удачно проведенный эксперимент.

— Но я не смогу это носить…

— Такие вещи, Лена, существуют не для того, чтобы их носили. Они — капитал. Не абсолютно надежное вложение, но одно из. «Антарес» — это серьезно, Лена. Это в ряду самых серьезных потенциалов, которыми на сегодняшний день обладает человечество. Пожалуйста, не забывай этого. Никогда.

— Да, — глухо сказала Елена Евгеньевна, не в силах оторваться от поразительных камней.

Их было одиннадцать. Крупная, на десять, не меньше, карат «слезка» в центре и по пять уменьшающихся с каждой стороны.

«Инталье, — восхитилась Елена Евгеньевна, достаточно понимавшая в подобных вопросах, — истинное инталье! Дивная соразмерность. Цепочка простого гладкого золота, в английском стиле — «чтобы предмет остался красивой памятью, но не имел запаха денег». Однако и деньгами здесь пахнет немалыми. Хотя вещица — новодел. Грань современная».

— Погоди, вот закончим серию, я тебя в кругосветный люкс-тур от Кука отправлю. — Андрей Львович улыбался, не скрывая, что говорит не всерьез.

— Очень хочу, — сказала Елена Евгеньевна. — Я попрошу политического убежища, зайдя на метр за государственную границу.

— А все-таки насчет отдельного коттеджа ты подумай, Лена. Только без эмоций, взвешенно. Никто тебя не собирается заточать. Да это и невозможно. Подумаешь?

— Подумаю, — согласилась Елена Евгеньевна-первая.

Глава 39

Спустившись, Андрей Львович снял очки и сильно растер переносицу. Без очков он совсем не выглядел беспомощным и наивным, как это бывает у большинства близоруких людей. В эту минуту он был доволен, как обычно бывал доволен правильно сделанной весьма сложной работой. Хотя, конечно, сомнения у него остались. Чертова девчонка.

Поднял в «Порше» телефонную трубку, которая здесь помещалась не между передними сиденьями, а в подлокотнике сзади. Набрал семь цифр и еще четыре.

— Срочная для «Семнадцатого», — сказал он, когда там ответили. — Любыми средствами обеспечить возвращение объекта со всеми сопровождающими. Любыми. Срочно.

«Никудышный актер», — вспомнились слова Елены Евгеньевны. Повторил вслух:

— Чертова девчонка! Подумав, он набрал еще один номер…В своей огромной квартире Елена Евгеньевна-вторая тщательно изучала колье, держа его распятым на пальцах перед глазами. Елена-вторая вернулась на место несколько позже, чем следовало.

«Но хоть скандала не устроила, и то слава Богу, — подумала она. — Купили тебя все-таки, глупышка. За горсть камешков и теплые слова. Ты, моя голуба, хороша, что и сказать. Вечно распустишь слюни…»

Она успела увидеть из окна, как черная машина, вывернув со двора, ушла по набережной в сторону вокзала. Лишь мельком успела, но это ничего.

«Если нам с тобой будет нужно, мы его достанем, правда?»

Прислушавшись к себе, проверила правильность своих ощущений. Все было так. Она могла.

Она уложила колье в футляр, который сунула на полку со своим бельем. Взгляд остановился на телефоне, который предательски показывал из-под подушки краешек своего бока.

Елена Евгеньевна откинула подушку, взяла трубку, ткнула в повтор, отметив себе с некоторым недоумением, что, оказывается, за эти дни никуда больше не звонила.

Михаил не отвечал.

Глава 40

Дорога.

Ему уступили место рядом с водителем, остальные набились сзади, причем рессоры лишь едва просели. Какое-то время Михаил разглядывал обилие аппаратуры — радиостанцию он узнал, мощная, вроде Батиной — перед собой и сбоку, меж сидений, затем на него напала зевота. Не все ли равно.

Дорога. Как он устал от них за последнюю неделю. ОНА начала использовать его на износ. Видно, и его существованию здесь наступает предел. Он даже ничуть не взволновался от этой мысли. Похожее не-волнение он испытывал давно, в самом начале, когда все-таки приходил ему вопрос, в своем ли он уме, да и наяву ли все происходит. Вопрос чисто риторический, как бы заведомо проходной.

«Жизнь такова, какова она есть, и больше никакова». Расхожая шутка. Ему в ней нравилась та самая доля правды, а вовсе не шутки.

Михаила несколько беспокоило, что пришлось вступить в контакт если не с официальными властями, то с кем-то достаточно организованным, но это была скорее легкая досада.

Чувства, запахи, звуки, все восприятие окружающего замедлилось в нем. Жук с заднего сиденья пытался что-то спрашивать, придавленный тушей Павла, но отстал. У них там и без Михаила нашлись собеседники.

Дремота накатывала горячими тугими валами. Это была не просто реакция на бой, погоню, на кутерьму, как выразился Жук, нет, он засыпал неотвратимо и целеустремленно. Его звали. Звали, чтобы сказать.

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Дорога.

Опять дорога?

И опять тьма. Дорога во тьме. Он должен пройти по ней. Все должны пройти по ней, и он отвечает за это. Не его дело, как они пройдут по этой дороге, но он обязан заставить их вступить на нее.

Они должны быть там, где им назначено…

Жить?

Они должны быть там. Где их ждут, где печалятся о них.

Где? Кто?

вспышка — вспышка — вспышка

ТЫ ЗНАЕШЬ.

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Михаил сцепил зубы и подавил в себе ругательство. Блондин осторожно покачивал его за плечо.

— Здесь можно перекусить и вам подберут одежду.

«Жигули» стояли у подъезда шикарной двухэтажной дачи с высокой стрельчатой крышей. От дома до самых ворот, что остались позади, вела подъездная дорожка из красной гранитной крошки.

Михаил с трудом распрямил затекшее тело. Доски ступенек крыльца были теплыми от солнца.

— А на озере дождь небось ударил.

— Пришлось сделать небольшой крюк, чтобы заскочить сюда, — чуть виновато, как показалось Михаилу, объяснил Жук.

— Это хорошо, что дождь, — деловито сказал Павел. — Пожар потушит, а то у меня сердце не на месте.

— Топай давай, — проворчал Михаил. — Друг леса.

От странной помеси «рассказки» с «визией» оставался осадок, как от изжоги, только гораздо сильнее. Михаил моргнул. Текст горел перед ним. От огненных букв было не избавиться. Чего бы он только не дал сейчас за возможность хотя бы на десяток минут отключиться от всего, спокойно обдумать, просмотреть и перечитать еще раз.

Это стоило того.

Войдя, он остановился как вкопанный и остро почувствовал, что он в одних плавках.

Стол в углу обширного зала сервировали две девушки, от одного взгляда на которых перехватывало дыхание. Обе брюнетки, выше среднего роста, волосы волной по плечам. Одна в легком желтом, другая в легком сиреневом. Летние полупрозрачные сарафаны, и видно, как тело ходит под тонкой тканью.

Тезка-Мишка за плечом шумно сглотнул, Павел ухмыльнулся.

— Кушайте, пожалуйста, а мы быстро. И машину вторую подгоним.

Жук радушным жестом указал на стол, где было наворочено на взвод, даже отсюда видно.

— Это без шапки за стол садятся, а без штанов не принято, — сказал Михаил и, чуть подумав, добавил: — молодой человек.

— Извините. — Жук повернулся к лесенке на второй этаж. Оттуда уже спускался Блондин, неся ворох одежды.

— Попробуйте, должно подойти. Правда, на вашего товарища…

Нимало не смущаясь, словно ему только и дел было в жизни, что растелешиваться в гостиных шикарных вилл, Павел уже стоял рядом в том же, что и Михаил, виде. Заскорузлые от крови лохмотья, в которые обратилась его одежда, одна из девушек, желтая, быстренько подхватила и унесла.

Михаил не заметил на хорошеньком личике и следа брезгливости или испуга. Что, каждый день они вернувшихся с боевых действий встречают?

Зато на самого Павла и желтая и сиреневая бросали такие взоры, что Михаил со вздохом оглядел самого себя, копаясь в предложенных вещах.

«А ведь, казалось бы, не последний я мужик, — подумал он. — Но, конечно, куда мне до Геракла. И шрамы его колоссальные их не отпугивают, шлюшек дрессированных, скорее наоборот».

Себе он выбрал джинсы по размеру, на Павла нашлись широкие брюки достаточной длины и подходящая рубаха с длинными рукавами. Один тезка-Мишка все ковырял кучу. Рядом он выложил «стечкин», и видно было, что, одеваясь, смотрит только на него, готовый в любую секунду прыгнуть, схватить, отразить атаку, путаясь в недонатянутых портках.

— Как ты его сохранил?

— Терминатор ваш не выкинул. К оружию по-хозяйски относится, Арнольд, понимаешь, Шварцнегер.

— Шварценеггер, — машинально поправил Михаил. — У нас он с кличкой Геракл ходил. Не рассказывал он тебе?

— Не. Кто такой? Девочки какие, видели, шеф? Куда нас занесло-то? Мы им по дороге впарили, что так, дружка навещали, вы то есть, а я вроде с вами. На природе отдохнуть.

— Отдохнули.

— Чего уж теперь. Сказанного держаться надо. Облачившись, тезка-Мишка демонстративно засунул пистолет за пояс, длинная рукоять торчала поперек пуза.

— Угомонись ты, никто с тобой воевать здесь не будет. Покушаем, дальше поедем. Перекусить заскочили.

— Перекусить, — бормотнул Мишка. — Как бы нас самих тут… пополам не перекусили. А два патрона у меня еще есть, Паша бережливый.

«А где, кстати, мой «ПМ»? — вдруг вспомнил Михаил о пистолете. — Начисто отрезало. Утопил, не иначе. И вообще все утопил. Документы, все. Опять гол как сокол, готов к употреблению, как полагается». За столом выяснилось, что шумный глоток тезки-Мишки при виде соблазнительных девиц на фоне яств относится скорее к последним. Он работал за троих. Салаты, закуски, горячее — свиные эскалопы и жареные колбаски — улетали, как подброшенные. Улучив промежуток, Мишка налил себе полстакана водки.

— За «Чероки», — коротко глянув на Михаила, сказал он.

— Кстати, — обратился Михаил к Жуку и двум другим, занявшим противоположный край стола. — Машина у нас там осталась. На ней как, крест можно ставить?

— Пока ничего не скажу, — вежливо и обстоятельно, что, кажется, вообще входило в его привычку, ответил Жук. — Насколько я могу судить, там сейчас находятся представители местных правоохранительных органов, мы с ними еще не связывались. Может быть, помимо нас… Но вас обязательно известят о вашей собственности.

— Вон его, — Михаил указал на тезку-Мишку.

— Да чего там, Миха, — высказался вдруг тот. — Чего, Мишань! — Они же с Михаилом теперь были друзья-приятели. — Что там останется после той кодлы и ментов? Резины не останется, не то что чего.

Михаил потихоньку оглядывался и чувствовал, что первое впечатление его не обмануло.

Этот дом не был жилым. По крайней мере, та часть, которую они видели. Независимо от богатых ковров и мебели, от безукоризненных зеркал и начищенной бронзы дверных ручек.

За дачей следили, но постоянно не жили. Это всегда заметно. Возможно, ею пользовались разные люди, возможно, она служила кому-то запасным жилищем.

Михаил поймал взгляд Павла. Тот трудился над третьим или четвертым эскалопом.

— Перевалочный пункт, — шепнул он в бороду. — Станция в пути. Охотничий домик, чтобы отсидеться в случае чего.

Иногда Павел мог говорить такими вот образными выражениями. В Паше Геракле было много чего намешано.

Михаил еще раз обвел глазами помещение и медленно кивнул, соглашаясь.

— Еда, — так же лаконично продолжил Павел. — Сюда привозят. Готовые блюда. Девочки — только подавать, посуду не моют. На пальчики обратил внимание? Ну-и ложатся, конечно, задаром держать не станут. Но самих тоже привезли.

— Нам?

— Сдурел? Мы тут случайным наскоком. Кто-то был. Или будет. А может, не выходит. К чему рожу-то показывать?

Двое на том конце поднялись, пошли к дверям. Жук обратился к Михаилу:

— Подкрепились, Михаил Александрович? Ваши товарищи тоже? Можем продолжать путь?

— Вот что, — сказал Михаил, — вы все-таки объясните, откуда вы, кто. Нам после всего случившегося надо знать хотя бы в общих чертах. Вы нас вполне можете отсюда прямо в «Матросскую тишину» доставить. Для начала одной этой штуки, — указал на «стечкин» за Мишкиным поясом, — хватит, а потом каждому еще наберут с три кучи. Кто вы? Почему мне помогаете? Пока мы не услышим ответа, который нас устроит, мы не сможем вам доверять. Тогда — вы своей дорогой, мы своей. Спасибо, как говорится, и до свидания.

— Вы правы, разумеется, Михаил Александрович, — согласно кивнул Жук. — Но я имею соответствующие инструкции. По одной из них я со своими людьми обязан был следовать за вами. Не скрою — чтобы выяснить, куда вы направлялись. Мы это выяснили.

— А подслушку свою трепаную в «Чероки» какого хера сунул? — воинственно сказал тезка-Мишка, и Михаил вспомнил, что видел краем, как тот наливал себе еще стакан, полный.

Михаил сделал страшные глаза, и Мишка увял. Он опять стал неотрывно смотреть, как Павел ест, прожевывает и проглатывает. Он наблюдал за ним пристально во все время еды.

— Я уже объяснял, Михаил Александрович, мы имеем четкие указания. Разве мы не показали вам, на чьей мы стороне? Когда вы избавились от прослушки, мы запросили новых указаний. Мы их не получили и стали ждать.

— И дождались, — подал голос Павел. — Кто приходил, известно?

— Думаю, сейчас выясняется. Какая-то местная банда, хотели поживиться. Отдыхающие на стрелке практически беззащитны, место обособленное.

Павел обменялся с Михаилом взглядом.

— Ну, а теперь нас куда? Как Миша сказал — в «Матроску»?

— Ни в коем случае. Как раз в то время, когда вы вели свое сражение, поступил категорический приказ вернуть Михаила Александровича домой. Так что еще чуть, и мы явились бы на помощь. Но вы сами отлично справились. Что касается претензий властей, то их не будет. Властям объяснят.

— Во как! — опять встрял тезка-Мишка. — Так я дышать не против. Берешь меня в свой фарт?

— Пойди проветрись, — приказал ему Михаил. Тезка-Мишка недовольно засопел, но из-за стола полез. Зацепился рукоятью.

— Верни-ка обратно, — протянул руку Павел. — Я с ним прогуляюсь, Миня, да? С девочками познакомимся… Если что — я на крыльце.

— Явились бы они на помощь, — бурчал тезка-Мишка. — Вплавь бы они явились.

— По воде, аки по суху, — в тон приговаривал, придерживая, Павел, — это только я умею…

— Да ну?! Ты и это умеешь?

Михаил проводил их взглядом, повернулся к Жуку.

— Между прочим, действительно как бы вы добрались? Ваши «Жигули» еще и плавать могут?

— Мы бы что-нибудь придумали. — У него было безмятежно-ангельское выражение лица.

«Но ангелы черными не бывают, — подумал Михаил, — только падшие».

— Теперь можете сказать, кого вы представляете? Ко мне прицепились из-за Лены? Но это было просто случайное знакомство. Понравилась женщина, я ей тоже подошел.

— Михаил Александрович, ей-Богу, ваши вопросы не по адресу. Вы приедете домой, вас встретят. Возможно, потом вы сможете их задать более компетентному лицу.

— Если вам даже данные на меня сообщили, значит, там, в Москве, мною серьезно заинтересовались. А если вы их и раньше имели, значит, интересуются давно. Представить не могу, в связи с чем. Спокойным прикажете быть? Хорошо, идемте. От вас, я чувствую, никакого проку не добьешься.

— Это именно то, что и я вам толкую, Михаил Александрович.

— Кто меня там встретит? — спросил Михаил, бросая салфетку на резную полированную лавку.

— Тот, кто ждет. Очень ждет.

На красной дорожке впритык к «Жигулям» пристроилась серая «Ауди». Тезка-Мишка залез в узкое пространство между бамперами, покачиваясь, зачем-то поковырял в одном из четырех колечек фирменного знака. Михаил вообще удивлялся его поведению после их схода на берег. Оно было совсем непохоже на обычно сдержанного и чуть угрюмоватого Мишку.

Павел, с высокого крыльца наблюдая за Мишкой, одновременно болтал с лиловой девицей. При появлении Жука с Михаилом девица мгновенно испарилась. Михаил даже не успел заметить, куда она упорхнула.

— По коням?

— Шеф!.. В смысле, Миша! Я сказал, пусть нас не рассаживают, только вместе! — Тезка-Мишка казался еще пьянее, чем был.

Михаил покосился на Жука.

— Да Бога ради. Только, если вы не возражаете, в «Жигулях» впереди поеду я, — сказал Жук.

— Как хошь! — разрешил тезка-Мишка.

— В машину. — Михаил, скомкав в кулак, взял его за рубашку на спине, сунул в «Ауди» рядом с водителем-Блондином.

В эту минуту из-за леса, сплошь состоявшего из кудрявых сосенок, послышался гул. Гул перерос в рев, рев — в свист, и в небе мелькнула тройка вытянутых стрелой самолетов.

— Что это?

— Это? — Жук казался озадачен отрывистым вопросом. — Там военная часть. Большой аэродром. Беспокойное соседство, конечно. А что?

— Ничего.

Над ночной тишиной месяц лег золотой…

Михаил пригляделся. Окно второго этажа было похоже, но не очень. «Визия» показывала ночь, ночью все меняется.

Месяц…

— Что с этим чертом? — шепнул Михаил, оказавшись на заднем сиденье «Ауди» вместе с Павлом. За передним подголовником болтался затылок тезки-Мишки в каскетке, которую он умудрился не потерять. Михаилу показалось, что Павел еле сдерживает смех. _

— Он мне по секрету сказал, что теперь все знает, и даже знает, что я такое на самом деле.

Он поэтому так окосел? Знаю я, как он пьет, не может быть.

— Это страх в нем играет. Меня боится. До дрожи.

— Ну-ну.

Михаилу было сейчас не до страхов тезки-Мишки.

— Хорошие места, — сказал он, обращаясь к блондину за рулем. Мелькали стройные сосны на рыжей от хвои земле. — Речка есть какая поблизости?

— В овраге, с той стороны дачи. Маленькая, но быстрая, чистая. Форель живет.

Месяц…

Михаил стиснул зубы от холода в груди. Лена. Эти ее глаза чуть раскосые.

И одиночество, одиночество, тоска, тоска…

Глава 41

Со вчерашнего дня Гоша жил в раю.

Рай еле помещался в маленькой квартире тети Нели, где в простенке между комнатой и кухней лежал Гошин тюфячок. А на тюфячке лежал сам Гоша.

Вчера, увидев рядом с собой заклеенный стаканчик «Московской», Гоша печально решил, что вот и виденица к нему явилась. У него такой напасти покамест не бывало, но от знающих людей слышать приходилось.

«Или, — думал Гоша, — заснул я, слава тебе, Господи, вот морок и снится. И хорошо, что заснул, просплюсь, полегчает маленько. Завтра, может, совсем хороший буду.

Только упаси-помилуй этот стакан пить пробовать. В руки брать, и то не надо. Морок, он чем плох — тронешь его во сне, а он рассыпется. Проснешься тогда, а на душе еще гаже, чем когда засыпал. Во сне — морок, наяву — виденица».

Гоша моргал, закрывал глаза и открывал их, и не было у него ни одной мысленки залетной, и вроде бы даже полегче сделалось. День, меж тем, за окнами входил в свою силу, и спустя час примерно в дверь тети-Нелиной квартиры с запертым в ней Гошей позвонили.

«Ольга Степанна из четвертого подъезда, — недовольно подумал Гоша, в очередной раз просыпаясь. — Каркалыга старая, чего ей надо?»

Гоша решил не подавать признаков жизни. Закутался с головой в одеяло, сшитое из лоскутков в тот самый год, по странному совпадению, когда Гошу папа с мамой как раз зачали.

Каркалыга Ольга Степанна позвонила-позвонила, да и бросила. Убралась восвояси. Совсем проснувшийся Гоша вылез из-под лоскутного одеяла.

Стаканчик стоял рядышком, язычок крышки молодцевато загибался вверх. Водка мелко дрожала в такт ударам хлипкого Гошиного сердца.

«Свят-свят», — подумал Гоша, но рука его уже протянулась, и пальцы обхватили.

Больше всего Гоша боялся сейчас неловко дернуть и расплескать. От волнения и руки, и губы, и весь он прямо ходуном ходил. Сердчишко совсем заколодило.

А ни капли не пролил.

«Московская» — хотя какая она «Московская», лепят этикетки, что под рукой, а льют одну и ту же дрянь, спирт украинский контрабандный — проникла, куда ей положено, без потерь. Гоша сглотнул напоследок и отвалился. В башке сразу закружило… Так бы и лежал.

Гоша сел. Он в норме? Почти. Пятьдесят граммчиков не хватает. А к ним в пристяжку еще пятьдесят, для комплекта.

Вот черт, откуда водка взялась?

«Я подумал… я вспомнил, как монету кидаю. Что я ее вовсе не кидаю. То есть кидаю, но не рукой. Она, строго говоря, и не летит вовсе, а просто оказывается в банке. Или в каком захочу другом месте. Было же, когда я запулил ее в зубы тому паразиту».

Подстегнутый водкой, Гоша мог прилично соображать.

«Постой, постой. Меня крутило, и вот я подумал: почему бы им, граммчикам, не очутиться прямо здесь. Мне тут в заточении пари заключить не с кем, а так бы я поспорил, выиграл и получил. Монета — туда ее-и граммчики. Вот как я подумал. Ну-ка, еще разок… Вот они, граммчики мои заветные, никому не скажу, как вы мне нужны, на витрине, вижу, ларек крайний, только они нужны… Я их…»

У тюфяка стоял еще один стаканчик, но уже с этикеткой «Русская», и водочка в нем так же покачивалась, будто установили его секундой раньше. В Гоше зудел неведомый мускул.

Эти граммчики Гоша употребил, будучи совершенно уверенным, что на него снизошла благодать небесная. Рука Гоши стала тверда, ум остер, сердце гудело, как исправный дизель.

И начался рай.

Сегодня, на второй день рая ближе к вечеру, Гоша привычно поднял голову с тюфячка и ужаснулся.

Посреди маленькой тети-Нелиной квартиры громоздилась неряшливая куча, состоявшая из очень хороших и дорогих вещей. За трехкамерным холодильником, розовым внутри, стояли один на другом мал мала меньше четыре японских телевизора, и еще один, совсем маленький, свалился где-то сзади на пол. Холодильник Гоша видел в одной витрине, а в соседней — эту запавшую ему в душу стопу телевизоров.

Вещи помельче — двухкассетники, плейеры, проигрыватели, горсти часов и вороха видеокассет, похожих на книжки или увеличенные детальки детского конструктора. Яркие томики блестящих обложками детективов, женское белье, букеты галстуков и цветов. И бутылки, бутылки. Упаковки крекеров и печений, конфетные коробки. Фрукты — глянцевитые яблоки и бугристые колючие ананасы, например.

Но когда он успел все это сюда натащить?

Должно быть, в самом конце уже, на самом пределе, Гоше изменило его обычное чувство меры и собственного достоинства, и он волок все, что представало перед разгоряченным взором.

Начал-то он с малого. За вторым стаканчиком последовала бутылка «Урсуса» — давняя мечта. И шоколадка, потому что шоколад питательный.

Едва почав бутылку, Гоша хотел пойти на кухню, сварить половину оставленного ему на прокорм килограмма макаронов, но понял просветленным сознанием, что теперь ему самому ничего делать вовсе не требуется.

И добыл буханку «Бородинского». Потому что ему нравилась его сладковатая черняшка.

В планы Гоши не входило привлекать к себе внимание. Света он, когда сгустились сумерки, не зажигал. Чем был занят? Он беседовал, разговаривал, общался.

В редкие счастливые дни своей теперешней жизни, когда обстоятельства давали ему уверенность, что никто его не потревожит, он общался с самим собой. Это была неплохая компания.

С собой можно было повспоминать былое, лучшие моменты. Можно было устроить диалог с кем-то, кого он достаточно хорошо помнил. Пофантазировать о тех, кого знал сейчас. С собой на пару можно было выпить, ни один из знакомых Гоши не подходил для этой роли лучше, чем он сам.

А иногда случалось так.

Гоша оказывался летящим в свободном падении, но не испытывал страха или даже тошноты. Он падал плашмя, и воздух ревел в ушах, но до земли было очень далеко и ее закрывали… почему-то одинакового размера разноцветные правильные треугольники.

Плоские, а может, выпуклые, с высоты не разглядеть. Иногда падение длилось довольно долго, но узоры, в которые складывались треугольники, не приближались.

Вот только запомнить он их никак не мог. И цвета треугольников, как только все исчезало, не вспоминались.

Он бывал там неоднократно.

Там не было холодно или слишком тепло, не ощущались усталость, голод, жажда. Там ничего не было, кроме ровного света вокруг, шума ветра и бесконечных треугольников внизу… Да, и дышать там было необязательно.

Гоша не считал это виденицей, уж больно ни на что не похоже. Гораздо проще было считать это чем-то вроде повторяющегося сна. Мало ли он видел снов, которые повторялись! Машина, например, в которой он за рулем, и непременно надо куда-то успеть. Неприятный сон. Сроду он машины не водил.

С треугольниками было другое. Подчас ему казалось, что, долети он, его примут в себя мягко, и он не разобьется о них. Правда, до этого никогда не доходило.

Удивительно, что и наяву они нет-нет, да и напоминали о себе, закрывая прозрачной кисеей все, на что он глядел в данный момент.

Он никому не говорил, да и случалось не так чтобы часто.

Он замечательно закончил вчерашний день, а сегодня с утра, видно, обуяла его гордыня. Он смутно помнил свое состояние. Кажется, даже ломился в дверь изнутри, чтобы показать всем, какой он стал. Воспользоваться окном ему почему-то в голову не пришло.

Потом доставил себе сразу пару — «Довгань» и «Абсолют-цитрон» — еще мечта, в которой он сам себе не признавался. А потом стал часто засыпать. При каждом пробуждении, вспоминалось теперь, вещей в квартире тети Нели становилось больше.

У Гоши оказалась не одна потаенная мечта. Их было много.

Он посмотрел на пол — тот весь был усеян смятыми обертками и станиолью, повсюду рассыпаны «эм-эндэмс», «сникерсы», «натсы» и прочие «баунти». Среди них скромно прятались простые леденцы, которые Гоша уважал особо.

Во рту было гадко, мучила изжога, но не от недопитого, а от переетого. Пальцы в сладких потеках липли.

Отдельно в углу, где стояла тети Нелина кровать, как вываленные с потолка, желтели несчетные батоны с изюмом. Это Гоша тоже вспомнил: он решил сделать старушке приятное — ситник к чаю.

«Божья матерь, — подумал Гоша, — да она же сейчас вернуться должна вот-вот! Надо всю эту бодягу срочно ликвидировать. Но сперва — пятьдесят граммчиков, без них не могу».

Гоша содрал с явившегося стаканчика фольгу, выпил залпом, пошарил на полу, кинул в рот зажевать… тьфу ты! Думал, «эм-энд-эмка» или леденец, а попала фисташка.

Выплюнул соленую шелуху. Стаканчик швырнул в кучу таких же, среди которых были и полные. Во, и трудиться не стоило.

Гоша недолго обдумывал, как избавиться от мусора. Он так и называл про себя все объявившиеся в квартире ценные вещи — мусор.

Зажмурившись, Гоша представил один хорошо известный ему уголок на краю Измайловского парка. Такая, можно сказать, свалка, и чего там только нет, а если еще прибавится, сразу никто и не заметит, и… и открыв глаза, ничего постороннего в комнате не увидел.

Плевать ему на то, сколько это все стоит. Ничего ему этого не надо. Баламутство это все. Искусы. Но теперь они с тетей Нелей заживут. Ему ведь много-то не надо. Вот разве что… пятьдесят граммчиков. И на всякий случай еще в запас. Нет-нет, это он сейчас не будет.

«А еще хорошо бы, — думал Гоша сквозь кружение, — с народом потолковать. С Сан-Николаичем или Ник-Германычем. Не посвящая в подробности. Обменяться мыслями об искусе безграничных благ. Но это когда меня отопрут. Запертый я в неволе орел молодой…»

Не дожидаясь, пока зашевелится ключ в замке и открывшаяся скрипучая дверь впустит тетю Нелю, Гоша плавно перетек в озеро, наполненное чернилами.

Глава 42

На подъезде к Москве Павел чувствовал возрастающее волнение. Оно не имело никакого отношения к страху и росло в нем с минуты, когда он очнулся на рубчатом полу в моторке, различил сквозь застилающую пелену боли склоненное лицо Братки Миньки.

Его жизнь снова начала меняться. Три года затишья и относительного спокойствия кончились, и словно не было их. Краткая передышка, чтобы собраться с силами и мыслями.

«Что ж, теперь мне снова нечего терять, — думал он, разглядывая рекламные щиты, которых раньше не было, мотели и туристские кемпинги у дороги, которых тоже раньше не было. — ОНА хочет убрать меня, а я хочу остаться. Из принципа. Кажется, этот принцип — единственное, что у меня еще осталось. А наши с НЕЙ разные цели… Надо просто сделать так, чтобы и ЕЙ отвелась подобающая роль, только и всего. Как просто. И кто кого — увидим».

Все же он чувствовал волнение. За годы привыкаешь к заведенному распорядку. А тут еще другая Москва. Все то же самое — и иное.

Тезка-Мишка тоже волновался, но волнения его были более конкретны.

«Надо же, будто всю жизнь теперь поставили раком. «Чероки» накрылся, жаль, но шеф заплатит. Сам еле живой ушел, но ушел ведь. А вот что еще два жмура на мне, пусть и недоказанных… Все равно, не климатит мне этот оборот».

Мишка втайне вел свой счет и даже наметил, дальше какого момента не пойдет ни при каких обстоятельствах. Он никогда ни к кому не примыкал, всегда был сам по себе. Ни разу не засыпался. Это было трудно. С появлением в его жизни шефа Михаила многое стало гораздо легче и проще, хотя и загадочней. Главное, приблизился заветный порог, задуманный капитал, обеспечив который, можно было вязать раз и навсегда.

И вот на тебе!

Теперь Мишка не знал, что и думать. На кого же он работает? Ведь это даже не иностранной разведкой пахнет, как они с покойником Петькой подчас рассуждали, не зовя пока в разговор молодого Алика. Понятны сделались шефа Михаила вопросы с подначкой: а чего это вы никогда не поинтересуетесь, что к чему почему?

Пришельцами из космоса это пахнет, вот чем. Или колдовством, тоже подарок не большой. У кого еще такой Паша Геракл в закадычных друзьях будет ходить?

Видел, Мишка видел, как он тем в лодке шеи переламывал. Двумя пальцами. Щелк — и нету. Курице голову трудней оторвать. Не занимался в это время ни с кем Мишка, не топил неизвестного гражданина. Тот сам готов был — виском в угол шверта, об него же и Мишка себе спину рассадил. Острый.

Павла с того водяного мотоцикла будто по воздуху метров десять пронесло. Его в прыжке еще встретили, не промазали, а ему хоть что. Приземлился — и пошло дело. Последний уж и башку набок, и язык наружу, а автомат все стрелял, видно, спуск зажало. На полике в лодке горсть свинца осталась. Сами они вышли, что ли?

От воспоминаний Мишка даже протрезвел. Он вообще больше прикидывался пьяным. На одном посту ГАИ «Ауди» с четырьмя мужчинами в салоне попытались притормозить. Ушедшие было вперед «Жигули» мигом среагировали.

Тот парень не задний ход дал даже, а рявкнув движком, взвизгнув резиной, развернулся, подскочил и что-то такое менту поганому вдвинул в рыло, что он от тех корочек отскочил, как от гранаты. Потом взбежал по лесенке в «аквариум» и тем козлам тоже дал просраться.

Если до этого поста «Жигули» и следующая за ним «Ауди» шли в общем потоке, особо не вылезая, то теперь поперли. Спидометр часто убегал за 150. Мишка такую езду любил.

Было у него, по молодым годам еще, когда понт выше дела стоял, затаенное. Идешь по участку, допустим, с ограничением. Топишь газ. Он тебе: «стоп», а ты раз — и стоп. А на стекле волына. Прямо так, на виду. Он от твоего стоп уши развесил, но к тебе. Увидал, чего лежит, зубы вперед: «Чье?» Ты ему: «Мое!» Он: «Разрешение? Документы?» А ты ему разрешение — на! Документы — на! И засохни, мусор…

За своими размышлениями тезка-Мишка пропустил Московскую кольцевую дорогу.

Один Михаил ни о чем не думал. Он был далеко.

Под плакучими ивами вода, вода, вода.
За снегами, за зимами луга, луга, луга.
Над ночной тишиной месяц лег золотой.
Месяц…

Проехав по проспекту, где, к разочарованию тезки-Мишки, на светофорах останавливались, как все, они свернули в улицы района, где жил Михаил. Прижались к бровке, чуть не доехав до самого дома.

— К подъезду уж мы не будем, — вновь чуть виновато сказал Жук, подойдя к ним от синих «Жигулей».

— Вот хорошо-то! — завелся Павел. — А то вечно: набегут! цветы, понимаешь! Пресса! Надоело.

— Михаил Александрович, если что не так, извините. Мы старались. Всего доброго.

— Постойте, — сказал Михаил, видя, что Жук собирается садиться в машину. — Вы говорили, меня будут ждать. Кто, где? Что мне делать дальше, брать в расчет ваше существование или прожили-забыли? — Он решил схитрить. — Если мне еще понадобится ваша помощь?

Если ко мне вопросы все же возникнут, на кого мне ссылаться, как найти вас?

— Нас не надо искать, Михаил Александрович, да и мы вас искать не станем. Просто, наверное, в нужный момент окажемся рядом. Если у нас будут соответствующие инструкции. — Жук нешироко развел руками и слегка, по-своему, улыбнулся. — Сами понимаете.

— Нам, Миша, самое время сдаваться идти, — сказал Павел, кладя ему руку на плечо. — Не горячись, все разрешится в свое время.

Жук благодарно кивнул ухмыляющейся бороде Павла.

— Вот именно, в свое время. Может быть, даже раньше, чем вы думаете. Нам пора. Всего хорошего.

С явным облегчением нырнул на сиденье рядом с блондином, и «Ауди» сорвалась с места.

— Дипломат, мать его…

— Скользкий, — подтвердил тезка-Мишка.<